Денис Бурмистров

Равновесие Парето

1

Почему-то у меня всегда сложно получается находить общий язык с военными. И не имеет значения наличие и количество звезд, лычек, род войск, телосложение — меня не покидает ощущение того, что они смотрят на меня несколько высокомерно и пренебрежительно, как бы оценивая. Возможно, на самом деле, это и не так. Скорее всего, проблему я сам себе и надумал. Но поделать с этим я ничего не могу.

— Добрый день, — промямлил я. — Это вы Шишов?

Не поймите меня неправильно — я служил в армии, в этом плане у меня нет комплексов. Но, положа руку на сердце, свой годичный срок в штабе дивизии я и службой-то назвать не могу. Призвался я после университета, как и сотни моих товарищей-студентов, типичный «пиджак», инженер. Отцовские связи помогли попасть в хорошую часть, недалеко от дома. Оружие держал лишь на принятии Присяги, да и то муляж. Рисовал стенгазеты, печатал учебные планы офицерам. Штабная крыса, чего уж там. Конечно, были и свои трудности, но от общеизвестной солдатской романтики Бог миловал. Меня и били-то всего однажды. Впрочем, били тоже слишком громкое слово — один раз ударили в лицо, разбив нос. Как-то при штатном переезде из кабинета в кабинет пропал компьютер, обвинили меня. Грозили дисбатом и карами неземными, нависая тяжелыми погонами. Возмущенный обвинением я внутренне негодовал, готовый взорваться. И позволил себе перебить зампотыла, который рассказывал собравшимся офицерам план моего коварного преступления. Зампотыл только сверкнул глазами — и двинул мне в нос.

Смешно говорить — я чуть не расплакался тогда от такой несправедливости. Хотел даже сбежать, угрюмо муссируя обиду у себя в каморке под лестницей. Не сбежал. И не расплакался. Лишь до конца жизни невзлюбил всех штабистов.

А компьютер нашли. В суете его убрали в бытовку, завалив сверху архивной документацией. Кто это сделал так и осталось тайной.

Так что, пусть и отслужив срочную, не чувствовал я себя защитником Родины. Потому то и испытывал внутренний стыд и смущение перед кадровыми военными. Особенно перед воевавшими. В большей мере перед воевавшими.

Пилот старенького вертолета МИ-2, к которому я сейчас обращался, явно был отставным военным летчиком. И, по-моему, успел на своем веку где-то поучаствовать.

— Я Шишов, — отозвался хриплым голосом и повернулся ко мне худой, низкого роста человек в синем, с пятнами масла комбинезоне, в мятой пилотке без кокарды. Острое, с резкими чертами лицо, бледно-голубые глаза, с безразличием взирающие на меня. Ну вот, опять…

— Извините, — я буквально ощутил, как непроизвольно ломается голос. Я кашлянул в кулак, отведя глаза вниз. Так стало легче.

— Извините, мне сказали, что это вертолет в Славинск. Вот, — я протянул аккуратно сложенный листок с плохо читаемым машинописным текстом. Под рядами символов и цифр стояла яркая на этом блеклом фоне круглая печать и подпись какого-то чиновника аэропорта. — Сказали отдать вам.

Пилот Шишов молча взял у меня этот своеобразный билет, не глядя запихал в карман.

— Чего вас сегодня в Славинск понесло? — довольно грубо поинтересовался он. — Я по графику два раза в неделю летаю. Пришли бы послезавтра.

— Я оплатил…

— Да вижу, что оплатил, — как-то совсем уж бесцеремонно летчик перешел на «ты», закуривая вонючую папиросу из разлохмаченной красной пачки. — Погуляй минут пятнадцать, кофе попей что ли. Мне в диспетчерскую надо, сводку посмотреть. Будь здесь, — вертолетчик посмотрел на часы. — В половину.

Я тоже посмотрел на часы. Совет летчика про пятнадцать минут не совсем стыковался с просьбой придти к половине — время было без трех минут четыре по полудню. Но спорить я не стал. Поправил большую спортивную сумку и потопал в сторону двухэтажного здания аэропорта.

В полупустом зале ожидания пахло плохим кофе и пирожками. Висящий на опасно накренившемся кронштейне телевизор неразборчиво бурчал, демонстрируя абсолютно скучный видеоряд про дачные будни какого-то малознакомого мне артиста. Я прошел между рядами деревянных лавок с грязными, потертыми спинками, сел с краю, ближе к окну. Напротив меня дремала старушка с зеленым рюкзаком-«сидором» на коленях, по другую сторону лавки, спиной ко мне, шелестел газетой морщинистый дед в кепке. Я окинул взглядом маленький зал, но не найдя ничего достойного своего внимания, уставился сквозь пыльное стекло на взлетное поле.

Сюда меня привез маршрутный автобус из районного центра. Гремящая, пахнущая резиной и соляркой конструкция с ручным турникетом на входе, поистине раритет из моего детства. Пассажиров было не много, причем большая часть, выехавшая из города, вышла на полпути, возле поворотов на села и деревни. До конечного пункта доехало человек семь, не считая меня. Из них, опять же если судить по деловитости и целеустремленности, двое или трое являлись работниками этого же аэропорта. Да и сам аэропорт оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Привыкший к шумной суете больших городов я думал, что увижу нечто знакомое, с автоматическими дверями, огромными перекидными табло, рамками охраны, большими аэробусами и многими-многими людьми, снующими в погоне за ускользающим временем.

Теперь же, сидя на жесткой лавке и оглядываясь по сторонам, я понял, что попал не в аэропорт. Я попал на аэродром, используемый под нужды аэропорта. Используемый не от хорошей жизни, просто в большинство мест этого края кроме как по воздуху добраться не представлялось возможным.

Собственно, для этого я здесь и появился.

Не зная чем себя занять, я в который уже раз проверил сеть сотового телефона. К моему сожалению, но уже привычно, изображение наличия связи не появилось. Убрал телефон, вздохнув. Из внутреннего кармана пальто извлек сложенный вдвое конверт, достал прямоугольный листок с отпечатанным на печатной машинке текстом. Без интереса пробежал глазами по строчкам.

«Уважаемый Ермаков Игорь Витальевич. Настоятельно прошу Вас связаться… Вам необходимо прибыть в г. Славинск… Вступить во владение дарственной… квартира, принадлежавшая ранее Краснову Денису Семеновичу… присутствие лично… Нотариус Савохин А.Ю.»

Прочитанные уже, наверное, в десятый раз, строки так и не складывались для меня в логичную и объяснимую картину. Какая-то ирреальность происходящего, некое сомнение в правильности понимания маячили за этим письмом. Скажите, с чего бы старому армейскому сослуживцу, имя которого уже забыто за давностью лет, завещать вам квартиру, пусть даже на краю страны?

Вот и я не мог взять в толк, с какой стати это произошло.

Ожил громкоговоритель. Сначала в зал ворвался треск и шум из больших динамиков под потолком, потом искаженный женский голос, обесцвеченный скукой, произнес:

— Пассажиров, летящих до Лазурной Косы, просят пройти на взлетную полосу. Повторяю…

В воздухе раздался общий выдох, несколько человек поднялись со своих мест и потянулись к двойным стеклянным дверям, ведущим на бетонные плиты взлетного поля. Спустя время эти же люди, навьюченные большими рюкзаками, клетчатыми сумками, тянущие за собой тележки и детей, прошли мимо меня по ту сторону большого стекла и направились к стоящему на краю поля желтому самолету-«кукурузнику» с заботливо поставленной лесенкой у люка.

Помимо этого самолета в пределах моего поля зрения были видны два вертолета, большой, цвета хаки, потертый, и маленький, новенький, пестро покрашенный, ряд ангаров на границе с лесом, полосатая метеовышка и два флагштока без флагов. А совсем вдалеке, где-то на горизонте, за лесом, виднелся излом гор. Вот туда-то мне и нужно было. В славный город Славинск.

Я посмотрел на часы и решил, что пора бы уже и мне идти. А то, глядишь, пилот Шишов еще куда-нибудь сгинет на своем винтокрылом чудовище, забыв обо мне. Думаю, с него станется.

В который уже раз за сегодня я пересек зал и вышел на взлетное поле, поморщившись неприятно громким звукам снаружи. Желтый «кукурузник» уже выруливал на уходящую вдаль взлетную полосу, поросшую жухлой травой. Низкое осеннее солнце подсвечивало редкие облака, тени от которых лениво плыли по бетонке. Мимо меня промчался автозаправщик с бордовой цистерной, следом прошли два молчаливых ремонтника. Ветер с их стороны принес душный запах горячего машинного масла и керосина.

Летчик оказался на месте. Он деловито забрасывал через распахнутый люк внутрь вертолета картонные коробки, сложенные аккуратной стопкой на деревянном поддоне подле него. Мое приближение он отметил угрюмым косым взглядом, но работу не прервал.

— Пришел? — задал риторический вопрос пилот Шишов. — Сейчас загрузимся и полетим. Покури пока.

— Да я не курю, — тон почему-то вышел каким-то извиняющимся, словно мое негативное отношение к табакокурению было чем-то постыдным. Я в очередной раз мысленно обругал себя.

— Чего ты в Славинске-то забыл? Родственники? — вдруг поинтересовался летчик.

— Да дела у меня там.

— Дела? — скептически ухмыльнулся Шишов, швырнул очередную коробку в недра вертолета. Там загрохотало, перекатываясь и сваливаясь. — Какие там могут быть дела? И с кем? Или ты один из этих?

— Из каких этих? — не понял я.

— Из тех, которые, — летчик хрипло хохотнул. — Ладно, проехали.

Он вдруг крякнул, видимо не ожидая веса очередной посылки, согнувшись в пояснице, дотащил ее до люка.

— Дела у него, — это он уже, видимо, сам с собой разговаривает. — Все оттуда, а эти туда. Черте что…

Он что-то еще пробурчал, неразличимое в хриплом ворчании, опять закурил, зажав мятую папиросу между желтыми зубами. Я скромно отошел в сторону.

На коробках черным маркером жирно написано «Дробня». Насколько мне не изменяет память, поселок Дробня не совсем по пути в Славинск. Я могу, конечно, и ошибаться, но перед поездкой пришлось довольно подробно изучать карту района в поисках дорог и маршрутов. Местность, куда я приехал, оказалась на удивление дикой и малоосвоенной, между населенными пунктами пролегали километры целины, лесов или сопок. И без того пересеченный ландшафт то и дело прорезали скальные гряды и овраги. В таких условия проложить автомобильные трассы оказалось делом практически невыполнимым, поэтому эволюция дорог дальше бетонных настилов не ушла. Думаю, не погрешу против истины, если предположу, что за пределами районного центра дороги и вовсе превращаются в утрамбованные глиняные тракты, местами посыпанные щебнем.

Более того, неожиданностью для меня стало то, что, как оказалось, в Славинск дорог и вовсе нет. Сам город расположен в глубине горного кольца, прямо в центре природного кратера, в сжатой каменными стенами долине. Честно говоря, мне даже немного не по себе стало, когда я представил жизнь в таком месте. Страшно ведь, когда хочешь уехать, а не можешь.

Вертолетчик закончил погрузку, гулко похлопал себя по рукам и ногам, отряхиваясь. Закурил, задумчиво склонив голову и уставившись в одну точку.

— В Дробню повезете? Далековато, — решил блеснуть познаниями я. Отчего-то хотелось наладить отношения с этим угрюмым пилотом. Так хочется найти общий язык с проводником в поезде, чтобы ехать чуть удобнее, на чистом белье и получать немного больше сахара в чай. Кто-то внутри меня презрительно фыркнул.

Шишов поднял свои холодные глаза на меня, потом бросил взгляд в зияющий провал люка.

— Да, в Дробню, — даже с каким-то вызовом вдруг ответил он. — Машина назад почти порожняком идет, чего зря горючку палить. Почта, медикаменты, крупы там.

Он повернулся спиной, пошел в сторону кабины. Бросил из-за плеча:

— Садись. Взлетаем.

Уже залезая по ребристой лесенке в салон вертолета, я думал о том, что такой резкий ответ меня несколько покоробил. А потом вдруг, к своему стыду, сообразил — пилот подумал, что я против его полета в Дробню. Я же внеурочно лечу, вне стандартного плана полетов. Так сказать, частным рейсом. А пилот решил заодно и подхалтурить, на обратном пути залететь в соседний поселок и отвести туда груз. Может забрать кого из ждущих своего дня пассажиров. Естественно, такие полеты не были в штатном расписании и были не совсем законными — весь заработок шел напрямую пилоту, минуя кассу аэропорта. И, видимо, Шишов подумал, что я своим вопросом даю понять, что мне о его афере стало известно, что я могу и сдать его, если что не так.

Так мне стало неловко от этих мыслей, так возмутительно. Захотелось сейчас же пройти в кабину пилота и сказать, что я ничего такого в виду не имел. Но тут один из рабочих оттащил снаружи лестницу, люк с легким хлопком закрылся. Где-то над головой заработали турбины, разгоняя винты.

— Сядь и пристегнись, — крикнул сквозь открытую дверь внутреннего отсека летчик. Он был уже в большом, дутом шлеме с поднятым светофильтром. Руки его ловко летали над пультом, щелкая тумблерами.

Я устроился в одном из дюжины пассажирских кресел, попарно расположенных вдоль бортов грузового отсека, поставил сумку в проходе, возле нагромождения коробок в Дробню. Отметил, что в вертолете почему-то пахнет сеном.

Пол под ногами качнулся, я поскорее пристегнулся ремнями безопасности. Сквозь толстое стекло пыльного иллюминатора было видно, как уходит вниз похожая на серое, выцветшее лоскутное одеяло бетонка взлетного поля, как уменьшается здание аэропорта, как горизонт накатывает перспективой, раздвигаясь в разные стороны.

Я откинулся на спинку кресла и попытался задремать, стараясь не обращать внимание на клекот мотора над головой. Перелет должен занять больше полутора часов, а заняться чем-то еще не представлялось возможным. Да и сон, сдается мне, не такое уж и плохое времяпровождение. Все лучше, чем грузить коробки.

Почему-то эта мысль заставила меня улыбнуться. А еще через пару минут я выпал из реальности, погрузившись в черный омут небытия.

Очищенная картошка с глухим стуком ударилась о поверхность чугунной раковины и скатилась к дюжине себе подобных, сгрудившихся у сливного отверстия. Я протянул руку и взял из полиэтиленового пакета очередную жертву, покрупнее.

Время на часах давно перевалило за полночь. Самое время немного подкрепиться. Сегодня на ночном столе у нас жареная картошка, чай, батон и банка сгущенки. Причем, картошка жареная не на вонючем комбижире, как обычно, а на настоящем, цивильном сливочном масле. Вкуснятина.

Дедушка-хлеборез попросил достать ему офицерскую шинель. То ли увольняться он в ней собрался, то ли обложку дембельского альбома обтянуть, не знаю. Он не сказал, я не спросил. Как бы там ни было, хлеборез попросил помочь, а хлеборезам и каптерам в армии отказывают только полные кретины.

Озадачился я не один, а со своим товарищем, который тоже служил при штабе. Такой же «пиджак», как и я, окончивший совсем уж бесполезный в армии факультет филологии. Звали его Денис Краснов и был он переведен из другой части как хороший специалист по компьютерам и диковинному для тогдашнего поколения военных Интернету. Говорят, что Денисом нашего командира части отблагодарил другой командир части, находящейся по соседству, за какую-то услугу. Вроде, наш команча ему безвозмездно машину с песком отдал и еще солдат нагнал на разгрузку. К слову, за нашим Батей водились иногда такие шаги невиданной щедрости, но чрезвычайно редко и бессистемно. А этого полковника из соседней части понять тоже можно — ему проще отдать нужного, но не последнего специалиста из личного состава штаба, чем придумывать адекватный подарок, о котором, естественно, напомнят и потребуют дарить в самый неудобный момент. Так, скорым переводом, к нам в часть попал «откупной» ефрейтор Краснов Денис Семенович, высокий и худой парень с круглыми очками на строгом лице.

Подружились мы быстро. Началось все с обычного трепа в курилке, куда я забрел в поисках начштабовской зажигалки, потом вместе целую ночь корпели над чертежом чьего-то гаража, потом Денис меня пригласил по Интернету полазить в отсутствии офицеров. Мне импонировала его постоянная серьезность и деловитость, его вдумчивый подход к любому делу. Мне кажется, он даже цветы в кабинетах поливал как-то сосредоточенно, с самоотдачей. Краснов был из тех людей, которые ничего зря не говорят, а уж если и берутся за что-то, то только если процент успеха никак не ниже 99.9 процентов. При всем при этом у него были очень тонкое чувство юмора и здоровая доля самоиронии. И еще один немаловажный факт — в армию он пошел сам, сразу после института.

Нужную шинель мы нашли быстро. Служа при штабе и имея необходимый запас хороших отношений с некоторыми офицерами, подкрепленный мелкими услугами и солдатской смекалкой, при желании можно достать не только шинель, но и кое-что поинтереснее. Тем более, что обмундирование практически без проблем можно купить или выменять у прапорщиков, исконных хранителей армейских складов. Единственным прапорщиком, к которому мы пока не нашли подход, был начальник продовольственного склада. Как мы подозревали, он торговал пайками на сторону и с солдатами не связывался во избежание лишних ушей и глаз, которые могут испортить маленький бизнес. Именно поэтому с продуктами у нас было не то чтобы туго, но не так, как хотелось бы.

И тут такая удача! Найти общий язык с хлеборезом, да еще и который на полтора года старше тебя по призыву, то есть фактически обзавестись могущественным покровителем минимум на полгода. А там мы уже и сами подрастем, лычками обзаведемся.

Шинель принесли в столовую. Раздутый полиэтиленовый пакет перекочевал в руки хлебореза, а оттуда — в угол, к пустым коробкам из-под консервов.

— Нате вот, поточите натощак, — дедушка кивнул на пыльный солдатский вещмешок, стоящий возле двери. На том мы и разошлись, каждый довольный исходом дела.

Так мы оказались облагодетельствованы внеплановым ужином, готовкой которого сейчас и занимались, предусмотрительно запершись в бытовке под лестницей, где густой полумрак разгоняла лишь небольшая настольная лампа.

Очередная картошка булькнула в раковине. Я отложил нож и потянулся, разминая поясницу. Крякнул от удовольствия. Денис поднял на меня глаза, ухмыльнулся.

— Уф, аж спину ломит. Много там еще? — спросил я его.

Денис тыльной стороной ладони поправил очки, растопырив черные от грязи пальцы.

— Около пяти штук еще. Что, уже устал?

— Да не то чтобы устал, — покачал я головой. — Не люблю монотонную работу. Усидчивости не хватает. Да еще картошка гнилая наполовину, выковыривать глазки надоело.

— Ты же инженер по профессии. Как же ты схемы чертил, расчеты делал? У меня знакомый на техническом учился, так он, спины не разгибая, учился. Или ты платил за проекты?

— Бывало, — не стал врать я. — Бывало и платил. Сам понимаешь — студенческие годы, женские общежития, портвейн в подворотне. Ах да, совсем забыл! Ты же у нас идейный!

— Нечего подтрунивать, — улыбнулся Денис. — Просто я не понимаю, как можно отдать пять лет своей жизни на то, что тебе ненужно и неинтересно.

— А тебе что, эта твоя филология нужна шибко?

— Нужна, — утвердительно кивнул Краснов. — У меня в городе, в школах, преподавать некому. Детишки на каком-то наречии мата с феней болтают, даже я не понимаю уже. А у них альтернативы нет. Они иного не знают. Вот и растет бескультурье.

— Это ты русским языком и литературой будешь наш генофонд править?

— Вроде того, — Денис вновь поправил очки и принялся за следующую картошку. Его тонкие пальцы точными, выверенными движениями двигались по плоду, нож снимал тонкую, длинную кожуру, словно станок стружку.

— Генофонд другим надо правит, — хохотнул я. — И не языком с литературой.

— Тебе бы все только поржать, — беззлобно откликнулся товарищ.

— Постой-ка, — спохватился я. — Как так у вас преподавать некому? Ты же вроде из большого города? У вас там институтов штук пять, поди. Куда же все выпускники деваются?

— Ты перепутал или забыл, — покачал стриженой головой Денис. — Учился-то я в областном центре, но живу на периферии. В маленьком провинциальном городке.

— В каком?

— Ты вряд ли слышал. Славинск называется. Небольшой шахтерский город. Это туда, к Уралу ближе.

— Что добываете? Золото?

— Руду. Найдут золото — будем золото добывать.

— Так, а что ты не останешься в областном центре? — удивился я. — Я, конечно, понимаю, идея улучшения мира и все такое, но перспектив-то никаких.

— Если понимаешь, чего тогда спрашиваешь? Там люди совсем другие, друг за друга горой. Хорошие, добрые люди. Не как в больших городах. Попадаются, конечно, и всякие, но… — с жаром вдруг заговорил Денис. — Но в основном хорошие. И дети невиноваты, что их родители работают постоянно. Шахта — это даже не завод. Там так уматываешься, что иной раз поесть сил нет. Я на отца насмотрелся за двадцать лет. Потому нельзя подрастающее поколение бросать, пропадут же. Или сопьются…

— А с твоим учением не сопьются? — едко вставил я.

— Может и сопьются, — буркнул товарищ. — А может и нет.

Он обиженно засопел и замолчал. Почему-то мне показалось, что я задел что-то личное. Что-то не очень приятное. Нужно было срочно сменить тему.

— Слушай, — протянул я. — Тут слышал такую историю! Ты про шахты сказал, так я сразу вспомнил. Мне Кирилл, из роты охраны, рассказывал. Короче, из автобата паренек один сбежал. Ну, ты должен помнить, Батя тут командира ихнего дрючил.

— Их, а не ихнего, — автоматически поправил меня Денис. Но глаза поднял, блеснув стеклами очков в свете настольной лампы.

— Да без разницы, — махнул я на него рукой нетерпеливо. — Ну, помнишь, нет? Его несколько дней искали. Так вот, часть комендачей в лес ушла, а другая часть пошла прочесывать Заброшенный Квартал.

— Какой квартал? — не понял Денис.

— Ах, ты же не знаешь, тебя перевели недавно. В общем, несколько лет назад надумало начальство нашего военного городка построить еще один жилой квартал. Место выбрали удобное, дорога рядом, до казарм недалеко. Нагнали техники, наняли рабочих. Отстроили несколько домов, причем довольно быстро. Только начали отделкой заниматься, как из соседней секретной части депеша пришла. И оказалось, что этот квартал раз в два месяца попадает аккурат под излучение какого-то там гигантского локатора, который за спутниками следит. Локатор этот стоит в лесу, в нескольких километрах отсюда, и своей тарелкой крутит, посылая импульсы. Слухи ходили, что там у всех солдат после дембеля волосы выпадают и с женщинами любиться не выходит.

— Ерунда какая-то, — неодобрительно проворчал Краснов.

— Ничего не ерунда! Мне Котлов рассказывал.

— Это какой Котлов? Лейтенант с караула?

— Да.

— Слушай его больше, он тебе еще и не такого намелит, — хмыкнул Денис, — Известный пустозвон.

— Да что ему врать-то? Ты на крыше казармы нашей был? А я был, — меня как-то даже задело такое неверие товарища. — И собственными глазами этот Заброшенный Квартал видел. Ужас. Как после атомной войны. Стоят пятиэтажки, обветренные, мрачные. Сквозь этажи солнечные лучи пробиваются. А вокруг лес. И никто там не живет.

— Просто деньги закончились на строительство. Или разворовали, — скептически заметил мой товарищ. — И никаких тебе секретных локаторов.

— Тьфу на тебя, — вздохнул я. — Нет в тебе романтики, Денис. А вроде идеалист.

— Я реалист.

— Так мне рассказывать дальше?

— Рассказывай, — кивнул Краснов, пряча улыбку. — Все равно ждать пока плитка нагреется. Да и интересно мне, честное слово.

— Ну, так вот, — приободрился я. — Вернемся к нашему дезертиру. Отрядили в этот Квартал несколько человек с автоматами с приказом прочесать там все. А дело уже к ночи было, впотьмах все происходило. У комендачей фонарики один на троих, потому искали, не особенно усердствуя, ибо сломать себе шею о строительный мусор никому не хотелось.

И вдруг крик услышали с окраины построек. Страшный такой крик, с надрывом. Будто бы и человеческий, но уж больно душераздирающий. Побежали на звук, который почти сразу оборвался. Прибежали и увидели большую такую трубу, широкую, машина проедет, которая под пологим углом куда-то под землю уходила. Решили проверить. Долго мялись, кому идти — очень уж темно в трубе. Наконец, снарядили группу из пятерых, вручили им фонари. Те автоматы с предохранителя сняли и начали спуск.

Шли долго, минут двадцать. Даже входа уже не видно стало. А труба все тянется и тянется, глубоко под землю. По дну ручеек какой-то, ветки, прелые листья. Стены исчерчены чем-то острым, длинными бороздами. И может нервы сдали, может, решили, что нет смысла дальше идти — решили вернуться. И тут кто-то посвятил напоследок вдаль, дальше по трубе. А там — сапог солдатский валяется! Пустой! Голенище в крови испачкано, разорвано вдоль!

Назад комендачи неслись как на крыльях, даже не помнят, как к своим прибежали. Выскочили бледные, глаза шальные, руки трясутся. Закурили нервно. Оставшиеся снаружи к ним с расспросами кинулись, но те лишь после сигарет рассказали что видели.

На следующий день искали уже в другом месте, на вокзале. Про туннель этот, про трубу, рассказали ротному, да тот лишь посмеялся. А дезертира того так и не нашли.

Я замолчал, выжидающе смотря на Краснова.

— Мда, — улыбнулся Денис. — Небылица в лицах. Взрослые люди ведь, в армии служите. И все туда же — страшилками друг друга на ночь пугаете.

— Да почему страшилками? — опять взвился я. — Не нашли парня до сих пор. Факт?

— Факт, — кивнул Денис. — Да только это не значит, что его кто-то там в трубу утащил. Да и не могли они около получаса спускаться под землю, если конечно, не черепашьими шагами шли. Ты хочешь сказать, они прошагали минимум три километра? А с учетом того, что речь идет явно о трубе ливневого слива в недостроенном квартале, то там максиму пять-шесть секций. А это метров двадцать от силы.

— А сапог? — выдвинул я последний аргумент.

— Они что, эксперты-криминалисты, чтобы в темноте отличить грязь от крови? — усмехнулся непререкаемый Краснов. — Какой-нибудь строитель сапог порвал да и закинул его в трубу, от глаз подальше.

— Все с тобой понятно, — махнул я рукой. — Сейчас ты скажешь, что кричала какая-нибудь выпь, а комендачи, вместо поисков, пили на бетонных плитах самогон.

— Вполне может быть, — довольно оскалился Денис.

— Хорошо, — я примиряюще кивнул. — Пусть так. Но вот скажи, что, у шахтеров нет таких страшилок? Что, они ни с чем необъяснимым не сталкивались под землей? Ведь согласись, может там живут какие-нибудь существа, о которых мы ничего не знаем? Злобные, голодные, страшные?

— Злобные, голодные и страшные живут, — не переставая улыбаться, ответил Денис. — Их и называют шахтерами. Они отбойниками намашутся за смену и становятся страшными от угольной пыли, злобными от усталости и жутко голодными. Непознанные подземные существа.

— Денис, ну я серьезно!

— И я серьезно. Гарик, ты пойми — конечно, присутствуют свои легенды и сказания и у тех, кто работает под землей. Профессиональный фольклор. Там и про Хозяйку Горы, и про Мертвого Шахтера, и про Двойников-Доппельгангеров…

— Про кого?

— Доппельгангеры. Двойники людей. Оборачиваются кем-то знакомым и уводят за собой в шахты.

— Оборотни?

— Не совсем, но похоже. Не перебивай! — Денис погрозил пальцем. — Так вот, все эти истории, бесспорно, имеют место быть и некоторые даже случались с кем-то из рабочих.

— Ну вот! — не удержался я от победного возгласа.

— Ничего не вот, — осадил меня товарищ. — Это не больше, чем байки для новичков. Все понимают, что звуки из глубин шахты — это отголоски подводных вод или эхо, многократно отраженное. Что если дрогнула стена — это либо порода поехала, либо в соседнем коридоре обвал. Что если в полумраке видится черте что — значит, пора уходить, недостаток кислорода. Всему есть свое объяснение, Гарик, и на все есть свои причины. И верить в мистику шахтерам просто нельзя, потому что неверно истолкованный момент может стоить жизни. И смерть настигнет не от клыков подземной нечисти, а от банально рухнувшей на голову сваи. Шахтеры страшилки не придумывают, Гарик, потому как и без них страшно.

— Понятно все, — сдался я. — С вами все ясно. Тебе, наверное, и сказок в детстве не читали, обходились какими-нибудь инструкциями и предписаниями.

Я встал, хлопнул Дениса по плечу.

— Ладно, потомок брутальных работников горной промышленности, давай картошку жарить. Доставай масло.

2

Вертолет тряхнуло, он мелко завибрировал, затрясся всем корпусом. Я ударился головой о стенку и проснулся, недовольно щурясь на дежурные лампы.

В отсеке стоял тарахтящий гул, где-то рядом отчетливо свистел в невидимой дыре ветер. Я подался вперед, ощущая стягивающиеся на животе ремни безопасности, и посмотрел в иллюминатор. За толстым пыльным стеклом меня ждала белесая пелена облаков, проплывающая мимо рваными сгустками. Тщетно силясь разглядеть в прорехах этого молока землю, я бросил это занятие уже через пару минут и разочарованно вздохнул. Мне так хотелось увидеть Славинск с воздуха. Еще на взлетном поле, коротая время на скамейке в аэропорту, я представлял себе этот город, в который нет дорог. Воображение рисовало сверкающие небоскребы, вырастающие из центра каменной чаши гор, чьи острые пики покрыты снежными шапками. Естественно, я понимал, что вряд ли в Славинске есть хотя бы пара небоскребов. И уж конечно, не могут они вздыматься над каменными стенами, похожими на киношные высоты. Но именно потому и хотел увидеть город с высоты птичьего полета, сравнить впечатления и ожидания.

Увы, похоже сегодня моим желаниям не суждено сбыться.

Я с чувством досады оторвался от «слепого» иллюминатора, перевел взгляд вперед. Там, в подсвеченном огнями приборной панели кресле, сидел пилот Шишов. Он качал ногой в такт какому-то ритму и я готов был поспорить, что в наушниках шлема у него играет музыка. Интересно какая? Думаю, шансон или что-то военно-патриотическое. Я на миг представил себе угрюмого летчика в филармонии. Вот он, жуя сигарету, опаздывает после третьего звонка. Протискивается в своем замасленном комбинезоне между рядами, наступая сидящим на ноги, и вполголоса ругается. Садится, безапелляционно грохая откидным стулом. А потом фантазия моя и вовсе отпустила поводья — эстет Шишов достает бутылку водки и, невзирая на играющий оркестр и возмущенные шиканья соседей, начинает пить из горла, хрюкая и давясь. После чего закидывает ноги в тяжелых ботинках на спинку впереди стоящего стула и засыпает, с присвистом храпя.

Я хихикнул этому видению. Почувствовал, как настроение немного улучшилось. Заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее.

И тут вертолет ухнул вниз, словно провалился в яму. Взревело где-то над головой, меня вжало в кресло. Машина, опасно накренившись, рванул вверх и вперед. До моих ушей донесся глухой рокот, краем глаза я заметил, как в соседнем иллюминаторе промелькнуло и пропало что-то огромное, грязно-зеленого цвета. Мигнул красный огонек. Рокот достиг максимальной силы, заглушая наши турбины. И вдруг стал понемногу утихать, удаляться. Стало слышно, как в кабине отчаянно матерится Шишов, неистово топая ногой.

Смахнув холодный пот со лба, я, наконец, замечаю, что не дышу. С шумом вдыхаю воздух, слушая стук сердца в висках. По спине пробежали неприятные мурашки, болят сжатые челюсти. Такая она, плата за испуг.

Я не выдерживаю, кричу Шишову:

—Что… — голос срывается. — Что это было?!

И к моему удивлению пилот услышал, повернулся, открывая серое, перекошенное от злобы лицо.

— Иди сюда! — машет рукой.

Я мгновение медлю, раздумывая над целесообразностью освобождаться от ремней безопасности. Потом, все же, высвободился и, придерживаясь за тянущийся под потолком страховочный леер, побрел к кабине пилота.

Кресло второго пилота оказалось жестким и холодным. Ноги уперлись в близкую приборную панель, больно стукнулся о поднятый подлокотник плечом.

— Мудаки! Планеристы, мать их! — Шишов стукнул себя по шлему. — Что б им винты погнуло, уродам!

Он еще пару раз топнул ногой и затих, гневно сопя носом. Я даже пожалел, что пришел к нему — а то как он меня обвинит в случившимся? Тут уж будет не до логики. Потому я посчитал за хороший тон промолчать, разглядывая приборы со стершимися надписями на железных пластинках.

— Спасатели, будь они не ладны, — угрюмо пророкотал пилот, закуривая. Затянулся, выдохнул в сторону стекла клуб дыма и, к моему удивлению, протянул пачку мятых папирос мне. Я отказался.

— Мудаки, — повторил Шишов, одной рукой удерживая ручку управления, а во второй убирая пачку в карман. — Летают, словно они одни в небе.

— А что, у вас диспетчеров нет? Которые за небом наблюдают? — поинтересовался я, вспоминая фильмы про летчиков.

Шишов посмотрел на меня как на идиота, ответил:

— Какие диспетчеры? За каким небом? Тут на сотни километров кроме геологов да лесников никого нет. К слову, и меня не должно было быть, если бы не твои внеплановые заявки.

— Но мне…

— Забей, — отмахнулся пилот, продолжил уже спокойнее. — У них график наших полетов есть, они по нему ориентируются. По приборам тут сложно, какие-то магнитные аномалии под горами. Говорят, залежи железа обширные. Летаем как кутята слепые.

— А что за спасатели? — спросил я. Шишов покосился на меня недоверчиво.

— Ты что, новости не смотришь?

— Ну почему ж, смотрю…

— Хребет Полякова, — перебил пилот. — Один из самых сложных горных маршрутов в нашем районе. Месяц назад пропала группа туристов. Нашли лишь пустую палатку и лежащие на своих местах вещи. Не слышал?

— Нет, — честно признался я.

Вообще-то, я довольно редко смотрю новости. Ну не интересует меня происходящее в мире. Если слышу от знакомых что-то интересное, то ищу в Интернете, а вот старенький телевизор в моей квартире включается только на Новый Год. Тем паче, мало интересен мне туризм, особенно любительский, гитарно-костровый и комарино-палаточный. Туризм в моем понимании как-то не отделим от Европы, музеев и утреннего кофе в гостинице.

— Сначала из райцентра следопытов нагнали, да без толку, — продолжал просвещать пилот. — Потом какие-то специалисты из столицы приехали. Тот же результат. Теперь вот армейские спасатели ищут. На вертолете пару раз в неделю прилетают и шастают по горам.

— Военные? — недоверчиво спросил я. — После того, как две гражданские группы ничего не обнаружили, армейцы начали искать? Уж если специалисты прилетали из столицы, да и те…

— Много ты понимаешь в военных, — как-то даже немного обиделся Шишов. — Ищут, значит так надо.

Он замолчал, потом, не поворачивая головы, произнес:

— Ты иди, в свое кресло сядь. Подлетаем.

Уже уходя из кабины, я успел увидеть, как среди размазанных облаков на доли секунды показалась земля. И огромная каменная чаша с острыми краями, внутри которой покоилась искристая чернота.

В следующий миг вертолет тряхнуло, Славинск внизу скрылся из виду. Я поспешил на свое место, потрясенно оценивая увиденное.

Город без дорог не был похож на представляемый мною райский уголок. Больше всего Славинск с высоты птичьего полета напоминал старый, ржавый котел. И что-то тревожное покоилось на дне этого котла.

Злой на весь свет, пилот Шишов посадил вертолет без сучка и задоринки. Мы на миг зависли на месте, а потом я услышал как, заскрипели амортизаторы. Подавшись вперед и посмотрев в иллюминатор, я увидел серое бетонное покрытие с нанесенным белой краской полукружием, приземистое здание в нескольких метрах от вертолета, со стеклянной башенкой под тонким козырьком и металлической лестницей на крышу.

— Вылазь! — раздалось из кабины. — Прилетели.

Я не стал заставлять пилота повторяться, отстегнулся от кресла, подхватил сумку и с трудом, но открыл люк.

Славинск встретил меня почти полным штилем и запахом чего-то пряного. Так пахнет возле общежитий иностранных туристов их Индии, терпко и неуловимо знакомо, но, вместе с тем, непонятно и не всегда приятно.

К моему удивлению, небо уже темнело, словно мы прилетели на закате.

— Что-то никто тебя не встречает, — раздался за спиной голос Шишова. Он закрыл за мной дверь, даже не явив и тени недовольства. Подошел, закурил, из-под лобья зыркая в сторону дома с башенкой. — Ты вон, в диспетчерскую сходи. Я еще полчаса тут побуду, потом улечу дальше. Задерживаться мне тут совсем ни к чему.

— Небо какое-то темное…

— Тут всегда темнеет рано и светлеет поздно, — Шишов сплюнул сквозь зубы на бетонку. — Горы Солнцу мешают. Иди уже, не топчись на месте.

И тут я вдруг с удивлением понял, что летчик нервничает. Видно было, что ему не по себе, что ему неприятно находиться здесь. Глаза Шишова беспокойно бегали, папироса таяла на глазах.

Меня это даже внутренне позабавило. Наверняка, этот предприимчивый летчик должен кому-то из Славинска денег. Причем кому-то, кто мог появиться в любой момент на взлетном поле. Оттого и внеурочно лететь не хотел. Ох, жук! Мне захотелось его как-то подначить, заставить проявить свое беспокойство сильнее.

— А может, пойдем вместе? Вы же не будете торчать полчаса у вертолета? — предложил я.

— Нет, — отрезал он поспешно, выбрасывая дымящуюся гильзу папиросы. — Мне вертолет тут проверить нужно…

Я не сдержал легкую ухмылку. Ну, точно! Или дело в деньгах, или бравый летчик не в ту кровать пристроился.

— Иди уже, — Шишов махнул мне. — Я дольше положенного задерживаться не стану, учти. Прилечу только послезавтра в следующий раз.

С этими словами он стал залезать в кабину, походя пнув ногой колесо. Я победно улыбнулся, удобнее перехватывая лямки сумки. И уверенно зашагал в направлении здания диспетчерской.

Все, что рассказывал о своем родном городе Денис Краснов, я мог бы уложить в несколько предложений. Я не отличался достаточной настойчивостью в этом вопросе, а он редко когда начинал ностальгировать по дому. Тем более что Краснов к ностальгии вообще не был склонен.

Про то, что Славинск находиться внутри естественной каменной чаши, Денис рассказывал. Он гордился уникальностью расположения, приговаривал, что аналогов в мире нет. К слову, я позже абсолютно случайно увидел в туристическом журнале некий мексиканский городок, построенный внутри древнего потухшего вулкана, так что Краснов, по меньшей мере, заблуждался. Но, тем не менее, это не мешало восхищаться самоотверженностью строителей и тунелепрокладчиков, которые, опять же со слов Дениса, около пяти лет возводили здесь фундамент будущего города.

Признаюсь, я довольно далек от горных разработок, да и вообще от шахт и скважин. Потому мне ровным счетом не ясно, зачем нужно было размещать город внутри, а не снаружи? Денис путано что-то говорил про угол выхода рудных пород и глубину бурения, но я даже не стал вникать. Потому что, с экономической точки зрения, абсолютно глупый проект получился, как ни крути. Ведь куда проще построить город у подножия внешней стороны, проложить дорогу и возить ту же руду машинами или поездами, чем гонять туда-сюда через горные пики грузовые вертолеты. Даже с учетом того, что шахты пришлось бы делать глубже, не думаю, что ресурсов ушло бы больше. К тому же, помимо вывоза руды, еще и строителей с шахтерами нужно доставлять внутрь чаши, и стройматериалы, и продовольствие. Конечно, может раньше с малым воздушным флотом в стране было и получше, может люди были покрепче, да денег было побольше, но хоть убейте — не понимаю я этих строителей светлого будущего. То реки вспять, то города на скалах. Авантюристы, одно слово.

И вот еще вопрос вопросов — а зачем мне квартира в Славинске?

С такими мыслями я остановился перед тяжелой дверью диспетчерской и с усилием потянул ручку на себя. Скрипнула тугая пружина, на меня пахнуло спертым воздухом вперемешку с сигаретным дымом. Поморщившись, я вошел внутрь.

Зал диспетчерской показался мне пустым. Освещаемый одной лишь настольной лампой, прямоугольный, с клочками темноты по углам, он имел вид запущенный и нежилой. Длинная стойка регистрации поперек всего помещения, с отколотым местами лаком на деревянной поверхности и треснутым в нескольких местах стеклом. Два стола возле пыльных окон, стоящие на столах картонные коробки с какими-то бланками. Неработающие настенные часы. Мелкий мусор на полу, куски слетевшей штукатурки вдоль плинтуса.

Я остановился на пороге, осматриваясь. Свет лампы пробивался из-за стойки и я предположил, что там может кто-то быть. Потому кашлянул и спросил в пустоту:

— Эээ… Добрый вечер… Тут есть кто?

Что-то заскрипело, заворочалось в глубине зала. На дальней стене качнулась тень и над краем стойки показалась голова с растрепанными волосами и заспанными глазами за стеклами очков в круглой оправе. Глаза не сразу, но нашли мою фигуру на фоне дверного проема.

— Вы кто? — сухой голос с заметной простуженной хрипотцой разнесся под сводами диспетчерской.

— Я только что прилетел, — я указал пальцем себе за спину. — На вертолете. Меня должны были встретить, но не встретили.

— Прилетел? — переспросил голос, и над стойкой показалось еще немного собеседника. Я увидел худое, вытянутое лицо пожилого мужчина с густой щетиной на щеках. — Сегодня уже пятница?

— Нет, среда. Я заказным рейсом. Извините, — я сделал пару шагов вперед, отчего под моими ногами захрустели мелкие камушки. — Не подскажете, как я могу найти нотариуса Савохина?

— Среда, — повторил не впопад человек и вновь утонул за стойкой. Скрипнул деревянный стул. — Подойдите сюда, молодой человек.

Я приблизился к стойке, отчего мне открылся вид по ту сторону треснувшего стекла. За широким столом сидел угловатый и сухой старик, одетый в видавшие виды костюмные брюки и в синюю стеганку-безрукавку, одетую поверх растянутого свитера. Перед ним, на столе, лежал открытый кроссворд, отгаданный разными почерками, светила желтоватым светом лампа с абажуром из газеты, стоял недопитый граненый стакан с чаем, стопка каких-то амбарных книг и мятый электрический чайник поверх них. Видимо, я оторвал его от трапезы. Впрочем, стакан с чаем с таким же успехом мог тут стоять уже не первый день.

— Эва вас занесло, молодой человек, — произнес старик. Его лицо вблизи казалось еще вытянутее, с иголками щетины снизу и взъерошенными седыми волосами сверху. — Люди сюда теперь по своей воле не летают, все больше наоборот.

Он поерзал на скрипучем, рассохшемся стуле, почесал затылок. Поднял глаза на меня, блеснув линзами очков.

— Так кто вас, вы говорите, встретить должен был?

— Савохин, нотариус.

— Савохин, нотариус, — эхом повторил за мной старик и поморщился, словно от зубной боли. — Не припоминаю что-то. Видать, не приходил он сюда. А может и улетел уже на Большую Землю.

— Как улетел? — опешил я. — Он мне телеграмму прислал, я дела бросил!..

— Тихо-тихо, не шумите, — старик сморщился еще сильнее, замахал рукой. — Не надо кричать, я вас прекрасно слышу. Найдется ваш Савохин, не переживайте вы так. Не он, так другой кто. Но я вот вам точно могу сказать — сегодня никто не приходил сюда. Может и шлялся по взлетке кто, того не видел, но сюда не заходили. Я бы знал.

«Как же, знал бы ты! Небось, дрых без задних ног, хоть с оркестром заходи», — раздраженно подумал я. Ситуация переставала быть комичной, она порядком нервировала меня. Мало того, что я взял отпуск за свой счет, то есть автоматически лишался части зарплаты, так я еще и отложил много чего в сторону. Да, с удовольствием пролетал мимо тухлого корпоратива, на который и идти-то не хотел, но помимо него планы всегда были. А тут такое! Улетел! Хорошая история! Интересно, можно за это в суд подать? За ненадлежащее исполнение и все такое?

— А знаете что, — старик с кряхтением поднялся. — Пойдемте, провожу я вас. И так эта вахта бестолковая ни к селу, ни к городу. Разомнусь.

Он засобирался, закрыл журнал с кроссвордами. Я ничего ему не ответил, быстрым шагом пошел на улицу, проклиная себя и эту поездку. Еще подходя к двери мелькнула было мысль послать этот Славинск вместе с его жителями куда подальше, плюнуть на все и улететь обратно.

Распахнув упругую дверь, я с удивлением увидел, что вертолетная площадка пуста. Пилот Шишов, не дождавшись окончания обещанного срока, оставил меня один на один с этим городом внутри каменной чаши.

3

— Я-то сюда молодым прилетел, с первыми стройотрядами. Тут тогда и домов то не стояло, в палатках жили…

Мы неспешно шли со стариком по главной дороге Славинска — Проспекту Труда. Не очень широкому, в три полосы, зажатому с обеих сторон одинаковыми блочными четырехэтажками с керамической плиткой на фасаде. Уже почти стемнело, потому на каждом доме горели старорежимные каплевидные фонари с выпуклыми плафонами. Я подобные видел последний раз в командировке, когда судьба занесла меня в далекий провинциальный поселок, чье название не задержалось в моей памяти. Свет от таких фонарей шел не рассеянный, а направленный, отчего под ними образовывались равно очерченные круги света, не способные осветить расстояние в несколько метров в стороны. Сейчас, слава Богу, еще не наступила обещанная мне стариком непроглядная темень, небо еще радовало призрачной серостью.

Вообще, довольно унылый и однообразный пейзаж открылся мне в Славинске. Словно вырвали кусок какого-нибудь спального района возле индустриальных кварталов и растянули на целый город. Впрочем, думаю, что и городок-то не шибко больше иного района мегаполиса.

Скажем честно, энтузиазма увиденное не прибавляло. Я уже всерьез задумался над целесообразностью своего приезда, даже отчасти жалеть себя начал. Но делать нечего, так или иначе придется ждать пару дней до прилета вертолета. Попробую конструктивно это время провести, разобраться по быстрому что к чему — и ноги в руки, скорее домой! Я тут еще и часа не провел, а уже этот город недолюбливаю.

Проспект тянулся прямо от импровизированного аэродрома и стрелой утыкался куда-то в горы. Видимо, дорогу строили как основную магистраль для перевозки руды. Потому совсем не удивительно, что асфальт на проезжей части убит до такой степени, что многочисленные дыры даже не обозначают предупреждающими знаками. Могу поспорить, что местных автолюбителей тут не много, а те, кто есть, дорогу знают наизусть. Или после наступления темного времени суток вообще предпочитают сидеть дома. По крайней мере, к такому выводу я пришел вследствие того, что за пройденный нами путь по проспекту проехало машины три, не больше. Они выныривали из сумеречного воздуха, покачивая тусклыми фарами отечественных ветеранов автопрома, и либо проезжали мимо, нещадно грохоча, либо сворачивали где-то вдалеке на одну из еще более темных прилагающих улиц. Светофоров, к слову, я пока так и не увидел.

А еще меня интересовало то, как я мог не услышать шум турбин взлетающего грузового вертолета.

— Времена были тогда лихие…

— Нам еще долго идти? — перебил я словоохотливого проводника.

— Да нет, тут все недалеко. Городишко маленький, — старик снизу вверх взглянул на меня. — А вы никак торопитесь куда? Бросьте, молодой человек, тут уже лет десять как никто никуда не спешит.

Я вздохнул, втянув носом прохладный вечерний воздух. Действительно, куда они тут могли друг от друга деться? Дальше гор не убежишь. Как тут у них с преступностью, интересно?

— Пусто у вас как-то на улицах, — решил все же поддержать разговор я. — Все отдыхают после работы?

— Что вы, что вы, — покачал головой старик. — Какая работа? Нет тут работы. Последнюю штольню закрыли уже давно. Хозяева с последней шаландой улетели, а потом и рабочие стали уезжать. С семьями. Знаете в былые времена детишек сколько тут было? А то ж, молодые все приезжали, тут и женились прямо. Тогда еще молодым квартиры давали…

— Как нет работы? Совсем?

— Так, а откуда ж ей взяться? — удивился старик. — Выработку выбрали, старые штольни затопили или заколотили. Ходили еще слухи, что тут магнитная аномалия какая-то, богатые залежи металлов под землей. Да вот только их еще замерять надо, пробы брать, геологические разведки проводить. Да что-то так никто и не занялся.

— И как тут люди живут?

— А я ж об чем и говорю! Не живут. Уезжают все, почти уехали. Тут на весь город если сотня человек если наберется и то хорошо. Да и то, думаю, старики одни, как я. Ты вон, на окна обрати внимание, огней почти нигде не видно. Каждый второй дом пустует. Брошенные квартиры в ином случае уже мародеры бы обчистили, да вот только награбленное не вывести никак, один вертолет на всю округу летает, а через горы не пройти. В этом, можно сказать, Славинску повезло, расположение спасает… Кажется, пришли мы. Вот тут контора Сашки Савохина.

— Кого?

— Нотариуса, — старик указал мне узловатой рукой на ламинированный листок, прикрепленный кнопками к двери двухэтажной пристройки. На листке было отпечатано: «Нотариальная контора».

Я взялся за холодный металл ручки и дернул. Безрезультатно. Дернул сильнее. Дверь хрустнула, но не поддалась. Я взглянул на часы. Плохо различаемый в сгущающихся сумерках циферблат показывал двадцать минут восьмого.

— Наверное, ушли, — предположил старик, до того молчаливо ждавший развития событий.

— Наверное… — пробубнил я, устало приваливаясь к двери. — Так этот Савохин улетел или нет?

— Не знаю. Завтра видно будет.

Я кивнул. Конечно. Все подождет. Куда ж спешить-то? Человек летит хрен знает откуда, о его прилете известно — и всем плевать! Конечно, ничего страшного. Подождет до утра. Куда ж он денется? Ха-ха, странный горняцкий юмор…

— Вам есть где на ночь остановиться, молодой человек? — осведомился старик.

Ладно, чего уж. Жалеть себя можно долго, вот только ничего уже не изменишь. Нужно как-то дальше.

— Игорь, — представился я, протянул собеседнику руку. Пора наводить мосты. Все одно кроме него тут и помочь-то некому. — Нет, ночевать негде.

— Степанов Николай Семенович, — официально произнес старик, отвечая сухой ладонью на рукопожатие. — Очень приятно познакомиться.

— У вас тут гостиницы есть?

— Была раньше одна, да закрыли ее давно, — Николай Семенович потер колючий подбородок и принял решение. — А знаете что, Игорь, давайте я вам в диспетчерской постелю. Там раскладушка есть, матрасы, подушки. Мне так или иначе до утра сидеть, смены ждать.

— А вы как же?

— У меня бессонница, молодой человек. Я иногда днем дремлю, а ночью как отрезает. Так что не переживайте, — он махнул рукой и мы пошли по проспекту в обратном направлении. — А поутру я вас чайком напою, да и пойдете свои дела решать…

По другую сторону стойки регистрации оказалось уютнее, чем в приемном зале. Сразу в глаза бросалось то, что тут скорее не работали, а жили. Так обычно бывает в бытовках, где дежурят ночные сторожа. Эдакий одомашненный уют, посылы к хозяйственности. Чайники, электрические плитки, изрезанные доски для хлеба, чайные чашки с темными ободками, сточенный нож и многое другое. А так же старые игральные карты с разлохмаченными уголками, сломанный приемник без антенны, замусоленная книжка с потрескавшейся обложкой, старые газеты и журналы, какие-то листочки с написанными телефонами. Насколько я знаю, все это пребывает в постоянном движение по замкнутому кругу, циркулируя с места на место. Каждый новоприбывший сотрудник собирает этот конструктор под себя, чтобы вот это не мешалось, а вот это наоборот, чтобы было под рукой.

Я стоял возле стола, покрытого клеенкой, держа в руках сумку и размышлял куда бы ее поставить. Пальто я повесил на рогатую вешалку у входа в служебное помещение, от предложенных стариком тапок отказался.

— Вот так, — раздался металлический шум, и из большого стенного шкафа показалась спина Николая Семеновича. Он пятился, вытаскивал за собой растопыренную раскладушку из дюралевых трубок.

— Помочь?

— Нет, не надо, я сам.

Ну, сам так сам, я настаивать не стал. Определившись с местом для сумки, я водрузил ее на табурет и прошелся по комнате, освещенной желтым светом настольной лампы. Меня заинтересовали наклеенные на стену листы.

На куцых кусочках скотча, на ржавых кнопках или на маленьких гвоздиках тут располагалась целая стена истории. Вот календарь из 80-х, с белыми котятами, сидящими в большой прозрачном бокале. Помню, я где-то такой уже видел. Рядом, на скрепке, маленький календарик с неизвестным мне депутатом на фоне государственного флага. Ему кто-то закрасил пару зубов, отчего улыбка политика вышла ущербной, как у пропойцы.

По соседству с беззубым народовольцем — черно-белая ксерокопия фотографии. На ней несколько человек в толстых ватных штанах и дутых телогрейках, обнявшись, позировали на фоне какого-то огромного агрегата с зубастым ковшом. Все были молодые, все широко улыбались. Тут же — приколотая фотография с уголком, на ней худой мужчина с нахмуренными бровями. Я с трудом узнал в нем своего нового знакомого. Это сколько же времени прошло?

Дальше — стенд, увешанный предписаниями, пожелтевшими инструкциями, графиками и списками. В самом низу — карикатура на тучного мужчину с торчащей во все стороны бородой, похожего на пьяного и злого Деда Мороза. В одной руке у него было нечто похожее на маленький молоток, а в кулаке другой он сжимал за горло какое-то обмякшее большеголовое существо с крупными глазами, перепончатыми лапами и подобием антенн на голове. Неровные каракули под ними гласили: «Карыч разбушевался».

— Вот тут и спать будете, Игорь, — сзади раздался довольный голос Николая Семеновича. Я повернулся к нему.

Между шкафом и стеной, в нише, старик соорудил целое гнездо. Из-за свисающих двух или трех матрасов не было видно раскладушки, во главе лежала покрытая на вид чистой тряпкой подушка. Поверх всего — старое армейское одеяло синего цвета с двумя белыми полосками поперек. А что, выглядит даже уютно.

— Спасибо, — поблагодарил я. — У вас во сколько пересменка?

— Ну, должна быть в девять, но сейчас с этим сложно, — Николай Семенович с облегчением водрузился на свой скрипящий стул, протянул ноги. — Но к девяти я вас разбужу, на чай.

Он еще что-то говорил, но я уже скидывал ботинки, ощущая как же устали ноги в туфлях. Мгновение размышлял, снимать ли брюки и насколько мне неловко. Подумал, что лучше немного смущения, чем мятые с утра вещи. Впрочем, смущать меня старик не стал — он уже отвернулся и чем-то шуршал на столе, бормоча под нос.

Скрипнув пружинами, я забрался под одеяло, спиной ощущая приятную прохладу простыни, с огромным удовольствием вытянулся. И словно провалился в яму, чуть моя голова коснулась подушки. Крепкий сон без сновидений — что еще нужно для усталого путника?

4

Разбудил меня громкий звук где-то рядом. Я заворочался, заскрипев пружинами раскладушки, потянул одеяло на голову, желая удержать стремительно улетучивающийся сон. Увы, это оказалось мне не под силу, потому как навязчивый звук превратился из громового ворчания в мужской бас. И стоило мне понять это, как тут же к голосу присоединилась какофония звуков из позвякивания ложкой по стенкам чашки, скрипа стула и какого-то шуршания.

— Семеныч, это иррационально! — возмущенно прорычал незнакомый бас. — Ты бы себя со стороны послушал.

— Я знаю, что говорю, — возразил ему голос Степанова.

Заскрипели доски пола, раскладушка качнулась, будто мимо прошел кто-то большой и тяжелый. В нос ударил запах крепкого табака.

Не желая больше притворяться спящим, я перевернулся на спину и откинул с лица одеяло.

Первым ощущением было то, что я и не спал вовсе. Все так же темнота ночи в маленьких окнах под потолком, все так же тускло светит лампа, старик в безрукавке сидит на стуле, держа в руках дымящийся стакан в подстаканнике, на столе дымится пепельница.

А вот напротив него, в метре от меня, стоял великан, большой и определенно тяжелый. Я сразу узнал в нем персонажа карикатуры со стены — темная борода, торчащая в разные стороны, словно у пирата, длинные волосы, стянутые сзади в хвост, маленькие глаза над холмами щек. Одетый в длинный болоньевый анорак невероятных размеров и в линялые джинсы, он темно — зеленой тучей закрывал от меня большую часть потолка. В своей лапище великан держал чайную чашку, которая практически терялась между пальцами.

Старик заметил, что я проснулся, скосил глаза. И тут же туча пришла в движение и практически мне в лицо протянулась огромная лопата ладони для рукопожатия.

— Карчевский Олег Аркадьевич, геолог-рецидивист, — абсолютно серьезный тоном представился великан и тут же опять отвернулся к собеседнику. — Не прав ты, Семеныч, не прав. И доказывать я тут ничего не буду.

— Твоя воля, — легко согласился старик и улыбнулся мне. — Вставайте, Игорь, чай заварился.

Я бросил взгляд на наручные часы. Надо же, половина десятого утра.

Завтракал я за столом в одиночестве. Степанов выставил передо мной большую чашку и тарелку с парой бутербродов. Пододвинул открытую коробку с мелким рафинадом. Пожелал приятного аппетита. После чего они с Карчевским ушли курить на крыльцо.

Покушал я быстро, обжигаясь крепким чаем. Всегда неловко себя чувствую по утрам в гостях. А уж тут тем более. А ну как старик уйдет, сдав смену, и мне придется, пусть и недолго, но находиться один на один с этим бородатым шутником?

Но опасался я зря — человек-гора оказался не сменщиком.

— …Заброшу и уйду, — услышал я голос Степанова. Дверь открылась, и они вошли в диспетчерскую. — Сколько уже можно-то?

— А я что тебе говорил? — вставил Карчевский. — Оно уже нахрен никому не надо…

Я запихнул в себя последний кусок бутерброда, запил остатком чая. Поднялся из-за стола, как раз им навстречу.

— Позавтракали? — кивнул старик. — Прошу извинить меня, Игорь, но я не смогу составить вам компанию. Опять сменщик не пришел. Вы помните дорогу до нотариальной конторы?

— Да, помню.

— Тут не сложно, по прямой, — Николай Семенович кивнул на входную дверь. — И одевайте пальто, на улице моросит. Если вдруг что-то случится — я тут еще сутки буду, приходите, не стесняйтесь.

— А что может произойти? — спросил я между делом, собирая вещи.

— Это вы нам потом расскажете, — ответил мне Карчевский, нагло ухмыляясь в бороду. — Нам очень это интересно.

Я хмыкнул, показывая, что оценил сарказм, накинул пальто. Отказался от старого черного зонта с поломанной ручкой, на всякий случай попрощался. И с облегчением покинул старую диспетчерскую, хлопнув напоследок дверью.

До нотариальной конторы я добрался довольно споро, практически в одиночестве шлепая по лужам пустого проспекта. В свете бледных фонарей я видел несколько человек, спешащих по своим делам, но их оказалось до пугающего мало для будничного утра. Машин проехало чуть больше, причем три или четыре из них оказались бортовыми грузовиками и ехали они со стороны шахт. Где-то вдалеке несколько раз прогудела сирена. Я читал, что так на заводах оповещают о начале рабочего дня.

Я прошлепал по лужам, старательно обходя грязевые разводы, прыжком оказался под козырьком двери нотариальной конторы. Без особой надежды потянул ручку двери, но она легко поддалась, пропуская меня внутрь.

Миновав светлый коридорчик, я уперся в обитую дверь с вывеской: «Нотариус А.Ю. Савохин». Из-за нее раздавался стук клавиш печатной машинки. Еще не решив как вести себя, я вошел внутрь.

Нотариус оказался, как все встреченные мной здесь люди, каким-то растрепанным и взъерошенным, хотя и старался поддерживать официально-канцелярскую внешность. Немолодой уже мужчина с мягкими чертами лица, одетый в поношенный серый костюм с ослабленным синим галстуком, он усердно печатал что-то на тяжелой печатной машинке. Машинка была из тех, что показывают в кино про эпоху развитого социализма — высокая, с черными клавишами и кареткой с длинным рычажком. Она буквально вбивала буквы в лист, зажатый между двумя валиками.

Отодвинутая в сторону, перед нотариусом лежала клавиатура выключенного компьютера. Видимо, современной оргтехнике Савохин предпочитал старое и доброе.

— Здравствуйте, — хмуро поздоровался я.

— Здравствуйте, — человек поднял на меня голову, с трудом оторвавшись от напечатанного. — Чем могу помочь?

Я молча положил перед ним мятый лист телеграммы. Отчего-то начало проявляться глухое раздражение. Конечно, нотариус не мог меня знать в лицо. Но неужели к нему в последнее время заходит так много посетителей, что он даже не удосужился поразмышлять и понять, кто я и зачем заявился? Тем более, что кругом все знакомые лица, а по мне за версту видно приезжего.

Нотариус взял листок и внимательно пробежал его глазами, кажется, тщательно вчитываясь в каждое слово. Я терпеливо ждал.

— Вот оно что, — протянул Савохин. — Присаживайтесь.

Он без особенного энтузиазма указал мне на стул возле стены. Я секунду задержался, смерил его взглядом, потом снял пальто и сел на стул. Ох, что-то он как-то спокойно отреагировал. Обычно платные юристы, которых я знал, адвокаты и нотариусы, вцеплялись в клиента похлеще весенних клещей. Учитывая количество институтов и университетов всех мастей, выпускающих адептов Фемиды, конкуренция среди них была как среди ночных таксистов, а рабочие места становились призом в гонке связей и знакомств. Потому меня несколько озадачило такое наплевательское отношение этого Савохина А.Ю… Впрочем, возможно у него тут конкурентов и вовсе нет, учитывая массовый исход местного электората из города.

— Да, это моя телеграмма, — зачем-то уточнил нотариус. — Но вы разве не получали вторую?

— Вторую? Нет, не получал, — напрягся я. — А в чем, собственно дело?

— Я отправлял вам вторую телеграмму, — Савохин развернулся в пол оборота ко мне, сложил руки на столе. — В которой сообщал, что необходимость вашего непосредственного присутствия отпала. Вы ведь ее получали?

Я хотел возмущенно возразить, но нотариус опередил меня, продолжив:

— Впрочем, раз вы тут, то, видимо нет. Что же, мне очень жаль сообщать вам лично такие вести, — нотариус открыл верхний ящик стола и стал вытаскивать оттуда тонкие папки-скоросшиватели, складывая их на столе. — Но дело в том, что наш город в скором времени деорганизуют, а потому большая часть квартир и домов, которые лишились своих жильцов, выводят из жилого фонда и консервируют до неопределенных времен. К моему сожалению, квартира господина Краснова подпадает под этот случай.

— Что значит — деорганизуют?

— Отключают от коммунальных линий, закрывают маршрутные пассажирские перелеты, прекращают подвоз продовольствия, — нотариус наконец нашел нужную папку, положил ее отдельно, остальные так же неспешна стал перекладывать обратно. — Видите ли, наш город с тех пор, как иссякли запасы недр, медленно вымирает. Кому было куда уехать — уехали. Уже не работают больница, почта и ряд магазинов. Из правоохранителей остались один участковый да следователь, оба уже пенсионеры. На прошлой неделе уехала вся администрация, оставив руководить городом бывшего начальника шахты. Мы ничего не производим, не приносим прибыли, поэтому Министерство горных разработок обоснованно посчитало нас нерентабельными. Подводя итогом — город закрывают. Вот, документы на квартиру Краснова.

Савохин подвинул мне найденную папку, но я не стал ее открывать, растерянно переваривая услышанное.

— Так что, я зря ехал? — задал я наконец вопрос, запоздало осознавая его глупость.

— Ну, не хочу вас расстраивать, — Савохин как-то кисло улыбнулся. — Могу биться о заклад, что немногие могут похвастаться тем, что видели целый город в таком вот виде. Походите, посмотрите. Проникнетесь величием момента, так сказать. Со своей стороны могу посоветовать следующее.

Он сам раскрыл папку, вытащил из середины стопки листов один, с мелькнувшей надписью «Приказ» в шапке.

— Вот, прочитайте. Это Приказ Министерства о компенсации владельцам жилья. Так как дарственная оформлена на вас, то значит, и компенсацию выплатят именно вам.

— Сколько? — воскликнул я, пробежал глазами текст. — В размере 20 процентов от стоимости квартиры? Я так предполагаю, что квартиры тут стоят не шибко дорого?

— Я взял на себя труд посчитать. Сумма компенсации составить 70 тысяч минус налоги. Неплохие деньги, если посмотреть. Особенно учитывая, что даются они за квартиру, которую даже продать не выйдет за отсутствием желающих жить в этом городе.

— Не велика компенсация, — буркнул я.

— Ну, тут я ничем помочь не могу, — Савохин безразлично пожал плечами. — Для меня лично это большая сумма. Вопросы ко мне еще есть?

— Честно говоря, я в растерянности, — признался я. — Если уж говорить начистоту, то знал бы, так не поперся бы в такую даль. У меня только билеты обошлись в десятку, а еще назад ехать. А потом еще по инстанциям бегать, выбивая эти деньги за квартиру? Я даже не знаю с чего и начинать-то, учитывая, что жить мне негде, а вертолет прилетит лишь в среду. Эх, понес же меня черт…

— Да-да, конечно, — кивал мне нотариус, углубившись в свои мысли. — Вы правы. Но бывают в жизни моменты, которые от нас не зависят. Относитесь философски. А по поводу жилья, так в этом проблемы нет, собственно. Давайте я вам покажу квартиру Краснова, в ней вы и переночуете пару дней. Дом еще от линий снабжения не отключили, так что газ и вода там есть. С электричеством, увы, проблемы, но да вам же там детей не растить?

Савохин позволил себе кривую улыбку, поднялся из-за стола. Поднялся и я, чувствуя себя жертвой какого-то большого обмана. Обидно было, честное слово.

— Давайте, ведите, — вздохнул я. — Делать все равно нечего.

Первая ассоциация, которая приходит мне на ум при словах «временное жилище», это гостиница. Мне иногда приходится ездить по рабочим командировкам, поэтому свое мнение об этих «приютах путника» у меня сложилось. Впрочем, не могу сказать, что навскидку вспомню все номера, интерьеры и ванные комнаты, довольно однообразные мне попадались образчики. Обезличенным стандартом в голову приходят тусклые стаканы на столе, выцветшая ковровая дорожка, прожженная занавеска у форточки, плохо закрываемая дверь с дряблым замком, поломанные вешалки в шкафу. Естественно, все это укладывалось в тот гостиничный набор, на который был рассчитан выдаваемый мне на работе лимит средств. Думаю, что в отелях, которые хотя бы могут заикаться про наличие мифических звезд на фасаде, все возможно обстоит по-другому. Не знаю, я в них не бывал.

Но одна гостиница мне все же запомнилась. Причем запомнилась историей, которую не стыдно рассказать за пьяным столом старых знакомых, щелкнув пальцами воскликнув: «Ах да, случай со мной был один…».

Мотель назывался «Лукоморье» и находился на самом краю города, на конечной остановке автобуса. Двух этажное кирпичное здание, с маленькими номерами и единым на этаж санузлом. Из удобств — лишь небольшой телевизор с огромным пультом да набор вафельных полотенец с синими печатями в уголках.

Я вселился в номер на втором этаже, приехав утром. Мне предстояло пробыть в городке несколько дней, помочь клиентам разобраться в хитросплетениях технической документации. Стоит упомянуть, что погода стояла великолепная, теплое солнце позднего апреля подсушило землю, проталкивали сквозь пожухлый ковер прелых листьев первые травинки, на ветках пели птицы.

Первый день я работал не долго, лишь представился руководству филиала да поговорил с парой специалистов. После чего направился в гостиницу, желая немного поспать после дороги. В номере поставил чайник, принялся раскладывать вещи, когда меня привлек вид из окна.

Окна моего номера выходили на задний двор и буквально упирались в стоящий неподалеку дряхлый деревянный особняк. Такие обычно называют помещичьими или дворянскими, они сохранились еще с царских времен и зачастую служили в последствии коммунальными квартирами для победивших рабочих и крестьян.

Дом был с Т-образным фасадом и был выдвинут своим корпусом-ножкой в сторону гостиницы, прямо к моим окнам. При желании я мог добросить что-нибудь не очень тяжелое до обитых досками стен, до резных наличников и разъехавшегося крыльца. Этот дом был заброшен и безлюден, входная дверь отсутствовала, а крыша местами провалилась. По всей видимости, хозяева когда-то строили его возле торгового тракта на пути в город, но теперь город сам пришел к дому и теснил его кирпичными стенами новостроек. И, скорее всего, снос этой древности был лишь делом времени.

Напротив моих окон как раз располагались окна второго этажа особняка, внутри было темно и пусто. К удивлению сохранились и стекла, за ними — короткий тюль, сдвинутый в сторону. Честно говоря, зрелище довольно унылое, если не сказать жалкое. Некогда здоровый для своего времени дом, крепкий и достаточно яркий, теперь доживал свой век, скособочившись, вынужденный лицезреть подслеповатыми глазами жизнь приезжих.

Я подивился открывшемуся виду и продолжил ходить по номеру, разбирая вещи, вытаскивая банки с кофе и сахаром из сумки, аккуратно раскладывая на столе рабочие бумаги.

Так прошло некоторое время, день близился к вечеру. Я с чашкой кофе поднялся из-за стола, чтобы размять ноги, прошелся по номеру, прихлебывая из кружки ароматный напиток. И замер, уставившись на старый дом.

Из окна напротив, из глубины пустой комнаты, на меня смотрел одетый в черное не то ребенок, не то карлик. Его было видно нечетко, он стоял в полумраке и я мог лишь различить общие черты. Большая лысая голова, крупные несимметричные глаза, широкий приоткрытый рот. Весь серый, морщинистый, без бровей. И абсолютно недвижимый.

Я смотрел на него, он смотрел на меня. Так длилось несколько секунд, потом мой неизвестный сосед словно шагнул назад и исчез в темноте комнаты, бесследно, не отводя от меня своего страшного взгляда.

Весь оставшийся вечер я чувствовал себя неуютно. Периодически подходил к окну и выглядывал наружу. Безрезультатно. Странный гость заброшенного дома не появлялся.

Через пару часов я лег спать.

Следующий день практически стер у меня из головы этот случай, я закрутился в делах и разговорах. Местные специалисты оказались абсолютно не подкованными в теме, пришлось углубиться с головой в объяснения. Потом поехали на объект, там я показывал все наглядно. Незаметно прошел обед, а за ним и четырехчасовой чай с баранками. Оценив объем работы на следующий день, попрощавшись с усталыми техниками, я решил проветриться и пошел в гостиницу пешком. По пути купил пива, завернул в газетный киоск.

В номер поднялся уже в хорошем расположении духа. Включил телевизор, стал вешать на плечики костюм. Да так и застыл, прижав к груди свернутые брюки.

Из пустого дома в мое окно вновь смотрел черный мальчик-карлик. С тем же пустым выражением лица, с теми же вытаращенными глазами, с тем же полуоткрытым ртом.

Я не выдержал и, демонстративно бросив брюки на кровать, подошел к окну. Мне показалось или выражение этого уродца изменилось? Или нет?

Я поднял руку и помахал ему. Странный человек никак не отреагировал, вновь, словно растаял, скрывшись в темноте комнаты. Я еще немного подождал, но незнакомец больше не показался.

И вот тут мне стало не по себе. Я даже поежился. Неприязненно отошел от окна, задернул шторы.

С чего бы нормальному человеку приходить каждый вечер в заброшенный дом и смотреть в окна гостиницы? Но то нормальному, а этот уродец, он нормальный? А может извращенец? Маньяк? Папарацци?

Вечер был безвозвратно испорчен. Оставшееся время я просидел перед телевизором, нервно дергаясь от любого шума, а когда наконец лег спать, то долго не мог уснуть, сжимая в ладони металлический Parker.

Следующий день я был раздражителен и рассеян. С горем пополам доделал работу на объекте, чуть не поругался с главным техником, взял на презентацию не те слайды. Когда пришло время обеда, я уже четко для себя уяснил, что вечером наберусь храбрости и схожу в этот дом. Возможно, смогу понять, что там делает мой ночной смотрящий. Свое такое решение закрепил чашкой кофе.

Вечером, зайдя в гостиницу и оставив вещи, я подошел к старому особняку, потирая в кармане украденный в кафе ножик с закругленным кончиком. Стоял некоторое время, не решаясь войти и прислушиваясь. Все же не горел я желанием встретиться с этим черным карликом, не решил я до конца как реагировать. Не брошусь же я на него с кулаками? Или надо бы накостылять ему? Совсем не умею я вести себя в подобных ситуациях.

Глубоко вздохнув, я все же начал свой короткий поход по старому дому.

Если вы когда-нибудь были в заброшенных домах, то представите себе общий антураж увиденного. Мебели нет, двери не везде сохранились. Сморщенные, отклеивающиеся обои, осыпающийся потолок. На полу старые газеты, бутылки из-под дешевой водки, иногда шприцы. Запах сырости. В общем, ничего примечательного.

Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я без труда нашел комнату, из которой открывался вид на мои окна. И не увидел ничего особенного. Комната как комната, никаких ужасных надписей или пятен крови.

Я подошел к окну, выглянул наружу, щурясь от вечерних лучей солнца. Повернулся, чтобы уйти. И узрел своего страшного соглядатая.

Лучи солнца проходили сквозь дырявый тюль, образуя на покрытой трещинами стене причудливый узор, который при желании можно принять за лицо. Как раз под узором часть штукатурки осыпалась, обнажив просмоленные доски, которые увиделись мне черными одеждами.

Несколько секунд я смотрел на эту игру света и тени, потом солнце опустилось за крышу гостиницы, и мой карлик растаял, оставив лишь трещины и сколы.

Такая вот курьезная история со мной приключилась. Впрочем, в противном случае я бы просто стал еще одним из очевидцев странных явлений, коими полнится телевидение и желтая пресса. Но всегда интересно знать суть вещей, хотя и не всегда эта суть интереснее самой вещи…

— Интересная история, — без особенных эмоций кивнул Савохин. — Мы пришли, вот дом номер 5 по улице Солнечной.

Передо мной высилась стандартная панельная пятиэтажка бледно — голубого цвета. В четыре подъезда, с балконами в шахматном порядке. На глухой боковой стене выложена мелкой плиткой мозаика — скуластый суровый юноша в шахтерской каске и с комсомольским значком, под ним лозунг: «Труд — Родине!».

В общем, дом номер 5 по улице Солнечной оказался обычным домом из эпохи скоростного и дешевого строительства.

— Идемте, я покажу вам квартиру, — поторопил меня нотариус и первым вошел в полутемный подъезд.

Мы поднялись по узкой лестнице на третий этаж, остановились напротив квартиры с металлической цифрой 7.

