Барбара Вуд

Священная земля

Посвящаю эту книгу моему мужу Джорджу, с любовью

Благодарности

Музейные исследования и чтение книг, конечно, необходимы, но общения с живыми людьми они никогда не заменят. Этих людей я и хочу поблагодарить:

Элмера Де Ла Риву из племени агуа-кальенте индейцев кауилья, за экскурсию по населенному призраками Каньону Такуитц и за рассказ ужасной истории легендарного шамана; доктора Мишель Андерсон — профессора, занимающуюся исследованиями коренных жителей Америки, которая щедро поделилась своим опытом работы в резервациях; доктора Рэймонда Вонга, судебного патологоанатома, за объяснение юридических аспектов обращения с костями; Майка Смита — за то, что позволил мне посмотреть на его выдающуюся коллекцию очень старых и редких рисунков коренных американцев Южной Калифорнии; Ричарда Мартинеса — за разъяснения законодательных обоснований земельных требований индейцев; Шану Домингес, которая впервые в моей жизни сводила меня к колдуну и дала мне уроки танца в оленьих шкурах; а также членов племен пала, печанга, моронго и санта-инез (чумаш) индейцев мишен, которые поделились со мной историями и верованиями их семей и своими надеждами на лучшее будущее коренных американцев.

Наконец, я бесконечно признательна Дженнифер Эндерлин, моему мудрому и все предвидящему редактору, и Харви Клингеру, лучшему в мире литературному агенту.

Пусть у вас все будет хорошо!

Глава 1

Автомобиль мчался по грунтовой дороге, петляя между валунами и подпрыгивая на рытвинах. Эрика крепко держала руль. Рядом с ней, побледневший и взволнованный, сидел ее ассистент Люк, аспирант Калифорнийского университета двадцати с небольшим лет. Его длинные светлые волосы были собраны в хвост, на футболке красовалась надпись: «Археологи без ума от старых женщин»[1].

— Там, говорят, полный бардак творится, доктор Тайлер, — сказал он, когда Эрика прибавила газу на петлявшей из стороны в сторону дороге. — По-видимому, бассейн исчез под землей вот просто так. — Он прищелкнул пальцами. — В новостях сообщили, что пролом тянется через всю Столовую гору, проходит под домами кинозвезд, того рок-певца, который вечно мелькает в новостных выпусках, бейсболиста — лучшего раннера прошлого сезона, и еще какого-то известного пластического хирурга. Под их домами! Можете себе представить, что это значит?

Эрика не представляла, что это значит. Ее мысли были заняты другим: невероятным открытием, сделанным на месте провала.

В момент стихийного бедствия она находилась на севере, работала над проектом для штата. Пару дней назад произошло землетрясение силой в 7,4 балла по шкале Рихтера, которое докатилось до Сан-Луис-Обиспо на севере, до Сан-Диего на юге, до Финикса на востоке, хорошенько встряхнув миллионы жителей Южной Калифорнии. Это было сильнейшее землетрясение, зарегистрированное в здешних краях, и считалось, что именно из-за него спустя сутки самым неожиданным и непонятным образом исчез стофутовый бассейн вместе с трамплином, водяной горкой и прочим хозяйством.

Дальше больше: когда бассейн осел, земля по его краям обвалилась, открыв залежи человеческих костей и вход в неизвестную пещеру.

— Это же находка века! — воскликнул Люк, на мгновение переводя взгляд с шоссе на своего шефа. Было еще достаточно темно, а горная дорога не освещалась, поэтому Эрика включила свет в салоне машины. Теперь стали видны ее, ниспадавшие до плеч, блестящие каштановые волосы с легкими завитками и лицо, загоревшее после долгих лет усердной работы под открытым небом. Доктору Эрике Тайлер, с которой Люк работал на протяжении последних шести месяцев, было уже за тридцать. По мнению Люка, она была весьма привлекательна, хотя и не красавица. — Кому-то из археологов чертовски повезет, — добавил он.

Эрика покосилась на него.

— А ради чего, по-твоему, мы рванули сюда, нарушая все мыслимые правила дорожного движения? — спросила она с улыбкой и снова сосредоточилась на управлении машиной, успев вовремя объехать оцепеневшего от страха зайца.

Они въехали на вершину горы. Вдали мерцали огни Малибу. Весь остальной пейзаж — Лос-Анджелес на востоке и Тихий океан на юге — загораживали деревья, горы и виллы миллионеров. Эрика лавировала в скоплении пожарных автомобилей, полицейских машин, грузовиков, фургонов новостных телеканалов и армады легковушек, припаркованных вдоль желтой полицейской ленты, ограждавшей место происшествия. Повсюду на капотах и крышах машин сидели зеваки, наблюдая за происходящим, потягивая пиво и обсуждая катастрофу, а то и просто убивая время и не обращая внимания на несущиеся из громкоговорителей предупреждения о том, что это опасная зона.

— Я слышал, что раньше вся Столовая гора была приютом. Его основала в двадцатые годы одна свихнувшаяся тетка-медиум, — сказал Люк, когда машина остановилась. — Люди приходили сюда, чтобы поговорить с призраками.

Эрике вспомнились старые немые хроникальные фильмы о сестре Саре, одной из ярчайших личностей в истории Лос-Анджелеса, проводившей спиритические сеансы для голливудской богемы. Ее навещали даже Рудольф Валентино и Чарли Чаплин. Сара проводила массовые сеансы в театрах и зрительных залах, и после того как число ее последователей достигло нескольких сотен, а то и тысяч, переехала в эти горы и построила приют, назвав его Церковью Духов.

— Знаете, как раньше называлось это место? — продолжал Люк, отстегивая ремень безопасности. — Еще до медиума? В те времена! — при словах «те времена» в его воображении всплыли свитки с восковыми печатями и дуэли на рассвете. — Каньон Призраков. Аж дрожь берет! — Он поежился.

Эрика рассмеялась.

— Люк! Если ты хочешь стать археологом, когда вырастешь, то ты не должен бояться привидений и духов.

Она сама ежедневно ощущала присутствие фантомов, призраков, духов и неведомых видений. Они преследовали ее во сне и на раскопках, и хотя призраки могли прятаться, мешать, дразнить или обманывать, но они никогда не пугали ее.

Выбравшись из машины и ощутив на лице дуновение ночного ветра, Эрика завороженно смотрела на ужасающее зрелище, представшее ее взору. Она уже видела фотографии в новостях и слышала рассказы очевидцев о том, что землетрясение каким-то образом дестабилизировало грунт под закрытым сообществом Эмералд-Хиллс, эксклюзивным анклавом в горах Санта-Моники и вызвало внезапный уход под землю плавательного бассейна, так что остальные постройки тоже оказались под угрозой. Но к виду, открывшемуся ее глазам, она оказалась не готова.

Хотя небо на востоке начинало бледнеть, ночь все еще накрывала Лос-Анджелес темной чашей, поэтому вокруг места происшествия установили прожекторы — рукотворные солнца, освещавшие богатейший квартал, где дома под молочной луной напоминали мраморные храмы. В центре этой сюрреалистической картины зиял черный кратер — пасть дьявола, поглотившая бассейн кинопродюсера Хармона Циммермана. Над головами кружили вертолеты, выхватывая слепящими кругами света группу геодезистов, устанавливающих свое оборудование, геологов с бурами и картами, людей в касках, в ожидании рассвета согревающих ладони чашками с кофе, и полицейских, пытавшихся эвакуировать жителей, которые отказывались покидать свои дома.

После предъявления удостоверения, где была указана ее должность антрополога в Управлении археологии штата, Эрику с ассистентом пропустили за желтую полицейскую ленту, ограждавшую территорию от толпы. Они подбежали к кратеру, где пожарники округа Лос-Анджелес осматривали стены провала. Эрика сразу принялась искать взглядом вход в пещеру.

— Кажется, вон он! — худощавой рукой Люк указал на противоположную сторону кратера. Эрика только сейчас сумела рассмотреть — в восьмидесяти футах ниже уровня земли в склоне виднелся проход. — Похоже, там небезопасно, доктор Тайлер. Собираетесь туда спуститься?

— Да бывала я в пещерах, и не раз!

— А ты как тут оказалась?

Эрика обернулась и увидела направляющегося к ней высокого человека с копной седых волос. Это был Сэм Картер, главный археолог штата из Калифорнийского управления по сохранению исторического наследия, обладатель громового голоса и цветных подтяжек. Судя по сердитому выражению лица, он совершенно ей не обрадовался.

— Ты прекрасно понимаешь, почему я приехала, Сэм, — сказала Эрика, убирая с лица волосы и оглядывая царивший вокруг хаос. Жители домов, которым угрожало обрушение, препирались с полицейскими и не желали оставлять свою собственность без присмотра. — Расскажи мне о пещере. Ты был внутри?

Сэм обратил внимание на две вещи: у Эрики горели глаза, а ее свитер был застегнут не на те пуговицы. Наверняка она все побросала и примчалась из Санта-Барбары, словно за ней по пятам гнались черти со сковородками.

— Нет, внутри я пока не был, — ответил он. — Сейчас там геолог и два спелеолога, исследуют ее на прочность. Я спущусь туда, после того как они разрешат. — Он потер подбородок. Теперь, когда Эрика здесь объявилась, от нее будет не так-то просто отделаться. Если она во что-нибудь вцеплялась, то уже не отпускала. — А что с проектом в Гавиоте? Я полагаю, ты оставила его в надежных руках?

Эрика не слушала. Она не сводила глаз с отверстия, зияющего в склоне холма, и думала о тяжелых ботинках, топчущих пещеру. Она молилась, чтобы они ненароком не уничтожили ценнейшие исторические свидетельства. В этих местах почти не проводилось археологических исследований, хотя люди здесь селились на протяжении десяти тысяч лет. Удалось обнаружить несколько пещер, но в них не нашли ничего интересного, потому что в самом начале двадцатого века бульдозеры и динамит разворошили эти горы, освобождая пространство для дорог, мостов и технического прогресса. Захоронения были ликвидированы, деревенские курганы снесены, все следы обитания живших здесь ранее людей уничтожены.

— Эрика! — окликнул ее Сэм.

— Я должна туда войти, — сказала она.

Он понял, что она имела в виду пещеру.

— Эрика, тебя вообще не должно тут быть.

— Сэм, поручи мне эту работу! Ведь были найдены кости, об этом говорили в новостях.

— Эрика…

— Ну, пожалуйста, умоляю тебя!

Пребывая в легком замешательстве, Сэм развернулся и направился через вытоптанный сад Циммермана в конец улицы, где был организован временный штаб. Журналисты с блокнотами и сотовыми телефонами в руках толпились вокруг раскладных металлических столов и стульев, на которых были установлены радиопередатчики, мониторы для наблюдения и доска объявлений. У припаркованного неподалеку грузовичка с буфетом выстроилась очередь людей с разнообразными нашивками на униформе: «Газовая компания Южной Калифорнии», «Управление по водоснабжению и энергопотреблению», «Полиция Лос-Анджелеса», «Окружное управление по чрезвычайным ситуациям». Прибыл даже кто-то из Общества защиты животных, пытавшийся собрать в одном месте зверей, бегавших по участку, предназначенному для эвакуации.

Эрика догнала своего начальника.

— Так что произошло, Сэм? Из-за чего бассейн внезапно ушел под землю?

— Окружные инженеры и геологи штата день и ночь работают, чтобы установить точную причину. Вон те мужики, — он указал рукой вниз по улице, где несколько человек устанавливали бурильное оборудование при ярком свете прожекторов, — собираются взять пробы почвы, чтобы точно выяснить, на чем стояла вся постройка. — Сэм провел большой ладонью по топографическим картам и геологоразведочным отчетам, которые лежали на столах, придавленные булыжниками. — Их доставили из Городского совета пару часов назад. Вот геологоразведочный отчет за 1908 год. А тут — за 1956, когда эту территорию предлагали под жилищное строительство, потом тот проект так и заглох.

Эрика быстро просмотрела два документа.

— Они отличаются друг от друга.

— По-видимому, современный застройщик не брал пробу почвы на каждой стройплощадке — правда, он и не обязан был. Выборочные тесты показали наличие твердых пород и скальных оснований. Но это только на северной и южной стороне Столовой горы. Теперь оказалось, что там — два горных хребта, опоясывающих каньон. Помнишь историю сестры Сары? В двадцатые годы здесь находился ее религиозный приют, и, похоже, она завалила каньон, не проинформировав Городской совет и без необходимого разрешения. Скорее всего, работы были проведены без стандартной процедуры уплотнения и большая часть наполнителя представляла собой материалы органического происхождения — древесину, растения, мусор, — которые со временем просто сгнили. — Усталые глаза Сэма осмотрели улицу, вдоль которой на ухоженных лужайках красовались фонтаны и привезенные из-за границы деревья. — Эти люди жили на бомбе замедленного действия. Я не сильно удивлюсь, если вся эта территория в одночасье окажется под землей.

Говоря, Сэм наблюдал за Эрикой, которая стояла, положив руки на бедра и переминаясь с ноги на ногу, словно бегун перед спринтом. Ему уже доводилось видеть ее в подобном состоянии, когда ее поглощала новая идея. Эрика Тайлер была одним из самых увлеченных ученых среди всех, кого он знал, но иногда энтузиазм ей вредил. — Да знаю я, зачем ты примчалась, Эрика, — вздохнув, сказал он. — Не могу я поручить тебе эту работу.

Она подскочила к нему, ее щеки вспыхнули.

— Черт возьми, Сэм, ты отправил меня пересчитывать раковины галиотисов!

Он прекрасно понимал, что исследование свалки останков моллюсков — пустая трата ее мозгов и таланта. Но после прошлогоднего оглушительного провала решил, что будет лучше, если она ненадолго займется малозначительной работой. Поэтому последние полгода Эрика провела, раскапывая недавно обнаруженный курган, который оказался свалкой отходов, оставшихся после индейцев, населявших северные районы Санта-Барбары четыре тысячи лет назад. В обязанности Эрики входила сортировка, классификация и радиоуглеродное датирование нескольких тысяч раковин галиотисов.

— Сэм, — сказала она настойчиво, взяв его за руку. — Мне необходима эта работа. Я хочу, чтобы люди забыли о Чедвике…

— Эрика, именно из-за Чедвика я и не могу поручить тебе этого дела. Ты недисциплинированна, импульсивна, и тебе не достает должной научной беспристрастности и объективности.

— Я осознала свои ошибки! — Ей хотелось кричать и плакать. Крушение Эрики Тайлер, так в их кругу называли происшествие с Чедвиком. Неужели ей придется расплачиваться до конца своих дней.

— Я буду чрезвычайно осторожна!

Он нахмурился.

— Эрика, из-за тебя мое управление было выставлено на посмешище.

— Но я уже тысячу раз извинилась! Сэм, давай рассуждать здраво. Ты же знаешь, что я изучила всю наскальную живопись по эту сторону Рио-Гранде. Увидев рисунок из пещеры по телевизору, я сразу поняла, что никому лучше меня не справиться с этой работой.

Сэм запустил пятерню в свою густую шевелюру. Это было так похоже на Эрику: взять все — и бросить. А о том, кому теперь передать проект в Гавиоте, она не подумала.

— Да ладно тебе, Сэм. Позволь мне заняться любимым делом, ради которого я живу.

Он посмотрел в ее янтарные глаза и увидел в них отчаяние. Каково это — быть дискредитированной в собственной профессии, осмеянной коллегами? Он мог лишь догадываться, что Эрике пришлось пережить за минувший год.

— Ну вот что, — сказал он. — Один спасатель вызвался спуститься в пещеру и сделать снимки. С минуты на минуту они будут у нас. Можешь взглянуть на них и попробовать разобраться в пиктографии.

— Почему спасатель?

— После провала бассейна выяснилось, что пропала дочь Циммермана. Поэтому шериф округа начал ее поиски. Тогда и обнаружили рисунок на стене пещеры.

— А девушка?

— Объявилась позже. Вроде бы во время землетрясения она была со своим парнем в Вегасе. Послушай, Эрика, тебе нет смысла оставаться. Работу тебе не получить. Возвращайся в Гавиоту. — Даже сказав ей все это, Сэм знал, что она не подчинится приказу. Если Эрике Тайлер что-нибудь втемяшится в голову, выбить из нее это бывает очень непросто. Нечто подобное случилось в прошлом году, когда Ирвин Чедвик нашел на калифорнийском побережье останки корабля, якобы древнего китайского судна, подтверждавшего его теорию о том, что азиатские мореплаватели переходили через Берингов пролив под парусами. Эрика восхищалась гипотезой Чедвика, поэтому, когда он пригласил ее для определения подлинности гончарных изделий, обнаруженных на месте кораблекрушения, заранее решила, что горшки непременно настоящие.

Сэм все же попытался отговорить ее от преждевременных выводов и убедить действовать потихоньку и осторожно. Однако несдержанность была у нее в крови. Она выступила с публичным заявлением, в котором подтвердила подлинность горшков и кувшинов, после чего они с Чедвиком некоторое время купались в свете софитов. Когда позже выяснилось, что кораблекрушение — мистификация, а Чедвик признался, что подделал его, спасать Эрику Тайлер уже было поздно. Ее репутация была растоптана.

— В новостях передавали, что найдены кости, — сказала она. — Что удалось о них выяснить?

Сэм взял планшет, понимая, что она тянет время.

— У нас только небольшие фрагменты, но их нашли вместе с наконечниками стрел — весомая причина позвонить в мое управление. Вот отчет коронера.

Пока Эрика читала бумаги, Сэм заметил.

— Как видишь, по тесту Кьельдаля количество азотистых соединений в костях составляет менее четырех граммов. И бензидино-уксусная проба не выявила наличия альбуминового материала.

— Значит, костям более ста лет. Коронер сумел установить, насколько больше?

— К сожалению, нет. И анализ почвы не поможет, так как мы не знаем, в каком пласте лежали кости. Каньон был завален семьдесят лет назад, а в прошлом году здесь все перерыли во время строительства бассейна. Земля под ним основательно промокла, потом обвалилась из-за землетрясения. Вода ушла, и бассейн обрушился, а в образовавшийся кратер свалилась почва с краев. Там все перемешано, Эрика. Хотя нам удалось найти наконечники стрел и грубые инструменты из кремния.

— Значит, это индейское захоронение. — Она вернула ему планшет. — КНКА уже уведомили, надо полагать? — спросила она, оглядываясь по сторонам в поисках человека, похожего на представителя Комиссии по наследию коренных американцев Южной Калифорнии.

— А то как же! — Сэм скривился, словно лимон проглотил. — Вообще-то, они уже здесь. Точнее, он здесь.

Она поняла его с одного взгляда.

— Джаред Блэк?

— Твой давний противник.

Эрика имела удовольствие схлестнуться с Блэком по поводу юридических вопросов, касавшихся коренных американцев. Та история завершилась для нее не самым приятным образом.

К ним подбежал молодой человек с перепачканным грязью лицом и в каске сдвинутой набекрень. Он протянул фотографии, сделанные «Полароидом» в пещере и извинился за любительское качество. Поблагодарив его, Сэм разделил снимки, отдав половину Эрике.

— Боже мой! — прошептала Эрика, разглядывая кадры один за другим. — Они… просто прекрасны. А символы… — она замолчала.

— Что думаешь? — пробормотал Сэм, просматривая фотоснимки. — Можешь определить племя?

Она не отвечала, и он взглянул на нее. Эрика, открыв рот, не сводила глаз с фотографий. Сэму показалось, что она ужасно побледнела, но потом он понял, что всему причиной свет люминесцентных ламп, в спешке установленных по периметру провала.

— Эрика, очнись!

Она моргнула, словно человек, выведенный из состояния транса. Когда она перевела на него взгляд, у Сэма возникло странное ощущение, пусть и на одно мгновение, что она его не узнает. Потом ее лицо ожило, порозовело, и она произнесла:

— Сэм, у нас в руках находка века. Рисунок очень большой, и я никогда прежде не видела, чтобы наскальная живопись так здорово сохранилась. Подумай, какой пробел в истории коренного населения страны мы заполним, когда расшифруем эту пиктографию! Пожалуйста, Сэм, не ссылай меня обратно к раковинам галиотисов.

Он шумно вздохнул.

— Ладно, можешь побыть тут пару дней и провести для нас предварительный анализ, но — он поднял руку… — потом ты сразу же отправляешься в Гавиоту. Я не могу отдать тебе этого проекта, Эрика. Мне очень жаль, но здесь замешана межведомственная политика.

— Так ты же начальство!.. — Внезапно она запнулась, ее глаза широко раскрылись от удивления.

Он проследил за ее взглядом и увидел, что привлекло ее внимание. В этот зябкий предрассветный час, когда все были небриты, заспаны, мечтали о чашке кофе, теплой постели и свежей одежде, комиссар Джаред Блэк, идеально причесанный, красовался в сшитом на заказ костюме-тройке с манжетами, в шелковом галстуке и блестящих легких кожаных туфлях, словно его только что прямиком доставили из зала суда. Когда он приблизился, его черные зрачки мерцали под низко сдвинутыми бровями.

— Приветствую вас, доктор Тайлер. Здравствуйте, доктор Картер.

— Здравствуйте, комиссар.

Джаред яростно выступал в защиту прав индейцев, хотя сам был англо-американцем, однажды заявившим, что благодаря своим ирландским корням сумел понять нужды и проблемы угнетенного народа.

— Когда вы планируете провести идентификацию племени по наскальному рисунку? — обратился он к Сэму Картеру. Судя по тону, от них ждали немедленного и четкого ответа.

— Все будет зависеть от людей, которым я поручу эту работу.

Джаред не смотрел на Эрику.

— И, конечно же, я привлеку собственных экспертов.

— Но только после того как мы проведем предварительный анализ, — ответил Картер. — Я думаю, нет нужды напоминать вам, что это стандартная процедура.

Глаза Джареда сверкнули. Он никогда особо не ладил с главным археологом штата. Картер открыто высказывался против избрания Блэка в состав Комиссии, указывая на явное предубеждение Джареда против академического сообщества.

Что же касается Эрики, то ее столкновение с Джаредом Блэком произошло четыре года назад, когда умер богач-затворник по фамилии Реддман и оставил после себя потрясающую коллекцию индейских артефактов. Реддман завещал превратить свой дом в музей, носящий его имя, и хранить в нем эти ценности. Эрику вызвали для идентификации и каталогизации собрания, и, когда она проследила его происхождение до небольшого местного племени, племя наняло прокурора Джареда Блэка, специалиста по земельному и вещному праву, и подало иск о правах на предметы коллекции. Эрика обратилась к представителям штата с просьбой не принимать к рассмотрению дело о требовании возврата земель, на которых племя собиралось захоронить предметы без проведения исторического анализа.

— Это наследие, — доказывала она, — принадлежит не только индейцам, но и всем американцам.

Общество забурлило, толпы людей устраивали пикеты у здания суда — коренные американцы требовали вернуть им все их территории и культурные ценности; учителя, историки и археологи настаивали на создании Музея Реддмана. Жена Джареда Блэка, родом из племени майду, активистка движения в защиту прав индейцев, которая однажды бросилась под бульдозер, чтобы остановить строительство нового хайвэя через земли индейцев, громче всех выступала за «сохранение коллекции подальше от рук бледнолицых».

Процесс затянулся на несколько месяцев, пока Джаред не выяснил одно обстоятельство, которое прежде не было известно: Реддман выкопал предметы без ведома властей штата и местной администрации в своих частных владениях, занимавших пятьсот акров, и оставил их у себя, не получив никакого разрешения. Упирая на факт, что найденные вещи явно указывают на наличие древнего поселения (и Эрика, хоть и представляла противоборствующую сторону, была вынуждена признать, что усадьба, скорее всего, построена на месте, где когда-то располагалась индейская деревня), Джаред Блэк объявил, что по закону все имущество и земли принадлежат не мистеру Реддману, а потомкам тех, кто жил в той деревне. Пять сотен акров, а вместе с ними и почти тысяча индейских реликвий — редкие гончарные изделия, плетеные корзины, луки и стрелы — были переданы племени, состоявшему ровно из шестнадцати человек. Музей Реддмана так и не был построен, артефакты больше никто никогда не видел.

Эрика вспомнила, как СМИ обыграли ее судебную битву с Джаредом. Одна, ныне ставшая знаменитой, фотография, сделанная в момент их спора на ступенях здания суда, была продана таблоидам и отправилась в печать с подзаголовком «Тайные любовники?». Благодаря игре света и неудачному стечению обстоятельств, фотографу удалось запечатлеть Эрику и Джареда во время двусмысленного мгновения, жалкой доли секунды, совершенно исказившей то, что происходило на самом деле: Эрика смотрит на него широко распахнутыми глазами, рот приоткрыт, язык касается губ, поза намекает на что-то неприличное, а Блэк стоит на ступеньку выше, протягивая руки, словно желая заключить ее в жаркие объятия. Они оба пришли в дикую ярость, увидев эту фотографию, но решили не поднимать шум, чтобы не давать пишу беспочвенным слухам.

— А я в свою очередь уверен, что мне нет нужды напоминать вам, доктор Картер, — сказал Блэк Сэму, — что цель моего присутствия здесь — свести к минимуму ваши варварские действия. Как только будут установлены СВП, я лично и с превеликим удовольствием выпровожу отсюда и вас, и ваших расхитителей гробниц.

Когда он развернулся и пошел прочь, Сэм засунул руки в карманы и пробормотал:

— Этот тип мне явно не нравится.

— Что ж, — сказала Эрика. — Значит, ты правильно поступил, не отдав мне этого проекта, а то Джаред Блэк может сильно разозлиться.

Сэм покосился на нее и заметил легкую улыбку на ее губах.

— А тебе так хочется заполучить эту работу, правда?

— Ты же видишь!

— Хорошо, — сказал он наконец, почесав шею. — Возможно, я совершаю ошибку, но думаю, что найду, кого послать в Гавиоту вместо тебя.

— Сэм! — Она бросилась ему на шею. — Ты не пожалеешь об этом, клянусь! Люк, — Эрика схватила за руку своего ассистента, от чего тот уронил на землю недоеденную булку.

— Бежим за снаряжением!

* * *

— Меня удивило, что Сэм Картер поручил вам этот проект, доктор Тайлер, — холодно произнес Джаред Блэк, когда они собрались на краю склона.

— Я неплохой специалист по наскальной живописи.

— А также неплохой специалист по древним китайским парусникам, как я припоминаю. — Прежде чем Эрика успела ответить, он продолжил: — Полагаю, вы ознакомились с последними поправками к Акту о защите и репатриации могил коренных американцев, где сказано, что, хотя в научных целях возможно извлечение и проведение анализа артефактов, такой анализ не должен быть деструктивным.

Она намеренно проигнорировала его слова, уловив вызов в его голосе и понимая, что ему хочется затеять спор. Ее возмутили его намеки. Джаред Блэк прекрасно знал, что Эрика заработала репутацию одного из самых осторожных антропологов.

Пришлось сдержать раздражение. Выбора нет: Джаред Блэк будет наблюдать за каждым ее шагом. Пока Эрике предстояло определить, какому племени принадлежат кости и рисунок на стене пещеры, а Джареду — установить СВП (самых вероятных потомков), чтобы позже передать им все, что найдет Эрика.

Она чувствовала на себе его взгляд и размышляла о том, помнит ли он, как и она, их первую встречу. Это случилось в здании Окружного суда, куда Эрика приехала на первое слушание по делу Реддмана. Они с Блэком тогда еще не были знакомы и просто столкнулись в лифте. На первой остановке открылись двери и вошла женщина в одежде для беременных. Потом села мать с мальчиком лет пяти, и, пока лифт поднимался наверх, мальчишка удивленно таращился на огромный живот беременной женщины. Заметив его любопытство, она сказала:

— У меня будет ребенок. Девочка или такой же мальчик, как и ты.

Карапуз нахмурился, обдумывая услышанное и что-то соображая, а потом спросил:

— А вам разрешат обменяться со мной на ослика?

Женщина сдержанно улыбнулась в ответ, а мать мальчика покраснела. На следующем этаже все трое вышли. Эрика и незнакомец сначала молчали, а потом одновременно рассмеялись. Эрика помнила, что отметила ямочки на его щеках и каким привлекательным он ей показался. Он тоже одарил ее взглядом, говорившим, что ему понравилось то, что он увидел. Потом двери открылись, и за ними каждого из них ждали встречающие. Эрика замерла, услышав, как кто-то обратился к нему: «Мистер Блэк». И когда поверенный по имуществу Реддмана окликнул ее по имени, Джаред тоже остановился как вкопанный. Они взглянули друг на друга, осознав свою ужасную ошибку. Они были врагами, генералами воющих армий, и все же вместе нечаянно посмеялись над одной шуткой и даже слегка пофлиртовали.

Эрику шокировала и смущала сама мысль о том, что пусть всего в течение трех минут, но она испытывала влечение к этому человеку.

Вход в пещеру находился в восьмидесяти футах под обрывом. Утреннее солнце всходило над горами, купая Лос-Анджелес в свежем, не задымленном свете. Эрика стояла, поправляя у подбородка ремешок каски. У нее за спиной, трепеща от волнения, проверял снаряжение Люк. Он впервые участвовал в раскопках и сейчас затягивал стропы и защелкивал карабин с усердием античного воина, облачающегося в доспехи.

Джаред Блэк тоже возился с креплениями своей экипировки. Эрика заметила, что он сменил одежду на более подходящую для такого случая — одолженный у кого-то комбинезон с надписью на спине «Южная Калифорния Эдисон». Но лицо его не светилось от радости, напротив, он был мрачнее тучи. «Вот злится! — подумала она. — Почему? Недоволен своим назначением? Его вынудили приехать сюда?» Эрике пришло в голову, что Джаред Блэк не упустил бы лишнюю возможность продемонстрировать в лучшем свете работу КНКА да и самому оказаться в выпусках новостей в своей любимой роли крестоносца, защищающего права коренных американцев.

А что, если его гнев имел причины личного характера? Может быть, он до сих пор не простил ее за слова, сказанные в тот день, когда она проиграла дело Реддмана: «Позиция мистера Блэка насквозь лицемерна, потому что сначала он объявляет себя поборником сохранения исторических и культурных ценностей, а потом предает земле предметы, имеющие историческое значение, таким образом, обрекая их на забвение».

— Вы готовы, доктор Тайлер? — спросил скалолаз, убедившись, что Эрика зацепила веревку, и проверив все крепления на ее снаряжении.

— Я всегда готова, — ответила она с нервным смешком. Эрике еще никогда не приходилось спускаться по склону на веревке.

— Отлично, следуйте за мной, и все будет хорошо.

Встав на краю обрыва, скалолаз развернулся лицом к утесу, показывая остальным, как нужно откидываться назад, начиная контролируемый спуск, и как позволить веревке свободно проходить через крепление восьмеркой; отведя руку назад, он медленно отталкивался от утеса и осторожно продвигался вниз. Когда они добрались до входа в пещеру, скалолаз помог Эрике забраться внутрь, потом протянул руку следовавшим за ней Люку и Джареду.

Они отцепили веревки и оказались под темными пещерными сводами. Хотя сама пещера была небольшой, из-за густой тьмы она казалась просто огромной. Единственное облегчение в пугающей черноте приносили бледные пятна света от лампочек, вмонтированных в каски. Шум шаркающих шагов звонким эхом отражался от стен и терялся в глубине пещеры.

Несмотря на желание сломя голову броситься смотреть на рисунок, Эрика осталась у входа и тщательно обследовала пол, стены и потолок. Удостоверившись, что там нет никаких археологических материалов, которые можно случайно уничтожить, она сказала:

— Ну все, джентльмены, теперь прошу вас заходить. Не наступите на что-нибудь ценное. — Луч ее фонарика метнулся вверх по стене к потолку. — Сейчас нужно постараться мысленно перенестись во времени и представить себе, чем здесь тогда занимались люди и какие следы после себя они могли оставить.

Они медленно шли вперед, поглядывая под ноги, и круги света плясали над песчаными образованиями, подобно мотылькам. Эрика тихо сказала:

— Нам повезло, что пещера находится в северной части горы. Она суше. На южную приходится основной удар тихоокеанских штормов. Рисунок на стенах защищен от дождя и благодаря этому прекрасно сохранился. А может быть, и другие артефакты.

Они молча оглядывались, лучи фонариков скользили по обтекаемым очертаниям горной породы, выхватывая почерневшую поверхность и заросшие лишайником участки. Все четверо двигались аккуратно, собранно и настороженно, пока наконец не добрались до конца пещеры.

— Здесь! — скалолаз указал на рисунок.

Эрика с опаской приблизилась к стене, ставя одну ступню перед другой. Когда свет карбидовой лампочки в каске упал на петроглифы, у нее перехватило дыхание. Яркие цвета кругов, красный, желтый — словно пылающий закат! Они были прекрасны, удивительны, полны жизни. И еще…

— Вы знаете, что означают эти символы, доктор Тайлер? — спросил скалолаз, наклоняя голову то так то эдак, в попытке разглядеть смысл в беспорядочном смешении линий, кругов, форм и цвета.

Эрика не отвечала. Она, не шелохнувшись, стояла перед рисунком, глаза у нее остекленели, словно свечение солнц и лун на стене загипнотизировало ее.

— Доктор Тайлер! — окликнул он.

Джаред с Люком переглянулись.

— Доктор Тайлер, — сказал Люк, — что с вами?

Он дотронулся до ее плеча, и Эрика подскочила на месте.

— Что? — Она озадаченно воззрилась на него. Потом, придя в себя, пробормотала: — Я просто… Я не ожидала, что мы обнаружим рисунок такого размера. Это не какие-то граффити… — Она отдышалась. — Что же касается вашего вопроса по поводу символов, — голос у нее дрожал, в нем слышалось напряжение, — религиозные верования в этом регионе основаны на шаманизме, культе личного контакта шамана со сверхъестественными силами. Шаман съедал семена дурмана или каким-то другим способом погружался в транс и общался с духами. Это называлось поиском видений. И когда он выходил из транса, то записывал свои видения на скалах. Потом это назвали трансживописью. По крайней мере так гласит одна из теорий, объясняющих появление наскальной живописи на Юго-Западе.

Скалолаз наклонился ближе.

— Откуда вы знаете, что это нарисовал шаман? — спросил он. — Может быть, это самые обыкновенные надписи?

Эрика смотрела на большой круг кроваво-красного цвета, от которого во все стороны расходились любопытные точки. В таком рисунке явно заложен важный смысл.

— Проводились лабораторные исследования этого феномена — нейропсихология измененного сознания. В результате удалось выяснить, что существуют универсальные образы, свойственные различным культурам, будь то коренные американцы, австралийские аборигены или жители Африки. Считается, что они представляют собой наполненные светом геометрические формы, спонтанно генерируемые в нашем зрительном аппарате. Да вы сами попробуйте. Посмотрите на яркий свет и затем быстро зажмурьтесь. Вы увидите то же самое — точки, параллельные линии, зигзаги и спирали. Так называемые метафоры транса.

Он недоверчиво произнес:

— Но ведь они ни на что не похожи.

— Так они и не должны быть похожи! Эти знаки символизируют чувства или духовный мир — то, что не имеет материального воплощения и образа. Однако… — Она нахмурилась, когда ее фонарик осветил непонятную фигуру с отростками, напоминающими вытянутые руки или рога, — меня сбивают с толку другие элементы.

Люк обернулся к ней, ослепив ее светом лампочки.

— Правда? Какие именно?

— Обрати внимание: некоторые детали не соответствуют известным образцам трансживописи. Посмотри на этот символ. Никогда его раньше не видела, ни на одном из изученных мною наскальных изображений. Большинство из этих символов можно найти на других рисунках и петроглифах Юго-Запада. Например, отпечатки рук. На самом деле, отпечатки рук в наскальной живописи — дело обычное, они встречаются по всему миру. Художник верил, что поверхность горы или скалы — граница между природой и сверхъестественным миром. Это дверь, и через нее шаман уходит к духам. Но остальные символы, — она обвела их рукой, стараясь не прикасаться к стене, — мне совершенно не знакомы. — Эрика замолчала, лишь одно ее дыхание слышалось, точно легкий ветерок. — Но есть еще что-то непонятное в этом рисунке.

Ее спутники ждали.

— Хотя на нем присутствуют фигуры, свойственные этнографическим культурам нашего региона, но кроме них можно заметить элементы, типичные для наскальной живописи индейцев пуэбло. Я бы сказала, что этот рисунок представляет собой смесь разных культур: южные пайюты, шошоны. Скорее всего, Южная Невада.

— Вы можете установить временной период, когда был сделан рисунок, доктор Тайлер? — спросил Люк с благоговейным трепетом.

— Если с ходу, то до пятисотого года нашей эры, потому что на нем изображены атлатли — вот тут, их использовали для метания копья — вместо луков и стрел, которые появились в Новом Свете приблизительно в пятисотом году. Для точного определения потребуется провести анализ методом электронного микрозонда и датирование радиоуглеродом. Но пока я могу сказать, что этим петроглифам около двух тысяч лет.

Джаред Блэк впервые подал голос:

— Если художник пришел из Южной Невады, то это очень дальнее путешествие, особенно если учесть, что ему, по-видимому, пришлось пересекать Долину Смерти.

— Главное, зачем это ему понадобилось? Шошоны и пайюты никогда не покидали территории своих племен. Они передвигались в их пределах в поисках еды, но всегда соблюдали границы и оставались на земле предков. Что могло заставить человека уйти из клана и проделать такой путь, где по дороге его подстерегало множество опасностей?

Глаза Джареда скрывала тень от каски, но Эрика чувствовала его пронизывающий взгляд.

— Значит, шошоны? — спросил он.

— Это всего лишь догадка. Согласно исследованиям циклов засухи, примерно полтора тысячелетия назад из-за изменений климата в пустынях Восточной Калифорнии в Лос-Анджелес переехали предки индейцев габриелиньо, говорившие на шошонском языке. Однако название их племени нам не известно.

Джаред не отступал.

— Но рисунок был сделан одним из тех предков?

Она постаралась сдержать раздражение. Джареду Блэку вечно требуется немедленный ответ.

— Я не уверена: похоже, что он старше полутора тысяч лет. И не забывайте, что габриелиньо — общее название, которое францисканцы дали нескольким местным племенам. — Она посмотрела на него с усмешкой в глазах. — Не следует спешить с выводами.

— Вы уверены, что не знаете наверняка?

Эрика почувствовала, как ее раздражение сменяется гневом. Она знала, на что он намекает, он уже обвинял ее в этом во время процесса по делу Реддмана, когда она потребовала больше времени, чтобы установить племенную принадлежность костей и артефактов. Тогда Джаред справедливо ее упрекал: Эрика действительно тянула время. Но сейчас она говорит правду. Она не имеет ни малейшего представления о том, из какого племени художник.

Отойдя от стены, Эрика заметила, что прямо под петроглифами пол выглядит несколько необычно. Его изгибы не были похожи на естественное образование. Она оглядела потолок: ни трещин, ни разломов на нем не наблюдалось. Потом, присев на корточки, Эрика взяла горсть земли в нескольких местах и протерла между пальцами. Она везде была одинаковой, равномерно распределенной по полу ветрами, задувавшими в пещеру.

— Если не удается определить племя по рисунку, тогда, я думаю, стоит поискать доказательства в других местах. Например, в этом странном на вид холмике.

Люк приподнял светлые брови, в глазах у него засветилась надежда.

— Вы думаете, там что-то закопано, доктор Тайлер?

— Весьма вероятно. Копоть на стенах указывает на то, что здесь горел костер или факелы, а это, в свою очередь, может означать, что насыпь на самом деле представляет собой скопившиеся остатки жизнедеятельности людей, обитавших тут в прошлом. Я хочу тщательно исследовать этот бугор.

— Ну, вот и саранча поналетела, — пробормотал Джаред.

— Не саранча, мистер Блэк, а только я. Я буду работать тут одна, чтобы свести к минимуму разрушение насыпи.

— Раскопки — сами по себе разрушение, доктор Тайлер.

— Хотите верьте, хотите нет, мистер Блэк, но на свете бывают археологи, которые начинают раскопки не только потому, что им этого внезапно захотелось. А лишь тогда, когда они уверены, что это действительно необходимо. Вероятно, мы наткнулись на ранее невиданное хранилище исторических ценностей.

— Или на могилу, которую не надо трогать.

Она взглянула на Джареда, на его лице играли свет и тени, потом повернулась к Люку.

— Сначала проведем геохимический анализ фунта и измерим содержание фосфатов. Так мы сможем определить, жил ли здесь кто-нибудь. А пока очистим участок вот этой стены. Под сажей могут оказаться другие рисунки.

Обернувшись, чтобы поговорить с Джаредом Блэком, она, к своему удивлению, увидела, что он вернулся к входу в пещеру — его высокий широкоплечий силуэт темнел на фоне утренней зари, одну руку он положил на стену, в другой держал снятую каску. Джаред Блэк стоял на краю обрыва, словно готовясь взмыть в небо.

Момент был нереальным и непонятным — темнота пещеры, нагнетавшая ощущение каменного мешка внутри горы, близость песчаных стен, успокаивающая тишина, а за ними — яркое тихоокеанское солнце и звуки работающих машин, вой полицейских мигалок, стрекот винтов вертолетов новостных каналов. Почему он стоял там? На что смотрел?

А потом Эрика подумала: из-за чего он приехал сюда на взводе? Джаред Блэк напоминал ей медведицу гризли, яростно защищающую своего детеныша. Вот бы найти способ убедить его, что они могут работать вместе, что им необязательно быть соперниками. Но по какой-то необъяснимой причине он решил для себя, что она ему — враг. Со времени дела Реддмана миновало четыре года, но у нее создалось стойкое впечатление, что адреналин после той битвы и опьянение от победы до сих пор подпитывают его пыл. Джаред Блэк готовился к бою, и Эрика не могла понять почему.

Она продолжала обследовать пещеру, пока луч ее фонарика не высветил какой-то предмет на полу.

— Люк, взгляни, что это, по-твоему?

Он посмотрел вниз и увидел, что земля сдвинута, а сквозь нее просвечивает какой-то предмет серо-белого цвета.

— Похоже, после землетрясения нижний слой грунта оказался на поверхности.

Эрика опустилась на колени и с помощью небольшой щеточки аккуратно смахнула землю с предмета.

— Господи! — Глаза Люка изумленно расширились.

Подошел Джаред Блэк и молча смотрел, как под кисточкой Эрики открывалось нечто, напоминающее камень с дыркой. И еще с одной дыркой. И затем… зубы.

Перед ними был череп человека.

— Это могила! — восторженно прошептал Люк.

— Чья? — нервно спросил скалолаз.

Эрика, ощутив внезапное возбуждение, не ответила на его вопрос. Но она знала. Почему-то еще до начала раскопок, до того, как будут обнаружены доказательства — знала, что они нашли останки художника, создавшего рисунок с солнцами.

Глава 2

Марими

Две тысячи лет назад

Сегодня волшебная, магическая ночь. Наблюдая за плясками охотников в центре круга, Марими точно знала это.

Она чувствовала магию в кончиках пальцев, когда, крестообразно укладывая нежные ветви ивы, искусно плела овальную колыбель, в которой будет лежать ее новорожденный младенец; позже люльку обтянут оленьей кожей, а над головой малыша приделают плетеный козырек для защиты от солнца. Она ощущала магию в своей утробе, в которой шевелилось живое существо, ее первенец — он должен родиться весной. Магия таилась в гибких ногах ее молодого мужа, когда он танцевал на празднике в честь ежегодного сбора кедровых орехов, — красивый храбрый охотник, с которым она познала прелести любви. Волшебство слышалось в смехе мужчин, когда они спорили или рассказывали истории, покуривая глиняные трубки, и музыке флейт из веток бузины; магия была разлита и в веселой болтовне женщин, занимавшихся плетением чудесных корзин при свете костров, и в криках детей, кидавших кольца на колья или валявших друг друга на мокрой земле лесной опушки; а еще магия освещала лица влюбленных юношей и девушек, улыбавшихся и выбиравших себе пару. Ночь духов, так говорила ее мать — когда призраки предков приходят на зов душ деревьев, камней и рек, чтобы отпраздновать единство всего сущего. Время великой радости, хорошая, особенная ночь, думала Марими.

Только вот радость самой Марими в эту праздничную ночь была омрачена внезапным страхом.

Через большой круг, из-за которого представители семейств наблюдали за танцорами, на нее пристально смотрела пара черных глаз — старая Опака, шаманка клана, в величественном наряде из оленьих шкур, бус и ценных орлиных перьев. Марими поежилась под ее пристальным взглядом и почувствовала, как по коже побежали мурашки. Опаку боялись все, даже вожди и охотники, из-за ее познаний в магии, потому что она говорила с богами и одна из всего клана знала тайну общения с солнцем, луной и всеми духами земли и умела вызывать их.

Простые люди не могли разговаривать с богами. Если член клана нуждался в защите и покровительстве богов, требовалось посредничество шамана: бесплодная жена, мечтающая о ребенке, некрасивая девушка, ищущая мужа, пожилой охотник, утративший свои навыки, старуха, чьи пальцы больше не могли плести корзины, беременная женщина, просящая защиты от сглаза, отец, желающий узнать, наполнится ли снова водой пересохший ручей рядом со стоянкой его семьи, — все они осторожно и с большим почтением приходили к шаману клана и скромно рассказывали о своей беде. Каждая просьба сопровождалась подношением, поэтому шаманы были так богаты, на их жилищах висели лучшие украшения, они носили одежду из самой мягкой оленьей кожи, их бусы были самыми красивыми. Бедные семьи могли предложить только семена, те же, кто побогаче, приносили бараньи рога и лосиные шкуры. Но к шаману мог прийти каждый, и все получали ответ богов, озвученный его голосом. Здесь шаманкой была Опака, самая влиятельная фигура в клане Марими. Марими однажды видела, как старуха наслала смертельную болезнь на человека, просто указав на него, настолько она была могущественна.

Но почему сейчас своими колющими, словно булавки, огненно-черными глазами она смотрела именно на Марими?

Пытаясь скрыть охвативший ее страх, молодая женщина сосредоточилась на своем плетении, еще раз напомнив себе, что сегодня — особенная ночь.

Раз в год все семьи народа, называвшего себя топаа, приезжали с четырех сторон света, из самых дальних мест, где земля упиралась в небо, оставив свои летние жилища, чтобы встретиться в горах для сбора кедровых орехов, — пять сотен семей, каждая со своей стоянкой и костром. Длинными шестами они сбивали шишки с деревьев, потом жарили и ели орехи или перемалывали их в муку, которую смешивали с оленьим мясом и жиром, а то, что оставалось, закладывали на хранение до наступления зимы. Пока женщины собирали орехи, мужчины охотились на кроликов, загоняя их в силки и дубинками забивая ровно столько, сколько было необходимо, чтобы пережить зиму.

В это время заключались браки, что было отнюдь не пустяковым делом, потому что требовалось соблюдать правила, определявшие, кому на ком жениться — проверяли и обсуждали родословные, обращались за советом к богам, читали предзнаменования. Хотя топаа представляли собой одно племя, они были членами разных кланов, которые, в свою очередь, делились на семьи, первую и вторую. У кланов были тотемы животных: Пума, Ястреб, Черепаха. Вторая семья, в которую входили бабушки, дедушки, тети, дяди и двоюродные братья и сестры, называлась по своему происхождению: Люди Холодной Реки, Люди Соленой Пустыни. Название первой семьи, состоявшей из матери, отца и их детей, происходило от местного источника пропитания, их занятий или географических особенностей — Едоки Буйволовых Ягод, Люди Ручья или Белые Ножи, если они изготавливали режущие инструменты из отколотых кусков белых скал. Марими принадлежала к клану Краснохвостого Ястреба, ее второй семьей были Люди Черной Горы, первой семьей — Охотники На Зайцев. Молодой человек, избравший ее себе в жены, был из клана Черепахи, Людей Пыльной Долины, Изготавливающих Трубки. Марими была восхищена его представлением на прошлом сборе орехов, когда он танцевал и хорохорился перед ее жилищем, играл на флейте и показывал свое умение бросать копье, но не разговаривал с ней, потому что это было запрещено. И когда она в знак своего интереса выставила корзину со сладкими кореньями, он устроил встречу их отцов. Затем мужчины посовещались с вождями своих кланов. Надо было провести сложные переговоры, выбрать дары и решить, уйдет ли невеста в семью жениха или наоборот. Если в семье жениха было мало женщин, то жена уходила с ним. Если жена происходила из семьи вдов и незамужних сестер, тогда муж оставался с ней. Отец Марими был единственным мужчиной среди восьми женщин. Он с радостью принял мужа Марими как собственного сына.

В пору сбора орехов люди вспоминали о границах племенных земель и учили детей запоминать реки, леса и горы, отделявшие территорию топаа от соседних племен — шошонов на юге и пайютов на севере, с которыми топаа не торговали, не вступали в браки, но и не враждовали — и детям объясняли, что строго-настрого запрещалось охотиться, собирать семена или брать воду на земле другого племени.

Собирая кедровые орехи, семьи возводили жилища на своих родовых стоянках — там они встречались и занимались собирательством еще с давних времен. Марими расстелила коврик и плела люльку для ребенка на том месте, где ее мать, бабка и прабабки с самого начала мира расстилали коврики и плели корзины для своих младенцев. Однажды ее дочь будет сидеть на этом самом месте и плести корзины, наблюдая за теми же танцами и играми. Таким образом, ежегодный сбор кедровых орехов служил не только для заготовки еды на зиму. Здесь люди узнавали истории своих предков, потому что топаа не забывали о своем прошлом, чтобы былое переходило в настоящее, затем в будущее и далее до скончания времен. Каждый год на собрании человек узнавал, где его место в мироздании. Мужчины и женщины видели, что являются частью Великого Сущего, что топаа и земля, животные и растения, ветер и вода — все в этом мире связаны и соединены, подобно прутьям корзин, которые плели женщины.

После сбора кедровых орехов кланы оставались в горах на зимовку, и, когда на земле появлялись первые побеги, огромное поселение снималось со стоянки, семьи отправлялись обратно к домам предков до следующего собрания. Тогда же Марими с мужем, ее мать, отец и шестеро сестер вернутся на свои земли, где они охотились на зайцев и жили с самого сотворения мира. Там она выносит ребенка, станет матерью, подняв свой статус в клане, поэтому в следующем году, когда они снова приедут в сосновый лес, люди будут обращаться к ней с уважением.

Именно об этом светлом будущем пыталась думать Марими, пока ужас от таинственного взгляда Опаки сжимал ее сердце. Почему шаманка смотрит на нее?

Шаманы всегда были окутаны тайной — запрещалось о них даже думать, а уж обсуждать и подавно, потому что только шаманы могли перемещаться между реальным и сверхъестественным мирами. Каждый раз перед началом сбора орехов, прежде чем первая семья возводила свое жилище, племя строило божественную хижину шамана. Участвовали в этом все, даже дети и старики, — люди срезали лучшие ветки и прутья, приносили самые мягкие шкуры, лучины для костра, чтобы в божественную хижину спустились боги и благословили людей и урожай орехов через видения шамана. Люди жили в непонятном и страшном мире, где никогда нельзя было рассчитывать на удачную охоту или щедрость природы, поэтому, еще до того, как первая шишка будет снята с дерева, шаманы уходили в божественные хижины и погружались в транс, общаясь со сверхъестественными силами, получая указания и пророчества, а иногда и новые законы.

Вот почему в эту праздничную ночь Марими внезапно испугалась. Опака обладала божественной силой, а Марими почувствовала злобу в ее взгляде. Почему? Марими не могла вспомнить, каким проступком навлекла на себя гнев старухи. Если бы на нее так враждебно смотрел другой член племени, то она пошла бы к шаману клана, чтобы попросить защиты у богов от этого человека. Но сейчас сама шаманка хотела сглазить Марими!

И вдруг, вспомнив Тику, Марими похолодела от ужаса.

Тика была племянницей матери Марими, и с самого детства они были не разлей вода. Вместе прошли священный обряд достижения половой зрелости, а когда Тика и двенадцать других девушек участвовали в состязании посвященных, которое выиграла Марими, первой добежав до хижины шамана, Тика, единственная из всех, ее поздравила. На последнем сборе орехов Тика передавала секретные послания от Марими молодому охотнику, потому что им было запрещено разговаривать, пока шли переговоры о заключении брака. И это Тика подарила Марими и ее мужу корзину, настолько чудесную, что весь клан обсуждал, с каким мастерством она сделана.

А затем Тику постигло несчастье. Она влюбилась в человека, которого Опака прочила в мужья внучке своей сестры. Марими была уверена, что если бы Тика отдалась любому другому парню, то ее бы не изгнали. Но, когда парочку застали в дядиной соломенной хижине, шаманы и шаманки собрали совет, где раскурили трубки мудрости и вынесли решение, объявив девушку изгоем, потому что, по их мнению, именно она соблазнила молодого человека и подговорила его нарушить законы племени. Так как племя не казнило своих членов даже за самые тяжкие преступления, потому что люди боялись возмездия духа усопших, виновных обрекали на жестокую, медленную смерть. У них отбирали имя, пожитки и еду, а затем выдворяли из защитного круга. Изгой не имел права вернуться. Никто не должен был смотреть на него или разговаривать с ним, запрещалось кормить его и пускать в свое жилище. Члены семьи срезали волосы и оплакивали своего родственника, будто он умер. Когда Тика стала одной из Безымянных, сердце Марими горевало о ее судьбе. Она вспомнила, как видела свою подругу на краю сосновой рощи, бродившую там, словно неприкаянная душа. Марими хотелось подойти к Тике, пересечь защитный круг и отнести ей еду и теплую одежду. Но тогда племя изгнало бы и Марими.

Так как изгои уже были «мертвецами», жили они недолго. Но не из-за того, что им было тяжело добывать пропитание или прятаться от стихии, а потому что после изгнания умирал их дух. Когда пропадало желание жить, смерть быстро настигала несчастных. Через пару дней Тика больше не появлялась у границы лагеря.

— Мама, — тихо окликнула Марими женщину, которая сидела рядом с ней, поджав ноги, и пела, выплетая замысловатый узор на корзине. Песня давала корзине жизнь и дух. Благодаря ей пальцы могли создавать мифы и волшебные истории в сплетении прутьев. Мать Марими, используя узор из ромбов, переносила на корзину легенду о том, как давным-давно на небе появились звезды.

— Мама, — чуть громче позвала Марими. — Опака смотрит на меня.

— Я знаю, дочка! Будь осторожна. Отвернись от нее.

Марими нервно окинула взглядом шумное поселение, от которого в ночной воздух поднимался дым пятисот костров. Ее летний дом находился в высокой степи, где самым распространенным растением была полынь, но здесь в горах росли сосны и можжевельник, и это покрытое листвой скопление духов испугало бы Марими, если бы она и ее народ не находились под защитой круга. Ночью семьи лежали на меховых одеялах, испуганно прислушиваясь к голосам призраков, стенавших среди деревьев, и надеясь, что талисманы, развешанные вокруг лагеря, обладали достаточной силой, чтобы не пустить духов внутрь. Поэтому никто не скупился на подношения шаману: если у клана был могущественный шаман, это означало, что люди находятся под защитой богов. Все помнили чудовищную судьбу клана Совы, чей шаман сорвался в пропасть, оставив тридцать шесть семей без посредника, который мог представлять их в мире духов и общаться с богами от их имени. Луна не успела завершить свой цикл, как мужчины, женщины и дети заболели и умерли и в клане Совы никого не осталось.

Страх окутывал ее, и Марими заставила себя сосредоточиться на люльке для ребенка. Но теперь ее пальцы двигались с трудом и без былой грации, и, к своему ужасу, она поняла, что магия, которую она чувствовала в ночи, совсем не обязательно должна быть хорошей…

Не сводя глаз с Марими, сидевшей на противоположной стороне круга, Опака вспоминала времена, когда она сама была такой же красавицей. Восседая на бизоньей шкуре в окружении еды, бус и перьев, которые приносили люди, искавшие расположения и благословения богов, Опака с горечью думала, что округлое лицо Марими, ее смеющиеся глаза, чувственный рот и волосы, похожие на черный блестящий водопад, привлекавшие внимание не только молодого охотника, женившегося на ней, когда-то были и у Опаки, до того как она потеряла привлекательность от старости и из-за бесконечных путешествий духа отдельно от тела. Теперь Опака была скрюченной, седой и беззубой.

Но не за это она ненавидела девушку.

Яд заструился по старым жилам Опаки шесть зим назад, во время Сезона Без Кедровых Орехов, когда семьи пришли в лес и увидели, что шишки уже попадали и гниют на земле. Когда они поняли, что боги слишком рано начали сезон и теперь им придется голодать, поднялся великий вой и шаманы скрылись в божественных хижинах, где жгли священный огонь, жевали и глотали семена дурмана, бредили, пели и молились, дабы узреть ниспосланные богами видения, которые укажут людям, где можно найти кедровые орехи. Но боги оставались глухи к молитвам шаманов, и теперь ужасный голод угрожал народу топаа.

И тогда к Опаке пришла мать Марими и поведала ей удивительную историю.

Ее дочь, девяти лет от роду, пала жертвой жуткой болезни, наполнившей болью голову, ослепившей и оглушившей ее. Мать омывала голову ребенка холодной водой и держала девочку в тени деревьев, а когда недуг отступил, Марими рассказала матери о сосновом лесе на другой стороне реки. Это всего лишь сон, ответила ей мать, вызванный голодом и странным заболеванием головы. И она предостерегла дочь, чтобы та сохранила в тайне свое видение, потому что это было привилегией Опаки — говорить клану, где искать еду. Но Марими упорно стояла на своем — она видела рощу сосновых деревьев, на земле за пределами территории топаа, где никто не обитал и не было стоянок предков, поэтому путешествие за росшими там в изобилии кедровыми орехами не подпадало под запреты племени.

И когда шаманы вышли из хижины и сказали, что в этом сезоне не будет кедровых орехов и не будет охоты на кроликов, которых никто не видел в лесу, и что боги отвернулись от людей, мать Марими решила обратиться к Опаке за советом. Роща, как сказал ребенок, находилась в направлении восходящего солнца, на вершине плодородной горы.

Но Опака ответила, что земли, о которых она говорила, располагались за границами территории племени. Людям запрещалось туда ходить. Однако ребенок продолжал настаивать на обратном. Дух в ее сне сказал ей об этом. Приказав женщине больше ни с кем не говорить на эту тему, Опака тайно отправилась в поход и, конечно, нашла лес, полный кедровых орехов. Вернувшись в лагерь, она закрылась в шаманской божественной хижине, чтобы побывать в мире духов, и, выйдя наружу, объявила, что боги ниспослали ей видение о месте, изобилующем кедровыми орехами, месте, на котором не было стоянок чужих предков.

Племя выбрало четырех молодых людей, которым вручили копья и велели идти к солнцу. Но если они собьются с пути и забредут на запретные земли, то возвращаться они уже не должны.

Пока они отсутствовали, люди плясали и питались пчелиным медом и кедровыми орехами, которые удалось собрать из гнилья. И когда охотники вернулись, то принесли с собой весть о богатой роще на другой стороне реки, где никто не жил и не было стоянок предков.

Сезон Без Кедровых Орехов оказался хорошим сезоном, и позже его обсуждали на каждом собрании и у каждого костра. Племя вволю попировало и вернулось к своим летним домам с корзинами, до верха наполненными орехами. О девочке никто не упоминал. Видения приписывали шаманам, которые могли говорить с богами, что подтверждало власть шаманов и могущество Опаки.

С тех пор Опака следила за девочкой, отмечая случаи, когда Марими испытывала головные боли и в бреду ей являлись видения. После того как девочка стала взрослой и выиграла состязание в беге во время обряда достижения половой зрелости два лета назад — победа, которая даровала ей уважение в глазах племени и которую Опака готовила для внучки своей сестры (у самой шаманки не было внуков), — Опака усилила бдительность. Когда девушки вышли после заключительного обряда, проведенного в церемониальной хижине, где их посещали видения, и каждая сказала, что ее духом-проводником была гремучая змея — змея считалась мужским символом и означала удачу для дев, собиравшихся иметь большое потомство, — Марими вопреки традициям заявила, что ее духом-проводником был ворон.

Но больше всего Опаку тревожило то, что девушка могла видеть духов, не прибегая к помощи семян дурмана, которые всегда использовали шаманы. Что случилось бы с общественным устройством племени, если бы каждый умел разговаривать с богами? Хаос, жестокость и беззаконие. Только избранные, посвященные в тайные обряды шаманов имели право общаться с потусторонним миром. Только так сохранялось равновесие во вселенной и поддерживался порядок. Опака видела в девушке угрозу для будущего племени. Особенно теперь, когда она беременна и вскоре должна получить новый статус — матери.

Привилегия, которую Опака так и не познала.

Будучи избранной еще в младенческом возрасте, она была лишена материнской заботы и оставлена на попечение одинокой шаманке клана; Опака росла и обучалась у старой женщины всему таинственному и загадочному, врачеванию и тому, как разговаривать с богами. То было время тяжелых испытаний, проходили месяцы одиночества и самопожертвования, пока она воспитывалась, преодолевая невзгоды, не видя любви, и готовилась думать не о себе, а о племени, прожить незамужнюю жизнь, без детей и до самой смерти остаться старой девой. Опака не могла понять чувство зависти, потому что была самой богатой и влиятельной фигурой клана, чему же ей завидовать? Ревность тоже была ей не знакома, и поэтому она не осознавала, когда чувствовала ее. А еще Опака не поверила бы, если бы ей сказали, что она будет бояться простой девушки. Люди, напрямую общающиеся с богами, лишены человеческих слабостей. И так, гоня от себя прочь переполнявшие ее гнев и горечь, боясь, что однажды Марими оспорит ее право на божественную силу, Опака внушила себе, что подлость, которую она приготовила для девушки, на благо племени.

Подошли молодые незамужние девушки — подруги Марими — и смеясь сказали ей, чтобы она не простыла сегодня, когда в их хижины будет задувать зимний ветер. Они согревались мехами и шкурами, тогда как у счастливой Марими было тепло мужчины.

— Нам прийти и спасти тебя, — спросила девушка, которая скоро должна была выйти замуж за охотника из клана Сокола, — если услышим твои крики?

— А что, если закричит он? — поддразнивала другая. — Может, тогда нам следует прибежать и забрать твоего мужа?

Марими, смутившись, засмеялась и назвала своих подруг глупыми девчонками, но ей было приятно такое внимание, и она с нетерпением ждала, когда с наступлением ночи муж заключит ее в объятия.

Только она хотела предложить подругам корзинку с ягодами, которые собрала днем, как в круг, крича и расталкивая танцоров, внезапно ворвалась женщина, у нее на руках лежал ребенок без сознания. Она бросилась в ноги Опаке, умоляя шаманку спасти ее сына.

Над поселением воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров и криками малышей в дальних хижинах.

Марими узнала мальчика. Его звали Пайят из клана Горного Льва, его второй семьей были Люди Красного Каньона, первой семьей — Жители Соленой Равнины. В полном молчании Опака медленно поднялась со своего места и подошла к мальчику, стонавшему от боли. Она дотронулась до него, положила ладонь ему на лоб, закрыла глаза и держала руки ладонями вниз над его корчившимся телом. И все это время бормотала магические слова, которых никто не понимал.

Наконец она открыла глаза, выпрямилась, насколько могла, и объявила, что мальчик нарушил табу и теперь в него вселился злой дух.

Общий вздох прошелестел над толпой. Люди нервно переминались с ноги на ногу, некоторые даже отошли подальше. Женщины, готовившиеся к зачатию, и кормящие матери поспешили укрыться в своих жилищах, а мужчины взяли в руки копья. Человека, одержимого злым духом, боялись все, ибо дух мог в любой момент вырваться из него и войти в тело первого встречного.

Опака нарекла мальчика Неприкасаемым, сказав, что он уже покойник и боги ему не помогут, потом отошла посовещаться с вождем по поводу его дальнейшей судьбы — его нельзя было оставлять среди народа. Тем временем Марими осторожно пробралась к месту происшествия.

Мать Пайята склонилась над ним, рыдая и моля злого духа покинуть его тело. Двум охотникам было приказано оттащить ее от мальчика, потому что Опака запретила прикасаться к нему. Пока всеобщее внимание было приковано к бившейся в истерике женщине, Марими сделала еще пару шагов, желая узнать, в чем дело. Она понимала, что ей следовало держаться в стороне, потому что она беременна и не должна приближаться к человеку, объявленному Неприкасаемым, но она еще никогда раньше не видела людей, одержимых злыми духами. Однако перед ней лежал обыкновенный маленький мальчик, который корчился от боли и был ужасно бледен. Какое преступление он совершил, недоумевала она, что прогневал злых духов?

И тут Марими заметила одну вещь, ускользнувшую от взглядов остальных, — в руках мальчика были зажаты смятые желтые цветки. И вдруг она догадалась: ребенок съел листья лютика. Вот как злой дух вселился в Пайята! Все знали, что в лютиках обитали злые духи и что если их съесть, то заболеешь и умрешь. «Если листья остались у него в животе, — внезапно подумала Марими, то возможно ли изгнать духа?»

Отбросив все сомнения, она подбежала к мальчику, быстро подняла его, перевернула и засунула палец ему в горло. Его сразу же стошнило.

Наблюдатели принялись вопить, увидев поток зеленой жидкости, хлынувшей изо рта Пайята, и, когда она собралась в лужу на земле, все воскликнули, что она приняла очертания зверя. Злой дух покинул тело мальчика!

Мужчины быстро забросали зеленого дьявола золой, уничтожив его, пока он не успел найти себе другую жертву.

Марими нежно положила мальчика на землю, он застонал и позвал мать. Женщина схватила Пайята на руки, смеясь и плача одновременно, и крепко прижала его к груди, а зрители перешептывались и толковали о чуде. На их памяти подобных случаев не было. Они по-новому смотрели на Марими, некоторые с восхищением, другие — с недоумением, а кто-то и с опаской.

Когда Пайят прокашлялся и открыл глаза и все увидели, что на его лицо постепенно возвращался румянец, поднялся настоящий гвалт и у каждого на устах было имя Марими.

— Тихо! — внезапно крикнула Опака, подняв свою шаманскую палку, украшенную перьями и бусами.

Толпа отступила. Взоры людей устремились на седовласую старуху, которая, хоть и была невысокой и хрупкой, обладала огромной властью. Все замолчали, и в этот жуткий момент члены племени поняли, что стали свидетелями самого серьезного проступка, какой только мог совершить топаа: девушка ослушалась указаний шамана.

Шаманы всех кланов собрались в божественной хижине, из которой через отверстие в крыше поднимался священный дым. Уныние витало над поселением. Марими испуганно рыдала, уткнувшись в колени матери, ее молодой муж рассерженно ходил перед жилищем, — все ждали решения.

Когда шаманы вышли наружу, Опака торжественным голосом объявила Марими и мальчика изгоями. Они стали мертвецами.

— Нет! — вскричала Марими. — Мы не сделали ничего плохого!

Муж Марими плюнул на нее и отвернулся.

Она бросилась к ногам матери, моля ее о помощи. Но мать повернулась к ней спиной, запела поминальную песнь и плакала пять дней и ночей.

Во время церемонии изгнания, когда племя встало в круг, повернувшись спинами к Марими с мальчиком, Опака отняла у них имена, одежду и пожитки. У них не осталось ни копья, чтобы добыть пишу, ни корзины, чтобы нести семена, ни меха, чтобы укрыться от холода. Став призраками в телесной оболочке, они должны были жить за пределами лагеря и круга и надеяться лишь на себя, теперь их судьбы были в руках богов.

* * *

Они умирали.

Прижавшись друг к другу на краю поселения, не пересекая границу, отмеченную талисманами Опаки и таинственными символами, которые она вырезала на стволах деревьев, Марими и мальчик с апатией наблюдали за плясками на поляне, женщинами, занимавшимися плетением корзин, и игравшими мужчинами. Первая и вторая семьи Марими и Пайята оплакивали своих родственников. Они остригли волосы, вымазали грязью лицо и грудь и не притрагивались к мясу в течение полного цикла луны. Всем теткам и двоюродным сестрам было запрещено плести, мужчин не пускали на танцы, а братьев Пайята и овдовевшего мужа Марими на целый месяц лишили права ходить на охоту. Никому нельзя было вступать в половые сношения, есть вместе с членами других семей и пересекать тень Опаки или других шаманов.

Семь ночей изгнанники боролись за выживание. Их животы уже крутило от голода, когда Марими и мальчику удалось найти место для ночлега — яму, которую Марими выстелила листьями. Она прижала Пайята к себе, чтобы согреть его, но они оба дрожали всю ночь, и малыш плакал во сне. В ту первую ночь Марими смотрела на звезды, чувствуя, как странное оцепенение сковывает ее руки и ноги. Она боялась не собственной смерти, а участи, которая ждала ее еще не родившегося ребенка. Она положила ладони на живот и ощутила под ними трепет новой жизни. Где ей найти еды, чтобы прокормить себя и ребенка? Если Марими ежится от холода, то каково ее младенцу? И когда наступит весна, не родится ли он мертвым из-за проклятия, наложенного Опакой?

Без юбки из оленьей шкуры и кроличьей накидки, без тепла костра и меховых одеял, оставшихся в хижине, Марими оказалась во власти таких холодов, которых раньше даже не могла себе представить. Ее пальцы онемели, а кровь словно замерзла в жилах. Она никогда так не дрожала, как сейчас, прижимаясь к маленькому Пайяту, у которого слезы замерзали на лице, пока он плакал и звал свою мать.

Марими не знала, что хуже — холод или охвативший их страх.

Каждое утро с восходом солнца шаманы кланов произносили заклинания, разжигали костер, посылая к небу священный дым, и разбрасывали семена на четыре стороны, чтобы задобрить богов, выказать уважение и благодарность. Могущественные талисманы, освященные шаманами, висели у входа в семейные жилища, отгоняя зло и болезни. Хижины строили в форме круга, самого священного из символов, располагая их по кругу вокруг круглой площадки для танцев. Все поселение из пятисот семей, насколько мог видеть глаз, образовывало круг, и безопасность хранилась в этом круге.

Но Марими и мальчика изгнали за границу круга, их бросили наедине с враждебной и опасной природой, где уже не действовала магия шаманов.

В этой загадочной и пугающей местности повсюду бродили призраки — они обитали в суглинистой земле и зловещих тенях, скрывались в ежевике и шиповнике, жили над их головами в ветвях деревьев, готовые в любой момент спуститься и завладеть их телами. Раньше Марими не бывала в лесу одна, они ходили сюда всей семьей, а возглавлял шествие шаман, отгонявший духов трещотками и священным дымом. Но теперь, в одиночестве и без защиты круга, она оказалась в страшном месте, где со всех сторон слышался шепот и шуршание призраков, они проносились мимо нее, дразня, насмехаясь и угрожая.

Хуже всего было то, что они с мальчиком лишились возможности слушать истории. Именно сказки, рассказываемые у костра, связывали членов племени. Мифы и поверья, звучавшие в ночи, соединяли прошлые поколения с нынешними, и так было с самого начала времен. Отец Марими, как и все отцы топаа, передавал им истории, услышанные у костра своего отца, который узнал их от предыдущих отцов, те от своих, и так до самого первого отца, рассказавшего самую первую историю. Но Марими и Пайят были отлучены от преданий, и, следовательно, от кланов и семей, и не могли вернуться в объятия племени. Они бродили на краю поселения, питаясь ягодами можжевельника и кедровыми орехами, которые проглядели собиратели. Но этого было мало, поэтому Марими и мальчик ослабли от голода. Дни сменялись ночами, и вскоре у них не осталось сил, чтобы искать ягоды. Марими понимала, что настал момент, когда они с Пайятом должны встретить смерть, и не было шамана, которого они могли бы попросить о помощи богов.

Она смотрела на луну сквозь ветви. Это было запрещено, ибо являлось привилегией шамана. В клане любили рассказывать о родственнике, который так долго пялился на луну, что был наказан и забился в судорогах, пуская пену изо рта и суча ногами по земле. Но луна бывала и щедрой. Когда старшая сестра Тики не могла забеременеть, она поднесла редкие перья пустельги в дар Опаке, которая пошла в свою божественную хижину и попросила луну даровать женщине ребенка. Следующей весной у сестры родился мальчик.

Марими знала, что надо отвести взгляд, но не могла этого сделать. Ее душа напоминала последний уголек среди остывшей золы; обессилев от голода, девушка перестала бояться и думать о запретах. Лежа в небольшой яме, рядом со свернувшимся калачиком исхудавшим Пайятом, Марими созерцала сияющий круг на небе. Ее дыхание замедлилось, сердце трепетало под ребрами. Мысли сами собой обратились в слова, и, почти не осознавая этого, она прошептала:

— Преступление совершила я. Мальчик не виноват, так же как и дитя в моей утробе. Накажи только меня и позволь им выжить. Если ты сделаешь это, то я выполню все, о чем ты меня попросишь.

Ей показалось, что луна засветила ярче. Марими замерла, перестав моргать. Белое лунное сияние все усиливалось, слепило глаза и наконец хлынуло молочным потоком сквозь ветви деревьев, заливая ночное небо. Внезапно резкая боль пронзила ее голову, и Марими поняла, что даже сейчас от нее не отступала болезнь, мучившая ее с самого детства. То было наказание луны. Марими дерзнула заговорить с богами, и теперь ей суждено корчиться от боли, пока она не умрет. Пусть так и будет, подумала Марими, перестав сопротивляться и провалившись в самый глубокий сон из всех, что она помнила. Когда последние мысли уплывали прочь по волнам боли, она решила: я умираю.

Но Марими не умерла, и, пока она спала, к ней явился ворон, ее дух-проводник. Он указывал дорогу, летя впереди, и Марими брела за ним, пока не вышла к небольшой поляне в лесной роще, где увидела заросли ваточника.

Проснувшись на рассвете, чуть живая, но подгоняемая неведомой силой, Марими с трудом выбралась из ямы с листьями и пошла по пути, увиденному во сне. Найдя небольшую поляну с зарослями ваточника, она принялась жадно поедать крахмалистые корни, которые хоть и горчили, но были очень питательны. Потом она отнесла немного Пайяту и убедила его съесть их.

Тогда они стали питаться ваточником, и, набравшись сил, Марими вместе с мальчиком смогли сделать маленькие ловушки и разнообразить свой рацион мясом белок и кроликов. Марими нашла деревяшки для разведения костра и вскоре соорудила круглую хижину из веток и листьев. Они с Пайятом переживали все тяготы вдали от поселения, наедине с призраками и духами недружелюбного леса, но Марими теперь не испытывала такого страха, как прежде, потому что в момент самого глубокого отчаяния, когда ее отверг собственный народ, когда их с ребенком от смерти отделял лишь один шаг, ей было откровение: она помолилась луне, не прося о помощи шамана, и луна ответила.

* * *

Однажды ночью приступ болезни снова накрыл Марими во сне, и череп ее раскалывался от боли, словно духи копьями кололи ей голову. И в мучениях она услышала, как ее проводник ворон велел ей следовать за Опакой. Марими сначала испугалась, но, будучи вынуждена исполнять любую волю своего духа-проводника, внезапно поняла, что бояться абсолютно нечего. Она была призраком, а призраки могли ходить везде, где им заблагорассудится. Поэтому ничто ей не мешало следить за Опакой, когда та занималась своей повседневной работой.

Марими стояла в сумерках на самом виду у Опаки, пока старуха собирала малину. Всему племени было известно, что шаманы использовали ягоды и листья малины для изготовления вяжущих, возбуждающих и тонизирующих средств, чаев и сиропов для лечения диареи и дизентерии, гангреновых язв и простуды. Хотя собирать малину мог любой желающий, никто кроме шамана не знал, как правильно срывать растение, в какое время суток и какие молитвы необходимо повторять во время собирательства, потому что без этого растение не приносило никакой пользы.

Марими, не таясь, подмечала, как Опака подходила к растению, прежде чем сорвать его, слова уважения, которые она произносила, священные знаки, которые рисовала в воздухе четками и перьями. И когда Опака отбросила в сторону сорванное растение, Марими увидела, что у него сломан корень, а это означало, что оно потеряло свою духовную силу. Поскольку Опака чаще всего выходила за ягодами по ночам, Марими запоминала фазу луны, расположение звезд, количество росы на листьях.

Еще Марими подслушивала, когда Опака рассказывала внучке своей сестры о травах и целебных порошках, показывая девушке правильный способ сушки ольховой коры перед варкой, потому что зеленая кора могла вызвать рвоту и боли в животе, как оставлять отвар на три дня, пока он из желтого не станет черным. Если выпить ольховый чай при полной луне, говорила Опака внучке своей сестры, то он укрепит желудок и улучшит аппетит, а из ягод можно получить отличное глистогонное средство для детей.

Изредка, когда Опака покидала свое жилище, стоявшее поодаль от остального лагеря, Марими заходила внутрь, чтобы посмотреть, что делала шаманка с собранными растениями. Так Марими узнала секрет клейкого слоя коры ржавого вяза, которую Опака обдирала и сушила. Рядом с кусками коры на оленьей шкуре лежал камень и стояла ступка, наполненная порошком перемолотой коры. На веревке сушились суппозитории из ржавого вяза, о которых Марими знала, что они применяются для лечения женских болезней и устранения запоров.

Всю долгую зиму, пока ребенок понемногу рос у нее под сердцем, Марими тщательно заучивала все, что видела и слышала. Ее постоянно окружали лесные кошмары, угрожавшие, прятавшиеся в тени и напоминавшие о жутких призраках. Но теперь Марими обрела новую силу и уверенность в знаниях. Луна спасла ее не просто так, поэтому она должна была выполнить свою часть сделки. Когда Марими встречался пруд, покрытый опавшими листьями, через которые не было видно отражения, Марими убирала листья, позволяя лунному лику гордо и красиво сиять на водной глади. А проходя в лесу мимо распустившейся вечером энотеры, срывала над нею ветки, чтобы луне ничто не загораживало зрелища прекрасных цветов, раскрывшихся специально для нее.

Так они выживали — выносливая девушка и доверчивый мальчик, — обитая на краю поселения, но не осмеливаясь войти в круг. Марими не задумывалась о будущем, потому что это не было свойственно народу топаа. Существовало настоящее и прошлое, а завтра представлялось им смутно и неясно, ведь завтра всегда превращалось в сегодня. Она хотела бы спросить у шамана, что им делать, когда наступит весна, — остаться в лесу или последовать за своими семьями к летним домам. Как должны поступать живые мертвецы? И как они становились призраками? Когда Марими и Пайят отправились в изгнание, на другой стороне круга некому было учить их жизни. Марими и мальчику грозила верная смерть, но она помолилась луне, и луна показала им, как выжить. Но не нарушили ли они другие запреты своего племени, отказавшись умирать?

Марими была слишком молода, чтобы долго размышлять о таких сложных вопросах. Поэтому она отринула их от себя и встречала каждый новый рассвет с простой мыслью о том, как пережить еще один день, оставив тайны жизни и смерти для шаманов.

И пришел тот час, когда она познала свою истинную силу. Из-за того, что Марими целыми неделями неотступно следовала за ней, Опака стала подозрительной и нервной, осторожно выходила из своей хижины и беспокойно посматривала по сторонам, перед тем как войти в лес. Ее старые руки начали дрожать, ее охватывало раздражение, и с каждым днем она страдала все сильнее. В конце концов, не в силах более терпеть, однажды у ручья Опака напугала Марими, подбежав к ней, принявшись кричать, потрясать своими священными палками и что-то распевать на незнакомом Марими языке.

Марими стояла на месте, гордо подняв голову, ее выпирающий живот был свидетельством жизненной силы, которая помогла ей победить смерть. Старуха замолчала, и они встретились взглядами. Даже лес притих, словно духи и призраки, птицы и звери понимали, что настал решающий момент. И тогда Опака отвела глаза, отвернулась от девушки-призрака, отказавшейся принять смерть, и скрылась за деревьями.

Наконец наступил рассвет, и слепящий солнечный свет, подобно острому и быстрому ножу, проник под веки Марими. Мучительно страдая, она лежала неподвижно, но сквозь боль к ней пришло видение — ворон, ее дух-проводник, сидел на ветке, подмигивая мудрым черным глазом. И на этот раз она услышала, как он прошептал: «Следуй за мной!»

Марими взяла травы и растения, собранные за время проживания на земле мертвых, и мешочки из шкурок кроликов, которые она изготовила и наполнила семенами, корешками и листьями. И потом сказала Пайяту:

— Мы уходим отсюда.

Исполненная странной решимости, перестав бояться табу и законов племени, она прошла к жилищу своей семьи, где все еще спали, и забрала вещи, которые ее мать не успела закопать. Марими присела рядом со спящей матерью, ужаснувшись тому, как она постарела, оплакивая дочь, наклонилась к ней и тихо прошептала:

— Не плачь больше обо мне. Я ухожу за своим вороном. Моя судьба уже не связана с этой семьей. Я не вернусь, мама, но ты навсегда останешься в моем сердце. И когда бы ты ни увидела ворона, остановись и послушай, что он скажет, ибо он может принести от меня весточку: «Со мной все хорошо. Я здорова. Я нашла свою судьбу».

Она ушла, надев лучшую одежду: длинную юбку из оленьей кожи, кроличью накидку и травяные сандалии. За спиной у нее был коврик для ночлега, сплетенный ею из рогоз, одеяло из кроличьих шкурок и люлька, которую она смастерила для своего ребенка. Она несла корзину для семян, копье и атлатль, огниво и мешочки с целебными травами. Теперь она поняла, зачем ворон наказал ей следить за Опакой и перенять знания шаманки. Так Марими подготовилась к долгому путешествию, ожидавшему ее.

В поисках еды топаа могли уходить очень далеко, но существовали границы для их походов, и с раннего детства всех учили, что «та земля» принадлежит предкам другого племени и топаа запрещено туда забредать. Но Марими чувствовала, следуя вместе с Пайятом за вороном, летевшим перед ними, что они впервые в истории ее народа направлялись на запретную территорию.

Они шли весь день, и, когда добрались до западной границы земель топаа, Марими осторожно приблизилась к уступу, испытывая страх, потому что это была новая земля, по которой топаа никогда не ходили, с незнакомыми скалами, растениями и духами. Она обвела взглядом пустынную долину, простиравшуюся до самого горизонта. Ей были неизвестны местные правила и запреты. Она знала, что необходимо следить за каждым своим движением, чтобы случайно не прогневать духов. И вот, собравшись сделать первый шаг по спуску с уступа, она произнесла:

— Духи этого края, мы не желаем вам зла, у нас нет неуважения к вам. Мы пришли с миром.

Крепко сжав ладонь мальчика, Марими решительно поставила ногу на запретную землю.

Пайят заплакал. Он дергал Марими за руку и указывал в сторону, откуда они пришли, зовя свою мать.

Но Марими взяла его за плечи и, глубоко заглянув ему в глаза, сказала:

— Мы не можем вернуться, малыш. Ни сейчас, ни потом. Теперь я твоя мама. Я твоя мама.

Вытерев слезы, Пайят вложил свою ладошку в руку Марими и спросил:

— Куда мы идем?

И она указала на солнце, огромный красный шар на западе, на фоне которого был четко виден ворон, ее дух-проводник.

Пайят первым заметил грифов, круживших над их головами.

— Почему ворон не приведет нас к воде? — спросил он, губы у него запеклись и потрескались.

— Не знаю, — ответила Марими, тяжело дыша, потому что несла мальчика на спине. У него не было сил идти самому. — Может, ищет.

— Эти птицы хотят нас съесть? — спросил Пайят, имея в виду грифов.

— Им просто любопытно на нас посмотреть. Мы чужаки на их земле. Они не желают нам зла.

Этой небольшой лжи хватило, чтобы успокоить мальчика.

Мимо высоких острых утесов, через глубокие каньоны, каменные поля и пустыни, где они видели кактусы выше человеческого роста, много дней и ночей следовали Марими и Пайят за вороном, который летел на запад, постоянно на запад.

С наступлением ночи ворон садился отдохнуть — на скалу, кактус или дерево, — и Марими с мальчиком разбивали лагерь, чтобы на следующее утро проснуться и вновь идти за вороном на запад. Куда вел их ворон? Где они встретятся с другими людьми? Марими переживала, потому что подходило время рождения ребенка, а для нее было немыслимо, чтобы он появился на свет без благословения богов, испрошенного через шамана. Как ребенок получит защиту и расположение богов, если с ними не было шамана, который мог бы говорить от его имени?

Во время путешествия Марими и Пайят перебивались стручками мескитового дерева, черными сливами, финиками и почками кактусов. Если им улыбалась удача, они ели мясо кролика, луковицы и фисташковые орехи. Когда они не могли найти ручей или речку, чтобы напиться, то сосали толстые стебли опунции, наполненные водой.

Где бы путники ни проходили, они всегда бережно относились к земле. Со всеми вещами они обращались с уважением и почтением. Перед тем как отломить ветку от дерева, убить животное, зачерпнуть воды из ручья или войти в пещеру, они совершали хоть и простой, но обряд — прося или выражая благодарность.

— Дух этого ручья, — говорила Марими. — Я прошу прощения за то, что мы берем твою воду. Пусть вместе мы завершим круг жизни, дарованной создателем сущего.

Еще она расставляла силки с приманкой, и, когда они вдвоем прятались за камнем, целовала тыльную сторону ладони, издавая чмокающий звук, который привлекал птиц. И потом, поймав мелкую дичь, извинялась перед животным и просила его дух не мстить им.

Однажды, когда земля заревела и затряслась с такой силой, что они с Пайятом не удержались на ногах и упали, Марими дрожала от страха, пока не вернулась по своим следам и не увидела причину землетрясения. Она нечаянно раздавила нору черепахи. Она обратилась к Деду Черепахе с просьбой простить ее и расчистила вход в дом рептилии.

Марими никогда не забывала о долге перед луной. Когда у них с Пайятом была еда, они не съедали все, а всегда оставляли немного после себя, в качестве подношения спасшей их богине.

Иногда им встречались следы недавнего пребывания человека — почерневшие от огня камни, кости зверей, ореховая скорлупа. Но порой эти следы были оставлены давным-давно: однажды они нашли петроглифы, которые, как им показалось, кто-то вырезал на скале еще в самом начале времен. Пока она и Пайят шли через незнакомую местность, Марими ощущала присутствие призраков древних людей вокруг: в воздухе, на горячем песке и в тени огромных финиковых пальм. Она размышляла, что думают призраки о чужаках, идущих по их отчей земле, и всегда просила у них прощения, заверяя, что они с Пайятом относятся к ним с уважением.

Луна обновилась пять раз с того дня, когда Марими молилась ей, и теперь Марими смотрела на луну, восхищаясь ее силой. Только луна могла умирать и возрождаться в извечном цикле смерти и рождения, и лишь луна давала ночью необходимый свет, в то время как солнце светило днем, когда в том не было надобности. Шагая в лунном свете, несмотря на ношу, которую она несла на спине и в своем теле, Марими ступала шире и увереннее, ощущая, как энергия луны наполняет ее. И с каждым шагом чувствовала все большую уверенность в собственных силах.

И пока они путешествовали на запад по бесконечным просторам, она вознесла свои мысли к звездам и обрела новые знания. Марими было известно то, о чем ее народ даже и не догадывался: человек может молиться богам напрямую, без участия шамана. Она также узнала, что мир не всегда бывает пугающим и недоброжелательным, как о том думали топаа. Конечно, повсюду живут духи, но не все они злые. Среди них встречаются и те, которые могут помочь и дать совет в трудной ситуации, как птицы, кружа в небе на закате, указывают на колодец под собой. Хотя шаманы топаа учили народ, что только страх помогает выжить, Марими, за время долгого пребывания среди безмолвных валунов и кактусов, крадущихся в ночи койотов и медленно ползущих черепах, осознала, что взаимное уважение и доверие тоже помогают выжить.

Видя, как красиво луна озаряет ночной пейзаж, указывая им дорогу, Марими недоумевала, почему топаа считали ее страшной и гневной богиней. На луну запрещалось смотреть, и люди боялись ее из-за того влияния, которое она оказывала на циклы менструации, рождение детей и темные тайны женского организма. Топаа боялись и солнца, потому что оно жгло кожу, вызывало пожары и засухи и постоянно было рассерженно, успокаиваясь только после молитв, произносимых шаманами. Но Марими и Пайят полюбили теплое утреннее солнце, согревавшее их руки и ноги, и видели, как цветы поворачивали свои лепестки к его свету. Марими поняла — можно любить и то, что пугало ее народ, и она стала относиться к солнцу как к отцу, строгому, но великодушному, а к луне — как к матери, заботливой и любящей.