— Счастливый номер, — без особенного энтузиазма заметил Савохин, щелкнул замком кожаного портфеля и, немного покопавшись, вытащил коричневый конверт. Из конверта на ладонь выпала связка ключей.

— Вот этот, длинный, от металлической двери. Второй от внутренней двери, но я ее не запирал, — прокомментировал старый юрист, отпер, наконец, дверь и отошел в сторону, пропуская меня в квартиру.

У каждой квартиры есть свой уникальный запах. Каждый обжитый дом имеет свою гамму ароматов, сложенную из множества различных составляющих. И мы зачастую не замечаем, чем пахнут наши собственные жилища, привыкнув, как неряшливые владельцы собак не ощущают запаха псины, который сразу бьет гостям в нос. Мне всегда было интересно, чем же пахнет моя квартира. Но как бы я не принюхивался, открывая входную дверь, ничего не мог уловить.

Квартира Краснова пахла чем-то приятным, теплым и домашним. Видимо, запах этот еще не успел выветриться.

Короткий коридор с деревянными рогами вешалки, трюмо с большим зеркалом, дверь в совмещенный санузел. Над трюмо — встроенная антресоль с заклеенными обоями дверцами.

Я прошел по скрипучим паркетным доскам в гостиную, остановился на пороге. Маленькая проходная комната с одним большим окном-балконом. У стены темно-коричневая «стенка» не первой свежести, в которой полки между собой делили книги и фаянсовая подарочная посуда. Тут же — часы, фотографии в рамках, небольшой пористый камень. Напротив столика с телевизором — диван-кровать. У дальней стенки, по правую руку от меня — тяжелый стол с двумя тумбочками, сложенные стопкой бумаги, раскрытый журнал с мятыми глянцевыми страницами, подставка для ручек.

— А там что? — я указал на закрытую дверь напротив.

— Спальня, но дверь заперта, — ответил Савохин, прошедший вслед за мной. — А тут кухня у нас. Плита работает. Газ пока не отключили. Вот тут вентиль повернуть нужно будет, если захотите чайник там подогреть, или приготовить чего поесть. Холодильник, кстати, пустой.

Нотариус деловито прошелся по квартире, осматриваясь, вышел из кухни и вернулся в гостиную. Остановился возле балкона, с шумом отодвинул тюль и открыл форточку.

— Балкон, конечно, немного в ненадлежащем виде…

Я его слушал в пол уха, разглядывал фотографии на полке. Из-под пыльного стекла на меня смотрел Денис Краснов улыбающийся, небритый, в брезентовом анораке и грязных джинсах, с гитарой на плече. Смотрел Денис Краснов строгий, в костюме с галстуком, окруженный так же одетыми мужчинами, один из которых пожимает Денису руку. Смотрел Денис Краснов со смущенным лицом держащий на руках смеющуюся девушку.

И последним на меня смотрел я сам, обнимающий за плечи молодого Дениса Краснова в солдатской пятнистой форме.

Меня вдруг словно что-то кольнуло в груди, стало стыдно и неловко. Как я мог забыть, даже не поинтересоваться?

Я, не поворачивая головы к нотариусу, чтобы ненароком не встретиться с ним глазами, хрипло спросил:

— А что с ним произошло?

— Вы имеете в виду Дениса Семеновича? Обвал в шахте, — как-то буднично ответил мне Савохин. — Тут иногда такое случается. Сами понимаете, работа под землей всегда связана с риском.

— Кем он работал?

— Кем-то в отделе по консервации шахт.

— А хотел учителем…

— Ну, этого я не знаю. Может быть, только последняя школа пять лет назад закрылась. Видимо, после этого Денис Семенович и пошел в Горную Управу.

— Так это значит, что он дарственную на меня оформил незадолго до гибели? — озвучил я пришедший в голову вопрос. — Зачем? Он не говорил?

— Нет, не говорил, — Савохин покачал головой. — Но вы не берите в голову, в шахтерских городках такое не редкость. Как я уже говорил риск для жизни большой, аварийные случаи со смертельным исходом нет-нет, да происходят. Потому многие предпочитают квартиры переписать на родных, на жен или детей. Вы Денису Семеновичу сослуживцем приходитесь, если не ошибаюсь?

— Да, но мы после армии и не виделись ни разу. Как-то первое время письма ему писал, но потом все угасло само собой, контакт затерялся. Оттого для меня телеграмма ваша такой неожиданностью стала, все-таки почти десять лет прошло с момента, как мы с Денисом последний раз виделись.

Я кивнул в сторону армейской фотографии.

— Причину выбора именно вашей кандидатуры на оформление дарственной Денис Семенович не озвучивал, если вы об этом, — Савохин посмотрел на меня поверх очков. — Расспросите его друзей, близких, если найдете.

— А вы?..

— Мне о них неизвестно, я не интересовался. Если есть желание, то сходите в Управу, возможно, там вам скажут, с кем он общался. Теперь прошу извинить меня, другие дела ждут.

Я отвлекся от своих тягостных дум и критически посмотрел на нотариуса Савохина. Вот ведь истинный юрист — врет и не краснеет. Какие у него могут быть дела? Все клиенты уже по ту сторону гор, а он все делает видимость чрезвычайной занятости. Мало того, что вообще не эталон приветливости, так еще и поскорее избавиться хочет. Или зря я так? Ведь печатал что-то… Да ну его, в конце концов! Пусть катится, куда хочет, мне нужно побыть одному, переварить события дня.

Савохин отлепился от подоконника, прошел мимо меня к выходу. На пороге оглянулся:

— Папку с документами я оставил на кухне. Будут вопросы — приходите. Прощайте.

— Подождите! — окликнул я его, пронзенный мелькнувшей мыслю. — А во сколько завтра вертолет прилетает?

— В три часа дня. Что-то еще?

— Да… Наверное… Где у вас магазин? Или столовая какая-нибудь? Я бы пообедал.

— Магазин в соседнем доме был. Сейчас не знаю.

— Спасибо.

Савохин кивнул и вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь. А я, влекомый каким-то импульсом, подошел к окну, уперся лбом в стекло и смотрел ему вслед. Нотариус вышел из подъезда и, ссутулившись, пошагал по дороге вдоль проезжей части, чуть покачивая своим кожаным чемоданчиком. А я вдруг подумал о том, отчего он сказал «Прощайте»? Как-то это слово звучит по киношному, сейчас так не говорят. Сейчас говорят «До свидания», «Пока», «Увидимся» или псевдо-модное «Бай-бай». Но никак не «Прощайте», это слишком драматическое слово. Такое, конечное, что ли. Не подразумевающее продолжения. И отчего-то после такого слова обязательно должен звучать выстрел. Стереотип, видимо, опять же, из фильмов. «Прощай, ничего личного!» — и БАХ! из пистолета. И титры.

Не говорят сейчас «Прощай». Современные люди не любят явных контрастов. А это слишком контрастное слово, в нем совсем нет позитива новой встречи.

Впрочем, может нотариус как раз хотел подчеркнуть, что больше не хочет меня видеть? Или просто намекнул, что мы больше не увидимся? Странные, странные люди населяют тебя, Славинск, город-котелок.

Я повернулся к окну спиной, заняв на подоконнике место ушедшего юриста, и окинул взором комнату.

Если бы тут жил я, то мебель бы расставил иначе. Как-то сухо она стоит, очень правильно, рационально. Ничто не выделяется, все одинаковое. Никаких округлостей, сплошные горизонтали и вертикали. Никаких излишеств. Прямо подчеркивает характер хозяина.

Зачем ты мне оставил все это, Денис Краснов? Почему именно мне?

— Так, ладно, — я хлопнул ладонями по поверхности подоконника и выпрямился. Оставим загадки на вечер. Сейчас нужно, пока не стемнело, найти магазин и купить что-нибудь на обед. Пельмени, пожалуй, вполне подойдут.

На всякий случай я прошел на кухню. Проверил газ, воду. Щелкнул пару раз выключателем. В отличие от газа и воды, электричества действительно не было. Заглянул в холодильник и удостоверился, что он пуст. Бросил взгляд на лежащий на столе серый конверт, но трогать не стал. Удовлетворенный осмотром, направился на улицу.

Я вышел к дороге и встал на распутье, засунув руки в карманы пальто. Посмотрел в одну сторону, в другую.

В отличие от приснопамятных витязей у разъездного камня, которым приходилось выбирать из трех зол меньшее, я не был отягощен моральным выбором и мог пойти по любой дороге. Это мне и нравилось в гулянии по незнакомым городам. Ведь в какую сторону не иди, все равно за каждым домом, за каждым поворотом тебя ждет что-то неизвестное, то, чего ты не видел. И пускай все подобные промышленные городки похожи друг на друга, в них сложно отыскать сколь более-менее памятные и исторические места, но сами жители, так или иначе, оставляют свои следы на всей этой шаблонности. Будь-то дворик умельца-столяра, который заставил всю территорию деревянными поделками. Или разрисованная модным ныне граффити стена. А иногда нет-нет, да и встречаются дома необычной формы или структуры. Особенно мне нравились те из них, у которых необычный внешний вид был предопределен не фантазией архитектора, а смешением случаев и обстоятельств.

Так в каком-то из провинциальных городов я видел дом, висящий между двумя соседними домами. Бревенчатый сруб с обеих сторон обстроили кирпичными домами, да так плотно, что после покраски нельзя было различить места переходов. А потом что-то там случилось, возможно подземные воды подмыли фундамент, или грунт осел, но в один прекрасный момент земля под деревянным домиком ушла вниз, оставив незадачливое строение висеть между крепкими плечами соседей. Там так и осталась невысокая арка, в которой предприимчивые местные жители протоптали дорожку.

Я, наконец, принял решение и пошел в левую сторону, противоположную той, откуда мы с нотариусом пришли. На всякий случай я еще раз посмотрел на табличку, привинченную к дому, чтобы лучше запомнить улицу и номер дома. Отметил, что напротив дома находится решетчатый забор с двухэтажным зданием в глубине. Надпись на темно-бордовой вывеске отсюда я разглядеть не смог. Для себя решил, что это детский сад или нечто муниципальное.

Погода навевала меланхолию. Я неторопливо шагал по улице, шлепая по лужам, осматривал окрестности. Прошел мимо еще одной пятиэтажной «хрущевки», мимо двухэтажных деревянных бараков, мимо заброшенной стройки. Дойдя до перекрестка, остановился. Куда идти? Да и в ту ли сторону вообще пошел? Надо найти какого-нибудь аборигена, уточнить дорогу. Как бы мне не нравилось гулять, но голодный желудок уже начинал напоминать о себе.

Местного жителя я заметил на автобусной остановке, под ржавым козырьком. Сгорбленная старушка с шалью, натянутой на голову, сидела на выцветшей скамейке со сложенным пакетом на коленях. На мое приближение отреагировала лишь косым взглядом водянистых глаз.

— Доброго дня, — обратился я к ней. — Не подскажите где здесь магазин?

Старушка чуть повернулась ко мне корпусом, подслеповато щурясь, скрипучим голосом ответила:

— Тебе продуктовый что ли?

— Да.

— Это тебе назад нужно, по Солнечной, до стройки. Перед стройкой налево повернешь, там тропинка будет между кустов. По тропинке пройдешь и выйдешь прямо к продуктовому.

— Спасибо, — я благодарно кивнул, приветливо улыбаясь, развернулся и пошел назад, к стройке.

— Только ты бы лучше к аэропорту пошел, — раздалось вдруг сзади.

— Почему? — оглянулся я.

— Так ведь не найдешь же продуктовый-то, — озабоченно проговорила старушка.

— Найду, — вновь улыбнулся я. — Вы все понятно объяснили. Я как раз в той стороне живу, мимо стройки только что прошел.

— Вот непонятливый, — бабуля с укором посмотрела на меня. — Иди лучше к аэропорту, а то только зря время потеряешь.

Я пожал плечами, мол, мое дело. И продолжил путь.

Странная бабка. По себе что ли мерит? Не найду! Чего тут искать, вон уже и брошенный башенный кран видно. До аэропорта добрых полчаса ходьбы, к чему пилить в такую даль? Сама еле ходит, плутает, небось, в трех соснах из-за обширного склероза…

Не доходя до стройки, я заметил уходящую налево протоптанную дорожку. Она уходила в разлапистую поросль неухоженных кустов акации и где-то там сворачивала за стройку.

Я пошел по тропинке, озабоченный своими мыслями. Как-то незаметно кусты сменились высоченными зарослями крапивы, в глубине которых можно было различить строительный мусор в виде брошенных чанов из-под цемента и расколотых бетонных плит.

«Везде одно и то же, — подумал я. — Где строят, там и бросают».

И вышел к разветвлению тропинок.

— Опа, — я остановился. — А об этом старушка не предупреждала.

Свернул налево, предполагая, что правая тропинка ведет вокруг стройки. Пройдя еще немного, переступив через лежащий поперек дороги старый фонарный столб, я вышел на асфальтированную дорогу. С удивлением понял, что вновь попал на улицу Солнечную.

Усмехнувшись собственному пространственному кретинизму, развернулся и вновь пошел по тропинке. На развилке повернул на право. Миновал покосившийся фрагмент бетонного забора, одиноко торчавший из крапивы, прибавил шагу, увидев просвет.

И еще на подходе узнал улицу Солнечную.

Я растерянно оглянулся. Нет, я не вышел по ту сторону стройки. Я все еще стоял в начале своего пути, будто бы и не ступал на эту идиотскую тропинку!

Что тут не так? А, ну конечно! Местная дурацкая шутка! Закольцевали тропинки, чтобы они незаметно поворачивали назад. А я как мышь в лабиринте, кроме высоких зеленых стен ничего и не вижу, теряя общую перспективу. Ай да умельцы. Весело, наверное.

Я посмотрел в направлении остановки. Старушка все так же сидела на ней, опустив голову в вязаном платке и сложив руки на пакете. И она не давилась от смеха, как я было подумал.

Третья попытка тоже не увенчалась успехом. Пройдя по левой тропинке и так и не почувствовав закругления, я опять вышел на Солнечную.

Однако, ситуация начинала бесить. Хорошо, что хоть за своей озадаченностью я несколько забыл про голод, но сколько ж можно плутать?

В четвертый раз я шел уже со знанием дела, то и дело подпрыгивал, стараясь держать в поле зрения единственный видимый ориентир — стрелу крана. Когда вновь вышел на перепутье, то эта стальная ажурная конструкция оказалась аккурат за моей спиной.

— Не дождетесь, — неизвестно кому буркнул я, поднял воротник пальто, спрятал пальцы в рукава. И пошел, продираясь и защищая лицо, прямо, промеж двух тропинок. Сквозь ломающиеся стебли крапивы, слепо спотыкаясь о торчащие из земли арматуры…

Выйдя на Солнечную, я начал громко материться, что случается со мной нечасто. Вновь бросился по единственной тропинке, будто в бой. И остановился на перепутье — теперь дорожек было три. И я точно знал, я это всем своим существом понимал, что любая из них вновь приведет меня к исходному пункту.

Тогда я сдался.

От магазина возле аэропорта до пересечения проспекта Труда с улицей Солнечной меня подбросил молчаливый шофер на старой громыхающей УАЗе-«буханке». Я несколько раз пытался разговорить его, но тщетно. Я даже рассказал ему о случившемся со мной происшествии с загадочными тропинками, но он лишь ухмыльнулся. Ну, хоть денег за проезд не взял, кивнув на мое «Спасибо».

В маленьком магазинчике, расположенном на первом этаже жилого дома, мне удалось закупиться не совсем тем, что я хотел — пельменей не оказалось. Впрочем, я приобрел килограмм картошки и две банки тушенки, хлеб и коробку индийского чая. Практически без размышлений купил две бутылки коньяка неизвестных мне марок, на пробу. Надо Дениса помянуть. Да и впечатления от моих мытарств как-то притупить.

Еще нервировал высокий, закругленный горизонт. Создавалось впечатление, что сидишь в яме и постоянно натыкаешься взглядом на ее края. Куда бы я не посмотрел, везде поднимались серые с бурыми пятнами стены, на которых местами можно было заметить разводы темно-зеленого. Вспомнились слова Шишова о пропавшей группе туристов. Как они умудрились затеряться, тут все кольцо гор просматривается с крыши любого дома?

Как бы то ни было, необычность Славинска меня утомила. Глупая вышла поездка, скажем прямо. Глупая поездка в грязный, никому не нужный город. Надо пофотографировать что ли. На камеру мобильного. Все равно связи нет, пусть хоть как-то послужит. Вопрос на засыпку — где здесь Интернет-салон? Ответ — уже нигде. Ха-ха.

Я криво ухмыльнулся своему отражению в пыльном стекле кухонного окна и отсалютовал граненой стопкой с коньяком. Стопку я взял из шкафа, нашел среди чайных чашек и тарелок. Мне подумалось, что Денис принес ее откуда-то из другого места и потом попросту поставил на полку для посуды, машинально. Я и сам несколько раз грешил подобным, обнаруживая потом, к примеру, сахарницу в холодильнике. Такое случается, особенно, когда занят своими мыслями. Какими мыслями ты был занят, Денис?

То ли от выпитого, то ли от вынужденного одиночества, но мне стало грустно. Захотелось послушать какую-нибудь грустную музыку.

Я залпом выпил коньяк, с каким-то демонстративным стуком поставил стопку на стол. Чуть помедлив, налил еще.

Эх, Денис, Денис… Наверное, чем-то я заслужил такое к себе отношение с твоей стороны? Будем честными, ты — последний о ком бы я подумал, случись мне составлять завещание. Или даже нет, не так. Я бы очень удивился, если бы вспомнил о тебе, составляя завещание. И не потому, что ты был плохим человеком, нет! Просто, с чего бы вдруг? У меня есть одноклассники, с которыми нас некогда связывало аж десять лет учебы, но потом дорожки разошлись. Есть однокурсники. Есть бывшие товарищи по работе. Бывшие подруги. Бывшие соседи по купе в поезде. Меня прямо таки окружают бывшие, не всех я даже могу вспомнить по именам или по лицам. Кто-то из них оставил более явный след в моей жизни, кто-то промелькнул одним рукопожатием. Но все они — не те, которые будут стоять возле моего смертного одра. Те, кому я завещаю… завещал бы свою квартиру, допустим. Хотя, я бы не взялся утверждать, что все те, кто пришел услышать мои последние слова, это самые лучшие из всех тех, кого я когда либо знал. Ну, вот кто там будет? Дети, внуки, жена? Каждый в душе смирился с моей кончиной и уже с нетерпением ждет вкусного куска пирога из завещания. Дяди-тети, стандартный набор? Этим обычно вообще по барабану, они пришли поесть и рассказать свежие сплетни. Возможно, коллеги, может соседи? Что-то я себе грандиозные похороны навыдумывал. И вообще получается, что я должен буду оставить нажитое за всю жизнь наследство этим пришедшим людям, чьим достоинством в данный момент является то, что они просто пришли?

А вот если бы собрать всех тех, кто когда-либо был со мной добр, сделал мне хорошее дело или оказался в нужное время в нужном месте. Собрать их всех и сказать, тепло от души. Сказать: «Спасибо, без вас мне было бы жить намного тяжелее». И одарить чем-нибудь эдаким. Чтобы они почувствовали благодарность и еще раз поняли, каким я был неплохим человеком…

Стоп, благодетель. Тебя уже не в ту степь понесло. Что там, остался еще коньяк? Опа, пролил немного… Эк я надрался…

Какая-то мысль юркой лентой проплыла в хмельном мозгу и почти уже скрылась, но я ухватил ее за самый хвостик! Ну-ка, ну-ка… Точно! Денис позвал меня не просто так. Денис хотел этим что-то сказать. Денис никогда и ничего не делает просто так, он очень, очень логичный. Логичный и последовательный. Это какая-то шарада. Ребус, величиной с квартиру. Что-то тут есть, что-то… Надо найти!

Дальнейшее я помню плохо. Уронив табурет, я неверной походкой направился в комнату. Что-то искал среди книг. Потом пробовал включить телевизор, не понимая, отчего тот не реагирует. В сгустившихся сумерках безрезультатно щелкал выключателем, пытался найти пробки, чтобы починить свет. Вспомнил, что света нет. Бродил в темноте со спичками. Что-то искал в прихожей. Кто-то стучал в потолок и я решил идти спать…

5

Я скинул с лица колючее покрывало, протер лицо руками, слегка массируя. И только после этого открыл глаза, уставившись в потолок с ниточкой паутинки в углу. В окно струился бледный свет, в окно было видно серое небо.

Похмелья практически не было. Немного болела голова, немного давило на виски. Но, в целом, чувствовал я себя вполне сносно. Либо это был все же хороший коньяк, либо местные туда что-то подмешивают. Скорее всего, второе, что-то меня вчера быстро накрыло. Сколько раз зарекался не покупать спиртное в маленьких провинциальных сельпо. Ничему меня жизнь не учит. Хорошо, что хоть не траванулся.

Я сел, спустив ноги на пол. Вещи на мне изрядно помялись, пояс брюк съехал на сторону. Помню-помню, раздеваться было лень.

Медленно, словно капитан подводной лодки перископом, я обвел взглядом комнату. Все было на своих местах, кроме пары упавших с полки книг. Это я там искал вчера что-то. Ну, хоть ничего не сломал.

Я глубоко вдохнул, с шумом выдохнул. Поморщился, потому что в висках сразу застучало. Определенно нужно попить, во рту словно отряд пионе…

Моя рука наткнулась на что-то холодное и продолговатое, лежащее в складках покрывала. Я с удивлением извлек на свет жестяную коробочку из-под леденцов-монпансье, перетянутую черной резинкой для бигуди. Внутри прогрохотало с металлическим звуком.

Не понимая, чем меня могла вчера заинтересовать эта коробка, я стянул резинку и, поддев ногтем крышку, поднял ее.

Внутри лежали ключи. Много разных ключей, без бирок и подписей. Вот этот, с квадратным ушком, явно от шкафа. Этот длинный от почтового ящика, у меня дома такой же. Эти два, видимо, от квартиры, запасные. О, еще пара ключей, которые раньше поставляли комплектом к мебели — тонкие, блестящие, с одним зубчиком.

Не найдя для себя ничего сколь бы то ни было интересного, я поставил коробку на тумбочку подле кровати. Сейчас, первым дело, нужно попить и привести себя в порядок. Слава богу, что вещи не распаковывал, не будет нудных сборов и попыток вспомнить о забытых мелочах. Сколько времени? О, первый час. Неплохо же храпанул. Черт, а если бы проспал? Вот тупица, мог бы и будильник поставить!

Я прошлепал на кухню, налил воды из графина. Теплая вода неприятно скользнула по небу и провалилась в желудок, но стало лучше. Я зажег конфорку, поставил греться белый эмалированный чайник. Сладкий чай сейчас не помещает.

Убеждаясь в мысли о том, что выпитый накануне коньяк был паленым, я бегло пробежался по квартире. Собрал рассыпанную мелочевку в виде сотового телефона, часов и монет от сдачи в магазине, которые высыпались на ковер из кармана брюк. Наскоро почистил зубы, рассматривая свое опухшее лицо. Да, раньше после попоек я выглядел получше. Старею.

Чай пил пустой, потому как запамятовал купить хотя бы сыру. Чашку мыть не стал, оставив в раковине.

Ровно через час я был готов покинуть свою ночлежку. Я стоял в коридоре с сумкой в руке, бросил последний взгляд на квартиру Дениса Краснова. Внутри что-то неприятно потянуло, такое стыдливое беспокойство. Нужно ведь было могилку посетить. В шкафах фотографии поискать, взять с собой. Тут же есть какие-нибудь ценные для Дениса вещи, чем он дорожил. Ему было бы, наверное, приятно, возьми я их себе на память. А то все же разворуют.

Что-то последнее время слишком много раз мне становится стыдно. А отчего? Я просил эту квартиру? Просил отрывать меня от повседневных забот и дел? Нет. И квартира мне эта не нужна. Только в горячечном бреду можно променять мою трехкомнатную на эту, в богом забытой дыре. Хоть компенсацию получу за все неудобства.

Но самооправдательная злость не помогла, неловкость и стыд не отступили. Тогда я схватил с трюмо маленькую металлическую статуэтку африканской девушки, бросил ее в карман пальто и скорым шагом вышел в подъезд. Захлопнул дверь, гулко защелкнул замок на два оборота. Вдыхая прохладную сырость каменных пролетов, пошагал по ступеням вниз.

Улица встретила меня легким запахом пряностей. Я обвел взглядом двор, внутренне поежившись от окружающего запустенья. Разросшиеся кусты вдоль тротуара тяжелыми ветками топорщатся в разные стороны. Песочница с поломанными деревянными бортиками, ржавая качель, покосившиеся скамейки. Как все же быстро слетает налет ухоженности с забытых вещей. Как же быстро природа ломает созданное человеком. Впрочем, мы нисколько не уступаем ей в скорости.

Шагая по пустынной улице, я невольно озирался по сторонам. Вспомнился виденный по телевизору город Припять, из которого радиация выгнала все живое. А мой крестовый поход в продуктовый? Кому рассказать, так не поверят. Надо же было заблудиться в крапиве. Читал где-то, что в пустыне, при отсутствии ориентиров, всегда ходят по кругу, потому как толчковая нога направление задает. Хотя, расстояния немного не те, да ну и ладно, голову потом ломать буду. Если захочется.

А ведь я таким и запомню Славинск, безлюдным и немного мистическим. Запомню не место, но атмосферу.

Чем ближе я подходил к аэродрому, тем сильнее повышалось настроение. Шаг стал бодрее, я даже улыбнулся одинокому прохожему, попавшемуся навстречу. И все равно, что он даже головы не повернул. Мне уже, по большому счету, было все равно на этих суровых шахтеров вместе с их умирающим городом-недоразумением.

Проспект Труда я пролетел не заметив. Прошагал мимо закрытых магазинов, мимо курящего на ступеньках подъезда старика, мимо покрытой толстым слоем грязи припаркованной «копейки». Бросил взгляд на часы. Пять минут третьего. Целый час до прилета Шишова, ну да не беда. Посижу на скамеечке. Можно, конечно, зайти к Степанову, но отчего-то не хочется. Видимо, я уже всем существом был по ту сторону гор и не хотел лишний раз контактировать с местными. Да и решительно не знаю о чем с ним разговаривать.

Обойдя громоздкое здание администрации, я вышел на финишную прямую. Невольно ускорил шаг, поправляя съезжающую с плеча сумку.

На встречу попалась полная женщина с тележкой, на которой она тащила огромную клетчатую сумку-баул. Еще через несколько метров — коренастый мужчина в натянутой на глаза кепке и с перетянутой бечевой коробкой из-под микроволновки в руках. За ним — еще один, в мятом плаще и в фетровой шляпе, с черным кожаным чемоданчиком. Вид у них был, прямо скажем, подавленный и раздраженный. Женщина держала у лица платок, поверх которого влажно поблескивали покрасневшие глаза, мужики в голос матерились.

Что за еще демонстрация? Трое человек вместе? Это по меркам Славинска, уже толпа. И идут от аэродрома. С вещами.

В душе вдруг проклюнулась неясная тревога. Я оглянулся на прошедших мимо, словно ища ответ. Неужели вертолет не прилетел? Так ведь рано еще. Или прилетел, но уже улетел? С Шишова станется, ему на график наплевать.

Я почти пробежал оставшееся до взлетного поля расстояние и, вытянув шею, устремился дальше. Слава богу, вертолет был на месте. Он застыл зеленой махиной в центре посадочного круга, уныло развесив длинные лопасти. А возле него копошилась толпа народа, словно муравьи возле сахара.

Почуяв неладное, я припустил по покрытому трещинами асфальту, придерживая бьющую по боку сумку. Ботинки гулко стукали каблуками, хлопали по лужам, обдавая грязными каплями брюки. Краем глаза заметил стоявшего возле дверей диспетчерской Карчевского, геолога-рецидивиста. Бородач расслабленно привалился плечом к дверному косяку и, казалось, с нескрываемым интересом наблюдает за происходящем, попыхивая сигаретой.

Я добежал до скопления людей, остановился, чуть не врезавшись в стоявших. Тяжело дыша, попытался разобраться в чем же дело.

Гул голосов неодобрительной нотой висел в воздухе. Здесь было человек двадцать, все с вещами, с баулами, рюкзаками. И все они были недовольны, рассержены, злы. Они качались, силясь рассмотреть кого-то впереди, ругались друг с другом, топали ногами. Спустя секунду я все же различил в этом многоголосье отдельные фразы, услышал знакомый хамовитый голос и все тут же встало на свои места.

— Граждане, вертолет не резиновый! Нечего напирать грудью! — этот гневный крик принадлежал пилоту Шишову, которого я никак не мог разглядеть. По-видимому, он стоял возле пассажирского люка. — Больше, чем есть, все равно не подниму!

И тут же нестройные голоса вторят ему хором:

— У меня муж в больнице, мне нужно…

— Мне обещали, что…

— Сколько можно ждать…

— Прозябайте тут сами…

Я немного отошел в сторону и смог разглядеть макушку пилота, который отчаянно махал руками, отталкивая от себя людей.

— Идите вы в жопу, уважаемые! — рявкнул Шишов. — Я с вами по-хорошему, а вы как…

— Мне нужно на большак…

— Довели страну…

— Да поймите же вы…

— Я горбатился не ради того, что бы…

Пилот грубо вырвал рукав из чьих-то цепких пальцев, застучал ботинками по лесенке, поднимаясь в кабину.

— К вечеру вернусь за второй партией, — бросил летчик через плечо, злобно скалясь.

Как так вышло, что Шишов появился в Славинске раньше срока раньше и все места тут же оказались занятыми? Я бросил взгляд на часы. Да нет, все верно, еще оставалось почти сорок минут до назначенного времени.

С хлопком закрылась дверь кабины пилота. Толпа в общем порыве качнулась было вперед, но тут же, под общий разочарованный выдох, подалась назад, когда Шишов завел турбины. Дрогнули лопасти, стали медленно раскручиваться.

Увлекаемый расходящимся народом, я сделал несколько деревянных шагов прочь от вертолета. И с грустной обреченностью, с обидой обманутого ребенка проводил взглядом улетающую машину. Как же так вышло, что я не оказался на ней?

Шишов сказал, что вернется позже, ближе к вечеру. Что ж, похоже, еще есть шанс покинуть Славинск сегодня. Жаль, конечно, что придется проторчать еще несколько часов, ну да что уж теперь. Сам виноват, мог бы догадаться, что возможен такой ажиотаж с отбывающими. Буду умнее впредь, сделав скидку на местный фактор.

Аборигены расходились, покидая взлетную площадку. Я с презрительным неодобрением посмотрел на удаляющиеся серые фигуры. Как они некрасиво вели себя, словно дикари. Кричали, ругались, толкались. Устроили самый настоящий базар. Шишову можно лишь посочувствовать, возить такую публику занятие крайне неприятное. Ну и что, что не хватило мест, не конец же света? Нужно как-то по-людски, не теряя лицо, достоинство. Я вот, к примеру, расстроен, но не впадаю же в истерику… Наверное, они тут все много пьющие…

— Что, не влезли? — окрикнул меня Карчевский, который все так же подпирал косяк двери диспетчерской.

Я посмотрел на него, на его прищуренные глаза, на криво ухмыляющийся в недрах бороды рот. И решил не затевать перепалки с этим грубым типом, который явно насмехается над моим положением.

— Да, сами видели, — я позволил себе улыбнуться. — Не успел.

— Бывает, — философски протянул геолог и вновь продемонстрировал мне свойство местных быстро переходить на «ты». — Ладно, не стой там. Пошли, чаю попьем.

Он махнул рукой, приглашая идти за собой, и скрылся внутри ветхого здания.

Что мне оставалось делать? Шишов сказал, что прилетит вечером. В свете увиденного мной, покидать вертолетную площадку до его прилета было бы верхом глупости. Что ж, скоротаем время до отлета в обществе мало знакомых людей.

Я еще раз бросил взгляд вслед улетевшему вертолету. Того уже и след простыл, винтокрылая машина скрылась за горной грядой. Ничего, зато вечером я буду в числе первых, это к гадалке не ходи.

Я усмехнулся, отмечая, что настроение немного улучшилось. И пошагал в диспетчерскую уже бодрой походкой уверенного в будущем человека.

Внутри зала регистрации все так же царил мягкий полумрак, который не мог разогнать бледный солнечный свет, льющийся из узких окошек. В глубине играла музыка, что-то классическое.

— Проходите, Игорь, не стойте на пороге, — помахал мне из-за стойки Степанов. — Идите к нам. У нас есть кофе.

Я кивнул, протопал по пыльному полу. Создавалось впечатление, что с момента моего ухода ничего не изменилось. К слову, здесь вообще с каких пор ничего не менялось?

Николай Степанович отодвинул от стола стул, приглашая меня присесть. Да, все те же, все там же. Кокон ореола от света лампы с абажуром из пожелтевшей газеты, исходящие паром чайные чашки, рафинад в сахарнице.

— Садитесь, Игорь, угощайтесь. Что, на вертолет не попали? Олег мне уже поведал.

— Здравствуйте, Николай Степанович, — я поставил сумку на тумбочку возле шкафа, сделал шаг к столу и занял предложенное место. — Да, вот такая оказия случилась. Места не хватило.

— Это у нас бывает, — кивнул Степанов, сочувственно качая головой. — В последнее время совсем плохо с перевозками, полгода назад еще три вертолета было. Сейчас один, да и тот еле пыхтит.

— Имел возможность опробовать, — понимающе улыбнулся я. — Однако, страху натерпелся. А что, Николай Степанович, народ у вас тут сильно пьющий?

— А вот видел я вчерась, — как-то едко вставил Карчевский, поглядывая на меня поверх чашки. — Как вы променад от чепка совершали, с бутылью местной амброзии. Обмывали чего, али просто так употребляли?

— Да, немного позволил, — сдержано ответил я. — У меня все-таки друг умер.

И сразу ощутил укол вины в груди. Черт! К чему эти детские оправдания? Да еще и перед этим хамом!

— Олег, — мягко привлек к себе внимание Степанов. — Уймись. Игорь, наливайте себе кипятку. Вот кофе. Извините, что растворимое. Заварное мы на особые случаи держим. Кстати, вы так и не сказали, нашли вы своего нотариуса?

— Да, — кивнул я. — Нашел. Он мне квартиру показал, которую мне товарищ оставил.

Под приглушенные аккорды пианино, доносящиеся из старого кассетного магнитофона, я сделал себе горячий напиток, помешал ложкой. Отхлебнул мелким глотком. Ммм, а неплохо.

— Хороший кофе, — я утвердительно кивнул. — Давно такого не пил.

— Это что, — отмахнулся довольно улыбающийся Николай Семенович. — Если бог даст, я по случаю сделаю вам свой фирменный. У меня специальная турка есть, ручной работы, я в ней варю. Но не на открытом огне, я предпочитаю по-турецки, на мелком песочке. Жар равномернее и со всех сторон, а не только снизу…

— Семеныч, какой случай? — не очень корректно перебил старика геолог. — Он сегодня улетит и заречется прилетать назад. Я прав?

Карчевский повернулся ко мне, и я только сейчас отметил, какие усталые у него глаза. Геолог либо не спал несколько дней, либо смертельно загонял себя на работе. Может потому и раздражительный такой?

— Ну, может быть… — неопределенно промямлил я.

— Ой, да ладно тебе! — воскликнул Карчевский. — Не может быть, а точно не вернешься. Зачем врать-то?

— А я и не вру, — резко парировал я. Мне начинал надоедать его обвинительный тон. — Я просто никогда ничего не исключаю. Никогда не говорю никогда.

— Глупый лозунг, — отрезал Карчевский. — Логическая тавтология, рассчитанная на слабых. Мол, человек себе не хозяин и обстоятельства властны над ним.

— Вы утрируете.

— Отнюдь.

— Как вам Славинск? — переменил тему Степанов, бросив сердитый взгляд на замолкшего геолога.

— Да я толком и не посмотрел ничего, — не стал льстить при Карчевском я. — Так, до магазина дошел и обратно. Уютно, но людей мало. Непривычно.

— Да, людей все меньше, — согласно кивнул Степанов. — Мы с Олегом даже пытались примерно посчитать сколько нас тут, в конце концов, останется. Право слово, цифра плачевная.

— А зачем тут оставаться? — удивился я. — Город же без снабжения, без энергии, без связи с миром. Это ж верная смерть.

— Ну, не так все плохо как кажется. У нас останется маленький вертолет медицинской службы, радио опять же. Мы сможем связываться с Большой Землей. Опять же, теплицы совхозные остались.

— Но зачем? — не понял я.

— Нас город не отпускает, — грустно улыбнулся старый диспетчер.

Повисла неловкая пауза.

— В каком смысле? — спросил я.

— А куда мне, к примеру, Игорек, лететь? — поднял на меня глаза Степанов. — К дочери в Оренбург? Так она замужем за военным, вчетвером с ребятишками двумя в общежитии ютятся, в одной комнате.

— Ну все таки, — возразил я. — Не бросят же, помогут.

— В том то и дело, что не бросят. Вот только не привык я обузой быть, Игорь. Не привык и не хочу становиться.

— Семеныч у нас из гордых, — поддел товарища Карчевский. — Все сам, все за всех. Из человеколюбов, филантропов. Все боится, что кого-то обяжет, оторвет от дел. Он уже в этой диспетчерской без сменщика второй месяц живет. Тимуровец, ешь твою на лево.

— Да как же я уйду-то, Олег! — всплеснул руками Степанов. — За маяком кто смотреть будет?

— Да Шишову твой маяк что козе баян! — парировал Карчевский. — Он по маршруту с закрытыми глазами пролетит. Намастырился уже за десять лет.

— Нельзя без маяка, — не согласился Степанов. — Не дураки его придумали и сюда поставили.

— А Шишов сказал, что давно уже маяки не работают, что вслепую летать приходится, — вставил я. И тут же получил довольно болезненный пинок под столом. Прошипев от боли сквозь зубы, я невольно дернулся, но, поймав красноречивый взгляд геолога, промолчал. Что ж, позже я с ним поговорю. Нет, ну что за дела — пинать незнакомого человека! Какая бестактность! Ладно, позже выясню, в чем дело.

— Что с вами? — участливо поинтересовался Степанов, заметив как я демонстративно потираю ногу.

— Икру свело, — криво улыбнулся я, косясь на невозмутимо пьющего кофе Карчевского. — Ничего страшного, пройдет.

— Понимаете, Игорь, — видимо мое объяснение вполне удовлетворило старика и он продолжил разговор. — На крыше вышки установлен радиомаяк, который подает постоянный сигнал о местонахождении вертолетной площадки. У нас часто бывают туманы, реже облачно, но без этого сигнала очень легко пролететь мимо, врезаться в горы или сесть в городе. Площадка маленькая, сами видели. А техника у нас старая, постоянно что-то ломается и перегорает. Вот я и присматриваю за ней, чиню, меняю детали. Правда, лампы уже на исходе, но ничего, Шишов обещал подвезти. Так что, сами видите, без диспетчера тут никак. Без диспетчера может авария случиться, тьфу-тьфу.

Степанов суеверно постучал костяшкой пальца по столу.

Интересное кино, подумал я. Это что ж получается, что либо Шишов для красного словца про диспетчерские и контроль за небом соврал, либо Карчевский что-то скрывает от своего товарища?

— Ты вон лучше у Олега спроси почему ему на Большую Землю не летится, — хитро усмехаясь, предложил мне Николай Семенович. — А то он, смотрю, думает, что кроме него тут никто ничего не делает.

Я вопросительно уставился на геолога. Тот ухмыльнулся в бороду, спрятал маленькую чашку в огромных ладонях.

— Чего молчишь? — обратился к нему улыбающийся старик. — Поведай про свои изыскания.

— Оно ему надо? — кивнул на меня геолог.

— А вы все же расскажите, — надавил я. — Вдруг что-то интересное услышу.

Карчевский дернул бровью, мол, смотри сам, предупреждали.

— Горы возле города интересные. Славинск построен на дне древнего вулканического озера, высохшего еще во времена Оно. Жилы породы уходят очень глубоко по жерлу…

— Инопланетян он ищет, — перебил товарища Степанов, подмигивая мне.

— Семеныч!

— А что, не так?

Карчевский заерзал, засопел, покосился на меня. Уели таки этого хорохористого. Надо же, наш мужиковатый герой молотка и микроскопа оказался с той еще чудинкой. Правильно засмущался, взрослым людям всегда стыдно, когда их уличают в подобных увлечениях. НЛО, йетти, лох-несское чудовище, эльфы с домовыми — это для домохозяек и романтических подростков. Это не марки собирать, в конце концов.

— А как бы и так, — неожиданно согласился Карчевский. — Только вот ответь-ка мне, Семеныч, что ты на сто процентов уверен, что не было их? Что не они это?

— Нет, на сто не уверен, — согласился с ним Степанов. Чем вызвал мое неподдельное удивление. Этот-то куда? И что значит «не было их»? Не было где?

— А что, видели тут НЛО? — спросил я.

— Возможно, — уклончиво ответил геолог. Было видно, что в моем присутствии он этой сокровенной темы касаться не хочется.

Вновь повисло молчание. Как-то сложно беседа строится. Быстрее бы уж вертолет что ли прилетел.

— А я вот тут тоже в такой странной ситуации побывал, — решил похвастаться я, поднимая первую попавшуюся тему. — Я бы даже сказал, в глупой. Представляете, в городе заблудился. Практически в трех соснах.

— Да где ж тут заблудиться то можно? — засомневался Николай Семенович, но Карчевский вдруг заинтересовался:

— Погоди ты, Семеныч. Пусть человек расскажет. Ну-ну, и где же это случилось?

— Да в магазин я решил сходить…

Я как можно красочнее, с напускной самоиронией, смеясь, рассказал историю своего блуждания возле стройки. Но ближе к концу рассказа юмор пришлось убавить, потому как я вдруг заметил посерьезневшие лица своих собеседников, их многозначительные переглядывания. Когда я закончил, то Карчевский покачал головой, буркнул, что пошел курить, поднялся из-за стола и вышел из зала. Старик же как-то озадаченно крякнул, поскреб щетину на подбородке.

— А в чем дело-то? — я даже как-то испугался. — Я что-то не то сказал?

— Да нет, Игорь, что вы, все так. Рассказ ваш просто… Как бы сказать… К теме нашей с Олегом недавней беседы пришелся. Прямо очень к месту.

— А о чем вы говорили, если не секрет? Николай Семенович, мне действительно интересно. Я что, не просто так плутал?

— Не просто так. И из города вы уезжаете вовремя. Нехорошо тут становится, — наклонившись ко мне, тихим голосом проговорил Степанов, словно опасаясь, что кто-то услышит. — Вы человек приезжий, вам всего не понять, не заметить. Вы, извините меня за слова, чужак здесь. А вот нам перемены очень даже заметны, очень они бросаются в глаза. И объяснить мне вам, право, неловко будет, потому как сам я толком ничего не понимаю. Ведь возраст уже, подумаете, что умом ослаб. Вы вот сами краями коснулись и то нашли для себя какое-то логическое объяснение, а я уже не нахожу, кончились объяснения. Это вам Олежек смог бы рассказать, но он и сам мало что понимает, лишь какие-то теории да гипотезы выдвигает.

Старик замолк и выпрямился, стал насыпать себе кофе из жестяной баночки. Пальцы его дрожали.

Я молчал, ошеломленный и запутанный. Не каждый день приходится выслушивать такие вот монологи, не научился я реагировать на них. Может, будь я врачом…

— Вы не обижайтесь только, бога ради, — добавил вдруг Степанов. — Может я загадками говорю, может запутал вас, напугал. Но вы не берите в голову. А я ничего больше не скажу, и так вырвалось у дурака, понесло. Вам все равно, а я на вас вывалю тут. Просто вы уедете и, может быть, случиться так, что в какой-нибудь беседе упомянете наш городок. Вот мне хотелось бы, что бы вы вспомнили какие-нибудь достопримечательности, а не всякую чертовщину. Этот город дорог мне, тут жили и живут хорошие, добрые люди. Не заслужил этот город дурной славы. Вы понимаете меня, Игорь?

— Честно говоря, нет, — покачал головой я, но продолжать расспросы не стал, переваривая услышанное.

Вернулся Карчевский, серьезный и задумчивый.

— Там люди собираются на площадке, — кинул он мне. — Ты бы тоже пошел, очередь занял. А то опять не влезешь.

6

Сейчас уже точно не припомню год, но случилось это еще в дни моего школьного детства. Как раз был период летних каникул, мы с отцом должны были лететь самолетом к родственникам на юг. Преодолев долгий путь до аэропорта, изнывая от жары в душном зале ожидания, я все же радовался этому приключению, крутил головой и с интересом разглядывал серебристые авиалайнеры за толстым смотровым стеклом.

Наш рейс по неизвестной мне причине задерживался. Помню, отец с кем-то разговаривал на повышенных тонах, стоя в шумной очереди возле касс. Потом нас проводили в огромное помещение с рядами кресел, как в кинотеатре, и с большими обзорными окнами, заменяющими одну из стен. Тут помимо нас уже были другие люди, кто-то спал, кто-то ел, шурша оберточной бумагой. Где-то под потолком приятный женский голос из громкоговорителя периодически делал какие-то объявления, которые всегда заканчивались мелодичным «тин-дин-дон».

Еще при входе в зал, я увидел за окном уходящее к горизонту взлетное поле, застывшие крылатые машины, возле которых суетились муравьишки-люди. Похожие на игрушечные, ярко разукрашенные машинки сновали туда-сюда, лихо выруливая на поворотах.

У меня перехватило дыхание, и я дернулся было ко всему этому великолепию, но сильная отцовская рука задержала меня. Отец сказал, чтобы я подождал. И я ждал, приплясывая от нетерпения на месте и бросая мучительно жадные взгляды на открывшийся вид, жалея, что с моего места так мало видно. А вот было бы здорово прижаться лбом к холодной поверхности стекла, прямо-таки носом…

Наконец отец нашел свободные места на одном из рядов, водрузил на сиденье свою большую спортивную сумку с нашими вещами и вновь велел ждать.

Что может быть хуже ожидания того, что скрывается совсем рядом, буквально в нескольких шагах? Что если рядом нечто, без чего ты, кажется, теперь не то что не уснешь, а вообще не проживешь?

О, как долго не было отца! Вечность, целую вечность он ходил где-то, словно специально испытывая меня. От скуки я начал вертеть головой, стараясь насытиться хотя бы окружающим видом.

Вокруг же текла своя неспешная жизнь. Зал ожидания был полон, он гудел сотнями голосов, он пах десятками запахов, он двигался в разных направлениях. Я сейчас не вспомню лиц, каких-то отличительных черт, но по своим ассоциациям могу сказать — в те года все одевались преимущественно в темные тона. Весь зал был серо-буро-черным. Редкие яркие цвета появлялись в этой однородной массе неожиданными болидами, сразу же выделяли из толпы, привлекали внимание. На таких людях взгляд останавливался сам собой, такие люди сразу же становились объектами оценивания.

Но то у взрослых. У детей было все куда проще — если яркий, значит свой. Значит ребенок. Значит можно поиграть, поменяться, похвастаться. Значит можно весело провести время, которое взрослые постоянно стараются занять чем-то унылым и скучным.

Потому я никак не мог обделить вниманием ту девочку, что сидела через три ряда от меня. Зацепившись взглядом за ее ярко-желтые банты в крупный красный горошек, которые торчали вместе с золотистыми хвостиками над рядами чемоданов и баулов, я даже привстал на цыпочки, чтобы разглядеть получше. Но девчонку почти полностью скрывала высокая спинка кресла.

Но эти банты быстро вылетели из головы, потому как вернулся отец, подхватил сумку, взял меня за руку и мы пошагали в камеру хранения. Минуя несколько лестниц и длинный переход, похожий на каменный туннель, оказались в зале пахнущим нафталином и пылью. Отец убрал сумку в ячейку, хмурый мужчина в выцветшем синем халате выдал ему металлический номерок и мы двинулись в обратный путь. Потом калейдоскопом еще несколько лестниц и залов — и вот мы уже в кафе, стоит за круглым столиком на длинной ножке. Не вспомню сейчас что ели и пили, но хорошо отложилась в памяти блестящая вазочка, в которой уютно лежали четыре шарика мороженного, политые сверху шоколадной глазурью. Глазурь так приятно контрастировала с белоснежной поверхностью пломбира, так ласкала взгляд, что я долго не мог решиться начинать есть эдакое чудо.

После кафе мы вернулись в зал ожидания. Из слов отца я понял, что самолет будет готов не ранее чем через несколько часов. В связи с этим я получил на руки целую горсть медной наличности на случай «купить чего и не доставать по пустякам» и относительную свободу передвижений в пределах видимости отца. Родитель отгородился от мира «Советским спортом» и я наконец позволил себе то, чего так давно ждал — я помчался к обзорному окну!

Я несся через весь зал ожидания, лавируя между людьми, обходя баррикады из чемоданов и сумок, перепрыгивая вытянутые в проход ноги. Сердце мое стучало, а на лице сама собой расползлась улыбка. И мир казался беззаботным, веселым, осязаемо светлым.

Уже на финишной прямой я не рассчитал скорость, обходя очередное препятствие, и со всего маху влетел в целую гору вещей. Приземлился на что-то мягкое, под грохот падающих коробок и пакетов, под чей-то удивленный возглас. Не сразу получилось встать, под ногами расползалось и разъезжалось. Наконец, выбравшись из этой западни, я замер в нерешительности — бежать дальше или все же как-то повиниться перед людьми, чей скарб я разбросал по всему проходу.

Кто-то засмеялся, кто-то пожурил, кто-то воззвал к современным ценностям. Люди, сидящие тут же, активно включились в действо, радуясь хоть какому-то событию в период тягостного ожидания. Почти каждый посчитал своим долгом отметить мое падение, пусть даже просто покачав головой. Понимая, что уж раз остался, то нужно загладить свой поступок, я стал судорожно подбирать вещи, чувствуя, как горят от стыда уши и щеки. Мне помогали.

Хозяевами вещей оказались немолодые уже мужчина и женщина. Мужчина был одет в коричневый «канцелярский» пиджак с нашитыми заплатками-налокотниками, помятый и с катышками на брюках. Он слабо улыбалась, как-то даже жалко, мелко кивал, будто извинялся перед всеми за такое количество вещей. Женщина в простом темно-зеленом платье с брошкой-паучком на плече и со строгим клубком волос на затылке, наоборот была сосредоточенна и сердита, лишь что-то бурчала себе под нос.

А вот их дочкой как раз и оказалась та самая девчонка со смешными бантами, которую я приметил ранее. Она не помогала собирать вещи и вообще не участвовала в происходящем. На ней было одетое не по сезону тонкое пальто в крупную клетку, худое лицо и огромные глаза, которые заставили меня замереть, забыв на мгновение обо всем.

Цвет глаз я не помню, да и не имеет это значения. Главным было то выражение, которое они транслировали окружающему миру. В них я увидел тоску, какую-то глубинную отстраненность, холодное безразличие. Право слово, у кукол был более теплый взгляд, чем у этой девочки. Я у взрослых никогда не видел таких глаз, а уж у детей и подавно. Не может быть у детей таких глаз, не должно быть.

Девчонка сидела, свесил ноги в красных сандалиях, сложив руки на коленях. Она смотрела куда-то сквозь меня, куда-то за пределы и зала, и аэропорта, и города.

Скажу честно — я испугался. Впервые испугался девчонки, которая была если и не младше, то моей ровесницей. Которая не пугала из-за угла, из темноты, а просто сидела и смотрела даже не на меня.

Но вместе с тем страх этот был из терпимых, из решаемых. Это как перед прыжком в воду с вышки. Я понял, что должен познакомиться. Не знаю почему, что-то такое почувствовал. Это наверное на уровне подсознания, на уровне восприятия. У детей еще не закостенелое миропонимание, не завешанное шорами и ярлыками.

Я подошел и поздоровался с ней. Я сказал, что меня зовут Игорь. Я извинился за погром. Пригласил пойти со мной смотреть на самолеты через обзорное окно.

После нескольких секунд молчания, я услышал тяжелый вздох матери девочки. Подошел ее муж в мятом пиджаке, мягко взял меня за плечи. Он как-то не смешно пошутил, увлек меня в сторону. А я все смотрел и смотрел на лицо девчонки, которое даже не изменилось за время моего монолога.

И уже потом, вдоволь насмотревшись на самолеты, машинки и человечков, вернувшись к своему отцу, я узнал новое слово — «беженцы». Отец разговаривал с соседом по ряду, они обсуждали новость — где-то в незнакомом мне городе взорвалось что-то промышленное, связанное с атомной энергией. Взорвалось еще весной, а теперь из опасной зоны эвакуируют людей, потому что жить там стало сложно из-за каких-то болезней. Этих людей расселяют по другим городам, где они все равно чужие и вообще неизвестно не являются ли они переносчиками заразы.

А я тут же вспомнил эту девочку. Мне почему-то стало ясно, что именно она с родителями и являются теми самыми беженцами из заразной зоны, что это именно их оторвали от дома, и они вынуждены ехать в неизвестность. Хотя нет, это все я понял намного позже, когда подрос. А тогда мне просто стало жалко эту девочку. Потому что дети выглядят как взрослые тогда, когда у них произошло в жизни что-то очень-очень плохое. А судя по ее глазам, она была достойна переживаний за свою судьбу.

Теперь же, спустя много лет, я увидел похожие глаза здесь в Славинске. Увидел у людей, пришедших на взлетное поле в ожидании вертолета.

На бровке взлетной площадки сидело несколько человек. Двоих я уже видел здесь сегодня, запомнил. Одним из них был внешне помятый дяденька интеллигентного вида, в плаще и шляпе, он прижимал к груди, словно ценный груз, кожаную папку. Вторым являлся диковато заросший мужик в синей стеганке и в военной серой шапке-ушанке без кокарды. Он в прошлый раз стоял рядом со мной у вертолета и угрюмо пыхтел ядреной папиросой, осыпая меня пеплом.

Тут же, рядом с ними, сидели на чемоданах две женщины средних лет с траурно-печальными лицами, обрамленными теплыми шерстяными платками. Они вполголоса переговаривались, качая головами и бросая быстрые взгляды на близкий горизонт.

Чуть поодаль от них, немного в стороне от бетонной взлетки, стоял чудаковато одетый старик с круглым рюкзаком подле ног. Черная морская шинель его была перетянута цветастой шалью, словно портупеей, на голове — вязанная шапочка с помпоном и плохо читаемой надписью «Спорт-88». Из рукавов, как реквизит забывчивого фокусника, свисали на резинках толстые меховые рукавицы. Старик сгорбился, облокотился на резную палку, больше похожую на крюкообразных посох волхвов из мультфильмов про былинных богатырей. Еще большее сходство с лубочными волшебниками придавала седая до белизны борода, ниспадающая на грудь. Он дремал, прикрыв глаза без ресниц.

Посчитав его местным сумасшедшим, я предпочел подойти к противоположному концу импровизированной очереди.

Время шло. Со стороны города подтянулось еще несколько человек, которые заняли места возле нашей ожидающей кучки. Тут же запахло дымом от крепкого табака, зашелестели тихие разговоры.

Я откровенно скучал. Более того, чувствовал себя не в своей тарелке. И то, и другое доставляли мне определенный дискомфорт, от которого я решительно не знал, как избавиться. Я поминутно поглядывал на часы, с досадой отмечая, что стрелки словно замедлили свой ход. Начал было разглядывать окружающих, но наткнулся на откровенно изучающие взгляды и не шибко скрываемые смешки в свой адрес. Смутился, достал почти севший сотовый телефон, открыл приложение с пасьянсом. Впервые в жизни пожалел, что не закачал больше никаких игр, кроме этого нудного перекладывания карт с места на место.

Время тянулось. У меня заныли ноги, я устал топтаться на месте. Прошелся, засунув руки в карманы пальто. Постарался прислушаться к разговорам местных, но кроме каких-то имен и емких междометий больше ничего не расслышал. Обратил внимание, что странный старик в шапке с помпоном лишь немного изменил позу, все так же оставаясь стоять в своей древесной дреме.

В какой-то момент я заметил, что свет из окошек диспетчерской сделался ярче. Степанов включил дополнительный свет?

Но вдруг сообразил, что это не свет стал ярче, а вокруг стало быстро темнеть. Подняв голову вверх, я не смог разглядеть заходящего за горы солнца — небо попросту медленно из серого становилось черным.

Над дверью диспетчерской зажегся тусклый фонарь. Через несколько минут что-то громко щелкнуло, и прямо в центр вертолетной площадки ударил яркий луч. Это включился прожектор на верхушке башни.

Народ немного оживился и все чаще стал поглядывать в сторону гор.

Время почти остановилось, когда наконец я, злой и голодный, услышал далекий стрекот двигателя. Сердце мое радостно подпрыгнуло, я даже вытянул шею, чтобы лучше разглядеть в сгущающейся темноте подлетающий вертолет. И, когда из-за черных, практически сливающегося с небом разлома гор вынырнула красная, пульсирующая точка, я даже улыбнулся, довольно крякнув.

Заметили вертолет и местные. Плохо различимые в тусклом свете двух бледных фонарей, люди стали вставать, что-то суетливо двигать, подтягиваясь ближе к площадке. Голоса стали возбужденными, смех немного нервным. Вспыхнуло сразу несколько огоньков от прикуренных папирос. Люди готовились к отлету.

А тем временем Шишов заходил на посадку. Его винтокрылая машина, мигая огнями, приближалась, превращаясь в чернильную кляксу на фоне черного неба. Нарастал шум, стал различим чуть слышимый методичный стук лопастей по воздуху. Вертолет огромной тучей надвигался на нас.

Я подхватил сумку, поддавшись общему порыву, двинулся к взлетке. Уже не обращал внимания, что толкаюсь плечами с окружающими, что мы все теснее и теснее сходимся к единственной желанной точке в центре площадки.

Вертолет завис над светлым кругом, до нас долетел ветер от винта. Медленно и аккуратно машина пошла на снижение.

Небольшая толпа, частью которой я теперь стал, медленно, но упорно пошла вперед, словно солдаты в атаку. Все молчали, лишь кто-то натужно сопел рядом.

Мы приближались и приближались к идущей на посадку машине. Ветер хлестал в лицо, в ушах гудело. Я вжал голову в плечи, буквально кощей ощущаю вращающиеся над головой огромные лопасти. Казалось, еще чуть-чуть и полупрозрачный диск опустится на людей, разрубая на куски.

Я рванулся было назад, как то жалко затрепетал в плену плотно идущего народа, но меня словно на стремнине, влекло дальше, вперед.

Вертолет приземлился буквально в нескольких шагах от нас. Уши резало пронзительное завывание турбины, в лицо летел мусор и песок, поднятые воронкой воздуха с земли. Странно, но Шишов и не думал выключать двигатели!

Откинулась дверца, с лязгом выпала лесенка. Внутри вертолета уже кто-то был, черным силуэтом на фоне тусклой лампы, загораживая вход. Чей-то незнакомый голос заревел, перекрикивая гул и вой:

— Семь мест осталось! Давай по одному!

— Чего так мало? — крикнул кто-то из толпы.

— Из Верхних летят люди. Залазь живее, керосин жжем!

Народ вокруг меня сжался взведенной пружиной, закряхтел, наподдал. Вот уже какой-то мужик карабкается по лестнице, ему сверху помогают втащить баул. Рядом зашипели рассерженным котом, начали материться. Еще кто-то скрылся в чреве вертолета. Практически за ним — еще один. Уже трое!

Я всегда считал, что очереди — это стихия городских жителей. Умение вовремя отойти, продвинуться, протолкнуться, опыт езды в переполненном транспорте. Казалось бы, что знает об этом обитатель глубинки? Но здесь, сейчас, я столкнулся не с молчаливым терпением и скрытой раздражительностью, которая царит в привычной толчее мегаполиса, а с озлобленной борьбой за выживанием, к которому я не оказался готов. Меня бросало из стороны в сторону, меня зло отпихивали, отталкивали, били ладонью по спине. Как воспитанный человек, пропустив вперед одну из женщин, я напоследок получил от нее локтем в ребра, отчего даже выругался вслух. Но на самом деле я ощущал свою пассивность, свою невозможность воспринимать эту возню всерьез. Мы же взрослые люди, была же очередь! Эй, вас тут не стояло!

Мимо проплыло чье-то перекошенное злобой лицо, я почувствовал, как меня понесло в одну сторону, а сумку, которая повисла где-то на уровне колен, потащили в другую сторону. Я возмущенно вскрикнул, рванул, рванулся сам… и оказался прямо перед лестницей, ведущей в открытый люк. Оттуда пахло сеном и машинным маслом, я почувствовал идущее тепло, свет. Кто-то большой протягивал мне руку. Я лишь на секунду замешкался…

— Я не могу больше здесь! — истеричным фальцетом заверещали слева и мне в лицо плашмя ударили чем-то плоским, тяжелым.

Острая боль в носу как разорвавшаяся бомба! Перед глазами вспыхнули и поплыли нестерпимо яркие пятна! На губы плеснуло горячим, я потерял равновесие и упал на бетон, зажимая лицо руками. Из глаз текли слезы, я в голос завыл от обиды и боли. Потом поднялся-таки на колени, слепо пошарил вокруг в поисках сумки. Меня грубо толкнули, и я вновь повалился на бок, каким-то краем сознания отмечая, что пачкаю пальто. До моих ушей донеслись гортанные крики, хлопок закрываемого люка и нарастающий гул двигателя. Вертолет взлетал!

Преодолевая нахлынувшую тошноту, я поднялся. Глаза все еще слезились и плохо открывались, нос пульсировал и ощутимо распухал. Сквозь кривую линзу слез я смог разглядеть, как в небо возносятся красные огни, как они уменьшаются, как большая туша вертолета уходит из луча прожектора. Огни смазались, потеряли четкость, расплылись. Я тыльной стороной руки вытер глаза. Руки дрожали. Когда вновь посмотрел на небо, то уже не нашел на нем вертолета.

— Твари, — прошептал я, раздирая слипшиеся губы. — Вот ведь твари.

Я опустил глаза на свои ладони, которые оказались бурыми от запекшейся крови, запоздало полез в карман пальто за платком. Аккуратно высморкался, боясь притронуться к больному носу, отер рот, вытер лицо, руки.

— Вот ведь твари, — вновь прошептал я, не зная как еще отреагировать на произошедшее. Подобрал валяющуюся неподалеку сумку со следами чьих-то ботинок на боку, обратил внимание на еще что-то валяющееся почти у самой кромки светлого круга, в центре площадки. Присмотревшись, понял, что это кожаная папка, которую держал в руках интеллигентного вида мужичок. Вот кто и чем меня ударил. Козел.

— Суки, — уже громче сказал я. Сильная боль ушла, ее заменила тупая, ноющая. И еще в груди разрасталась горькая, колючая обида. Она ширилась, становилась все больше и больше. Ее подгоняла мысль о том, что я должен был улететь отсюда, что именно я меньше всех хотел остаться тут. Что я тут совсем чужой, а эти скоты могли бы и подождать еще пару дней. Так это что ж получается, теперь мне тут куковать несколько суток? Это что, мне тут теперь торчать до следующей недели?! А мне еще и лицо разбили?!

— Суки! — заорал я, захлебываясь брызнувшей слюной. — Какие же вы все суки!

Я зло сплюнул, затряс в воздухе кулаками, болтая грязной сумкой.

— Твари! Я вам покажу! Я вас найду, уроды!

Пнул валяющийся камень, который больно отбил палец на ноге. Вновь чертыхнулся. Повернулся. Заметил стоящего в своей задумчивой поле странного деда с белой бородой. Он с неподдельным сочувствием наблюдал за мной. Но судя по тому, что он с прилета вертолета до сего момента не сдвинулся с места, то улетать этот псих не собирался. А остальные, значит, улетели!

— Милый у вас городок, уважаемый! — крикнул я ему. — Гостеприимный.

Дед состроил мину, мол, ну зачем же вы так.

Я зло покачал головой, остервенело принялся отряхивать полы пальто, брюки. Что дальше? Что теперь мне делать? Ну, твари…

— Эй, потерпевший, — услышал я вдруг знакомый насмешливо — деловитый басок. — Ходи сюда, помогу.

— Да пошли бы вы со своей помощью! — тон стоявшего в дверях диспетчерской Карчевского меня задел, и я вновь взвился, как сухой порох от искры. — С вашими шуточками и ужимками! Пошли вы все с вашим долбанным городом, уроды! Суки! Что я вам всем сделал? Что?

Я завелся не на шутку. Будучи спокойным человеком, я расхожусь до степени бешенства редко, но сегодня меня прямо таки убили несправедливость и открытое хамство вперемешку с отчаянием и растерянностью.

— Пошли вы все, — кинул я напоследок, чувствуя, что не могу больше стоять здесь, возле площадки своего внутреннего позора. Закинув на плечо сумку, я быстрым шагом двинулся в сторону города, абсолютно не задумываясь куда именно и зачем, даже не посмотрев в сторону диспетчерской. Мне срочно нужно было побыть одному.

Я уходил в темноту Славинска, опустив плечи и шмыгая разбитым носом. И спиной чувствовал, что меня провожают взглядами сумасшедший старик и геолог-рецидивист.

7

От ударов в нос лицо не становится мужественнее, это факт. По крайней мере, мое не стало.

Я стоял в ванной и разглядывал свою физиономию в маленькое зеркало на стене. Разглядывал и сокрушенно качал головой. Надо же, один удар и вот уже человек становится похожим на пропитого бомжа. Одутловатость щек уже спала, зато под глазами появились тени синяков. Нос превратился в багровую сливу на пол лица, но, слава богу, оказался не поломанным. Верхняя губа опухла и оттопырилась вперед.

Я убрал от лица свечу, поставил ее на раковину, в заранее принесенный граненый стакан. Свеча встала криво и горячий воск принялся медленно стекать по стеклянной поверхности, застывая длинными слезинками.

Я вздохнул. Отстранился от зеркала и оперся спиной об прохладный кафель стены. Вновь приложил к носу смоченный в холодной воде платок, чувствуя, как немеет кожа. Настроение было препоганое.

После того, как я ушел прочь от злосчастного аэродрома, я некоторое время бесцельно бродил по улицам, приходя в себя. Не каждый день со мной приключаются такие неприятные ситуации, не каждый день мне бьют по лицу незнакомые люди. Тем более, что я сам был жертвой обстоятельств и насилие в свой адрес считал совсем уж незаслуженным. Да что там, это было просто несправедливо, подло и низко. Ударить исподтишка, неожиданно, подло! В другой обстановке я бы этому вшивому интеллигенту навалял бы, уж к бабке не ходи!

Впрочем, по-настоящему не дрался я давно. Да и «по-настоящему» то навряд ли вообще когда-либо дрался. Вот так, чтобы до смертного боя, до кровавой пелены в глазах — никогда. Если не считать школьной поры, то весь мой опыт поединков в зрелом возрасте сводился к паре потасовок в институтском общежитии, да одной пьяной драке в кабаке. В первом случае все обычно заканчивалось сопением и кряхтением на полу, когда, сцепившись в неумелом партере, пытались просто придавить друг друга к земле. Во втором же — сотрясением мозга и выбитой от сильного, но неточного удара кистью.

Напомнив эти факты себе я, таким образом, спустился с небес на землю, покинув грезы о сладостной мести. Заставил себя успокоиться и обдумать свое новое положение.

Положение было неутешительным, но не безвыходным. Да, благодаря тощему уроду с папкой и хреновой работе общественного транспорта я вынужден куковать в этом каменном мешке под названием Славинск еще трое суток, до следующего вторника. И уж тогда, когда прилетит Шишов, я не дам всяким дегенератам занять мое место, не позволю.

Но это потом, это отложим до подходящего момента. Что сейчас? Деньги есть, с карточки перед отлетом снял. А ведь как знал, что пригодятся, как знал. Да и куда мне их тут тратить? Жить есть где. Разве что на еду? Надо будет столовую или кафе найти, не люблю сам готовить. А жить на одних пельменях не очень хочется. Впрочем, ничего, трое суток, если надо будет, и на лапше быстрого приготовления проживу, бывало в студенческие годы и похуже.

На часах было еще лишь восемь вечера, но город уже полностью погрузился в ночь. И чтобы не бродить по незнакомому городу в темноте, я решил вернуться в квартиру Краснова. Вновь порадовался своей внутренней предусмотрительности, потому как в порыве нервозности кружил по уже знакомому мне району. Впервые оказалось на руку отсутствие прохожих на улицах, потому как веселить местных своим видом я не хотел.

Спустя полчаса я был уже возле дома, который нашел по памятному зданию через дорогу. Видимо, не только дом Краснова остался без электричества, потому как в соседних я также не заметил ни одного горящего окошка. Даже на секунду пожалел людей, которым приходится жить в таких условиях.

В подъезде споткнулся о порожек, чуть не ударился лбом о косяк. Темно, хоть глаз выколи! Подсвечивая себе тусклым фонариком телефона ступени, поднялся до площадки. Мои шаги отдавались гулким эхом, как в пещере. Я постарался идти тише, но зацепил сумкой металлическую решетку перил, от чего та загрохотала. Пока возился с ключами, думал, что кто-нибудь обязательно выйдет и спросит, что я тут делаю. Меня ведь никто из соседей не видел, не знает. Подумают, что вор.

Но никто не вышел.

Из кухни тоненько засвистел закипающий чайник. Я еще раз кинул взгляд на свое лицо, которое в полутьме казалось совсем чужим. Зыбкие тени легли провалами черноты в глазницах, стерли привычные черты и создавали впечатление того, что лицо в зеркале живет своей жизнью. Я торопливо отвел глаза, взял свечу и, прикрывая пламя ладонью, вышел из ванной.

Тень от чашки с чаем была похожа на башню. Черной цитаделью вздымалась она по бледной поверхности холодильника, словно вызов всем героям. Я представил себе какого-нибудь проезжего рыцаря, которого могли заинтересовать тайны старой башни… Почему старой? Ну, что интересного в новых башнях? Нет, тайны могут быть только в месте древнем и забытом. В том месте, которое покинули люди. В том месте, которое почему-то покинули люди. Неожиданно и скоро.

Итак, что могло заинтересовать рыцаря? Сокровища. Или подвиг. Как-то у этих рыцарей все либо из-за корысти, либо из-за удовлетворения внутреннего эго. Почему-то никто не лазает по руинам любопытства ради? Впрочем, любопытные рыцари наверняка не слыли долгожителями, все же меркантильные интересы как-то больше способствуют осторожности.

Я взял чайную ложку и попробовал изобразить ею тень рыцаря возле башни. Рыцарь получился худым и с круглой головой, словно в сферическом шлеме. Хм, рыцарь-гидроцефал. Или космонавт у ракеты? Тьфу…

Я отложил ложку и вздохнул, подперев ладонью подбородок. Скучно. Прямо схожу с ума от скуки.

Дома я не ложился раньше полуночи. Постоянно были какие-то дела или развлечения. А здесь хоть волком вой, из обычных занятий лишь надоевший телефон. Пробовал читать найденные на полках книги, но мало того, что ничего интересного не нашел, так еще и при свече читать долго не получалось, быстро уставали глаза. Обрадовался, когда нашел несколько пожелтевших журналов «Крокодил» середины восьмидесятых, с умилением рассматривал карикатуры. Потом листал какую-то техническую энциклопедию. В одном из журналов нашел несколько вырванных из тетрадей листов, сложенных пополам. На них на всех, ручками разных цветов, были начаты письма, но обрывались они на первом же после приветствия предложении. На одном, старательным почерком Дениса, было написано: «Привет, Игорь. Пишет тебе твой армейский друг, Краснов Денис. Даже не знаю с чего начать, так давно не виделись». На этом письмо обрывалось. Интересно, про что он хотел начать? Что ж, теперь уж не спросить. Жаль.

Я еще некоторое время побродил по квартире. Решил было посмотреть, что храниться в шкафах, но передумал. Потом искал ключи от запертой двери.

Стоп! А почему бы и нет!

Я подхватил свечку, направился в комнату. Господи, как же все-таки темно! Я такую непроглядную темень последний раз видел только на море, на юге. Из окна ни лучика, даже привычной дома серости нет. Не привык я к полной темноте, некомфортно мне в ней.

Передвигался я по квартире более уверенно, чем раньше. Привык уже к обстановке, к мебели. Надо отдать Краснову должное, расставил мебель максимально удачно. Скучно, но удачно — ничего не торчит, не вылезают углы, не попадаются вдруг стулья и табуретки.

Эх, Денис, Денис. Что же я упускаю?

Остановился перед запертой дверью. Нотариус Савохин сказал, что за ней находится спальня. Предположил? Видимо, на плане квартиры так указано. Или они проверяют квартиры перед заключением контрактов? Не знаю.

Я осмотрел дверь, подергал за ручку. Обычная деревянная дверь, выкрашенная в белый цвет. Замок врезали отдельно, выглядел он новее двери. А вот ключ от нее я где-то видел. А ну-ка…

Я выпрямился, закрутился на месте в поисках коробки от монпансье. Мной завладел азарт первооткрывателя, уставший от скуки разум радовался даже этому жалкому приключению.

Свеча чуть было не погасла от моих стремительных движений. Прикрывая на ходу ладонью огонек, вляпался в горячий парафин. Мелькнула мысль: «Ну вот, как обычно, когда надо ничего не найдешь», но искомая коробочка обнаружилась в коридоре, возле зеркала. Довольный, я вернулся к двери.

К замку внешне подходили два ключа из всей хранившейся россыпи. Лежали они на дне коробки, без каких-то обозначений или брелоков. Так обычно хранят ключи из разряда «закрыл и забыл». Поддев ногтем, я извлек их один за другим.

Естественно, первый из двух ключей не подошел. Кто бы удивился, так всегда и бывает. А вот второй вошел туго, с каким-то хрустом. Но провернулся без усилий.

Щелчки открываемого замка в окружающей тишине прозвучали почти оглушительно. А я, провернув ключ до упора, вдруг остолбенел, пораженный пришедшей мыслью.

А зачем Денис вообще запирал спальню? Зачем нужно запирать одну из комнат в двухкомнатной квартире, если это не коммуналка?

Я нервно сглотнул, отступая от двери. В темноте этот белый прямоугольник вдруг стал выглядеть зловещим паланкином в мир страшных тайн.

А может, он просто превратил вторую комнату в чулан? И лежат там старые вещи, например лыжи или пустые трехлитровые банки? Да ну, бред. Краснов всегда слыл педантом и аккуратистом, не станет он из целой комнаты устраивать свалку рухляди. Он в армии-то свою тумбочку периодически вычищал от ненужного хлама. Под ненужным хламом проходили и прочитанные письма из дома, и старые лезвия от бритвы. Ни старьевщиком, ни излишне сентиментальным Денис не был.

Но я отдавал себе отчет в том, что все происходящее со мной со времени прилета в Славинск носило некую печать странности, поэтому фантазию ничто уже не сдерживало. Тем более в данный момент, когда я стою в абсолютной темноте, в незнакомом городе, со свечой в руке, а передо мною дверь, которую непонятно зачем запер мой покойный друг.

Я нервно поежился и пошел на кухню за ножом.

Что там, за дверь? Может, у Дениса была тайна? Какая-нибудь кровавая? И он что-то прятал в своей спальне?

Понимая, что больше ждать и изводить себя всплывающими из глубин памяти киношными ужасами нет сил, я выставил перед собой короткий кухонный нож и осторожно толкнул дверь ногой.

Дверь легко скрипнула и мягко ушла внутрь, стукнувшись спустя миг о стену. Я замер.

В призрачном свете передо мной предстала пустая комната. Абсолютно пустая коробка, без мебели, ковров или полок для книг. Ничего. Голые стены и пол. Лишь с потолка свисала старомодная люстра со стеклянным абажуром в виде тюльпана.

Я прошелся по старому линолеуму, со смешенным чувством разочарования и облегчения осмотрелся. Потом поставил свечку на пол и достал из кармана телефон. Все же от фонарика, даже от такого слабенького, толку сейчас было больше.

В комнате пахло пылью. Несмотря на это, пол был чистый, видимо перед тем, как закрыть спальню, Денис провел уборку. Узнаю Краснова.

Не желая лишаться хоть какого-то развлечения, я решил сыграть в сыщика и осмотреть комнату более тщательно. Должно быть, не часто даже сыщикам приходилось тщательно осматривать такие пустые помещения. Но душа требовала тайны, и я пошел на поиски скрытых знаков.

Искал я довольно долго, даже свеча успела погаснуть. Я прошелся вдоль каждой стены, подсвечивая фонариком. Провел руками по обоям, чувствую ладонью холод стены под тонкой бумагой. Осмотрел пол на предмет пятен или люков. Отдернул плотную занавеску.

Стекла оказались заклеены газетой. А вот это уже интересно.

Я попробовал ногтем поддеть кончик пожелтевшего листа, но лишь оторвал узкую полоску — клея Денис не пожалел. Как смог, оборвал с разных сторон, но тщетно.

— Мда, — задумчиво проговорил я…

Надо мной что-то грохнуло. Я подпрыгнул на месте, выронив телефон. Сухо ударился пластик о бетон, луч фонарика мазнул по стенам и погас. Я присел от нахлынувшего ужаса, чувствуя, как по телу бежит предательская дрожь. Дыхание перехватило.

И в кромешной темноте где-то надо мной скрипнули шаги, снова стукнуло.

Черт! Соседи, будь они неладны!

Я вслепую нашарил телефон на полу. Вставил на место выскочивший аккумулятор и вновь включил фонарик.

Все, пора завязывать на сегодня с приключениями. А то уже сам себя накрутил всякими страшилками, даже голова разболелась. Хватит. День был сложный, не самый приятный. Надо чистить зубы и спать. Точно, так и сделаю.

Настроение мое действительно испортилось. В висках появилась тянущая боль, какая бывает от переутомления. Давление что ли подскочило?

Небрежно прибравшись на кухне, я постелил себя на диване. В свете вновь зажженной свечи разделся и забрался под мохнатый плед. С удовольствием потянулся, хрустнув суставами. Потом закинул руки за голову и, наблюдая за плавающими по потолку тенями от огня, принялся размышлять.

Чем заняться на выходных? Думаю, завтра еще раз посмотрю, что к чему в квартире, при свете дня. Осмотрю пустую спальню. Зачем ты ее запер, Денис? Ладно, утро вечера мудренее… Нет, какие же все-таки козлы сегодня были на вертолетной площадке! Лицо до сих пор пульсирует, как один сплошной синяк. Сволочи.

Чувствуя, что начинаю заводиться, перевернулся на бок.

Что там говорил Степанов? Что-то происходит в городе странное? Да тут без подсказок видно, что мутный городишко. Город алкашей и уродов… Все, хватит уже!

Я перевернулся на другой бок, взбив подушку кулаком.

Зачем Краснов позвал меня сюда? А он ведь именно позвал, пусть и не напрямую. Вся эта история с квартирой лишь для того, чтобы я приехал. Так и есть, даже не сомневаюсь. Что ж ты, Денис, такого обо мне мнения то? Что ж я, из тех, кто готов ради халявного имущества через пол страны проехать? Пригласил бы в гости, я бы и так… Да кому ты врешь-то, Игорь? Никуда бы ты не поехал. В офисе бы сказал: «Представляете, друг из какого-то уральского городка в гости зовет. Ехать к черту на кулички, на другую сторону глобуса. Я б поехал, да как бросишь то все? Дел-то сколько». А при случае хвастался бы приехавшим из солнечной турпоездки сослуживцам: «Что вы видели в своем Египте? Попса. Меня вон на Урал зовут, в гости. Соберусь и поеду, наверное, в отпуск. Вот где самый отдых. Тайга, сопки, медведи. Природа». И сослуживцы так с уважением посмотрели бы, мол да, это отдых для настоящего мужика.

Говорить бы я говорил. Но вот поехать… Нет, не поехал бы. Позвонил бы максимум. Да и то, с начала телефонного разговора думал бы как его закончить. Уж слишком много времени прошло, чтобы говорить с тобой по душам, Денис Краснов. Так, минут на двадцать вспомнить прошлое.

Что ж, выходит, что сыграл ты, Денис, на моих слабостях. Как не стыдно признать, но завлек именно квартирой… Ладно уж самобичеванием заниматься! Вопрос в другом — зачем я здесь? Кстати, надо бы, коль времени свободного свалилось неожиданно много, на кладбище сходить, могилку проведать. Все же не совсем чужой человек был.

Тут мне вдруг стало грустно. Навалилась горькая жалость к Денису, в груди стало тяжело. Все-таки хороший ты был человек. Своеобразный, но хороший.

Так, ворочая в голове тяжелые сонные мысли, я незаметно уснул.

— Я тебе отвечаю, вот тут он и ходит! — я ткнул пальцем в шероховатый пол из обрезных досок.

Денис Краснов стоит рядом, засунув руки в форменные брюки и задумчиво покачиваясь на каблуках. Кроме нас двоих, да спящего где-то в своем кабинете дежурного офицера, в штабе части больше никого нет.

До Дня Победы оставалось всего несколько дней. Замполит как обычно очухался в самый последний момент, получив нагоняя от комчасти, потому свалил на нас работу по изготовлению наглядной агитации и плакатов-поздравлений. Приходилось днями и ночами сидеть в чертежной, вырезая, наклеивая и раскрашивая. Но мы с Игорем не жаловались, потому как работа в штабе освобождала нас от творящегося вокруг предпраздничного безумия.

Традиционно, все воинские части нашего городка 9 мая проходили строем по улицам, мимо трибуны, на которой их приветствовали боги в больших погонах и с широкими лампасами. Погоны и лампасы любили, чтобы было красиво. Поэтому негласное соперничество среди командиров рот за звание «самого-самого» доходило до какого-то больного исступления. Солдатам, под чутким руководством взводных, буквально сутки напролет приходилось оттачивать свое мастерство хождения в «коробках» и равнения на право. Учитывая, что даже нам с Красновым надоели доносящиеся с улицы крики «Ииии раз! Ииии два!» и чеканная поступь защитников отечества, то мы не представляли как это обрыдло самим действующим лицам праздничного парада.

Вместе с тем, ударными темпами наводился косметический ремонт, в котором все красилось, чистилось и вытряхивалось. А также подстригалось, сметалось и выносилось. Что-то пряталось. Военнослужащие, не занятые в строевой подготовке, сновали по части с тележками, баночками и метелками.

Помимо прочего, к празднику все офицеры старались подбить свои дела по должностям, дни напролет носясь с папками бумаг из кабинета в кабинет, отчего штаб напоминал рассерженный улей. Согласно многолетним наблюдениям, приехавшие на смотр частей генералы привозили с собой по несколько адъютантов из числа перспективных, которые своим неиссякаемым рвением старались доказать собственную значимость. Обычно это проявлялось тем, что в то время, пока их «генералиссимусы» отдыхали после официальной части, адъютанты рыскали по подведомственным формированиям с проверками. Проверки — это всегда неприятно и нервно, потому готовиться к ним начинали загодя.

Весь этот армейский цирк продолжался вот уже несколько дней. Не могу сказать, чтобы нам с Денисом сильно мешал творившийся вокруг бедлам. Когда стоит выбор между маршированием на плацу и рисованием плакатов, то как-то невольно понимаешь ценность нужных приоритетов. Просто под вечер уставала голова от шума, от паров краски вперемежку с клеем, ломило в висках. Но появляться лишний раз за пределами чертежной комнаты было чревато — могли припахать. Потому с завтрака и до позднего вечера мы с Красновым чертили, вырезали и клеили, со свойственной солдатам смекалкой — не очень быстро, но и не очень медленно, чтобы аккурат закончить к нужной дате.

И именно из вышесказанного становится ясно, почему мы так любили ночи. Уже после ужина можно было без особенного опасения покидать свое убежище. А когда оставшийся на дежурстве офицер проходил по коридору, проверяя заперты ли двери и опечатаны ли печатями, тут уж приходила полная свобода. Которую мы тратили с армейский изяществом — курили в неположенных местах, бесстрашно дышали воздухом на любимом балконе командира части и гоняли чаи с припасенными «ништяками» — шоколадом или конфетами.

Но сегодня я решил поведать Денису о своем открытии.

— Я тебе отвечаю, вот тут он и ходит! — я ткнул пальцем в шероховатый пол из обрезных досок.

Мы стояли в коридоре на втором этаже, между лестницей и канцелярией. Звуки наших голосов эхом разлетался по пустому помещению, где-то неприятно гудела и потрескивала лампа дневного света.

— Ты его сам-то видел? — скептически спросил Краснов.

— Нет, не видел. Слышал. Ты не веришь мне что ли?

— Верю, что ты что-то слышал, — усмехнулся Денис, — Но вот в твоего майора-самоубийцу поверить не могу.

Эту историю мне рассказал один из посыльных, который работал в штабе округа и забегал к нам два раза в неделю с донесениями. Числился он при секретном отделе, потому каждое его слово воспринималось как истина в последней инстанции. Более того, именно через него мы узнавали о скорых повышениях в звании, о всяких приказах на поощрение и иных новостях «сверху». И не было причин не верить ему или сомневаться в словах. Ну, по крайней мере, у меня.

В понедельник посыльный принес пакет, забрал корреспонденцию. Потом мы стояли в курилке, болтали о том, о сем. Он сообщил, что у них там один из полковников умер от сердечного приступа, назвал неизвестную мне фамилию. И как бы в продолжение темы спросил, знаю ли я о застрелившемся в нашем штабе майоре. Я не знал, потому с интересом принялся слушать.

Случилось это лет десять назад. Майор тот приехал в наш городок откуда-то из далекой сибирской части. С собой привез молодую жену. Поселили их в общежитии.

Служил майор где-то в нашей части, не то в батальоне обеспечения, не то в роте охраны. История о том умалчивает. И случилось как-то так, что в один осенний день его жена пропала. Совсем и неизвестно куда. А он любил ее сильно, несколько дней по городу бегал, искал. Даже солдат подымали, чтобы лес прочесывали. Безрезультатно. Мужик начал пить, исхудал, себя совсем забросил. Начал забивать на работу.

Командир части в положение вошел, назначил его на непыльную должность ответственного по штабу. Это что-то вроде ночного сторожа.

Так прошло несколько недель. И вот как-то вечером пошел этот майор на обход, проверять заперты ли двери. И оказалось, что на втором этаже канцелярия открытая. Забыли, видимо. А на столе — дневная почта. И на самом верху стопки письмо ему, майору. От нее, от жены.

Оказалось, что она сбежала с каким-то красавцем-дембелем, который увез ее к морю. И пишет, что так, мол, и так, любовь прошла, мы не понимали друг друга и все такое. Прощай, извини, забудь.

Майор умом двинулся тут же, вытащил пистолет и прямо возле стола застрелился. Так и нашли его наутро, с прострелянной головой и с письмом, зажатым в кулаке.

Но самое страшное, в другом. Говорят, что по ночам беспокойный дух этого майора ходит по штабу. И иногда можно услышать, как он идет по коридору в канцелярию, в надежде получить новое письмо от своей сбежавшей жены, в котором бы она написала, что любит его и хочет вернуться назад. Но письма нет и никогда не будет, потому как, опять же по слухам, жена утонула в море. Так и обречен ходить призрак этого майора по штабу, пока само здание не снесут.

Собственно, история была так себе, из разряда детских страшилок. Я, конечно, покивал посыльному, чтобы не обидеть человека неверием, но всерьез не воспринял. История такая, впрочем, могла иметь место. И застрелиться майор, допустим, мог. Но чтобы призраком после ходить по штабу — это вряд ли.

Так бы я и забыл этот разговор, когда б не один случай, который буквально поверг меня в ужас.

Краснов ушел спать пораньше в ту ночь, он не очень хорошо себя чувствовал. Я же решил докрасить несколько букв на транспаранте, после чего уже спуститься в каморку под лестницей. И засиделся допоздна, часов до трех ночи. Когда уже кисточкой перестал попадать по контуру, решил, что с меня довольно, что пора отбиваться. Вышел из чертежной, запер дверь и направился к лестнице на первый этаж. Да так и застыл с ключом в руке, не смея сделать вдох.

Мимо меня, от лестницы в сторону канцелярии кто-то шел. Коридор был пуст, но в абсолютной тишине явственно раздавались шаги, точнее, скрип половиц под чьими-то ногами. Скрип-скрип, скрип-скрип. И они приближались. Причем, шаги были не равномерные, а какие-то странные, рваные, словно человек после каждого шага стоял в задумчивости.

А для меня время остановилось. Холодея, я с ужасом смотрел на пол, когда шаги проскрипели мимо меня, потом дальше, дальше. Наконец, где-то у дверей канцелярии, стихли. И наступила тишина.

Вниз я несся, перепрыгивая ступени. Сердце вырывалось из груди, дыхание не хватало. Остаток ночи я провел, трясясь под одеялом, укрывшись с головой.

Естественно, на следующий день, с жаром и чувством все рассказал Денису. На что получил в ответ снисходительный хмык и фразу: «Разберемся».

И вот теперь мы стоим в коридоре второго этажа, в пустом штабе, среди ночи. Мне немного страшно, но вместе с тем и немного возмущает неверие друга. Я же лично слышал!

— Блин, Дэн, я лично слышал!

— Ты слышал скрип?

— Да, скрип шагов. Вот прямо тут, где ты стоишь.

— А еще что-нибудь необыкновенное?

— Например?

— Ну, дыхание тяжелое, рычание? — Краснов пожал плечами.

— Чего? — непонимающе протянул я.

— Ну, звон цепей…

— Да иди ты!

— Ладно, не дуйся, — Денис довольно заулыбался, вынул руки из карманов и присел на корточки. Внимательно принялся разглядывать доски пола. Я терпеливо ждал.

Краснов поднялся, прошелся по коридору. Постоял у лестничного пролета, вернулся ко мне. Хмыкнул и дошел до канцелярии.

— Во сколько, говоришь, ты слышал шаги?

— Ну, где-то около трех ночи, — прикинул я. — Думаешь, имеет значение?

— Думаю, да.

Денис поправил съехавшие очки, кивнул каким-то своим мыслям. Сказал:

— Ну, тебе сейчас раскрыть секрет майора-самоубийцы или подождем до трех ночи?

— Ой, вот не надо важничать! Еще скажи, что мне почудилось.

— Да нет, не почудилось, — Денис хитро улыбнулся. — Ты действительно скрипы слышал. Ну, рассказать или будешь жить с мыслью о таинственном?

Я подозрительно уставился на него, пытаясь разглядеть подвох. По лицу Краснова блуждала легкая улыбка, грудь вперед, глаза насмешливо поблескивают из-под очков. Вот ведь точно, каналья, до чего-то допер своим умом, у него при этом всегда одна и та же рожа!

— Ну, попробуй объяснить, — как можно безразличней сказал я.

— У меня есть бабка по материнской линии, — начал товарищ. — Она живет в деревне под Житомиром. Собственно, это не суть важно, это к делу не относится. Так вот, у нее дом довольно старый, рассохшийся. И скрипело там все, что могло. В том числе и дощатый пол. Создавалось ощущение, что ночью кто-то ходит по дому. Я тогда совсем маленьким был, потому спал плохо, боялся…

— Это ты сейчас на что намекаешь? — прищурился я.

— Да не на что, — отмахнулся Денис, пряча улыбку. — Ты дальше слушай. И как-то раз я спросил у бабальки, кто это, мол, ходит по дому ночью. А она мне: «Домовой». Да я с детства в сказки не верил, пошел уточнить к отцу. Тот мне все и объяснил.

Краснов поманил меня за собой, и мы дошли по коридору до лестницы, остановились. Денис присел и указал рукой на несколько досок, шероховатых, с облупленной краской.

— Присмотрись. Видишь, краска на некоторых досках более стерта, чем на других? Видишь? Да ты присядь.

— Ну…

— Баранки гну. Дорожку видишь?

— Ну, вижу, — угрюмо ответил я. Действительно, от лестницы до дверей канцелярии словно тропинка была протоптана, краска была более светлая, более обтертая. Сверху этого не заметно, но если низко посмотреть вдоль пола, да еще и против света, то контраст можно различить.

— На втором этаже у нас самый часто посещаемый кабинет это канцелярия, — продолжил Денис. — Особенно в последние дни, прямо паломничество. И все приходящие поднимаются по лестнице и идут напрямую к кабинету. Вон, даже краска цвет потеряла, истончилась. Соответственно, короткие доски на полу так или иначе деформировались, рассохлись. Их за день втопчут вниз, вдавят, а дерево материал упругий, он гнета не терпит. Вот и начинает ночью распрямляться по мере возможностей, возвращаться на место. Оттого и скрип.

Он замолчал, победно окидывая меня взглядом. Не желая оставлять своих позиций, я лихорадочно искал доводы против теории друга.

— Так-то оно, может, и так, — кивнул я. — Но вот объясни-ка мне, юный следопыт, почему тогда скрипит не весь пол сразу, а именно от лестницы до канцелярии, а?

Но мой контраргумент был неожиданно легко развеян.

— Это просто, — качнул головой Краснов и указал на приоткрытую оконную фрамугу лестничного пролета. — К утру температура начинает падать. Физику учил? Тела от холода сжимаются. Вот доски, ближайшие к окну, и встают на место первыми. А дальше цепная реакция, как в домино.

Я молчал. Крыть было не чем. Щекочущая нервы история оказалось банальностью. Мне даже грустно стало.

— Эх, Денис, и в кого ты такой прагматичный, — сокрушенно покачал я головой.

— В родителей. Что, наступил песне на горло? Хотел еще немного позаблуждаться? Ну извини, сам попросил.

— Да не в том дело, Дэн. Не хочу я заблуждаться. Я хочу верить, что в мире есть хоть что-то, что не поддается объяснению. Понимаешь? Загадочное, таинственное.

— А зачем? — на полном серьезе удивился Денис. — Разве не интересно знать суть вещей?

— Блин, сложно с тобой! — отмахнулся я. — Ну как зачем? Чтобы было над чем голову поломать. Нервы, опять же, пощекотать. Здорово ведь знать, что есть что-то помимо нас, помимо нашего мира. Нечто неизведанное.

— Летающие тарелки, например? — ехидно спросил товарищ.

— Да хотя бы, — я не обратил внимания на его тон. — Хотя бы и тарелки. Не интересно, что это и откуда они взялись?

— Нет, не интересно.

— Ты не любопытный.

— Любопытный. Даже очень. И есть очень много сфер, в которых я ничего не знаю, но хочу узнать. Но для этого необходимо не бояться по углам, а учиться. И читать.

— Опять намекаешь? Да верну я тебе твою книжку, верну.

— Я не о том, — Денис стал серьезным. — Игорь, ты себе представь на секундочку насколько мало тебе известно об окружающем мире. И даже не из серии чего-то неизученного наукой, а уже известного, просчитанного и ставшего аксиомой. Ты вот инженер, варишься в своей области знаний. Но есть же еще и другие. Математика, химия, физика, психология, социология. Это же какие массивы знаний! Компиляция опыта поколений. Астрономия, биология, медицина. Продолжать можно долго. Вот что интересно, вот где для себя можно открыть много нового. Это же все грани одного большого мира, который мы еще и не изучили толком. А ты уже за его пределы лезешь. Хочешь не знать, а догадываться. Щекотать нервы.

— Но ведь есть что-то за гранью понимания? — ухватился я за оброненную фразу Краснова. — За гранью нашего большого мира?

— Есть, — просто ответил Денис. — Генная инженерия, антиматерия, сверхтяжелые сплавы. Многое есть, что еще предстоит изучить и понять. Но все это лишь эволюция науки, а не вдруг взявшееся откуда-то чудо. И чем больше ты будешь постигать знаний, тем меньше будешь верить в сверхъестественное. В чудеса верят лишь недостаточно образованные люди.

— Это, типа, я дурак? — обиженно спросил я.

— Не передергивай. Я вот за всю свою жизнь ни разу не встречал ничего такого, что не поддавалось бы объяснению и не укладывалось бы в имеющиеся рамки. Согласен, живу я не бог весть сколь долго, но все-таки показатель. И родные мои, и близкие. Ходят, конечно, по городку слухи, но должен же быть свой местный фольклор? Никто его всерьез не воспринимает.

— Ну а если вдруг встретишь такое, что не поддается объяснению? — с жаром спросил я. — Если вдруг всех твоих хваленых знаний не хватит? Если вдруг все объяснения будут бесполезны? Что тогда ты будешь делать?

— Ну, не знаю, — с улыбкой развел руками Денис. — Тогда вон, тебя позову. Думаю, разбираться с антинаучными загадками как раз по твоей части.

Он ободряюще похлопав меня по плечу.

— Ты только не обижайся давай. Пойдем лучше спать, завтра Брусиловский прорыв будем совершать, а то не успеваем к сроку.

8

Спал я плохо. Уснув довольно быстро, в течение всей ночи часто просыпался, ворочался. Даже во сне не покидало чувство смутной, неясной тревоги, которую я никак не мог сформулировать для себя, находясь в полудреме. Подминая под голову горячую, скомканную подушку, несколько раз натыкался взглядом на плохо различимый в темноте черный прямоугольник открытой двери спальни. В такие моменты становилось особенно неуютно. Будто кто-то мог наблюдать оттуда за мной. Но вместе с тем чернота манила, затягивала, как глубина пропасти зовет прыгнуть в нее.

Встать и закрыть дверь я не решился, отворачиваясь в другую сторону и под учащенный стук сердца засыпая. Засыпая, чтобы проснуться через какое-то время вновь. И вновь. И вновь.

Уже утром я пробовал посчитать, сколько раз за ночь я выныривал из тенет сна. По ощущениям получалось, что я больше бодрствовал, чем спал.

За окном еще только светало, несмотря на почти десять часов утра. Славинск вносил свои коррективы в мои биологические часы. Впрочем, я уже почти стал привыкать к постоянному ощущению вечера, которое преследует меня здесь.

Позавтракал без аппетита. Кофе пил стоя у окна, наблюдая за улицей. За те несколько минут, что я отхлебывал горячий напиток, вдыхая густой аромат, за окном не прошло ни одного человека, не проехало ни одной машины.

Несмотря на данное себе вчера обещание, осматривать при свете дня спальню я не стал. Остался после сна неприятный осадок, связанный с этой комнатой, что-то холодное и отталкивающее. Так остается послевкусие, которому нужно время, чтобы развеяться. Видимо, надумал себе вечером всякого, мозг и сыграл со мной злую шутку, наградив комнату ярлыком «пугающая». Сон этому лишь способствовал.

Как бы там ни было, не нашел я в себе сил и желания даже заходить в пустую спальню, лишь закрыл дверь плотнее. Впрочем, запирать не стал.

Одевался поспешно, буквально кожей ощущая каждый издаваемый мной звук. Потому как кроме этих звуков остальных я не слышал. Не было привычного уличного шума, каких-то движений соседей за стенами, хлопанья дверей, лая собак. Практически абсолютная тишина обволакивала меня. Может быть, поэтому я и сам старался шуметь как можно меньше? Может быть, поэтому я хотел побыстрее оказаться на улице, подальше от вымершего дома?

Уже шагая по пустой мостовой я задался мыслю о соседе или соседке сверху. Почему-то казалось мне, что надо мной живет сосед. Такое вот непроверенное утверждение.

Так вот, соседа я тоже утром не слышал. А ведь выходной, суббота. Уходит на работу по выходным? Какая тут, к чертям, работа. Да еще и по выходным. Но даже если и так, то почему я не слышал работающего крана, когда он умывался? Почему не слышал шагов в подъезде? Насколько я смог удостовериться, акустика в доме очень хорошая. Хотя, может быть как раз в этот момент я провалился в сон?

А может, он еще спит? Вечером намаялся, что-то ворочал там у себя, по звуку тяжелое. Как упало, даже я подскочил! Вот зараза, так испугал!

Я усмехнулся, вспоминая свой ночной ужас. Сейчас, при свете дня, все произошедшее ночью казалось таким далеким и несерьезным.

Погода на улице стояла неплохая. Безветренная, без осадков, лишь временами откуда-то налетал легкий ветерок, сгоняющий со своих мест сухие листья на асфальте. Листья лениво перелетали с места на место и так до следующего дуновения.

Кроме меня и листьев по улице Солнечной больше не двигался никто. Никто не играл во дворах, никто не сидел на скамейках в скверах, никто не валялся под машиной у гаражей. Казалось, что я один остался во всем Славинске, брошенный и забытый, как сам город. Я даже позволил себе пофантазировать себе на эту тему, восторгаясь своей выдуманной решимости. Было бы забавно побыть эдаким Робинзоном в этой богом забытой дыре. Делай что хочется, входи куда вздумается! Правда, не хотелось бы, что бы это продолжалось долго. Хотелось бы, чтобы потом обязательно спасли.

Пустив в ход фантазию, я почувствовал, что мне стало не по себе. А вдруг на самом деле все это не выдумка? Что будет, если проснувшись утром, обнаружить себя совсем одним в целом городе? И не когда-то потом, когда-нибудь, а вот сейчас, в эту самую минуту? Вот иду я по мостовой, придумываю себе какую-то историю, а она уже тут, уже исполнилась. И я лишь угадал, а не придумал ее. Что тогда?

Легкая паника, совсем легкая, как ветерок, пролетела где-то в душе. Я прибавил шаг, с удвоенным вниманием всматриваясь в проплывающие мимо дворы и окна домов.

И к своему большому успокоению обнаружил-таки на балконе второго этажа одной из серых пятиэтажек курящего мужчину.

Мужчина курил, облокотившись локтями о перила. На плечи была наброшена черно-оранжевая рабочая куртка, из-под которой был виден вырез старой майки. Мужчине было где-то между сорока и пятьюдесятью, он с интересом наблюдал за мной, выпуская клубы дыма.

— Здравствуйте! — крикнул я ему снизу. — Извините, не подскажете, как пройти на городское кладбище?

— И тебе здорово, — солидно отозвался мужик. — Не местный?

— Ну, как бы…

— Да вижу, что не местный, — махнул рукой мужик. — Так спросил, из вежливости. Чего на кладбище-то?

— Могила, — ответил я, поражаясь абсурдности беседы.

— Ясно. А вот один в подъезде остался, все рассосались куда-то.

— В смысле рассосались?

— Вот так вот и в смысле. Кто уехал, кто переехал, а кто тоже, на кладбище, — мужик ощерился, довольный своей шуткой. — Слушай, а ты случаем не из спасателей?

— Нет, не из спасателей.

— Ясно. Вижу, что не из спасателей. Тех-то я видел. Сам на автобусе отвозил к предгорью. Шофер я, — пояснил зачем-то мужик. — Только вторую неделю в простое. Бензина нет, возить некого. Автопарк закрыли как бы. Ну, официально работаем, но на самом деле дулей машем. Ты сам-то кем работаешь?

— Послушайте, — как можно тверже произнес я. — Мне идти пора. Вы подскажете, как на кладбище пройти?

— Ясно, — кивнул мужик и отправил щелчком в полет окурок. — Ты уж извини, если задержал. Просто мне и поговорить-то не с кем. В общем, сейчас до перекрестка дойдешь, там еще будка ремонта обуви, там свернешь на право, на улицу Тральную. И пилишь прямо, прямо, пока не уткнешься в забор. А там ворота увидишь, это и есть кладбище.

— Спасибо, — я собрался было уходить, но мужик вновь окликнул.

— Это, ежели скучно будет, ты заходи. Квартира 54. У меня водка есть хорошая. Я тебе про спасателей расскажу. Меня Ильей зовут.

— Игорь, — скорее по привычке, чем из желания познакомиться, представился я. — А что про спасателей рассказывать?

— Э, брат, ты не знаешь, — многозначительно кивнул мне Илья. — Я тебе такое расскажу, я такое слышал! Ну, надумаешь, заходи. Я допоздна не ложусь.

Дорога до кладбища оказалась длиннее, чем я предполагал. Шагая по прямой, как стрела, пустынной улицы, я то и дело поднимал глаза чуть вверх и разглядывал стену гор. Столь необычное зрелище, сколь и грандиозное. Словно сама земля вздыбилась, преграждаю путь дальше, упираясь в низкие небеса рваными краями оторванного полотна. Если напрячь зрение, то можно разглядеть трещины, узкие карнизы, выпирающие валуны. Редкие зеленые островки, которые словно сыпь разбросаны по склону, наверняка вблизи представляют собой жалкое зрелище из жмущегося к камням вьюна и пожухлого мха. Да и склон, видимо, отвесный, ни одной тропинки я разглядеть не смог.

А венчает края этого гигантского природного стакана острые пики, похожие на акульи зубы разной величины, от совсем мелких, до поистине гигантских. Там, на самой вершине, они темно-серые, почти черные, обтесанные сильными ветрами, дождем и эрозией. Сегодня я впервые вижу их, облака поднялись выше, чем накануне.

Интересно, обвалы случались? Ведь сорвавшиеся с гор камни должны падать вниз, прямо на город.

Неожиданно асфальт сменился лежащими вплотную друг к другу бетонными плитами, а вместе с асфальтов вдруг закончились и дома. Вот я иду по городской улице, а вот уже оказался на загородной дороге. Я даже остановился, чтобы посмотреть на эту картину.

Теперь дома виделись мне корешками гигантских книг, стоящие ровным рядом на полке. Неизвестные мне архитекторы, словно под штамповку возводящие одинаковые панельные жилища, будто дошли до некоей линии, а потом сказали себе «Стоп». И теперь начиная от этой линии домов и, я так понял, до подошвы горы, простиралось неухоженное, в холмиках, поле. Жесткая трава, корявые кусты, бросающийся в глаза тут и там мусор, еле заметные дорожки — такие места называют пустырями. А как еще назвать место в городе, на котором ничего не построено?

Я насчитал порядка шести домов влево и четыре вправо. С левой стороны из-за домов выглядывала крыша какого-то навеса, обтянутого сеткой-рабицей, в правую сторону взгляд упирался в большой металлический ангар.

А прямо передо мной, в конце бетонной дороги, виднелось некая территория, обнесенная забором из любимых здесь строительных плит. Над забором поднималась черная труба котельной. По крайней мере, у нас в старых дворах были такие трубы, когда еще не было центрального отопления. Рядом с этой трубой обязательно должна стоять такая невзрачная будочка с тяжелой дверью, обитая листовым железом. И с надписью: «Посторонним не входить».

Бетонка упиралась в ворота, в которых я разглядел открытую дверь.

Наверное, это и есть кладбище. Какое-то оно маленькое, словно деревенское. Или они тела увозят на так называемую Большую Землю? Впрочем, все равно, слишком близко от города. Могли бы дальше, к горам перенести. Потому как, несмотря на кажущуюся близость огромной стены, видно, что расстояние еще приличное.

На воротах аккуратными прописными буквами было выведено: «Кладбище. Крематорий. Котельная № 3». Я на секунду остановился, переводя дух, оглянулся на пройденный путь. Давненько ты на такие расстояния не ходил, Игорь Витальевич, давненько. Ноги гудят, во рту пересохло. Ботинки по приезду домой придется выбросить, поистоптал я офисные «натуральные кожаные, остроносые».

Я несколько раз вдохнул-выдохнул и вошел-таки на погост.

Территория и впрямь оказалась небольшой. Широкий подъезд бетонки пересекал кладбище, как бы разделяя его на две части, заканчивалась у крыльца приземистого одноэтажного здания из красного кирпича с более высокой пристройкой. Из крыши этой пристройки как раз и торчала черная труба. Само же здание фасадом упиралось в противоположную сторону забора.

А по обе стороны дороги находились холмики могил. Над одними, и таких было большинство, высились узкие пирамиды со звездами на шпиле, над другими возвышались кресты. Было и несколько с мусульманских полумесяцев, но совсем чуть. Могил я навскидку насчитал от силы сотню, не больше.

Я сошел с дороги, побрел вдоль первого ряда. Нужно посмотреть по годам захоронений, понять, где более свежие могилы.

Несмотря на кажущееся на первый взгляд запустенье, кладбище было ухоженным. Дорожки чисто подметены, низенькие оградки выкрашены в черный цвет. Ни одного покосившегося надгробия или заброшенной могилы. Нет ни вычурных памятников с помпезными надписями, ни кричащих мавзолеев с дорогой лепниной или иной внешней шелухи, встречаемой в некрополях возле больших городов. Нет того внешнего пафоса который, по сути, ни умершему, ни его родственникам уже не нужен. На этом кладбище все аккуратно, скромно и достойно.

Мимо проплывали даты и лица со старых фото в овальных рамках. Незнакомые люди, неизвестные судьбы. Первые покорители этого каменного котла? Первые шахтеры? Как бы там ни было, Денис лежит не здесь, числа на надгробиях указывали на середину семидесятых годов.

Я свернул на соседнюю дорожку, пошел в обратную сторону. 74-й, 76-й, 79-й, 81-й, 82-й… Все не то, все могилы слишком старые. Может, с другой стороны дороги стоит поискать?

— Вам помочь, молодой человек? — окликнул меня скрипучий голос.

Я поднял голову и оглянулся.

На дороге, недалеко от крыльца, стоял старик. Седой, возрастом даже старше Степанова, он опирался на вычурную трость с набалдашником в виде кабаньей головы. Под распахнутым на груди серым ватником виднелся бледно-синий выцветший свитер. На ногах были не виданные мною с детства рейтузы «три пузыря» и тапки-вьетнамки.

Вид старик имел самый заинтересованный.

— Доброго дня, — кивнул я ему, приближаясь. — Вы здесь работаете?

— Смотритель кладбища с 1985 года, — нараспев ответил старик и театрально кивнул. — Гвизда Рай Терентьевич, к вашим услугам. С кем имею?

— Эмм, — я даже растерялся от такого тона беседы. — Ермаков Игорь.

— А я вас, позвольте, не знаю, — старик ткнул в мою сторону тростью, — Приезжий?

— Приезжий, — согласился я. Ох, странный народец остался в Славинске. Все нормальные уже уехали, что ли?

— Вот ведь, — старик вновь упер трость в землю, пожевал губы. — Думал, не приезжают к нам более с Большой Земли. Как шахты иссякли, так и приезжие закончились. Зато все стали уезжающими и отбывающими.

— А как же спасатели?

— А они не к нам, — отмахнулся смотритель. — Они по своим делам. А вас, позволю спросить, что привело в Славинск?

— Да вот, — я обвел рукой кладбище. — Друга ищу. Он жил тут, работал. Погиб.

— Прискорбно, — старик сокрушенно склонил голову. — Давно?

— Примерно пару месяцев назад.

— Ну так вы не там ищете! Пойдемте.

Старик повернулся, поднялся по ступенькам и открыл передо мной дверь.

9

Бронзовые таблички крепились прямо поверх неглубоких ниш. Часть этих ниш, еще пустые, темнели маленькими квадратами на соседней стене. Эта стена напомнила мне черные провалы окон домов Славинска, такие же безжизненные и пустые. Ждущие, когда их заполнят.

На табличках единообразными печатными буквами выгравированы имена и даты рождения-смерти. И почти напротив моего лица, чуть выше, красноватая пластина с именем Дениса. Последнее пристанище друга, маленькое окошко в стене крематория.

Я протягиваю руку, касаюсь пальцами букв. Чувствую острую фактуру краев, шероховатость выемок. Чувствую, как холодный металл буквально вытягивает тепло из пальцев.

В моей душе философская умиротворенность. Нет ни горечи, ни тоски. И это меня раздражает, немного злит. Хотелось по-иному, чтобы душу скрутило, чтобы прочувствовал утрату. Но вместо этого мимолетная грусть от запоздалой встречи со старым другом. И легкость в груди, с нее наконец-то свалился камень вины. Даже какая-то уютная радость, словно Денис простил меня за мое прошлое пренебрежение, за мою меркантильность.

Может статься, что я все себе надумал. Может быть, я просто сам оправдал себя, придя на могилу. Как бы там ни было, мне стало лучше.

Жаль, Денис, с тобой это уже не обсудить.

Я склонил голову, прикрыл глаза. С удивлением обнаружил на своей щеке слезу. Что ж, теперь можно. Вот и я поставил точку в наших с тобой, Денис, отношениях. И могу сказать лишь одно — жаль, но с твоим уходом еще одним хорошим человеком на этой планете стало меньше.

— Мы хоронить в земле перестали в конце восьмидесятых, — сказал смотритель кладбища, раскрывая большую амбарную книгу. — Во-первых, места мало, а во-вторых, извините, нормы санитарной безопасности. Слишком уж рядом у нас все. В те годы как раз вот этот квартальчик построили по соседству, почти впритык. Тогда и вынесли на собрании план крематория.

Мы сидели в небольшой каморке, прямо возле входной двери. Подобные помещения в различных организациях обычно отдают на откуп вахтерам. Тесное, маленькое, с одним окном. Из мебели лишь потертый стол, несколько высоких шкафов с картотеками да три казенных стула. Правда все чистенькое, аккуратно расставленное, нет ни крошек, ни подтеков чая, как обычно бывает. Я сразу вспомнил закуток Степанова в диспетчерской — здесь полная противоположность.

— Кварталу нужна была отопительная котельная с большими газовыми горелками, — сказал Рай Терентьевич. — Трубы от горелок отвели в отдельное помещение и сделали печь для кремации. Были, конечно, и те, кто было заикнулись об этической норме данного решения. Ведь не можем же мы и дома греть, и трупы сжигать на одном огне? На что главный инженер, земля ему пухом, отвечал постоянно: «Огню без разницы зачем гореть, огонь просто горит». Поэтично, не правда ли?

Посидеть, поговорить мне предложил смотритель. Я как раз вышел из Зала, стоял на крыльце. Приводил в порядок мысли и размышлял о дальнейшем времяпровождении. Старик вышел, встал рядом и закурил трубку с коротким чубуком. Табак у Рая Терентьевича был ароматный, с заметной примесью кофейного запаха. Видимо я с таким блаженством вдохнул этот дым, что он предложил мне чашечку кофе и непринужденную беседу. Так и сказал: «Не желаете на дорожку выпить кофе? А за кофе непринужденно поболтаем. А то я, поверите ли, уже несколько дней ни с кем словом не обмолвился». Я согласился, тем более, что по-прежнему не знал куда себя деть.

— Вот с тех самых пор и стали кремировать, — продолжил смотритель. — Но, смею вас заверить, происходило сие действо не часто. Город наш был относительно молодой, у всех жителей родственники на Большой Земле. Приезжали, забирали усопших. На вертолетах увозили, хоронили у себя. Это сейчас уже четвертое поколение подрастало бы, коренных славинцев, да вот ведь как случилось, сами видите. Был город да весь вышел. Как там у По? «Увы, разбит сосуд златой! Дух отлетел навеки! Звон, дольше стой! Душе святой плыть в роковые реки».

— А вы давно работаете смотрителем? — спросил я.

— Уже больше тридцати лет, — кивнул старик. — Всю жизнь хотел быть актером, но вместо этого — завод, забой, больница и могилы. Впрочем, неплохая трагическая роль для неудавшегося комедианта, не правда ли? Смотритель кладбища! Седой привратник у дверей Ее.

Старик горделиво вскинул голову, улыбнулся свысока, оглаживая седую шевелюру. Но тут же сник, махнул рукой:

— И смех и грех, одним словом. Но я нарушаю правила гостеприимства! Я так много говорю, что не даю вам слово сказать. Расскажите мне что-нибудь?

— Ммм… Рассказать что?

— Так явственно из глубины веков, Пытливый ум готовит к возрожденью, Забытый гул погибших городов, И бытия возвратное движенье, — вновь процитировал смотритель. — Не самый мой любимый поэт, Александр Блок, но не могу не восхищаться отдельными строками. Так что вас привело в это бытие погибшего города? Только ли желание навестить могилу друга?

— Ну, в некотором роде, — я начал подбирать слова. — Скажем, еще есть пара причин, просто они взаимосвязаны.

— О, понятно, — Рай Терентьевич заговорщицки подмигнул мне. — Principe de barriere? Выпускаем доступное, прячем личное? Весьма достойно, не буду более напирать.

Я с удивлением уставился на своего собеседника. Любопытный старикан, немного с причудой, со своеобразным взглядом на жизнь, прямо так и искрит цитатами. Или просто начитался всякого за время, которое провел в ожидании редкого катафалка? Впрочем, хрен его знает, какая у него жизнь была. Люди всякие встречаются.

— Как вам город? — спросил старик. — Впечатляет?

— О да, — кивнул я, имея в виду явно не то, что подумал смотритель. — Впечатляет. Особенно люди. Кстати, спасибо за кофе, очень вкусный.

Я отставил пустую чашку в сторону.

— Кстати о людях, — смотритель указал глазами на чашку. — Этот кофе мне присылал раньше некто Зарянцев. Не слышали о таком?

— Нет, не припоминаю.

— Впрочем, верно, вы его не застали уже. Зарянцев Василий Васильевич, из наших, из местных. Был сначала простым шофером, многотонки водил с углем. А выбился в писатели. Это еще в Союзе было, при Хрущеве. Тогда как раз волна писателей пошла в жанре производственной прозы. Вася пробился с книгой о шахтерских буднях. Потом в Москву попал, женился, там и корни пустил. Широкой души был человек. Всех друзей помнил. Вот, мне посылки слал. А там как раз кофе вот это, импортное. По тем временам баночка была по цене телевизора, ну да он мою страсть знал. Я без кофе как без воздуха. Жаль вот только, кончается, — старик покачал головой. — А нынешний суррогат я пить не могу, не принимает душа.

Он на секунду застыл, словно провалившись в воспоминания, но тут же воспрял, вскинул на меня свои глаза, спросил:

— Да, такие вот у нас люди тут. Со своими чаяниями и страстями. У вас есть страсть, Игорь?

— Страсть? Ну, не знаю. Футбол люблю, рыбалку.

— Это не страсть, — усмехнулся Рай Терентьевич. — Это увлечение. Страсть, это когда снедает всего с утра до вечера, когда в голове мысль одна и та же курсивом, когда умереть готов, лишь бы отдаться страсти полностью, лишь бы узнать тайны ее и секреты. Вот это страсть.

Я промолчал.

— А я вот грешен, — продолжил старик. — Имею свой неизлечимый интерес. Полюбопытствуете?

Я взглянул на часы. Мда, третий час дня. Спешить-то куда? Если только пообедать. А, успеется.

— Да, конечно, — дал я старику карт-бланш. — Расскажите мне.

Я прямо увидел, как в глазах старика загорелся огонек. Он еле сдержал довольную улыбку, отодвинул в сторону чашки и повернул ко мне открытую амбарную книгу со списком умерших. Боже, надеюсь, он не делает из них чучела?

— Я вам расскажу, Игорь, о событиях, имеющих таинственную и зловещую историю. Я посвятил этому последние несколько лет и смею вас заверить, что все последующее в моем рассказе — это не плод моего воображения, а действительно свершившиеся факты.

Я даже затаил дыхание.

— Вы слышали о Славинском Похитителе? — спросил смотритель.

— Нет, не слышал.

Старик наклонился над столом, подался ко мне. Заговорил, словно сказочник, обволакивающим и тягучим манером, заставляющим живо представлять каждое его слово.

— Все началось двенадцать лет назад, холодной и снежной зимой. В один из вечеров ко мне домой зашел мой старый друг, на тот момент заместитель начальник Славинского отдела милиции Милорадов Олег Викторович. По сложившейся традиции мы беседовали за чашечкой кофе на кухне, покуривая трубки. Говорили о том, о сем, о делах минувших и о насущном. Кстати, стоит упомянуть об одном существенном обстоятельстве — именно я веду статистику погибших и умерших за год, опираясь на протоколах Администрации Горного Правления и милицейские сводки. Я со всем тщанием вношу имена в картотеку, составляю развернутый отчет, который в конце года подшивается к остальным отчетам различных ведомств нашего городка. И вся эта пачка, этот информационный пакет, летит на Большую Землю, по Министерствам.

Я поведал вам это затем, что бы стало ясно, отчего милицейский чин принес мне в тот вечер сводку за неделю с данными фигурантов. Как сейчас помню, в той сводке значилось всего трое. Первым была женщина-крановщица, по трагической случайности сорвавшаяся с лестницы, вторым был какой-то замерзший пьянчуга. А вот третий… Третий числился пропавшим без вести.

Смотритель сделал паузу, перевел дыхание.

— Как вы могли заметить, городок наш не большой, всего около 10 квадратных километров окольцованных горами. Здесь как под колпаком, некуда пропасть, некуда сбежать. Потому все исчезнувшие в неизвестность люди оказывались либо неучтенными шахтерами в заваленном коридоре, либо сбежавшими от супругов половинками. Так было всегда, до той зимы, когда ко мне пришел с очередной сводкой Олег Викторович.

«Рай, этого не нашли, — сказал он мне, указывая на фамилию третьего человека в списке. — Этот пропал. Действительно пропал».

Тот, третий человек, не вышел с выходных на работу. Когда через двое суток к нему постучался пришедший выяснить причину неявки бригадир, то нашел дверь незапертой. В квартире все было как всегда, вещи на своих местах. А вот самого хозяина не было нигде. Несколько дней весь отдел милиции с друзьями пропавшего искали того по всему городу. Искали на аэродроме, посылали группы к Колодцам, к старым геологическим тропам в горах. Но все бессмысленно. Словно сквозь землю провалился. Тогда его официально занесли в списки пропавших без вести.

Рай Терентьевич перевернул в своей амбарной книге несколько страниц назад и указал мне на строку в колонке имен и дат — «Раменский Станислав Михайлович». В отличие от остальных имен, написанных синей ручкой, это имя было внесено красными чернилами.

— Вот он, тот самый третий из списка, — продолжил старик. — Признаюсь, в тот день я лишь подивился такому обстоятельству. А спустя время и вовсе забыл, занятый иными делами. Но каково же было мое удивление, когда спустя пять месяцев, в начале июня, мне опять принесли сводку на пропавшего без вести.

Шумно прошелестел переворачиваемый лист, узловатый палец старика ткнул в очередную красную строчку с именем.

— Вот. Та же история — не вышел на работу. И нигде не смогли обнаружить, ни живым, ни мертвым. Мы с Олегом вновь всего лишь подивились. А почти через год он вновь принес мне сводку, зажатую в побелевших пальцах. И мы уже не улыбались сквозь табачный дым, не сочиняли фривольные догадки про похитившую завидного жениха богатую любовницу с вертолетом. Мы сидели, как вот сейчас, друг напротив друга, и пытались разгадать сию шараду. И, скажем прямо, с наскока на ум приходили версии довольно фантастические. Коими мы, как два старых прагматика, конечно же, не могли апеллировать.

Рай Терентьевич зашебуршал под столом одеваемыми тапками, поднялся, скрипнув стулом. Лицо его было отрешенным, словно он и сейчас находился там, в прокуренной кухне, рядом со своим другом.

— За последующие два года мы выявили еще несколько случаев исчезновения людей. И каждый раз эти нечастные не оставляли нам никаких зацепок для догадок. Подчиненные Милорадова сбились с ног, проверяя город снова и снова, опрашивая всех сколь было замеченных в связях с пропавшими. Ничего. Абсолютное зеро.

Старый смотритель достал из кармана висящего на спинке стула ватника трубку, критически осмотрел ее на наличие табака и через секунду уже пыхтел густым ароматным дымом на всю каморку.

— И что было дальше? — спросил я. История действительно заинтриговала. Да и старик со своей трубкой, со сбитыми над переносицей бровями, очень походил на состарившегося Шерлока Холмса. Это, конечно, если не брать в расчет старый свитер и рейтузы.

Выдержав очередную театральную паузу, Ян Терентьевич продолжил:

— К своему скудоумию хочу признать, что до лежащей на поверхности мысли дошел именно Олег. Впрочем, имея столь обширный стаж работы в органах, было бы странным, если бы озвучил ее не он, — смотритель победно посмотрел на меня, вычерчивая в воздухе петлю трубкой. — Эти люди не пропадали. Их похитили! Похитили злонамеренно и дерзко, тщательно планирую содеянное! За всем этим стоял человек!

Он качнул головой и уже менее экспрессивным тоном продолжил, расхаживая по комнате, отчего мне приходилось то и дело поджимать ноги под стул:

— Увы, новых знаний также оказалось недостаточно. Шло время, люди продолжали исчезать, — небрежный жест в сторону амбарной книги. — В городе поползли слухи. А мы все так же топтались на месте. Я не буду сейчас нагружать вас тем, сколько версий мы перепробовали, сколько различных мест посетили и сколько тонн бумаги перечитали. Тот мизер, который мы смогли вывести, заключался в следующем, — смотритель начал демонстративно загибать пальцы. — Все жертвы нашего Похитителя были мало связаны друг с другом. Работали в разных местах, хотя несколько человек трудились на шахте. Что, согласитесь, для нашего города не может считаться загадочной последовательностью. Пол, возраст и круг общения — разные, ничем не выделяющиеся. И ни одного сведения о самом Похитителе. Таким образом, мы с Олегом, в один из наших вечеров признались друг другу, что зашли в тупик. Что без посторонней помощи не справится.

Смотритель остановился, задумчиво уставившись в окно:

— Олег слетал на Большую Землю, захватив предварительно с собой все собранные нами документы. Вернулся со следственной группой областной прокуратуры. Меня, естественно, к ходу расследования не допустили, как лицо без государственных чинов. Но от Милорадова я все узнавал тот час. Впрочем, новостей было не густо. Следователи полностью повторили весь путь, пройденный нами до них. Сделали точно то, что делали и мы. И в результате, — смотритель развел руками. — Швах… Я вас еще не утомил, Игорь?

— Нет-нет, продолжайте.

— Я уже близок к концу, — старик указал на висящие круглые часы. — Моя история велика деталями, я же форсирую, уважая ваше время. Так вот, спустя неделю работы группа улетела, вынеся вердикт «естественные причины при невыясненных обстоятельствах». Дело официально закрыли и велели более не донимать. И, словно в насмешку, не прошло и дня после их отлета, как пропала девушка. Попросту затерялась между автобусной остановкой и домом, средь бела дня.

Олег начал пить. Я держался дольше, хотя, признаюсь, тоже иногда предавался унынию. А тут как раз наступили сложные времена у всей горняцкой братии — проблемы с зарплатами, выход на рельсы, стучание касками у Белого Дома. Вы должны помнить. О, то было смутное время. Страну лихорадило, да так, что даже у нас, в глуши, отдавалось эдакими социальными судорогами. Перебои с вертолетами, дефицит с сахаром и солью, гуманитарная помощь из Германии, смена власти Управы. И как-то стало не до отчетов, не до расследований, не до пропавших людей. Что, впрочем, нисколько не уменьшило их количество. Скажу более, они похищения участились, случаи стали нарастать. Особенно сильный всплеск случился после закрытия шахты.

Смотритель подошел к столу и перелистнул пару страниц вперед. И, действительно, красные надписи стали попадаться чаще, раз в несколько месяцев.

— Может, так все и осталось бы на бумаге, ведь даже я немного устал от бесплодности своих попыток, поутух. Как вдруг Олег сообщил мне еще об одной странности, которую систематизировал молодой парнишка-практикант. Паренек работал с жалобами граждан и со школярской прилежностью записывал их, что после послужило хорошим наглядным материалом. Оказалось, что все чаще и чаще люди стали жаловаться на какое-то незримое преследование. На подозрение, что за ними кто-то наблюдает. Что с ними хотят сделать что-то нехорошее. Кто-то видел тень в темном переулке, идущую следом, кто-то слышал непонятный еженощный шорох на своем заднем дворе. Мы, как могли, старались отделить вымысел от реальности, убрать фактор развивающейся паранойи общества с его тотальным страхом новых угроз — инопланетян, барабашек и прочей чертовщины. Мы работали день и ночь, когда, наконец, выплыл образ — худой мужчина неопределенного возраста в шахтерской робе. О, как мы воспряли духом! Как мы помолодели на глазах! Казалось, что гложущее дело, которое непрекращающимся зудом свербело в наших головах, наконец-то сдвинулось с мертвой точки!

Старик горько усмехнулся.

— Как же мы ошибались. Наши поиски вновь потерпели фиаско. Я узнал всех худых мужчин, и не только шахтеров, нашего города. Но никто из них по ряду причин не подходили под личину нашего Похитителя.

Смотритель вернулся на свое место напротив меня, закрыл книгу.

— Олег вновь запил, а через пол года его увезли с сердечным приступом на Большую Землю. Начавшиеся похороны города сделались заметнее. Народ начал уезжать, бросать нажитое. Теперь уж давно никто не приносит мне сводок, никто не ищет даже распоследнего вора. Ни осталось практически никого.

Он вдруг наклонился ко мне и жарко зашептал:

— Но я знаю, что Похититель не уехал. Я знаю, что он здесь. И пропавшие туристы тому доказательство. Скажу вам больше, возможно он приходил и сюда, ко мне. Я часто слышу ночами на кладбище какие-то шорохи, какие-то тени ходят вокруг сторожки. И, поверьте мне, здесь нет и намека на эти новомодные фильмы-страшилки. Старый враг дает о себе знать. Ведь, в конце концов, в городе останемся лишь мы с ним, вдвоем.

Старик подался назад, кивнул, словно поставил точку:

— Вот, такая моя история. Такая моя страсть. Благодарен вам, что оказались внимательным слушателем Игорь. Надеюсь, не утомил?

— Что вы, — замотал я головой, ощущая, как в желудке урчит от голода. — Нисколько, поучительная история. Жаль, что финал открытый. А мне, видимо, пора.

— Да, конечно, — улыбнулся Рай Тереньтевич. — По случаю заходите еще. И, знаете, что я хочу вам пожелать? Один философ как-то сказал и я с ним полностью согласен. Он сказал: «Скорее всего, тот человек, который будет копать тебе могилу, уже родился. Но главное, чтобы этим человеком не оказался ты сам».

— Хорошо сказано, — уверил я его.

— Берегите себя.

— И вы тоже. До свидания.

Мы пожали друг другу руки.

Я вышел на крыльцо, спустился по ступеням. Секунду постоял, вдыхая свежий воздух. Хоть у старика табак и приятный на запах, но все же отвык я от такого количества смога за раз. Аж в горле першит.

Продышался, задумчиво пошел в сторону ворот. Бросил последний взгляд на могилы, на трубу котельной, перешагнул порожек калитки и двинулся в сторону знакомой мне улицы Солнечной. Шел задумчиво, разбирался с мыслями, которые вынес с собой от гостеприимного кладбищенского смотрителя. Улица была по-прежнему пустынна, и даже в окнах не было видно какой-либо жизни.

Вот ведь, судьба человека со странным именем Рай. Редкое имя, неслучайное. Такие имена не дают просто так, это родителям очень захотелось выделиться. Хотелось сделать своего ребенка не как все, выделить из других. Мол, у всех Коли да Васи, а у нас-то Рай. Как обычно, при этом забывают о том, как ребенку будет с таким именем житься дальше. И о том, что все равно будут называть привычно, не ломая язык и голову. Был у меня знакомый Вадик, который на самом деле был Владилен, а не Вадим. И знакомого по работе все зовут Федей, хотя по паспорту он Франц. Точно, может Рай — это какая-то социалистическая аббревиатура? К примеру, Революционный Активный Идеолог? Нет, бессмыслица какая-то.

Как бы там ни было, вот она, судьба обычного человека из дальней провинции. Имеющий желание, потенциал и богатый внутренний мир, но не имеющий возможности осуществить первое, раскрыть второе и проявить третье. Хотел быть актером, стал могильщиком. Не оставленный тягой к свершениям, гоняется за неуловимым маньяком-похитителем. Носит рейтузы из времен моего детства и цитирует стихи по памяти. А сколько еще таких, не найденных жемчужин по стране?

А все же, интересная история с маньяком. Кто бы мог подумать! Город с гулькин нос, а и тут орудует преступник государственного масштаба. Да еще и такой умелый, неуловимый. Кстати, забыл спросить о причине этих похищений. Должна же быть какая-то версия. Ладно, будет о чем поболтать в компании.

Мимолетная мысль об оставшихся дома друзьях подняла в душе тяжесть досады. А ведь мог бы уже быть с ними, если бы не этот истерик на взлетном поле. Уже бы рассказывал о своих злоключениях, попивая пиво в каком-нибудь клубе. Несколько дней отдохнул бы, посидел за компьютером. Ведь приеду, нужно будет в курс дела входить, за неделю, поди, столько всего случилось! Это тут как в сонном царстве, большая жизнь пролетает мимо. Будто озеро, которое в болото превращается, застывает, мелеет, зарастает травой…

Я резко остановился, словно пробка из шампанского, покидая свои мысли.

Кто-то стоял на тротуаре в конце дома. Кто-то темный, скособоченный. Фигура находилась в тени разросшегося выше человеческого роста куста, и было непонятно, стоит ли человек лицом ко мне или спиной.

Кроме нас двоих на улице больше не было никого. Только мы и вяло перелетающие с места на место листья.

Фигура была бесформенной, очертаниями напоминающая человека, но будто с горбом, с какими-то рваными тряпками, свисающими с плеч почти до пыльного асфальта.

Это существо лишь пару секунд стояло у самого угла дома. Словно ждало кого-то. Или вышло из полумрака кустов, чтобы посмотреть, не идет ли кто. А когда я, наконец, шевельнулся, вглядываясь, то оно одним шагом скрылось за домом. Будто и не было никого.

Был день, дух легкий ветерок, треплющий мои волосы. Вокруг возвышались блочные дома, в которых, наверное, еще оставались люди. И не было ничего страшного.

А я все стоял и смотрел на то место, на котором увидел фигуру. Все стоял, боясь пошевелиться, стоял и чуть дышал. В голове загнанным в силки зайцем билось лишь одно слово: «Похититель! Похититель!». И снова и снова, разгоняя остальные, более рациональные слова.

Когда я все-таки отошел от этого оцепенения, то бежал со всех ног до самой улицы Солнечной, боясь оглянуться. Боясь увидеть за спиной ковыляющую вслед фигуру, скрытую тенями.

И, естественно, никакие силы не могли меня заставить провести ближайшие часы в одиночестве. Я поспешил в первое пришедшее в голову место, подальше от кладбища, подальше от улицы Тральной, подальше от разросшихся кустов и непонятных фигур.

10

— Молодец, что пришел, — в который уже раз хлопнул меня по плечу Илья, перегибаясь через стол и сотрясая стоящую на столешнице посуду. — Я уж, думал, с катушек съеду от этой тишины. Уж и песни орал, и матерился с балкона в белый свет. Ни хрена не помогает, только дураком себя чувствовать начал.

— А чего к людям-то не пошел? — спросил я развязно. Несколько рюмок водки уютно лежали в желудке, хорошо сдобренные вареной картошкой и селедочкой с лучком. По телу разливалось приятное тепло, голова стала легкой, а мысли — прозрачными и плавными.

— К каким людям, Игорян? — Илья ткнул себе за спину, в сторону окна. — Ты где там людей-то видел?

Илья оказался радушным хозяином. Поддавшись панике, я бежал, сам не зная куда. Ноги вынесли к дому, чей жилец указал мне дорогу на кладбище. Вспомнив лишь балкон и имя — Илья — но напрочь забыв номер квартиры, пришлось орать с улицы, в надежде, что услышат.

Услышал. Заспанный выглянул в окно, озадаченно уставившись на меня. А через пару секунд уже махал рукой, приглашая заходить.

Квартира у Ильи оказалась более уютной, чем у Краснова. Сразу видно, что человек живет, как говорится, «с руками». Какие-то полочки из фанерки под потолком, самодельные арки на месте дверных проемов. Никаких отошедших обоев, разводов на потолке или оставленных «на потом» скособоченных стульев. Да, бедненько, но по своему даже неплохо.

Но вот что выказывало в хозяине одинокого мужика, так это валяющаяся тут и там одежда. Носки возле кровати, в кресле навалены свитера и мятые штаны, вместо туалетной бумаги — нарезанные листы газеты. Соответствовал и набор еды в холодильнике — консервы, лапша быстрого приготовления, какие-то соусы, проросшая картошка, недопитое пиво, пельмени. Приняв незатейливое предложение, мы в четыре руки быстренько сварганили на стол. Последней Илья достал бутылку водки.

Вблизи Илья выглядел лет на пятьдесят, хотя мне признался, что только миновал сорок три года. Сухой, с многочисленными морщинами на лбу и возле рта, он напоминал мне какого-то персонажа из старого фильма про крейсер «Потемкин». Был там, вроде, такой же, с хитрым прищуром матрос, кочегар. Такой же, как Илья, жилистый, с постоянно папироской в зубах, с насмешливым взглядом.

Насмешливым взгляд у Ильи не был, но в остальном он был точь-в-точь как тот кочегар. Даже тельняшка была в нескольких местах прожженной.

— Я тебе вот что скажу, Игорян, — доверительно произнес Илья. — Я тут родился, я тут и подохну. И никто меня отсюда не прогонит. Никто.

— Это кто ж тебя выгоняет-то? — неподдельно удивился я. — Все ж разъехались.

— Да есть тут, — Илья неопределенно качнул спутавшейся шевелюрой, вдруг вспомнил. — О, я ж тебе про спасателей обещал! Ща расскажу.

Он разлил еще по стопке. Я взял заранее припасенный бутерброд с килькой.

— За Славинск, — сказал Илья. — Не чокаясь.

Выпили, закусили.

— В общем, две недели назад подходит ко мне начальник и говорит: «Василич, заправляй свою таратайку и дуй на аэродром. Там встретишь группу, отвезешь, куда скажут. Ясно?». Я, мол, ясно, что ж неясного. Я ж до этого на маршруте десять лет работал, на кольце. А как задница над нашим городом взошла, да как люди побежали, так и работы не стало. Порожняком гонял неделю, потом на прикол поставили. С тех пор и перебивались разовыми работами типа этой.

Я свой ПАЗик, короче, подгоняю к самой площадке. Еще вертолет успел заметить, здоровый, пятнистый, он как раз к горам уходил. А на площадке стоят, хрен сотрешь — спасатели. Здоровые, высокие, бритые. Старший их с планшеткой. А с ним ругается один местный, я его частенько вижу в тех краях, бородатый мужик такой. Когда он успел к ним прицепиться? Ну, сигналю им. Они мешки похватали свои огромные и на старшего смотрят, типа, что он скажет. Тот посмотрел на меня, рукой своим махнул. Они и загрузились, восемь человек. Старшой, девятый, что-то бородатому сказал, тот только сплюнул и отошел. А старшой в автобус залез и ко мне сразу. Вези, говорит, к Колодцам.

Я говорю, мол, знаю куда ехать, чай не первую группу спасателей везу. Как туристы те пропали, так все спасатели к Колодцам и ездят, оттуда в горы уходят. Сначала с областного центра приезжали — уехали несолоно хлебавши. Потом какие-то из Столицы, с компьютерами, да в буржуйское одетые. Тоже никого не нашли. А теперь вот эти, на военных похожие.

Слово за слово, едем. На моем лимузине пути минут двадцать, но как раз дожди были. А у нас ведь как? Дорога местами ничего, а местами ее и вовсе нет, щебенкой присыпанная грязь. Вот эта щебенка с грязью и плывет постоянно. В общем, не бери в голову.

Я баранку кручу, а эти в салоне разговоры говорят. Тихо так, вполголоса. Да только я не совсем глухой, обрывки фраз слышу, несмотря на скрип да гудение.

Илья налил.

— За шоферов.

Выпили, закусили.

— Ох, провалилась, зараза, — он стукнул себя кулаком в грудь, кашлянул. — Короче, эти крепыши речь ведут вот о чем. Мол, лагерь у них там, на перевале, а в лагере уже аппаратура стоит. Но не опробованная. Мол, нужно будет на холостом проверить, запустить. Это старшой сказал. А ему один из этих возразил, мол, прошлая группа запускала чего-то там, так за ними ночью пришли. Старшой шикнул, на меня покосился — я в зеркальце видел. Потом успокоился, опять за свое, запустим и все тут, не обсуждается. Все замолкли. А потом, уже ближе к Колодцам, двое отошли к форточке, покурить. Не, все чинно! У меня спросили, я им разрешил. Курят, а сами говорят, типа я не слышу, в форточке ветер шумит. И разговор у них про какую-то железку в горах. Мол, и фонит она, и волны от нее какие-то. Что из-за нее замеры не идут. А потом один возьми да брякни, мол, главное, чтобы не забрали, как туристов. А второй ему: «Не заберут, если за пределы лагеря не будешь выходить». Вот так то вот, Игорян.

Илья умолк, закуривая. Я вопросительно смотрел на него. Я ровным счетом ничего не понял.

— Ничего не понял, — признался я новому знакомому.

— Да чего тут понимать то? — Илья даже удивился, потом начал тыкать пальцем в стол, стараясь объяснить. — Спасатели эти — военные, а в горах они какие-то эксперименты свои устраивают. Секретные.

— Почему секретные?

— Потому что у военных все эксперименты секретные, — со знанием дела произнес Илья. — Думаешь, отчего люди пропадают в городе? Это их военные похищают, для опытов. Городу все одно хана, а тут неучтенный электорат трется, забытый всеми.

— А люди пропадают? — не совсем сориентировался в вопросе я.

— А то! — воскликнул Илья. — Вон, соседка с 56-й, пенсионерка. Лететь на Большую Землю ей не к кому, это я точно знаю. А тут захожу давеча, а ее нет. Дверь открыта, квартира пустая. А куда старухе восьмидесятилетней податься?

— Похитили?

— Да хрен его знает, — сдался шофер. — Может, не похищают. Может, переманивают деньгами или еще чем. Мол, мы опыты над вами, а вам потом банку варенья, да коробку печенья. Не знаю.

— А мне смотритель кладбища, Рай Терентьевич, сказал, что это дело рук маньяка, — поделился я обретенным знанием. — Он за ним десять лет охотится.

— Это Гвизда что ли? — скептически поднял бровь Илья. — Слушай его больше. Заливала еще тот. У самого в голове черте что, а туда же — маньяка он ловит. Он по пьяни себя-то поймать не может, а тут — маньяк!

— Да с чего ему врать то? — попытался защитить смотрителя я.

— Да с того, — Илья повертел в воздухе ладонью, подбирая слова. — Знаешь, чем этот твой Гвизда в свободное от работы время занимается?

— Нет.

— Тропы топчет. Нормальный человек будет этим заниматься?

— Это как?

— А так. Допустим, навалило снега, дорог не видно. Это Рай Терентьевич одевает свои специальные ботинки. Ботинки те, что твои лыжи, только вместо полозьев такие щиты прямоугольные. Так вот одевает он их — и идет топтаться взад-вперед по снегу. Типа, тропинку делает, чтобы другим удобнее было ходить. А весной трава попрет, так он траву топчет, дорожки напрямик делает.

— Так разве это плохо? Старается для людей…

— Да верно-то оно верно, хуже не становится, но вот тебе хоть раз приходила такая мысля в голову? Нет. И мне не приходила. А значит что?

— Что?

— Ничего. Псих твой Гвизда. Псих и деньги не отдает вовремя.

Замолчали. Илья почему-то заметно погрустнел, задумался, сложив сухие кулаки на столе. Потом налил водки в стопки до краев, не чокаясь, залпом выпил. Один. Потом, словно опомнившись:

— Ты пей, Игорян, пей. Это я так, бывает. Голова моя, два уха. Эх…

— Случилось чего? — спросил я. Ох, что-то зрение уже фокусируется не сразу. Завтра опять голова бо-бо.

— Да так, — отмахнулся Илья. — Мелочишка. С ума я схожу, по ходу.

— С чего ты взял? Не похож ты на сумасшедшего.

— Так я ж не сошел, а схожу, — весомо подметил шофер, убирая со стола пустую бутылку и вставая за второй. — Думаешь оно что, раз и все, аля-улю, гони гусей? Нет. У меня оно медленно. С издевкой.

На стол встала новая бутылка водки с кристалликами льда на стекле. Из морозильника достал?

— Я призраков видеть стал, — сказал Илья просто, садясь за стол. — И в двух стенах иной раз путаюсь.

— Это каких призраков? — опешил я.

— Да обыкновенных, прозрачных. Не как в кино, белых таких, как пар, а наоборот черных, как тени.

Крышка водки с хрустом вскрылась, тягучая жидкость полилась в стопки.

— Я, блин, даже к психиатру бы сходил, — продолжил Илья каким-то усталым голосом. — Опозорился, но сходил бы. Дык нету психиатров в городе-то. На Большую Землю надо.

— Так чего не летишь? — задал я давно напрашивающийся вопрос. — Руки есть, работу найдешь.

— Не хочу, — отрезал шофер. — Обрыдло мне все. Вот в какой-то момент взяло и обрыдло. Всю жизнь мотался по стране, угла своего не было. А тут на тебе, бабка, Юрьев день! Квартиру дали! У черта в заднице, конечно, но свою. Понимаешь? Свою.

Я кивнул. Хотя не понимал я его — всю жизнь живу в родительской квартире, даже не задумывался о том, каково это быть без квартиры.

— Думал, ну вот, теперь как все буду. Жену завел. Работу. На шахте работал, спину сорвал. За шахтеров!

Выпили, закусили.

— Подался в водилы. И ведь знаешь, город-то люблю. Вот не знаю, зараза, он такой какой-то корявенький, но люблю. Есть в нем что-то такое, мощное… А вот жене не хотелось тут, мечтала на большак улететь. Я был против. Поругались. Я кулаком по столу хрясь, мол, улечу отседова только в гробу. Она в слезы, утром на вертолет пошла. Я даже провожать не пошел. Так и расстались. Она писала потом, звала туда, в общежитие какое-то жить. Я даже не отвечал. А потом как-то так и на нет все сошло. Я ж мужик, слово — кремень! Сказал — сделал… Вот и дорогу себе сам заказал отсюда… И вот как тут? И любил ее, дуру, и свой угол не хотел разменивать опять на чужой. Думал, вернется, одумается. Не вернулась. А теперь уже поздно… Обрыдло мне все, Игоряныч. Прямо вот в душе будто что-то скрутилось, а потом оторвалось. Раз — и все. И пустота.

Илья налил еще водки. Я обвел взглядом стол, из закуски нашел корку от хлеба. Выпили, закусил.

— А потом эти стали являться, призраки, — речь шофера стала немного сбивчивой, плавающей. Он вновь закурил, не с первого раза зажигая спичку. — Не, Игорян, чертовщина в городе и раньше была, но как-то все слухами, никто сам не сталкивался. Да я и не верил по большему счету. Народец у нас мало нового видит, вот и хочет друг друга байками потешить. А тут — на тебе! — Илья хлопнул в ладоши, выпучив глаза. — Призраков увидел! Сам! Средь бела дня!

— А поподробнее, — плохо выговорил я столь длинное слово.

— Короче, еду в парк. Я тогда еще на кольце работал, народ на работу, с работы возил. Еду порожняком, курю себе в форточку. Солнышко, главное, такое светит, прямо в рожу. Я назад откидываюсь, чтобы не слепило, глаза подымаю… Мать моя женщина, чуть не обгадился от страху! В зеркальце заднего увидел — прямо за мной стоит фигура, черная такая, как тень человеческая. Сквозь нее салон виден, просвечивается. Стоит такая и как бы через плечо мне заглядывает, на дорогу. Я по тормозам, самого на руль бросило. Выскочил из автобуса, в руке монтажка. Оббежал со стороны пассажирских дверей, прыг в салон! А там никого и нет.

— Может, показалось? От солнца блик…

— Я тоже так сначала подумал, — кивнул Илья. — Даже в парке рассказывать не стал, чтоб не засмеяли. А только потом еще несколько раз видел. Да не одну. Бывало, в салон гляну, а сзади сидят, словно по маршруту едут, на скамеечках. Двое, трое. Не шелохнуться. А моргнешь — и пропадут.

— А у других водителей не было такого?

— Я не спрашивал, как — то не ко времени было, — покачал головой Илья. — А другие не говорили. Да и к тому времени осталось нас трое — я, Пашка Колчаков, да Юсупович, начальник парка. А потом и Пашка улетел. А потом и Юсупович с семьей.

— Ясно.

— А теперь вот и того хуже стало, — вдруг продолжил рассказ шофер. — Я их временами под окнами вижу. Иной раз в дверь скребутся, в стекло стучаться. Так осторожно, словно коготочком.

Я поежился, вспоминая, что мы на втором этаже.

— Не постоянно, но все чаще и чаще. Сплю плохо, из дома почти не выхожу, — Илья вздохнул. — И уставать, главное, быстро начал. Вот не делаю ничего, а уже с ног валюсь.

— Слушай, — вдруг вспомнилось мне. — Я сегодня тоже это… вроде как что-то такое видел, странное. По дороге, когда с кладбища шел.

— Да? — вяло удивился Илья, поднимая на меня полуоткрытые глаза. — Это, значит, военные чем-то нас тут опрыскивают… Галюцо… Глюкоци…

— Галлюциногенным?

— Точно! — Илья откинулся на спинку стула. — Надо собраться, короче, пойти их всех…

Он не договорил. Голова его откинулась, рот остался приоткрытым. Из горла донесся громкий храп.

Как я дошел до дома помню плохо. Помню, путался в ключах, ронял их из кармана. Орал что-то в темноту, грозил. В темном подъезде светил почему-то спичками, а не фонариком. Разулся, запер дверь, скинул куртку. Заставил себя снять штаны и рубашку. И практически упал на кровать, блаженно утопая в прохладе неубранной с утра подушки. Сразу же провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Разбудил меня посреди ночи резкий звук, тревожный и требовательный. Морщась, вытирая рот рукой, я с силой заставил себя проснуться и прислушаться, раздраженно постанывая. Голова болела, в ушах стоял шум, но даже сквозь него, я разобрал, что играет музыка. Какой-то романс с жутко тянущим звуком.

Я оторвал голову от подушки и с трудом открыл глаза.

Музыка доносилась из черного провала пустой спальни.

11

Я стоял возле кровати, широко расставив ноги, чтобы не упасть. Чувство равновесия в темноте играло со мной злую шутку, раскачивая мир туда-сюда. Я закрывал глаза, но становилось только хуже, приходилось опираться рукой о холодную поверхность шкафа. В какой-то момент к горлу подкатила тошнота, но я сдержался, глубоко дыша. Липкая противная испарина покрыла лоб, шею и грудь, жутко болела голова.

Да еще и эта долбанная музыка!

— Эй! — попытался возмущенно крикнуть я, но меня так резко качнуло, что я закашлялся и отчаянно замахал руками, силясь не упасть. Не упал.

Спотыкаясь и оббивая ноги об какие-то углы, я на ощупь добрался до двери в кухню, с силой открыл ее. Дверь стукнулась ручкой о стену, резкий звук прострелил голову от уха до уха.

Нашел ладонью выключатель на стене, щелкнул. Ничего не произошло. Щелкнул еще раз. Еще. Защелкал зло, выговаривая протяжно: «Ну, давай же». Наконец вспомнил, где я и почему нет света, замычал обиженно и опять же на ощупь добрел до крана.

Господи, как же хорошо!

Холодная струя била мне в затылок, пока я стоял, упершись лбом в мойку. Но совсем скоро я перестал это ощущать — кожа онемела. Создавалось впечатление, что с водой в слив ушли боль, сухость во рту и нестерпимый шум в голове.