Но сейчас они очутились на земле, где не было воды, ягод или семян, а только сухая и горькая трава. Даже мелкие звери не вылезали из норок. Марими несла мальчика на спине. Из-за того, что сандалии давным-давно развалились, ее ноги были исколоты и кровоточили. Они сосали голыши, чтобы прогнать жажду, задерживались у пересохших рек, в которых под грязью на поверхности могла остаться вода. Марими копала у самого края русла, пытаясь добыть живительную влагу. Но им ничего не удавалось найти.

В конце концов пришлось остановиться, Марими опустила Пайята на песок и размяла поясницу. Ее ребенок беспокойно ворочался, словно тоже испытывал жажду. Поискав взглядом ворона, она его не увидела.

Неужели ее дух-проводник бросил их в этой суровой пустыне? Что, если они с Пайятом во время долгого странствия случайно прогневали духа, возможно наступив на змеиное гнездо или не поблагодарив его как подобает, когда она разрезала последнюю встретившуюся им опунцию?

Прикрыв рукой глаза, она осмотрела безжизненный ландшафт, покрытый чахлой, сморщенной растительностью. Подгоняя песок, печально шептал сухой ветер. Вдали она увидела серебряные волны, исходившие от обожженной глины, но теперь Марими знала, что это не вода, а проделки духов пустыни. Наконец она обратила взгляд к жестокому Отцу Солнцу. Она поняла, что должна помолиться ему, потому как луна еще спала в своей небесной колыбели.

Но, когда Марими воздела руки, подыскивая правильные слова, у нее внезапно случился приступ давней болезни, отчего она упала на колени и прижала ладони к глазам. Боль затмила ее разум, и было ей видение: потерявшийся ребенок попал в западню среди камней. Она увидела его с неба, будто глазами птицы. И потом она увидела людей, искавших ребенка, но в другом месте, и по мере поисков уходивших все дальше.

Когда боль отступила, она сразу сказала Пайяту:

— Ворон вел меня к заблудившемуся мальчику. Мы должны найти его до того, как грифы решат полакомиться его телом.

На каменистом русле пересохшей реки они нашли обезвоженного мальчика без сознания, но еще живого.

— О, бедный малыш, бедняжка, — причитала Марими, опустившись на колени рядом с ним. — Смотри, Пайят, у него нога застряла.

С лодыжки ребенка была содрана кожа и стекала кровь.

Марими села на корточки и прислушалась, затем подняла голову и втянула носом воздух. Закрыв глаза, она вызвала видение, которое ворон показывал ей с небес:

— Там ручей! — сказала она Пайяту, указывая за валуны.

Первым жажду утолил Пайят, следом за ним Марими, а потом она отнесла воду ребенку, понемногу напоив его. Она собрала росший на берегу плющ и обернула свежие листья вокруг лодыжки мальчика. В ручье была рыба, которую Пайят поймал корзиной, после чего все трое сытно поели у ночного костра, горевшего так же ярко, как полная луна.

На следующий день, восстановив силы, мальчик рассказал, что его зовут Ванчем, но он не знает имени своего клана или семьи и не помнит, в какой стороне его жилище. Размышляя о том, как вернуть ребенка в его племя, Марими увидела, что ворон снова зовет ее, нетерпеливо кружа в небе. У Марими не было другого выбора, кроме как следовать за ним. И так, закинув за плечи корзину и одеяло, взяв в одну руку копье, а другой поддерживая Ванчема, вместе с Пайятом она снова отправилась навстречу заходящему солнцу.

Наконец они добрались до западной границы пустынной степи, где возвышались огромные горы с заостренными вершинами. Марими нашла проход в скалах, и через несколько тяжелых дней троица вышла на другую сторону и увидела перед собой покрытую буйной растительностью холмистую равнину. Она была такой зеленой, до самого горизонта усеянной деревьями, реками, озерами и покатыми холмами, что они не поверили своим глазам. Спустившись в долину, они нашли старую тропу, со следами зверей, и пошли по ней, зная, что она приведет их к еде и воде. И действительно, по дороге им попадались деревья, сгибавшиеся под тяжестью плодов и орехов, и реки, в которых плескалась рыба. Марими хотелось остановиться и сказать: «Вот наш дом!» Но ворон все летел на запад, и, не сомневаясь, Марими шла за ним.

Тропа вела их через лесные прогалины и поля, мимо болот и больших прудов с черной жидкостью, испускавшей пузыри и терзавшей нос жутким зловонием. Троица шла на запад, изредка встречая дружелюбно настроенных людей, которые говорили на непонятном Марими языке. Эти люди жили в небольших круглых хижинах и угощали едой путешественников. Порой Марими задерживалась, чтобы осмотреть больного ребенка или старика и поделиться своими целебными травами.

А потом воздух начал меняться, и еще никогда ни она, ни Пайят не вдыхали ничего подобного. Он был свежим, прохладным и пах солью. И когда вдалеке Марими увидела зеленые горы, то почувствовала, что их странствие подходит к концу. Скоро, уверяла она Пайята и Ванчема, ворон укажет им новый дом.

Когда они приблизились к подножию зеленых гор, небо закрыли темные облака. Поднялся ветер, сбивая ворона с пути и мешая ему лететь вперед. Он кружил и кружил в небе, пока Марими прижимала к себе мальчиков, накрыв их одеялом из кроличьего меха. Когда началась буря, они укрылись за вековым дубом и в ужасе смотрели, как потоки воды стремительно неслись вниз по оврагам и ложбинам, угрожая смыть трех перепуганных людей. Утесы трескались и рассыпались, скатываясь грязевыми лавинами. Ветер ревел и раскачивал крепкий дуб. Марими потеряла ворона из виду и испуганно думала, что они с мальчиками нарушили табу и теперь должны понести наказание.

А затем у нее начались схватки.

Оставив мальчиков у дерева, она вышла под ливень, чтобы найти убежище. Ослепленная дождем, она шла на ощупь, спотыкаясь о камни и кусты, ища у подножия горы сухое место, защищенное от грозы.

Наконец, сквозь водную пелену, она заметила черный силуэт птицы, скользившей по ветру, невзирая на дождь и подзывавшей ее к высокому нагромождению камней. Там ворон сел, отряхивая перья и молча подмигивая ей. Марими обошла камни и увидела, что валуны загораживали вход в ущелье. Пройдя дальше в небольшой каньон, она нашла вход в пещеру, где было тепло и сухо, а она с мальчиками могла спрятаться от бури. После, когда Марими разрешилась от бремени и к ней вернулись силы, она вернулась к валунам и вырезала на них два петроглифа: символ ворона, в благодарность за то, что он привел их сюда, и символ луны, которая вняла ее молитвам.

Марими не удивилась тому, что у нее родилась пара девочек-близнецов. В их роду у женщин в основном рождались дочери. Когда Марими набралась сил, ворон полетел к вершине горной гряды, а Марими с малышками, Ванчемом и Пайятом последовала за ним. Там они взобрались на гребень и долгое время не могли прийти в себя.

Они стояли на краю мира, ибо перед ними простиралась самая необъятная водная гладь, которую когда-либо доводилось видеть Марими. Это было царство мертвых, думала она, место, куда после смерти уходили все топаа, великолепное в своем величии.

Ворон сел на ветвь дуба, что-то держа в клюве. Прежде чем улететь навсегда, он бросил это на землю. Марими подняла предмет, оказавшийся странным, красивым камнем, гладким и идеально круглым, иссиня-черного цвета, словно перо ворона. Сжав его в руке, она почувствовала заключенную внутри силу ворона-духа.

Она снова посмотрела на бледно-синюю воду и вдали, на берегу, увидела струйки дыма, поднимавшиеся от горевших костров. Она обратилась к двум мальчикам и малюткам, которых держала на руках.

— Мы не пойдем к тем людям, потому что у них свои, отличные от наших, обычаи и запреты. Мы были изгоями и с этого дня станем жить сами по себе. Теперь это наш дом. Мы назовем его Местом Людей, — сказала она, сложив вместе слова из своего языка: топаа, что значило «люди», и нгна — «место».

Они покинули пещеру в Топаангна и перебрались на болотистую равнину чуть поодаль от океана и рядом с предгорьем. Построили круглые хижины, охотились на мелкую дичь и раз в год поднимались в горы, где собирали желуди. Марими посещала пещеру, когда ей был нужен совет ворона или луны. Она ощущала, как ее охватывало состояние единения с духом, голова раскалывалась от боли, она вслепую поднималась по небольшому каньону и затем сидела в темноте пещеры, пока видения открывались ей. Таким образом ей были переданы законы ее новой семьи.

Марими понимала, что человеку необходимо знать свой клан, а также вторую и первые семьи. Потому что если он их не знает, то может нарушить табу, даже не подозревая об этом. Поэтому она попыталась придумать родословную Ванчема. Так как ворон привел ее к нему, то она решила, что он будет из клана Ворона. Его второй семьей были Живущие Среди Кактусов. А первой стала новая семья Марими: Едоки Желудей.

Небольшая семья росла и процветала. На четвертую зиму в горах выпал снег, накрыв каждую ветку и ручей. Охотник на медведей, сбившись с пути, укрылся в пещере Марими, где она его и нашла. Он остался в семье до весны, а потом ушел. Летом Марими произвела на свет детей охотника, еще двух девочек-близняшек.

Поскольку дети неуклонно взрослели, Марими начала беспокоиться о запретах и семейных узах. Правила были установлены не ею, а богами с самого начала времен: брат не должен был жениться на сестре, и кузен со стороны матери — на кузине со стороны матери. Если эти правила нарушались, племя могло заболеть и погибнуть. Но Марими знала, что первая кузина со стороны матери могла выйти замуж за первого кузена со стороны отца, поэтому семье требовалась новая кровь. Она пошла в пещеру за советом, и ворон велел ей найти мужа в соседнем племени и привести его к себе.

Взяв копье и корзину с желудями, Марими отправилась на восток в деревню, где была много сезонов назад. Там она предложила бусы из раковин, которые ценились очень высоко, и пообещала новому мужу много желудей и рыбы. Но он должен принять устои топаа, сказала она, и стать одним из них. Его семья согласилась, что будет на благо иметь родство с прибрежным племенем, богатым шкурами выдр и китовым мясом. Избранный муж был из клана Оленя, Людей Живущих На Дрожащей Земле, обитателей болот. Теперь он присоединился к Едокам Желудей.

Когда первые дочери Марими достигли половой зрелости, они вышли замуж за Пайята и Ванчема. Одна из дочерей охотника тоже вышла замуж за Пайята, потому что Марими назначила его вождем их небольшого племени, а у вождя могло быть несколько жен. Мужем второй дочери охотника стал путешественник с востока, пришедший в поисках шкур выдр и решивший остаться. От мужа из клана Оленя Марими родила трех сыновей и четырех дочерей, которые по прошествии времени нашли себе пару и увеличили численность племени.

Сезоны сменяли друг друга, и Марими учила дочерей и внучек, как плести корзины, какие слова произносить и что петь, чтобы корзина наполнилась жизнью и духом. Она рассказывала молодым правила и запреты топаа: нельзя ловить кузнечиков и сверчков, если их мало; собирая желуди, нельзя брать все, необходимо оставлять немного, чтобы в следующий раз получить большой урожай; муж не мог спать со своей женой в течение пяти дней ее луны; охотник, приносивший мясо, должен был есть не его, а мясо, добытое другим охотником. Потому что без понимания правил и запретов, говорила она, человек не знает, как жить. У природы свои правила: кошки не спариваются с собаками, олени не едят мясо, совы охотятся только по ночам. Звери живут по правилам, значит и топаа должны поступать так же.

Однажды осенью болезнь поразила дубы, и желуди, словно пепел, попадали на землю, исчезла мелкая дичь, жарить на костре было нечего, не осталось даже белок. Семья начала голодать, и Марими вспомнила, как когда-то помолилась луне и попросила ее о помощи. И теперь она снова молилась луне, с уважением, взамен обещая отблагодарить ее. И случилось чудо: следующей ночью на берег выбросило живую рыбу, и Марими вручила всем корзины, и люди побежали на пляж собирать рыбу, высушив которую можно было запастись едой до весны, когда в изобилии появятся ягоды и семена. В знак благодарности, когда в следующий раз рыба снова оказалась вымытой на берег, Марими вместе с детьми побросала часть рыб обратно в воду, сказав им, что взятое у богов возвращается богам.

Марими учила свою семью, как важно хранить легенды и предания, как их следует передавать друг другу, чтобы все в клане знали и помнили предков. И каждую ночь у костра она рассказывала им о создании мира, сотворении народа топаа, мифы о богах и сказки, в которых были заложены уроки жизни. Она объясняла им, как почтительно молиться Отцу Солнцу и Матери Луне, что топаа — дети богов и им не нужен шаман, чтобы говорить от их имени. Подобно всем родителям, солнце и луна любят голоса своих детей, но только если в них слышится уважение, послушание и обещание преданности. На этих условиях боги защищают своих детей и обеспечивают им жизнь в достатке.

Шли годы. Порой Марими откладывала все дела и смотрела на восток, где небольшое желтое солнце поднималось над горными вершинами. Она думала о матери и клане и чувствовала в сердце глубокую печаль.

Когда волосы Марими побелели, словно снег, с которым пришел охотник на медведей много лет назад, и она знала, что скоро отправится в путешествие на запад через океан, где встретится со своими предками, она стала проводить все дни в пещере, смешивая краски: красную из коры ольхи, черную из бузины, желтую из лютиков, фиолетовую из подсолнечника. Ими на стене пещеры она кропотливо записывала петроглифами свое путешествие через Великую Пустыню, чтобы будущие топаа помнили историю их племени.

Наконец настал час, когда она лежала на смертном одре в окружении своей семьи. Хотя теперь они принадлежали к пяти семьям, пяти племенам и четырем кланам — братья из одной группы женились на сестрах из другой, и странники забредали, чтобы взять в жены остальных дочерей, — самое молодое поколение было прямыми потомками Марими. Она научила их охоте и собирательству орехов, плетению корзин и песням предков, почтению к Матери Луне и жизни в гармонии с духами, обитавшими в каждом животном, камне и дереве. Она наказывала им никогда не забывать, что они — топаа.

Рядом с ней стоял Пайят, уже ставший дедом, и он грустно улыбнулся, когда она положила руку ему на голову, благословив его.

— Помни, — сказала она. — В моей семье никогда не будет изгоев и живых мертвецов, которыми когда-то были мы с тобой. Учи наших людей жить не в страхе и беспомощности, а в мире и любви. И не забывай рассказывать детям историю о нашем путешествии с востока, о том, как мы вызвали землетрясение, наступив на нору Деда Черепахи, как мы нашли Ванчема у магического ручья, как Мать Луна защищала нас и указывала путь. Научи наших детей запоминать эти истории и передавать их своим детям, чтобы через многие поколения топаа помнили свои корни.

Потом Марими подозвала правнучку, с самого младенчества страдавшую от сильнейших головных болей и ослепляющих видений. Но теперь Марими больше не считала их болезнью, а почитала высшим благословением. Положив руку на голову девочке, она сказала:

— Ты избрана богами, дочь моя. Ты получила от них духовный дар. Поэтому сейчас я передаю тебе свое имя, ибо сама ухожу к предкам, и, взяв мое имя, ты станешь мной, Марими, шаманкой клана.

Они похоронили ее с великими почестями в пещере Топаангна, отправив ее дух на запад вместе с ее мешочками с лекарствами, атлатлем, заколками для волос и серьгами. Но священный камень ворона-духа они оставили, надев его на шею избранной девочки, получившей имя Марими, которая станет шаманкой клана и чей долг теперь — ухаживать за пещерой Первой Матери всю оставшуюся жизнь.

Глава 3

Тебя звали Идущая С Солнцем, и ты была на охоте с соплеменниками; ты зашла слишком далеко и заблудилась, поэтому поселилась здесь и это место стаю твоим домом.

Нет, подумала Эрика, изучая фотографии скелета из пещеры. Эта женщина никогда бы не заблудилась.

Ты Женщина Из Охотников На Тюленей и приплыла с севера на длинном каноэ, вы с любовником сбежали от табу вашего племени, запрещавшего вам пожениться.

Или ты пришла с запада, приплыла с далеких островов, и тебя назвали в честь богини.

Ущипнув себя за нос, Эрика откинулась от стола и потянулась, покрутив головой и передернув плечами, чтобы стряхнуть усталость. Она взглянула на часы. Куда только летит время?

Взяв чашку остывшего кофе, она с тоской оглядела беспорядок, царивший на столе, — целая куча артефактов, ожидавших своей очереди на занесение в каталог. Эрика сидела в трейлере, переделанном в лабораторию с научным оборудованием, микроскопами, высокими табуретами и доской для справочной информации, покрытой рисунками и пометками. Был ранний вечер, и она разбирала последние находки уходящего дня. В лаборатории кроме нее никого не было; остальные либо еще ужинали в палатке, где расположился кафетерий, либо прохаживались по лагерю.

После того как Эрика обнаружила в пещере череп, Сэм Картер поручил ей провести полноценные раскопки. Они получили разрешение из Комитета охраны окружающей среды, и хотя фактическим руководителем был Сэм, честь заниматься практической частью работы, невзирая на критику со стороны Археологического управления штата, он предоставил Эрике. Однако не удержался от предостережения:

— Будь объективна! После позора с парусником Чедвика некоторые предлагали тебя уволить. Но ты хороший антрополог, и я не считаю, что твою карьеру надо пустить псу под хвост из-за одной глупой ошибки.

Пообещав соблюдать осторожность, Эрика, не теряя времени, приступила к работе со свойственными ей рвением и энергией, сразу начав помечать пол пещеры клиньями и веревкой, а затем осторожно соскабливать грунт краем лопатки, сдерживая желание раскидать слои почвы и найти под ними исторические сокровища. Снятую землю раскладывали по ведрам и поднимали наверх, где ее просеивали добровольцы на случай, если в ней содержатся материалы, имеющие археологическую ценность.

Снаружи, вдоль по Эмералд-Хиллс Драйв, усердно трудились геологи, инженеры и специалисты по изучению грунта.

И, конечно же, Джаред Блэк тоже сложа руки не сидел.

Между ними началось своеобразное состязание. Джареду требовалось как можно скорее установить самых вероятных потомков и передать им пещеру со всем содержимым. Эрика подозревала, что едва только это произойдет, ее пребывание здесь закончится. Она была англо-американкой, и если пещера попадет в руки коренных американцев, то они могут потребовать, чтобы раскопки проводили их люди, или даже остановить работы и запечатать пещеру. Поэтому Эрика работала допоздна, отчаянно пытаясь расшифровать все загадки, прежде чем Джареду Блэку удастся достичь своей цели.

Первым в пещеру пожаловал вождь Антонио Ривера из племени габриелиньо, которого Джаред привел, чтобы постараться опознать рисунок и сразу после этого запустить юридическую машину. Поскольку посетитель был преклонного возраста, его спустили вниз на кресле, и, пока вождь Ривера сидел и рассматривал петроглифы, Эрика прервала работу, чтобы понаблюдать за ним. Старое медно-желтое лицо, испещренное морщинами, застыло, точно маска, в то время как небольшие живые глаза перебегали от одного символа к другому, останавливаясь, вглядываясь, впитывая и двигаясь дальше. Он сидел не шелохнувшись почти час, поглощая глазами великолепный рисунок, — спина выпрямлена, грубые потрескавшиеся руки сложены на коленях, — потом наконец устало вздохнул, поднялся и сказал:

— Нет, это не из моего племени.

Одного за другим Джаред приглашал в пещеру представителей разных племен — тонгва, диегеньо, чумаш, луисеньо, кемайя, — молодых, старых, мужчин, женщин, одетых в костюмы, джинсы, с короткими стрижками и косами. Они стояли или сидели, размышляя о тайнах, скрытых древними символами. И каждый перед уходом, покачивая головой, говорил:

— Это не из моего племени.

Некоторые посетители смотрели на Эрику с явным неудовольствием, вспоминая старинные табу, запрещавшие женщинам заходить в святые места. Другие чувствовали себя неуютно, находясь в пещере. Женщина из племени пурисима, проживавшего к северу от Санта-Барбары, сильно разволновалась и убежала, сказав, что нарушила табу, запрещавшее женщинам смотреть на священные символы из видений шамана, и что теперь из-за ее проступка на все племя ляжет проклятье. Однако среди посетителей попадались и такие, кто дружелюбно отнесся к Эрике и к ее работе. Один молодой человек, член племени навахо и профессор, преподававший историю коренных американцев в университете Аризоны, пожал Эрике руку и сказал, что будет с нетерпением ждать от нее новостей.

Джаред не забыл обратиться за помощью и к экспертам из числа англо-американцев, разбиравшихся в традициях индейцев. Но и они, несмотря на ученые звания и обширные познания, качали головами и уходили ни с чем.

Рисунок оказался не единственной загадкой пещеры.

Например, днем ранее Эрика нашла одноцентовую монету 1814 года. В 1814 году калифорнийцам было запрещено законом торговать с американцами. Американские суда не допускались в порты Сан-Педро и Сан-Франциско, а всех, кто спрыгивал с корабля, отлавливали и выдворяли обратно. Так откуда же американская монета попала в пещеру? Эрика знала, что ее не могли оставить здесь годы спустя, когда Калифорния стала частью Соединенных Штатов, потому что чеканка на ней совершенно не стерлась. Хорошо было видно венок, опоясывающий слова один цент, и надпись Соединенные Штаты Америки. На обратной стороне — голова Свободы, с венком в кудрявых волосах, окруженная двенадцатью четкими звездами и цифрой 1814, — все прекрасно различимо. После длительного обращения поверхность монеты непременно стерлась бы от частого перехода из рук в руки. Но, по-видимому, эту монету отчеканили незадолго до того, как обронить. Вот в чем крылась тайна.

Однако на этом загадки не кончались.

Эрика посмотрела на приколотые к справочной доске черно-белые фотографии, где было запечатлено потрясающее открытие, которое сделал Люк, очищая стены пещеры: слова, вырезанные на поверхности песчаника: Ла Примера Мадре — Первая Мать.

Кто был первой матерью? Уж не подсказка ли это, позволяющая разгадать личность Прародительницы?

Так они нарекли ее: Прародительница. Женщину, чей сохранившийся скелет Эрика постепенно выкопала вместе с погребальными предметами, остатками одежды и даже прядями длинных седых волос.

Определить пол не составило труда: строение костей таза явно указывало на женщину. Возраст во время смерти (по предположению Эрики от восьмидесяти до девяноста лет) был установлен после осмотра зубов, которые сточились почти до самой челюсти, свидетельствуя о том, что при жизни умершая ела пищу, не очищенную от песка и грязи. Для установления исторического возраста скелета требовался радиоуглеродный анализ. Костной ткани было от девятнадцати до двадцати веков, и тот факт, что в могиле женщины лежали копье и атлатль, а не лук и стрелы, также указывал на то, что она жила ранее, чем полторы тысячи лет назад.

Еще Эрике удалось выяснить, что женщина была целительницей. Вместе со скелетом были захоронены мешочки с семенами и небольшие плетеные корзины с травами. Большая их часть обратилась в пыль, но благодаря микроскопическому анализу в некоторых удалось опознать лекарственные травы.

Однако у Эрики никак не получалось определить принадлежность к племени. Женщина была высокого роста, что могло указывать на индейцев мохаве, одного из самых высоких племен на североамериканском континенте. Погребальные вещи не от племени чумаш, к тому же чумаш никогда не хоронили своих умерших по эту сторону Малибу Крик. Женщина не могла быть габриелиньо, потому что они сжигали мертвых. Предметы в ее могиле остались целыми, в то время как индейцы лос-анджелесского региона ритуально уничтожали вещи скончавшегося — ломая пополам стрелы и копье, — чтобы они умерли, а их духи последовали за своим владельцем в загробную жизнь.

Но кем бы она ни была, к какому бы племени ни принадлежала, похоронили ее с любовью, заботой и почтением. Прародительница лежала на боку, с руками, сложенными у груди, и поджатыми коленями, что напоминало позу зародыша или спящего человека. Она была завернута в одеяло из кроличьих шкур, которое почти не сохранилось, но его мелкие клочки остались на костях скелета. На шее было несколько ожерелий из раковин, а на обоих запястьях — нитки бус. Анализ пыльцы установил, что она лежала на земле, устланной цветами и шалфеем, а возле рук были поставлены небольшие подношения — семена, орехи, ягоды. Вокруг тела были аккуратно разложены личные вещи женщины: заколки с перьями, костяные резные серьги, дудка из птичьей кости и различные предметы, которые Эрика не могла опознать, но подозревала, что они имели ритуальное значение. По следам охры можно было предположить, что перед погребением труп окрасили в красный цвет.

Пока через открытое окно доносились звуки лагеря — гитарная музыка, удары рукой по волейбольному мячу, — Эрика мысленно перенеслась во времени. Она пристально смотрела на фотоснимки над рабочим столом, вглядываясь в седые волосы и хрупкие кости, которые когда-то были частью живой, дышащей женщины, и вдруг почувствовала острое желание узнать историю Прародительницы.

Именно истории делали людей реальными, наделяли их душой. Эрика помнила день, навсегда определивший ход ее жизни. Ей было двенадцать лет, и вместе с классом она пришла в музей. Дети стояли в отделе антропологии, рассматривая диорамы, а учительница читала лекцию о жизни индейцев. За стеклом была воссоздана индейская деревня. Эрика внезапно преисполнилась благоговейным трепетом при одной лишь мысли, что эти люди давным-давно умерли, но все же вот они — здесь, демонстрируют свой образ жизни людям настоящего! Как же это замечательно, не позволить им умереть и пропасть в забвении, но сделать так, чтобы они жили и их помнили!

«Кто ты? — молча спросила Эрика бледно-желтый череп с аккуратными скулами и трогательно уязвимой челюстью. — Как тебя звали? Кто любил тебя? Кого любила ты?» Когда Эрика была в пещере одна, откапывая хрупкий скелет Прародительницы, так сладко свернувшейся на боку, ее, окруженную лишь тенями и тишиной, потрясло неожиданное чувство. Словно она заботилась о ребенке или вскармливала младенца. Ей захотелось яростно защищать забытые, одинокие кости, прижать их к груди и охранять.

И в тот момент она решила: во что бы то ни стало узнать историю женщины, прежде чем Джаред Блэк найдет законных владельцев пещеры.

Может быть, последняя вчерашняя находка даст ей ответы на вопросы. Странный предмет, размером и формой напоминающий футбольный мяч, состоял из мотка кроличьих шкур, перевязанного сухожилиями животных с нанизанными ракушками. Эрика обнаружила его ниже монеты 1814 года, но выше слоя почвы, из которого она достала осколки гончарных изделий. Поскольку индейцы Лос-Анджелеса не занимались обжигом глины, а покупали горшки у заезжих пуэбло, Эрика перерыла справочники по глиняной посуде Юго-Запада, которая уже была опознана и имела установленную дату изготовления. По присутствию свинца в мураве[2] и песчаной земле она смогла определить, что горшки сделали в Пекосе, большом индейском пуэбло на реке Рио-Гранде, приблизительно в 1400 году. Но все равно еще оставался промежуток в четыреста лет. Требовалось провести дополнительные анализы для установления точного года, когда моток кроличьего меха оставили в пещере.

Эрика была уверена, что внутри что-то лежало. Подношение, оставленное потомком, пришедшим в пещеру попросить о чуде: женщиной, надеявшейся родить ребенка, или воином, желавшим найти жену.

Эрика хотела развязать его, но у нее разболелись глаза. Решив пойти прогуляться и подышать свежим воздухом, она вытащила книгу из-под завала на своем столе и засунула ее под мышку.

Под землей, позади участка Циммермана, находился северный гребень каньона, а за провалившимися дворами, на южном хребте — возвышался особняк продюсера. На участке посреди дубов, карликовых сосен и кустов смородины был разбит лагерь археологов. Ученые и добровольцы, вызвавшиеся им помогать, целый день просеивали, очищали, сортировали, каталогизировали, фотографировали, брали пробы и проводили анализ всего, что поднималось из кратера на месте бассейна Циммермана (в основном это были человеческие кости).

В дневное время лагерь напоминал пчелиный улей. Пока полицейские, спасатели и несметное число муниципальных рабочих разбирались с домовладельцами, зеваками и ведущими теленовостей, землемеры составляли карту местности и сравнивали ее с историческими данными. Ушел под землю еще один двор, из-за чего красивый фонтан, построенный в стиле эпохи Возрождения, раскололся надвое, и теперь его обломок раскачивался над краем провала.

Не только археологи жили на месте раскопок. Здесь были ученые из Института сейсмографии, следившие за показаниями чувствительных приборов, которые они установили по всему периметру горы и района Эмералд-Хиллс Эстейтс; охранники в униформе, нанятые домовладельцами для защиты домов от мародеров. Строители, вызванные для укрепления утеса, кратера бассейна и стен пещеры, — парни в касках, заигрывающие с длинноногими студентками из Калифорнийского университета. Большинство строителей были индейцы, нанятые в соответствии с новым законом, принятие которого отчасти инициировал Джаред Блэк, утверждавший, что ведение наблюдения за строительством вблизи индейских могильных холмов не только создавало рабочие места для индейцев, но и повышало их культурный уровень.

Тут были и другие индейцы, протестовавшие за полицейскими кордонами, требуя прекращения раскопок, хотя никто не знал, какому племени принадлежала пещера и скелет. Некоторые из митингующих, напротив, надеялись на появление необходимых доказательств и желали, чтобы раскопки продолжались. Джаред Блэк часто беседовал с демонстрантами и посредничал между конфликтующими группами коренных американцев. Произошла одна драка, возмутителей спокойствия заковали в наручники и увели. Эмоции раскалялись. С момента принятия Акта о защите и репатриации могил коренных американцев в 1990 году, по всей стране из музеев вывозили скелеты для перезахоронения. Смитсоновский Музей американской истории уже вернул две тысячи скелетов, за ними должны были последовать еще четырнадцать тысяч. Но проблема с Женщиной Эмералд-Хиллс состояла в том, что до сих пор не удалось определить ее потомков и некоторые племена переживали, что члены конкурирующего племени могут заполучить кости и, возможно, наложить проклятье на ее потомков.

Идя через шумный лагерь, Эрика разглядывала огромный «виннебаго» Джареда Блэка, припаркованный поодаль от скромных палаток и трейлеров. Внутри было темно. Она видела, как он уехал утром, вылетев со стоянки на такой скорости, словно на заднем сиденье его «порше» полыхал пожар. Вероятно, до сих пор не вернулся.

Джаред Блэк не сидел без дела. Хотя он входил в Комиссию штата по наследию коренных американцев, но продолжал вести частную юридическую практику в престижной фирме в Сан-Франциско. Сейчас его подчиненные занимались поисками официальных документов и исторических справок, имевших отношение к пещере, просматривая записи францисканских миссий, городские, окружные и государственные архивы, пытаясь выяснить, была ли эта земля вообще когда-нибудь в собственности индейцев, или найти упоминание о конкретном племени, проживавшем в этом районе.

Однажды Эрика побывала внутри рекреационного автомобиля[3], когда Джаред организовал для нее и Сэма встречу с местным племенем. «Виннебаго» был укомплектован современной электроникой, развлекательным центром, широкой кроватью, холодильником «Саб-Зиро», посудомоечной машиной, микроволновой печью и автономным ледогенератором. На полу лежали ковры, в стеклянных шкафах стояли хрустальные фужеры и бокалы. Там было больше дорогих удобств, чем во всех квартирах, где довелось жить Эрике, вместе взятых. Джаред Блэк, юрист и активист движения в защиту прав индейцев, по ее мнению, был вульгарным хвастуном, наслаждавшимся вспышками фотоаппаратов и светом телевизионных софитов. У Джареда работал секретарь, любезно предоставленный взаймы местной адвокатской конторой. Он появлялся каждое утро и затем уходил с набитым портфелем. Люди целый день напролет входили и выходили из рекреационного автомобиля Джареда — поверенные, политики, представители племен. Его профессиональная жизнь была у всех на виду.

С другой стороны, Джаред Блэк как человек оставался для нее загадкой.

В конце дня, когда работы прекращались и все разъезжались по домам, а Эрика вместе с членами своей команды откладывала инструменты в сторону и шла в палатку-кафе или к себе, Джаред Блэк тоже закрывал свой офис на колесах, там загорался свет, визитеры больше не приходили, дверь оставалась закрытой. Он никогда не ужинал в компании. И потом, около восьми, уходил, неся в руке небольшую спортивную сумку, и возвращался двумя часами позже с мокрыми волосами. Эрика предполагала, что он ездит на тренировки, возможно, поплавать в бассейне или поиграть в гандбол, но это происходило не два-три раза в неделю, а каждый вечер без перерывов.

Джаред Блэк тренирует боксеров-профессионалов и мастеров кун-фу, а по ночам взбирается на стены отеля «Бонавентур», естественно, с разрешения администрации. Он сражается с аллигаторами, из которых потом шьют бумажники «Гуччи».

Но что бы он ни делал, его физической форме это шло на пользу. Даже когда он носил костюм-тройку, было очевидно, что у Джареда Блэка сильное, натренированное тело.

Эрика принялась размышлять, отчего жена не приехала к нему на раскопки. Пару недель назад он пропал на четыре дня, и Эрика решила, что он ездил домой в Сан-Франциско.

Они с женой страстно занимались любовью. Причем повсюду — в спальне, в парке «Золотые ворота», в фуникулере. Безумный любовный пир в попытке наверстать упущенное и создать хороший задел на будущие месяцы разлуки.

Составить цельное представление о Джареде было сложно. История его жизни Эрике не давалась. Хотя ей были известны факты, лежавшие на поверхности, то, что скрывалось глубоко внутри, раскопать не получалось.

Только одно Эрика знала точно: Джареду Блэку она не доверяет.

Ход ее мыслей нарушил громоподобный голос:

— Вот ты где! — Сэм Картер вышел из кафетерия с пятнами кофе на галстуке. — А я как раз иду к тебе.

Новости были не самыми радостными.

— Только что беседовал по телефону с ребятами из Управления по чрезвычайным ситуациям. Мы во власти природы, Эрика, остается уповать на ее милость. После вчерашних толчков провалился под землю еще один бассейн, и говорят, что весь этот каньон может обрушиться за пару секунд. Так что будь готова к эвакуации в любой момент.

— Но я еще не закончила!

— И кто тебя должен спасать, если опять начнутся сильные толчки? А их как раз ожидают.

— Я сама о себе позабочусь.

— Эрика, я отвечаю за твою безопасность, и, если Управление по чрезвычайным ситуациям прикажет нам уезжать, мы уедем.

Тут он обратил внимание на книгу в ее руках. Заметив его недоумевающий взгляд, Эрика протянула книгу ему. «Уникальный медиум, без купюр: загадочная жизнь и пастырство сестры Сары». Название было позаимствовано из «Лос-Анджелес таймс» за 1926 год. Статья под таким заголовком рассказывала об ошеломляющем успехе массового спиритического сеанса. Шесть тысяч бившихся в истерике людей утверждали, что видели духов и разговаривали с ними.

— Читаешь на ночь побасенки? — спросил Сэм.

— Хочу узнать, что привлекло сюда сестру Сару, почему она выбрала этот каньон для своей Церкви Духов.

— Скорее всего, потому что для этого не требовалось особых денег. Большая часть земель в те дни стоила сущие копейки. Ни дорог, ни удобств. Думаю, им тут не легко приходилось. — Он пролистал страницы с черно-белыми фотографиями и задержал руку над выразительным портретом Сары в белом одеянии, с завитыми волосами и глазами женщины-вамп. «Похожа больше на звезду немого кино, чем на медиума», — подумал он. И потом припомнил, что именно с кинематографа она и начинала. А потом ее «открыли».

Вернув книгу, Сэм прищурился на «виннебаго».

— Я ищу нашего друга комиссара. Ты его не видела?

— Похоже, его нет дома.

— Как, по-твоему, куда он ездит каждую ночь?

— Берет уроки гитары у джазмена на пенсии.

Сэм покосился на нее и заметил легкую улыбку.

— Эрика, однажды из-за своих фантазий ты попадешь в крупные неприятности.

— …Мой отец шпион, а мама французская принцесса, от которой отреклась семья, после того как она вышла за него замуж.

— …Эрика, дорогая, зачем ты говоришь неправду другим детям?

— Это не неправда, мисс Барнстейбл. Это такие истории.

— …Ребята, Эрика хочет вам кое-что сказать. Давай, Эрика, скажи классу, что ты извиняешься за свою ложь.

— Ты еще не разворачивала моток меха? — спросил Сэм, зная, что она уже сочинила о нем историю, даже толком не представляя, что находится внутри. Вот от чего она пострадала во время работы с Чедвиком: слишком богатое воображение и желание непременно узнать историю. Если ей не хватало фактов, Эрика сама додумывала остальное. В ее руках гончарное изделие не просто горшок, а гнев жены, яростно мявшей глину и думавшей о своем муже, положившем глаз на жену брата, — ленивом муже, который не умел охотиться, поэтому жене пришлось лепить горшки, чтобы обменивать их на рыбу и мясо, пока муженек будет нарушать запреты племени. Эрика привносила страсть в свою работу. Непредвзятость и отрешенность ученого были не в ее характере.

— Ты только посмотри! — кричала она, держа в руках какой-нибудь грязный осколок. — Ну, разве не чудо? Неужели ты не видишь его историю?

Наверное, поэтому она была так одинока. Может быть, кроме историй ей ничего и не требовалось? Сэм поражался тому, с какой легкостью она обосновалась в лагере, превратив свою палатку в дом с самыми необходимыми вещами. У нее не было постоянного жилья; почта для нее приходила на абонентский ящик в Санта-Барбаре. Она была очень мобильна, могла вмиг собраться и помчаться выполнять задание и часто с юмором отзывалась о своей «бродячей» жизни. Было время, когда Сэм завидовал ее свободе, потому как сам был накрепко привязан к перезаложенному не один раз дому в Сакраменто, где через квартал жили его дети и внуки, бывшая жена, с которой он сохранил хорошие отношения, а в доме престарелых по соседству — старая и больная мама. Но однажды под Рождество, когда они проводили раскопки в пустыне Мохаве, он перестал завидовать Эрике. Сэм улетел домой, чтобы провести праздники с семьей, а Эрика осталась каталогизировать кости. Позже он узнал, что в рождественскую ночь она ужинала консервированной индейкой с клюквенным соусом в забегаловке на местной стоянке грузовиков в компании трех водителей тягачей, двух полицейских калифорнийского дорожного патруля, местного егеря и старого седого золотоискателя по имени Клайд. Сэм подумал, что ничего более грустного он в своей жизни не слышал.

Иногда он размышлял, была ли у нее личная жизнь. Он видел, как мужчины приходили и уходили из ее жизни, никогда не задерживаясь надолго. Любопытно, как она разрывает отношения? Говорит «между нами все кончено»? Или ее партнеры вскоре осознают, что получают лишь физическую оболочку, а ее сердце остается неприступной крепостью? Однажды, когда они впервые работали вместе, он страстно влюбился в нее, но Эрика вежливо сказала, что уважает его и восхищается им как ученым, но не хочет рисковать их дружбой ради мимолетных отношений. Тогда Сэм подумал, что она отвергла его из-за двадцатилетней разницы в возрасте, но впоследствии решил, что Эрика никого не собиралась подпускать к себе слишком близко. Он подозревал, что причины такой неприступности кроются в ее прошлом. Эрике Тайлер жилось нелегко.

— Интересно, почему жена Джареда не приехала к нему? — пробормотала Эрика, пока они с Сэмом разглядывали темные окна фургона.

Он удивленно уставился на нее:

— Жена Джареда? Так ты еще ничего не знаешь?

— Привет, сынок, мы с мамой только что разговаривали о тебе и вот решили позвонить и узнать, как твои дела.

Джаред шагнул было к автоответчику, но тут же остановился.

Положив портфель и ключи от машины на стол, он слушал голос отца, раздававшийся из динамика.

— Мы прочли о тебе в газете… о твоей работе в Топанге. Мы очень гордимся тобой. — Пауза. — Что ж, мы знаем, ты человек занятой. Позвони нам. Или хотя бы позвони матери, она будет рада услышать твой голос.

Джаред выключил звук и долго не сводил взгляд с телефона. Мне жаль, отец, хотелось сказать ему. Но все слова уже были произнесены. Ничего не осталось.

Включив свет и налив себе выпить, он поднял факс, только что полученный из Вашингтона от Фракции коренных американцев Конгресса. Но как ни пытался сфокусироваться на словах, в конце концов ему пришлось отложить письмо в сторону. Звонок отца снова всколыхнул боль и гнев.

Он принялся вышагивать по своему фургону, от водительского сиденья до спальни, ударяя кулаком по ладони. Ему было необходимо поехать в клуб. Он чувствовал, что закипал изнутри, словно вулкан, переполненный лавой. Только в клубе, за час доведя себя до полного физического изнеможения, он мог выпустить на волю свою ярость. Но сегодня они закрылись на ремонт, оставив тигров и тигриц бродить по улицам Лос-Анджелеса в поисках выхода для их энергии и чувства неудовлетворенности. Как и большинство членов клуба, Джаред посещал его не ради того, чтобы поддерживать спортивную форму.

Осматривая беспорядок внутри своего временного дома-офиса — постоянно включенный компьютер, ряд не умолкающих телефонов, факс, не прекращавший выплевывать все новые сообщения, и бумаги — в стопках, на столе, свернутые, разложенные, словно снежная буря пронеслась, — он понял, что дом на колесах, несмотря на размеры, слишком тесен для раздирающего его гнева. Схватив куртку, Джарет выбежал в ночь.

У края Столовой горы, на мысе, возвышавшемся над океаном, стоял удивительный по красоте старый викторианский бельведер, оставшийся от Церкви Духов сестры Сары. Подрядчик Эмералд-Хиллс Эстейтс отреставрировал его и разбил вокруг небольшой общественный парк для жителей. К сожалению, склон горы был признан нестабильным — повсюду висели знаки, предупреждавшие об опасности обрушения, и в бельведере никто никогда не бывал. Поэтому Эрика и полюбила его.

Впервые придя сюда пару недель назад, она ощутила царивший здесь покой. Эрика спрашивала себя, возникало ли чувство тиши и умиротворенности из-за того, что она уходила подальше от лагеря и работы, или на нее действовала сама атмосфера изящного строения, реликта более мирного прошлого, символа простых времен.

Она посмотрела на книгу. Что привлекло сестру Сару к этому месту? Необъяснимое спокойствие горы или…

По спине пробежал холодок, когда она внезапно поняла: в те дни каньон еще не был завален и можно было попасть в пещеру. Возможно, Сара вошла под своды, увидела рисунок на стене и решила, что это — знак, указывающий, где она должна построить церковь. Сара утверждала, что возвела здесь храм спиритуализма, потому что это место служило входом в потусторонний мир. Но что все это означало? Может быть, она построила тут свою церковь, потому что место называлось Каньоном Призраков и ее привлекло поверье о том, что в нем проживали духи? Эрика только начала читать биографию загадочной женщины, чье лицо в двадцатые годы было известно каждому американцу. Сара мелькала на страницах газет, журналов, в инохронике, — яркая личность, чьи театральные манеры и гипнотизирующий голос постоянно высмеивали карикатуристы и комики, но частную жизнь и прошлое которой окутывала завеса тайны. Сестра Сара появилась из ниоткуда, мгновенно став сенсацией, и так же быстро исчезла при загадочных обстоятельствах, оставив свою церковь в руинах.

Эрика вошла в бельведер, сиявший в лунном свете, словно свадебный торт, и, прикоснувшись рукой к дереву, ощутила исходившие от него истории — сорванных поцелуев и невыполненных обещаний, встреч при луне и сеансов общения с мертвыми. Музыка, любовь, разочарование, алчность и духовное созерцание впитывались этими старыми досками в течение многих десятилетий, пока бельведер не начал трепетать, наполнившись чужими жизнями.

Эрика смотрела на воду и думала, чувствует ли ее мать, где бы она ни находилась сейчас — на Елисейских Полях в Париже или на пляже в Карибском море, — что душа ее не полна, из-за того, что она бросила своего ребенка.

Она прогуливается в Центральном парке под руку со своим вторым мужем, дантистом, и ощущает нехватку частички себя, не зная, что в трех тысячах миль от нее эта недостающая частичка ходит, дышит, мечтает.

Расправив волосы, Эрика вдруг поняла, что не она одна пришла сюда. Кто-то еще был здесь, с другой стороны бельведера, на самом краю мыса. Джаред Блэк! Стоит, уперев руки в бока, и будто спорит о чем-то с океаном.

Внезапно он обернулся, и Эрика поразилась, увидев выражение его лица. Она словно заглянула в сердце бушующей бури.

Время для них замерло, подобно необъяснимому затишью ветра, и все в ночи на мгновение прекратило свое движение. Они оказались совершенно одни. Все последние недели Джареда постоянно окружали какие-то люди с вопросами и проблемами, которые было необходимо уладить. Им было абсолютно нечего сказать друг другу наедине. Она гадала, кто же из них уйдет первым.

К ее удивлению, Джаред отошел от опасного обрыва и поднялся по скрипучим ступенькам бельведера на площадку.

— Должно быть, отсюда сестра Сара читала свои проповеди. У этого строения хорошая акустика.

Эрика снизу посмотрела на крышу с позолоченным орнаментом.

— Откуда вы знаете?

— Я когда-то изучал архитектуру, — ответил он, добавив с улыбкой: — Еще во времена плейстоцена.

Его улыбка и шутка почему-то поразили Эрику. И потом она поняла, что он заставил себя улыбнуться и пошутить.

Он пытается скрыть то, чего ей не следовало видеть. Выражение лица, гнев на океан.

— Обычно я сижу здесь одна, — сказала она, ощущая странные дуновения в воздухе, но не понимая, что они означают. — Предупреждающие знаки отпугивают людей.

— Иногда знаки могут привести к обратному эффекту, — он замолчал, наблюдая за ней.

Эрика пыталась сообразить, что сказать. У нее возникло неясное чувство, что Джаред сдерживается, боится, что если хотя бы на минуту ослабит бдительность, то выдаст себя.

— Мне звонили представители испаноязычных групп, — сказала она, не придумав ничего лучше. Как только стало известно о надписи Ла Примера Мадре, к Эрике стали обращаться люди, желавшие приехать и посмотреть на нее, журналисты просили рассказать, что означает «Первая Мать», мексиканцы выдвинули требование о признании права собственности на пещеру.

— Похоже, мы прославились, — заметил он, снова улыбнувшись.

Они опять замолчали, и Эрика подумала о тысяче вещей, которые надо было обсудить, — например, плохую охрану пещеры, — но в конце концов она смогла лишь озвучить то, о чем думала больше всего.

— Сэм Картер рассказал мне о вашей жене. Я не знала. В то время я читала лекции в Лондоне, никакие местные новости туда не доходили. Мне очень жаль.

Его рот вытянулся в жесткую линию.

— Она была так молода, — продолжала Эрика. — Сэм не сказал, как…

— Моя жена умерла при родах, доктор Тайлер.

Слова застыли у Эрики на губах.

— Ребенок тоже не выжил, — добавил он тихо, вернувшись взглядом к океану.

Эрика была потрясена. Внезапно она почувствовала, что перед ней стоит совершенно незнакомый человек.

— Должно быть, вы скучаете по ней, — звучало глупо, но надо же было что-то сказать.

— Да. Не знаю, как я прожил последние три года. Это несправедливо. У Нетсуи было еще столько дел, замыслов… Она хотела возместить два века гонений и обид, вернув своему племени его историческое наследие. — Он посмотрел на Эрику. — Она была из майду. Уж вам-то не надо объяснять, каким сложным делом это могло оказаться.

Как антрополог, специализирующийся по калифорнийским индейцам, Эрика знала историю майду, которую разделили все племена западного побережья. Хотя их не затронули испанские миссии, уничтожавшие береговые культуры, майду встретили свою судьбу во времена Золотой лихорадки, когда белые люди в поисках желтого металла сокрушали все, что попадалось им на пути, будь то горы или племя индейцев. Малярия и оспа сильно сократили численность племени, а потом старатели разогнали дичь и загадили среду обитания рыб, добывая золото такими способами, которые опустошили реки, убив все, что там плавало. Жизнь, какой ее веками знали майду, исчезла в мгновение ока.

Джаред Блэк говорил в ночь, стоя спиной к Эрике.

— Окончив юридический факультет, Нетсуя начала разрабатывать план: жилье, уход за престарелыми, медицинское обслуживание, рабочие места для ее народа, возможность получить высшее образование… Но ее настоящей мечтой было когда-нибудь увидеть коренного американца по посту губернатора Калифорнии.

Эрика слушала его слова, растворившиеся на ветру. Замолчав, он продолжал смотреть на океан, тогда Эрика сказала:

— Нетсуя… какое красивое имя. Что оно означает?

Джаред повернулся к ней. Она попыталась определить цвет его глаз. Слово «серый» подходило, но не совсем. Цвета тени, подумала она, и тайны.

— На самом деле, я не знаю, — ответил он. — Ее настоящее имя — то, которое ей дали при крещении, — было Джанет. Но когда она решила отстаивать права своего народа, то взяла имя прабабушки.

Она помнила день, когда он впервые появился здесь, раздраженный и готовый к бою. Теперь она гадала, было ли то состояние связано с женой. Все знали, что до встречи с Нетсуей Джаред, специалист по вещному праву, был законным представителем корпораций, наследников и граждан в земельных спорах, и лишь после женитьбы на активистке движения в защиту прав индейцев присоединился к их борьбе. Теперь же он почти только этим и занимался. Эрика представила себе предсмертное желание, в котором жена Джареда просила его продолжить ее дело.

Джаред прислонился к резным перилам, сложив руки на груди, и Эрику пронзила догадка, что он хочет расслабиться и казаться дружелюбным. И когда он поднял голову к звездному небу, проговорив «Майду верят, что душа хорошего человека путешествует по Млечному пути, пока не встретит Создателя», Эрика отказалась принимать его игру.

Напомнив себе, что они все еще противники и что главная цель приезда Джареда — отобрать у нее проект, Эрика глянула на часы и сказала:

— Уже поздно, а у меня полно работы.

Он оторвался от созерцания звезд и устремил взгляд куда-то в черный волнующийся океан. Эрика чувствовала, что он обдумывает что-то важное и в душе борется с собой. Когда он посмотрел на нее, Эрика вся подобралась.

— Сегодня в пещере вы нашли какой-то необычный предмет?

Нет! Он хотел заговорить вовсе не об этом.

— Можете прийти в лабораторию и посмотреть, как я буду его открывать.

Когда они выходили из бельведера, тишину разорвал громкий рокочущий звук.

— Что это? — спросил Джаред.

Они посмотрели вверх. Над Эмералд-Хиллс Драйв завис полицейский вертолет, луч его мощного прожектора высвечивал что-то внизу.

Когда они прибежали, то увидели толпу, собравшуюся на улице перед домом Циммермана. Домовладельцы — мужья, жены и дети — держали в руках коробки, чемоданы, спальные мешки и подушки. Хармон Циммерман в спортивном костюме «Адидас» кричал на охранника, который, по-видимому, испугался, когда все эти люди вместе с домашними животными ломанулись в ворота, и поэтому вызвал полицию. Было слышно, как по каньону поднимался вой сирен.

— Идиот, какого черта ты вызвал копов?

— Это м-моя работа, сэр. Я должен!

— Уж точно это твоя работа, кретин, потому что мы наняли тебя. Мы платим тебе зарплату. Так зачем ты натравливаешь копов на нас?

Когда разволновавшийся охранник не нашел что ответить, подоспел Джаред Блэк.

— Он вам уже объяснил. Он вызвал полицию, потому что за этим вы его и наняли. Какие у вас теперь претензии?

Циммерман повернулся к нему.

— А вы, пронырливый адвокатишка, вместе с этой женщиной, — он указал пальцем на Эрику, — вы вдвоем так долго тут ковыряетесь, что наши дома уже обворовывают, а газоны скоро зарастут травой. Теперь это место похоже на город-призрак.

Эрика посмотрела на темную пустынную улицу. Дома стояли только на одной стороне. Напротив росли деревья, а за ними начинался покатый спуск в следующий каньон. Красивые дома, но лужайки постепенно покрывались сорняками, без присмотра розарии превращались в лохматые кусты. Все выглядело запустелым, точно замок спящей красавицы, думала Эрика. Дева уснула, и природа забирала обратно свое царство. Да, чтобы исправить ситуацию, одного прекрасного принца маловато. Район официально объявили небезопасным. Городские инженеры пробурили скважины по всей длине улицы и выяснили, что грунт в каньоне от самого северного края до расщелины на юге постепенно превращался в жижу и обваливался. Словно каньон возвращал себе первозданный вид, размышляла Эрика, после того, как люди поработали над ним, пытаясь изменить его природное строение.

Вокруг Эмералд-Хиллс Эстейтс возвели глухой забор, и попасть внутрь можно было только через ворота, запиравшиеся на ночь. Несмотря на предосторожности и охранников, дома являлись основной целью грабителей. Хотя вся мебель была вывезена, в них еще оставалась ценная внутренняя отделка. Полиция уже арестовала двух людей, пытавшихся вынести из одного дома позолоченную сантехнику, а один домовладелец вернулся проверить свое хозяйство и обнаружил, что пропали кухонные приборы, со стен ванной сняли импортную мраморную плитку и выдрали медную проводку и трубы. Все без малейшего шума и следов.

Поэтому хозяева домов решили вернуться в свои жилища, несмотря на запрет городских властей. Циммерман и остальные требовали, чтобы первичный застройщик снова засыпал каньон, проведя уплотнение фунта, укрепил его стальными и бетонными опорами и восстановил разрушенные участки жилья.

— Мы думали, что все разрешится неделю назад, — продолжал Циммерман, выступая от имени взбешенных домовладельцев, — и мы сможем вернуться обратно. Но, похоже, это будет тянуться вечно. — Он ткнул Джареда в плечо. — Вы со своими индейцами, — и потом махнул рукой перед носом Эрики, — и вы со своими костями!

Полицейские, припарковав за забором патрульные машины, уже спешили к месту происшествия.

— Мы не уйдем! — закричал издатель журнала, которому принадлежала усадьба в стиле Тюдоров площадью девять тысяч квадратных футов и чей теннисный корт на три фута ушел под землю.

Циммерман сложил руки на груди:

— Мы никуда не уйдем. Тут мы живем, тут и останемся.

— Земля под ногами может обрушиться, тут небезопасно, — заметил Джаред.

— Знаете, во сколько мне обошелся этот дом? В три миллиона. Причем еще до постройки бассейна и разбивки дорогого розового сада, который, следует заметить, теперь полностью уничтожен из-за того, что все через него шастают. Страховку мне не выплатят, и черта с два мне удастся его продать. И вы думаете, что я так просто уйду отсюда? Нами уже достаточно командовали и водили за нос. И вот вы здесь, ловкач из Сакраменто, защищаете права индейцев. А как насчет наших прав? Некоторые из нас вложили все свои сбережения в эти дома. Другие переехали сюда, выйдя на пенсию. И куда нам теперь идти? Скажите мне. Нет уж, мы останемся здесь, и никто не выгонит нас с нашей собственности.

Эрика подошла к нему.

— Мистер Циммерман, я обещаю, что мы уедем сразу же, как…

— И я вам тоже кое-что пообещаю, дамочка. Мои адвокаты уже взялись за это дело. Мы собираемся запечатать пещеру, засыпать каньон и восстановить наши дома. А вы можете взять ваших индейцев вместе с костями и засунуть их себе в одно место. Понятно?

Перед Эрикой лежали стоматологический пинцет и хирургический скальпель, приготовленные, чтобы развернуть загадочный моток кроличьего меха. На стуле рядом с ней расположился Сэм, в животе у него урчало, потому что он в который раз сел на диету. Люк проверял пленку, вспышку и выдержку затвора.

— Джентльмены, — произнесла Эрика. — Вы готовы?

Прежде чем они успели ответить, в трейлер вошел Джаред и захлопнул за собой алюминиевую дверь, оставив на улице холодный ночной ветер. Он задержался, чтобы поговорить с Циммерманом.

— Все, как я и предполагал. Они собираются подать иск и оспорить заключение подрядчика об окончании строительства, утверждая, что качество застройки не было проверено должным образом. Если суд удовлетворит их требования и издаст приказ о завершении проекта, тогда у подрядчика не останется другого выбора, кроме как засыпать каньон.

— Вы можете им помешать?

— Обязательно попытаюсь! — Джаред посмотрел на стол и нахмурился. — Это животное?

— Нет, это что-то, завернутое в шкуры животных.

— Древнее?

— Я думаю, около трех веков. Доктор Фредерикс, наш дендрохронолог, взял образцы из растущих неподалеку местных деревьев и определил, что триста лет назад большую часть местной флоры уничтожил сильный пожар. Микроскопический и химический анализ слоя сажи и пепла на полу пещеры соответствует коре, содержащейся в тех образцах. Моток меха был выкопан из-под этого слоя, значит, его оставили там по крайней мере три столетия назад. Он может принадлежать племени чумаш. Эти бусы похожи на те, которые в их племени использовали вместо денег.

Пододвинув поближе лампу на гибкой ножке и направив поток света на предмет, Эрика взялась тонким пинцетом за обвязывавшие кроличий мех сухожилия и поднесла скальпель. Люк фотографировал каждое ее движение.

Слышно было, как за тонкими стенками трейлера люди ходили, смеялись и окликали друг друга, пока Джаред, Сэм и Люк стояли рядом с Эрикой, затаив дыхание.

Она разрезала сухожилия и аккуратно развела их в стороны. Потом осторожно взялась за края хрупкого меха, словно проводя операцию на живой плоти. Наконец был отделен последний слой шкурки.

Все так и ахнули.

— Какого черта! — выпалил Люк. — Как они сюда попали?

— Боже мой, — пробормотал Сэм, взъерошив свои и без того лохматые волосы.

— В каком слое вы это обнаружили? — спросил Джаред, не веря собственным глазам.

В голосе Эрики слышалось удивление.

— Ниже тысяча шестисотого года. — Она ошеломленно моргнула. — Я не эксперт в этой области, и мне придется обратиться за консультацией к историку, но, судя по мастерству и материалам, я бы предположила, что их сделали около четырехсот лет назад. Скорее всего, в Голландии.

— Но это невозможно, — возразил Люк. — Тогда в Калифорнии не было европейцев! И еще потом двести лет не было.

— Так написано в учебниках, Люк, однако в их возрасте сомневаться не приходится. Как и в том (она поднесла удивительный предмет к свету), что перед нами очки.

Глава 4

Марими

1542 год

— Чудовище! Морское чудовище!

Все выбежали на берег, чтобы посмотреть, на что указывал мальчик. В самом деле, на волнах покачивалось невиданное животное.

Послали гонца за шаманкой. Она пришла с магическим дымом и солнечным посохом — высокая молодая женщина в красивой юбке из плетеной травы и короткой накидке из шкур морских выдр. В мочках ее ушей торчали полые косточки из лап пеликана, украшенные перепелиными перьями, а обнаженную грудь покрывали ожерелья из раковин. Среди них на ремешке висел небольшой кожаный мешочек с камнем ворона-духа, передававшимся из поколения в поколение от Первой Матери. Шаманку звали Марими, потому что она была хранительницей священной пещеры в Топаангна. В детстве она носила другое имя, но когда у девочки проявился духовный дар — головные боли и видения — ее избрали наследницей шаманки, тоже по имени Марими, посвятившей себя служению топаа и Первой Матери. Это была самая великая честь, какой только могли удостоиться члены племени, и Марими ежедневно благодарила богов, даже несмотря на то, что служение Первой Матери означало отказ от брака и половых сношений с мужчинами. Если одинокими ночами ее посещали мысли о любви и детях или, пересчитав свои сезоны, она понимала, что еще очень молода, а ей предстоит до смерти оставаться девственницей, то она напоминала себе, что целомудрие необходимо, дабы сохранить в чистоте себя и свой дух, и что это очень малая жертва за привилегию служить Первой Матери.

Шаманка устремила взгляд в море.

— Нет, не чудовище, — произнесла она. — Человек.

Поднялся гул голосов:

— Человек? Один из наших? Да нет, никто не пропадал. Все лодки вернулись сегодня. Морские охотники тоже здесь. Что человек делает в воде?

А потом пошли вздохи и перешептывания:

— Наверное, он из северного племени. Один из этих ужасных чумаш. Пришел, чтобы наложить на нас проклятье! Пусть возвращается обратно в море.

Марими подняла руку, и толпа на берегу притихла. Шаманка величественно стояла на дюне, наблюдая за колыхавшейся в волнах фигурой, — над ее головой в чистом голубом небе кружили чайки, а свежий бриз развевал длинные черные волосы. Наконец она приняла решение: велела принести лодку, и тут же все бегом бросились в деревню, где взвалили на плечи большое каноэ для охоты в океане, изготовленное из связанных между собой и обмазанных смолой досок, которые время от времени выкидывало на берег. На этих внушительных суднах, способных вместить более дюжины человек, охотники топаа с копьями, сетями и баграми ежедневно отправлялись на промысел — за китами, морскими свиньями, тюленями и скатами. Но сейчас они преследовали совсем другую добычу. Все смотрели, как весла дружно погружаются в воду, пока охотники не добрались до плавающего, раскинувшего руки и ноги, человека, и тогда китовым багром зацепили его и потащили за собой.

Прилив вынес каноэ на сушу, а вместе с ним на мокром песке оказалось и загадочное существо, на самом деле мужчина, неподвижно лежавший на широкой доске. Люди снова зашумели:

— Это не чумаш! Посмотрите на шкуры на его теле! А ноги-то — огромные, точно медвежьи лапы! — Они в страхе попятились от него.

Вождь подошел к Марими, чтобы посовещаться. Хотя он и был главой племени, его власть имела иную природу, нежели дар шаманки. Вместе им предстояло решить, что делать в этой неожиданной ситуации.

Пару недель назад люди заметили в море странных животных с большими квадратными крыльями и толстыми раздутыми телами. Охотники сходили в море на каноэ и, вернувшись, рассказали, что это не животные, а морские лодки, не похожие ни на одну из тех, что знали топаа. Члены южного племени, которые торговали с чумаш, сообщили, что белокожие люди высадились на островах в проливе, торговали и пировали вместе со старейшинами племен, а потом уплыли на своих чудесных каноэ.

Они назвали их дружелюбными гостями, чьи предки жили далеко-далеко.

Был ли этот человек одним из гостей, размышляла Марими, разглядывая покрытое соляной коркой тело, завернутое в самые странные шкуры из всех, что ей доводилось видеть.

Мужчина лежал на доске лицом вниз. Почему он не на своем каноэ?

Она скомандовала, и охотники перевернули чужака. Все вскрикнули. У него было две пары глаз!

— Чудовище! Демон! Бросить его обратно в море!

Марими снова утихомирила толпу и принялась изучать незнакомца: очень высок, необычно вытянутое лицо, большой нос с горбинкой и бледная кожа. И еще эти глаза! Она гадала, уж не предок ли он, раз пришел из океана, с запада, где обитают духи, возможно, после смерти дух получает вторую пару глаз.

Марими опустилась на колено и прикоснулась пальцами к его холодной шее. Она ощутила еле различимое биение жизни. Надо было посетить пещеру и испросить совета у Первой Матери, но чужаку угрожала верная смерть, и времени на это не осталось.

Марими выпрямилась и приказала пятерым сильным мужчинам отнести его в ее хижину на краю деревни.

* * *

Она мысленно прочла заклинание. Ее пугала вторая пара глаз. Была ли в них заключена магическая сила? Мог ли он видеть даже сквозь опущенные веки? Уж не чудовище ли он на самом деле?

Но он пришел с запада, где живут предки…

«Они — дружелюбные гости», — сказали южные торговцы.

Для начала его необходимо раздеть. Она начала с необычной шляпы, которая, в отличие от головных уборов топаа, была сделана не из травы, а из шкуры неизвестного зверя. Робко стянув ее, она вскрикнула от удивления. Голова чужестранца горела! Марими нахмурилась. Но почему же огонь на его волосах не сжег скальп? Она наклонилась ближе. Потом осторожно потрогала кудри цвета заката. Он заплыл слишком далеко на своем корабле и головой достал до солнца — по-другому не объяснишь. Странные пламенеющие волоски были совсем короткими, срезанными почти до черепа, в то время как на подбородке и верхней губе у него росли длинные и вьющиеся волосы. Волосы у всех мужчин топаа были длинными, и они не имели никакой растительности на лице.

Марими окинула взглядом слои шкур, покрывавших его тело с шеи до ног, оставляя незащищенными лишь руки и лицо. Она понятия не имела, что сейчас под ними обнаружит. Мужчины ее племени не носили ничего кроме веревки на поясе, на которую вешали пищу и небольшие инструменты. Был ли незнакомец таким же под своими шкурами?

Марими не знала, что у этих шкур есть названия, и она сейчас стягивает лучшие европейские ткани, призванные свидетельствовать о знатности и богатстве владельца. На нем был черный бархатный жакет на подкладке без рукавов и белая льняная рубашка; поверх жакета — подпоясанный камзол из красной парчи, спускавшийся до колен складчатой юбкой, через которую выступал гульфик из красного бархата. Белые чулки были подвязаны у колен, бриджи с толстой подкладкой сшиты из черного бархата. Его широкополую с низкой тульей шляпу из черного бархата, которую она отложила в сторону, украшала отделка из меха и жемчуга. Рукава рубашки с гофрированным воротником заканчивались манжетами у запястий. Наконец, сняв с его ступней странные обмотки, она увидела, что подошвы у чужеземца мягкие и без мозолей, такие же, как и руки мягкие и гладкие, словно у ребенка, хотя он был уже взрослым мужчиной.

Когда никаких шкур на нем больше не осталось, она заметила огненные волосы у него на лобке. Как солнце могло добраться туда? Кожа у него была мягкой и бледной, и белой, будто пена на волнах утреннего прилива. И потом она увидела покраснения на ногах, руках и вокруг шеи. Марими сразу поняла, какая болезнь поразила его.

Но сначала она полила водой на его потрескавшиеся губы, сильной рукой поддерживая его за плечи. Когда он смог сделать пару глотков, не откашливаясь, она уложила его и достала свой набор для излечения болезней: кузовок из камыша, в котором лежали небольшой пестик и ступка из прозрачного хрусталя, кремневые ножи, огниво и разнообразные целебные талисманы. Она вынула камень, считавшийся живым, потому что его сперва обработали травами, содержавшими огромную жизненную силу, потом обмакнули в кровь колибри и жир угря, а затем обернули белыми пушистыми перьями. Она водрузила его на лоб незнакомцу. Потом положила ему на грудь ожерелье из костей сокола и орла. Марими обратила внимание, что на нем уже надеты бусы из сверкающего желтого вещества почти под цвет волос, а на бусах висит амулет, похожий на две связанные крест-накрест палки, и еще она смогла различить на них крохотную фигурку человека.

Подойдя к одной из своих корзин, она зачерпнула из нее горсть высушенных проросших побегов. Бросив побеги в горячую воду, она подождала, пока настой остынет, и протерла им покрасневшую кожу чужака. На короткое мгновение он очнулся, бормоча в бреду «Оспа, оспа!» и пытаясь оттолкнуть ее. Чтобы вылечить синяки, покрывающие его тело после болтания в море на доске, она кинула в кипяток листья и ветки смородины, приготовив из них влажные припарки. Потом заварила травяной чай и дала ему в качестве бодрящего средства.

Марими была очарована его линией волос. Они шли не прямо через лоб, как у нее, а росли назад, расходясь в форме наконечника стрелы, что напомнило ей орла. Огненно-золотые брови придавали чужаку еще больше сходства с орлом, но, когда случайно его первая пара глаз распахнулась в бреду, Марими увидела вовсе не птичьи глаза. Мать Луна, они были цвета неба! Неужели он так долго смотрел на небеса, что они остались вместе с ним навсегда?

Однако она не стала прикасаться ко второй паре глаз, потому что побоялась нарушить неизвестное ей табу.

Временами у него появлялись силы, он мог принимать пишу, и Марими кормила его полезной кашей из желудей и мясом кролика. Чужак смотрел на нее затуманенными глазами: он так долго пробыл в море без еды и воды, что его чувства еще не восстановились. Но она могла кормить его и поить, и омывать пораженные конечности прохладным травяным настоем, пока наконец ему не стало лучше — дыхание его выровнялось, и она поняла, что он выздоравливает.

Очнувшись, первым делом он увидел пару округлых смуглых грудей.

— Разрази меня гром! — воскликнул он. Потом посмотрел на себя и увидел, что тоже нагишом. — Матерь Божья! — прогремел он, вскочил на ноги, и внезапно все вокруг него поплыло.

Когда обморок миновал и мысли его прояснились, он взглянул на бронзовую девушку, сидевшую в центре хижины с корзиной листьев на коленях. На ней была лишь юбка из травы. Она испуганно смотрела на него.

— Где моя одежда? — закричал он, схватив корзину и прикрывшись ею ниже талии. — Где моя команда? — Потом он замер. — Но, постой. Я же умирал. — Он осмотрел свои руки и ноги, где остались последние следы сыпи. — Оспа прошла? И я жив?

К его удивлению, девушка захихикала. Прикрывая рот ладонью, она задорно смеялась, что рассердило его еще больше.

— Что с тобой такое? Ты слабоумная? И где, во имя всех святых и ангелов, я нахожусь?

Он прошагал к выходу из хижины и выглянул в кисельный рассвет, где струйки тумана змеились по земле, а воздух был наполнен соленым ароматом моря. Сквозь дымку он увидел другие круглые хижины, похожие на ту, в которой он стоял, и людей, занятых приготовлением пищи на кострах.

Ощутив похлопывание по плечу, он обернулся и оказался лицом к лицу с девушкой. Тысяча чертей, вот это рост! Но она уже не хихикала. Вместо этого она тут и там коснулась его рук, словно бабочка крыльями задела. И еще она лепетала на непонятном языке, что-то объясняя или по крайней мере пытаясь объяснить. Жестикулировала. Изображала, как толчет что-то, кипятит и выливает на его тело.

— Что ты говоришь, девчонка? Ты умеешь лечить оспу? — Он сдвинул огненные брови. — Ведь меня из-за нее выбросили за борт. Когда у меня обнаружили болезнь, капитан с командой решили, что я заразен и погублю их всех. Понимаешь, я хроникер, путешествовал с Кабрильо. Я заболел после того, как мы сошли на берег в Южном заливе. Увидев сыпь на моей коже, матросы, эти больные сифилисом сынки шлюх, выкинули меня в море рядом с одним из тех проклятых островов, где живут такие же, как ты. Никто не сжалился. Ни единая христианская душа.

Он замолчал, потирая подбородок.

— Я помню, как оказался в воде, — тихо продолжал он, — и читал Отче Наш и Аве Мария. Помню, как корабли снялись с якоря и уплыли, оставив меня на куске дерева дрейфовать по волнам, вдали от островов. Кожу жгла оспа. Я думал: бывает ли на свете смерть страшней, чем эта. И потом… — Он задумался, пытаясь заглянуть в свои воспоминания. — Я потерял сознание от жажды. Вот и все. До сегодняшнего дня.

Девушка слушала, глядя на него широко открытыми умными глазами, с терпением монашки, подумал он, словно понимала, о чем он говорит. Да нет, не может быть!

— Как тебе это удалось, если даже наш корабельный врач оказался бессилен мне помочь?

Знаками он изложил свой вопрос. Жестом попросив его подождать, девушка выбежала из хижины. Тем временем он нашел свои чулки и бриджи и успел наполовину прикрыть наготу, когда вернулась девушка, неся камень с лежавшей на нем веткой и снова лопоча на своем неразборчивом языке.

— Не понимаю, — сказал он и протянул руку к ветке. Она вскрикнула и отскочила. Потом, смеясь, объяснила жестами, что это и есть растение, которое вызвало кожную болезнь. Он прищурил глаза на грозный прутик с пучками листьев и с маленькими зеленоватыми цветами. Он был образованным человеком, гордился своими познаниями в ботанике и не сомневался, что этот вид не известен в Европе.

Наконец он сумел воссоздать полную картину того, что произошло: растение было характерным для этой местности и росло здесь в изобилии. Судя по жестам девушки, ее народ часто заболевал из-за него, поэтому у них имелось свое лекарство. Но будучи чужестранцем, он не подозревал о ядовитых свойствах и, наверное, забрел в его заросли, когда спускался с командой на берег в Южном заливе.

Она протянула ему корзину с длинными, покрытыми корой красновато-багровыми стеблями с темно-зелеными листьями и множеством коричнево-желтых цветков. Он сразу узнал в них полынь, также известную как Матер Гербарум (Мать Трав), ее использовали по всей Европе для лечения общих недомоганий, в качестве чая и приправы для пищи.

— Значит, у меня была обыкновенная сыпь? — наконец произнес он. — Которую умеют лечить даже дети и старики? А эти мерзавцы, — он сорвался на крик, — бросили меня из-за нее в море?!

Она сперва испугалась, а потом снова начала смеяться, увидев негодование и ярость сконфуженного мужчины, который думал о смерти, а теперь выяснилось, что у него была простая чесотка.

— Глупое дитя! — проворчал он, рассерженно бегая по хижине в поисках остальной одежды. — Почему тебя все так веселит?

Когда он принялся надевать рубашку, она схватила его за руку и замотала головой из стороны в сторону.

— Почему это не надо? Я не собираюсь сверкать пупком, как ты!

Она опять покачала головой, и он не мог отделаться от мысли, что ее длинные волосы разметались, будто крылья ворона. Она потерла его руки, жестом указала на тело, потом, к его величайшему изумлению, засунула руку ему подмышку, а другой зажала себе нос.

— Тысяча чертей, — сказал он. — Ты считаешь, что от меня воняет? Ну, разумеется, женщина, ведь это аромат настоящего мужского пота. Зачем, по-твоему, нам парфюмерия? Вы дикари ничего в этом не смыслите, потому что уже привыкли к своим запахам.

Выйдя за ней из хижины, он увидел столпившихся у порога людей.

— О черт! Тут что, все голышом ходят?

Услышав его возглас, некоторые попятились, но, когда девушка быстро поговорила с ними на своем, похожем на скороговорку, языке, они заулыбались, а кое-кто даже засмеялся. Она тараторила, обращаясь к человеку с перьями в волосах, размахивая руками — совсем не похожа на дородных испанских барышень, которые обычно составляли ему компанию, думал незнакомец. Наконец человек в перьях кивнул в знак понимания и, ухмыльнувшись, взял гостя под руку и повел его прочь от толпы.

— Эй, куда идем? На костер? Вы что, дикари, хотите съесть меня?

Но это оказался не котел для варки, а всего лишь приземистая длинная травяная хижина, в которой стоял сильный жар и где голые мужчины сидели, потея и вдыхая дым, и потом соскабливали с себя выступившие на коже внутренние яды.

Он вышел из парильни очищенным, ощущая прилив свежих сил, облачившись в бриджи и рубашку, которые тоже прошли обработку дымом благовоний. И вдруг обнаружил, что девушка все это время дожидалась его у входа.

Теперь он поближе присмотрелся к ней, так как голова у него стала соображать намного лучше. Заглянув в ее умные глаза, он наконец осознал, что она сделала для него, и заговорил более сдержанным тоном:

— Господи, да вы — разумные существа. А наш капитан называл вас безмозглыми животными. Но благодаря уму и смекалке ты спасла меня. А я так и не сказал тебе спасибо. За это я прошу у тебя прощения. Очнувшись и поняв, что выжил, я мог думать лишь о тех негодяях, которые выкинули меня с корабля. Меня зовут дон Годфредо де Альварес. К вашим услугам. — Он поклонился. — Чем мне отблагодарить тебя?

В ее взгляде не отразилось ни капли понимания.

— Что ж, это будет забавно: не зная языка и без переводчика под боком. Как мне объяснить, что я благодарю тебя? И что мне в самом деле предложить тебе, кроме свой одежды, которую, должен заметить, ты уже однажды с меня стащила!

Внезапно он обратил внимание, что она все время поглядывает в одну и ту же точку, а люди в собравшейся толпе указывают пальцами и что-то бормочут. Его очки!

Когда он снял их с переносицы, все племя дружно ахнуло. Некоторые в страхе убежали.

— Постойте, — сказал он. — Здесь нечего бояться. — Он протянул их девушке, и она отшатнулась от него с выражением ужаса на лице. Он водрузил их обратно на нос. — Я купил их у мастера-оптика в Амстердаме. Пройдоха содрал с меня кучу денег. Но без них я не могу ни писать, ни читать мои любимые книги.

Мужчина с перьями на голове, в котором Годфредо признал вождя, выступил вперед и задал вопрос, указывая на его руку. Годфредо нахмурился, потом, поняв о чем он спрашивает, ответил:

— Это кольцо, серебряное. — Но, когда он хотел показать его вождю, тот попятился. Что заставило Годфредо по-иному взглянуть на травяные юбки и звериные шкуры, бусы из раковин и птичьих костей и копья с каменными наконечниками. — Вы не знаете, что такое металл? — удивленно спросил он.

Годфредо совсем недавно вернулся с юга, из Новой Испании, где покоренные ацтеки ковали железо, ткали полотно, строили огромные каменные пирамиды и храмы, изготавливали бумагу, жили по сложному календарю, умели писать, и у них были даже свои школы и университеты. Тем не менее их северные соседи разительно от них отличались. Почему, гадал сбитый с толку Годфредо, Господь оградил этих людей от знаний? Была ли такая невинность божьим благословением или проклятьем всевышнего?

Он снова погрузился в размышления, разглядывая индианку с голой грудью, которая не сводила с него ясных черных глаз. Тысяча чертей, подумал он. Все это походило на сон.

Но запах моря, крики чаек и горькие воспоминания о том, что он оказался за бортом из-за обыкновенной сыпи, были настоящими.

— А ведь у них остались все мои вещи, — он выругался сквозь зубы. — Мои книги и рукописи, золото и лучшие наряды. Мерзавцы бросили меня в море в одежде, испугавшись старого поверья, что, выкинув за борт голого человека, можно навлечь проклятье на корабль.

В этот момент Годфредо про себя поклялся святой кровью Иисуса и Сантьяго, что, когда он сядет на следующий проходящий корабль и вернется в Новую Испанию, Кабрильо и его ничтожная команда пожалеют о том, что матери произвели их на свет.

Толпа собралась на пляже, наблюдая за нелепым поведением чужака. Мужчины уселись на землю и делали ставки на то, кто угадает, чем он занимался, — одни полагали, что он строит хижину, другие говорили — каноэ. Дети бегали за иноземцем, пока он бродил по берегу, собирая деревяшки и водоросли, выброшенные морем, и возвращался к деревне, чтобы притащить оттуда высушенные ветки дуба. Женщины принесли корзины, расселись и принялись за плетение, поглядывая, как человек по имени Годфредо кряхтел и пыжился, сооружая нечто непонятное. Марими тоже наблюдала. Она одна знала, что он делал. И лишь она ощущала его боль. Его изгнало собственное племя, так же как много поколений назад изгнали Первую Мать. Как, наверное, страдало его сердце, как одиноко было его душе! Оказаться отрезанным от народа, от преданий, от своих предков! Она молилась, чтобы его план сработал, чтобы люди заметили костер, вернулись за ним и забрали домой.

Каждый день Годфредо спускался на пляж, где аккуратно сооружал холм из деревяшек и травы, защищая его от влаги шкурами и пальмовыми листьями. Потом он часами стоял, вглядываясь в горизонт в надежде увидеть корабль, зажечь огонь и отправить им дымовой сигнал, как испокон веков поступали все жертвы кораблекрушений. Но после спасения он собирался отомстить, ибо сердце дона Годфредо де Альвареса было наполнено не печалью или скорбью, как думала Марими, а яростью, чистой и страшной, и решимостью заставить ублюдков заплатить за каждый час, проведенный им в этом месте.

Пока же у него не оставалось другого выбора, кроме как жить среди индейцев.

Ему выделили отдельную хижину, круглое жилище из веток и травы с отверстием для дыма в крыше. И так, дожидаясь появления корабля, Годфредо старался узнать все, что можно, об этих людях, потому что именно ради этого он покинул Испанию и могилы жены и детей — чтобы путешествовать по свету и увидеть новые земли, на которые еще не ступала нога европейца.

С помощью жестов и рисунков на песке им с Марими удавалось вести незамысловатые беседы, и со временем Годфредо разучил язык топаа, а Марими испанский. Он узнал, что она носит несколько званий: Хранительница Священной Пещеры; Повелительница Трав и Хранительница Ядов; а еще Читающая Звезды, чем она занималась при рождении детей, чтобы предсказать будущее младенца и выбрать для него имя. Также ему стало известно, что ей запрещено выходить замуж, ибо считается, что, вступив в половую связь с мужчиной, она лишится магических способностей, к тому же из-за этого могла заболеть и умереть не только она сама, но и все племя.

По мнению дона Годфредо, чересчур жестокий обычай по отношению к такой красотке.

Люди радостно принимали его в своем кругу, а мужчины приглашали поиграть вместе с ними. Топаа были буквально одержимы азартными играми и могли проводить за ними по несколько дней подряд. Вскоре Годфредо разобрался в палочках, костяшках или что там еще игроки метали, катали и подбрасывали в воздух. Он усвоил стратегию ставок, где в качестве денег использовались бусы из раковин, и заметил, что человека, не умеющего проигрывать, осуждают. Он быстро перенял их привычку курить трубку и выяснил, что ему нравится табак. Но они не знали хмеля и не пили спиртного, чтобы поднять настроение. Когда он сделал вино из дикого винограда и как-то раз ночью жутко напился, топаа испуганно разбежались от него и наотрез отказались разделить с ним напиток, из-за которого человек становится одержимым, поэтому в дальнейшем он пьянствовал в одиночку. Теперь он с нетерпением ждал случая посетить парильню, где горела кора деревьев, где он мог посидеть с другими мужчинами, окутанный жаром, соскабливая с кожи грязь, и откуда потом выходил чистым, освеженным и полным энергии. Ему это нравилось гораздо больше, чем принимать ванны, всегда доставлявшие множество хлопот.

Другие же обычаи топаа изрядно раздражали его. Женщины с колышущимися грудями и мужчины в костюмах Адама! У них не было никакого чувства стыда. Годфредо считал, что их странные законы только поощряли половую распущенность: если муж заставал жену за прелюбодеянием, то имел право развестись с ней и взять за себя жену ее любовника. Топаа устраивали ритуальные пляски плодородия под полной луной, а потом скрывались в хижинах и занимались там известно чем. Незамужних девушек призывали выбрать себе партнеров, и иногда замужние женщины отдавались мужчинам, которые вовсе не были их мужьями. Хотя Марими пыталась объяснить их правила шокированному и не одобрявшему такого поведения Годфредо — что соитие мужчины и женщины пробуждает изобилие земли и обеспечивает племя благословением большого потомства, что половые сношения в действительности являются священными, — он твердо стоял на своем и считал топаа аморальными людьми.

Однажды вечером, когда между ними завязался разговор, Марими рассказала ему историю своего племени, начиная с Первой Матери.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он. — Ведь у вас нет письменности.

— Мы рассказываем наши предания каждый вечер. Старые передают их молодым. Так они живут среди нас.

— Звучит не слишком убедительно. Истории обычно изменяются, разные люди рассказывают их по-разному.

— Но не у нас. Мы верим в точный пересказ истории. Дети запоминают ее от своих дедушек и бабушек, поэтому, когда приходит их черед рассказывать, она будет такой же. А как вы храните память о своих предках?

— У нас есть картины. Записи о рождении. Книги.

Они беседовали о богах. Он показал ей распятие и рассказал об Иисусе. Она в свою очередь поведала ему преданья о Создателе Чинигчиниче и семи великанах, которые произвели на свет человеческий род. Еще она рассказала ему о Матери Луне, которой молились топаа, и Годфредо счел этот миф очень наивным — ведь общеизвестно, что Луна — простое небесное тело, вращающееся по орбите вокруг Земли так же, как Солнце и все остальные планеты.

Когда он впервые разделил трапезу с членами племени, то обнаружил, что они неодобрительно смотрят на него. Дон Годфредо был человеком недюжинных аппетитов и не скрывал этого. Он заглатывал пищу, жадно глушил питье и рыгал, не извиняясь. Однако, по-видимому, у этих людей считалось неприличным вести себя за столом подобным образом. Каждый вечер, получая очередную порцию желудевой каши, тушеного кроличьего мяса или супа из устриц, он с горечью вспоминал блюда своей домашней кухни: куропаток и фазанов, сосиски и бекон, айвовое желе, флорентийский сыр и марципан из Сиены. Он мучительно мечтал о говядине, баранине, свинине, домашней птице, голубятине, козьем мясе и телятине; о печенье и хлебе, мясных пирогах и тортах, леденцах и миндале в сахаре; грибах и чесноке, гвоздике и оливках. Он закрывал глаза и видел сыр, яйца, молоко и масло. Кто бы мог подумать, что человеку будет не хватать такой простой пищи? В памяти всплывали горячие дружеские споры за ужином о качестве разных сыров — бри, грюйера, пармезана. Ему хотелось описать вождю топаа прелесть хорошего рокфора или острого швейцарского сыра. Но его бы просто не поняли. Топаа не употребляли в пищу молоко животных. Однако они были превосходными рыбаками, и у них никогда не переводились дары моря — хотя любой цивилизованный человек знал, что рыбу лучше есть с хорошим соусом. Но больше всего дон Годфредо скучал по бочонку отличного бордо.

В свободное от еды, сна и азартных игр время Годфредо стоял на берегу, на рассвете и на закате, в солнцепек и под дождем, в тумане и на ветру, — одинокая фигура в дюнах, — хотя иногда за ним следовали дети, еще не привыкшие к чужестранцу. Он разговаривал сам с собой на незнакомом языке и замирал, всматриваясь в морскую даль. Если бы они понимали его, то топаа узнали бы, что дон Годфредо — ученый, и ему не хватает его книг, счетных инструментов, мензурок и алхимических пробирок, что он тоскует по своей астролябии, квадранту и картам, по часам, перьям и пергаментам, чернилам, письмам и текстам. Они также узнали бы, что дон Годфредо, состоятельный человек, привыкший к удобствам, скучает по дворцам и креслам, блюдам и пуховым перинам. Его язык жаждет интеллектуальной беседы. Он мечтает покататься на коне! О вещах, казавшихся ему раньше данностью, он теперь грустил в мучениях, подобных физической боли.

Однажды туманным промозглым утром, когда не было слышно криков чаек и даже охотники не отправились в каноэ за рыбой, дон Годфредо понуро стоял в насквозь промокшей одежде и вспоминал роман под названием «Подвиги Эспландиана», пользовавшийся сейчас огромной популярностью в Европе. Это была история о рыцаре Эспландиане, который во время осады Константинополя возглавил защиту города от нападавших язычников. Внезапно в рядах осаждавших появилась королева, приехавшая с далекого легендарного острова, который находился «по правую руку от индейцев, рядом с земным раем». Этот остров населяли темнокожие женщины с оружием из чистого золота, а в горах жили сказочные грифоны. Пока грифоны были еще птенцами, рассказывалось в книге, амазонки отлавливали их и скармливали им рождавшихся мальчиков и пленников-мужчин. Позже в романе королева приняла христианство, научилась уважать мужчин, вышла замуж за кузена Эспландиана и увезла его к себе на чудесный остров.

Все, кто читал книгу или слышал эту историю, хоть она и была выдуманной, гадали, существовал ли на самом деле тот сказочный остров. И поэтому Кабрильо с командой, отплывая из Мексики, чтобы исследовать северное побережье, надеялись найти остров, на котором единственным металлом, как о том говорилось в книге, было золото. Однако, встав на якорь в южной бухте и увидев, как просто живут аборигены и что там нет ни золота, ни прекрасных амазонок и сказочных грифонов, они нарекли это место по названию сказочного острова — Калифорния, — в насмешку из-за постигшего их разочарования.

Вспомнив об этом, дон Годфредо пришел к мрачному выводу: у местных людей нет ничего, что имело бы хоть какую-то ценность для Испанской короны. Возможно, минуют годы, прежде чем появится следующий корабль! И хотя дикари могут прокормить его тело, они не способны дать пищу его душе. Она зачахнет и умрет, а он сойдет с ума.

В отчаянии он оглянулся на берег и увидел наблюдавшую за ним Марими, тюленьи шкуры окутывали ее высокую фигуру, в глазах светилась печаль. Как описать ей ту ужасную участь, на которую обрекли его бывшие товарищи, что человеку требуется дело, что он лишится рассудка, если будет только есть, играть и курить трубку?