Черт, шум не проходил. А, это музыка. Громкая, заунывная, протяжная музыка из спальни…

Я так резко выпрямился, что ударился затылком о кран, поскользнулся и разъехался на полу, задев ногой помойное ведро.

Музыка играет в спальне?!

Я некоторое время сидел на полу, таращась в темноту и тяжело дыша вмиг пересохшим ртом. В голове все еще гулял хмель, картинка плыла, но некоторые детали реальности встали-таки на свои места. Музыка играла из пустой спальни. Точнее, не играла, а орала, вытесняя, казалось, даже воздух из спящей квартиры. Музыка была всюду, она обволакивала и сжимала, минуя стены и расстояние.

Но играла она именно из спальни. Оттуда шел самый громкий звук.

Осознав это, я попытался понять, что же мне делать дальше. Но мысли упрямо ускользали от меня, вытеснены звучащей какофонией. Единственной из них, которая то и дело всплывала откуда-то из глубин, была: «И что делать?».

Что делать? Снимать штаны и бегать! Вот что делать…

Я уставился на свои белеющие в темноте голые ноги, уходящие прямо из штанин семейных трусов куда-то в непроглядную черную даль. И глупо захихикал — я даже штаны снять не могу. Я уже без штанов!

Странно, но мне как-то стало спокойнее. Возможно, опьянение вернулось в шокированный адреналином мозг.

— Какого хрена, — мне срочно захотелось разобраться с проблемой. Вот немедленно, прямо сейчас. А самое замечательное — пропал страх.

Я не стал пытаться встать одним махом, осторожно поднялся сначала на колени, потом, держась за стенку, в полный рост. Вспомнил, где видел накануне столовые ножи, полез в сервант. Надо же, я уже относительно неплохо ориентируюсь в темной квартире!

С ножом в вытянутой перед собой руке, словно со шпагой, я двинулся обратно в комнату.

Как же громко! Но я оказался прав, играл действительно романс. Или нечто похожее на романс, но звук шел дребезжащий, как в кино от патефонов. Женский голос что-то печально вытягивал, но слов я разобрать не смог, словно пели ничего не значащий набор фраз и слогов. Резали по ушам скрипки, гулко отдавались в голове фортепьянные партии.

Что ж она все не кончается и кончается!

— Эй! Кто здесь! — заорал я, но мой голос потонул в очередном соло певицы.

Мрачный, напоминающий черный провал выкопанной могилы, проем двери в спальню приближался.

Шаг. Еще. Черт, все-таки страшно. Ох, как не вовремя затряслись коленки.

Проем был уже в метре. Казалось, еще шаг — и я воткну нож в эту осязаемую темноту, плотной занавесью преграждающую путь к свету. Но нет никакой занавеси, придется погружаться в эту бездну. А что дальше? Что я буду делать дальше?

— Выходи! Хуже будет! — вновь заорал я, напрягая связки. Блин, как же не хочется заходить в эту пустую комнату! Как же не хочется заходить ТУДА!

Внезапно я понял, что кричал в тишине — музыка прекратилась. Лишь звенело в ушах, да на кухне тихонько лилась вода из незакрытого крана.

И даже я затаил дыхание, вслушиваясь. Наконец, не выдержал:

— Кто там?

Наверху что-то с треском порвалось, над головой часто-часто протопали шаги, направляясь в сторону прихожей. Тут же в подъезде сверху загрохотало, словно кто-то дубасил кулаками в запертую дверь. Стихло. Пробежали назад. Еще раз в прихожую. Опять назад. Чем-то тренькнули по батареям. Соседи!

— Ах вы уроды! — взревел я. — Алкаши несчастные!

Я подскочил к батарее и со всей дури принялся стучать ручкой ножа по трубе. Гул стоял колокольный.

— Нравится? А? Нравится?

Я рванул к входной двери, слыша беготню над головой, распахнул дверь и заорал в темный подъезд:

— Дайте поспать, суки! Завтра ментов вызову на вас, придурки!

Захлопнул дверь, пошел на кухню и выключил воду. Бросил нож на стол, вернулся в комнату и завалился на жалобно скрипнувшую кровать. Накрыл голову подушкой и постарался успокоиться.

Когда перевернулся на бок, устраиваясь поудобнее, то вокруг опять царила эта странная Славинская тишина, без привычного для меня фонового шума живущего ночной жизнью города. Словно в уши натолкали ваты.

Незаметно для себя я уснул.

Мне было холодно. Холодно и жестко. Колени больно упирались в какой-то неподатливый край, в нос лез запах пыли.

Я пошарил рукой в поисках одеяла и удивился ширине кровати. Почему так жестко? И где подушка?

Я засопел, перевернулся на спину, потер глаза, прежде чем открыть их. Соображая уже быстрее, чем в первый раз. Понял, что все еще длится эта безумная ночь, пьяная и дурная. Но голова все еще болит. И на лицо какая-то гадость налипла.

Я провел ладонью по лбу, щекам, ощущая под ладонью мелкие камушки песка и сухую грязь. Это еще что?

Я открыл глаза и завертел головой, всматриваясь в темноту.

Я лежал на полу, головой на пороге спальни. В одних трусах.

Что это?

Я вдруг почувствовал, что в квартире не один. Кто-то смотрел на меня сквозь узкую щель, оставленную неприкрытой двери в прихожую. Смотрел, оставаясь невидимым в непроглядной тьме.

От пальцев ног до самой макушки пробежал озноб, перехватывая дыхание. Страх мерзким пауком забирался мне на грудь, сердце забилось загнанной в угол добычей. Страх придавил меня к полу, выпивая силы и решимость.

Я скосил глаза вниз, не смея даже поднять голову. До боли всмотрелся в темноту квартиры, устремившись мысленно туда, к той щели между дверью и косяком. Кто-то там есть?

Я не смог разглядеть ничего. Запирал ли я входную дверь прежде чем лечь спать?

Я просто физически ощущал на себя чужой взгляд, пронзающий и холодный. Бесстрастный. Выжидающий.

Стоит мне пошевелиться и это кинется на меня. Я ясно это осознал, так реальна эта угроза. Наверное, так же мыслят кролики, пытаясь обмануть хищника своей неподвижностью. Помогает им? Черт, черт, черт!

Я все смотрел и смотрел во тьму, трясясь от холода и страха. Неспособный пошевелиться, скованный каким-то природным ужасом перед неизвестностью. Неизвестностью, столь близкой, что она могла явить себя. Но я этого не хотел! О, как я этого не хотел!

Вот будет смешно, если это все мое разыгравшееся воображение, подкрепленное алкоголем. А я лежу на полу, придумываю себе всякие страсти, вместо того, чтобы встать и пойти обратно в кровать. Как же я оказался на полу? Лунатизмом, вроде, никогда не страдал. Упал, во сне перекатился сюда? Странно. Впрочем, вполне реально.

Для себя определив границы реальности, я совсем по-другому посмотрел на сложившуюся ситуацию. Лежит в пустой квартире голый мужик, от него разит перегаром и немытым телом. Лежит и боится. Взрослый, относительно успешный в делах, занявший как-то первое место в турнире по боулингу. С богатой фантазией, которая преподносит ему наугад вытащенные картинки из фильмов ужасов. Смешно.

Я даже громко усмехнулся, подбадривая себя звуком своего голоса. Единственным звуком в окружающем пространстве.

Страх отступал, пятился, рассыпался по темным углам.

Я согнул руку, перевернулся на бок, с кряхтением чувствуя застывшие члены. Медленно встал, потирая онемевшую поясницу. Что-то замурлыкал бравурное, какой-то марш из мультика. Побрел к кровати. Вот же нагнал сам на себя жути!

— Да, вот он я такой, — громко произнес я в пустоту комнаты, разводя руками, словно представляясь на сцене. Потом шутливо обратился к коридорной двери. — А вот ты вообще кто?

В коридоре явственно скрипнула, а затем с силой захлопнулась входная дверь.

Я заорал, срывая голос.

12

Если вам кто-нибудь когда-нибудь скажет, что в повседневной гражданской жизни нет «дедовщины» — рассмейтесь ему в лицо. Была, есть и будет. Она процветает, она вполне объяснима и, самое главное ее отличие от армейской, она безнаказанна. Более того, практически узаконена.

Да, старший менеджер не бьет по ночам молодого сотрудника фирменными туфлями по голове. Да, уходящий на пенсию ветеран не заставляет стажера петь ему дембельские песни. Ничего такого на гражданке нет. Но во всем, что касается негласной подчиненности среди молодых специалистов и старших по стажу товарищей, имеет место быть. Начиная от степени дозволенности внешнего вида и расположения рабочего места, заканчивая распределением месяца отпуска и начисления премий. «Дедовщина» работает в любом коллективе, мужском или женском. Причем, так же как и в армии, все участники действа сами порой виноваты в происходящем. Потому как такое положение устраивает практически всех.

Я по праву и без обиняков считаю себя кабинетным работником. Я никогда не работал на стройке, в цеху или в поле. Думаю, что редкие моменты дачных эпопей или студенческие поездки «на картошку» не стоит всерьез относить к полноценной работе руками. Нет, я работник умственного труда, составитель инструкций и планов, чертежей и схем. Мои руки чаще бывают в чернилах, чем в мозолях.

Но, вместе с тем, я могу возразить тому, кто скажет, что я незнаком с тяжелым трудом. Были в моей жизни и бессонные ночи перед закрытием очередного проекта, были и авральные недели, когда буквально валишься с ног, были и дедлайны, когда карьера висела на волоске. И, конечно же, все это стоит пусть не сорванной спины, но потраченных нервов и испорченного характера.

До момента прихода на мое последнее место работы, я успел потрудиться в нескольких полувоенных НИИ, в одной строительной компании и в одной компании по созданию компьютерных программ. И, наконец, я пришел на работу в большую фирму, имеющую западную корпоративную этику и восточную иерархическую лестницу. И вот тут-то я в полной мере осознал, что значит офисная «дедовщина».

Кофе для начальника сектора. Не будешь делать? Пошел вниз списка на поощрение. Не пришел на корпоративный праздник? С тебя штраф, молод еще пропускать мероприятия по сплачиванию коллектива. Проект сложный и сырой? Ну, а как ты хотел? Вот поработай с мое, тогда будут тебе проекты попроще. Работа в выходные? Не страшно, придут стажеры — они будут работать, а пока вот ты.

Вначале все это забавляет, потом злит, а потом становится нормой жизни. Конечно, если вытерпишь, не уволишься, не сорвешься, не наделаешь себе проблем сам.

Были такие, которые вставали в позу и воротили нос. Как обычно им ничего не светило в плане продвижения по службе. Все остальные понимали, зачем они здесь и чего хотят от жизни. А жизнь требовала прогибаться. И прогибались.

Я, наверное, счастливое исключение из этого правила. Но дело не в моем бунтарстве или в волевых качествах, нет. Просто я очень удачно попал в сектор по работе с удаленными офисами. Попросту, сотрудник-на-чемоданах, который всегда в разъездах, в командировках. Который редко появляется в головном офисе, а еще реже — на корпоративных мероприятиях. Счастливый сокол на коротком поводке.

Но вот наступил тот день, которого я ждал и одновременно опасался — мне предложили место заместителя начальника сектора. А на мое место пришел молодой сотрудник из соседнего отдела. Я должен был стажировать его в нескольких поездках.

Это повышение сулило следующую ступень в пресловутой «вертикали подчинения», хорошую прибавку к зарплате и радужные перспективы на будущее. Увы, со свободной жизнью вне офиса придется распрощаться. Что ж, не век мне по стране мотаться, в конце-то концов!

Это была первая поездка со стажером. Маленький провинциальный городок на периферии, с гордыми своим захолустьем жителями и с абсолютно совковыми понятиями о работе и сервисе.

Стажер попался молодой да хваткий. Звали его Сергей, совсем недавний студент, он между тем успел поработать в паре значимых у нас фирм, которые рекомендовали его положительно. Да и я, как бы ревностно не оценивал его с собой, тоже видел в нем хорошего работника.

К моему удивлению в единственной городской гостинице не оказалось свободных отдельных номеров. Потому пришлось селиться в двухместном, состоящем из общего коридора и двух раздельных комнаты.

Я распределил между нами комнаты, объяснил стажеру распорядок дня на завтра. Вручил папку с копиями презентационных материалов для доклада, мол, учи, а сам пошел вздремнуть с дороги.

Когда проснулся, вечером, попросил Сергея сходить на первый этаж за электрическим чайником на вахту, сам же занялся своими делами.

Стажер сбегал быстро. Что-то насвистывая про себя, он без напоминаний залил в чайник воды, поставил греться. Спросив, не нужно ли мне чего, сбегал в ларек за печеньем. В общем, всячески производил впечатление трудового рвения и понимание корпоративных правил хорошего тона.

Поужинали. Уже стемнело, когда мы сытые выбрались на балкон с банками прохладного пива. Вечер ранней осени был теплым и уютным, даже сверчки еще стрекотали в высокой траве где-то внизу. Банка была приятно тяжела, и я натурально кайфовал, опершись локтями о перила.

— Игорь Витальевич, а вы верите в жизнь на других планетах? — вдруг спросил стажер.

Я повернул к нему голову. Стажер стоял, поставив ногу в тапке на перекладину перил, и мечтательно смотрел в высокое небо с еле заметными редкими звездами.

— Фильмов насмотрелся? — усмехнулся я. — Не знаю. Наверное, нет.

— Как это «наверное»? Тут либо верите, либо нет.

— Ну, вот так.

— Я верю. И считаю, что нас на эту планету тоже пришельцы завезли.

— Это как?

— Как колонистов, для освоения новых земель. Но потом что-то пошло не так и нас оставили одних. А люди все забыли, знания растеряли. Вы были в Египте?

— Нет, я люблю в Испании отдыхать.

— Я ездил в прошлом году, — Сергей продолжил с жаром. — Видел пирамиды. Вы не представляете что это такое! Это такие конструкции!

— Ну почему не представляю, — как-то даже обиделся я. — Я по телевизору и на фото их видел.

— Да это не то, — отмахнулся стажер, но тут же испуганно поправился. — Ой, простите, Игорь Витальевич. Но это все равно не то, их нужно вживую увидеть, самому. Чтобы постоять рядом, потрогать рукой. Ощутить всю массу эпох, через которые прошли эти пирамиды.

— Это понятно, а инопланетяне-то тут причем?

— Есть версия, что их построили пришельцы, — сказал Сергей.

— А, слышал я эту версию, — я состроил скептическую гримасу и помахал в воздухе банкой, подбирая слова. — То ли маяки они строили для посадок, то ли какой-то передатчик.

— Все верно, — стажер сделал вид, что не заметил моей гримасы. — Для чего построили, мы уже не узнаем, но то, что построили именно инопланетяне, это точно. Людям, особенно в те времена, это просто было не под силу.

— Да ладно, не под силу. Вон, Великую Китайскую Стену же построили? А ее даже из космоса видно.

— Я тоже сомневался, — не сдавался Сергей. — Но когда сам увидел, то сразу сомнения пропали. Там каменные блоки весом около трех тонн! Их там очень, очень много! Они все так безупречно лежат, ровно! Даже наш гид сказал, что он верит в версию постройки пирамид пришельцами, а люди попросту позже приспособили их под свои нужды.

— Ну, гиду-то можно верить, — хмыкнул я. — Гид специалист в пирамидостроении.

Стажер пристыжено замолчал, отхлебывая пиво. Мне его даже по-своему стало жалко.

— Слушай, — начал я. — Когда-то я очень увлекался мистикой. Тогда было модно всякое такое про призраков, про параллельные миры, про полтергейст и про магию. Я читал книги запоем. В девяностые даже журнал выписывал, типа сборника рассказов очевидцев, не вспомню сейчас, как он назывался. Там, кстати, и про инопланетян было.

Я дурашливо отсалютовал пивом ночному небу. Стажер внимательно слушал, склонив голову.

— Помню, одноклассник мне фотографию принес, а на ней какие-то непонятные линии, белые пятна. Он мне говорит: «Вот, потусторонние эманации!». Помню, у меня даже кровь в жилах застыла — верить-то я верил, а чтобы вот так, своими глазами увидеть, так то впервые. Правда, потом оказалось, что это просто блик от плохо протертой линзы. Вот только это мы узнали, пройдя длинный и, как нам казалось, важный путь до ближайшей фотомастерской. У них там таких эманаций полный ящик оказался, возле помойки.

Но я не разочаровался. Было жаль, конечно, но это лишь доказывало, что все таинственное еще более таинственно, и просто так оно себя кому ни попадя не являет. Тогда я сказал себе, что когда-нибудь обязательно сам, лично увижу что-нибудь сверхъестественное.

Я прервался, отпил пиво. Стажер терпеливо ждал. Я спросил, прищурившись:

— И знаешь, что случилось после этих слов?

— Что?

— Я начал видеть таинственное во всем подряд, — насмешливо произнес я. — Пролетит огонек в небе — это НЛО! Сломается ветка в лесу — это снежный человек! Ночью пошевелится занавеска — это призрак! Правда, на поверку все это оказывалось чем-то другим, обыденным. Я разочаровывался. Но по-прежнему верил. Каждый раз зарекался, но все равно верил. Время шло, я все обжигался, ошибался. Даже был поднят на смех один раз. А потом, в армии, я познакомился с пареньком, с Денисом. Паренек не то с Урала, не то из Сибири, короче, вообще с окраин глобуса. Так вот, до чего же прагматичный человек, скажу я тебе! Фантазии лишен начисто, реалист махровый. Он-то мне мозги и вправил. Не специально, конечно, а так, в разговорах. Там было несколько моментов, когда я ему события в мистическом свете показывал. Но он все развернул как есть. И оказалось, что всему есть объяснения, логичные, земные. Понимаешь? Абсолютно всему.

Стажер молчал, не осмеливался перебивать. А я разошелся:

— Он-то мне и показал что к чему. Говорит: «Игорь, мистика и всякие фокусы, они для оболтусов, лентяев и неучей. У человека, имеющего цель в жизни и упрямо идущего к ней, просто нет времени на все эти фантазии. Мир естественен и объясним. А что необъяснимо, так то, значит, наука пока не посчитала нужным разъяснить. Или у тебя просто знаний не хватает, чтобы понять. А значит, голову забивать не стоит».

— Так прямо и сказал? — спросил Сергей.

— Примерно так, — кивнул я. — Я тогда спорил с ним, пытался доказать. А только как доказать? Фактов-то нет. И быть не могло, потому что я и сам мало что понимал как в науке, так и в жизни. Помню, злился на него. Обижался. А он лишь снисходительно улыбался.

Потом я пришел с армии, устроился работать. Стал делать карьеру. И понял всю правильность его слов. И теперь на всякую чертовщину смотрю более чем скептически. Ты ведь когда фокусы видишь, ты же удивляешься? Но удивляешься не какому-то чуду, а тому, как фокусник смог выполнить сложный трюк и так ловко тебя обдурить. Потому что в глубине души ты очень хорошо понимаешь, ты знаешь, что никакого чуда, волшебства, на самом деле нет.

Я умолк, многозначительно посмотрел на стажера.

Сергей глубоко вздохнул, посмотрел на звезды. Усмехнулся каким-то своим мыслям. И спросил:

— А что бы сделал ваш друг, если бы на самом деле столкнулся с чем-то потусторонним? С чем-то, отчего просто так нельзя отмахнуться и нельзя объяснить логикой?

Я пожал плечами:

— Ну, не знаю. Наверное, что-нибудь придумал бы.

Я замолчал, а потом добавил, смеясь:

— Хотя вообще-то, в таком случае, он обещал позвать меня.

Карчевский взял кусок булки, намазал маслом, сверху положил на толсто отрезанную дольку колбасы. Покрутил перед носом получившийся бутерброд, примериваясь как бы лучше откусить.

Геолог пришел ко мне около десяти утра. Не выспавшийся, плохо соображающий, я не сразу услышал, как он стучит в дверь. Подумал, что показалось.

После ночного инцидента я смог уснуть лишь под утро, заперев входную дверь на все засовы. Под подушкой у меня теперь лежал нож и я чудом не распорол себе руки во сне.

Геолог зашел и сразу принялся осматриваться, бесцеремонно пройдя в квартиру прямо в обуви. Я решил не обращать на это внимание. Он сказал глубокомысленное «Мда», увидев спальню с заклеенным стеклом, после чего прошел на кухню. И начал готовить кофе. Этой малости я был благодарен, морщась от режущих слух звуков грохочущей посуды.

Карчевский с чавканьем жевал бутерброд и шумно отхлебывал кофе из кружки, при этом с интересом уставившись на меня. Он вообще казался очень громким этим утром, раздражая и без того разболевшуюся голову. Мне кажется, он делал все это специально.

— Хреново выглядишь, — наконец сказал геолог, дожевывая бутерброд. — Бухал?

— Не выспался, — ежась в наброшенный на плечи плед, ответил я. Состояние у меня было сомнамбулическим, я не до конца проснулся. Чувствовал я себя сейчас подтаявшим холодцом, разваливающимся и оплывающим. Голова превратилась в колокол, в глаза словно насыпали песка. Подташнивало и знобило. Даже горячий кофе не помогал.

— Ну да, ну да, — деланно согласился бородач и потянулся за булкой. — А изо рта морем пахнет.

Он в несколько приемов сделал себе новый бутерброд. Я медитативно наблюдал за его действиями.

— Ты молодец, — похвалил меня геолог. — В городе ни души, так нет же, все равно с кем-то умудрился нажраться. Молодец, завидую.

Он со вкусом впился во второй бутерброд.

— Ты меня как нашел? — спросил я его. Видимо, вышло совсем тихо, потому что Олег переспросил, переставая жевать:

— Что?

— Как ты узнал, где я живу? — переспросил я громче. От звука собственного голоса заломило в висках.

— Я к Савохину заходил, — пожал плечами геолог. — Семеныч еще в пятницу к нему послал.

— Это зачем? — удивление вышло вялым, я лишь поднял глаза на здорового бородача. Он, в своем безразмерном анораке, занимал почти все пространство маленькой кухни. Промелькнула мысль о том, что лишь бы табуретка выдержала. А то он, падая, свернет и стол, и холодильник с раковиной.

— Ну как же, — Карчевский допил кофе, отставил кружку в сторону. — Ты же с аэродрома в очень расстроенных чувствах ушел. Вон, до сих пор нос с сизым отливом. Семеныч, будучи мужиком переживающим за всяких мало знакомых людей, попросил меня узнать адрес. Да потом еще всю субботу посылал меня проверить твое душевное состояние.

— А ты не пошел?

— Не по пути было, — пожал плечами геолог, оглаживая усы и бороду от крошек.

Я поднялся, собираясь уйти в комнату. Подтянул свалившийся с плеча плед.

— Ты куда? — спросил Олег.

— Одеваться, — пробубнил я, шлепая босыми ногами по полу. — Тут до милиции далеко?

— Далеко, — хохотнул геолог. — Километров сто. Уехали все. Тебе зачем?

— Да так. Решить вопрос…

— Тут вопросы решаются и без милиции, — многозначительно сказал Олег. — Чего у тебя случилось то? Украли чего?

— Да нет, — я ткнул пальцем вверх. — Соседи. Шумят, в квартиру вламываются.

— Так давай сходим морду набьем, — обрадовался геолог. — В чем проблема-то?

— Не, не надо, — отмахнулся я.

— Да чего ты! Пошли!

— Нет, — отрезал я. — Не хочу проблем.

— Да какие… — начал было геолог, но только рукой махнул. — Смотри сам.

Он поднялся, шумно отодвинув табуретку. Большой тучей прошелся по комнате, что-то бормоча себе под нос. Я проводил его взглядом, кутаясь в плед возле дивана.

— Ну, проведал. Вижу, не совсем здоров, но положительно живой, — геолог не стал поворачиваться в маленькой прихожей, бросил через плечо. — Закрой за мной. Пойду я.

И тут, повинуясь внутреннему импульсу, я вдруг практически выкрикнул:

— А можно и мне с тобой?

Геолог все же развернулся, сметая в кучу одежду. Уставился на меня, словно увидел впервые.

— Ну, пойдем, — сказал он удивленно. — Одевайся. Я подожду на улице. Покурю.

Свежий воздух приятно освежал. Глубоко вдохнув несколько раз, я почти прочистил похмельную голову от рваных обрывков сумасшедшей ночи. Воспоминания о громкой музыке, о человеке в моей прихожей притупились, но не пропали полностью. Особенно меня беспокоил голос, который вновь и вновь произносил в моей голове имя «Слава… Слава…».

Я шагал рядом с молчащим геологом, стараясь не отставать от его широкой поступи. Мы двигались в сторону моего первого похода в магазин, когда я плутал возле стройки. Мимо проплывали дома с темными окнами, брошенные на обочине машины, засыпанные неубранной листвой дворы. Ветер порывами проносился мимо, огибая черные стволы деревьев, раскачивая длинные плети неухоженных кустов. С неба моросил противный дождик, который оседал на лице и одежде мокрой пылью.

За всю дорогу нам не встретился ни один человек.

С соседями определенно надо что-то делать. Вот только что? Законными способами ничего уже не решить, самоликвидировались соответствующие органы. Набить морду, как предложил этот идущий рядом человек-гора? А что это решит? Да и не смогу я, все-таки культурный, цивилизованный человек. А за что их, собственно, бить? Ну, пошумели немного, но недолго же. Ну, в квартиру вошли, но не знали же, что в ней кто-то живет. В общем, недоразумение сплошное, куда ни кинь.

Ой ли, Игорь? А не ищем ли мы себе сейчас оправдания, чтобы не ввязываться в конфликт? А потом будешь себя корить, что смалодушничал, стерпел, проглотил. Как уже было, и не один раз, и еще будет не один раз.

Я тяжело вздохнул, гнетомый внутренним беспокойством. Да еще и голос этот из головы не уходит. До чего жуткий, до чего не живой. Будто калитка на ржавых петлях, туда-сюда — Сла-ва. Сла-ва. Похоже еще на синтезаторы речи. Я когда-то давно пробовал поставить на компьютер программу, которая будет читать мне тексты. Я представлял себе, что скачаю с Интернета хорошую книгу, расслабленно лягу на диван, положив под голову подушку, а приятный голос будет мне читать вслух. Но на поверку оказалось, что программа воспроизводила не слова, а слоги, каждый из которых произносился отдельно. Выходило монотонно, сухо и очень тяжело для восприятия.

А, может, мне голос таким нечеловеческим спросонья показался? Может, мне вообще все почудилось? И вот еще вопрос — как я на полу очутился?

— А ну-ка стоп, — геолог вдруг остановился и предостерегающе поднял руку. — Обожди-ка.

Я поднял глаза на Карчевского. Олег имел озадаченный вид, хмурил брови и настороженно стрелял глазами в разные стороны.

— В чем дело? — спросил я.

— Помолчи.

— Знаете что, не надо на меня…

— Тихо, — шикнул на меня бородач, даже не оборачиваясь. — Вокруг посмотри.

Я обиженно фыркнул, но замолчал. Недовольно осмотрелся.

Мы почти подошли к злополучной стройке. По правой стороне дороги уже начался заброшенный пустырь с торчащими тут и там островками камыша и желтыми ежиками засохшей осоки. К пустырю примыкал двухэтажный кирпичный дом с бурой от ржавчины кровлей и с выбитыми стеклами на первом этаже. Если бы мы прошли чуть дальше, то как раз из-за него выплыл бы вид на поднимающиеся из крапивы сваи и пролеты забора.

По левую руку от нас, на другой стороне дороги, скрытая колючей живой изгородью, виднелась детская площадка с ажурными конструкциями из металла, с лестницами в виде радуги, с качелями на длинных цепях и высокой деревянной горкой. Почему-то со стороны дороги прохода на площадку не было.

— И что не так? — пожал я плечами.

— Ах, ну да, — хлопнул себя по лбу Карчевский. — Ты ж не местный, я и забыл.

Он ткнул своей огромной лапищей в сторону детской площадки.

— Вот этого здесь не должно быть.

— Не понял. Чего не должно быть?

— Да вот этих вот качелей и лестниц. Тут всю жизнь был склад медицинского оборудования.

Я с сомнением посмотрел на детскую площадку. Не было похоже, что ее построили недавно, скорее наоборот. Деревянная горка зияла щелями между вздувшихся от воздействий непогоды досок, на металле лестниц тут и там проступала ржавчина, мало где осталась краска.

— Вы ничего не путаете? — спросил я геолога. Тот посмотрел на меня, словно на идиота.

— Уважаемый, я тут хожу по несколько раз в неделю без малого уже три года. И уж, поверь, знаю, где и когда тут что-то появляется. Вот этого, — он кивнул в сторону площадки. — Этого еще в пятницу не было. Это вообще детский парк из другой части города.

— Да как скажите, — примирительно поднял я руки, снисходительно заулыбался. — Только куда тогда делся склад, который, по-вашему, тут стоял испокон веков?

— А вот не надо ерничать, — недовольно пробасил Олег. — Ты и половины происходящего не знаешь, не понимаешь и отказываешься видеть.

Я лишь кивнул, мол, ну-ну, давай, учи меня жить. А сам подумал, что что-то идея совместной прогулки переставала мне казаться наилучшим на данный момент времяпровождением. Ей богу, лучше бы к Илье пошел. Или к Степанову…

— Ладно, идем дальше, — сказал наконец Олег и направился прочь, тяжело шагая по опавшим листьям. Я еще раз бросил взгляд на обычную во всех отношениях детскую площадку и поторопился за Карчевским. Догнал, пошел чуть позади, хмуро поглядывая на массивную фигуру бородача. С неким злорадством отметил, что анорак у геолога давно не стиран и в нескольких местах прожжен не то сигаретами, не то искрами костра. Мда, себя-то в порядок привести не может, а туда же, с претензией… И чем я ему так не приглянулся?

— Кстати, все спросить хотел, почему вы мне тогда Степанову про поломанный маяк не дали сказать? — спросил я.

— Обиделся, что тебя пнул? — покосился на меня Карчевский.

— Не скажу, что мне это понравилось, — признался я. — Так в чем дело? Что я не так сказал?

Карчевский некоторое время шел молча, словно решая говорить или нет. Закурил. Я терпеливо ждал, шагая рядом.

— Никакого секрета нет, что бы ты там себе не надумал, — наконец заговорил геолог. — Маяк действительно не работает. Но скажешь об этом Степанову — убью.

— Так чего бы не сказать? — удивился я. — Насколько я понял, он безвылазно дежурит в диспетчерской уже много дней, занимаясь, по сути, бесполезной работой. Занимаясь ею, сам того не подозревая?

— Не бывает бесполезной работы, — глубокомысленно изрек Карчевский.

—Так маяк же не работает!

—Дело не в результате, а в процессе, — геолог выпустил в воздух струю сигаретного дыма и повернул ко мне голову. — Как, по-твоему, легко ли быть старым, никому ненужным архитектором в умирающем городе, который ты сам же и проектировал?

Я счел умным не отвечать на риторический вопрос.

— Семеныч — хороший мужик, — продолжил геолог. — Правильный. На таких раньше страна держалась. Он для себя никогда ничего не выгадывал, все для людей. Не то, что нынешние менеджеры-потребители, готовые ради личной выгоды ехать на край света.

Я хмыкнул. Это он, видать, про меня.

— Единственное, что ему всю жизнь хотелось, так это быть востребованным. Заниматься делом, от которого зависит что-то важное.

— Поэтому он меняет лампочки в неработающем радиомаяке? — не удержался я.

— Я на тебя посмотрю, когда ты останешься один на один со своей старостью, а результат твоей жизни будет потерян и предан забвению, — геолог вдруг остановился и повернулся ко мне всем телом. — Чем ты тогда будешь цепляться за жизнь? Какую нужду найдешь в себе?

— Почему вы мне «тыкаете»? — вспылил я. — И по какому праву вы постоянно мне хамите?

— Я не хамлю, я так общаюсь, — парировал геолог.

— По-хамски вы общаетесь, — нажал я.

— Ну, как умею, — безразлично пожал плечами геолог.

Я от возмущения не знал, что сказать. Карчевский просто молчал, разглядывая окрестности.

— Кстати, раз вы такой правильный, — наконец произнес я. — О товарище своем, о Степанове беспокоитесь. А чего сами подначиваете его бросить пост в диспетчерской? Говорили же, что он ерундой занимается, что это никому не надо!

— Потому, что если он все-таки и забросит эту вахту, что вряд ли, то это будет его выбор, с которым он примирится. А если ему сказать, что он занимался на протяжении нескольких месяцев пустой работой, да еще и на поломанной станции, это будет для него настоящим ударом. Одно дело, когда ты устал и тебе пора уходить, другое — когда ты зря потратил время, — он повернулся ко мне и панибратски похлопал по плечу. — Все дело в мотивах. Сечешь разницу?

Я дернул плечом, но, немного помедлив, кивнул. В чем-то геолог был прав.

— И вообще, переставай мне «выкать», — указал Карчевский. — Или для этого нужно с тобой на брудершафт выпить?

— Не надо со мной на брудершафт, — усмехнулся я. Раздражение уже улеглось, в груди стало легче, свободнее. Не люблю я конфликты.

— То-то же, — одобрительно кивнул геолог. — Раз выяснили отношения, то пошли дальше.

13

Человек стоял на краю большой ямы и смотрел вниз. Резная палка, похожая на трость волхва, лежала рядом, небрежно оставленная среди камней. Сам человек, похожий на растрепанного ворона, удерживал на груди развивающийся от сильного ветра шарф, зажав оба его хвоста в кулаке. А вокруг утробно гудели Колодцы.

Я сразу узнал старика, на которого накричал на аэродроме.

Миновав загадочным образом появившуюся детскую площадку, мы прошли мимо нехороших тропинок у стройки, на которые я многозначительно кивнул Олегу. Геолог с задумчивым видом покурил, стоя на тротуаре, но экспериментировать не рискнул, махнул рукой и мы пошли дальше.

Мы прошли еще пару жилых кварталов, абсолютно вымерших и от того жутких в своей неестественности. Миновали аллею со склонившимися над дорогой ивами, которые образовали импровизированный коридор в красно-желтых осенних тонах. Углубились в мрачные коробки цехов заброшенного цементного завода.

За время нашего похода мы не встретили ни одного человека.

Перешли узкоколейку, шурша щебнем покрытия. Обогнули длинный склад с широким подъездным крыльцом и на это город неожиданно кончился. Дальше начиналось практически ровное поле, которое чуть-чуть не дотягивало до гор и где-то там уходило вниз. Через поле тянулась утоптанная проселочная дорога. Я на глазок прикинул расстояние и решил, что до подножия будет километра два — два с половиной.

Именно тут я впервые и услышал этот гул. Сначала не обратил на него внимания, звук шел на грани слуха. Но по мере приближения к источнику, он становился все более назойливым и давящим. Создавалось впечатление, что где-то рядом находится гигантский рой с огромными рассерженными осами. Этот гул не перекрывал другие звуки, не оглушал, он просто заполнял голову, как пустую банку, заставляя слышать все остальное на своем фоне.

Наши отношения с Карчевским не сказать, что стали совсем уж дружескими, но после выяснения отношений некий ледок между нами растаял. Возможно, так виделось лишь с моей стороны, потому как я отдавал себе отчет в том, что в поведении Олега мало что изменилось. Изменилось мое отношение к этому поведению. И сразу же в ином свете увиделся этот хамовитый геолог. Ну ведь правда же, а как себя должен вести настоящий геолог, как не по-простому, не открыто? У меня моментом всплыли образы искателей-первопроходцев, бредущих под тяжелыми рюкзаками в гору. В кедах, в старых ветровках, небритые, пахнущие дымом, злые и вечно голодные. Ночующие в сырых спальниках, вытягивающие товарища из пропасти, угрюмо молчащие у костра. С несгибаемой волей и устремленным вдаль взором ясных глаз. Настоящие геологи, разведчики неизведанных земель. Прямо таки привет из советского романтического детства.

Уж не знаю, насколько соотносился Карчевский с такой породой работников геологических экспедиций, но я навесил на него это образ и тем самым объяснил для себя манеру общения Олега. И сразу же все встало на свои места.

Пользуясь тем, что общение стало легче и веселее, я спросил у Олега про гул. Тогда он и рассказал мне про Колодцы.

Колодцами местные называли круглые провалы в земле, образовавшиеся над бывшим лавовым коридором. Никакой лавы, понятное дело, под землей давно уже нет, зато есть бурная подземная река, от которой в город провели канализацию. Вот движение этой реки, круговорот воздуха в длинных каменных трубах, и создает непрекращающийся гул. Именно поэтому никаких жилых построек рядом нет — мало кто выдерживает долгое пребывание в такой обстановке.

Так мы, разговаривая, дошли до края поля, до места, где начинался уклон вниз.

— Смотри, — довольно оскалившись сказал Карчевский, подводя меня к краю поля. — Вот они, Колодцы.

Я сделал еще шаг и замер, пораженный открывшимся видом.

Когда Олег рассказывал о Колодцах, то я представлял себе провалы в земле, похожие на скальные пещеры, виденные мной в Крыму, на берегу моря. Те пещеры были похожи скорее на трещины, чем на колодцы, некоторые были достаточно широкими, некоторые можно было перепрыгнуть без разбега. Изломанные, с рваными краями, промытые волнами и обтесанные ветрами.

Но увидел я совсем не то, что ожидал.

Три огромных Колодца, каждое почти идеально круглые, зияли чернильной бездной передо мной. Размером с хоккейную площадку, они походили на три следа от пальцев бога, решившего сыграть в боулинг Землей. Они поистине вселяли страх и трепет, я буквально видел исходящие из них потоки воздуха, несущие с собой гул и холод глубин.

И возле одного из Колодца кто-то стоял, кутаясь не то в шаль, не то в широкий шарф.

— Проникся? — с гордостью осведомился геолог, словно эти дыры были его творением. Я лишь кивнул.

— Тогда пойдем, — Олег засунул руки в карманы анорака и зашагал вниз. Я последовал следом, не отводя восхищенного взгляда от завораживающего зрелища. И с еще большим удивлением заметил, что чем ближе мы подходили к ямам, тем тише становился дребезжание воздуха. Затих и ветер, нещадно дующий в лицо на поле и залезающий за шиворот. Стало теплее. Эффект глаза бури?

Странный старик нахохленной вороной стоял на самом краю одного из Колодцев, склонив голову, будто высматривал что-то. Одежды его трепетали, концы шарфа то и дело взлетали вверх.

Когда мы подошли ближе и остановились, Карчевский громко поприветствовал его:

— Здорово, Юдин!

— Здорово, Карчевский, — ответил старик неожиданно глубоким и сочным басом. Он глубоко вдохнул поднимающийся из глубин воздух, отступил назад и только после этого повернулся.

Сухое бородатое лицо, острые скулы, низкие кустистые брови. Вблизи борода этого старика виделась еще более белой, она контрастировала с черной морской шинелью, запахнутой на все крючки. Борода была настолько густой, настолько гладко расчесанной, волосок к волоску, что казалась искусственной, как у Дедов Морозов из ТЮЗов.

Из-под бороды свисали два конца завязанного под горлом шерстяного шарфа с красно-черным геометрическим узором. Свисающие из рукавов варежки на резинках, на которые я обратил внимание еще на аэродроме, отсутствовали.

Старик кивнул Олегу, потом перевел взгляд на меня. Глаза у старика были черные и пронзительные, такие же, как бездна за его спиной.

— Знакомьтесь, — Карчевский указал на меня, — это Игорь Ермаков, турист-гастролер.

Я недовольно покосился на геолога, но кивнул.

— А это Юдин Ян, местный сумасшедший, — без тени вежливости сказал Карчевский.

Но странного старика это, похоже, нисколько не удивило и не расстроило. Он в ответ отвесил короткий поклон мне, пробасил:

— Видел вас на аэродроме.

Не поняв вопрос это или утверждение, я на всякий случай ответил:

— Да, я вас тоже там заметил.

— Вы поворкуйте пока, я по делам отойду, — Карчевский хлопнул меня по спине и двинулся к соседнему Колодцу, к насыпанной из небольших камней горке.

Старик поднял свою палку-посох, отнес ее к лежащему поодаль рюкзаку. Завозился там, не спеша роясь внутри пыльного «сидора». Недалеко от нас геолог вытаскивал из разваленной кучи небольшой металлический цилиндр, похожий на термос.

Все занимались своими делами. Оставленный на собственное усмотрение, я набрался смелости заглянуть в ближайший Колодец.

Осторожно ставя ноги, я приближался к краю ямы.

«Не упасть бы», — промелькнула в голове шальная мысль и в ноги сразу же пришла предательская слабость. Захотелось упасть на колени и проделать оставшийся путь на карачках. Я быстро бросил взгляд на старика, который минуту назад бесстрашно стоял на самом краю, обругал себя трусом. Внутренне холодея, подошел к кромке Колодца. Облизнул пересохшие губы и посмотрел вниз.

Возможно, я никогда не попаду в Лувр или в Тауэр. Скорее всего, я никогда не пройдусь по лугам Новой Зеландии и не ступлю на вершину Эвереста. Возможно, я никогда не увижу всех этих чудес света. Но то зрелище, что предстало перед моими глазами сейчас, по праву затмило все удивительные пейзажи и волшебные картины, виданные мною до сих пор.

Черная пустота подземного космоса начиналась возле моих ног и уходила глубоко вниз, на расстояние, в котором мог бы уместиться высотный дом. Тьма манила, дышала в лицо холодным воздухом, острым и жгучим. Поднимающийся из глубин гул проникал сквозь тело, заставлял его вибрировать в унисон с колебанием звука. Источник этого гула, широкая подземная река, сверкала искрами света на гребнях свинцовых волн, которые стремительным потоком проносились мимо, подо мной, и исчезали под противоположным краем. Эта река заполняла собой все пространство, все дно Колодца, словно символизирую постоянное движение в царстве монолита окружающего ее камня. Мелкая водяная пыль поднималась вверх, закручивалась в спираль потоком воздуха, изображая циклон в миниатюре, оседала на покрытых зеленым мхом скользких стенах.

И это все было грандиозно!

От увиденного у меня перехватило дух. Я вынужден был все-таки опуститься на колени, чтобы не упасть головой вниз, в эту гудящую, стремящуюся вперед черную бездну, неожиданно потащившую за собой. Отталкиваясь ладонью от шершавой поверхность земли, я отполз назад. И встал лишь тогда, когда посчитал расстояние до Колодца достаточно безопасным.

И все же в душе поселился первобытный страх, страх перед стихией, которая живет своей, отдельной жизнью, невзирая на копошащихся вокруг людишек. Я почувствовал себя неуютно, осознав, что прямо подо мной, в данную минуту, со скоростью почтового поезда, проносятся тонны воды. Что я сижу на каменной крыше, которая в любой момент может обвалиться, как некогда обвалились своды нынешних Колодцев. Буквально кожей почувствовал, как я мал в сравнении с незримыми движениями окружающего мира, с течением рек, с массивами проносящихся над головой облаков, с теми давящими пластами времени, отсчитывающим часы, года, века и эпохи. И вдруг ясно, очень ясно осознал, что с моим исчезновением ровным счетом ничего из этого не изменится. Моя смерть не остановит ход времени, не заставит реки прекратить течь и не разгонит облака даже над мало-мальским двориком этого забытого всеми городка. Стало страшно.

— Познаешь вселенную, Игорь? — вырвал меня из неприятных размышлений ехидный голос геолога. Задумавшись, я не заметил, как его большая фигура приблизилась ко мне и как большая волосатая рука протягивала мне фляжку с откинутой крышкой. — Выпей, почувствуй вкус реальности.

Водка оказалась теплой и противной. Я поморщился, закусил заботливо поданным крекером, занюхал рукавом пальто.

— Во, — одобрительно протянул Карчевский, убирая флягу в карман безразмерного анорака. — Хоть краска на щеках появилась. Мощно?

Он кивнул в сторону Колодцев. Я лишь кивнул.

— До сих пор не знаем почему круглые, — между делом признался мне Олег. — Почему свод провалился знаем, а почему круглые края — нет.

— А куда река уходит? — спросил я.

— Там, в третьем Колодце, еще ниже проваливается водопадом. Дальше уходит под землю, под горы. А дальше разбивается на мелкие рукава и впадает в другие реки, бьет ключами в болотах, — Карчевский махнул куда-то рукой. — Далеко, в общем.

— А где начинается?

— А вон там, — геолог так же неопределенно указал в противоположную сторону. — Под «железякой».

— Под чем? — не понял я.

Карчевский усмехнулся.

— Да, не бери в голову.

— А все же?

— Про магнитную аномалию слышал? Слышал. Обычно такой эффект дают крупные залежи железа. Тут они, судя по показаниям, которые все-таки удалось снять, ну очень обширные и очень крупные. Но, зараза, глубоко под горами. Вот ее мы и называем «железякой».

— А чего не разработали еще? — удивился я. По моему мнению, все более-менее известные большие запасы недр, где могли уже были найдены и выкопаны. От друзей, сведущих в состоянии современного мира, то и дело слышал об истощении земель, о кризисе природных ресурсов. А тут вон, большие залежи железа, да еще и не найденные толком!

— Почему не разрабатывали? Где смогли, прорубились, но больше краями, в объем уйти не смогли, — ответил Карчевкий. — Сложно объяснить на пальцах, но там хрен подберешься. Неудачно лежит «железяка». Кстати вон, можешь Юдина спросить. А что это тебя так заинтересовало?

— Да так просто, — я поднялся с земли, отряхнул полы пальто. — А чего ты там раскапывал?

Я посмотрел в сторону разворошенной пирамидки, но каменная куча вновь была аккуратно собрана. Я вопросительно поднял глаза на Олега.

— Не важно, — почему-то уперся Карчевский. — Чего надо раскапывал.

— Простите, — вклинился в разговор подошедший старик, обращаясь ко мне. — Напомните пожалуйста, вас ведь зовут Ермаков Игорь?

— Да, — озадачено кивнул я.

Старик долгим взглядом изучал мое лицо, потом убежденно произнес:

— Да, именно таким Денис мне вас и описывал.

От неожиданности я даже не нашелся что сказать. Но быстро совладав с собой, хрипло переспросил:

— Денис?

— Да, — кивнул Юдин. — Денис Краснов, ваш товарищ.

— Вы были знакомы с Денисом? — удивление все еще не покинуло мой голос, но я уже начинал понимать, что задаю глупые вопросы. Впрочем, поделать с этим я тоже ничего не мог, они вырывались сами собой.

— Мы вместе работали, — старик поднял руку и я увидел то, что он искал в своем рюкзаке — маленький толстый фотоальбом с металлическими уголками и пушистым котенком на обложке. — Давайте я покажу.

Альбом раскрылся, узловатые пальцы старика быстро стали перелистывать пластиковые страницы с лежащими под прозрачной пленкой фотографиями. Промелькнули незнакомые мне лица, групповые фото, дома, какие-то огромные машины. Наконец очередной лист упал и старик прокомментировал:

— Это наша группа.

Пятеро человек смотрели на меня с глянцевой поверхности. Три мужчины и две женщины. Они стояли на ступенях незнакомого мне административного здания и словно были застигнуты фотографирующим за беседой. Из этой группы выделялись двое. В отличие от остальных, одетых в повседневную летнюю одежду, они облачены в серого цвета комбинезоны и в шахтерские каски. Одним из них был Денис. Юдин стоял рядом, в белой рубашке с галстуком, с еще небольшой академической бородкой.

Выглядел на фото Краснов плохо. Серое лицо, ввалившиеся глаза над впалыми щеками, нервно сжатые губы. Я таким его никогда не видел, запустил себя, однако, Денис. Может, он был чем-то болен?

И вообще, складывалось впечатление, что прерванная фотографом беседа была нелицеприятной.

Остальные люди были мне незнакомы.

— Старая фотография, — произнес над ухом Карчевский, который все это время заглядывал в альбом через мое плечо. — Динка Малышева уехала больше года назад.

Старик промолчал.

— Мне сказали, что Денис работал в отделе по безопасности работ в шахтах, — вспомнил я.

— Отдел консервации шахт и горно-шахтного оборудования, — кивнул Юдин, закрывая фотоальбом. — Я был его начальником.

— Постой-ка, — воскликнул вдруг Олег. — Это не тот самый сотрудник отдела безопасности, который шахты подорвал?

Юдин коротко кивнул и уставился на меня своими черными глазами.

— Это он сам или по твоей теме додумался? — продолжил Карчевский непонятный для меня разговор.

— Сам, — ответил ему Юдин, не отводя от меня взгляда. — У Дениса были свои идеи на этот счет.

— Вы вообще о чем? — не выдержал я. — Вы знаете как именно погиб Денис?

— А вы не знаете? — удивился Юдин.

— Нет. Сказали лишь, что авария была на шахте. Обвал.

Старик пожевал губы, пристально посмотрел мне в глаза.

— Денис подорвал одну из законсервированных шахт, — наконец сказал он. — Вместе с собой.

Я оторопел.

— Но зачем?!

Юдин почему-то перевел взгляд на курящего рядом Карчевского, снова на меня, огладил ладонью бороду, развернулся и пошел к своему рюкзаку. Я в недоумении смотрел на его удаляющуюся спину.

В голове не укладывается! Чтобы Краснов покончил с собой? Быть не может. Тем более, таким способом. Глупо, так не сводят счеты с жизнью. Искать взрывчатку, идти в шахты, пусть и заброшенные, взрывать себя? Нет. Несчастный случай, а не самоубийство!

— А что, никакого расследования не было? — крикнул я Юдину. Тот не ответил, не обернулся. Я перевел взгляд на геолога, но тот лишь пожал плечами.

Старик поднял рюкзак, направился ко мне, на ходу натягивая вязаную шапку.

— Вы слышали, что я спрашивал? — требовательным тоном обратился я к нему.

— Идемте со мной, — ответил тот и прошел мимо меня, пошагал по тропинке наверх, переставляя свой посох.

— Куда? — мой вопрос завис в воздухе, старик не желал общаться здесь.

— Догоняй, — посоветовал мне Карчевский. — А мне с вами не по пути.

— Черт, — выругался я и припустил за споро уходящим стариком. Нагнав Юдина почти на верхней кромке уклона, громко спросил:

— Да ответьте же, куда мы идем?

Старик покосился на меня, не сбиваясь с шагу. И произнес странную фразу:

— Здесь нас могут услышать. Я знаю другое место. Не отставайте.

Я непонимающе огляделся. Кто нас может услышать?

В обозримом пространстве никого больше не было, кроме нас, да оставшегося у Колодцев Карчевского. Здесь попросту некому было нас слушать.

Теперь на старика я посмотрел совсем другими глазами.

14

В своей жизни мне приходилось видеть людей, которые, так сказать, были «не в себе». К примеру, жил у нас в соседнем дворе мужичек, который ездил на воображаемом самосвале. Крутил воображаемый руль, переключал воображаемую коробку передач, ждал на светофоре зеленого света, изображая губами урчание холостого хода. Безобидный дворовый дурачок.

Еще раз видел «съехавшего с катушек», когда у одного из сотрудников головного офиса случился нервный срыв. Он стоял на своем столе и размахивал ножом для резки бумаги. Начальник сектора прыскал ему в лицо водой из стакана.

А еще один раз видел мужика с «белой горячкой». Он суетливо бегал по коридору студенческого общежития и звал проходящих мимо помочь ему и его невидимому другу в борьбе против крыс, которые якобы заполонили все вокруг.

И во всех этих случаях мне всегда было непонятно, как человек может сойти с ума и не замечать этого? Не осознавать, что он не ездит на самосвале, что совсем не хочет никого убивать из-за застрявшего в принтере листа, что нет никаких крыс под ногами? Как это все в голове укладывается?

Конечно, будучи человеком начитанным, я знаю, что нельзя подходить к душевнобольным с мерками здорового человека. Я знаю, что они ничего себе не выдумали, они действительно все это видят, ощущают и испытывают на себе. Но, как бы там ни было, все равно не могу я осознать в полной мере каково это — сойти с ума. Не по театрально-балаганному изображать психа, а действительно быть им. Конечно, я иногда пробовал представить себе, что вот когда-нибудь и у меня «крыша протечет», но все мои представления сводились к стереотипам из кино и книг. Потому что все то, что я себе представлял о сумасшествии, было лишь моим же мнением о нем, а не им самим на самом деле.

Так вот, старик Юдин был определенно не совсем в своем уме. Посчитав фразу, оброненную Карчевским при моем знакомстве с этим славинским друидом, я не предал ей значения. Тем более, что в общении этот Ян не показался мне странным. И мой опыт по общению с подобными людьми никакого предупреждающего сигнала не подал. Смешно сказать, что там того опыта, то?

Мы практически прошли квартал, когда я стал замечать что-то неладное в поведении попутчика.

Большую часть пути мы молчали. Из короткого диалога вначале я понял, что Юдин хочет мне показать что-то, касающееся Дениса. Потом он как-то перескочил на свою семью, рассказывал про детей. Но чем дальше мы уходили от Колодцев, чем больше углублялись в город, тем чаще он стал сбиваться с темы, терять нить рассказа. А потом и вовсе умолк, не завершив очередного предложения.

Идти в молчании было в тягость, я несколько раз порывался завести диалог. Но разговор не клеился, старик все больше замыкался, становился сосредоточенным, настороженным.

В какой-то момент он вдруг остановился и начал к чему-то прислушиваться, легонько постукивая своим посохом об асфальт. Постояли, пошли дальше. Не прошли и одного дома, как снова остановка. Потом еще одна. И еще. И на каждой молчит и постукивает палкой, звук от которой гулко отдается эхом на пустых улицах.

Тут-то я и заподозрил неладное. Вспомнил слова геолога. Вспомнил один фильм про маньяка. И, когда в очередной раз старик остановился, я категоричным тоном спросил, куда именно мы идем и долго ли еще осталось. Про себя решил, что если дед и дальше будет играть в молчанку, то я попросту вернусь по дороге обратно к Колодцам.

— В Управу идем, — пробасил неожиданно Ян, хмуро поблескивая глазами из-под низких бровей, — Недолго осталось.

— Сколько недолго? — уточнил я.

— Недолго, — уклончиво ответил старик и снова двинулся вперед. Я только недовольно сплюнул, но все же пошагал следом.

Погода испортилась, как и мое настроение. Когда мы свернули на прямую улицу, сильный ветер рванул полы пальто, швырнул в лицо мелкий песок. Зашумели деревья, размахивая ветвями, срывая последние листья. Где-то хлопнула форточка, жалобно задребезжав стеклом.

Я поежился, всматриваясь в пустые дворы.

— Вас не удивляет, что все люди куда-то пропали? — спросил я.

— Нет, — не оборачиваясь, коротко ответил старик.

— Не могли же они все разом улететь или запереться по домам?

— Не могли.

— Есть идеи на этот счет?

— Есть.

— Не поделитесь?

— Не здесь.

После такой беседы задавать вопросы отпало желание. Я посчитал благоразумным дойти до конца маршрута молча. Пусть видит, что я на него обиделся.

Город застыл, подставляя бока домов под холодный ветер. Провалы окон пустыми глазами провожали наши фигуры. Тоскливо кружились листья по тропинкам. Небо начинало темнеть.

Дождя только сейчас и не хватало!

Как же вышло, что все люди разом пропали с улиц? Неужели я пропустил еще один рейс вертолета? Не мог, если только Шишов не прилетал внепланово. Но и в таком случае не мог он увести всех оставшихся в городе. Исходя из моих наблюдений, в Славинске должно было остаться еще как минимум человек сто. Не могли же они просто запереться дома? Выходные ведь, положено гулять, ходить в гости. Не знаю, как проводят свободное время местные, но я бы не смог торчать дома сутки напролет. Впрочем, они что же, даже в магазины не ходят?

Я обвел взглядом улицу. Привыкший к мегаполисам, где на каждом углу процветает купля-продажа, я совсем не ожидал, что в Славинске окажется так мало магазинов. За весь наш путь с Юдиным я заметил лишь вывеску проката бытовой техники, да запертый амбарным замком павильончик «Пиво-Квас».

С другой стороны, откуда тут взяться ушлым коммерсантам, готовым выкупать дома этажами и обустраивать гипер- или супермаркеты? Если шахты давно не работают, денег не платят, спрос лишь на товары первой необходимости. Да и народу с каждым годом все меньше и меньше. Какая уж тут рентабельность? Значит, все магазины еще с советских времен остались. То есть по продуктовому на три квартала, по хозяйственному на район.

Я вспомнил продавщицу из магазина, в котором покупал коньяк. Пожилая женщина в унылом синем халате, которая дремала на стуле у кассы, когда я вошел. А когда я попросил ее достать с полки коньяк, то вся горесть мира отразилась на лице продавщицы, когда ей пришлось-таки подниматься с уютного места.

Вообще, даже странно, что здесь оказался коньяк. Старые непроданные запасы? Судя по реакции организма, то был местный разлив. Только вот разливали тоже явно не вчера.

Я посмотрел на шагающего впереди Юдина. Старик шел споро, больше не останавливался, будто наконец определился с дорогой. Резная палка с методичностью метронома стучала о грязный асфальт, трепетали на ветру концы шарфа.

В какой-то момент я словно увидел его другими глазами. Одинокая фигура в нелепом наряде, упрямо идущая по усыпанному опавшими листьями тротуару. Раньше был обычным человеком, работал начальником отдела, носил аккуратную бородку и имел семью. Но потом что-то произошло и он уже ведет себя иначе, не как обычно. Он делает себе посох из ветки дерева, старательно вырезая перочинным ножом узор. Он перестает обращать внимание на свою внешность, отпускает бороду. Видимо, лишается работы. Лишается семьи. Лишается чего-то важного, что все это связывало вместе. И медленно сходит с ума, прислушиваясь на перекрестках неизвестно к чему. Впрочем, быть может, он сначала сходит с ума, а потом лишился всего?

Как быстро сходят люди с ума, оставшись одни? Как быстро едет крыша у городских Робинзонов?

Старик словно почувствовал, что я думаю о нем, кинул через плечо хмурый взгляд. Видимо, решил, что я устал идти.

— Уже скоро, — услышал я его слова и в ответ кивнул.

С неба прилетели первые капли грядущего дождя. Мы как раз вышли на небольшую площадь, в центре которой, посреди заросшего газона, стоял памятник Ленину. Гипсовый Ильич в натуральную величину, с прижатой к груди кепкой и простертой вперед рукой, смотрел прямо на угрюмое массивное здание с козырьком. Как человек, часто бывающий в командировках, я мог с полной уверенностью сказать, что в таких зданиях в любых городах всегда располагалось что-то властно-административное.

А еще я узнал лестницу, на которой было сделано фото с Денисом.

— Стойте, — остановился Юдин и жестом остановил меня. — Обождите.

Я хмыкнул, но остановился, нетерпеливо посматривая на наливающееся ливнем небо.

Старик вновь завел свою шарманку с постукиванием и прислушиванием. Его борода топорщилась на ветру, он, прищурившись, рассматривал пустую площадь.

Площадь имела форму полукруга и от нее отходили три дороги. Одна — по которой пришли мы. Вторая — уходила прочь от площади за спиной Ленина. Третья — через площадь, напротив нас. Насколько я смог разглядеть название, последняя дорога была проспектом Труда и, соответственно, тянулась отсюда и до самого аэродрома. Надо будет запомнить на всякий случай.

Административное здание находилось как раз между нами и проспектом, рукой подать.

Старик закончил свое шаманство и повернулся ко мне. Лицо у него было недовольное.

— Я проведу вас в Управу, но вы должны идти за мной и не отставать. Поспешим.

И не дожидаясь моего ответа, направился в противоположную сторону, обходя площадь по большому кругу.

Я недоуменно уставился на Управу, находящуюся в десяти метрах от меня. Перевел взгляд на удаляющегося Юдина. Что задумал этот псих?

— Скорей же, ну! — Юдин оглянулся и увидел, что я стою на месте.

— Так вот же Управа, — я указал рукой на серое здание.

— Я знаю, Игорь, но так надо. Быстрее, — старик уговаривал меня, словно маленького. Но я не желал делать то, чего не понимал.

— Ну вот же Управа!

— Игорь, идите сюда! Немедленно! — старик топнул ногой и нетерпящим возращений жестом указал на асфальт возле себя.

Не люблю, кода со мной разговаривают в подобной тоне.

— Своей собаке будешь приказывать, — пробубнил я, а вслух крикнул. — Встретимся на ступеньках.

И решительно пошел напрямик.

— Стойте!

Я не оглянулся.

Возле боковой стены управы, где стеной по пояс разрослись кусты, что-то заворочалось, затрещали ломающиеся ветки.

Я замедлил шаг.

— Стойте же!

Вокруг стремительно темнело, капли дождя становились тяжелее и падали чаще. Где-то далеко, за горами, пророкотал гром.

— Стойте, не двигайтесь!

В сгущающемся полумраке я еле разглядел, как от стены отделилась фигура, которую я раньше принимал за тень от липы, и опустилась за кусты. Плавно, одним движением.

Я остановился, всматриваясь.

С неба рухнул ливень, холодный и жесткий, толстыми серыми нитями расчеркивая пространство вокруг.

Сзади кто-то хлопнул по плечу, я не удержался от испуганного возгласа.

Рядом стоял запыхавшийся Юдин. Его грудь часто вздымалась, шапка съехала на затылок, обнажив пряди седых волос. Посох он сжимал на манер сабли, перехватив его почти посередине. Я даже отшатнулся, подумав, что сейчас старик со злости огреет меня своей палкой. Но Ян не был зол. Он был испуган.

— Идемте, быстрее! — вновь поторопил он и потащил за рукав за собой, вновь по большому кругу, прочь от Управы.

На сей раз я позволил вести себя, то и дело оглядываясь, стараясь рассмотреть угол серого здания, за которым притаилась фигура неизвестного. Что у них тут, черт возьми, происходит?!

Мы пересекли дорогу, уходящую в сторону гор, пошлепали по мокрому асфальту дальше, вдоль полукруглого здания со значком сбербанка. Над головой бабахнуло, я вжал голову в плечи. Вся моя одежда вмиг промокла, тянула вниз. Ливень почти вертикальной стеной закрывал весь обзор, забирался противными струйками за шиворот, стекал по спине и груди.

Я напомнил себе цирковую лошадь, бегущую по кругу.

Старик шел как заведенный, мертвой хваткой вцепившись в мой рукав.

Мы почти завершили свой «круг почета» вокруг площади, дошли до поворота на проспект Труда. Из серой пелены проявилось здание Управы. Юдин прибавил шаг.

Я ежесекундно утирал лицо ладонью, вода застилала глаза. Не успел я испугаться поджидающего нас где-то рядом незнакомца, как мы уже влетели на ступени, под козырек. Я было остановился, но старик все тащил и тащил за собой дальше, внутрь здания. Споткнувшись и чуть не упав, чертыхаясь в голос, я преодолел последние метры по мокрому граниту крыльца и вошел вслед за Яном в здание Управы. Сверкнула молния.

Прежде, чем старик закрыл входную дверь, я успел бросить взгляд на улицу.

Ленин стоял к Управе спиной.

Дождь барабанил в стекло, грохотал тяжелыми каплями по железному карнизу. Внезапные порывы ветра иногда отводили длинные серые струи ливня в сторону, и тогда на некоторое время был слышен лишь несмолкаемый шелест за окном. Но потом все вновь возвращалось.

Прошел час с того момента, как мы с Юдиным добрались до Управы. Уже целый час я сижу в его рабочем кабинете и чего-то жду, время от времени разогревая электрический чайник и попивая дешевый чай в пакетиках. Сразу, после прибытия, старик провел меня узким коридором в правое крыло здания, отпер ключом одну из дверей и попросил подождать его здесь. Сам же, оставляя мокрые следы на полу, ушел обратно в коридор.

Возможно, если бы за окном была иная погода, я давно бы уже ушел. Возможно, если бы не было ряда событий, которых я хотел прояснить, я бы уже ушел. Возможно, если бы я знал куда идти, я бы уже ушел.

Но ни один из этих факторов не был достаточно выполнен, ни один из них не удовлетворял меня. После нервного напряжения первых минут, когда я стоял в холле и таращился на закрытую входную дверь, спустя время ко мне пришло расслабляющее спокойствие. Меня завораживал стук за окном, стекающие по стеклу капли. Темное небо порождало темноту здесь, в комнате, наводняло ей углы и ниши, размазывало ее по дальним участкам пола.

Мне было лень вставать и включать свет. Мне было уютно и тепло, несмотря на сырую одежду. Ладонь мне грела чашка с кипятком, мысли плавали, будто в вакууме, не зацепляясь за размышление.

Но ведь что-то же произошло на улице? Что-то же было причиной этого нашего бега под струями холодной воды? Что-то же я видел в кустах?

Вопросы, вопросы. Я устал от них. В какой-то момент они достигли критической массы, и теперь я просто был перегружен ими. Требовался тот, кто ответит хотя бы на часть из них, разгрузит мою бедную голову.

Но пока его не было, я лишь медитировал на ливень, да пил чай, делая медленные, длинные глотки. И в такой полудреме находился почти весь этот час.

Кабинет, куда меня привел Юдин, очень походил на место моей преддипломной практики в институте. Массивные рабочие столы с кучей ящиков. Коробки с бумагами вдоль стен. Огромный шкаф с книгами и папками. Чертежный кульман у окна. Рядом, на стене, коричневая доска с меловыми разводами на поверхности. Пустые цветочные горшки на подоконниках.

Примерно в таком рабочем кабинете одного НИИ я постигал премудрости своей профессии. По которой, впрочем, работал недолго.

Большинство литературы на полках было по горному делу. Инструкции, схемы, наставления. Названия и имена авторов на корешках мне ничего не говорили, я даже не стал копаться во всей этой технической литературе.

В высокой картонной коробке возле кульмана, свернутые в тугие трубки, находились ватманы. Я развернул пару, но незнакомые чертежи мало что мне сказали, лишний раз удостоверили в том, насколько прочно забываются полученные, но неиспользуемые знания.

Посвятив на любопытство первые минут десять, остальное время я сидел в удобном кожаном кресле подле одного из столов, и ждал. Возможно, даже на несколько минут проваливался в короткий сон без сновидений.

Дверь скрипнула так неожиданно резко, что звук заставил меня поморщиться, а зубы неприятно заломило. Я повернул голову на шум.

В кабинет вошел Юдин. На нем был серый джемпер, из которого торчал ворот бледно-голубой рубашки. Мятые брюки все еще сохранили следы стрелок.

Если бы не самодельный посох в руках, Яна можно было принять за старого учителя математики или химии.

— Заждались? — пробасил старик, проходя к столу с чайником. — Прошу простить за задержку, была необходимость.

Я отставил в сторону чашку. Растирая ладонью лицо, произнес ровным голосом:

— Надеюсь, что я не зря вас ждал.

Юдин утвердительно кивнул, прошел в кабинет и опустился на стул.

— Вы голодны? Я могу принести еду.

Да, я был голоден. Но не настолько, чтобы опять откладывать разговор.

— Ничего, терпимо, — уверил я старика. — Вы хотели рассказать мне про Дениса.

— Да-да, про Дениса, — Юдин повернул голову к окну и задумчиво уставился на ливень. — В общем-то, я не знаю, что именно вас интересует. Я считал, что вы хотите услышать о нечто ином…

— И об ином тоже, — сказал многозначительно я. — У меня вообще много вопросов накопилось.

Старик оторвался от окна и внимательно посмотрел на меня. Его глаза, утопленные в полумраке глазниц, казались черными впадинами:

— Не думаю, что отвечу хотя бы на большую их часть, — Юдин прислонил посох к плечу и сложил на нем скрещенные пальцы. — С чего вы хотите начать?

— Расскажите мне про Краснова.

— У нас были сложные отношения, — начал Ян. — Насколько Денис обладал хорошими профессиональными качествами, настолько же у него был тяжелый характер. Противоречивый, упрямый, злой в общении, он не был душой компании, но зачастую имел альтернативное мнение, которое оказывалось верным. За это его ценили.

— Чем конкретно Денис занимался в вашем отделе?

— Он был инспектором по безопасности закрытых шахт. Вам нужно объяснять что это?

— Если не сложно.

— Девять лет назад закрыли шахту Комиссаркую, последнюю в Славинске. До этого момента прекратили работу еще три штольни, Первомайская и Челюскинцев, их закрыли годом раньше. Бригады выбрали последнюю доступную породу и ушли из забоя. Потом долго и болезненно вывозили оборудование. К тому времени в стране как раз начался развал, все приходилось делать собственными силами. Которых не хватало. Народ уже разъезжался, город начинал чахнуть.

Старик вдруг замолчал, повел головой, прислушиваясь к чему-то. Я тоже напряг слух, но ничего не услышал. Недоуменно посмотрел на Юдина. Но тот уже успокоился, откинулся на стуле и продолжил рассказ:

— Обычно, в целях безопасности, выработанные шахты подрывают или затапливают, но в нашем случае ни один из этих способов не был возможен. Первомайскую удалось подтопить подземными водами, но и только, вода выше десятиметровой отметки не поднялась. Поэтому приняли решение просто забить щитами входы. Так и сделали. Везде, кроме Комиссарской.

— А почему?

— Я слышал, как Карчевский рассказывал вам про недоступную железную аномалию под горами, — сказал старик. — Как раз через данную шахту и должны были пробиться к ней. Но, увы, не хватило времени. А потом уже ресурсов, людей. По решению Министерства, Комиссарскую законсервировали до лучших времен, оставив в ней все как есть, вплоть до освещения и системы вентиляции.

— То есть, эта шахта оставалась рабочей? — уточнил я.

— Номинально, — качнул головой Юдин. — Я не буду вам сейчас разъяснять процесс консервации такого рода объектов, но — да, шахта оставалась в работоспособном состоянии. Вот поддержание ее в этом состоянии и входило в обязанности нашего отдела, это если, в общем. А по мелочам, если можно так выразиться, то, — старик начал загибать пальцы. — Целый парк горной техники из других шахт. Контроль за коррозийными изменениями сводов. Периодические инспекции в уничтоженные штольни. Не сказать, что работы было очень много, но ее хватало.

— Ясно, — в общих чертах мне стало понятно, чем они тут занимались, нужно было переходить к главному. — Расскажите про последние дни жизни Дениса. Что же все-таки случилось с ним? Как именно он погиб?

Юдин провел шершавой ладонью по посоху, медленно вытянул ее в сторону, выставив указательный палец:

— Краснову принадлежал вон тот стол у стены, — старик указывал на самый дальний стол, в глубине комнаты. На нем ничего не лежало, в отличие от соседних столов. Стул, такой же, на котором сидел Юдин, был задвинут под стол.

Старик опустил руку, продолжил бесстрастным тоном:

— Краснов пришел работать в Управу пять лет назад. До этого, насколько я помню, он работал в школе завучем. Школу закрыли, учителя уехали на Большую Землю. Краснов остался, устроился к нам. Говорил, что любит этот город, что уезжать ему некуда.

Старик заговорил тише, размереннее:

— Первый год-полтора я помню Дениса как веселого молодого человека, с прекрасным чувством юмора. Но чем больше город пустел, чем явственнее становились признаки смерти, тем заметнее портился характер Краснова. Сначала он переругался со своими друзьями, со мной. Несколько раз порывался уволиться, и я, видит Бог, с облегчением подписал бы его заявление. Но он так и не решился. Потом от него ушла девушка, переехала на Большак. Отвернулись друзья. Денис стал замкнутым, нелюдимым. Начал пить.

— Почему вы его сами не уволили? — поинтересовался я.

— Я уже был не в том положении, чтобы разбрасываться кадрами, — произнес старик, качая головой. — К тому же, несмотря на недостатки, Денис был хорошим сотрудником.

— Понятно. Что случилось дальше?

— Дальше? — эхом повторил Ян. — Дальше все стало еще хуже. В городе стали происходить нехорошие события. Краснов решил выяснить причины, предотвратить, спасти, что еще под силу. Но пошел неверным путем, и, как следствие, погиб.

— Подождите, постойте! — я возбужденно замахал руками, останавливая рассказчика. — О каких событиях вы говорите?

— Город практически умер. Его сознание окунулось в лихорадочные иллюзии, рассудок помутился, — просто ответил старик. — Когда появились Черный и Белый, Город пришел ко мне. И мы долго разговаривали.

Я, открыв рот, уставился на него. Может, мне показалось?

— К вам пришел… кто, простите?

— Город. Его антропоморфный аватар, если пожелаете. — Юдин подался вперед. — Ожившее воплощения Славинска, персонифицированная душа города в бренном теле человека.

— Прямо Бронзовый Всадник какойхто, — хмыкнул я. — Вы же взрослый человек…

— Он пришел, и я разговаривал с ним, — грубо перебил меня старик, стукнув по полу посохом. — Разговаривал, как с вами сейчас разговариваю.

Я лишь согласно кивнул, не решаясь спорить.

— Мы беседовали весь вечер. Город выглядел плохо, он был истощен и ослаблен, — Ян опустил голову, погружаясь в воспоминания. — Я проваливался в его глаза, черные и бездонные. Он был бледен и худ, но глаза, они горели каким-то внутренним огнем. Такими глазами утопающий и потерявший надежду человек смотрит на проходящий мимо корабль. Вы понимаете?

Я не понимал. Мне было неуютно в сгущающемся мраке, среди ползущих от углов и дверных проемов теней, от вида старика с посохом, от его голоса. Части полученной информации никак не хотели складываться в единую картину, они торчали в разные стороны, выпирали как рваные обломки. Маньяки, призраки, ожившие города… Нет, я решительно не понимал этого безумца.

Но я сидел и слушал, не имея пока сил сбросить нахлынувшее оцепенение.

— Город мне сказал, что болен, — продолжил, не дождавшись ответа, старик. — Сказал, что сходит с ума и скоро умрет. По улицам уже ходят Черный и Белый, они всегда приходят перед последней чертой. К тому времени я уже и так знал, что вокруг творится нечто странное. Сначала стали пропадать люди, потом стал меняться сам город. Теперь же… Да вы и сами видите, что происходит.

Он ткнул рукой в сторону окна. Я машинально проследил за его жестом, ожидая увидеть за бегущими по стеклу струями дождя нечто ужасное, происходящее в этот самый миг.

За окном, кроме ливня, ничего не было.

— Подождите, Ян, — я щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить отчество старика, но понял, что не знаю его. — Вы действительно хотите сказать, что к вам приходил кто-то, представившийся городом Славинском? И вы разговаривали с ним?

— Нет, я не это хочу сказать, — отрицательно замотал головой Юдин. — Вы не понимаете. Каждый населенный пункт имеет свою душу. Вы не будете этого отрицать?

Я устало вздохнул, неопределенно пождал плечами.

— Уважаемый Ян, я лишь хотел узнать про Дениса…

— Послушайте, прошу вас! — в голосе старика послышались молящие нотки. Господи, да ему выговориться просто надо? — Послушайте, я не сумасшедший. Если бы вы знали что знаю я, если бы вы прожили в этом городе столько, сколько живу здесь я, вы бы поняли, о чем идет речь. Все сказанное мной — это не бред, не галлюцинация. Это. Все. Действительно. Происходит.

Каждое слово сопровождал удар посохом об пол, будто сами слова падали тяжелыми скрижалями.

— Мне 63 года, я доктор технических наук, атеист. И я готов подписаться под каждым своим словом, молодой человек.

Возможно, именно обращение «молодой человек», которое въелось на уровне сигнальных систем еще со времен института, а может именно то, что Ян произнес это очень уверенным тоном, но я не смог просто встать и уйти. Что ж, дослушаю до логического конца, но потом все же распрощаюсь.

— Это существо, если вас коробит имя Город, — едко заметил старик, продолжив рассказ. — Сидело в моем кабинете, в соседнем крыле здания. И мы, повторюсь, имели с ним продолжительную беседу, которая не оставила места сомнениям. Все, о чем шла речь — правда.

Ян отстранился от меня, его голову накрыла тень. В бледном уличном свете, струящемся из окна, я мог различить лишь белые кисти рук и вырезанные на посохе символы.

— У каждого города есть своя душа. Как есть характер, атмосфера и климат. Не берусь судить, как где, но у Славинска такой душой был человек. Или, что скорее, душа имела форму человека. Обычный житель, который проходит мимо. Который сидит на скамейке в парке, который кормит уток у запруды, который что-то рассматривает в витрине магазина. Тот, кого видишь каждый день. Видишь и не замечаешь.

Ян прервался, сделал паузу. Я терпеливо молчал. Тогда он продолжил, вещая из темноты.

— Все жители города — это мысли города. Как у человека, их десятки, сотни, тысячи. Чем больше город, тем больше мыслей, тем больше забот. Чем меньше город, тем мысли проще, приземленнее, определеннее. Люди, как и мысли, приходят в город и уходят, что-то привозят новое, увозят с собой знания и воспоминания. Это как постоянные процессы в человеческом мозгу, нескончаемый поток сознания и информации. И в этом потоке, где-то там, внутри, живет душа. Ибо нет души без мыслей. Нет города без жителей.

Старик скрипнул стулом, тяжело вздохнул. Словно ему было трудно рассказывать, будто бы он рассказывал о тяжелобольном друге.

— Наш город стал пустеть с закрытием шахт. Процесс этот был длительный, но неуклонный. Мы все видели это, знали и понимали. Моногорода живут вокруг одного предприятия, тут уж ничего не поделать. Признаюсь, я и сам подумывал уехать, еще до инцидента с Красновым. Но как то откладывал на потом. Мда… Так вот, стал умирать город, стал умирать и этот человек-душа. Осунулся, постарел, одрях. Я видел его несколько раз в подворотнях, еще когда работала Управа. Думал, бомж, один из спившихся шахтеров. В последние годы таких было особенно много. А он, оказывается, все это время старался просто выжить. Бедный мой город.

Из темноты вынырнуло бледное лицо, Ян наклонился в мою сторону:

— А жители-мысли все продолжали и продолжали покидать его. И каждый уносил с собой частицу памяти. В какой-то момент их стало катастрофически мало, все их желания свелись к животным потребностям — поесть, поспать. А еще — убраться отсюда подобру-поздорову. Потому как все мы чувствовали, дальше станет только хуже. И стало хуже. Начались необъяснимые явления. Вы знаете, что бывает, когда галлюцинирует город? Когда он бредит, знаете, что творится на его улицах? Страшные вещи. Но ужаснее всего станет тогда, когда город покинет последняя мысль. Когда последний житель покинет его пределы. Знаете, что станет с этим городом? Вы представляете, какая смерть поджидает сумасшедшего?

Я не смог сдержаться, поднялся. Прошелся туда-сюда между проходами, их еще можно было различить в сумерках. Сон как рукой сняло. Мне было жутко, неспокойно.

— Допустим, я поверю в эту мистику, — остановился я, унимая предательскую нервную хрипотцу. — Допустим, я приму как данность то, что слышу уже третью версию происходящего здесь. Хрен с ней, с логикой и трезвым взглядом на жизнь. Я даже признаюсь, что да, считаю, что в вашем славном городке действительно что-то не чисто. Но объясните мне, в конце концов, как вас, образованного человека, начальника отдела безопасности, умного и рассудительного, смогли убедить во всей этой космогонии?

Старик молчал, шумно сглатывая. Он слепо пялился перед собой в пространство, мимо меня, сильно сжимая в пальцах посох. Его лицо неестественно белело в полумраке, будто маска, черными пятнами выделялись глаза и приоткрытый рот. Сгорбленный, с торчащими в разные стороны волосами, передо мной был настоящий безумец, прикидывающийся нормальным.

Мне стало страшно.

Вдруг старик будто очнулся от оцепенения, подался назад, расслабился. Лицо его приобрело усталое, несколько грустное выражение, дыхание стало нормальным. Теперь передо мной вновь сидел старый начальник отдела, одинокий пенсионер, рассказывающий о делах минувших:

— В последние месяцы Денис часто рассказывал о вас, — продолжил Ян как ни в чем не бывало, игнорируя мои вопросы. — Правда, все больше с горечью. Говорил, что был у него дружок в армии, которого хлебом не корми, дай покопаться в разных странностях. Что этот дружок сам на ровном месте иной раз себе эти странности придумываете. Сокрушался, что вот, мол, происходит непонятное, а его рядом нет. Говорил, что он далеко и добраться до него нет никакой возможности. Что письма, видимо, не доходят в такую даль, а позвонить из Славинска никак. Говорил, что даже квартиру ему отписал, как единственному оставшемуся в его жизни хорошему человеку. Моя вина, может и стоило его отпустить тогда, уволить. Только вот Денис все равно бы не уехал. Он уже тогда влип в ситуацию, не хотел ничего слушать. Он приходил, жаловался на плохой сон, на постоянный неосознанный страх. Он подолгу уходил в обходы, возвращался еще более злой и подавленный. На одном из обходов ему что-то привиделось, он вылетел пулей из ствола выработки, будто за ним черти гнались. Не приближался к шахтам месяц, а то и больше. Все говорил, что за ним пришли, что он тоже скоро пропадет, как многие остальные. Я уже тогда понял в чем дело, пытался ему объяснить. Но он называл меня сумасшедшим, смеялся в лицо. Говорил, что я старый дурак. Неприятно было… А как-то, в один прекрасный день, взял со склада взрывчатку и спустился в Комиссарскую. Потом раздался врыв и произошел обвал.

— Так он сам себя взорвал? — спросил я, присаживаясь на край стола на некотором отдалении от Юдина. Стараясь не придавать особенного значения услышанному от него ранее, я все же предпочел держаться с ним на расстоянии. Мало ли что. Ой, прав был Денис, псих ты еще тот, начальник отдела безопасности. На всю голову сдвинутый.

— Не знаю, — пожал худыми плечами Юдин. — Тело нашли уже потом, когда спасатели с Большака прилетели. Судя по всему, он попросту не успел выбраться. Или ему не дали это сделать.

— Кто не дал? — не понял я.

Старик лишь пожал плечами.

— А почему вы все это не могли мне сказать там, у Колодцев? — я недоуменно посмотрел на Яна. — К чему было идти сюда?

— Мне там некомфортно. Они как-то связаны с тем, что происходит в городе. Я подозреваю, что Колодцы — это окна в иной мир, — вновь завел свою шарманку старик, и я пожалел, что спросил. — Я в какой-то момент понял, что весь мой жизненный опыт пасует перед пришедшей реальностью. Поэтому приходится ориентироваться на инстинкты. А они говорят, что с Колодцами что-то неладное. Мне кажется, именно там живут Черный и Белый.

— Но вы могли мне сказать все и в другом месте? Зачем надо было так долго и путано идти? Почему вы привели меня именно сюда?

Старик молчал некоторое время, почесывая бороду, потом как бы нехотя ответил:

— Городу не понравилось, что Денис взорвал шахту. Он становится слишком непредсказуем, когда я рассказываю об этом. Но не рассказать вам я не мог, это было бы неправильным. Краснов считал вас другом, поэтому я думаю, что вы имеете право знать правду о случившемся. Поэтому я привел вас сюда. Здесь единственное место, где он меня не слышат.

Я покачал головой. Смысл слов Яна остался для меня непонятным.

— А эти, Черный с Белым, они вообще кто?

— Я не знаю, — вновь пожал плечами старик, как то смущенно предположил. — Может судьи? Много необъяснимого тут происходит, молодой человек. Как город умирать начал, так стали люди пропадать. Какие-то существа по теням прячутся. Незнакомые люди по улицам бродят.

— А по поводу пропажи людей мне сказали, что в Славинске орудует маньяк.

Старик снисходительно улыбнулся, покачал головой:

— Откуда у нас маньяк? Город маленький, через одного все друг друга знают. Тут любого воришку через неделю ловят, не говоря уж о чем-то более крупном. Обманули вас, захотели страху навести. Нет здесь маньяков, и не было никогда.

Я лишь рассмеялся. Вышло немного нервно.

— Да уж, страху навести… Так что же думал Краснов о происходящем? — я решил задать последний вопрос, прежде чем уйти. Несмотря на ливень, оставаться с этим сумасшедшим стариком я не хотел. До дома я доберусь, от этой площади по прямому проспекту, а там сориентируюсь. Правда, на площади странный памятник, крутящийся в разные стороны, да и хрен с ним. Хочу домой. К буйным соседям.

— Денис предполагал, что нечто вышло из шахт. Какие-то создания, он не смог найти объяснения их появлению. Говорил, что видел их в темноте, что наблюдал, как они похищают людей. Называл их Силуэтами или Тенями. Как-то раз мы шли вечером домой, так он вдруг подскочил и стал тыкать в сторону клумбы пальцем, кричать. Но сколько я не силился, так ничего и не увидел. А Денис схватился за голову и убежал прочь. За ним уже тогда водилась слава сильно пьющего, поэтому все списали на алкогольные галлюцинации.

Я смотрел на Юдина и вспоминал чистую, опрятную квартиру Краснова. Нет, так алкаши не живут. Не было той обреченности, наплевательского отношения к себе и к окружающему обстановке, не было тяжелого запаха разложения и затхлости. Не было ничего, что свойственно грязным жилищам людей, чей мир заслонила бутылка. Единственное, что выбивалось из схемы, так это запертая спальня, но и только.

— Когда мы с ним спорили по работе, — тем временем продолжал говорить старик. — То он обычно был последователен и логичен. Но когда заходили разговоры о сути странных явлений, Денис терялся и умолкал, подобные беседы ставили его в тупик. По-моему, он просто не был способен воспринимать иррациональное, перестроить ход мыслей, просто поверить.

Я даже кивнул, насколько Ян был прав. Я себе даже не мог представить что могло заставить Дениса свернуть с пути воинствующего атеизма, который нещадно перемалывал любые упоминания о мистическом, загадочном и непознаваемом.

— Впрочем, Город с ним тоже не разговаривал, — сказал Юдин задумчиво. — Мы даже поссорились, настолько Денис обидел меня своими язвительными замечаниями, касательно моего рассказа. Помню, я тогда вспылил, позволил себе грубое высказывание. Краснов надулся и ушел. Больше мы с ним не разговаривали. А через несколько дней случился этот инцидент с взрывом.

Старик поднялся, подошел к окну и прижался лбом к стеклу, положив руки на подоконник. Посох он оставил возле стула.

— Я уже слишком стар, чтобы понимать происходящее. Мне приходится принимать все, как есть, лишь отслеживая последствия событий. А еще меня волнует, почему Город ни с кем больше не говорит. Ни с Красновым, ни с Гошей Румянцевым. Ни с геологом этим бородатым не разговаривает. Впрочем, Карчевский и сам хорош, ищет своих инопланетных пришельцев, но не видит того, что под носом делается. А у меня голова болит, я не сплю уже несколько дней.

— Ян, а о чем вы с Городом разговаривали? — окликнул я его. Но старик не повернулся, черный силуэт на фоне окна. Он что-то продолжал бубнить себе под нос, но голос его затих до еле различимого шепота. А за окном уже было практически ничего не видно.

Резкий звук заставил меня вздрогнуть. Где-то в пустом здании, возможно даже в конце коридора, что-то прогремело, будто проволокли по полу длинную цепь.

Я бросил настороженный взгляд на Яна, но от вида черного силуэта, неподвижно стоящего у окна, мне стало совсем не по себе.

— Я пойду, пожалуй, — сказал я, стараясь сохранить хоть какие-то приличия окончания беседы. Вышло тихо и испуганно.

Под бубнящий шепот старика я вышел в коридор, опасливо осмотрелся и быстрым шагом пошел к выходу, оглядываясь. На одном дыхании пронесся мимо запертых кабинетов, повернул в предбанник. Заметил в углу черенок от лопаты, который, видимо, служил внутренним засовом. Не раздумывая, взял, ощущая прохладу гладкого дерева. Вцепился в это импровизированное оружие, замер перед входной дверью, не ко времени вспомнив про странный памятник и тени за углом. Словно в прорубь, махом, распахнул дверь, глотнул ночного воздуха, пропитанного влагой, и почти побежал прочь из Управы, по ступенькам, через площадь, к проспекту. И уже на проспекте, когда миновал и приземистое здание со странным стариком внутри, и странный памятник, я позволил себе остановиться, осмотреться и перевести дух. А после одиноко пошлепал по центру дороги, положив на плечо черенок от лопаты.

15

Нога в очередной раз провалилась в лужу по щиколотку. Я отпрыгнул назад, тряся в воздухе ступней и разбрызгивая в стороны грязную воду.

Черт! Черт, черт и еще раз черт! И это центральная улица города! Третий раз за последние несколько минут. Вода заливает ботинок полностью, намокшие штанины противно льнут к ноге. А ведь я иду прямо по проезжей части, по самой ее середине. Разве нельзя было хотя бы щебнем засыпать?

Я остановился, матерясь вполголоса. Пытаясь держать баланс на одной ноге, стащил ботинок и вылил грязную воду. Не удержался-таки, наступил носком на асфальт. Плюнул с досады, встал на полную ногу, выжал низ брюк. Одел туфлю. Вздохнул. И побрел дальше, старательно высматривая в предательской темноте очередную колдобину.

Я словно шел по гигантской колее. Должно быть, так себя чувствует таракан на тараканьих бегах, когда его суют в узкую и длинную коробку с высокими бортами. Над головой у меня был уходящий вдаль участок неба, который лишь немного отличался по цвету от черных стен домов, возвышающихся по бокам. Лишь это небо было мне ориентиром, указывало мне по вымершему городу.

Нигде не светили фонари. Никто не гулял по улицам. Нигде не звучала музыка, и нигде не работал телевизор. Абсолютная тишина, соперничающая с абсолютной тьмой, таявшейся в пустых окнах. И лишь мои шаги, стук моих каблуков по мокрому асфальту. Да приглушенная ругань, когда я попадал в заполненную водой яму на дороге.

Даже ругаться громко было страшно.

Первые несколько минут своего пути я часто оглядывался, останавливался, прислушивался. Крепко сжимал черенок, угрожающе раскачивая им в воздухе. Но проспект был пуст. И я потихоньку успокоился, пошел быстрее, стараясь увидеть хоть что-то впереди. Главное было дойти до своего перекрестка, а там до дома Краснова рукой подать. Только вот не пропустить бы поворот.

По какой-то причине я решил держаться середины улицы. Уж очень много темноты было возле домов. Уж очень неуютными казались слепые провалы окон. Лишь изредка приходилось приближаться к зданиям, чтобы прочитать название пересекающей проспект улицы. И тут же назад, на призрачно белеющую в темноте разделительную полосу.

Которая вскоре закончилась в широкой луже, да так и не появилась вновь.

Я лишь выругался.

Очередная чернильная клякса выплыла из ночной тьмы, я в последний момент успел ее заметить и обойти. Чертовы дороги!

Аккумуляторы в сотовом сели, это я проверил еще в самом начале своего пути. Сейчас бы маленький телефонный фонарик пришелся бы ох как к месту. И ведь даже спичек нет. Хотя, что тут от спичек прока, тут и пары коробков на весь путь не хватит.

Я шагал вперед, мысленно рисуя в голове карту города. На этой карте было много белых пятен, я мог только представить себе как идут те или иные дороги, которые встречались мне. Надеюсь, интуиция подскажет, если я вдруг пропущу свой поворот. В противном случае, дойду до конца проспекта и переночую в диспетчерской, у Степанова.

Главное не думать о маньяках и призраках, которые могут таиться…

По обеим сторонам дороги, я мог различить неясные силуэты и пятна, начались кусты акаций, разросшиеся, свисающие ветками до асфальта и закрывающие первые этажи домов. Будто мохнатые чудовища пришли проводить меня домой… Стоп! Хватит себя накручивать! Какие еще чудовища? Что за первобытные фобии?

Я сильнее сжал в кулаке черенок от лопаты, который нес на плече.

Мрак впереди сгустился чем-то большим, скособочившимся. Это что-то высилось подле обочины, примыкая к кустам.

Машина.

Из темноты выдвинулся приоткрытый капот брошенного ЗИЛа, который уставился на меня пустыми фарами. По мере того, как я шел дальше, темнота отпускала все остальное. Мимо проплыли ступени пассажирской двери, доски кузова, колеса. Проплыли и скрылись в ночи за моей спиной.

Интересно, предки приручили огонь потому, что им было холодно в своих пещерах? Или потому, что возле костров было не так страшно?

Очередной поворот. Я чуть не прошел мимо, но внезапно закончились кусты, и чернота провалилась в ту сторону.

Осторожно, стараясь не вляпаться в грязь, приблизился к дому. От кустов повеяло холодом и сыростью, я зябко обошел стороной.

На белеющей в темноте пластинке не без радости смог прочитать: «ул. Солнечная».

Ну все, почти дома.

Вот только Солнечная была еще темнее, чем проспект Труда. Узкая, придавленная сверху размашистыми кронами деревьев. Со сплошным рядом кустов вдоль тротуара. И с еще более ломаным асфальтом.

— Что ж, немного осталось, — подбодрил я себя вслух, поудобнее перехватил палку. Побрел вперед, до рези в глазах всматриваясь в ночь.

В детстве мы с друзьями любили играть в космонавтов. Мы сидели на ветвях дикой яблони в старом саду и фантазировали. Яблоня была космическим кораблем, а ветки — нашими космонавтскими постами. Один был штурманом, он говорил что впереди. Говорил, что вот появился большой астероид, который летит прямо на нас. Спрашивал, что делать? А второй был пилотом, который говорил, что сворачивает в сторону, что столкновения удалось избежать. А третий, стрелок, потому как на космическом корабле без стрелка никак нельзя, расстреливал астероид из лазерной пушки.

Естественно, рано или поздно, мы приземлялись на чужую планету и робко сходили на поверхность. Изучали почву, записывали в блокноты новые формы жизни, которые видели вокруг. И, естественно, на нас нападало какое-либо инопланетное чудище. Которое никак не мог убить наш стрелок, и приходилось спасаться бегством. Причем чудище всегда хватало бегущего последним. Он кричал и просил нас бросить его, как это делали солдаты в кино. Но мы не бросали своих, мы героически втаскивали товарища на борт взлетающего корабля. И уже все вместе, радостные от пережитого приключения, благодарили друг друга и летели домой, к родителям.

Я себя сейчас чувствовал как на другой планете. Я не узнавал местность вокруг, я даже не мог себе представить расстояния до ближайшего дома или дерева, я мог только гадать. Я видел не дальше пары-тройки шагов вперед, а дальше все расплывалось, тонуло в темноте, превращалось в огромное космическое пространство черноты, в котором я пытался найти дорогу домой. Я мог просто идти вперед. И не надеяться на оставленных в детстве друзей.

Как чувствуют себя слепые, брошенные в чистом поле?

Я остановился. Мне послышалось или в кустах что-то шевельнулось? Показалось. Нет, определенно что-то шевельнулось! Щелкнули ветки одна о другую.

Я стоял, ссутулившись, и старался не дышать. Звук не повторился. Послышалось.

Но стоило мне вновь пойти вперед, как по кустам прошло легкое движение, шелест.

— Кто здесь? — как можно строже спросил я, подавляя предательскую дрожь в голосе. — У меня с собой нет ценностей.

Тишина. Ветер прошумел в кронах над головой, но и только.

Я сделал пару осторожных шагов вперед, прислушиваясь. Опять тихо.

— Я вооружен, — на всякий случай сказал я и стукнул палкой об асфальт. Глухой звук удара придал мне смелости, и я пошел дальше, стараясь не споткнуться.

Ветки акация чиркнули об асфальт, затряслись, будто кто-то или что-то пробиралось сквозь них. Что-то небольшое, но сильное.

Я похолодел, испарина выступила на лбу. Не подавая вида, я шел все быстрее и быстрее. И смертельно не хотел оглядываться. Не хотел видеть то, что могло красться за мной по пятам.

Шум в кустах усиливался. Теперь уже невидимый преследователь не скрывал себя. Более того, к своему ужасу я услышал, что шумят кусты и с другой стороны дороги. Преследователей несколько!

Я побежал. Я затопал по изломам асфальту ботинками, рискую подвернуть ногу. Я несся вперед, подгоняемый животным ужасом, от которого хотелось подвывать. Я напрочь забыл про палку в руке, мои пальцы до хруста сомкнулись на черенке.

Я бежал вслепую.

За спиной шумели акации, трещали ветки и сучья, что-то плескало воду из луж в разные стороны. За мной гнались, это безусловно. Меня хотели схватить!

Не знаю, сколь долго продолжалась эта гонка. Я потерял счет времени. Сердце готово было вырваться из груди, легкие с хрипом гоняли туда-сюда воздух. Возможно, я пробежал всего несколько сот метров, но мне казалось, что мой бег бесконечен.

В какой-то момент я споткнулся о выступающую над дорогой крышку канализационного люка. Замахал руками в воздухе, выравниваясь, тараня головой пространство перед собой. Нелепо прошлепал по луже, меня качнуло в сторону. Я со всего маху налетел на металлический забор, холодный и мокрый.

Забор напротив моего дома!

Я, ориентируясь исключительно по изображению местности в моей голове, что есть мочи бросился через дорогу, спотыкаясь о бордюрный камень, путаясь в мокрой траве клумбы. Налетел плечом на внезапно вынырнувшую стену с уходящей ввысь мозаичной плиткой. Вдоль стены пробежал вдоль дома до подъезда, с шумом влетел внутрь. В абсолютной темноте, на ощупь, начал подъем по ступенькам. Все-таки упал, больно стукнувшись лодыжкой и отбив ладонь. Тут же вскочил, помчался дальше. Добрался до второго этажа, до квартиры. Дрожащими руками под аккомпанемент срывающегося на сип дыхания вытащил из кармана ключ, порадовался, что с первого раза попал в замочную скважину. Крутанул ключ.

Внизу хлопнула подъездная дверь, зашатались с грохотом перила, будто кто-то с силой хватался за них.

Я ввалился в квартиру, спиной захлопнул дверь, в какой-то миг понял, что звуков шагов я не слышал…

И все прекратилось. Я сидел, всхлипывая, на полу в темном коридоре, прижавшись спиной к двери. А за моей спиной, в подъезде, стояла тишина. Преследователи оставили меня в покое.

Я не знаю, сколько долго я сидел вот так, обхватив ноги руками и уткнувшись в грязные колени лицом. Помню, я что-то напевал, нашептывая, что-то детское, чтобы успокоиться. А потом как то незаметно для себя, провалился в забытье и уснул.

Дневной свет упал мне на лицо, проник под неплотно сжатые веки. Холодный осенний свет.

Я открыл глаза. Медленно, будто тяжелые ставни. Зрение сфокусировалось на черной ломаной линии, пробегающей по поверхности белого, не очень чистого, поля.

Трещина на потолке.

Я лежал на полу в комнате, ногами к открытой двери пустой спальни.

Что же это вчера случилось такое? Или это был сон? За мной гнались. Я убегал. Убежал.

До ушей донесся детский смех с улицы. Цоканье каблуков. Наверное, молодая мамаша гуляет с ребенком.

Меня хотели ограбить. Или убить. Но не догнали. Но почему не напали из кустов, когда я проходил мимо? Не заметили в темноте? Возможно. Но когда гнались, я не слышал, чтобы преследователи спотыкались или падали. Нет, они бежали так, словно знали наизусть каждую выбоину, каждую яму на дорогах. Или попросту видели в кромешной тьме?

Под окнами прогрохотала грузовая машина, позвякивая металлическими задвижками кузова. В подъезде хлопнула дверь, кто-то спускался вниз по лестнице, переговариваясь. Молодой и женский голос. Вот прошли мимо двери моей квартиры, спустились ниже. Хлопнула дверь подъезда, голоса слышны теперь с улицы. Удаляются. Где-то залаяла собака.

Я лежу на полу в комнате и не знаю, как я попал сюда. Уснул в прихожей, не помню, чтобы вставал и переходил куда-либо. Хожу во сне? Очень мило.

Где-то проревел заводской гудок. Начало смены или обед? Сколько вообще времени?

Рука с часами мне показалась необычайно тяжелой, я с трудом оторвал ее от пола. Нашел глазами стрелки наручных часов.

Полдень.

На улице засмеялись дети, заскрипели качели. Раздался предостерегающий родительский окрик. Где-то в доме заиграла плохо узнаваемая музыка.

Я поднялся, путаясь в полах мятого пальто. Облизнул спекшиеся за ночь губы. Подошел к окну, топая по ковру грязными ботинками. Выглянул наружу.

Двор, дорога и улицы были пусты. Никто не катался на качелях, никто не гулял с коляской, никто не проезжал на машине. Заброшенный пейзаж мертвого города под серым небом.

А звуки все равно раздавались. Скрип качелей, шум воды в трубах, смех, работающий телевизор, удары мяча об асфальт, гудки машин. Если закрыть глаза, то могло показаться, что город живет своей жизнью. Что нет заброшенных дворов, домов с выбитыми стеклами, разросшихся кустов и странных, страшных теней по ночам.

Я закрыл глаза. Я уперся лбом в холодное стекло и слушал живой город. Я слушал то, что обычно не замечал, что всегда служило лишь фоном моей повседневности. Я слушал то, от чего отгораживался музыкой в машине, стеклопакетами и хорошей стереосистемой. Я слушал мир людей.

Которых, на самом деле, здесь уже не было.

Я открыл глаза, бросил еще один взгляд на пустой Славинск. Я принял решение.

О чем вчера говорил Юдин? Люди — мысли города. Хорошие и плохие, умные и не очень. Ну да, у Столицы тогда, должно быть, голова жутко пухнет или она вообще уже спятила от обилия мыслей? Разумные города, смех, да и только. Этак тогда надо поверить в наличие разума у камней, деревьев и рек. Но каково старика зацепило! Это надо же, был профессором, человеком от науки, а так себе голову запудрил. Или не профессором он был? Не помню. Не важно.

Я прекратил мешать сахар в чае, отложил ложку к пустой тарелке из-под пельменей. Скудный завтрак, он же обед, я справлял на кухне, сидя за скрипучим столом.

Из города нужно выбираться, это факт. Не нужны мне ни квартиры, ни иные блага этого гадюшника. Хочу домой. Надоело. Страшно.

Только вот проще решить, чем решиться. Проще сказать, чем сделать.

Единственный путь отсюда, который мне известен, это прилетающий вертолет. Который прилетит только во вторник, а это через день — сегодня воскресенье. И на него надо сесть. Хотя, вот уж хрен я не сяду. Зубами буду рвать, но сяду. Пусть сами здесь подыхают, в своем разлюбимом городишке. А мне бы главное вырваться. А там я и Шишову припомню позорное бегство в день моего прилета, и с почты шкуру спущу за пропавшую телеграмму, и вообще потребую компенсацию за моральный ущерб. Главное — улететь. А я улечу, факт.

Я приободрился, приосанился. Отхлебнул горячий чай, закашлялся. С раздражение поставил чашку на место, остывать.

В городе творится неладное. Достаточно посмотреть в окно, вспомнить тени по углам, странные рассказы местных.

Но где логическое объяснение всему? Должно быть.

Карчевский с его инопланетянами. Надо будет расспросить подробнее, только вот скрытен он и недоверчив. Может, нашествие проморгали? Они уже среди нас? А истина где-то рядом. Мда. «Секретные материалы», где вы. Нет, инопланетяне бы себя вели по другому. Хм, а как бы себя вели инопланетяне? Как в кино?

Люди стали пропадать двенадцать лет назад. В то же время начали закрывать шахты. Но город еще жил, еще дышал напоследок. События вяло развивались почти десять лет, лишь последние годы исход принял катастрофические обороты. Люди срывались с мест и уезжали. Поняли, что уже все кончено? Перестали надеяться на лучшее?

Или попросту не смогли находиться среди надвигающегося нечто, поразившее Славинск? Как рыбы скрываются от зарождающегося шторма, могут ли люди подсознательно чувствовать приближающуюся беду?

Версия кладбищенского смотрителя Гвизды про маньяка-похитителя. Пока она самая правдоподобная, но что-то в ней не срастается. Куда прятал тела этот маньяк? В Колодцы? В заброшенные штреки? Зачем? Не слышал я про маньяков в закрытых городках. Где все всех знают и все у всех на виду сложно скрываться почти двенадцать лет, да еще и незаметно похищать людей. Да так, чтобы не наследить, не проколоться, не совершить ошибку. Это должен быть кто-то не местный, но на кого не упадет подозрение. Тот, кто имеет возможность скрыться из города и вывезти тело.

Стоп! Вертолетчики! Залетные, не местные, вывезти тело незаметно на раз плюнуть! Маньяк если и есть, то он работает или работал пилотом вертолета!

Я приободрился от сделанного открытия, усмехнулся собственной догадливости. Но тут же остудил свое самолюбование скептическим замечанием.

Незнакомый человек в городке особенно заметен. Тем более в пилотской форме. Впрочем, такой уж и незнакомый? Для такого городка вертолетчики, поддерживающие связи с Большой Землей, одни из самых уважаемых людей. Их знают в лицо, по именам, стараются поддерживать хорошее отношения. Потому незаметно по улицам с таким багажом местной любви попросту не пройти. Местные, и это точно, могли всегда сказать, где и когда видели пилота. К тому же, время прилета-отлета наверняка отмечается в специальной книжке, следственная группа попросту сверила бы с датами и временем исчезновений. Не дураки ведь, тем более, что тот же Гвизда со своим другом-милиционером наверняка перепробовали все версии. И мысль о пилоте-маньяке им приходила в голову.

Как бы там ни было, даже наличие гипотетического похитителя никоим образом не объясняло происходящее за окном. Но запомнить свою идею стоит, глядишь, именно до этого никто еще не додумывался.

Я отхлебнул чай, блаженно прикрыл глаза. Чай настоялся, вышел в меру крепким, бархатистым. И с сахаром я угадал, не перебивает вкус, а лишь убирает горечь. Вкусно.

Маньяки, инопланетяне, живые города. Призраки в автобусах, пустыри-лабиринты. И кругом недомолвки, недосказанность. Ощущение, словно общая тайна окутывает все вокруг, все к ней чувствуют причастность, но каждый по-своему. Даже Краснов, мой бедный товарищ, и тот оказался втянут во всю эту чертовщину. Или у него не оставалось выбора?

Я сегодня несколько раз подходил к окнам. Часам к двум звуки от невидимых людей и машин исчезли, как-то сами собой враз прекратились. Но я так никого и не увидел, как не высматривал. Надеялся, на шутку или на некий труднообъяснимый акустический феномен.

А потом, в очередной раз, подойдя к окну, я увидел по ту сторону стекла абсолютно неизвестный мне участок города. Вместо заросшего двора был узкий проулок с длинной кирпичной стеной. Красный кирпич был старый, щербатый, с глубокими провалами в местах осыпавшегося цемента. И рисунок гор на фоне неба иной.

Потом был вид на школу. Трехэтажное здание, большие темные окна, заколоченные на первом этаже досками. Высокая жухлая трава, поднимающаяся почти до карниза.

Потом — опять мой привычный двор. Спустя сорок минут — пустырь с тропинкой, ведущей к Колодцам.

Я не видел, как меняется пейзаж за окном, будто невидимый режиссер всегда подгадывал время смены декораций. Я первое время метался из кухни в комнату, чтобы убедится, что в разных окнах — разный пейзаж. Я твердо решил, что я не сошел с ума, но меня так и подмывало выпрыгнуть в окно или хотя бы раскрыть створки, выглянуть наружу.

Ни того, ни другого я не сделал. Я поразился своему спокойствию, своему внутреннему убеждению, что так не бывает — и сел пить чай.

Есть какие-то рамки, за которыми перегорают внутренние предохранители, и ты просто перестаешь воспринимать действительность критически?

Возле меня, прислоненное к холодильнику, стоит самодельное копье. Я смастерил его из алюминиевой трубки, найденной в кладовке, и самого длинного ножа, который смог найти на кухне. Нож с трубкой я соединил изолентой. Копье получилось не очень удобным, легкий вес не давал чувства уверенности. Но это было лучшим, что я смог придумать. Топора в доме у Дениса не оказалось, молоток болтался на высохшей ручке, а разводной ключ показался мне слишком коротким. А тех, кто гнался за мной ночью, я не хотел подпускать к себе близко. После того, что я видел и слышал этим днем, я был уверен — гнались за мной не обычные грабители.

Я со вкусом, не торопясь, пил чай. В животе требовательно заурчало, но я решил перетерпеть голод. Еду нужно экономить. Я на осадном положении.

Я однозначно решил убираться из Славинска. Без вариантов и сомнений. Дождаться вторника и как можно быстрее добраться до аэродрома. А там меня сам черт не остановит. Лишь бы Шишов прилетел. Лишь бы только прилетел.

Что будет, если вертолет не прилетит, я думать не хотел. От одной мысли о возможности такого становилось зябко и постыдно трусливо содрогалось что-то в душе. Потому что я очень, очень боюсь остаться здесь. Очень боюсь выйти за дверь. Боюсь выглянуть в окно. Боюсь думать о плохом.

Потому что просто не знаю, что будет дальше. И это заставляет нервно смеяться и зажиматься в угол в обнимку со своим детским копьем. Ведь страшно, когда от тебя ничего не зависит? Страшно.

А пока не думаешь — ты в порядке. Ты герой кино. Ты усмехаешься и не проявляешь интереса. Пусть ты на грани помешательства, но именно сейчас ты само хладнокровие.

Это так волна замирает на мгновение в самой своей верхней точке, чтобы потом обрушиться вниз. Обрушиться и разбиться.

Поэтому я пролил чай себе на брюки, когда кто-то требовательно постучался в дверь квартиры.

Ноги запутались в табуретке, я не с первого раза смог встать из-за стола. Грохнул чашкой об столешницу, стукнулся плечом о не вовремя начавшую закрываться дверь кухни. Засуетился с перепугу, не сразу понял, что нужно делать.

Стук повторился. И чей-то приглушенный голос из-за двери.

Схватив копье, я быстрым шагом оказался в прихожей. Замер, прислушиваясь. Желание не открывать дверь боролось с желанием увидеть живого человека.

Я вздрогнул, когда в дверь опять стукнули. С той стороны донесся знакомый басок:

— Открывай, твою на лево! Это я, добрый мишка Вини-Пух!

Карчевский плюхнулся на диван с ходу, откинувшись на спинку. Пружины жалобно заскрипели, что-то хрустнуло снизу. Но геолога это мало волновало.

Щеки у бородача были раскрасневшиеся, на лбу и носу скопились капельки пота. Сама борода была всклокочена больше, чем обычно, топорщилась в разные стороны как иглы у дикобраза. Глаза Олега блуждали по квартире, желваки играли. Но когда он поднял взгляд на стоявшего в дверях комнаты меня, то голос его был привычно спокоен и чуть насмешлив.

— Ты всем гостям в рожу пикой тычешь?

Я нисколько не смутился, лишь отставил копье в сторону.

— На меня напали вчера ночью, — сказал я, проходя в комнату и садясь на стул возле письменного стола.

— Напали? — переспросил Карчевский. — Кто?

— Не знаю, я убежал. Шел ночью от Юдина, по дороге кто-то погнался.

— Насильник, развратник и бабка с метлой, — продекламировал Олег, но тут же тряхнул головой. — Не обижайся, это из меня сарказм прет от нервов. Не догнали?

— Нет.

— Так, а гнался-то хоть кто?

— Не разглядел, темно у вас очень ночами.

— Что есть, то есть, — согласился Карчевский. — У тебя попить ничего не найдется?

Я встал и сходил на кухню за водой из графина. Бородач принял из моих рук граненый стакан, в три глотка осушил его, довольно крякнул. Отер мокрые усы.

— А я сегодня целый день как белка в колесе, с городом в пятнашки играю, — пробасил геолог. — Как утром из дома вышел, так до сих пор и на ногах. К Колодцам шел, да вот к тебе попал.

Мое самолюбие несколько задело то, что Олег так быстро охладел к моей истории, но я не стал дуться. Вновь сел на стул, спросил:

— А что случилось?

Карчевский хмыкнул, кивнул в сторону окна.

— Я вижу, у тебя тут то же самое.

За окном высилось хмурое серое здание с высокой полосатой антенной на крыше.

— Это институт геофизики, он на другом конце города, — пояснил Олег.

Я лишь кивнул.

— А я на всю эту свистопляску изнутри, так сказать, смотрел. Плутал, как слепой кутенок. Давно замечал, что местность скачет с места на место, но чтобы так, — Карчевский покачал головой. — Такого еще не было.

— А как это выглядит изнутри? — заинтересованно спросил я.

— А хрен его знает. Идешь по улице, все хорошо. Потом моргнул — бац, и ты уже в дом, который перед тобой возник, втыкаешься, — Олег хохотнул. — А вообще забавная шарада. Еще бы алгоритм понять.

— Я не хочу понимать. Я хочу домой, — произнес я. Вышло уныло.

Карчевский несколько секунд изучал мое лицо, потом махнул рукой, встал с дивана и протопал на кухню.

— Я закурю? — донеслось до меня, и тут же чиркнула спичка.

Я поднялся со стула и последовал за геологом.

Карчевский закрывал своей тушей половину окна, задумчиво дымил в открытую форточку.

— Что это может быть, Олег? — задал я волнующий меня вопрос. Но Карчевский лишь пожал плечами.

— Что, совсем никаких идей? — не сдавался я.

Карчевский бросил на меня взгляд через плечо, вновь уставился в окно.

— Я так думаю, что у тебя у самого с идеями будь здоров. Тут вообще у каждого с этим не заржавеет. Выбирай на вкус.

— Как ты выбрал инопланетян? — забросил я удочку.

Геолог повернулся ко мне, оставив в воздухе шлейф сигаретного дыма.

— А что тебе до инопланетян? Ты инопланетян моих своими лапами не мацкай, — он нахмурился, — Моих инопланетян кроме как для меня, больше ни для кого не существует.

— Это как же так?

— А так. Чтобы вопросов меньше задавали. Вот придет ко мне алчущий юнец и начнет выпытывать: «Дяденька умный геолог, а правда, что вы инопланетян ищите?». Если я ему отвечу положительно, то разговор наш плавно перерастет в диспут с последующим членовредительством. А так я ему в ответ: «Нет, малыш, брешут люди», он и отстанет. А я и себе время сберегу и ясноокому здоровье не пошатну. Так — то вот.

— Олег, — обратился я к собеседнику, садясь на табурет. — Мне не совсем понятен твой веселый настрой. Не знаю, как ты, но я очень, очень боюсь. Мне не стыдно признаваться в этом, я просто хочу жить дальше. Я хочу вернуться домой и больше никогда не возвращаться сюда. Возможно, я сейчас необъективен, но я думаю, что теперь вообще вряд ли покину собственный город когда-либо. Но единственное, что мне требуется сейчас, практически как вакцина умирающему, это понять что происходит. Потому что мне кажется, что я схожу с ума. И от этого мой страх вовсе превращается в ужас. Но я разумный человек. И я понимаю, что ужас этому помеха. Так вот, Олег, мне просто жизненно необходимо знать, что, черт побери, происходит!

Закончил я на повышенных тонах, до боли сжав кулаки. Но тут же опомнился, шумно выдохнул, откинулся на стену.

Карчевский смотрел на меня внимательным взглядом из-под нахмуренных бровей. Смотрел долго, не мигая. Будто изучал, раздумывал, решал. Я же рассматривал узоры на линолеуме, опустив голову. Во мне закипала какая-то детская обида лишенного десерта ребенка. Обида ни на кого конкретно, а в целом на ситуацию. На дурацкую ситуацию, в которую мне «посчастливилось» влипнуть.

Наконец Карчевский отделился от подоконника, ногой вытащил из-под стола второй табурет, сел. Полез в нагрудный карман своего анорака, вытащил оттуда что-то и протянул мне на раскрытой ладони. В его руке, огромной лапище с мозолями, лежал маленький, похожий на гвоздь предмет. Скорее даже не гвоздь, а продолговатый серебристый цилиндр с утолщением на одном из концов.

— Это неизвестный науке сплав из титана, ванадия, хрома и еще нескольких элементов, — прокомментировал геолог. — Я нашел этот предмет возле одного из Колодцев. Нашел давно, случайно. Делал сколы, в одном из камней заметил необычный предмет. Ездил с ним в Екатеринбург, делал там анализы, экспертизы. В условиях Земли такой сплав не получить еще долгие десятилетия, — Карчевский подкинул цилиндр в воздух, поймал и убрал обратно в карман. — Ты не представляешь себе сколько по разным НИИ и лабораториям распихано подобных артефактов. Лежат в архивах, на полках, в хранилищах. Всеми забытые и никому ненужные. Шарики, гвоздики, кубы. Это только так кажется, что ученые сразу хватаются за неизвестные ныне технологии и в короткий срок придумывают нечто стоящее. В реальности все банальнее. Все живут дотациями, а дотации даются только тогда, когда будет прибыль или относительно быстрый результат. Чего гарантировать в данном случае никто не станет. Есть, конечно, энтузиасты, типа меня, которые готовы работать за копейки, но, увы, у них нет научных мощностей необходимого уровня. Так вот и живет, с потенциальным прорывом, отложенным до лучших времен.

Олег почесал бороду, невесело усмехнулся.

— Оттого я, большой и злой мужик, с треском вылетаю из научных комиссий и экспедиций, ругаюсь с профессурой и слыву эдаким дурачком с писаной торбой. Мои статьи перестали печатать, мои работы заворачиваются еще на стадии рассмотрения проекта, меня посылают в самые отдаленные и скучные командировки. Потому что я слишком громкий и угловатый.

Он наклонился ко мне.

— А теперь, на счет три, ты проснешься, и все это исчезнет. Готов?

— Что? — не понял я. Мне показалось или?..

— Закрой глаза, — скомандовал Олег. — Закрой, не бойся. Это лишь иллюзия, лишь матрица. Закрой глаза.

Я подозрительно посмотрел на геолога. Тот был предельно серьезен. Я, все еще ничего не понимая, опустил веки.

— На счет три все вернется на свои места. Пропадет Славинск, и ты окажешься у себя дома, в своей постели, — донесся голос Карчевского. — Раз! Два! Готов? Три!

Наступила тишина.

Я не смел открывать глаза. Я пытался осмыслить слова геолога.

— Молодец, — вдруг раздался голос Олега. — Не веришь в сказки. Теперь, прежде чем открыть глаза, слушай. В кино и в книгах все бывает просто. Сначала сложно, а потом просто. Но в реальной жизни первый попавшийся учитель физики не сможет собрать атомную бомбу, военный вряд ли окажется элитным спецназовцем, а бородатый геолог — ответом на все вопросы. Так не бывает, Игорь.

Я открыл глаза. Напротив меня возвышалась на табуретке большая фигура Карчевского. За окном был неизвестный мне пейзаж.

— Я понимаю, что тебе хочется заякориться за что-то конкретное, поставить во главу угла некую аксиому и плясать от нее, — склонив голову на бок, продолжил Олег. — Решить, что ты сошел с ума и действовать соответствующе. Решить, что прилетели инопланетяне и это все их эксперимент — и вновь делать то, что подобало бы в такой ситуации. Тебе нужна конкретика, Игорь, но ты не к тому человеку обратился. Не надо полагаться на мое мнение. Ни на мое, ни на чье-либо. Потому что здесь никто точно не знает что происходит. И я боюсь, что вряд ли узнают в ближайшие дни. Если только не придет некто, кто все расставит по полочкам. Но как мы уже решили — так не бывает, верно?

Олег вновь закурил, повернулся к столу и облокотился локтями о столешницу. В какой-то миг в его глазах промелькнула непонятная грусть, но тут же вновь сменилась насмешливо-ехидным выражением.

— Не грузись. У тебя водка есть? — обратился он ко мне.

— Коньяк где-то остался, — попытался вспомнить я.

— Тащи, — решительно кивнул геолог. — Не люблю я эту дубовую бурду, но за неимением, как говориться.

Я сходил в комнату, достал из шкафа бутылку. Там было чуть больше половины. Вернулся на кухню.

— Не густо, — протянул геолог. — У тебя случайно сифона нет? Щас бы прогнали коньячок через сифон, с газами оно конкретнее рубит, ежели выпить охота, а выпить мало что есть.

Я смутно догадывался, что такое сифон, детские воспоминания подсовывали изображение графина с газовым баллончиком, но покачал головой.

— Нет, не видел.

Вытащил два стакана, поставил на стол. Со смешенным чувством понял, что если сейчас выставлю остатки еды на стол, то до завтра ее не хватит. Но не выставить не мог, неудобно выходило.

Я подтянул к центру стола тарелку с сухарями из нарезанного кубиками черного хлеба, вытащил из холодильника несколько вареных картофелин.

— Я все равно не понял при чем тут инопланетяне, — покачал головой я. — Думаешь, они каким-то образом связаны с твоей находкой?

— А что? — пожал плечами Олег. — Вполне рабочая версия. У тебя есть другая?

— Нет, нету.

— И у меня нет. А верить-то хочется во что-то, да? Хочется.

— А что ты у Колодцев делаешь? Пытаешься найти еще этих своих фиговин?

— У меня там сетки вниз опущены, в воду, — отозвался Карчевский, отвинчивая крышку коньяка. — Вода со стороны магнитной аномалии идет. Глядишь, вымоет чего интересное. А еще я там храню честно украденный синтезатор частот. Лежит он там себе, перебирает потихоньку все диапазоны, если слышит волнения в эфире — записывает.

— И как успехи?

Олег многозначительно помахал в воздухе рукой, разлил коньяк по стаканам.

— Кстати, вот тебе в копилку теорий, — произнес он, ставя бутылку на стол. — Сегодня ночью я видел сияние со стороны лагеря спасателей.

— Сияние? — моргнул я.

С улицы донесся истошный крик. На короткий миг наши взгляды с Карчевским встретились, а потом, сметая табуретки на пол, мы бросились к окну.

Из окна открывался вид на рощу. Скособоченные ивы с черными прострелами ветвей в желтом наряде. Похожие на тряпичных кукол, которые одевали раньше на чайники для сохранения тепла, такие же дутые, объемные, с широкими подолами. Внизу — кажущийся отсюда пышным и бархатным ковер из опавших листьев. Узкая, еле заметная дорожка, обозначенная по бокам маленькими камушками.

По дорожке, в сторону дома, загребая листья ногами, тяжело бежал человек. Мужчина средних лет, в потертого вида одежонке. Растрепанные русые волосы, вытянутое от страха лицо с крупными пятнами глаз. Вид он имел усталый, его качало из стороны в сторону.

Создавалось впечатление, что он старается держаться середины тропинки, но ему это удается с трудом. Вот он упал, разметав листву, суетливо вскочил, скользя ногами на месте, побежал вновь. Голова его крутилась из стороны в сторону, будто беглец старался заметить что-то, но не знал, в какой стороне оно появится.

— Смотри, возле деревьев, слева, — горячо прошептал Олег, упираясь лбом в стекло.

Действительно, позади беглеца, в тени деревьев, двигались какие-то фигуры. Низко свисающие ветви мешали рассмотреть их получше, но фигуры были черными, размытыми, быстрыми. Они то появлялись, то исчезали за стволами ив, неуловимо для глаза мелькали возле кустов, неумолимо следовали за человеком.

Беглец тоже заметил преследователей, закричал вновь, тонко и жалобно. Упал на колено, пробежал вперед на четвереньках, вскочил и поковылял дальше, цепляясь за ветки.

Одна из фигур отделилась от тени, будто сама была частью ее, черной каракатицей накрыла бегущего человека, повалила на землю. Отчаянный крик, полный ужаса, достиг наших ушей.

Какое-то время было видно отчаянное барахтанье, мелькающие ноги в пыльных ботинках и руки со скрюченными пальцами. Потом борющиеся перекатились под свисающие до земли ветви тополя. Я силился разглядеть хоть что-то под желтым паланкином, но вскоре даже ветви перестали раскачиваться и лишь листья трепетали на ветру. Движущиеся тени, черные фигуры, скрывающиеся в глубине рощи, тоже куда-то подевались, растаяли или слились с осенним полумраком деревьев. Наступила тишина.

Я только сейчас заметил, что не дышу. С каким-то всхлипом я захватил ртом воздух, отстранился от окна.

— Что это было? — я обратился к Карчевскому с нескрываемой дрожью в голосе.

Геолог хмуро смотрел в окно, пожевывая губы. Не поворачиваясь ко мне, проговорил:

— Надеюсь, что все же не инопланетяне.

Вечер мы встречали в разных углах квартиры. Карчевский обосновался на кухне, заставив стол импровизированной пепельницей, роль которой исполняла найденная майонезная банка, миской с сухариками, чашкой с остывшим кофе и практически опустевшей бутылкой с коньяком. Он читал взятую с полки книгу, периодически откладывая ее и подходя к окну.

Я слушал за всеми его перемещениями из комнаты, лежа на диване. Я уставился в хмурое небо, которое было видно через окно, мрачно размышлял.

После того, как мы стали невольными свидетелями нападения загадочных теней на прохожего, все разговоры как-то разом прекратились. Я перестал допытываться у Олега о происходящем в городе, Карчевский перестал хохмить и зубоскалить. Мы недолго посидели за кухонным столом, переваривая увиденное, потом геолог разлил коньяк по стаканам. Не чокаясь, выпили. Я было завел разговор о том, что мы могли бы как-нибудь помочь, а не пялиться в окно, как старые бабки. Карчевский велел мне заткнуться. Я обиделся, встал из-за стола и ушел в комнату.

Спустя час Карчевский пришел в комнату и молча стал ковыряться в книжной полке Дениса. Вытащил коробку шахмат. Предложил сыграть, а не вести себя как маленькие девочки. Я был обижен и отвернулся от него. Олег пробурчал, что сегодня ему все равно придется заночевать у меня, взял с полки книгу и удалился на кухню. Я не стал возражать, внутренне радуясь.

С тех пор, вот уже порядка трех часов, мы старались каждый по своему скоротать время до наступления ночи.

Я лежал на спине, подложив руки под голову. Я смотрел на темнеющее небо. Казалось, оно одно не участвовало в свистопляске картинок за окном.

В моей голове была какая-то затуманенность, пустота. Мысли отказывались складываться во что-то определенное, перескакивали с темы на тему. Мой мозг просто перебирал все события дня, разбавлял их с эмоциями, тасовал будто карты, смешивая с догадками, со страхом смерти, с жалостью к самому себе и с планами действия на завтра. Все это проходило безостановочным потоком сквозь мою голову, вращалось по кругу, вновь и вновь, иррационально и бессмысленно.

Слишком много впечатлений. Слишком много информации. Я не привык так жить.

В какой-то момент я поднялся, чтобы сходить в туалет, и заметил, что в комнате темно. Еще светлело небо на улице, но квартира уже погружалась во мрак, который расползался из дальних углов квартиры по полу и стенам.

Я сходил куда хотел, принес свечи, демонстративно игнорируя читающего Карчевского. А ведь уже и не помню, за что я на него обиделся. Точнее, помню из-за чего, но не помню, с чего я так близко принял сказанное к сердцу. Впрочем, как это часто бывает, нам важен не сам повод обиды, а та показная возможность, которую с помощью этой обиды можно реализовать. Что-то доказать своим видом, своими поступками. Что-то дать понять, дать прочувствовать. Ведь, не обижайся мы, никто бы так ничего и не узнал бы, чего мы хотим?

Но все равно выходило глупо. Потому, после того, как я поставил пару свечей на письменный стол в комнате, закрыл дверь в темную спальню, я выглянул на кухню и сообщил Карчевскому, что ложусь спать. Что могу дать ему матрац и подушку, а также покрывало от дивана. На что Олег, вполне обычно, будто я и не обижался на него, поднял глаза от книги на меня, улыбнулся, покачал головой и сказал, что все равно не заснет. Бессонница. Я, неожиданно для себя, улыбнулся в ответ, сказал, что оставлю все названное на полу в комнате. Пожелал спокойной ночи. Взял из комнаты свечи и принес Олегу на кухню, добавив к уже имеющимся трем. Потом, с легкой душой, пошел на диван. Разделся и лег. Некоторое время разглядывал тени на потолке, которые падали из освещенной кухни. И незаметно провалился в сон без сновидений.

Меня куда-то влекло не сильным, но упорным течением. Я не ощущал своего тела, не чувствовал массы и положения. Я превратился в висящий в черном вакууме взгляд, который скользит из стороны в сторону, но ничего не видит. Я стал глубоководной рыбой, которая медленно дрейфует в абсолютной темноте, окруженная лишь звенящей пустотой.

Сознание лениво удивлялось происходящему, вяло сопротивлялось. Но у меня не было ни рук, но ног, я не мог грести, чтобы задавать направление.

Но меня это не очень расстроило. Я просто поддался мягкому течению, позволил ему двигать меня, медленно разворачивая по кругу. Не было мыслей, не было эмоций, не было ощущений. Тепло, уютно, спокойно.

Из темноты, куда меня влекло, стало проступать нечто. Бледное пятнышко, растущее и приближающееся. Пятнышко раздвигало границы темноты, выплавлялось, вылезало из ткани вакуума. Обретало форму, черты.

Человеческая фигура. Худая человеческая фигура. Мужчина с закрытыми глазами.

Это он звал меня. Манил к себе. Тянул, будто паук муху.

Острое лицо со впалыми щеками, серебристая щетина, глубоко посаженные глаза, тонкая нить рта. Сначала словно нарисованное карандашом, теперь лицо обретало объем и фактуру, наливалась цветом и тенями.

Фигура становилось все больше и больше. Она заполнила весь обзор, руки поднимались навстречу мне. Я захотел нырнуть в его объятия, устремился вперед.

Человек открыл глаза. Сверкающие звезды в зрачках вспыхнули, он подался вперед, ко мне. Но вдруг остановился, глядя мне прямо в лицо. Нахмурился, отшатнулся. Лицо приобрело вид недовольный и разочарованный, губы сжались еще плотнее. Он начал отворачиваться от меня, уходить.

Я рванулся к нему, чувствуя, что упускаю что-то важное, личное.

— Проснись! — гудящий голос заполнил вакуум. Задрожало, посыпалось осколками. Лишь фигура уходила медленно проч.

— Да проснись же! — гаркнуло мне в ухо, и я был грубо вырван из уютной бездны. Я вскрикнул, покачиваясь на ногах, ухватился за что-то холодной над головой.

Я стоял на подоконнике окна спальни в одних трусах. Ноги были ватные, меня бросало вперед-назад. Если бы я не ухватился за гардину…

— Очнулся?! — заорали сбоку, и я дернулся, полетел назад.

Меня поймали сильные руки, пахнуло дешевым табаком. В прыгающем свете стоявшей на полу свечи я разглядел не на шутку обеспокоенного Карчевского.

— Ты какого хрена делаешь? — накинулся он, заметив, что я пришел в себя. — Лунатик, твою мать!

Он помог мне подняться. Я оперся на подоконник, бросил взгляд в окно.

За грязным стеклом с обрывками некогда приклеенной газеты уходил от дома худой мужчина, окутанный потухающим свечением. Я попытался сказать про него Олегу, но из пересохшего горла раздался лишь неразборчивый хрип.

— Идем, вставай, — геолог подставил плечо, помог подняться. Вместе мы вернулись в комнату. Карчевский усадил меня на смятую постель, сходил за свечой, вернулся, плотно закрыв за собой дверь спальни.

Я только что осознал, что чуть не прыгнул в объятия этого незнакомца. Я чуть не выпрыгнул из окна!

— Ты видел? — нервно спросил я Карчевского.

— Видел чего? — без интереса откликнулся Олег. — Сиди, я воды принесу.

Он широким шагом скрылся на кухне.

— Ты видел человека за окном? — крикнул я ему вслед.

— Тебе приснилось, — геолог появился вместе с ответом, принес стакан с водой, всунул мне в руки. — Пей.

— Я серьезно, Олег! — не унимался я, — Он звал меня к себе! Я чуть из окна не прыгнул!

Карчевский сел рядом на диван, помотал головой.

— Никого я не видел. Но тебе верю. Нынче все может быть.

И тут мы оба насторожились. Над головой что-то скрипнуло, протопали быстрые шажки.

— Соседи, — пояснил я.

Карчевский нехорошо посмотрел на меня.

— Какие соседи, Игорь? В этом доме кроме тебя никто не живет уже месяц.

— Но как же…?

— Я поднимался, проверял. Квартиры пусты. Там даже мебели нет.

И в этот миг в подъезде хлопнула дверь.

Карчевский поднялся, повернул голову в сторону прихожей. Я тоже вслушивался, холодея.

На верхних этажах кто-то методично, с равными паузами стучал в двери. А каждую по два стука. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

— Я схожу, посмотрю, — решил Олег, шагнул было к двери.

— Стой! — я вцепился в рукав анорака, потащил на себя. — Стой, не ходи!

Олег недовольно посмотрел на мою руку, аккуратно снял ее.

— Там не люди, ты же знаешь, — я почти умолял его. Я не мог себе и представить, чтобы открыть дверь и впустить внутрь то, что там могло быть. — Не выходи в подъезд.

Тук-тук. Тук-тук.

Звук опустился на этаж ниже. Словно кто-то простукивал квартиры, прислушиваясь в темноте. Я представил себе некое существо, которое переходило от двери к двери, требовательно стучало и пригибалось, ухом ловя каждый шорох из квартир. Зачем? Кто это мог быть?

Олег все еще стоял в нерешительности.

— Не ходи, — повторил я настойчиво. В свете пламени свечей блеснули глаза геолога, он ухмыльнулся в бороду.

— Не ссы, лягуха. Прорвемся, — он шагнул в прихожую.

Я чертыхнулся, метнулся к углу, схватил свое импровизированное копье. Выскочил за Олегом.

Карчевский стоял возле входной двери, плохо различимый в тусклом свете из комнаты, прислушивался. Когда я появился, он жестом приказал мне замереть. Что я и сделал, покрываясь мурашками.

Невидимый гость стучал в двери на этаж выше. Я, затаив дыхание, представлял себе его местоположение.

Тук-тук. Тук-тук. По два раза в одну квартиру. Тишина. Еще раз — тук-тук, тук-тук. Тишина. Вновь стуки, но звук уже другой, мягче. Будто стучат в кнопку на обивке двери.

Шагов я не слышал. Не скрипели перила, не хрустел песок и опавшая штукатурка на ступенях.

Тишина затянулась. И вдруг — тук-тук — удары в квартиру напротив!

Карчевский бросил быстрый взгляд на меня, приставил палец к губам. Я лишь кивнул, судорожно сжимая нелепое копье, вмиг ставшее маленьким и бесполезным.

Стуки прекратились. Сейчас должны постучать в соседнюю дверь.

Тук-тук. Тук-тук.

Так и есть! Лоб покрылся испариной, в горле застрял комок.

Не накручивай себя! Не смей накручивать! Ты не один, все будет хорошо! Все точно будет хорошо.

Очередная серия стуков завершилась. Сейчас, вот, сейчас. Ну же!

Тук-тук!

Стук раздался оглушительно, даже Карчевский немного отпрянул от двери. Как не был я готов, но сердце все равно подпрыгнуло в груди, я чуть не вскрикнул.

Тишина, лишь собственное сдавленное дыхание звучит нервно и рвано.

Тук-тук!

Олег посмотрел на меня, ободряюще кивнул.

Тишина. Секунда за секундой, кажущиеся вечностью…

Кажется, я заорал, когда дверь стала ходить ходуном! На дверь обрушился град ударов, они, казалось, приходились сразу по всей ее площади! Захрустело дерево, с косяка полетела пыль.

Кто-то, многорукий и сильный, рвался в квартиру!

Карчевский навалился всем телом на дверь, вцепившись в ручку. Его сотрясало вместе с дверью, но геолог лишь злобно сопел.

Грохот в квартире стоял неимоверный. Он разливался по всему дому, отдавался эхом в пустом подъезде, заставлял вибрировать оконные стекла!

Кто-то с той стороны двери очень хотел попасть внутрь.

— Помоги же! — рявкнул бородач, упираясь ногами в пол.

Я отбросил копье, подбежал к двери, привалился плечом.

Удары в дверь прекратились так же неожиданно, как и начались. Эхо еще разносило звук по округе, надсадно сопел Олег, но кроме этого больше не было слышно ничего.

Я встретился взглядом с Карчевским. Я впервые увидел в его глазах непонимание и нечто, что я посчитал страхом. Но из-за темноты и торчавшей в стороны бороды я не мог наверняка назвать степень испуга геолога, но мне хотелось думать, что он испытывает то же, что и я.

— Оно ушло, — сказал он мне свистящим шепотом. Я пожал плечами. Я не хотел принимать решения.

— Точно ушло, — добавил Олег уже увереннее и осторожно отлепился от двери, шагнул в сторону.

Ничего не произошло.

— Может, забаррикадируемся чем-нибудь? — спросил я.

— Это можно, — Карчевский почесал затылок. — Мда, есть, над чем подумать.

Мы принесли из комнаты письменный стол, подперли им входную дверь. После чего Карчевский пошел задумчиво курить на кухню, а я на всякий случай присовокупил к столу еще и стул, уперев его ножками в пол, а спинкой в ручку двери.

Постоял на кухне с Карчевским, посмотрел на свое отражение в черном стекле. Успокоился немного, решил все же поспать, потому как навалилась тяжелая усталость, видимо, от пережитого. Глаза слипались, реакция стала как у пьяного.

Уже, когда я почти заснул, сквозь полуприкрытые веки увидел заходящего в комнату Олега.

— Завтра уходим отсюда, — проговорил он. — Соберешь вещи, и двинем к диспетчерской. Нечего тебе тут больше одному куковать.

Я хотел ему ответить, что и так собирался сделать это, но сон одолел меня. Второй раз за одну ночь я уснул. Теперь уже до утра.

16

Сквозь высокие облака бледно светило осеннее солнце, временами и вовсе скрываясь из виду. В такие минуты налетал порыв ветра, сырой и холодный, забирался за шиворот и нырял в рукава.

Я поправил поднятый ворот пальто, повернулся и пошел к стоящему посреди улицы Карчевкому.

Мы вышли из квартиры Краснова утром. Не знаю, спал ли Олег вовсе, но меня он разбудил около девяти, как только на улице окончательно рассвело. Недолгие сборы, легкий завтрак остатками продуктов. Обжигаясь чаем, я смотрел, как Карчевский ходит от входной двери к окнам, прислушивается, присматривается.

Перед самым выходом я остановился на пороге. Я уходил и знал, что больше сюда не вернусь никогда. Я хотел как-то проститься с подарком старого друга, запечатлеть в памяти. Но взгляд мой упал на открытую дверь спальни, в памяти всплыли события ночи и я поспешил покинуть странную квартиру. Квартиру, которая стала для меня причиной всего случившегося.

Дверь квартиры снаружи Карчевский изучил самым тщательным образом. Но не нашел ни следов, ни царапин. Словно дверь сама собой прогибалась и сотрясалась.

Уходя, квартиру я все же запер. Конечно, я понимал, что сейчас мародеры вряд ли смогут добраться до вещей Дениса, но я не смог оставить все нараспашку. Я чувствовал, что должен выполнить этот ритуал, как своеобразное погребение, опускание крышки гроба. Чтобы проститься навсегда, чтобы поставить точку.

Мы вышли утром и вот уже четыре часа пытаемся добраться до диспетчерской.

— Не понимаю алгоритма, — сказал Олег и закурил.

Мы стояли в маленьком проулке, оканчивающемся тупиком. По обеим сторонам дороги высится серый забор, грязный, с нецензурными граффити. В жухлой траве валяются старые покрышки, в конце улицы, у стены тупика, ржавеет брошенный экскаваторный ковш.

Копье я все же взял. Мне с ним было спокойнее. Я также предлагал геологу связаться бельевой веревкой, чтобы если что. Что если что я объяснить не смог. Карчевский криво ухмыльнулся и сказал, что улицы и дома прыгают с места на место как блохи на сковороде, но уж бельевая веревка конечно же сможет удержать нас вместе. Я не стал спорить, согласившись в бессмысленности данной идеи.

И пока нас все еще не раскидало по разным частям города.

Первый час пути я чувствовал себя разведчиком на чужой территории. Помня, что случилось с человеком на аллее, мы по мере возможностей обходили все темные места. Останавливались, если слышали что-то подозрительно.

Спустя время чувство опасности притупилось.

Город был безлюден и тих. Где-то на грани слуха гудели Колодцы, чей голос разливался сейчас над всем Славинском. Голос этот не перекрывали ни шумы машин, ни музыка из окон, ни разговоры прохожих. Лишь серое небо, мрачный пейзаж и далекий гул проносящихся под землей тонн воды.

Сейчас город казался мне иным, чем в первую нашу встречу. И первое слово, которым бы я теперь охарактеризовал его, было бы слово «холодный». Холодный по цвету, по виду, по ощущениям. Неуютный. Мертвый.

Только тогда, когда город пуст, приходит понимание его уродливости и чужеродности в сравнении с природой. Вокруг лишь мрачные тона. Серость и чернота. А если где и попадались яркие пятна, то они выглядели болезненно и неестественно.

И город знал это. Пустой город стал похож на бездомную собаку, обросшую, грязную, больную. Дороги с лужами и скользкой грязью, обшарпанные стены, отбитые кирпичные кладки, кривые заборы, покосившиеся фонари.

Все это было и раньше. Но без людей это стало особенно бросаться в глаза. Без людей город стал таким, каким являлся на самом деле.

Да еще к тому же и безумным.

Город не пускал нас к намеченной цели, кидая из одной части города в другую. Мы вышли из дома на улицу Солнечную, но когда пересекли границу тротуара и проезжей части, то оказались на склоне, ведущему к Колодцам. Не дойдя до Колодцев переместились на стоянку во дворе какого-то общежития. Потом — на проспект Труда. Потом — к ДК Горняков. Потом еще в пару незнакомых мне мест.

Эти перемещения не сопровождались эффектами. Просто вот мы идет по улице Солнечной, а вот уже — по траве городского парка. Сначала это ошеломляло, пугало, потом вызывало интерес, желание экспериментировать. А потом стало утомлять.

Карчевский, который держал в голове план города, старался найти закономерность наших прыжков. Но пока терпел неудачу. Отчего злился и каждое наше перемещение приветствовал отборной бранью.

Еще одним вопросом, занимающим меня, был вопрос о самом факте такого изменения местности. Это мы перемещаемся или город перемещается относительно нас? Выходило, что местность скачет даже тогда, когда мы стоим на месте, с абсолютно разными интервалами от пяти минут до получаса. И каким-то чудом мы каждый раз оказываемся на открытом воздухе, а не в стенах домов или на деревьях.

Будто бы город что-то искал, перекладывая себя с место на место. А мы были лишь досадной помехой.

Город был безлюден, но не пуст. Много странного встретилось нам по дороге.

К моему облегчению опасных теней видно не было. То ли нас пока не нашли в этой чехарде, то ли они появлялись ближе к вечеру. Но и без теней город жил странной и пугающей жизнью.

В одном из дворов, мимо ржавого гаража, женщина несла тяжелые сумки домой. Полупрозрачная, она появлялась у одного угла железной коробки и пропадала у другого, чтобы появиться вновь и проделать опять свой короткий путь.

Мы не стали подходить.

В одном месте, прямо из асфальта, торчали подошвы рабочих ботинок. Я хотел было потыкать в них копьем, но Олег оттащил меня, и мы прошли мимо.

На неизвестной мне улице, возле бакалейного магазина, бестелесные голоса, произносили что-то неразборчивое с невероятной скоростью. Так быстро, что резало уши. Мы поспешили уйти, хотя Карчевский еще долго шевелил губами, пытаясь уловить смысл.

Я не верил себе. Впервые в жизни я ставил под сомнение свои органы чувств. После встречи с исчезающей женщиной, когда мы уже прошли некоторое время, я поймал себя на мысли о нереальности происходящего. Еще минуту назад я видел полупрозрачный призрак своими глазами, а теперь я сам для себя отрицал это. Потому что призраков не бывает. И получалось, что глаза говорили одно, а разум — другое.

И от этого парадокса у меня разболелась голова.

Когда ломаются старательно возведенные башни устоявшегося бытия, то это всегда больно.

Карчевский же никак не комментировал происходящее вокруг. Он избрал политику созерцания, не давал и мне лезть, куда не следует. Мы не стали пробовать кидаться камнями в окна, за которыми двигались призрачные тени, мы не стали ловить катающийся по кругу детский мяч. Мы смотрели, слушали и проходили мимо. Потому что Олег четко сказал еще в начале пути: «Это уже не наше. Не надо трогать». И мы не трогали. Потому что совсем не хотелось знать, что будет если. Потому что при всем желании поэкспериментировать я боялся последствий. И старался вести себя разумно.

До тех пор, пока мы не набрели на дом шофера Ильи.

— Смотри-ка, опять на Солнечную попали, — Олег остановился у торца дома, уперев руки в бока. — Хреново, если нас по кругу повело.

— А я знаю этот дом, — отозвался я, подходя ближе к геологу. — Я тут в гостях был у…

Стекло в окне второго этажа разлетелось вдребезги, острыми осколками брызнуло наружу. Вылетевший за мгновение до этого красный корпус телефонного аппарата с хрустом влетел в разросшиеся кусты акации, повис трубкой на ветвях.

Из окна донесся грохот переворачиваемой мебели, мелькнула тень. Багровые отблески отразились от хищно ощерившихся осколков стекла, торчащих длинными клыками из рамы, в проеме появился мужчина в тельняшке и с горящей табуретной ножкой в руке. Илья, шофер!

— Илья! — заорал я. — Илья! Это я, Игорь!

Илья недоуменно посмотрел из стороны в сторону, потом наконец выглянул наружу. Увидел меня, лицо его преобразилось, он открыл было рот, чтобы что-то сказать. Но позади него что-то показалось, что-то черное, и он резко развернулся, размахивая факелом. Скрылся из вида, лишь мелькнула тельняшка. Звон посуды, гортанные крики Ильи.

Мы с Карчевским переглянулись.

— Там что-то происходит! — возбужденно прокричал я ему.

— Не слепой, — Олег мотнул головой. — Он один живет?

— Один. Олег! Надо что-то делать!

Грохот, крики. В темноте квартиры огненной дугой мазнул длинный след факела Ильи, сорвалась с гардины занавеска.

— Олег! — я метался от дома к геологу. — Ну! Чего же ты стоишь? Я же не могу принимать решения, я ни разу не попадал в такие ситуации!

Олег бросил на меня недовольный взгляд, сплюнул под ноги. Нехотя скомандовал:

— За мной.

И побежал к дому. Я припустил за ним, сжимая копье.

Протопали по битым стеклам. Карчевский притормозил возле двери подъезда, распахнул ее мощным рывком. Бросил настороженный взгляд внутрь, бросился внутрь. Я еле поспевал за ним.

Влетели на площадку второго этажа. Не сбавляя скорости, геолог всем своим немаленьким телом врубился в хлипкую деревянную дверь, с грохотом сорвал ее с петель.

— Илья! — заорал я, слыша отзвук эха в пустом доме.

Замешкались в узкой прихожей, спотыкаясь об обувь, ввалились в коридор. В квартире стояла вонь жженого дерева и лака, под потолком вихрился сизый дым.

Шофер стоял спиной к нам в конце коридора, в проеме комнатной двери. Растрепанный, с разбитой в кровь левой рукой, в грязной тельняшке и линялых синих тянучках, он остервенело тыкал перед собой чадящим факелом.

— Илья! — закричал я.

Илья бросил быстрый взгляд через плечо, выставив в сторону руку, начал отступать спиной в нашу сторону. Вот показался кончик горящей ножки, от которой летели хлопья копоти. И тут я охнул — из комнаты, вслед за шофером, выступило существо, очень похожее на то, что я встретил по дороге с кладбища. Черное, с расплывающимися формами, с длинными, похожими на лохмотья, концами, свисающими с плеч и рук. Будто ожившая клякса, лишь издали похожая на человека.

Илья махал перед собой факелом, и чудовище будто расслаивалось, становилось зыбким, почти прозрачным. Но стоило огню уйти в сторону, как вновь возвращалась чернота и плотность.

— На улицу! — хрипло заорал Илья, бросая факел в черную фигуру. Карчевский, на секунду до этого застывший столбом, качнулся вперед всем телом, схватил пятившегося шофера за низ тельняшки, рванул на себя, сгреб в охапку. Горящая ножка огненным колесом пронеслась по коридору, отбрасывая багровые всполохи на стены, врезалась в мерцающую фигуру.

Я видел это через плечо несущегося на меня геолога, который тащил за собой матерящегося шофера. Прежде, чем Карчевский волной закрыл от меня обзор, я успел заметить, как самодельный факел пролетел сквозь чудовище, которое к моменту столкновения с огнем стало почти прозрачным, а потом и вовсе исчезло.

«Как тень под солнцем», — пришло в голову.

Я пробежал лестничный пролет, ухватился за перила, поворачиваясь. И заметил, как бегущий за мной Карчевский вдруг начал клониться вперед, а Илья, которого геолог держал за предплечье, неестественно подался всем телом назад.

— Зараза! — проревел Олег, крепче хватаясь за руку шофера. С другой стороны, почти незаметное на фоне дверного проема, проявилось черное чудовище, которое схватило худые лодыжки Ильи. Водитель начал отбрыкиваться, в стороны полетели тапки, оголяя длинные ступни. Но тень неумолимо тащила его на себя, задирая ноги выше и выше, отрывая их от ступенек.

Карчевский не собирался сдаваться. Он ухватился своими лапищами за плечи Ильи, сжав зубы, тащил его прочь от квартиры. Было видно, что дается это тяжело.

Борьба длилась долю секунды, наконец Илья заорал, извиваясь всем телом, когда его, как полотенце, растянуло над полом.

— Помоги! — прохрипел Олег.

Только тут я очнулся от оцепенения, бросился назад по лестнице. Подбежал, ухватился за предплечье шофера, которое показалось мне каменным от напряжения. Встретился глазами с безумным взглядом Ильи, рванул руку.

Сопротивления будто и не было. Мы с Карчевским от неожиданности полетели назад, чудом не упав. Протащили обвисшего Илью за собой. Не сговариваясь, так же помчались вниз, спиной вперед, не давая шоферу времени подняться, прыгая через ступени, сбивая локти о металлические прутья перил…

За нами, неторопливо, но с пугающим неотвратимостью, двигались бесформенные, лохматые черные чудовища, появляющиеся по одному из квартиры.

Олег спиной врезался в подъездную дверь, которая, жалобно скрипнув выгнувшимися петлями, распахнулась. Я стукнулся плечом о косяк, но Илью не выпустил. По глазам ударил показавшийся ярким дневной свет. Шаг другой — и вот мы втроем заваливаемся на землю, выпав из подъезда.

Когда я поднял голову над высокой травой, в которую мы приземлились, то дома и улицы Солнечной уже не было. Мы оказались где-то на пустыре, а рядом уходила ввысь стена гор. Город вовремя перетасовал пространство.

Не успел я подняться на ноги, как Илья вырвался из цепких объятий геолога и с гортанным криком запрыгал на месте, потрясая худыми кулаками.

— Я вас еще достану, уроды! — заорал он в сторону виднеющихся вдали городских окраин. — Я вас выбелю и высушу, твари поганые!