— Я образованный человек! — кричал он сквозь ветер. — У меня есть разум, я любознателен! А теперь мне придется гнить в этом месте!

Марими подошла, взяла его за руки и перевернула их ладонями вверх. Она что-то сказала, но он лишь покачал головой.

— Я не понимаю тебя.

Она указала на каноэ, лежавшие на берегу, гарпуны и рыбацкие сети. Она назвала имена рыбаков, с которыми он был знаком. Показала рукой на хижину мужчины, изготавливающего ножи, потом на жилище пожилой женщины, собиравшей бусы из раковин. Она подняла руки Годфредо к его лицу и задала вопрос.

— Чем я занимаюсь? Ты об этом спрашиваешь?

Годфредо пытался несколько недель кряду рассказать ей о своей профессии, но как объяснить девушке, которая не представляла, что такое алфавит и письмо, что он был хроникером?

И тогда его вдруг осенило.

— Кровь Господа нашего! Теперь я понял, о чем ты говоришь! Ведь именно за этим я и отправился в плавание! Чтобы описывать путешествия и открытия исследователей! И что же я делаю сейчас? Сижу на заднице и жду, пока меня спасут!

Он хотел было расцеловать ее, и расцеловал бы, если бы не странное выражение ее глаз, словно она поняла его намерение, и тут же быстро отстранилась.

Уныние Годфредо сменилось возбуждением. Для начала он обменял свою отличную бархатную шляпу на несколько перьев из головного убора вождя, чтобы в дальнейшем использовать их для письма. Когда охотники принесли оленя, добытого в горах, Годфредо выторговал у них шкуру в обмен на жилет с подкладкой, и в течение пары дней, пока племя пировало олениной, люди видели, как он работал над оленьей кожей, обдирая, растягивая ее, натирая мелом и пемзой, пока у него не получилось то, что он назвал пергаментом. Наконец из жидкости кальмара он приготовил чернила.

Теперь он был готов начать свою летопись. Но сначала ему требовалось узнать, где он находился.

Когда испанцы проплывали на север мимо этой равнины, то назвали ее Долиной Дыма. Причиной тому были не только многочисленные костры у стоянок племен, но и умышленно подожженные заросли кустов. У индейцев существовал обычай — все время жечь кустарник, что, как объяснила Марими, способствовало появлению новых растений и помогало предотвращать сильные пожары. Годфредо однажды довелось стать свидетелем такого поджога. Пламя бушевало несколько дней из-за того, что старый подлесок был очень густым и сухим. Но индейцы знали: чтобы избежать большого пожара, необходимо периодически устраивать пожары поменьше. В результате горные хребты, окружавшие местность, задерживали дым, и долину всегда окутывала дымка; в иные дни в коричневом воздухе невозможно было разглядеть даже верхушки гор.

Годфредо решил нарисовать карту.

Марими стала его проводником. Она шла по тропам впереди, ведя его за собой, ее роскошные бедра плавно покачивались у него перед глазами, а иногда сквозь травяную юбку его взгляду открывалась гладкая бронзовая кожа чуть пониже спины. Она останавливалась на холмах и, указывая рукой, произносила названия мест. На северной стороне гор Топаангна жили чумаш, их селение называлось Маливу (Годфредо произносил Малибу очень веселя этим Марими). Топаа и чумаш враждовали и не имели общих дел. Их граница проходила через Маливу Крик, и у них были разные языки, что сначала показалось Годфредо странным.

— Но ведь они живут всего лишь за горой.

Однако потом он вспомнил, что французов и испанцев тоже разделяют лишь горы. Марими показывала ему другие поселения: Кавенгна и Сими. Они миновали горные вершины, где взору Годфредо предстала долина, покрытая дубовыми рощами. У нее не было своего названия, поэтому он нарек ее Лос-Энкинос[4].

Проходя через поселения других племен, дон Годфредо отметил отсутствие класса воинов. Похоже, что копья и луки изготавливали только для охоты, а не для войны. Споры между племенами, рассказывала Марими, обычно не носили серьезного характера и быстро разрешались. Обитатели Долины Дыма, по-видимому, в большинстве своем были людьми миролюбивыми и неагрессивными, в отличие от ацтеков, которые со своей развитой цивилизацией до завоевания были очень воинственным народом. И тогда дон Годфредо подумал об истории собственного народа, европейцев, написанной кровью через века. И новая мысль посетила его: неужели знания порождают агрессию?

Годфредо заметил, что, где бы они ни шли, девушка всегда бережно относилась к земле. Со всеми предметами она обращалась с уважением и почтением. Перед тем как снять фрукт с дерева или зачерпнуть воды из ручья, совершала что-то вроде простого обряда в виде просьбы или выражения благодарности. Годфредо видел, как индейцы извинялись перед животными, которых убивали:

— Дух кролика, я прошу прощения за то, что съем твое мясо. Пусть вместе мы завершим круг жизни, которая дарована нам Создателем Сущего.

Марими объяснила: топаа верили, что пойманное животное само покорялось охотнику, если люди относились к нему с должным уважением.

Их картографическое путешествие было недолгим, потому что Марими не хотела уходить далеко от племени, а Годфредо от берега океана. Когда они вернулись и карта была готова, Годфредо со всем усердием принялся записывать свою историю, которая, как он предвидел, по его возвращении будет иметь огромный успех в Испании и Европе. Наверху пергамента он написал: «Здесь начинается летопись и история моего жития среди дикарей-индейцев Калифорнии». И он взялся за перо и чернила со всей серьезностью человека, настолько преданного своему делу, что в его голове не осталось места для других мыслей. Годфредо делал это в надежде уберечь себя от судьбы худшей, чем оказаться в открытом море на доске: он начинал испытывать страсть к девушке, принявшей обет целомудрия.

Ему хотелось начать с науки, но поскольку науки как таковой здесь не существовало, он выбрал вместо нее медицину. Годфредо записывал те ритуалы и целебные процедуры, на которых Марими разрешала ему присутствовать. Если у детей прорезались зубы, она брала лепестки дикой розы, высушивала их, потом варила и затем прикладывала лепестки к деснам малышей. Для лечения желтухи, пока желудевый суп еще кипел, Марими расчесывала над ним свои волосы, скидывая в него вшей. Годфредо был впечатлен: подобный способ часто применялся в Испании, где все знали, что вода со вшами — лучшее лекарство от заболеваний печени.

Однако он наблюдал и за процедурами, которые были ему не вполне понятны и уж вовсе не носили научного характера: когда травы и лекарства не помогали, в дело вступала магия. Годфредо знал, что это не «сила» орлиного пера, клыков койота или кожи гремучей змеи оказывала исцеляющее воздействие, а скорее совместная сила веры больного в целительницу и целительницы в саму себя. Оба верили, что она может вылечить его, и каким-то образом собственная сила воли пациента воздействовала на процесс лечения. Годфредо почти восхищался этим методом. Вот если бы подобная вера появилась в Европе, где большинство докторов — шарлатаны! И если пациент не справлялся, то выздороветь помогала сила воли всего клана. Годфредо сам стал свидетелем такому чуду, когда однажды на берег принесли раненого охотника на тюленей. Мужчина напоролся на копье, и теперь его рана гноилась, из-за чего он весь горел. Марими в соответствии с ритуалом развела костер рядом с телом умиравшего человека. Тем временем первая семья раненого окружила его плотным кольцом, а за их спинами встала вторая семья, состоявшая из кузенов, дядек и теток. Марими потрясла погремушками на четыре стороны света, взывая к их силе. Подняв голову, она пела луне. Она посыпала тело мужчины истолченными водорослями и тюленьим жиром нарисовала загадочные символы на его горевшей коже. Потом достала камень, на котором были вырезаны изображения многоножек. Она показала его луне, четырем ветрам и затем бросила кусок смолы на камень, закрыв рисунок, «убив» многоножек, считавшихся символами смерти. И сразу же мужчина стал легче дышать, жар отступил, а после песен, пропетых его семьей, он открыл глаза и попросил воды.

Годфредо утверждал, что это была магия, тогда как Марими сказала, что это просто помощь духов. А то, что Марими считала магией, Годфредо называл наукой. Когда ему все-таки удалось убедить ее надеть очки, она воскликнула, что благодаря их магии по-новому увидела мир вокруг себя. Он попробовал растолковать ей, что такое стекло и линзы, но Марими не стала слушать. Особенно после того как он показал ей, что с помощью очков умеет добывать огонь, просто подержав их на солнце и не пользуясь палочкой, которой топаа обычно терли о кусок дерева.

Он записывал их религиозные обряды. Во время зимнего солнцестояния топаа собирались в священном каньоне, где все племя ждало появления Марими из пещеры. Когда она выходила, то три раза стучала по изображению солнца на своем посохе, поднимала его к небу и «перетягивала» светило обратно на север, возвещая конец зимы и начало возврата солнца. Все радовались, и Годфредо переносил это на пергамент.

Годфредо записывал приметы их обихода. Увидев, что Марими готовит желудевую кашу в корзине, бросая в водянистую массу горячие камни и энергично помешивая, чтобы корзина не загорелась, Годфредо спросил:

— Почему ты не варишь в горшке?

Она посмотрела на него с недоумением, и он осознал, что не видел в деревне ни одного гончарного изделия. Кроме нескольких керамических предметов, по словам Марими выменянных на смолу у жителей островов, сами топаа ничего не лепили из глины. Они готовили пищу, хранили семена и носили воду только в корзинах.

Дон Годфредо отметил в своей летописи, что у пожилых топаа зубы сточены до десен — они не ломались или выпадали, а именно стачивались. Он нашел ответ на эту загадку после своей первой трапезы в их кругу: в желудевой каше скрипел песок и каменная пыль, попавшие в толченые семена, а на корни и луковицы, которые шли в пищу в сыром виде, налипла грязь.

Дон Годфредо записал, что нигде не было полей зерновых, а только небольшие делянки с табаком, единственным растением, которое топаа выращивали самостоятельно. Табак собирали, высушивали на раскаленных камнях и толкли в мелких ступках, чтобы затем набить им курительные трубки.

Но в основном его летопись была посвящена Марими, которая все больше западала ему в сердце. Он наблюдал за ней, когда она выполняла обязанности шаманки, общалась с соплеменниками, смеялась, размышляла, и отмечал ее странное поведение, когда каждый месяц она на пять дней скрывалась в небольшой хижине на краю деревни, где жила в уединении, ни с кем не разговаривая, не встречаясь, лишь получая еду и воду от женщин из своей семьи. Годфредо узнал, что это обычай всех девушек и женщин племени — ежемесячное течение жидкостей содержало огромную силу луны, которую необходимо было сдерживать. Если женщина в этот период заговаривала с другими членами племени, прикасалась к их еде или пересекала их тень, то она могла навлечь на них болезнь и смерть. Считалось, что в это время женщины тоже подвержены заболеваниям, поэтому им запрещалось мыть волосы, есть мясо, работать и спать с мужьями.

В конце концов настал день, когда Годфредо более не мог скрывать вопрос, горевший в его сердце. Он спросил у Марими, что произойдет, если она проведет ночь с мужчиной.

— Тогда я заболею и умру, а со мной и все племя.

— А что будет с мужчиной?

— Племя предаст его смерти.

Он проснулся от шума и запаха дыма.

Выйдя наружу, он увидел, что в поселении кипит работа, люди раскладывают рыбу по корзинам и связывают в охапки шкуры выдр. Еще они поджигали свои хижины. Марими сказала, что пришло время ежегодного путешествия в долину для торговли с другими племенами, поэтому они сжигают жилища, чтобы по возвращении на свежей земле построить новые.

Увидев людей, тащивших тяжелый груз, взвалив корзины на спины и зацепив ремни через лоб, Годфредо решил: я научу их делать колеса и повозки. И когда все племя отправилось на восток, точно обыкновенные крестьяне, он гадал, водятся ли в этой земле лошади или хотя бы ослы, которых можно приручить и использовать для перевозки поклажи? Путешествие заняло два дня, и в это время Годфредо позволил себе помечтать.

Пока он жил среди топаа, волосы у него отросли. Подстричь их было нечем, поскольку топаа не имели в своем распоряжении ножниц, лезвий или расчесок. Их каменными ножами можно было только рубить. Его борода тоже разрослась, и он приноровился каждый день подбривать ее заточенными раковинами устриц. Теперь, фантазируя по дороге на восток, он воображал, как научит топаа добывать из земли металл и изготавливать из него полезные вещи вроде ножей, лезвий и котлов для варки.

Он грезил наяву, пока они шли древней звериной тропой, — огромная толпа людей на своих двоих, без животных. Они проходили мимо других поселений, некоторые из которых тоже были снесены из-за грядущего великого собрания. Теперь топаа оказались намного дальше, чем бывал Годфредо во время своих исследований, почти за пятнадцать миль от берега океана, и хотя он видел, что обычаи у племен похожи, языки их различались так же, как и у европейских народов. Марими поведала ему, что тропа, по которой они шли, была путем, пройденным Первой Матерью, когда она впервые попала сюда много поколений тому назад. Люди верили, что эта дорога существовала еще с начала времен.

Наконец они достигли пункта назначения, большого лагеря разных племен. На плоской равнине стояло множество хижин. Марими рассказала Годфредо, что в этом месте они собирали вещество, которым замазывали каноэ и корзины.

— Ла бреа[5], — назвал он по-испански лужи черной смолы, булькающие посреди лагеря.

Марими пояснила, что здесь они торговали с восточными племенами, приходившими из деревни Кукамонга и других отдаленных мест. Когда Годфредо увидел, что древняя тропа продолжалась на восток, то спросил, куда она выходит.

— Янг-на, — ответила она, и по ее жестам он догадался, что она там никогда не бывала.

Марими ни разу не заходила дальше смоляных ям.

— Неужели ты не хочешь узнать, что находится дальше? — спросил Годфредо, когда они построили хижины из принесенных с собой сучков и веток.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, что там.

Она посмотрела на него.

— Для чего?

Впервые дон Годфредо, который проплыл и прошел тысячи миль к этому месту, был поражен тем, что девушка не имела ни малейшего представления о безбрежности мира, не подозревала, что живет на шаре, вращающемся в космосе, не знала, что в странах за далекими морями воздвигнутые человеком соборы вздымаются к самым небесам. Восточной границей ее мира оставались жалкие лужи вонючей смолы. На севере ее земля оканчивалась горным хребтом, где росли священные дубы и куда она не заходила, а на западе и юге лежал океан, который, по ее поверьям, подпирал небо!

Но мы уже пятьдесят лет знаем, хотелось закричать ему, что мир — не плоский. И уж как-нибудь побольше сковородки, которой можно охватить весь твой ограниченный мирок, — он огромный, пугающий и поражает чудесами! Годфредо пытался объяснить ей, чертил фигуры на земле, но все было напрасно. Марими только посмеялась над его нелепым поведением и сказала, что это красивый миф.

В тот момент Годфредо понял, что должен сделать. Пока племя Марими обменивало желуди, мыльные камни, рыбу и шкуры тюленей и выдр на семена мескита и оленью кожу, потрясая связками бус из раковин, которые были общей валютой, Годфредо продумывал секретный план. Когда вернутся корабли испанцев, а он был уверен, что рано или поздно это произойдет, он заберет девушку с собой и покажет ей богатство своего мира. Он хотел, чтобы она познала ощущение шелка и жемчуга на своей коже, мечтал показать ей гигантские рукотворные памятники, произведения искусства, духи и гобелены, и тарелки из золота и серебра, покатать ее на лошадях и удивить теми чудесами, о которых ее примитивный разум даже и не помышлял.

Ночью он наблюдал, как она работала с точильным камнем, ее обнаженные груди соблазнительно раскачивались из стороны в сторону. Марими окрасила себя красной охрой, сделав кожу блестящей, выделив прелестные холмы и долины на своем стройном теле. Это волнующее зрелище наполнило его страстным желанием. Чем же так околдовала его эта дикарка? Например, хотя бы тем, что спасла ему жизнь. Когда его много месяцев назад выкинуло на берег, никто не хотел прикасаться к нему. Одна Марими храбро решилась на это. Но не только в этом заключалось ее очарование. Было что-то подкупающее в том, как благосклонно и по-доброму она относилась к своим людям. Он знавал женщин схожего статуса в своем обществе, монашек во власти, дам с деньгами и связями, но мало кто из них отличался вежливостью и великодушием, а многие злоупотребляли своим положением и привилегиями.

Еще в ней чувствовалась уязвимость. Порой у нее случались припадки. Это могло настичь ее где угодно и в любой момент, и, впервые увидев приступ, он не на шутку испугался. Она закричала от боли и повалилась на землю. Мужчины попятились, а женщины подбежали и отнесли ее в хижину. Годфредо стоял у входа и смотрел, как она мотает головой в безмолвной агонии. Потом она заснула и позже говорила, что ей были видения. Женщины рассказали ему, что это — священная болезнь, благодаря которой она может общаться с богами. Он видел таких людей в Испании, праведных монахов и монахинь. Но они были христианами, говорившими со святыми, а она — язычница.

И, наконец, он чувствовал ее одиночество. Хотя Марими являлась неотъемлемой частью племени и даже средоточием его религии, в то же время она была отделена от него и жила одна. Вечерами в других хижинах Годфредо слышал разговоры и смех, музыку флейт, там играли в азартные игры и мужчины смеялись, состязаясь друг с другом. Шушукались женщины, кричали дети. Но в хижине Марими всегда было тихо. Ее уединение напоминало ему собственное одиночество, поселившееся в его душе с тех пор, как в Испании он оставил три могилы, жены и сыновей, отнятых у него, когда по городу пронеслась лихорадка.

— О, дева, — кричал он в муках, — знаешь ли ты, как я сгораю по тебе?

* * *

В последнюю ночь стоянки у смоляных ям Годфредо набрался смелости, чтобы открыть Марими то, что было у него на сердце. Он рассказал ей о чудесах своего мира и как ему хочется забрать ее с собой, чтобы она смогла их увидеть. К его изумлению, она горько заплакала и призналась, что ее сердце чувствует то же самое. Больше всего она хотела бы стать его женой и отправиться за ним, куда бы он ни поехал, но этого никогда не произойдет. Она посвятила жизнь своему народу и должна соблюдать обет целомудрия.

Годфредо был потрясен внезапным объяснением в любви. Обуреваемый плотскими желаниями, он даже не задумывался, что чувствовала по отношению к нему девушка. Мысль о том, что она могла испытывать такую же страсть, даже не приходила ему в голову. Но теперь, когда он услышал ее признание, желание прожгло его кожу и вознеслось до небес.

— Я не могу уехать без тебя! — кричал он. — Но и, оставшись, я не получу тебя! Марими, если ты пойдешь со мной, правила, принуждающие тебя к безбрачию, более не будут действовать. Мы сможем пожениться.

Ей нельзя уходить, плача сказала она, и он больше никогда не должен говорить с ней о своем желании, ибо нарушение табу может навлечь проклятие на племя.

Безумие овладело Годфредо в ту ночь, и когда сон не смог удержать его на циновке, он выбежал в зловонную тьму и принялся мерить шагами черный берег издававших жуткий аромат смоляных ям, не обращая внимания на нескольких не спавших индейцев, которые наблюдали за ним. Он метался, размахивал руками и время от времени кричал на языке, непонятном никому из его невольных слушателей. Кауилья, мохаве подбрасывали ветки в костры и смотрели, как одержимый белый человек боролся с демонами.

Именно тогда его осенила идея: он решил рассказать топаа о современном мире. Научив их делать бумагу и добывать металл, использовать колесо и приручать животных, строить дома из камня и жить по часам, он сумеет открыть Марими глаза, чтобы она увидела, в каком невежестве живет, и всем сердцем захотела уехать вместе с ним.

* * *

Его план провалился.

Каждый проект хоть и привлекал на первых порах заинтересованных зрителей, вскоре терял свою новизну, и люди расходились. Годфредо сумел изготовить свечи, которые привели топаа в восхищение, но, когда свечи догорели, народ Марими не захотел делать новые. Когда он сварил грубое мыло, они радостно терлись им в волнах прибоя, но сразу же забыли о нем, едва оно закончилось. Он разбил небольшой сад с подсолнухами и показал, как можно круглый год получать семена, но когда из-за плохого ухода подсолнухи завяли, то же произошло и с интересом к ним. Зачем нам меняться, спрашивали люди Годфредо, если такую жизнь топаа ведут с самого начала времен, и им всегда было хорошо?

— Перемены — это прогресс, — пытался объяснить он. Но, к его негодованию, прогресс был той концепцией, которую они оказались не в состоянии понять.

Он пошел в хижину Марими и снова спросил ее, может ли она освободиться от своего обета.

Она сказала:

— В твоей земле есть женщины, посвятившие себя и свое целомудрие богам?

— Да, монахини.

— И если ты возжелаешь одну из них, то станешь ли убеждать ее отказаться от своих клятв?

Он взял ее за плечи.

— Марими, безбрачие — это обычай, придуманный людьми, а не Богом!

— Ты разговариваешь со своим богом?

Он опустил руки.

— Я даже не верю в него.

Она прикоснулась к золотому распятию на его шее.

— А этот человек, Иисус. Ты веришь в него?

— Иисус — это миф. Бог — это миф.

Черные глаза Марими наполнила печаль, пока она смотрела на него в этот долгий горестный момент. Болезнь, подтачивавшая душу Годфредо, не являлась для нее тайной: ему надо было во что-то верить.

Два дня они возвращались по древней звериной тропе от смоляных ям обратно в каньон Топаангна. Выйдя к горам, Годфредо и Марими пошли по тропинке, пролегавшей среди зарослей смородины и дикой сирени. Там они набрели на поляну, где увидели самку койота, исполнявшую безумный танец: она ложилась на землю, задрав морду, потом внезапно подпрыгивала, щелкала челюстями, приземлялась и принималась быстро зарываться в песок. Она повторяла свои прыжки снова и снова, и Годфредо попятился, испугавшись, что они наткнулись на взбесившуюся собаку. Но Марими рассмеялась, сказав, что койот всего лишь охотится за дождевыми жуками. Ее народ называл койота обманщиком, потому что он умел лежать и притворяться мертвым, чтобы подманить к себе грифов, а потом хватал их и съедал.

Когда они подошли к пещере в небольшом каньоне, Марими остановилась и сказала:

— В эту пещеру никому нельзя входить, кроме меня и других шаманов. Этот закон распространяется на всех топаа и членов других племен. Но ты отличаешься от нас, твои предки живут далеко отсюда, и я думаю, Годфредо, что с твоими очками, которые позволяют тебе увидеть вещи, недоступные другим, и могут чудесным образом вызывать огонь, ты смог бы стать шаманом в своем мире. Поэтому ты не нарушишь табу, если войдешь в эту священную пещеру.

Ведя его за собой, она перешла на почтительный шепот.

— Наша Первая Мать покоится здесь.

Годфредо увидел старую могилу, возможно, тысячелетней давности. Положив на нее цветы, Марими сказала:

— Мы всегда делаем подношения Первой Матери. — Потом она показала ему рисунок на стене и поведала историю первой Марими. — Я рассказываю тебе это, Годфредо, потому что у тебя здесь пустота. — Она положила ладонь ему на грудь. — Это очень плохо для человека, ибо без веры, которая может заполнить пустоту, в ней поселятся злые духи. Духи печали и горечи, ревности и ненависти. Годфредо, я привела тебя сюда, чтобы заполнить эту пустоту мудростью Первой Матери.

Годфредо посмотрел на руку медного цвета на своей рубашке, которая когда-то была белой. Он заглянул в невинные, но в то же время умные глаза индианки, ощутил тяжесть гор вокруг себя, услышал странные перешептывания во тьме, почувствовал движение теней, наблюдающих и выжидающих. Пещера напомнила ему грот, в котором он побывал ребенком, где, как говорили, святой нашел исцеляющие воды. Вероятно, магические пещеры все-таки существуют, возможно, Первая Мать Марими и правда была здесь.

От мужчин топаа Годфредо научился носить с собой инструменты, и сейчас из кожаного мешочка, висевшего на поясе, он извлек красный и блестящий осколок обсидиана. Его острым краем он вырезал на чистой стене пещеры: «Ла Примера Мадре». Потом сказал с улыбкой:

— Теперь все будущие поколения будут знать, кто здесь похоронен.

Марими зачарованно смотрела на необычные очертания. Пока Годфредо рисовал свою карту и вел летопись, он пробовал научить ее читать. Но символы оставались всего лишь непонятными знаками. Теперь, когда она взирала на только что вырезанные буквы, луч света проник в ее разум. Протянув руку, она прикоснулась к стене и, ведя по буквам кончиками пальцев, произнесла каждую, внезапно осознав их смысл.

Глядя на нее, слушая ее мягкий шепот, Годфредо был потрясен. То было чудо, о котором он так просил, свершение его мечтаний: он научил Марими чему-то из своего мира. И в это мгновение он почувствовал, как его страстное желание сменилось более нежным чувством. Он влюбился в нее.

Взяв ее за руки, он повернул Марими к себе лицом.

— Ты девственница, потому что так завещала Первая Мать?

— Да.

— Как монахини в Испании, посвятившие свою непорочность Матери Божьей. Марими, я не могу поверить в твою Первую Мать больше, чем я верю в другую первую мать по имени Мария. Но я уважаю твою веру и твои обеты. Я больше не буду просить тебя пойти со мной, ибо понял, что это неправильно. Но я не могу остаться жить среди твоего народа. Боль так сильна, что смертному ее не вынести. Я уеду.

Когда она заплакала, он обнял и держал ее, содрогаясь в душе, осознав, что больше ее не увидит.

Он чуть отстранился, пока у него еще оставались силы, и произнес:

— Ты говорила, что вы никогда не приходите к Первой Матери, не оставив какого-либо дара. — Он снял очки и передал ей. — Это мое подношение для нее.

И внезапно ему было видение будущего.

— Люди придут и уничтожат вас, — проговорил он страстно. — Я уже видел, как это происходило с империями на юге. Они придут со своими писарями и священниками, учеными и солдатами и отберут то малое, что вы имеете, и взамен не дадут ничего, кроме жестокого правления, как они это сделали с ацтеками и инками, как происходило везде, куда бы ни ступала нога цивилизованного человека. Поэтому я отправлюсь на юг, в Баха Калифорнию, и скажу им, что здесь для них нет ничего полезного, и если мне повезет, то ты и твой народ будете жить в покое хотя бы какое-то время.

Когда он ушел, Марими осталась в пещере с расколотым надвое сердцем. Впервые в жизни она не хотела быть избранной служительницей Первой Матери. Она хотела Годфредо.

Она посмотрела на очки в своей руке, эти чудесные глаза, позволявшие увидеть другие миры. Одев их на нос, она сначала взглянула на буквы, составлявшие слова Первая Мать, а потом на рисунок — и изумленно выдохнула. Фигуры выросли! Они заполнили ее глаза и теперь открывали мельчайшие детали и дефекты, которых она не замечала ранее. И когда она повернула голову, ей показалось, что символы тоже сдвинулись!

Внезапно острая боль пронзила ее голову. Марими закричала и упала на колени, а затем повалилась набок, когда знакомая болезнь накрыла ее, окутав черной тьмой и погрузив в глубокое забытье.

Во время короткого сна ей явилась Первая Мать — неразличимое, сияющее видение, — которая говорила молча, скорее смыслами, чем словами, и она сказала своей служительнице Марими, что безбрачие — обычай, придуманный людьми, а не богами. Первая Мать хотела, чтобы ее дочери рожали детей и имели большое потомство.

Когда Марими проснулась и боль покинула ее голову, она сняла магические глаза Годфредо и, поняв с восторгом и благоговейным трепетом, что они даровали ей возможность попасть в потусторонний мир, где она получила послание от Первой Матери, выбежала из пещеры и пронеслась по каньону, догнав Годфредо у валунов, на которых были вырезаны символы луны и ворона.

— Я стану твоей женой, — сказала она.

Так как Первая Мать говорила с Марими и из-за того, что Годфредо был необычным человеком, пришедшим с запада, где обитали предки, вожди, их помощники и шаманы сочли, что им можно разрешить пожениться. Но поскольку это было табу, то требовалось обратиться за советом к духам. Пять дней шаманы сидели в парильне, поедая дурман и растолковывая свои видения, а в это время Марими и Годфредо постились, молились и сохраняли себя в чистоте. Когда старейшины вышли на свежий воздух, они объявили Годфредо реинкарнацией одного из предков, особенным человеком, посланным богами в партнеры их шаманке. Плотский союз с ним сделает Марими сильнее, а вместе с ней и все племя.

Племя отмечало свадьбу в течение пяти дней, устроив пир, пляски, играя в азартные игры. А когда последняя ночь закончилась обрядом плодородия под полной луной, в котором принимали участие все члены племени, делая то, что Годфредо раньше считал аморальным, он лежал в объятиях Марими и впервые в жизни чувствовал такое удовлетворение и спокойствие.

Пришел день, когда гонцы с берега принесли весть, что на горизонте появились паруса. Годфредо быстро собрал свои карты и записи и радостно побежал на пляж, где увидел четко различимые очертания парусов на голубом небе. Марими присоединилась к нему, держа на руках их первого ребенка. Вскоре все племя собралось на дюнах, и Марими достала палочки, чтобы разжечь костер. Но, когда она уже собралась раскрутить их, Годфредо остановил ее. Внезапно он понял то, что не приходило ему в голову раньше: если он возьмет Марими с собой в Испанию, она станет любопытной диковиной, как дикари Колумба при дворе Изабеллы, предметом, который все будут разглядывать. Может быть, над ней будут даже насмехаться. Они отберут у нее достоинство и душу. И она увянет и погибнет, как цветок вдали от родной земли. Но вдруг он четко осознал, что и сам не может уехать. Он не в силах оставить любимую Марими и своего сына.

Годфредо бросил карты и летопись на незажженный костер, где пергамент со временем промокнет и сгниет, и его смоет прибоем, и потом, взяв Марими за руку, повернулся спиной к парусам на горизонте и повел ее прочь от берега, обратно в их дом.

За минувшие недели, месяцы и, наконец, годы странная вещь произошла с Годфредо: он начал ощущать любопытный комфорт, слушая истории у вечернего костра, легенды, передававшиеся из поколения в поколение, волновавшие аудиторию, которая вздыхала, улыбалась и задорно хлопала рассказам о храбрых подвигах своих прародителей и о том, как Черепаха обманула Койота, как был создан мир, как со звезд умершие могли смотреть на своих сыновей и дочерей. Дон Годфредо видел в словах рассказчика незримую нить, уходившую обратно во времени, сплетая настоящее и прошлое, пока не становилось неясно, повествовала ли история о чем-то случившемся давным-давно или только вчера. Это не имело значения. Истории были хороши. Они развлекали. И они создавали чувство причастности и единения как с другими слушателями, так и с теми, кто уже ушел в земли предков.

Он также понял всю бесполезность своего европейского наряда. Среди этих людей он не являлся показателем статуса, а в действительности бархат и сковывающий движения хлопок оказались непрактичными в земле, где лето было жарким и сухим, а зимы теплыми. Годфредо, подобно мужчинам топаа, привык к ощущению солнца на своей коже и, сбросив камзол и бриджи, ходил голым, как в стародавние времена это делал Адам.

Еще дон Годфредо осознал, что перестал скучать по часам, дням недели или месяцам. Он начал чувствовать новый ритм времени в своем организме. Теперь, чтобы определить время, он смотрел не на солнечные часы, а на само солнце, совершавшее свой небесный обход. И больше не имели значения названия дней и месяцев, только сезонов, которые, как он обнаружил, человек знал на инстинктивном уровне, словно у него внутри все менялось вместе с сезонами, убывая и нарастая с луной, отступая и прибывая вместе с приливной волной. Ученый стал понимать связь топаа с землей и природой. Он видел, что человечество не отделено от зверей и деревьев, как они с друзьями думали у себя на родине. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый олень, ястреб и моллюск, каждый куст, цветок и дерево были сложным образом вплетены в большую сеть, сотканную космическим ткачем.

К земле, где он раньше чувствовал себя одиноким и брошенным, Годфредо ощущал большую привязанность, чем к любому другому краю в своей прошлой жизни. Дом в Кастилии обратился в сон. Книги, инструменты, часы и перья утратили свою важность. И, в конце концов, он не стал обучать топаа изготовлению колеса, добыче металла, знанию алфавита и математике. Раз уж на то была Божья воля, чтобы сохранить их столь же невинными, как Адама и Еву в Райском саду, то кем был дон Годфредо, чтобы предложить им яблоко с древа познания?

Дон Годфредо де Альварес, будучи мужем Марими, прожил среди топаа двадцать три лета. Он подарил ей двенадцать детей, и, когда он умер, его обрядили в старую одежду, надели золотое распятие ему на шею и кремировали с великими почестями. Потом в красивейшем каноэ его прах отвезли в море и развеяли над волнами, когда-то вынесшими его на берег. Вторую пару глаз, которая дала Марими возможность по-другому увидеть мир и которую он завещал ей в память о своей любви, она закопала в пещере рядом с Первой Матерью, — дар от человека, который вышел из моря.

Глава 5

Шаги. Тяжелое дыхание. Звуки лопат, раскидывающих грунт.

Эрика резко раскрыла глаза. Стараясь не дышать, она прислушивалась к ночной тишине.

Металл врезался в землю. Кирка звякнула о камень. Приглушенное ругательство. Шумное дыхание. Один — нет, два человека.

— Боже мой! — закричала она, выпрыгнув из кровати и схватив в темноте свою одежду. Она вылетела на улицу и помчалась через лагерь к старой армейской палатке, где спал Люк. Пробравшись внутрь и чуть не споткнувшись о спальный мешок, она потрясла его за плечо и прошипела:

— Люк! Просыпайся! Кто-то забрался в пещеру! Люди! Копают!

Он протер глаза.

— Что? Эрика?

— Разбуди остальных. Быстро!

Он сел.

— Эрика!

Но она уже убежала.

— Постой! — прошептал один из мужчин, положив ладонь на руку своего напарника. — Послушай! Кто-то идет.

— Не может этого быть, — зло буркнул другой, на лице его сверкал пот. — Тут нас никто не услышит. Копай давай.

Но прежде чем кирка еще раз крепко приложилась к камню, свет внезапно наполнил пещеру, и женщина закричала.

— Что вы тут делаете?

И не успели они отреагировать, как она уже неслась на них с лопатой, которой принялась бить их по головам, вопя во весь голос.

Один из злоумышленников сумел протолкнуться мимо нее и выскочить из пещеры, где пополз вниз по строительным лесам, прочь от шагов, приближавшихся к месту раскопок. Другой остался в пещере, крича: «Прекрати! Господи!» и пытаясь увернуться от лопаты Эрики.

Когда она в очередной раз занесла руки, он ринулся на нее, наклонив голову, сшиб ее с ног, потом обернулся и бросился к выходу.

— Стой! — кричала Эрика, ползя за ним. — Кто-нибудь, остановите их!

Теперь раздавались и другие крики, послышался топот ног по лесам снаружи. Эрика уже была у выхода, когда столкнулась с Джаредом, который, как и все остальные, примчался полуголым. Вид у него был ошалевший.

— Там двое! — Запыхавшись, Эрика указала на кратер бассейна Циммермана. — Не дайте им уйти!

Джаред бросился вниз по подмосткам.

По периметру ограждения зажглись огни охранной сигнализации. В темноте можно было разглядеть бежавшие фигуры: люди преследовали нарушителей.

Люк спустился по лестнице, его длинные светлые волосы разметались по плечам.

— Я вызвал полицию, Эрика. Что случилось? Они удрали?

Но она уже шла обратно в пещеру, шаря лучом фонарика по полу и стенам.

И вдруг остановилась, не желая верить своим глазам. Скелет…

Она опустилась на колени и протянула к нему дрожащую руку. Череп был проломлен. Кости раздроблены. Таз расколот, как яйцо.

— Вот дерьмо, — прошептал Люк. — Какого черта им здесь было нужно?

— Приведи Сэма, — проговорила она напряженным голосом.

Череп Прародительницы… Вдребезги… Челюсть выбита.

— Он большой соня. Иди, разбуди его.

— Эрика…

— Иди!

Она, дрожа, поднялась на ноги и посветила фонариком на рисунок. Отвратительные выщерблины в скале. Они пытались уничтожить петроглифы.

Эрика почти не обратила внимания на звук шагов спускавшихся по лестнице, на тяжелое дыхание человека, которому пришлось пробежать большое расстояние. Она услышала, как он вошел в пещеру, почувствовала, что он остановился. И потом Джаред произнес:

— Им удалось скрыться.

Эрика закрыла глаза, ослепленные яростью. Она найдет их! Уж как-нибудь, но она сумеет разыскать людей, сделавших это.

Он подошел, постоял в полутьме и произнес:

— Надеюсь, теперь вы довольны?

Она обернулась. Сквозь слезы она увидела следы грязи на его голой груди, пот, блестевший после погони за вандалами. В его глазах пылал гнев, когда он осматривал ужасные разрушения, учиненные в пещере.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Эрика.

— Вы выкопали эту женщину, хотя ее следовало оставить в покое, — ответил он. — Пока вы не заявились сюда со своими лопатами и кисточками, она была в безопасности в могиле, где и пролежала бы еще целую вечность.

Она удивленно смотрела на него. Во всем произошедшем обвиняют ее? В темноте пещеры Эрика разозлилась не на шутку.

— Да, в самом деле! — выкрикнула она. — И, между прочим, это я остановила осквернителей! Не припомню, чтобы вы сделали хоть что-то для обеспечения охраны этого места, которое вы считаете таким священным, господин комиссар. А вот я сделала! — Она вытащила предмет из кармана и сунула ему в лицо. — Это обыкновенный бэбифон. Я спрятала передатчик в пещере, а приемник поставила рядом с кроватью. Меня разбудил шум злоумышленников. Я сделала хоть что-то! А что сделали вы?

Джаред смотрел на нее, открыв рот, и на мгновение ему показалось, что она сейчас запустит в него бэбифоном. Вместо этого она засунула его обратно в карман и решительно прошагала мимо него к выходу из пещеры, где столкнулась с Люком, вернувшимся из лагеря.

— Вы правы, Эрика. Сэм спал как убитый.

Она с трудом подбирала слова.

— Люк, сфотографируй все в пещере, в том виде как оно есть, ничего не трогай и не двигай. И не… — Она задрожала. — Не впускай сюда никого. Мне придется написать полный отчет об этом безобразии, прежде чем начну наводить здесь порядок.

— Эй, вы как? — спросил он.

— Мне лучше уйти отсюда, пока я не убила этого человека! — Большим пальцем она махнула через плечо в глубь пещеры.

На вершине горы ей повстречался Сэм с одной подтяжкой на плече, другая болталась внизу. Волосы у него торчали так, словно ему в голову ударила молния.

— Сэм, ты не поверишь, когда увидишь, что они натворили.

— Люк мне обрисовал в общих чертах. Скелет, насколько он плох?

Слезы текли по ее щекам, и она так сильно дрожала, что ей пришлось обхватить себя руками.

— Очень плох. Мы должны были лучше защищать ее.

Сэм выглядел таким убитым, будто они говорили о живом человеке.

— И много им удалось унести?

Эрика вытерла лицо рукавом свитера. Шмыгнув носом, смахнула слезы. Потом уставилась на Сэма.

— Что ты сказал?

— Ты не заметила, что они сумели украсть?

Она нахмурилась. Ей вспомнилась пещера, разрушенная стена и скелет. Затем напряженное выражение на ее лице сменилось удивлением.

— Сэм! Они ничего не взяли! У них не было никаких мешков или сумок, когда они сбежали, и на бегу они ничего не бросали.

— Странно.

— Вовсе нет, — мрачно сказала она. — Потому что это не были охотники за древностями. Сэм, ты же видел разграбленные захоронения. Воры просто хватают артефакты и сбегают. Они не остаются, чтобы устроить погром, и похитители драгоценностей не стали бы разрушать последнее пристанище мертвого. Это был спланированный акт вандализма.

Главный археолог прищурился в направлении приближавшихся огней. Полиция.

— Но зачем? Чего они этим добивались?

— Пещера становится бесполезной для археологов, разозленные коренные американцы вынуждают власти запечатать ее, а домовладельцы получают обратно свою собственность.

Он вскинул мохнатые брови.

— Думаешь, тут замешан Циммерман?

— Готова поспорить на свой диплом, что замешан.

Она взглянула на край склона, где толпились люди, словно муравьи у разворошенного муравейника. Среди них стоял Джаред, разговаривая с индейской строительной бригадой. Большинство рабочих, как и Джаред, были без рубашек, длинные черные волосы струились по их голым спинам. Они были разгневаны, некоторые потрясали кулаками, будто индейские воины, готовые к битве, подумала Эрика.

Она повернулась к Сэму.

— Домовладельцы больше всего хотят, чтобы прекратились раскопки. Мы мешаем им подать иск и оспорить заключение подрядчика об окончании строительства. Если суд удовлетворит их требования, каньон засыпят, а им возвратят их дома. Но у них ничего не выйдет, пока эти раскопки имеют важное археологическое значение. Поэтому, что может быть проще, чем разгромить пещеру, чтобы в ней не осталось ничего полезного для нас? Нам нужна охрана, Сэм. У меня такое чувство, что это только начало.

Джареда мучила головная боль, которую не мог унять даже аспирин.

Прошло двенадцать часов с момента незаконного вторжения, и настроение у него было чернее ночи. Он не спал — да и вообще никто не спал после того, что случилось. Он отвечал на вопросы полиции, помогал составлять расплывчатое описание вандалов, определял причиненный ущерб, коротко побеседовал с Сэмом Картером, который рассказал ему теорию Эрики о причастности к погрому домовладельцев, после чего Джаред еле сдержался, чтобы не отправиться в их лагерь, вытащить оттуда за шкирку Циммермана и выбить из него признание.

Он вернулся в свой дом на колесах, где уже вовсю трезвонили телефоны — новостные телеканалы и журналисты, и представители коренных американцев, пребывавшие в бешенстве после осквернения священного индейского захоронения. Они обвиняли белых археологов в халатности, хотя Джаред объяснял им, что именно доктор Тайлер положила бэбифон в пещеру и остановила вандалов, прежде чем они смогли нанести еще больший ущерб. Это не имело значения. Осквернение произошло. Теперь над местом витала черная магия.

Проглотив еще одну таблетку аспирина и пожалев о том, что не может сейчас поехать в клуб, потому как до вечера далеко, он прокручивал в голове сцену в пещере. Слезы Эрики лишили его слов.

Он считал ее черствой женщиной. Когда он вошел в пещеру, она стояла к нему спиной. Он произнес:

— Надеюсь, теперь вы довольны?

Но когда она обернулась и он увидел янтарные глаза, полные слез, то буквально онемел. Потом Эрика разразилась тирадой, а он, словно проглотив язык, стоял не в силах ничего ответить. Он мог думать лишь о том, что внезапно она стала ранимой и уязвимой, из врага превратилась в жертву, открыв ему свою беззащитную душу, из-за чего в тот момент он пожалел, что ввязался в это дело, вступил в движение в защиту прав индейцев, женился на Нетсуе, а не остался в своем офисе в Сан-Франциско, где и работал бы вместе с отцом над закладными, документами о безвозмездной передаче государственных земельных участков и контрактами.

И затем она прошла мимо него, а он был еще слишком ошеломлен, чтобы догнать Эрику и взять свои слова назад. Он не хотел обижать ее. Причиной тех слов был гнев, переполнявший его день и ночь. Нетсую похоронили на индейском кладбище. Когда он увидел разбитые кости и череп шаманки…

Он посмотрел через залитый солнцем лагерь на палатку Эрики. Бэбифон! Она не пошла в радиомагазин, где продавались высокотехнологичные устройства слежения и электронные датчики движения. Вместо этого она купила обыкновенный бэбифон, будто ждала, что посреди ночи ее разбудит тихий плач древней женщины.

— Комиссар Блэк?

Джаред обернулся и увидел человека, стоявшего за сетчатой дверью «виннебаго». День выдался солнечный и теплый; Джаред распахнул дверь.

— Да? — спросил он, разглядывая незнакомого посетителя.

Мужчина протянул визитку.

— Джулиан Хавьер, поверенный. Можно войти? У меня к вам конфиденциальный разговор.

Устроившись в кожаном кресле, высокий худощавый человек в очках с золотой оправой аккуратно поставил портфель из кожи морского угря себе на колени и объяснил, что пришел поговорить от имени высокопоставленной группы шаманов из разных индейских племен.

— Комиссар, они опасаются, что случившееся здесь, в Эмералд-Хиллс, является симптомом болезни, охватившей мир в наши дни. Они говорят, что ужасное несчастье постигнет человечество, если пещеру не запечатают.

Джаред по-прежнему стоял и ждал.

Полюбовавшись своими ухоженными ногтями, Хавьер осторожно продолжил:

— Комиссар, я знаю, что вы уже представляете несколько групп коренных американцев и что как член КНКА вы постоянно заняты. Но мои клиенты хотели бы воспользоваться вашими услугами.

Джаред сложил руки на груди.

— Но ведь вы уже представляете их, мистер Хавьер. Зачем им понадобился я?

Гость одернул манжеты с золотыми запонками.

— Например, потому что вы лучше разбираетесь в вопросе, нежели я; всем известно о вашем участии в движении в защиту прав индейцев; вы располагаете фактами, связями в Сакраменто и так далее. Преимущества, мистер Блэк, которые, как считают мои клиенты, помогут им добиться своей цели. Еще им симпатична ваша позиция в отношении археологов, поскольку она отражает их собственные взгляды.

— И какова же моя позиция в отношении археологов?

Хавьер прокашлялся.

— Хм, вы считаете, что они оскверняют священную землю, и вы бы с радостью выдворили их прочь. Комиссар, вы публично высказывали такое мнение.

— И что именно ваши клиенты от меня хотят?

— Как я уже говорил, вы очень хорошо разбираетесь в вопросе и имеете определенные преимущества, которых нет у постороннего человека вроде меня. Позвольте добавить, комиссар, что мои клиенты не стеснены в средствах и готовы заплатить столько, сколько вы потребуете.

Джаред не сводил взгляда с визитера.

— Как вы сказали, их зовут?

Быстрая сухая улыбка.

— Кхм, я не имею права раскрывать их личности. Честно говоря, я и сам толком не понимаю почему. Причина кроется в законах и запретах племени.

Джаред медленно кивнул.

— Но если я соглашусь на них работать, то тогда получу список их имен?

— Э, боюсь, что нет. Они не могут рисковать оглаской своей причастности из-за принятых обетов и соперничества племен. Непростые вопросы, поверьте мне. Но опять же, позвольте заверить вас, что средства уже выделены и могут быть использованы, как только вы скажете.

— Так что собственно они хотят, чтобы я для них сделал?

Хавьер удивленно моргнул.

— Как же, чтобы вы ускорили процесс закрытия пещеры, конечно. Остановили осквернителей, белых археологов, и защитили останки и погребальные предметы женщины в могиле. Это священное дело, мистер Блэк. Мои клиенты очень религиозные люди из высших политических кругов, занимающихся проблемами коренных народов Америки. Можно сказать, индейский эквивалент коллегии кардиналов.

Джаред на мгновение задумался. Через открытое окно доносились звуки лагеря.

— Что ж, мистер Хавьер, — наконец произнес он, — можете передать вашим клиентам, что мои услуги им не понадобятся. Штат, скорее всего, начнет процедуру принудительного отчуждения частной собственности, и тогда домовладельцам будет предложена компенсация в размере рыночной стоимости их имущества. Дома снесут, пещера перейдет под защиту Агентства по охране окружающей среды и, вероятнее всего, будет передана представителям племен. Если этого не произойдет, я собираюсь ходатайствовать о бессрочном судебном запрете на засыпку каньона, и тогда домовладельцы опять проиграют. В любом случае, мистер Хавьер, пещера будет сохранена.

Нервное покашливание.

— Понимаете, мои клиенты хотят, чтобы пещера была не просто сохранена, а запечатана… навсегда. — Он положил ладони на свой дорогой портфель, словно намекая, что там внутри лежит нечто ценное. — Позвольте мне подчеркнуть, мистер Блэк, что деньги не имеют значения для моих клиентов, особенно когда дело касается предотвращения осквернения священных захоронений. Слишком часто подобное происходило в истории их народов. И, конечно же, они понимают, что у вас есть личная заинтересованность в этом вопросе. Ваша жена…? — Он многозначительно замолчал, оставив вопрос висеть в воздухе.

— Да, — сказал Джаред. — Моя жена была из коренных американцев и, помимо прочего, занималась защитой индейских захоронений. — Он что-то обдумывал, разглядывая гостя, сохранявшего на лице натянутую улыбку. — Мистер Хавьер, — Джаред подошел к сетчатой двери и распахнул ее. — Не могли бы вы прогуляться со мной на пару минут?

Улыбка Хавьера испарилась.

— С вами? Куда?

— Так, хочу кое-что прояснить. На это уйдет совсем немного времени.

— Просмотрев исторические архивы, — говорила Эрика в диктофон, — я смогла установить, что владельцем очков, вероятно, был матрос из команды Хуана Кабрильо, который в 1542 году вставал на якорь где-то между Санта-Моникой и Санта-Барбарой и имел краткосрочные контакты с индейцами чумаш. Но почему очки оказались закопаны в пещере? Был ли их обитатель похоронен вместе с ними? И каким образом европеец мог очутиться в священной индейской пещере?

Нажав кнопку «стоп», Эрика закрыла глаза и помассировала виски. Ей не удавалось сосредоточиться. Несмотря на то, что Сэм хвалил ее за предотвращение поистине ужасной катастрофы, она чувствовала себя виноватой. Ведь было же предчувствие, что произойдет нечто плохое, а она всего лишь положила бэбифон в пещеру. Сэм сказал, что придумано умно. Люк и остальные восхищались ее предусмотрительностью. Она стала героиней для всех участников раскопок.

За одним-единственным исключением.

«Надеюсь, теперь вы довольны?»

Ее мысли снова переключились на Джареда и на то, как он выглядел прошлой ночью с перепачканной голой грудью. Худой, но мускулистый. Куда же он пропадает каждую ночь на два часа, что его невозможно найти ни по телефону, ни по пейджеру? Но лучше всего Эрика запомнила выражение его лица, когда он сказал: «Надеюсь, теперь вы довольны?» Сначала у него в глазах бушевала ярость — тот же черный гнев, который она видела, когда застала его у бельведера за безмолвным спором с океаном, — но уже в следующую секунду он выглядел ошарашенным. Неужели на него так подействовали ее слова? Эрика почти не помнила, что несла, когда клеймила Джареда и его высокомерие. Просто удивительно, что она не запустила в него бэбифоном, настолько ее захлестнуло негодование. И потом, к ее изумлению, он не сказал ни слова в ответ. Почему он просто тихо стоял и позволил ей уйти, даже не попытавшись ничего возразить?

Она до сих пор злилась на него. Вообще-то, Эрика не умела долго сердиться. Она считала гнев пустой тратой энергии и времени. Но сейчас ее душой словно овладел демон. «Надеюсь, теперь вы довольны?» Обвинять ее в преступлении, которое она одна попыталась предотвратить! Что бы она ни сказала, мало ему! Эрику так и подмывало заявиться в его фургон и крикнуть: «И вообще, уважаемый господин комиссар!..»

Услышав шаги, приближавшиеся к палатке, она отложила работу, думая, что это Люк несет отчет о повреждениях в пещере. Эрика вернулась туда, чтобы провести тщательную оценку нанесенного ущерба, но на нее с такой силой нахлынули эмоции, что ей пришлось уйти и поручить это задание Люку. Только не говори, что нашел еще сломанные кости.

Но когда Джаред окликнул ее по имени, Эрика была потрясена.

Подойдя к выходу, она выглянула на солнечный свет. В последние дни он перестал носить дорогие костюмы, отметила она, подумав, что рубашка из шамбре и синие джинсы отлично на нем сидят, и сразу же пожелав, чтобы было наоборот.

— Доктор Тайлер! — сказал он. — Можно на минуту вас побеспокоить?

Спутник Джареда, незнакомец со смущенной физиономией, нервно подергивал воротничок рубашки.

Она не пригласила их в палатку.

— В чем дело?

— Это мистер Хавьер, поверенный, представляющий интересы группы коренных американцев, желающих воспользоваться моими услугами.

Эрика выжидала.

Джаред повернулся к мужчине.

— Мистер Хавьер, не могли бы вы повторить доктору Тайлер то, о чем говорили мне пару минут назад?

Краска залила лицо незнакомца.

— Ну, я…

— Просто повторите слово в слово то, что сказали мне. Что-то там насчет того, что деньги не имеют значения, вроде так?

Хавьер стоял, тяжело дыша, с таким растерянным видом, что Эрика испугалась, как бы его прямо на месте не разбил паралич. Потом он резко повернулся и побежал прочь.

Эрика взглянула на Джареда.

— Что это было?

— Какой-то наймит, подосланный домовладельцами. Предлагал мне взятку за закрытие пещеры.

Эрика собралась было вернуться в палатку, но Джаред остановил ее.

— Доктор Тайлер, я хочу извиниться за слова, сказанные прошлой ночью. Я вел себя неподобающе и не имел права так с вами разговаривать. Просто я очень расстроился, когда увидел, что натворили вандалы.

На долю секунды она посмотрела в его серые, как грозовая туча, глаза, увидела их честное, открытое выражение, и ей вспомнились слова Сэма: «Жена Джареда? Так ты еще не знаешь?»

— Я собиралась варить себе кофе, — сказала Эрика. — Пойдемте, выпьем по чашечке, если хотите.

Он проследовал за ней в палатку.

— Я тоже расстроилась, — Эрика взяла из холодильника бутылку питьевой воды и наполнила кофеварку. — И, наверное, наговорила вам, чего не следовало, хотя совершенно не помню, что именно сказала.

Он улыбнулся.

— Вы поставили меня на место, вот и все.

— Мистер Блэк, мы оба беспокоимся о женщине, похороненной в пещере. Нам не следует быть соперниками.

Но он покачал головой.

— Я по-прежнему считаю, что ваше дело неправое. Можете называть это сколько угодно раскопками во имя науки. Но это все равно останется разграблением могил. И ради чего? Ради выставки в музее?

Она повернулась к нему, уперев руку в бок.

— Хорошо, я объясню вам свою позицию. Когда испанцы впервые приехали и основали здесь миссии двести лет назад, индейцев согнали из деревень и либо подкупом, либо запугиванием заставили принять христианство. Им запретили проводить старые религиозные обряды и следовать своим обычаям. А потом большинство из них умерли от болезней белых людей. Завоевание прошло так гладко, что через два поколения традиции, история и даже языки этих племен были утрачены. А археология воссоздает забытое. И если вы заберете все артефакты из музеев, как того требуют коренные американцы, и опять их закопаете, то это станет шагом назад. Приводя школьников в музеи, мы показываем детям, как жили наши предки. Если мы не будем этого делать, они вырастут, не зная того, что было в давние времена.

Ее слова повисли в воздухе, когда она встретилась взглядом с Джаредом.

Потом Эрика взяла кофеварку, в которой сварился кофе, и разлила его по кружкам с портретами мультяшек.

— До неприличия дорогой амаретто, — заметила она, протянув ему кружку с Даффи Даком. — Моя единственная причуда, — добавила она с улыбкой, пытаясь загладить неловкий момент.

Джаред впервые очутился в ее палатке и теперь осматривался по сторонам, стараясь не делать этого слишком явно, в поисках подсказок, которые могли бы пролить свет на характер этой женщины, до сих пор остававшейся для него загадкой — то черствой, то уязвимой, то опять черствой, но всегда страстно увлеченной своей работой. Увиденное удивило его. Палатка выглядела так, словно в ней жили уже много лет. Эрика несомненно умела переехать на новое место и сразу превратить его в родной дом. Он подумал о своем взятом напрокат автомобиле, который был всего лишь временным пристанищем. «Виннебаго» ломился от роскоши и удобств, но в нем не хватало индивидуальности, которую он наблюдал здесь: статуя Свободы высотой в один фут с часами в животе; миниатюрный эскимосский тотем; карточка из вестибюля кинотеатра с показа фильма «Копи царя Соломона»; календарь «Спасателей Малибу»; кактус, цветущий в горшке, при ближайшем рассмотрении оказавшийся свечой; открытая коробка печенья «Орео» и, наконец, фотография Харрисона Форда со словами: «Моему любимому археологу», и подписью «Индиана Джонс». Он посмотрел на ее компьютер. Под мышиный коврик была приспособлена планшетка для спиритических сеансов. Когда он перевел взгляд на полку с мягкими игрушками, Эрика сказала:

— Мои любимцы. Всегда вожу их с собой. — Он разглядел на них имена: Этель, Люси, Фигги. — Они хорошо ладят друг с дружкой, — добавила она с улыбкой. — По крайней мере, большую часть времени.

Но здесь не было семейных фотографий, снимков родителей, братьев или сестер. Потом он увидел груду почты на кровати: журналы, счета, письма, реклама — все адресованы на абонентский ящик Эрики в Санта-Барбаре.

Когда он понял, что она за ним наблюдает, то порозовел и застенчиво взболтал в кружке кофе.

— Значит, вы живете в Санта-Барбаре?

Она прислонилась к своему рабочему столу и глотнула свежий напиток.

— Туда доставляют мою почту. У меня нет постоянного дома. Вообще-то, — она развела руками, — сейчас мой дом здесь.

Он пил кофе, посматривая на нее через край кружки, пытаясь скрыть свое недоумение. Так это и все? Все ее имущество разместилось на этом пятачке?

— Я как-то ездил к другу на раскопки в Нью-Мексико. Его палатка была просто забита артефактами. Частная коллекция! Он никогда не путешествует без нее. — Джаред обвел взглядом палатку. — Я ожидал увидеть у вас нечто подобное.

— Я не собираю артефакты. Не одобряю частных коллекций древностей.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Но минуту назад вы говорили…

— Я говорила о музейных коллекциях, потому что они доступны людям и потому что они помогают изучать и понимать прошлое. Я отрицательно отношусь к частным археологическим коллекциям. Они провоцируют кражи. Пока существуют коллекционеры, готовые выложить колоссальные суммы, могилы не перестанут грабить. Торговля реликвиями только поощряет то самое расхищение захоронений, которое вы так осуждаете.

Джаред вдруг вспомнил о паре предметов в своем доме в Марин Каунти, подлинных доколумбовых артефактах, за которые он заплатил кучу денег. Он никогда не задумывался, какой ценой для культуры нации они были добыты.

Едва он собрался поговорить об отчаянных попытках Циммермана и домовладельцев добиться своего и о том, что всем теперь надо усилить бдительность, как на улице послышался топот ботинок и внезапно вбежал Люк, выпаливший:

— Эрика, вы должны пойти взглянуть на это!

Она поставила кружку на стол.

— В чем дело?

— В пещере! Я стал прибирать — нет, нет, я ничего не трогал, но — Эрика, вы должны увидеть это!

Все трое подбежали к обрыву каньона и спустились вниз по подмосткам. Внутри пещеры Эрика опустилась на колени и осторожно смахнула землю с обнаруженного предмета.

— Похоже, он был завернут в какую-то ткань, — пробормотала она. — Ткань сгнила, но микроскопический анализ волокон… Боже мой! — воскликнула она. — Да это реликварий!

Джаред наклонился поближе.

— Реликварий?

— Хранилище для реликвий. Обычно костей или волос святого.

Она аккуратно смела горстку земли, открыв ладонь и предплечье из серебра.

— Точно реликварий. Похоже, что в этой пещере похоронен кто-то еще, кроме Прародительницы.

— Что это за святой, Эрика? — Голос Люка был наэлектризован от волнения. — Чьи это кости? Можете определить?

— И как они сюда попали? — добавил Джаред.

Эрика взяла кисточку с мягкой щетиной.

— После Кабрильо в 1542 году сюда никто не заглядывал еще 227 лет. Я предполагаю, что кто бы ни привез это в Америку, он побывал тут не ранее 1769 года.

Она смахнула пыль и посветила фонариком. Прочитав имя, начертанное на серебре, она потрясенно выдохнула:

— Боюсь, что наши маленькие раскопки скоро приобретут международный масштаб.

— Почему? — спросил Джаред.

Она указала на серебряную руку, наполовину скрытую под землей.

— Потому что я собираюсь сообщить об этой находке в Ватикан.

Глава 6

Тереза

1775 год

У Терезы было два желания: узнать, что так тревожит Брата Фелипе и найти способ облегчить его страдания.

— Мы собираем только листья наперстянки, — говорил брат Фелипе голосом, всегда звучавшим для нее подобно летнему ветру, шептавшему в каньоне, успокаивающему и утешающему. Все в брате Фелипе успокаивало и утешало — его походка, неспешная, как у всех отцов, его поведение, своей безмятежностью напоминавшее сад, через который он часто проходил. То, как он ел, делая паузы между укусами, словно смакуя дары земли. Прервав работу, он складывал руки в необъятных рукавах своего одеяния и склонял обритую голову для молитвы. Но больше всего успокаивали его глаза, думала Тереза, нежные и напоминавшие ей олениху, — врата в тихое, далекое место, где не было злобы и насилия, боли и смерти. Иногда, когда Тереза больше не в силах была выносить мучений своих людей, которые заболевали с ужасающей быстротой, она смотрела в темно-зеленые глаза брата Фелипе и чувствовала, как ее дух растворялся, улетая в их прекрасное, спокойное одиночество.

По крайней мере так было до недавнего времени. Но тревожные перемены произошли с братом Фелипе за последние дни, перемены настолько неуловимые, что лишь Тереза, каждый день работавшая вместе с ним в цветочном саду, заметила их. Они не отражались в его манерах и речи, но у него под глазами углубились тени, а во взгляде читалось беспокойство, которого не было три года назад, когда он приехал в миссию.

Тереза сгорала от любви к молодому монаху, но не могла открыться ему. Брат Фелипе был благочестивым человеком, посвятившим свою жизнь Богу и очищению души. Как все отцы в миссии, он и не помышлял об отношениях мужчины и женщины, любви и физической близости. Он даже принял обет безбрачия. Хотя среди людей топаа не практиковалось безбрачие, у них был чудесный миф, рассказывавший о герое, который однажды появился из моря и влюбился в шаманку клана. Это произошло много поколений назад. В те времена шаманкам не разрешалось вступать в брак, они должны были сохранять целомудрие всю свою жизнь. Однако после того как герой женился на ней, всем последующим шаманкам позволили выбирать себе мужей, именно поэтому мать Терезы вышла замуж, и теперь сама Тереза надеялась когда-нибудь найти себе избранника, хоть ей и выпала судьба стать шаманкой клана. Но ее суженый не мог быть первым встречным. Она хотела Фелипе.

— Наперстянка, — говорил он, и Тереза почувствовала напряжение в его голосе, которого вчера точно не было.

Он тосковал по дому? Скучал по родине своих предков? Тереза не знала никого, среди топаа или чужаков, кто был бы счастлив, находясь так долго вдали от своего племени. Но отцы жили здесь уже шесть лет, строили свои странные хижины, выращивали странную еду и пасли чудных зверей и не выказывали ни малейших признаков желания скоро уехать. Но брат Фелипе отличался от отцов, чей дух, похоже, был крепче. Фелипе был воспитанным молодым человеком с бледным лицом, которое быстро заливала краска, и застенчивой доброй улыбкой. Иногда Терезе казалось, что брат Фелипе не реально существующий человек, а дух-проводник, посланный богами, чтобы присматривать за топаа, пока тут жили отцы.

Тереза пришла в миссию три года назад, когда людей ее племени завлекли сюда, пообещав еду. Тереза и ее мать собирались потом вернуться по морю в свою деревню, но мать неожиданно заболела и, несмотря на заботу и врачевание отцов-францисканцев, умерла. Когда Тереза, лишь четырнадцати лет от роду, с сердцем, исполненным горем и болью, уже готовилась уезжать к себе в деревню, брат Фелипе пригласил ее остаться в миссии, так же как другие отцы приглашали топаа, принимая всех, кто хотел жить вместе с ними. Она заглянула в его нежные зеленые глаза, напомнившие ей лесные пруды и подернутые дымкой поляны, и согласилась.

И позволила себя крестить несколько месяцев спустя только из-за брата Фелипе.

Тереза не знала, что означало окропление головы водой, не знали и другие топаа, жившие в миссии и учившиеся выращивать и собирать зерновые, доить коров, ткать одеяла и лепить горшки. Они выяснили, что в миссии жить намного проще, чем в деревне, где людям надо ловить рыбу или ходить в лес за желудями, часто возвращаясь с пустыми руками. Пока люди произносили «Отче Наш», «Иисус» и «аминь», отцы из миссии предоставляли им еду и крышу над головой. Они следовали за священником во время утренней церемонии, стояли, сидели, опускались на колени, прикасались ко лбу, груди и плечам, когда он рисовал в воздухе крест, клали на язык маленькие кусочки хлеба и повторяли слова, которых не понимали. Брат Фелипе сказал, что те, кто принял крещение, спасены. «От чего?» — гадала Тереза.

Но почему они теперь не могли покинуть миссию? Потому что их «спасли»? Хотя большинству нравилось жить здесь, были и те, кто желал вернуться в свои деревни. Однако отцы сказали, что принявшим крещение нельзя уходить. Поэтому по ночам их запирали, а за беглецами отправляли отряды солдат. Многие говорили, что если бы, окропляя голову водой, знали, что потом станут пленниками в миссии, что им запретят соблюдать свои обычаи и религиозные обряды, то никогда бы не пошли на это.

Тереза размышляла, не здесь ли крылась причина болезней и гибели людей.

После смерти матери Тереза должна была принять на себя обязанность заботиться о пещере в Топаангна, но она так и не прошла церемонию посвящения в тайное знание секретов, мифов и заклинаний, правильных молитв и обрядов. Возможно, ее люди умирали из-за того, что она уже три лета не посещала Первую Мать? Но Тереза боялась совершать ритуал в пещере без наставника. Некоторые табу были настолько сильны, что малейшая ошибка могла привести к катастрофе, вроде землетрясения или наводнения.

А разве гибель ее народа не катастрофа?

— Мы должны все делать аккуратно, чтобы не поранить листок, — говорил брат Фелипе своим сладкозвучным голосом.

Тереза старалась внимательно слушать. Ее выбрали для работы в лекарственном саду Фелипе, где он выращивал целебные травы, потому что она тоже в них разбиралась. К сожалению, ни она, ни брат Фелипе не могли найти лекарство от болезни, забиравшей все больше жизней народа топаа.

— Вот так, — сказал брат Фелипе, нежно срывая листки наперстянки.

Он говорил на своем языке, кастильском. Тереза выучила язык отцов, потому что этого требовали от всех топаа, тонгва и чумаш. Язык был новым для нее, как и цветок, содержавший в себе дух, облегчавший болезни сердца, который Фелипе показывал ей. В саду росло множество новых цветов, привезенных из места под названием Европа, — гвоздики, чемерица, пионы. А за оградой бродили новые животные — коровы, лошади, овцы, — пасшиеся на траве, также завезенной из-за моря. Поля, где теперь ее люди и члены других племен занимались тяжким трудом, разрыхляя и пропалывая землю, были засеяны странными новыми растениями — пшеницей, ячменем, кукурузой. Вся эта новизна, привитая на старое место, зарождала в Терезе смутное беспокойство. Она не видела, чтобы отцы просили у земли разрешения на вспашку, хождение по ней тяжелых зверей, на то, чтобы изменить течение рек, когда прокладывали каналы там, где раньше не было. Неужели порядку пришел конец и вместо него воцарится хаос?

Тереза вспомнила день, когда появились чужестранцы. Ей было одиннадцать лет, и по деревням пронесся слух, что путешественники с юга вошли на землю предков и не выказывают ей должного почтения. Незваные гости брали воду, не испросив разрешения у реки, срывали фрукты, не получив дозволения у дерева, они срезали ветки и жгли костры без предварительного ритуала в дань уважения. Племена согласились между собой, что чужаков следовало проучить.

Но когда толпа пришла к приезжим и показала им копья и стрелы, демонстрируя решимость людей защищать духов своей земли, иноземцы внезапно подняли в воздух женщину и держали так, чтобы все могли ее увидеть. Думая, что она была шаманкой, люди притихли, ожидая услышать ее речь. Но она молчала. И не шевелилась. Была ли она мертва? Но глаза у нее были открыты, и она улыбалась. Решив, что чужаки показывают святую женщину, вожди сложили луки и стрелы в знак почтения, а их матери и сестры вышли вперед, чтобы предложить ей бусы и семена. И, когда чужестранцы построили жилище для нее и положили цветы к ее ногам, топаа, тонгва и все остальные пришли и оставили подношения для нее. Тереза тогда гадала, как женщина могла оставаться неподвижной так долго, но позже она узнала о картинах и что это была не настоящая женщина, а только ее образ на чем-то, называемом «холст». Однако и чужаки, и топаа согласились в одном: они называли ее — Прародительница[6].

Спустя шесть лет Тереза и топаа все еще недоумевали, почему иноземцы оставались здесь? Наверняка это не могло продолжаться дольше, говорили вожди и шаманы племен: ни один человек не вынес бы такой долгой разлуки с родиной своих предков. А по словам отцов, они проделали очень долгий путь. Однако что-то в их новых знакомых, несмотря на их щедрость, тревожило Терезу. Весной с визитом приезжал вождь отцов. Совсем невысокий человек — топаа возвышались над ним, подобно гигантам. Его звали Хуниперо, так же, как и куст можжевельника. Тереза подслушала, как этот отец Серра рассказывал о людях, которых называл индейцами, устроившими бунт в миссии под названием Сан-Диего, и о том, что это очень скверно. Потом Тереза услышала, как Хуниперо сказал:

— Духовные отцы должны наказывать своих сыновей, индейцев, ударами.

Очень многое в образе мыслей отцов сбивало ее с толку. Например, если священники узнавали, что женщина принимала отвар из трав, чтобы предотвратить зачатие, то ее жестоко наказывали. Но всем было известно, что контролировать зачатие жизненно необходимо для здоровья племени, потому что иначе племя разрастется настолько, что его не сможет прокормить земля, на которой оно живет. Этому топаа обучили боги много поколений назад: большое количество людей означало нехватку еды и, следовательно, голод. На что отцы возразили, что следует выращивать больше еды. Они показали топаа, как сажать семена, поливать их и ухаживать за ними, а потом собирать кукурузу, бобы и кабачки, которые они привезли из своего далекого мира. Поскольку теперь пищи было достаточно, женщины более не должны были предотвращать зачатие. Но Тереза видела в этом хаос, уничтожение узора, который боги сплетали с начала мироздания. Пища и население будут расти, пока на земле не останется даже свободного клочка.

Но, как бы то ни было, план отцов не сработал, потому что они выращивали еду в количестве, неспособном удовлетворить потребности солдат из форта, и сейчас в деревнях люди умирали голодной смертью. Каждый день все больше топаа, тонгва и чумаш приходило в миссию с пустыми корзинами в поисках пищи. Отцы выдавали еду, если индейцы оставались и принимали христианство. Так люди из племени Терезы наполняли свои животы Иисусом и пшеном, и позволяли менять свои имена на Хуана, Педро и Марию.

Ее мысли вернулись к брату Фелипе и болезни, пожиравшей его дух.

Если бы Тереза могла заглянуть в душу молодого человека, то увидела бы невероятные страдания, поглощавшее его, словно огонь. Фелипе приехал в Новый Свет с одной целью: познать экстаз. Однако до сих пор он ускользал от него.

Точно как блаженный брат Бернар из Квинтавалле пятьсот лет назад, подумал Фелипе, заглядевшись на цветы в форме колокольчика в своей руке, и на мгновение позабыв, что собирался с ними делать. Став монахом-францисканцем, Бернар часто возносился мыслями к Богу через созерцание божественных вещей. О, Господня Благодать — познать этот величайший дар! Фелипе часто о нем мечтал, пытаясь представить себе, что чувствовал брат Бернар, когда однажды на мессе его разум так высоко вознесся к Богу, что он остолбенел и пришел в восторг, оставаясь неподвижным, а его глаза видели все от заутрени до девятого часа службы! Брат Бернар был награжден божественным сокровищем, и позже, в течение пятнадцати лет, его душа ежедневно возносилась в горние выси. Разум его настолько отстранился от всего мирского, что Бернар парил над землей, словно голубь, и иногда целых тридцать дней оставался на вершине самой высокой горы, где созерцал небесные чудеса.

Фелипе хотелось получить ту же милость, что и брату Массео, спутнику святого Франциска, который, запершись в келье, измучил свое тело постом, самобичеванием и молитвами, а потом пошел в лес и плачем и слезами испросил Господа даровать ему божественную добродетель. После чего с небес раздался голос Христа:

— Что ты отдашь взамен за ту добродетель, которой так жаждешь?

И брат Массео ответил:

— Господи, я с радостью отдам свои глаза.

И сказал Господь:

— Я дарую тебе добродетель и приказываю сохранить твои глаза.

Услышать голос Христа! Фелипе содрогнулся под тяжелым шерстяным одеянием. Именно ради этого он приехал на дикую землю — получить благословение божественным откровением, узреть Святой Лик. Когда Господь призвал его на миссионерскую службу, Фелипе сразу же откликнулся на его зов. Какое ликование царило в его деревне, когда объявили, что он избран в состав миссии, отправляющейся в Альта Калифорнию! Как гордился им отец. Как все собрались в небольшой церкви, чтобы помолиться за здоровье и успех Фелипе в его миссии. И как сердце Фелипе билось с надеждой и уверенностью в том, что в далекой стороне осуществится мечта всей его жизни о встрече со Спасителем.

Во время долгого путешествия через полмира Фелипе пытался представить себе, как это было: в день первого контакта шесть лет назад, когда отцы приехали к реке Порциункуле, к ним навстречу вышла недружелюбно настроенная толпа дикарей, размахивавших копьями и луками со стрелами. Боясь, что их убьют, отцы достали образ Матери Скорбящей и, подняв над головами, показали его дикарям. Чудо Господне! Язычники сразу поняли, что перед ними Дева Мария, и сложили оружие.

Фелипе посчитал это знамением того, что здесь скромный человек сумеет обрести дар Божий.

Дар Божий…

Забыв о цветах, зажатых в руке, и о стоявшей рядом индейской девушке, Фелипе поднял глаза и долго смотрел на горизонт. Голос звучал в его душе:

Блаженный святой Франциск, ежедневно общавшийся с Господом, находясь при смерти в Порциункуле в Италии просил, чтобы его похоронили на кладбище преступников. Я желаю того же. Я хочу, чтобы тело мое положили в самую скромную могилу на самом грязном участке земли.

Святой Франциск называл себя «самым мерзким созданием Господа». Фелипе жаждал смирить и унизить себя, так, как это сделал блаженный святой. Он хотел, чтобы люди плевали на него и поливали грязью, пока он будет принимать унижение подобно святому Франциску и его братьям.

А теперь сердце Фелипе терзалось новой болью, которая поселилась в нем и усиливалась с каждым днем, боль сомнения, вины и ненависти к самому себе. Потому что однажды ночью в коровнике, когда он лежал распростертый в куче навоза, ему было откровение и его внутренний голос внезапно прошептал: «Надменный человек! Разве желание унижения не является проявлением гордости? Как можно быть скромным и гордым в одно и то же время?»

«Святой Господь! — хотелось закричать Фелипе прямо сейчас, в этом саду, где он работал, в присутствии девушки-язычницы, совсем недавно принявшей Христа. — Взгляни на меня, на самого презренного из слуг твоих! Узри, как жестоко наказываю я этот жалкий труп по имени Фелипе. Взгляни на мою отвратительную еду и питье. На отметины ежедневного истязания недостойной плоти моей. И вознагради меня лишь слабым проблеском Твоего Святого и Божественного Лика!»

Его плечи обмякли. Этого было мало. После трех лет самоотречения, тяжелой работы и самоуничижения Фелипе с горечью понял, что сделал недостаточно для того, чтобы ему было даровано видение Христа. Ему надо было сделать больше. Но что?

«Если бы я только мог вернуться домой в Испанию, то я бы прополз на коленях через всю Европу в Порциункулу, где умер мой блаженный и прекрасный святой Франциск, чтобы отдать дань его памяти».

Гадая, что же так привлекло внимание Фелипе, Тереза устремила взгляд через сад, пастбища и поля на реку, извивавшуюся по равнине.

— Что вы видите, брат Фелипе?

— Порциункулу, — ответил он странным голосом. — Мы назвали ее так в память о блаженном святом Франциске.

— Что назвали? Вы говорите о реке? — Она ждала. Ее беспокойство усиливалось. — Брат! — Она легонько дотронулась до его руки.

Словно узрев видение, которого больше никто не мог увидеть, он глухо ответил:

— Рядом с Ассизи стоит скромная церквушка под названием Порцинкула, что означает «частица». Ее так назвали, потому что это было небольшое заброшенное и полуразрушенное строение. Блаженный святой Франциск пришел к ней однажды и, узнав, что ее построили в честь ангелов, которые вознесли Богоматерь к небесам в день ее Успения, решил отремонтировать церковь и пожить там какое-то время. В церкви Богоматери Царицы Ангелов Порциункулы в 1209 году от рождества Господа нашего святой Франциск испытал божественное откровение и ему открылся образ его новой жизни. Через много лет, когда он был смертельно болен, он попросил отвезти его в Порциункулу, чтобы окончить там свои дни. И вот теперь мы пришли сюда, в эту землю, пятьсот лет спустя после его смерти, и нарекли реку в честь той церкви, которую так любил святой Франциск.

Он закрыл глаза и немного пошатнулся.

— Брат Фелипе! — Тереза схватила его за руку и была поражена, нащупав кости под шерстяным рукавом. — Вам плохо?

Он открыл глаза и спустился обратно на землю — сильные смуглые пальцы сжимали его руку. Брат Филипе вспомнил: Тереза. Они вместе с Терезой собирали листья наперстянки. Он взглянул на нее глазами, полными боли, и нашел странное утешение в ее спокойном округлом лице, ее терпеливой душе, заставлявшей его вспоминать об ушедших столетиях. Было что-то особенное в этой девушке, его первой обращенной. Но он не мог до конца понять что. Она отличалась от остальных индейцев миссии. Широкий нос, линия волос на лбу, спускавшаяся в виде остроконечной вершины, ясные черные глаза, ждущие его вопросов. Она стояла здесь, словно олицетворение ответа, но в то же время была недосягаема для него, как звезды, солнце и луна.

Строения миссии располагались вокруг площади: четыре длинные крытые соломой хижины с внутренней галереей, соединявшей часовню, мастерские, столовые, склады, жилища священников и комнату, которую называли «монхьеро» — монашеская обитель, где на каждую ночь запирали женщин старше шести лет, выпуская их только поутру. Через небольшое окно сидевшие взаперти женщины могли слышать, как их мужчины наслаждались жизнью под звездами, куря трубки и кидая игральные кости. Отцы пытались отучить индейцев от азартных игр, но у них ничего не вышло, и в итоге они оставили им это приятное времяпрепровождение — при условии, что те будут ежедневно молиться и усердно работать на полях, опять молиться и опять работать.

Было уже поздно, и дверь в монашескую келью была заперта. Тереза ходила среди женщин, спавших на циновках, каждая под своим одеялом. В эту ночь заболело еще несколько человек. Они кашляли, хрипели, и их мучил жар. Никто из них не мог есть, и лишь немногие могли пить. Плоть отслаивалась от костей, когда их легкие выплевывали кровь. Как ни старалась Тереза отпоить больных чаями и отварами брата Фелипе, помочь им древними лекарствами топаа, болезнь упрямо находила новых жертв. Тереза знала, что во всем виноваты духи, привезенные белыми людьми из другого мира, чужие для этой земли. Белые люди не умирали, когда эти духи входили в их тела. Иные даже не заболевали. Но у топаа и других племен не было силы, способной противостоять проникавшим в них духам.

Многие из этих женщин пришли в миссию под защиту отцов, потому что боялись солдат — жестоких людей, которые любили напиваться и гоняться на лошадях за беззащитными индианками, заарканивая их, как животных, и насилуя. Мужья и братья женщин, с их копьями и стрелами, не могли ничего противопоставить солдатским мушкетам. И поэтому безопаснее было покинуть деревню и укрыться в миссии. Но какой ценой? Тереза размышляла над этим вопросом, осматривая битком набитую хижину и слушая гам из разных диалектов, пока тонгва пытались поговорить с чумаш, женщины укачивали на руках плачущих младенцев, а молодые девушки сидели с затравленными лицами, думая о том, как им теперь найти мужей и кто будет изучать родословную будущих супругов. В другие времена, в иной жизни, в голове Терезы наверняка пронеслись бы слова «распад общественного устройства». Но в эту ночь многих вопросов она поняла лишь одно: все в мире изменилось и стало не так, как надо.

Она подошла к самой дальней койке и опустилась на колени рядом с женщиной, отвернувшейся лицом к стене. При крещении ей дали имя Бенита. Ее изнасиловали солдаты, после чего она обнаружила, что забеременела. Когда у нее случился выкидыш, отцы заподозрили ее в совершении аборта из-за того, что она была не замужем. И тогда они наказали ее — прижгли ей ноги раскаленным железом, публично выпороли ее, обрили голову, заставили надеть власяницу и посыпать себя пеплом и каждый день носить деревянную куклу ребенка, выкрашенную красной краской, что символизировало аборт. На воскресной мессе она стояла перед церковью миссии, а прихожане насмехались и глумились над ней. Наказание должно было заставить индейских женщин оставлять нежеланных детей, потому как отцы говорили, что аборт — это грех. Но, похоже, отцы не понимали, что причиной такого количества выкидышей у топаа была болезнь. Подобно злым духам, терзавшим женщин лихорадкой и закупоркой легких — болезнью, которую отцы называли «пневмония», существовали духи, вызывавшие появление язв и сыпи. Тереза слышала, как отцы произносили слова «сифилис» и «гонорея». Подобно новым травам, животным и цветам, то были духи, неизвестные топаа. И организм людей не мог им сопротивляться.

Бенита умирала. Болезнь съедала не только ее тело, но и дух. Она не заставляла нерожденного ребенка покидать ее утробу. Но отцы не поверили ей. Пусть это послужит остальным уроком, так сказали они. Уроком должна была послужить и участь крещеных мужей и братьев, которые хотели вернуться к старой жизни: их отлавливали солдаты и привозили обратно, а потом заковывали в колодки, чтобы люди могли посмеяться над ними.

Тереза присела на корточки и подумала о женщинах и девушках, запертых в этой тесной хижине, без свежего воздуха, без теплого очага и без шамана, который мог бы отгонять духов. Достаточно появиться одной женщине, одержимой духом кори или духом тифа, чтобы заболели все: дух начнет завладевать людьми по очереди.

Похоже, что отцы просто не понимали. Но они вообще много чего не понимали.

Почему они продолжают носить в летний зной свои тяжелые колючие шерстяные одеяния, хотя здравый смысл подсказывает, что лучше всего ходить голым? Зачем заставляют женщин прикрываться, утверждая, что их обнаженные груди постыдны? Почему отцы называют людей «индейцами»? Ведь здесь множество племен с разными языками, мифами и предками. Например, эта женщина, думала Тереза, она из племени янг-на. Мы с ней из разных семей. Я не знаю ее традиций, она не знает моих. А вон те женщины из тонгва, и тоже никак не связаны с моим народом. Но отцы не понимают этого.

Тереза пыталась сохранить обычай рассказывать истории по вечерам, легенды и мифы, связывавшие поколения с их предками. Но отцы разделили кланы и даже семьи, забрав братьев в одну миссию, сестер в другую, бабушек и дедушек разлучали с внуками, кузенов с кузинами, и в результате истории, звучавшие по вечерам, не всегда принадлежали одному племени. Тереза боялась, что если так будет продолжаться, то старейшины умрут, не передав истории подрастающей молодежи. Поэтому она сидела вместе с подругами по несчастью и рассказывала им о путешествии Первой Матери с востока, о том, как она устроила землетрясение, наступив на нору черепахи. Она поведала им миф о чужеземце, который вышел из моря и принес топаа магические глаза. Но ее легенды ничего не значили для большинства из этих женщин, потому что у них были свои мифы и истории. И, когда она рассказывала им о человеке, вышедшем из моря, одна девочка спросила:

— Это был Иисус?

Мифы местных народов стали смешиваться с мифами христианства, и, что еще хуже, некоторые дети с трудом понимали, что говорила Тереза, потому как их учили только испанскому языку. А после крещения им всем давали испанские имена, поэтому они начинали забывать имена, которые получили при рождении в своем племени.

Тереза сжала в ладони кожаный мешочек, свисавший на шнурке с ее шеи. В нем лежал древний камень-дух, передававшийся еще от Первой Матери.

Возможно ли, что здесь крылась причина болезни, забиравшей жизни людей? Ее собственная мать скончалась от заболевания легких, и теперь другие тоже кашляли и горели в жару. Уж не из-за того ли это происходит, что племена перестали рассказывать истории? Глядя на больных и испуганных женщин, Тереза винила себя: «Я не должна была оставаться здесь. Мне следовало вернуться и позаботиться о пещере. Кто ухаживает за Первой Матерью? Никто, и поэтому мы теперь прокляты».

Она знала, что нужно делать. Чтобы спасти своих людей, ей придется отправиться в пещеру, хоть это и запрещено, а наказание за непослушание будет суровым. Ей просто надо спрятаться от солдат, чтобы ее не нашли, но поиски обязательно организуют, как всегда поступают в случае побега. Но не так она боялась наказания, как невозможности вернуться в пещеру.

И, конечно же, Тереза думала о Фелипе. Ее сердце разрывалось при одной мысли о разлуке с ним, потому что, убежав, она уже не сможет вернуться. Но ее люди болеют и умирают. Чтобы помочь им, она должна оставить своего любимого Фелипе и больше не вспоминать о нем.

Окно было достаточно широким. Подруги помогли ей забраться наверх, напутствуя благословениями и пожеланиями добра на языке топаа и диалектах, которых Тереза не знала. Она пообещала, что ее не сумеют поймать. Пообещала, что не позволит старым традициям кануть в небытие. И затем тихо, словно кошка, выпрыгнула в ночь.

Сначала, перебегая из тени в тень, Тереза направилась в сад лекарственных растений, ее путь освещали звезды и луна. В саду она нарвала цветков и зеленых листьев. Затем поспешила мимо конюшни на восток, где ее ждал древний путь, ведущий в горы.

Услышав странный звук, она остановилась.

Заглянув сквозь щелку в двери хлева, она не сразу поняла, что предстало ее глазам. И вдруг ахнула. В свинарнике между двумя стойлами на коленях стоял брат Филиппе, раздетый до пояса, и хлестал себя кожаной плетью-шестихвосткой. По его спине текла кровь.

Распахнув дверь, Тереза вбежала в хлев и упала на колени рядом с ним.

— Брат Фелипе! Что вы делаете?

Похоже, он не слышал и продолжал пороть себя.

— Прекратите! — закричала она, схватив плетку и вырывая у него из рук. — Что вы делаете, брат?

Фелипе посмотрел на свою руку, повернул голову и взглянул на нее пустыми глазами.

— Тереза…

Увидев, как изодрана его спина, как покрывают ее шрамы от старых ран, она заплакала.

— Зачем вы делаете это?

— Я… хочу, чтобы Господь счел меня достойным.

— Я не понимаю! Если вы созданы вашим богом, то разве это не значит, что вы достойны? Неужели он создает недостойных существ?

Она протянула руку и нежно потрогала красные рубцы на его белой коже. Ей хотелось приникнуть к его спине и исцелить ее слезами, позволив своей любви пролиться на него, словно бальзам.

Фелипе начал всхлипывать. Как объяснить ей, что его душа жаждет экстаза? Он хотел иметь стигматы, которые были у блаженного святого Франциска. Хотел приручать голубей и проповедовать рыбам в море. Он мечтал о видении. Господь и Дева Мария явились святому Франциску и его спутникам, так почему они не приходят к нему?

Набрав воды из поилки, Тереза, насколько могла, промыла его раны. Она оторвала подол своей юбки и вытерла тканью кровь, аккуратно промокнув места, где вместо кожи было мясо. И не переставая плакала, сквозь слезы осматривая тело брата Фелипе.

Он продолжал стоять на коленях, принимая помощь, словно ребенок, его костлявая грудь содрогалась от рыданий.

Наконец, когда она смыла всю кровь и его кожа высохла, Тереза помогла брату Фелипе подняться и продела его руки в рукава серой робы, надев ее монаху на плечи и вернув ему более пристойный вид. Потом, в полумраке хлева, она заглянула ему в глаза и произнесла:

— Скажите мне, чего вы хотите, брат Фелипе.