Тяжело поднялся Карчевский, потирая ушибленный локоть.

— Кончай юродствовать, они тебя не слышат, — буркнул Олег шоферу. Но тот был так возбужден, так занят угрозами, что не слышал ничего. Илья возбужденно сновал туда-сюда, фыркая и чертыхаясь. В своей вытянутой тельняшке, с торчащими дыбом волосами и злыми глазами, сейчас он был похож на разъяренного кота.

Я смотрел на уходящую ввысь каменную стену. Я сделал несколько шагов к ней, задрав голову. Я впервые был настолько близок к окружающему город барьеру.

Серая, с прожилками красного стена. Уходящая прямо от земли круто вверх неприступная преграда, с выпуклыми островками, поросшими редкими стелющимися кустами. Гладкая, неприступная, холодная. Я почувствовал себя букашкой в присутствии великана.

Гора простиралась вверх и я не могу разглядеть вершину. Серая стена на сером фоне неба, неровный край колодца, в который я умудрился попасть.

Мне вспомнился образ, увиденный мною из вертолета Шишова. Старый забытый котел с отбитыми боками.

А я лишь беспомощный жук, упавший внутрь.

Я смог разглядеть на кажущемся монолите горы тонкие трещины, сколы и впадинки. Задача для скалолаза, но никак не для меня. Нечего и думать о том, чтобы вскарабкаться наверх.

— Игорь, пойдем, — позвал меня усталым голосом Карчевский.

Я попятился от стены, повернулся и побрел к Олегу.

— Надо идти дальше, — уточнил геолог и свистнул Илье. Тот перестал ходить из стороны в сторону, повернул раскрасневшееся лицо. Хлопнул себя по лбу, в несколько шагов подошел к Олегу. Протянул руку:

— Спасибо, мужики, — короткое рукопожатие, узкая ладонь тянется и в мою сторону. — Спасибо. Если бы не вы, то все, курите веники.

Я с улыбкой пожал руку Ильи.

— Ты с нами? — спросил у шофера Карчевский.

— С вами что? — не понял Илья. — Слушайте, закурить найдется? А то мое курево…

Олег молча вытащил мятую пачку сигарет и протянул ее новому спутнику.

— Мы идем на аэродром, — ответил я на вопрос. — Завтра вертолет должен прилететь, нам надо на него успеть.

— А, ну да, — Илья кивнул, закуривая. — А зачем мне с вами идти?

Я оторопело посмотрел на него.

— Как зачем? Чтобы спастись из города!

Шофер пожал плечами.

— Я не хочу улетать. Я квартиру не брошу.

— Илья! — воскликнул я. — Какая квартира? Мы чудом тебя из этой твоей квартиры спасли! Еще чуть и все, ты исчез бы, как остальные жители! Тебя же почти утащила эта черная тварь! Олег, ну ты ему скажи!

Карчевский с мрачным лицом наблюдал за нашей беседой, не делая попыток включиться в разговор.

— Игоряныч, — шофер хлопнул меня по плечу. — Ты не думай, я не дурак, я все это понимаю. Но только не могу я вот так все бросить. Согласен, сейчас домой идти резона нет, не подготовлен я. Но слишком много я положил за это место под солнцем, чтобы вот так, как крыса с тонущего корабля, сбегать.

— Оглянись! — я сорвался на крик. — Оглянись вокруг! Это не тонущий корабль, который можно спасти! Илья, это, блин, уже «Титаник»! Или тебя каждый день утаскивают тени? Каждый день местность меняется, словно стекла в калейдоскопе?

— Эй, Игорь, не голоси давай, — шофер поморщился и примирительно поднял перед собой руки. — Я не хочу с тобой спорить. Твоя правда есть, это да. Мне и самому еще полчаса назад было страшно до усрачки. Да только и ты меня постарайся понять. У меня кроме моего дома ничего в этой жизни больше не осталось. И хрен я его вот так вот сдам без боя.

— Нету больше твоего дома… — начал было я, но меня перебил бас Карчевского.

— А что, есть чем воевать?

Шофер докурил, щелчком выбросил сигарету. Хитро усмехнулся:

— Имеется мыслишка.

— Короче, — Олег подошел ближе. Тон его не терпел возражений. — Один хрен дорогу к дому ты сейчас не найдешь. Пока пошли с нами, по пути расскажешь о своей мыслишке. А на месте решим, что да как.

Илья думал секунду.

— А что, дело говоришь. Пойдем.

Геолог кивнул и потопал первым в сторону города. За ним пошел я. Замыкал процессию спасенный шофер.

Вновь потянулись долгие часы похода по сошедшему с ума городу. Улицы, закоулки, парки, пустыри, дворы — я уже перестал осматриваться и запоминать. Все это мелькало перед глазами, и мозг некоторое время еще пытался по привычке запоминать пройденный маршрут. Но мы все шли, местность менялась, нас кидало из одной части города в другую. Карта в голове превратилась в разбросанный пазл, пройденный путь виделся лишь набором пейзажей.

Несколько раз попадали в одни и те же места. Если идти, то местность меняется быстрее. Потому чтобы попасть в пункт назначения быстрее, желательно двигаться. А вот в какую именно сторону значения не имеет.

Дорога тяготила еще и общей нервозностью, поселившейся между нами.

Сначала мы были увлечены рассказом Ильи. Выходило, что несколько дней назад, где-то после нашей с ним пьянки, те призраки, о которых он говорил, стали более активны. Стучали в двери, заглядывали в окна, грохотали в стены. Илья обнаружил, что вся эта чертовщина происходит в основном по ночам, хотя учащались и дневные случаи. Как-то раз он проснулся от того, что упал ос всего маху на пол. Оказалось, что он начал ходить по ночам. И ходить постоянно к окну комнаты, за которым в одну из ночей, обнаружился плохо различимый худой человеческий силуэт. Который будто звал за собой, приглашал прыгнуть вниз.

От греха подальше шофер зашторил плотными занавесками окно и перешел спать на кухню.

При словах о зашторенном окне и ночных хождениях мы с Олегом переглянулись. Вспоминалась история моего недавнего лунатизма и заклеенные окна в спальне.

Илья продолжил. Накануне, сказал он, ночью не спалось. Он стоял у плиты, старался читать при свете газовой горелки, как вдруг, оглянувшись, увидел, что окружен высокими черными фигурами. Эти фигуры, полупрозрачные, но объемные, стояли полукругом, склонив над ним безликие головы. Лишь под утро, скрючившийся на полу возле плиты, так и не сомкнувший глаз, шофер понял, что к нему не смогли подойти из-за света пламени горелки.

Утром он наделал факелов из частей мебели, запасся топором и спичками. Лег спать на диван, ожидая вечера. Но чудом проснулся, когда незваные гости заявились днем. А потом подоспели мы. Окончание истории все видели воочию.

После этого рассказа мы некоторое время обсуждали возможности борьбы с тенями. Пришли к выводу, что при первой же возможности нужно будет разжиться факелами, бензином и спичками.

Потом разговор как-то съехал на причины творящегося вокруг, но тут больше говорил я, рассуждая над накопленными версиями. Карчевский слушал рассеяно, а Илья был настроен скептически. Он все еще оставался в уверенности, что мы стали жертвами научного эксперимента, который проводят военные и правительство. Потом через разговоры о правительственных тайнах тема перешла на политику, потом на продажность чиновников и экономический упадок горнодобывающих регионов. Тут уж и я замолчал, теряясь под градом всевозможных нелестных эпитетов и резких выражений, которыми посыпал в адрес столичных министров шофер. Карчевский же и вовсе ушел в себя.

Некоторое время шли молча. Потом неожиданно нас перенесло прямо в конец проспекта Труда, который упирался в аэродром. Вот он, видна антенна и край взлетного поля, лишь за угол завернуть! Мы вдохновлено бросились бежать, но город в очередной раз сыграл злую шутку и в самый последний момент сменил декорации.

Мы долго стояли возле здания почты, посылая проклятия неведомым силам.

После этого случая энтузиазм угас. К тому же Илья несколько раз заметил бредущие за нами на почтительном расстоянии тени. Но пока он нам показывал, куда именно следует смотреть, они исчезали. Карчевский хмуро заметил, что скоро начнет смеркаться.

Первое разногласие случилось на очередном перекрестке. Илья сказал, что заметил некую закономерность и нам следует идти в те направления, куда будет указывать он. Геолог в свойственной ему едкой манере заметил, что все это чушь собачья и никакой явной закономерности не прослеживается. Шофер принялся настаивать, отказываясь объяснять свои домыслы. Карчевский сказал, что не будет слепо идти за доморощенным следопытом.

Я понимал, что их спор не имеет под собой никакого смысла. Видно было, что геолог уперся из природного упрямства, которое почему-то решил показать именно сейчас. Ну верит Илья в то, что что-то понял в наших передвижениях, и ладно, все равно весь день шатались без цели и направлений. Лично мне уже давно было все равно, куда именно идти. Об этом я и сказал, упустив момент, что ставлю под сомнения прозрение шофера.

Карчевский засопел в бороду, выкурил сигарету и таки согласился следовать за Ильей. Демонстративно без особенного удовольствия.

В следующий раз бородач и шофер сцепились возле магазина продуктов. Илья предложил разбить витрину и залезть в магазин, чтобы перекусить. Карчевский не применил вставить свое замечание, сказав, что не настолько голоден, чтобы мародерствовать, но Илья, может попробовать. Шофер прицепился к слову «мародерствовать» и они несколько минут орали друг на друга, покраснев от распирающих эмоций. В данной ситуации я больше склонялся к точке зрения Ильи, потому что давно проголодался и не видел ничего предосудительного, чтобы взять продукты в магазине. С учетом нашей ситуации, конечно.

Закончилось все тем, что Илья смачно сплюнул и кирпичом разбил большое стекло магазина. Мы с ним пробрались мимо бутафорских бубликов и буханок, висящих в витрине на лесках, спрыгнули внутрь. В блеклый пакет нагрузили пару батонов, две банки кабачковой игры, две банки тушенки и около пяти пачек плавленого сырка. В остальном особенно поживиться было нечем — витрины оказались пустыми, что меня нисколько не удивило. Зато нашли целую упаковку спичек, старорежимных, с советским самолетиком на коробке. А вот бензин, пусть даже и для зажигалок, обнаружить не удалось.

Поели тут же, запивая соком из трехлитровой банки. Карчевский все это время стоял к нам спиной на улице и молчал, засунув руки в карманы анорака. Я готов поклясться, что он тоже голоден, но гордость не позволяла присоединиться к трапезе.

Уже перед выходом Илья взял с самой верхней полки две бутылки водки. Сказал: «Пригодятся».

После этого случая вновь шли молча, лишь что-то насвистывал Илья. Но чувствовалось напряжение, давящая неловкость. Мне даже стало стыдно, что я поддался на уговоры шофера и полез в магазин. Впрочем, легко стыдиться на сытый желудок.

А потом я заметил, что за нами следят. Когда в очередной раз остановились на перекур, я отошел чуть в сторону справить малую нужду. Мы как раз оказались возле автобусной остановки и Илья завел разговор о том, что почему бы не обзавестись транспортом, коль все равно приходится передвигаться.

Тень двигалась вдоль электрощитовой будки, практически сливаясь с тенями на стене. Нас разделяло метров тридцать, но я лишь чудом заметил ее. Тварь была другой, не похожей на виденных нами ранее в доме шофера. Она не была размазанной кляксой, ее контуры были более гладкими. Тень больше походила на человеческую.

Черная фигура дошла до края будки и пропала среди деревьев.

— Мужики! — заорал я, поспешно застегивая брюки. — Мужики, за нами следят!

Я, постоянно оглядываясь, заспешил к товарищам.

Илья выскочил из дверей автобуса, бряцая пакетом с бутылками. Карчевский являл хладнокровие, пожевывая сигарету.

— Что ты увидел? — нервно спросил Илья, одергивая тельняшку.

— Тень. Вон там, у будки, — я указал рукой. — Уходить надо.

— Что с автобусом? — вдруг поинтересовался у шофера геолог. — На ходу?

Илья не стал вспоминать обиды, мотнул лохматой головой.

— Бензин на нуле.

— Тогда уходим. Быстро, — Карчевский выплюнул окурок и пошагал в противоположную от будки сторону. Мы заспешили за ним.

Еще трижды сменился пейзаж, прежде чем мы поняли, что не оторвались от погони. Более того, теней стало больше. И хоть они прятались, стоило нам остановиться, но теперь их успели заметить все.

— Походу, им чехарда с местностью не помеха, — заметил Илья.

— Хреново, — подытожил Олег.

Мы ускорили темп. Мои ноги уже гудели, в пятки отдавалась тупая боль при каждом шаге. Не приспособленные к долгим пешим прогулкам офисные туфли натерли маклышки, лямка сумки намяла плечи. Но я пока не сдавался, глядя на товарищей. Геолог отчаянно потел в своем анораке, то и дело вытирал лоб большим клетчатым платком. Шофер же, сухой и жилистый, еще умудрялся и курить на ходу. После чего кашлял и плевался.

Марафон продолжался уже около полутора часов. Заметно стемнело, стало плохо видно вдаль. Все чаще оглядывался Карчевский, все злее становился Илья.

Я снял ботинки, шлепал по асфальту в тонких итальянских черных носках. Холодило ноги, но это было даже приятно ноющим ногам.

А еще, по чуть-чуть, возвращались страхи, которые я испытал в прошлую ночь. Я с нарастающим беспокойством отмечал, что преследователи почти неразличимы в сумерках. Что конца нашего пути не видно и неизвестно попадем ли мы в аэропорт вообще когда-нибудь. Что без света нас скорее всего быстро сожрут или что еще там делают эти твари, а убежать мы уже не успеем, потому что бежать некуда да и устали все за время перехода.

— Может, дом какой поищем? — взмолился я. — Разожжем костер, пересидим ночь. А завтра с утра опять пойдем.

— Здравая мысль, — поддержал меня Илья. — Или хотя бы на улице костер разведем, на крайний случай.

— Чего ты жечь будешь, на улице? — угрюмо осведомился Карчевский. — Несколько дней пасмурно, сухого дерева не найти.

— Решено, — вставил я. — Ищем подходящий дом.

Но город словно издевался над нами. В ближайшие полчаса нас переносило то на поле, то на пустырь возле гор, то в рощу.

В роще мы наломали длинных и толстых сучьев на факелы. Пугало то, что мы теперь не видели настигающих нас тварей. Все терялось в надвигающихся потемках.

Еще одно перемещение. Что-то огромное, похожее на гигантский открытый рот, вынырнуло из ниоткуда и предстало перед нами. Я отшатнулся, зацепился пяткой за что-то твердое и холодной и, размахивая руками, упал. Из-под меня полетел щебень, я ударился локтем, да так сильно, что вспыхнуло в глазах. Я зашипел, схватился за руку.

— Вставай, — протянул мне свою лапищу Олег. — Некогда отдыхать.

— Да иди ты, — от боли я был зол на весь мир, но руку подал. Геолог рывком поставил меня на ноги.

То, что я принял за раскрытую пасть, оказалось входом в шахту. Высоким, с круглым сводом, с уходящими во тьму рельсами узкоколейки, о которые я и споткнулся. В глубине угадывалась сетка, перегораживающая доступ внутрь.

Рядом с входом виднелся разобранный навес, от которого остался лишь ржавый стальной короб. Чуть в стороне, нестройными рядами, стояли снятые с машин КУНГи, в которых обычно устраивают подсобки для рабочих. Дальше все терялось в темноте, но я смог разглядеть уходящую в сторону от шахты асфальтированную дорогу и замерший гигантский экскаватор с ребристым ковшом у обочины.

— Вот она, милая, — почти с любовью протянул Илья. — Шахта Комиссарская.

Со смешанным чувством перевел я глаза на черный провал шахты. Это тут погиб Денис? Это отсюда начинается путь к странной аномалии под землей? Это тут, возможно, все началось?

— Давайте уберемся отсюда, — просипел я, проглатывая комок в горле. — Как то мне не по себе здесь.

— Вон, там! — вдруг заорал шофер, тыкая рукой в темноту. — Там движение!

Я дернулся, чувствуя, как по спине побежали мурашки, заставляя вставать дыбом волосы на затылке. До рези в глазах я уставился в указанном направлении. Никого! Или нет? Вон, что-то мелькнуло! Будто кто-то прошел между деревянным щитом и экскаватором. Или это зрение в сумерках обманывает? А если нет! За нами же гнались!

— Игорь, снимай пальто, — скомандовал вдруг Карчевский, разваливая на земле подобранные для факелов палки.

— Зачем? — задал я глупый вопрос, раздеваясь.

— Быстрее! — подстегнул геолог нетерпеливо, вынимая из кармана складной ножик.

Я кинул ему пальто, остался в мятых брюках, которые потеряли свой вид, и в не менее мятой голубой рубашке с оторванной верхней пуговицей. Поджимая замершие в носках пальцы ног, я с сожаление смотрел, как сточенный нож Олега с треском режет на широкие полосы серо-серебристую ткань.

Полосы Олег бросал Илье, который споро наматывал их на палки.

С пальто бородач управился в два счета. Вытащил спички.

— Игорь, положи оставшиеся факелы к себе в сумку! Илья, поджигай!

Он схватил с земли две палки с висящими на них обрывками ткани, остальные отодвинул ногой в мою сторону.

Илья, который нервно оглядывался по сторонам, приплясывая на месте от нетерпения, уже держал спички наготове. Но первая спичка сломалась.

— Ну же, не тупи, — прогремел Олег.

— Да сейчас, сейчас, — зло прошипел шофер, вытаскивая дрожащими пальцами очередную спичку.

Я крутился на месте, стараясь увидеть опасность прежде, чем станет слишком поздно. Теперь я точно знал, что вокруг нас собираются чудовища, я их чувствовал кожей, на уровне инстинкта. Как затаившийся кролик чувствует рыщущего рядом волка.

Спичка вспыхнула маленьким успокаивающим огоньком. Неровное пламя лизало край пальто, но тот лишь чернел, отказываясь гореть.

Спичка скрутилась огарком, огонь обжег шоферу пальцы. За миг до того, как свет погас, я смог увидеть напряженное лицо геолога и нервное, со стиснутыми скулами, лицо Ильи.

— Еще давай, быстрее! — торопит Олег.

Скрежет спички по черкашу. Щелчок и оторвавшаяся головка ярким болидом улетает в сторону.

— Твою… — ругается Илья, грохоча коробком.

— Они рядом, — шепчу я, таращась в подступающую темноту. Вот я уже не могу разглядеть экскаватор, вот ушли во мрак рельсы. Лишь распахнутый рот Комиссарской словно нависает, меняя очертания. Становится жутко, когда…

Где-то, совсем рядом, с железнодорожной насыпи скатились камни.

— Да зажигайте уже! — заорал я, бросаясь к товарищам.

И словно только этого и нужно было — ткань лениво занялась, огонь пополз вверх, раздвигая светом пространство вокруг.

Огонь занялся чадящим пламенем, потрескивая и разрастаясь. Стало значительно светлее. Я заметил, как за спиной Карчевского промелькнуло что-то черное.

— Они позади! — от страха я даже всхлипнул, тыкая пальцем за спину геолога.

— Знаю, — сквозь зубы проревел тот, зажигая от первого факела второй.

Еще две тени появились и пропали за кругом света. Илья начал что-то подвывать в голос, проглатывая буквы и слоги.

— Бери! — рявкнул ему геолог, протягивая второй разгоревшийся факел. — Осторожно идем к КУНГам! Держимся вместе!

И мы двинулись. Мужики зажали меня между собой, прикрывая спинами. Гудел огонь на факелах, когда ими размахивали, отпугивая тварей. Черный дым терялся на фоне темного неба, обозначаемый лишь искрами.

Вокруг нас плясали тени, наступая с тьмой и отходя от света. Не знаю, много ли их было или всего несколько, это невозможно было понять. Они выныривали из ночи, нависая над нами слепыми лицами, и уходили обратно, стоило в их сторону двинуть факелом.

А мы, будто крабы, пятились кто спиной, кто боком в сторону виднеющихся коробов мобильных подсобок.

Мне было плохо видно из-за плеч товарищей. Я лишь старался не упасть и не уронить выскальзывающую из пальцев сумку. Мне было страшно как никогда. Я даже не сразу понял, что именно Илья орет во всю глотку, тыкая в разные стороны факелом:

— Вставайте, товарищи, все по местам, последний парад наступает!

Очередная тварь, воспользовавшись моментом, бросилась к нам, но ее встретил огнем геолог.

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает! — пел шофер, срываясь на хрип.

Эдаким огненным колесом добрались до первого КУНГа. Олег рванул небольшую входную дверь в обитый железом пассажирский кузов, но та оказалась запертой.

— А, суки! — захлебываясь эмоциями, прокричал шофер. Ему не было видно, что там делает Карчевский. — Ну что там?

— Заперто! — ответил за геолога я. Меня трясло, и голос вышел истеричным.

— К следующему, — Олег рванул в сторону так неожиданно, что я чуть было не упустил его. Но успел, потянул за собой пятившегося Илью.

И вновь огненные дуги, искры, твари из темноты, безумная песня Ильи.

Следующий борт тоже оказался запертым. И следующий тоже. И следующий.

— Твою мать, надо же какие предусмотрительные! — не выдержал Олег. — Нахрена запирать, если все равно не пригодиться?

— У меня факел тухнет! — прокричал ему шофер. Почему то в этой жуткой тишине хотелось быть громким, шумным.

Просто если становилось тихо, то становилось очень страшно!

— Игорь!

Но я уже все понял без подсказки бородача. Я вытащил из сумки очередную палку с тряпкой, передал Илье.

Меня что-то коснулось за руку, словно холодный воздух подул. Несильно дернуло.

— Ааа! — я рванулся, сумка упала на землю. Тут же, совсем рядом, возник нестерпимо яркий свет. Это Олег приблизил ко мне факел, но тут же был вынужден развернуться назад, потому что что-то пробежало по насыпи совсем рядом.

В воздухе появился чуть слышный шум, он нарастал и затихал волнами. Я смог различить голоса, множество голосов, они говорили что-то разом, не умолкая. Тише. Громче. Тише. Громче. Невозможно было разобрать слов, вместе сливались женские и мужские голоса, детские и старческие. Звук шел сразу отовсюду, будто мы находились в большой толпе людей. Эти люди по неведомой причине обступили нас в темноте и решили разом что-то рассказать.

— Игорь, зажигай еще! — обратился через плечо геолог. Его факел тоже начинал угасать.

Я присел, вытаскивая из сумки оставшиеся заготовки. И тут моя рука наткнулась на одну из бутылок водки. Шофер отдал мне их час назад, когда мы ломали ветки.

— Сейчас, сейчас — я торопливо выудил бутылку, с хрустом отвинтил крышку и широким жестом облил куски пальто. Так гореть должно лучше…

— Ну же! — Олег повернулся ко мне, глаза его расширились от увиденного. — Ты что творишь?!

Я опешил.

— Чтобы лучше горело…

— Это местного разлива, там бодяга вместо спирта! — Карчевский махнул по дуге факелом, отгоняя тени, второй рукой вырвал бутылку. — Теперь у нас есть четыре мокрых факела! Вот же ты!..

Договорить ему не дали. Что-то длинное и ловкое, словно щупальце кальмара, выплеснулось из темноты и схватило геолога за ногу. Опрокинуло, потащило. Погасший факел отлетел в сторону, я лишь успел увидеть, как исчезает в ночи бородатое лицо и скрюченные, цепляющиеся за землю пальцы. Потом геолог пропал из вида.

— Илья! — я затряс шофера. — Олега утащили! Туда!

Я потащил ничего не понимающего шофера за собой, он мог лишь размахивать над головой последним оставшимся факелом.

—Олег! — орал я, предчувствую надвигающуюся панику. — Олег!

— Не возьмете, суки! — орал рядом озверевший Илья. Я с трудом удерживал его за пояс, он был словно пьяный.

Рядом что-то грохнуло с металлическим звуком, я услышал как тяжелое волокут по щебню.

Словно фонарь, я поволок за собой Илью. Вглядывался во тьму, звал, прислушивался. Опять тащил, кричал, слушал. Наконец увидел что-то темное на шпалах впереди.

— Олег!

В бликах беснующегося в руках Ильи огня различил белеющее лицо геолога, его ухватившиеся за рельсу руки. И остекленевшие, будто неживые глаза. А над ним, в районе ног, переплетались тени.

Я рванул за пояс шофера, чуть с ним не упал. Подбежали к Карчевскому. Я схватил его за руки, поражаясь, какие они холодные. Начал поднимать, упираясь сбитыми ногами в землю. И словно света стало больше!

Рядом орал во всю глотку что-то невразумительное Илья. Сыпались искры с факела прямо на его обнаженные плечи. В другой руке шофер зажал горящую тельняшку, похожую теперь на пылающий флаг гибнущего корабля.

Прямо на глазах Карчевский приходил в себя. Судорожно сглотнул, застонал. Несколько раз попытался что-то сказать.

Тени вокруг. Их десятки, они двигаются возле нас, не уходят.

Я поднатужился. Черт, тяжелый ты, геолог!

— Бежать надо, — услышал я тихий голос бородача. — Есть шанс попасть…

Я подставил ему плечо, и мы поковыляли вдоль рельс. Рядом шел похожий на ожившего огненного демона смеющийся в голос шофер.

Жить нам осталось, пока догорит тельняшка. Думать об этом я не хотел. Снять рубашку? А смысл?

Сыпались искры, мерцал затухающий свет, трое шли по путям. А вокруг ждала своего часа тьма…

Луч прожектора ударил по глазам так неожиданно, что я чуть не закричал от боли. Но тут же обрадовался, и уж точно заорал во всю глотку, ускоряясь.

Это был прожектор с крыши диспетчерской аэропорта!

Нас перенесло в последний момент!

— Бежим! — захрипел Олег, вырываясь из рук и хромая изо всех сил к дверям здания. Я оглянулся.

В свете прожектора, как ни в чем не бывало, двигались черной массой тени, преследую нас.

Последний рывок! Я нагоняю Олега, толкаю в спину. За мной бежит Илья со слезами на глазах. Я уже возле входа замечаю, что от моих ступней остается кровавый след на бетоне аэродрома.

В ту же секунду мы ввалились внутрь диспетчерской и заперли двери на засов. Упали на пол, блаженно переводя дух. Кажется, у меня сердце разорвется на куски! И пересохшее горло нестерпимо дерет. Надо отлежаться чуток.

— Не расслабляться! — хрипит Олег, пытаясь подняться. — Нужен костер!

Я застонал. Сел. В глазах потемнело, закружилась голова. Но кто-то уже тащит за руку вверх, помогает подняться.

— Держись, Игорян! — свистящий шепот геолога в ухо. — Надо, потерпи.

И я терпел столько, сколько было нужно. Казалось, целую вечность.

17

Водка оказалась более чем противной. Она теплым, горьким сиропом потекла из стакана в рот. Пришлось судорожно глотать, чтобы побыстрее пропихнуть ее в желудок. Жадно хватанул сухой кусок хлеба, закусывая, но поперхнулся колючими крошками, закашлялся.

Илья молча похлопал меня по спине кулаком, протянул кружку с остывшим чаем. Я благодарно кивнул, вытирая слезы ладонью.

С момента нашего прихода в диспетчерскую прошло шесть часов. Степанова в диспетчерской не оказалось.

Я отставил кружку в сторону, плотнее укутался в дырявый клетчатый плед. Вновь погрузился в полудремотное состояние, завороженный светом огня, льющегося из дырок ржавого мангала.

Под руководством Карчевского костер мы развели быстро. В дальних комнатах оказалось много старых скамеек и распиленных половых досок, оставленных предусмотрительным Степановым на случай ремонта. Там же нашелся и давно забытый мангал, который решил проблему разведения огня на дощатом полу. Притащили, разломали, подожгли, расположив его в зале, ровно посередине.

А потом понадобилось полчаса, чтобы понять, что по какой-то причине твари за нами не пошли. Оставили ли нас в покое или попросту затаились снаружи — как бы там ни было, пусть и на время, но мы оказались в безопасности.

С осознанием этого вернулась вся накопленная усталость. Навалилась свинцовыми веригами, прижимая к земле и закрывая глаза. Не могу говорить за всех, но я был готов к тому, чтобы попросту махнуть рукой на все и лечь тут же, на полу, уснуть и проспать часов двадцать. Не помню, чтобы так когда-либо уставал, может, сказался еще и пережитый стресс, но мне вдруг стало настолько наплевать на то, что может случиться, что мысль о находящихся где-то рядом чудовищах не вызывала ровным счетом никаких эмоций.

Карчевский понимал все. Мы с ним, шатающиеся и уже плохо видящие сквозь слипающиеся веки, перетащили несколько матрасов из каморки к мангалу. Сюда же бросили две подушки и два пледа.

Олег вызвался дежурить первым. Я не стал возражать. Прежде, чем моя голова коснулась подушки, я уже спал. Правда, успел перед этим заметить, как Карчевский уговаривает лечь и поспать Илью. Шофер, не мигая, таращился в огонь и что-то бормотал одними лишь губами.

Пробуждение было тяжелейшим. Меня словно выковыривали из сна, из черной и уютной ваты, где мне хотелось оставаться еще и еще. Но меня трясли, до слуха доносился неприятный шум. Который, вскоре, обернулся голосом Карчевского.

Еще плохо соображающий, я сел. Голова была тяжелая, зрения никак не хотело фокусироваться. Я ровным счетом не мог воспринимать что-либо. Олег что-то говорил, говорил, а я кивал и вновь проваливался в сон.

Но после нескольких минут активного тормошения я более-менее пришел в себя. И наконец, смог общаться с Олегом.

Геолог выглядел хреново. Черные круги под глазами, блуждающий взгляд, потрескавшиеся губы. Некогда пусть и торчащая в разные стороны, но ухоженная борода, превратилась в грязную и спутанную паклю. Особенно меня поразили дрожащие руки геолога, когда он передавал мне коробок спичек.

Пока мы спали, Олег дежурил. Не знаю, как ему удалось не упасть без сил. Думаю, что помогла практика геологических экспедиций или дальних походов. Через четыре часа пришла моя очередь нести вахту. Олег практически шептал от усталости, велел поддерживать огонь, указал на стопку досок. Попросил через четыре часа разбудить опять его, не трогать Илью. Я лишь кивал, протирая глаза и отчаянно зевая.

Бородач вырубился моментом. Он издал долгий и протяжный стон, опускаясь на матрас, уже через секунду задышал глубоко и ровно. Рядом спал шофер, свернувшись калачиком.

Я попробовал пройтись по залу, размяться. Зашипел от боли в стопах, повалился на стоящий рядом стул. При свете огня увидел, что от носок остались жалкие ошметки, сквозь стертые нити проглядывают красные участки содранной кожи. Местами запеклась кровь.

Доковылял до чайника, который, как я помнил, стоял у Степанова за стойкой. Обмыл ноги холодной водой, закусив губу, стащил остатки носок. Смыл со стопы и пяток грязь и кровь. Нашел на шкафу аптечку, обработал раны йодом, замотал ноги бинтами. Посидел несколько минут, прислушиваясь к ощущениям.

Заметил, что огонь начал затухать, что дырки в мангале уже не красные, а бордовые. Поднялся, хватаясь за стенки и стойку, доковылял до зала. Бросил несколько досок, с удовольствием наблюдая, как огонь перекинулся на новую пищу.

Вздрогнул, вспоминая события вечера и ночи. С опаской посмотрел на закрытую дверь тамбура. Что, если тени вдруг ворвутся? Что делать тогда? Бежать то я уже не смогу!

Мелькнула подлая мысль, что пока чудовища будут заниматься спящими товарищами, то будет время хоть как-то уйти. Ударив себя по щекам, я отогнал эту гнусную фантазию. Откуда вообще она взялась? Из одной лишь жажды жить? Или это где-то глубоко во мне, в характере?

Мне стало стыдно. Стыдно и противно, что я вообще мог себе такое помыслить. Я пододвинул приготовленный Карчевским стул ближе к мангалу и сел, дав себе зарок отдежурить до утра одному, чтобы дать товарищам отдохнуть.

Огонь махал мне из-за черного края своей железной тюрьмы алыми рукавами, подмигивал в дыры в стенках. Наблюдая за ним, я начал размышлять. Мысли тянулись медленно и тягуче, незаметно меняя одна другую.

Где же Степанов? Жалко будет, если старик погиб или пропал. Хороший человек. Немного старомодный, по хорошему интеллигентный. Надеюсь, он где-то так же, пережидает. Интересно, что же его подвигло оставить пост? Или он не оставлял, а его утащили прямо из каморки? Но вроде все в порядке, не перевернуто, не опрокинуто. Впрочем, насколько я понял, многие уходили сами. Во сне. Как сомнамбулы. Если сопоставить заклеенное у Дениса в спальне окно и рассказ Ильи о его снохождении, то становится видна следующая картина. Некто или нечто заставляет людей выходить наружу из домов. Некая сила ведет спящих через квартиру, на подоконник и потом вниз. Успевают они проснуться, прежде чем попадают в лапы чудовищ? Успевают ли понять что к чему?

Мне вспомнилась старая легенда о гамельнском крысолове, который под звуки дудки увел из города детей.

Но что-то в этой теории не сходилось. Ведь случались эти похищения не разом, не за одну ночь. Я вспомнил свои пробуждения на полу. С каждым разом все ближе и ближе к зловещему окну, но не сразу же я вышел вон? И Денис тоже сообразил, что к чему, заклеил окно газетой. И Илья.

Складывалось впечатление, что этот кто-то или что-то либо не шибко владеет этим своим искусством, либо это какой-то сторонний эффект. Как выхлоп у машины. Он есть, его видно, он отравляет воздух. Но он не суть работы двигателя, не его первоочередная задача.

Интересно, сколько пропало людей с момента моего приезда в Славинск? А сколько вообще людей я видел в городе? По самым грубым прикидкам я насчитал не больше тридцати человек. И сколькие из них смогли спастись? Кому вообще удалось вырваться из этого каменного колодца?

Что еще странно, растерзанных тел мы за время нашего дневного перехода не видели. Как, собственно, и вообще трупов. Куда подевались тела жителей, если они стали жертвами теней? Они будто все просто исчезли, растворились в воздухе. Или твари их куда-то утаскивают? Волокли же они Карчевского, пока он не уцепился за рельсину. А на Олеге ни укусов, ни следов от когтей. Ничего.

Я вспомнил стеклянные глаза геолога, когда мы с Ильей отыскали его в ночи. Холод, исходивший от этого большого тела, внезапную слабость. Будто из него выпили жизнь.

Энергетические вампиры! Точно! Используют людей как пищу. Они, должно быть, утащили жителей к себе в логово, устроили там продуктовый склад! А живут они в шахтах. Живут давно, время от времени утаскивают кого-нибудь из города для еды. Отсюда и все эти истории про странные похищения. А Краснов должно быть про то узнал и решил их взорвать динамитом, но погиб сам.

Все сходилось! Я возликовал, восхищаясь сам себе. Не удержался от самодовольного хихиканья.

Подкинул еще доску в огонь. Сходил, хромая, за стойку, поставил чайник на плитку. Интересно, у Степанова тут электричество от генератора? Пока чайник вскипит, лучше посижу у костра. Поковылял назад.

Нехорошо екнуло под ложечкой, когда увидел сидящего на своем спальном месте Илью. Если честно, я его стал побаиваться после нашего похода. В последние часы он вел себя как безумец.

Я обошел голого по пояс шофера по дуге, пристально заглядывая в лицо. Илья повернул голову и посмотрел на меня. Обычные глаза усталого человека. Лишь лицо заострилось, да волосы опалены с левой стороны, видимо от горящей тельняшки.

— Ты чего не спишь? — спросил я и собственный голос показался мне чересчур громким в устоявшейся тишине.

Шофер окинул себя взглядом, прохрипел севшим ото сна голосом:

— А где тельняшка?

— Ты ее сжег, — ответил я, присаживаясь обратно в стул и глядя на Илью через пламя костра. — Ты не помнишь?

— Так, урывками, — Илья облизал губы. — Пить есть?

Я указал в сторону каморки Степанова.

— Там графин с водой.

Шофер тяжело поднялся, упираясь в пол руками. Пошатываясь выпрямился. Медленно побрел за стойку, запустив пальцы в свою растрепанную шевелюру.

Я провожал его со смешанным чувством жалости и страха. Сошел ли он с ума? И если спятил, то что мне делать?

Илья вернулся через несколько минут. Он где-то раздобыл синюю фуфайку, которую накинул прямо на голое тело, в руке тащил графин и граненый стакан.

После этого мы еще некоторое время сидели молча у костра. Я исподлобья смотрел на Илью, Илья пил воду и смотрел на огонь. Уж не знаю, какие мысли блуждали у него в голове, но для себя я сделал вывод, что он все-таки не сошел с ума. По крайней мере, не стал буйным. Что внушало надежду.

А потом Илья каким-то чутьем нашел в загашнике диспетчерской начатую бутылку водки. Повеселел, подмигнул мне. Я к тому времени уже попивал горький чай без сахара, обхватив чашку двумя руками — наступало утро и становилось прохладно.

Карчевский спал, его будить не стали. Навалившаяся было на меня дрема пропала, я даже начал ощущать себя отдохнувшим. Даже согласился выпить пару стопок с Ильей, который в фуфайке теперь очень походил на беглого каторжника.

А потом во входную дверь настойчиво постучали.

Я вздрогнул и пролил на колени остывший чай. Замер Илья. Не донеся стопку до рта. Мы застыли, со страхом уставившись друг на друга. Показалось?

Стук повторился, теперь к нему добавился какой-то шум за дверью. Будто приглушенные голоса.

— Дверь заперта? — шепотом осведомился шофер.

Я лишь развел руками. Если кто и запирал двери, то только Карчевский.

— Пойду, послушаю, — решил наконец шофер. Он тихо поднялся, перехватил поудобнее за горлышко пустой графин и согнувшись покрался к тамбуру.

Я так и остался сидеть на стуле, скованный страхом. Что делать? Бежать? Будить Карчевского?

Черт! Огонь нужен!

Я подскочил, скрипнув стулом, выхватил из мангала головешку и поспешил за шофером. Сердце бешено колотилось в груди, рот вмиг пересох.

Мы остановились у двери тамбура, вслушиваясь. Илья с перекошенным от напряжения лицом и я, с потрескивающей головней.

Снова стук! Словно чем-то деревянным долбят в дверь!

— Эй, это я, Степанов! Откройте! — смог разобрать я голоса. И улыбаясь недоумевающему Илье прокомментировать:

— Открываем. Свои.

По залу растекался дурманящий запах куриного бульона. От этого аромата у меня урчало в желудке, и рот наполнялся слюной. Я заворожено смотрел, как в кипящей воде кружатся ломтики белого мяса, мелкие кубики моркови и лука, дольки картофеля, всплывая и вновь уходя на дно кастрюли под золотистым слоем прозрачного жира.

Я сглотнул.

У плиты хозяйничал Степанов. Старик привлек меня в качестве добровольного помощника к чистке овощей для супа, теперь же мягко усадил на стул и велел не лезть руками в кипяток. Я обещал потерпеть до готовности. Потому лишь наблюдал, как старый диспетчер, одетый в свою извечную безрукавку, что-то режет, открывает, пробует.

Сквозь открытые двери тамбура и маленькие окошки под потолком в зал падал свет. На крыльце курили Илья и Олег.

Я перевел взгляд на матрас возле потушенного мангала. Там, укутавшись в свои одежды, спал Юдин.

Степанов и Юдин пришли вместе. Мы с шофером впустили их внутрь, до конца не уверенные кто же переступит порог. Но вошли лишь два старика, никаких теней, никаких худых загадочных мужиков.

Краткое рукопожатие. Илья быстро потерял интерес к моим знакомым, ушел к костру. Степанов лишь тихонько поинтересовался у меня, зачем мы развели огонь в центре зала и что с Олегом. В двух словах рассказать я не сумел, поэтому разговор отложили на потом.

Спустя полчаса проснулся Карчевский. В своей медвежьей манере заворочался, заворчал, сгорбившись, сел, окинув нас тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Кивком поприветствовал Юдина и диспетчера, нашел глазами сначала меня, потом Илью. Если он и был удивлен появлению седобородого Яна с посохом и своего товарища Степанова, то не показал это. Лишь удовлетворенно вздохнул, поднялся на ноги и пошел в туалет.

Время как то само собой заполнилось мелкими делами. Илья сходил, проверил, что на улице действительно нет преследующих нас ночью теней. Я затушил огонь в мангале, оставив на всякий случай несколько тлеющих углей. Карчевский со Степановым о чем-то говорили в сторонке. Юдин сразу лег спать, ему не мешали. Потом мы с Карчевским принесли из дальней комнаты, еще один стол и десятилитровую флягу с питьевой водой. Степанов ушли с шофером к шкафу и потом Илья появился в довольно старомодной, но неплохо сохранившейся фланелевой рубашке в черно-красную клетку.

К моему удивлению, разговоров и рассказов о прошедшей ночи почти не было. Лишь Карчевский спросил у Николая Семеновича: «Переночевали нормально?», на что диспетчер ответил: «Не так, как хотелось бы, но нормально». И все. Словно все хотели оставить разбор полетов на потом. Или совсем не поднимать сложную тему — что же происходит на самом деле в городе?

А вот мне было интересно, как и где пересидели ночь эти два старика. Уж больно не было похоже, чтобы они, как и мы, день и ночь плутали по городу, а напоследок еще и играли в догонялки с непонятными тварями.

Разговор зашел как-то сам собой. Пока чистили картошку, диспетчер спросил, почему Олег такой снулый. Я вкратце рассказал нашу историю с момента выхода из моей квартиры, заодно пояснил про мангал в зале. Спросил куда ходили они с Юдиным.

Из рассказа старика я понял, что прошлым вечером к нему в диспетчерскую пришел Ян. Степанов как раз начал беспокоиться о пропаже Карчевского, который уже несколько дней не появлялся. К тому же он видел с порога диспетчерской, что творится на улице, не рискнул выходить один.

Юдина Степанов знал в лицо, но лично они знакомы не были. Так, доходили какие-то истории и факты с именами, но лично представлены друг другу никогда не были.

Ян пробыл в диспетчерской несколько часов, не отказался от чашки чая. Сказал, что в городе все плохо, надо искать оставшихся в живых людей. Утром ушел. Нервничающий Степанов провел весь день как на иголках. На улице бесновалось пространство, все знакомые и друзья пропали неизвестно где. Чтобы отвлечь себя от тяжелых мыслей, полез наводить порядок в каморку с аппаратурой, начал убираться там, где никогда не убирался — за большой металлической панелью-щитом, которая закрывала основные узлы и заднюю стенку радиомаяка. С изумлением увидел, что старые алюминиевые провода в нескольких местах сломались, а большая часть ламп, которые он менял, коротят из-за плохих контактов, поэтому перегреваются и выходят из строя. Так он узнал еще и о том, что маяк, которому он уделял столько времени, не работает.

С тяжелым сердцем спустился он с вышки, долгое время сидел опустошенный. Потом, ближе к вечеру, вернулся Юдин, усталый, но решительный. Спросил, нет ли поблизости людей, которые точно не улетели на Большак. Прикинув расстояние, Степанову вспомнился нотариус, к которому он меня водил. Ян настоял, чтобы они пошли вместе, сказал, что ему страшно. Душевное состояние у диспетчера было то еще, поэтому он не нашел в себе причин отказаться.

К нотариусу попали быстро, но уже затемно. Дверь оказалась открытой. Бедный Савохин А.Ю. болтался в петле прямо над рабочим местом. На столе лежала напечатанная на машинке записка, из которой следовало, что решение принято давно, что он не может больше так жить и что некие обстоятельства оказались выше него. В большой пепельнице находились порванные и сожженные фотографии из семейного альбома, какие-то закладные и кредитные расписки.

Степанов с Юдиным сняли из петли тело несчастного нотариуса. Положили там же, в конторе, в архив. Но вот назад Ян отказался идти, сказал, что нужно ждать утра, что иначе не пройдем. Они расположились в кабинете Савохина, один спал на столе, второй на составленных стульях.

— Знаете, Игорь, — задумчиво сказал мне тогда старый диспетчер. — Я лежал, смотрел в темноту и думал о своей жизни. О том, что лишь Бог знает, сколько времени я выполнял пустую работу, думая, что занимаюсь по-настоящему нужным делом. О том, чего достиг к своим годам. Чего мог достичь. Об утраченном и упущенном. Поверьте, Игорь, в моем возрасте такие вот моменты, которые я мог бы и желал изменить, видятся особенно четко и чувствуются особенно горько. Потому что уже понимаешь — все, времени нет оставлять что-то на потом. Исправлять уже некогда. Остается лишь посмотреть на свою жизнь как на проделанную работу, оценить со стороны. И вот в ту ночь я вдруг подумал, а может быть и жизнь моя вот так прошла, под эгидой важных дел, но на самом деле пустышкой?

Я молчал.

— Но утро вечера мудренее, — улыбнулся, продолжая, старик. — Утром я проснулся и понял, что не мог я прожить пустую жизнь. У меня достойная дочь, замечательные внуки. Меня окружают хорошие люди, я так много в своей жизни знал хороших людей. Я видел столько всего чудесного и необычного, что просто не могу называть свою жизнь пустышкой. И не важно, чем я занимался последние годы в этой диспетчерской, важно стало то, как я это делал. А делал я это хорошо, от души. Со всей душой.

Степанов бравым жестом бросил в чан очищенную картошку. Приосанился, глаза его блестели.

— Вы действительно прожили отличную жизнь, — поддержал я старика. — Что будете делать дальше?

Диспетчер пожал плечами:

— Не знаю. К дочери слетаю, проведаю. Соскучился. А там посмотрим.

После этого разговора мы еще некоторое время рассуждали о перипетиях судьбы, а потом я поймал мысль, которая не давала покоя. Спросил у Степанова о том, как они так быстро попали к нотариусу и вернулись утром назад? Ведь город постоянно изменяет маршруты.

Николай Семенович пожал плечами:

— Не знаю. Ян все время шел впереди, велел не отставать. Постукивал своей палочкой по асфальту время от времени. Так и дошли, как обычно, туда и обратно.

Я призадумался.

Теперь все эти разговоры остались позади, я просто сижу рядом со стариком, который неторопливо помешивает почти готовый куриный суп. И именно в эти мгновения, в этой полуосвещенной каморке в углу диспетчерской, в окружении хороших людей и в предвкушении такой малости, как горячее на обед, мне было хорошо. Здесь и сейчас. Наверное, я выглядел как кот, который наблюдает из-под полуприкрытых век за сидящими перед телевизором людьми, лежа возле теплого камина.

Кажется, я даже задремал.

С улицы донесся громкий возглас, потом Илья крикнул внутрь зала:

— Вертолет летит!

Сон как рукой сняло. Я влез в предоставленные мне Степановым тапочки и заспешил на улицу.

Все, кроме Юдина, уже были тут. Серый прямоугольник взлетной площадки был покрыт лужами, ветер раскачивал стоящие поодаль деревца. Я вспомнил, как впервые ступил на эту бетонку. А теперь у меня ни вещей, ни денег. Даже одежды нет, кроме рубашки и брюк, что на мне. Все потеряно, забыто.

Стучащий звук вертолета я услышал сразу, а вот разглядеть появившуюся над горами точку не мог долго. Наконец, с помощью Степанова, который направил мой взгляд парой ориентиров, увидел маленькую фигурку винтокрылой машины, которая, казалось, еле двигалась на фоне серого неба.

— Рановато что-то, — проговорил Илья, разглядывая небо из-под козырька ладони. — Обычно после обеда прилетает.

— Интересно, как он садиться будет, если такая катавасия с местностью, — ни к кому конкретно не обращаясь спросил я.

— А он не будет садиться, — ответил диспетчер. — По крайней мере, не здесь.

Я посмотрел на него. Степанов повернул ко мне лицо и почему-то извиняющимся тоном добавил:

— Это военные, у вертолета Шишова другой звук.

— Точно, военные, — мрачно подтвердил Карчевский.

— Военные, это которые спасатели? — уточнил Илья.

— Они самые, — ответил Степанов. — Ладно, пошел я суп доваривать.

Он бросил последний взгляд на маленькую точку в небе, которая действительно, уходила над горами в сторону от нас, скрылся в дверях диспетчерской.

— Олег, — вспомнил я. — Он про маяк узнал!

— Знаю, — геолог посмотрел на меня усталыми глазами. — Оно и к лучшему.

— Погоди-ка, — шофер наставил на Олега указательный палец. — Точно, тебя я видел вместе со спасателями здесь, прежде чем отвез их к Колодцам. Ты с их старшим о чем-то разговаривал. Ну?

Карчевский достал сигареты, закурил. Сквозь дым посмотрел на Илью.

— И что?

— Точно, ты, — Илья утвердительно кивнул, довольно заулыбавшись. — Помнишь, Игорь, я тебе рассказывал? А о чем вы говорили, Олег?

— Тебе то что, — геолог не был настроен обсуждать эту тему, но Илья почему-то вцепился как репей.

— Нет, погоди, — шофер засунул руки в карманы фуфайки, вытащил сигареты и спички, тоже закурил. — Если все это замутили военные, то ты что-то знаешь, верно?

— Не верно, — нехотя пробурчал геолог, смотря на вертолет.

Вертолет на миг завис на месте, но потом вновь полетел дальше.

— Да ладно! — было видно, что Илья распаляется, он начал сильнее жестикулировать и криво усмехаться. — Как так? Не думаю, что военные стали бы говорить с кем-то посторонним. А они не простые военные, это я знаю. Так что они делают в горах?

Я слушал их диалог, а сам наблюдал за вертолетом. Что-то с ним неладное творилось. Он то поднимался, то резко опускался, словно хотел набрать высоту, но не мог.

— Олег, чего тебе скрывать? — не унимался Илья, делая быстрые затяжки и, не отрываясь, глядя на бородатого геолога. — Это по их вине мы тут как черти в рукомойнике? Это они людей похищают? Отвечай! Что это? Газ? Наркотики? Какое-то психическое оружие?

Вертолет завалился на левый борт и понесся по пологой дуге к горам. Мне на миг показалось, что от него в разные стороны тянутся тонкие нити, как от мухи в паутине. Но наваждение быстро пропало. Я бросил быстрый взгляд на Олега — видел ли он? — но Карчевский, если и видел, никак не показал этого.

— Да что ты молчишь! — шофер подскочил к геологу и схватил его за ворот анорака, тряхнул. Выглядело это несколько комично, будто худой хорек хочет подраться с флегматичной кавказской овчаркой.

Вертолет сильно накренился вперед, круто опустив нос. Ухнул почти до самых верхушек гор. И вдруг исчез, словно и не было его. Секунду спустя до нас донесся сильный хлопок, и гул вертолета пропал.

Я стоял, разинув рот от увиденного. Что произошло?

Геолог выплюнул окурок с изгрызенным фильтром, повернул лицо к шоферу, который с оторопью смотрел то на него, то на небо, где без следа растаял вертолет.

— Я спрашивал у них, какого хрена они забыли в горах и что они туда перевозят, — спокойным тоном проговорил Олег, не мигая, уставившись на шофера. Тот медленно разжимал пальцы на анораке. — Их лагерь находится как раз над магнитной аномалией, рядом с лагерем пропавших туристов. Они и нам говорили, что занимаются спасательной операцией. Но вот я был во многих спасательных операциях и ни разу не видел, чтобы была необходимость в аппаратуре, которую я сумел заметить в их лагере. А потом, когда я увидел, как они выгружают на аэродроме ящики с маркировкой биологической опасности, я подошел к старшему и задал прямой вопрос. На что получил прямой и ясный ответ.

— Что в ящиках-то было? — не удержался я от вопроса.

— Не знаю. Большие ящики, похожие на гробы, — геолог одернул высвободившийся край анорака, развернулся и пошел в диспетчерскую.

— А что тебе военный то ответил? — крикнул вдогонку успокоившийся Илья.

— А ты сам как думаешь? — через плечо ответил Олег и скрылся в темноте тамбура.

Шофер что-то забубнил себе под нос, самодовольно улыбаясь и кивая головой. Мне стало неуютно, и я последовал вслед за Карчевским.

Я ел суп из большой алюминиевой плошки, зачерпывая ароматный бульон деревянной ложкой с рисунком под хохлому. Ложка была неудобной, мне приходилось широко разевать рот, чтобы ее содержимое не пролилось на стол. Но я старался не замечать эту мелочь, наслаждаясь варевом Степанова.

Супчик был отменным.

— Извините за посуду, — в который уже раз смущенно казал Николай Семенович. — Не рассчитано у нас на такое количество едоков.

Все под стук ложек и довольное прихлебывание дружно загалдели, успокаивая диспетчера.

Тарелки и ложки у всех были действительно разномастные. Принесенные кем-то когда-то с собой, забытые, оставленные, подаренные — все они хранились в настенном шкафу возле электроплитки. Степанов придирчиво отобрал самые лучшие, без сколов, не гнутые, и раздал их присутствующим.

С глубокими тарелками дело обстояло хуже, их оказалось всего две. Одна из них оказалась тарелкой Карчевского, видимо он частенько подъедался в гостях у друга, вторую диспетчер поставил Юдину. Мне досталась широкая металлическая плошка с широкими бортами, Илье — такая же, но помельче, видимо из одного набора.

Себе Николай Семенович скромно поставил крышку от походного котелка, продолговатую, начищенную до блеска. И, невзирая на наши возражения и предложения поменяться, остался при своем.

Я поймал ложкой картофелину и проводил ее в рот, наблюдая тайком за сидящими за столом. Ели в молчании, лишь изредка кто-то нахваливал повара, чем вызывал смущенную, но довольную улыбку старика. Было видно, что каждый обдумывает сложившуюся ситуацию. И было ясно, что каждый видит ее по-своему.

Все сидели за одним столом. Стол выставили на середину каморки, накрыли целлофановой пленкой, служившей здесь скатертью. Я сидел рядом с Ильей, напротив Карчевского, который занял всю сторону. Слева и справа от нас, друг напротив друга, сидели Юдин и Степанов. Как самые старшие, во главе стола.

Илья ел суп быстро, даже нервно. Взгляд уперт в тарелку, глаза пустые. Сильно он изменился за прошедшую ночь. Нахохлившийся, выставивший в сторону локти, шофер был похож на растрепанную ворону, взгромоздившуюся на стол.

Карчевский тоже глаз не поднимал от стола, но его взгляд блуждал где-то за пределами диспетчерской, мысли были далеко отсюда. Он то и дело задумывался, замирая с ложкой. Ел аккуратно, вытирая усы и бороду салфеткой. Тени с лица спали, щеки привычно порозовели. Отошел геолог от объятий теней.

Юдин сидел за столом, выпрямившись, приосанившись. Он скинул свою шинель с шарфом, остался в вязаном пуловере. Ложка методично исчезала в недрах седой бороды, чтобы вновь появиться уже пустой, лишь шевеление усов показывало, что Ян вообще жует еду. Взгляд бывшего начальника отдела был тверд, он лишь чуть наклонял голову к ложке. Бороду он не вытирал, как Олег, но ни крошек, ни следов супа я на ней не заметил.

Я бы не решился предположить, какие мысли витают сейчас в голове этого «городского ведуна».

Лишь Степанов выглядел спокойным и добродушным. Он ел не торопясь, то и дело обводя взглядом присутствующих. И во взгляде этом была и тревога за этих людей, и приятное довольство от хорошо приготовленного супа, и желание помочь.

Мне стало неловко за то, что я знал тайну неработающего передатчика, но молчал все это время. А ведь расскажи я все раньше, глядишь, может Степанов уже и улетел бы из Славинска, а не торчал бы тут с нами.

Наконец доели последнюю добавку, суп закончился. Пустые тарелки отъехали в центр стола, появились кружки с дымящимся чаем. Карчевский и Илья закурили. По лицам сидящих за столом, я понял, что пришло время разговоров.

— Во сколько у Шишова рандеву? — нарушил молчание Олег, обращаясь к Степанову.

— А который сейчас час? — старик посмотрел на наручные часы геолога. — Примерно через сорок минут, с трех до половины четвертого.

— Думаете, прилетит? — я обвел присутствующих вопрошающим взглядом.

Олег промолчал, Илья пожал плечами. Лишь Степанов успокаивающе произнес:

— Прилетит, Игорек, конечно прилетит. У него вылет по графику.

— Да какой к чертям график? — вспылил Илья. — Ты видел, на улице что творится?

— Шишов боевой пилот, две войны прошел…

— Это-то тут причем?!

— Если распоряжения не было, то Шишов с Большака вылетит, — вставил Олег. — Но вопрос в том, сможет ли он приземлиться?

Тут он хмыкнул:

— Интересно, как вся эта галлюцинация выглядит снаружи.

— Да может и нет никакого снаружи, — буркнул шофер. — Может это во всем мире такое.

— Это только в Славинске, — произнес Ян. — Это происходит только здесь.

Илья фыркнул, уставился в чашку. Геолог заинтересованно посмотрел на Юдина:

— Чего тебе там опять духи гор нашептали?

Ян огладил свою бороду, промолчал. Карчевский секунду сверлил его взглядом, потом обратился к Степанову:

— Семеныч, что ты решил с этим своим бессменным постом? Летишь на Большак?

Старик мягко улыбнулся товарищу:

— Да, Олег, улетаю. Ничего меня тут не держит.

— Ну и хорошо. Вещи помочь собрать?

— Да у меня вещей-то… Все с собой, здесь, — старик указал на старую спортивную сумку в углу. — Собрал уже. Еще позавчера.

— А мне вот интересно, почему тени сюда не полезли, — задал я давно сверлящий меня вопрос. — И вы, Николай Семенович, переночевали спокойно, хотя костры не разводили.

Над столом повисла пауза, потом Степанов растерянно пожал плечами.

— Я не знаю, Игорек.

Мы повернулись к Юдину. Старик прислонил свой резной посох к плечу, медленно перебирал пальцами вырезанные символы. Он словно и не слушал нас, был далеко в своем мире. Но вдруг заговорил:

— В городе есть места памяти, которые рухнут в последнюю очередь, — голос Яна был ровным и спокойным. — Город умирает, и эти островки истории пока поддерживают его разум на плаву. Как память о своей жизни не дает безумцу полностью оторваться от реальности.

— Чего? — скорчил гримасу шофер.

— Конкретнее, милейший, — сказал Олег Яну. — Что за места истории?

— Городу плохо…

— Это мы поняли, видим.

— Олег, дай человеку сказать, — шикнул на геолога Степанов.

Карчевский покачал головой, но замолк.

— Из города уходит душа, почти ушла, — продолжил все тем же ровным тоном седобородый старик. — Он практически сошел с ума от внутренней пустоты и обреченности. Люди унесли с собой его память, когда покинули пределы Славинска, его идеи и помыслы. Но остались еще последние крупицы былого, моменты жизни, с которых все начиналось, которые показывают, каким он был когда-то.

Юдин наконец поднял глаза, полные неподдельной печали, обвел нас взглядом:

— Управа, в которой я жил до последнего времени, была построена сразу же после начала разработки шахты. Она, как и шахта, символ города, его сердечный клапан. Она — место памяти. Это здание аэропорта, — Ян обвел рукой зал. — Первое здание, которое видят прибывающие, и последнее, что видят убывающие. Это ворота города, место сосредоточение эмоций и надежд. Это тоже место памяти. А еще есть Колодцы. Крематорий. Старая больница.

— Ага, кажется, я понял, — кивнул Олег, вновь закурил. Я поморщился — в зале уже и так можно было топор в воздухе вешать. — Местные достопримечательности — это и есть места истории?

— Да, — кивнул Ян.

— Да тут про каждое место можно историй рассказать, — скептически скривился Илья.

— Но не каждое дорого городу, — парировал Юдин, нахмурившись.

— А что такого в доме, где у Савохина контора была? — спросил я.

— Первый жилой дом, — ответил Степанов.

— Слушай, всезнающий наш товарищ, — вновь привлек внимание Юдина геолог. — Может ты еще и про теней скажешь, которые за нами гонялись? А то у меня фантазия иссякла еще позавчера.

— Они разные. Они — обрывки воспоминаний, призраки прошлого, тени былого, поднятые с самого дна, — произнес Ян и улыбнулся странной, снисходительной улыбкой.

Шофер опять фыркнул, Карчевский удивленно поднял брови:

— Допустим. А упуская метафизику и аллегорию?

— У города не осталось мыслей, они все покинули его. У города не осталось памяти, ее забрали с собой. Город сходит с ума, умирает и к нему пришли Белый и Черный, судьи и палачи. До нас им дела нет, но они ворошат всю жизнь города, оценивают, взвешивают. И рано или поздно сделают свой вывод. Они выпустили на свободу все моменты жизни Славинска, все когда-либо случавшиеся здесь события, образы всех когда-либо живущих тут людей. И теперь все это витает в пространстве, наслаивается, сменяя друг друга.

— Эдакий концептуальный способ познания истории — раскидай все вокруг себя и наблюдай, — хмыкнул Олег. — Поправь, если я ошибусь. По твоей теории, тени — это образы нас же самих и других жителей города? Как бы наши проекции во времени? Тогда почему нападают?

— А как, по-твоему, чувствует себя история, которая уже случилась? — подался вперед Ян, вперив взгляд в геолога. — Эти образы, они уже мертвы. По своему, они лишь ненужные тени событий, произошедших когда-то. Они исчерпали себя, свое время и место. И вместе с тем превратились в голодных тварей, которые пытаются высосать твое время и твое место, чтобы повториться. Чтобы ожить. Но они как черные дыры, способны лишь поглощать.

— Это что же, — серьезным тоном спросил геолог. — В каждый миг моей жизни, который уже прошел, остается некий мой теневой двойник, навсегда обреченный вновь и вновь переживать уже случившееся?

Юдин сделал жест рукой, который я расценил как: «Примерно так».

— Прямо «День сурка», — хмыкнул Олег. — Это за мной, значит, прошлое гоняется, чтобы утащить к себе и тоже сделать прошлым? Жестко завернуто.

— Мне поведали это, теперь я говорю вам, — развел руками Юдин. — Но есть и более важные вопросы, которые следовало бы задать.

— Почему это все происходит именно здесь? — попробовал догадаться я.

— Почему здесь и сейчас собрались именно мы, — Ян поднял на меня свои глазища, которые, казалось, видели меня насквозь.

— Вертолет! — подскочил Илья, — Слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Лишь Юдин опустил голову и опять начал перебирать и оглаживать символы на посохе.

Я ничего не слышал. Недоуменно посмотрел на остальных.

— Может, послышалось? — неуверенно произнес Степанов. Нет, я не один такой.

— Да нет же! — отмахнулся шофер. — Точно летит.

Он с грохотом отодвинул стул, пролез между Юдиным и стойкой, прошмыгнул в дверцу и почти бегом выскочил из зала. Мелькнул прямоугольник дневного света, когда открылись одновременно две двери тамбура. Шофер выскочил на улицу.

Мы с Карчевским переглянулись. Он тоже поднялся из-за стола и направился к выходу. За ним потянулись я и Степанов. Ян остался сидеть за столом.

На улице шел редкий дождь. Небо, горы и бетонка окрасились в разные оттенки серого, выглядели уныло и безжизненно.

Я на всякий случай бросил взгляд по сторонам, стараясь заметить спрятавшихся по темным углам тварей. Никого.

Илья стоял в нескольких шагах от нас, на взлетной площадке. Он задрал лицо к небу, водил глазами из стороны в сторону, вслушиваясь.

Теперь, стоя на улице, я действительно услышал далекий стук вертолетных лопастей. Приходилось напрягать слух, чтобы различить его в шуме дождя.

— Ты слышишь, Игорь? — обратился ко мне Степанов. Лицо его было озабоченное и взволнованное.

— Да, — я кивнул. — Слышу.

— По звуку будто бы шишовские авиалинии, — подтвердил Олег, разглядывая небо. — Только вот не видно его.

Высокие пики гор тонули в низких тучах, затянувших все небо. Серость небес плавно переходила в серость камня.

Внезапно я упустил звук, он пропал. Я попытался уловить его вновь в шелесте капель, но заметил, что и Илья потерянно закрутил головой.

Не успел я ничего сказать, как звук вновь возобновился, но уже ближе. Существенно ближе.

— О, теперь и я слышу, — прокомментировал Николай Семенович. — Это он уже где-то над тучами идет.

Мы стали всматриваться в небо. Капли заливали глаза, неприятно сбегали по лицу, словно мелкие насекомые.

Вертолета видно не было. Но звук приближался.

— Как то странно… — начал фразу геолог, но звук вновь исчез.

Теперь уже и я понял, что что-то не так. Звук действительно исчез, это не было обманом слуха.

Вот, опять возобновился. Но уже в другой стороне, сильно справа.

Мы вышли на край взлетного поля, все еще ища глазами вертолет.

— Не оттуда он летит, — тихо сказал Степанов.

— Да он улетает! — заорал нам с середины бетонки шофер.

Звук удалялся, становился тише.

— Большак в другой стороне, — произнес Олег. — Семеныч, у тебя носимая рация не добьет?

— Нет, — старик покачал головой, огладил слипшиеся от дождя волосы. — Погода плохая, да и не заряжал я ее. Который месяц в кладовке лежит.

Звук пропал.

— Ну вот, опять, — я хлопнул себя по ноге. — Мне кажется, что не дождемся мы…

Огромная черная махина вынырнула прямо перед нами из воздуха, закрыв собой небо. Громкий рев стеганул по ушам, буквально срубил меня, швырнул на мокрый бетон.

Вертолет, опасно накренившись и буквально касаясь лопастями земли, пронесся в нескольких метрах над расползающимися в разные стороны людьми. Водяная пыль вперемешку с листьями, грязью и окурками волной накрыла меня. А когда я набрался смелости убрать от ушей ладони и открыть глаза, то вертолета уже не было. Он опять провалился в другое пространство.

В ушах звенело, на зубах скрипел песок. С одежды капало, рубашка промокла и неприятно холодила грудь и живот.

Поднимались с земли остальные. Ошарашенный Степанов, злой Илья, ругающийся Карчевский. Все такие же, как я — грязные, трясущие головами, оглушенные.

Когда слух вернулся, то я не услышал шума винтов. Вопросительно взглянул на остальных, по их виду понял, что не слышат винтокрылую машину Шишова и они.

Мы постояли в молчании еще несколько минут, мужики покурили. Потом Степанов сказал:

— Идемте в тепло. Чего мокнуть.

Они с Карчевским ушли. Потом ушел шофер, угрюмый и насупившийся.

А я все стоял и смотрел в небо. Я уже отошел от шока и изрядно промок.

Вдруг вернется? Вдруг Шишов вернется? Вдруг его кидает по пространству, как нас прошлым днем, и выбросит обратно к нам? Тогда он приземлится и заберет нас. Но надо подождать. Еще немного подождать. Недолго.

Я ждал еще десять или пятнадцать минут. Потом из диспетчерской вышел Николай Семенович, накинул мне на плечи брезентовый дождевик, взял мягко за плечи:

— Пойдем, Игорек, простудишься. Пойдем. Я чай заварил.

И вот тогда я понял, что все. Что не прилетит вертолет. Не прилетит сейчас или через полчаса. Нас бросили.

— Не переживай, — успокаивал меня Степанов, сопровождая в диспетчерскую. — Шишов наверняка вернется на базу и сообщить о том, что тут неладное происходит. И нас спасут. Надо просто подождать.

Я лишь невесело хмыкнул, но кивнул. Да, что еще остается? Единственное, что ободряет, что с этими людьми я не пропаду. Они что-нибудь придумают. Они не позволят мне умереть здесь. Действительно, надо подождать помощи.

— Ждать нельзя, не выйдет, — отрезал Юдин. — Я не знаю, сколько осталось времени, но его очень и очень мало.

Ян возбужденно ходил по залу туда-сюда, мимо потушенного мангала и свернутых матрасов. Его посох мерно постукивал по полу, похоже, это у старика превратилось в привычку.

— Но почему, Ян, — с непонимающим видом спросил Николай Семенович. — Если предположить, что Шишов вернулся и все рассказал, то ждать осталось недолго. Нас найдут и спасут.

— Если не вернулся, впрочем, тоже, — мрачно добавил Карчевский. — Если вертолет разбился, то отправят поисковиков. И представителя комиссии в город зашлют.

— Надеюсь, что с Шишовым все в порядке. Но в любом случае, это день, может два пересидеть, — кивнул словам товарища диспетчер. — Здесь же безопасно, ты сам сказал.

Юдин покачал головой, проходя мимо. Дошел до дверей тамбура, развернулся и пошагал назад.

— Все топко, нет безопасных мест. Места памяти тоже будут разобраны и поглощены всеобщим хаосом. Они самые стойкие воспоминания, но и их может стереть потухающий разум. Как клетки мозга отмирают одна за другой, нарушая взаимосвязи, отключая функции тела и степень сознания, так и город распадается на детали мозаики, которые уже не похожи на начальную картину. Славинск превращается в груду выгоревшего шлака и падение мест памяти лишь вопрос времени.

— И сколько этого времени? — спросил я.

— Если Белый и Черный стали играть пространством, то совсем мало.

— А что за Белый с Черным? Это кто вообще такие? — нервно спросил Илья. — Это что, как ангел и демон? Бог и сатана?

— У городов свои грани жизни, свои чаши на весах, — ответил Ян. — Их нельзя мерить мерками людей. Белый и Черный разбирают как город жил, смог ли выполнить свои задачи. Как он умирал. Это как время и совесть.

— В каком смысле? — переспросил я.

— Плохо, когда совесть ушла раньше, чем время предъявила свой последний счет, — изрек седобородый.

— Хрень какая-то, — сплюнул Илья.

— Короче, — Карчевскому тоже надоели мистические размышления Юдина. — Я понял лишь одно из всей этой ахинеи, прости Ян за поруганные чувства, что у нас два варианта. Первый — это ждать спасателей. Вторая — это спасать себя самим. Зная нашу систему оповещения и сроки начала поисков, я бы выбрал второе. Что скажете?

Наступила короткая пауза, которую прервал Илья.

— Я не хочу идти никуда. Здесь безопасно, нет этих чертовых тварей. А что до ерунды, которую несет этот Дед Мороз, то все это похоже на бред сивой кобылы. Для себя я уже решил, что во всем виноваты долбанные во все дыры военные. И я с них спрошу. А потом приведу помощь и наведу тут порядок. И можете идти со своими Черными и другими разноцветными в задницу.

Карчевский насмешливо крякнул, посмотрел на Степанова:

— Что скажешь, аксакал?

Николай Семенович замялся, задумчиво пожевывая губы. Потом ответил:

— Я, Олежек, теперь никуда не спешу, могу и подождать. Но если будет второй вариант дельным, то почему бы не попробовать?

Олег кивнул, перевел взгляд на меня:

— А что румяный гость скажет?

— Я хочу поскорее отсюда убраться, — твердо сказал я. — Мне ровным счетом нет никакого дела до того, что здесь происходит, но чем дальше, тем хуже. А хуже я не хочу. Я за второй вариант.

— Зря ты думаешь, что тебе нет никакого дела до происходящего здесь, — неожиданно вставил Ян. — Тебя это касается в первую очередь.

— Это почему? — неподдельно удивился я.

— А ты посмотри вокруг, — Юдин обвел рукой сидящий людей. — Кого ты видишь?

Я замешался.

— Ну как «кого», — я не знал что ответить. — Вас я вижу. Олега, Илью…

— Ты видишь тех, с кем тебя связала судьба в этом городе. Тех, с кем ты общался. Здесь нет посторонних незнакомцев. Тут только те люди, которых ты коснулся своим присутствием.

Я остался сидеть с открытым ртом. Вот тебе, бабка, и юрьев день.

Карчевский озадаченно почесал затылок, протянул.

— А ведь что-то в словах нашего акына от мира теней есть…

— Да при чем тут я? — мне стало не по себе. — Я вообще не местный!

— Вот именно, — прошелестел Юдин и я увидел, как он улыбается, ощерив зубы. Зрелище было неожиданным и пугающим.

— Ты что-то знаешь об этом? — повернулся ко мне Илья и в голосе его звучали угрожающие нотки.

— Не больше вашего!

— Но что-то в словах акына есть, — еще раз задумчиво протянул Олег, уставившись в пол.

— Совпадение, — отрезал Степанов, хлопнув по столу. — Нечего тут искать закономерности, а то еще и виновных начнете выискивать среди своих.

— Ты с кем еще общался в городе? — проигнорировал слова товарища Олег.

Я предостерегающе посмотрел на шофера, который с нехорошим интересом разглядывал меня, ответил геологу:

— Ну, не помню. Шофер какой-то подвозил. С продавщицей в магазине. С могильщиком, у него еще имя такое…

— Рай? — подсказал Степанов.

— Да, точно!

Карчевский кивнул, что-то прикидывая в голове. Все ждали. Я услышал, как тяжело сопит шофер.

— Да не, ерунда, — наконец отмахнулся он. — Игорь по меньшей мере с двумя десятками человек общался.

Я закивал. Как же неприятно чувствовать себя в такой ситуации особенным! Тем более ошибочно.

— Ты, старый, не путай, — Илья погрозил пальцем Яну. Тот даже не посмотрел в его сторону, он не отводил взгляда от меня. Я поежился.

— Ну, с этим разобрались, — Олег подмигнул мне. Сразу стало легче, я благодарно улыбнулся ему. — Так что решим-то по вопросу: уходить или оставаться?

— Раз уж есть выбор, то, Олежек, у тебя есть идеи, как покинуть город? — спросил геолога Николай Семенович.

— Есть, — Олег широко улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Вертолет МЧС.

Секунду тишины и стало шумно. Удивленно воскликнул я, что-то возбужденно затараторил шофер, хлопнул себя по лбу Степанов. Когда все угомонились, диспетчер сказал:

— А ведь верно, голова. Я совсем и забыл. Вертолет спасателей!

— Если он уже не улетел, — вставил ложку дегтя шофер.

— Что за вертолет? — волнение улеглось, меня стали интересовать детали.

— Тут недалеко есть площадка МЧС, — принялся объяснять Николай Семенович. — У них имеется маленький вертолет для экстренных случаев. Мало ли что, на операцию срочно отвести человека или сообщение доставить. Там дежурят два пилота.

— Дежурили, — вновь встрял Илья.

— Ну да, дежурили, — поправил себя диспетчер. — Только вот я их давно не видел.

— На Большаке они, — сказал Олег, почесывая бороду. — Уже месяц как.

— А как же тогда ты лететь собрался? — удивленно вытаращился на товарища Степанов.

— Я могу попробовать поднять вертолет воздух, — просто ответил геолог, улыбаясь.

Повисла пауза.

— Ну тебя в баню, — покачал головой шофер, вставая и направляясь к пепельнице. — Угробиться я и сам могу.

— Олег, у тебя часов налета сколько? — осторожно спросил Николай Семенович.

— Часов десять, — пожал плечами Олег. — Да там несложно.

— Десять часов за штурвалом? — не сдавался диспетчер.

Геолог нехорошо замялся, потом сказал в сторону:

— Я рядом с пилотом сидел, мне показывали, как и что. Когда лагерем в Гоби стояли, приходилось часто летать по делам за Пешань. Пилот меня брал для компании.

— Ты же серьезный человек, Олег, — осуждающе покачал головой диспетчер. — Нехорошо так…

— Так я серьезно смогу, — хлопнул себя по груди геолог. — Я серьезен, Семеныч. Игорь, я серьезен?

Я промолчал, размышляя, не повредился ли ночью умом геолог.

— Семеныч, поверь мне. Я не глупее пилота, я все-таки кандидат наук. Я изучил и разобрался в теме.