Горло у него пересохло, голос дребезжал.

— Я ищу истинного блаженства.

— А что это такое?

— Я расскажу тебе. Однажды зимним днем святой Франциск и брат Лео из Перуджи направлялись в церковь Богоматери Царицы Ангелов, и оба сильно мерзли. Святой Франциск обратился к брату Лео, который шел впереди:

«Если бы Господу было угодно, чтобы монахи нищенствующего ордена подавали пример святости и читали наставления по всей земле, то это не было бы истинным блаженством».

Пройдя еще одну милю, святой Франциск позвал его во второй раз:

«Брат Лео, если бы монахи умели ставить на ноги калек, давать зрение слепым, слух глухим, голос немым, то это не было бы истинным блаженством».

Чуть позже он снова сказал:

«Брат Лео, если бы монахи знали все языки и разбирались в науках, если бы они могли растолковать все Священное Писание и обладали даром предвидения или умели раскрывать тайны будущего, все секреты сознания и души, то это не было бы истинным блаженством».

Спустя некоторое время он опять громко крикнул: «Если бы монахи умели говорить на языке ангелов и объяснять движение звезд, знали бы о достоинствах всех растений, о птицах, рыбах, зверях, людях, горах и реках, то это не было бы истинным блаженством. И если бы монахи обладали таким даром проповедования, что смогли бы обратить всех язычников в веру Христа, то и это не было бы истинным блаженством».

Тогда брат Лео остановился и обратился к святому:

«Отец, научи меня истинному блаженству».

И святой Франциск ответил:

«Если когда мы придем к церкви Богоматери Царицы Ангелов, промокшие под дождем и дрожащие от холода, заляпанные грязью и ослабшие от голода, мы позвоним в колокольчик у ворот, и выйдет привратник, и мы скажем ему, что мы двое из братьев, а он разгневанно скажет, что мы лжем, что мы самозванцы, обманщики, ворующие у бедных их подаяние, и оставит нас на улице под снегом и дождем, где мы будем страдать от голода. И если, когда мы постучим во второй раз, привратник прогонит нас тумаками. И если из-за сильного мороза и голода мы постучим снова, со слезами упрашивая привратника впустить нас, и если он собьет нас на землю, изваляет в снегу и изобьет палкой, если мы примем все эти удары, жестокость и несправедливость с терпением и радостью, думая о мучениях Славного Господа Нашего, которые мы разделим из любви к нему, — вот это, брат Лео, будет истинное блаженство».

Тереза лишилась дара речи.

— Когда святой Франциск умер, — печально добавил Фелипе, — он был почти слепым из-за того, что пролил много слез за всю свою жизнь.

— Ваш бог хочет, чтобы вы всю жизнь плакали?

— Святой Франциск был призван Господом нести бремя Христа в своем сердце, прожить свою жизнь, как ее прожил он, проповедовать слово Божие. Воистину он был мучеником в деяниях своих. Святой Франциск искал позора и презрения из любви к Христу. Он радовался, когда его презирали, и горевал, когда хвалили. Он странствовал по земле, как пилигрим и чужестранец, не неся с собой ничего кроме распятия. Я хочу быть таким же, как он. Я хочу быть таким, как брат Бернар. Когда он прибыл в Болонью и дети на улице, увидев, что он странно и бедно одет, смеялись и издевались над ним, посчитав его сумасшедшим, он принял их насмешки с великим смирением и великой радостью из любви к Христу. Ища еще большего унижения, брат Бернар отправился на рынок, уселся там, и, когда большая толпа детей и взрослых собралась вокруг, сорвала с него одежду и напала на него, швыряя камни и грязь, брат Бернар молча покорился, на его лице было выражение высшего блаженства, и несколько дней кряду он возвращался на то же место, чтобы получить те же оскорбления, пока однажды горожане не задумались и не сказали: «Должно быть, этот человек — великий святой». Я хочу быть как они, — рыдал Фелипе. — Но, чтобы стать великим святым, я должен найти смирение в сердце. Как я могу жаждать величия и в то же время обладать смирением? Это мое мучение! Грех гордыни и тщеславия лишает меня истинного блаженства.

С тревогой Тереза подумала: болезнь бушует не только среди моих людей, она поразила и белого человека. Значит, она растворилась в земле и воздухе, в растениях и воде, и ее требуется изгнать прочь. В мире снова должно воцариться равновесие.

Она протянула ему руку.

Фелипе послушно пошел за ней. Они взяли мула и поехали по залитой лунным светом дороге на восток от миссии, мимо смоляных ям и болот, пока не очутились у подножия гор, которые отцы назвали Санта-Моника. Оттуда во тьме они добрались до наваленных друг на друга валунов с символами ворона и луны, и там Тереза сказала, что дальше нужно идти пешком. Чувствуя притяжение силы, с которой он был не в силах бороться, Фелипе покорно следовал на ее зов, настолько погрузившись в свою боль и страдания, что не задумывался над тем, куда и зачем его несли собственные ноги.

Когда в каньоне им повстречался гремучник, Фелипе отпрянул в страхе, но Тереза велела ему идти спокойно, и тогда змея не тронет их.

— Он наш брат и позволит нам пройти, если мы отнесемся к нему с должным уважением.

И в самом деле, они тихо прошли мимо, а змея уползла восвояси.

Когда они подошли к пещере, Тереза прошептала:

— Это святое место. Здесь ты обретешь исцеление.

Сначала в качества подношения она положила цветы на древнюю могилу, объяснив Фелипе, что, приходя в пещеру, надо всегда приносить дары Первой Матери. Потом она собрала небольшой костер и разожгла его с помощью своего огнива. Когда она бросила собранные в саду темно-зеленые листья в огонь, то сразу же поднялся дурманящий дым, покалывавший нос Фелипе ароматом марихуаны, которую он выращивал для лекарств. Огонь высветил символы, нарисованные на стене, и Тереза поведала Фелипе историю Первой Матери, в том виде, как она рассказывалась ее матерью и матерью ее матери.

Фелипе молча слушал, разглядывая странные символы на стене, и спустя некоторое время ему показалось, что боль немного отступила, и он почувствовал небольшое облегчение своих мучений.

Когда дым заполнил пещеру и в ней стало тепло и уютно, Тереза, теперь называвшая себя Марими, продолжая повествование об истории своего племени и повторяя по памяти мифы, доставшиеся ей от прошлых поколений, начала медленно снимать одежду, которую ее заставляли носить отцы: блузку и юбку, исподнее, обувь, пока не предстала перед Первой Матерью в своем естественном облике.

И это вовсе не шокировало молодого монаха, что-то внезапно изменилось. Фимиам наполнил его ноздри, голову и легкие, начала действовать целительная сила, и он уже не видел ничего странного в том, что стоял в древней пещере рядом с обнаженной индейской девушкой, слушая истории, которые в другом случае назвал бы отвратительным язычеством.

И спустя какое-то время, внимая ритмичному голосу, он ощутил ритм внутри себя, словно его пульс и дыхание, даже нервы и мускулы реагировали на произносимые нараспев Терезой слова. Не подозревая об этом, брат Фелипе сбросил с себя робу, сандалии и набедренную повязку и тоже остался перед Первой Матерью в скромной наготе.

С освобождением от тяжелых шерстяных одеяний, он почувствовал, как шоры спали с его глаз и оковы отвалились от ног. Он ощутил внезапную легкость, о которой никогда и не смел мечтать. Он почувствовал, что улыбнулся.

И потом что-то прикоснулось к его коже, словно крылья, словно шепот. Он зачарованно смотрел на смуглые пальцы, гладившие шрамы от старых ран на его плоти. Глаза Терезы наполнились слезами, когда она увидела иссеченное тело Фелипе, ребра и кости, свидетельство того, что в своем ежедневном поиске экстаза он изводил себя голодом и причинял себе боль. Как жестоко обращались с этими руками и ногами! Какими синяками покрыта его бледная кожа!

— Мой бедняжка Фелипе, — всхлипывала она. — Как ты страдал.

Она обняла его и прижала к теплой груди. Он зарылся лицом в ее волосы, обвил ее руками и крепко прижал к себе. Он ощущал, как ее слезы стекали ему на грудь. Его собственные слезы капали ей на голову. Они рыдали вместе, держа друг друга в жаре мистического дыма.

И затем что-то стало происходить. Фелипе начал покидать свое тело. Словно ангелы несли его, поднимая на крыльях, пока он не оказался под сводами пещеры, откуда посмотрел вниз и увидел двух божьих созданий, обнимавшихся нагишом, державших друг друга и наполнявших сердца друг друга любовью. Он видел, как мужчина опустил девушку на ложе из цветов и францисканской серой робы. Черные волосы девушки разметались, лицо светилось радостью. Фелипе видел израненную и покрытую шрамами спину мужчины и женские руки, ласкавшие его раны. Они целовались, долго и нежно, и Фелипе улыбнулся. А потом, к своему изумлению, засмеялся. В бесплотной форме он ощущал тепло и влажность, возвышенное чувство, заставлявшее его сердце подниматься к самому горлу, пока он не подумал, что сейчас умрет от желания, восторга и наслаждения. Он слышал, как мужчина вскрикнул, и увидел похожие на бриллианты слезы на черных ресницах девушки.

И внезапно пещера наполнилась чудесным ярким сиянием, и повсюду появились люди! Будто гора растворилась в воздухе, и теперь перед глазами Фелипе до самого горизонта простирались несметные толпы, уходя в пылающую бесконечность. В ослепляющем откровении он осознал, что это — души людей, живших до него и теперь обитающих в Благостном Свете Господа. Во главе безбрежного людского моря стояли пророки Илия и Моисей в сверкающих одеждах. А между ними Фелипе увидел Иисуса, преображенного в столп света. Над ними парила Царица Небесная, обращаясь то лучезарной голубкой, то прекрасной женщиной, сияя и блистая, даруя любовь и блаженство всем, кто находился внизу.

Фелипе громко закричал и почувствовал, как тело распадается на части и душа устремляется в небеса.

И потом ангелы нежно вернули его обратно на землю, в пещеру, к теплу и девушке, где брат Фелипе забылся самым сладким сном за всю свою жизнь.

Проснувшись, он сначала удивился, увидев, что лежит голым. Но затем, вспомнив, он понял, что это его естественный облик, что таким сам Господь создал его и всех мужчин и женщин, и что в наготе нет стыда. Разве блаженный святой Франциск не снял свои одежды, воскликнув: «Отче Наш на Небесах»?

Фелипе посмотрел на Терезу, тихонько посапывавшую рядом. Здесь был ответ на вопрос, который он искал, разгадка тайны девушки, что так сбивала его с толку. Он наблюдал за ней, когда она говорила с растениями, шепталась с ветром и пела под дождем. Она не боялась животных, а понимала их и, в отличие от Фелипе, была к ним так же близка, как и святой Франциск. Она ставила себя не над природой, как это делали люди, а наравне с ней. Вот истинное определение смирения! Она так долго была подле него и пыталась ему все рассказать, а он в своей слепоте не замечал этого.

Он радостно всхлипнул, слезы легко текли из его глаз, как когда-то из глаз святого Франциска. Брат Фелипе приехал в Калифорнию, чтобы познать экстаз, и он познал его.

Они вернулись в миссию до рассвета, не говоря друг другу ни слова, оба переполненные ощущением чуда и знанием того, что прошлой ночью они стали свидетелями действия целебной магии. Тереза забралась через окно обратно в монашескую комнату, а Фелипе отправился в свою келью.

Но он не остался в миссии. Прежде чем на следующий день солнце достигло зенита, он держал путь на запад, взяв с собой лишь буханку хлеба и небольшой сверток, спрятанный в рукаве робы. Брат Фелипе был преисполнен благоговением, счастьем и радостью. Больше не существовало ни боли, ни вопросов. Внезапно все встало на свои места, и он понял!

Святой Франциск умер в 1226 году и был похоронен в Церкви Святого Георгия в Ассизи. Четыре года спустя его тело втайне перевезли в великую базилику, построенную братом Илией. Во время закрытого от посторонних глаз перезахоронения один из братьев, будучи одержим религиозным пылом, отнял мизинец от правой руки святого и спрятал его в небольшом монастыре в Испании. Долгие годы реликвия хранилась в разных вместилищах, каждый раз во все более ценных и достойных, пока наконец священные кости не нашли свой последний приют в серебряном реликварии в форме человеческого предплечья и кисти. Когда отцы готовились к отплытию в Новую Испанию, где собирались основать миссию в Альта Калифорнии, им был тайно вручен реликварии, чтобы присутствие святого в далекой земле обеспечило успех их миссии.

То было подношение Фелипе Первой Матери.

В пещере он разделся, оставшись в одной набедренной повязке, и аккуратно завернул реликварии в робу, после чего закопал его в полу пещеры. Потом, вспоминая сорок дней и ночей поста святого Франциска, за время которого он съел полбуханки хлеба из преклонения перед Господом, который постился сорок дней и ночей, не принимая вообще никакой пищи, Фелипе покинул пещеру лишь с четками и буханкой хлеба в руках. И вместо того чтобы спуститься вниз к выходу из каньона и оттуда вернуться в миссию, направился вверх по каньону, обратив лицо к солнцу. На его губах сияла улыбка, и он поднимался все выше и выше, пока не исчез между верхушками деревьев и небом.

Глава 7

Если у Лос-Анджелеса есть сердце, думала Эрика, то оно находится на Олвера-стрит.

Медленно шагая по улице, мощенной кирпичом, протянувшейся через целый квартал, она чувствовала, как у нее поднимается настроение от прогулки по этому красочному месту, где торгуют сувенирами, изделиями из кожи, мексиканскими шалями, сомбреро, статуэтками святых и мексиканской едой, а уличные музыканты искрометно исполняют «Гуантанамеру». Эрика только что подкрепилась релено с острым перцем чили во внутреннем дворике старомодного ресторана, где сразу забываешь, что находишься посреди мегаполиса с пятимиллионным населением.

Она возвращалась из миссии Сан-Габриел, как вдруг, повинуясь непонятному импульсу, свернула с шоссе. Она понятия не имела, зачем это сделала. Ей просто надо было подумать. Поездка удачи не принесла. Хотя архивы миссии велись со дня ее основания в 1771 году, в них не нашлось ни одного упоминания об индейцах или отцах, которые могли бы изготовить объект, найденный Эрикой утром в пещере. Поэтому сейчас, повинуясь внезапному порыву, она со счастливым видом брела посреди толпы туристов и местных жителей, посещавших исторические достопримечательности, которые были частью скрытой романтической души Лос-Анджелеса. Вот церковь Богоматери Царицы Ангелов, построенная в 1818 году индейскими рабочими, притаскивавшими бревна из гор Сан-Габриел. По утрам в воскресенье здесь проводились куинсеньерос, торжества в честь достижения девочками пятнадцатилетнего возраста. Считалось, что эти веселые, возвышенные празднества вели свою историю от древних обрядов коренных американцев, из-за чего их и пыталась запретить католическая церковь. Дом Сепульведа, красивое старинное строение в викторианском стиле, возведенное в 1887 году. Дом Пеланкони, построенный в 1855 году, первое кирпичное здание в Лос-Анджелесе. И, конечно же, старейший в городе дом — Авила, построенный из кирпича-сырца в 1818 году, тридцать семь лет спустя после основания города. И от всех этих стен, Эрика точно знала, исходят волны угасших страстей и историй прошлого.

Выйдя на залитую солнцем площадь Плаза — парк в мексиканском стиле, над которым возвышалось огромное фиговое дерево, — она порадовалась тому, что догадалась в последний момент свернуть с дороги. У одиночества имеются свои преимущества, но иногда душа рвется в места, переполненные людьми. Все скамейки были заняты отдыхавшими туристами или горожанами, погруженными в течение «Лос-Анджелес таймс» и «Ла Опиньон».

А потом она увидела призраков, прозрачных людей в старинных нарядах, лошадей и повозки, шелудивых собак, ветхие саманные постройки и деревянные тротуары. Эрика уже привыкла видеть призраков, даже посреди бела дня в центре Лос-Анджелеса. Мертвые на самом деле никуда не исчезают. Археология доказала это. Она увидела женщин с зонтиками от солнца, кривоногого мужчину со значком шерифа, добытчиков мехов верхом на лошадях, всадников с бандитской внешностью, направлявшихся к ближайшему салуну. Люди думают, что сегодняшний Лос-Анджелес — дикий город. Посмотрели бы они на него сто пятьдесят лет назад! Прямо здесь начинался Дикий Запад.

Она заметила обнимавшуюся парочку молодых современных латиноамериканцев, они склонили головы друг к другу, точь-в-точь молодожены во время свадебного путешествия. Эрика никогда не думала, что в Лос-Анджелесе можно провести медовый месяц, однако Плаза с ее обстановкой старой Мексики, цветами, музыкой, вкусной едой, нарядными людьми и атмосферой веселья, похоже, оказалась прекрасным местом для двух влюбленных.

Вид работника китайского ресторана в заляпанном белом фартуке, прислонившегося к фонарному столбу с утренним выпуском «Таймс» в руках, вернул ее к действительности. Название Эмералд-Хиллс снова попало на первые полосы газет. На сей раз со словом «зловещий» в подзаголовке. Таблоиды раскопали старые новостные сводки о сестре Саре и странных происшествиях в Каньоне Призраков. Сестра Сара даже заявляла, что сама идея возвести Церковь Духов там, где ее потом и построили, пришла к ней после того, как в видениях ей явилась «женщина в белом одеянии». Эрика подозревала, что видение скорее имело отношение к игре на публику, чем к реальным событиям. Тем не менее статья вызвала целый ряд «встреч с неизведанным» у пещеры, а рабочие стали утверждать, что испытывали странные ощущения, находясь рядом с ней.

В газеты попала еще одна громкая история. Найдя реликварий с останками святого Франциска, Эрика связалась с Ватиканом. Ей сообщили, что реликварий был привезен в Калифорнию в 1772 году и значился в архивах миссии как пропавший в 1775 году одновременно с братом Фелипе, который исчез таинственным образом. Считалось, что его задрал медведь гризли. Эрика гадала, зачем монаху-францисканцу понадобилось закапывать кости святого Франциска в пещере, находившейся вдали от его дома. К тому же в индейской пещере.

Ватикан немедленно выслал своего представителя. Эрику вовсе не удивила быстрота, с которой они отреагировали. Дело было вовсе не в реликварии (тысячи подобных сосудов хранились по всему миру) и не в том, что Святой Франциск — один из главных католических святых. Тут в игру вступала политика. Хуниперо Серра был причислен к лику блаженных — первый шаг на пути причисления к лику святых. Однако многие выступали против его канонизации, называя такое решение весьма спорным. Все больше света проливалось на то, как отцы-миссионеры обращались с индейцами, и на католическую церковь обрушился шквал критики. Мощи святого, захороненные рядом с индейской могилой, вызвали ряд важных вопросов.

Хотя реликварий уже летел в Рим, дело получило столь широкую огласку в прессе, что верующие выстраивались в очередь у забора в Эмералд-Хиллс в надежде пройти внутрь и помолиться на том месте, где лежали кости святого Франциска. Люди с больными детьми или родственниками в инвалидных колясках, читавшие молитвы по четкам, дожидались момента, когда их впустят. Латиноамериканцы утверждали, что надпись «Ла Примера Мадре» свидетельствует о явлении в пещере Девы Марии, после чего СМИ стали сравнивать ее с пещерой в Лурдес. Газетная фотография, запечатлевшая защитный пластиковый каркас, установленный над скелетом, и тяжелые железные ворота, преграждавшие теперь вход в пещеру, напускала на нее атмосферу религиозной тайны — она действительно производила впечатление места, где происходят чудеса.

Утром, когда Эрика съехала с холма, у поворота на Тихоокеанское шоссе она увидела, как полицейские арестовали двух молодых людей, установивших поперек дороги заграждение со словами: «Раскопки в Эмералд-Хиллс — входная плата 5 долларов с человека». Эта сцена вызвала у нее улыбку. Лос-Анджелес, как никакой другой город, умел развлекать и делать на этом деньги.

Вернувшись обратно в реальный мир, который спешил мимо нее на каблуках и в туфлях-лодочках, Эрика открыла сумку, достала небольшой матерчатый кулек и вытряхнула его содержимое на ладонь: скромное распятие, отлитое из олова, с нанесенной на нем датой: «Анно Домини. 1781». «Возможно, оно посвящено важному событию, — сказал священник, когда Эрика объяснила, что распятие было закопано с заботой и почтением в ямке, выложенной цветами. — Может быть, рождению ребенка».

Рождению? Но чьему?

— Вы родились здесь, доктор Тайлер? — однажды Джаред задал ей такой вопрос, когда случай свел их вместе за одним столиком в кафе. Потом он быстро прибавил: — Вы так любите историю Калифорнии!

Вопрос удивил ее. Еще ее озадачило его внимание. В первый момент Эрике польстила мысль о том, что он ею интересуется. Но потом она подумала: он спрашивает не из дружеского любопытства, а изучает меня, совсем как я изучала его. Разве не этим занимаются враги, выискивая друг у друга сильные и слабые стороны? Она ответила дежурной фразой:

— Я из Сан-Франциско.

По крайней мере так написано в ее свидетельстве о рождении. Объяснить правду было трудновато.

Добрая сотрудница социальной службы больницы обратилась к девочке:

— Так, тебя зовут Эрика? Разве у тебя нет фамилии? Ладно, Эрика, скажи мне, мужчина, который привез тебя сюда, это твой папа?

Эрика ответила:

— Не думаю.

Ей было всего пять лет, но она уже сумела распознать выражение замешательства на лице взрослого человека.

— Что значит, ты так не думаешь?

— У меня много пап.

Социальная работница что-то записала, а Эрика завороженно глядела на длинные ногти, покрытые красивым лаком, и золотое кольцо, сверкавшее на руке приятной тети.

— А женщина, которую привезли с тобой, она была твоей матерью? — И быстро поправилась: — Она твоя мама? — Потому что Эрике еще не сказали, что женщина скончалась в реанимации.

Потом Джаред спросил:

— Ваша семья до сих пор живет в Сан-Франциско?

— У меня нет семьи, — ответила она. — Только я.

Не совсем ложь, так как она сама точно не знала.

Позже в другой комнате добрая сотрудница социальной службы спросила:

— Ну как?

И лысый мужчина, не подозревая, что Эрика слышала их разговор, ответил:

— Мои подозрения подтвердились. Я предположил, что ребенок, скорее всего, из какой-то общины хиппи. У женщины была передозировка наркотиков, да и парень, который ее привез, был одет весьма необычно. Что ж, мне удалось найти эту общину. По-видимому, ребенка бросили. Они сказали, что ее мать укатила с одним из байкеров. Что касается биологического отца — мать приехала в общину уже будучи беременной и родила ребенка там. Она никогда ничего не рассказывала об отце. Сомневаюсь, что она была замужем.

— Ты узнал имя матери?

— В общине ее звали Мунбим[7]. Вот и все, что удалось выяснить. Не думаю, что ты найдешь ее или папашу. Сомневаюсь, что они были женаты. Наверное, у нее даже нет свидетельства о рождении.

— Я его уже приготовила. Местом рождения мы записали Сан-Франциско.

— Что теперь?

— Ну, ее будет сложно пристроить, учитывая, что ей уже пять лет.

— Ты так думаешь? Некоторые пары были бы рады получить ребенка постарше, особенно такую хорошенькую маленькую девочку.

— Да, но есть в ней что-то странное…

Она подрастала, зная, что мать бросила ее, переезжая из одного приюта в другой. Окружавшие ее социальные работники менялись с пугающим постоянством, и поэтому Эрика сбежала в свои фантазии. Истории стали ее спасательным кругом, выдумки — мыслями.

В четвертом классе она представляла себе, как красивый мужчина в военной форме входит в классную комнату и говорит командным голосом.

— Я — генерал Макинтайр, и я приехал с поля боя, чтобы забрать свою дочь домой.

Они обнимались перед всеми детьми — Эшли, Джессикой и Тиффани, барракудами начальной школы на Кэмпбелл-стрит — и уходили, взявшись за руки, причем Эрика тащила охапку новых игрушек.

В пятом классе она видела себя лежащей в больнице при смерти после операции на мозге. Ей требовалось переливание крови, которую мог дать только родственник, и ее родители подбегали к постели, говоря, что искали ее, а потом увидели снимок в газете и заголовок: «Поможет ли кто-нибудь этой маленькой девочке?». Они были очень богаты и пожертвовали больнице деньги на строительство нового крыла, которое затем назовут в честь их дочери.

В шестом классе Эрика начала составлять семейный альбом из фотографий чужих людей. Она подписывала рядом с ними: «Мама и я на берегу моря», «Папа учит меня кататься на велосипеде». В седьмом классе она принялась регулярно обзванивать службы социального обеспечения детей и спрашивать, не связывалась ли с ними ее мать.

Социальные работники приходили и уходили, менялись приемные дома, школы, районы. Эрике казалось, что она жила внутри пинбольного автомата, отскакивая от перегородок и пружинок, и так без конца. Она росла жизнерадостной приветливой девчушкой с развитым воображением. В иных приютах было много малолетних преступниц. Но Эрика выжила, потому что им нравились ее истории. Она притворялась, что умеет гадать по ладони и на чайной заварке, и всегда предсказывала счастливое будущее.

Она ни на минуту не прекращала верить в то, что родители придут за ней.

Глядя на распятие в своей руке, она подумала: неужели оно сделано в честь дня рождения? Но чьего? И потом, посмотрев вокруг на отреставрированные здания, снова спросила себя: какой неведомый зов привел ее Лос-Анджелес? В глаза бросилась бронзовая памятная пластина с надписью: «Исторический памятник города Лос-Анджелеса — 1781 год нашей эры». И внезапно Эрика поняла: распятие было посвящено рождению не человека, а города.

Глава 8

Анжела

1781 год

Ну и местечко они нашли для своего поселения! Так размышлял капитан Лоренцо, пребывая не в лучшем расположении духа. Река протекала черт-те где, гавани не было, к тому же никаких скал или гор на берегу. Все лучшие города мира построены на реках или возле защищенных гаваней. А тут сидишь посреди неизвестно чего.

Лоренцо знал, что губернатор Неве намеренно выбрал эту местность для основания нового пуэбло. Не важно, что тут не было ни гавани, ни судоходной реки. Поселенцы приехали сюда, чтобы сажать зерновые и разводить скот, а эта задымленная равнина прекрасно подходила для такой цели. Лоренцо подумалось, что Неве очень доволен собой. А как же иначе, ведь он выполнил данное ему поручение: основать два поселения в Альта Калифорнии — на севере и на юге. Одно было названо в честь святого Франциска, а второе — в честь Девы Марии.

Господи, философствовал Лоренцо, дать городу имя местной реки, название которой само позаимствовано у церкви из далекой Италии! Оно было таким грандиозным и длинным, что редко кому удавалось произнести его с первой попытки. Эль Пуэбло де Нуэстра Сеньора ла Рейна ле Лос Анхелес дел Рио де Порциункула. Город Богоматери Царицы Ангелов на реке Порциункуле. Люди уже шутят на эту тему. Они смеются и говорят, что упоминание Порциункулы весьма кстати потому, что слово означает «частица», а разве не столько они получили от правительства в обмен на свое согласие приехать сюда? И что там про ангелов? Никто ангелов пока не видел, вместо них тут обитала группа колонистов-оборванцев, привезенных из Мексики, страны, где смешаны чуть ли не одиннадцать рас: индейцы, африканцы, мулаты, метисы, даже китайцы с Филиппин! Мексиканские солдаты Лоренцо плюс испанские отцы с их стадом индейцев мишен — все они слушали губернатора Неве на церемонии основания нового города. Но вот ангелов среди них не наблюдалось.

Лоренцо был одним из вербовщиков, которым поручили подкупом приманивать людей из Мексики для переселения в Альта Калифорнию. Каждому колонисту полагался участок под дом, два участка орошаемой земли и два — сухой земли. У них также были права на общие земли пуэбло, где можно было пасти скот и хранить дрова. Каждой семье была обещана трехгодичная зарплата в размере десяти песо в месяц и вдобавок к ней одежда, инструменты, две коровы и два быка, две овцы, две козы, два коня, три кобылы и один мул. В обмен на все это колонисты должны были возделывать землю в течение как минимум десяти лет.

Хотя, по мнению Лоренцо, посулы были щедрыми, тем не менее им с капитаном Риверой не удалось набрать необходимого количества колонистов. Люди спрашивали, что они потеряли в этом забытом богом месте. И, конечно же, оттуда невозможно было связаться с родными, которые оставались дома. В конечном итоге они отправились в тяжелое путешествие на север с теми, кого сумели уговорить, их было сорок два человека — поровну взрослых и детей, из которых одна девочка, дочь Лоренцо, умерла по дороге.

И вот мы здесь, размышлял он, дожидаясь завершения торжественных речей и щурясь на океан и далекие горы, где в воздухе все время висела туманная дымка. Одинокое место, думал он, оторванное от цивилизации. Здесь местных больше нас в тысячу раз. Хотя он сам был креолом, потомком испанцев, родившимся в Мексике, Лоренцо не презирал индейцев, в отличие от некоторых своих товарищей. На самом деле он восхищался их пристрастием к азартным играм и считал это единственным светлым моментом на дикой земле. Он согласился вербовать колонистов, потому что в качестве вознаграждения ему было обещано увольнение с военной службы, и Лоренцо, получив свой участок, планировал встретить здесь старость, разводя скот, охотясь и играя в азартные игры.

Лоренцо помрачнел. Как теперь сложится жизнь? Его жена, донья Луиза, все еще не утешилась после смерти их дочери. Хуже того, она не пускала Лоренцо на свое ложе.

Он вернулся мыслями к церемонии. Палило солнце. В вышине кружила пара краснохвостых ястребов. Новую площадь уже обнесли столбами, пометив выходившие к ней участки для строительства жилищ. Процессия, возглавляемая губернатором Альта Калифорнии и индейцами мишен, которые несли изображение Девы Марии, торжественно двигалась вокруг площади. Чуть поодаль за ней безучастно наблюдали индейцы янг-на, которым принадлежала эта земля.

— Мы здесь по велению Божию, чтобы спасать души, — говорил падре из миссии.

«Души! — цинично подумал капитан Лоренцо. — Мы здесь потому, что король обеспокоен возросшим присутствием русских в Альта Калифорнии и появлением на севере их поселений. Стянуть испанские войска в этот район понадобилось из-за того, что британцы положили глаз на побережье Калифорнии. Наша цель — получить пополнение из испанских граждан-католиков в самые сжатые сроки, обратить язычников в свою веру и призвать их заводить потомство, потому что, чем больше испанских католиков будет жить здесь, тем сложнее будет другой нации заполучить эти земли». Капитан Лоренцо посещал королевский двор в Испании тринадцать лет назад, когда испанский посол в России сообщил, что русские собрались оккупировать залив Монтерей. Король Испании решил действовать незамедлительно.

Так размышлял капитан Лоренцо, пока отец возносил молитву над новой площадью. Лоренцо ничуть не заботила затея с донесением слова Божия до местных дикарей. Его интересовали лошади и разведение скота. Вся эта земля, насколько видел глаз, совершенно свободна — бери, не хочу. Здесь можно неплохо разбогатеть.

Взгляд его упал на жену, донью Луизу, сидевшую вместе с женой губернатора и женами других офицеров в тени навеса, крытого соломой. Красивая женщина, подумал он с горечью, обладает силой духа, которая просто необходима на этом диком фронтире. Креолка, как и он сам, Луиза происходила из знатной испанской семьи. Это было заметно по ее горделивой осанке, невозмутимому выражению лица. Своих слез она никому не показывала. Если бы только у них было больше детей! Но Селена была центром вселенной для Луизы, а теперь этот центр исчез, как сгоревшая свеча. Чем заниматься даме из высшего общества здесь, где всю работу выполняют индейцы? Уж конечно, она не станет утруждать свои нежные руки готовкой или шитьем. Ее роль — воспитывать детей мужа и наставлять их на путь истинный. Но о детях остались лишь воспоминания. И при нынешнем положении дел ожидать прибавления семейства не приходилось.

Лоренцо снова попытался сосредоточиться на церемонии, после которой должен был начаться пир в честь основания пуэбло. Тогда он собирался потихоньку улизнуть, по возможности не обидев этим губернатора и падре.

А на другой стороне новой площади, на том самом участке земли, где однажды будет возведена церковь из саманного кирпича, стояли индейцы мишен и почтительно наблюдали за проходившей церемонией. У них на шеях на шнурках из грубой пеньки висели оловянные распятия с проштампованным годом, которые им вручили в качестве поощрения за участие в девятимильном шествии от миссии до места постройки нового пуэбло. Несмотря на болезнь и усталость, Тереза попросила разрешения пойти с остальными, ибо это был шанс для побега.

Она привела с собой пятилетнюю дочь Анжелу, получившую такое имя из-за того, что она была дочерью святого и ее зачали в пещере Первой Матери.

Тереза часто с любовью вспоминала брата Фелипе, который пропал шесть лет назад и, как все считали, украл кости святого Франциска из миссии. Люди говорили, что он уехал в Испанию. Он отвернулся от Бога и отправился домой, где продал священные реликвии и зажил припеваючи. Но Тереза знала правду. Брат Фелипе ушел, чтобы встретиться со своим богом.

Стараясь делать вдохи покороче из-за боли в легких, она разглядывала солдат и новых колонистов, впечатленных тем, что им удалось «заполучить» эту землю. Янг-на стояли в стороне, не догадываясь, не осознавая, что у них отняли земли предков. Тереза была потрясена. «Мы считали этих людей нашими гостями. Но теперь они будут строить дома на земле, принадлежавшей чужим предкам!»

Тереза терпеливо ждала, когда появится возможность для побега.

С того момента, как она поняла, что беременна, отцы-миссионеры следили за заблудшей, по их мнению, девушкой, назначив для присмотра преданную и принявшую крещение индианку. Они знали, что ей как-то удалось выбраться из монашеской комнаты, но у них не было никаких доказательств. Если это сошло с рук одной индианке, говорили отцы, то и все остальные могут сбежать, вызвав тем самым массовый исход обратно в деревни, оставив отцов без работников, которые трудились бы для них на полях и строили церкви. За шесть лет, миновавших со времени путешествия Терезы в пещеру, правила стали жестче, наказания более суровыми. Несколько раз вспыхивали восстания. Индейцы мишен бунтовали против порабощения со стороны отцов. Тогда в миссию прибыли солдаты с мушкетами, и индейцы, не имея защиты против такого оружия, снова были вынуждены покориться.

Поэтому, несмотря на жар, обжигавший ее кожу, и боль в легких, Тереза твердо решила: они с Анжелой должны сбежать во что бы то ни стало.

Вооружившись официальной бумагой на землю, подписанной королем Испании, капитан Лоренцо объезжал границы своего будущего ранчо: к югу до ручья, у которого не было названия и который он окрестил Балоной в честь родного города своего отца, к востоку до болот, обозначенных на бумаге, как «ла сиенега», и к северу до ла бреа, смоляных ям с древней тропой, тянувшейся с востока на запад через северную границу. Землю ему выдали на определенных условиях: сначала он получал права на использование ее в качестве пастбища, а если через несколько лет продолжал занимать и возделывать ее, то мог подать прошение о передаче этого участка в полную его собственность. Он уже решил, что, когда наступит тот день, назовет свой новый дом ранчо Палома.

В его распоряжении оказалось четыре тысячи акров, индейцы-рабочие уже занимались изготовлением саманных кирпичей — одна группа перемешивала ногами в большой луже глину с соломой, другая заливала смесь в деревянные формы, пока третья вынимала высушенные кирпичи из форм и складывала их штабелями. Индейцы много не просили, работая в основном за еду и бусы, которые потом просаживали в бесконечных азартных играх. Они ушли из своих деревень и поставили хижины на границе земельного участка Лоренцо. Он гадал, вернутся ли они к своей старой жизни, когда ферма будет построена. Надеялся, что нет. Ему бы пригодилась помощь для ухода за скотом и лошадьми.

Какое же это будет чудесное ранчо! Вскоре тут появится дом с конюшней и другими пристройками, стоящий в тени деревьев, которые капитан Лоренцо переправлял морем из Перу. Он представлял себе розарии и фонтаны, выложенные плиткой тропинки и открытые ветрам галереи. Внутри будут отполированные деревянные полы и большая тяжелая мебель Луизы, которую доставили из Мексики на телегах, запряженных быками, и до переезда оставили на хранение под брезентом в пуэбло: украшенные резьбой кровати с пологом на четырех столбиках, комоды, шкафы и столы. Луиза привезла с собой серебро и гобелены, оловянную посуду и стеганые одеяла, подсвечники для каминов, большие блюда для кухни. Это будет дом, в котором сочла бы за честь жить сама королева, с гордостью думал Лоренцо.

Но потом он вспомнил, как оставил Луизу в поселении, где она отдает приказы слугам-индейцам, чистящим и натирающим маслеными тряпками мебель для госпожи. С тех пор как они похоронили свою маленькую девочку в Соноранский пустыне, Луиза буквально одержима заботой о креслах и сундуках. Лоренцо уныло подумал, неужели теперь они станут ее детьми и она будет больше заботиться о состоянии своего бесценного письменного стола, нежели о чувствах собственного мужа.

Внезапно он увидел мрачное будущее: донья Луиза, без детей и без друзей (жены колонистов вряд ли могут составить компанию знатной испанской даме) все сильнее горюя с каждым проходящим годом, тихо бродит среди мебели, выискивая пятна и пыль, проклиная индейских служанок за их плодовитость и набрасываясь на них с руганью за несуществующие потертости и пылинки. Лоренцо видел себя — забытого, игнорируемого, ищущего утешения в объятиях смуглых женщин, но не находящего счастья в собственном доме, на которое, Господи, имеет право каждый человек! Совсем не за этим он приехал в Калифорнию.

Нужен был еще один ребенок. Но донья Луиза отвергала его стремления, и, будучи джентльменом, Лоренцо никогда не стал бы принуждать ее, к тому же не в его вкусе было заниматься любовью с женщиной, лежавшей неподвижно, будто труп.

Настроение у него окончательно испортилось, и Лоренцо решил отправиться на охоту. Погоняя коня в направлении гор Санта-Моники, он думал: только что-нибудь крупное. Олень или медведь гризли, сегодня на меньшее он был не согласен.

Пока отцы и губернатор праздновали, а колонисты начали осматривать свои новые владения, обсуждая друг с другом, что они собирались тут построить и посадить, Тереза потихоньку увела мула и, усадив дочку впереди себя, поехала по древней тропе в горы.

После полудня они добрались до места назначения. С трудом делая каждый вдох, вызывавший острую боль в груди, Тереза повела Анжелу мимо символов ворона и луны вверх по каньону в пещеру.

Косые лучи заходящего солнца высветили рисунок на стене.

— Это история Первой Матери, — сказала Тереза.

Истории были забыты. Все меньше людей жило в деревнях, и потому со временем деревень просто не останется. Племена в миссиях перемешались: тонгва с чумаш, кемайя с топаа, и отцы называли их габриелиньо и фернанденьо по наименованиям миссий. По вечерам рассказывали не те истории либо не рассказывали вообще ничего. Звучали легенды об Иисусе и Марии, так что предки топаа скоро будут забыты. Но Тереза собиралась поведать предания Анжеле и объяснить ей, что она должна продолжать передавать их другим, чтобы их история не исчезла в пыли веков.

— Ты не будешь жить по обычаям чужаков, — сказала она, сняв распятие. — Они не понимают наших людей.

Это брезгливое выражение на липах отцов, когда она призналась им, что беременна, часы допросов (кто был этот мужчина?), их настойчивость: кем бы ни был отец, его надо привести в миссию и крестить. Но Тереза гордо сохраняла молчание. То, что она сделала со своим телом, касалось только ее, и это было известно каждой женщине топаа. Люди, называющие себя «отцами», лишенные возможности производить потомство из-за обета безбрачия, пытались указывать местным женщинам, как им следовало вести половую жизнь. Ни один мужчина топаа не осмелился бы на такую наглость.

Объяснив Анжеле обычай оставлять подношение Первой Матери, Тереза закопала распятие в ямке с лепестками цветов. Мучимая болезнью и жаром, она даже не подумала, что ее поступок тоже носил символический характер, что она похоронила свою новую религию в сердце старой.

Сняв с себя камень ворона-духа, она надела его на шею Анжеле. Потом опустилась на колени перед девочкой и, взяв ее за плечи, проговорила:

— Тебя зовут Марими. Ты больше не Анжела. Я отведу тебя в деревню, где никто не слышал об испанском боге, который приказывает своим людям отнимать земли, принадлежащие другим. Ты будешь воспитываться в традициях топаа и Первой Матери. — Она прикоснулась ладонью к щеке девочки, этого ангела, подаренного ей святым, и сказала: — Моя любимая дочь, ты особенная и избранная. Головные боли, которые иногда у тебя бывают, — не болезнь, а дар, и когда-нибудь ты это поймешь. Но прежде…

Тереза внезапно закашлялась и согнулась пополам от боли.

— Мама! — закричал ребенок.

Тереза задержала дыхание, пока не унялась боль. Поездка в горы ослабила ее. Она и не подозревала, что настолько больна.

— Дочь, послушай меня. Твое новое имя — Марими, поняла? Ты больше не Анжела, потому что это имя христиан-чужестранцев, которые не связаны с нашей землей. Ты Марими, и будешь новой Хранительницей Пещеры. Ты поняла?

— Да, мама.

— Произнеси его, дочь. Назови мне свое имя.

— Меня зовут Марими, мама.

— Хорошо… Сейчас мы пойдем. На западе есть деревни, где никогда не ступала нога чужака. Там мы будем в безопасности. Солдаты не найдут нас. — Но когда Тереза шагнула к выходу из пещеры, ее ноги вдруг подкосились и она повалилась на земляной пол. — Я не могу идти дальше, — сказала она, задыхаясь. — Марими, слушай меня внимательно. Ты должна пойти за помощью. Ступай вниз по каньону и затем поверни прямо к морю. Сумеешь? — Девочка мрачно кивнула. — Там деревня… в ней еще живут наши люди. Скажи им, что я в этой пещере, пещере Первой Матери, и что я заболела. Скажи им ради меня, мое дитя. Ты все поняла? — Анжела повторила указания, и Тереза прислонилась спиной к стене. — У них есть лекарства. Я смогу вылечиться. И тогда мы будем жить среди нашего народа. Ступай, дитя. К морю. В деревню. И приведи их сюда. Я буду ждать.

Маленькая девочка, полная решимости выполнить поручение, спустилась по каньону, но потом заблудилась. Куда бы она ни поворачивала, всюду ей встречались только каньоны и камни, нигде не было моря или деревни. Она заплакала.

Внезапно перед ней возник полуголый человек с длинными спутанными волосами и лицом безумца. Кожа его обгорела на солнце.

Анжела бросилась бежать, но оказалась в тупике. Дикарь преградил ей выход из каньона.

Он возвышался над девочкой, недоуменно глядя на нее, — худой, со шрамами и ранами на грязном теле и изодранной полоской ткани вокруг пояса. Но у него были умные зеленые глаза, и через мгновение в них словно зажегся свет.

— Почему ты плачешь, дитя?

Голос у него был на удивление добрым, и она перестала плакать.

— Моя мама заболела, а я не могу найти деревню.

Он удивился. И затем оглянулся вокруг.

— Где она?

— В пещере.

Мужчина замер. Пещера. Он помнил пещеру… было ли то много лет назад или всего лишь вчера? Пещера, где он познал экстаз и прикосновение Десницы Божьей, после чего он каждый день гулял с Иисусом в горах.

Он нахмурился и внимательнее рассмотрел девочку. Волосы, форма глаз, полные губы. Тереза!

И что-то еще. Маленькая родинка на правой щеке. Его мать… разум боролся с воспоминаниями, которые он давно отринул от себя. И сестра. Та же родинка.

— Не плачь, малышка, — сказал он, улыбнувшись и обнажив поломанные зубы. — Я знаю, где твоя мама. Я знаю о пещере. Мы поможем ей. Она поправится.

Он протянул ей огрубевшую ладонь, и Анжела взяла ее.

— Стой! — вдруг раздался крик, эхом отразившийся от стен каньона.

Анжела и дикарь обернулись и увидели испанского офицера.

— Отпусти ее! — приказал он.

Брат Фелипе сделал шаг вперед, вытянув руки и собираясь все объяснить. Но палец на спусковом крючке был быстрее, и мушкетная пуля попала ему прямо в сердце, сбив с ног.

Анжела закричала. Лоренцо бросился к ней, схватил на руки и унес прочь от бездыханного тела. Выбравшись из каньона и добежав до места, где была привязана лошадь, он опустил девочку на землю и попытался утешить ее.

— Он не обидит тебя, малютка. Страшный дядя ушел.

Она затихла и смотрела на него.

— ?Habla Español?[8] — спросил он.

Она кивнула. И потом начала плакать и звать маму.

«Красивый ребенок», — подумал он, любуясь тем, как вдовий пик на лбу придавал лицу девочки очаровательную форму сердца. Почти того же возраста, что и его умершая дочь.

Одежда указывала на ее принадлежность к индейцам мишен. Беглецы?

— ?Cómo te llamas?[9]

— Мне надо вернуться к маме, — ответила девочка по-испански. — Она болеет.

— Болеет? — Лоренцо обвел взглядом каньон, в котором уже сгущались тени и воздух становился прохладнее. Значит, мать сбежала вместе с дочерью и пришла сюда, чтобы спрятаться от отцов. И она заболела. Когда наступит ночь, женщина окажется беззащитной перед кугуарами и медведями гризли, которые водятся в этих местах.

У Лоренцо появилась идея.

— Я отвезу тебя к маме, если скажешь, как тебя зовут, — промолвил он с улыбкой.

Она потерла кулачками глаза. У нее начинала болеть голова. Мама что-то говорила ей про имя, но она не могла вспомнить. Поэтому она сказала:

— Анжела.

Он подсадил девочку на лошадь. Сперва она тихо ехала у него на руках, но, увидев, что они удаляются от гор, принялась кричать и снова звать маму. Тогда Лоренцо, пришпорив лошадь, зажал ей рот ладонью, зная, что, будучи такой маленькой, со временем она обо всем забудет, особенно когда его жена примет ее как собственную дочь и окружит любовью.

Скача галопом через равнину, прочь от гор и моря, крепко сжимая в руках замолчавшего ребенка, мечтая о том, как Луиза снимет траур и снова пустит его в свою постель, Лоренцо решил, что сегодняшняя охота удалась на славу.

Глава 9

— Знаешь, после смерти жены он совершенно свихнулся.

Эрика, вздрогнув, обернулась. Джинни Димарко ответила на ее взгляд холодной улыбкой. Она прошла за Эрикой к бассейну, подальше от шумных гостей и громыхавших колонок. Несмотря на холодный ночной воздух, в подогретой воде кто-то плавал. Но на пляже за домом было темно и безлюдно.

Эрика знала, что Димарко пригласили Джареда на вечеринку с коктейлями, но он отказался прийти. Она подозревала, что теперь Джинни Димарко прибегнет к тактике мести обманутой хозяйки приема: будет распространять язвительные слухи о не явившемся госте, особенно если гость — глава Комиссии по наследию коренных американцев, а хозяйка — знатная и богатая покровительница искусств, одержимая идеей создать индейский музей имени себя.

Пять минут назад в апартаментах роскошного дома на пляже Малибу, походившего скорее на выставку керамики индейцев пуэбло, плетеных изделий с западного побережья, деревянных кукол качина, эскимосских тотемных столбов и масок племени квакиутл, Джинни приперла Эрику к стенке. Ее глаза загадочно сверкали.

— Каково это, снова работать с Джаредом Блэком?

Эрике не хотелось идти на вечеринку к Димарко, но Сэм напомнил ей, что, во-первых, это хороший пиар, а во-вторых, надо сделать приятное состоятельным людям, выделяющим деньги им на фанты. Поэтому Эрика надела единственный наряд, который у нее нашелся для коктейлей, — черное платье с тонкими лямками — и подобрала волосы, соорудив на голове нечто, напоминающее о визите в парикмахерскую. После носков и рабочих ботинок ей было непривычно ощущать на себе нейлоновые чулки и туфли на высоком каблуке.

— Я с ним не работаю.

— А! Ты с ним воюешь.

Короткий сухой смешок. Затем Джинни пробежалась глазами по Эрике и выдержала паузу, прежде чем добавить:

— Очень жаль, что у мистера Блэка оказались неотложные дела. Сегодня к нам приехали люди, которые хотели бы с ним встретиться. Важные люди.

Эрика уловила враждебный огонек во взгляде Джинни.

— Приглашение было отправлено почти месяц назад, — многозначительно добавила миссис Димарко.

Эрика поняла, что от нее требуется предоставить недостающую информацию, объяснить причину непростительного неуважения со стороны Джареда. Любопытно, а не использовала ли Джинни имя Джареда в качестве приманки, раз уж кто-то специально приехал, чтобы встретиться с ним, пообщаться и наладить связи в Сакраменто? Пока Эрика сдерживала себя (ее так и подмывало сказать, что Джаред остался в лагере посмотреть по телевизору повтор сериала «Я люблю Люси»), их беседу прервал какой-то гость, с восхищением сообщив Джинни, что вечеринку она устроила просто потрясающую. Эрика воспользовалась возможностью сбежать к бассейну, чтобы подышать свежим океанским воздухом, отдохнуть от гула и сплетен, побыть одной и попытаться разобраться в своих смешанных чувствах.

Джаред медленно завладевал ее мыслями и грезами, шепча: «То, что ты видишь, — это ненастоящий я». Эрике надо было осознать свой интерес к Джареду, найти его корни и выяснить, откуда он взялся. Но хозяйка приема, словно зверь на охоте, выследила ее.

— Ты ведь знаешь, что он свихнулся после смерти жены? — повторила она, не сводя с Эрики хищного взгляда.

С чего вдруг такой напор? Эрика не понимала. Может быть, Джинни надеется, что она, вернувшись в лагерь, начнет пересказывать услышанные скандальные истории, чтобы грубиян-комиссар понял, какой непростительный проступок он совершил.

— Сразу после похорон он исчез, — продолжала Джинни, будто Эрика попросила ее об этом. — Его семья устроила настоящую облаву, они прямо обезумели. Ну, я полагаю, в то, что он совершил самоубийство, они не верили, но слухи такие ходили.

Эрика ошарашенно моргнула. Джаред? Самоубийство?

— Ты не знала?

— Я была в Европе.

— Тогда все только об этом и говорили: да как Джаред пропал, да как полиция не может его отыскать. Лишь совершенно случайно четыре месяца спустя команда морских биологов обнаружила его на островах Санта-Барбары. Он превратился в настоящего дикаря. Его нашли совершенно голым, он ловил острогой рыбу в лагуне. Весь зарос, загорел, точно кокосовый орех. По крайней мере, так они рассказывали.

На дюнах появились темные силуэты. Семьи съезжались на ежегодный нерестовый ход грунионов и, оставляя свои машины на обочине Тихоокеанского шоссе, отправлялись на пляж с фонариками и кульками. Эрика, чьи мысли занимала одинокая фигура посреди выброшенных на берег деревяшек, раковин и морской капусты, почти не замечала их.

— Пришлось устроить за ним погоню, — с наслаждением продолжала Джинни, видя, как рассказ увлек ее гостью. — И тогда он скрылся в пещерах. Фактически, они выследили его, как зверя. В конце концов его поймали, дождавшись наступления ночи и увидев, где он развел костер.

Эрика вдруг вспомнила о бокале вина у себя в руке и отпила большой глоток, устремив взгляд на горизонт, туда, где океан сливался со звездным небом. Внезапно ее охватила жгучая ярость.

— Конечно, эта сенсация попала во все выпуски новостей, — не унималась Джинни. — Когда биологи привезли его домой, Блэк-старший требовал проведения психиатрической экспертизы, даже хотел посадить сына в психушку под наблюдение врачей. Но Джаред постриг волосы, сбрил бороду и вернулся обратно к работе, так будто ничего и не произошло. Но ведь это ненормально, не правда ли? Конечно, мужчина может горевать по умершей жене, но чтобы вытворять такое?

Она засмеялась, в лунном свете сверкнули бриллианты на ее шее.

— Не думаю, что мой Уэйд одичает, если я умру!

Эрика сжала бокал в руке. Ей захотелось выплеснуть вино в лицо этой женщине. Отвернувшись, она заставила себя внимательно следить за кострами, зажигавшимися вдоль берега.

Грунион — вид прибрежной рыбы, восьми дюймов в длину, с маленьким беззубым ртом. Каждый год, с марта по август, рыбки совершают ночной нерестовый ход на пляжах Южной Калифорнии. Тысячи грунионов плещутся на волнах — самки яростно зарываются в песок, откладывая икру, самцы кружат рядом и оплодотворяют ее. Потом они возвращаются в море до следующего нереста. Конечно, если их не поймают. Стоя в прибое и хватая ничего не подозревающих грунионов голыми руками, люди засовывают их в кульки.

Эрика и сама раньше участвовала в ловле грунионов, когда с фонариком, когда с кульком, а после сидела за полуночным барбекю и с удовольствием поедала несчастных рыбок. Однако сегодня это зрелище наполнило ее невыносимой печалью.

«Он свихнулся».

Эрика положила ладонь на грудь. Внезапно ей стало трудно дышать. В нескольких ярдах от нее пенные волны разбивались о песчаный берег и двое детей бегали по пляжу, оглашая окрестности воплями, похожими на крики чаек, и размахивая фонариками. Луч яркого света пронзил глаза Эрики.

Ослепительное солнце диких и открытых всем ветрам островов Санта-Барбары.

В следующее мгновение что-то врезалось ей в грудь, словно невидимая ударная волна. У нее перехватило дыхание.

— Только взгляни на это! — усмехнувшись, сказала Джинни. — Грунионам уже ничто не поможет.

Она покачала головой.

— Где же еще, как не в Южной Калифорнии, рыба будет выбрасываться на берег? Тут даже удочка не нужна! Неудивительно, что наши индейцы оказались неспособны защитить себя.

Эрика посмотрела на нее с недоумением. Потом поставила бокал на столик, извинилась и вернулась в дом.

Ни на кого не глядя, она прошла через толпу хорошо одетых людей и официантов в красных жилетах, ощущая усиливавшееся давление на сердце. Нашла Сэма, убедила его, что непременно должна уйти, и, когда он отдал ей ключи от машины, заверив, что доберется в лагерь на попутке, Эрика покинула дом Димарко и помчалась по Тихоокеанскому шоссе быстрее волн, несших на берег обреченную рыбу.

Заглушив двигатель и погасив фары, Эрика долго сидела в машине. Уронив вспотевший лоб на руль, она закрыла глаза и попыталась понять, что с ней стряслось.

Что это было у бассейна Димарко? Сердечный приступ? Паническая атака? Тупая боль за грудиной не отпускала ее, сбивая дыхание.

Его нашли совершенно голым на одном из островов Санта-Барбары, когда он острогой ловил рыбу…

Эрике безумно захотелось плакать. Но слез не было. Размеренно дыша, стараясь прийти в чувство, она ощущала тяжесть и что-то новое, поселившееся у нее в груди. Оно было темным и большим, словно незваная птица, сложив пыльные крылья, свила там гнездо и не желала улетать.

Эрика вылезла из машины и направилась в сторону освещенного лагеря археологов. Кожа у нее вся покрылась мурашками. Луна играла в прятки за верхушками деревьев, наблюдая за Эрикой. Точно глаза призраков, которыми населены леса Топанги.

В автомобиле Джареда было темно. Хозяин еще не вернулся из своей еженощной поездки незнамо куда. Ну а если бы он был здесь, что бы она ему сказала?

Подойдя к своей палатке, она заметила, что откидная дверь застегнута иначе, чем она ее оставляла.

Осторожно пробравшись внутрь, Эрика включила свет и осмотрелась. Больше всего она волновалась за находку, сделанную на четвертом уровне. Однако предмет был на том самом месте, куда она его положила. Она проверила металлический шкафчик с документами, тот был по-прежнему заперт. Так как она не хранила в палатке денег или драгоценностей, то не могла себе представить, кому сюда понадобилось вламываться. И все же она была уверена, что в палатке кто-то побывал.

Потом она увидела это. На своей подушке.

Обычный топорик, продававшийся в любом магазине стройматериалов, если не считать того, что его обернули полосками сыромятной кожи и украсили перьями, чтобы он выглядел, как индейский томагавк. Эрика прекрасно знала, что это означает.

Объявление войны.

Она задрожала. Кто-то посмел посягнуть на ее, частную жизнь, совсем как Джинни Димарко, с радостью рассказывавшая о злоключениях Джареда. На мгновение Эрика буквально рассвирепела. Затем вылетела из палатки в прохладную ночь, не обращая внимания на свое легкое платье и высокие каблуки, и отправилась прямо к кафетерию, зажав в кулаке томагавк. Игроков в дартс на привычном месте не оказалось, словно они знали, что она придет к ним. Она нашла их на окраине лагеря в свете костра, круг воинов, бросавших дротики в доску, прибитую к дереву.

Над остальными игроками возвышался огромный мужчина с седеющими волосами, заплетенными в индейские косы. Она его не знала. На нем была короткая нейлоновая куртка с вышитым на спине оскалившимся азиатским тигром и красно-желтой надписью: «Вьетнам, июнь 1966 года». Когда он обернулся, взгляду Эрики предстал военный знак отличия у него на плече — пылающее копье с надписью «199 Пехотная бригада». У него был развитой надбровный валик и мощная челюсть, от позы так и веяло агрессией; усмехнувшись, он проговорил:

— Надо же, смотрите кто пожаловал, наша подруга антропологша собственной персоной.

— Кто вы такой? — спросила она, подойдя к нему.

Несмотря на ее каблуки, он все равно был на голову выше Эрики.

— Вы не из нашего лагеря.

Он поднес к губам банку с пивом и отхлебнул, изучая ее прищуренными глазами.

Эрика протянула томагавк.

— Ваше?

Вытерев рот широкой ладонью, великан сказал:

— Знаешь что? Помню, когда я рос в резервации, вы, белые сучки, частенько приезжали из ближайшего университета и целое лето изучали нас.

Она подняла оружие выше:

— Я спросила: это ваше?

— Вы ходили вокруг со своими фотоаппаратами и блокнотами, одетые в такие короткие-прекороткие юбки, сверкая задницами перед озабоченными индейскими пареньками, а сами клеились к своим чокнутым мягкотелым дружкам-антропологам с их модными куртками и рюкзаками. Вы, небось, думали, что мы все безумно хотели вас, да? А на самом деле мы только смеялись над вами, когда вы получали зачеты за семестр, записывая легенды, которые услышали от нас. Вы ведь не знали, что мы выдумывали их, потому что никогда не отдадим вам наши настоящие, священные истории.

Едва Эрика раскрыла рот, чтобы ответить, он шагнул к ней и с угрозой в голосе произнес:

— Мы слышали, вы собрались проводить анализ ДНК скелета. Но вас ждет нехилый сюрприз. Вы не будете соскребывать никаких клеток с моего предка и рассматривать их под микроскопом. Нам не нужны лаборатории, чтобы узнать, кем были наши старейшины.

Он сделал еще один шаг, и, когда Эрика мельком бросила взгляд через деревья на лагерь, засмеялся.

— Что, подруга, уже струхнула? Какая досада, что никто не спешит к тебе на помощь, да?

Раздался хруст шагов по веткам, и в освещенный круг вошел Джаред со спортивной сумкой на плече.

— Чарли, какого черта ты тут делаешь?

Глаза великана сверкнули.

— Меня зовут Койот, мужик.

— Тебе здесь не место. Ты на охраняемой территории.

— Это свободная страна. Индейская страна. От моря до моря.

Когда Джаред вопросительно посмотрел на Эрику, она передала ему томагавк.

— Я нашла его в своей палатке.

— Кто-нибудь из вас узнает этот предмет?

Мужчины проигнорировали вопрос, продолжая играть в дартс. Джаред размахнулся и метнул топор с такой яростью и силой, что, попав в яблочко, тот расколол мишень пополам. Он повернулся к Койоту.

— Взлом и проникновение — уголовное преступление. Запомни на будущее.

— Это ваши законы, а не наши!

Койот ткнул толстым пальцем в их сторону.

— Вы, белые, сделали все возможное, чтобы лишить нас, индейцев Калифорнии, наших земель и традиций. Договоры 1850-х годов так и не были ратифицированы Сенатом, и из-за этого мы потеряли свои территории. Бюро по делам индейцев систематически не учитывало индейцев Калифорнии полностью, и теперь у нас наименьшее финансирование на душу населения по сравнению со всеми остальными. Блин, мужик, половина наших племен даже не признана на федеральном уровне, и поэтому мы не получаем денег, в отличие от других индейцев. Индейцам Калифорнии не хватает экономической и государственной помощи, а все из-за того, что нас когда-то лишили земли. Ни с кем другим во всей стране не обошлись так, как с нами. Поэтому засунь себе куда-нибудь свое уголовное преступление.

Джаред схватил здоровяка за рубашку и вполголоса сказал:

— Не знаю, что ты задумал, но тебе лучше собрать вещички и уйти прямо сейчас.

Койот отстранился, разглаживая рубашку.

— Запомни, мужик. Мы больше не будем сидеть сложа руки. Мы становимся активнее, организованнее. Ты думаешь, что мы просто кучка тупых краснокожих, но ты сильно ошибаешься. Вы разрешаете этим людям приходить сюда и молиться.

Он махнул ручищей в направлении ограды на противоположной стороне Эмералд-Хиллс Драйв, где группа ньюэйджеров[10] воздевала руки к небу и произносила мантры.

— Это оскорбляет нас! Всякие христиане с их фальшивой новой религией приходят к нашей святыне и прикидываются такими из себя набожными. Тебе бы понравилось, если бы мы надели перья и бусы и устроили танец дождя посреди Собора Святого Петра? Времена меняются, мужик. Мы уже подали иски против издательств, выпускающих словари со словом «скво». Это слово оскорбляет наших женщин. Мы заставим ботаников изменить названия растений, в которых оно присутствует. Мы даже собираемся покончить со словом «индеец», потому что мы не из Индии, мужик. И мы не коренные американцы, мы — главные американцы. Поэтому смотри в оба, мистер белый адвокат, и увидишь силу сынов Сидячего Быка и Неистового Коня.

Джаред взял Эрику под локоть и быстро увел ее.

— Придется быть поосторожней, — тихо сказал он. — Койот появился здесь не просто так, он будет заниматься агитацией. Хотя местные в большинстве своем аполитичны и неагрессивны, им лишь бы зарплату получить, Койот обладает даром убеждения. Он один из вожаков Красных Пантер.

Эрика вздрогнула, почувствовав прикосновение Джареда к своей коже. В одно мгновение были забыты и Койот с томагавком, и индейцы с пещерой — Джаред был рядом, притрагивался к ней, и на нее вновь нахлынула волна чувств.

— Красных Пантер?

Губы сами выговаривали слова. Ей хотелось спросить об островах Санта-Барбары. Нашел ли он там то, что искал?

— Это радикальное ответвление Движения американских индейцев. После захвата Алькатраса и Вундед-Ни ищут новое место, где можно было бы излить всем свои жалобы и обиды. Они положили глаз на пещеру.

Ее грудь сдавило еще сильнее.

— Что за человек этот Койот?

— Настоящее имя — Чарли Брэддок. Пытался примкнуть к разным племенам, от суквамиш в Вашингтоне до семинолов во Флориде. Никто из них его не принял, потому что он не сумел доказать своей принадлежности к этим племенам. Тогда он решил присоединиться к непризнанному властями племени, где от него не стали требовать проверки родословной.

— Так он на самом деле не индеец?

— Если в Чарли и течет индейская кровь, то ему ее перелили на донорском пункте Красного Креста. Прежде чем вступить в движение индейцев, он пытался подработать наемником в Африке, а еще раньше был водителем «скорой помощи», откуда его выперли после ареста — он выдавал себя за доктора. Все эти разговоры о жизни в резервации — полная чушь. Чарли родился и вырос в долине Сан-Фернандо и учился в средней школе для белых. А эта его куртка просто смех — никогда он не служил во Вьетнаме. Когда объявили призыв, Чарли по-тихому перебрался через границу в Канаду и переждал там. Ему повезло, что до него очередь не дошла. Но не стоит недооценивать его. Он опасен как для белых, так и для индейцев.

Они вошли в лагерь под свет фонарей. Джаред перебросил спортивную сумку на другое плечо и внезапно поморщился от боли, схватившись за бок.

Эрика встревожилась:

— Вам плохо?

— Ничуть!

Однако Эрика увидела, что его лицо побледнело и покрылось потом, хотя ночь выдалась прохладной.

— Нет, правда, все нормально. Банальный ушиб. По глупости.

— Что стряслось?

Он попытался улыбнуться.

— Вышел не в ту дверь.

— Может, мне сбегать за врачом?

Он помотал головой.

— Мне просто надо выпить. Трудный выдался денек.

Его взгляд скользнул по волосам Эрики, все еще подобранным и закрепленным заколкой с искусственным бриллиантом, а затем опустился на ее обнаженные плечи.

— Красивое платье, — пробормотал он.

Ее сердце сжалось.

— Я только что вернулась от Димарко с вечеринки.

Джаред стоял посреди дубов, палаток и проходивших мимо людей, так словно они с Эрикой были одни на вершине мира, где не могли думать ни о ком, кроме друг друга.

— Все равно, красивое платье, — тихо произнес он.

Сердце у нее замерло. «Он свихнулся после смерти жены».

— А вы храбрая — в открытую выступили против Чарли и его дружков.

— У меня это уже не первый раз в жизни, — ответила она. «Нет ничего более действенного, чем взгляд прямо в глаза.

Всегда помни об этом, Эрика. Когда противостоишь хулиганке, смотри ей в глаза. Если против тебя несколько человек, выбери из них одну и смотри ей в глаза. Она попятится, и остальные побегут за ней. И когда ты в зале суда, поймай взгляд судьи. Смотри только на него. Не смотри на своего адвоката или бейлифа, или судебного стенографиста. Ты будешь поражена, когда поймешь, сколько силы сокрыто в твоих глазах».

Голос из прошлого говорил о хулиганках, девочках, потому что задирами, с которыми Эрике приходилось встречаться лицом к лицу в суде по делам несовершеннолетних, были наглые девчонки, таскавшие ее за волосы и называвшие Эрику «мусором из долины».

— Я передам охранникам, чтобы они последили за Койотом, да и за вашей палаткой тоже, — сказал Джаред. — Пойдемте, выпьем со мной. Как раз расскажете, что я пропустил на вечеринке.

В автомобиле Джареда Эрика была только один раз, в самом начале раскопок. Ей запомнилась «гостиная». За сиденьями водителя и пассажиров размещался кожаный диван и два кожаных кресла. Между ними стоял телевизор с видеомагнитофоном. Рядом располагался впечатляющий «бизнесцентр» с факсом, телефонами и компьютером, а за ним — мини-кухня, укомплектованная холодильником и посудомоечной машиной, плита с духовкой, микроволновкой и новейшей моделью кофеварки для приготовления кофе со взбитыми сливками. Эрика припомнила, что сквозь приоткрытую дверь еще заметила в спальне широченную кровать.

Но когда сейчас она вошла вслед за Джаредом и он включил свет, она увидела, что произошли разительные перемены.

Письменный стол заменила чертежная доска. Эскизы домов и офисных зданий висели, пришпиленные к стене, поверх судебных памяток и пресс-релизов по проекту Эмералд-Хиллс. На месте ручек и блокнотов теперь находились приборы для черчения и карандаши. Но самое удивительное: на небольшом обеденном столике стояла масштабная модель роскошного дома в стиле модерн, вместе с окружающим ландшафтом и плавательным бассейном.

— Вы это сами проектируете? — спросила Эрика изумленно.

— Всего лишь хобби, — ответил он, но в его голосе послышалась гордость, он был явно доволен ее реакцией. Джаред посвятил много ночей тщательному воссозданию модели из картона и пробковой древесины — вплоть до крошечных медных ручек на всех дверях.

Эрика разглядела внутри мебель и крошечных человечков.

— Это кто? — спросила она.

— Просто люди, для масштаба.

Эрика подумала немного, скользя взглядом по просторным комнатушкам, сочиняя жизнь, которая в них протекает.

— Это семейство Арбогастов, — произнесла она. — Софи и Герман Арбогаст и их дети Билли и Маффин. Софи не работает, но на добровольных началах помогает персоналу в Больнице святого Иоанна и еще в качестве гида-доцента водит экскурсии по музею Гетти.

Эрика заглянула в комнаты верхнего этажа со срезанной крышей, откуда лестницы вели в никуда.

— Герман — кардиохирург. У него кризис среднего возраста. Он подумывает о романе с медсестрой из своего офиса. Считает, что Софи не знает об этом, но на самом деле она знает и надеется, что он решится на интрижку, потому что сама весь прошлый год изменяла Герману с его товарищем по работе.

Она наклонилась, чтобы заглянуть в кухню и соседнюю общую комнату.

— Билли очень радуется тому, что его переводят из кабскаутов в бойскауты, а Маффин отправилась на прогулку, потому что у нее наконец-то исчезли прыщи, и она надеется, что теперь уж точно понравится мальчику, рядом с которым сидит на лекциях по истории.

Эрика выпрямилась и взглянула на Джареда.

— Очень красивый дом.

Увидев, как он смотрит на нее, она смутилась.

— Это у меня вредная привычка такая, придумывать всякие истории.

Он улыбнулся и покачал головой. Потом открыл дверь и скрылся в спальне.

Какие любопытные метаморфозы произошли в личном мире Джареда! Своды законов уступили место чертежным карандашам, а судебные справки — архитектурным проектам. Словно архитектор брал верх над юристом, возвращая себе прежнюю жизнь.

Он вышел из спальни, прижимая ладонь к боку, прошагал в ванную и там осторожно снял рубашку и осмотрел ребра. Эрика видела его отражение в зеркале: уже появился устрашающего вида синяк.

— Так значит, вы получили ушиб, — сказала она, — на занятиях по метанию томагавков?

Он высунул голову из-за двери.

— Что, простите?

— Так вы каждую ночь отправляетесь на уроки по метанию томагавков?

Он с недоумением воззрился на нее. Потом рассмеялся и болезненно скривился.

— На фехтование!

Он вынес из ванной аптечку.

— Огораживание[11]! Расставляете частокол? Столбы и заборы? Куете железо?

— Рапиры, шпаги, сабли, — он изобразил рукой пиратский жест, из-за чего снова вздрогнул от боли. — Я расслабился, и мой достойнейший противник достал меня.

Эрика внезапно представила, как он стоит в боевой позиции и говорит: «За Францию и королеву!» И потом ловко уходит от уколов, делает ложные выпады и двигается легко и быстро, со свистом рассекая рапирой воздух и выкрикивая: «Туше!»

Спорт аристократов. Опасный спорт.

Пока он доставал эластичный бинт и распаковывал его, Эрика остро почувствовала, насколько тесным было жилое пространство Джареда. Сейчас они находятся всего в паре футов друг от друга, оба полуодетые (или, как сказал бы оптимист, полураздетые, на мгновение подумала Эрика). Он без рубашки, она в легком платье для коктейлей. Когда он попытался обернуть бинт вокруг груди (что ему не удавалось, поскольку тот все время выскальзывал у него из рук), Эрика подошла и предложила:

— Давайте я помогу.

Она прижала повязку к грудине и попросила его придержать этот край, пока будет перевязывать ребра. Джаред старался не морщиться, но она видела, что ему больно.

Размотав эластичный бинт, обернув его вокруг груди и наклонившись, чтобы крепко стянуть бинт на спине, она заметила, что от Джереда исходит слабый аромат мыла, а кончики его волос еще в завитушках после душа. Но кожа у него была теплой и сухой, и под ней трепетали крепкие мышцы. Каждый вечер, не давая себе послаблений, Джаред Блэк занимается энергичным, требующим полной отдачи, спортом. Зачем? Ради физической формы? Или здесь кроются более глубокие причины, заставляющие его скрещивать шпаги с другими людьми?

Когда он вдруг шумно вздохнул, Эрика замерла.

— Извините! Думаете, оно сломано?

— Нет. На самом деле все не так плохо, как выглядит. Болит лишь, когда сердце бьется.

Она продолжила перевязку. Он спросил:

— Где вы научились таким легким прикосновениям?

— Во время работы с хрупкими предметами.

Их взгляды встретились.

— Я не хрупкий.

Она не поверила этому. Было у Джареда в душе что-то очень уязвимое, что он изо всех сил старался защитить. Ей хотелось узнать, что именно, но нельзя же взять и заявить человеку: «Говорят, вы однажды свихнулись».

Поэтому она произнесла:

— Нам не хватало вас на вечеринке.

— Я скорее соглашусь запломбировать канал!

— А я думала, вам нравятся Димарко. Они многое делают для индейцев.

— Это псевдоинтеллектуальные либералы, которые вкладывают деньги в фильмы вроде «Танцующего с волками», но точно не обрадуются, увидев коренного американца за своим обеденным столом. На вечеринке были индейцы?

— Был один. Кажется, вождь какого-то племени из долины Коачелла.

— И готов поспорить, что он был одет в костюм от Армани и приехал на «порше». Эти вожди, владеющие казино, неплохо живут. Очень малая часть доходов от игорного бизнеса перепадает простым людям в резервациях. Джинни толкала речь о-том-что-в-резервациях-нет-мыла? Ее излюбленный способ вытягивать деньги из дамочек за обедом, гарантированно открывает их чековые книжки. Бедные индейцы, у них в резервациях нет мыла!

Эрика перетянула грудь Джареда, потом завела бинт назад другой рукой, и на секунду он оказался в ее объятиях.

— Нет, этой истории я не слышала, но Джинни выдвинула теорию о том, что благодаря грунионам испанцам удалось легко завоевать Калифорнию.

Она по-прежнему разматывала бинт, руки обвивали его, но не прикасались.

— Мне нравится ваша прическа, — тихо сказал Джаред. — Постойте, тут у нас беглец.

Он протянул руку и поднял непослушный локон с ее шеи, заправив его обратно в заколку.

Эрике вдруг захотелось припасть к нему, положить голову ему на плечо, прижаться, забыть о своей борьбе и побыть слабой. Но она продолжала делать перевязку, пока не кончился бинт, и, когда она его закрепила, Джаред, глядя на нее, пробормотал:

— Ради всего святого, монтрезор!

— Что, простите?

— У вас глаза цвета амонтильядо. — Он улыбнулся. — А щеки теперь цвета вашингтонских яблок.

— Ненавижу краснеть. Я завидую женщинам, которые хладнокровно скрывают свои эмоции. — Она отошла от него. — Все, готово. В будущем советую вам не играть с ножами.

— Шпагами.

— Какая разница? — Она сдержала улыбку.

— Мне не нравятся женщины, которые хладнокровно скрывают эмоции. Румянец вам к лицу. Как и платье.

Ее щеки запылали. Мгновение он смотрел ей прямо в глаза, потом отвернулся, чтобы распаковать коробку из химчистки, откуда достал чистую отглаженную рубашку в полиэтиленовом пакете.

— Вам вина или виски?

Она не стала долго раздумывать.

— Вина. Белого, если найдется.

Эрика наблюдала, как он надевает рубашку — похоже, шелковую, дорогую и пошитую на заказ, — и отметила, что ткань ровно легла на его широкую спину. Он застегнул все пуговицы, кроме верхней, оставив воротник открытым, и потом заправил рубашку в штаны.

Когда Джаред разливал напитки, они внезапно услышали мягкий, шепчущий звук. Тук-тук стучали капли дождя, падая на крышу автомобиля. Оба посмотрели наверх, словно потолок был прозрачным и можно было увидеть нежданные грозовые облака в ночном небе. Ощущение интимности в небольшом пространстве усилилось. Эрика прокашлялась.

— А что, Красных Пантер действительно стоит опасаться?

— Они считают, что мне следовало давным-давно прикрыть ваш проект. — Джаред протянул ей бокал вина. — Вы знаете, что сейчас девять племен заявили о своих правах на владение пещерой?

Она вскинула брови.

— Я не знала, что она вообще кому-нибудь может понадобиться!

— За признание на федеральном уровне борются восемьдесят калифорнийских племен. Вся загвоздка в том, что необходимо доказать свою настоящую, исторически подтвержденную родословную. Местные племена, которые могут заявлять о том, что им принадлежит пещера, а вместе с ней и скелет, имеют больше шансов на попадание в государственный реестр индейских племен и соответственно на получение субсидий и финансирования. — Он бросил пару кубиков льда в виски. — К сожалению, остальные племена не хотят, чтобы новые племена были признаны, потому что тогда им будет доставаться меньше денег. Таким образом, мы с вами находимся на передовой ожесточенной битвы.

Они пригубили свои напитки в тишине.

— Почему фехтование?

Он прислонился к кухонному столику. Никому не хотелось садиться.

— Стараюсь управлять гневом. Выпускаю пар. Если я не скрещу с кем-нибудь шпаги, то могу наделать глупостей.

— На кого вы злитесь?

— На себя.

Она ждала, что он скажет дальше.

Он разглядывал бокал у себя в руке и прислушивался к дождю, собираясь с мыслями. И наконец решился:

— Я никогда не встречал человека, похожего на Нетсую. — Его голос звучал приглушенно, точно дождь. — Она была необычной, неистовой, страстной. Но быть мужем такой женщины нелегко. Она недолюбливала белых и с трудом совмещала любовь ко мне с крестовым походом за права индейцев. Часто ходила на встречи, на которые меня даже не пропускали.

Он глубоко вздохнул, из-за чего на его лице мелькнула гримаса боли, потом отхлебнул виски. Эрика почувствовала, что Джаред собирается открыть ей нечто очень личное.

— Когда Нетсуя заподозрила, что беременна, она не пошла к обычному врачу. У нее была подруга акушерка, женщина из племен помо. Нетсуя хотела родить ребенка дома, и я согласился, но только позже узнал, что не буду присутствовать при родах. Какие-то тайные ритуалы, на которые мужчинам не дозволялось смотреть. Мне пришлось согласиться и на это.

Он сделал еще один глоток, но, рассказывая свою историю, не расслабился. Наоборот, Эрика слышала напряжение в его голосе.

— Я хотел, чтобы она сходила ко врачу, но она отказалась. Нетсуя сказала, что белые мужчины занялись акушерством двести лет назад, когда их одолела зависть и они отняли это занятие у белых женщин. Она сказала, что ее народ тысячи лет рожал детей без вмешательства белых докторов. Когда я предложил врача-женщину, она все равно отказалась. Мы поссорились. Я сказал ей, что это и мой ребенок и что у меня тоже есть право голоса. Но Нетсуя заявила, что в конце концов это ее тело, и поэтому последнее слово осталось за ней.

Джаред снова отпил виски, его взгляд блуждал по игрушечному дому, стоявшему на столике, словно он гадал, как же Арбогастам удалось справиться с рождением Маффин и Билли.

— Когда начались схватки, она позвонила акушерке, которая приехала с помощницей, тоже чистокровной индианкой. Втроем они поднялись в спальню и заперли дверь.

Джаред сделал паузу, подлил себе виски и бросил кубик льда в бокал.

— Роды продолжались четыре часа. Время от времени меня впускали и разрешали посидеть рядом с Нетсуей, пока акушерка заваривала травяной чай, а помощница наполняла комнату священным дымом и читала индейские молитвы. Когда стал выходить ребенок, меня выдворили, потому что присутствие мужчины — табу. Поэтому я ждал под дверью и слушал. Нетсуя закричала, а потом затихла. Я все прислушивался, ждал, когда начнет кричать ребенок. Но было очень тихо, и я вошел в комнату.

Лед звякнул в его бокале. Дождь сильнее забарабанил по крыше.

— Там было… — Он сжал хрустальный бокал и заглянул в него с видом человека, чья душа вот-вот покинет тело. Потом голос у него окреп, стал жестче. — Там было слишком много крови. И акушерка — никогда не забуду выражения ее лица. Она смотрела на меня в ужасе. Я завернул Нетсую в простыни и повез вниз по холму в больницу. Не знаю, как туда добрался. Помню, что давил на клаксон и ехал на красный свет. Доктора сделали все, что могли, чтобы спасти мою жену и сына, но было уже слишком поздно.

Тишина воцарилась после его слов, Эрика стояла не шелохнувшись.

— Мне очень жаль, — наконец выговорила она.

Вена пульсировала на лбу Джареда. Он выдавливал из себя слова.

— Не проходит и дня, чтобы я не думал о своем сыне, о том, каким бы он был сейчас, в три года. Я не могу простить Нетсую за то, что она натворила. Я не могу простить себя.

— Но вы не виноваты, никто не виноват. Это судьба. Несчастный случай.

— Случай?! — Он метнул на нее гневный взгляд. — Случай можно было предотвратить. Так сказал мне врач. Он спросил, не принимала ли Нетсуя лекарств в период беременности. Я ответил, что она не пила даже аспирина. Она не разрешала людям курить в своем присутствии. Нетсуя так заботилась о своем здоровье, что пила только травяные чаи и принимала травяные добавки. Тогда врач стал расспрашивать меня о добавках.

Я вспомнил, что Нетсуя регулярно ходила к акушерке и брала у нее смесь из гинкго, чеснока и имбиря, который акушерка прописывала для предотвращения образования кровяных сгустков. Оказалось, что эти растения могут также и продлевать кровотечение. Врач сказал, что, скорее всего, именно они и вызвали обильную потерю крови.

Джаред обратил к Эрике измученный взгляд запавших глаз.

— Он сказал, что люди, принимающие натуральные травы, думают, что заботятся о здоровье, а на самом деле могут поставить под угрозу свою жизнь. Оказалось, что с этой проблемой сталкиваются повсеместно, поскольку все больше и больше людей принимают травяные добавки, и в наши дни перед операцией хирурги всегда спрашивают об этом у пациентов, потому что некоторые травы способны усиливать кровотечение. А если бы Нетсуя пошла ко врачу, то ее предупредили бы о возможных последствиях. Тогда она и ребенок остались бы… — он отвернулся, и на секунду Эрике показалось, что он разобьет бокал об стену.

Теперь она поняла его еженощные поединки на шпагах, обязательное рандеву с острыми клинками и начислением очков. Конечно, он надевал защитную одежду и маску и шпаги были тупыми, но это не имело значения. Ему требовалось сражаться, в ярости и горе со свистом рассекая воздух, снова и снова побеждая внутренних демонов в бесконечном танце печали, гнева и собственной вины.

— Боже, — его голос сорвался. — Я убил их…

Она шагнула к нему.

— Нет не вы. Джаред, это была не ваша вина.

Он резко обернулся.

— Нет моя! Мне следовало вмешаться. Это ведь был и мой ребенок. Он заслуживал лучшего медицинского ухода. А вместо этого я оставил его на милость невежества и суеверий.

Эрика, отчаянно желая помочь, подыскивала слова.

— Нетсуя была образованной, все знала, понимала и сама сделала выбор. Вы правильно поступили, уважая ее желания.

Джаред смотрел на бокал с виски, стискивая его в кулаке.

— Меня мучают кошмары, — тихо сказал он. — Я бегу, пытаюсь успеть куда-то, но постоянно опаздываю. Просыпаюсь в холодном поту.

Они замолчали, прислушиваясь к звукам дождя. Эрика была в смятении. Она не могла понять своих чувств, с них словно содрали кожу и открыли всем ветрам. Джаред с его болью, его виной. И ее собственный демон, злобно спрятавшийся за сердцем. Она хотела поддержать Джареда, переживала за него, желала ощутить себя в его объятиях, его губы у своих губ.

— Все три года я ни с кем не делился этим, — признался он. — Вы первая.

Эрика хотела утешить его, но не знала как. Приемные матери говорили ей, чтобы она перестала плакать, потому что у всех свои проблемы, учителя твердили, что если она постоит за себя, то дети не будут дразнить ее, социальные работники обвиняли девочку в распускании слюней и соплей. Если Эрику когда кто и утешал, то она об этом уже не помнила. Возможно, в общине хиппи, когда мама еще любила ее. Детей нужно учить утешать других людей, так же как их учат любить и ненавидеть. Им необходимо раскрывать секреты этих чувств.

— Что ж, — произнес Джаред, внезапно заметив, что бокал опустел. — Я отнял у вас слишком много времени. — Усталый вздох. — Вот не собирался рассказывать вам историю всей своей жизни!

Эрика с ужасом осознала, что сейчас натворила. Она засомневалась. Вот в чем секрет утешения человека — утешай, не задумываясь, а не стой столбом, размышляя, как поступить. Если бы вернуть тот миг! Повернуть стрелки часов на минуту назад, чтобы он опять сказал: «Вы первая», — и тогда подойти к нему, обнять, согреть, показать, что ей не все равно, что она позаботится о нем.

Но момент был упущен, в воздухе повисли холод и пустота, теперь Джаред стоял к ней спиной, протягивая руку за бутылкой виски.

— Я лучше пойду, — Эрика поставила бокал. — А то у меня окно не закрыто.

Она подождала.

И затем вышла в дождливую ночь.

К тому времени, как Эрика переоделась в теплую хлопковую одежду, начался ливень, внутри палатки раздавался приглушенный гул. Хорошо сейчас ловцам грунионов! Небось быстро разбежались по своим машинам — а рыба плещется себе в волнах, как плескалась на протяжении многих тысяч лет, и никто ее не поймает. Эрика посмотрела на предмет на своем рабочем столе, потрясающую находку, сделанную вчера на четвертом уровне.

Обнаружив ее, Эрика была настолько ошеломлена, что ее разум набросился на добычу, точно собака на кость. Но теперь она почти не понимала, что это и почему она придала этому такое большое значение. Все ее мысли занимал Джаред.

Она заставила себя сосредоточиться на работе. И так всю жизнь, чтобы не утонуть в собственной боли. Не думай о демоне, одолевающем тебя, и он исчезнет.

— Волосы черные без признаков седины, — проговорила Эрика в диктофон голосом, прозвучавшим слишком громко, — сплетены в четырнадцатидюймовую косу, которую, по-видимому, отрезали под затылком.

Пинцетом она вытащила какую-то мелочь — по виду розовый лепесток.

— Вероятно, коса была закопана вместе с цветами. — Эрика поднесла хрупкий лепесток к свету, рассматривая его под лупой. — Бугенвиллия, — заключила она, чуть помедлив.

И сглотнула. Тяжесть в груди никуда не исчезла. Зловещая черная птица подкараулила ее в тени бассейна Димарко, и, улучшив момент, едва Эрика проявила слабость, залетела и свила себе гнездо возле ее сердца.

— Поскольку бугенвиллия появилась в Калифорнии только после 1769 года и раз коса была найдена ниже американской одноцентовой монеты, но выше уровня с оловянным распятием, то какой бы странный ритуал с отсечением косы ни свершился в пещере, это произошло между 1781 и 1814 годами.

Задумавшись, Эрика замолчала, руки замерли, и в голове пронеслась мысль: «Мы подбираемся все ближе к нашему времени».

Она взяла косу обеими руками, ощутила тяжесть волос в своих пальцах — прядей, давным-давно украшавших голову молодой женщины, и размышляла, зачем кто-то совершил столь жестокий поступок. Ибо отрезать косу в те времена, когда все женщины носили длинные волосы, можно было лишь желая наказать провинившуюся. Эрика совершенно точно знала, что жертва не была американкой. Не на том уровне, где найдена монета. Значит, она была испанкой, которую приволокли в пещеру разгневанные братья и отрезали ей волосы за то, что опозорила честь семьи. Или же они были сестрами мексиканского юноши, покончившего с собой, когда она отвергла его любовь. А что, если она была принесена в жертву в забытом индейском обряде?

Эрика закрыла глаза, и слезы потекли по ее щекам. Эти волосы когда-то лежали на спине женщины, подпрыгивали во время бега и трепетали на ветру; их расчесывали, мыли, ласкали, возможно, целовали. И наконец, с любовью украсили лепестками бугенвиллии, чтобы потом варварски отрубить.

Прижимая косу к груди, она вспоминала, как Джаред поднял локон с ее шеи и заправил обратно в прическу. Очень интимный жест, пробуждающий такие сильные чувства. Боль внезапно накрыла Эрику, словно волна холодной гнетущей печали. Всхлип сорвался с губ. Тяжесть в груди расползлась еще больше. Она представила себе одинокого Джареда на острове, убегающего от спасателей, чтобы остаться одному. И еще раньше, когда он мчался в больницу, а вина и страх кололи его, будто шпаги. «Случай можно было предотвратить…»

И вдруг она поняла, что засело рядом с ее сердцем, как злобный гоблин. Всего лишь реальность — Джареда, ее самой. Теперь она знала, почему думала только о нем в последнее время. Из-за его одиночества.

Мы все ищем близкого человека, который присматривал бы за нами и заботился о нас, но не каждому посчастливится его найти. Я, Джаред, Прародительница в пещере. Все мы одиноки и уязвимы.

В ту же секунду ей захотелось защитить Джареда от всех Джинни Димарко этого мира, так же, как она защищала Прародительницу от вандалов. Но она не имела ни малейшего представления, с чего начать.

Глава 10

Луиза

1792 год

Они собирались сбежать. Донья Луиза и ее дочь, Анжела.

Правда, сама Анжела ничего не знала об этом. Не знал и капитан Лоренцо, муж Луизы. Ни о чем не догадывались падре из миссии и другие колонисты, живущие в деревне Лос-Анхелес. Луиза решила все держать в тайне, пока они с Анжелой не окажутся в Мадриде. Приехав туда, они уже больше никогда не вернутся в Альта Калифорнию к жизни невольников.

Луизе приходило на ум, что люди могут счесть ее план греховным, потому что она покидала мужа. Но на самом деле он не был таковым. Она намеревалась написать Лоренцо из Испании и попросить его приехать к ним. Если он откажется и бросит жену с ребенком, то это будет уже его грех.

Как бы то ни было, Пресвятая Дева Мария, которая могла заглянуть в сердце любого человека, несомненно, видела, что Луиза поступает правильно. И только это имело для нее значение.

Она собирала целебные травы в саду, а так как путешествие предстояло долгое и опасное, набрала опиума больше, чем обычно. Лекарство предназначалось для Анжелы.

Шестнадцатилетняя девочка страдала от сильных головных болей и обмороков с того самого дня, когда Лоренцо привез ее, сказав, что нашел в горах. Опиум был нужен не для облегчения боли, а скорее для того, чтобы она не разговаривала во время приступов. Когда Анжелу впервые сразила болезнь, она внезапно вскрикнула, схватилась за голову и потеряла сознание. В странном бреду, напугавшем новых родителей, маленькая девочка кричала: «Они горят! Они в огне!» И потом у нее началась истерика. Очнувшись, Анжела ничего не помнила о случившемся, и Луиза решила, что это был обыкновенный ночной кошмар. Но вечером в горах Святой Моники разразился страшный пожар, бушевавший семь дней, пока его не потушила летняя гроза с дождем, а позже стало известно, что несколько индейских семей погибли в адском пламени. Тогда Луиза с тревогой посмотрела на свое приемное дитя. Когда Лоренцо нашел ее, Анжела разговаривала по-испански и на ней была одежда из миссии, поэтому Луиза предположила, что девочка — крещеная христианка. Однако Луиза знала, что вся святая вода мира не способна смыть расу человека. Ребенок был из индейцев. Что, если Анжелу обвинят в колдовстве, когда кто-нибудь прознает о ее даре прорицания? Хотя в Испании ведьм больше не сжигали, мало ли что отцы-миссионеры, которые частенько жестоко наказывали своих индейцев, способны сделать в этом случае? Поэтому Луиза стала носить с собой немного опиума, чтобы давать в качестве успокоительного девочке, когда у нее случались приступы. В результате, хотя ее по-прежнему мучили головные боли, пророческими тирадами она, к счастью, больше не разражалась.

Луиза прервала работу и, положив руку на поясницу, разогнулась. Отсутствие былой легкости в движениях напомнило ей, что она недавно отпраздновала свой сороковой день рождения — девятнадцатый год вдали от Испании. Луиза переехала в Мехико-Сити вместе с семьей в 1773 году, в возрасте двадцати одного года. Ее отца назначили на очень престижный пост — профессора естественных наук в Мексиканском университете, и так как дядя у нее к тому же был наместником короля в Новой Испании, а другой дядя — алькальдом в Гвадалахаре, Луиза наслаждалась привилегированной жизнью высших слоев общества. Менее чем через год она повстречала бравого и красивого капитана Лоренцо, вышла за него замуж и родила их первого ребенка. Луиза не желала себе другой судьбы.

А потом они с мужем покинули Новую Испанию, отправившись на север вслед за безумной мечтой, и похоронили дочь в пути. Именно тогда Луиза стала вынашивать план побега из этого захолустья. Теперь, одиннадцать лет спустя, мечта была близка к осуществлению.

Для начала пришлось получить от Лоренцо разрешение на путешествие, а он сперва категорически воспротивился. Кто будет вести домашнее хозяйство в ее отсутствие? Кто присмотрит за индианками и проследит, чтобы накормили хозяина и работников? Луиза сказала Лоренцо, что можно выбрать старшую служанку из женщин, которым он доверяет, даже намекнула, что ее можно привести в дом, потому как она знала, что у него есть любовницы среди индианок. Потом Луиза обратилась за поддержкой к отцу Хавьеру, посулив ему привезти из Испании четки и молитвенники и сказав, что с радостью доставит вещи из миссии на благословление к епископу в Компостеллу, где захоронены кости блаженного святого Иакова. Но только когда она пообещала Лоренцо, что привезет с собой от братьев деньги, чтобы вложить их в ранчо, он все-таки дал согласие. Следующим трудным делом оказалось найти корабль, который взял бы на борт двух пассажирок-женщин. Владелец «Эстреллы» согласился лишь, услышав цену, которую предложила Луиза. Итак, Луиза с дочерью получили письменное разрешение на путешествие, оплатили поездку и завтра должны были отправиться в плавание на «Эстрелле», стоявшей на якоре у полуострова Пало-Верде.

Повернувшись к следующему ряду маков, Луиза увидела Анжелу, скачущую через поля на серебристо-сером арабском жеребце Сирокко. Ее черные волосы развивались на ветру. Одетая в юбку-брюки, что позволяло ей сидеть по-мужски, девушка мчалась, обняв коня руками за шею, разметавшиеся черные волосы смешивались с серебряной гривой. Анжела и Сирокко были неразлучны. Каждый день на рассвете, еще до чашки утреннего шоколада, Анжела седлала скакуна и уезжала навстречу восходящему солнцу. Вместе они скакали во весь опор, конь и девушка, и потом возвращались через час, уставшие и воодушевленные, Сирокко в свое стойло, а Анжела — к завтраку и занятиям. Узнав о предстоящем путешествии в Испанию, Анжела спросила, можно ли взять Сирокко с собой. Но Луиза объяснила, что поездка будет очень неприятной и даже опасной для коня, и заверила Анжелу, что в их отсутствие о нем хорошо позаботятся. Луизе было больно осознавать, что ее дочь больше никогда не увидит своего любимца, но их свобода стоила такой жертвы. В Мадриде она предложит дочке любую лошадь на выбор, и та со временем забудет о Сирокко.

Луиза смотрела, как Анжела подъехала к конюшне и, спешившись, передала скакуна конюху. Пока Анжела шла к дому, высокая и стройная, походкой, полной изящества и чувства собственного достоинства, Луиза любовалась дочерью. Какая же она красавица! К тому же образована: умеет читать и писать, знает историю и даже основы математики. Только о людях Анжела почти ничего не знала. И это беспокоило Луизу. Власть отцов-миссионеров очень сильна в колонии, а они утверждают, что женщина должна быть покорной и жить замкнуто в своем доме, и большинство семей придерживаются их мнения. Поэтому Анжела редко выбиралась за пределы отцовского поместья, лишь бывала в миссии на праздничных мессах да изредка проезжала через деревню. Девушка жила в мире, ограниченном четырьмя тысячами акров.

Луиза желала большего для своей дочери. Пуэбло Лос-Анхелес состояло всего из тридцати саманных зданий, окруженных стеной. Анжела никогда не видела города: его соборов и дворцов, университетов и больниц, фонтанов и памятников или запруженных узких улочек, выходивших на залитые солнцем площади. И повсюду люди, на рынках и улицах! Здесь же можно проехать несколько миль да так и не повстречать ни единого человека. Конечно, по дороге попадаются индейцы, но это не вполне то же самое.

Луиза хотела, чтобы Анжела окунулась в мир культурной жизни, познала независимость, свободу и возможность самой принимать решения, а не через мужа. Подобное было немыслимо в этой глухой колонии, где, по мнению Луизы, падре обладали слишком большой властью.

Взять хотя бы случай с Эвлалией Каллис, женой губернатора Фагеса, которая публично обвинила своего мужа в супружеской измене. Фагес все отрицал, и, когда Каллис не отступила от своих обвинений вопреки воле священника, ее арестовали и заперли на много месяцев в охраняемой комнате в миссии Сан-Карлос. Пока она сидела в заточении, отец де Норьега вынес ей порицание с кафедры и постоянно угрожал заковать ее в кандалы, выпороть и изгнать из поселения. Хотя остальные колонисты осуждали женщину за поклеп на доброе имя мужа, Луиза в душе была убеждена, что прошение Каллис о разводе на самом деле было подано ради выживания. Эвлалия беременела четыре раза за шесть лет. Сначала родила сына, через год у нее случился выкидыш, затем будучи беременной она совершила опасное путешествие в Калифорнию, тяжело заболела после рождения дочери, а год спустя похоронила восьмидневного младенца. Луиза прекрасно понимала, чем вызваны решительные действия женщины: Эвлалия Каллис надеялась, что ей разрешат вернуться в Мексику, и таким образом они выживут с двумя оставшимися детьми.

В Альта Калифорнии женщина практически бесправна. Гражданские и церковные законы дают любому мужчине в семье право распоряжаться половой жизнью женщины. Аполинарию дель Кармен, вдову с соседнего ранчо, до полусмерти избил собственный сын, когда застал ее в постели с одним из ее индейских кабальеро. Колонисты подвергли Аполинарию остракизму и отлучили от церкви; когда год спустя она умерла, сын унаследовал ранчо.

А эта история с Марией Терезой де Вака, обрученной в день ее рождения с мужчиной по имени Домингес, солдатом, служившим в конвое при миссии Сан-Луис! Четырнадцатилетнюю Марию заставили выйти замуж за Домингеса, пятидесятилетнего старика, да к тому же беззубого! В пуэбло все обсуждали, как бедная девушка три раза сбегала, пока не была избита за неповиновение и не смирилась со своей судьбой, и теперь она беременна четвертым ребенком.

Луиза поклялась, что подобная участь минует Анжелу.

Дочери Пресвятой Девы Марии не для того предназначены, чтобы ими владели и торговали, как скотом.

Анжела прошла в сад, блестящие черные волосы струились по плечам и спине, глаза ярко сияли после поездки на Сирокко.

— Доброе утро, мама! Смотри, что я тебе покажу!

В руках девушка держала корзинку с первым урожаем хикамы, которую она выращивала. Клубневидный корень, по виду напоминавший картофель, а по вкусу — сладкий каштан. Крупные, похожие на репу овощи вырастали на корнях лиан, украшенных чудесными белыми или фиолетовыми цветками. Анжела посадила семена полгода назад и страшно гордилась результатами своих стараний. Взяв корзинку, Луиза решила, что приготовит хикаму с лимоном, перетертым с чили и солью — такая закуска пользовалась большой популярностью в Мехико-Сити.

— Я нашла отличное место для моего нового садика, мама. Надеюсь, папа не будет против. Там всего несколько акров, рядом с болотом.

Луиза не имела ни малейшего представления, откуда у Анжелы взялось это желание — заняться на ранчо садоводством. Отцы-миссионеры завезли в Альта Калифорнию апельсины, и, похоже, Анжелу увлекла идея покрыть ранчо Палома рощами фруктовых деревьев. Было еще множество загадочных вещей, которых она не понимала в своей дочери. Например, необъяснимое беспокойство, охватывавшее ее каждую осень. Анжела часами скакала на Сирокко. Ни с кем не разговаривала, только мчалась как ветер, словно хотела оторваться от земли и взмыть в небо. А потом внезапно останавливалась и смотрела на горы. Это странное поведение обычно совпадало с ежегодным сбором урожая желудей у индейцев. В течение нескольких дней можно было наблюдать, как они бредут по старой дороге из дальних деревень, со скарбом и детьми на руках — странное, дикое шествие.

— Кстати, мама, я встретила отца Игнасио. Он спрашивал, не привезем ли мы ему бумаги. И тетрадей для письма.

Все просили что-нибудь привезти для них из дома. В этом отдаленном поселении, где на получение товаров иногда уходили годы, люди пытались самостоятельно мастерить необходимые вещи — свечи, обувь, одеяла, вино. Но они не могли изготовить бумагу. Или шелк. Или предметы из серебра и золота. Некоторые колонисты передали Луизе письма и подарки для своих семей в Испании.

Анжела с благодарностью приняла утреннюю чашку горячего шоколада из рук служанки и, сделав глоток, сказала:

— О, мама, стая чаек появилась в небе буквально ниоткуда! Они кружили у меня над головой и сильно кричали. Но только я на них взглянула, как они собрались все вместе и полетели на запад к океану. Это доброе знамение: наше путешествие пройдет хорошо, я уверена, мама!

Луиза почувствовала внезапный укол страха. Если Лоренцо узнает, что она не собирается возвращаться, то запрет ее в доме до конца жизни. Хотелось бы ей, чтобы чайки Анжелы на самом деле оказались добрым предзнаменованием; однако она не доверяла исключительно приметам и предчувствиям, а полагалась еще и на молитвы, в которых просила заступничества у святых и Девы Марии.

Когда Анжела побежала в дом, чтобы закончить завтрак, Луиза вернулась к работе, ощущая спиной тепло ласкового калифорнийского солнца. То были особенные маки, выращенные из привезенных семян, — маки в Альта Калифорнии не годились для получения опиума. Луиза ухаживала за ними с большой любовью, всегда высаживая после осеннего равноденствия, обильно поливая, удобряя и отщипывая первые цветоножки, чтобы вместо одного бутона расцветало несколько. И потом ежедневно осматривала их, потому что было важно выпускать молочко из стручков именно в тот момент, когда темнела серая полоска у лепестков. Луиза всегда собирала молочко по утрам, надрезая стручки острым ножом и возвращаясь на следующий день, чтобы соскоблить белые выделения и оставить их подсушиваться на солнце.

Секрет сбора опиума состоял в аккуратном надрезании капсулы: порежешь слишком глубоко — растение умрет, но разрежь ровно и осторожно, и растение сможет продолжать вырабатывать молочко еще в течение двух месяцев. Донья Луиза с ранчо Палома была известна самыми нежными прикосновениями во всем пуэбло Лос-Анхелес. Ее настойка опия — смесь алкоголя с опиумом — пользовалась большим спросом.

Понемногу собирая липкое белое вещество со стручков и сбрасывая его с ножа в небольшой кожаный мешочек, она размышляла о том, что, если в Мадриде человеку требуется болеутоляющее, он просто идет в ближайшую аптеку. Но здесь, на затерянном участке земли под испанским флагом, аптек нет. Раньше медикаменты доставляли из Мексики через Сонору, но одиннадцать лет назад кровавый бунт индейцев юма на реке Колорадо закрыл этот путь. И поскольку иностранным судам запрещалось заходить в местные воды, колонисты были вынуждены дожидаться случайных ненадежных поставок на кораблях из Мексики. Поэтому они стали самостоятельно выращивать лекарства в своих садах. Некоторые втайне посещали индейских шаманов и целителей, однако многие приходили в дом доньи Луизы, на чьей террасе всегда были свежие травы, мази, бальзамы и настойки.

Завершая утренние труды, собрав заодно стебли щитолистника для врачевания ран и листья белены для припарок от ревматизма, Луиза увидела всадников, скакавших от Старой Дороги. Облако пыли закрыло солнце, на мгновение отбросив тень на дом, и Луиза содрогнулась от страха. Она знала, зачем приехали эти люди.

Лоренцо очень мало работал на ранчо. Выпасом скота в основном занимались индейцы, что давало возможность Лоренцо дни напролет играть с дружками в азартные игры, охотиться и нежиться на солнышке. Но люди, появившиеся сегодня, прискакали не кидать кости или стрелять оленей, а торговаться с Лоренцо за дочь.

Анжела была призом, который многие желали выиграть.

По мере того как вести о Лос-Анхелесе распространялись в мексиканских провинциях, все больше поселенцев приезжало в пуэбло в поисках лучшей жизни. Однако проблема состояла в том, что почти все новоприбывшие были неженатыми мужчинами. Губернатор, одержимый желанием покорить эту дикую местность, подыскав мужчинам жен, направил несколько отчаянных писем наместнику короля в Мексике с просьбой направить донселлас — «здоровых девушек» — в Калифорнию, но успехом его попытки не увенчались. Тогда он попросил просто «сотню женщин». Когда и это не принесло результата, губернатор решил принимать найденышей, девочек-сирот, которых собирали в Мексике и везли в Калифорнию, где потом распределяли среди семей.

Сегодняшние гости, которых Лоренцо приветствовал радостными возгласами и бокалами вина, хотели заполучить Анжелу не из-за того, что она была свободна или красива, а потому что она была испанкой. Женившись на женщине чистой испанской крови, мужчина смешанной крови мог подать прошение о получении официального указа о легити-мидад и лимпьеза де сангре — «законнорожденности и чистоте крови» — для своих детей, указа, подтверждавшего, что родословная не осквернена еврейской, африканской или любой другой нехристианской кровью, что обеспечивало им высокое социальное положение в колонии.

Никто не знал правды о том, что Анжела вовсе не испанка, а индианка. «Божий дар» Луизы.

Луиза отчетливо помнила день и час, когда Лоренцо принес ангела домой. Колени Луизы уже кровоточили от постоянных молитв Пресвятой Деве Марии. Ее дитя, похороненное в Соноранской пустыне, было не вернуть, но любовь осталась. Материнской заботе и ласке, скопившейся в душе, требовалось дать выход. У Луизы не было ни могилы, которую она могла бы посещать, ухаживать, выдергивать сорняки и заботиться о ней, ни надгробия, чтобы положить цветы, ни поросшего травой могильного холмика, к которому можно было бы прийти, когда душа просила уединения. Лоренцо проводил время в заботах. У Луизы остались только маленькие платья Селены, которые дочка уже никогда не наденет. Как только она произнесла свою клятву Пресвятой Деве Марии — «подари мне еще одного ребенка, и я посвящу свою жизнь добрым делам во имя твое», — появился Лоренцо с ребенком на руках. Девочка кричала: «Мама! Мама!» И обняв дитя, Луиза почувствовала, как любовь заструилась из ее сердца, словно пробивший плотину кристально чистый ручей. Она знала, что Пресвятая Дева Мария вняла ее молитвам, и хотя она всегда будет горевать о малышке, похороненной в песках, Луиза станет любить этого ангела всем сердцем и, как и обещала, посвятит свою жизнь добрым делам.

Никто не задавал лишних вопросов по поводу появления ребенка в небольшом глиняном доме капитана Лоренцо. Все в колонии были слишком заняты выживанием, чтобы еще успевать обсуждать частную жизнь. Если люди удивлялись смуглости Анжелы (у Луизы была белая кожа), Луиза просто говорила, что девочка пошла в мать Лоренцо, у которой кожа цвета оливок. Луиза не считала эту ложь грехом, потому как верила, что она содержит частичку правды. Луиза втайне догадывалась, что Анжела — не чистокровная индианка. Хотя у девочки и наблюдалось некоторое сходство с коренным населением, проживавшим в миссии, кожа у нее была светлее, а лицо не таким округлым. Луиза предполагала, что дитя, вероятно, отпрыск испанского солдата.

Голоса гостей Лоренцо подхватывал ветер и кружил по саду, в котором работала Луиза. Она презирала этих мужчин. Надменные хвастуны, в чьих венах не текло ни капли аристократической крови.

Луиза была знатной испанской дамой, выросшей в стране, где границы социальных классов были четко очерчены: существовал класс аристократов, класс богатых купцов и крестьяне. Очень редко они смешивались в браках. Родословная значила все. Даже в Новой Испании, которой испанцы управляли всего двести лет с момента покорения местных народов, соблюдались строгие расовые разграничения. Новая аристократия в Мексике называлась пенинсуларес[12] — белые, рожденные в Испании, — что вызывало негодование со стороны белых, родившихся в Мексике, — креолов. Только к пенинсуларес можно было обращаться «дон» и «донья», и они не вступали в браки с представителями других классов. Дальше шли метисы, потомки испанцев и индейцев — большой, аморфный класс людей, которые становились владельцами лавок, ремесленниками и слугами. Низший слой общества представляли индигенас[13] — индейцы, занятые в основном на тяжелых работах. Правила, разделявшие расы и классы, были настолько строги, что индигенас, пойманных в европейской одежде, наказывали плетью. Луиза, будучи пенинсуларой, чувствовала себя очень комфортно в социальной структуре Мексики.

Но в Альта Калифорнии не существовало явных классовых границ. Здесь почти все были представителями смешанных рас и лишь немногие — белыми европейцами. Очень сложно было определить социальный статус человека. Хотя донья Луиза не сомневалась в своем положении в местном обществе, здесь жило много богатых фермеров-скотоводов индейско-испанского происхождения, которые раньше были простыми крестьянами в Мексике. Колония походила на суп, в котором перемешались все родословные. И такое положение вещей не позволяло ей полностью ощутить свою принадлежность к высшему обществу. К Лоренцо, как хозяину ранчо с пятьюстами голов скота да к тому же отставному офицеру, относились с уважением. Но в безумном мире фронтира такое же уважение выказывалось Антонио Кастильо, человеку мексикано-африканской крови, женатому на местной индианке, всего лишь потому, что он был кузнецом в пуэбло! Здесь профессия человека имела большее значение, чем его генеалогическое древо, что донья Луиза считала полным вздором, оказывающим негативное влияние на подрастающее поколение.

Чувствуя, как ее снова охватил страх при виде посетителей Лоренцо (до побега из Калифорнии оставалось менее двадцати часов), Луиза вышла из сада на прохладную террасу, где у нее хранились травы и снадобья.

Дом у них был не таким огромным, как Лоренцо обещал десять лет назад, но достаточно большой, чтобы соответствовать ее высокому статусу. Построенное из кирпича-сырца здание с крытой соломой крышей состояло из четырех спален, столовой, гостиной и большой кухни, кормившей не только капитана с женой и дочерью, но и индейских женщин, занимавшихся готовкой, стиркой, пошивом одежды и изготовлением свечей, и их мужей — вакеро и кабальеро.

Ох уж эти мужчины и их пустые обещания, с презрением думала Луиза, отделяя стебли от листьев и раскладывая их по корзинам для дальнейшего хранения. Не только Лоренцо обманул ее ожидания насчет дома, но и растущее пуэбло не соответствовало тому образу, о котором с самого начала мечтал губернатор Неве. У нас возможность, заявил он на церемонии посвящения одиннадцать лет назад, спланировать город, не похожий ни на один из европейских, ибо этот город будет спроектирован еще до того, как первый поселенец возведет свое жилище. Он достал чертеж пуэбло, изображавший площадь, поля, пастбища и королевские земли. Неве пообещал, что Лос-Анхелес не будет разрастаться, как бог на душу положит. И тем не менее новоприбывшие переселенцы строили свои дома где им заблагорассудится! Луиза представляла себе, во что однажды превратится этот некогда уютный городок.

Разложив опиум для просушки (позже она свернет его в липкий черный шарик и уберет в кожаный мешочек), Луиза обдумала все еще раз и не нашла причины, чтобы винить себя за желание сбежать. Разве она не выполнила обещание, данное Деве Марии?

Луиза гордилась тем, скольких индейских женщин ей удалось обратить в христианскую веру. Каждое воскресенье они ходили в церковь, одевались в рамках приличий, и, когда одна из них хотела выйти замуж, от будущего мужа тоже требовали принять христианство. Так как она была справедливой и щедрой хозяйкой, большинство служанок были преданы ей. Многие ей даже подражали. Донья Луиза заплетала свои длинные черные волосы в косу, сворачивая ее в кольцо на затылке и прикрывая небольшой мантильей из черного испанского кружева, которую снимала только на ночь. И поэтому служанки тоже накидывали шарфы поверх волос. Они читали молитвы по четкам и называли дочерей Мариями и Луизами. Редко бывало, чтобы кто-нибудь из них сбегал обратно в индейскую деревню к старой жизни. На ранчо появлялось все больше лагерей, построенных индейцами, оставившими свою дикую жизнь, чтобы работать на колонистов. Из них получались отличные конюхи, погонщики скота, серебряных дел мастера и плотники. Получая мясо на ужин, они не видели необходимости участвовать в ежегодном походе в горы для сбора желудей. Некоторые все же ходили, чтобы послушать предания и найти себе пару, но встречи в лесу с каждым годом становились все малочисленнее. Пятидневное празднество в честь Чинигчинича, Создателя, были вытеснены христианскими праздниками и торжеством в честь святого Сантьяго — покровителя Испании.

Терраса была заставлена корзинами, сплетенными индейскими работницами Луизы, — и подчас очень красиво сплетенными! Предполагалось, что эти узоры могут поведать легенды. Женщины, плетя корзины, радостно рассказывали древние мифы Луизе — объясняя сеньоре, как был создан мир и как Дед Черепаха вызывал землетрясения. Маленькая Анжела сначала рассказывала такие же истории: о койотах и черепахах и о Первой Матери, которая пришла с востока, чтобы создать новое племя, но донья Луиза заменила языческие басни в голове Анжелы христианскими историями и испанскими сказками: о двух сестрах, Елене и Розе, живших в королевстве Сапфиров, и о том, как их воспитывала крестная мать Фея Счастья; о молодом Гонсалито, который при помощи волшебных животных спас принцессу и ее королевство от безумного гнома; и о том, как четыре принца добивались руки принцессы Авроры. Историями, на которых Луиза выросла и которые теперь перешли к Анжеле.

Она выглянула в открытое окно и увидела, что Лоренцо все еще пьет с гостями в тени розового дерева. Один мужчина, на голову выше остальных, привлек ее внимание: Хуан Наварро. Луиза недолюбливала его. Было что-то странное в его глазах. Им не хватало тепла, из-за чего они напоминали Луизе тварь из холодного моря. И он не улыбался, а только скалился. Ходили слухи, что Наварро скрывался в Альта Калифорнии от инквизиции, которая преследовала его за чтение запрещенных книг. Этот человек нажил свое состояние на мертвых! Наварро разорял могилы ацтеков и находил в них золото, серебро, бирюзу и нефрит. Поскольку могилы были языческими, это не считалось осквернением. Но все же, по мнению Луизы, не могло быть ничего отвратительнее, чем снимать кольца с трупов и надевать на руку. Она знала о его заветной калифорнийской мечте: Наварро, выходец из низов, желал стать аристократом.

Снова страх кольнул ее, и она быстро прогнала его прочь. Пусть Наварро попросит у Лоренцо руки Анжелы. Луизе все равно. Она с готовностью согласится — при условии, что свадьба состоится после их возвращения из Испании.

Выйдя с террасы, Луиза прошествовала через дом, где женщины полировали мебель и натирали полы, и вошла в свою комнату, где стояли чемоданы, приготовленные для путешествия. Здесь было убежище Луизы, куда не ступала нога Лоренцо с самого дня постройки дома. Ночи он проводил в своей опочивальне, встречаясь с женой и дочерью лишь за вечерней трапезой. Луиза была уверена, что муж не станет по ней скучать. Возможно, сначала он выйдет из себя, когда поймет, что она больше не вернется, но потом к нему придут дружки играть в кости, вино потечет рекой, и о двух женщинах, когда-то обитавших в этом доме, со временем все забудут. Найдутся и утешительницы: Луизе было известно не только об индейских любовницах, но и об индейских отпрысках Лоренцо.

Сидя за туалетным столиком, Луиза открыла крышку небольшого деревянного ящичка и вынула кусок бархатной ткани. Под ним лежал медный ключ. Зажав ключ в ладони, она ощутила исходившие от него волны надежды. Ключ был от маленькой шкатулки, которая сейчас хранится у отца Хавьера.

Начало ее тайнику положил один случай десятилетней давности: однажды из пуэбло прискакал кузнец Антонио Кастильо и взволнованно рассказал Луизе, что у них заболел ребенок и ему требуется помощь сеньоры. Целебными травами Луиза спасла малыша от верной смерти, и сеньора Кастильо на радостях во что бы то ни стало решила вручить Луизе золотое кольцо в знак благодарности всей семьи. Луиза пробовала отказаться, но кольцо ей буквально вложили в руки, и, согласившись принять его, она увидела, что сеньора отправилась домой счастливым человеком. А потом, когда Луиза помогла молодой женщине пережить опасные роды при помощи настоек, о которых узнала от старой индианки, благодарный муж скромно предложил Луизе в подарок серебряную брошь. Спустя какое-то время Луиза перестала отказываться. Она не видела причины, по которой не могла бы творить добро во имя Пресвятой Девы Марии и одновременно получать за это плату. Разве отцы-миссионеры не пускали по кругу блюдо для подаяний во время службы?

Лоренцо ничего не знал о тайных накоплениях Луизы. Собрав первые ценные вещи, она испугалась, что он найдет их и просадит в азартные игры. С колонистами и солдатами Лоренцо играл в карты и кости, а с индейцами ставки делались на количество пальцев, которое игрок показывал за спиной. Лоренцо мог даже разлечься под деревом со своими приятелями с других ранчо, наблюдать за Камино Виехо[14], и спорить о том, какой масти будет следующая появившаяся на дороге лошадь. Поэтому Луиза отнесла шкатулку с ценностями к отцу Хавьеру из миссии и доверила ему ее на сохранение. На протяжении долгих лет, пока Лоренцо не появлялся дома, предаваясь азартным играм или уезжая на охоту, Луиза ходила в миссию и оставляла у отца Хавьера последние накопления, словно он был банкиром. В шкатулке лежали и монеты: серебряники, мексиканские песо, испанские реалы и даже немного золотых дублонов. Неплохое состояние.

Все оно должно было достаться ее дочери. Анжела останется независимой, даже выйдя замуж. Если бы у Луизы были деньги, когда ее дочь умерла в Соноранской пустыне, то она вернулась бы в Мексику. Но она слишком зависела от Лоренцо. С Анжелой подобного не случится. Она хотела отдать все Анжеле в Мадриде, где собиралась составить документы, подтверждающие, что муж Анжелы, кем бы он ни оказался, не будет иметь прав на ее деньги.

Услышав стук в дверь, Луиза быстро положила ключ на место, убрала ящичек в стол и затем пригласила посетителя войти.

К ее изумлению, это был Лоренцо. Она сразу заметила, что муж пьян. Донья Луиза сжала ладони на коленях. Оставалось меньше суток до отъезда, и она не могла подвергать риску свой план. Но когда Луиза увидела, как его взгляд блуждает по чемоданам, ее сердце екнуло: он передумал!

Она выпрямила спину. Даже если он догадался о ее намерении остаться в Испании, это не страшно. Лоренцо никогда не просыпается раньше полудня. Они с Анжелой выскользнут из дома до рассвета и успеют добраться до берега…

— Возможно, наши отношения испортились в последнее время, — сказал он хриплым голосом, будто не привык разговаривать с ней, — и теперь мы мало похожи на мужа и жену, но я любил тебя, Луиза. Господи, как я любил тебя!

Хотя на его висках появилась седина, а кожа потрескалась от палящего солнца, Лоренцо все еще оставался привлекательным мужчиной с военной выправкой. Но он уже не волновал ее так, как в Мексике, когда они были молоды и влюблены друг в друга. В тот день, когда они похоронили дочь, Луиза закрыла свое тело для мужа. И одиннадцать лет назад, взывая к Пресвятой Деве Марии и прося у нее еще одного ребенка, она молила о чуде, ибо даже тогда, ради ребенка, Луиза не позволила бы Лоренцо прийти к ней на ложе. Вместо этого Дева Мария подарила Луизе уже выросшее дитя, избавив ее от унижения терпеть объятия мужчины и от мук деторождения.

Она молчала. Лоренцо говорил, как человек, решившийся на признание. Луиза крепилась изо всех сил.

— Вы не можете ехать в Испанию.

Она сохраняла спокойствие.

— «Эстрелла» не поплывет?

— «Эстрелла» поплывет, но без вас.

— Я не понимаю.

— У нас нет денег, чтобы оплатить поездку.

— Но я уже заплатила капитану Родригесу.

— Я забрал эти деньги.

Она изумилась.

— Как это забрал?

— Я задолжал их другим людям. И помимо них еще очень большую сумму.

Лоренцо мялся с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке в этой комнате с цветами, красочными ковриками и миниатюрными изображениями святых.

— Меня постигла неудача. Накопились долги. И еще был корабль, в который я вложил много средств. Он перевозил меха в Китай для обмена на пряности, но затонул у Филиппин. — Он сделал паузу, стараясь не смотреть на жену.

— Все наши деньги пропали? — спросила она, пытаясь не выдать голосом ярость, охватившую ее. Глупец! Какое право он имел безрассудно растрачивать их состояние? Но Луиза сдержалась. Не надо злиться. Соглашаться с ним. Обмануть его. Сделать что угодно, пока они с Анжелой не окажутся на борту «Эстреллы». — Тогда мы можем продать что-нибудь.

Он повесил голову.

— Нам нечего продавать.

— Но нам принадлежит так много вещей, Лоренцо, — мягко сказала она, разведя руками в стороны, словно указывая на прекрасную мебель, постельное белье, серебро и гобелены.

— Жена, тебе не принадлежат даже пуговицы на твоем платье. — В его голосе не было злобы, нетерпения или гнева. Он всего лишь констатировал факт, точно говорил о погоде за окном.

Она посмотрела на жемчужные пуговицы на своем лифе, потом подняла недоуменный взгляд на него.

— Как вышло, что ты все потерял?

— Вышло, и ничего с этим не поделаешь. Я сделал все, что мог.

В его глазах она увидела поражение, смущение и разочарование. Куда подевался ее бравый капитан, который когда-то столько ей обещал? Неужели он проиграл и свою гордость?

— Мы лишились… даже ранчо? — прошептала она.

Лицо у него посветлело.

— В том-то и дело, Луиза! Я договорился с богатым человеком о погашении моего долга. Взамен он получает права на ранчо и все земли, но мы по-прежнему будем жить здесь!

Она нахмурилась.

— Но каким образом? Он оплачивает твои долги, а ты отдаешь ему дом. Почему он разрешает нам остаться?

— Потому что… Еще я отдаю Анжелу ему в жены.

Луиза потрясенно замерла.

— Вы обе мне потом спасибо скажете, — быстро добавил он. — Сейчас в Европе опасные времена, вовсю бушуют революции. Крестьяне отрубают головы королям. Тебе с девочкой лучше остаться здесь, где спокойнее.

— Кто… — проговорила она, с ужасом понимая, что услышит в ответ, потому как в пуэбло Лос-Анхелес был лишь один настолько богатый человек. — Кто женится на моей дочери?

— Наварро.

Она закрыла глаза и перекрестилась.

— Пресвятая Дева Мария, — прошептала она. — Человек, грабивший мертвецов.

— Мне жаль, но решение принято.

Она обдумала его слова и медленно кивнула.

— Хорошо. Анжела выйдет за Наварро. После нашего возвращения из Испании.

— Но я уже объяснил тебе, что вы не можете уехать. У нас нет денег на дорогу.

— У меня есть собственные деньги! — выпалила она, приготовившись увидеть удивленное выражение на его лице и предвкушая триумф. Однако пауза затянулась, и, взглянув в глаза Лоренцо, она похолодела:

— Что ты натворил?

Он устало вздохнул. Лоренцо вдруг почувствовал каждый день из своих пятидесяти лет.

— Тех денег тоже больше нет.

Она надменно подняла голову.

— Ты не знаешь, о каких деньгах я говорю.

— Помилуй бог, да все я знаю! — В Лоренцо взыграли остатки гордости, щеки у него покраснели от возмущения. — В тот день, когда ты решила посвятить отца Хавьера в свои секреты, он пришел ко мне и все рассказал. И все эти одиннадцать лет я все прекрасно знал.

Она была поражена. Шкатулка!

— Он не имел права рассказывать тебе!

— Он имел все права! — прогремел он. — Ты моя жена по воле Бога, и все, что есть у тебя, принадлежит мне. Но сейчас и этого нет, — добавил он уже тише, внезапно почувствовав себя неуютно под ее взглядом. — Жена, я забрал твое золото давным-давно, и так уж получилось. Давай не возвращаться к этой теме.

Луиза вскочила на ноги.

— Я не отдам тебе Анжелу!

— Женщина, ты что забыла? — закричал он. — Анжела моя! Я нашел ее! Поэтому я буду делать с ней, что захочу!

Когда он вылетел из комнаты, хлопнув дверью, разум Луизы в панике заметался, пытаясь найти выход из ситуации. Они с Анжелой должны сбежать. Но у них нет денег! Ни один капитан не станет помогать им. Если они скроются в другом городе, то их найдут и вернут обратно.

Внезапно она вспомнила об урожае хикамы и о сильном яде, содержавшемся в ее семенах. Это же проще простого. Размочить семена в воде, чтобы получить токсин, а затем добавить его в вечернее вино Лоренцо. К утру она будет свободна.

Но подлая мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Она никогда не сможет убить Лоренцо.

Плечи у нее обмякли, Луиза поняла, что не в силах ничего изменить. И в следующее мгновение она осознала, какую ужасную ошибку совершила, отвергнув Лоренцо много лет назад, наказав его за то, что он привез ее в это захолустье. Одиннадцать лет промелькнули у нее перед глазами за долю секунды, и она поняла, что если бы только могла вернуть время, то простила бы мужа, обняла и подарила ему других детей, сделав его любящим мужем и отцом, который всегда бы сначала думал о семье, а не об азартных играх и инвестициях в корабли, отправляющиеся ко дну.

Но Луиза знала, что пути назад нет, как и возможности бежать. Ни одна молитва теперь ей не поможет. И винить некого, кроме себя самой.

Двигаясь безо всяких эмоций, Луиза снова достала из стола ящичек, но на этот раз ее не интересовал кусок ткани и бесполезный ключ, спрятанный под ним. Сейчас она вынула предмет, который убрала в ящик одиннадцать лет назад.

Он висел на шее у Анжелы, когда Лоренцо нашел девочку в горах, небольшой черный камень, обернутый мягкой оленьей кожей. Луиза не решилась выбросить его. Возможно, она догадывалась, что однажды он напомнит ей о горькой правде — что Анжела не была ее дочерью, что она принадлежала другой женщине.

Все эти годы Луизе удавалось не думать о том, что Анжела из индейцев мишен. Но камень напомнил ей об этом. Должно быть, он имел некую ценность для матери, раз она повесила его на шею дочери. Впервые на этой земле, которую ей не суждено было полюбить, Луиза размышляла о матери девочки. Почему они оказались в горах? Почему мать не вернулась в миссию искать дочку? Быть может, она умерла или горевала все одиннадцать лет, так же как Луиза горевала о ребенке, похороненном в маленькой могилке в далекой пустыне?

Луиза попыталась представить себе женщину, родившую Анжелу. Хотя на ранчо Палома работало много индейских женщин, Луиза никогда не вглядывалась в них. И, если во время конной прогулки ей иногда встречались деревушки некрещеных индейцев, разгуливавших голышом и куривших свои забавные трубки, она считала их существами, недалеко ушедшими в своем развитии от тупых животных.

Но животные не надевают талисманы на шеи своим дочерям.

Пресвятая Дева Мария, кричало ее сердце. Неужели я поступила дурно, приняв ребенка другой женщины? Лоренцо принес мне девочку, когда я сходила с ума от горя, а мои колени кровоточили от часов, проведенных в молитвах, и я решила, что девочка — это Твой дар. Но не ошиблась ли я? Было ли то на самом деле испытанием моей силы и честности, которое я провалила?

Боже, прости меня за то, что я натворила! Я отреклась от брачных клятв и отвергла собственного мужа. Я украла ребенка другой женщины. Это кара за мои грехи: Анжела должна выйти замуж за Наварро, а я никогда больше не увижу Испанию.

Капитан Лоренцо мчался по Камино Виехо, пытаясь сбежать подальше от корящего взгляда Луизы. Она что думает, так легко было превратить пустошь в прибыльное ранчо? Он потратил на это чертову уйму сил. Мало ему засух, дождей, затапливавших равнину, бесконтрольно бушующих пожаров и болезней, от которых падал скот и гибли растения. Так еще от дикарей спасения не было! Взять хотя бы их обычай каждый год собираться у смоляных ям, с которым Лоренцо пытался бороться по мере сил. Они разбивали большое поселение прямо на том месте, где Лоренцо выращивал кукурузу. Когда они впервые уничтожили его посадки, он так разозлился, что ему хотелось истребить все их варварское сборище. Он ставил заборы, а индейцы их сносили. Они приходили по Старой Дороге, тянувшейся вдоль северной границы его владений, строили хижины из веток, отломанных с деревьев, и, не стесняясь, забивали телят и коз из его стада. Индейцам было бесполезно объяснять, что теперь это его земля и что животные, которых они убивали и съедали, не были дикими, а принадлежали ему.

Потом начались их еженощные набеги на скот, не ради пропитания, а из протеста. Падре недостаточно быстро обращали коренное население в истинную веру; в деревнях некрещеных индейцев по-прежнему возникали очаги сопротивления во главе с сильными лидерами, которые время от времени пытались поднять восстание против колонистов. Одним из этих лидеров была женщина! К тому же молодая — из племени габриелиньо, — призывавшая вождей и воинов шести деревень устроить бунт против солдат и отцов-миссионеров. Поэтому Лоренцо, вместе с другими землевладельцами, был вынужден нанять охранников, патрулировавших вдоль границы их ранчо. А теперь хватит, он устал!

Луиза, похоже, ничего не замечала. Она укрылась в своем доме, где всю работу за нее выполняли служанки, и жила себе, не зная никаких забот. Только тайно собирала деньги на легкомысленное путешествие в Испанию! Она не имеет права винить его за то, что он решил разбогатеть. Что он мог поделать? Ему просто не повезло! Она должна радоваться тому, что Наварро хочет получить их ранчо и дочь. Теперь жизнь потечет, как и прежде, и они не станут бедняками.

«Ох уж эти женщины!» — гневно думал Лоренцо. Но потом, пустив коня легкой трусцой, ощутив лучи солнца, согревавшие его кости, вдыхая запах дорожной пыли и прислушиваясь к стрекоту насекомых, он почувствовал, что его настроение улучшилось. Он был доволен тем, что ранчо переходило к Наварро. С этого момента все проблемы лягут на его плечи. Радостно предвкушая полдень, который он проведет в дружеской компании Франциско Рейеса, алькальда пуэбло, играя в кости, распивая хорошую мадеру и оставив заботы о ранчо Хуану Наварро, капитан Лоренцо решил, что иногда банкротство — благословление божие.

— Супружеские обязанности не из приятных, — объясняла Луиза дочери, — но, по счастью, они коротки. Твой муж быстро сделает свое дело да и заснет.

Луиза думала, что описывает всех мужчин, не учитывая того, что сама вышла замуж за Лоренцо девственницей и никогда других мужчин не знала.

Они стояли в спальне, приготовленной для новобрачных. Священник выслушал клятвы, брак занесли в официальный реестр, и, когда пришло время, Луиза взяла дочь за руку и увела ее со свадебного пира. Теперь Луиза вместе со служанкой помогала Анжеле снять подвенечное платье, пока на улице продолжался праздник.

Анжела не думала о свадебном ложе с раскиданными лепестками бугенвиллии на подушках. Все ее мысли занимали лимонные и апельсиновые сады, которые она разобьет.

— Я рассказала сеньору Наварро о своих замыслах, и он их одобрил. Даже сказал, что неплохо было бы обустроить виноградник.

Когда три месяца назад «Эстрелла» уплыла без двух пассажирок, Наварро начал ухаживать за Анжелой под бдительным присмотром дуэньи. Каждый день он приходил, чтобы посидеть с ней под деревцем каллистемона (Лоренцо стоило немалых трудов и затрат переправить его из Австралии). Они обсуждали погоду, последнюю службу отца Хавьера, новую породу лошадей, вежливо называя друг друга сеньор и сеньорита. Иногда просто молча сидели рядом. Прошло три месяца, но они так и остались друг для друга любезными незнакомцами.

Луиза вздохнула, отложив в сторону нижнюю юбку Анжелы.

— Тебе повезло. Наварро — очень щедрый человек.

Она старалась не думать о длинных золотых серьгах, качающихся у нее в ушах, — подарок теще от Наварро. Он говорил, что снял их с мумии ацтекской принцессы. Луиза считала, что этот человек привел в дом призраков. Ибо наверняка духи мексиканских индейцев вернутся за украденными сокровищами.

Луиза поглядывала на обитый медью ящик на туалетном столике. В нем лежал свадебный подарок для Анжелы. Ни она, ни Анжела не знали, что это было; его предполагалось открыть позже, когда молодые останутся одни.

И вдруг успокаивающая мысль посетила Луизу: Наварро всегда будет верен Анжеле. Луиза знала, что его интересует не завоевание, а приобретение, что он человек, полагающийся не на сердце, а на здравый смысл, что его поступками управляет не пламя страсти, а лишь холодный расчетливый ум. Жена удовлетворит все его мужские потребности, и он не станет заводить себе любовниц.

Анжела взяла мать за руки.

— Все будет хорошо, мама.

Луиза с горькой иронией отметила про себя, что дочь утешает мать, тогда как все должно быть в точности наоборот. Заглянув в спокойные глаза Анжелы, она размышляла, а не была ли мудрость, которую она иногда в них замечала, обыкновенным терпением.

— Может быть со временем, малышка, ты полюбишь Наварро.

— Мама, главное, мы сохранили ранчо. Потому что здесь — мое место; здесь мне хотелось бы умереть.

Луиза не поверила своим ушам. Чтобы шестнадцатилетняя невеста думала о смерти в первую брачную ночь! Но, возможно, в ней говорит индейская кровь?

Если бы Анжела могла передать маме то чувство безграничного счастья, которое наполняло ее на этой земле, свою огромную любовь к Альта Калифорнии и ранчо Палома! Здесь жило ее сердце. Иногда, отправляясь на прогулки верхом, она привязывала Сирокко к дереву и лежала на траве, глядя в небо. И почти ощущала, как земля заключает ее в свои объятия. Словно она была ее частицей, несмотря на то, что родилась в Мексике. Но она ничего не помнила ни о родине, ни о долгом путешествии, которое они с родителями проделали вместе с другими колонистами, чтобы основать новое пуэбло. Словно ее жизнь началась в пятилетнем возрасте — о более ранних годах у нее воспоминаний не осталось.

Хотя временами — во сне или когда Анжела чувствовала аромат, принесенный ветром, — неясные видения проносились у нее в голове, и на какое-то мгновение появлялось странное чувство, что раньше она была кем-то другим.

Так как свадьба — весьма серьезное мероприятие, из миссии в помощь по хозяйству прислали индианок. Одна из них теперь помогала Анжеле выбраться из подвенечных одеяний и аккуратно убирала их на хранение. Анжела увидела шнурок с оловянным распятием на шее женщины и внезапно необъяснимые, но очень внятные образы всплыли у нее в памяти. Пещера. Женщина говорит ей, чтобы она не забывала историй. Может быть, мама водила ее в пещеру, когда она была маленькой? Но зачем?

Сняв узкий розовый корсаж и широкую юбку из белого шелка с вышитыми на ней крошечными розами, Анжела надела длинную хлопковую ночную сорочку и села, предоставив матери расчесывать ее длинные густые волосы. В каждом движении расчески, как и в глазах Луизы, смотревших куда-то вдаль, сквозила печаль.

Наконец Луиза и индианка ушли, оставив Анжелу дожидаться прихода Наварро.

Он постучал в дверь, как и предупреждала мать, но вместо того, чтобы погасить лампу и раздеться в темноте, Наварро удивил девушка, сбросив куртку и обувь при зажженном свете. Пока Анжела кротко сидела на краю кровати, сложив руки на коленях и чувствуя, как гулко забилось ее сердце, Наварро налил себе бокал бренди и устроился поудобнее в кресле у камина. Он протянул руку.

— Почему ты все еще там? Подойди сюда, чтобы я мог посмотреть на тебя.

Он поставил ящик со свадебным подарком на столик между креслами и, пока она застенчиво стояла перед ним, поднял крышку, и Анжела увидела яркое сияние золота. Потом он посмотрел на Анжелу, медленно обводя глазами ее тело, и задержал взгляд на волосах.

Наконец он произнес:

— Можешь снять эту штуку.

— «Штуку», сеньор?

— Штуку, которая на тебе надета. — Он махнул рукой. — Сними ее.

Она сдвинула бровки.

— Я не понимаю.

— Разве твоя мать ничего тебе не объяснила? — раздраженно спросил он, поднявшись с кресла. — Теперь мы супружеская пара. Муж и жена. Ночнушка больше не понадобится.

Ее щеки залил румянец, она отвернулась и стала расстегивать пуговицы у горла.

— Нет, — сказал он. — Лицом ко мне.

Он уселся обратно в кресло и потягивал бренди, пока неуклюжие пальцы Анжелы расстегивали пуговицы. Потом она нерешительно спустила ткань с плеч, впервые заметив холодок в его глазах. Она по очереди вынула руки из рукавов, ее сердце дико колотилось, и, когда сорочка упала на пол, она вышла из нее и подняла, держа перед собой и прикрывая наготу.

Наварро поднялся с кресла и выхватил у нее хлопковую рубашку.

— Я же сказал, тебе это больше не понадобится.

Несмотря на тепло камина, Анжела сильно дрожала. Она закрыла руками грудь, но пронзительный взгляд Наварро заставил ее опустить их. Его глаза жадно поглощали девушку, не щадя ее стыдливости. Наконец он открыл небольшую шкатулку и вынул из нее пару золотых серег, еще прекраснее, чем подарок Луизе.

— Когда я ездил в Перу, — сказал он, заботливо вдевая их в мочки ее ушей, — я нашел в Андах древний город, о котором никто не знал. Мы с людьми копали несколько месяцев, пока не нашли гробницы с сотнями мумий. Судя по золоту, захороненному вместе с ними, все они когда-то были знатными женщинами, и может, и принцессами.

Анжела стояла, не шелохнувшись, пока он доставал серебряные браслеты и застегивал их на ее запястьях.

— Женщины были мумифицированы в сидячем положении, потом тела завернули в солому и нарядили в потрясающие одежды, золото, серебро и драгоценности.

Последним он извлек изумительное платиновое ожерелье с вкраплениями золота, нефрита и бирюзы. Продев его ей под волосы и застегнув на шее, Наварро сказал:

— Я расскажу тебе о том, кто я такой. Когда двести сорок лет назад Кортес завоевал ацтеков, был среди его людей один человек, Наварро, помогавший ему сжигать города и превращать их в пепел. Позже сын Наварро, а затем и его внук видели, как индейцы Новой Испании умирали от оспы, лихорадки и гриппа. Болезни забирали миллионы жизней, опустошая целые деревни и города.

Длинными тонкими пальцами он поправил ожерелье на ее груди, и Анжела содрогнулась не столько от холода металла на своей коже, сколько от его прикосновений.

— Мои предки, — продолжал он, кончиком пальца ведя по ее грудям, — заняли заброшенную землю, и мы стали процветать. У нас были рудники и рабы, мы управляли Новой Испанией. Такова моя родословная, Анжела, — сильный отнимает у слабого и богатеет за счет мертвецов. Это моя судьба и судьба сыновей, которых ты дашь мне, — обладать властью и господствовать над остальными.

Он отступил назад, чтобы осмотреть свою работу. Анжела стояла перед ним обнаженная, молодое тело сияло в свете пламени, смуглую кожу соблазнительно оттеняли драгоценные металлы и камни.

— Я не способен на любовь, Анжела. Не жди от меня сантиментов. Но я воистину способен сделать тебя самой завидной женщиной в Альта Калифорнии.

Он снова подошел к ней и, протянув руку к густым волосам, завел их на правое плечо девушки, поправляя, так же как минутой ранее поправлял золото и драгоценные камни.

— Мать у меня была красавицей. Мужчины вечно пялились на нее. Однажды она сбежала с любовником. У отца ушло пять лет на поиски, но в итоге он нашел их — они скрывались на острове Испаньола. Он убил обоих, поскольку имел на это право. Со мной такого никогда не случится. — Он раскинул длинные волосы на ее груди, прикасаясь к соскам и наблюдая за реакцией на ее лице. — Ты очень красива, Анжела, и твоя красота принадлежит мне. Эти волосы, это тело, они мои.

Его дыхание участилось. Капли пота выступили у него на лбу.

— Волосы — это первое, что я заметил в тебе, густые, словно бархат, и необыкновенные, будто черный опал. Именно эти волосы я решил заполучить. — Он запустил в них пальцы, подняв и откинув назад через плечо. — Теперь, став замужней женщиной, ты станешь носить свои волосы, подобрав их кверху. Но наедине со мной ты всегда будешь их распускать, вот так.

Он зашел ей за спину, встав так близко, что Анжела ощущала его дыхание на своей шее.

— Наклонись, — быстро прошептал он.

У нее перехватило дыхание.

— Сеньор?

Она почувствовала грубые руки на своих плечах.

— Давай!

Она повиновалась, и Наварро внезапно сгреб ее волосы в кулак и притянул к себе.

— Не дергайся! — приказал он…

Она стала сопротивляться и, почувствовав болезненное, неожиданное проникновение в свое самое сокровенное место, закричала. Но он скомандовал ей заткнуться, напомнив о гостях во дворе, и Анжела прикусила язык. Он еще сильнее дернул волосы, словно лошадиные поводья, оттянув ее голову назад так, что она едва могла дышать.

Анжела зажмурилась и стиснула зубы, пока он продолжал свое насилие. Боль и унижение переполняли ее. Когда она всхлипнула, он рванул волосы на себя, голова у нее запрокинулась, и она испугалась, что сейчас сломается шея. Красное облако поплыло перед глазами. Она хватала ртом воздух. Его толчки были беспощадными, зверскими. Горячие слезы жгли ей глаза.

Когда он отпустил ее, она, задыхаясь, повалилась на пол.

Наварро застегнул штаны и налил бренди в свой бокал.

— О всяких дурацких планах насчет садов и виноградников можешь забыть. Теперь это моя земля, и только я буду решать, что с ней делать. Я пригоню больше скота и овец и посажу больше травы для пастбищ. Твоим уделом, жена, будет спальня и кухня.

Она вслепую схватилась за край кровати и стала подниматься, но Наварро приказал ей оставаться на коленях.

— И никаких конных поездок. Жене Наварро не подобает скакать по полям, как какому-нибудь кабальеро. Я нашел покупателя для Сирокко. Он приедет за ним завтра утром.

— О, нет! Сеньор…

Он подошел к бутылке с бренди.

— Я не могу допустить, чтобы ты называла меня сеньором. Мы женаты. Так не пойдет. Перед другими людьми можешь называть меня Наварро. Но когда мы будем одни в этой комнате, ты станешь обращаться ко мне — господин.

Она потрясенно смотрела на него. И вдруг увидела холодные бездушные глаза, а в них свою будущую совершенно бесправную жизнь. Решение пришло мгновенно.

— Я сделаю, как вы прикажете, сеньор, — произнесла она, во рту у нее все пересохло. — Я сделаю все, что ни попросите, если вы сделаете одну вещь для меня. Отправьте мою маму в Испанию.

Он покачал головой.

— Присутствие твоей матери здесь — гарантия твоего послушания. Они с твоим никчемным, презренным папашей будут жить здесь ровно столько, сколько я пожелаю.

Она заплакала.

— Тогда я вас возненавижу, — прошептала она, горько всхлипывая.

Он пожал плечами.

— Ради бога, мне все равно. Мне не нужна твоя любовь. Я лишь хочу, чтобы ты родила мне сыновей и оставалась красивой. На этом я настаиваю: чтобы ты никогда не теряла свою красоту. Теперь назови меня «господин».

Она молчала.

— Ладно. Я выселю твоих родителей сегодня же ночью. Интересно, как долго они протянут без гроша в кармане?

— Нет! Пожалуйста! Умоляю вас!

— Тогда делай, что тебе говорят, и я продолжу выделять твоему отцу средства на покрытие долгов, а твоя мать будет жить в достатке. Ты поняла меня?

Она задавила всхлип.

— Да… Господин…

Наварро погладил волосы жены, стоявшей на коленях.

— Вот и отлично. А сейчас, дорогая, ночь только началась. Что бы нам такое попробовать, а?

Проснувшись, она обнаружила, что лежит голая под простынями, боль пронизывала все тело. Рядом храпел Наварро. Анжела долго лежала, стараясь не думать о тех унижениях, которые он заставил ее вытерпеть, и предвидела, что ожидало ее после свадьбы, на протяжении всех будущих лет и темных ночей.

Всхлип сорвался с губ. Она быстро прикрыла рот рукой и тревожно посмотрела на Наварро. Тот по-прежнему спал.

Тогда она медленно сползла с кровати и перебежала в соседнюю комнату. Он так и не пошевелился. Анжела обмыла тело, зная, что никогда уже не будет чистой, и потом облачилась не в ночную сорочку, а в одежду для верховых прогулок, потому как понимала, что это будет в последний раз. Она двигалась машинально, не выказывая никаких чувств. Заплела свои волосы, не заметив, что в них остались хрупкие лепестки бугенвиллии с подушки. Затем выскользнула из спящего дома и, тихо оседлав Сирокко в конюшне, вывела его за забор и в поля и поскакала на запад по Камино Виехо, мимо смоляных ям, болот, вперед к низким изрезанным горам, черневшим на фоне звездного неба. Она не знала, куда скачет и почему. Ее подгоняли инстинкт, страх и унижение. Никто не должен узнать о том, что произошло сегодня. Она скакала, хоть это и причиняло ей боль, а возможно, именно поэтому — каждое движение коня напоминало ей, что Наварро сделал и, несомненно, будет делать с ней всю оставшуюся совместную жизнь. Анжела почувствовала, как ее беспомощность превратилась в ярость. Она скакала, словно желая умчаться вместе со своим любимым Сирокко на самый край земли.

Подъехав к подножию гор, минуя деревню, где некрещеные индейцы продолжали жить по старым обычаям, она двинулась дальше по тропе, пока не увидела необычное нагромождение камней с вырезанными на них странными символами, которые, она откуда-то знала, изображали ворона и луну. Здесь она отыскала вход в узкий каньон и, не догадываясь, что привело ее сюда, направила коня вверх по каменистому уступу.

Она обнаружила пещеру, не понимая, как ей это удалось, и, войдя внутрь, почувствовала, что оказалась в знакомом месте. «Я уже была здесь раньше».

Анжела пришла только передохнуть. Она решила, что сбежит, уедет далеко-далеко, прочь от Наварро и его жестокости.

Наконец все слезы и всхлипывания, которые она удерживала в груди, вырвались наружу бурей рыданий. Упав на земляной пол и плача так, будто ее сердце разрывалось пополам, она молилась Деве Марии. И вдруг услышала, как голос в душе прошептал: «Ты не можешь убежать, дочь. Теперь у тебя есть обязанности, которые ты не имеешь права переложить на чужие плечи. Но ты найдешь в себе силу духа, духа своих предков».

Усевшись и вытерев слезы, Анжела обдумывала эти слова. И она поняла, что не сумеет бросить свою мать. Сбежав, она не только причинит матери боль и страдания, но и опозорит семью. Возможно, Наварро выгонит с ранчо Лоренцо и Луизу.

В тишине и уединении пещеры Анжела почувствовала, как эмоции улеглись, словно птицы, вернувшиеся в гнездо, а в водовороте мыслей появилась странная и неожиданная ясность.

Она знала, что должна сделать.

Вернувшись к Сирокко, щипавшему зелень у входа в пещеру, она достала нож из ножен, висевших под седлом, прошла обратно в безмолвную темноту и, взявшись одной рукой за свою длинную косу, отсекла ее у затылка. Чувствуя на ладонях волосы, лежавшие будто задремавшая змея, Анжела подумала: я лишила его силы.

Закапывая косу в холодной земле пещеры, она не испытывала ни радости, ни ощущения победы, ибо понимала, что Наварро накажет ее. Но ей было необходимо поступить так, чтобы спасти свой дух, потому как она осознавала, что это — последний акт неповиновения, который она может себе позволить, и воспоминания о нем, она верила, будут поддерживать ее в течение долгих лет.

Глава 11

Стояло кристально чистое утро. Мужчины, собравшиеся в шикарной комнате исполнительного совета, излучали расслабленную самонадеянность. Они были уверены в своих силах, контролировали ситуацию и обсуждали недавнюю партию в гольф. Трое разговаривали по сотовым телефонам, двое обменивались биржевыми слухами. Сэм Картер инструктировал секретаршу, как составлять протокол. Седьмой мужчина, с длинными седыми волосами, заплетенными в индейские косы, сидел, не сводя взгляда с окна. На столе из красного дерева рядом с серебряным кофейником выстроились чашки из костяного фарфора. Тут же стояли хрустальные стаканы с водой и дольками лимона и блюда с охлажденными ломтиками вареного мяса, бубликами и свежими фруктами. Салфетки были из льняной ткани, а вилки и ложки из серебра. В комнате царила атмосфера богатства и влиятельности, и Сэм Картер, посмотрев на часы и увидев, что все уже в сборе, остался очень доволен собой. Именно он созвал это собрание и нисколько не сомневался в положительном исходе переговоров.

— Итак, джентльмены, полагаю, мы можем начинать нашу встречу. Я уверен, что у всех нас еще запланированы дела на сегодняшний день.

Уэйд Димарко, намеревавшийся выступить с предложением о постройке музея на месте раскопок в Топанге, тихо сказал Сэму:

— У нас не возникнет никаких проблем с доктором Тайлер?

— Эрика мой сотрудник, Уэйд, она мне подчиняется.

Кроме того, Сэм постарался, чтобы Эрика ничего не узнала об этой встрече. А когда узнает, будет уже слишком поздно.

Едва они расселись и Сэм раздал повестку дня присутствующим, в закрытую дверь постучали. Мужчины за столом переговоров удивились, увидев вошедшую женщину, выглядевшую словно бизнес-леди. Сэм и Уэйд Димарко обменялись взглядом, Хармон Циммерман явно огорчился, трое других непонимающе смотрели на незнакомку, а Джаред Блэк улыбнулся.

Эрика проигнорировала улыбку.

— Полагаю, я не опоздала, джентльмены, — сказала она, когда дверь затворилась за ее спиной. — Я совсем недавно узнала об этом собрании.

На ней был темно-синий деловой костюм. Блестящие каштановые волосы опускались на плечи в стрижке «под пажа».

Не дожидаясь приглашения, она уселась на единственное свободное место, с противоположного от Сэма края стола. Несколько мужчин вежливо встали. Сэм сердито взглянул на нее.

— Это доктор Тайлер, моя помощница. Она пришла, чтобы понаблюдать за нашей встречей.

Эрика сложила руки на столе, пытаясь совладать с яростью. Презентацию начал Хаммон Циммерман.

Он выступал от имени домовладельцев и подкреплял анализ их тяжелого положения диаграммами и графиками, которые раздал по кругу, — листопад бумаг в поддержку его правоты. До Эрики страницы отчетов не дошли. Собравшиеся не предполагали, что за столом переговоров будет восемь человек. Седой мужчина с индейскими косами, сидевший рядом, поделился с ней своими материалами.

Эрика почти не слушала, что говорил Циммерман, настолько она была рассержена. Сэм и Джаред сговорились утаить от нее, что состоится собрание!

Наутро после вечеринки у Димарко Эрика очень удивилась, увидев, что Сэм водит по лагерю Джинни и Уэйда. Их сопровождали и другие люди, один фотографировал, другой что-то писал в блокноте. Эрика спросила у Сэма, в чем дело, и получила ответ:

— Просто им интересно посмотреть, как и всем остальным.

Димарко были не первыми из влиятельных персон, для которых Сэм организовывал экскурсию по месту раскопок; это считалось особой привилегией — получить доступ к проекту, закрытому для публики. Однако Димарко ни разу не вошли в пещеру. Но разве не ради пещеры они приезжали? Эрика задумалась и, прокрутив в воспоминаниях вечеринку с коктейлями, вспомнила момент, на который сперва не обратила внимания: Сэм и Уэйд шептались вдвоем, словно заговорщики.

Эта сцена заронила в ее душу подозрения. Сэм определенно что-то задумал. В последующие дни он был необыкновенно радостным и воодушевленным, словно пытался скрыть нервозность. А сегодня утром Эрика увидела, как Сэм покинул лагерь, нарядившись в лучший свой костюм и весело насвистывая. Через пару минут Джаред тоже уехал, разодевшись в пух и прах и прихватив с собой портфель. По счастью, секретарша задержалась в автомобиле Джареда. Объяснив женщине, что она потеряла адрес места встречи и теперь боится опоздать, Эрика узнала, что Джаред и Сэм направились к зданию в Сенчури-сити. Там располагалась адвокатская фирма секретарши, которая предложила использовать свое помещение для предстоящей встречи.

Пока Циммерман рассказывал о потере дохода домовладельцев, потому что раскопки тормозили судебный процесс против застройщика и страховых компаний, Эрика все-таки взглянула на Джареда. И подумала: ночью после вечеринки, когда она бинтовала его поврежденное ребро, а он поведал ей о трагической смерти своей жены, знал ли он о тайном собрании? Неужели он пытался ввести ее в заблуждение, а сам уже вступил в скрытый альянс с этими людьми? Потому что Эрике сильно не нравилось все это сборище.

Барни Вурхис, проектировщик и застройщик Эмералд-Хиллс Эстейтс, выступал следующим, устроив слайд-шоу из карт, топографических отчетов, документов о собственности на землю и разрешений на строительство, которые подтверждали, что он застроил каньон правильно и в соответствии с законом и что он не виноват в отсутствии в Городском совете необходимых данных по геологической и почвенной съемке. А еще он утверждал, что продолжение раскопок задерживает принятие решения, приемлемого для всех заинтересованных сторон. Археологи, резко заявил он, поставили его на грань банкротства.

Слово перешло к представителю Бюро по управлению государственными землями, который достал небольшой стенд и провел хорошо подготовленную презентацию, со схемами и таблицами, говоря, как и Циммерман с Вурхисом, на языке долларов и центов, и выступил с предложением, чтобы штат Калифорния остановил раскопки и разработал план по сохранению и защите каньона Эмералд-Хиллс.

Когда настала очередь Уэйда Димарко, он впечатлил всех, притушив свет, после чего центр стола поднялся и перед каждым членом собрания оказался монитор. Десятиминутное видео, в котором зрителям устроили виртуальную экскурсию по будущему музею в Эмералд-Хиллс, являло собой шедевр компьютерной графики и спецэффектов. Голос за кадром несколько раз произносил фразу «доходы для налогоплательщиков Калифорнии». И вновь присутствовал тот же подтекст: чем скорее прекратятся раскопки в пещере, тем скорее построят новый индейский музей, который принесет прибыль в казну штата.

Следующим был вождь Антонио Ривера из племени габриелиньо. Эрика узнала в нем человека, которого Джаред однажды приводил в пещеру. На старом морщинистом лице медно-желтого цвета особенно выделялись небольшие живые глаза, а говорил он тихо и торжественно о святынях американских индейцев. Вождь Ривера раздал фолио с цветными фотографиями священных мест на Юго-Западе. Все они были либо заброшены, либо разрушены, либо пострадали от вандалов.

— Потому что их никто не защищал, — сказал он печально. — Мой народ беден, и нас мало. Вот, что осталось от наших церквей.

Дрожащей рукой он поднял фотографию камней с вырезанными на них таинственными петроглифами, закрашенными ругательствами из баллончиков с распылителем.

— Пещера в Топанге была нашей церковью. Каменные стены, земляной пол, священные символы, нарисованные там, все они святы для нас. Мы бы хотели получить наш храм обратно, пожалуйста.

Теперь пришел черед Джареда. Индейцы, которых он представлял, требовали прекращения работ над проектом, чтобы они могли забрать своего предка и с должными почестями похоронить останки на кладбище коренных американцев. К этому призывала петиция с тысячами подписей.

Он произнес трогательную речь:

— Как известно, Комиссия по наследию коренных американцев была учреждена в 1976 году в ответ на прошение коренных американцев Калифорнии о защите их захоронений. На останки древних людей, обнаруженные во время строительства домов и дорог, рабочие не обращали внимания и оставляли их гнить под солнцем. Археологи и коллекционеры-любители приходили и собирали человеческие кости, даже не думая о чувствах и религиозных верованиях коренных жителей. Вдобавок к бездушному массовому уничтожению захоронений, человеческие останки с земельных участков попадали на склады к археологам для будущих исследовательских проектов.

Он обвел темными глазами лица слушателей, чуть дольше задержавшись на Эрике.

— Изъятие останков явилось логическим продолжением поведения по отношению к коренным американцам в период с 1850 по 1900-е годы, когда девяносто процентов индейцев Калифорнии умерло от болезней, голода, отравлений или огнестрельных ран. С живыми или мертвыми, с калифорнийскими коренными жителями было не принято церемониться.

Я пришел сюда, чтобы убедиться, что подобное не случится с Женщиной Эмералд-Хиллс. Мы просим немедленно вывезти ее из пещеры, чтобы захоронить на указанном индейском кладбище.

Пока Джаред выступал, Эрика чувствовала, как все ее существо откликалось на его голос. Она хотела его. Но рассудок бунтовал. Ее затягивал водоворот эмоций, которые она давным-давно поклялась не испытывать.

Приемная мать, к которой Эрика очень привязалась, сказала:

— Мы собираемся удочерить тебя, Эрика. Мы с мистером Гордоном хотим, чтобы ты стала нашей дочерью.

Объятия, поцелуи, слезы и обещания. Одиннадцатилетняя Эрика принялась мечтать и фантазировать, воспылав новыми надеждами, зная, что наконец станет частью настоящей семьи, где у нее будет младший брат и собака, и собственная комната. Больше никаких визитов в суд по делам опекунства, попыток поладить с социальными работниками, которые никогда не задерживались подолгу на одном месте. И потом:

— Мне жаль, Эрика, все-таки у нас ничего не получится. И раз мы не можем удочерить тебя, то мы с мистером Гордоном подумали, что тебе лучше переехать в другую приемную семью.

Она решила, что никакая любовь не стоит того горького разочарования, которое неизменно следует за ней.

Сэм взял слово последним, представив свои собственные графики и колонки цифр, чтобы продемонстрировать финансовые расходы налогоплательщиков на продолжение раскопок и планируемые убытки по сравнению с исторической выгодой.

— Это денежная яма. — Он по очереди посмотрел на каждого из присутствовавших мужчин. — Яма! — повторил он, словно наконец найдя слово, которое так долго искал.

Итак, подозрения Эрики относительно цели тайного собрания полностью подтвердились. Все люди в этой комнате по той или иной причине хотели прекращения работ над проектом Эмералд-Хиллс: домовладельцы надеялись получить щедрую компенсацию, застройщик — избежать банкротства, индейцы — заполучить контроль над пещерой и, возможно, прибыльным туристическим аттракционом, а Димарко — построить музей своего имени. Она не могла понять личных мотивов Джареда, возможно, у него их и не было, но она сказала себе, что ей все равно. Она пришла сюда с единственной целью и должна была думать только о ней.

— Джентльмены, — произнес Сэм, подводя итог встречи, — мы выслушали все представленные факты и, похоже, пришли к соглашению, поэтому я предлагаю проголосовать. Кто за?

Циммерман поднял руку, но прежде чем он успел открыть рот, Эрика сказала:

— Процедурный вопрос.

Семь голов повернулись в ее сторону.

Сэм нахмурился.

— В чем же состоит ваш процедурный вопрос, доктор Тайлер?

— Мне не предоставили возможности высказать свою точку зрения.

Он вскинул кустистые брови.

— Доктор Тайлер, вы работаете на штат, а я уже высказал точку зрения штата. Все докладчики выступили. Мы готовы провести голосование.

— Могу я поинтересоваться, где была опубликована повестка дня?

Он удивился. И затем краска прилила к его лицу.

Эрика не отступала.

— Доктор Картер! Вы, конечно же, знаете, что в штате Калифорния, если комиссия или ведомство собираются предпринять какие-либо действия, они обязаны предварительно опубликовать повестку дня. Я не видела подобного объявления в местных газетах или в фойе на первом этаже. Неужели я его проглядела?

Он расправил плечи.

— Его и не было. Это только первое заседание. Для первого заседания не обязательно публиковать повестку в прессе.

— Значит, сегодня нельзя проводить голосование и принимать решения. Я права?

Они встретились взглядами, пока остальные участники молча ждали.

— Да, — ответил он.

— Тогда мне есть что сказать.

С гордым видом Эрика поднялась и говорила громко и отчетливо.

— Сегодня утром мы узнали многое о цифрах и статистике. Мы говорили об экологии и правах коренного населения, об исследованиях воздействия на окружающую среду, финансовых потерях и долгосрочной выгоде. Мы выслушали мнение защитников общества и природы. Один человек, — она почтительно кивнула вождю Ривере, — даже выступил от имени пещеры. Я же пришла сюда выступить от имени того, кто не может говорить сам, — Женщины Эмералд-Хиллс.

— Что? — выпалил Циммерман. — Дамочка, вы разве его не слушали? — сказал он, указав на Джареда. — Он сказал, что индейцы хотят забрать кости. Они собираются похоронить их на своем родном кладбище.

— Этого недостаточно. Женщину из пещеры когда-то знал ее народ и ее потомки. Она заслуживает, чтобы ей вернули имя.

— Черт возьми, да ведь это просто куча костей!

Эрика смерила холодным взглядом Циммермана.

— Сэр, я не перебивала вас, когда вы проводили свою презентацию. Могу ли я рассчитывать на такую же любезность с вашей стороны?

Циммерман повернулся к Сэму.

— Я думал, что мы все решили. Почему вы позволяете кому попало входить и затягивать это собрание до бесконечности?

Сэм не успел ответить, его опередил другой голос.

— Я хотел бы послушать, что нам скажет молодая леди.

Эрика посмотрела на индейского старейшину.

— Благодарю вас, вождь Ривера.

— Мне тоже хотелось бы послушать доктора Тайлер, — сказал Джаред с улыбкой, на которую Эрика не ответила взаимностью.

— Хорошо, доктор Тайлер, — согласился Сэм с понурым видом. — Продолжайте, только покороче. — Он бросил многозначительный взгляд на часы.

Она расправила плечи.

— Джентльмены, у меня нет ни графиков с диаграммами, ни слайд-шоу с видео, ни стильных папок с речами. Я принесла лишь это.

Она запустила руку в сумочку и достала из нее большой конверт. Вручив его мистеру Вурхису, сидевшему рядом, она попросила:

— Пожалуйста, посмотрите, а потом передайте по кругу.

Остальные ждали — кто-то раздраженно, кто-то с любопытством — пока Вурхис открывал конверт.

— Матерь Божья! — воскликнул он, в ужасе уставившись на черно-белую фотографию. — Это, что, шутка?

— Будьте любезны, передайте снимок по кругу, мистер Вурхис.

Он быстро отдал его мужчине из Бюро по управлению государственными землями, который взглянул на фото и спросил:

— Это что за ерунда?

— Эрика! — сказал Сэм. — Что там у тебя? Что ты принесла? — Он протянул руку, но фотографию сначала передали Джареду который тоже был потрясен увиденным.

— Джентльмены, перед вами фотография из городского морга, — сказала Эрика. — На оборотной стороне есть официальная печать. Объект съемки — белая женщина тридцати с лишним лет, которая была найдена в поле три дня назад, предположительно жертва убийства. Ее личность не установлена. Сейчас ей присвоили номер Джейн Доу-38511. Полиция пытается выяснить, кто она такая.

Эрика хотела сделать копии снимка, по одной на каждого участника встречи, но потом решила, что одна фотография произведет больший эффект. Одинокую жертву передавали вокруг стола даже без компании сестер-клонов. Фото было жестоким и пугающим. Глаза молодой женщины были закрыты, но она не выглядела спящей. Она несомненно ушла из жизни в мучениях: тень страданий, которые пришлось вынести, обезобразили красивое лицо. На горле выделялись жуткие отметины удушения.

Джаред передал фотографию Сэму, который, почти не глядя, сунул ее в руку Циммерману.

— Боже! — вскрикнул кинопродюсер и подпрыгнул так, словно Сэм бросил ему змею на колени.

Эрика продолжила:

— Эта женщина, обнаженная и беззащитная, лежит на столе в морге. Раньше она была чьей-то дочерью. Возможно, она была чьей-то любимой сестрой или женой. Она заслуживает того, чтобы о ней скорбели и помнили.

— Все равно это куча костей, — пробормотал Циммерман.

— Под плотью, мистер Циммерман, — заметила Эрика, указывая на снимок из морга в его руках, — тоже находится куча костей, если рассуждать по-вашему. Эта женщина мертва три дня. Женщина Эмералд-Хиллс мертва две тысячи лет. Я не вижу разницы. Я предлагаю передать останки из Эмералд-Хиллс для проведения анализа ДНК на предмет установления принадлежности…

— Анализ ДНК! — воскликнул Уэйд Димарко. — Вы понимаете, в какую сумму это обойдется налогоплательщикам?

— И сколько времени на это уйдет? — проворчал застройщик Вурхис.

Димарко был не в силах сдерживать эмоции:

— Сэм, ты же сам говорил, что этот проект — денежная яма. Так сколько еще времени и средств мы должны выкинуть в нее?

Он повернулся к Джареду.

— Вы сказали, что уже договорились о перезахоронении скелета, так?

Джаред кивнул.

— Конфедерация племен Южной Калифорнии желает взять останки под свою опеку.

— Мы не имеем права просто замести эту женщину под бюрократический ковер из-за нескольких долларов, — возразила Эрика. — Исторические свидетельства в пещере указывают на то, что ее потомки хотели, чтобы о ней помнили. Господин комиссар, — она повернулась к Джареду, достав листок бумаги из сумочки, — вы позволите зачитать вам кое-что?

Остальные недовольно забурчали, но Джаред сказал «да».

Она прочла вслух:

«Миссия Комиссии по наследию коренных американцев состоит в обеспечении защиты захоронений коренных американцев от вандализма и непреднамеренного уничтожения; в обеспечении проведения процедуры уведомления самых вероятных потомков в случае обнаружения человеческих останков коренного американца и сопутствующих погребальных предметов; подаче судебных исков для предотвращения причинения значительного или неисправимого ущерба святыням, участкам земли, служившим для проведения обрядов, освященным кладбищам и объектам, имеющим религиозное значение, находящимся в общественной собственности». Это определение вашей Комиссии, мистер Блэк.

— Да, мне это прекрасно известно.

— Я подумала, вам стоит напомнить, что ваша основная задача — установить самых вероятных потомков. Вам не кажется, что поспешное перезахоронение скелета напрямую противоречит этой цели?

Она подняла вернувшийся по кругу снимок из морга.

— Джентльмены, позвольте я выражу свою мысль несколько иначе. Вы бы предпочли, чтобы власти ничего не предпринимали для установления личности этой женщины? — Эрика посмотрела каждому из них в глаза. — Если бы она была вашей женой, мистер Циммерман, или вашей дочерью, мистер Димарко, или твоей сестрой, Сэм, разве вы не хотели бы, чтобы власти обращались с останками с должным уважением и сделали все, что в их силах для поисков ее семьи?

Эрика положила ладони на стол и наклонилась вперед.

— Разрешите мне закончить работу в пещере. Это не займет слишком много времени. Как только будет закончен анализ ДНК, мы по крайней мере узнаем, какому племени принадлежит скелет. И возможно, у этого племени найдется миф о женщине, которая пришла через пустыню с востока. Может быть, они даже назовут нам ее имя.

Маленькие острые глаза Сэма, буравя лицо Эрики, увидели на нем знакомую страсть и серьезность. Он жалел, что не отправил ее обратно в Гавиоту к раковинам галиотисов.

— Тебе никогда не получить разрешения. Ты предлагаешь потратить крупную сумму денег налогоплательщиков на проект, который общественность сочтет расточительством времени и ресурсов.

— Но как раз поддержкой налогоплательщиков я и собираюсь заручиться! — Эрика достала из сумки газетную вырезку.

— Эта женщина согласилась помочь, — она пустила вырезку по кругу, пока та не попала в руки Сэму. Он недовольно нахмурился. Сэм хорошо знал обозревательницу «Лос-Анджелес таймс», журналистку, которая также являлась основательницей и президентом Лиги против насилия над женщинами. Она была известна тем, что время от времени публиковала в своей колонке фото неопознанных женщин из морга с заголовком: «Вы знаете меня?».

— Она согласилась напечатать фото Женщины Эмералд-Хиллс, — сказала Эрика.

* * *

Джаред догнал ее в фойе.

— Очень убедительное выступление, доктор Тайлер.

Она обернулась к нему.

— А вы думали, вам это просто так сойдет с рук?

Он открыл рот от удивления.

— Что простите?

— Вы с вашими дружками затеяли уютный междусобойчик…

— Моими дружками? О чем вы говорите? Встречу в тайне никто не держал.

— Тогда почему мне ничего не сказали?

Он непонимающе посмотрел на нее.

— Я думал, наоборот: Сэм сказал, что оповестил вас о встрече, но вы не смогли приехать.

Открылись двери лифта, и из них вышел Сэм Картер в компании Циммермана и Димарко. Эрика преградила ему дорогу.

— Что происходит, Сэм? В чем дело?

Он жестом предложил своим спутникам идти без него.

— Я организовал встречу в интересах других сторон и ничего не должен тебе объяснять.

— Черт возьми, Сэм, это же все вранье насчет первого заседания. Ты хотел провести голосование, не так ли? Ты нарушил стандарты Комиссии Милтона Маркса. Ты проводил встречу за закрытыми дверями, чтобы провести голосование по решению, затрагивающему общественные интересы, при том, что саму общественность ты в известность не поставил.

Он хотел было пройти мимо нее, но она опять встала у него на пути.

— Это из-за Димарко, не так ли? Что они пообещали тебе? Кураторство в их музее?

Увидев тебя с Димарко, я сразу почуяла неладное. Но знаешь, возможно, я и выкинула бы это из головы, если бы не зашла однажды утром в твою палатку как раз в тот момент, когда тебе прислали факс. Я не сую нос в чужие дела, но, заметив на письме официальную печать штата Калифорния, решила, что оно неличное и я могу с полным правом прочесть его. Знаешь что, Сэм, эта записка меня озадачила. Она была подписана министром внутренних дел и оказалась письмом, разрешающим тебе «выполнить предложенные действия». Естественно, меня заинтересовало, что же это за «действия» такие. Разве то, чем мы занимаемся, проводя раскопки в пещере, не наши официальные действия? Что еще ты вдруг затеял?

Тогда я вспомнила, как ты мне говорил однажды, что хотел бы завязать с экспедициями и подыскать должность в теплом офисе или местечко в музее. Какое совпадение, что Димарко собираются построить музей своего имени!

— Значит, ты отправилась в городской морг и сделала фотографию, которая наверняка произведет шоковый эффект?

— А как еще я могу бороться с вами? Мы пустим фото в колонке, Сэм. И я уверена, что люди меня поддержат.

— Почему для тебя это настолько важно, что ты даже решила рискнуть своей работой и карьерой?

— Потому что много лет назад я была такой же беззащитной, как и Женщина Эмералд-Хиллс. Меня хотели выкинуть прочь, так же как и ее. Я была лишь номером на папке с делом, Сэм; меня даже не называли по имени. Я должны была пройти через все подзатыльники и тычки бессердечной и бездушной системы соцобеспечения детей, когда на мою защиту встал незнакомый человек. Я поклялась, что не останусь в долгу и когда-нибудь сделаю то же самое для кого-то еще. Сэм, я не отступлю. Если мне придется поехать в Вашингтон и лоббировать принятие решения в Конгрессе Соединенных Штатов, то я поеду и добьюсь своего.

— Невзирая на возражения местных индейских племен, — раздавался голос диктора из автомобильного радиоприемника, — федеральное правительство вчера сообщило, что проведение анализа ДНК скелета Эмералд-Хиллс будет продолжено. Решение было вынесено после нескольких дней бурного обсуждения с участием представителей племен Южной Калифорнии и должностных лиц из Министерства внутренних дел и Министерства юстиции, а также из Комиссии по наследию коренных американцев штата Калифорния. Эксперты по анализу древних ДНК указали на то, что процедура будет очень сложной и продолжительной и, возможно, не предоставит необходимой информации для установления принадлежности скелета к определенному племени. Конфедерация племен Южной Калифорнии раскритиковала принятое решение и по-прежнему требует перезахоронения костей.

Джаред выключил радио. Он возвращался в Топангу после пяти дней, проведенных в Сакраменто, где участвовал в экстренном совещании Комиссии по наследию коренных американцев. Совещание было созвано, потому что Койот и его Красные Пантеры, выступая против продолжения раскопок в пещере, устроили «человеческий оползень» на Тихоокеанском шоссе, перекрыв движение на многие мили. Они пообещали продолжать акции протеста до тех пор, пока пещера их предка не будет запечатана. Сэм Картер тоже присутствовал на экстренной встрече. Сэм кардинально изменил тактику, как и Димарко. Теперь он призывал разрешить археологам работать в пещере, пока не будут найдены самые вероятные потомки. Димарко заявили, что их новое мнение никоим образом не связано с негативной реакцией в прессе и давлением со стороны феминистских групп. Фото из морга, напечатанное в «Лос-Анджелес таймс» рядом со снимком скелета Эмералд-Хиллс, помогло добиться нужного результата.

Выходя из машины, Джаред краем глаза заметил, как за деревьями промелькнуло красно-желтое пятно. Вышитый на куртке азиатский тигр!

Он нахмурился. Что тут делает Койот? Решением суда ему с Пантерами запрещено сюда соваться. Наблюдая за ним, Джаред понял, что Чарли старается действовать скрытно и не привлекать к себе внимание. Великан украдкой бросил взгляд через плечо на пещеру. Потом Джаред увидел, что он закинул какую-то вещь в кузов своего пикапа.

— Эй! — окликнул Джаред.

Но Чарли уже сел за руль и умчался с парковки, оставив за собой облако пыли и песка.

Джаред немедленно повернул к пещере. Шаги его все ускорялись, и внезапно он побежал. Все инстинкты говорили ему, что от Чарли хорошего ждать не приходится и тому, кто сейчас сидит в пещере, угрожает опасность.

* * *

— Он напоминает священный амулет, такой же, как носили шаманы и шаманки. Должно быть, в нем заключена огромная сила, — объясняла Эрика Люку. Они стояли на коленях у выкопанной ямы, осматривая небольшой черный камень, найденный в кожаном мешочке.

— Похоже, очень старый, — сказал Люк. — Лет двести, может, триста.

— Да, но почему-то лежал на одном уровне с американской одноцентовой монетой, следовательно, этот камень-дух был оставлен здесь в 1814 году или позже. То есть, — Эрика встретилась взглядом с Люком, — уже после основания Лос-Анджелеса. Значит, это племя по-прежнему проводило свои обряды в первой половине девятнадцатого века.

— Эрика! Эрика!

Она повернула голову на крик.

— Это кто, Джаред?

— Похоже, что да. Взволнованный к тому же.

Эрика вскочила на ноги и стряхнула пыль с джинсов. Джаред вернулся из Сакраменто! Когда он убедил ее, что не вступал в сговор с Сэмом и честно думал, что она знала о встрече в Сенчури-сити, Эрику снова закружил водоворот эмоций. Она направилась вслед за Люком к выходу из пещеры, горя нетерпением услышать новости от Джареда, увидеть его улыбку, очутиться рядом с ним, испытать тайную дрожь от его близости, как вдруг воздух разорвал неожиданный, оглушающий бабах. Взрывная волна ударила Эрику, сбив ее с ног. Затем раздался ужасный грохот, пещера затряслась, а со стен и потолка полетела земля и камни.

— Люк! — закричала она.

Свет погас, погрузив пещеру в непроницаемую тьму. Воздух внезапно наполнился пылью. На четвереньках Эрика слепо ползла в темноте.

— Люк! — позвала она, закашлявшись.

Никогда еще Эрика не оказывалась в такой непроглядной черноте. Поднявшись и выставив перед собой руку, она осторожно, шаг за шагом, пробиралась вперед. Наконец наткнулась на груду камней. Здесь их раньше не было. Она прислушалась. Пыль продолжала осыпаться с потолка. Она вслепую ощупала завал. Еще больше камней скатилось вниз.

— Люк? — звала она. — Люк!

Но в ответ слышала лишь свое сухое дыхание в пугающей тишине, и в ее голову закралась мысль о могильном безмолвии.