— О, аргумент! — поразился Степанов. — А практика как бы ни при чем?

— Ты меня знаешь! — Олег сверкнул глазами. — Я слов на ветер не бросаю. Сказал смогу — значит смогу.

— Все-все, — Степанов рассмеялся, поднимая руки. — С тобой спорить…

Я четко услышал, как над головой кто-то пробежал, гулко топая.

Смех и голоса смолкли. Все замерли на своих местах, в немом вопросе подняв лица к потолку.

Леденея, я разобрал, как где-то недалеко заиграла музыка, будто из старого патефона. Тихо-тихо, но можно различить мотив и женский вокал.

— Семеныч, — прервал напряженное молчание геолог. — Либо у тебя наверху кто-то есть, либо до нас таки добрались.

Степанов лишь с испугом посмотрел на него.

— Понятно, — понимающе кивнул Олег. — Вот и ответ на наш вопрос. Эй, Ян, это оно самое, что мы думаем?

Юдин кивнул. На его лице было абсолютно спокойное выражение, словно происходящее его не касалось.

— Надо уходить, — горячим шепотом прошипел шофер. У него подергивался в тике кончик рта.

Его слова стали сигналом к действию. Карчевский отправил меня разжигать мангал, чтобы иметь открытый огонь на всякий случай. Мне помогал Илья. Вдвоем у нас получилось споро, сухие головешки занялись быстро.

Тем временем Олег помогал Степанову упаковывать еду и воду в большой армейский баул. Еды было немного, запасы холодильника и серванта диспетчерской не были рассчитаны на походный рацион для четырех человек.

Потом мы искали палки для факелов. Степанов указал на ящик с красными оградительными колышками, на которых гвоздиками были прибиты маленькие треугольные флажки. Илья попытался было ломать ножки мебели, но диспетчер не дал. На возглас шофера о ненужности всего этого лишь отрицательно покачал головой и нетерпящий пререканий тоном сказал: «Не трогай. Хорошие вещи, грех их портить».

К факелам нашелся бензин в пластиковой бутылке, целый мешок ветоши, пачка со спичечными коробками.

Наверху, на втором этаже, кто-то время от времени скребся. Музыка то прекращалась, то начиналась вновь, иной раз звучала задом наперед. Я со страхом смотрел на закрытую и заваленную шкафом дверь лестничного пролета, перед которой стоял Юдин. Он не участвовал в общей суете, он стоял и смотрел на дверь, опершись о свой посох.

Геолог в очередной раз пресек попытку Степанова сходить наверх и посмотреть. Старик предполагал, что туда мог забраться кто-то выживший. Впрочем, на вопросы Карчевского о том, зачем выживший притащил с собой старый патефон и теперь бегает и скребется, Николай Семенович ответить не смог, поэтому на лестницу его не пустили.

В какой-то момент передо мной встал вопрос обуви. Мои ступни, перевязанные и обутые в толстые шерстяные носки, ни в одну из найденных в каптерке пар ботинок и сапог. Когда я уж было подумал, что так и придется мне идти дальше в тапочках, как Степанов извлек из дальнего угла блестящие черные калоши. Они пришлись впору, сидели как влитые и лишний раз не раздражали и без того саднящие ноги. Я прошелся в обновках по залу, вызвав улыбку Николая Семеновича и беззлобную подколку Карчевского. Калошами я остался доволен, несмотря на несколько старомодный вид. Не на VIP-вечеринку в них идти, в конце-то концов.

Наконец все было готово к выходу. Я с нарастающим страхом смотрел на убывающий свет за окном. Понимал головой, что мы запаслись факелами, что уже знаем и можем больше, чем в первый переход, мы лучше подготовлены. Но перспектива повторной встречи с потусторонними существами, рыскающими снаружи, меня страшила до нервной дрожи. Я старался не показывать свой страх, но по лицам товарищей видел, что их мысли заняты тем же. Лишь Степанов и Ян оставались спокойными. Но если Николай Семенович сохранял присутствие духа по незнанию, то на что рассчитывает Юдин? Ведь так и остался за кадром мой вопрос о том, как они смогли дойти по изменчивому городу, да еще и не нарваться на тварей. Интуиция мне подсказывала, что Ян что-то сильно недоговаривает.

Геолог подозвал всех к куче вещей, начал раздавать сумки и рюкзаки. Мне достался полупустой баул с едой. Я просунул голову в широкую лямку, повесил продолговатый мешок на спину. Судя по характерному позвякиванию и по жестко упершемуся в спину краю, в нем лежали еще и походные котелки.

Каждому досталось по несколько самодельных факелов. Геолог строго предупредил, чтобы без дела не жгли, что он скажет кому и когда.

— Неизвестно, сколько нам предстоит плутать по городу, — напутствовал Олег, обводя всех проникновенным взглядом. — По прямой в былые дни до поста МЧС можно было дойти за двадцать минут. Сейчас не знаю. Как бы там ни было — держаться вместе, поодиночке в сторону не отлучаться, друг друга из виду не терять. По ходу движения идем единой группой. Если вдруг кто-то все-таки останется один, то тут же организуйте костер. И сидите на месте, мы постараемся найти.

Геолог почесал всклокоченную бороду, криво усмехнулся:

— Ну, кто верует, молитесь. Остальным звать удачу.

Олег повернулся, чтобы открыть дверь в тамбур.

— Нет необходимости уповать на удачу, — вдруг сказал стоящий позади всех Юдин. — Я доведу вас до поста.

На него уставилось три пары удивленных глаз.

— Я могу ходить сквозь тени безумия, — пояснил Ян, выходя вперед. — Меня город наделил этим.

Он мягко отстранил дородного Карчевского, открыл дверь и вышел. Олег проводил его тяжелым взглядом, но повернувшись к нам, произнес:

— Чем черт не шутит. Пойдем за блаженным. На авось.

18

Второй этаж и башня диспетчерской колыхались в сером полумраке уходящего дня. Похожие на мираж стены здания потеряли четкость линий, границы постоянно плыли, зыбко подрагивая. Будто горячий воздух поднимался между нами и старым зданием аэродрома.

Мы стояли на дороге, ведущей прочь от вотчины Степанова. Четверо, возможно, последних живых во всем гигантском котле гор. Мы стояли и смотрели на здание диспетчерской, на уходящую в город дорогу, на сам город, виднеющийся вдалеке. Точнее на то, что теперь было городом.

Вокруг нас кружила серая пурга. Мир словно потерял свою физическую оболочку, распадался на разлетающиеся черные и серые хлопья, которые плавали в серебристом тумане из таких же частиц разной величины. На миг частицы складывались в далекие здания проспекта Мира, в жилые дома и будки остановок, но через мгновенье вновь сметались, словно песок со стола. В глубине всей этой мрачной метели проносились тени, растянутые от тонких нитей до длинных полотнищ. Они переплетались, то вдруг проявляясь четче, то пропадая из виду. Там же, в глубине метели, еле видимо, двигались неизвестные фигуры, с трудом узнаваемые, напоминающие человеческие.

И это все бушевало вокруг, бросая в лицо мягкий пепел, не оставляющий следа ни на коже, ни на одежде. Я пытался поймать их в ладонь, но рука хватала пустоту.

— Грандиозно, — в голосе Степанова явственно слышалось восхищение. Он, сам себе не веря, качал головой, с открытым ртом наблюдал этот изменчивый бульон пространства вокруг нас. Его лицо, удивленно вытянутое, напоминало лицо ребенка, увидевшего необыкновенный фокус.

— Олег, это грандиозно, — он повернулся к хмуро курившему Карчевскому, который прятал сигарету в ладонях, заглянул в лицо. — Я не видел никогда ничего подобного.

— Надо идти, если мы хотим увидеть что-то другое в своей жизни, — буркнул Илья, с неприязнью оглядываясь.

Геолог искоса бросил на него взгляд, нахмурился еще больше. Видимость составляла метров десять, потом мир превращался в сплошную движущуюся стену.

Идти дальше было страшно.

— Ян, — обратился я к Юдину, который стоял, закрыв глаза, и казалось, прислушивался к голосам в своей голове. — Вы обещали помочь нам.

Седобородый старик с неохотой вернулся в реальный мир, проверил, застегнуты ли крючки на шинели, окинул всех рассеянным взглядом.

— Нужны веревки для связок, — произнес он. — Иначе мы можем потерять кого-нибудь.

Долго упрашивать никого не пришлось. Геолог нарезал перочинным ножом несколько кусков репшнура, раздал их товарищам. Из рюкзака появилась связка монтажных карабинов.

Первый кусок пристегнули к поясу Юдина, которому предстояло идти первым, за ним встал Степанов. За диспетчером, в паре шагов, оказался шофер. Потом я. Замыкал цепочку геолог.

— Ян, — окликнул Олег старика. — Что с тенями. Факела пригодятся?

— Нет, — мотнул бородой старик. — Они пока не видят нас. Идемте.

Он махнул рукой с посохом, повернулся и не спеша пошел по дороге. Я с трудом видел спину седобородого в вихре хлопьев.

Шофер смачно сплюнул под ноги, подкинул на плечах рюкзак и пошел следом. За ним двинулся Николай Семенович. Я посмотрел на Олега, тот ободряюще кивнул. Я коротко кивнул, почувствовал натягивающийся трос и пошел вслед уходящим людям.

Следующие полчаса мы провели в полном молчании, лишь изредка что-то пел в полголоса себе под нос Илья.

Наш путь походил на дурной сон. Мы двигались вперед сквозь сумасшедшую пургу, время от времени устраивая перекличку. Из пелены серой метели выступали темные пятна, которые складывались в привычную местность перед Юдиным и рассыпаясь хлопьями позади Карчевского. Будто невидимые руки строили песочный город специально для нас, а потом одним движением разбивали его в пыль.

Я смотрел по сторонам и видел далекие черные массивы зданий, взлетающие вертолеты, спешащих по своим делам жителей. Мне чудились проявляющиеся, словно поднимающиеся из глубины омута, лица незнакомых людей. Они были похожи на лица кукол, без эмоций, неживые, недвижимые. Он проявлялись и тонули, тут и там.

Пару раз мне казалось, что я вижу гигантские человекоподобные фигуры, которые мрачными глыбами проявлялись где-то далеко в этом вихре. Они были выше домов, почти с вершины гор, они бродили в этой серой пурге, они что-то искали, сгорбившись.

Может быть, я ничего этого не видел. Может быть, то было разыгравшееся воображение, нашедшее забаву в моделировании фигур среди летающих хлопьев. Но мне стало неуютно, я чуть отстал, насколько позволил поводок, зашагал почти рядом с сопящим геологом.

— Слушай, Олег, — тихо окликнул его я. — Ты действительно думаешь, что Юдин ошибся насчет меня?

Геолог скосил глаза и посмотрел на меня поверх бороды:

— В том, что из-за тебя мы здесь, а не сгинули вместе с остальными?

Я кивнул.

— Не знаю, — геолог вновь уставился вперед. — Не думаю.

— А в остальном? — мне хотелось поговорить, я чувствовал себя неуютно.

— На самом деле мы все похищены инопланетянами и они ставят на нас социальные эксперименты. И Славинск — не Славинск, а точно отстроенная копия. А Юдин — их агент, координатор, присланный следить за нашей группой, — на полном серьезе произнес Олег.

Я нахмурился и с тревогой посмотрел на товарища:

— Ты уверен?

— Тьфу на тебя, Игорь, — Карчевский возмущенно затряс бородой. — Ты как ребенок, ей богу! Я это только что придумал, на ходу.

— Зачем?

— Игорь, людям свойственно искать объяснение непонятному. И каждый объясняет для себя так, как ему позволяет здравый смысл и фантазия. Был бы среди нас истово верующий, то завел бы волынку про Судный день. Илья вон до сих пор уверен, что все вокруг дело рук военных. Что до Яна, то он тот еще псих, выдумал такую вот сложную теорию. Так что не бери в голову.

Я задумался, но тут же спросил:

— Олег, но сам посуди, мы же идем за ним. Идем через вот это все, — я обвел рукой вокруг. — И никто на нас не нападает.

Карчевский лишь пожал плечами:

— Не знаю. Тут исследовать и исследовать, перед нами явно некий уникальный феномен. Но пока для меня главное, это спасти наши шкуры. Наука на потом. Догоняй, судя по местности, почти пришли.

Впереди выступала тянущаяся по левой стороне бетонная стена с загнутыми металлическими ушками. Проявился телефонный столб с уходящими в серую пелену проводами. Еще через несколько метров показались приоткрытые металлические ворота с белым треугольником посередине и надписью: «Внимание! Охраняемый объект!».

Миновали выгнутые от времени ворота, разобранный остов грузовика. Показалось несколько больших цистерн, выкрашенных в красный цвет, приземистое одноэтажное здание без окон. И пустая круглая вертолетная площадка с намалеванной буквой Н по центру.

— А где вертолет? — спросил в воздух Илья, подбегая к площадке. Закрутился на месте, осматриваясь, словно вертолет мог затеряться в траве. Поднял обиженное лицо: — Где?

— В Караганде, — раздосадовано буркнул геолог, подходя ближе. — Мда.

— Вот же! Кому он мог понадобиться?! — шофер со злости пнул камень, который улетел в туман.

— Подождите-ка, — вдруг поднял руку Степанов. Он наклонился, разглядывая что-то за зданием. — Идите сюда.

Мы двинулись к нему, поддерживая провисший репшнур.

За зданием, проломив несколько бетонных секций ограждения, смятый, с лопнувшей кабиной, с погнутыми винтами, с торчащим к небу под неестественным углом хвостом, в черном пятне маслянистой копоти потухшего пожара, лежал наш искомый вертолет. Лежал убитой птицей, теперь абсолютно бесполезный.

Диспетчер с геологом отстегнулись от связки, подошли к разбитой машине. Их фигуры почти тонули в пурге, я с трудом мог разглядеть их. Отстегнулся и Илья, пройдя за ними пару шагов, но остановившись на полдороге.

Карчевский заглянул в кабину, выругался. Что-то сказал Степанову, тот с сожалением покачал головой. Судя по всему, пассажирам вертолета не удалось спастись.

Когда они отошли от места аварии, я приблизился к Олегу, спросил с надеждой в голосе:

— Олег, ведь есть же еще способы спастись, верно? Что-то же можно еще придумать?

Геолог лишь вздохнул, махнув рукой. Неопределенно пожал плечами.

Мне на грудь будто положили тяжелый и холодный камень. Мешок потянул плечи вниз, я безвольно опустился на мокрую траву. Закрыл глаза, спрятав лицо в согнутых коленях, обхватил их руками. И постарался не думать ни о чем, лишь бы этот кошмар, который просто не может происходить со мной, наконец, закончился.

С самого детства я привык, что по-настоящему плохие, трагические истории происходят не со мной. С кем угодно — с людьми из телевизора, с мало знакомыми людьми, с вовсе незнакомыми людьми, с кем-то — но не со мной! Я же вот, живой, дышащий, теплый! Я не могу разбиться в автокатастрофе, не могу попасть под поезд или стать жертвой уличного насилия. Был период, когда я действительно верил в свою неуязвимость, даже бравировать этим. Потом это прошло, но сама мысль о том, что я укрыт от крупных бед и несчастий стала как сама собой разумеющаяся. Со мной! Ничто! Не может! Случиться!

А что теперь? Это все? Расплата за то, что долгие годы жил без забот? Но ведь нереально все! Этот город с этой шахтой! Эти сумасшедшие, эти тени, этот туман, эта безысходность! Этого всего не может быть! Не со мной!

Я зажмурился изо всех сил, до белых пятен, до боли. Со всей силы ударил кулаками по земле, раскрыл глаза!

Когда черные пятна прошли, я увидел меняющуюся стену странного тумана, обломки вертолета, курящих в сторонке Степанова и Карчевского, беснующегося в грязной ругани шофера, спокойно стоящего Юдина. Старик с седой бородой рассматривало меня черными провалами из-под лохматых бровей. Обрывок веревки лежал рядом с ним словно хвост.

Я решительно встал и пошагал к нему, хлюпая носом.

— Расскажи, при чем тут я, — мой тон был напряженным, в голосе были слышны еле сдерживаемые эмоции.

Старик склонил голову на бок, взгляд его водянистых глаз встретился с моим.

— Ты свежий луч в нашем заскорузлом царстве рутины, — Ян смотрел не мигая. Когда он говорил, то двигались лишь губы. — Ты как трал собрал нас здесь, не дав сгинуть. Ты — новая мысль, которая вытаскивает из памяти старые размышления.

— Я не понимаю!

— Ты же видел его, — склонился ко мне Ян. Казалось, он глядит в самую душу. — Он приходил к тебе, как приходил ко всем.

— О ком ты? — я попятился.

— О худом человеке в окне, — Ян наступал, шаг за шагом. — Ты видел его? Видел. Это он, город. Он пыталась вспомнить тебя, как других, но ты новый, вас мало что связывает. Поэтому ты не превратился в тень, как и те, кто связан с тобой. Ты не стал воспоминанием, ты — настоящее. Пока еще. Поэтому ты не такой как все…

— Замолчи! — заорал я, отталкивая старика. Тот оказался легче, чем я ожидал. Мой толчок свалил его на землю.

К нам уже спешили. Степанов, бросающий осуждающие взгляды на меня, помог подняться Юдину. Шофер встал между мной и ими, затряс меня за плечи:

— Ну чего ты, Игоряныч, остынь. Ну чего ты…

— Отстань, — я смахнул его ладони, отвернулся. Понуро отошел в сторону. Просто отчаянно хотелось водки. Да столько, чтобы нажраться до беспамятства. Краем уха услышал отрывок реплики шофера:

— …у москвича нервы сдали. Не мудрено…

С чего они решили, что я москвич? Засели в своем Мухосранске, все кто из-за гор — москвичи. И этот, посмотрите-ка, туда же — нервы сдали! На себя посмотри, герой! Где бы ты сейчас, если бы я не тащил тебя за собой прошлой ночью? Ишь, нервы сдали! Это у вас тут у всех, с вашими шахтами и городами-котлами нервы не в порядке! И психика! Уже давно и надолго! С самой задумки проекта этого Славинска, с самого момента, как эта дурная мысль пришла в голову архитектору! Для вас я хоть москвич, хоть Избранный, а все одно чужой. Между нами черта, пропасть, вы по ту сторону стоите и смотрите на меня осуждающе или с надеждой. Но на моей стороне почему-то я один.

Я бросил взгляд на стоявших поодаль людей. Все заняты своими делами, никому нет дела до проблем какого-то чужака. А ведь, подумать только, жил я сколько лет, не тужил и на тебе — попал в Славинск, город горняков и сумасшедших! И, вот везуха, стал Избранным! Да-да, вот не больше и не меньше! То есть тем, от кого что-то ждут, каких-то свершений, подвигов, поступков. Это только в кино круто, когда ты Избранный, в жизни, как видно, все по-иному. В жизни Избранность это, блин, лепет сумасшедшего и калоши на ногах! Какой из меня к чертям Избранный? Предположим, только лишь предположим, что даже это и так. Допустим, что я, клерк средней руки, должен принимать сейчас какие-то важные решения. Это кто так меня назначил? Судьба? Боги? Это им поржать захотелось? Поиздеваться? Да, вашу мать, я маленький человек! Но не навешивайте на меня эти доспехи с чужого плеча! Не лишайте меня чувства достоинства! Не подставляйте под удар остатки моего самоуважения! Я не справлюсь!

В голове ускоренным слайд-шоу пронеслись моменты, когда я действительно считал, что рожден не просто так, что я — единственный в мире такой. Что для меня особый план. Мелькали удачные стечения обстоятельств, счастливые совпадения, приятные неожиданности. Да много чего! Даже вот эта телеграмма, пропади она пропадом, из-за которой я сюда попал, и то казалась наградой свыше! Как же — квартира! А на самом-то деле! Что же на самом деле? Что стоит за моей выдуманной уникальностью? Ложь и вранье самому себе? Самообман? А я всего лишь жить хочу! Хочу вернуться домой и сидеть на попе ровно в своем офисе и ходить по выходным с друзьями в боулинг! И тупо прожигать свое время, время маленького человека!

Я зло плюнул в стену серой метели. Плевок затерялся в круговерти хлопьев.

Эх, ударить бы сейчас кого!

— Ты как? — тихо спросил вдруг из-за спины незаметно подошедший Олег и у меня сразу пропал весь воинственный пыл. Я сдулся, как воздушный шарик, осталась лишь тяжелая внутренняя усталость и глухая злоба, но уже по отношению к разговору с Юдиным, а не направленная на всех. Да еще жалость к себе. Противная, дрожащая жалость. Которой я стыдился перед участливо смотрящим геологом.

— Нормально, — мой голос чуть дрогнул и я про себя выругался.

— Ты не раскисай давай, — Олег хлопнул меня по плечу, кивнул на стоящих позади мужчин. — А то мне одному с этими не совладать будет.

Он смотрел сверху вниз, ободряюще улыбнулся. Я не смог сдержать ответную улыбку. На душе стало легче.

— Ты придумал, как нам спастись? — спросил я, поднимаясь на ноги и заглядывая ему в глаза. Карчевский не отвел взгляда, лишь прищурился:

— Есть одна мыслишка.

Он повернулся к остальным:

— Эй, мужчины! Ну-ка в кучу собрались!

Мы сошлись на окраине взлетной площадки. Я старался не смотреть на Юдина, впрочем, тот вел себя, как ни в чем не бывало. Но я все равно чувствовал его пристальное внимание ко мне. Вот ведь псих!

— Значит так, — геолог цепко оглядел нас. — В свете событий я вижу только один путь. И путь этот лежит в горы, к лагерю военных спасателей.

— Я не пойду, — заявил Илья.

— Пойдешь, — заверил его Олег. — Никуда ты не денешься. А надо будет, так я тебя поволоку силой.

Шофер набычился, но смолчал.

— Вариант такой, — продолжил Карчевский. — Мы сейчас, пока окончательно не стемнело, выдвигаемся в путь. Возле Колодцев делаем небольшую остановку, легко перекусываем и готовимся к подъему в горы. А там уж как повезет.

— А мы сможем спуститься по ту сторону гор? — спросил я. Видимо, какая-то часть паранойи шофера передалась и мне, я был не в восторге от перспективы встречи с военными.

Степанов покачал головой, а геолог пояснил:

— Дороги через горы нет. Есть скалолазные маршруты, но нам они не подойдут, нет ни навыков, ни снаряжения. Единственная тропа ведет на гребень и там упирается в высокий зуб скалы, возле которой сейчас разбит лагерь спасателей.

— Думаешь, военные нам помогут? — уточнил на всякий случай я.

— Думаю да, — не колеблясь, уверил Карчевский, но я заметил, как в последний момент он отвел глаза в сторону. Я невесело усмехнулся. Олег сам не до конца верил своим словам. Но, видимо, иного пути действительно нет, потому приходится лгать нам, чтобы дать надежду.

— Ян, — обратился Олег к седобородому. — Ты сможешь провести нас по названному маршруту.

Юдин окинул взором метель, пожевал губы, его голос был сух:

— Смогу. Но надо спешить. Становится все хуже.

Олег кивнул:

— Тогда не будем стоять. Семеныч, дорогу знаешь?

— Конечно, — откликнулся диспетчер.

— Ты с Яном идите впереди, а мы за вами, — Карчевский поправил ремни рюкзака. — Илья, двигай давай. И не пыхти, как паровоз, на месте разберемся с твоими догадками. Не забываем сцепиться леерами!

И мы вновь тронулись в путь. Впереди Ян, постукивающий своим посохом по земле, за ним Степанов. В шаге от него, чуть в стороне, жующий спичку Илья. А позади мы с геологом.

У меня опять заболели ноги, но пока вполне терпимо. Наверное, съехала повязка, содрала засохшую кровь с ран. Нужно будет на следующем привале осмотреть ступни. Сколько еще идти? Сложно ориентироваться, когда город открывается лишь маленьким участком, когда не видно перспективы вдаль. Взгляд повсюду упирается в текучую и меняющуюся стену серого хаоса, который поглотил Славинск. Что там в нем? Что произойдет с человеком, который осмелиться нырнуть в эту круговерть теней и пространств? Как так вышло, что ныряющие в этой метели твари не могут до нас добраться? Хотя, скоро уже станет совсем темно, Олег уже готовит факелы. И как Юдину удается удерживать этот туман на расстоянии от нас?

Асфальтированная дорожка появлялась перед нами из черно-серого небытия и вновь распадалась на частицы за нашими спинами, стирая следы. Безумный конструктор, строящий и ломающий свои творения. Человек, остервенело листающий старый фотоальбом в ежесекундной потребности вспомнить события минувшие.

Тьма опускалась незаметно, но неминуемо. В этой метели казалось, будто кто-то невидимый накрывает нас ладонью, желаю прихлопнуть как тараканов. Хотелось вжать голову в плечи и спешить вперед, забиться в щель и переждать ночь в безопасности. Чувство надвигающейся опасности коснулось не только меня, в какой-то момент Илья и Карчевский зажгли по факелу. Чадящий, чуть потрескивающий огонь шумел на ветру, плясал привязанной птицей, притягивая взгляд и гипнотизируя. Тьма контрастом сразу прыгнула к нам, испещренная черным серость неприятно давила на глаза. Насколько факела нам помогут в этой странной пурге, мне даже не хотелось думать.

Я почему-то вспомнил худого мужчину, которого успел заметить, балансируя на подоконнике. Не о нем ли говорил Юдин? Не тот ли это худой незнакомец из рассказов могильщика и шофера?

Не тот ли это, кто на самом деле является виновником всех бед, обрушившихся на этот шахтерский городок? Король Крыс, несущий мифический мор в отдельно взятом месте?

Боковым зрением постоянно казалось, что летающие хлопья и мелькающие тени в серой пурге складываются в узнаваемые фигуры. Но если посмотреть внимательно, то ничего этого не было. Как наваждение. Но это напрягало, заставляло непроизвольно дергаться. Поэтому я опустил голову и вперился взглядом в выщербленный асфальт. Начало стучать в висках. Давление?

Мысли вернулись к загадочному худому человеку. Я признался себе, что по итогам последних часов Юдин оказывался прав во многом, если не во всем. Конечно, не хочется, чтобы во всем.

Но в голову упорно лезут странные моменты. Вот спасение Ильи от теней. Кряжистый Олег тянет изо всех сил, без шуток. Но бесполезно. Стоит мне придти на помощь, как Илья вылетает из лап тварей как пробка из бутылки. Будто они его и не держали.

Или вот уже сам геолог похищен тенями в ночь, неспособный удержаться на месте, умирающий и слабеющий. Но я протягиваю руку, и вот он вновь оживает, встает. И тени ничего не могут со мной поделать, хотя хватают за рукава, дергают.

Я бросил взгляд назад, на Карчевского. Геолог накинул на голову капюшон анорака, лица не видно.

А может и тут прав Юдин? Может, благодаря мне эти люди, бредущие сейчас сквозь метель из воспоминаний и событий, остались живы? И может, я действительно обладаю неким даром?

У меня появилось жгучее желание отстегнуться из цепи, отойти в сторону и проверить свои силы. Если я такой уникальный на самом деле, то вдруг…

Я так задумался, что чуть не налетел на спину внезапно остановившегося Ильи. Шофер вертел головой, будто прислушиваясь. При этом лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.

Мы шли вдоль железобетонной стены, которая уходила в серое ничто, с правой стороны угадывались громады домов.

Я хотел было спросить у Ильи, в чем дело, но из серой метели показались Степанов и Юдин. Николай Семенович спросил у присутствующих:

— Вы тоже это слышали?

Шофер коротко кивнул.

— Я ничего не слышал, — сказал сзади геолог.

— Я тоже, — вставил я.

Степанов с Ильей переглянулись. Шофер опять закрутился на месте, вытягивая шею. Юдин стоял рядом, упершись на посох и безучастно смотрел в сторону. Создавалось впечатление, что он вообще не с нами.

— Вроде бы кричал кто-то, — неуверенно сказал диспетчер.

Мы замолчали, вслушиваясь в далекий гул странных Колодцев, в шелест носимого ветром песка, в поскрипывание невидимых деревьев. Странно казалось, что метель, кружащая вокруг нас, оставалась практически беззвучной, а от того воспринимающаяся еще более призрачной и нереальной.

— …Здесь Смерть себе воздвигла трон,

Здесь город, призрачный, как сон… —

голос возник ниоткуда, волной вырос до крика и так же стих, будто убавили громкость.

Я встрепенулся. Голос показался мне знакомым.

— …Стоит в уединенье странном…

Вот снова! Но откуда голос? С какой стороны? Не определить! Что твориться со звуком в этой чертовой метели?

Шлейка на поясе натянулась, когда Илья потащил меня куда-то вперед, вдоль забора. Сзади предостерегающе вскрикнул Карчевский. Попятился Степанов, хватаясь руками за репшнур.

— Ты куда это? — окрикнул шофера геолог.

Илья резко повернулся, на его губах блуждала улыбка:

— Это же Гвизда, могильщик! Живой!

Тут я вспомнил голос. Точно! Это же могильщик!

И похолодел, поймав на себе многозначительный взгляд Юдина. И легкий кивок, мол, теперь-то ты понял, что о чем я? Черт возьми, неужели Рай Терентьевич жив лишь потому, что с ним пообщался я?

А шофер уже тащил вперед, вдоль забора. За ним, спешил Степанов. Веревка дернулась и вот уже и Ян шагает следом, мерно переставляя посох. Я не заставил себя ждать, потащил за собой Карчевского.

— Полегче, ломовой, — раздался сзади голос Олега.

Мы почти бежали вдоль забора, который я наконец-то узнал. Этот забор ограждал кладбище с котельной, тянулся вдоль домов окраины. Не так давно я уходил отсюда в святой уверенности в завтрашнем дне. Вот как все обернулось то, однако.

Из полумрака метели в прыгающий свет факелов вынырнул створ ворот с надписью ««Кладбище. Крематорий. Котельная № 3», распахнутые двери. И тут же в нос ударил запах гари.

— …Здесь храмы и дворцы и башни,

Изъеденные силой дней,

В своей недвижности всегдашней,

В нагроможденности теней,

Ничем на наши не похожи… —

неожиданно сильный и чистый голос могильщика разносился над округой. Он перекрывал явственный треск ломающихся досок и пощелкивание углей.

— Быстрее! — торопил шофер. Он подбежал к воротам первым, но вот уже и мы рядом…

Огромный огненный цветок, распустившийся среди безликой серой метели. Длинные языки пламени, алыми протуберанцами выстреливающие в ночь. И искры, будто отлетающие души, устремляющиеся ввысь, тающие над головой.

Котельная и дом смотрителя охвачены пожаром. Огонь почти не дает света, он рассеивается в зернистой метели, упирается в черную, шевелящуюся массу теней, обступивших здание. Теней много, они кажутся сплошной массой, которая вливается в темноту ночи. Они стоят на краю видимости, медленно покачиваясь. Они не замечают нас.

— Над этим городом печальным,

В ночь безысходную его,

Не вспыхнет луч на Небе дальнем, —

вновь разнесся спокойный и торжественный голос могильщика. Из-за плеча застывшего Ильи я смог разглядеть раскрытое чердачное окно, стоящую возле него, на небольшом балкончике, человеческую фигуру с растрепанными волосами. Присмотревшись, я узнал в человеке старика Рая. Лицо его, безмятежное, было обращено к невидимому из-за дыма и метели небу, туда, куда улетали искры от пожара. В руках он держал большую амбарную книгу, в которой показывал мне имена умерших. Время от времени могильщик вырывал лист и легким движением руки бросал его в сторону столпившихся на кладбище теней. Неестественно белые страницы, влекомые теплым воздухом, кружили над головами тварей, то опускались, то поднимались, терялись в метели.

Гвизда давал свое последнее представление.

— И тени башен пали вниз,

И тени с башнями слились,

Как будто вдруг, и те, и те,

Они повисли в пустоте!

Очередная страница сорвалась с пальцев смотрителя, закружилась в воздухе, окруженная искрами. Из чердачного окна стали появляться робкие языки пламени. На первом этаже, вырываясь сквозь треснувшие окна и открытую дверь, пламя бушевало уже безраздельно и полностью. Я с нарастающим отчаянием понял, что старый комедиант обречен.

— Боже мой, боже, господи… — шептал рядом со мной Степанов, сжав кулаки под подбородком.

Илья будто очнулся от столбняка. Он уронил факел, рванулся вперед, к горящему зданию. Но лишь дернулся на коротком поводке веревки, забился пойманной рыбой, срывая ногти о заевший карабин. Заорал с надрывом:

— Рай! Рай!

— Ему не помочь, — навалился на шофера геолог, судорожно отцепляя пальцы хрипящего Ильи от узла веревки. — Не помочь, пойми, не помочь.

У меня к горлу подкатил комок, когда я увидел влажные от слез глаза Степанова, перекошенное лицо шофера.

— Рай! — вновь заорал Илья, борясь с Карчевский. — Да пусти же меня!

Фигура на маленьком балконе пошевелилась, блеснули стекла очков.

— Илья? — донесся голос смотрителя.

— Рай! Прыгай! — Илья с новыми силами забился в объятиях Олега. — Прыгай!

— Уже поздно, — прошептал Степанов. Действительно, Рай уже не мог прыгать. Под ним рвался из окон огонь, рядом раскачивались смертоносные тени. Да и стар он уже для подобных трюков. Даже я понимал это.

— Илья, все хорошо, — голос смотрителя звучал успокаивающе, даже ласково. — Спасибо за все. Ты не один?

— Нет, — подал голос геолог, не выпуская шофера. — Не один. Зачем ты дом поджег?

— Олег? — было видно, что Рай Терентьевич всматривается. — Я должен был это сделать. Я поймал его!

— Кого?

— Убийцу, который похищал людей! — в дыму блеснули зубы старика. Он улыбался. — Худой, высокий. Сам пришел. Я его запер в котельной.

Сзади меня хмыкнул Юдин. Я бросил на него взгляд, но он промолчал, все так же разглядывая пожар.

Смотритель закашлялся, тяжело, взахлеб. Его фигуру на секунду скрыл черный дым, поваливший из чердачного кона.

— Уходите, быстрее! Я вентиль открыл, в любой момент все может взлететь на воздух!

— А как же ты? — заорал шофер.

— Я хочу умереть в миг триумфа! — могильщик замахал руками. — Бегите! Удачи вам, друзья мои!

Гвизда широко улыбнулся, вырвал очередную страницу и помахал нам ею, прежде чем бросить вниз.

— Меж тем как с башни — мрачный вид! —

Смерть исполинская глядит.

Зияет сумрак смутных снов

Разверстых капищ и гробов! —

продолжил декламировать он.

— Надо уходить, — скорее скомандовал, чем сказал геолог, подталкивая нас прочь от ворот. Я ожидал, что шофер упрется, но он лишь часто засопел, заиграл желваками и подчинился геологу. Степанов перекрестил уже скрывшуюся от нас за стеной дыма фигуру старого могильщика, вытер слезу. Ян покачал головой каким-то своим мыслям, сказал:

— Нам нужно спешить. Те, кто бродит во тьме, скоро начнут нас искать. Гробовщик их надолго не задержит.

Меня покоробило слово «гробовщик», да и сам Ян нравился все меньше и меньше. Но свежо еще было страшное воспоминание прошлой ночи, я сам желал быстрее убраться из города. И если для этого нужно было уходить, то так тому и быть.

Мы друг за другом двинулись по призрачной дороге, прочь от кладбища. Никто не оглядывался, лишь диспетчер шептал про себя что-то похожее на молитву. А над нашими головами звучал четкий, бравурный голос Гвизды:

— И в час, когда, стеня в волне,

Сойдет тот город к глубине,

Прияв его в свою тюрьму,

Восстанет Ад, качая тьму,

И весь поклонится ему…

Но вскоре стих и он. Мы опять погрузились в ночь, отрезанные от всего мира непонятной метелью, ведомые вперед странным стариком с посохом, освещающие себе путь двумя факелами. Должно быть, сверху, мы походили на светлячков, пробирающихся сквозь бурю. Маленькие светлячки в бурлящем котле.

Мы прошли приличное расстояние, прежде чем звук взрыва донесся еле слышимым громом. Вздрогнул Илья, но не сбавил ход. Тяжело вздохнул диспетчер.

А я мысленно попрощался с Раем Терентьевичем Гвиздой. Хорошо, что он так и не узнает, что в его котельной взорвалась душа города.

Я слышал, что порой скептиками становились самые богобоязненные люди. Но также я слышал, что самые фанатичные последователи — это новообращенные верующие. Видимо, все дело в определяющем моменте, в том шоке, который перечеркивает всю твою прошлую жизнь. Это может быть шок от осознания новых истин, от столкновения с непреодолимыми обстоятельствами. Случается, что этот шок зовется просветлением, а иногда его называют горьким разочарованием. Как бы там ни было, после этого рубежа человек уже никогда не будет прежним. Потому что прежний он ошибался.

Юдин был прав — он действительно умел ходить «сквозь туман безумия». Наш маленький отряд не швыряло из одной части города в другой, дорога не путалось, была привычной и узнаваемой. Старик вышагивал впереди, останавливаясь временами, постукивая посохом по земле и прислушиваясь. В свете факелов он казался мудрым шаманом, который остается вне суетного бытия, где-то вдали от чаяний простых смертных. За время похода он обронил буквально пару фраз, всю остальную дорогу молчал, сосредоточенно всматриваясь вперед. Мне вспомнились истории про колдунов, магов и волшебников, которые овладели тайнами вселенной, могли плести сущее по своему желанию и силы природы подчинялись им. Таким магом сейчас был для меня Ян. Я уверовал в это.

Конечно, где-то в душе я осознавал, что глупо доверяться нелепо одетым старикам. Никогда в жизни я бы не доверился столь странному типу. Пусть когда-то я верил в ясновидящих и экстрасенсов, в ведьм и прорицателей, но те времена канули в лету. Я вырос, я год за годом расставался с мыслью о чудесах. Я стал думать, да нет, я твердо знал, что весь мир — это материальная и познаваемая субстанция. С возрастом я превратился в Краснова, с его скепсисом и трезвым взглядом на жизнь. И сколько же теперь иронии в том, что все возвращается назад? Именно по вине Краснова и с его участия я вновь окунаюсь в мир необъяснимого. И это ломает все мои приобретенные устои.

Я оглянулся. Шагающий позади геолог поймал мой взгляд, задорно подмигнул, мол, все хорошо. Вышло у него не очень уверенно. Даже он, я видел это, боялся. Факел в его руке нервно подергивался, глаза настороженно бегали. И я его понимал. Пусть загадочные чудовища не тревожили нас с самого начала похода, но их незримое присутствие ощущалось почти физически. То параллельно с нами долгое время шел кто-то невидимый, шурша листьями. То сквозь тьму и метель проступать мелкие огоньки, похожие на огни небольшого городка с высоты птичьего полета. То начнут шептать голоса на разный лад, женские, мужские и детские. Обрывки фраз, слов, звуков. Опять и опять, а потом задом наперед. И с порывом ветра все закончиться.

Видимо этот липкий, охвативший всех страх, стал еще одним баллом в пользу моей уверенности насчет Юдина. Если раньше я мог полагаться на несокрушимого геолога, который, казалось, мог справиться с любой проблемой, то теперь я совсем не был уверен в нем. Ведь был случай, когда я спас его. А вот сможет ли он спасти меня? Не знаю. Сейчас он всего лишь один из тех, кто покорно бредет в темноте, предоставленный судьбе и неведомому дару Яна.

Степанова и Илью я в расчет не брал. Диспетчер слишком стар и мягок, он хороший товарищ и гостеприимный хозяин, но в роли спасателя я его не видел. Илья же чересчур вспыльчивый и агрессивный, он слишком неверная поддержка в этом деле.

Поэтому я решил поставить на Юдина, держаться его в случае чего. Пусть он выглядел сумасшедшим, пусть он нес околесицу и был в целом мне неприятен, но именно он делал то, что говорил — вел нас через странную и страшную ночь к спасению. На нас не нападали, мы не блуждали по окрестностям. Какие еще нужны доказательства его правоты?

Земля ушла из-под ног так неожиданно, что показалось, будто это асфальт вдруг встал вертикально, а не я упал, со всего маху ударившись о твердую поверхность. Из глаз посыпались искры, зубы звонко клацнули. Из головы разом вышибло все мысли.

Все произошло так быстро, что я ничего не успел понять, ничего не успел сделать. А когда пришел в себя, то обнаружил, что все остальные тоже лежат рядом, пытаются встать, но как жуки падают вновь.

А землю подо мной трясло в лихорадке. Подпрыгивали камешки, сухо щелкая по асфальту. Что-то протяжно скрипело поломанным деревом рядом, за пеленой вьюги. И гул, похожий на звук Колодцев, но нарастающий и более сильный, заполнил собой все вокруг.

Я зажмурился.

Все закончилось также внезапно, как и началось. Земля подо мной перестала ходить ходуном, стих тягучий вой в воздухе. Я поднял голову, отер ладонью землю со щеки.

— Что это было? — хрипло выкрикнул где-то впереди Илья. Я почувствовал, как натянулся трос со стороны Карчевского. Из пурги выплыла черная туча, превратилась в фигуру геолога. Его лапища коснулась плеча:

— Поднимайся.

Люди вставали, отряхивались. Шофер нервно топнул ногой, закрутил головой, бросая взгляд то на Юдина, то на Карчевского.

— Что это было?

— Похоже на подземный взрыв, — неуверенно произнес Степанов.

— Это вулкан, — донесся голос Юдина. Седобородый проявился, как проявляется изображение на фотографии, выступив из ночи в свет оброненных факелов.

— Какой еще вулкан? — оторопело спросил Илья.

— На месте которого стоит город, — Ян стукнул посохом об землю. — Который был под нами. Черный и белый добрались до самых родников истории, скоро они закончат свою работу. Скоро они примут решение.

Юдин развернулся и кинул через плечо.

— Идемте. Надо спешить. Времени осталось совсем мало.

— Твою на лево, — сквозь зубы выругался Карчевский, зарываясь пальцами в волосы. — Какие масштабы, чеширский кот, какие же тут масштабы для изучений!

Я с удивлением посмотрел на него, но веревка на поясе уже дергалась, увлекая за уходящими товарищами. Я поспешил за ними.

— О чем ты, Олег? — все же не удержался.

— О хлебе насущном, — отмахнулся было геолог, но с жаром продолжил. — О том, сколько здесь работы для научных умов. Тут же кладезь новых знаний! Сюда экспедиции посылать и посылать нужно, с машинами и лабораториями. Но ведь найдется плешивая профессура, которая будет пихать палки в колеса свободным изыскателям. Загребут под НИИ, опечатают и захапают только себе. И, боюсь, таким как я, сюда дороги не будет.

«Кто о чем, а лысый о расческе», — подумал я. Тут живым бы выбраться, а этот бородатый завел волынку про научный интерес.

— А ведь я им говорил, — Олега прорвало, он уже не нуждался в собеседниках. — Я им показывал расчеты. «Нет, вы послушайте себя, — говорили мне, — Ваши выкладки ровным счетом утопичны и антинаучны». Жлобы очкастые. Самодуры криворукие. Вот вам теперь Олежек свои циферки подарит, вот вам.

Я не стал поворачиваться к Карчевскому, но живо представил, как он сейчас тычет сложенными фигой пальцами в пустоту.

Факела давали слишком мало света. Несмотря на то, что почти над самой моей головой висел потрескивающий огненный шар, который держал геолог, я вряд ли мог разглядеть, что находится в пяти шагах в сторону. Думаю, что идущий впереди Юдин видел и того меньше, факел нес за ним Илья, который не сильно старался освещать дорогу проводнику. Но, судя по всему, Ян уже вышел на известный ему маршрут, двигался старик уверенно и споро.

Асфальт под ногами сменился утрамбованным щебнем. Камни были влажные и в свете огня казались рыбьими спинами, по которым нам приходилось ступать. Из темноты то и дело вылетали рукава серой метели, которые проносились между идущими и скрывались по другую сторону процессии. Усилился ветер. В воздухе стоял низкий гул Колодцев, в котором проскакивали потусторонние звуки. Вздохи, шепот, гортанные звуки, удары по щебенке — все как в дешевом фильме про полтергейст, что могло бы показаться забавным, если бы не происходило со мной. Впервые я был благодарен тому, что не вижу существ, преследующих нас. И поспешно отворачивался, когда вдруг кто-то из теней приближался слишком близко к границе света. Пока они не могли нас достать, я старался их игнорировать.

Дорога пошла на спуск. Щебенка сменилась жухлой, примятой травой. Я узнал холм, по которому мы с Карчевским когда-то спускались к Колодцам. Осталось немного.

Юдин прибавил шаг. Мы теперь почти бежали вниз, стараясь не упасть, не дернуть связывающие нас веревки. Степанов начал немного отставать, отдуваясь. Илья потащил его за собой, я аккуратно подталкивал в спину. За мной топал геолог, покачивая факелом.

Мы миновали две глубокие лужи, чуть не упали в грязь, когда я поскользнулся. Гул стал невыносимым, заныли зубы.

Меньше стало серого вокруг, больше черного. Серая пурга рассеивалась, опадала, стелилась дымкой по земле и утекала вперед, обгоняя нас. Будто огромный пылесос затягивал в себя превратившиеся в туман воспоминания и мечты города.

— Колодцы, — с облегчением выдохнул раскрасневшийся Степанов, хватаясь за грудь. — Уф, утомился.

Перед нами чернел провал одного из загадочных Колодцев, ровная дыра в земле. Сейчас ее края были неразличимы, иллюзорны, укрыты волнами скатывающегося вниз серого тумана, которым обернулась странная метель.

Защелкали карабины, все отстегнулись от шлеек и повалили вещи на землю.

— Привал пятнадцать минут, — скомандовал Олег. — Далеко не расходимся, за пределы видимости не уходим. Илья, вотки вот тут пару факелов. Семеныч, раздай по банке тушенки на двоих. А то еще попадают с голодухи, болезные. Илья? Илья, чего ты там застыл?

Шофер стоял подле Колодца, заглядывая в него, призывно махал нам рукой. Его ноги по колено утопали в струящемся тумане, казалось, что Илья застыл на краю водопада.

Переглядываясь, мы осторожно приблизились к нему.

— Чего случилось? — спросил Олег.

Илья указал худощавой рукой вниз, восторженно протянул:

— Охренеть!

Внизу, в глубине Колодца, плескалось бездонное звездное небо.

19

Я азартно скреб по стенкам опустевшей консервной банки, выгребая жирные волокна тушенки. Было вкусно, но мало. Я с сожалением облизал ложку.

— Это не наши созвездия, — с видом знатока постановил геолог. — Могу на спор, кому не страшно.

— Верим, — отмахнулся диспетчер.

Мы сидели в кругу, на баулах и рюкзаках. В центре поблескивали пустые консервные банки с грубо открытыми ножом крышками. Из рук в руки передавалась пластиковая бутыль с остывшим чаем. Курящие курили.

Нас было четверо. Юдин быстро перекусил и ушел к Колодцу, где и прибывал последние минут десять. Трапезу мы заканчивали без него.

Вокруг нас была обычная темная ночь, у которой три торчащих рядом с нами факела отвоевали небольшой освещенный пятачок. Здесь не было серой метели, в которой смешивались и разлетались дома, дороги и еще бог весть что. Воздух был чист и свеж. О том, что в Славинске не все в порядке напоминала только струящаяся дымка в траве, которая стягивалась к огромной воронке-Колодцу. И казалось, что кроме нас, в этой черной пустоте, в этом кромешном мраке, нет больше никого.

На лицо упали мелкие капли дождя. Я поднял глаза к небу, но не увидел ничего, будто уткнулся в черный бархатный полог. Все звезды сейчас плавали, покачиваясь кувшинками, в глубине Колодцев. Но не наши звезды. Чужие.

— Чувствуете, — Илья держал на земле ладонь, которая тонула в дымке, озабоченно уставился на нас. — Трясется.

Земля действительно чуть заметно содрогалась, будто продрогшая собака. Я чувствовал это сквозь подошвы калош. Мелкая лихорадочная дрожь, еще не выглядящая опасной. Но я помнил слова Юдина о вулкане, воображение живо преподнесло картину падения в раскаленную лаву. Я боязливо поежился.

— Ян прямо на краю стоит, — с беспокойством посмотрел в сторону Юдина Николай Семенович. — Как бы не сорвался.

— Не сорвется, — заверил товарища Карчевский. — Он псих, но не дурак.

— Олег, — укоризненно посмотрел на геолога Степанов. — Зачем ты так?

— Да я сам уже не лучше, — отмахнулся Олег. — У меня весь базис элементарной физики в голове крутиться, как Гоголь в гробу. Сам себе уже не верю. И удивляться запрещаю. Потому как нельзя.

— Почему? — без особого интереса спросил я.

— Чтобы умом не поехать, — хмыкнул Олег. — Отдохнули, беженцы? Ну тогда навьючиваемся, пристегиваемся. Семеныч, банки в кучу сгреби.

Он поднялся, за ним встали и мы. Я начал вспоминать, куда положил трос с карабином. Нашел их возле одного из факелов. Сделал петлю, застегнулся. Второй конец болтался словно хвост, в него после встегнется Олег.

Пока все были заняты сбором вещей, я заметил, что Юдин отвернулся от Колодца и теперь наблюдает за нами. Он вновь стал похож на гигантскую птицу, полы шарфа развивались над бездной, пальцы цепко сжимали посох. Забавно болтались варежки на резинках, но в фигуре появилось что-то зловещее. Возможно оттого, что лицо старика стало отрешенным, тени заострили черты, а глаза холодно поблескивали из — под кустистых бровей.

— Ян! — помахал я ему. — Мы собираемся!

Юдин кивнул и махнул мне в ответ, приглашая подойти. Я вытащил один факел из земли, пошел к седобородому. Какой-то он напряженный весь. Случилось чего?

— В чем дело, Ян? — спросил я, останавливаясь напротив.

Глаза Юдина черными углями замерли в темноте глазниц, губы сжаты в тонкую нить. Старый шаман, полный холодной решимости.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил я, нахмурившись.

— Мы не можем идти дальше, — сухо сказал старик.

— Как не можем? — удивился я. — Почему?

— Бегство — это не выход, — старик, не мигая, смотрел на меня.

— А что выход? Ты же сказал, что скоро станет совсем плохо, что нужно спешить.

— Бегство не спасет город.

— Бегство спасет нас.

— Город должен жить.

— Города больше нет, Ян, — я взмахнул факелом в сторону. — От города остались одни воспоминания. Нечего спасать. Ты же видишь.

Юдин покачал головой:

— У города еще осталась надежда, я понял это. Он еще может вернуться из комы. Ему лишь нужно начать с чистого листа. Нужен первый росчерк, первый мазок. Первая мысль. Которая потащит за собой все остальное. Город начинает новую жизнь, когда туда приходят новые люди.

Я оторопело смотрел на старика. Его борода развивалась на ветру, взгляд горел, на лице читалась фанатичная уверенность в своих словах. И я понял, к чему он клонит. О да, я понял это.

— Я не останусь здесь, Ян, — отрезал я. — Я поверил тебе раньше, но сейчас ты просишь явно больше, чем я готов дать.

Старик шагнул ко мне, приближаясь почти вплотную, схватился свободной рукой за факел. Свет пламени отбрасывал на него багровые отблески, на одну половину лица легла непроглядная тень.

— Если ты уйдешь, то город умрет, пойми. Ты здесь появился не случайно, не случайно город не отдал тебе судьям с остальными воспоминаниями. Он приберег тебя для этого случая. Он надеется, что ты спасешь его. Ты — козырь в рукаве. И я не дам тебе подвести его.

— Это тебе город сказал, чертов псих? — зло прошипел я ему в лицо.

— Это мое предназначение, — оскалился Ян и дернул на себя факел.

Да что он себе вообразил?! Я дернул в ответ, отступая. Но старик, словно клещ, вцепился в древко, его узловатые пальцы и не думали разжиматься.

— Да что ты творишь! — рявкнул на него я.

Дальнейшее произошло в мгновение ока. Старик вдруг бросился ко мне всем телом, обхватил руками, прильнул. Я от неожиданности растерялся, а старик уже повис на мне, начал валиться на спину, увлекая меня на себя. Увлекая меня прямо к краю обрыва!

Я заорал, с ужасом понимая, что вот-вот рухну прямо в Колодец. Старик что-то шептал мне на ухо, прижавшись колючей щекой. Его шапка съехала на бок, закрыла мне половину лица. Я пытался оторвать его, но тщетно, пальцы скользили по ткани бушлата.

Я почувствовал, как окончательно теряю равновесие, силу тяжести уже не одолеть. Замерло сердце. Перехватило дыхание.

Мы полетели вниз, прямо в плещущиеся звезды.

Чужие созвездия, рванувшие навстречу. Разноцветные огни, покачивающиеся на невидимых волнах. Песочная спираль далекой галактики, превратившаяся в водоворот. И холод глубин космоса, дыхнувший в лицо…

Рывок был столь сильным, что меня сложило пополам, выбив из легких воздух. Юдина сорвало с меня, его размахивающая ногами и руками фигура мелькнула на фоне звезд, после чего канула в черноту жидкого неба.

Ощущение было, словно мне со всего маху ударили палкой по животу. Страховочный трос впился в тело, я трепыхающимся маятником качался над пропастью. Со стоном я откинулся назад, схватился за туго натянутый репшнур, придал телу вертикальное положение. Петля тут же поползла к подмышкам, задирая одежду.

Трос уходил вверх, терялся на фоне каменистой стены Колодца. Сверху на меня лился серый туман, подсвеченный алым. Я не сразу понял, что это факел, который кто-то держит над краем обрыва.

— Игорь! Живой? — донесся крик Карчевского.

— Да, — крикнул было я, но из моего рта вырвался лишь полузадушенный хрип. Прокашлялся, уже громче ответил. — Да! Живой!

— Держись, — скомандовал геолог, и я почувствовал, как трос дернулся, пополз вверх. Я, как мог, помогал товарищам, упирался ногами во влажные камни. Калоши давали хорошее сцепление, но не держались на ногах, съезжали с пяток и грозили свалиться.

Несколько рывков — и вот я уже судорожно хватаюсь за край Колодца, меня подхватывают за локти, втаскивают наверх. Я валюсь на бок, глупо смеюсь, растирая онемевшее от гримасы страха лицо. Вижу, что карабин Карчевского встегнут в карабин моего репшнура. Когда он успел? Неужели когда мы уже летели вниз, прыжком оказался рядом и одним ударом вщелкнулся в стальное кольцо? А потом уперся ногами в край Колодца, рискуя полететь следом? А после подоспели Илья и Степанов, потянули, оттащили. И помогли вытащить меня. Оставили меня в живых. Спасли.

Я перестал нервно хватать воздух сухим ртом. Зажмурился, закрыв лицо ладонями, подтянул колени к груди.

Я мог умереть. Умереть! Только что, вот здесь, сейчас. Еще несколько секунд назад меня могло бы не стать. Совсем.

Я сжался еще крепче.

— Все-все, успокойся, — на плечо легла легкая рука Николая Семеновича, его вкрадчивый голос успокаивал. — Все позади.

Со стороны раздался окрик Ильи:

— Ян!

И ответ Карчевского:

— Не, не видно. Упал.

— Что у вас произошло? — спросил у меня Степанов.

Я глубоко вздохнул, опустил ладони, скосил глаза на диспетчера. Он сидел рядом со мной на корточках, на его лице сочувствие мешалось с тревогой.

— Что ты ему сказал?

— Он сказал, что я должен остаться в городе, — сказал я. — Он сказал, что так город останется жить. Я отказался. Он решил скинуть меня вниз. Повис на мне…

— Мы уж подумали, что вы случайно сорвались, — произнес диспетчер.

К нам подошли Илья и Олег. Факелы в их руках светили ярко, освещая мрачные лица товарищей.

— А я вот понял, что дело нечисто, — произнес уверенно Илья. — Мне этот медиум сразу не понравился.

Карчевский задумчиво смотрел на меня, размышляя. Тяжело вздохнул, качая головой:

— Жалко Яна. Хороший был мужик. С придурью, но хороший.

— Жалко? — вспылил я. — Он меня чуть вниз не утащил!

— Не кипятись, — Олег не желал спорить. — Все обошлось. Моя вина, не углядел.

— Да чего там смотреть-то было? — хмыкнул Илья. — Я от этого иллюзиониста иного и не ожидал.

— Хватит, — оборвал обсуждение Степанов. — Человека больше нет. Каким бы ни был…

Он замолчал, тяжело вздохнул.

Илья пренебрежительно фыркнул, повел плечами. Казалось, он испытывал облегчение от гибели Юдина.

Несколько минут мы провели в молчании, под аккомпанемент тянущего душу гула Колодцев. Я приходил в себя после падения в звездную бездну, выравнивал дыхание. Успокоился, поднялся с земли. Посмотрел на сидящего рядом, на сложенных вещах, Степанова. Он опустил плечи, уставился отстраненным взором в темноту. Может размышлял, может вспоминал что-то. Должно быть и Ян, и смотритель кладбища Гвизда, были для Николая Семеновича представителями его, Степанова, эпохи. Представителями того времени, когда была еще вера в светлое будущее, когда города строились для свершений, а люди жили для подвига. И должно быть старику сейчас было тяжелее всех нас, видеть, как один за другим уходят из жизни соратники, как тьма поглощает труд всей жизни.

Откуда-то вернулся Карчевский. Я и не заметил, как он, вооружившись факелом, отошел в сторону. Вернулся геолог уже с виданным мной металлическим цилиндром. Я сообразил, что это тот самый синтезатор частот.

Карчевский прошел мимо, спрятал цилиндр в недра своей сумки. Вид геолога был мрачен.

Под ногами снова задрожала земля. На сей раз я даже смог ощутить несильные, но явственные толчки.

— Пора идти? — прервал я молчание. Странно, но отчего-то мне казалось, что каждый из присутствующих хотел как можно дольше не задавать данный вопрос. Конечно же, все дело было в погибшем Юдине. Точнее, в его странном даре.

Мой вопрос повис в воздухе, лишь пожал плечами Илья. Зато Карчевский смачно сплюнул, ткнул себе за спину пальцем.

— Нас там уже заждались.

Поежился отвернувшийся шофер. Медленно покачал головой диспетчер.

— Но идти надо, — подытожил общее настроение геолог. — Чую я, тут скоро станет совсем херово. Последний день Помпеи.

Во мне боролось два желания. Первое капризным фальцетом стенало о том, что нужно остаться, переждать, что в темноте страшно, холодно, что там обитают существа.

Второе желание, злое и упертое, терпеливо уверяло, что нужно идти, авось пробьемся, тропинка рядом, а там и до вершины, до лагеря, до спасения недалеко.

Я не хотел брать на себя ответственность в потакании кому-либо из них.

— Не раскисаем, — словно прочитал мои мысли геолог. — Последний рывок остался. У нас есть факела и если будем держаться друг друга, то прорвемся. Местность вроде перестала скакать, так что дорога пойдет веселее. Вставайте.

Бородатый гигант преобразился. Из вечного упрямого скептика и одиночки он на глазах превратился в умелого лидера. Олег хлопнул по плечу Илью, помог подняться Степанову. Даже нашел силы улыбнуться мне.

— Держись, — сказал он. — Выберемся.

Когда мы вновь превратились в сцепленный шнурами караван, геолог окинул всех взглядом, скомандовал:

— Идем быстро, смотрим по сторонам. Факелы у меня и у Ильи. Игорь и Семеныч, держите наготове спички. И не профукайте запасные факелы, их достаточно, но лучше иметь лишку. Если кого-то схватят, то останавливаемся и отбиваем огнем. Готовы?

И мы пошли в темноту. Олег, за ним я, Степанов и замыкающим Илья. Словно странная процессия с факелами, чумное шествие по умирающему городу.

Чистая тьма, окружавшая нас у Колодцев, стала разбавляться хлопьями серого тумана. Зернистая серость, словно пепел, поднималась с земли, заполняла собой все вокруг, закручивалась в спирали потоками воздуха. Спирали разбивались, сплетались. Появились вкрапления черно-смоляного, будто рои мух. Настоящие щупальца и облака разных оттенков серого проплывали мимо. Еще несколько шагов и мы вновь оказались в непроглядной пурге из частиц стираемого неведомыми силами города, из воспоминаний и времени.

И вместе с метелью вернулись голодные тени.

В далеком-далеком детстве у меня случилось, наверное, самое первое сильное потрясение, которое перевернуло весь мой тогдашний мир и представление о сути вещей. Как-то под Новый Год к нам в гости пришли Дед Мороз со Снегурочкой. Я был еще в том возрасте, когда по-настоящему веришь в чудеса, в то, что маги и волшебники живут рядом, а землю населяют необыкновенные существа из сказок. Поэтому прихода Деда Мороза, обещанного родителями, я ждал с особым трепетом.

Помню, чем ближе становилось к назначенному времени, тем больше я начинал нервничать и переживать. А вдруг Дед Мороз не придет? Вдруг заблудиться или задержится? Вдруг не принесет подарков?

Уже было и не до игр, не до праздничных передач по черно-белому телевизору, не до вкусных мандаринов и конфет. Я стоял на цыпочках возле окна, чувствуя животом тепло чугунной батареи, и всматривался в подсвеченный желтым уличным освещением пейзаж. Было уже темно, в свет фонаря сверху опускались тяжелые, лохматые хлопья белейшего снега. Все это завораживало, снежинки кружились и опускались на нетронутые сугробы. А я все смотрел по сторонам, оттаивая ладошкой наступающий на участки стекла лед, смотрел и смотрел.

И все равно упустил момент. Звонок в дверь прозвучал столь неожиданно, что я даже вскрикнул от радости. Побежал в коридор, вдыхая пришедший с улицы холодный воздух, который принесли с собой добрый Дед Мороз и прекрасная Снегурочка.

Потом были подарки, стихи, пожелания. Шелест оберточной бумаги, радость от желанной игрушки, смех и умиротворения.

Как то так вышло, что не уложили спать в полночь, поэтому вместе с взрослыми встретил звон курантов, жег бенгальские огни и загадывал желания. А потом все же был выпровожен в ванную, что бы чистить зубы перед сном.

И вот когда я шел в ванную комнату, то увидел, что на кухне стоят мой папа и недавний Дед Мороз, а ныне брат отца дядя Коля. Увидел, что они курят, а у Деда Мороза борода ненастоящая и висит на веревке в районе воротника. Увидел, что расстегнута красная шуба, а под ней горловина вязаного свитера, в котором дядя приходил в холодные зимние дни в гости. Увидел и впервые испытал крах чуда, в которое верил беззаветно. Это оказалось очень больно.

Что-то подобное я испытывал и сейчас — моя обещанная Юдиным и взлелеянная моим самолюбием уникальность не работала. Не было у меня никакого особенного дара. Я не мог разводить мглу и отпугивать чудовищ. И узнал я об этом быстрее, чем хотелось бы.

Не успели мы отойти на достаточное расстояние от Колодцев, как из метели выступила тень. Высокая, почти квадратная, она перегородила путь. Карчевский без разговоров ткнул в нее факелом, не останавливаясь. Сзади засопел Илья, я услышал гул проносящегося из стороны в сторону огня. Нас брали в кольцо.

Через несколько минут, когда дорога уперлась в каменную стену, и мы вынуждены были продолжать путь вдоль подножия, сразу несколько тварей рванулись к нам, схватили Степанова за ногу. Факел шофера опалил мне лицо, но помог отбить существ.

Тени кружились вокруг нас, как акулы вокруг утопающего. Их безликие фигуры мелькали в рукавах метели то тут, то там и невозможно было даже примерно представить их количество. Длинные, похожие на щупальца, конечности выстреливали в нас из серого ничто, заполнившего все вокруг нас, но пока тщетно. Огонь факелов пока отгонял их, хотя и не мог разогнать темноту, он лишь освещал неровными пятнами некоторые участки.

В какой-то момент Карчевский остановился, поворачивая голову то вправо, то влево. Скорее всего, он пытался вспомнить дорогу. Именно в это момент на нас и напали.

Серое передо мной неожиданно сделалось черным. Я с тревогой поднял глаза, судорожно дергая репшнур. И прямо на меня метель выплюнула темную тварь. А следом еще, и еще, и еще. Закричал Илья, расчертив огненный полукруг в воздухе. Я дернулся, отпрыгивая назад, оступился, упал, потащил за собой Степанова.

Старик, неловко взмахнув руками, полетел на меня. По голове больно ударили древки для факелов. Репшнур дернули со стороны шофера, я успел заметить, что он не видит, что с нами случилось. Потом в отблески огней впрыгнула массивная фигура геолога с факелом над головой. «Как статуя Свободы», — мелькнула у меня идиотская мысль, а после меня потащило по камням.

Ощущение было такое, словно меня оплели десятки холодных водяных струй. Они проникали под одежду, обжигали кожу, проходили сквозь нее и внедрялись в теплоту тела. Черные тела заполонили все, слились с ночной тьмой, зашептались, зашушукались, дернули. Что-то летело из-под меня, я с трудом сообразил, что это мелкие камни. Меня волокли.

Боли не было. Меня заморозили, окутав мысли одеялом из снега. Лишая памяти и желаний.

В затухающий мир ворвалось болезненное яркое пятно. Малиновым шаром пронеслось оно надо мной, снова и снова. Рывок. Еще. В другую сторону. А мне все равно. И вижу я все расплывчато.

Огней стало больше, числом три. Они рассерженными шмелями кружили вокруг, вытанцовывая круги и восьмерки. Назойливый шум вдруг стал распадаться на резкие и неприятные голоса, которые орали исступленно, ругались и молились.

Еще рывок. В сторону и вверх.

— Да вставай же! — и удар по щекам.

Пелена раскололась надвое, слетела с глаз. Ужасно заболело в груди, выше, выше и вот я уже захожусь в кашле, пытаясь отхаркать сухость во рту.

— Твою дивизию!

— Падлы! Жрите!

— Спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Я почувствовал ноги, ватные в коленях. Я перестал кашлять, сгреб к груди сумку с торчащими в разные стороны палками для факелов. Скорее инстинктивно, чем осознанно.

— Ай, молодец! — мне подставили плечо. — Не падай!

Наконец вернулось зрение. Первыми увидел ободранные, в ссадинах руки, грязны брюки с торчащими нитками. Еще плохо соображая, я окинул поле боя.

Три моих товарища, обступив меня, спина к спине отмахивались от теней. Гудело пламя, сыпали искры, качались, уходя от света и смыкаясь вновь за огнем чудовища. К нам одновременно тянулось столько тварей, что их движения можно было сравнить с шевелением ядовитой бахромы медузы. Это было нестерпимо противно и грандиозно одновременно. Если бы не рассекающие вдоль и поперек воздух огненные линии, нас бы уже давно поглотило бы.

— Хватай факел и зажигай! — скомандовал мне, не оборачиваясь, геолог. — В себя по дороге придешь.

После того, как я лихорадочно, роняя коробок и ломая спички, зажег промасленную тряпку, занял место в нашей команде, мы постарались продолжить путь. Мы огненной каракатицей начали пятиться вдоль холодно и безжизненной каменной стены. Мы поднимали тех, кого теням удавалось ухватить за ноги, тех, у кого потух факел. Мы останавливались и тыкали огнем в стороны, размахивали, вертели и крутили вокруг себя. Мы топали и кричали, будто отпугивали стаю псов. Наши лица, волосы и руки были опалены огненной круговертью, мы пока еще успевали замечать, как тут и там тлеет одежда от попадающих искр.

Когда мы достигли начала тропы, нашу группу попытались растащить. Невзирая на огонь, рассыпаясь и теряя очертания, бледнее и исчезая в воздухе, со всех сторон хлынули чудовища. Похожие на кляксы, на человеческие фигуры, свивающиеся вместе и нависающие друг над другом, они разом обрушились на нас.

Я с ужасом смотрел на стремительно приближающихся темных призраков, я потерял чувство реальности. Минуты сжались в мгновения.

Нас захлестнуло холодным воздухом, чуть не сбило с ног. Я отступил назад, уперся спиной в Степанова. Судорожно замахал факелом, но это было все равно, что сражаться мечом против пчел.

Черные бестелесные руки хватали одежду, обжигали лицо. Холод проник в рот и нос, гортань резало. Я закашлялся, хватаясь было одной рукой за грудь, но не смог — рука не слушалась меня, объятая черным маревом.

Крики, мелькание факелов, толчки и рывки. Нас будто драла на части беснующаяся толпа. Впрочем, так оно и было.

Упал Илья, его факел улетел в сторону. Шофера потащили за ноги в ночь, он вцепился в землю пальцами, сдирая ногти. Шнур между ним и Степановым натянулся, старик не смог удержать равновесия, тоже полетел на землю. Еще в воздухе его поймали, потащили вслед за орущим шофером. Репшнур натянулся, но я удержался на ногах.

— Олег! — заорал я в страхе, понимая, что сейчас упаду и я. — Олег!

Геолог с перекошенным от ярости лицом подскочил ко мне, взмахнул факелом, отгоняя тень. Он пробежал мимо, в сторону, куда волокли товарищей. Я бросился за ним, рискуя споткнуться о трос. Вдвоем мы отогнали чудовищ, за шиворот подтянули почти недвижимого Илью и бледного от страха Николая Семеновича. Я отдал Карчевскому свой факел, сам же упал на колени, вытянул из упавших сумок еще три факела. Споро зажег их, с трудом воткнул в землю вокруг лежащих тел.

Долгих семь минут Илья и Степанов приходили в себя. Поднялись, охая и матерясь, зажгли факела. Поддерживая друг друга, мы продолжили путь.

Спустя полчаса мы, наконец, вышли на тропу, ведущую к вершине горного кольца. Тропа оказалась довольно широким каменным карнизом, который полого уводил наверх. Здесь без труда можно было ездить на машине, но мы прижались к холодному камню горы подальше от края, чтобы обезопасить себя хотя бы со спины.

Почему твари боятся огня? Почему именно огня? Свет электрических фонарей им безразличен. Уж не потому ли, что именно огонь зачастую причастен к уничтожению человеческой истории?

Стало холоднее. Поднялся ветер, но вопреки ожиданиям он не прогнал серую метель, лишь породил стремительные спирали новые течения в этой странной крупе. Черные хлопья мелькали так, что рябило в глазах, в лицо летели песок и мелкие камни.

Карчевский прибавил ходу, но через несколько минут пришлось вновь замедлиться — Степанов начал задыхаться, хвататься за бок. Начал чувствовать усталость и я, все чаще и чаще перекладывая факел из руки в руку.

Серое, черное, алое. Серое, черное, алое. Сводящая с ума проносящаяся мимо метель, черные фигуры, выныривающие из серости. Алый мазок пламени поперек черноты. И вновь и вновь, и снова и снова. Одно и то же не переставая.

На холодные прикосновения уже не обращаешь внимания. Не успели схватить — и хорошо. Бережешь ноги, чаще всего прорываются там. Если факел сильно искрит, значит, пора доставать новый. Если натянулся репшнур, значит, с той стороны нужна помощь.

Простые правила, я быстро учусь.

Метр за метром, метр за метром, но дорога на вид одна и та же. Перспектива теряется в беснующейся пурге и создается ощущение движения на месте. Под ногами шероховатый грунт, за спиной бесконечная каменная стена, передо мной — проносящаяся мимо серая пелена с прячущимися голодными тварями.

Спереди передают фляжку. Делаю три долгих глотка, сами собой закрываются глаза. На миг, но этого достаточно, чтобы дернули за ногу. Роняю флягу, тыкаю в тянущиеся ко мне руки-щупальца факелом. Зазевался, мазнули по лицу. Отпрянул назад, больно стукнулся спиной о камень стены. Ничего не вижу, зрение вмиг потеряло четкость. Неистово дергаю трос со стороны Ильи, тут же пламя его факела перемещается ближе ко мне, крест-накрест рубит черноту и серость, с шумом рассекая воздух. Но тут же возвращается назад — дольше нельзя, утащат самого. Но я уже очухался, трясу головой как контуженный, но отмахиваюсь короткой палкой с алым спасением на конце. Отмахиваюсь, тыкаю, рублю.

Секунды кажутся минутами, минуты — часами. Часы — вечностью. Целых две вечности прошло, прежде чем я спросил, сколько еще осталось идти.

— Илья, — выдохнул я в направлении сутулой фигуры шофера. — Долго еще?

Шофер лишь кинул в мою сторону взгляд, в котором застыла отчаянная злоба.

— Долго, — каркнул он, орудуя факелом. И отвернулся, худой, колючий, напряженный. Похожий на загнанную в угол крысу.

Я внутренне застонал. Почему долго? Насколько долго?

Я попытался сосредоточиться на усталости в руках. Болели мышцы, запястья одеревенели. Сколько я еще смогу махать факелом, прежде чем пальцы перестанут слушаться меня? И сколько еще предстоит сменить факелов, прежде чем мы достигнем вершины?

Я скосил глаза к торчащим из сумки палкам. Один факел горит двадцать-тридцать минут, но чем интенсивнее им махать, тем скорее прогорает масло и начинает распадаться тряпка. Беглым взглядом насчитал примерно десяток в запасе.

Искры чуть было не воспламенили промасленную ткань сумки, я вовремя заметил, сбил краснеющий уголек на землю. Обратил внимание на то, что Степанов идет по стенке, облокотившись плечом. Совсем тяжело старику. Карчевского, идущего первым, я уже не видел, лишь алый болид его факела нет-нет, да и скроется за массивной фигурой геолога.

Твари пока не предпринимали попыток атаковать нас волнами, это дало передышку. Отмахиваясь от одиночных теней, мы перекусили на ходу. Еду вытаскивал отдувающийся Николай Семенович, мы прикрывали его, сгрудившись вокруг. Я впервые за последние часы увидел лицо Олега, когда он появился возле диспетчера. Карчевский блеснул белками глаз, удостоверился, что все целы. В его бороде зияли новые подпалины, кожа стала серой от пыли. Насколько тяжело идти первому, встречаю грудью ветер и танцующих теней?

Я с надеждой посмотрел на него, ища поддержки, но геолог не заметил, он был предельно собранным. Карчевский, шевеля губами, пересчитал у всех факелы, велел не растягиваться, следить за сцепками. Сунул в рот бутерброд, проглотил, почти не жуя, запил из фляги. Махнул вперед:

— Двинулись, половину пути прошли.

И эти слова стали для меня лучшим ободрением. Впрочем, вскоре мне стало не до потакания своим чувствам.

За свистом ветра, смешиваемого с призрачными голосами теней, я расслышал, как катятся камни по склону. Мои ноги начали дрожать, и я не сразу сообразил, что это дрожит дорога под нами. И гул, нарастающий, нагоняющий, будто тысячи подземных барабанщиков неслись к нам по своим подземным ходам, ударяя в огромные барабаны. Бум-бум, бум-бум, бум-бум-бум, бум-бум-бум! Удары учащались, усиливались, а вместе с ними подпрыгивал горный карниз, стены, сам воздух вокруг.

Что-то первобытное проснулось во мне, проснулось и взорвалось холодным, всепоглощающим ужасом. Удары сливались с учащающимися ударами сердца, заставляли ходить ходуном все нутро. Я заметался в приступе нахлынувшей паники, дернул шнур, один, другой, почти выронил факел, засипел, озираясь и опускаясь на корточки, потому что ноги больше не держали.

Бам! — и я повалился на бок! Мир начало трясти, меня подкидывало и подкидывало, как лягушку на барабане. Факел упал, покатился в сторону. В лицо брызнула каменная крошка, уши заложило от страшного грохота вокруг. Я кричал, кричал так громко, как только мог. Не понимая, что происходит, в наступившей темноте — возможно, я даже на секунду отключился, выбитый наступившим адом.