Глава 12

Марина

1830 год

«Прошу Тебя, Господи, — молча молилась Анжела Наварро. — Пусть завтра все будет хорошо. Пусть свадьба пройдет без происшествий».

Ее любимая дочь выходила замуж по любви, событие, сравнимое только с чудом. Но Наварро мог вмешаться. Даже в этот последний момент он мог все испортить.

Анжела всегда сохраняла бдительность. Именно так и выживали они с детьми, благодаря ее хитрости и осторожности. Она читала настроение мужа, следила за жестами и потом действовала соответствующе. Наварро пробует суп, недовольно сдвигает брови, Анжела быстро зовет служанку, чтобы та унесла ужасный суп подальше — хотя сама Анжела втайне считала, что он очень вкусный. Или кто-то из младших сыновей оставлял грязь на выложенных плиткой полах. Наварро, нахмурившись, смотрел на пятно, а Анжела восклицала, как же глупо с ее стороны забыть вытереть ноги, и пощечина Наварро доставалась ей, а не мальчику. К счастью, Наварро почти не догадывался, что им манипулируют. Но для этого Анжеле приходилось постоянно быть начеку. Несколько ошибок стоили ей и детям очень дорого. Неверное слово, взгляд, который ему не понравился, и он доставал свой ремень, обрушивая удары на всех подряд — жену, детей, слуг.

И поэтому она со временем научилась угадывать верный момент, когда нужно было увести детей подальше от отца, когда отчитать их до того, как это сделает Наварро, когда предотвратить вспышку гнева, когда раскритиковать себя, прежде чем он успеет сказать хоть слово, как принимать на себя всю вину, чтобы слуги и дети избежали его ярости. Она знала, когда покорность с ее стороны успокаивала его, а когда выводила из себя и как быстро изменить его настроение. Они словно играли в тщательно продуманную игру, только Наварро не знал об этом. Но с годами ей становилось все тяжелее постоянно защищать детей от его насилия, предотвращать беды, никогда не быть собой, а лишь реакцией на мужнины капризы. И вот теперь, когда Марина покидала родительский дом, Анжела наконец-то могла расслабиться. Хотя она не знала, чем будет заниматься, оставшись одна, без детей, о которых так заботилась и воспитывала. Старая мечта посадить на ранчо цитрусовые деревья и виноград была давно забыта. Дети и выживание всегда стояли на первом месте.

С тревогой наблюдая за хаосом на огромной, объятой жаром и дымом кухне, она улучила момент и выглянула в окно. С этим ворохом дел перед завтрашней свадьбой у Анжелы почти не было времени допить свой утренний шоколад, и поэтому сейчас она не стала торопиться и отпивала его маленькими глотками, смакуя густой напиток из какао, сахара, молока, кукурузного крахмала, яиц и ванили, чтобы успокоиться и сказать себе, что все будет в порядке.

Глядя в окно, она мысленно летела над пастбищами и полями. Анжела привыкла мечтать, освежая воспоминания о тех днях, когда она радостно и свободно скакала на Сирокко. Тогда здесь было меньше деревьев, ковбоев и людей. По оживленной Камино Виехо нынче катили повозки, скакали лошади и шли мулы. Она вспомнила забавный ежегодный поход индейцев по Старой Дороге, когда они направлялись в горы за осенним урожаем желудей — тысячи человек несли свой скарб, бредя к морю и словно повинуясь древнему зову. Минуло довольно много времени с тех пор, как Анжела последний раз видела индейцев, идущих осенью на запад. Она гадала, ходят ли они вообще теперь собирать желуди.

Ее взгляд упал на поле. Повсюду, где только мог видеть глаз, вздымая пыль, паслись безбрежные стада скота, и мирные мысли Анжелы омрачило беспокойство.

Наварро губил пастбища. Он не давал земле отдохнуть и обновиться. Похоже, хозяин забыл, что скот, привезенный из-за морей, не был частью местной фауны, и поэтому требовалось проявлять особую осторожность, чтобы сохранить природный баланс. Но Анжела не смела предложить ему уменьшить поголовье в стадах и оставить часть земли нетронутой, ибо за такие слова немедленно получила бы быструю звонкую оплеуху.

Напомнив себе, что сегодняшний день должен приносить только радость, она отринула от себя переживания и, обернувшись, увидела Марину, по-прежнему стоявшую возле кухонного окна.

Восемнадцатилетняя и безумно влюбленная, Марина пристально глядела на Камино Виехо, по которой тележки и лошади направлялись из деревни Лос-Анхелес к бухтам Санта-Моники, останавливаясь по пути недалеко от смоляных ям. Анжела знала, что ее младшая дочь высматривает своего жениха, Пабло Киньонеса, талантливого серебряных дел мастера, родившегося в Калифорнии от мексиканских родителей.

Анжела никогда не видела, чтобы девушка была так влюблена! Марина тянулась к окну, словно цветок к солнцу, ее стройное тело чуть не дрожало от возбуждения. А лицо! Глаза широко раскрыты и прикованы к дороге, губы боятся сделать лишний вдох в ожидании момента, когда появится ее обожаемый Пабло. Сколько раз Марина прибегала в дом разрумянившаяся, с блестящими глазами, после посиделок в тени перечного дерева! Под строгим присмотром пожилой дуэньи они с Пабло проводили там целые часы, не отходя друг от друга, болтая, смеясь, наслаждаясь молодостью. Так непохоже на ухаживания Наварро за Анжелой, когда жених с невестой просто сидели молча.

— О мама, — лепетала Марина, — где он только не побывал! Пабло ездил даже в Сан-Диего! Представь себе.

На Анжелу это не производило впечатления. Город в двухстах милях отсюда мог с тем же успехом находиться и в двух тысячах миль. Чем он привлек восемнадцатилетнюю девушку, когда дом и ранчо, знакомые ей с детства, находились прямо здесь?

Конечно, Анжела не знала, каково это — быть влюбленной. Возможно, когда-то она и могла бы влюбиться в Наварро, но очень давно, когда она еще была совсем другой Анжелой.

Ее напугали внезапные детские крики. Подойдя к окну, выходившему на загоны, овчарни и конюшни, она увидела, как ее внуки и внучки взбираются на забор, чтобы посмотреть на дикого медведя гризли, которого всадники затаскивают в загон.

Вакеро поймали зверя в горах Санта-Моники и притащили его живьем на ранчо Палома. Завтра вечером для увеселения гостей, приехавших на свадьбу, его стравят в бою с быком. Гризли яростно отбивался, скаля клыки, уворачиваясь и громко рыча, пока наездники держали веревки, лошади пятились, ржали и взбивали клубы пыли, а дети хлопали в ладоши и визжали от восторга.

Наблюдая за внуками, прильнувшими к забору, точно щенки, — небольшой толпой крепышей в возрасте от трех до шестнадцати лет, — Анжела ощутила всплеск печали и счастья в душе. Печали потому, что младшая дочь завтра должна выйти замуж и покинуть родные пенаты, а счастья оттого, что дом, куда она переезжала, находился совсем неподалеку.

Последняя свадьба в этом доме, в котором ее собственная была первой. Тридцать восемь лет назад ее заставили вступить в брак с мужчиной расчетливого ума и ледяного сердца. Без малого сорок лет минуло с того дня, как Анжела отсекла свою косу в горной пещере, и все же она до сих пор чувствовала синяки от побоев, полученных на следующее утро, когда Наварро проснулся и увидел, что она срезала волосы. Этим наказание не ограничилось. Наварро продолжал мучить ее, придумывая новые способы, чтобы постоянно напоминать Анжеле, кто ее господин. Он приказывал ей раздеваться, а потом привязывал к стулу и оставлял сидеть в таком виде на всю ночь. Он заставлял ее выполнять унизительные непристойности, которые она терпела молча, потому что это происходило лишь по ночам, когда они были одни. Утром всходило солнце, и Анжеле почти казалось, что жестокость Наварро приснилась ей в кошмарах. Он делал так, чтобы после избиений никогда не оставалось следов, поэтому даже служанка Анжелы, помогавшая ей надевать утреннее платье, ни о чем не догадывалась. А когда Анжеле становилось совсем невмоготу выносить его истязания, она вспоминала о своих детях, о том, как хорошо Наварро обеспечивал их, и об этом прекрасном доме, который он построил.

Анжела не испытывала ненависти к Наварро. Она жалела его, потому что в его душе не было любви и радости и никто не любил его, даже собственные дети. Каким-то непостижимым для нее самой образом Анжела была даже благодарна ему — за детей, которых он ей подарил, за то, что сдержал обещание разрешить ее родителям жить в этом доме до самой смерти, за то, что сделал ее бесценное ранчо самым прекрасным и процветающим в Альта Калифорнии. Взамен она выполнила свою часть сделки: в пятьдесят четыре года Анжела все еще оставалась красавицей.

Шум и гам на огромной кухне вернули ее на землю. Женщины были заняты перемалыванием муки, приготовлением лепешек со специями, нарезкой овощей, замешиванием теста, одновременно успевая поболтать и посмеяться, а ведь еще столько надо было сделать! Гасиенда заготавливала продукты на несколько недель. Сначала состоится грандиозная свадебная процессия. Жених и невеста верхом, одетые в лучшие наряды, возглавят пышное шествие через Лос-Анхелес и обратно: Марина — в широкополой шляпе с перьями и в ярких бархатных юбках, Пабло — в вышитом жакете и штанах, конь жениха будет обряжен в серебро. А затем — свадебное пиршество среди завезенных из-за моря джакаранды, каллистемона и перечных деревьев с музыкантами, танцорами и ослепительным фейерверком.

Все семейство Наварро собралось по такому случаю. Старшие сестры и братья Марины приехали со своими супругами и детьми. Даже сестра Марины Карлотта, старше ее на восемнадцать лет, проделала долгий путь из Мехико-Сити вместе со своим вторым мужем, графом Д'Арси, и их шестилетней дочерью Анжеликой.

Анжела остановилась, чтобы проверить соус чили, который готовила повариха, — в большой кастрюле на жиру шипели и булькали лук, чеснок, мякоть перца чили, майоран и мука. Она попробовала его и нахмурилась. Взяв маленький свежий помидор, она быстро нарезала его на доске и побросала кусочки в кастрюлю. Теперь соус получится в самый раз. Отвернувшись от плиты, Анжела через окно увидела высокого мужчину, который с разгневанным видом подошел к загону и снял одну из маленьких девочек с ограды. Это был Жак Д'Арси, второй муж Карлотты и любящий отец Анжелики. Забрав дочку прочь от жестокого зрелища в тень розового дерева, он усадил ее на колено и сорвал цветок, чтобы украсить ей волосы.

Анжела снова ощутила в душе беспокойство. Наварро ненавидел второго мужа Карлотты. Когда ее первый супруг, калифорниец, выбранный Наварро, умер в Мехико-Сити, Наварро ожидал, что старшая дочь вернется в Альта Калифорнию и выйдет замуж за местного фермера. Вместо этого она встретила и полюбила человека, чья семья спаслась от революции во Франции и нашла приют в Мехико-Сити. Наварро презирал французов и отказывался разговаривать с Жаком Д'Арси, и Д'Арси, оскорбившись, заявил, что останется здесь только ради Карлотты.

Несмотря на солнечный день, Анжела почувствовала холодок и быстро окинула взглядом ранчо в поисках Наварро. Достаточно самой малости — нескольких стаканов вина, придуманного оскорбления, — чтобы он решил вызвать Д'Арси на дуэль. Наварро однажды так уже поступил. Его соперник проиграл.

Наблюдая, как Д'Арси играл со своей дочуркой, Анжела заподозрила, что он приехал на свадьбу не из желания сделать приятное Карлотте, а чтобы развлечь свою маленькую «принцессу». Названную в честь прабабушки Анжелы шестилетнюю девочку постоянно опекала строгая ацтека, которая была не просто няней, а курандерой — знахаркой, владевшей тайнами врачевания древних ацтеков. Суровая женщина носила странную одежду: длинную разноцветную юбку и тунику без рукавов из красочной ткани, доходившую ей до бедер. Длинные волосы были связаны в переплетенные тканью пучки, которые напоминали рожки надо лбом. Карлотта рассказывала, что женщина пришла из деревни, где люди до сих пор живут так же, как и их предки до появления Кортеса, и где они хранят секреты исцеления, которые никогда не открывали завоевателям. Карлотта и Жак Д'Арси наняли ее из-за эпилепсии Анжелики, той же болезни, что мучила Анжелу и Марину.

Из всех ее детей только Марина унаследовала обморочное проклятье. Бедная девочка! Когда это случилось в первый раз, у нее были видения. Как же она кричала и цеплялась за мать! Между ними существует особая связь. Больше никто не способен понять, каково это. Пабло Киньонес уверял Анжелу, что позаботится о Марине во время ее обмороков. Но Анжела чувствовала, что лишь она одна могла помочь своей дочке. И поэтому она была рада, что девочка влюбилась в местного парня и теперь не окажется далеко от родного дома.

У матери не должно быть любимчиков, однако сердце Анжелы рассудило иначе. Здесь были две ее самые любимые дочери, старшая и младшая. Карлотта — первенец, она родилась у Анжелы в восемнадцать лет. Потом появилось много других детей, некоторые из них не выжили и теперь покоились на небольшом семейном кладбище под перечным деревом. Были сильные и крепкие мальчики, нынче мужчины, трое из них такие же надменные, как и Наварро, один застенчивый, один очень смешливый. И были другие девочки, две практичные женщины, удачно вышедшие замуж. Девять детей от четырнадцати беременностей. Марина была младшей, она появилась у Анжелы в возрасте тридцати шести лет. После этого были зачаты еще трое, но двое не дожили до своего первого дня рождения, а третьего Анжела потеряла из-за выкидыша. Потом Анжела больше не могла забеременеть, и поэтому Марина оставалась ее бесценной «крошкой», особенно когда остальные выросли, нашли себе мужей и жен и разъехались.

Имя Марины явилось Анжеле во сне, когда она была еще беременна и не знала, что у нее родится девочка. Особенное имя. Но во сне она не расслышала его полностью. Она увидела себя в жутком темном месте, со странным рисунком на стене, чьи-то руки лихорадочно закапывали распятие в землю, и приглушенный голос позвал ее. Что он произнес: Марини? Мамири? Эти слова не звучали как имена. Марина! Да, конечно, вот оно имя из сна. Прекрасное имя.

Не в силах более выносить медвежьего визга страха и ярости, она отвернулась от неприятного зрелища — бедный зверь упал на спину, пытаясь освободиться от веревок, — и неожиданная мысль посетила ее: «Медведь не разрешал ловить его и притаскивать сюда для нашего развлечения».

Откуда это всплыло? Странные вещи приходили ей на ум в самые непредсказуемые моменты. Мысли мелькали, словно рыба выпрыгивала из ручья, сверкая чешуей и затем исчезая в воде. Иногда эти внезапные мысли были настолько быстрыми, что она не могла запомнить и обдумать их. То промелькнет слово, то возникнет неясный образ.

Выбросив из головы странные рассуждения, Анжела снова вернулась к непростой задаче — приготовить еду для работников и гостей, приглашенных на свадебное торжество.

Ранчо Палома нынче стало большой гасиендой: экономически развитой плантацией, предоставлявшей работу огромному числу человек и совмещавшей в себе земледелие, скотоводство и побочное производство. Наварро с избытком выполнил данное в брачную ночь обещание разбогатеть. Деревня Лос-Анхелес тоже процветала. Теперь повсюду были фермы с фруктовыми деревьями, садами и виноградниками. Рядом с ранчо Палома появились соседние ранчо: Ла Бреа, Ла Синегас, Сан-Висенте и Санта-Моника, Сан-Педро, Лос-Фелиз — сотни тысяч акров, принадлежавших семьям с известными фамилиями: Домингес, Сепульведа, Вердуго. Население пуэбло выросло почти до восьмисот жителей.

Увидев, как Марина вдруг положила ладонь на оконную раму — внезапный беспокойный жест, Анжела посмотрела, кто же так привлек внимание ее дочери. Может, наконец Пабло появился? Но нет, в ворота въехал американец, с недавних пор торговавший с Наварро.

Дэниел Гудсайд, капитан корабля, из-за которого у Анжелы, по непонятным ей самой причинам, было неспокойно на душе.

Раньше Наварро заключал с янки только нелегальные сделки: он тайно встречался с американскими торговцами в бухтах Санта-Барбары, чтобы обменять шкуры буйволов на золото. Но сейчас все коммерческие операции велись открыто, по закону. Наварро презирал американцев даже больше, чем французов, считая их необходимым злом, немногим лучше паразитов, но в то же время видел в них неплохой источник собственного обогащения. Анжеле американцы казались странным народом. Она помнила, как первый янки появился в Лос-Анхелесе двенадцать лет назад, когда Калифорнией управляли испанцы. Пирата Джо поймали во время рейда на побережье Монтерея. Узнав, что он умелый плотник, его выпустили из тюрьмы и отправили в Лос-Анхелес руководить строительством новой церкви на Плаза. Анжеле тогда было сорок два года, и она впервые в своей жизни увидела белокурые волосы. Все собирались вокруг стройплощадки посмотреть, как высокий светловолосый незнакомец отдавал приказы, пока индейцы тащили с гор стволы деревьев. Когда церковь была построена, Джозеф Чэпман женился на мексиканской сеньорите и остался жить в Лос-Анхелесе. Семь лет спустя, после того как Испания утратила господство над Калифорнией, в миссию Сан-Габриель пришел охотник Джедедайя Смит, но его не арестовали, потому что больше не существовало запрета на появление чужестранцев в Калифорнии.

Восемь лет назад, когда люди Калифорнии узнали, что Мексика отделилась от Испании, они поклялись в верности правительству Мексики, которое сразу же открыло провинцию для международной торговли с английскими и американскими судами. Шкуры и сало составляли основу экономики. Воловьи шкуры и сало с ранчо Палома переправляли в Новую Англию, где из шкур делали седла, упряжь и обувь, а, выплавляя сало, получали из него материал для производства свечей. Бойкая торговля привлекала в Калифорнию все больше янки, поэтому сегодня ничего не стоило встретить американца на улицах Лос-Анхелеса.

Анжела пыталась представить, что бы подумала обо всех этих переменах ее мать, донья Луиза, покоившаяся в могиле на семейном кладбище. Луиза умерла в тот год, когда Мексика вышла из состава Испании, словно ее собственная связь с любимой родиной оборвались и она не захотела жить дальше. Ей было тогда шестьдесят девять лет. Лоренцо, убитый в драке во время азартной игры, был похоронен там же.

Анжела смотрела, как капитан Гудсайд спрыгнул с лошади и снял шляпу. Как и у Пирата Джо, волосы у него были цвета зрелой пшеницы. Потом, увидев выражение лица своей дочери, она сказала Марине:

— Пабло обязательно приедет.

Бедная девочка все утро прождала жениха, но вместо него в ворота въезжали одни незнакомцы.

— О, мама, — вздохнула Марина, отвернувшись от окна, и, не совладав с обуревавшими ее чувствами, выбежала из комнаты.

Обменявшись взглядом с Карлоттой, которая присматривала за приготовлением дульче де калабаса — засахаренной тыквы, — и помнила, что такое восемнадцать лет и сердечные муки, Анжела вышла из кухни в галерею. За изящными арками колоннады открывался сад, заполненный цветами, кустарниками и свисающими ветвями ив и перечных деревьев. Она остановилась, чтобы осмотреть ряд кресел под покрывалом.

Это был свадебный подарок-сюрприз для Марины и Пабло — четыре старинных кресла ручной работы, изготовленные в 1736 году в стиле Людовика V по образцу кресел из королевского дворца в Мадриде. Они были облицованы палисандром с вставками из черного дерева и обиты темно-красным шелком, прошитым золотой канителью, с отделкой из золотой бахромы. Донья Луиза привезла их в Мексику в 1773 году, а потом их вместе с другой мебелью приволокли на быках в Альта Калифорнию, после того как она вышла замуж за дона Лоренцо. Кресла считались самой изысканной мебелью во всей провинции и теперь должны были перейти к Марине.

Пройдя дальше по галерее, Анжела заметила трех мужчин, стоявших у конюшни и восхищавшихся лошадью, которую недавно купил Наварро. Хотя ему было за шестьдесят и волосы у него поседели, Наварро до сих пор оставался здоровым как бык. Анжела увидела рядом с ним своего будущего зятя — невысокого юношу с мальчишеским лицом. А знает ли Марина, что Пабло уже приехал? Потом она разглядела третьего мужчину, ростом чуть повыше Наварро. Им оказался капитан Гудсайд. Необычная широкополая соломенная шляпа скрывала его лицо.

Наблюдая за ними, Анжела старалась определить настроение Наварро. Однажды он уже отменил одну свадьбу из прихоти в самую последнюю минуту, заставив сына кипеть от скрытой ярости, а семью невесты угрожать ему местью. Однако Анжела не уловила ничего подозрительного в поведении мужа. Он даже смеялся над чем-то, что рассказывал Пабло Киньонес.

Потом она увидела Марину, следившую за мужчинами, спрятавшись в тени дерева. Анжела напряглась. Она понимала, что ее импульсивная дочь хочет подбежать к Пабло, но у нее будет еще много времени для этого после свадьбы. Будь осторожна, дитя мое, мысленно предостерегла она. Не попадись на глаза своему отцу.

Наварро не выносил счастья других людей, даже собственных детей. Излишние проявления радости озлобляли его.

Анжела заметила, что у янки с собой тонкий квадратный ящик. Он носил его повсюду, перекинув через плечо кожаный ремень. Что же там находится такое важное, что он никак не может расстаться с ним? Хотя американцам теперь позволялось въезжать в Калифорнию, она все равно не доверяла им. После долгих лет контрабандной торговли человек не способен стать честным за одну секунду.

Уже собираясь зайти в дом, она краем глаза заметила фигуру в сером францисканском одеянии, приближавшуюся со стороны Старой Дороги. То был падре из миссии, спешивший верхом на муле. Увидев, как он остановился и стал вглядываться в лица вакеро, Анжела поняла, зачем он пожаловал. Должно быть, опять кто-то из его индейцев сбежал.

Найти рабочую силу, чтобы обслужить четыре тысячи гектаров ранчо Палома было несложно. Индейцам жизнь на ранчериях нравилась больше, чем в миссиях, и кое-кто даже уходил из миссий, чтобы поселиться в городе. Пуэбло Лос-Анхелес населяло несколько сотен жителей, и многим из них требовались слуги и наемные работники. Чтобы помочь отцам-миссионерам как-то справиться с оттоком индейцев из миссий (ибо кто же тогда станет присматривать за скотом и виноградниками, принадлежавшими церкви, ткать одежду и делать свечи для отцов?), губернатор Калифорнии издал указ о наказании в десять ударов плетью каждому крещеному индейцу, пойманному в городе, если он покинул миссию без разрешения отцов.

Пока гость слезал с мула, Анжела размышляла, до каких пор он и его религиозные братья будут сражаться в заведомо проигранной битве. Ходили слухи, что власти Мексики собираются упразднить систему миссий, которую так лелеяли испанцы, и продать землю частным собственникам. Так куда же деваться индейцам? Большинство жито в миссиях с самого рождения и не имело ни малейшего представления о другом образе жизни. Хотя Анжела была вынуждена признать, что не совсем понимала индейцев. Они были просто фигурками, сливавшимися с ландшафтом, — мужчины в сомбреро, женщины в длинных юбках и шалях. И тем не менее происходили жестокие стычки между калифорнийцами и индейцами в борьбе за участки земли. Недавно напали на ранчо в Сан-Диего, дочерей похитили, и больше их никто не видел; вспыхнуло восстание индейцев чумаш в Санта-Барбаре, а племя темекула разграбило Сан-Бернардино.

По тому, как падре всматривался в лицо каждого индейца, она догадалась, что он искал какого-то конкретного человека.

Прикрыв глаза от солнца, она пробежалась взглядом по садам, где мужчины пололи сорняки и распыляли удобрения, по загонам для скота, маслобойне и амбарам с зерном, дубильне и прачечной — везде кипела работа. Подойдя к прессу для оливок, она стала наблюдать за стариком, который терпеливо подгонял ослика, чтобы тот шел по кругу. Большой камень давил оливки, превращая их в кашицу и масло. Сутулый и седовласый человек был ей незнаком. И когда он вышел из тени на солнечный свет, она сразу обратила внимание на индейские черты его лица.

Прежде чем Анжела придумала что сказать, старик поднял голову и заметил падре. Сперва он замер. А потом — бросился бежать.

Священник подобрал свою робу, под которой оказались голые ноги в сандалиях, и пустился в погоню, крича мужчине, чтобы тот остановился. И в мгновение ока набежала толпа из рабочих, членов семьи и гостей — посмотреть, отчего вдруг святой отец так расшумелся.

Анжела первой подоспела к ним, священник загнал индейца в угол у прачечной. Старик упал на колени и в отчаянии протягивал руки к падре.

— Пожалуйста, отец! — запыхавшись, сказала Анжела. — Не наказывайте его.

— Этот человек — крещеный христианин, сеньора. Его место в миссии. — Падре смягчился. — Они как дети, сеньора, и их нужно наставлять на путь истинный. Воспитывая своих сыновей и дочерей, разве вы не наказывали их, если в том была необходимость?

— Но, отец, он стар и напуган.

Она отпрянула, когда старик с безумным видом начал дергать ее за юбку, умоляя о помощи на смеси испанского и родного языков. Он явно был в ужасе.

— Отец, возможно, его следует отпустить обратно в деревню.

Священник печально покачал головой.

— Когда семья Сепульведа получила земли Сан-Висенте и Санта-Моники, они расчистили ее под пастбище. Этого человека нашли бродившим среди руин заброшенной деревни неподалеку от подножия гор. Он был наг, сеньора, и страдал от голода. Его привезли к нам, чтобы мы накормили его, одели и обратили в Христову веру.

Анжела смотрела на священника и думала: он — хороший человек.

Потом она посмотрела на старика и подумала: он всего-навсего хочет быть свободным.

Анжела решила, что попытается спасти индейца. Если она попросит падре, чтобы он разрешил старику остаться здесь, он согласится. В конце концов, она жена Хуана Наварро.

Но в следующий момент она увидела приближавшегося к ним разгневанного Наварро. Он уже оценил ситуацию. Велев падре забирать своего индейца, Наварро, рявкнув, разогнал остальных зрителей. Когда через секунду под арочным сводом они остались вдвоем, Наварро грубо схватил Анжелу за руку и тихо произнес:

— Я принимаю решения на этом ранчо, а не ты. Ты унизила меня.

Бесшумно пробираясь через двор, Марина кралась вдоль каменных стен, глядя под ноги и стараясь не споткнуться о кочку или оставленные на земле инструменты. В лунном свете чернела длинная тень от ее стройной фигуры. Она боялась даже подумать о том, какое наказание ожидает ее, если отец прознает об этой ночной вылазке. Но сейчас Марине изменил рассудок, ею управляло сердце, заставившее ее выйти из дома в столь поздний час, молодое тело трепетало от любви, разум затуманивали мысли о завтрашней вечерней церемонии и комнате для новобрачных.

Она обогнула бойню, где днем свежевали скот. Ночью здесь не было такого ужасного запаха, и мухи спали. Единственным свидетельством кровавых дневных дел оставались тюки выдубленных шкур — «янки долларов», — ожидавшие отправки на торговые суда. За помещением салотопки стояли огромные железные котлы, где жир убитых волов переплавлялся и хранился в виде сала в больших кожаных мешках, готовый для торговли с иностранными кораблями. Марина проскользнула в сарай салотопки, где с потолка и стен свисали ряды тонких длинных свечек. В центре сарая находилась несуразная свечкочерпалка, ее деревянные рукоятки были обмотаны веревками и покрыты слоем сала разной толщины. Сейчас хитроумное устройство стояло неподвижно и тихо, но днем его скрип не умолкал ни на минуту: повинуясь рукоятке, которую вращал индеец, оно поворачивалось и зачерпывало, снова поворачивалось и зачерпывало, изготавливая за один проход около сотни свечей.

Марине показалось забавным, что в помещении с таким количеством свечек совсем темно.

— Ты здесь? — прошептала она во тьму. — Ты пришел, любовь моя?

Каблуки стукнули по полу. Мгновением позже зажглась спичка, и вслед за тем сарай озарил мягкий свет фонаря.

Перед ней стоял американец, Дэниел Гудсайд. Секунду Марина не могла сдвинуться с места, зачарованная одним лишь его обликом — бледный свет окружал ореолом белокурые волосы, глаза синели, словно полуденное небо, губы приоткрыты, точно от изумления. И вот уже она бросилась в его объятия, целуя, отчаянно прижимаясь к нему и не желая отпускать.

Ей не забыть того дня, три месяца назад, когда, отправившись на прогулку верхом, на окраине ранчо она повстречала незнакомца, который сидел на стуле, зарисовывая что-то в большой альбом. Его куртка была аккуратно сложена на траве, рубашка сверкала белизной на солнце, а широкие поля соломенной шляпы скрывали лицо, пока он не повернулся, заслышав цокот копыт, и тогда медленно встал и снял шляпу с головы, явив взору волосы цвета созревшей пшеницы и васильковые глаза. А его борода! Она выглядела, как лоскуток овечьей шерсти с завитками, была коротко подстрижена и обрамляла скрытую улыбку. Галстук был развязан, открывая загорелое горло, а ткань бриджей плотно облегала сильные мускулистые ноги. Он был прекрасен, точно юный бог!

Незнакомец поприветствовал ее на испанском! Марина всегда думала, что янки разговаривают только по-английски. С какой легкостью он говорил на ее языке, и почти без акцента! Нет, не божество — чародей, маг! Волшебная тишина накрыла их в одно безмолвное мгновение. Летний ветерок трепал его солнечные волосы, и Марина почувствовала, как сердце выросло, заняв все место у нее в груди, словно ипомея, открывшая свои лепестки утренней заре. И тогда незнакомец сказал:

— Простите, что так пристально смотрю на вас, сеньорита, но когда я приехал в вашу деревню Ангелов, то никак не мог понять, в честь каких же ангелов ее назвали. Теперь я знаю.

И вот сейчас она крепко обнимала любимого, вдыхая его запах, ощущая на себе сильные руки, прижавшись ухом к его груди и слыша его глубокий голос.

— Что же нам делать? — спросил Дэниел.

Марина ощутила, как всхлип подкатил к горлу и застыл, мешая ей дышать. Три месяца она радовалась и страдала, мучилась от сомнений и мечтала. Она думала, что любит Пабло, а потом повстречала Дэниела. Но она была обещана Пабло, и чуда, о котором она молила каждую ночь, чтобы ее освободили от этого обещания, не произошло. А теперь Дэниел покидал ее, уплывая с завтрашним приливом.

— Я умру, — прошептала она на его груди. — Я не могу жить без тебя.

— Я тоже, дорогая Марина, — сказал он, поглаживая ее волосы и любуясь ангелом в своих руках. — Я был призван Всевышним нести Его слово в чужие земли, и мне понадобятся твои сила и доброта, чтобы направлять меня на этом трудном пути. До встречи с тобой я был охвачен страхом. Я смотрел на море, и душа моя дрожала при мысли, что я окажусь в руках варваров. А потом ты, добрая и нежная душа, появилась в моей жизни и успокоила меня. Ты ежедневно напоминала мне о милости Божьей и о том, что Он всегда с нами. Я вижу дни тяжелых испытаний впереди и боюсь, что без тебя мне не справиться с ними.

Три чудесных месяца они вместе создавали мечту, гуляя под руку вдоль болот, где их никто не видел. Дэниел рассказывал о дальних странах, и Марина грезила о них. Он говорил, какое чудо света хотел бы показать ей, и Марина верила ему. Некоторое время они прожили в мире фантазии. Но от реальности нельзя укрыться, так же как и от неизбежной свадьбы с Киньонесом. И вот настал последний день, и фантазия обратилась в прах.

Марина ждала, затаив дыхание. Она знала, что сейчас последует — запретные слова, до сих пор невысказанные, но теперь Дэниел произнесет их.

— Сбеги со мной, — сказал он. — Стань моей женой.

Любовь накрыла ее, словно океанская волна, но вместе с ней нахлынули боль, страх и печаль. Ничего не хотела она так сильно, как стать женой Дэниела и путешествовать с ним по всему миру. Но она знала, какую цену придется заплатить за такой эгоистичный поступок.

Марина отстранилась, не желая покидать теплоту его рук, просто понимая, что ей нужно отодвинуться от него, пусть и совсем чуть-чуть, чтобы ответить.

— Я не могу уехать с тобой, Дэниел. Мой отец — гордый и злой человек. Его ярость будет беспощадна, если я ослушаюсь его и обесчещу семью.

— Но ты будешь далеко от него, Марина.

— Я боюсь не за себя. Он накажет маму за мое неповиновение. Он накажет ее жестоко, и на всю оставшуюся жизнь. Как я смогу быть счастлива с тобой, Дэниел, зная об этом?

Он взял ее лицо в ладони и прошептал:

— Любовь так загадочна — нет чтобы спросить разрешения, прежде чем поселиться в наших сердцах.

Он снова поцеловал ее, еще сильнее, и тело девушки затрепетало в ответ.

— Боже, — произнес он хрипло, зная, что они подошли к опасной грани. Все будет так просто. Здесь на полу лежала солома. Никто и не узнает.

— Я не могу, — шепнул он ей на ухо. — Не хочу, чтобы у нас это произошло так. Если мы не можем стать мужем и женой, то тогда мне хватит лишь твоего поцелуя.

Они снова обнялись и услышали в ночи скорбный рев медведя гризли из загона и звон цепей, когда зверь пытался освободиться.

Марина тихо плакала, потом сделала шаг назад, оторвавшись от Дэниела и глядя на него в последний раз.

— Мне надо идти. Отец застанет.

Но он взял ее за плечи и страстно произнес:

— Завтра до полуночи я буду в доме у Франциско Маркеса, но потом с приливом уплыву. Молюсь всем сердцем и душой, любовь моя, что ты найдешь в себе силы прийти ко мне. Но если я не получу от тебя весточки, то приму это как знак Божий, что нам не суждено быть вместе. И если ты выйдешь замуж за Киньонеса, то я пожелаю тебе долгой и счастливой жизни с ним. Я никогда не забуду тебя и никогда не смогу полюбить другую так же, как люблю тебя, моя дорогая, обожаемая Марина.

— Мама, скорее сюда! Что-то случилось с Мариной. Мне кажется, у нее опять приступ!

Карлотте не пришлось повторять. Анжела вылетела с кухни, где слуги разливали вино для гостей. До начала свадебной церемонии оставался ровно час.

Войдя в комнату Марины, она увидела свою дочь, лежащую ничком на кровати и воющую во весь голос. Она даже не надела подвенечного платья! Выпроводив всех вон, включая Карлотту, Анжела приподняла дочь за плечи и нежно спросила:

— Тебе плохо, дочка? Может, принести настойку опия?

— Я не заболела, мама! Я несчастна!

Анжела вытерла слезы с лица Марины.

— Этот день должен быть самым счастливым в твоей жизни. Как ты можешь плакать? Расскажи мне, в чем дело, детка.

Марина бросилась на грудь матери и выплеснула в словах все свои страдания. Анжела с изумлением слушала ее историю. Марина влюблена в американца? Но когда они успели влюбиться друг в друга?

— Марина, — произнесла она строго, усадив дочь и смотря ей в глаза, чтобы понять, обманывает она ее или нет. — Скажи мне честно, ты была с ним наедине?

Марина кивнула.

— Во время сиесты, когда все спали.

— Ты была одна с американцем?

— Но он джентльмен, мама! Мы лишь вели беседу. И какую прекрасную беседу! — Слова так быстро полетели с ее губ, что Анжела лишилась дара речи. — Дэниел не торговец, он исследователь. Путешествует по свету, посещает диковинные земли и видит невероятные чудеса. Он рисует их, мама, увековечивает на бумаге. Он рассказал мне о стране, где жители ездят на больших животных с горбами на спине, и о земле, где люди живут в домах, сделанных из снега.

— Какой вздор, Марина!

— О, нет, мама! Это не сказочные места, они настоящие. И я хочу повидать их. О, как я жажду побывать в Китае, Индии и Бостоне. Я мечтаю пить чай и кофе, носить накидку и тюрбан, танцевать у костра и кататься по снегу на санях. Мы с тобой видели снег только издалека, мама, на горных вершинах. А Дэниел ходил по нему, он в нем даже спал.

Дрожащими руками Марина сжала ладони матери.

— Дэниел описывал мне здания настолько высокие, что они теряются в облаках, церкви размером с город и дворцы с сотнями комнат. Он ходил по дорогам, которым более двух тысяч лет, мама, а еще есть река Нил, где стоят гигантские каменные львы, построенные мистическими существами в начале времен.

Анжела не понимала и половины из того, о чем лепетала ее дочь, но слова не имели значения. Больше всего ее поразил свет в глазах Марины, сияние молодости и оптимизма, жажда знаний и приключений. Свет, которого Анжела никогда не видела ни в своих глазах в зеркале, ни в глазах остальных своих детей.

И затем до нее дошла жестокая правда: американец хочет забрать Марину с собой!

— Да что такого есть в этих других землях, чего нет у нас здесь?

— Мама, разве когда ты смотришь на горизонт, тебе не хочется узнать, что находится за ним?

Внезапно Анжела разозлилась на Гудсайда за то, что он забил голову ее дочери всякой чепухой.

— За горизонтом ничего нет. Есть только этот мир, наш мир. Дальше — чужая земля, а не наша. Здесь место, которому принадлежат наши сердца и души.

— Твоя душа, мама, а не моя.

Слова Марины больно ударили ее, и она подумала: «Неужели я одна слышу поэзию в шепоте ветра, когда он треплет листья деревьев? Неужели только мое сердце откликается на зов краснохвостого ястреба в небе? Неужели я одна не боюсь землетрясений, представляя себе, что это просто старый великан ворочается в своей постели?»

— Ты только взгляни, мама! — Марина упала на колени и вытащила коробку из-под кровати. Она достала из нее большие листы тяжелой бумаги, на которых Анжела увидела красочные картины.

— Это акварельные краски, мама. Посмотри, какую красоту создает Дэниел.

Анжела была очарована. Американцу удалось передать в своих рисунках не только облик Калифорнии, но и ощущения, разлитые в воздухе. Переходя от одной картины к другой, она вдыхала жар лета, слышала жужжание насекомых, чувствовала сухой воздух. Он нарисовал пару перепелов, склонивших хохолки друг к другу. И спокойную синеву Тихого океана с белыми парусами на горизонте. Чудесные картины, думала она, сотворенные сердцем, полным любви.

— Дэниел говорит, что солнечный свет в Калифорнии совершенно особенный, как нигде в мире. Говорит, что он ярче и чище, а цвета его, словно живые. Мой Дэниел — художник, — тихо добавила Марина.

Анжела удивленно посмотрела на нее. «Мой» Дэниел? Слыша, как на улице музыканты настраивают инструменты и раздаются голоса, приветствующие подъезжающих гостей, Анжела почувствовала приближение ужасной беды.

— А о Пабло ты подумала? Он славный парень. Тебе будет хорошо вместе с ним.

Она услышала панические нотки в своем голосе и заметила, как тревожно заколотилось сердце. Если только Наварро узнает…

Марина склонила голову.

— Да, мама, конечно. Я выйду за Пабло.

— Выйдешь? После всего, что тут наговорила?

Марина посмотрела на нее полными слез глазами.

— Я выйду за Пабло, раз обещала. Я не обесчещу тебя, мама.

— Но… ты будешь несчастна.

Марина понурила голову.

— Мое сердце навсегда принадлежит Дэниелу. Но Пабло хороший человек, и я постараюсь стать ему хорошей женой.

Анжела рассматривала склоненную голову своей дочери и поражалась тому, что эта красивая, сильная духом девушка была их с Наварро ребенком.

— Тогда ты должна одеться, пока никто ничего не заподозрил.

Внезапно на память Анжеле пришли события давно минувших дней — она вспомнила, как ее мать паковала вещи для поездки в Испанию. Как же ее подкосило то, что они не смогли уехать! Теперь, обдумывая это, Анжела поняла, что путешествие было спланировано вовсе не для выгоды доньи Луизы. В то время, будучи шестнадцатилетней девочкой, живущей в своем собственном мире, Анжела полагала, что мать хотела отправиться в плавание только ради себя. Но разве она не говорила: «Я желаю для тебя большего?» И как донья Луиза сникла потом, словно душа ее съежилась, подобно пламени свечи, угасающему постепенно, пока вовсе не исчезнет.

И вот сейчас, потрясенная, Анжела осознала, что мать вовсе не собиралась возвращаться из Испании. Но, бросая мужа, она нарушала законы Божии и человеческие. Ее могли отлучить от церкви, и это стало бы ужасным ударом для такой религиозной женщины, как донья Луиза. Возможно, ее даже посадили бы в тюрьму. «Она делала это ради меня».

И вдруг всплыло еще одно воспоминание: Наварро насмехается над выбранным Анжелой именем для их младенца.

— Марина? Ты хочешь назвать нашу дочь в честь эскадры кораблей[15]?

Однако для Анжелы имя Марина означало нечто большее — оно навевало воспоминания об океанских просторах, о подводных существах, плавающих на свободе. И какая же была ирония в том, что Марина влюбилась в капитана корабля! Возможно, тот сон был пророческим.

Она все смотрела на опущенную голову дочери, на ее поникшие плечи. Само смирение! Именно так выглядел старый индеец, когда его уводил за собой падре. А через открытые ставни, помимо музыки и смеха, до Анжелы доносились крики медведя гризли, который не разрешал приводить его сюда и жалостливо ревел в своем загоне, просясь на волю.

— Этот Дэниел, — проговорила она, чувствуя, что сердце разрывается пополам, — он протестант?

Марина подняла голову, ее глаза снова засияли.

— Он хороший и благочестивый человек, мама. Он хочет нести слово Божие людям, которые никогда не слышали об Иисусе Христе. Но… — Она нахмурилась. — Зачем ты спрашиваешь об этом?

Анжела прислушивалась к звукам застолья, проникавшим через открытые ставни, ощущала теплый вечер, благоуханный и сладкий, и знала, что все последующие годы будет помнить каждую мельчайшую деталь этого момента: неверную ноту, взятую музыкантами, треск фейерверка, громкий смех отца Пабло и блики свечей на небольшой картине с изображением святой Терезы.

— Тебе нельзя идти в город, — наконец произнесла она. — Надо договориться о встрече с Дэниелом в другом месте.

Марина озадаченно посмотрела на нее.

— О чем ты говоришь?

— Где Дэниел Гудсайд? Ты можешь связаться с ним, прежде чем он уплывет?

— Я не поеду, — решительно сказала Марина, хотя слезы катились из ее глаз, а из горла вырвался всхлип.

Анжела взяла ее за плечи.

— Дитя, тебе достался редкий и прекрасный дар. Мало кто из нас находит такую любовь в своей жизни, и ты не должна упускать ее.

Анжела подозревала, что страстные чувства могли тлеть и в глубине ее собственного сердца, но ей не довелось встретить мужчину, который превратил бы их в яркий огонь, и, скорее всего, уже никогда не доведется. Но Марина имела право познать глубокую и пылкую любовь.

Девушка отвела взгляд.

— Я не пойду, — тихо сказала она.

— Но почему? Ты же будешь страдать, если позволишь Дэниелу уехать.

Марина повернулась к ней, и Анжела увидела страх и печаль в глазах дочери.

— В чем дело, дитя? Что ты скрываешь от меня?

— Я не могу бросить тебя, мама.

Анжела недоуменно посмотрела на нее.

— Отец, — пояснила Марина. — Я не могу оставить тебя с ним одну.

Анжела всплеснула руками.

— О чем ты, дочь?

— Мама, я знаю. Про тебя и отца. Как он обращается с тобой.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь!

Внезапно Анжела почувствовала, как боль разрывает ее тело на части. Боже, так не должно быть. Пусть мой секрет останется для них тайной навсегда!

Но в глазах дочери она увидела ужасную правду. Марине было известно об издевательствах Наварро. Возможно, и другим тоже. Внезапный стыд и унижение от осознания этого факта заставили Анжелу схватиться за живот и отвернуться.

— Мама, — Марина протянула к ней руки.

Наконец Анжела повернулась к дочери, бледная, с гордо поднятой головой, глаза заперли в себе боль — сколько раз за минувшие годы ей уже приходилось скрывать свои истинные чувства.

— Тем более ты должна уехать, — сказала она, сдерживая слезы. — Страдания, которые я познала со дня свадьбы с твоим отцом, станут в тысячи раз больнее, если ты останешься. Я смогу жить дальше, только если буду знать, что ты уехала с человеком, которого любишь.

Марина упала в объятия матери, и обе они тихо заплакали, хотя стены были толщиной в три фута и никто бы их не услышал. Они проливали слезы и прижимались друг к другу, потому как знали, что это было в последний раз. Потом Анжела отстранилась и спросила:

— Ты можешь передать послание Дэниелу, чтобы он встретил тебя где-нибудь?

— Он в доме Франциско Маркеса. Сказал, что будет ждать весточки от меня, но только до полуночи, потом его корабль отплывает.

Анжела кивнула.

— Тогда мы должны действовать быстро, у нас мало времени.

Она подошла к двери, ведущей под колоннаду, и выглянула на улицу. Как она и надеялась, Карлотта ждала там, нервно расхаживая из стороны в сторону. Жестом пригласив дочь войти, Анжела закрыла дверь и вкратце рассказала ей о том, что произошло.

— Пресвятая Дева Мария! — прошептала Карлотта, глядя на младшую сестру с изумлением и восхищением.

— Я хочу, чтобы ты нашла человека, который доставит послание в дом Франциско Маркеса.

Анжела подошла к небольшому письменному столу и достала из него лист бумаги.

— Необходимо успеть до полуночи. — Она сложила и запечатала письмо, потом отдала его Карлотте. — Кому мы можем довериться?

Захваченная романтикой и интригой момента, Карлотта сказала с взволнованной улыбкой.

— Конечно же, моему мужу Жаку! Д'Арси первым вызовется отвезти письмо запретному любовнику и никогда не раскроет нашу тайну!

— Тогда поспеши и постарайся, чтобы тебя никто не увидел. Когда Д'Арси уедет, скажи всем, что у Марины разболелась голова и церемонию придется отложить.

Карлотта ушла, и Анжела вернулась к письменному столу.

— Я знаю одну пещеру, где вы с Дэниелом сможете встретиться.

Она быстро набросала план на другом листе бумаги.

— Пещера в каньоне, там ты найдешь наваленные камни с этими символами.

Она передала листок Марине.

Девушка в изумлении посмотрела на него.

— Откуда тебе известно об этом месте, мама?

— Я убежала туда много лет назад, когда тоже была испугана. И… я думаю, еще раньше, хотя и не помню точно. Боюсь, я не могу дать тебе денег, но ты должна взять с собой вот эту вещь. — Она опустила руку в карман платья. — Твоя бабушка, да хранит Господь ее душу, отдала мне его в день своей смерти. Она сказала, что это особенный талисман, приносящий удачу.

Анжела замолчала. Той ночью, перед смертью, донья Луиза говорила странные вещи. Она раскаивалась и сожалела, но Анжела никак не могла понять, о чем именно. Было ли это каким-либо образом связано со странными снами, которые преследовали Анжелу всю жизнь — о пещере с загадочными рисунками и одичавшем человеке, спустившемся с гор и застреленном из мушкета? Происходили ли эти события на самом деле или были просто фантазиями ребенка, историями, которые она когда-то слышала?

Она вложила камень-дух в руки Марины и проговорила:

— Ступай. Там ты будешь в безопасности, пока Дэниел не присоединится к тебе.

Они быстро обнялись и утерли слезы, но, когда Марина завязывала свою накидку и хотела уже взять перчатки, дверь распахнулась. На пороге, точно разгневанный бог, стоял Наварро.

— В чем дело? Карлотта сказала Д'Арси, что Марине нездоровится.

И тут он увидел накидку и дорожную сумку.

— Вы совсем спятили? — прогремел он.

— Она не выйдет замуж за Киньонеса, — сказала Анжела.

— Заткнись, женщина! С тобой я разберусь позже. — Он повернулся к Марине. — Надевай подвенечное платье.

— Я не могу, папа.

— Господи, а я-то думал, что хорошо воспитал тебя!

— Ты не воспитывал ее, — сказала Анжела. — Это я воспитала ее. И я говорю, что она может уйти.

Он молниеносно вскинул кулак, Анжела даже не успела увернуться, и ударил ее с такой силой, что она пролетела почти через всю комнату. Затем он протянул руку к Марине.

Пока Анжела с трудом поднималась на ноги, мотая головой, чтобы прийти в себя, взгляд ее случайно выхватил швейные ножницы, лежавшие на туалетном столике. Анжела действовала без промедления. Ножницы оказались в ее руке, взметнулись высоко над головой и в следующий момент глубоко вонзились в спину Наварро.

Он взревел, как медведь гризли, медленно обернулся и взглянул на Анжелу с искренним удивлением. Потом грохнулся, приземлившись лицом об пол, и затих.

Какое-то мгновение обе женщины смотрели на него, затем Марина упала на колени и приложила ладонь к шее отца. Она подняла на мать большие испуганные глаза.

— Он мертв, — прошептала она.

Присев рядом с ней, Анжела молча обыскала карманы Наварро, достала из них пригоршню монет и бросила в сумку Марины. Потом, сунув ее в руки дочери, приказала:

— Ступай! Скорее. Будь осторожна и никому не попадайся на глаза. Когда Киньонес узнает, его семья погонится за тобой.

— Но, мама…

Анжела подтащила дочь к двери, выходившей во внутренний двор, откуда Марина могла сбежать незамеченной.

— Иди и спрячься, чтобы они не нашли тебя.

Со слезами на глазах она добавила:

— Тебе нельзя возвращаться домой, ибо, ступив на эту дорогу, ты должна пройти по ней до конца. Твои братья, и возможно Киньонесы, скажут, что ты обесчестила наши семьи. Но я говорю, что хуже всего обесчестить собственное сердце. Когда окажешься в безопасности, дочь моя, напиши Карлотте в Мексику, и она найдет способ передать мне твое письмо. Но о вашем местонахождении никто не должен знать по крайней мере очень долгое время. Иди же. Ступай с Богом и моей любовью.

Марина задержалась, увидев, как мать придвинула кресло к телу Наварро.

— А что будешь делать ты?

— Я останусь здесь, пока не буду уверена, что ты спасена, — ответила Анжела. Уселась в кресло, сложила руки на коленях и приготовилась ждать.

Марина мчалась, будто ветер, путь ей освещала полная луна, сердце стучало в унисон с копытами лошади. Девушка отчаянно молилась, чтобы Дэниел получил весточку и пришел за ней.

Ее отец лежал мертвым на полу! И мама сидела рядом, мрачно ожидая своей участи.

Проскакав всю Камино Виехо, она последовала указаниям матери, пока не нашла небольшой каньон и скрытую за валунами пещеру. Дожидаясь Дэниела, она сидела в пещере у выхода в островке белого лунного света и пересчитывала деньги на коленях. Монеты из карманов отца: песо, реалы и один американский цент. Пальцы дрожали от страха, сердце замирало. Холодный ветер дул в каньоне и залетал в пещеру, словно ледяное дыхание призрака.

Было уже поздно, и страхи терзали Марину все сильнее. Сколько прошло времени? Добрался ли Д'Арси до дома Маркеса? Или ему помешали?

Вдруг снаружи раздался цокот копыт. Лошадь поднималась по камням.

Марина затаилась.

Всадник спешился.

Она вскочила, быстро побросав монеты обратно в сумку, одна из них упала на землю вместе с камнем-духом.

— Дэниел! — позвала она. — Это ты?

Глава 13

Темнота.

Эрика не могла понять, открыты у нее глаза или закрыты. Где она находится?

Она попыталась вспомнить и оценить свое состояние. В голове раздавался звон, а в груди что-то давило, мешая дышать. Руки болели.

Спустя мгновение она осознала, что лежит на земляном полу. Потом вспомнила: она была в пещере. Произошел взрыв и обвал. Люка засыпало камнями. И она начата яростно раскапывать себе путь наружу. Вот почему болят руки — пальцы изодраны в кровь. Как долго она пролежала без сознания? Воздух уже разрежен. Сколько его осталось? И как близко подошли спасатели, которые наверняка копают с другой стороны завала?

Эрика попробовала сесть, но не смогла из-за ужасной слабости. Поэтому она осталась на полу, запах земли и пыль наполняли нос.

— Помогите… — прошептала она, но легкие почти не дышат.

Внезапно она увидела женщину, стоявшую над ней, поджав губы и с укором грозя пальцем. Миссис Маньон! Учительница Эрики в четвертом классе. Что она делает здесь, в пещере?

Наверное, у меня бред. Или это жизнь проносится перед моими глазами? Но ведь такое состояние бывает лишь у погибающих!

Другие лица присоединились в учительнице, персонажи из прошлого Эрики, люди — как настоящие, так и выдуманные. Они пытались что-то ей сказать.

И потом она отключилась.

* * *

Снова очнувшись, Эрика прислушалась. Вокруг стояла мертвая тишина. Неужели никто не откапывает ее? Может быть, они сдались?

Появлялось все больше лиц, призрачных, зовущих.

— Нет… — прошептала она, думая, что они пришли, чтобы забрать ее в страну мертвых. Или они провожали ее куда-то еще? В прошлое…

Его звали Чип Мастерс, он был крутым парнем. Когда он пригласил Эрику с подружкой покататься с ним и другими ребятами на новой машине его отца, как можно было отказаться! Шестнадцатилетнюю Эрику уже достали строгие правила дома для девочек. А Чип был овеян ореолом тайны и приключений.

В машине пили пиво. Хотя вкус ей не понравился, она сделала пару глотков, чтобы не отличаться от остальных. Они сидели за рулем по очереди — Вентура, Уайт Оук, Шерман Вэй. Ехали по шоссе из Студио-сити. Когда машиной управляла Эрика, их заметил полицейский патруль, включил сирену и приказал остановиться. Эрика испугалась, у нее не было водительских прав. А потом, недолго думая, остальные подростки выпрыгнули из машины и бросились врассыпную, а растерявшаяся Эрика, ничего не понимая, осталась за рулем.

В полицейском участке она пыталась убедить копов, что ничего не знала о том, что машина краденая. Тогда откуда у нее ключи, спрашивали они. И чья же, по ее мнению, это машина? Кто были ее дружки, которые удрали, когда она затормозила? Но в приютах и детских домах Эрика крепко-накрепко выучила одно правило этики тинейджеров — никогда не закладывай друзей.

Ей предъявили обвинение в угоне автотранспортного средства и отправили в арестный дом для несовершеннолетних правонарушителей до начала слушаний по делу. Там она встретилась с хулиганистыми подростками, которые рассказывали ей страшилки о лагерях Калифорнийского управления по делам молодежи. — Ты белая и красивая. Так что лучше присматривай за своей задницей, когда будешь мыться в душе.

Эрика не впервые попала в суд. Как лицо, находившееся под опекой штата, при изменении ее статуса она должна была предстать перед судом по делам опекунства. Но сейчас она оказалась в суде по делам несовершеннолетних преступников, и если бы ее признали виновной и передали в КУДМ, то тогда ей настали бы «кранты», как говорили дети из арестного дома.

Был сентябрь, худший месяц в долине Сан-Фернандо, когда концентрация жары и смога достигала своего пика, и Эрика не помнила, чтобы когда-нибудь раньше была так подавлена и напугана. Не только Чип Мастерс с компанией не пришли выступить в ее защиту, но даже директор детского дома заявила, что не хочет иметь ничего общего со скверными девочками, и отказалась написать на Эрику положительную характеристику. Она была одна-одинешенька, и ей грозил срок за забором с колючей проволокой.

Эрика сидела в коридоре главного суда первой инстанции, дожидаясь, когда начнут рассматривать ее дело. На слушании должны были принять решение о том, судить ли ее как подростка или как совершеннолетнюю. Мимо пожилой дамы пробежал мальчишка и случайно толкнул ее, выбив сумочку у нее из рук. К женщине поспешили люди, помогли ей подняться и отвели к лифту. Эрика, сидя на скамейке, увидела кошелек, который залетел под кресло. Она достала его, посмотрела на деньги, потом побежала за женщиной и догнала ее как раз перед тем, как закрылись двери лифта.

Слушание окончилось ужасно. Судья объявил Эрику взрослой и осведомленной о своих поступках, поэтому и судить ее будут как совершеннолетнюю. Когда социальный работник выводил ее из зала суда, Эрике внезапно стаю плохо. Она отправилась в дамскую комнату, пока социальный работник дожидался ее в холле. И в тот выложенный белым кафелем туалет с запахом дезинфекции, где Эрика рыдала во все горло и думала, что жизнь ее подошла к концу (а как же иначе, ведь никто не верил ей, и ее наверняка отправят в тюрьму за уголовное преступление), вошла хорошо одетая дама с портфелем и спросила у нее, что случилось. Эрика выпалила незнакомке всю свою историю, и, к ее удивлению, женщина сказала, что поможет.

— Я видела, как утром ты вернула деньги пожилой даме. Ты могла бы оставить их себе, никто и не заметил бы. Ты же не видела, что я стояла за стендом с объявлениями. Это говорит о твоем характере: девочка, которая возвращает кошелек, не станет угонять машину.

Оказалось, что женщина была адвокатом, и к тому же в хороших отношениях с судьей. Она отвела Эрику обратно в зал суда и объяснила судье, что эту несовершеннолетнюю девочку представлял адвокат, назначенный штатом, что было не достаточно для защиты ее интересов. Она попросила назначить ее опекуном-представителем в судебном деле и потребовала немедленного проведения повторного слушания. Судья посмотрел на Эрику:

— Похоже, эта женщина решила позаботиться о вас. Вас это устраивает?

— Да.

— Тогда я отменяю свое предыдущее постановление, назначаю ее вашим опекуном-представителем в судебном деле и отправляю вас обратно в суд по делам несовершеннолетних. Вам предоставили последний шанс, девушка. Надеюсь, вы понимаете, как вам повезло?

Когда Эрика снова пришла в себя, она вслушалась в неестественную тишину. Неужели спасатели оставили попытки ее откопать? Может, они решили, что она погибла под завалом? Она почувствовала, что держит в руке какой-то предмет, похожий на камень. Как он попал сюда и почему она так сильно его сжимает?

И потом: звуки! Тяжелые удары. Кто-то копал. Приглушенные голоса.

— Да… — прошептала она, во рту у нее все пересохло. — Я здесь… не останавливайтесь…

— Ну же! — кричал Джаред. — Скорее! У нее заканчивается воздух!

Эрика была заперта в пещере почти восемь часов.

Спасатели яростно раскидывали камни и землю, которыми завалило вход в пещеру. Они копали лопатами, ведрами, кельмами, собственными руками. Рядом стояла бригада врачей.

— Постойте! — внезапно сказал Джаред, подняв руку. — Кажется, кричат…

Тихий звук долетел с другой стороны завала:

— Эй, кто-нибудь! Вы меня слышите?

— Это Эрика! Она жива! Копаем дальше!

Наконец-то небольшой просвет в земле. И потом Эрика слабым голосом позвала:

— Вы видите меня? Джаред, это ты?

Он принялся разбрасывать землю, пока не расширил проход, затем пролез внутрь, схватил ее, вытащил наружу и помог подняться на ноги. Она была вся в пыли и сильно дрожала.

— Люк! Что с Люком?

— Жив, жив твой Люк. Он успел выпрыгнуть до обвала. Но ты-то как? Ты не ранена, Эрика?

— Нет, ничего, — сказала она тихо. Потом разжала пальцы и с удивлением уставилась на маленькую розовую статуэтку, которую держала в руке.

— Я пыталась выбраться и копала… Не знаю, на каком уровне это было — это ацтекское? Каким ветром божество ацтеков занесло так далеко на север?

Внезапно губы Джареда накрыли ее рот в горячем, бездыханном поцелуе.

Эрика на мгновение прижалась к нему, а потом обмякла.

— Ты не ранена? — повторил он.

— Нет. Все чудесно, — ответила она.

И провалилась в глубокое забытье.

Глава 14

Анжелика

1850 год

Опять они выставляли женщин на торги.

Сет Хопкинс считал подобное действо отвратительным и богомерзким. В Калифорнии рабство было запрещено, но власти Сан-Франциско ничего не могли с этим поделать, потому что капитаны кораблей имели полное право требовать оплаты за проезд, даже если это подразумевало продажу пассажирок тому, кто больше предложит.

Сету казалось, что количество брошенных кораблей только увеличилось с того момента, когда он был здесь в последний раз. Стоило судну зайти в порт, капитан вместе с командой тут же сходили на берег и отправлялись на золотые прииски. Некоторые предприимчивые дельцы вытащили несколько клиперов на сушу и переоборудовали их в гостиницы, но лес из мачт и рангоутов почти пятисот брошенных кораблей до сих пор закрывал половину залива Сан-Франциско. Поэтому «Бетси Лэйн» вынуждена была встать на якорь так далеко, что груз и людей пришлось доставлять к берегу на баркасе. Сет на минуту перестал загружать свою повозку, наблюдая за непотребным переполохом среди мужчин, бегущих к причалу, где высаживались пассажиры «Бетси Лэйн». Прошел слух, что на борту бостонского клипера много женщин.

Пройдя через таможню, некоторые пассажирки сразу же уходили. Сет знал, что большинство из них отправились на поиски мужей, подцепивших «золотую лихорадку» и покинувших свои семьи. Остальных из-за того, что они не оплатили проезд, предлагали выкупить любому человеку на пристани. Так неудачницы попадали в легальную кабалу.

Женщины со всего мира приезжали в Калифорнию, как, впрочем, и мужчины, с надеждой начать новую жизнь. Одни прятались от мужей, другие, наоборот, искали себе супруга. Кто-то опускался на дно, иные обретали себя. Все было возможно в Калифорнии. Земли хватало всем, золото буквально лежало под ногами, только успевай подбирать. Но что самое главное — здесь не существовало правил, определявших положение человека в обществе. Тут крестьянин мог жить по-королевски, если, конечно, у него хватало на это денег. Человек даже имел шанс, мрачно подумал Сет, избавиться от клейма бывшего каторжника.

Сет с отвращением смотрел, как пассажирок «Бетси Лэйн», будто скот, согнали за веревочное ограждение на пристани среди тюков, багажа и ящиков, пока растущая толпа напирала со всех сторон, с нетерпением ожидая начала торгов. Сюда явились владельцы борделей и салунов, игорных притонов и заведений с танцами. Они выбирали женщин помоложе и посимпатичнее и заставляли их отрабатывать долг, продавая свое тело. Однако были здесь и порядочные трудолюбивые мужчины — рудокопы и трапперы, — одинокие и тоскующие по женской ласке. Честный брак, вот что они могли предложить.

Тридцатидвухлетний Сет Хопкинс никогда не был женат и начинать не собирался. Жизненный опыт научил его, что супружеские отношения — всего лишь одна из форм рабства. Его привлекала уединенная жизнь под деревьями в окружении зеленых пастбищ где-нибудь подальше от угольных шахт Вирджинии.

Он отвернулся, закрепив веревками припасы, которыми была нагружена повозка. Ему не нравился хаос, царивший в порту Сан-Франциско: визжали свиньи, которых выгружали на причал, мычал скот и лаяли собаки, не переставая скрипели колесами повозки и коляски, люди кричали, спорили и торговались, а лошади, громко цокая копытами, время от времени оставляли за собой кучи естественных удобрений. В дымном воздухе воняло стоячей водой и гниющей рыбой. Сету не терпелось вернуться к прииску в горах, где воздух был прозрачен и чист, а человек мог слышать собственные мысли.

Капитан клипера, невысокий коренастый человек в синей морской униформе, взобрался на деревянное возвышение и открыл торги. Он указал на первую женщину в очереди, дородную даму лет сорока, одновременно разгневанную и испуганную.

— Она должна пятьдесят долларов. Кто заплатит пятьдесят долларов?

Миссис Армитаж, в которой Сет узнал владелицу отеля «Армитаж» по Маркет-стрит, выкрикнула:

— Она умеет готовить? Мне нужен повар!

— Есть швеи? — прокричала другая женщина. — Заплачу хорошую сумму за любую, которая умеет держать иголку!

Подъехал трамвай, запряженный лошадьми, и группа ярко одетых девиц, стоявших в стороне, радостно забралась в него. Сет знал, что они направлялись в «Фанданго», клуб Финча, и в его бордель на втором этаже.

Мужчина с потрепанным видом золотоискателя протолкался вперед:

— Сколько за блондинку? Мне нужна жена, да поскорее!

Толпа разразилась оглушительным смехом.

Женщин за ограждением оставалось все меньше, пока деньги переходили из рук в руки и мужчины забирали свои трофеи. Одни женщины уходили с готовностью, другие неохотно, некоторые даже плакали. Собираясь уже залезть в повозку, Сет краем глаза заметил женщину, выделявшуюся из толпы. Отказавшись стоять в очереди, она гордо восседала на своем большом дорожном сундуке, сложив руки на коленях. Ее лицо скрывали поля большого капора, подвязанного под подбородком. Но внимание Сэма привлекло ее платье. Он еще никогда не видел шелка такого цвета — или скорее цветов, потому что оно мерцало и переливалось при движениях дамы или от дуновения ветерка, пускавшего рябь по ткани. Когда она делала вдох, лиф из бледно-зеленого становился бирюзовым, а когда встала, юбка из зеленовато-голубой превратилась в темно-синюю. Сету это напомнило перья павлина, крылья бабочки или волну прилива в летний день. Эффект был поистине гипнотическим.

Женщина пыталась что-то спокойно объяснить корабельному эконому. Бриз донес ее слова, произнесенные с сильным испанским акцентом:

— Я же объяснила, что сеньор Боггс заплатит за меня.

Эконом, краснолицый мужчина с кислой миной, осмотрел толпу.

— Не вижу здесь Боггса. Наверное, где-то в городе. Простите, дамочка, но я должен получить с вас плату за проезд. Мне придется отдать вас одному из этих мужчин.

— Что значит, «отдать вас»?

— Любой, кто заплатит за ваш проезд, забирает вас с собой. Вы станете его собственностью, пока не отработаете долг.

Она гордо выпрямилась, и Сет увидел, как сверкнули ее темные глаза.

— Я не такая женщина, сеньор. Если бы мой муж был жив, он вызвал бы вас на дуэль, чтобы защитить мою честь.

Эконома ее слова нисколько не впечатлили.

— Дамочка, таковы правила морских перевозок. Я обязан собирать деньги с каждого пассажира на нашем корабле. Откуда они возьмутся, меня не волнует. Но я должен внести всю сумму в эту бухгалтерскую книгу.

— Тогда вам заплатит мой отец!

Эконом поморщился.

— И где же он?

— Ну… сейчас я точно не знаю. Но он здесь.

— Где?

— В Калифорнии.

Он раздраженно фыркнул:

— Послушайте, Боггса тут нет, поэтому я получу деньги от одного из этих людей. Правила есть правила.

Он взял ее за руку.

— Но вы не имеете права так поступать, сеньор!

— Значит так: Боггса я не вижу, и времени у меня нет. А деньги мне надо сдать до обеда.

— Уберите руки!

Эконом проглядел список пассажиров.

— Ваша фамилия Д'Арси? Внимание, джентльмены! Предлагаю настоящую француженку. Имя Он-жа-лик. Кто начнет торги?

— Как раз то, чего я так долго ждал, — сказал рядом стоявший мужчина. — Эй, девчушка, — крикнул он. — Задери юбку и покажи нам лодыжку.

Сет забрался в повозку и потянулся за вожжами. Тюрьма преподала ему хороший урок: жизнь — штука несправедливая. Еще она научила его тому, что умные люди не суют свой нос в чужие дела. Кроме того, женщина уже принадлежала Боггсу. Она знала, во что ввязывалась.

Но, когда он уже начал погонять лошадей, что-то заставило его остановиться. Он оглянулся. Эконом, оставив девушку на минуту, разнимал двух покупателей, затеявших драку. Боггс, подумал Сет. Он был наслышан об этом человеке. Приехав два года назад, Сайрес Боггс начал проповедником, но быстро нашел себе более прибыльное занятие. Сейчас он владел борделем на Клэй-стрит и был известен тем, что заманивал ничего не подозревающих женщин в Сан-Франциско газетными объявлениями о найме учительниц и нянь, предлагая оплатить их проезд, когда они прибудут в город, а потом запирал их в маленьких глухих комнатушках своего притона, где беспомощные женщины должны были обслуживать до тридцати клиентов за день.

Вздохнув, Сет отпустил вожжи, спрыгнул на землю и подошел к веревочному ограждению.

— Прошу прощения, леди, кажется, вы сказали Боггс?

— Si[16], — ответила она, роясь в сумочке.

Ее маленькие руки были затянуты в лайковые перчатки.

— После того, как погиб мой муж, — говорила она, — правительство забрало нашу ферму в качестве уплаты налогов. У меня почти ничего не осталось. Но потом я увидела это. — Она передала ему газетную вырезку.

— Извините, но я не знаю испанского. Что здесь написано?

— Это, как вы говорите, anuncio[17]. Человек пишет, что ищет учительницу для молодых леди. Здесь его имя и адрес. Я написала ему письмо. Он ответил.

Девушка достала сложенный лист бумаги. Сет прочитал фальшивые обещания, которые в нем содержались.

Он вернул листок обратно.

— Все обман — и письмо, и объявление. Боггс завлек вас сюда под ложным предлогом.

Она озадаченно посмотрела на него. Он увидел темные ресницы, обрамляющие темные глаза, черные локоны, выглядывающие из-под капора.

Сэт прокашлялся. Он не знал, как объяснить ей эту деликатную ситуацию.

— Боггс — преступник. Не станет он вам помогать. По-моему, вы говорили, что ваш отец живет здесь?

— Si! Из-за него я и приехала. Он богат. Он заплатит за меня.

Сет заметил, как мужчины глазеют на нее, и потом вспомнил, что только на прошлой неделе Комитет бдительности, состоявший в основном из бывших американских солдат, которым нечем заняться после войны с Мексикой, напал на палаточный городок Литтл-Чили, в результате чего были изнасилованы и убиты мать с дочерью. Для людей испанского происхождения пребывание в Сан-Франциско могло оказаться небезопасным, особенно для испанки без знакомых в городе. Если отец женщины не объявится, то наверняка Боггс, а если не Боггс, то кто-нибудь из его подручных, заплатит за эту мисс Д'Арси и заберет ее в рабство, одному богу известно куда.

— Эй, ты! — крикнул вернувшийся эконом. — А ну отойди отсюда!

Несмотря на твердое правило не вмешиваться, Сет не мог остаться в стороне, когда творилась несправедливость.

Он сказал, что заплатит за леди, и опустил руку в карман за пачкой банкнот. Другой мужчина немедленно предложил большую сумму, и эконом принял ее. Сет схватил его за руку и проговорил ему прямо в лицо:

— Друг, мне не нужны неприятности. Но ты назначил цену, а я сказал, что заплачу ее.

Эконом посмотрел на пальцы, больно стиснувшие его запястье, потом перевел взгляд на немигающие глаза высокого незнакомца. И выдернул руку.

— Ладно, деньги отдай капитану, вон там.

— Благодарю вас, сеньор, — сказала Анжелика, когда Сет вытащил ее сундук из-за веревок. — Я перед вами в долгу. Как мне расплатиться с вами?

Он, прищурившись, посмотрел на солнце. Ему не терпелось отправиться в путь.

— Я живу в Чертовой Балке, к северу от Сакраменто. Когда найдете своего отца, тогда и расплатитесь. — Прикоснувшись к шляпе, он повернулся и направился к повозке.

Взобравшись на сиденье, он оглянулся. Она все так же стояла возле сундука и выглядела совершенно потерянной. Мужчины начали собираться вокруг нее, говоря:

— Ты и правда француженка? Ищешь, где бы остановиться? Гарантирую, что ты заработаешь тут кучу денег.

Сет вернулся к ней, растолкав по дороге недовольных мужиков.

— Вам действительно некуда пойти?

— Только к сеньору Боггсу…

— Идем ко мне… — начал было один мужчина.

— И вы не знаете, где ваш отец?

— Да, я приехала искать его! Поэтому и ответила на anuncio мистера Боггса. Приехала в Калифорнию искать своего отца. А пока ищу, работаю учительницей, понимаете?

— Ваш отец золотоискатель?

Увидев, как по-хозяйски незнакомец разговаривает с женщиной, мужчины вернулись к «распродаже», где за тридцать долларов предлагали женщину с грудным ребенком.

— Нет-нет, — объясняла Анжелика Сету Хопкинсу. — После смерти матери отец отправился в Новый Орлеан, к своему брату. В письме он говорит, что они поехали в Калифорнию добывать меха.

Она достала еще один сложенный лист бумаги. Сет просмотрел его и отдал обратно.

— Французского я тоже не знаю. Говорите, он траппер? Значит, должен быть на севере. Если, конечно, не решил заняться поисками золота. А в этом случае он может оказаться на любом из тысяч приисков и рудников. — Он потер подбородок. — Послушайте, в Сакраменто у вас будет больше шансов найти его. — Он вздохнул, недоумевая, зачем ему эти хлопоты. Совсем мозги расплавились от жары. — Я могу отвезти вас туда.

— О! Вы уже были достаточно добры ко мне, сеньор. Эти люди помогут мне.

— Эти люди… — он решил не продолжать фразу. — Ладно. Поверьте, Сакраменто — как раз то, что вам нужно, и совсем недалеко от золотого края. Там вы сможете поспрашивать о вашем отце. На рудниках кого только не встретишь — там и странствующие проповедники, и окружные судьи, артисты, трапперы, рудокопы, и еще много разного народа. Вести очень быстро перелетают из одного лагеря в другой. Ваш отец скоро узнает, что вы его ищете. Как его зовут?

— Жак Д'Арси. Он граф, — добавила она с гордостью.

Хотелось бы Сету получать по четвертаку за каждого встреченного в Сан-Франциско «графа», «барона» и «принца», из которых почти все были жуликами. Он сомневался в том, что хотя бы половина людей на этой верфи разгуливает под своими настоящими именами.

— О, — сказала она, увидев повозку. — А Сакраменто далеко?

— Мы не поедем в Сакраменто на повозке. Только до речной станции, оттуда поплывем на пароходе.

Пока Сет направлял повозку по улицам Сакраменто в поисках приличного места, где могла бы остановиться мисс Д'Арси, Анжелика радовалась в душе, что плавание наконец-то закончилось. Когда мистер Хопкинс сказал, что они сядут на ночной пароход, который доставит их к верховью реки, она представила себе каюту, где могла бы развязать корсет и, возможно, выпив чаю, принять ванну. Путешествие из Мексики было просто ужасным. Поднявшись на борт «Бетси Лэйн» в Акапулько, Анжелика обнаружила, что бостонский корабль битком набит пассажирами. Однако ночное плавание на пароходе оказалось еще кошмарнее. Так как все каюты были заняты, им с мистером Хопкинсом пришлось спать на палубе посреди своих вещей, вместе с сотней других людей — в большинстве своем мужчинами — и даже с лошадьми, ослами и свиньями! Мысли об отце поддерживали ее. Папа все уладит. Он всегда заботился о ней и сейчас позаботится.

Сакраменто оказался новым городом, разраставшимся в месте слияния двух рек. Анжелика, родившаяся в городе с трехсотлетней историей, построенном на руинах еще более древнего поселения, дивилась тому, что всего год назад Сакраменто был палаточным лагерем, а еще раньше — индейской деревней. Теперь здесь можно было увидеть кирпичные здания, деревянные дома, церковные шпили и вымощенные улицы. Но оказалось, что найти отель или пансион, где она могла бы поселиться, совсем непросто.

После часовых скитаний в повозке и не увенчавшихся успехом поисков Сет начал понимать, что оставлять мисс Д'Арси здесь одну даже опаснее, чем в Сан-Франциско. Вывески на окнах гласили «ДЛЯ МЕКСИКАНЦЕВ И ИНОСТРАНЦЕВ МЕСТ НЕТ». И Сет заметил, что люди открыто и довольно грубо разглядывают необычную парочку — он в домотканой рубашке и джинсах, а дама рядом с ним в сверкающем сине-зеленом платье, которое никак не может определиться с собственным цветом. Он догадывался, о чем думают люди, и подозревал, что респектабельность Анжелики, привлекательной одинокой женщины, будет поставлена под сомнение. Сет не мог просто взять да и бросить ее здесь. Хотя это она была перед ним в долгу, он чувствовал себя ответственным за девушку. В голову ему пришло лишь одно решение: безопаснее всего ей будет в Чертовой Балке, и, кроме того, сказал он себе, там она окажется поближе к источникам местных слухов, которые приведут ее к отцу.

— В лагере есть несколько добропорядочных женщин, — сказал он. — Я уверен, что кто-нибудь из них с радостью примет вас.

Анжелика любезно согласилась, и, уверенно восседая рядом с Сетом Хопкинсом, предвкушая горячую ванну, вкусную еду и хороший сон на чистых простынях, она пытливо вглядывалась в лица всех попадавшихся им на пути мужчин, с нетерпением ожидая момента счастливого воссоединения с отцом. Она вспоминала свои детские дни рождения. Папа всегда делал для нее корону и специальный трон, на котором она сидела. А когда она выросла, даже выбрал мужа для нее, поскольку не каждый мужчина подошел бы ей. Тоже Д'Арси, дальнего кузена, который пообещал заботиться об Анжелике, как она к тому привыкла. Слово, данное перед свадьбой, Пьер сдержал ровно до того дня, как был убит американскими солдатами.

— Уезжаете к своей семье в Лос-Анджелес? — спросил отец Гомес в день ее отъезда из Мехико-Сити.

Но Анжелика не собиралась встречаться с семьей матери. Подрастая, она много раз слышала, как презрительно обращался к ее отцу дедушка Наварро, поэтому ей не хотелось иметь с ними ничего общего. Странное ощущение возникло у нее, когда «Бетси Лэйн» бросила якорь у Лос-Анджелеса. Она смотрела на задымленную равнину, гадая, остался ли там хоть кто-нибудь из ее семьи. Анжелика очень смутно помнила свое последнее посещение ранчо Палома, двадцать лет назад. Тогда должны были сыграть свадьбу, а потом что-то случилось — тетя Марина исчезла, и все разъехались по домам. После этого они больше не получали никаких вестей от семьи ее матери.

Пока повозка потихоньку тащилась через старую дубовую рощу, Анжелика украдкой поглядывала на человека, сидевшего рядом с ней. У мистера Хопкинса интересное лицо, думала она. Загорелое и в морщинах, с большим прямым носом и глубоко посаженными умными глазами. Когда он снял свою шляпу, чтобы вытереть лоб, она увидела густые волнистые волосы, опаленные солнцем до золотисто-коричневого цвета. Ей нравился звук его голоса, в котором чувствовалась мягкость и глубина, а говорил он всегда сдержанно и неторопливо. В нем была какая-то уверенность и искренность. Анжелика решила, что рядом с ним ей ничто не угрожает.

Сета тем временем занимали иные мысли. Пока они ехали в тишине, освещенные солнечными лучами, позади исчезали последние поселки, а дорога постепенно становилась все уже и хуже, он старался не смотреть на свою непредвиденную попутчицу. Она сидела, точно королева, выпрямив спину, закрывшись от солнца зонтиком. За все свои тридцать два года Сет никогда не видел столь необычного существа. Она совершенно сбивала его с толку. Было очень сложно поверить в то, что она действительно так наивна, как вела себя в порту Сан-Франциско. По виду ей лет двадцать пять, и она побывала замужем, так уж пора бы понимать, как устроен мир. Тем не менее по своему поведению и реакции на сложившуюся ситуацию она скорее походила на ребенка.

Но эта женщина уже не дитя, напомнил он себе, пытаясь слишком долго не задерживать взгляд на тонкой талии, переходившей в женственные бедра, и груди, натягивавшей зелено-синий шелк. Наверняка под этим кружевным платьем сотня нижних юбок. Несколько капель влаги появилось возле ее бровей и над розовыми губками. И от нее пьяняще пахло розами. Он попробовал определить цвет ее лица. Она не была англо-американкой, и поэтому кожа у нее не была белой. Однако темной или смуглой, как у цыган, она тоже не была. Цвета меда, решил он, и к горлу подступил гнев при одной мысли о том, что «преподобный» Сайрес Боггс намеревался сделать с ней.

Увидев, как она достала маленький медицинский пузырек из своей сумочки и сделала небольшой глоток, он вопросительно посмотрел на нее. Она убрала пузырек обратно и сказала:

— Это лекарство по рецепту моей бабушки. Аптекарь в Мехико-Сити приготовил мне его в дорогу. Когда я чувствую, что у меня заболит голова, я пью его и все проходит.

— А если не выпьете?

— Не беспокойтесь, сеньор. Я себя хорошо чувствую.

Она не собиралась рассказывать ему о своих видениях, голосах и обмороках. Еще подумает, что она сумасшедшая.

— Послушайте, — сказал он вполголоса, хотя на дороге кроме них никого не было и только лошади могли его услышать. — Не надо больше называть меня сеньором. Местные недолюбливают мексиканцев. Воспоминания о войне еще не стерлись.

Анжелика тоже все прекрасно помнила. Ее муж был убит в сражении при Чепультепеке, и она никогда не забудет, какой страх охватил ее, когда американские войска триумфально вошли в Мехико-Сити.

— Но я испанка, — заметила она. — Наша семья по линии матери — калифорнийцы. Одна из самых известных семей в Лос-Анджелесе.

Она опустила руку в сумочку и извлекла оттуда дагерротип в овальной рамке.

— Как видите, моя мама была очень красивой женщиной.

Сет посмотрел на Карлотту Д'Арси: на ее высокие скулы, листовидные глаза, чувственные губы и кожу цвета оливок. Тут замешана не только испанская кровь! Даже слепой заметил бы. И дочь пошла в мать. Он молча вернул ей снимок, теперь поняв, откуда у нее такие необычные внешние данные. Возможно, даже сама девушка не осознавала, что это как-то связано с приездом ее семьи в Калифорнию, когда здесь жили одни индейцы.

Наконец они выехали на местность с высокими соснами, глубокими оврагами, горными хребтами и чистым свежим воздухом. Они добрались в Чертову Балку как раз до наступления сумерек.

Анжелика подалась вперед, с волнением ожидая момента, когда ее взору предстанет город в горах. За время долгого путешествия она пыталась себе представить, как он будет выглядеть — с кирпичными домами и магазинами вдоль мощеных улиц, с церковью у площади и фонтаном, с аккуратными тротуарами и огороженными дворами, скрытыми в тени деревьев. Раз уж тут живут золотодобытчики — богатые люди! — то он, наверное, окажется даже прекраснее, чем в ее фантазиях.

Дорога сделала поворот, и глазам открылся склон горы, очищенный от деревьев. И на этом склоне стояли…

У Анжелики отвисла челюсть.

…палатки!

Ряды брезентовых палаток, редко попадались деревянные строения. С позволения сказать, улицы были грязными, заваленными мусором, по ним рыскали в поисках отбросов собаки, а в воздухе жужжали мухи. Тут не было тротуаров. Ни фонтана, ни церкви. Ни тенистых двориков, где леди могла бы насладиться чашкой чая. И ни единого кирпичного или саманного здания.

А жители! Мужчины в пыльной рабочей одежде и надвинутых на глаза мятых шляпах и женщины в простых хлопковых платьях, волочившихся по земле. Создавалось впечатление, что все люди, включая женщин, что-то несут — тяжелые мешки, лопаты с кирками, ведра с водой, охапки дров. Если они богаты, то почему живут так бедно? Она увидела, как мужчины сколачивали фоб из досок. Площадка вверх по склону, где вырубили все деревья, была усеяна деревянными крестами и могильными камнями.

Сила духа покинула ее, пока она взирала на этот серо-коричневый пейзаж с голыми склонами, на которых остались лишь пеньки, участки пожелтевшей травы да засохшие дикие цветы. Стоявший здесь запах был еще хуже жары. Облако густого дыма висело над маленькой долиной. Анжелика вынула надушенный носовой платок и прикрыла им нос.

Внезапно мимо проскакали два всадника, крича «Эврика!» и паля в воздух из пистолетов, копыта лошадей выбивали комья грязи, одна черная клякса шмякнулась на колени Анжелике.

— Ох! — воскликнула она тревожно. — Это бандиты?

Сет рассмеялся.

— Всего лишь парочка золотоискателей, которым улыбнулась удача. Значит, сегодня в салуне будет бесплатная выпивка!

Когда повозка со скрипом вкатилась в лагерь, из палаток стали выходить люди, чтобы посмотреть, кто приехал.

— Привет, Сет Хопкинс! Значит, вернулся?

Не успел Сет остановить повозку перед двухэтажной деревянной постройкой с вывеской «ГОСТИНИЦА ЧЕРТОВОЙ БАЛКИ, ВЛАДЕЛИЦА ЭЛИЗА ГИББОНС», как вокруг собралась толпа, с удивлением рассматривая молодую женщину, сидевшую возле Сета. Анжелика не покидала своего места, пока он разгружал ящики и коробки, а люди подходили получить покупки, которые он сделал для них в Сан-Франциско. Они со счастливым видом забирали свои товары и говорили Сету, что рады его возвращению. Никто не сказал Анжелике ни слова, все только таращились на нее.

На пороге небольшой гостиницы, широко улыбаясь и вытирая руки полотенцем, появилась женщина. Она подошла к Сету и произнесла что-то, чего Анжелика не расслышала. Сет рассмеялся, и Анжелика увидела, как женщина просияла. Она была невысокого роста, около тридцати лет, и носила волосы с прямым пробором, убирая их в тугой узел на затылке. На ней было простое платье и обувь, напоминавшая мужские ботинки. По тому, как она прикоснулась к руке Сета, было видно, что они хорошие знакомые.

Когда все товары обрели своих владельцев, Сет подвел женщину к повозке и представил ее как Элизу Гиббонс, хозяйку гостиницы. Элиза приветствовала девушку коротким кивком, и, хотя она улыбалась, в ее взгляде Анжелика увидела пугающую жесткость.

— Я надеялся… — сказал Сет и сразу же замолчал. Он внезапно заметил, что мужчины глазеют на мисс Д'Арси точно так же, как это было в Сан-Франциско, и понял, что здесь она тоже не будет в безопасности. В Сакраменто он об этом как-то не подумал. Он полагал, что сумеет пристроить ее к какой-нибудь женщине, однако сейчас осознал, что план никуда не годится. Ни одна замужняя женщина не возьмет ее к себе — мужчины просто пожирают ее глазами. Значит, оставались одинокие женщины. Но незамужние дамы в поселке жили только над салуном. Да еще оставалась Элиза Гиббонс, владелица гостиницы из четырех номеров. А зная Элизу, Сет понимал, что ей достаточно взглянуть один раз на дорогие наряды мисс Д'Арси и она сразу же утроит обычную плату за ночлег, которую Сету придется возмещать из своего кармана, пока мисс Д'Арси не найдет отца. Тут ему в голову пришла мысль о том, что спасение девушки, попавшей в беду, оказалось довольно хлопотным делом.

В Чертовой Балке лишь одно место, где ей ничто не угрожает, — его собственная хижина. Попрощавшись с друзьями, он забрался в повозку, взял вожжи и сказал Анжелике:

— Послушайте, я работаю на своем участке от рассвета до заката и мне некогда вести домашнее хозяйство, поэтому я нанимаю женщину, которая делает это за меня. Как вы думаете, вы бы справились с такой работой? Тогда я платил бы вам ровно столько же, сколько и одной из горничных Элизы Гиббонс.

Она оживилась.

— Сеньор Хопкинс, в Мексике я управлялась с большой гасиендой, пока муж был на войне. Я очень способная.

Они отъехали от гостиницы, оставив позади перешептывавшуюся толпу. И Элизу Гиббонс, загадочно смотревшую на удалявшуюся повозку.

Бревенчатая хижина Сета стояла дальше по оврагу и была чуть ли не последним жилищем возле этой пыльной дороги. Он помог Анжелике слезть с повозки и впустил ее в дом, отведя в сторону брезентовую занавеску, служившую дверью. В хижине была всего одна комната, и посреди этой комнаты Анжелика остановилась, молча оглядывая грубые бревенчатые стены, почерневший очаг, голый земляной пол, закопченную пузатую печку, узкую кровать и стол, который выглядел так, словно его не чистили с тех пор, как он был деревом. Окна отсутствовали, только еще одна дверь на противоположной стороне.

— Сегодня устраивайтесь спать здесь, а я переночую у Чарли Бигелоу. Завтра обсудим, что делать дальше.

Он направился к двери.

— Вы уходите?

— Эта повозка с лошадьми не моя. Я ее взял на день напрокат. Чувствуйте себя как дома. Еда в кладовке вон там. Колодец со свежей водой на заднем дворе через ту дверь.

Он замолчал, прокашлялся в замешательстве и сказал:

— Эта, кхм, штука под кроватью. Помыть ее можно у ручья.

Она повернулась, чтобы посмотреть, о чем он говорит, и лишь сейчас разглядела в темноте под кроватью белый эмалированный ночной горшок. Потрясенная Анжелика лишилась дара речи.

Сет вышел, задернув брезентовую дверь, и Анжелику окружила тьма. Она все еще стояла неподвижно, не веря себе самой, как вдруг услышала голоса снаружи.

— Добропорядочная вдова! — объяснял Сет небольшой толпе, увязавшейся за ним. — Приехала в поисках своего отца. Кто-нибудь знает Жака Д'Арси, французского траппера? Передайте остальным: нам надо найти его.

— Сет, ты пропустил потеху, пока тебя не было. Прямо тут Комитет бдительности из Джонстон-Крик устроил погоню за индейцами, которые ограбили их лагерь. Они вернулись неделю спустя и сказали, что загнали воровскую шайку на остров Рэндолф, а потом расстреляли всех, как свиней в загоне. Больше от них не будет неприятностей.

Анжелика слышала удаляющиеся шаги и затихающие голоса, пока не осталась одна в грубой хижине, где последние лучи угасавшего дня пробивались через трещины в стенах.

Так и не придя в себя от пережитого шока, Анжелика свернулась калачиком на кровати, укрылась единственным одеялом и провела ночь, наполненную снами и кошмарами. А на рассвете ее разбудил голос Сета, возвестившего за дверью о своем приходе.

На какое-то мгновение Анжелика не могла вспомнить, где она находится. Перед тем как открыть глаза, она подумала, что надо бы приказать служанкам поменять все постельное белье в гасиенде, потому как от одеяла пахнет плесенью. Еще неплохо бы хорошенько проветрить комнаты и отправить женщин полировать мебель. И поставить в каждую комнату свежие цветы, чтобы разогнать затхлый запах. И что там за шум на улице: люди окликают друг друга по-английски, кто-то проскакал на лошади под самым ухом? И куда подевались птицы на ветвях каллистемона за окном?

— Мисс Д'Арси! Вы проснулись?

Реальность окатила ее ушатом холодной воды. Анжелика быстро поднялась и пригладила волосы. Она в ужасе осмотрела свое платье. Она спала в одежде и теперь вся чесалась из-за соломенного матраса.

— Входите, сеньор.

Сет отодвинул в сторону брезент, и молочный рассвет просочился в дверь, когда он заполнил небольшую хижину своим ростом и мужским присутствием. Подарив Анжелике быструю неловкую улыбку, он, нахмурившись, посмотрел на стол и холодную плиту.

— Я пришел позавтракать, но, очевидно, вы не знали, когда я появлюсь. Да, еще я не рассказал вам о своих предпочтениях. Я ухожу на участок у реки с восходом солнца. На завтрак люблю кофе, яйца и бисквит. Бекон, когда могу себе его позволить. Сегодня я позавтракаю у Элизы. А завтра готовить будете уже вы.

Он быстро показал ей ручей позади хижины, а также колодец и как им пользоваться. Объяснил, что в деревянном ящике хранятся картошка, лук, репа и морковь. Еще и желуди, сказал он, с прошлой осени. Внутри хижины он показал ей две лампы, попросив ежедневно заправлять их и подрезать фитили. Еще она должна была вычищать золу из печки, варить кофе, заниматься стиркой и глажкой. Анжелика ходила за ним молча. Когда она проснулась и осознала, что слуги уже не принесут ей горячей воды для умывания или чашку утреннего шоколада и что ночной горшок придется мыть самостоятельно, ее охватили оцепенение и апатия.

Сет открыл небольшую учетную книгу, перевернул чистую страницу и написал сверху «Анжелика».

— Обычная ставка за стирку и глажку рубашек составляет доллар за штуку, — сказал он, указывая на гору грязной одежды в углу. — Я собирался отнести их к Элизе, но теперь это ваша работа. Я честный человек, мисс Д'Арси. Я заплачу все до последнего пенни.

Он закрыл учетную книгу и положил ее обратно в выдвижной ящик.

— Мне пора на участок. Я попросил Чарли Бигелоу присмотреть за ним, пока меня не будет. Вернусь к ужину. Меня устроит все, что вы приготовите.

И он ушел.

Анжелика стояла, не в силах сдвинуться с места. Когда он спросил, умеет ли она вести хозяйство, она подумала, что он подразумевал, умеет ли она отдавать приказы слугам.

Без окон в хижине было темно. Она отодвинула брезент, закрывавший обе двери, но все равно внутрь проникало слишком мало утреннего света. Тогда она решила зажечь лампы. Но, взяв их в руки, Анжелика поняла, что никогда сама этого не делала и даже не представляла себе, с чего начать. Лучше уж оставить двери открытыми и смириться с тем освещением, которое есть.

Следующим шел вопрос пропитания. Анжелика умирала от голода.

Она оглядела покрытую коркой сковороду, которую ей показал Сет. И что с нею делать? В шкафу нашлись мешки с рисом и мукой, соль и специи, оливковое масло, кофейные бобы, пищевая сода, сахар, банка коровьего жира, несколько консервов и фрукты, заготовленные в банках, и еще соленая рыба в большом глиняном горшке. Она не имела ни малейшего понятия, как со всем этим управляться. Отломила кусок от буханки хлеба, отрезала ломоть сыра и принялась жадно есть, поглядывая на запачканную одежду, наваленную в углу. Дома она только присматривала, как белье собирали и как его потом раскладывали на хранение. Анжелика даже не догадывалась, что происходило с бельем, когда его относили в прачечную. Поглощая сыр с хлебом и с сожалением вспоминая о порции утреннего шоколада, Анжелика слышала звуки оживающего лагеря, странные и незнакомые, грубые звуки, размышляла она, совсем не похожие на спокойное утро в ее гасиенде на окраине Мехико-Сити. Она снова удивилась, почему не слышно птиц, и тут же вспомнила голые склоны, утыканные пеньками.

«Птицы покинули это место, вот так же поступлю и я».

Стоя в крохотной грязной хижине, принадлежавшей незнакомому ей человеку, посреди жалкого лагеря золотоискателей, где-то в дикой глуши, Анжелика начала понимать, какую ужасную ошибку она совершила. Не в том, что приехала в Калифорнию. У нее не было другого выбора. После смерти мужа мексиканское правительство конфисковало ее имущество — гасиенду, поля, стада скота, — чтобы покрыть задолженности по налогам. У Анжелики остался один с сундук с платьями. Ошибкой было то, что она согласилась приехать в Чертову Балку.

В первый момент она решила, что надо найти способ вернуться в Сакраменто, поселиться в гостинице и ждать, пока отец не отыщет ее. Но потом напомнила себе о долге перед Сетом Хопкинсом. Не только о ста долларах, но и о том, что он спас ее от человека с преступными намерениями или, по крайней мере, он так сказал ей.

Выпрямившись и расправив плечи (Д'Арси всегда возвращали долги!), Анжелика подумала: «Вот и увидим, насколько это сложно».

Первым делом она принесла из ручья воды, чтобы умыться, по дороге обнаружив, что вода — ужасно тяжелая штука. Она достала свежую одежду из сундука, тщательно подобрав себе подходящий наряд, и потратила еще немного времени, чтобы найти серьги, сочетавшиеся с красными оттенками платья. Чтобы одеться, ей пришлось хорошенько потрудиться. Анжелике никогда раньше не доводилось делать это в одиночку. Как же завязать корсет? Она долго возилась с прической, расчесывая и закрепляя волосы гребнями. Нанесла крем на руки и лицо, отполировала обувь, почистила щеткой дорожное платье, выстирала свое нижнее белье и повесила его просушиться.

К тому времени, как она управилась с личными делами, наступил полдень, а в хижине до сих пор было темно, поэтому она принялась разбираться со спичками и лампами, пока не поняла, как их зажигать и поддерживать горение в течение дня. Но, едва появился свет, она увидела, сколько грязи на полу. Тогда она взяла метлу и, выметая мусор с земли, наткнулась на странную вещь у стены за печкой. Конусообразный бугорок из непонятного вещества возвышался над полом на пару дюймов. Наклонившись, чтобы получше рассмотреть его, она подняла взгляд по стене и увидела крючок, на котором висела сковорода.

— Святые угодники! — воскликнула она.

Очевидно, Сет Хопкинс не утруждал себя мытьем сковородки после трапезы, а вешал ее сразу на крюк, откуда жир и капал на пол!

Она нашла несколько личных вещей Сета: помимо кружки для бритья, кисточки и бритвы, тут был дагерротип женщины, в лице которой угадывалось сходство с Сетом, и четыре потрепанные книги. Подняв «Сокровищницу поэзии», Анжелика пролистала Бернса и Китса, Шекспира и Кольриджа, пока книга сама не раскрылась на странице Шелли, так словно Сет часто зачитывал это место: «В сновиденьях о тебе / Прерываю сладость сна». Тремя другими книгами были «Животноводство», «Жизнь Наполеона» и «Книга эскизов» Вашингтона Ирвинга, в которой обрывком бумаги была заложена «Легенда о Сонной лощине».

Положив руки на пояс и осматривая грубое тесное жилище, которое, по ее мнению, не годилось даже для свиней, Анжелика решила попытаться хоть как-то это исправить. Она трудилась целый час и, удостоверившись, что хижина приобрела более-менее жилой вид, столкнулась с задачей приготовления ужина.

Сет Хопкинс вернулся домой вскоре после заката солнца, и, перед тем как войти, сначала окликнул ее, а, шагнув внутрь, замер на месте и открыл рот от изумления. Он был атакован буйством цветов. Свет исходил от испанской шали яркой расцветки, постеленной на кровати, от маленьких раскрашенных изваяний святых, от небольшой картины в золотой рамке, изображающей Деву Марию с младенцем Иисусом. Церковные свечи мерцали в маленьких красных стеклянных банках. Распахнутый дамский веер был прикреплен к стене, радуя глаз красивыми желтыми цветами. На крючке висел бледно-голубой капор, украшенный розовыми лентами и перьями фламинго. На перевернутом пороховом бочонке, служившем ночным столиком, были расставлены: ацтекская статуэтка из розового нефрита, большой кусок горного хрусталя иссиня-лазурного цвета и маленькая ваза, разукрашенная розами. Сам бочонок покрывал дамский шарф из сверкающего изумрудно-зеленого шелка. К кровати был прислонен бирюзовый зонтик с бледно-зелеными кружевами. Кроваво-красные гиацинты, которые он уже видел у ручья, стояли в кувшине с водой.

Сету пришлось моргнуть пару раз, чтобы убедиться, что с глазами все в порядке. Что эта женщина сотворила с хижиной?

Потом он увидел облачка дыма, поднимавшиеся от печки.

— Что случилось? Где мой ужин?

Она беспомощно всплеснула руками.

— Я старалась, сеньор. Но я не знаю как.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Вы не знаете, как приготовить простой ужин?

— Откуда мне это знать?

— Но ведь вы женщина и — бог мой, вы использовали почти весь керосин!

— Тут просто un calabozo[18]. Это жилище похоже на склеп! Мне нужен свет!

— Не закрывайте двери.

— Но тогда залетают мухи!

Он оглядел ее сверху донизу.

— Почему вы в саже?

Когда она объяснила, что попыталась разжечь плиту, а вместо этого из нее повалил дым, он показал ей, как нужно вытряхивать старые угли и собирать их в ведро, а потом как прочищать дымоход.

— У вас нет фартука?

Она беспомощно пожала плечами.

— На ужин выпьем кофе, — он вздохнул и показал ей, как пользоваться кастрюлей. Потом развел огонь в печи и ушел. Через несколько минут он вернулся с мясными пирожками и жареной картошкой.

— С кухни Элизы, — пояснил Сет, положив еду на стол. — Пришлось отдать четыре доллара.

— А это много? — Анжелика не имела ни малейшего представления о стоимости вещей.

Он уселся, не дожидаясь, пока сядет она.

— Еще как много! Здесь богатеют не золотодобытчики, а те, у кого есть товары на продажу. В Вирджинии платок стоит пять центов. А здесь за него просят пятьдесят!

Сет налил кофе сначала себе, потом ей. Поднеся напиток к губам, он, нахмурившись, посмотрел в кружку. Попробовал, сморщился и спросил:

— Что вы сделали с кофе?

— Я сделала, как вы велели, сеньор. Положила кофе, поставила кастрюлю на плиту.

Сет поднял крышку и ошеломленно посмотрел на содержимое.

— Вы бросили сюда целые бобы! Их надо перемолоть, перед тем как варить. Ладно. С кем не бывает. Зато теперь будете знать.

Едва они принялись за еду, воздух наполнили ужасные звуки. Анжелика подскочила к двери, но Сет продолжал есть. В сумерках на улице она увидела человека, игравшего на волынке.

— Это Руперт Макдугал, — пояснил Сет, когда она вернулась за стол. — Любит отмечать окончание рабочего дня игрой на своих дудках. К сожалению, кроме «Кэмпбеллы идут» он больше ничего не знает.

Анжелика смотрела, как Сет по-простецки налегал на пищу, положив локти на стол и держа вилку, точно лопату. Ей не удалось найти ни салфеток, ни скатерти, и, видимо, у него их и не водилось, поскольку он спокойно вытирал рот тыльной стороной ладони.

Попробовав картошку и обнаружив, что та на удивление вкусная, она спросила:

— Где ваш золотой рудник, мистер Хопкинс?

— Ну, рудника как такового у меня нет. Я называю свой способ добычи золота разработкой прииска. Просто просеиваю ил с речного дна и собираю найденное в нем золото. Мне не хочется копать ямы в земле, как делают другие, искать жилы. С меня хватило Вирджинии, где угольные шахты убивали и землю, и людей. Я считаю так: раз природа оставляет золото на поверхности, значит, у тебя есть полное право поднять его. Но я не собираюсь уродовать землю, созданную Господом.

Она разглядывала небольшую стеклянную банку с водой, которую он принес с собой. В ней плавали золотые чешуйки.

— Что вы будете делать с найденным золотом?

Он утер пальцами рот и вгрызся во второй пирожок с мясом.

— Думаю, куплю себе ферму. Но только не животных. Вряд ли мне захочется с ними возиться. Что-нибудь спокойное и зеленое. Посажу деревья.

— Вы знаете, как управляться с фермой?

— Я из семьи шахтеров. Но я быстро схватываю.

— В Мексике мы выращивали авокадо, — произнесла она мечтательно. — Но это очень чувствительные деревья. Если слишком много ветра или солнца, то они плохо растут. Возможно, апельсины, да? Лимоны тоже неплохо. Все будет зависеть от того, где вы купите ферму. Мандарины и грейпфруты любят жару, а вот лимоны — туман. И еще я знаю, что апельсины будут слаще, если их выращивать вдали от берега.

Он посмотрел на нее.

— Откуда вы все это знаете?

Она пожала плечами.

— Ну, просто знаю.

После ужина Сет открыл жестяную коробку, в которой лежала учетная книга, чернила с перьями и разные обрывки бумаг. Огрызком карандаша он написал список вещей на оборотной стороне цирковой афиши.

— Утром отнесите это Биллу Остлеру. Скажите ему, пусть выдаст товары из списка и запишет их на мой счет. Сегодня я опять останусь у Чарли Бигелоу, и, скорее всего, — буду ночевать у него до тех пор, пока вы живете здесь.

Придя на следующее утро за завтраком — яйцами и тостами, которые Анжелика сожгла до неузнаваемости, он сказал:

— Пойду к Элизе, выпью кофе с бисквитом. На ужин приготовьте рис с беконом. Рис вам сжечь не удастся. Его варят в воде на огне.

Он указал на очаг, над которым на крючке висел большой черный котелок.

— Бекон найдете в том бочонке. Я храню его в отрубях, так он не портится на жаре. — Сет помолчал. — Вы умеете печь хлеб? Ладно, спросите у Остлера, он даст все, что потребуется.

Магазин Остлера стоял выше, у пыльной дороги за палатками, хижинами и веревкам с бельем. Само помещение состояло из четырех бревенчатых стен и брезентовой крыши, а внутри было заставлено полками с банками, консервами, коробками, бутылками, инструментами, посудой, лекарствами и даже рулонами материи. Для похода в магазин Анжелика выбрала платье из светло-серого шелка с розовыми кружевами. Темно-розовые ленты на капоре удачно сочетались с перчатками и зонтиком. Войдя в магазин, где три женщины просматривали коробки с пуговицами и нитками, привезенными Сетом Хопкинсом из Сан-Франциско, она остановилась, чтобы привыкнуть к царившей в нем полутьме.

Билл Остлер, выделяющийся копной рыжих волос и пузом над ремнем, выпалил:

— Боже мой! — и так быстро выбежал за прилавок, чтобы поприветствовать ее, что чуть не опрокинул бочонок с соленьями. — Миссис Д'Арси! Какая честь! Чем могу служить?

Чувствуя на себе взгляды трех женщин, она подала Остлеру список. Когда она тихо спросила его, как выпекать хлеб, то услышала, что одна из женщин прошептала:

— Представляете, женщина не знает, как печь хлеб.

Перед уходом она заметила рулон ситца и руками показала, сколько именно ей нужно.

В хижине Анжелика разрезала ситец на части и прикрепила их на стену так, чтобы они покрывали пространство два на три квадратных фута. Оставшийся лоскут она постелила на стол.

Затем она решила сварить рис: набрала в котелок воды и насыпала рис из мешка, используя жестяную кружку с мерными делениями. Одной кружки ей показалось недостаточно. Она решила, что из четырех кружек получится отличный ужин для нее и мистера Хопкинса. Потом накрыла котелок, повесила его над очагом и на время забыла о нем. Запалив дрова в печке и уложив кусок бекона на сковороду, она услышала звон, когда с котелка соскочила крышка и упала на пол. К своему ужасу, она увидела, что рис полез через край наружу, падая в огонь.

— Пресвятая Дева Мария! — вскричала она, набросилась на котелок с ножом, точно желая прикончить его, и принялась колотить по стенкам.

К тому времени, как Сет вернулся, хижина провоняла паленым рисом и сгоревшим беконом, а Анжелика стояла у задней двери, разгоняя дым новым фартуком.

— Вот дьявол! — крикнула она, пнув печку ногой.

Он посмотрел на безобразие в сковороде.

— Вы взяли целый кусок бекона? Надо было отрезать всего-то пару ломтиков. — Его взгляд остановился на ситце, висевшем на стене. — Это что такое?

— Занавески, — сказала она раздраженно и потерла нос, после чего на нем осталась сажа.

— Но там нет окна.

— Si, но теперь ведь так не кажется?

Он увидел ситцевую скатерть на столе и стеклянную банку со свежими цветами.

— Откуда вы взяли яблоки? Ведь торговец приедет к нам только в субботу.

— Купила у сеньора Остлера.

— Что? Он покупает их у продавца фруктов и овощей, а потом утраивает цену! Больше никаких овощей от Остлера. Дождитесь повозки фермера в субботу.

Сет прошел к кладовке и достал оттуда сухари и вяленое мясо.

— Все в порядке, — сказал он, увидев подавленное выражение ее лица. — Бывало у меня и похуже.

Она обвела взглядом хижину.

— Что может быть хуже этого?

Сет удивился. Из уст любого другого человека подобные слова прозвучали бы как оскорбление. Но она не хотела его обидеть.

— Тюрьма, — ответил он, когда они уселись за стол.

Ее глаза расширились от изумления.

— Вы были в тюрьме?

Он разрезал яблоко, протянув ей половинку.

— Я увидел, как мужчина избивает женщину. Попросил его перестать, но он зашелся от ярости. По-моему, он хотел убить ее. Вот я его и остановил.

— Вы… убили его?

Сет покачал головой.

— Сломал ему хребет. Теперь он сидит на двух бесполезных конечностях. И больше никого не сможет избить.

Он прожевал, проглотил.

— Меня обвинили в покушении на убийство. Год я отсидел в тюрьме Восточных штатов. Без отработок. Одиночное заключение. Еду мне просовывали под дверь. Целый год я никого не видел и ни с кем не разговаривал.

После этого они сидели молча; доев ужин, Сет встал и поднял край скатерти.

— Это отправится обратно к Биллу Остлеру.

— Но она порезана на части. Он откажется принять ее в таком виде.

— Тогда мне придется добавить стоимость ткани к сумме вашего долга.

Увидев, что у нее задрожал подбородок, он сказал:

— Вы неплохо тут все обставили.

Поднял ацтекскую статуэтку с перевернутого бочонка, осмотрел ее.

— Это розовый нефрит. Очень редкая штука, и дорогая к тому же.

— И не только, мистер Хопкинс. Этот талисман когда-то принадлежал царице Монтесумы. Это статуэтка богини удачи — амулет, который мне подарила на счастье моя ацтекская няня, и в нем заключена большая сила.

— Вы думаете, что она принесет вам удачу?

— Она приведет меня к отцу, — уверенно ответила Анжелика.

— Лучше попросите ее, чтобы она научила вас готовить.

Хотя он произнес это с улыбкой, и Анжелика видела, что он не имел в виду ничего дурного, тем не менее у нее закипела кровь. Он хочет от нее слишком многого. Эта унизительная ситуация не стоит ста долларов, которые она ему задолжала.

Когда Сет уже собрался уходить к Чарли Бигелоу, она вдруг вспомнила.

— Постойте! Я хочу спросить.

— О чем?

— Сеньор Боггс.

— Да? — Она увидела, как напряглись мышцы его лица.

— Вы сказали, что он дурной человек.

— Да, — повторил он, но она ждала продолжения. Спустя мгновение Сет вздохнул и сказал: — Вы бы не продержались у него долго. Такие женщины, как вы, обычно быстро сгорают.

— Он заставил бы меня работать?

Он смотрел в ее невинные, широко открытые глаза и не знал, какие слова подобрать.

— Дамы, живущие над салуном, — пояснил он. — Вот что Боггс заставил бы вас делать.

Прошла секунда. Внезапно Анжелика покраснела, а потом стала мертвенно-бледной.

— Я больше не сожгу рис, — проговорила она.

Сет продолжал ночевать в палатке Чарли Бигелоу, но каждое утро приходил в свою хижину за завтраком, чистой рубашкой и корзинкой с обедом, которую собирала мисс Д'Арси. Поскольку выяснилось, что она не умеет стирать одежду, свою первую чистую сорочку после приезда мисс Д'Арси Сету пришлось купить за астрономическую сумму у Остлера. После этого он показал ей, как греть воду на огне, потом наполнять деревянное корыто за хижиной, бросать в него стружки от куска мыла и стирать одежду в мыльной воде. Ему удалось научить ее готовить завтрак, но вскоре он превратился в постоянный рацион из сгоревшего или непропеченного хлеба и слабого или слишком крепкого кофе. А обед в корзинке неизменно состоял из закопченной колбасы, остатков хлеба и яблок, купленных у воскресного торговца. Вечером Сет являлся к ужину, который чаще всего бывал испорчен, после чего отправлялся к Элизе, чтобы взять у нее домой две обеденные порции. После ужина, пока Анжелика мыла тарелки, он садился за стол с банкой, в которой плавал дневной улов — золотые чешуйки, песок и самородки, — все это очищал, сушил и взвешивал на небольших весах, а затем ссыпал в маленький кожаный мешочек, который убирал в коробку с замком. С наступлением ночи он уходил к Чарли. В остальном же его жизнь в Чертовой Балке протекала точно так же, как и до появления непредвиденной гостьи. На выходные он по-прежнему ездил в Американ-Форк, где проверял качество золота и оставлял его на хранение в банке. А субботними вечерами он брал большую деревянную лохань, наливал в нее воду, нагретую у очага, и соскабливал с тела недельную грязь. Потом переодевался в чистую одежду и отправлялся в салун, где пил виски и играл в карты с Ллевелином, Остлером и Бигелоу, а оттуда уходил в гостиницу, где после закрытия столовой, как он сказал бы, «отдыхал в компании» Элизы Гиббонс. Он понятия не имел, что делала мисс Д'Арси в свое свободное время, но подозревал, что ее занятия никак не связаны с обучением поварскому искусству.

Стоя на коленях на берегу реки и чувствуя спиной, как припекает солнце, он положил смесь земли и гравия в лоток, опустил его в поток воды и молился, чтобы ему удалось найти самородок, который покроет все возраставшие убытки от мисс Д'Арси. Сет прекрасно понимал, что в том нет ее вины. Она старалась изо всех сил, почти не жалуясь, но неизбежно превращала еду в несъедобный мусор, утюгом прожигала дырки в рубашках и тратила слишком много лампового масла. Он искренне надеялся, что, когда она отыщет своего отца, папаше хватит средств, вырученных от продажи мехов, чтобы возместить ущерб, причиненный его дорогой дочуркой.

Он опять окунул лоток в реку, потом вынул его из воды и принялся трясти из стороны в сторону, постукивая им о ладонь, чтобы гравий скатывался к дальнему краю, а сам тем временем думал о французе. Каждый раз, когда в лагере появлялись новые люди, Сет спрашивал у них, не знают ли они траппера по имени Д'Арси. До него доходили слухи, что индейцы нападают на трапперов, потому что те убивают животных, на которых индейцы охотятся. На севере происходили кровавые столкновения, после которых на земле оставалось множество трупов белых людей.

Не забывая окунать край лотка (каждый раз все под большим углом, пока в нем почти не осталось гравия, а только песок и золото), Сет посмотрел на темно-коричневые голыши, лежавшие на дне реки, поблескивая в солнечных лучах, и они напомнили ему глаза Анжелики. Особенно, как они сверкают в моменты ее коротких приступов гнева, когда она шепчет «Пресвятая Дева Мария!» и шлепает не пропекшуюся булку или сгоревший пудинг. Потом он заметил, что вода журчит по камням в точности, как ее смех, всегда следующий за вспышками гнева, когда она бранит себя и смахивает с лица прядь черных волос. Увидев, что на ветку дерева над рекой уселся зимородок, высматривая в ней рыбу, которой тут давно уже не было, Сет подумал, что его серо-голубые перья того же цвета, что и платье Анжелики, на которое она недавно пролила подливку, а потом несколько часов пыталась отчистить пятна.

Он потряс головой. Мысли об Анжелике одолевали его, словно она здесь стояла.

Он попробовал переключиться на другие темы: на перемены, которые принесет Калифорнии статус штата, на покупку фермы и предзимние хлопоты. Но как бы он ни старался, ни о чем другом, кроме Анжелики Д'Арси, думать у него не получалось. Например, в прошлое воскресенье, когда в Чертову Балку приехал странствующий священник, салун на время переоборудовали под церковь. Мисс Д'Арси пожаловала на службу последней. Когда она появилась в дверях, все головы повернулись в ее сторону и воцарилась тишина. На ней было удивительно красивое платье с чудесной кружевной испанской вуалью, покрывавшей голову и плечи, а на руках, сжимавших молитвенник и четки, были надеты перчатки. Неловкий момент затянулся (на католиков в этом протестантском поселении всегда смотрели с подозрением), и тогда вместо того, чтобы пройти вперед, мисс Д'Арси уселась в последнем ряду с проститутками.

От помешивания песок собирался по краям, а золото, будучи тяжелее, — в центре лотка, после чего Сету удалось выудить чешуйки пинцетом. Потом он осторожно слил воду, чистым и сухим кончиком пальца поднял оставшиеся частицы золота и стряхнул их в стеклянную банку. Тяжелая, утомительная, изнуряющая работа! Иногда целый день промывания песка не приносил ни крупицы золота. И наоборот, порой он находил самородки, большие и яркие, как солнце.

Решив отдохнуть, он поднялся с колен, усевшись на корточки, и вытер платком лоб. Взгляд упал на развалины индейской деревни на противоположном берегу. Сет одним из первых занял участок на этом ответвлении реки. Индейцы стояли возле своих хижин, молча наблюдая за тем, как сумасшедший белый человек просеивает грязь. А потом пришли другие белые с кирками и лопатами и построили водовод и большие деревянные ковши для зачерпывания земли со дна реки. Очень скоро из воды исчезла рыба, и поэтому индейцы ушли, отправившись на поиски других источников пропитания.

Некоторые даже решили заняться золотодобычей. Хотя для них металл не имел никакой ценности, они выяснили, что на него можно покупать одеяла и еду. Кто-то ушел работать на фермы к белым людям да на лесопилки. Когда они с мисс Д'Арси останавливались у ранчо Саттера по дороге из Сакраменто, чтобы напоить лошадей, то видели несколько сотен индейцев, сидевших на корточках в лучах полуденного солнца. Как только вынесли и поставили на землю лохани с едой, индейцы сгрудились возле них, упав на колени и безумно запихивая еду в рот, словно знали, что всем не хватит.

Однако большинство индейцев по-прежнему пряталось в горах. Среди белых были люди, которые полагали, что теперь индейцы должны отсюда убираться, и охотились на них с ружьями. Тем временем федеральное правительство пыталось собрать всех коренных жителей и поселить их в резервациях. В полупустых деревнях жили в основном женщины, но и они начали исчезать: в округе стали похищать людей. Когда распространилась весть о золоте, мужчины и женщины Калифорнии побросали свои дела и устремились на золотые прииски. Фермы и ранчо внезапно остались без работников, а богачи без прислуги. Поэтому сейчас процветала торговля похищенными индейскими женщинами и детьми. Их переправляли на юг и продавали в рабство.

Отдыхая под теплым летним солнцем, Сет созерцал цветы, синеву неба, вещи, которых не замечал уже много лет. Его преследовали воспоминания о тюрьме восточных штатов, с ее экспериментальной программой изоляции заключенных ради их дальнейшей реабилитации. Но тюремные чиновники не понимали — для Сета Хопкинса карцер не особо отличался от папашиного тихого коттеджа или темных угольных шахт. В день освобождения начальник тюрьмы сказал:

— Надеюсь, одиночка научила тебя уму-разуму.

Однако Сет усвоил только один урок: в этом мире все люди сами по себе. Каждый рождается в одиночестве и должен выживать тоже в одиночку. И на этом пути никогда нельзя положиться на другого человека.

Когда он потянулся за лотком и приготовился к следующему часу тяжелого труда, у него в голове неожиданно возник образ: мисс Анжелика Д'Арси спит на его кровати, с густыми черными волосами, разметавшимися по его подушке.

Над Чертовой Балкой висит заклятие, Элиза Гиббонс в этом нисколько не сомневалась. Заклятие наложила хитрая мисс Д'Арси, красивая французская вдовушка, которую Сет нашел в порту Сан-Франциско и привел к себе домой, словно бродячую кошку. Элиза была не глупа да и видела пока прекрасно, и, наверное, лишь поэтому она оставалась единственным человеком, невосприимчивым к чарам этой твари. Все остальное население Чертовой Балки словно охватило массовое помешательство.

Элиза заподозрила неладное, когда воскресным утром тварь удивила всех, появившись в гостинице Элизы, в то время, как Сет уехал в Американ-Форк по делам в банк. В небольшом фойе и столовой было полно горожан, наслаждавшихся крепким кофе Элизы или забиравших свои письма и газеты, которые доставила утренняя почтовая карета. Гостиница Элизы — лучшее место для встреч и собраний, слухов и новостей, здесь любой забудет усталость недели, проведенной на золотых приисках. Едва французская вдовушка Сета возникла в дверном проеме, как моментально воцарилась мертвая тишина.

Элиза никогда не забудет, как все повернули головы и уставились на нее. И затем, буквально в ту же минуту, мужчины сделали то, что заставило Элизу открыть рот от удивления: они поднялись со своих мест и сняли шляпы! Ни одна женщина из лагеря не удостаивалась подобной чести. Даже сама Элиза, которая твердо верила, что если на свете и существует женщина, которой полагаются королевские почести, то это Элиза Гиббонс.

Разве не я догадалась договориться с компанией дилижансовых перевозок, чтобы почту и газеты доставляли в мою гостиницу? А кто, по-вашему, помог построить холодильник, где люди теперь хранят свои окорока и масло, птицу для особых случаев, а Билл Остлер даже прячет бутылочку шампанского? Разве мои пирожки с мясом не хвалят до самой Невады? И какую благодарность я получаю? Только ворчание по поводу высоких цен.

Поведение людей тем воскресным утром насторожило Элизу. Особенно когда миссис Остлер поприветствовала тварь словами «доброе утро», а потом ее примеру последовали и остальные женщины!

Мисс Д'Арси объяснила, что пришла выбрать что-нибудь на ужин мистеру Хопкинсу и купила жареного цыпленка с пюре и подливку из гусиных потрохов. Элиза хотела сообщить этой твари, что блюда предназначены только для постояльцев гостиницы, но как она могла сказать подобное, если это была неправда и все вокруг стали бы свидетелями ее лжи? Ей не оставалось ничего другого, как позволить девушке уйти с корзинкой, наполненной своей лучшей стряпней, которую, Элиза нисколько не сомневалась, тварь выдаст за продукт собственного приготовления.

На это было еще не все. В субботу вечером в лагерь приехала группа скрипачей, чтобы устроить старомодный сельский праздник с танцами. Он закончился потасовкой из-за того, что все мужчины хотели потанцевать с Анжеликой. А однажды в гостиницу Элизы заявилась парочка маунтинменов, детей гор, со своими индейскими скво, и Элиза уже собралась было выпроводить их вон. Но тут прибежала услышавшая об их появлении Анжелика, чтобы расспросить о своем отце, и, когда узнала, что они французы, вся компания принялась лопотать на непонятном языке, словно обезьяны, а Ллевелин, этот слабоумный валлиец, позже попросил ее дать ему несколько уроков французского! Ингвар Свенсон посылал мисс Д'Арси дюжину свежих яиц в знак гостеприимства; миссис Остлер интересовалась мнением мисс Д'Арси по поводу цвета пряжи, которую она выбрала для своей новой шали; и Кора Холмсби просила мисс Д'Арси помочь ей с покупкой духов.

Но последней каплей стал инцидент с персиками.

Недавно Элиза заключила договор с фермером из долины, который обещал привезти целую повозку персиков, с гарантией, что их обязательно раскупят, а Элиза получит свой процент от выручки. Как она и обещала, персики были такой редкостью, что собралась целая толпа народа, тянувшая к торговцу руки с банкнотами и мешочками золотого песка. И вдруг ни с того ни с сего к повозке протолкалась эта тварь, мямля что-то насчет того, что фрукты испорчены и если люди их съедят, то ужасно заболеют.

Разразился скандал, фермер гневно кричал и размахивал руками, мисс Д'Арси мешала покупателям брать персики, потом приехал Сет Хопкинс и попытался всех успокоить. Когда ее спросили, с чего она решила, что фрукты испорчены, тварь даже не сумела ничего толком объяснить. Просто посмотрела на Сета своими чарующими глазками и проговорила:

— Пожалуйста, послушайте меня, вы заболеете, если их съедите.

К изумлению Элизы, Сет сказал:

— Что ж, может быть, нам не стоит покупать персики, — и все тут же вернули купленное обратно.

Пока остальные стояли вокруг и решали, что делать, а фермер ругался на языке, которого никто не понимал, Элиза подошла к повозке и купила бушель персиков. За ней сразу последовали и другие, буквально опустошив повозку и отправив торговца в обратный путь с довольной улыбкой на губах.

Происшествие осталось в памяти Элизы, потому что ее поразило, как легко Сет согласился с увещеваниями этой твари, так словно она лишила его силы воли. Именно тогда Элиза поняла, что пришло время вмешаться в сложившуюся ситуацию.

И вот, субботним вечером уходящего лета, когда вокруг пели сверчки, а в воздухе носился запах осени, она потчевала Сета Хопкинса уже второй порцией своего персикового пирога.

— Мисс Д'Арси знает разные странные вещи, — Сет откусил большой кусок и запил сладкий и сочный пирог холодным молоком. — Не знаю откуда, просто знает — и все. Она сказала, что видела, как все в лагере заболевают, наевшись персиков. Понимаешь, у нее было видение. — Он провел ложкой по тарелке, собирая сироп и крошки. — Бывают же у некоторых знамения. В основном у женщин.

Элиза не разбиралась в видениях и знамениях, зато с первого взгляда распознавала хитрую и коварную женщину. После отъезда торговца персиками Элиза напекла целую кучу пирогов, дабы те, кто не застал фермера, тоже получили возможность попробовать деликатес. Она даже послала один пирог в хижину Сета, только чтобы на следующий день услышать, что тварь выбросила его на улицу! Все обитатели лагеря восхищались персиковыми пирогами Элизы и заявляли, что лучше в округе никто не печет. Кем она себя возомнила, решив, что у нее есть право отправлять чужие труды на помойку? Но Элиза понимала, что подобные действия вызваны не страхом перед испорченными фруктами, а скорее притязаниями на Сета Хопкинса. Элиза знала, что у твари на уме. Даже если Сет об этом и не догадывался.

Уже несколько субботних вечеров кряду, сидя вместе с Сетом на крыльце своей гостиницы, она чувствовала всю противоречивость его эмоций. То он говорил, что мисс Д'Арси выводит его из себя и от нее одни убытки, а в следующее мгновение уже восторженно отзывался о духах мисс Д'Арси или о ее волшебном смехе. Элиза видела то, чего не замечал он сам: Сета тоже пал жертвой ее чар.

Элиза и не предполагала, что у нее появится соперница. Это была одна из причин, по которой она приехала в Калифорнию с востока, — здесь мужчин насчитывалось в десять раз больше, чем женщин. Даже женщина, не особо красивая и по-прежнему незамужняя в свои тридцать лет, имела все шансы заполучить такой отличный приз, как Сет Хопкинс. Она восемь месяцев пыталась заставить его увидеть в себе потенциальную жену, соблазняя джемовыми тортами, пирожками с мясом и расхваливая его мужскую силу всякий раз, как он занимался мелким ремонтом в гостинице. Она никогда не критиковала его, даже если он вытирал рот ее скатертью, а не своим рукавом, или громогласно рыгал, не считая нужным извиняться. Она ни разу не заговорила с ним о том, что следовало бы прибрать к рукам участок Чарли Бигелоу, поскольку тот работал на нем вполсилы. Она не пыталась пробудить в Сете амбиции, например, подсказав, что можно добывать больше золота, использую водовод с ковшами вместо лотка. Против этого у него был свой аргумент: те, кто стоит выше по реке, не должны быть жадными, иначе людям ниже по течению ничего не достанется. Она прикусила язычок, когда он заявил, что хватит с него и того количества золота, с которым он сможет прожить без проблем, хотя каждый человек в Чертовой Балке был одержим желанием стать богаче царя Мидаса. Элиза чувствовала приближение момента, когда ей удастся навести его на мысль о том, что сейчас они хорошие друзья и помогают друг другу, как настоящие соседи, но ему нужна женщина, а ей — мужчина, — мысль, которая ведет лишь к одному логическому умозаключению. И вот теперь мисс Д'Арси охмуряет его своими яркими нарядами и женственной беспомощностью.

— Уже скоро Калифорния станет штатом, — пробормотал он, набивая трубку.

— Надеюсь, когда станет, они как-нибудь остановят этот нескончаемый поток иностранцев. Я слышала, в Американ-Форк уже появились китайцы.

Он посмотрел на нее.

— А разве мы сами не иностранцы, Элиза?

Она по-прежнему улыбалась.

— Конечно! Я всего лишь пошутила!

Он кивнул и закурил трубку.

— Тут все откуда-нибудь да приехали. За исключением индейцев. Я полагаю, Всевышний создал их здесь.

Элиза ничего не сказала. Она с отвращением относилась к коренным жителям Калифорнии и считала, что от них необходимо избавиться как можно скорее. Слава Создателю, есть такие люди, как Таффи Ллевелин и Руперт Макдугал, которые периодически совершают рейды по сельской местности. Если бы забота об этом легла на плечи Сета Хопкинса, Чертову Балку заполонили бы орды дикарей.

— Как дела у мисс Д'Арси? — спросила она, вспомнив еще об одном ненавистном существе.

Он пыхнул трубкой.

— Просто не знаю, что и делать, Элиза. Она хороша собой, но проку от нее никакого. Я пытался научить ее всему по мелочи, но, похоже, она просто боится печки. Когда от бекона летят брызги, она отпрыгивает — не желает заляпывать жиром свои красивые платья. Все окрестные еноты и лисы повадились навещать мою хижину, столько еды она выбрасывает на улицу. Как-то вечером возвращаюсь я домой и вдруг вижу, как из хижины выбегает мисс Д'Арси с горящей сковородкой. И зашвыривает ее прямо в ручей. Мне пришлось купить новую у Билла Остлера, а ты же знаешь, сколько это стоит!

Он вытянул ноги, закинув одну на другую.

— В жизни не видывал женщины, которая не умела бы готовить и штопать одежду. Не то что ты, Элиза. Ты очень умелая. Ты не печешься о красоте и не прихорашиваешься часами. И знаешь цену доллару.

Губы Элизы вытянулись в тонкую линию.

— Может быть, она долго не выдержит, и ты избавишься от нее?

— Вряд ли. Она отрабатывает долг. Да к тому же ищет своего отца. Не могу я оставить ее одну. Особенно учитывая ее беспомощность.

У Элизы вертелось на языке, что она думает о мисс Д'Арси и ее беспомощности, но вместо этого она спросила:

— А ты уверен, что отец на самом деле существует?

Он посмотрел на нее с искренним удивлением.

— Зачем ей лгать?

Элиза не ответила. Как Сет мог дожить до тридцати двух лет и не знать, что бывают на свете женщины, которые скажут все что угодно, лишь бы мужчина заботился о них?

— А пока, — продолжал он, — думаю, придется смириться с храпом Чарли Бигелоу и сгоревшей картошкой на ужин.

— Ты всегда можешь поесть у меня. Жареная курица, бисквиты и соус. Твое любимое.

Он рассмеялся.

— Элиза, ты просишь втридорога за свои обеды.

— Я дам тебе специальную скидку, ты же знаешь.

— Нет уж. Это будет несправедливо по отношению ко всем остальным, которые тоже трудятся, не покладая рук. Я бы платил только полную цену, открыто и честно.

Элиза оставила свои мысли при себе. Иногда чувство справедливости и честность Сета Хопкинса ужасно раздражали ее.

— Ну, тогда тебя следует похвалить за исполнение христианского долга и спасение бедного создания.

— К христианству это не имеет никакого отношения. Не мог же я ее оставить на растерзание Боггсу! Любой другой на моем месте поступил бы точно так же.

Любой другой, подумала Элиза, привез бы эту тварь домой, посадил ее в золотую клетку и смотрел на нее с вожделением. Но не Сет Хопкинс. Когда дело касалось женщин, у него словно шоры оказывались на глазах. Однажды он рассказывал о былой возлюбленной, которая в конечном итоге вышла замуж за другого. И при этом ни разу не произнес слово «любовь». С ним женщина могла рассчитывать лишь на преданность и защиту. Что ж, от мужчин Элиза большего и не ждала. Она сомневалась в том, что вся романтика вкупе с любовью, о которой пишут поэты, вообще существует на свете. Мужчины умеют красиво плести словеса, когда думают, что женщина получит неплохое наследство, с горечью вспомнила она, но потом исчезают, узнав, что на самом деле она без гроша в кармане. Нет уж, Элиза предпочитает туповатого Сета. Так ей по крайней мере будет известно, что у него на уме. И если бы они поженились, то она даже и не надеялась бы на проявление любви с его стороны.

— Хочешь, я помогу ей? Научу мисс Д'Арси азам готовки?

В его голосе прозвучало облегчение.

— О, Элиза, это было бы прекрасно! Думаю, помощь женщины постарше пойдет только на пользу Анжелике.

Глаза Элизы Гиббонс, которая была всего на пять лет старше мисс Д'Арси и на два года моложе Сета, сверкнули, словно два черных уголька. Но она сумела удержать на лице улыбку и произнесла:

— Положись на меня. Я помогу бедной мисс Д'Арси поладить с печкой.

Она не поверила своим глазам. Опять картошка сгорела!

Глядя на паленое безобразие в кастрюле, Анжелика чуть не расплакалась. Как другим женщинам удается справляться с готовкой? То она разогревает печь слишком сильно, то, наоборот, слишком слабо. Если она следит за мясом на сковородке, подгорают овощи. Если мешает рагу, то в огне погибает кукуруза. Ну, как углядеть за всем одновременно? Выбросив почерневшие картофелины за хижиной и зная, что позже ими полакомятся еноты и лисицы, она уже догадывалась, как отреагирует мистер Хопкинс. Когда она портит пищу или утюгом прожигает дырки в его рубашках, он никогда не злится и не критикует ее — только скажет:

— Ничего, в следующий раз выйдет лучше.

Терпеливее Сета Хопкинса она в жизни своей никого не встречала. Невозможно представить себе, что он едва не убил человека. Хотя утверждает, что сидел в тюрьме именно за это. Совершенно не похоже, что он способен впасть в ярость. Значит, женщина, которую он защищал, была очень дорога ему. А может быть, в душе Сета Хопкинса скрыт вулкан страстей — дремлет до поры до времени, дожидаясь, пока не появится столь же страстная женщина, ему под стать… вот как она сама.

Анжелика отругала себя за эти мысли. В последнее время она все чаще грезила Сетом Хопкинсом — его высоким ростом, силой, красивым лицом. Даже представляла себе, как он ее целует. Она вернулась в хижину — в полумрак, затхлость и одиночество, забила колышки в стены и развесила на них свои наряды, чтобы было легче счищать пятна и заделывать небольшие прорехи в ткани. Поддержание гардероба в первоначальном состоянии занимало почти все ее время. И помогало не сойти с ума.

Анжелика никогда не думала, что жизнь может быть настолько тяжелой. У нее на руках появились мозоли и ранки, а мышцы болели не переставая. Работа, работа, бесконечная работа — и никаких развлечений. Даже бродячий цирк не заезжает в Чертову Балку, потому что лагерь слишком мал, чтобы привлечь их внимание. А единственное пианино стоит в салуне, куда женщин не допускают. Хоть какое-то разнообразие привносят драки по субботним вечерам, редкие кулачные бои на улице. Или тот раз, когда весь лагерь проснулся посреди ночи из-за взрыва самогонного аппарата валлийца Ллевелина. Или вечер, когда Чарли Бигелоу не в силах более выносить звуков музыкального инструмента Руперта Макдугала, вышел с ружьем, навел его на волынку и сказал:

— Или разучи другую мелодию, или я отправлю тебя вместе с этим дьявольским изобретением обратно в ад.

Ярким событием стало рождение ребенка у Свенсонов. Дети были такой редкостью в этих местах, что со всей округи пришли золотоискатели с подарками для малыша, и даже индейцы принесли бусы и перья. Анжелика видела, как взрослые люди рыдали при виде ребенка, и этот момент был наполнен таким благоговением, что напомнил ей о рождении Иисуса (хотя потом мужчины напились и устроили в лагере погром с пальбой из револьверов).

Больше всего она тосковала по дому. Ей хотелось перца чили и тортилий, душа жаждала звуков испанской гитары, она скучала по огромным рынкам Мехико-Сити, где под открытым небом продавались керамика, ткани и уникальные изделия с резьбой по дереву. Мечтала, что сюда забредет путешественник, с которым можно будет поговорить на испанском языке.

Подняв ацтекскую статуэтку, напоминавшую о далеком доме, и крепко сжав ее в руках, она мысленно попросила маленькую богиню даровать ей силу, потом поцеловала холодный нефрит и поставила ее обратно возле кровати.

— Мисс Д'Арси? Можно к вам?

Анжелика обернулась и увидела стоявшую в дверном проеме Элизу Гиббонс.

— О! Мисс Гиббонс!

Она быстро выдвинула стул и стерла с него пыль.

— Это такая честь для меня. Входите, прошу вас.

Элиза мгновенно оценила молодую женщину — зеленое атласное платье со множеством нижних юбок, в ушах сережки из зеленовато-голубых самоцветов. Вырядилась, словно на бал собралась, с презрением подумала Элиза. Но лицо и волосы перепачканы мукой, а вблизи можно разглядеть пятна на ткани, которые не способно вывести ни одно мыло. Неудивительно, что она не умеет готовить. Ее куда больше волнует состояние собственной одежды, нежели обед Сета Хопкинса.

— Признаюсь, я нечасто навещала вас, — Элиза не воспользовалась предложенным стулом. — Мистер Хопкинс намекал, что вы здесь временно.

— Я надеялась, что отец меня найдет.

— Скоро наступит зима. Когда начнутся дожди, дороги станут непроходимыми и сообщение с внешним миром почти прервется.

Зима! Анжелика поникла. Ей никогда не пережить зиму в этом месте.

— Я отвлекла вас от готовки, — сказала Элиза.

— У меня все валится из рук. Бедный мистер Хопкинс, от меня одни неприятности и никакой помощи.

— Кажется, вы собираетесь сварить суп?

— Я уже пробовала раньше. Но мистер Хопкинс назвал мой суп безвкусным.

Элиза сняла с себя капор.

— Чем вы приправляете его?

— Сеньора Остлер посоветовала мне добавлять две щепотки соли. Так я и поступаю.

— И это все? Лишь две щепотки соли на целую кастрюлю?

— Si.

— В том-то и проблема. Миссис Остлер подразумевала две щепотки на каждую порцию. Это большая кастрюля, минимум на десять порций. Насыпьте соли в ладонь. Вот так. Как раз столько вы и должны добавить в кастрюлю.

Анжелика широко раскрыла глаза от изумления.

— Так много?

Элиза улыбнулась.

— Это добавит ему вкуса. А сейчас я открою вам маленький секрет, который использую для собственной стряпни, — сказала она, взяв банку с мелассой[19]. — Мистер Хопкинс говорит — лучший соус, что он когда-либо пробовал…

К тому времени как Сет пришел домой, Анжелика снова была полна радостных надежд. Он уселся за стол и удивленно посмотрел на нее, когда она поставила перед ним тарелку и задорно подмигнула. Он недоверчиво покосился на соус. Потом поднес тарелку к носу и понюхал.

— Что-то не так? — поинтересовалась она.

— Этот соус… выглядит как-то странно. И пахнет необычно.

Она улыбнулась.

— Я добавила секретный ингредиент.

Сначала Сет попробовал суп, отправив полную ложку в голодный рот. И секунду спустя выплюнул все обратно. Быстро сделав несколько глотков воды и вытерев рот ладонью, он спросил:

— Что вы сделали с супом?

Она непонимающе смотрела на него.

— А что такое?

— Он просто ужасен!

Наступила тишина, слышно было, как в воздухе жужжали мухи. Потом, побледнев и стараясь держать себя в руках, Анжелика оперлась ладонями о стол и медленно поднялась.

— Мистер Хопкинс, вы избавили меня от страшной участи, и я всегда буду вам благодарна. Но сейчас мы только делаем хуже нам обоим, и я думаю, что мне следует уехать.

Он ошеломленно взглянул на нее.

— Уехать? Я просто хотел понять, что вы сделали с супом. У него вкус…

— У него неправильный вкус. Все, что я делаю, — неправильно. И никогда не станет лучше.

Она гордо подошла к перевернутому бочонку возле кровати, взяла богиню из розового нефрита, посмотрела на нее, потом вернулась к столу и аккуратно поставила статуэтку.

— Она стоит больше суммы моего долга. Но я отдаю ее вам, и поэтому больше ничего не должна. Когда через три дня приедет почтовая карета, я отправлюсь на ней в Сакраменто.

У нее не осталось ни единого платья, на котором не было хотя бы маленького пятнышка. Она так старалась сохранить их в чистоте, но не смогла защитить от жира и соусов, кофе и сока, сажи и пыли. От фартуков было мало проку, а в магазине Билла Остлера не продавалось необходимых пятновыводителей. Приехав в Сакраменто, она направит всю энергию на приведение своего прекрасного гардероба в божеский вид.

Бережно укладывая каждое платье в дорожный сундук, Анжелика старалась не думать о человеке, которого покидала. Сет пребывал в ее снах и мыслях и ночью и днем, иногда он представал в роли благородного спасителя, а порой был страстным любовником. Когда он сумел пробраться в ее сердце? И как же она этого не заметила?

Уже три дня, как Сет не появлялся дома, и поэтому ее сердце екнуло, когда снаружи раздались шаги. Но это был Билл Остлер, который зашел проведать ее.

— Слышал, вы уезжаете, мисс. Я заглянул бы раньше, да жена слегла с простудой. Всю ночь просидел рядом с ней.

Анжелика обратила внимание на тени у него под глазами и румянец на щеках.

— Очень жаль, что вы уезжаете, мисс Д'Арси. Вы — лучшее, что приключилось с Сетом за долгие годы. Обычно ему чертовски не везет. Он говорил вам, что сидел в тюрьме?

— Да. Он сказал, что чуть не убил человека, который избивал женщину.

— А он объяснил, что мужчина был его отцом, а женщина — матерью? Старик Хопкинс ударил ее так сильно, что она почти ослепла. Тогда Сет решил положить конец террору отца. Он не раскаивался в содеянном, поэтому его и посадили за решетку. Могу я попросить у вас воды? Горло ужасно саднит.

Она подала ему кружку.

— Что ж, прощайте, мисс Д'Арси. Было приятно с вами познакомиться.

Она уже завязывала ленты капора под подбородком, когда Сет наконец появился в дверном проеме. Он выглядел так, словно не спал несколько суток.

Оглядел ее дорожную одежду, капор и перчатки, сундук возле двери и устало произнес:

— За последние три дня я многое обдумал.

Взяв девушку за руку, он вложил ей в ладонь нефритовый талисман и сжал ее пальцы вокруг ацтекской богини. Потом достал учетную книгу и вырвал страницу с именем «Анжелика».

— Я совершил ошибку, когда привез вас сюда. Я не понимал, как тяжело вам будет здесь. Не подумал, что тот мир, откуда вы приехали, совершенно не похож на наш. Ну, вы знаете, где меня найти. Когда отыщите отца, он может приехать и вернуть ваш долг. Но я не настаиваю на этом.

Он обвел взглядом стены. Хижина потускнела. Она убрала все краски, даже сняла ситцевые занавески с несуществующего окна.

— Я поеду в Сакраменто вместе с вами и помогу вам найти приличное место для жилья, — он приложил ладонь ко лбу.

— Как вы себя чувствуете, мистер Хопкинс? — Анжелика внезапно забеспокоилась, вспомнив Билла Остлера.

— Честно говоря, бывало и получше. Чарли Бигелоу подхватил сильную простуду. Думаю, я заразился от него. Мне бы присесть на минутку…

Она выдвинула стул и подала ему немного воды.

— И давно вы так себя чувствуете?

— Дня два, может быть, три. Я надеялся, что все пройдет, но становится лишь хуже. А сейчас голова…

— Вам следует прилечь.

Ни слова не возразив, он поднялся со стула, пошатнулся, и ей пришлось поддержать его, чтобы он не упал.

— Ничего, все пройдет, — сказал он, укладывая голову на подушку. — Просто надо отдохнуть немного. Вам лучше выйти на улицу. Скоро приедет карета. Скажите им, что пассажиров будет двое.

Она смотрела, как он закрыл глаза, потом сняла перчатку и положила ладонь ему на лоб. Сета лихорадило.

Она подумала о Билле Остлере и его жене, вспомнила торговца персиками, приезжавшего восемь дней назад, и свое видение о заболевших обитателях лагеря.

Анжелика бросила взгляд на дверь. Почтовая карета появится через несколько минут. И тут Сет застонал, явно от боли.

Сняв капор, она пододвинула стул к кровати и присела. Спустя пятнадцать минут по улице со скрипом и грохотом прокатила почтовая карета. Анжелика осталась рядом с Сетом.

Когда он проснулся после заката, она смогла уговорить его выпить теплого кофе. Но от предложенных фруктов и бисквитов он отказался. Потом попытался встать с кровати, говоря, что ему пора отправляться к Чарли, но у него не было сил. Тогда Анжелика укрыла его и пошла к Остлеру, где купила одеяла и еще одну подушку. Вернувшись, она устроила себе постель на полу.

На следующее утро Сету стало хуже.

Держа руку на его горящем лбу, она нащупала пульс. Он был ненормально медленным, особенно для такого сильного жара. Внезапно ее сковал страх: она вспомнила лихорадку, пронесшуюся по Мехико-Сити десять лет назад. Тогда высокая температура и редкий пульс встревожили врачей, поскольку являлись симптомами жуткой болезни: fiebre tifoidea — брюшного тифа.

Девушка в страхе закрыла глаза. Она оказалась права насчет продавца персиков. Этот человек был, как говорили мексиканские доктора, переносчиком. Он занес болезнь в Чертову Балку. Анжелика не могла пошевелиться от страха и беспомощности. От тифа люди умирают, даже молодые, здоровые мужчины.

Пока она испуганно размышляла о том, что же ей теперь делать и кого звать на помощь, Сет проснулся и посмотрел на нее болезненно-горящими глазами.

— Вы еще здесь, — прошептал он. — Можете налить мне воды?

Вдруг он наклонился через край кровати, и его вырвало.

— О, боже, извините, — простонал он, откинувшись на спину. И, к своему ужасу, она увидела, что он испражнился.

В одно мгновение все события последних недель — плавание на «Бетси Лэйн», торги на пристани, Чертова Балка — нахлынули на нее черной зловещей волной, и Анжелика не выдержала. Она выбежала из хижины, плача, зовя отца, ненавидя это место, ненавидя Сета Хопкинса.

Не разбирая пути, она бросилась прочь от лагеря, перебралась через ручей и вскарабкалась вверх по склону, усеянному пеньками.

На вершине она очутилась в лесу, где упала на землю и горько зарыдала. Все ее одиночество, чувство беспомощности и тоски по дому изливались из души вместе со слезами. А затем боль пронзила ее голову, но лекарство находилось далеко, и ей ничего не оставалось, кроме как сдаться проклятой эпилепсии, унаследованной от бабушки Анжелы.

Пока она лежала, обездвиженная болью, ее окружили видения — не пророчества или галлюцинации, а давние воспоминания о той поре, когда ей было шесть лет: о странных событиях на ранчо Палома, когда там должна была состояться свадьба, но что-то произошло, и все неожиданно разъехались. Анжелика не знала, что именно, но она внезапно вспомнила истерическое поведение матери в тот день. Карлотта, которую Анжелика всегда помнила как женщину сильную и практичную, заходилась в истерике. Это было как-то связано с исчезновением тети Марины и тем, что случилось с дедушкой Наварро. Но что сейчас выделилось в мыслях Анжелики так же ясно и четко, как окружавшие ее горные пики, так это лицо бабушки Анжелы — округлое, бледное и красивое — и голос, такой же чистый, как пение птиц в этих лесах, когда она сказала:

— Я сделала то, что давно следовало сделать. Ты можешь считать, что это преступление, да так оно и есть, но это надо было сделать.

А потом голос Карлотты, в панике:

— За тобой придут, мама! Тебя повесят! Ты должна бежать. Тебе нужно спрятаться.

И бабушка, такая спокойная и сильная.

— Я не буду ни сбегать, ни прятаться. Я готова принять все, что мне уготовано Господом. Среди женщин Наварро нет трусих.

На следующий день Д'Арси увез свою жену и дочь, и эти события стерлись из памяти Анжелики. Сейчас же, испытывая сильную головную боль, она гадала, что произошло той судьбоносной ночью и почему ее мать думала, что бабушку Анжелу арестуют и повесят? Куда исчезла тетя Марина и нашли ли ее потом?

Кто той ночью ускакал с ранчо под грохот подков?

Наконец приступ ослабил свою хватку. Головная боль утихла, а голоса и видения растворились, словно сны на рассвете. Когда Анжелика открыла глаза, ей показалось, что она впервые слушала, вдыхала и смотрела на лес вокруг себя. Какое величие! Какая красота! Она сделала глубокий вдох, будто наполнив легкие силой, душой леса. «Среди женщин Наварро нет трусих». Анжелика созерцала лесной рай, в котором внезапно оказалась, потом увидела сквозь деревья небольшой лагерь золотоискателей, еще недавно столь ненавистный ей, и решила: я сделаю то, что должна.

Она вернулась в хижину, где обнаружила Сета, пытавшегося снять с себя одежду. Он налил воды в тазик для умывания, но свалился на пол. Простыни и одеяла были испорчены. Перестелив постель последней оставшейся простыней, она уложила Сета обратно, накрыв его стеганым одеялом, которое он припас на зиму, потом отправилась в гостиницу Элизы, где горничная сообщила ей, что мисс Гиббонс заболела, так же как и четыре постояльца. Но повар был на кухне и дал Анжелике хлеб, суп, кастард и колбасу. Получив свежие простыни у горничной, она отправилась к Биллу Остлеру который, явно страдая от жара, утверждал, что чувствует себя хорошо. Однако он предупредил ее:

— Высокая температура очень опасна, если ее быстро не сбить. Она может вызвать судороги и необратимые повреждения мозга. Даже смерть. Смачивайте кожу Сета и обмахивайте его. Давайте ему побольше прохладной воды. И не вздумайте стирать его простыни. Все надо сжигать — одежду, постельное белье, все.

Напоследок она одолжила раскладушку у Ллевелина Валлийца, чтобы ей было, на чем спать.

Вернувшись, она увидела, что Сет держится за живот и стонет. Анжелика разогрела еду, купленную в гостинице, но он был не в состоянии есть.

Температура у него повышалась на протяжении трех дней и потом держалась на этом уровне. Рвота перемежалась приступами диареи, поэтому ей пришлось сходить в гостиницу и купить еще простыней, а испачканные сжечь за хижиной. Он безвольно лежал на кровати, стараясь не показывать, как ему больно, но Билл Остлер рассказал ей о действии тифа и о том, как он поражает кишки язвами, вызывая жуткие мучения.

Сета было необходимо купать, и поэтому она, отринув стеснительность и напомнив себе, что была замужем, омывала больного из тазика теплой водой, прикрыв его чресла одеялом, чтобы не унижать. Увидев шрамы на его спине, она поднесла лампу поближе. Они пересекали плоть так часто, что их невозможно было сосчитать. Они выглядели еще не очень старыми, и она поняла, что, скорее всего, это следы от ударов плетью тюремщика. Шрамы на его запястьях и лодыжках могли остаться только от оков и кандалов. Анжелика заплакала.

— Пресвятая Матерь Скорбящая, — шептала она, крестясь, слезы капали на шрамы. — Бедный, бедный человек.

Температура не спадала, вызывая у него сильную дрожь и бред. Розовая сыпь появилась на груди и животе, когда он провалился в сон, больше походивший на кому. Страх не выпускал ее из своих когтей, пока она отчаянно старалась сбить температуру прохладными влажными тряпками. Она проводила подле него дни и ночи, сменяя влажные компрессы и обмахивая его, пытаясь заставить выпить прохладной воды. Задремав, она резко просыпалась и снова принималась ухаживать за ним. Вспомнив, как в Мексике жарким летом дамы смачивали одеколоном запястья и виски, она омыла Сета своими духами и туалетной водой. Испарение алкоголя помогло немного уменьшить жар. Вылив последний флакон, она отправилась в салун, который теперь был пуст, взяла оттуда бутылку виски и натерла им тело Сета.

Когда сгорела последняя простынь, она заглянула в гостиницу, собираясь взять еще, но там тоже все кончилось, ничего не осталось и у Билла Остлера. Чертову Балку окутывало облако вонючего дыма от множества костров, на которых сжигали одежду и постельное белье. Тогда она вернулась обратно в хижину, открыла дорожный сундук и достала свои нижние юбки. Они были из мягкого хлопка, и она выстелила ими кровать. Израсходовав все юбки, она разорвала платья и, перевернув Сета набок, подкладывала под него изумрудный шелк или розовый атлас, собирая испачканную ткань и бросая ее на тлевшую кучу за хижиной. Анжелика зажигала спичку и смотрела, как в пламени чернели и исчезали ее шелка и атласы.

Поскольку все платья пошли на простыни, она открыла ящик, в котором Сет хранил одежду, и выбрала себе пару странных штанов под названием джинсы, с карманами, укрепленными металлическими заклепками, а также одну из его домотканых рубашек, которую заправила внутрь, предварительно подвязав штаны веревкой, чтобы не спадали. Не имея больше времени на возню с прической, она расчесала волосы и заплела их в две длинные косы. Увидев ее, Билл Остлер остолбенел.

— Мне показалось, что передо мной скво, — признался он.

Сет не мог есть твердую пищу, поэтому она переборола свой страх перед печкой — приготовление еды стало теперь вопросом жизни и смерти — и, подбрасывая дрова, научилась варить рис до нужной консистенции, добавляя в него соль и сахар, чтобы придать Сету сил. Овсяную кашу, бульон из мяса и овощей, холодный чай.

Когда запасы еды иссякли, она снова пошла в гостиницу, где никого не встретила. В столовой и на кухне не было ни души. Только сверху доносились стоны и звуки чьего-то приступа рвоты. На заднем дворе дымилась куча провонявших простыней. Тогда она направилась к Биллу Остлеру, который теперь был серьезно болен и с трудом подошел к двери.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила она.

— Все в руках Божьих, мисс Д'Арси. Во время тифа нельзя сказать, кто выживет, а кто умрет. Решение будет принимать Всевышний.

Он упал, и она помогла ему улечься в постель. Она увидела миссис Остлер, больную, почти при смерти. Она взяла припасы из магазина и оставила мешочек золотого песка.

Зайдя к Свенсонам в надежде купить свежих яиц, Анжелика обнаружила Ингвара, из последних сил ухаживавшего за своей женой. На руках миссис Свенсон спал ребенок. Она наклонилась, чтобы посмотреть поближе. Потом перекрестилась.

— Мистер Свенсон, ваш ребенок…

— Я знаю. Она не разрешает мне похоронить его, бедный малыш.

Лагерь выглядел заброшенным, если не считать рыскавших в поисках еды собак. Анжелика увидела свежие могилы на склоне горы и гадала, кто же похоронен там и у кого хватило сил вырыть их. Болезненное зловоние повисло над поселением. Она помнила этот запах с давних пор, когда тиф бушевал в Мексике. Еще она помнила похороны, проходившие день и ночь. Прежде чем болезнь покинет это место, в Чертовой Балке будет еще больше смертей.

Она постоянно оставалась рядом с Сетом. Когда он ворочался в бреду и дергался от боли, она заключала его в объятия. Приподнимая, чтобы покормить, и гладя его лицо, она чувствовала нежность, которой никогда не испытывала раньше.

Каждый вечер она, обессилев, забывалась тревожным сном.

На семнадцатый день после того, как Анжелика должна была уехать на полуденной карете, она сидела, глядя на исхудавшее лицо Сета, на измученное тело, от которого остались кожа да кости. Его глаза глубоко ввалились, волосы выпали на подушку. Он не открывал глаз уже несколько дней. Она знала, что человек не способен протерпеть две недели с высокой температурой и выжить. Но больше ничего не могла предпринять. Ослабев от голода, думая, что сойдет с ума от бессонницы, она смотрела на человека, лежавшего на кровати, глазами, горевшими не из-за болезни, а от безумия ее духа.

В Чертовой Балке царила тишина. Пианино в салуне больше не играло блюз, не стучали копыта проезжавших лошадей, не скрипели повозки, не перекликались людские голоса… Анжелика не могла припомнить, когда в последний раз с кем-нибудь разговаривала. Когда она пошла проведать Чарли Бигелоу, то нашла его лежащего мертвым в собственных экскрементах, брошенного и забытого. Люди объезжали стороной Чертову Балку. Почтовая карета не появлялась уже много дней. Они были покинуты всем миром и ославлены умирать.

Ближе к полуночи, когда в лампе догорали остатки масла, она сидела рядом с Сетом и ощущала вокруг себя странное сгущение теней. Сперва она решила, что к ней пришли духи Чарли Бигелоу и ребенка Свенсонов, и двух горничных Элизы Гиббонс. Потом она поняла, что это не духи навестили ее, а воспоминания — те воспоминания, которые она так долго подавляла, рассказы матери об их семье в Калифорнии. Анжелика, ослепленная любовью к отцу, настроила себя против семейства Наварро из-за того, что они с презрением относились к нему. Но теперь она вспомнила, что бабушка Анжела приняла Жака Д'Арси как родного сына. Затем в воспоминаниях возник офицер, который приехал в гасиенду сообщить ей о гибели мужа в сражении при Чепультепеке. Анжелика еще никогда не чувствовала себя столь одинокой. Ее отец уехал, а мать умерла. У нее никого не осталось. Но теперь она внезапно увидела всех своих кузенов и кузин. Помнится, медведя заперли в загоне, а Анжелику окружили дети, и все они были ее родня. Она никогда раньше не задумывалась об этом, но ведь у нее большая семья. Вот было бы здорово оказаться в их кругу!

И вот родные люди стояли рядом с ней, в воспоминаниях, успокаивая ее. И не только: в эту самую тяжелую минуту от них пришла помощь.

Бабушка Анжела у кухонного стола, до которого шестилетняя Анжелика может лишь дотянуться, что-то готовит в чашке, терпеливо объясняя ребенку, как магия в коре исцеляет лихорадку.

Не раздумывая, Анжелика вылетела из хижины и в лунном свете помчалась вниз по ручью, пока не увидела иву. Она набросилась на нее, сдирая кору пальцами, и наконец в руках у нее оказался большой кусок. Потом, спотыкаясь, вернулась домой, вскипятила воду с ивовой корой, охладила ее и попыталась напоить Сета. Он закашлялся и выплюнул все обратно. Она снова поднесла кружку к его рту. Он не мог пить. Тогда она намочила свой носовой платок чаем и отжала жидкость ему между губ. Час за часом она постепенно заливала отвар ему в горло.

Наконец, сжав в руках четки, она встала на колени у кровати, уткнулась лицом Сету в грудь и молилась всю ночь. Так она и заснула, и проснулась, почувствовав его руку на своих волосах.

Температура спала, кризис миновал.

Хотя Сет еще был болен, Анжелика могла оставлять его одного, пока она уходила в лагерь позаботиться об остальных. Она помогала кормить и обмывать больных, готовила полные котелки бобов для тех, кто уже поправился, оказывала помощь на похоронах, при сжигании одежды и постельного белья и делилась секретом своего ивового чая. По вечерам она сидела возле Сета и зачитывала ему отрывки из книги «Животноводство». Сначала он слабо улыбался, в первый раз услышав, как она произнесла:

— Если вы хотите разводить куриц-несушек, то лучше породы, чем белый леггорн вам не найти.

А потом, набравшись сил, уже смеялся во все горло, когда она с серьезным видом читала:

— Голштинские коровы дают в четыре раза больше молока, чем обычные буренки мясной породы.

Тиф наконец покинул Чертову Балку. Последние похороны состоялись несколько дней назад, и люди начали возвращаться к прежней жизни, проверяли свои участки и оставили страхи и отчаяние в прошлом. Сет, который теперь мог сидеть на стуле, посмотрел на Анжелику ясными глазами (болезненные тени под ними исчезли) и сказал:

— Умираю от голода.

Она приготовила ему сытные блюда, и он был потрясен, попробовав ее картофельных пирогов, сочных в центре, хрустящих по краям и с добавкой пикантных специй. Поглощая еду, он расспрашивал о том, как поживают остальные.

— Ингвар Свенсон потерял жену и ребенка. Миссис Остлер умерла.

Ей было тяжело говорить. На склоне горы появилось тридцать две свежие могилы.

— А Элиза? — спросил он.

— Мисс Гиббонс еще очень больна.

— Я навещу ее, когда встану на ноги. Я что-нибудь говорил в бреду?

Она улыбнулась.

— Мне стоит за это извиниться?

— Вы проснулись однажды, посмотрели на меня и сказали, что и не подозревали о том, что в аду живут ангелы. Еще говорили о своей матери. Вы отправитесь домой?

— Не могу, — оказал он. — Я им не нужен.

— Вашего отца можно понять. Он злится, да? Но мать наверняка захочет, чтобы вы вернулись домой.

— Выйдя из тюрьмы, я приехал домой. Мать сказала, чтобы я убирался и никогда больше не приходил. Она сказала, что я взвалил на нее заботу о бесполезном инвалиде и что мне следовало либо сразу убить его, либо оставить в покое. Она сказала, что я сделал ее жизнь во сто крат хуже, чем раньше.

— Она передумает. Ведь она ваша мать.

— В прошлом году я послал ей все золото, которое нашел за первый месяц, почти пятьсот долларов. Она написала мне, велев оставить деньги себе, потому что отец попросту пропьет их. — Он покачал головой. — Я им не нужен. Я сам по себе и уже смирился с этим.

Сердце Анжелики пронзила острая боль. Ей хотелось обнять его, поплакать за него, сказать, что он не сам по себе и что его любят. Но она не могла ни пошевелиться, ни заставить себя произнести такие слова.

— Отдыхайте, — проговорила она вместо этого. — Скоро у вас будет достаточно сил, чтобы идти работать на участке.

— Почему мы заболели, а вы нет?

— Я не ела персиков.

— В жизни больше не съем ни одного персика. Как вы узнали, что нам не следовало есть фрукты?

— В Мексике наши врачи рассказывали, что бывают люди, которые разносят инфекцию, но сами никогда не заболевают от нее. Если вы съедите приготовленную ими пишу или выпьете налитую ими воду, то сляжете с высокой температурой. Я почувствовала, что тот старик был таким переносчиком.

Он осмотрел ее с головы до ног.

— Если бы не косы, вы походили бы на мальчишку.

— У меня совсем не осталось платьев, — сказала она с улыбкой. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

Поднабравшись сил, Сет навестил Элизу Гиббонс, которая уже полностью выздоровела, а потом отправился проверить свой участок возле реки.

Вернувшись, он увидел, что Анжелика собирает вещи. Сундук ей теперь не понадобился. Весь ее скарб поместился в небольшую наволочку.

— Приехав в Сан-Франциско, я надеялась найти человека, который позаботится обо мне, — сказала она, — мистера Боггса. Отца. Или жениха. Я даже и в мыслях не держала, что смогу выжить одна. Но сейчас я умею готовить, стирать и вести домашнее хозяйство. Я даже научилась разговаривать, как американцы. Буду переезжать из лагеря в лагерь, с одних приисков на другие, занимаясь готовкой, стиркой и самостоятельно заботясь о себе, пока не найду отца.

— Вы не можете уехать!

Она отвела взгляд, у нее дрожал подбородок.

— Здесь наши пути расходятся, мистер Хопкинс. Вы вернетесь к добыче золота и к Элизе Гиббонс, которая любит вас, а я должна найти отца.

Он испугал ее, внезапно схватив за плечи.

— Анжелика, ты нужна мне! До того как ты появилась в моей жизни, я жил в тусклом и невзрачном мире — коричневом, сером и черном. Но ты привнесла в него радугу и восход солнца и все цветы, какие только растут на земле. Боже, как я мог так поступить? Я запер тебя в темной хижине, как когда-то сам был заперт в темной угольной шахте, а потом в тюремной камере. Ты создана, чтобы жить под солнцем, Анжелика. Каждое утро я уходил к реке, где повсюду валуны и деревья, птицы и солнечный свет, оставляя тебя томиться в темноте. Мне следовало водить тебя на прогулки по лесу. Я даже никогда не показывал тебе свой участок у реки. Я заставил тебя пережить то, что пережил сам, когда меня лишили свободы.

Он обнял ее и пылко произнес:

— Выслушай меня, Анжелика! Я завязываю с поисками золота. В реке его еще много, но я не жадный, я получил ровно столько, сколько мне было нужно. Оставшееся пусть достанется следующему человеку, который решит поработать на моем участке. Да и в любом случае, я теперь богат. Мое состояние хранится в банке Американ-Форк, и я готов разделить его с любимой женщиной, с которой хочу провести вместе всю оставшуюся жизнь. Пожалуйста, скажи, что станешь моей женой. Да и как я управлюсь с фермой без твоей помощи? Без той, которая слушает ветер, когда он подсказывает, что нужно делать?

Но как она могла дать ему ответ, если он вдруг начал так сильно ее целовать?

— Эй! Есть кто дома?

Обернувшись, они увидели в дверном проеме незнакомца, белого мужчину в штанах из оленьих шкур и в меховой шапке.

— Мне сказали, что вы ищите француза по имени Д'Арси. Если хотите, могу отвести вас к нему.

* * *

Поскольку путешествие предстояло долгое, они купили вьючных мулов, зимнюю одежду и направились в горы, по пути остановившись в Американ-Форк, чтобы произнести брачные клятвы перед мировым судьей. К тому времени, как они добрались до могилы Д'Арси далеко на севере, землю уже устилал первый снег.

Анжелика опустилась на колени и прочитала молитву. Потом повесила на деревянный крест четки, которые отец подарил ей по случаю ее первого Святого причастия.

Охотник, показывавший им дорогу, сказал Анжелике:

— Вон там скво, с которой жил ваш па.

Она посмотрела сквозь деревья и увидела индейскую женщину в оленьих шкурах, ее длинные седые волосы были заплетены в косы.

— Они так толком и не поженились, — сказал охотник. — Но Джек очень любил ее. — Он кашлянул и покачал головой. — Ей непросто придется. Теперь некому защищать ее. — Он пожал плечами. — А ладно, что ж поделать-то? В любом случае ее родичи почти все вымерли.

Они смотрели друг на друга в тишине рощи, женщина лесов и женщина города, обе с длинными косами и темными листовидными глазами. Одно мгновение в воздухе витала магия, пока зимняя тишина держала их в своих объятиях. Потом старая женщина повернулась и исчезла за деревьями.

Анжелика взяла Сета за руку.

— Я хочу в Лос-Анджелес. Хочется посмотреть, сохранилась ли наша гасиенда и жива ли бабушка Анжела.

— Отправляемся тотчас, любимая. Там и купим себе ферму. Туда — под голубое небо и яркое солнце, прочь из темноты навсегда.

Глава 15

Поцелуй Джареда никак не шел у Эрики из головы.

Он был настолько неожиданным, таким электризующим, что на секунду ей показалось, что она загорится и взорвется. И затем она потеряла сознание. Нехватка кислорода, как объяснили врачи. Из-за долгого пребывания в заваленной пещере.

Это воспоминание не отпускало ее ни на минуту. Даже сделав потрясающую находку во время расчистки обвала, даже открыв таинственный мешочек из непромокаемой ткани и осознав, что предстало ее взору, даже отнеся это Джареду и увидев, как он обрадовался, — все равно она не могла думать ни о чем, кроме того, что Джаред поцеловал ее, вытащив из пещеры.

Полиция схватила Чарли Брэддока, «Койота», и тот сознался, что заложил взрывчатку у входа в пещеру, чтобы помешать дальнейшим раскопкам. А так как происшествие вызвало ожесточенные споры со всех сторон — начиная с людей, желающих закрыть пещеры, и кончая теми, кто мечтал превратить ее в туристический аттракцион, — Эрика с Джаредом со всей решительностью и энергией продолжили поиски самых вероятных потомков. Выяснилось, что мешочек из непромокаемой ткани, найденный Эрикой тем утром, подарил им неожиданную подсказку.

В нем лежал пергамент, заплесневевший, но с различимым текстом, который при ближайшем рассмотрении оказался дарственной на собственность под названием ранчо Палома, выписанной господину Наварро. Ориентиры, нарисованные на документе: ла синегас (болота), ла бреа (смоляные ямы), Камино Виехо (Старая Дорога), указывали часть первоначальной территории Лос-Анджелеса, которую можно было четко определить даже сегодня. Камино Виехо сменила множество наименований со времен испанцев — Оранж-стрит, Шестая стрит, Лос-Анджелес авеню и Невада авеню, — пока окончательно не установилось ее современное название: бульвар Уилшир.

Эрика и Джаред все утро просидели в кабинете архивного управления Лос-Анджелеса, разбирая архивы с 1827 года. На столах были грудой навалены документы, отчеты, связки томов, карты, фотографии, компакт-диски и видеокассеты. Джаред занимался поисками среди титулов, дарственных и земельных фантов, а Эрика отслеживала фамилии.

Наконец она откинулась и потянулась, улучив момент, чтобы понаблюдать за Джаредом, пока он, сосредоточившись, читал старые записи. Поцелуй был одновременно сильным и нежным, и, когда она раскрыла губы, его язык коснулся ее языка. Это длилось буквально долю секунды, но эффект от прикосновения был сильнее, чем от целой жизни хождения под ручку и взглядов украдкой. Джаред зажег в ней огонь, который горел до сих пор, поэтому, когда он потянулся за кофе, она подумала, что никогда еще не видела более соблазнительного движения.

— Есть успехи? — спросила она.

Он почесал шею и посмотрел на нее. Эрика могла поклясться, что увидела, как между их глазами метнулась электрическая дуга. В его темных зрачках явно таилось какое-то чувство.

— Насколько мне удалось выяснить, ранчо Палома было разделено на части и продано приезжим американцам в 1866 году, — его голос выдавал желание поговорить о более интимных вещах, нежели исторические архивы. Или Эрике показалось? На самом деле, она не имела ни малейшего представления о том, что творилось у Джареда в голове. После того импульсивного поцелуя продолжения не последовало.

— Значит, дарственная была закопана в пещере как раз в то время? — спросила она. — В 1866 году?

Из-за взрыва, обвала и расчистки камней, теперь было невозможно точно определить, на каком уровне был закопан документ.

— Возможно. Вероятно, кто-то пытался помешать продаже и решил, что сможет добиться этого, спрятав дарственную.

— Но почему именно в нашей пещере? Зачем закапывать документ с правами на недвижимость в пещере Первой Матери?

Джаред рассеянно потер подбородок.

— Такое впечатление, — пробормотал он, — что, закопав эту бумагу в пещере, человек символически возвращал землю Первой Матери.

— Человек, как-то связанный с нею, возможно, потомок?

Они встретились взглядами, и их осенила одна и та же мысль.

— Если это так, — сказала Эрика возбужденным голосом, — и если нам удастся отыскать современных потомков тех Наварро, то, вероятно, тогда мы сможем установить личность скелета!

Джаред отодвинул стул и встал, закинув руки за голову. Эрика, блестя глазами, смотрела, как его рубашка натянулась поверх рельефных мышц.

— Что ты узнала насчет Наварро? — спросил он.

Джаред с трудом удерживал в голове то, зачем они пришли сюда. Его мысли занимала невероятная история, рассказанная Эрикой, после того как она выползла из заваленной пещеры.

Пока она приходила в себя, Джаред сидел рядом с ней и слушал ее потрясающий рассказ о том, как она осталась одна в пятилетнем возрасте и жила в домах приемных родителей, пока ее не спасла женщина-адвокат, которую она даже не знала. Она сказала, что именно потому так и боролась за спасение женщины Эмералд-Хиллс, — ведь больше никто не стал бы ей помогать. Теперь он понял мотивы ее поступков. В соответствии с законодательством, о шестнадцатилетней Эрике уже должен был позаботиться штат, однако произойди тогда судебная ошибка, и девочку отправили бы в систему карательно-исправительных учреждений, откуда она могла и не выбраться. Но незнакомая женщина-юрист сумела разглядеть личный аспект дела. Эрика была не просто номером в списке дел к слушанию, а человеком с правами. Совсем как Женщина Эмералд-Хиллс, по идее тоже находившаяся под защитой штата, но которую собирались перезахоронить и забыть навсегда.

Джаред жалел, что никогда не сможет познакомиться с Люси Тайлер. Став опекуном-представителем в судебном деле Эрики, она нашла для нее хорошую приемную семью и регулярно навещала ее.

«Она была моей наставницей, — объясняла Эрика. — Одному Богу известно, что она во мне разглядела, но мне хотелось радовать ее и добиваться успехов ради нее. Думаю, в глубине души я себя не уважала, поэтому моя мотивация измениться в лучшую сторону проистекала не из веры в свои силы, а скорее из веры в нее. Окончив среднюю школу, я взяла ее фамилию. Она умерла через неделю, после того как я получила докторскую степень. Лимфома. Люси держала болезнь в тайне, чтобы не отвлекать меня от учебы».

— Негусто!

Эрика листала большую книгу под названием «Семьи — основатели Калифорнии».

— Тут лишь сказано, что семья Наварро жила на ранчо Палома. Больше никакой информации по ним нет. Сейчас в округе Лос-Анджелес проживает несколько тысяч Наварро. Если мы решим проверить каждого из них, значит, допускаем, что Наварро с ранчо Палома могли остаться в Лос-Анджелесе.

Он кивнул.

— Что ж, я проголодался. Внизу есть киоск с буррито. Тебе с говядиной или с бобами?

— С курицей, — ответила она. — И диетический напиток, пожалуйста.

Эрика смотрела ему вслед, изумляясь неожиданной перемене в своей жизни. Вот никогда бы не подумала, что из всех мужчин, пытавшихся пробить стену, окружавшую ее сердце, победителем окажется ее старый враг Джаред Блэк. Что дальше? Должна ли она сделать следующий ход? А вдруг его поцелуй не подразумевал начала никаких новых отношений? Что, если он сожалеет о нем и хотел бы вернуть его? Будущее, обещавшее загадки и сюрпризы, одновременно и возбуждало и пугало ее.

Она вернулась к делам: как связать воедино дарственную и пещеру?

Эрика окинула взглядом огромную кипу документов: с чего начать?

Решив просмотреть статистические сводки — чтобы выяснить, удастся ли ей найти всех Наварро, умерших между 1865 и 1885 годами, — она села за свободный компьютер и выбрала базу данных. С тех давних времен остались лишь фрагментарные записи, напротив многих имен стояли вопросительные знаки. Когда Джаред вернулся с ленчем и уселся рядом с ней, разворачивая ароматные буррито, она сказала:

— Может, нам дать объявление в газету? «Просим отозваться всех, кто располагает информацией о мистере или миссис Наварро приблизительно с 1866 года…»

Он покачал головой и рассмеялся.

Эрика взяла стакан диетической колы.

— У меня такое ощущение, будто я составляю заявление о человеке, пропавшем без вести!

Некоторое время они молча ели, наблюдая, как приходят и уходят другие посетители — учителя, историки, писатели, люди, проводившие исследования своих родословных. И тут Эрика поймала себя на мысли, что разглядывает молодую рыжеволосую женщину, попросившую клерка помочь ей проследить предков семьи по фамилии Макферсон, которая поселилась в Лос-Анджелесе в начале XX века.

— Это были родственники моей матери, — услышала Эрика слова молодой женщины.

И сердце Эрики екнуло.

Быстро отложив буррито, она вернулась к компьютеру, закрыла статистическую базу и открыла базу данных полиции Лос-Анджелеса по прекращенным или старым делам. Параметры поиска состояли из выбора управления, отдела и даты. Она щелкнула кнопку «Пропавшие без вести» и долго глядела на экран, пока не ухватила идею, бродившую у нее в голове: «А сообщал ли вообще кто-нибудь об исчезновении моей матери?»

Хотя она и пыталась отыскать свою семью много лет назад, современных компьютерных баз данных в те времена не существовало. Поиск подразумевал просмотр бесконечных отчетов и записей — долгое и безнадежное занятие. Но теперь, повинуясь внезапному импульсу надежды, вместо того чтобы искать Наварро, Эрика напечатала «1965», тот год, когда ее мать появилась в общине хиппи. Потом добавила: «женщина», «белая», «беременная» и «младше тридцати лет». Сказав себе, что это все равно, что из пушки по воробьям стрелять, она нервно стучала пальцами по столу, дожидаясь появления результатов. Какие у нее шансы? То, что мама сбежала из дома, чтобы стать хиппи, — не более чем догадка. Она могла уйти с разрешения родителей. Возможно, они даже были рады избавиться от нее, и тогда, конечно же, никто не заполнял заявления о пропаже человека.

Когда на экране монитора высветились результаты, она принялась взволнованно читать имена пропавших женщин. В 1965 году оказалось много сбежавших подростков, среди них были и беременные. «Любая из них могла быть моей матерью».

Она открутила страницу назад и прочитала список внимательнее, мысленно проговаривая имена, на тот случай если попадется что-то знакомое.

И вдруг: Моника Докстейдер. Семнадцать лет. Волосы каштановые, рост 5 футов 7 дюймов, вес 140 фунтов, на четвертом месяце беременности. Последний раз ее видели на автобусной остановке Грейхаунд, Палм-Спрингс.

Докстейдер. Эта фамилия вызвала отклик в самых дальних уголках ее памяти. И дата! Июнь. Значит, ребенок у Моники Докстейдер должен был родиться в ноябре. В тот самый месяц, когда на свет появилась Эрика.

Пройдя к справочной, Эрика запросила микрофильмы с газетами за 1965 год, ограничив свои поиски подшивками «Лос-Анджелес таймс» и «Геральд Икзэминер». Она отнесла их к просмотровому устройству и зарядила первую пленку.

На все ушло не более пяти минут.

— О боже!

Джаред поднял голову.

— Что-то нашла?

— Кажется, я нашла… — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. И произнесла: — Свою мать…

Он подошел к ней и, нахмурясь, прочел газетный заголовок на экране: «Наследница финиковой империи Палм-Спрингс бесследно исчезла. Ведутся поиски. Предложена награда». В короткой статье тридцатипятилетней давности родители девушки упрашивали ее вернуться. «Сейчас она называет себя Мунбим», — рассказала полиции мать Моники Кэтлин Докстейдер.

— Мунбим, — прошептала Эрика.

Тридцать лет назад лысый мужчина говорил социальной работнице: «Все звали ее Мунбим».

— Похоже, никто ее не похищал, — сказал Джаред. — Она сбежала. Эта история попала в газеты лишь по одной причине — семья девушки была очень богата. Тут говорится, что Докстейдеры — старейшие и самые крупные экспортеры фиников в Соединенных Штатах. Любопытно, занимаются ли они своим бизнесом до сих пор?

Эрика протянула руку и прикоснулась к монитору. Неужели эта пара обезумевших от горя людей средних лет — ее дедушка с бабушкой?

Джаред наклонился ближе.

— Вот это да, Эрика. Взгляни на фотографию внизу страницы. Та девчушка, Моника Докстейдер. Просто ты в юности!

— Вспоминаешь что-нибудь знакомое? — спросил Джаред, заворачивая свой «порше» с шоссе 111 на Докстейдер Роуд.

Эрика смотрела на ряды величавых финиковых пальм, уходивших на многие мили к горизонту, и дальше — на темно-желтую пустыню, упиравшуюся в горы, покрытые снегом, розовым в лучах заходящего солнца.

— Нет. Я родилась в общине на севере и, насколько мне известно, ни разу не покидала ее, пока меня не доставили в больницу Сан-Франциско. Тогда мне было пять лет, и после этого меня отдали в первую приемную семью. Не думаю, что когда-нибудь здесь бывала.

В Интернете они нашли вебсайт компании «Докстейдер Фармс». Сайт расхваливал ресторан, магазин сувениров, экскурсии по огромным угодьям и консервному заводу с бесплатным угощением из фиников для всех посетителей. Увидев раздел, озаглавленный «О нашей семье», Эрика понадеялась, что там будет рассказано о семье Докстейдеров. Вместо этого появилось описание корпоративной семьи — от вице-президента до собирателей фиников.

Эрика позвонила из архивного управления по указанному в сайте номеру, и ей сказали, что миссис Докстейдер не принимает гостей и будет доступна лишь по возвращении из шестимесячного отпуска. На мгновение у Эрики возникло желание рассказать секретарше о себе — наверняка миссис Докстейдер с радостью встретит свою давно пропавшую внучку. Однако потом она решила, что будет лучше просто поехать туда. Такие новости не сообщают по телефону и через секретарш, и откладывать тоже было нельзя, потому что миссис Докстейдер уезжала на следующий день.

Они проехали мимо знака «Основано в 1890 году», мимо парковки для посетителей, и дальше по небольшой вымощенной аллее, обрамленной рядами массивных дубов и ивовых деревьев. Когда перед ними появился знак «Частные владения, посторонним вход воспрещен», Джаред его проигнорировал. Эрика закрыла глаза и чувствовала, как колотится сердце. Она знала, куда выведет их аллея: к огромному роскошному викторианскому особняку, построенному на смене веков, наполненному антиквариатом и историей семьи, и к его сердцу, Кэтлин Докстейдер, доброй, заботливой семидесятидвухлетней вдове с руками, скованными артритом, и седыми волосами. Эрика уже чувствовала запах ее лавандовых духов, когда она говорила дрожащим от слез голосом: «Да, я твоя бабушка!» — и заключала Эрику в нежные объятия.

Аллея закончилась изогнутой подъездной дорожкой, и дубы с ивами уступили место роскошным зеленым лужайкам, изящным фонтанам и дому, который выглядел так, словно его перенесли из будущего. Сооруженная наполовину из ослепительно белой лепнины и наполовину из стекла резиденция Докстейдеров представляла собой одноэтажное строение с четкими, чистыми линиями, без излишних украшений, частично напоминая архитектуру Санта-Фе, подумала Эрика, а частично — оранжерею. Перед входом был припаркован «роллс-ройс», и человек в униформе дворецкого укладывал в багажник чемоданы и сумку с клюшками для гольфа.

Остановив машину, Джаред посмотрел на Эрику.

— Готова?

— Нервничаю. — Она схватила его за руку. — Спасибо, что согласился поехать вместе со мной.

— Как я могу пропустить такое! — он сжал ее ладонь. — Эта женщина искала тебя тридцать пять лет. Она даже предложила солидное вознаграждение за информацию о тебе. — Он улыбнулся. — Надеюсь, что нашатырь у нее не слишком далеко запрятан.

Перед парадной дверью их остановил дворецкий.

— Пожалуйста, это срочно, — сказала Эрика. — Передайте миссис Докстейдер, что мы приехали по поводу ее дочери.

Их провели в холл, окрашенный в мягкие песочные тона, с отполированным полом и застекленной крышей под чистым пустынным небом. Пришлось прождать с полчаса. За это время дневной свет померк и зажглось приглушенное внутреннее освещение.

Появившаяся в конце концов женщина не выглядела ни доброй, ни заботливой.

— Я Кэтлин Докстейдер, — сразу представилась она Джареду. — Что там насчет моей дочери?

Эрика лишилась дара речи. Загорелая, в розовых бермудских шортах и белой рубашке для гольфа, с седыми волосами, подобранными в хвостик за повязкой с козырьком, Кэтлин Докстейдер выглядела намного моложе своего реального возраста.

Эрика прокашлялась.

— Миссис Докстейдер, меня зовут Эрика Тайлер, и у меня есть основания полагать, что я ваша внучка.

Женщина в первый раз посмотрела на Эрику. Лицо у нее застыло. Она моргнула. Потом произнесла:

— Почему это? — В голосе чувствовался холодок.

Мечтая о чашке чая со льдом, которая помогла бы губам и языку произнести нужные слова, Эрика рассказала миссис Докстейдер свою историю, закончив тем, как она обнаружила в архивном управлении заявление о девушке, пропавшей без вести.

— Мисс Тайлер, — сказала Кэтлин с раздражением. — Я собираюсь участвовать в мировом гольф-туре. Самолет вылетает завтра. У меня нет времени на предположения и догадки. Предъявите свои доказательства.

Она протянула руку, морщинистую, с выступающими венами, единственное подтверждение ее возраста.

— Что у вас есть: свидетельство о рождении? Письма? Фотографии?

— У меня ничего нет.

Женщина поджала губы.

— Всего лишь байка. В которую мне предлагается поверить. — Она повернулась к выходу. — Вы впустую тратите мое время!

— Миссис Докстейдер, — поспешно сказала Эрика с отчаянием в голосе. — У меня сохранились воспоминания о жизни в лесах в большой компании людей. Я думаю, это была община хиппи. Помню поездку на машине из леса в город. Мужчина, который сидел за рулем, у него была борода и длинные волосы, отвез меня и женщину в больницу. Он не стал там задерживаться. Только сказал, что женщина не его жена, а я не его ребенок и что он не знает ее настоящего имени. Я смутно помню приятную даму, социального работника, которая задавала мне вопросы о моем имени и дне рождения. Я сказала ей, что меня зовут Эрика и у меня никогда не было фамилии. Но я знала, сколько мне лет и день своего рождения, и тогда они выписали мне метрику. Они съездили в общину. Я подслушала, как мужчина сказал, что моя мать, которая называла себя Мунбим, уехала с каким-то байкером, оставив меня на попечение хиппи. Тогда меня взял под опеку штат. Вот и все, что я могу рассказать.

Губы Кэтлин искривились в сухой усмешке.

— Думаете, я не понимаю, чего вы добиваетесь? Мне хорошо знакомы люди, подобные вам, кормящиеся за счет богатых старых вдов.

— Простите, мэм, — сказал Джаред, — но я с трудом могу назвать вас старой.

Она сверкнула глазами в его сторону.

— Нечего заискивать! Я старая, богатая и без наследников — отличная мишень для всяких мошенников и любителей наживы. Вы не первая, кто называет себя моей внучкой. Даже самозванок, выдававших себя за Анастасию Романову, и то было меньше! История исчезновения моей дочери в 1965 году известна всем, как и тот факт, что она была беременна. Я давала объявления в газетах по всей стране. Я предлагала вознаграждения. Вы бы удивились, узнав, сколько у меня вдруг объявилось внуков. Должна признать, ваша история о жизни в общине хиппи это что-то новенькое, можно даже сказать мелодраматичное. Теперь, с вашего разрешения, я пойду.

— Мне не нужны деньги. Я не собираюсь ни на что претендовать. Мне всего лишь хочется найти свой родной дом, семью. Узнать, кто я.

— Девушка, меня уже столько раз обманывали, что мне абсолютно все равно. Что бы вы там ни задумали, у вас ничего не выйдет.

— Но… разве я не напоминаю вам вашу дочь? Минуту назад, когда вы вошли, у вас было такое лицо…

— Вы не первая напираете на внешнее сходство с наследницей, используя это в качестве козырной карты. У моей дочери не было никаких отличительных черт. Она была хорошенькой, как вы, но и только.

— Кем был мой отец?

Миссис недоуменно подняла брови.

— Откуда мне знать, кем был ваш отец?

— То есть от кого забеременела ваша дочь?

Кэтлин нетерпеливо вздохнула.

— Я настаиваю, чтобы вы ушли.

— Миссис Докстейдер, скажите, моя мать страдала от сильных головных болей, вроде мигреней, из-за которых видела разные вещи и слышала голоса? Или может быть, вы сами?

Кэтлин прошла к стене и нажала кнопку на панели интеркома.

— Немедленно пришлите охранника. У нас посетители, которых нужно выставить вон.

Она вышла из комнаты.

— Миссис Докстейдер, — Эрика последовала за ней. — Поверьте, я говорю вам правду.

Внезапно она остановилась как вкопанная.

На противоположной стороне комнаты с белым ковровым покрытием и белыми скульптурами, поверх большого камина из светлого известняка висело необъятных размеров полотно с изображением двух солнц, одно было ярко-красным, другое огненно-желтым.

Джаред поймал Эрику за руку и тихо сказал:

— Нам лучше уйти, или она заявит в полицию. — И вдруг он тоже замер и уставился на полотно.

— Боже правый! Это же рисунок из пещеры!

Эрика поискала взглядом Кэтлин Докстейдер, но женщина исчезла, и в следующий момент в дверном проеме появился высокий мужчина в блейзере со значком «Охранная служба Докстейдер Фармс». Эрика с Джаредом молча ушли, запрыгнули в «порше» и уехали обратно по алее.

Присоединившись к потоку машин на шоссе, Джаред время от времени посматривал на Эрику. Она сидела, глядя прямо перед собой через лобовое стекло, в глазах блестели слезы. Ему хотелось остановить машину, обнять ее и целовать так же страстно, как он поцеловал ее, вытащив из пещеры. Хотелось развернуть машину, вернуться к миссис Докстейдер и заявить ей в лицо, какая же она бессердечная стерва. Он жаждал выместить на ком-нибудь свой гнев.

— Ну как ты, ничего? — спросил он вместо этого.

Она молча кивнула, сжав рот.

Остановившись у светофора, Джаред глянул направо — туда, где поля для гольфа и эксклюзивные гостиничные комплексы купались в огнях, затем вперед — на машины, двигающиеся мимо ресторанов, магазинов и заправок. Потом он посмотрел налево, где дорога круто поднималась к подножию гор с зарослями кустарника, россыпями валунов и дикорастущими цветами. Когда загорелся зеленый, он свернул налево. Эрика не стала возражать.

На небе засияли звезды, и, когда они подъехали к вершине горы с густыми сосновыми рощами, начала всходить луна. Эрика не произнесла ни слова, с тех пор как они покинули дом Докстейдеров, и все еще сидела, будто онемев, когда Джаред остановил «порше» на краю леса и выключил фары. И сразу же звезды словно стали ярче, а небеса ближе. В воздухе чувствовалась прохлада.

Джаред повернулся на своем сиденье и выжидающе посмотрел на Эрику.

— Она моя бабушка, — тихо произнесла Эрика. — И знает это!

Лицо у нее было пугающе бледным.

— Ты заметил, какие у нее были глаза? Она узнала меня. Зачем, потратив столько денег и усилий на поиски, прогонять человека? — Эрика взглянула на свои ладони. — В заявлении о пропаже сказано, что Моника была на четвертом месяце беременности, значит, ее ребенок должен был появиться на свет в ноябре 1965 года. Я родилась как раз в ноябре 1965 года. Почему бабушка отреклась от меня?

— В чужое сердце не заглянешь.

Джаред вытянул руку вдоль спинки сиденья, касаясь пальцами ее волос. Казалось, что лесные сумерки сгустились вокруг, словно позволяя им побыть в уединении. Или, может быть, чтобы подслушать, о чем они говорили?

— Когда Нетсуя умерла, — тихо сказал Джаред, — я убежал и спрятался ото всего мира. Меня нашли морские биологи, привезли домой. И отец заявил мне, что я опозорил семью. Позже он извинился и попытался забрать свои слова назад, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. С тех пор наши отношения уже не были прежними.

Он потрогал завиток на ее шее. Она вздрогнула. Ночь становилась темнее, звезды ярче. В кустах сверкнули желтые глаза. Поблизости закричала ночная птица — одинокий, печальный звук.

— Когда я был мальчишкой, — продолжал Джаред. — То мечтал стать архитектором, но отец хотел, чтобы я был адвокатом, поэтому я стал адвокатом. Я всегда восхищался им и уважал его, но в то мгновение, когда он сказал, что я опозорил семью, я увидел перед собой совершенно чужого человека. Человека, который был мне неприятен. Я думал, что никогда не прощу его. Но сейчас… — Он вздохнул и посмотрел на деревья. — Услышав твою историю и увидев реакцию миссис Докстейдер, я начинаю думать, что родители, бабушки с дедушками, братья и сестры — всего лишь люди, они не могут быть идеальными. Дай ей больше времени, Эрика. Ты же знаешь, что сейчас она думает о тебе.

Она наконец посмотрела на него своими янтарными, совсем как у наблюдавших за ними обитателей леса, глазами.

— Но рисунок! Джаред, это, несомненно, то самое место, которое являлось мне в сновидениях с самого детства.

Он нахмурился.

— В сновидениях? О чем ты говоришь?

Она открыла дверцу и вылезла из машины, Джаред последовал за ней. Внизу перед ними раскинулась долина Коачелла, тянувшаяся до самого горизонта, словно темное море, мерцающее отражениями звезд. Они немного постояли, дыша холодным горным воздухом, вдыхая аромат сосен и суглинистой почвы. Потом Эрика зашагала по поросшей травой тропинке, освещаемой лунным светом.

Джаред шел чуть позади, слушая ее объяснения.

— Рисунок в пещере — он мне постоянно снится в снах, с самых малых лет. Именно поэтому я упросила Сэма отдать проект мне, когда увидела фотографии в выпусках новостей. Я постаралась внушить ему, будто отчаянно хочу получить хорошую работу после провала с Чедвиком и восстановить таким образом свою репутацию. Но настоящая причина крылась совсем в другом. Этот рисунок снится мне на протяжении всей моей жизни, и я думала, что найду ответы в пещере. А вместо этого нашла еще одну загадку.

Они вышли к ручью, журчавшему и шептавшему, словно рассказывая тайны. Эрика задрожала и Джаред снял пиджак и накинул ей на плечи.

— Ты спросила миссис Докстейдер о головных болях, зачем?

— Я страдала от них с тех пор, как помню себя, — и это не просто головные боли, а скорее мигрени. Очень сильные. Учителя вечно думали, что я притворяюсь. Меня обвиняли в том, что я хочу привлечь к себе внимание, и в том, что не хочу писать контрольную. Одна школьная медсестра поверила мне и отвела на осмотр к врачу. Но то была клиника системы соцобеспечения, поэтому доктор просто проверил мои уши и попросил сказать «А». Меня приняли всерьез, только когда я упала в обморок в студенческом городке. Каких только тестов и программ я не проходила, была у специалистов по головным болям, неврологов и даже психологов. Никто не знает, в чем причина болей, но, что поразило всех врачей, так это зрительные и слуховые образы, которые их иногда сопровождают.

Поляну, через которую протекал ручей, заливало лунное сияние. Камни, ветви деревьев и струящаяся вода были словно сотканы из серебра и ртути. Казалось, во всем мире не осталось никаких цветов, кроме оттенков призрачности.

— Что за образы? — спросил Джаред, заметив, что в лунном свете кожа Эрики из загорелой превратилась в молочно-белую.

— Я вижу странные вещи. Иногда и слышу.

— Почему ты не рассказывала мне раньше о своих снах?

— Боялась, что ты будешь смеяться надо мной.

— Я не смеюсь.

Их глаза встретились.

— Я знаю.

— Каковы эти видения?

Она поежилась.

— Помню, что, когда у меня случился первый приступ, он начался с ослепляющей головной боли. Не знаю, заснула я или потеряла сознание, но внезапно я увидела тысячи бабочек в классной комнате. Прекрасных, ярких, порхающих повсюду. Я очнулась в кабинете медсестры. И сразу задала вопрос: «Куда подевались бабочки?» Медсестра удивилась: «Какие бабочки?» Вот почему меня так и не удочерили. Все из-за головных болей. Никому не нужен больной ребенок.

Эрика обвела взглядом горные пики, загораживающие звезды. Она всматривалась, словно ожидала увидеть кого-то, стоявшего там наверху.

— Я каждую секунду было готова собрать вещи и уехать вместе с родителями, если бы они пришли за мной. Когда меня переводили в новый приемный дом, я обязательно звонила своим социальным работникам, напоминая, чтобы они не забыли передать маме мой новый адрес. Иногда я звонила в соцслужбы и спрашивала, не было ли звонка от моей матери. Но она никогда не звонила. — Голос Эрики напрягся. — Я была ей совершенно не нужна.

Джаред прикоснулся к ее локтю.

— Ты не можешь этого знать точно.

— А как же тот байкер, с которым она сбежала? — в ее тоне был вызов.

— Человек пересказывал слухи. Может быть, она хотела уехать только на праздники. А потом собиралась вернуться за тобой, но что-то ей помешало. Эрика, ты можешь так никогда и не узнать, что на самом деле стряслось с твоей матерью.

Она с горечью покачала головой. Потом опустилась на колени у ручья и погрузила руку в воду. Разглядывая окрестности, Джаред пытался вспомнить, что он читал о местных кугуарах, а потом осознал, что хоть они и отошли совсем недалеко, машина совершенно скрылась за деревьями, да и огни Палм-Спрингс тоже. Он смотрел, как Эрика отхлебнула кристально чистой горной воды, и, когда она поднялась и вытерла руки об юбку, спросил:

— Это ведь не все, так? Ты чего-то не договариваешь?

Она покачала головой, избегая его взгляда.

— Эрика, я чуть с ума не сошел, когда ты оказалась завалена камнями в пещере. Я же не знал, жива ты или погибла. Впервые со смерти Нетсуи я понял, что какой-то человек мне небезразличен. Думаю, это началось, когда я увидел, как ты споришь с Чарли Брэддоком. Ты стояла в туфлях на высоком каблуке и платье для коктейлей, размахивая томагавком перед нависающим над тобой великаном. А потом на тайном собрании Сэма в Сенчури-сити так смело выступила против всей нашей компании, ты сражалась за права женщины, умершей две тысячи лет назад. Ты боец, Эрика. Глядя на тебя, я вспомнил, что и сам был бойцом, до того как умерла Нетсуя.

Она отвернулась и сделала несколько шагов, пока не увидела освещенные луной петроглифы, вырезанные на валуне: человеческие фигурки с луками и копьями, охотящиеся на больших зверей. Она провела по ним кончиками пальцев и сказала:

— Они такие старые. — Эрика обратила к Джареду глаза, полные слез. — Все, с чем я имею дело, либо старое, либо мертвое. Хочется жизни, Джаред.

Он взял ее за плечи.

— Тогда впусти меня. Расскажи то, что так давно скрывала.

Она заплакала.

— Джаред, неужели мать бросила меня из-за моей болезни?

Он удивленно посмотрел на нее.

— Боже, так вот что тебя мучает?

— Из-за этих головных болей обо мне было тяжело заботиться! Вот почему меня никто не удочерил! Одна семья хотела взять меня — Гордоны. Они были очень добрыми и действительно пытались, но миссис Гордон не сумела справиться с моими постоянными обмороками, которые могли случиться когда угодно. Поэтому они вернули меня в службу соцобеспечения детей.

— Эрика, ты не можешь обвинять себя в том, что мать бросила тебя. Ты была совсем маленькой. Бог мой, и, значит, из-за этого ты не вышла замуж и лишила себя личной жизни? Из-за головных болей и обмороков? За те недели, что мы вместе работали в Топанге, я не заметил ничего подобного.

— Я очень осторожна, — всхлипнула она. — Бывают предвещающие симптомы. Когда я чувствую давление в области шеи или слышу рокочущий звук, значит, сейчас начнется приступ, поэтому я быстро ухожу к себе в палатку и пережидаю там, пока он не закончится. Не могу я обременять другого человека. И детей боюсь заводить, потому что это наверняка передается по наследству.

— Я позабочусь о тебе.

Джаред притянул ее к себе и поцеловал. Эрика обняла его. Она прижималась к нему долгое, бездыханное мгновение.

Потом он отстранился и сказал:

— Эрика, я только что осознал смысл своей жизни. Мое сердце сражалось не за пещеры Эмералд-Хиллс. Ты была той непреступной крепостью, которую так хотелось покорить. Я восхищался тобой четыре года назад, когда мы столкнулись на деле Реддмана. Я восхищался тобой и в прошлом году, во время инцидента с Чедвиком. В том, что кораблекрушение оказалось обманом, не было твоей вины. Чедвик сумел обдурить экспертов с мировым именем, не одну тебя. В твою задачу входило установить подлинность китайской керамики, и ты великолепно справилась с ней, потому что керамика не была подделкой. И то, как ты отстаивала свою точку зрения, и твои публичные извинения за участие в этом деле — все это было восхитительно. А я сам не сделал ничего с момента гибели Нетсуи. Только спрятался за маской безразличия и произносил пустые слова. Ты заставила меня вспомнить, что значит быть живым и бороться за правое дело.

Он взял ее лицо в ладони.

— Я никогда не думал, что снова полюблю, и вот ты здесь, женщина-воин, хорошая, сильная и мудрая.

Он поцеловал ее еще раз, теперь медленнее и нежнее, пока поцелуй не разгорелся и желание не охватило их. Джаред опустил Эрику на мягкую прохладную траву, и внезапно высоко над ними древние звезды засияли совершенно по-новому.

Глава 16

Анжела

1866 год

Призраки преследовали ее.

Призраки не только людей, но и воспоминаний, и прожитых лет; призраки деревьев и закатов, любви и печали, слов, произнесенных в минуты гнева и тьмы. Даже сама Анжела была одним из призраков, не дававших ей покоя этим утром ее девяностого дня рождения, следующих за ней, шепчущих о воспоминаниях давно минувших времен.

Весь день, бродя по гасиенде, пережившей восемь десятилетий наводнений, пожаров и землетрясений, Анжела впервые за восемьдесят пять лет вспоминала свои потерянные годы. Так она всегда называла их в душе, потому что ничего не помнила о раннем детстве, вплоть до шестого дня рождения. Волосы у нее побелели, точно снег, покрывавший зимой горы Сан-Габриел, но спина по-прежнему оставалась прямой, и ходила она без посторонней помощи, а ум у нее был острым, как стекло. Но вот, проснувшись на рассвете девяностого дня рождения, она обнаружила, что все ее мысли заполнены сбивающими с толку, давно забытыми образами.

Словно толпа незваных гостей, воспоминания о событиях, случившихся многие десятилетия назад, кружили в калейдоскопе цветов и звуков, пока она лежала, наблюдая за лучами рассвета, проникавшими в спальню. Внезапно она поняла, что думает о корзинах, сплетенных индейскими женщинами, припоминая, что их узоры рассказывают истории. И потом она услышала себя, восьмилетнюю девочку, спрашивавшую донью Луизу:

— Мами, а почему деревня названа в честь ангелов?

И Луиза отвечает:

— Потому что она построена на священной земле. Почему ж еще?

Легенды о Койоте Обманщике и Деде Черепахе, вызывавшем землетрясения, всплыли у нее в голове. И затем Анжела вспомнила теплый полдень, когда давным-давно на новой площади выступал губернатор Неве и всем по этому случаю раздали по оловянному крестику. Она стояла в толпе вместе со своими родителями… или только с матерью? В тот день колонистов из Мексики насчитывалось сорок четыре человека. Так мало… Она нахмурилась. Но нет, там были и другие люди, стоявшие поодаль безмолвные зрители с ничего не выражавшими лицами. Индейцы! Тогда их были тысячи. А сколько осталось? Пара сотен.

Но был в ее воспоминаниях какой-то пробел, словно открыв столько новых уголков в своей памяти, она все равно что-то забыла.

Умывшись и одевшись с помощью горничной, выпив утреннего шоколада и мысленно помолившись в начале дня, она отправилась прямиком на кухню, думая, что забытое как-то связано с приготовлением угощения к сегодняшнему банкету.

Так как большая семья Анжелы теперь представляла собой культурную смесь из испанцев, мексиканцев и американцев, требовалось учитывать разные вкусы. Вместе с тортильями, тамалями и фасолью на столе будут и морепродукты по-испански и говядина по-американски. Просторную кухню с тремя огромными духовками, массивными столами и глубоким очагом в этот ранний час уже наполняли звуки готовки, сплетни, экзотические ароматы и речь суетившихся индианок. Анжела остановилась, чтобы проверить пучеро, — блюдо из хрящей, мяса, овощей и фруктов, уложенных слоями, которое оставили доходить на медленном огне. Пучеро нельзя было мешать. Она подняла крышку и убедилась, что смесь варилась как полагается.

На кухне все оказалось в порядке, и Анжела подумала, уж не имеет ли вещь, о которой она забыла, какого-нибудь отношения к музыкантам и танцорам. Или может быть, она запамятовала пригласить кого-то? Хватит ли кресел, тарелок и фонарей в саду? Хотя праздник устраивали в честь ее дня рождения, Анжела настояла на том, что сама будет заниматься его организацией.

Она задержалась у окна, чтобы окинуть взглядом холмы, подернутые дымкой тумана. Весна закончилась, сезон дождей миновал, теперь наступило лето, сезон дыма. Скоро задуют пустынные ветра, очищая воздух и сгоняя его к морю, после чего придет сезон огня, когда склоны гор охватят лесные пожары. В смене сезонов, в этой предсказуемой природной череде таилось некое спокойствие. «Великодушная Калифорния», — мечтательно подумала она. Лишь время от времени земля тряслась, напоминая жителям Лос-Анджелеса о том, что они смертны.

Она шла по дому, ища что-то, что заполнило бы пробел среди нахлынувших на нее воспоминаний. Остановилась возле спальни, тридцать шесть лет назад принадлежавшей Марине. На этой самой кровати восемнадцатилетняя девушка рыдала и признавалась в любви к янки. С тех пор Анжела не получала вестей от дочери, но ежедневно на протяжении тридцати шести лет Анжела устремлялась мыслями за далекий горизонт и в душе молилась Деве Марии, упрашивая ее, чтобы она присматривала за Мариной и оберегала ее.

В коридоре стояли четыре обитых старинных кресла, много лет назад привезенных в Калифорнию доньей Луизой. Темно-красный шелк теперь вытерся и потускнел, а облицованные палисандром ручки и ножки были испещрены зарубками и трещинами после проделок внуков и правнуков. Кресла должны были стать свадебным подарком Марине. Но Марина сбежала, а кресла остались.

Анжела провела пальцами по старинному дереву и подумала: «Мы втроем приехали из Мексики. Но почему же я не могу вспомнить самого путешествия? Отчего мои воспоминания начинаются с шести лет?»

Ее размышления прервали голоса. Два внука разговаривали, прохаживаясь по колоннаде:

— После засухи дела со скотом идут не так уж хорошо.

Услышанные слова пробудили в ее памяти еще одно воспоминание. Скот. Пятилетняя Анжела смотрит, как прибывают чужеземцы с большими, страшными зверями.

На этой земле никогда не должно было быть никакого скота. Животных привозили из-за далеких морей. Вот почему они погибали.

— А капитан Хэнкок обнаружил в своих владениях нефть. Из-за нее земля становится непригодной для зерновых и скота. Мы недалеко от смоляных ям. У нас тоже могут найти нефть. Мы должны убедить бабушку, чтобы она продала ранчо, пока земля не пострадала.

— Все продают. Пико и Эстрада продали большую часть своих угодий переселенцам-американцам, Джорджу Хэрсту и Патрику Мерфи. Разумно будет поступить точно так же.

Мужчин сопровождали женщины в широких, достававших до пола кринолинах. Сама Анжела носила не тяжелые обручи под платьем, а обыкновенную нижнюю юбку. А корсет она перестала надевать пятнадцать лет назад. Женские наряды, думала она, все больше напоминают орудия пыток.

Она встретила внуков и их жен улыбкой и распростертыми объятиями. Как же это чудесно — собраться вместе всей семьей!

Конечно, здесь не было Наварро. Он умер двадцать лет назад, ровно через шестнадцать лет после того дня, когда Анжела ранила его ножницами. За исключением Карлотты, об этом никто не знал. В ту судьбоносную ночь, увидев, что Наварро еще жив, Анжела вызвала врача, который зашил и перевязал рану и помог уложить ее мужа в постель. Врачу заплатили, чтобы он держал язык за зубами, и когда Наварро пришел в себя, то приказал жене и старшей дочери никому не рассказывать правду о его состоянии: мужчина, получивший удар в спину от собственной жены, — это слишком унизительно.

И, разумеется, Марины здесь тоже не было.

Полгода спустя после исчезновения сестры Карлотта получила от Марины письмо, в котором она сообщила, что с ней все в порядке. В ответ Карлотта написала, что отец не умер, выжив после удара ножницами и что она не должна возвращаться, потому как он убьет ее за побег с американцем. После этого Карлотта больше не получала весточек от сестры, и, когда Наварро умер двадцать лет назад, семья не имела ни малейшего представления о том, куда написать Марине, чтобы сообщить, что теперь она может приехать. Они даже не знали, жива она или нет.

— Мы пришли отвести тебя к фотографу, бабуля, — сказали внуки, взяв ее под хрупкие руки. — Он готовится сделать снимки, говорит, что освещение сейчас просто идеальное.

Но было что-то, о чем Анжела позабыла, вот только если бы она могла вспомнить что.

В сентябре 1846 года, в начале войны с Мексикой, вспыхнуло восстание против американских воинских подразделений, занимавших пуэбло Лос-Анхелес. Американский траппер по имени Джон Браун проскакал пятьсот миль за шесть дней, чтобы сообщить о сопротивлении коммодору Стоктону в Монтерее. На место происшествия были немедленно отправлены войска Соединенных Штатов, а немного погодя «Нью-Йорк Геральд» откомандировала начинающего репортера по имени Харви Райдер собирать материал для статьи об этих событиях.

Это было двадцать лет назад. Райдер не вернулся в Нью-Йорк.

— Вот ирония судьбы, да? — говорил он сейчас фотографу, устанавливающему свое оборудование в тени индийских фикусов у дома Наварро. — Испанцы заявились сюда триста лет назад в поисках золота, а не найдя его, избавились от Калифорнии. Отдали землю мексиканцам, а те проиграли ее Соединенным Штатам. А тут и золото нашли. — Он хохотнул. — Держу пари, испанский король искусал себе все локти из-за того, что выбросил золотую жилу! Местные должны быть счастливы, что американцы здесь появились. Без нас золота так и не нашли бы. Оно по-прежнему лежало бы в земле, а Лос-Анджелес остался бы скотоводческим городком с пятьюстами жителей.

Он сдвинул котелок на затылок.

— Что ж, он и так скотоводческий городок, только уже с пятью тысячами жителей.

Репортер поймал взглядом индианку, проходившую мимо с корзиной фруктов на голове, ее длинные косы раскачивались из стороны в сторону.

— «Нью-Йорк Геральд» послала меня освещать войну с Мексикой, — продолжал говорить он фотографу, слушавшему вполуха. — Я должен был написать статью о войне, но, когда приехал, все уже закончилось. Тем не менее я решил не возвращаться в Нью-Йорк. Сразу после подписания договора нашли золото, и, подобно всем остальным, я отправился на север испытать удачу. Нашел немного золота. Совсем чуть-чуть. Потом ошивался в Орегоне какое-то время. Женился и развелся. Где-то даже сделал пару детишек. Затем в Сан-Франциско повстречал старого приятеля, который рассказал мне, что «Лос-Анджелес Клэрион» нужен репортер.

Слуги проводили в саду последние приготовления перед праздником. На столах расставляли чаши с фруктами, откуда Райдер взял себе парочку.

— Это место разрастается, — сказал он, снимая кожуру с апельсина. — Тут двух мнений быть не может. Все покупают ранчо и называют города в свою честь. Недавно повстречал дантиста по фамилии Бербанк, так он купил себе испанскую землю в восточной части долины Сан-Фернандо. И Дауни, тот, который был губернатором пару лет назад, разделил свое ранчо на участки и продает. Некоторые даже оставляют индейские названия, считают их романтичными.

Он покачал головой.

— Разве Пакойма и Азуса — это романтично?

Он отломил от апельсина дольку и закинул ее в рот, сок потек по его подбородку.

— Жители Лос-Анджелеса — непредсказуемое племя. Иной раз кажется, всего-то дел у них — играть в азартные игры да дрыхнуть. Но видели бы вы их, когда разгорелась гражданская война. Город сразу разделился на сторонников и противников рабства и сецессии[20]. Причем речь идет о вооруженном разделении. Половина мужского населения ушла воевать за конфедерацию, другая половина осталась дома, раздирая город на части пьяными побоищами и перестрелками. Однако тему войны быстро затмила засуха шестьдесят второго года, уничтожившая местное скотоводство. Сразу за ней последовала эпидемия оспы, выкосившая половину индейцев. Мне это кажется даже забавным, поскольку именно индейцы пасли стада. А когда скот погиб, то и индейцы стали не нужны.

Он улыбнулся и посмотрел на фотографа, ища у него одобрения шутке. Но тот был занят.

— Однако с бандитами серьезная беда. Бездельники, что тут скажешь! Они утверждают, что мстят янки за украденные земли. Черта с два, это не воровство! Большинство испанских бумаг на землю недействительны! Ни один американский судья не примет в качестве официального документа корявую карту с чьим-то именем. Мексиканцы даже не проводили ландшафтной разведки. Просто подъезжали к первому попавшемуся дереву, зарисовывали его на карте, потом ехали на юг к скале, рисовали ее, оттуда к ручью, зарисовывали его и называли это правовым титулом. Именно так они и отобрали землю у индейцев. Сейчас же американцы сделали все как надо, привезя землемеров и адвокатов, и получили землю честным способом. Но бандитам разве объяснишь?

Он съел еще один апельсин и посмотрел, не попали ли капли сока на его модный атласный жилет.

— Линчуют здесь тоже будь здоров. Группа буйных техасцев, живущих в Эль-Монте (называют себя рейнджерами Эль-Монте) чуть не развязала в городе настоящую войну, после того как их товарищ по имени Бин — брат судьи Роя — был найден мертвым в поле недалеко от миссии. Эти кореша промчались по улицам, стреляя во всех, кто попадался им на глаза, и вешая все, что шевелится.

Однако упрекать людей за самоуправство язык не поворачивается. На целую округу один шериф с двумя заместителями да маршал в городе — вот и все защитники правопорядка. Народ вынужден брать закон в свои руки. Конечно, Лос-Анджелес — уже не тот жалкий городишко. Бери выше. Пять тысяч людей на двадцати восьми квадратных милях — это теперь официально крупный город, по крайней мере, согласно калифорнийскому законодательству. Но скажу тебе, дружище, бывал я и в Париже, и в Лондоне. И Лос-Анджелес — это никакой не город.

Он снял котелок и принялся им обмахиваться.

— Но я думаю, что когда-нибудь наверняка им станет. Сюда тянутся железные дороги, а с ними — толпы иммигрантов с востока, жаждущих получить здесь землю. Индейцев сейчас уже особо не увидишь. Их тут жили тысячи, но за прошедшие двадцать пять лет, несмотря на несколько мятежей, они повымирали, миссии были секуляризованы, индейцы оказались предоставлены самим себе, и они просто исчезли, большинство в буквальном смысле слова.

Облизнув пальцы и вытерев их носовым платком, он осмотрелся в поисках членов семейства. Он послал пару людей, чтобы собрать всех для группового портрета. Ему надо было взять интервью у главы рода, Анжелы Наварро, и спросить у нее, каково это — знать, что тебе девяносто лет.

— Что-то таинственное произошло в этой семье в 1830 году, — сказал он, пока фотограф продолжал колдовать над своими хитрыми устройствами и фотопластинками, часто посматривая на солнце. — Младшая дочь исчезла в ночь перед свадьбой, а Наварро, владевший этим ранчо, слег с необъяснимой болезнью. Я слышал, он был прикован к постели несколько недель, а когда поправился, стал совершенно другим человеком. Потерял всякий интерес к управлению ранчо, поэтому хозяйством пришлось заняться его жене.

Говорят, ее поначалу мало кто воспринимал всерьез, поскольку она женщина, и Наварро все еще был жив. Но годом позже, когда надвигались зимние ливни, сеньора предупредила всех, что произойдет ужасное наводнение. Она даже заставила рабочих прорыть сточные канавы вдоль границы своих земель. Другие фермеры не послушали ее, поэтому, когда равнину затопило и зерновые погибли, ранчо Палома было спасено благодаря отводным каналам. После этого к ее мнению начали прислушиваться. Когда она сократила поголовье скота и посадила цитрусовые вместе с виноградом, остальные землевладельцы сказали, что она сошла с ума. И где теперь их ранчо? Скот весь передох, а они вынуждены продавать свои владения. Но не Анжела Наварро. Кое-кто говорит, что она самая богатая женщина в Калифорнии.

Помню, как увидел ее в первый раз — это было еще в сорок шестом. Я шел по Старой Дороге и повстречал ее. Она была великолепна. О, я видел наездниц в Нью-Йорке, но Анжела Наварро скакала, как мужчина. Никакого дамского седла у нее не было. И на голове она носила черную мужскую широкополую шляпу, совсем как у мексиканских ковбоев. Говорят, она каждый день объезжала свои угодья, осматривая сады с апельсинами и лимонами, ряды виноградников, рощи авокадо, пока не стала частью ландшафта. Ей пришлось пересесть в карету, когда возраст все-таки дал о себе знать.

Он достал карманные часы и открыл их.

— Ожидается, что на празднике соберутся все старые калифорнийские семьи плюс богатые приезжие американцы. Ей оказывают почести, точно члену королевской семьи. Словно она царица (он усмехнулся своей собственной шутке), Анжела Наварро, царица Ангелов!

Хотя фотографа явно больше интересовали химикаты, однако Райдер не особо переживал по этому поводу, потому что его монолог был предварительным наброском статьи, которую он собирался написать.

— Помимо управления ранчо, — продолжал он рассказ, — она направила свою энергию на добрые дела и демонстрацию гражданской гордости. Да, сэр, вдова Наварро была серьезной силой в этом городе. Это ее заслуга в том, что проложили деревянные мостки, чтобы дамы могли ходить по улицам, не волоча свои платья в пыли. Она помогла основать объединение Католических сестер милосердия в 1856 году, а те открыли приют для детей всех религий. Она также участвовала в открытии первой больницы, и дважды в год, на Рождество и Пасху, она раздает еду и одежду вдовам и сиротам.

Когда в 1853 году городским советом был учрежден Отдел народного образования, Анжела Наварро стала одним из первых его членов, а когда на углу Спринг-стрит построили муниципальную школу № 1, именно Анжела настояла на том, чтобы в школе учились не только мальчики, но и девочки. Так что помните, мистер, что вы будете снимать необыкновенную женщину.

— Я готов! — наконец произнес фотограф.

* * *

Девять детей Анжелы произвели на свет более тридцати внуков, а те правнуков, которых было слишком много, чтобы их считать. Не все уцелели, так же как не все из ее детей были сейчас живы. Карлотта умерла в Мексике много лет назад, но Анжелика и ее муж-американец, Сет Хопкинс, который добывал золото на севере и приехал, чтобы заняться разведением садов с цитрусовыми деревьями, находились здесь вместе со своими детьми. Но все же, несмотря на такую большую семью, которую Анжела про себя называла своим «маленьким племенем», она до сих пор сильно тосковала по Марине.

Возможно, это и было недостающим кусочком в ее мыслях? Марина.

Фотограф усадил Анжелу в широкое, украшенное резьбой кресло, напоминавшее трон, окружил ее сыновьями и дочерьми, внуками и правнуками. На ней было черное платье с белым кружевным воротничком и такими же манжетами и небольшая белая кружевная вуаль, подколотая к седым волосам. Фотограф пытался уместить всех членов семьи в кадре, переставляя их с места на место. Но дети кричали, малыши плакали, мужчины проклинали жару, поэтому простая фотосъемка быстро превратилась в тяжелое испытание. Похоже, что только Харви Райдер приятно проводил время, сидя в тени, жуя апельсины и не сводя глаз с пухлого зада одной индианки.

Пока царила суета, все жаловались, переносили стулья, снимали шляпы, водружали их обратно на голову и лезли с советами к фотографу, Анжела внезапно изменилась в лице. Райдер, чьи инстинкты отточились за долгие годы работы, моментально увидел это и вскочил на ноги. Странное выражение появилось в глазах пожилой леди.

Сначала никто не заметил, что Анжела встала со своего места. Но, когда она пошла куда-то в сторону от собравшихся, фотограф сказал:

— Простите, мэм, но вы нужны нам здесь.

Анжелика немедленно побежала за ней.

— Бабушка? Что случилось?

Анжела остановилась в саду возле невысокой каменной стены, отделявшей дом от хозяйственных построек. Ее глаза, обрамленные складками кожи и морщинками, но не утратившие яркости и блеска, неотрывно смотрели на аллею, ведущую к Старой Дороге.

Остальные присоединились к ней, выражая свою озабоченность, уговаривая бабушку присесть, размышляя вслух, а не вызвать ли доктора, волнуясь и тараторя, пока Анжела неподвижно стояла и наблюдала за аллеей.

Постепенно все умокли, и ветер донес до них отдаленный стук копыт и скрип колес. Они еще даже не увидели, кто это был, но Анжела улыбнулась и прошептала одно слово:

— Марина.

И в следующее мгновение, пока толпа ошеломленно стояла не в силах пошевелиться, все увидели повозки с седоками и наваленным багажом — признаки путешественников из дальних краев. На сиденье в первой повозке сидел однорукий мужчина с белесыми волосами и светлой бородой, а рядом с ним симпатичная женщина средних лет в старомодном платье и капоре. Во второй повозке — мужчина помоложе с женщиной и двумя детьми. А третьей повозкой управлял молодой паренек.

— Господи! — воскликнул один из сыновей Анжелы, мужчина шестидесяти лет, похожий на Наварро, но лишь внешне, а не характером. — Мама! Это же Марина! Она вернулась домой!

Вся компания выбежала встречать гостей, сгрудившись вокруг повозок, будто деревенские жители приветствовали солдат, возвратившихся с войны. Анжелика осталась вместе с Анжелой у садовой стены, наблюдая за происходящим полными слез глазами. Взяв бабушку под руку, она почувствовала, что старая женщина дрожит от волнения, и увидела слезы, сверкавшие на щеках Анжелы.

— Это и вправду тетя Марина, — потрясенно сказала Анжелика.

До гасиенды повозки сопровождала торжественная процессия — взрослые смеялись, а дети радостно бегали вокруг. Мало кто помнил Марину, но каждый слышал рассказы о ней. Ее неожиданный приезд окрылил людей, словно появление святого духа. Все, включая фотографа и циничного репортера, ощущали магию сегодняшнего дня.

Наконец повозки подъехали к каменной стене, и Марина на мгновение задержалась на сиденье, глядя на мать. Потом с помощью братьев она слезла на землю и попала в объятия матери, так словно они простились только вчера, а не тридцать шесть лет назад.

Призраки вернулись. Шепча, поддразнивая, напоминая о давних временах. Через распахнутые ставни Анжела видела висевшую в небе луну: была почти полночь.

Она лежала без сна на кровати, где родила своих детей, и думала о том, каким же насыщенным выдался день. Угощение, музыка и танцы. Друзья, приехавшие навестить ее, старые испанские фермеры, мексиканские умельцы и американские переселенцы. Пожаловал даже Кристобаль Агилар, мэр Лос-Анджелеса. От губернатора из Сакраменто были получены по телеграфу праздничные поздравления. И Марина вернулась домой! Счастливый день для любой женщины. Но даже после этого пробел в мыслях, который беспокоил ее с самого утра, не исчез.

В темноте позднего часа, когда в голове улеглись пережитые впечатления, она стала понимать, что, скорее, должна была что-то сделать, нежели вспомнить. Но что?

Анжела вылезла из кровати и надела тапочки. Она с улыбкой посмотрела на свои подарки. Самыми ценными для нее были ацтекская статуэтка от Анжелики и акварели, нарисованные Дэниелом в Китае. Когда она воскликнула, как это ужасно — потерять руку из-за бандитской пули, Дэниел сказал:

— Слава Богу, это не та рука, которой я держу кисть!

Накинув на плечи шаль, она положила нефритовую фигурку в карман, думая, что сегодняшней ночью ей понадобится удача древней богини, потом взяла свечку и пошла по темной и безмолвной колоннаде, мимо закрытых дверей, за которыми спали люди, пока не остановилась у комнаты в самом конце.

Это был ее личный кабинет с массивным железным канделябром, тяжелой мебелью, книжными полками до самого потолка и камином, настолько огромным, что человек мог выпрямиться в нем во весь рост. На рабочем столе лежали стопки писем, дожидавшихся ответа, — люди просили денег, совета, возможности торговать с ней. Поскольку зрение у Анжелы теперь было уже не то, а дрожащие руки больше не могли писать разборчиво, она наняла себе секретаря. Но она каждый день находила время, чтобы посидеть за столом, просматривая бухгалтерские книги, счета, расписки и другие документы.

Когда-то кабинет был местом правления Наварро. Здесь он принимал важных посетителей и раздавал блага, будто король, или назначал наказания, словно деспот. Здесь устраивал выговоры детям и распекал рабочих, подписывал контракты и соглашения на огромные суммы денег и заключал сделки разной степени законности. В этой комнате он помогал своим друзьям и уничтожал врагов. Однажды он принимал здесь губернатора Калифорнии и имел наглость не встать, когда тот вошел. Наварро восседал на этом роскошном, похожем на трон, кресле, верша добро и зло, и за все годы своего правления он ни разу не позволил Анжеле войти сюда.

Она вспомнила ночь, когда пришла к Наварро, лежавшему в кровати, поправляясь после ранения. Хотя он и выжил, но из-за большой кровопотери и инфекции оказался на несколько недель прикованным к постели. В те дни Анжела взяла на себя временное управление ранчо, так как местные традиции разрешали женам выступать в роли фермеров во время отсутствия мужей. Она подошла к его кровати, посмотрела на то, как беспомощно он выглядел, и произнесла:

— Эта земля принадлежит мне. Меня не интересует, чем ты займешься, когда выздоровеешь, но ты уже никогда не будешь главой ранчо Палома. И, если ты хоть раз поднимешь руку на меня или моих детей, я тебя зарежу.

Когда он наконец поправился и явился в свой кабинет, чтобы продолжить работу, то увидел у себя за столом жену, листавшую учетные книги. На секунду их взгляды встретились в молчаливом противостоянии. Потом Наварро развернулся и быстро ушел. Больше он никогда не входил в кабинет.

Она выдвинула ящик и достала мешочек из непромокаемой ткани, взяв его под мышку. Потом вышла из комнаты и тихо зашагала по колоннаде, пока не остановилась возле опочивальни, в которой мирно отдыхали Марина и Дэниел Гудсайд.

Тихо постучав в дверь и зная, что женщина средних лет спит чутко, а мужчина того же возраста, как убитый, Анжела снова с изумлением подумала об истории, рассказанной дочерью. Первые десять лет брака Марина жила в Бостоне, где у нее родились четыре ребенка. Потом Дэниела призвали на службу в качестве пастора, и они присоединились к миссии, отправлявшейся в Китай. Они поехали с детьми и скарбом и распространяли там слово Божие в течение двадцати пяти лет. Марина объяснила, что, когда она собралась написать домой, посчитав, что Наварро уже состарился и больше не представлял опасности, она пыталась отправить письма, но это было очень сложно сделать. Китайцы не доверяли приезжим чужакам. Одно письмо, которое Марина лично передала на корабль, утонуло вместе с судном во время шторма.

И затем, всего год назад, срок службы Дэниела подошел к концу, и он покинул миссию. Сначала они поплыли на Гавайи, откуда Марина принялась слать письма, но после первой попытки решила, что лучше всего будет просто приехать. Она не питала особых надежд на то, что мать жива или что семейство Наварро по-прежнему живет в Калифорнии. Но… чтобы, вернувшись, попасть к матери на день рождения!

Анжела посчитала это знаком свыше. Так и должно было случиться. Марине сейчас предписано сопровождать ее в последний путь.

Когда Марина открыла дверь, Анжела сказала:

— Одевайся. Ты поедешь со мной.

— Куда?

— Нам понадобится коляска.

— Но, мама, уже поздно.

— Ночь теплая.

— Разве нельзя подождать до утра?

Она сказала:

— Дочь, голоса прошлого очень настойчиво звучат во мне сегодня. — И потом добавила: — Надо взять с собой Анжелику.

Сорокадвухлетней Анжелике, располневшей от семи беременностей, понадобилось немало времени, чтобы забраться в широкий тяжелый кринолин, который почти не оставил в коляске места для двух других женщин. Но Марина в свои пятьдесят четыре была худенькой после долгих лет тяжелого труда и самопожертвования и носила простое платье, вышедшее из моды еще двадцать пять лет назад. А Анжела была маленькой и хрупкой. Поэтому места хватило всем.

Дочь и внучка протестовали, но преданный кучер Анжелы, помогая им забраться в коляску, хранил молчание. Он возил ее по ранчо уже пятнадцать лет и сейчас, разбуженный посреди ночи и готовый отвезти госпожу по первому требованию, не задавал лишних вопросов. Тем не менее женщины согласились поехать, ибо и Марина, и Анжелика знали, что, откажись они, Анжела отправится в поездку одна.

— Тогда хотя бы давайте пригласим с собой Сета и Дэниела.

Но Анжела покачала головой. Это женское дело. Пускай мужчины спят.

Когда они подъехали к Старой Дороге и возница повернул на восток, Марина с тревогой произнесла:

— Мама, в городе ночью очень опасно!

— С нами ничего не случится.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Когда она не ответила, Марина испуганно переглянулась с племянницей. Потом они обе посмотрели на кучера — высокого сильного мужчину, у которого с собой была длинная, убранная в ножны сабля, а за пояс были заткнуты нож и пистолет, — и успокоились.

Коляска тихо катила мимо ферм, и, когда они миновали знакомую дубовую рощу, Анжелика рассказала тете, что ранчо Киньонесов больше не существовало. Пабло, который тридцать шесть лет назад должен был жениться на Марине, недавно продал землю американцу по имени Креншоу.

Приблизившись к городу, они почувствовали вонь, поднимавшуюся от канализационных каналов, куда по трубам стекали нечистоты из домов и магазинов. На улицах горели фонари, вывешенные домовладельцами, как того требовал закон. Но сейчас ходили слухи, что в Лос-Анджелесе в скором времени должно появиться газовое освещение. Салуны были залиты ярким светом, а из их окон доносились звуки пианино. Где-то вдалеке раздавались выстрелы. На деревянных мостках дрались двое мужчин.

И еще они увидели индейцев, спавших в дверях или бродивших по улице, упившись ликера белых людей.

Коляска проехала мимо муниципальной школы № 1 на углу Спринг-стрит. На пересечении Темпл и Мэйн-стрит, где раньше стояли лишь глиняные здания, теперь высились дома из досок и кирпичей, построенные янки. На смену испанским дворикам и фонтанам пришли архитектурные веяния с модными названиями — романский стиль, стиль эпохи королевы Анны, стиль колониального возрождения, в которых преобладали колонны, фронтоны и крыши с мансардами. Названия улиц изменились: что раньше было Лома, теперь стало Хилл, Аккитуна превратилась в Олив, Эсперанца в Хоуп и Флорес во Флауэр[21]. Все переменилось из-за янки.

Пока они объезжали Плаза, от которой исходил смрад после недавних боев быков, Анжелика рассказывала Марине, что ходят слухи о новой гостинице, которую собираются построить на этом месте и будто бы в ней будет ванна на каждом этаже, газовое освещение и ресторан с французской кухней. Высотой в целых три этажа, самое высокое здание в Лос-Анджелесе.

Но Марине это было неинтересно.

— Мама, зачем мы здесь?

Анжела не могла объяснить, она лишь знала, что должна ехать дальше.

Оставив позади центр города, они продолжили путь по северо-восточной дороге, три женщины в коляске, которой управлял молчаливый кучер. Они проехали через Чавез-Равин, каньон, где город устроил кладбище с общими могилами для чужаков и бедняков, оставшихся без друзей, пока не прибыли к миссии. Длинные узкие окна между высокими контрфорсами делали ее похожей скорее на крепость, нежели на церковь. Когда Мексика завладела Альта Калифорнией, новый губернатор упразднил систему миссий и либо раздал, либо распродал земли своим знакомым и родственникам. Миссия Сан-Габриел много лет пребывала в запустении, индейцы, жившие в ней, побирались, стены и крыша обваливались, виноградники зарастали сорняками, пока в 1859 году новое американское правительство не вернуло церкви имущество и земли. Но миссия так и не стала прежней. Когда-то красивую церковь теперь окружали лачуги и хибары.

Пока они молча сидели в коляске, а кучер ждал дальнейших распоряжений, Анжела воскресила в памяти тусклое воспоминание о саде, который находился здесь раньше, и индейской женщине, ухаживавшей за травами, тихонько что-то напевая в лучах теплого солнца. Но потом ее одолела лихорадка и кашель, и на церемонии, проходившей на новой Плаза, она стояла, ослабевшая и больная. После они ехали на осле в горы, недалеко от моря…

Анжела ошеломленно ахнула. Знания, лежавшие мертвым грузом на сердце в течение восьмидесяти лет, вырвались на свободу и воспарили, словно птица.

Я родилась в этом месте. Не в Мексике, как говорила мне мать. Или скорее, как говорила Луиза. Ибо Луиза не была моей настоящей матерью.

Теперь она поняла, почему ее мысли были весь день наполнены воспоминаниями о детстве.

Возможно, когда мы приближаемся к концу, мы также приближаемся к началу.

Еще она догадалась, отчего весь день ей не давало покоя ощущение того, что она позабыла что-то сделать, исполнить свой последний долг. Сейчас она знала, что это за долг и почему она решилась на полуночную поездку через Лос-Анджелес.

Она ехала попрощаться.

Приближаясь к предгорью, они почувствовали запах моря. Коляска проезжала через ранчо Сан-Висенте и Санта-Моника, принадлежавшее семье Сепульведа. В темноте неподалеку позвякивали колокольчики пасущихся овец.

Когда они въехали в каньон, Анжела увидела камни с петроглифами, но она забыла, что они означали. У нее появились смутные воспоминания о посещении этого места в раннем детстве. Кто-то тогда говорил ей, что она узнает здесь старинные предания. Но Анжеле их так и не рассказали. Она не осознавала значимости пещеры и ее рисунков. Не понимала, откуда взялось чувство, что в давние времена это было очень важное место. Только помнила, что приезжала сюда в первую брачную ночь и отрезала косу.

Марина и Анжелика сопровождали ее. Они сняли фонарь с коляски, чтобы освещать себе путь, и поддерживали под руки старую женщину. Марина помнила пещеру. Именно здесь ее нашел Дэниел в ту ночь, когда они начали свою совместную жизнь.

Они помогли Анжеле войти внутрь. В пещере было холодно и сыро и пахло прошедшими столетиями. Фонарь с коляски отбрасывал золотые лучи на стены, покрытые странными узорами, и слова, вырезанные на них: «Ла Примера Мадре». Когда они увидели рисунок с двумя солнцами, то потрясенно вздохнули, настолько он был красив.

Велев дочке и внучке сесть и помолчать, Анжела опустилась на прохладный пол. Фонарь стоял в центре загадочного маленького круга, лица трех женщин озаряло причудливое сияние.

Несколько минут Анжела сидела в тишине, пока не почувствовала костьми и кровью то, чего ей недоставало. Она закрыла глаза: «Мама, ты здесь?» И в это же мгновение она ощутила чье-то присутствие, теплое, любящее и оберегающее. Она осознала, что всю жизнь в душе у нее была дыра, небольшая пустота, и поэтому она никогда не была сама собой, всегда пыталась что-то найти. Сейчас она знала, что это такое: ее семья.

Внезапно она поняла, зачем приехала сюда, зачем принесла с собой мешочек из непромокаемой ткани — в нем лежал пергамент, даровавший землю людям, которые не имели на нее никакого права, чьи предки жили очень далеко. К изумлению своих спутниц, Анжела принялась раскапывать пол пещеры, разгребая землю старыми пальцами. Когда Марина и Анжелика стали отговаривать ее, она шикнула на них, и что-то в ее голосе и выражении лица заставило их подчиниться.

Лунка становилась все глубже, пока наконец она не остановилась, удовлетворившись проделанной работой. Они не знали, ни что находилось в мешочке, ни зачем Анжела положила его в вырытую ямку. Только ошеломленно наблюдали за тем, как она присыпала его землей, забросав вместе с ним и ацтекскую статуэтку, которая вывалилась у нее из кармана шали. Анжелика уже открыла рот, но какая-то сила остановила ее. Ацтекская богиня, находившаяся рядом с нею в удивительные и прекрасные времена, исчезала в полу таинственной пещеры.

Закопав дарственную на ранчо Палома, Анжела ощутила мир и спокойствие на душе. Земля принадлежала Первой Матери и ее потомкам — не чужакам и захватчикам, а людям, у которых она была украдена. Приминая землю, она подумала: «Надо сказать остальным, Марине, Анжелике. В них течет индейская кровь. Дэниелу, Сету… их дети произошли от Первой Матери».

Она начала говорить, сбивчиво и торопливо, потому как знала, что времени осталось совсем мало:

— Мы — индейцы, мы — топаа, мы происходим от Первой Матери, похороненной здесь. Мы хранительницы пещеры. Мы должны передавать традиции, истории и религию нашего народа. Мы обязаны помнить.

Они недоуменно посмотрели на нее.

— Что такое говорит бабушка, тетя Марина?

— Понятия не имею. Похоже на тарабарщину.

— Это какой-то язык? Он совсем не похож на испанский.

— Вы должны запомнить это место, — Анжела не осознавала, что говорит на языке топаа, на котором говорила еще маленькой девочкой, когда мать называла ее Марими и рассказывала, что однажды она станет шаманкой клана. — Поведайте другим об этой пещере.

Анжела взяла Марину за руку.

— Я назвала тебя Марина. Я неправильно истолковала послание в своем сне. Там было сказано Марими.

— Мама, мы не понимаем тебя. Давай мы уведем тебя отсюда и отвезем домой.

Но Анжела подумала: я и есть дома.

— Мама, пожалуйста, ты пугаешь нас.

Анжелика с Мариной взяли ее под руки.

Но мысли Анжелы были заняты Первой Матерью, которая пересекла пустыню в одиночку, будучи беременной и изгнанной из племени. И тем не менее она выжила. Анжела посмотрела на Марину, которая многое пережила в Китае и вынесла столько несчастий, но все же нашла в себе силы, чтобы работать рядом с мужем, посмотрела на Анжелику, которой выпало суровое испытание в лагере золотоискателей на севере. И сама Анжела, что бы ни делал с ней Наварро, сохраняла гордость и чувство собственного достоинства. Мы дочери Первой Матери. Мы ее наследие.

Анжела теперь поняла, зачем привела с собой Марину и Анжелику. Они обе в другом месте и в иное время стали бы шаманками своего племени. Но сейчас они были замужем за американцами и называли своих детей Чарли, Люси и Уинифред. Она закрыла глаза и увидела силуэт ворона на фоне кроваво-красного заката. Он летел в землю мертвых, куда уходили все предки и где ждали, когда она, Марими, присоединится к ним.

Глава 17

Она никогда не обманывала. Появлявшиеся призраки не были ни иллюзиями, ни трюками — по крайне мере так утверждала сестра Сара. Она всегда предлагала разоблачителям фальшивых медиумов прийти в ее Церковь Духов и провести на спиритических сеансах любые тесты, какие им заблагорассудится. Они приезжали с камерами и записывающим оборудованием, датчиками тепла и детекторами движения, с самыми передовыми научными устройствами тех дней, надеясь уличить ее во лжи. Но у них так ничего и не вышло. Психиатры и религиозные деятели заявляли, что призраки возникают в результате массовой истерии — люди видят то, что желают увидеть. Однако сестра Сара настаивала на том, что духи настоящие, а она — человеческий проводник, через который они попадают из потустороннего мира в мир живых.

Сидя у Джареда в доме на колесах, Эрика не могла оторваться от экрана телевизора. Найдя документальный фильм о медиуме двадцатых годов прошлого века, она и не подозревала, какая жемчужина ей попалась: редкие архивные кадры проповедей сестры Сары — шеститысячная аудитория в экстазе валилась на пол, видя появлявшихся из воздуха умерших родственников и любимых, а харизматичная сестра Сара возвышалась на сцене в длинном струящемся одеянии, вытянув руки, запрокинув голову, закрыв глаза и дрожа от переполнявшей ее спиритической энергии.

Она была невероятно красива. Отрывки из нескольких фильмов, в которых она сыграла, еще не будучи знаменитой, являли взору знойную, темноглазую сирену, которую как только ни называли — богиня, соблазнительница, роковая женщина. Публика обожала ее. Хроника также включала домашние фильмы, снятые Эдгаром Райсом Берроузом у него на ранчо Тарзана, где Сара часто гостила вместе с Рудольфом Валентино, Дугласом Фэрбенксом и Мэри Пикфорд. Именно в те дни был открыт ее талант: она гадала друзьям, давала им советы по принятию важных решений, а однажды даже помогла полиции найти ребенка, пропавшего в Болдуин-Хиллс. Слухи распространялись молниеносно, и ее начали приглашать для проведения частных спиритических сеансов. Сара выступала в огромных залах, поскольку выяснила, что способна вызвать толпу призраков с той же легкостью, что и одного-единственного. Люди боготворили ее. Она воссоединяла их с близкими, ушедшими из жизни. Она была залогом жизни после смерти.

Когда на экране Сара воздела к небу глаза и руки, а аудитория замерла в предвкушении чуда, Эрика посмотрела на часы. Почему Джаред задерживается?

Он уехал часа три назад на срочную встречу с Конфедерацией племен Южной Калифорнии, в надежде убедить их не противиться проведению анализа ДНК. Они внезапно активизировались, благодаря чему уже вышло постановление суда о приостановке всех археологических и судебномедицинских изысканий в пещере. Еще немного, и все шансы на идентификацию скелета будут навсегда утрачены. А пока, не имея возможности работать в пещере, Эрика решила попытаться выяснить — откуда взялся рисунок в ее снах.

Если миссис Докстейдер не ее бабка и Эрика никогда раньше не видела полотно над ее камином, тогда детские сны должны иметь иное происхождение. А раз сестра Сара купила эту землю и засыпала каньон, значит, при ней могли сделать фотографии внутри пещеры и опубликовать их в газетах.

Но Эрике никак не удавалось сосредоточиться.

Она могла лишь вспоминать, как они с Джаредом занимались любовью при свете звезд. Неужели она по-настоящему влюбилась? Неудивительно, что люди слагают об этом песни! Она витала в облаках, чувствуя себя глупой, счастливой и опьяневшей. Но и напуганной тоже — вдруг это просто сон, и она потеряет его, даже не заполучив.

Внезапно взгляд Эрики метнулся к экрану телевизора. На кадрах кинохроники 1922 года сестра Сара входила в пещеру. Эрика вся подалась вперед.

Камера была установлена на южном склоне и держала в объективе вход в пещеру. Сара, в своем коронном белом одеянии с капюшоном, исчезла во тьме, пока ее свита и репортеры ожидали снаружи. Когда через несколько минут она вышла, лицо у нее побледнело от пережитых эмоций. Голос за кадром произнес:

— Действительно ли Сара испытала в пещере духовное откровение или просто играла на публику? Вскоре после покупки земли она засыпала каньон, похоронив в нем пещеру, поэтому нам никогда не узнать, что она там увидела.

Заключительный отрывок хроники, снятый в 1928 году, показывал расстроенную сестру Сару, прощавшуюся со своими последователями. Новость стала полной неожиданностью для всех: Церковь Духов находилась на пике популярности, и Сара не объяснила, почему бросала работу, сказав лишь, что: «На все воля Божья». Потом она исчезла, и хотя ее пытались отыскать — газеты проводили конкурсы, репортеры соревновались за право написать статью-сенсацию — больше о сестре Саре никто никогда не слышал.

Документальный фильм закончился, и Эрика, выключив телевизор, подумала: все нити ведут к пещере. Меня сюда привлек рисунок, и другие люди тоже приходили в пещеру на протяжении многих веков, оставив пару очков, реликварий, распятие, косу, камень-дух, ацтекскую статуэтку, дарственную на ранчо. Сестра Сара. Чем же они были связаны? И какое отношение они имеют к полотну в доме Кэтлин Докстейдер? И как это все связано со мной?

Им с Джаредом удалось выяснить, что Наварро, владельцы ранчо Палома, были одной из семей — основательниц Лос-Анджелеса. По-видимому, глава рода, женщина по имени Анжела, играла большую роль в образовании нового города. Благодаря ей был разбит городской парк, где люди могли прогуливаться и отдыхать на скамейках и где, в отличие от Плаза, не проводились бои быков. Парк был создан в 1866 году и изначально назывался Централ-парк — сейчас он называется Першинг-сквер. В долине Сан-Фернандо по-прежнему существует начальная школа имени Анжелы Наварро. Эрика и Джаред также узнали, что Анжела Наварро жила на ранчо Палома и умерла в 1866 году, а после ее смерти возник юридический спор, когда семья не смогла найти дарственную с правом собственности на землю.

Потому что та была закопана в пещере. Человек, спрятавший ее там, знал о похороненной в ней женщине. И люди, приходившие в пещеру на протяжении веков, тоже знали, кем она была. Анализ ДНК хотя бы укажет, в каком направлении искать.

— Привет!

Эрик подняла голову и увидела улыбавшегося Джареда. Ее сердце екнуло.

— Привет!

Спиритические сеансы были не единственным чудом, которое произошло. Джаред наконец позвонил отцу. Они беседовали около часа. Разговор выдался не из легких, но по крайней мере дело сдвинулось с мертвой точки. Джаред собирался спроектировать дом специально для Эрики. Ей очень понравилась миниатюрная модель, в которой жили Арбогасты.

— Боюсь, я принес плохие вести. Мне не удалось их переубедить.

— Мы должны упрямо стоять на своем.

Он замолчал, при одном взгляде на нее дымчатые глаза заблестели. Эрика гадала, наступит ли такой момент, когда они с Джаредом перестанут испытывать сладкую тайную дрожь, оказываясь рядом друг с другом.

— К сожалению, есть новости и похуже, — сказал он. — Останки будут вывезены и захоронены на местном индейском кладбище.

— Нет! Когда?

— Совсем скоро. Мне очень жаль, Эрика. Знаешь, никогда не собирался примеривать на себя твой образ мышления, но теперь я считаю неправильным хоронить останки, не установив их культурную принадлежность. Я не могу назвать себя религиозным или мистически настроенным человеком, но женщина, похороненная в пещере, именно такой и была. Мы должны чтить это и также обязаны найти тех, кому по закону принадлежит право заботиться о ее последнем пристанище.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Люк просунул голову в окно.

— Ой! Эрика! К вам гости. Говорят, по важному делу.

Она вышла на улицу и прикрыла ладонью глаза от яркого солнца.

— Миссис Докстейдер!

Пожилая женщина была одета в белые слаксы, бледно-розовую блузку и сандалии. На плече на длинной золотой цепочке висела дамская сумочка. Глаза были скрыты за огромными солнцезащитными очками.

— Расскажите мне о своих головных болях, — попросила она.

Джаред пригласил Кэтлин Докстейдер и ее юриста в свой дом на колесах, где было комфортнее и тише, нежели в палатке Эрики или лабораторном трейлере.

— Доктор Тайлер, — начала пожилая дама, — после вашего отъезда я попросила адвоката проверить вашу биографию. Поскольку вы показались мне достаточно серьезным человеком (антрополог с впечатляющим послужным списком, работающий на штат), я решила узнать, какая доля правды содержится в вашей истории. Я наняла частного сыщика, чтобы тот разыскал информацию об общинах хиппи и всех, кто в них обитал. Он выследил какого-то мужчину, хозяина таверны в Сиэтле, который жил в общине как раз в те годы, когда там могла появиться моя дочь. Тот сказал, что помнит дочку Докстейдеров, сбежавшую наследницу, не желавшую иметь никакого отношения к миллионам своих родителей. Они восхищались ей в ту пору. Сейчас же он назвал ее сумасшедшей. Сыщик спросил его, знает ли он, что случилось с ней потом? Он ответил, что она уехала из общины с музыкантом на его «харлее».

Кэтлин замолчала, нервно теребя пальцы. Все оказалось так, как и предполагал Джаред: когда неделю назад они с Эрикой покинули ее дом, миссис Докстейдер не могла перестать думать об Эрике. Она даже отменила свой мировой гольф-тур.

— А потом мы нашли вот что, — она подала знак юристу, который достал из своего портфеля книгу и передал ей. Эрика с изумлением увидела, что это — школьный ежегодник за 1982 год, когда она была выпускницей. Кэтлин раскрыла его на странице, заложенной старой черно-белой фотографией. У девочки на снимке была пышная прическа с завитушками на кончиках волос.

— Это фото сделано в 1965 году, — пояснила Кэтлин. — Монике на нем семнадцать лет.

Она положила снимок рядом с портретом Эрики.

— Вам поровну лет на этих фотографиях. Сходство поразительное, не так ли?

— Мы похожи, точно близнецы, — пробормотала Эрика.

Кэтлин закрыла книгу и отдала ее обратно юристу.

— И последнее, что убедило меня в том, что вы моя внучка, — это головные боли. У моей матери были сильнейшие головные боли. Не просто мигрени, а странные приступы, во время которых она слышала и созерцала удивительные вещи. Видения. По-видимому, это передается по наследству. Она рассказала мне, что сестра ее матери страдала той же болезнью. Никто не знал об этой семейной тайне. Люди, пытавшиеся выдать себя за моих внуков в надежде заполучить наследство, даже и не заикались о головных болях.

— Миссис Докстейдер…

— Зови меня Кэтлин, пожалуйста.

— Почему мама сбежала?

— Потому что мы требовали, чтобы она переехала в дом для матерей-одиночек и сохранила свою беременность в тайне. Потом мы собирались отдать ребенка одной из сестер Германа. Герман — мой муж, отец Моники. Младенца воспитали бы как двоюродного родственника. Мы считали, что ранний ребенок только разрушит жизнь Моники.

После того как она сбежала, мы просто не знали, что нам делать. Для Германа она была маленькой принцессой, светом в окошке. Когда она нас покинула, у него внутри что-то оборвалось. Мы давали объявления во всех крупных газетах страны, умоляли ее вернуться домой с ребенком. Но… больше о ней мы ничего не слышали.

— Вы знаете, кто мой отец? — прошептала Эрика.

— Моника никогда не рассказывала нам. — Кэтлин достала из сумочки платок с вышитыми инициалами. — Я понятия не имею, кто он. Она не была плохой девочкой. Просто ее переполняла энергия и жизнь. Ты не представляешь, сколько раз с того дня я жалела о том, что мы с отцом наговорили ей! Она хотела родить ребенка дома. Она осталась бы с нами.

Кэтлин взглянула на Эрику блестящими, ранимыми глазами.

— Ты выросла бы в нашем доме.

— Просто не знаю, что и сказать.

Кэтлин промокнула глаза платком.

— Я тоже. Нам потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть.

Они смотрели друг на друга. Молодая женщина разглядывала лицо пожилой, пытаясь найти сходство — у обеих был одинаковый вдовий пик. Пожилая рассматривала лицо, которое могло быть таким же, как у ее дочери в тридцать лет.

— А можно мне посетить пещеру? — попросила Кэтлин.

— Пещеру?

— Да, если это не запрещено.

Джаред проводил их вниз по подмосткам, помогая пожилой женщине спускаться по ступенькам, пока Эрика доставала ключ от замка на охранных воротах. Внутри она включила люминесцентное освещение, купающее пещеру в причудливом сиянии, озаряя деревянные балки и подпорки, рвы, выкопанные в полу, стену с алым и золотым солнцами и загадочными символами и, наконец, Прародительницу, мирно лежавшую на боку под прозрачным защитным чехлом, похожим на стеклянный саркофаг.

Вздох Кэтлин прошелестел, словно легкий ветерок.

— Я все знаю об этой пещере, — тихо сказала она, будто не желая тревожить сон Прародительницы, — рисунки на стене, слова Примера Мадре. Все, как я себе и представляла.

Эрика удивленно посмотрела на нее.

— Вы уже бывали здесь?

— Нет, нет. Каньон засыпали до моего рождения. Просто мне о ней рассказывали.

— Кто?

Она улыбнулась.

— Человек, который написал полотно, висящее в моей гостиной. Женщина, которая построила тут приют под названием Церковь Духов. Сестра Сара, моя мать. Твоя прабабка. Я была плодом ее запретной любви. И причиной, по которой она исчезла.

* * *

— Моя мать всегда знала, что в пещере кто-то похоронен, — сказала Кэтлин. Они вместе с Эрикой сидели в залитой солнцем гостиной миссис Докстейдер, листая фотоальбомы, рассматривая газетные вырезки и памятные вещи. — Она чувствовала это, хотя у нее не было никаких доказательств. Она даже утверждала, что призрак, обитавший в пещере, приказал ей построить Церковь Духов прямо здесь.

— Что с ней случилось? Почему она пропала?

— У нее была любовная связь с женатым человеком, но жена не давала ему развод. Когда мама узнала, что беременна, она поняла, что это расстроит ее последователей, поэтому предпочла исчезнуть. Она переехала в небольшой городок, где не было кинотеатров и люди не могли узнать ее. Там я родилась, и она воспитывала меня в одиночку. Я никогда не видела своего отца. Даже не знаю, общались ли они друг с другом после случившегося. Единственное, что мне известно, — это была очень печальная история. Мама умерла, когда мне исполнилось двадцать два года. Ее похоронили на кладбище в моем родном городке. Там и по сей день никто не подозревает, что женщина в той могиле на самом деле знаменитая сестра Сара.

— Значит, вот почему вы хотели, чтобы моя мать отказалась от ребенка?

Кэтлин грустно улыбнулась.

— Подрастая, я видела страдания матери. Она пыталась скрыть их, но ребенок чувствует подобные вещи. Я знала, что она стала изгоем, потому что была незамужней женщиной с ребенком. И я знала, что этот позор лег и на меня. Она выдавала себя за вдову, и поэтому мы жили во лжи. Мы не хотели, чтобы Монике довелось пережить то же самое.

Эрика с трудом могла осмыслить все услышанное. Она ощущала себя умиравшим от голода человеком, которого привели на пышный банкет. Фотографии и истории, похожие на нее люди — огромная семья теток, дядек и кузенов с кузинами, дедушек, бабушек и прадедов до самых давних времен.

— Это, — продолжала Кэтлин, — Дэниел Гудсайд. Он был капитаном бостонского клипера. Я нашла эту фотографию в старом сундуке, там лежали два портрета, сделанные в 1875 году. В другой рамке была женщина, но бумага совсем заплесневела, и спасти снимок не удалось. На оборотной стороне я разобрала ее имя: Марина, жена Дэниела. Ничего не знаю ни о Марине, ни о том, какая у нее была фамилия. Думаю, что она тоже жила в Бостоне. Видишь, он потерял руку, возможно, на гражданской войне. Он был художником.

На следующей странице находилась небольшая акварель кисти Дэниела Гудсайда, написанная в 1830 году, — «Шаманка племени топаа, живущая в миссии Сан-Габриел».

— Топаа, — пробормотала Эрика. — Никогда не слышала о таком племени.

Кэтлин закрыла книгу и встала.

— Может быть, он имел в виду тонгва? В ту пору была полная чехарда с толкованием имен и слов. Пойдем, я проведу для тебя экскурсию по дому.

Она взяла Эрику под руку.

— Отец моего мужа — твой прадед — завез первые финиковые пальмы из Аравии и основал ферму в 1890 году. Я вышла замуж за его сына в 1946 году, сразу после войны. Мне было восемнадцать. Твоя мать родилась через два года, в 1948.

Их прервала горничная, сообщившая Эрике, что ее зовут к телефону. Это был Джаред.

— Лучше поскорей возвращайся. Тут творится нечто совершенно невероятное.

* * *

Из дома на колесах доносился задорный смех. Гостьей Джареда оказалась крупная женщина с румяными щеками и крепким рукопожатием.

— Доктор Тайлер, меня зовут Ирэн Янг. Я привезла вещь, которая может вас заинтересовать. Вообще-то я работаю учительницей физкультуры в Бэйкерсфилде, но у меня есть хобби — генеалогия. Я отслеживаю свое родовое древо. А увидев в выпусках новостей репортаж о том, что вы нашли дарственную на ранчо, принадлежавшее семейству Наварро, поняла, что непременно должна встретиться с вами. — Она опустила руку в большую наплечную сумку и вынула из нее кожаную папку. — Я проследила предков по материнской линии до семьи с фамилией Наварро, которая жила на ранчо Палома. Вот их фотография. — Она протянула очень старый снимок в защитной пластиковой рамке. — Там сзади что-то написано. Фото было сделано в 1866 году по случаю дня рождения этой женщины. — Она указала на величавую пожилую даму, сидевшую в центре группы людей, напоминающих собравшуюся вместе семью.

Ирэн объясняла, что связывалась со многими потомками людей с этого снимка, но имен одной пары ей установить не удалось. Она ткнула в них пальцем.

Эрика, прищурившись, рассматривала однорукого человека в заднем ряду.

— Господи! Это же Дэниел Гудсайд. Мой предок.

— Что! — воскликнул Джаред, разглядывая снимок.

— Гудсайд? — переспросила Ирэн. — Так его звали? Я полагаю, что он был женат на женщине, сидящей рядом с ним.

— Значит, это Марина, — сказала Эрика, вспоминая то, что ей рассказывала Кэтлин.

— Она очень похожа на женщину в центре. Глава рода, Анжела Наварро. Следовательно, жена Гудсайда тоже была Наварро.

— Моя бабушка сказала, что не знала девичьей фамилии Марины и считала ее уроженкой Бостона. Боже мой… Получается, что это я родственница Наварро?

Ирэн указала на пару, стоящую в заднем ряду.

— А это мои предки, Сет и Анжелика Хопкинсы. Анжелика была племянницей Марины Гудсайд и внучкой главы рода, Анжелы.

Эрика снова взглянула на фотографию. Потом с озадаченным видом взяла лупу и принялась молча рассматривать снимок.

— Эта женщина — индианка.

— К сожалению, я не смогла определить, к какому племени она принадлежала. Полагаю, она была из индейцев мишен…

— Джаред! — внезапно сказала Эрика. — У Кэтлин есть акварель, нарисованная Дэниелом Гудсайдом, — на ней изображена женщина топаа!

— Топаа! Думаете, люди на фото — выходцы из того племени?

— Все сходится, разве не видите? — Эрика неожиданно оживилась. — Дэниел Гудсайд написал картину с женщиной из племени топаа. Его жена либо наполовину, либо на четверть была индианкой. И носила фамилию Наварро. А потом кто-то закопал дарственную на ранчо Палома — землю Наварро — в пещере в Топанге.

— Топанга! — воскликнула она. — Никто не знает, что на самом деле означает это слово. Существует несколько теорий. Но все они сходятся в одном — «нга» значит «место». Если здесь жило племя, называвшее себя топаа, то это все объясняет!

— Тогда почему мы никогда о них не слышали?

— Возможно, топаа были среди первых индейцев, которых загоняли в миссии. Они быстро перемешались с другими. Вот поэтому мы до сих пор ничего и не знали о них.

Она повернулась к Джареду.

— С этой новой информацией мы сумеем помешать Конфедерации племен вывезти останки для перезахоронения. Наш скелет может быть единственным свидетельством существования исчезнувшего племени. Теперь, с названием племени, у нас больше шансов найти самых вероятных потомков.

Он загадочно улыбнулся.

— Что?

— Эрика. Пока что наш единственный самый вероятный потомок — это ты.

* * *

Сэма было не переубедить, так же как и членов Конфедерации племен, приехавших с гробом и шаманом. Они сказали, что доказательства доктора Тайлер безосновательны, если их вообще можно назвать доказательствами. Пришло время шаманке упокоиться на кладбищенской земле коренных американцев.

Эрика отказалась отпереть замок на воротах. К своему разочарованию, Сэм не смог найти своего ключа, а последний экземпляр находился у Джареда. Они стояли на утесе над пещерой, Эрика преграждала им путь, Сэм грозился принести болторезные кусачки, чтобы снять замок. Эрика посмотрела на часы. Куда же запропастился Джаред? Он позвонил ей ранее и велел задержать членов Конфедерации племен до его возвращения. Он был очень взволнован, хотя и не объяснил почему. Но с момента звонка прошло уже несколько часов.

— А это кто такие? — внезапно спросил Люк, подняв руку.

Все обернулись и увидели Джареда, медленно идущего через лагерь, сопровождая двух невысоких людей со смуглой кожей, пожилых и согбенных, — старшего брата и сестру из восточного Лос-Анджелеса. Джаред нашел их благодаря Факультету изучения индейской культуры Калифорнийского университета, где была собрана обширная база данных по индейцам Калифорнии. Антропологи-энтузиасты ездили по трущобам, разыскивая «спрятанных» или «забытых» коренных американцев.

Он представил их как Марию и Хосе Дельгадо.

— Мы знали, что должны остаться индейцы, которые не попали в миссии и жили в своих деревнях. А позже переехали в пуэбло, где поселились среди мексиканцев, но заключали браки только между собой. Эти двое утверждают, что выросли, зная о своей принадлежности к племени топаа, но никто им не верил, потому что о топаа не осталось никаких сведений.

Заговорила старушка:

— Давным-давно мы ходили в музей и беседовали там с разными людьми. Они были учеными, очень образованными. Они сказали нам, что мы ошибаемся, племени топаа не существует, а мы относимся к габриелиньо. Когда в наш район заезжал писатель, чтобы собрать материал по истории индейцев Калифорнии, и мы рассказали ему о том, что мы из племени топаа, он записал «тонгва», посчитав, что мы ошиблись.

Брат с сестрой родились в 1915 году, сейчас оба овдовели и жили вместе. В детстве и юности они слышали истории от старейшины, которому было около ста лет. Он родился в миссии, по его словам, где-то в 1830 году. Хотя старейшина никогда не жил в деревне, он узнал о деревенской жизни от других старейшин из миссии, а заодно услышал от них и предания о Первой Матери и о том, как ее дух-проводник, ворон, указывал ей путь через пустыню на запад. Именно старейшина наказал им помнить, что они вовсе не габриелиньо, как называли их племя белые.

Упоминание о Первой Матери удивило Эрику.

— Вы услышали об этом в новостях или прочли в газетах?

Старушка засмеялась.

— Газеты! Я их не читаю. Мой брат тоже. Мы не смотрим новости по телевизору, там всегда одни несчастья, пальба и убийства. Мы с братом любим викторины. — Ее широкая улыбка обнажила беззубые десны.

Эрика повернулась к Джареду.

— Это доказывает, что они на самом деле топаа. Они узнали о том, что это пещера Первой Матери, только благодаря историям, услышанным от своих старейшин.

— Можно нам войти туда? — попросила старая женщина. — Можно увидеть Первую Мать?

Они собрались в пещере, чтобы попрощаться. Сэм и Люк ушли первыми, пожелав Эрике и Джареду удачи. Им предстояло еще много дел. Анализ ДНК костей совпал с образцами, взятыми у пожилой индейской пары, в результате чего было установлено, что спящая женщина являлась членом племени топаа. Хосе и Мария Дельгадо хотели основать музей, где люди могли бы больше узнать о топаа. Они пожелали, чтобы Первая Мать осталась похороненной в пещере, в огражденной могиле, но чтобы сама пещера была открыта для посещений.

— Она очень хотела бы этого, — сказал старик. — Люди будут приходить сюда поговорить с ней и почитать о ее путешествии.

Кэтлин Докстейдер ушла последней. Она отменила свой шестимесячный отпуск, чтобы снова попытаться найти Монику.

— Одна вещь сбивает меня с толку, — сказала она Эрике. — Полотно с изображением двух солнц в моей гостиной, написанное матерью. Ты сказала, что оно снилось тебе на протяжении всей жизни.

— С самого детства. Возможно, кто-то сфотографировал его или использовал при составлении биографии сестры Сары, а я его мельком увидела в книге или журнале и просто забыла об этом.

— Вот это и странно — понимаешь, картину похитили, когда мама исчезла, но, по-видимому, она была найдена позже, и хранилась на полицейском складе, дожидаясь, пока от владельца не поступит заявление о пропаже. Пять лет назад наконец-то выяснилось, что картина должна принадлежать мне, со мной связались и только тогда я получила ее. До этого она семьдесят лет пролежала в пыли и забвении. Поэтому, дорогая, ты никак не могла ее увидеть до того дня, когда впервые побывала в моем доме.

— Что ж, — промолвил Джаред, когда все ушли и они с Эрикой остались одни рядом со спящей под прозрачным саркофагом Первой Матерью, — видимо, это судьба. Я искал самого вероятного потомка, а он, оказывается, все это время был здесь, прямо у меня под носом.

Он посмотрел на яркие солнца на стене.

— Как ты думаешь, почему они тебе снились, хотя раньше ты никогда не видела этого рисунка?

У нее не было ответа, хотя она предполагала, что виноваты остаточные воспоминания на генетическом уровне.

— Солнца — это круги, а круг был священен для топаа, так же как и для многих индейских племен в наши дни. Вероятно, я просто грезила о священном. Или, возможно, то было пророчество.

— Пророчество?

Она подумала о пожилой паре топаа.

— Что когда-нибудь мы завершим круг.

Джаред взял ее за руку и, посмотрев на скелет, сказал:

— Кем бы она ни была, ее путешествие еще не закончилось. Теперь мы должны продолжать его.

И, когда они покинули пещеру и пошли к таявшему за горизонтом огненному кругу солнца, с небес стремительно спустился ворон и полетел перед ними, словно указывая путь.

1

Игра слов: to dig (англ.) — откапывать; а также любить, восторгаться (амер. сленг). — Здесь и далее прим. перев.

2

Мурава — зд. глазурь (устар.).

3

Рекреационный автомобиль — прицеп для любителей автотуризма, дом на колесах.

4

От исп. encina — каменный дуб.

5

От исп. Brea — минеральная смола.

6

Она же Божья Матерь, Богородица, Дева Мария.

7

От англ. moonbeam — лунный луч.

8

Говоришь по-испански? (исп.)

9

Как тебя зовут? (исп.)

10

Последователи движения Новой эры (Эры Водолея).

11

В английском языке слово "fencing" означает и "фехтование", и "огораживание".

12

От исп. peninsular — родившийся на полуострове.

13

От исп. indigena — абориген.

14

От исп. El Camino Viejo — Старая Дорога.

15

В исп. одно из значений слова marina — морской флот.

16

Да (исп.)

17

Объявление (исп.)

18

Тюрьма, подземелье (исп.)

19

Меласса (кормовая патока) — отход свеклосахарного производства, идет на корм скоту.

20

Сецессия — выход субъекта из состава федерации.

21

Замена слов испанского языка аналогичными из английского.

Content

Барбара Вуд
Священная земля

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

1