Потом кто-то навалился сверху, тяжелый, воняющий табаком и сырой одеждой. Навалился, прижал к бьющейся в агонии земле, накрыл мою голову большими ладонями. Успокаивающе заговорил на ухо свистящим шепотом. Приходя в себя, я разобрал:

— Это разлом, просто разлом, не волнуйся, успокойся…

Я проморгался, размазывая слезы по щекам, судорожно глотнул холодный воздух. Наговор Карчевского помог, я дернул плечами, давая понять, что готов подниматься.

Земля тряслась, сверху на нас сыпались мелкие камни и песок. Росчерки двух факелов, казалось, пронеслись практически подле меня. Это Степанов и Илья, не переставая, отгоняли от нас тварей.

— Что это было? — спросил я, повышая голос, чтобы перекричать глухие подземные удары.

— Вставай! — Олег, весь перемазанный грязью, помог подняться, сунул в руку древко факела. — Сейчас будем бежать, как сможем быстро. Землетрясение.

И он указал рукой назад.

Там лежал мой укатившийся факел. Затухающий, он ронял тлеющий частички материи в разверзшуюся пропасть, образовавшуюся там, где карниз рухнул вниз. Я охнул, понимая, что там могли оказаться мы.

Не дав опомниться, геолог скомандовал бежать. Я лишь успел бросить взгляд на Степанова и на Илью. Выглядели они лучше, чем я, видимо на своем веку успели пережить несколько землетрясений. Даже Степанов, бледный и растирающий виски, был полон решимости. Впрочем, я уже давно понял, что эти люди оказались более подготовленными к происходящему, чем я.

Дальнейшее слилось в один момент, и этот бесконечный момент мы бежим. Бежим вдоль стены, отталкиваясь от нее руками. Бежим тяжело, раздражающе дергая друг друга за шнуры. Бежим, чувствую под ногами вздрагивающую почву, отмахиваясь факелами от тянущих рук. Бежим в темноте, в серо-черном буране, в котором разнородные по оттенку рукава завивается спиралями и кольцами, принося и унося с собой безликие фигуры тварей.

Все походило на кошмарный сон. Мы спасались от преследователей, продавливая телами вязкий воздух, тяжело дыша и обливаясь потом, но все равно казалось, будто бежим на месте. Но лишь одна мысль стучала в моей голове, за которую я хватался как утопающий за круг — с каждым шагом меньше идти. С каждым я шагом ближе спасение. Невозможно, чтобы мы преодолели весь этот путь напрасно.

Запас сил таял с каждым выдохом. Хрипел впереди меня Степанов, его шатало из стороны в сторону. Карчевскому приходилось бежать полубоком, отгоняя теней и от себя и от ослабшего старика. Я пытался помогать, толкая диспетчера в спину, но лишь сбивал того с темпа. А потом стало еще хуже.

У меня начало двоиться в глазах, закололо в боку и не хватало дыхания. Рот пересох, в ушах стучало. Предательски подкашивались колени, нестерпимо простреливало в стертых ступнях. Отвык я от длительных забегов. Хотелось упасть и не подниматься, а потом пить, пить, глотками, жадно, выливая на лицо холодную влагу. Но я старался, я пытался не подать виду. Скрипел зубами, ругался в голос, с шумом выдыхал. Шаг — вдох, два шага — выдох, шаг — вдох, два шага — выдох. Вдох носом — выдох ртом, вдох носом — выдох ртом. Раз-два, раз-два, переставляй ноги, офисный планктон!

Но организм начал сдаваться раньше, чем моя воля.

Факел давно выпал из моих рук, правое плечо онемело от ударов о стену. Я несколько раз падал, но бегущий позади Илья грубо за шиворот ставил меня на ноги. Дважды меня пытались утащить во тьму, я с ужасом понимал, что даже не сопротивляюсь. Левая нога и часть левой руки были словно в заморозке, я еле ощущал их. Когда меня в очередной раз отбили от теней, волоком оттащив к дрожащей стене, я, преисполненный благородством попросил оставить меня умирать. За что схлопотал увесистую оплеуху и поток матерных ругательств. Меня подхватили, поставили на ноги, сняли все тяжелые вещи. Вокруг огненными шмелями загудели факелы, на голову полилась холодная вода.

Я еле держался на ногах, преодолевая рвотные позывы. Из мутной пелены выплыло лицо Олега. Он секунду внимательно разглядывал меня, потом исчез. И я лишь вяло забрыкался, когда меня подняли в воздух и понесли на руках. Потом, кажется, я потерял сознание.

Меня били по щекам влажными ладонями. Я с гортанным клекотом вздохнул, замахав руками. С трудом открыл глаза.

Я сидел все на той же дороге, привалившись спиной к холодной стене. Все еще была эта проклятая ночь, проклятая метель, проклятые тени в серой мгле.

Рядом стоял, уперев руки в колени, Степанов, его тошнило. И лицо Карчевского, закрывающее собой остальной обзор.

— Игорь, ты нам нужен, очнись, — он потряс меня за плечо. Я закивал, давая понять, что пришел в себя.

— Встать сможешь?

Я обреченно вздохнул, начал подтягивать к себе ноги. Получилось хреново. Вдобавок ко всему потерялись калоши, слетели, когда меня тащили.

— На вот, — ко рту сунули солдатскую флягу. Горькая жидкость обожгла губы, язык горячим комком скатилась по горлу. Коньяк!

Я закашлялся, отпихивая флягу. Но по телу разлилось тепло, в голове прояснилось. Я смог увидеть стоящего в полуметре Илью, который двумя факелами отгонял тварей.

Со стоном я встал, шатаясь. Массивная фигура геолога проплыла мимо, Карчевский сунул мне в руку уже горящий факел.

— Держи. Пойдешь рядом со Степановым, ему совсем худо.

Я кивнул.

Меня вновь встегнули в связку, но теперь мы с диспетчером были оба пристегнуты к карабину Олега. Илья встегнулся в пояс Николая Семеновича, пошел за нами. Миг затишья — и мы вновь идем вперед, как можно быстрее преодолевая метр за метром.

Сколько времени уже прошло? Сколько шагов мы уже сделали? Что творится под нами, внизу? И что делать, если тени утащат меня?

Я старался размышлять, отгоняя мысли о необходимости насиловать свой организм. Я поглядывал на Степанова, который выглядел очень, очень плохо. Меня колотил озноб, изо рта шел пар. Ветер вышибал слезу, резал холодными лезвиями мочки ушей. Я вяло отмахивался от теней, которых, казалось, стало меньше. Я уже не боялся, ужасная усталость выпила мой страх.

— Уже скоро! — обернулся Карчевский. — Держитесь!

Усталость выпила даже способность радоваться.

Когда я увидел в свете огня лицо Юдина, на миг вынырнувшее из серого бурана, я списал это на обман зрения. Но когда фигура человека с белой бородой промелькнула вновь, шагая параллельно нашей команде, я насторожился. Ткнул в ее сторону факелом, но высветил лишь черные фигуры тварей, кружащих вокруг.

— Я, кажется… — начал говорить я, повернувшись к Степанову, когда сильные руки схватили меня за древко факела. Я вскрикнул, из ночного бурана рывком появился безумный старик. Огонь окрасил его лицо в багровые тона, белая борода топорщилась в стороны.

— Ты должен остаться, — выдохнул он мне в лицо обжигающим дыханием. Я с содроганием увидел, что у него нет глаз, вместо них зияют черные провалы с серебристыми искрами звезд.

Ян, или что было Яном, схватился за мою руку и потащил прочь, в темноту. Натянулся репшнур, Олег начал удивленно поворачиваться. Закричал шофер, размахивая факелом. Вцепился в другую руку Степанов, перетягивая меня назад. Закричал от ужаса я.

Юдин тянул, холодно улыбаясь одними губами. И эти глаза, черные пятна на белом лице, от них невозможно оторвать взгляд. И призрачные руки-шупальца, тянущиеся из-за его плеча ко мне, хватающие меня за руки, за шею, обвивая тело. Бесформенные тела, прижимающиеся ко мне и сжимающееся до точки в пустоте сознание, которое веткой в бурном течении уносится вдаль.

Меня рвали пополам. Сухо щелкал позвоночник, растягиваемый репшнурами. Сквозь практически закрытые веки я видел, как раскаленные концы факелов тычут прямо в тело Юдина, как у того горит борода, шарф, как чадящее дымят волосы. Но его глаза не отпускают меня, руки все сильнее тянут в ночь, улыбка на лице не меняется несмотря ни на что.

Веки мои опустились. Я перестал дышать. Но в последний миг угасающего бытия я успел увидеть, как в Юдина с разбегу врезается худое тело шофера с отстегнутым страховочным тросом. Пальцы горящего старика заскользили по моей одежде, клешнями замолотили холодный воздух, срываясь. Два тела, рассыпая во все стороны искры, сплелись в смертельных объятиях, покатились прочь, ударяя друг друга о камни. Стремительно канули в серую метель, сопровождаемые клубящимися тенями. Потом темнота поглотила меня.

20

Я тонул по-настоящему лишь однажды. Не просто наглотался воды, а действительно боролся за жизнь, со всем отчаянием обреченного человека.

Мы с товарищами отдыхали на море. То был бесшабашный период студенческой юности, когда отсутствие денег с лихвой заменяли смекалка и здоровая наглость. Нас было пятеро человек — трое парней и две девушки. Веселые, рисковые, легкие на подъем, мы постоянно искали новых приключений, новых ощущений и испытаний. Добравшись до моря на стареньком авто, обосновавшись в полуразваленном бунгало в заброшенном пионерском лагере, мы чувствовали себя словно настоящими дикарями, бунтарями в сравнении с чванливой публикой из местного профилактория.

Я теперь не вспомню, кто первым прознал про затопленный катер, но мне его показали во время прогулки по высокому скалистому обрыву. Старый катер темным пятном выделялся на фоне зеленого дна, почти доставая поверхности кончиком мачты.

Думаю, не стоит говорить, что мы естественно решили сплавать к нему. Что и сделали на следующее утро. Подогретые полуночными байками у костра про отступающих во время войны немцев, которые вывозили награбленное золото на катерах, мы с двумя моими товарищами начали нырять. С берега нам махали девчонки, подбадривая криками и радуясь любому поднятому со дна камню. И, конечно же, в нас проснулся дух соперничества. Помню, как обнаружили дыру в корпусе, сквозь которую можно было проникнуть внутрь ржавой посудины. Через некоторое время нам это удалось, легкие привыкли к долгим задержкам дыхания, а камни в руках не давали давлению вытолкать нас наверх.

Какова была моя радость, когда я в одно из погружений обнаружил нечто, похожее на небольшой металлический ящик, скрытый разрушенными элементами корпуса. Мои друзья ныряли чуть в стороне, я же не стал делиться местонахождением находки. Очень уж хотелось удивить девчонок, особенно одну из них.

Я погрузился, поднырнул под палубу, проплыл под двумя перекрещенными лагами, по скользкому от водорослей лееру подтащил себя к стенке. Камень, захваченный с собой, пришлось отпустить, отчего меня начало толкать вверх. Чувствую спиной и пятками ржавую поверхность потолка, я все свое внимание направил на тот самый ящик. Сквозь мутную воду, в которой плавали поднятые моими движениями ил и мелкий мусор, я с досадой обнаружил, что мой загадочный сундук оказался перевернутой металлической коробкой из — под инструментов. Расстроенный, я начал разворачиваться, чтобы уплыть, слишком резко дернул ногой. Пяткой попал в проем иллюминатора, потащил ступню на себя, но крышка с разбитым стеклом сдвинулась и зажала ногу намертво.

Первым желанием было выдернуть ногу. Я несколько раз рванулся, ощущая давление в груди. Выпустив немного воздуха, повторил попытку. Старое железо вроде поддалось, я решил закрепить успех, дернул что было сил.

Люк иллюминатора слетел с петли, на меня посыпались бурые чешуйки ржавчины, вода вмиг стало грязной. Уже ощущая жжение от недостатка кислорода, я вслепую начал всплывать и со всего маху наткнулся ключицей на торчащий металлический уголок, который попросту не заметил.

Я помню, как на долю секунды потемнело в глазах, а все пространство наполнилось мелкими пузырьками воздуха, которые липли к коже или уносились вверх. То были остатки кислорода, вырвавшиеся вместе с криком боли. В нос и рот хлынула морская вода с привкусом железа, я судорожно замахал руками и ногами, толкая тело вверх, к мутному светлому пятну. Но пространство вокруг словно наполнилось жесткими частями умершего катера, я то и дело натыкался на них, отбивая конечности. Ничего не видя в мелькании зеленого и бурого, из последних сил сжимающий рот, с разрываемыми изнутри легкими, со сведенной судорогой гортанью и кровоточащими руками, я превратился в существо, полностью состоящее из страха и отчаяния. Я стал сгустком безмолвного вопля ужаса, которым частым-частым пульсом бился на всех уровнях моего сознания. И не было в мире ничего кроме мутного пятна света над головой. Которое начало пульсировать, то темнея, то светлея вновь. Это мозг отключал зрение, сберегая драгоценный воздух для себя.

И тогда, где-то на грани всего этого осознавая собственную неминуемую смерть, я буквально прыгнул вверх, всем естеством стремясь на поверхность.

И черное нутро отпустило меня. Вода вытолкнула вверх, к солнцу, к воздуху. К жизни.

Я выбрался на берег, где у меня случилась истерика. Я долго харкал водой, вытирая трясущиеся губы, потом рыдал у кого-то на плече, опять извергал из себя приторно-соленую влагу.

С тех пор я не заплываю далеко от берега. Слишком ярко в памяти воспоминание о страхе, о смерти и о желании добраться до света.

Этот случай произошел со мной давно. Но именно те самые ощущения первыми пришло мне на ум, когда я пришел в себя. Я всплывал.

Мутное светлое пятно увеличивалось во мраке, расширялось по горизонту. Из белесого тумана проступили очертания и краски, проявлялась резкость.

Я разомкнул веки.

Прямо перед глазами проплывали крупные валуны, они вздрагивали и подпрыгивали. Я некоторое время наблюдал за их движением, будто пролетая над каменистой насыпью, не понимая, что это и где я. Потом с трудом заставил глаза посмотреть вверх, где раздражающе мелькали темные пятна. Взгляд уткнулся в красно-зеленый полосатый канат, уходящий вдаль и превращающийся там в тонкую нить. Канат был пыльным и размочаленным, в разные стороны торчали твердые ворсинки.

Темные пятна, попеременно появляющиеся в поле зрения, оказались подошвами тяжелых ботинок, рифлеными, с застрявшими в протекторах камушками.

Меня волокли по земле, тянули за страховочный трос.

Я скосил глаза назад и заметил вторую фигуру, от которой репшнур так же уходил к тянущему нас человеку. Степанов, старый диспетчер, безвольной куклой висел на тросе рядом со мной, его седые волосы стали пепельными от пыли, лица не было видно в прыгающем багровом свете. Но я ясно различил оседлавшие человека тени, которые как любовники, обвили его тело, погружаю в плоть полупрозрачные конечности. Но сил помочь ему не было, меня опять накрыло тьмой.

Следующее всплытие из глубин парализованного сознания принесло чувство страшного холода. Казалось, что все тело превратилось в твердый, блестящий лед, который лишь чудом не откалывается острыми кусками. Холод перехватывал дыхание, я с трудом открыл глаза. Хотел закричать, но лишь поднял голову и выпустил из горла сиплый хрип. Увидел кажущуюся огромной фигуру геолога, который тащил нас вперед, прицепив к поясу карабины репшнуров. Он словно бык наклонился вперед, врубаясь ногами в ходящую ходуном землю, в разведенных в стороны руках горели по факелу. И вновь нахлынувшая тьма отключила меня от внешнего мира.

Я потерял счет времени, да и не было самого понятия времени. Мир превратился в мой личный филиал небытия, в котором все накопленные знания попросту не существовали. Я вдруг воспарил над землей незримым духом, узрел с высоты птичьего полета происходящее внизу, увидел со стороны собственное тело, которое, казалось, умерло. Я увидел, как Карчевский тащит нас, словно свинцовые вериги. Геолог упрямо прет вперед, размахивая двумя факелами. Из носа и рта его, превращая бороду в липкий колтун, течет кровь. К его поясу, как к буксиру, прицеплены репшнурами мы со Степановым. На наших спинах, будто на жаровнях, лежат масляные тряпки, которые вяло горят, источая черный дым. Этот ленивый огонь плохо, но отпугивает тварей.

Я увидел нас будто в светлом круге, будто в центре страшной воронки, вокруг которой метались черные тени. Тени сливались в сплошную стену, больше ничего нет, весь мир заполнен черно-серным.

Я поднимался выше, когда вдруг увидел идущую за нами по пятам бледную фигуру. То был худой человек, мужчина, которого я видел из окна квартиры Краснова. Человек брел по нашим следам, но не как гончий, а как заблудившийся. Он будто не видел кишащих вокруг тварей, они сторонились его, обтекали стороной. Ему было плохо, я видел это с высоты, человек был еле живой.

Вот он остановился. Поднял голову с черными провалами глаз. И уставился прямо на меня. Замер, застыл, боясь вспугнуть. И потянулся ладонью, как тянутся к солнцу.

И в этот момент та частица сознания, которая еще могла критически воспринимать происходящее, задалась вопросом: вернуться назад или растаять в вышине? Я посмотрел на фигуры внизу. Я захотел остаться.

И тут же рухнул вниз, в свое изможденное тело, туда, где поселился страх, где другой я, забился в дальний угол и безучастно ждал своей участи. То был я, который уже почти утонул. Но из последних сил завопил, заорал, разрывая рот. Дернулся, забился, рванулся. И с отчаянием, схожим с безумством, захотел проснуться.

Я закричал, вываливаясь в реальный мир. Раненым псом попытался встать на карачки, сдирая кожу с ладоней и разбивая колени о мелкие камни, но руки не держали, я валился лицом прямо на землю. Нестерпимо жгло спину, а ноги наоборот, сводило от холода. Я захрипел, цепляясь за трос.

Мир дернулся, остановился. В поле зрения вплыло страшное лицо Карчевского. Лицо геолога превратилось в одну сплошную маску боли и отчаяния, стало похожее на кусок старой коры. Лишь глаза блестели из-под насупленных бровей, в них отражались пляски пламени.

— Почти дошли, Игорян, — разомкнулись спекшиеся губы Олега. — Осталось чуть-чуть… А ну кыш!

Он так неожиданно заорал, что я отпрянул. Карчевский ткнул мимо меня факелом, я проводил взглядом его руку. Конец факела несколько раз пролетел над спиной лежащего без движения Степанова. Пара теней беззвучно растаяли, отвалившись как пиявки от тела старика.

— Помоги подняться, — решился я. Геолог кивнул, подставил плечо. — Илья жив? Я видел, он прыгнул…

Геолог промолчал, лишь угрюмо покачал головой.

К моему стыду, у меня не было сил скорбеть.

Поднялся я не с первого раза. Ноги отказывались держать, колени подламывались. Разодранная в лохмотья одежда топорщилась на мне, ладони и лицо саднило. Я даже порадовался, что не чувствую ног — ступни, должно быть, превратились в кровавое месиво.

Безликих тварей стало значительно меньше. Я поймал себя на мысли, что начинаю различать их одинокие фигуры, скользящие рядом. Не сразу сообразил, что серый мир вокруг светлеет. Черные хлопья больше не мелькали с безумной скоростью перед глазами, они опускались, впитываясь в трещины. Земля под ногами все еще подрагивала редкими судорогами, но не раскалывалась и не тряслась в лихорадке. Снизу, из тех глубин, откуда нам посчастливилось убраться, раздавались гулкие удары и протяжный гул. Там происходило что-то ужасное.

Диспетчер дышал, мы проверили его. Старику сильно досталось, он не реагировал ни на хлопки по щекам, ни на окрики. Это было похоже на кому. Кожа его была бледна, а тело на ощупь напоминало твердое дерево. Но жилка на виске упрямо пульсировала, что вселяло надежду.

Мы попытались было пристроить тело диспетчера на спине геолога, но кажущийся несокрушимым Карчевский покачнулся, припал на колено. Замотал головой, замычал раздосадовано. Пришлось отвязывать Степанова, подхватывать его под плечи и волочить вперед.

Идти оказалось легче, чем стоять. Я просто подставлял ноги под валившееся вперед тело и старался не упасть, прислонившись к Степанову. С другой стороны его подпирал Карчевский, не переставющий кашлять и отхаркивать кровавые сгустки.

Мы шли вперед. Серо-черная метель успокоилась, превратилась в вяло раскачивающуюся дымку. Небо над головой светлело, почти пропали твари. Они потихоньку отставали, терялись в сером тумане, пропадали из виду. В какой-то момент мы, наконец, остались одни на каменном карнизе.

Мой факел догорел и потух, но я еще долго нес бесполезную палку, прежде чем заметил это. Глаза мои закрывались сами собой, я постоянно спотыкался. Полностью доверившись Карчевскому, я позволил себе моргать чуть медленнее. Чуть-чуть медленнее, самую малость…

…Вокруг меня водят хоровод фигуры в белых одеяниях до пят. Они кружат и кружат, от их развивающихся балахонов идет ветер и мне холодно. Белые люди держаться за руки и не дают мне пройти. Холодно. Нужно сесть и согреться…

Я проснулся, когда левая нога подвернулась. В голени стрельнуло, я охнул и с размаху сел на задницу, отпустив Степанова. Тот начал было сломанной куклой падать на дорогу, но повис, сжатый ручищей геолога, обхватившей его поперек спины. На фоне светлеющего серого пространства Карчевский выглядел потрепанным медведем, волокущим в берлогу добычу. Ноги-колонны мерно опускались на землю, квадратную фигуру сильно раскачивало из стороны в сторону.

Репшнур между нами начал натягиваться. Я попробовал поспешно подняться. Обратил внимание, что по ходу движения геолога серое вдруг сменяется черным, будто дорогу отрезали ножом.

Мы отдалились от центра дороги и оказались на краю. А сейчас ухнем в пропасть!

— Олег! — заорал я. Горло резануло, крик оборвался на полуслове. Тогда я в отчаянной попытке ухватился за репшнур и потащил его на себя, окрашивая трос в красный цвет крови от содранных ладоней.

Меня потащило. Карчевский как сомнамбула шагал вперед, повесив голову на грудь.

— Олег, — жалобно зашептал я. — Олег!

Трос между нами натянулся, звонко тренькнул карабин. Я зажмурился и рванулся, чувствуя, как хрустнули позвонки в пояснице.

Геолога качнуло назад, он замер в метре от пропасти, стал заваливаться на спину. В последний момент он выронил Степанова и упал на бок. Застонал сквозь зубы.

Я на коленях подполз к нему, попытался оттащить подальше от края дороги. Но не смог, обессиленный рухнул рядом, лицом вверх. Сквозь полуопущенные ресницы разглядывал черные хлопья, кружащиеся надо мной. Они летели по часовой стрелке и негативными снежинками опускались на меня. Я безучастно наблюдал за их кружением, когда веки все-таки сомкнулись.

Не знаю, сколько я спал. Я именно спал, это не было забытьем.

Я спал и видел сон. В этом сне я был ребенком. Маленьким мальчиком в песочнице. Но я не один, тут же находился еще один ребенок, еще один мальчик. Он пришел сюда раньше меня и успел построить небольшой замок из песка. За ним наблюдал высокий мужчина, чье лицо было расплывчатым. Это было похоже на какой-то конкурс по постройке песочных замков, так, по крайней мере, показалось мне.

Мальчик строил свой замок, аккуратно выкапывая ходы и ров, надстраивая стены. Он и его замок были чем-то похожи, чем-то неуловимо одинаковые.

Вот мальчик воткнул в самую высокую башню маленький флажок и отошел в сторонку. Работа закончена. Теперь моя очередь.

Я вошел в песочницу словно гость, ощущая пристальный взгляд высокого мужчины. Теперь мне предстояло построить свой замок. Но в песочнице не осталось ни места, ни песка. Неужели придется ломать уже имеющийся?

Я не хочу этого делать, я пытаюсь выйти из песочницы. Но тут начинается дождь, переходящий в сильный ливень. Я огладываюсь и вижу, как песчаные стены возвышающегося над деревянными бортами замка начинают оплывать, как съезжает на бок флажок, склоняя бумажный стяг.

Мне жаль работы мальчика. Я начинаю сгребать мокрый песок назад, но он превращается в жижу, проходит сквозь пальцы. У меня ничего не выходит, как бы я ни старался. Замок тает старой свечей.

И тогда я встаю и отхожу в сторону. Я понимаю, что я не выполнил свою часть задания. Я смотрю на высокого мужчину. Он смотрит на меня. Я понимаю, что он дает мне еще один шанс — можно будет попробовать позже, когда выглянет солнце.

Но я не уверен, что хочу этого. Я не знаю, зачем мне строить песочные замки на месте уже имеющихся. Но я знаю, что так будет лучше этому мужчине, хоть и хуже другим мальчикам. Но мальчики не важны. Важен замок и мужчина. И я, потому что я еще не воспользовался своим шансом.

Меня разбудили как раз в тот момент, когда ливень заполнил песочницу грязной водой.

— Игорь, — меня трясли за плечо. Я открыл глаза.

Словно скала, заслоняя небо, надо мной возвышался геолог, серый, угловатый, почти потерявший человеческий облик. Жесткий колтун волос, слипшиеся пряди бороды, растрескавшиеся губы.

— Игорь, — он стоял на коленях подле меня. Я слабо шевельнул рукой, махнул кистью, мол, хватит, я проснулся.

— Пора идти, — голос геолога ломался, какие-то звуки он говорил ясно, какие-то попросту не произносились.

Пора идти. Опять пора идти.

— Я не хочу, Олег, — я был разбит и сама мысль о том, чтобы подняться и идти дальше отдавалась дрожью внутри меня. — Я хочу еще полежать.

Геолог замотал головой, ткнул пятерней куда-то в сторону:

— За перевалом лагерь, — он сухо сглотнул. — Всего несколько метров.

Я качнул головой, попытался закрыть глаза. Но тут же получил ощутимый тычок в ребра, а жаркое, словно ветер пустыни, дыхание обожгло лицо.

— Я тебя перед собой погоню, слышишь, ты? Пока ты будешь дрыхнуть, Семеныч может умереть! Его нужно быстрее в лагерь, понял, нет? А я один его не дотащу. Так что поднимайся! Живо!

Мне пришлось подчиниться, постанывая от боли во всем теле. Злой, ненавидящий геолога лютой ненавистью, я вновь впрягся в нашу тройку, поддерживая так и не пришедшего в себя диспетчера. Но уже через двести метров, когда мы преодолели склон и завернули за высокий валун, мои убитые ноги дали о себе знать. Я заорал от сильнейшей рези в ступнях, мокро опуская ноги в промокших от крови носках на острые камни. Хотел было сесть на землю, но геолог не дал этого сделать, зашептал:

— Родной ты мой, потерпи, ну чуток еще. Мы уже на вершине, уже дошли. Сейчас перевалим, и лагерь увидишь. Ну давай же, братишка, еще чуток.

Я закусил губу, выпрямился. Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, вновь побрел вперед. Постарался не замечать боли в ногах, в которые словно ножи втыкали при каждом шаге. Потому что поверил Олегу. Потому что лагерь близко.

Мы обогнули-таки валун. Словно трое закадычных друзей-алкашей, качаясь и поддерживая друг друга, вышли на пригорок. Смутно сообразил, что пригорок — это самая верхняя точка обозримого пространства. И тут же зажмурился до слез, когда нас накрыли солнечные лучи восходящего солнца.

Чернота прошедшей ночи превратились в далекие тени осеннего неба, до которого, казалось, можно дотянуться рукой. Тучи проплывали прямо над нашими головами серыми цеппелинами, медленно и внушительно. А там, где поднималось из-за края гор солнце, раскинув в стороны багровые рукава, лучи нещадно прогоняли тьму, рассекая небо длинными и широкими струями света.

Мы стояли на самом верху краю страшного котла, из которого чудом спаслись, а мир просыпался как ни в чем небывало.

— Вон, смотри, — Карчевский кивнул вниз.

Там, в конце узкой тропинки, укрытые с одной стороны высокой скалы, я увидел большие оранжевые палатки-шатры, поставленные в ряд по четыре. Над ними возвышалась ажурный конус антенны с дисками спутниковых тарелок.

Несмотря на то, что уже стало светло, вокруг лагеря горели мощные прожектора, прикрепленные к многочисленным столбам по периметру лагеря.

Людей видно не было.

21

Лагерь был пуст. Нас никто не встретил возле импровизированного КПП, сложенного из увесистых булыжников и навесом из брезента. Никто не вышел нам навстречу, когда мы, щурясь от яркого света горящих прожекторов, миновали невысокую калитку в периметре. Никто не стал возражать, когда мы побрели по центральной улице между палатками. Не были видно ни людей, ни их тел, ни видимых причин их исчезновения.

Вдоль периметра, с дистанцией в полтора метра, в землю были вкопаны металлические емкости с черной, маслянистой жидкостью внутри. Земля вокруг них была черна от копоти. Прямо на входе, а так же еще в нескольких местах, валялись узкие спаренные баллоны с длинными трубками на гофрированных шлангах. Я узнал в этих устройствах огнеметы, видел такие в кино.

Создавалось впечатление, что обитатели лагеря попросту ушли, все разом, побросав вещи. Впрочем, я догадывался что случилось. И почему военные пропали без следа.

Мы медленно шли мимо оранжевых шатров, углубляясь в лагерь. Здесь нам все же встретились следы борьбы. Местами палатки были вскрыты чем-то острым, видимо люди резали их ножами, чтобы побыстрее выскочить на улицу. Борт одного из шатров был съежен, придерживающие его колья повалены в стороны.

— Надо добраться до передатчика, — прохрипел геолог.

Мы миновали палатку с надписью «Штаб». Полог ее был откинут, изнутри лился холодный электрический свет. Я успел заметить лишь ряды стульев, белый экран и стол с бумагами.

Свернули на перекрестке, ориентируясь по видимой верхушке антенны. Нашему взору открылся белоснежный купол с вытянутым входом — шлюзом. Купол был без окон, абсолютно гладкий, лишь сбоку торчал раструб вентиляции. Тут же надсадно гудели несколько дизельных генераторов, мягко взбивая воздух лопастями охлаждения.

— Нам туда, — Карчевский ткнул пальцем в высокую армейскую палатку, стоявшую рядом с куполом, прямо в тени возвышающейся над нами скалы. Из палатки тянулись провода к антенне. Видимо, это и был центр связи.

Мы преодолели последние метры. Каждый последующий шаг давался мне все тяжелее и тяжелее, силы покидали меня. В саму палатку связи я практически ввалился, рискуя сбить центральную опору. Застонал, повалился на пол, с трудом перевернулся на спину. В глазах потемнело.

Я был опустошен, выжат как лимон, но даже острая резь в ступнях и раскалывающаяся голова не могли притупить получаемое блаженство от лежания на покрытой брезентом земле. И никакая сила не могла поднять меня вновь.

Олег понимающе посмотрел на меня, сам дотащил Степанова до низкой койки. Осторожно положил, как спящего младенца, и, шатаясь, побрел к стоящей в углу аппаратуре связи. Упал в крутящийся стул, грохнул локтями по столу и что-то забубнил в микрофон, вертя негнущимися пальцами рычаги настроек.

Я не слышал его слов. В моих ушах стоял звон, смешиваемый с каким-то шелестом. Я не сразу понял, что это я слышу собственное дыхание. Я видел перед глазами зеленый потолок с прямым, как стрела, швом, а также упирающуюся в этот потолок дюралевую стойку.

Я просто закрыл глаза и провалился в очередной короткий сон без сновидений.

— Игорь, просыпайся!

Я уже начинал ненавидеть свое имя, потому что именно с этим именем обращались ко мне, вырывая из спасительного забытья.

— Игорь!

Тяжелая и горячая ладонь геолога легла мне на плечо и затрясла. Пришлось разлепить глаза, затуманенным взором окидывая окружающий мир.

В глаза словно насыпали песка, они казались высушенными.

Я опустил веки вновь.

— Игорь!

На сей раз трясли сильнее и настойчивее.

— Чего тебе? — спросил я, пытаясь нырнуть в темноту забвенья.

— Пойдем со мной.

— Никуда я не пойду. Оставь меня.

— Пойдем. Я должен тебе кое-что показать.

— Не хочу. Уйди. Я устал.

— Я вызвал Большак. Скоро прилетит помощь.

— Хорошо.

— Игорь! Вставай!

Я чуть приоткрыл глаза, сквозь ресницы посмотрел на Карчевского.

— Дай еще немного полежать. Я очень устал.

— Отдохнем на том свете. Пойдем, потом будет поздно. Я покажу тебе кое-что. Это касается твоего друга, Краснова.

Я лежал и слушал свое дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Встать или нет? Надо и хочу. Надо или хочу? Раньше бы не встал, теперь не могу не встать. Что ты сделал со мной, проклятый город?

Я сел и только потом открыл глаза. Меня качнуло, но геолог был рядом.

— Давай, вставай аккуратно.

Я поднялся. Во всем теле была свинцовая тяжесть, не мое это было тело, чужое. И ноги-колодки, еле переставляю. На носках засохла кровь, они все пропитались ею. Снимать будет больно.

Я потряс головой, отгоняя накатывающую тошноту и слабость. Если бы меня не держал под руку Карчевский, я бы наверно упал. А так ничего, держусь.

Чуть в стороне, возле стола с мигающей радиоаппаратурой, на кушетке лежит Степанов. Грудь вздымается — дышит.

— Как он? — кивнул я в сторону старика.

— В сознание не приходил. Хорошо его выпили ночью. Но, думаю, выкарабкается.

— Жаль, Илья не дошел, — я вздохнул. — Он из-за меня погиб.

— Не пори чушь. Он сделал то, что нужно было сделать. Он молодец.

Я согласно кивнул. Да, геолог прав. Но горечь никуда не ушла, осталась в груди, затаилась до подходящего момента.

— Пошли. Чего показать-то хотел?

Мы вышли из палатки. Я скрипел зубами от боли, но старался не показывать это Олегу. Нечего ему думать, что я малодушничаю.

Шаги давались с трудом, я двигался как человек, недавно научившийся ходить — осторожно опуская каждую ногу на землю, стараясь равномерно переносить вес. За локоть меня поддерживал геолог, который сам того не замечая тащил меня вперед. Уж очень не терпелось ему.

Мы свернули на дорожку, ведущую к белоснежному куполу. Полуденное солнце выглядывало из-за него, как из-за снежной горы, чуть пригревало, тщетно соперничая с пронизывающим холодным ветром. Я отметил, что изо рта идет пар.

Купол навевал мысли о больнице. Чистый, белый, равнодушный. Профессиональный. Шатры и армейские палатки были обезличенны, без характеров, но от них не стоило ожидать сюрпризов. А белый купол, возведенный на вершине горы, в центре военного городка, настораживал и интриговал.

Мы подошли к входному шлюзу. Карчевский поднял полупрозрачный пластиковый полог, и мы поднырнули под него, оказавшись в коротком коридоре. Здесь было тесно двоим, поэтому Олег без задержки толкнул в сторону пластиковую дверь со значком биологической опасности в центре. Я не успел и рта раскрыть, как дверь чавкнула толстой резиной уплотнителя, легко отъехала по направляющим в стену. Геолог привычно шагнул внутрь, а я остался на пороге, удивленно осматривая открывшееся помещение.

Изнутри купол казался выше и больше. Покрытые белым пластиком стены казались пористыми и теплыми на ощупь, их хотелось потрогать. Под самым потолком на кронштейнах висела труба принудительной вентиляции, а также четыре длинных шланга с медными распрыскивателями на концах, очень похожими на те, которые устанавливают для поливки газонов. Видимо, из них в случае чего должны были заливать пожар. Или распрыскивать какую-нибудь дезинфицирующую химию. Или пускать яд, черт их разберет, этих военных.

Само помещение купола было разделено на несколько отсеков высокими перегородками из того же пластика. В самом конце зала я увидел закрытое помещение, похожее на длинный, прозрачный контейнер. В нем в ряд стояли какие-то металлические гробы без крышек.

Карчевский поманил меня за собой, к одному из отсеков. Я с секундным замешательством посмотрена на висящие у входа защитные комбинезоны с сапогами-бахилами и безразмерными крагами, поспешил к нему.

Отсек был похож на комнату охраны в супермаркете — множество мониторов, поделенные на сектора цифровыми обозначениями, пульт с кнопками, какая-то схема на стене, стопки бумаг на столе.

Сейчас на всех мониторах царствовала серо-черная метель, от которой мы сбежали несколько часов назад. Если бы я не знал, то решил бы, что камеры не работают, демонстрируют на экраны помехи.

Это что ж получается, камеры развешаны по городу?

— Смотри, — Олег ткнул пальцем в стопку бумаг.

Здесь были непонятные мне схемы, какие-то расчеты, графики и математические выкладки. Почти на всех было что-то подчеркнуто или обведено красным маркером.

— Я не понимаю, — я с недоумением уставился на геолога, перевел взгляд на листы. Но не успел Олег мне ответить, как я увидел все сам.

Среди схем и расчетов лежал лист формата А3 со следами складывания. Поверхность листа была исчерчена диаграммами и кривыми, в шапке значилось: «Сводные показатели активности объекта «Гость»». Этот отчет был снизу подписан размашистой росписью, после которой следовала расшифровка «ответственный Краснов Д.С.».

— Это… Это подпись Дениса? Он работал с военными?

Вместо ответа геолог кивнул головой в сторону другого отсека.

Мы пересекли центральный коридор и оказались в помещении с рядом неизвестных мне приборов. Судя по множеству циферблатов и разноцветных визуализаторов, приборы были измерительными.

Тут же, на нескольких столах, были разложены большие книги с исписанными плотным, убористым почерком страницами. Цифры, условные обозначения, символы — все под указаниями дат и точного времени, очень похоже на дневники наблюдений. Поискал глазами фамилию Дениса, но не увидел.

Зато мое внимание привлек большой монитор компьютера в дальнем углу, на котором демонстрировалось схематическое изображения, больше всего похожее на муравейник в разрезе.

— Что это?

Бородатый гигант, который все это время молча наблюдал за мной, эмоционально ответил:

— Это, Игорь, доказательство моей правоты.

Он улыбался, победно, широко. Улыбка была страшной, в обрамлении колтунов из кровавой корки и грязи, но от того не менее искренней. Геолог был счастлив.

Он шагнул к монитору, бесцеремонно начал тыкать грязным пальцем в жидкокристаллический экран. И куда только делась усталость?

— Вот, — начал объяснять он с жаром. — Эта кривая — поверхность горы, так сказать профиль в разрезе.

Я кивнул. Хоть тут угадал.

— Вот это, темно-коричневым закрашено, это основной массив горы. Вот тут, разными оттенками, это разные пласты и породы. Далее, — палец геолога съехал на хитросплетение светло-коричневых дорожек. — Это у нас пустоты. Вот отсюда и вот отсюда выходят подземные воды, это уже ниже уровня города. Где-то вот тут, левее, за пределами монитора, должны быть Колодцы.

Теперь картинка для меня стала понятнее. Так обычно в школе изображают на уроке геометрии схему земной коры или принцип работы вулкана. Только здесь все было сложнее, покрыто сеткой с координатами и кодированными обозначениями.

В самом низу экрана, в глубине схематической горы, была показана большая полость, видимо, огромная пещера. В ней находился объект, похожий на перевернутую тарелку. Объект располагался немного под наклоном и был выкрашен в синий цвет. Судя по масштабу, эта тарелочка была огромной.

— А это, дорогой мой Игорь, и есть наша магнитная аномалия, наши загадочные залежи железа, — Карчевский посмотрел на меня взглядом человека, выигравшего войну.

— Инопланетяне? — выдавил я.

— А хрен их знает, — Олег пожал плечами, подпер подбородок кулаком. — Но сидят они в горе уже очень давно, видишь, как их зажало между пластами? Я так понимаю, подземные воды подмыли основание, и эта синяя хреновина вывалилась ниже, на берег подземного озера.

Я переваривал услышанное, а Олег продолжил.

— Вот эта прямая, которая почти упирается в свод грота, это, я так понимаю, как раз и есть шахта Комиссарская. Насколько я могу понять, большинство измерений и замеров, которые представлены тут, делались именно из нее. И за показаниями приборов следил, скорее всего, твой погибший товарищ.

— Но шахта же заброшена? — напомнил я. — И военные тут появились после пропажи туристов.

Олег вытащил чудом сохранившуюся пачку сигарет, извлек помятый цилиндр, закурил. Закашлялся, с раздражением рассматривая тлеющий огонек, засунул его в рот.

— Допустим, многое чего развалилось и забылось со времен Союза. Но это не значит, что оно перестало работать. Вон, полярная станция «Прогресс-1», не слышал? Там когда-то такой центр измерений был, передовой, мощный. За ним целый отдел в министерстве следил. А потом и министерства не стало, и про станцию забыли. А данные до сих пор передаются в автоматическом режиме. Только вот регистрировать их уже некому. Сейчас, правда, интерес к северу опять проснулся, даже финансируют экспедиции. Видать, нефть нашли.

— А Денис-то тут причем? Он же учителем работал.

— Ну, значит не простым учителем, — Олег выпустил дым из ноздрей. — А может так сложилось. Тут ведь особенных навыков не нужно, знай себе снимай показания да в отчеты заноси. Ты сам подумай, проще же нанять кого-то из местных, чтобы приборы проверял, чем присылать народ из других мест ради пустяковой работы. Зная наших доблестных радетелей народной безопасности, когда-то ими был инициирован в Славинске проект по разработке нашей аномалии. Потом масштабный писец в размерах страны, перестройка, передел, развал. Старое забыто, новое не создано. Специалисты разогнаны, проект заморожен. Агент на местах исправно шлет отчеты в никуда, но отчеты эти уже мало кому интересны, они кладутся в дальний ящик. В какой-то момент агент решает покинуть наш гостеприимный городок, но вместо нужно кого-то оставить? И он вербует твоего товарища. А что? Деньги никому не помешают, а задача то перед ним стоит не сложная.

— И Денис устраивается работать к Юдину, — предположил я.

— Возможно, — уклончиво кивнул Карчевский. — А потом что-то происходит. Может быть, просыпаются обитатели нашей синей громадины. Может быть, они пытаются освободиться, а может наоборот, продолжают свою многовековую работу. Как бы там ни было, меняются стабильные показания приборов, в городе происходить чертовщина, пропадают люди и проявляются прочие признаки надвигающейся тотальной жопы.

Я внимательно слушал разошедшегося геолога, он ходил из стороны в сторону и живо жестикулировал. Я перебил его:

— Но почему Денис хотел взорвать шахту? Почему хотел похоронить плоды своей работы?

Карчевский остановился, многозначительно поднял указательный палец вверх, указывая на своевременность моих вопросов, шагнул к столу и снял с одного из мониторов заранее приготовленный картонный скоросшиватель с тесемками на боку. Раскрыл его и вытащил оттуда лист бумаги, протянул мне. Я с ужасом увидел на скоросшивателе забытый с армии гриф секретности «СС/ОП» — совершенно секретно/особая папка.

— Ты чего, Олег! — зашипел я. — Это же гостайна!

Но геолог лишь отмахнулся.

— Читай.

Со смешанным чувством я пробежал глазами печатный текст. В углу листа стояла цифра 12, обозначающая номер страницы, первое предложение было не с начала. Я начал читать с нового абзаца.

«Оператор ИУ Краснов Д.С. в период с 7 июня по 19 июня высылал внеочередные отчеты на имя заместителя начальника сектора Вихрова О.А.

В своих докладах Краснов Д.С. информирует об увеличении активности показаний на точках сбора измерений в западном штреке шахты Комиссарская. Также оператор Краснов Д.С. утверждает, что несколько раз наблюдал неизвестных ему существ, гуманоидов, в закрытых и законсервированных туннелях выработки. Описанные им существа подходят под описания, полученные вследствие изучении объекта «Гость» Отделом особых исследований Второго ГУ КГБ СССР (Доклад по проекту «Веретено» от 12.04.1979, Приложение 3).

Оператор Краснов Д.С., не имея информации по Проекту в связи с низким уровнем доступа, несколько раз пытался вступить в контакт с неизвестными ему существами, но попытки не увенчались успехом.

В своих предпоследних отчетах от 17 и 18 июня оператор Краснов Д.С. сообщает, что измерительные устройства в шахте Комиссарская отмечают повышение температуры, повышение радиационного фона, а также необычные звуковые и визуальные эффекты. Оператор Краснов Д.С. предполагает, что неизвестные ему существа, связанные с объектом «Гость», могут проводить некий энергозатратный эксперимент неизвестного характера.

Отчет оператора Краснова Д.С. от 19 июня сумбурен и полон противоречий, поэтому комиссия не рекомендует использовать его в качестве валидного материала для изучения. Основной линией отчета является уверенность оператора Краснова Д.С. во враждебности объекта «Гость» к внешней среде, а также о прогрессивности слуховых и визуальных галлюцинаций, вызываемых у жителей населенного пункта Славинск неизвестным воздействием. В частности в большинстве опросов упоминаются визуальное наблюдение пропавшего более 12 лет назад рабочего шахты Комиссарская, героя Социалистического Труда, писателя-публициста, автора книги «Душа моего города» Краснова Сергея Ивановича, отца оператора ИУ Краснова Д.С. (сводный отчет № 12, Приложение 8).»

Я дочитал страницу до конца, поднял глаза на Карчевского. Олег молчал, наблюдая мою реакцию. Я вновь перевел взгляд на лист и перечитал последнее предложение.

Существа под землей. Тайный проект военных. Загадочный объект в глубине горной породы. Подземные гроты и рукотворные шахты. Денис Краснов и его пропавший отец. Я и мой прилет в город. Все это крутилось в голове, то складываясь в некое подобие целостной картины, то вновь разлетаясь на отдельные фрагменты. Новые знания не прибавили успокоения, они породили новые вопросы. Почему военные не докопали шахту до конца? Почему всем являлся именно отец Краснова и как это связано с его книгой? Почему Денис решил, что существа из шахт враждебны? Что в лагере делали военные и почему они не вмешались в события в Славинске?

Единственное, что я теперь знал наверняка, это то, почему Денис позвал меня в город. Возможно, на его месте я сделал бы то же самое.

Денису нужно было кому-то рассказать о том, что происходит. О том, что он не мог понять и принять по причине собственной прагматичности. Раздираемый внутренними противоречиями, о чем он думал еще, как не о понимающем человеке рядом? Он старался открыть глаза своим незримым работодателям из соответствующих служб, но достучаться не смог. Попытался рассказать обо всем своему начальнику Юдину, но был осмеян. На что он мог надеяться еще?

Я представил себе истощенного работой и грузом страшных знаний Дениса. Бредущего по улицам родного города, засунув руки в карманы брюк, сутулясь и рассеяно зыркая глазами из-под нахмуренных бровей. Почему человеку плохо? Потому что пьет — подумали все и повесили ярлык. А городит ерунду потому что «белочка». Примеров вокруг масса, каждый пятый в подобных городках — алкоголик.

Что может сделать человек от отчаяния? Пойти на самый странный ход. Найти выход в последней возможности. Такой возможностью для Дениса стал я.

— Ему времени не хватило, — сказал я.

— Что? — не расслышал Карчевский.

— Денису не хватило времени дождаться меня, — я отдал лист геологу, грустно покачал головой. — Он письмо мне начал писать, но не знал, как лучше все выложить, чтобы я поверил. А я бы не поверил все равно.

Я горько хмыкнул, потер усталые глаза, бесцветным голосом продолжил:

— Тогда он подстраховался и сделал эту авантюру с квартирой. Чтобы я приехал точно, чтобы увидел происходящее. Чтобы увидел и поверил. Чтобы сделал что-нибудь, что не смог сделать он, — я поднял красные глаза на бородатого товарища. — А я ничего не смог сделать. Еле ноги унес. Чем я могу тут помочь?

Геолог пожал плечами.

— Я не знаю. Думаю, это риторический вопрос в данной ситуации. Пока вертолет не прилетел, пойдем. Я покажу еще кое-что.

Он положил лист обратно в скоросшиватель. Помог мне сделать первые шаги, которые давались с трудом — ноги застывали и поначалу отказывались гнуться. Неторопливо, охая и кряхтя как старики, мы вышли в коридор, и я последовал за Карчевским. Геолог направлялся к стеклянному боксу с металлическими гробами.

Комната-аквариум оказалась больше, чем я думал. Двойная дверь с сеткой переговорного устройства, пластиковый пол, толстое стекло стен. Комната вмещала в себя четыре, похожие на медицинские инкубаторы, контейнера, которые я принял за гробы, операционный стол с передвижной хирургической стойкой-лампой, тумбочку для медицинских инструментов, на которой лежал диктофон, несколько хрупких на вид шкафчиков с пробирками и пузырьками, а также два хитроумных прибора, похожих на систему экстренной реанимации и вентиляции легких. Операционный стол оставил неприятные ощущения, на нем были кожаные петли для фиксации конечностей.

— А наши защитник отечества тут, по ходу, вивисекцией баловались, — заметил фиксаторы Карчевский. — Видимо, для продвижения гуманитарных наук.

— Остришь? Слава богу.

— Да? — вскинул бровь Олег. — Не знал, что кому-то нравится. Ты лучше вон, поближе подойди. Полюбуйся.

Я сделал шаг вперед и почти уперся лбом в толстое стекло. Мое внимание сразу привлекли таинственные инкубаторы. Высотой с человеческий рост, они покоились на массивных кронштейнах, которыми можно было регулировать угол наклона. Прозрачные крышки плотно прилегали к металлическому основанию, от инкубаторов в сторону приборов реанимации шли пластиковые трубки.

Два инкубатора были пусты, сквозь крышки было видно белое рифленое нутро «гробов». В третьем словно погасили свет, он был заполнен чернотой. Чернота еле заметно переливалась, перетекала за прозрачной преградой.

Из четвертого инкубатора на меня смотрело существо. Я ойкнул и нервно сглотнул, вглядываясь в чужие черты.

Существо казалось мертвым. Быть может, оно таковым и являлось. Бледное, почти белое, с узкой, сплющенной по бокам головой, плавно переходящей в плечи. Без явно видимых рта и носа, с выпуклыми бельмами вместо глаз, существо было худым, с узкими плечами, с тонкими длинными ногами и руками. Кожа казалась пергаментом, сквозь нее просвечивало голубым.

Существо не подавало признаков жизни, как лягушка в банке с формалином.

— Охренеть, — вырвалось у меня. — Твою ж мать…

— Не лучший способ контакта, верно? — заметил Карчевский.

— Давай подойдем поближе! — я обернулся к нему, в моих глазах загорелся азарт. — Нужно что-то забрать с собой для доказательства! Это же такое событие! Я всю жизнь мечтал о чем-то подобном!

— Нет, — осадил меня Олег, качая головой. — Нам с собой не унести, шмонать будут по любому. Если бы не Семеныч, я бы вообще военных не вызывал. Оклемался бы и пошел подальше отсюда. Но не могу я его бросить… Мы ж с тобой теперь нежелательные свидетели, Игорян. Хочешь, нас еще и расстреляют теперь.

— На дворе ж не тридцать седьмой год, — засомневался я.

— На то и надеюсь, — развел руками Карчевский. — Ладно, идем. Семеныча проверить надо. Да и вертолет скоро прилетит.

Олег почти потащил меня к выходу, приобняв за плечи. Я бросил жадный взгляд на удаляющийся инкубатор, практически потянулся к листам на столе, мимо которого проходил. Но сдержался, с сожалением сжав кулак. Как же так? Такая возможность! Такой случай! Взять, спрятать, укрыть. Потом приеду и заберу. Ведь засекретят все, запрут в тайные лаборатории, в спецхранилища. Может быть, именно это я должен сделать, именно затем я оказался здесь?

Мы уже выходили из внешних дверей шлюза, когда я дернулся назад, прошипел:

— Пусти, Олег. Я должен забрать хоть что-то. Я должен рассказать людям, мне нужны доказательства.

— Что ты горячку порешь? — рыкнул, разозлившись, Олег. — Какие доказательства? Кусок гуманоида? Секретную папку? Помнишь, я тебе обломок показывал, так он нахрен никому не нужен. Как и доказательства твои. Сенсации захотел? Славы?

— Да ты не понимаешь! — воскликнул я, вырываясь из хватки геолога. — Получится, что все погибли зря! А так, пусть мир узнает…

— Да насрать твоему миру на это все! — Олег махнул рукой в сторону оставленного города. — Там таких сенсаций на любом телеканале пучок. Тут специалисты нужны, ученые. А их твои папки с грифами, да куски мертвой плоти не убедят. Им неоспоримые факты нужны, железобетонные. Придет время, мы способ найдем, притащим их за холеные бороды сюда, ткнем носами в очевидное. Мы тут камня на камне не оставим, дороемся до истины! Но это потом, до этого дожить надо. А ты своей неуемной клептоманией можешь подставить всех нас. Так что и не думай чужое тырить, с головой оторвут, дурак!

Он вновь схватил меня за руку и как капризного ребенка потащил на улицу. Я слабо сопротивлялся, но уже больше из чувства противоречия. Не скажу, что аргументы бородатого хама меня убедили, но спорить не было ни сил, ни желания. Тем более, что и сиюминутный порыв прошел.

Возле палатки связи стоял высокий, худой незнакомец. Я вскрикнул — это был бледный мужчина, который шел за нами по пятам. Тот, из-за которого я чуть было не выпрыгнул в окно.

— А ну, отойди от палатки! — увидел его Олег, зарычал, набычился, поднял с земли оброненную лопату. — Отойди, тебе говорят!

Душа Города, собиратель памяти, отец Краснова — кем бы он ни был — выпрямился и повернул голову в нашу сторону. Он не боялся дневного света, его самого окутывала чуть заметное свечение, воздух вокруг колебался, как от жары. Бесцветный, словно рисунок в карандаше, с четкими линиями изможденного лица, с черными точками внимательных глаз. Я заворожено наблюдал за этим существом, которое явно не было человеком. Тогда, ночью, он привиделся мне иным.

— Мы хотим всего лишь уйти! — выкрикнул Олег. — Мы не нужны тебе!

Он опустил лопату, понимая ее бессмысленность как оружия, поднял вверх ладони. Замер, решая, что же делать дальше.

Я сделал шаг вперед, поближе к товарищу. Бледное лицо Души дрогнуло, он посмотрел на меня. Он был неуловимо похож на Дениса, тот же взгляд, тот же наклон головы. Действительно, его пропавший отец?

— Я видел, ты приходил за мной, — решился я. — Но ты тогда отпустил меня. Почему сейчас ты идешь за нами?

Душа молчал, не двигаясь. Я увидел, что земля под ним стала похожа на серый пепел.

— Юдин был прав? Ты не забрал меня потому, что я чужой? — не сдавался я.

Существо, некогда бывшее Красновым — старшим, поморщилось как от зубной боли, но медленно кивнуло. Что, у него на Юдина такая реакция?

— Но теперь, — подбирая слова, продолжил я. — Ты догнал меня… нас. Зачем?

Карчевский чуть не дернулся за отложенной лопатой, а я вздрогнул, покрываясь холодной испариной, когда горную тишину вдруг прорезал свистящий звук, будто разом вытащили ниппели из тысяч шин. Звук был резкий, неприятный, он шел сразу отовсюду, не только со стороны не размыкающего рта существа. К своему удивлению я различил:

— Нужен видящий обе стороны. Нужен ты. Другие не важны.

Карчевский с тревогой посмотрел на меня. В его глазах читалась настороженность и предупреждение. Он сделал еле заметный шаг ближе ко мне, недобро сощурившись, повернулся к Душе.

— Уважаемый, — произнес он без какого-либо почтения. — Повторюсь, что не с того мы контакт начали. Да и не очень хочется общаться через посредников. Может, мы потом прилетим, посидим и все обсудим?

Худая фигура переместилась ближе к нам, я даже не заметил как. Явственно запахло чем-то пряным, такой запах я почувствовал, когда впервые ступил на землю Славинска. Значит, ты и тогда был там?

— Я не посредник, — вновь свист и шелест сложились в слова. — Я сам по себе. Меня пробудили. Оставили. Я — город. Теперь ничей.

Олег с поразительным спокойствием в голосе произнес:

— Если не сложно, не приближайся ближе. Ты нас пугаешь. Если не хочешь нам зла — сделай, как я прошу.

Воздух вокруг существа теперь колебался явственнее, но исходящего тепла я не чувствовал. В какой-то момент, когда редкий солнечный луч прорвался сквозь облака и мазнул нас своим светом, в этом дрожащем воздухе за спиной Души сверкнули мелкие искорки. Словно встряхнули длинный ковер с блесками, волна вспышек прокатилась от худого существа до выхода в лагерь, укатилась за перевал, в сторону города, связывая их невидимым поводком.

Существо оставалось на месте, не сводя с нас взгляда немигающих глаз. От него не исходило угрозы, но я чувствовал, что расправиться с нами ему не составит труда. Тем более, что, видимо, именно оно повинно в пропаже контингента спасательного лагеря.

— Что случилось с нашими друзьями? — спросил Карчевский угрюмо.

Мне показалось или бесцветное лицо на миг сделалось растерянным.

— Я ничего не мог сделать, — шепот совпал с дуновением ветра.

— Их можно вернуть?

Существо молчало. Олег покачал головой, обреченно махнул рукой. Достал из нагрудного кармана сигарету, закурил. Демонстративно отвернулся от Души, поднял на меня хмурое лицо.

— Поговори с ним. У меня слов нет, сейчас мат полезет. Все одно он по твою душу.

Что спросить? Много вопросов, много. А время идет! Сколько еще оно будет ждать, пока не сделает то, зачем пришло? Черт, голова сразу опустела, все мысли разбежались как тараканы по углам!

Я понимал, что в этот миг происходит что-то очень-очень важное. Что к этой нашей встрече, возможно, вело все то, что происходило со мной в Славинске. Все-таки прав был фанатик Юдин, я уникален здесь и сейчас. Но отчего не тешится самолюбие, отчего хочется скинуть с себя нежеланный груз?

Я топтался на месте, не находил места рукам и прятал глаза от пронзительного взгляда сияющего существа. Что спросить? Я что-то должен спросить или просто завести беседу? А вдруг ему что-то не понравится? Мы же почти ушли из Славинска, Боже мой, почти спаслись!

— Они инопланетяне? Ну, те, кто тебя пробудил? — бросил через плечо Карчевский.

Вновь молчание. Геолог раздосадовано покачал головой, щелчком выбросил окурок с разжеванным фильтром.

— Пойдем, Игорь. Чего с этим истуканом разговаривать…

Все произошло очень быстро. Не успел Карчевский сделать шаг, как вдруг захрипел, упал на колени, выгнулся назад. Он захрипел, обхватывая большими ладонями голову, лицо его побагровело.

— Ссу… укк… ка!

— Что ты делаешь? Остановись! — заорал я, инстинктивно делая шаг к Олегу, но боясь приблизиться.

Душа перевел тяжелый взгляд из-под сбившихся на переносице бровей с геолога на меня. Сияние вокруг него усилилось, я мигом вспомнил ночное видение, когда он приходил за мной. Ощутимо пахнуло пряностями, защекотало в горле. Фигура существа колебалась в парящем воздухе, от него расползались по земле отростки серого пепла.

— Я слаб и умираю, — в голосе Души послышалось шипение множества змей. — Те, кто судили, дали мне еще один шанс. Я могу начать сначала. Могу остаться в живых. Нужен тот, кто станет первым кирпичиком. Я не хочу умирать.

— Отпусти его! — я в бессилии топнул ногой, скривился от боли. Все-таки решился, бросился к Карчевскому. Упал перед ним на колени, замер, не зная чем помочь.

Лицо геолога покрылось испариной, я явственно слышал скрежет зубов. Пальцы пауками вцепились в грязные волосы, с багрового лица на меня смотрели глаза безумца. Но в них не было страха, только боль и злоба. Мне захотелось завопить, зарыдать от жалости к товарищу.

— Зачем ты это делаешь? — заорал я светящемуся существу.

— Ты должен сделать выбор. Остаться или нет, — свист и шелест звучали почти ласково. — Я вынужден задержать тебя. Я хочу жить.

— Остаться?! — я поднялся на ноги, бросил полный сострадания взгляд на раскачивающегося бородача, сделал шаг к Душе. — А что со мной станет, если я останусь?

— Как человек ты умрешь, — раздался бесстрастный ответ.

У меня перехватило дыхание, в груди заломило от часто застучавшего сердца. Шатнуло в сторону, по спине пробежал холодок.

— Как умру? Совсем?

Проклятое существо молчало. Считает, что уже ответило?

— Я не хочу умирать… — прошептал я, хватая ртом воздух.

Вертолет вылетел неожиданно, шустрой стрекозой выпорхнул из-за горы. Темный, с хищным силуэтом, с басовитым голосом. Серьезная машина, видимо военные прилетели на сигнал Олега.

Внутри все задрожало. Вот оно, спасение! Мне захотелось запрыгать, замахать руками, но я подавил в себе зыбкое ликование, с опаской посмотрел на застывшее существо.

Душа не выглядела взволнованной или озадаченной. Черно-белый человек даже не поднял голову к небу.

Я с замиранием сердца провожал взглядом винтокрылую машину. Вертолет приблизился, я сумел разглядеть даже цифры на борту. Блеснули стекла иллюминаторов, когда машина развернулась в нескольких метрах от нас. Но пилот не спешил заходить на посадку.

Какого черта? Я посмотрел на Душу с вызовом, вскинул руки над головой и, что есть сил, замахал, привлекая внимание спасателей.

Светящееся существо лишь повернуло голову в сторону вертолета. Чуть подалось на встречу.

Кажущуюся несокрушимой машину качнуло из стороны в стороны, нос задрался, вертолет потащило назад. Двигатель надсадно заревел, пилот попытался выровнять свое детище. Но вертолет лишь кренился с борта на борт, он словно попал в ловушку, которая держала его на месте, не давала сдвинуться с места.

Душа вновь повернулся ко мне.

— Делай выбор.

Отчаянию моему не было предела. Я взвыл, в ярости схватил булыжник и бросил в сторону невозмутимого существа. Камень в последний момент отклонился с траектории и упал рядом.

За спиной захрипел геолог:

— Стее… па… нов!

Я метался на небольшом пятачке между Олегом и Душой. Если бы я знал, что могу убить сияющую тварь руками, я бы сделал это. Но я ведь не смогу!

Карчевский, Степанов, шофер Илья. Живые, теплые, каждый был рядом, каждый помог дойти мне сюда. Сумасшедший Ян Юдин, который решил вмешаться в ход событий, и тот принял участие в моем спасении. Но что теперь я могу сделать для них? Что я, израненный, немощный, могу сделать?

— Забери меня! — заорал я, зажмурившись.

— Ты должен пойти сам, — донесся ответ.

Позади хрипел мой товарищ, над головой попавшим в паутину шмелем гудел вертолет. А я раскрыл глаза, в которые хлынул исходящий от Души свет, заорал до ломоты в челюсти. Я рванул на груди остатки одежды, ударил себя в грудь кулаками, разгоняя и без того готовое выпрыгнуть сердце. Я сорвался с места, побежал в сторону города, не чувствуя боли в ногах. Я бежал, и встречный ветер сбивал слезы с моих щек. Я падал, разбивая колени, вставал и бежал вперед, рыдая в голос.

Кончился лагерь военных, я выбежал на покрытую трещинами и выбоинами дорогу, ведущую вниз. Ледяной ветер резанул щеки, у меня перехватило дыхание.

Вперед! Вперед! Пропади оно пропадом! Я не могу так! Вперед и вниз! Чтобы оставили в покое! Чтобы не страдали другие!

Сквозь застилающую глаза влагу я увидел кромку обрыва, зияющую черноту впереди.

Туда! Вперед и вниз! Птицей, солдатиком, живым болидом, да как выйдет, черт побери! От всего, от выбора, от страха!

Пропасть приближалась. Мое дыхание, вырывающееся из горла, походило на паровозный ход. Я дышал. Я жил последние моменты! Я, такой теплый и живой! Без себя я не представляю этот мир!

Я упал в нескольких шагах от края дороги. В нескольких шагах от многометровой бездны, в которой колыхалась чернота, словно кошмарный бульон в старом котле. Не выдержали ноги, споткнулся, организм не захотел умирать — я не знаю, что остановило меня.

Я, всхлипывая и подвывая, утирая слезы грязным рукавом, подполз к краю, заглянул вниз. Еще теплилась мысль о незавершенном прыжке, но я лишь уставился расширенными глазами вдоль бугристой стены, которая утопала в клубящемся серо-черном тумане, таком густом, что невозможно было рассмотреть город.

Я чуть было не прыгнул туда. В порыве ярости, паники, ужаса, но я чуть было не полетел поломанной куклой вниз, захлебываясь криком.

Как же жить без меня? Как же мир без меня? Я вот он, сколько лет жил, живу. Был разным, но большей частью хорошим. Вот эти руки с содранными ногтями, я ими так много всего делал. Вот голова, ноги, тело. Это же все мое, живое! Если я умру, то что будет со всем этим? И что будет со мной, именно со мной, с Игорем Ермаковым? Меня не станет? А как это — меня не станет? Это как?

Я закусил губу со всей силы, прокусил ее, но не обратил внимания. Как можно быстрее отполз от края, пятясь. По заголившемуся животу словно ножом прошлись холодные камни горы, но я был рад ощущать их. Потому что я был живой, а живые чувствуют. Я не хочу умирать. Я! Хочу! Жить!

— Я хочу жить! — заорал я, вскидывая голову вверх и тут же падая лицом на сложенные руки. — Я не могу остаться.

И свистящий шепот из ниоткуда:

— Я хочу жить. Я умираю медленно. У тебя есть время передумать.

Вертолет подпрыгнул на месте, чуть наклонился вперед и легко взмыл вверх. Меня вжало в кресло, но это было приятно.

Внутри железной машины пахло медикаментами и керосином. Под потолком мерцала бледная лампочка, она плохо освещала пассажирский отсек, оставляя черноту по углам.

Через проход от меня, скрипя пружинами старого кресла, сидел Карчевский. Он склонился над лежащим на закрепленных носилках Стеапновым, о чем то говорил ему вполголоса и время от времени поправлял синее солдатское одеяло. Старый диспетчер так и не пришел в себя, над его головой болталась пластиковый пузырь капельницы.

Я повернулся в сторону иллюминатора, возле которого сидел, по пути мазнув взглядом троих сидящих в полумраке спасателей. Лица их были угрюмыми и задумчивыми, они даже не переговаривались друг с другом. У одного в руках я разглядел автомат.

Я поежился, устраиваясь удобнее в кресле, прислонился лбом к толстому стеклу. Глаза сами собой начали закрываться, я не мешал нахлынувшему сну. Запоздало подумал, что зря не спросил у спасателей одеяла для себя. Но у меня всегда сложно получалось находить общий язык с военными. А спустя минуту это стало не важным.

Я спал и видел сон. Внизу, с высоты птичьего полета, огромная чаша горного кольца с бурлящей чернотой внутри. Гигантский ведьмин котел с дьявольским варевом. И маленькая точка, движущаяся к центру. Оставляющая за собой чистый и белый след.

Эпилог

Вот уже два года как я живу своей обычной жизнью. Работаю начальником отдела, управляю штатом из нескольких сотрудников. Редко езжу в командировки, вообще стараюсь без лишней необходимости не покидать родных стен. Работа хорошая, должность престижная. Фирма развивается, есть перспективы роста. С личной жизнью все менее радужно, как-то не клеится, но тут уж я сам виноват, слишком требователен.

Первые полгода после возвращения из Славинска меня мучили ночные кошмары. Я боялся темноты и тумана, редко выходил из дома без спичек. Психологическое вмешательство помогло, но я до сих пор не могу заставить себя пройти по неосвещенному переулку, сворачиваю и обхожу стороной. Говорят, что со временем пройдет и это.

Вопреки моим опасениям, нас не поместили в специзолятор ФСБ и не подвергли насильственному заключению в лабораториях секретного НИИ. Сразу по прилету на Большак нас с Олегом проводили в большое серое неприметное здание, во дворе которого приземлился вертолет. Степанова определили в госпиталь МЧС, спустя несколько часов переправили самолетом в Столицу.

Нам с геологом дали помыться под душем, перевязали, переодели в чистое. Все старые вещи велели сложить в пластиковый пакет, сказали, что сожгут. После развели нас по разным комнатам, в которых нас ждали доброжелательные люди в штатском. Там, прихлебывая горячий бульон из кружек, мы и рассказали им свою историю. Не знаю, что говорил Карчевский, я ничего не утаивал. Я был так рад оказаться в безопасности, в кругу людей, что попросту не счел нужным умалчивать о чем-то.

Слушали меня внимательно, с пониманием и участием. Стенографист в углу записывал каждое мое слово, а человек в штатском деликатно и ненавязчиво задавал вопросы. Мой рассказ о лагере военных и о находке в шатре гуманоида его не очень впечатлил, а вот пересказ беседы с Душой заинтересовал. Тут я пытался остановиться подробнее, но вспомнил мало что.

Впоследствии меня еще четыре раза вызывали на беседы, просили нарисовать схему нашего похода, уточняли про Душу. Карчевского вызывали на пару раз чаще, но, с его слов, беседы тоже проходило мирно и обходительно.

Спустя три дня, когда я уже начал нервничать и переживать, к нам пришел невзрачный мужчина в мятом костюме, который сказал просто: «Не дураки, сами все понимаете». После чего с каждого взял подписку о неразглашении. Даже Карчевский не стал выделываться, без возражений поставил подпись под казенным текстом. Но по тому взгляду, который он бросил на меня, я понял, что плевать он хотел на все эти формальности.

А потом нас отпустили, поблагодарив за сотрудничество. Выплатили небольшую сумму компенсации, как они назвали несколько тысяч в конвертах, отправили по домам. Я, ожидающий худшего, был приятно удивлен. Впрочем, Олег не разделял моих настроений, посоветовал держать язык за зубами со всей серьезностью, потому как негласно все равно за нами будет глаз да глаз. Но, говоря начистоту. Мне было глубоко наплевать на все эти мелочи, которыми казалась все, творящееся вокруг. Еще бы, я остался жив, я выбрался, я вновь мог вернуться к своей былой жизни, так опрометчиво оставленной несколько недель назад. И все остальное в сравнении с этим яйца выеденного не стоило.

С Олегом мы расстались в Москве. Он поехал в клинику, где лечили Степанова, я направился к себе в город. Где-то через неделю Олег сообщил, что Степанов пришел в себя.

Так прошли два года. Два обычных, банальных года. День за днем, ночь за ночью. Проблемы, кажущиеся когда-то мелочными и никчемными, выросли до таблеток валерианы. То и дело я мысленно начал возвращаться к тем событиям, которые оказались самыми яркими в моей жизни. Так и не решившись рассказать никому, я хранил их в себе, перебирая снова и снова.

За это время Карчевский успел оббить пороги нескольких столичных институтов, размахивая данными, снятыми им с невесть как сохраненного синтезатора частот. Скажу честно, заинтересовал он мало кого. Те же, кто принял его данные к разработке, сами нуждались в серьезном финансировании, к тому же не имели достаточного веса в нужных кругах. В связи со своей активностью Олегу пришлось вновь встретиться с нашими «товарищами в штатском», которые, как он и предсказывал, никуда не делись, но ему удалось как-то уладить эти проблемы. Когда приехал после почти полугодового отсутствия, я его не узнал — он сбрил бороду и похудел, а рано поседевшие волосы благородной гривой ниспадают с плеч. Притащил водки и пакет закуски, разговорились. Обмолвился, что собирает деньги на собственную экспедицию в Славинск. Сказал, что есть варианты. Я сделал вид, что мне все равно.

Про случившиеся в лагере мы стараемся не вспоминать. Мне стыдно и неловко, Карчевский в данном вопросе придерживается несвойственной ему тактичности. Лишь один раз я ему рассказал диалог с Душой, он тогда надолго задумался, грея в ладонях стопку. Потом залпом выпил, покачал головой: «Хреновый выбор тебе дали, Игорян. Либо жить городу, либо жить тебе. Я вот не знаю, что выбрал бы. С одной стороны собственная жизнь, с ее оргазмами и климаксами. С другой — жизнь нового города, целого, большого, которая зависит лишь от тебя. Увы, в этом равновесии нам баланса не найти. Каждый решает сам. Ты вот так решил, может и верно».

Жаль, что от Дениса ничего на память не осталось. Фигурка, которую я взял из квартиры, канула в лету вместе с моей одеждой. Впрочем, как сказал Карчевский, того, что я вынес в себе, с лихвой хватит для воспоминаний. И, ей богу, лучше бы иные вещи не помнить. Спал бы лучше, не ломал бы голову над версиями и догадками. Вопросов осталось намного больше, чем ответов. Но доброго волшебника-всезнайки под рукой нет, загадки Славинска так и остались для меня не разгаданными.

Степанов так и не может ходить. Медики не смогли вернуть чувствительность, сказали, что вследствие каких-то неизвестных им факторов мозг попросту не помнит о том, что ниже колен имеется продолжение тела. Старика в инвалидном кресле забрала к себе дочь. Если судить по его телефонным звонкам, все у него в принципе хорошо. Все хочу навестить его при случае.

Что до меня, то я устал врать сам себе. Вот сейчас устал врать, хотя и держался все эти годы. Неспокойно мне, словно забыл что-то сделать… Да как «что-то»! Понимаю я что именно. Никак не могу я выбросить из головы случившееся со мной в крохотном провинциальном городке. Не могу оставить все как есть. Я как глиняный голем, лишь кажусь цельным, крепким. А у самого внутри пустота, от которой некуда скрыться и не получается ее заполнить. Она тянет, холодит, не дает покоя.

В особо тоскливые дни, когда я прихожу домой и пью сам с собой на кухне, понимая, что вся моя жизнь превратилась в череду мелких и суетливых будней, в моей голове звучат слова Души. И оставшись один в пустой квартире, я понимаю, что способен на Поступок. Способен на то, чтобы стать кем-то большим, чем успешным клерком, боящимся темноты. И отчаянная обида на самого себя, что смалодушничал, что не смог довести до конца. Не смог стать Городом.

Обычно к утру все проходит. Хандра забывается, пропадает в круговерти событий и дел. Меняю календари, меняю газеты, вкусы, интересы. Лишь пустота все больше и больше, черной дырой пожирая меня без следа. А я все жду, жду того момента, когда выдастся случай сотворить чудо, оставить о себе след. Но можно ли это сделать без жертвы? Можно ли мерить свою жизнь желаниями, а не поступками?

Вчера звонил Карчевский. Сказал, что пытался прорваться в Славинск, но его завернули на полпути. Сообщил, что Славинск закрыт на неопределенный срок в связи с неназываемой тяжелой экологической ситуацией внутри города. На дорогах патрули, воздушное пространство контролирует ВВС. И ни одной заметки в газетах, ни одной передачи по ТВ. Ничего. Тишина. Сказал, что уже нашел группу альпинистов, которые смогут доставить его за хребет. Звал с собой, но говорил, что поймет, если я откажусь.

Я пока не сказал ему «нет». Слишком хочется обрести равновесие внутри себя. Слишком невыносимо быть серым человеком в черной метели будней.

24 ноября 2010 года

Content

Денис Бурмистров
Равновесие Парето

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог