Антанac Шкема

Белый саван

Благословенны идиоты, ибо они самые счастливые люди на земле.

Чрезмерное мудрствование подобно глупости; чрезмерное краснобайство подобно заиканию.

Лао-цзы

Лапяйский органист заикался при разговоре, но пел красиво.

Из людских пересудов

РОМАН

B.M.T. Broadway line[1]. Экспресс останавливается. Антанас Гаршва выходит на перрон. Время послеобеденное: без шести четыре. Он шагает по почти пустому перрону. Две негритянки в зеленых платьях наблюдают за выходящими пассажирами. Гаршва поднимает воротник своей шотландской рубашки. Почему-то мерзнут пальцы рук и ног, хотя в Нью-Йорке стоит август месяц. Гаршва поднимается вверх по ступенькам. Блестят начищенные мокасины. На правом мизинце — золотое кольцо, подарок матери, память о бабушке. На кольце выгравировано: 1864 год, как раз год восстания. Светловолосый дворянин почтительно замер, пав на колени у ног женщины. Возможно, я умру, досточтимая госпожа, если погибну, последними моими словами будут: я люблю вас, простите великодушно за дерзость, люблю тебя…

Гаршва идет по подземному переходу, направляясь на 34-ю улицу. В витринах стоят манекены. Ну почему в таких витринах не устраивают паноптикумы? Скажем, вот замер с серьезным видом восковой Наполеон, одна рука засунута за отворот сюртука, а рядом — восковая девушка из Bronx[2]. Цена платья — всего двадцать четыре доллара. Тук-тук-тук-тук. Сердце бьется слишком часто. Хочется, чтобы поскорее согрелись пальцы на ногах и руках. Плохо, когда мерзнешь перед самой работой. Зато в кармане таблетки. Значит, полный порядок. Большинство гениев были тяжело больны. Be glad you’re neurotic[3]. Книгу эту написал Louis Е. Bisch, М. D. Ph. D.[4]. Два доктора в одном лице. Этот двойной Louis Е. Bisch утверждает: Александр Великий, Наполеон, Микеланджело, Паскаль, Поп, Эдгар По, О’Генри, Уолт Уитмен, Мольер, Стивенсон — неврастеники. Список весьма убедительный. И заключают его: dr. L. Е. Bisch и А.Гаршва.

Тут Антанас Гаршва сворачивает направо. Снова ступеньки. Слишком много этих ступенек, явный перебор. Неужели сюрреализм терпит крах? Пускай. Я построю костел святой Анны в Вашингтонском сквере (прав Наполеон, возжелав перенести этот костел в Париж), и туда войдут красивые монашки с желтыми свечами в своих невинных руках. Эляна видела, как в 1941 году из Вильнюса большевики вывозили монахинь. Везли их на обшарпанном грузовике: улочка была вымощена неровно, грузовик трясло, и вытянувшиеся в струнку монахини падали — они ведь не занимались спортом. У бортов расположились охранники и прикладами винтовок отталкивали падавших на них монашек. Одной даже пробили лоб, и она не вытирала со лба кровь, наверное, у нее не нашлось носового платка.

Антанас Гаршва выходит на улицу через стеклянную дверь мастерской готового платья «Гимбелс». Он придерживает дверь, пока в нее проскальзывает веснушчатая девушка с накладной грудью, шестьдесят семь центов за пару. Но обращать на нее внимание он не станет. Эляна, он ее просто не заметит. Эляна, я подарю тебе кольцо с карнеолом и забытый трамвайный вагон с площади Queens[5]. Эляна, ты вылепишь для меня голову дворянина, она там, на карнизе дома, на улице Пилимо, в Вильнюсе. Эляна… ведь ты же не хочешь, чтобы я плакал.

Антанас Гаршва идет вдоль тридцать четвертой улицы. В свой отель. Вот закусочная: 7up, кока-кола, сандвичи с окороком, с сыром; итальянские бутерброды с салатом. Вот магазин: прочные башмаки из Англии, клетчатые носки, чулки. Эляна, я подарю тебе чулки. Ты неаккуратная. Чулки у тебя на ногах вечно перекручены, шов перекошен, да сними ты их, сними. Я сам натяну чулки на твои ноги, когда их куплю. Туго натяну. Эляна, мне нравится повторять твое имя. В темпе французского вальса. Эляна, Эля-на, Эля-на-а. Немного грусти, немного вкуса, esprit[6]. Панглос был профессором метафизико-теолого-космологонигологии. Камни нужны для возведения твердынь, проповедовал он. Дороги — это средство сообщения, утверждал один из министров путей сообщения. Твое имя нужно для того, чтобы вспоминать о тебе. Все очень мудро. Хочу снова целовать тебя. Благоразумно. Только в губы, только в губы. Я начерчу магический знак у тебя на горле, нарисую мелом меч Тристана и Изольды. И ниже не стану тебя целовать. Тук-тук, тук-тук. Слава Богу, пальцы на руках и ногах больше не мерзнут. Эля-на — Эля-на-Эля-на-Эля-на-а. Вот и мой отель.

Антанас Гаршва входит в дверь for employees[7], машет watchman’y[8] в стеклянной будочке, вытаскивает белую карточку из прорези на черной доске. На карточке — фамилия, elevator operator[9], дни, часы. «Цакт» — компостирует часовой механизм в металлической коробочке. Четыре часа и одна минута. Сердце — «тук», часы — «цакт». Watchman бродят ночами с часами на животе, запрятанными в кожаные футляры и постоянно фиксирующими время. По всем углам отеля вмонтированы стальные стержни. «Цакт» — и готово. Сработал компостер. Часы, подобно проститутке, переходят из дома в дом. Каждые два часы watchman может сделать перекур, в такие мгновения часы отдыхают на его дряблом животе. «Солнечные часы в моем сгинувшем замке спят на песке», — написал литовский поэт.

Антанас Гаршва спускается по ступенькам в подвал. На пути ему попадается негр, которому оторвало правую руку по локоть машиной для производства мороженого. Тот интересуется:

— Как поживаешь?

Гаршва отвечает:

— Хорошо, а ты?

Негр ничего не говорит в ответ и продолжает взбираться наверх. Однажды он внезапно почувствовал жар, рука упала на кусок льда и, наверное, растопила его. Этот негр — фанатик. Ему платят один доллар и четырнадцать центов в час.

Антанас Гаршва идет подвальными коридорами. Вдоль стен рядами стоят жестяные бочки. Трубы парового отопления выведены наружу и крепятся прямо на потолке. До них легко достать рукой. Но в этом нет нужды. Пальцы у него теплые. Кровь разогнал сам организм. Леонардо да Винчи напрасно интересовался анатомией. Лучше бы написал еще одну «Тайную вечерю», на холсте «Вечеря» бы не плесневела. А мне лучше не ходить в таверну и не беседовать с симпатичным мужем Эляны.

Кабы я сумела, кабы возомнила,

Я бы тот передник

на два поделила,

А передник новый, зелены узоры.

Антанас Гаршва попадает в помещение раздевалки. И сразу в нос шибает привычным тяжелым духом. Тут же рядом — отхожее место. Между стульчаками легкие перегородки, когда по соседству с тобой кто-нибудь восседает, тебе отлично видны его башмаки и спущенные штаны. Здесь же умывальники и зеркала. Местная инструкция гласит: служащий отеля обязан быть чистоплотным и тщательно причесанным. Запрещается иметь на лбу прядь в поэтическом беспорядке. Еще запрещены желтые туфли и курение в помещении на виду у обитателей отеля. Я помню слова старичка капеллана, обращенные к нам, детям. «Вот вам пример ся. Ребенок ся, красивенький ся, чистенький ся, намытый ся». О, как мы ненавидели нашего первого ученика!

— Чего печальный такой сегодня, Tony? — спрашивает лифтер Joe. Это крупный, розовощекий парень. Он сидит на скамье и листает клавир «Фауста». Учится петь баритоном.

— «Я должен уж покинуть этот мир…», — поет Антанас Гаршва. — Так звучит по-литовски ария Валентина.

— Музыкальный язык, — говорит Joe.

«Вот я и посол литовского народа», — думает про себя Гаршва.

Справа — дверной проем, в проеме виднеются зеленые шкафчики для одежды. Антанас Гаршва отпирает свой шкафчик и расстегивает пуговицу на вороте шотландской рубашки. Раздевается он неторопливо. Какое-то мгновение он совершенно один. Не будь Вильнюса, Эляна бы не рассказала о нем. А если бы на стене не висела женщина (в руках у нее скрипка, точь-в-точь молитвенник, волосы распущены и синие-синие), я бы не заговорил о ней. И не услышал бы легенду о клавесине, и меня бы не допрашивали судьи. «Ein alltaglicher Vorgang A. hat mit В., aus H ein wichtiges Geschaft abzuschliessen…» [10] и так далее. Треугольник: жена, любовник, муж. Облитовившийся актер взмахнул ручонкой и произнес из «Буриданова осла»: «Я любовник!» Что это со мной сегодня? Один образ наплывает на другой. Может, проглотить таблетку? Сегодня воскресенье, сегодня трудный денек.

Антанас Гаршва снимает с вешалки униформу лифтера: синие брюки с красным кантом и свекольного цвета сюртук с синими отворотами, с «золотыми» пуговицами, с плетеными галунами. На отворотах сюртука с обеих сторон посверкивают номера. 87-й слева, 87-й справа. Если гость недоволен лифтером, он может, вспомнив номер, пожаловаться на него диспетчеру. «87-й, сукин сын, поднял меня на четыре этажа выше, 87-й, 87-й, 87-й, из-за этого сукиного сына я пробыл в тесной коробке на две минуты дольше, проклятый балбес 87-й!» Приятно ругаться цифрами. Приятно оперировать числами. 24 035 — в Сибирь. Приятно. 47 погибли в авиакатастрофе. Приятно. Продано 7 038 456 иголок. Приятно. В эту ночь Mister X. будет счастлив трижды. Приятно. Сегодня Miss Y. умерла однажды. Приятно. В данный момент я один и посему проглочу одну таблетку. И мне тоже станет намного приятнее. Антанас Гаршва нащупывает в кармане брюк желтый и продолговатый целлулоидный пистон, глотает его. Затем усаживается на брошенный ящик и ждет. Тук-тук, тук-тук — это мое сердце. Стук его отдается в мозгах, в жилах, в мечтах.

Лен, леночек,

Милый мой цветочек, ай туто,

Милый мой цветочек, ратуто —

Дождь моросит, туто!

Голубой цветик, ай ратуто!

Доктор Игнас любит литовские народные песни. Он повторяет наизусть целые куплеты, просвечивая больного, вгоняя ему иголку шприца, выписывая рецепт, пожимая руку. «Милый мой цветочек, ай ратуто, надеюсь увидеть вас в четверг бодрым и здоровым». Эту любовь к народным песням доктору Игнасу привил Гаршва еще в немецкое время в Каунасе. Доктор Игнас и сам сочиняет стихи в ожидании пациентов. Он долго советуется с Гаршвой по поводу каждой строфы. Его круглое личико покрывается девичьим румянцем, когда он слышит комплимент. Стихи его не претендуют на что-то неординарное, это вирши для себя. Доктор Игнас их не печатает. Он читает их Гаршве и своему отцу, с трудом одолевающему газеты.

Антанас Гаршва посетил доктора Игнаса две недели назад. И снова тот просвечивал ему ребра рентгеном; снова ползла лента, и на ней высвечивались зигзаги, показывающие работу сердца; и снова накладывал резиновый жгут на обнаженную руку, а ртутный столбик поднимался до определенной отметки, — доктор мерял кровяное давление; и снова на него глядели внимательные глаза.

«Ой, ты, рожь моя, ты чего колышешься?» — произнес доктор Игнас, когда они оба уселись в кабинете возле письменного стола, напротив друг друга. Антанас Гаршва ждал приговора. Доктор Игнас молчал. Его ангельская головка свесилась на грудь, желтые волосы блестели на широком черепе, две печальные складки пролегли возле носа, в зеркальных стеклах роговых очков отражалось почти византийское лицо Гаршвы. В тишине они курили сигареты, Гаршва и доктор. Цветные карандаши, засунутые в карандашницу, имитирующую бейсбольный мячик, приобрели вдруг серый оттенок.

— Жду твоего нового стихотворения, — проговорил Антанас Гаршва. Доктор Игнас снял роговые очки и положил их поверх рецептурных бланков. Он моргал, как большинство близоруких людей.

— Да я не написал пока, — с грустью заметил он.

— Почему?

— Ты бы мог не работать какое-то время? — спросил доктор Игнас.

— Дела обстоят столь серьезно? — поинтересовался Гаршва.

— Ничего трагичного, однако…

— … однако я возвращаюсь в усадьбу и встречаю матушку, в руках у нее зажженные свечки, — стал вспоминать вслух Гаршва. И это тихое воспоминание возвратило ему летний вечер, озеро, желтые кувшинки, удаляющееся мычание коров, загорелые ноги Йоне в белых туфельках и долетающую издалека песню. Вечер в литовской глуши, где главным богатеем был еврей Миллер, торговавший сардинами, которые ему доставляли из Каунаса.

— Можешь сказать точнее?

— Пока никакой трагедии. Придешь послезавтра, осмотрю тебя еще раз и тогда скажу точно. Если твои денежные дела плохи, я помогу.

Голова доктора Игнаса еще больше склонилась на грудь.

— Хотелось бы до среды поработать, в среду получу кругленькую сумму, — сказал Антанас Гаршва.

— Дерзай, но обязательно загляни послезавтра. — Гаршва встал и направился к двери. У порога они пожали друг другу руки.

— Во темнице пчелка, во темнице серенькая! — произнес Гаршва.

— Пчелка, пчелка, соты ткала! Жду тебя послезавтра, — откликнулся доктор Игнас.

Гаршва бросает взгляд на ручные часы. Пятнадцать минут до старта. Неужели действительно никакой трагедии? В этом году и впрямь никаких трагедий. В нью-йоркских театрах, не успевших развалиться, идут пьесы и комедии. В музеях демонстрируются котурны. В шкафчике для одежды висят шотландская рубашка и коричневые брюки. Модернизированный Иоганн Штраус — вот кого напоминает эта лифтерская униформа. Человек в опереточном одеянии может вдруг заболеть, и его номер 87-й. Я так и не сходил к доктору Игнасу в назначенный день. Просто назавтра вызвал по телефону мужа Эляны, и мы встретились с ним в таверне у Стевенса. А может, плюнуть на работу, стащить с себя униформу и навестить доктора Игнаса? Как-то неуютно здесь. Очертания распахнутой дверцы облупленного шкафа напоминают гигантское ухо. Кто запретил сюрреализм в литовской литературе? Может, Мажвидас? Бросьте вы этих Каукасов[11], Жямяпатисов и Лауксаргасов, лучше берите меня и читайте. Никак не могу снять униформу. Я — литовский домовой из оперетты Иоганна Штрауса. Берите меня, губите и, когда станете губить меня, тогда все и поймете. В нынешнем году не случилось совершенно никаких трагедий. Есть только обшарпанные дверцы облупившегося шкафчика, ящик из-под кока-колы, несколько минут до старта. Тук-тук, тук-тук — в висках, в жилах, в мечтах. Берите же меня, елки-палки зеленые! Целлулоидный пистон растаял, горький порошок щекочет мозги. Ну, вот уже и спокойнее, вот и полегчало тебе, 87-й. На цифрах проступил какой-то химический налет. Эляна, я не подарю тебе кольцо с карнеолом, я не подарю тебе забытый вагон с площади Queens. Эляна, теперь мне все равно, меня обуяло полное равнодушие.

1

Днем в таверне у Стевенса спокойно. За углом гомонит бойкая Bedford Avenue, и случайные выпивохи редко сюда заглядывают. Клиентура Стевенса (Стяпонавичюса) — рабочий люд. Они любят нагрянуть вечером, в конце недели, и на откормленном, пронырливом лице Стевенса тотчас расцветает услужливая улыбка. И руки начинают двигаться механически, механически он сыплет остротами, механически кивает головой, когда приходится сочувствовать какому-нибудь несчастному пьянице. Таков Стевенс.

В десять часов утра, когда в дверях возник Антанас Гаршва, Стевенс читал Daily News в пустой таверне. Стевенсу нравился этот стройный, слегка сутулящийся, светловолосый мужчина. Он частенько заходил сюда в дневное время, у него был приятный голос, и он не любил хвастаться или жаловаться. Стевенса вполне устраивали их отношения — отношения владельца таверны и ее завсегдатая. Болтая с Антанасом Гаршвой, Стевенс всякий раз убеждался, насколько правильно устроена его собственная жизнь.

Антанас Гаршва снова видел перед собой знакомые предметы и знакомого человека. Светлые прозрачные бокалы, накрытые розоватыми клетчатыми скатерками, пока еще чисто подметенный пол. Сияли зеркала, основательно надраенная стойка бара, красная клеенка на высоких стульях, телевизор в углу под потолком, музыкальный автомат, посверкивали напитки в бутылках. И только пыльные рожи старых боксеров висели по стенам, подобно неприкосновенным реликвиям.

Антанас Гаршва снова вдыхал легкий, стойкий даже при открытых окнах запах пива и мочи. Услышав шелест Daily News, он произнес:

— Привет, мистер Стевенс!

— Привет, мистер Гаршва!

На лице хозяина проступила улыбка — самый любезный вариант услужливости.

— Мать задушила подушкой трехлетнего ребенка, а сама выпрыгнула в окно четвертого этажа. Это случилось в Bronx, — любезно проинформировал Стевенс.

— Далековато. Может, «Белой Лошади» плеснешь?

— Весть добрую, что ли, получил, раз пьешь шотландский виски? — поинтересовался Стевенс. — Скоро сюда подойдет еще один клиент. Надо поговорить. Важное дело.

Гаршва устроился за стойкой. В зеркале он видел свое лицо в обрамлении бутылок. Бледное и поблекшее, с темными подглазинами, и синие губы. Маску, отражавшуюся в зеркале, так и хотелось сорвать и смять.

— Хорошая у тебя корчма, Стевенс. Я бы купил такую.

— Ты копи, а я тебе потом эту корчму продам, — пообещал Стевенс, наливая шотландский виски из булькающей бутылки.

Торопливый глоток, и сразу учащенное дыхание, красные пятна на скулах.

«А парень-то не очень здоров», — подумал Стевенс.

— Если повезет, приглашу тебя поначалу партнером, сказал Гаршва. — Налей-ка.

— О.К.Yea… [12]

Солнечные квадраты пролегли вдоль половиц. Вспыхнул, засветился колпак на музыкальном автомате — стеклянный, волшебный шар: в нем отразилось внутреннее помещение таверны, вытянулась дальняя перспектива, отодвинулись куда-то назад двери, зыбким предчувствием обозначилась далекая улица. В шатком изгибе застыли мебель и люди. Антанас Гаршва сделал еще глоток.

Лицо в зеркале затуманилось, глаза заблестели. «Excited, excited [13], он трет ладонями стойку», — осенило Стевенса. Белый песик потерся о наружную дверь и убежал, задрав хвост. На стойке бара лежали даймы и никели[14] — сдачу не принято тут же ссыпать в карман.

— Славная погодка, — заметил Гаршва.

— Yea. Уже не жарко, — согласился Стевенс.

Муж Эляны распахнул дверь таверны. Широкоплечий, темноволосый, с голубыми глазами, в давно не глаженном сером костюме, в спортивной рубашке, с выступающим вперед подбородком, упрямый и печальный, точно заблудившийся кентавр. Он выжидательно замер у двери. Гаршва сполз с высокого стула. Муж Эляны ждал, чуть подавшись вперед, и его коротко остриженные волосы воинственно торчали дыбом. Гаршва сделал несколько шагов. Оба стояли друг против друга до тех пор, пока в их глазах не промелькнуло решение: руки друг другу не подавать. «Если возникнет потасовка, Гаршва свое схлопочет», — решил Стевенс.

— Давайте присядем, — предложил Гаршва. Они выбрали столик рядом с музыкальным автоматом. — Что будете пить?

— А вы что пьете?

— «Белую лошадь». Заказать?

— Ага.

— Две, — Гаршва вскинул два пальца.

— И два стакана сельтерской.

Вернулся тот самый песик, опять потерся о дверь таверны и исчез. Стевенс принес рюмки и стаканы и, зайдя за стойку, углубился в газету. Шелест газеты и учащенное дыхание Гаршвы какое-то время были единственными звуками, раздававшимися в таверне. Муж Эляны вылил виски в стакан с сельтерской.

— А я не смешиваю, — заметил Гаршва.

— Знаю, — откликнулся муж Эляны.

У Гаршвы дрогнули веки.

— Мне Эляна говорила.

— Она рассказывала обо мне?

— Она призналась.

Муж Эляны с завидным спокойствием потягивал разбавленный виски.

— Я даже принял решение убить вас.

— Приняли решение?

— Да. Но потом передумал. Любовь сильнее смерти, не так ли, вы должны лучше знать, вы — поэт.

— Дурацкое дело. А я вызвал вас сюда… потому что совершенно противоположного мнения на сей счет.

Муж Эляны резко поставил стакан на стол. Несколько капель выплеснулось на розовую скатерть.

— Смерть сильнее любви, — проговорил Гаршва.

— Я всего лишь инженер, — муж Эляны. — И не умею мыслить так туманно. Поясните.

«Если завяжется потасовка, я подсоблю Гаршве», — решил Стевенс.

— Вчера я навестил своего доктора.

— Знаю. Вчера вы потеряли сознание.

— Она вам все рассказала?

Гаршва в третий раз приложился к рюмке. Сделал глоток, провел по губам ладонью. Он внимал инженеру, как будто тот был ксендзом, отпускающим грехи. «Не нравится мне, что Гаршва так боится», — разозлился Стевенс и перевернул лист Daily News. В таверну ввалился небритый оборванец, утративший человеческий облик, и потребовал бокал пива. Воцарилась тишина. С Bedford Avenue донесся гул проносящихся мимо автомобилей.

— Я захотел Эляну. Она не согласилась. Мы проговорили всю ночь напролет. Вы можете быть спокойны, она верна вам. Она любит вас. — Гаршва говорил, поигрывая пустой рюмкой. Он вертел ее между пальцами, словно волчок, который никак не удается раскрутить. — Мне очень жаль, что так вышло, — проговорил он тихо.

— А вы любите Эляну? — спросил инженер, опять принявшись за виски.

— Очень, — еще тише признался Гаршва.

— Вы так серьезно больны?

— Схожу еще раз к доктору. Все выяснится.

Теперь уже инженер поднял два пальца, и Стевенс принес рюмки и стаканы. «А у моего парня, видать, неплохо подвешен язык. Этот господинчик на глазах становится сговорчивее», — подумал Стевенс и, вернувшись за стойку, налил подремывающему оборванцу бесплатный бокал пива.

— И что собираетесь делать?

Гаршва нерешительно поглядел на свою полную рюмку. Забавляться теперь было уже сложнее.

— Я отнюдь не романтик. Поэтому прыгать вниз с тридцать пятого этажа не стану. Я эстет и, даже будучи мертвым, не хочу, чтобы меня кто-то видел безобразно раздавленным.

— Не шутите. Что будете делать? — спросил инженер, сосредоточенно размешивая виски с сельтерской.

Гаршва разглаживал пальцами скатерть. Он внимательно посмотрел в спину любителя пива и ощутил, как пальцы рук и ног сковывает холод, ему захотелось услышать голос Эляны, он знал: если выпьет четвертую рюмку, скажет что-нибудь теплое и беспомощное.

— Ждать.

«Черт, чего он дергается!» — разволновался Стевенс и налил себе пива.

— Плохо мы оба начали, плохо, — проговорил вдруг инженер, наблюдая за Гаршвой немигающим взглядом. — Потолкуем вот так битых два часа и разойдемся ни с чем. Говорите свое слово, а я скажу свое — и подведем итог.

— Выступление я не готовил. Наверное, зря вас вызвал. Мы с Эляной приняли такое решение. Просить у вас развод. Но вам известно, что случилось. Однажды я уже отказывался от женщины по этим же причинам. Приходится отказываться и от Эляны. Последняя моя утрата. Видно, наша с вами встреча напрасна. Простите. Это было продиктовано обветшалой порядочностью. Что поделаешь, атавизм… И… мне думается, на этом можно расстаться, если не возражаете.

И Гаршва поднял рюмку.

— Поставь назад! Не смей пить, — строго велел инженер, и Гаршва послушался. — Тебе лечиться надо. Ляжешь в больницу?

— Не знаю. Как доктор решит. Пока он сказал только одно: мне следует бросить работу.

— Мы с Эляной навестим тебя. В больнице или дома. Черкни открытку.

Инженер выпил рюмку виски, предназначавшуюся Гаршве, затем свою, после чего поднялся. Покачиваясь, он приблизился к стойке и, бросив взгляд на задремавшего оборванца, произнес:

— С самого утра дрыхнет?

— Да это обычный бродяга, — пояснил Стевенс.

— Плачу за все.

Инженер вернулся к столику и протянул Гаршве руку.

— Поправляйся. Счастливо. До скорой встречи.

— Прощай.

Оба долго трясли друг другу руки. Кентавр просветлел лицом, узнав дорогу в рай, он благодарил симпатичного и стройного фавна. Солнечные блики упали на стойку бара, и выстроившиеся в зеркальных витринах бутылки засветились, словно древние минареты.

Инженер выпустил руку Гаршвы и удалился. Гаршва остался стоять у стойки. «Ну и story[15], не стали драться!» — подивился Стевенс и спросил:

— Бизнес O.K.?

— O.K. Я пойду.

— Вуе[16]. Приходи в субботу. Будут кальмары. Угощаю.

— Спасибо. Вуе.

Гаршва вышел на улицу и, остановившись, какое-то время озирался. Куда исчез песик, который терся о дверь и вилял хвостом?

Пять минут до старта. Антанас Гаршва оставляет в покое ящик. Смотрится в зеркало. Баритон уже куда-то пропал. Лицо не самое живописное. Следы, правда, остались. Прозелень вокруг носа. Зато глаза живые, и чувствую я себя не так уж скверно. Кардинал Эль Греко мне не конкурент. Красный цвет на его одежде глуше, чем у меня на униформе. Я развеселился, и меня больше не волнует атмосфера древних эллинов. Запах? Эляна или какие-то другие женщины — какая разница в конце концов? И это колыхание.

Антанас Гаршва направляется к back лифту[17]. И это покачивание. Запах становится острее, и лицо уже не имеет никакого значения. Запах, отвратительный для парикмахеров: пудра, разные втирания для роста волос, потные лбы. Ты вовсе не моя любимая. Ты — всего лишь послушное и смердящее колыхание. Я презираю твое звериное влечение. Ты — стульчак из уборной в уменьшенном виде. Ты забыта. Хотя и стучалась, колотила в дверь кулаками. Теперь я приравнял тебя ко всем другим женщинам, ведь я — холостяк, который чокнутых барынь выбирает куда охотнее, чем уличных. Я осторожен, Изольда? Я всего лишь поэт. И ты материал для моих новых стихов.

О Вильнюсе. Буду писать изысканные легенды. О Вильнюсе. Никогда не стану повторять твое имя. В темпе французского вальса. В ритме Золя. На-на-на, На-на-на, На-на-на. Эляна, уже две недели я не имел тебя.

Антанас Гаршва поднимается вверх. В лифте для персонала давка. Негритянки в белых халатах; пуэрториканки с татуировкой на руках; room service man[18], на обшлаге его зеленой униформы — пять золотых звездочек. Безымянные звезды мерцают на зеленом рукаве. В коленках у room service man булькает вода. Когда Гаршва выйдет, на его место прыгнет все тот же проворный немец с двумя звездочками. Антанас Гаршва уже наверху. В узком коридоре он компостирует еще одну карточку: точное время, две минуты до старта. Он открывает дверь.

Восьмимиллионное нью-йоркское величие умещается в main floor lobby[19]. Архитектор слепил образцовый макет для туристов. Железобетонный, урбанистический апофеоз проступает в этом математически рассчитанном зале; мощные квадратные колонны, темно-красный цвет придают отелю солидность, ковер той же расцветки не боится горящих окурков, обитые красной клеенкой кресла расставлены, совсем как в приемной врача, где за дверьми кабинетов сотни врачей ведут прием, осматривают, оперируют, умерщвляют. Светят матовые лампы, и трубки «дневного света» придают лицам посетителей землистый оттенок, точь-в-точь как там, у подножия горы, с которой вознесся Иисус, чтобы воскреснуть. Посреди зала стоит ядовито зеленый plymouth, его можно выиграть, бросив четвертной купон[20] в урну, рядом с которой восседает веселая девушка, подстриженная и уложенная в стиле лучших образцов стрижки дорогих породистых собак; от многочасовой улыбки у нее болят мышцы щек, и в глазке ее десятидолларового колечка отражается фиолетовый гипс потолка. Голубые капитаны — прилизанные, с выщипанными бровями, обладающие непревзойденным чутьем на клиента, расхаживают рабски горделивые, особенно в тот момент, когда мимо пробегает чернокожий менеджер, плешивый и зоркий, с непременной белой гвоздикой в петлице атласного лацкана. В Cafe rouge[21] сегодня вечером играет известный band, как обозначено в афишах розового цвета с рамочкой: ноты-ходули, разбросаны вокруг французского названия, при этом буквы старательно начертаны с помощью трафарета.

В правой стороне вестибюля — перегородки из полированного дерева, за ними сидят служащие («белые воротнички») — sport cut, brush cut, regular cut[22] — молодые люди и девушки в темные платьях, бесконечно услужливые по отношению к клиенту и вечно злые на своего коллегу, не позволившего им воспользоваться пишущей машинкой. 1 843 крючка для ключей вмонтированы в стену позади веснушчатого клерка, прямо у него за спиной. Ровно столько комнат в отеле. Чуть поодаль, в рощице из фикусов и лавров, стоит нечто, напоминающее похищенный из церкви амвон, и элегантнейший капитан с седыми висками, тонким носом, красными от жевательной резинки губами приглушенным басом вызывает в микрофон всех, кого требуют клиенты. «Мисс Алисон ожидает мистера Грамптона, будьте любезны, мистер Грамптон, будьте любезны, мисс Алисон ждет вас!»

По левую сторону вестибюля — магазины. Витрина первого магазина завалена сувенирами. Рядом стоят китайские мандарины и японские гейши — загримированные, переодетые европейцы, фальшивые восточные персонажи из бессмертной оперы «Мадам Баттерфляй»; «немецкие» глиняные кувшины для пива, явная пародия на настоящие, которые ваяли подражатели Галле и Дюрера; голландские шапочки — эдакие всхлипы американизированного голландца; лакированные негритянские маски, при виде которых разразился бы гомерическим хохотом любой негр из Конго и Судана; скатерки, якобы расшитые индейцами, а на самом деле прилежно вытканные на модернизированных станках; великое множество всяких фарфоровых безделушек. Дальше — витрина товаров для мужчин. На каждой рубашке, на каждом галстуке, трусах или суспензории — эмблема отеля: лев с разинутой пастью, сильно смахивающий на английского льва, и название отеля. Такой же лев маячит по соседству — на женских вещицах. Гордость отеля — витрина с часами в центре lobby. Разглядывая ее, невольно поддаешься панике: скромные часы-браслет стоят тысячу долларов, невероятно маленькое колье из жемчуга, перламутровые серьги, довольно неприметные кольца усеяны сверкающими бриллиантами.

В main floor lobby находится drugstore[23], там торгуют вкусными тарталетками с рыбным паштетом. Здесь же располагается и coffee-shop[24] для малоимущих: пожилая продавщица завтра получит расчет, она жевала резинку в рабочее время, и это заметил помощник менеджера. В main floor lobby находится газетный и табачный киоски. Лысый, невзрачный их владелец по воскресеньям играет на флейте, он принадлежит к секте, насчитывающей всего лишь 800 членов. Если спуститься по ступеням вниз, в main floor lobby, обнаружишь вместительный ресторан; на гранитном постаменте расставлены наподобие свеч в гигантском торте образцы бутылок с импортными винами. В main floor lobby можно постричься, почистить башмаки, провести часок у «Ladies» или «Gentlmen», мило беседуя с симпатичным негром или негритянкой, их кожа еще сильнее оттеняет белизну полотенец. Здесь можно купить сигареты у девушки с подносом, платье на ней с глубоким вырезом, и, если тебе невтерпеж, она пригласит подружку, торгующую собой с такой непосредственностью, словно это весенняя распродажа. Здесь можно совершить любую денежную операцию и даже сойти с ума — к тебе тут же примчится опытный врач с десятого этажа.

Привычный ритм lobby нарушают разве что красные bellmen[25], они кидаются к прибывающим и отъезжающим гостям, перетаскивают чемоданы, заговаривают с ними, если те вдруг выражают желание поболтать, и безропотно помалкивают, когда попадаются неразговорчивые клиенты. Многие из них разбираются в психологии не хуже иного психоаналитика. Попасть в bellmen очень трудно. Почти так же, как во Французскую академию. Разве кто-то умрет или уйдет. Натренированные посыльные собирают одних чаевых до ста долларов в неделю.

Минута до старта. Антанас Гаршва проходит мимо зеркал, наблюдая за своим отражением. Вот Гаршва, вот Гаршва, а вот 87-й. Я обзавелся новым гербом. Мое генеалогическое древо разветвилось. На гербе моей матери — рыба стоит на хвосте, не то карп, не то карась. Лев с разинутой пастью сожрал протухшую рыбину. Да здравствует прожорливость чужестранцев! Да здравствует парализованная Англия, которая трансформировалась в гибрид рыбы и льва! Да здравствует спайка грейпфрута и элементов водородной бомбы перед взрывом! Да здравствуют часы моего отдыха! Наиболее американизированный идеал. И туман. Даже нельзя приблизиться. Вам — гостям отеля, менеджеру и стартеру. Да, даже стартеру. Вот и последнее зеркало. Поглядись на себя в последний раз, Антанас Гаршва. Ты внезапно сделался похожим на отца, а может, это ошибка. Те, кого приглашали в наш дом на чай с земляничным вареньем, обычно говорили: «О-о-очень похож на мать! Повернись, Антанукас. И в самом деле, ну просто копия!» Дай тебе в руки скрипку, и тебе очень бы пошло исполнять цыганские вариации Wieniawsky. Мой приятель баритон Joe уже ждет. И мой друг пьяница Stanley тоже ждет.

Антанас Гаршва оказывается в просторном углублении вестибюля, где по обеим сторонам расположены лифты. Шесть справа, шесть слева. Слева — так называемые «локалы». Они поднимаются только до десятого этажа, останавливаясь на каждом, и затем возвращаются на первый. Справа — экспрессы. Они останавливаются сразу на десятом и потом уже выше на каждом этаже, восемнадцатый этаж — последний. Лифты в отеле системы Westinghouse автоматические.

Возле цветочной витрины стартер поджидает новую смену лифтеров. Высокий ирландец в голубой униформе, страдающий язвой желудка, сообразительный и проворный, с неожиданными для него самого вспышками гнева. Он собирает карточки и распределяет лифты.

«Девятый, Tony», — говорит он, подавая белые перчатки. Вверху над лифтом — цифры и указательные стрелки.

Антанас Гаршва ждет, когда спустится приятель. «12-й» — указывает стрелка, стоп, вниз, на одиннадцатом не остановился. Сейчас «девятка» с жужжанием прикатит в lobby. Ну, вот и натянул хирургические перчатки. Бабушкиного кольца времен восстания уже не видно. Уважаемая госпожа, ты странная, ненужная мне Эляна. Я мечтатель, как и мой отец. Я литовский домовой в самом большом отеле Нью-Йорка. Одних лифтеров только сорок. Девятый спускается. Дверь распахивается. Семеро пассажиров уплывают прочь. Маленький итальянец говорит: «Сегодня один пьяный чудак сунул мне доллар. Дескать, красненькую[26] ты заработал. Good bye, Tony».

— Good bye.

Гаршва входит внутрь, вокруг сплошная полировка. «Загон для скота» — так прозвали кабину сами лифтеры.

2

ИЗ ЗАПИСОК ГАРШВЫ

Мой отец очень любил играть на скрипке. Играл он, несомненно, талантливо, но ему не хватало школьной подготовки. Он с остервенением исполнял вариации Wieniawsky, но не думаю, чтобы он одолел Байера. Отец вычеркивал целые вереницы нот и заменял их блестящей импровизацией. Как и все любители, многие места он затягивал, придавал им больше чувствительности, убыстрял. Внешность его и впрямь соответствовала облику скрипача: стройное, подвижное тело, нервные, изящные руки, резкий профиль с длинным и вислым носом. Господи, как он летал по комнате! Любая его поза заслуживала художественной фотографии. Позже в фильмах Walt Disney я видел своего отца, повторенного в рисованных персонажах. Когда я приобщился к первым серьезным книгам, образ «гения» воплотил именно мой отец, терзающий себя скрипичными упражнениями. Слушая его дьявольскую игру, я ощущал слезы радости от этой красоты, желание умереть во имя экстаза.

Обычно происходило это по вечерам. У нас была замечательная керосиновая лампа с абажуром из зеленого стекла. Вечерами лампа светила, и все стены, мебель делались какими-то мягкими, нарядными и уютными.

Отец как бы нехотя касался поверхности скрипки (скрипка висела над головой, на стене), избегая смотреть на вышивающую мать, на меня, играющего с собственными руками. Он ждал, когда его начнут упрашивать. Тикали часы, наша семья любила часы: светящиеся стенные, будильник с колокольчиком, отцовские серебряные, что лежали на столе. Отцовские напоминали медальон на шее матери, только были крупнее. Мы слушали вступительный аккорд под аккомпанемент часов. Я стискивал пальцы. Мать все медленнее делала стежки, последний лепесток чайной розы так и не распустился на скатерти. «Аккомпанемент» слишком долго тикал, как будто слушатели еще не угомонились в своих креслах, и кто-то продолжал кашлять. Отец уже нервно теребил свою скрипку. Как ясно слышно было тиканье часов! Падение плоских камней в воду, шуршание еловых иголок, постукивание иглы о неполированный металл, ритмичные шажки материнской теплоты. И мать произносила несколько слов, мои же пальцы продолжали свою гимнастику, а пальцы отца поглаживали лак скрипки.

— Как ты считаешь?

— Ты о чем? — спрашивал отец.

— Я думаю сейчас о Wieniawsky. Действительно ли его музыке не достает…

— Ты хочешь сказать, не достает глубины? Да, это правда. Зато ее отличает красота тональности, она виртуозна, а я люблю виртуозность в скрипичной музыке. Например…

Отец держал скрипку в руках. Мне никогда не удавалось заметить, как он ее снимал. Казалось, она сама отделялась от стены и прыгала отцу в руки.

— Например, вот это место из концерта номер два. До-минор. Заключительный фрагмент. Цыганские вариации. Это россыпь бриллиантов.

И отец принимался разбрасывать бриллианты. Сначала падали мелкие, не шлифованные драгоценные камешки, и называлось это пиччикато. Отец разбрасывал их сидя. А затем наступал черед крупных и сверкающих камней. Теперь отец уже стоял, а мне казалось, что это не он сам выпрямился, но именно пружины, сокрытые в стуле, выбросили его на середину комнаты. Бриллианты летали, носились по комнате в зеленом свете, а я наклонялся и втягивал голову в плечи, чтобы бриллиантовые вариации не задели меня. Но все равно отдельные камешки своими острыми гранями царапали мне позвоночник, и я чувствовал холод. Мой отец был несметно богат, он обладал большим количеством бриллиантов, нежели непальский магараджи. И он летал вместе с ними в зеленой комнате. Извивался и бесновался. И я не понимал, почему Wieniawski не хватает глубины. Цыганские вариации? По моему разумению, цыгане — глубокий народ. Они сидели по ночам у костра или плясали, они всаживали нож в тело врага и с замечательной ловкостью крали чужих лошадей. Они были храбрыми, грязными, их женщины как-то по-иному покачивали бедрами и гадали на картах, их хотелось обнять, чтобы мониста зазвенели у них на шее. Теперь мой отец был цыганом, зеленая лампа — костром, мать — цыганской королевой, а я…

Черные волосы и смоляные кудри. Красный пояс и гибкая талия. Взгляды встречаются, искры, как фейерверк. Лермонтовская Тамара для меня такая цыганистая, неужели Демон мог подпоясаться красным кушаком, он — такой черный, совсем как неусыпный страх, когда ночью лежишь в кровати. Танец Демону не к лицу, зато он мог стоять у костра и слушать звон монист на шее у цыганки Тамары.

Отец завершал вариации долгой и слабеющей нотой. Возможно, он уставал. Он и его скрипка. Я ясно видел усталую лакировку, выдолбленные ямки — скрипка была старая, и ее следовало осторожно повесить на стену. Но стул уже не придвигался сам, отец обмякал на нем, а музыкальный энтузиазм впитывала в себя комната. Теперь матери можно было и дальше вышивать лепесток розы, я опять принимался за гимнастику рук, а отец — за свои мысли. Консерватория… Был он небогатым, ему удалось отвоевать для себя только профессию учителя, а консерватория… Незаконченные вариации Wieniawsky, морщины на скрипке, морщины на отцовском лице. Отец и скрипка — два друга, которые радостно кидаются друг другу в объятия, а спустя миг расстаются, два друга, старающиеся не унывать. Зеленый свет навевает желание быть необыкновенным, незаурядным, но этой незаурядности хватает всего на несколько минут, а потом остаются только уютная мещанская лампа и долгий учительский вечер. Тетради, ошибки, задачи: «От станции А до станции Б столько-то и столько-то километров, а сколько километров до станции С?» Как далеко находится эта станция С, на которой стоит величественная консерватория с мраморными колоннами?

Еще мой отец писал драмы. Жуткие, кровавые и эффектные. Положительные и отрицательные персонажи он разделял по чисто национальному признаку. Литовец — благочестив, поляк — предатель, русский — садист. Тематика его драм? Распространение запрещенных литовских книг, изнасилование невинной девушки, ее трагическая гибель в водах Немана, добыча золота в сибирской тайге, и все это сопровождалось обилием народных песен — аккомпанементом, напоминавшим древние горшки странной формы, куда выплескивались звонкие чувства героев. В маленьком городке, где власти напрочь забыли о железнодорожном вокзале, когда-то оживленном и шумном, мой отец самолично ставил эти драмы в здании ремесленного училища среди пахнущих смолой верстаков, стволов и лыж, вытаскивая учеников-подростков на шаткую сцену. Эта сцена вращалась на деревянных козлах в бывшем зале ожидания для пассажиров второго класса бесхозного ныне вокзала. Меня и многих зрителей потрясали сценические эффекты в натуралистической режиссуре отца. Актеры жали самую настоящую рожь (ученики старательно втыкали колоски в деревянные колоды); специальная машина разбрасывала пух, имитирующий снег, и пушинки прилипали к шерстяной одежде зрителей первого ряда (а в первом ряду сидели самые уважаемые представители городка: настоятель, нотариус, начальник полиции, акушерка, говорившая басом). Главная героиня, изнасилованная польским барчуком и забеременевшая, топилась в проломе между деревянными половицами (т. е. в Немане), и прятавшийся там же мальчишка выплескивал из бутылки сельтерскую, на подмостки падали капли, от тела утопленницы летели брызги. Мой отец на фоне занавеса с видом победителя посылал публике символические поцелуи в благодарность за эстетические зрительские слезы. Он слышал жалостливый бас акушерки: «Ох, отсталая эпоха!» В ее интонации звучала нотка человечности.

Мой отец был оратор. Возле вокзала росли липы и стоял алтарь. В праздники здесь толпились люди. Развевались флаги, сияли трубы оркестра пожарников, рыгал изрядно набравшийся барабанщик, почетные представители городка облачались в синие и серые костюмы, при этом мышцы лица у них были очень напряженные, что давалось не без усердия, искусственные конвульсии подчеркивали серьезность и торжественность момента. Вокруг собралась благодарная публика: женщины, которым так хотелось поплакать, и дети, стосковавшиеся по нечастым городским зрелищам. Над алтарем вился дымок. Чтобы огонь лучше разгорелся, сторож вокзала для растопки набивал алтарь старыми газетами, и обуглившиеся клочья бумаги летали над головами людей. Дамы все как одна нацепили каунасские шляпки, в толпе пестрели разноцветные перья, и женщины были похожи на домашнюю птицу, сбившуюся в кучу в ожидании корма. Мой отец как раз и забил себе голову всем тем, что требовалось страждущей публике: закрома его были полны таким кормом, который легко переваривается, вызывает слезы, при виде которого отвисает нижняя челюсть, возникает желание аплодировать предыдущему оратору и образцовому семьянину, вопить в едином порыве «валё-о-о», чтобы раскатистый звук «о» врывался сквозь распахнутые окна в вокзальный буфет и заставлял звенеть выстроенные рядами водочные рюмки. Стройная фигура отца в довоенном сюртуке возвышалась вкопанным в землю обелиском. Темой его речей, как, впрочем, и драм, были недостатки русских и поляков. Рисунок его выступлений — это цыганские вариации Wieniawsky. Он и тут использовал свое пиццикато. Вроде как бы и не готовил свою речь, а лишь сейчас подбирал нужные слова, но этот притворный поиск западал в душу слушателям, заставляя их откликаться на это пиччикато, и они прочувствованно внимали оратору, сумевшему сосредоточить в себе столь ценное и значимое внутреннее содержание. Сверкали старательно начищенные трубы пожарных, поблескивал никель велосипедов, золотился только что посыпанный песок между железнодорожными рельсами, лоснились свежевыбритые щеки мужчин, увлажнялись глаза стареющих дам, матово отливали шелковые лацканы отцовского сюртука. Голос отца взмывал ввысь.

Троцкий и вся его братия обедали в Таганроге, в гостинице на втором этаже, и бросали тарелки на улицу. Стоявшая на улице толпа ловила эти тарелки, словно манну небесную, и тут же их вылизывала. Дрожали посиневшие языки.

Вильнюсские поляки заманивали литовских патриотов в специально оборудованные камеры, где во время допроса вливали им через нос воду, от чего животы патриотов вздувались подобно барабанам.

Мой отец воздевал руки. Грозил кулаком. Разрезал воздух обшлагами сюртука. Пригоршнями метал молнии, высекая их взглядом. У него уставали голосовые связки. И тогда воцарялась тишина. Побледневший отец снова застывал свежеоштукатуренным обелиском, на котором маляр по забывчивости не провел кистью в двух местах. Толпа гудела. Понечки плакали, а у мужчин становились узкими губы; ребятишки открывали рты, окончательно забыв про свои сопливые носы, которые явно не мешало бы вытереть. Тучи синими клубами плыли в сторону Жежмаряй. Пожарные из оркестра уже смачивали слюной сухие языки, и черноусый дирижер постреливал глазами в ноты. Бедный барабанщик рыгал угасающими аккордами, весь иссякший и оглушенный. Он с ужасом смотрел на свой барабан, точно это был его собственный живот. У отца медленно подкашивались колени. Обелиск оседал, словно был сделан из снега и угля, и теперь начинал таять от прилива чувств, совсем как на припекающем весеннем солнце. Отец стоял на коленях на привокзальной площади рядом с курящимся алтарем, дым которого сказочно, мистически проплывал мимо его лица, руки при этом были распростерты.

— Мы — от моря и до моря, — провозглашал он.

«И до моря» — эти слова все теснее заполняли пространство, раздувались и неторопливо взлетали ввысь. Отец резко поднимался с колен и быстрым шагом шел через расступавшуюся толпу. В спину ему ударяли неистовые крики «валё-о-о», ребятишки подбрасывали шапки, трубы сотрясали пивные бокалы в вокзальном буфете, клубились тучи. Отец ступал, как Икар, готовый вот-вот подняться в небо и полететь сквозь вереницы туч в сторону Жежмаряй. В эти минуты я верил в своего отца, я бы не удивился, если бы он действительно полетел, не касаясь своими длинными ногами вокзальных труб из красного кирпича.

Пока отец жил с матерью, он был восхитительным лжецом. Позже отец перенес свое красноречие на учительницу немецкого языка, и мне больше не доводилось слышать галантных историй.

Учился он в Тифлисе, в педагогическом институте. У него не было денег, и он пробавлялся виноградом и сыром. Но выглядел элегантно и на последние деньги заказывал хорошо сшитую одежду. В городском саду во время вечерней прогулки грузинская княжна Чавчавадзе велела кучеру остановить открытое ландо, запряженное четверкой белогривых лошадей. Отец стоял, прислонившись к дереву цветущей акации, и курил длинную, дорогую папиросу. Любовь родилась с первого взгляда. Отец без слов сел в ландо. Приглашение он прочел в черных, как ночь, глазах княжны Чавчавадзе. У княжны Чавчавадзе были красные, как роза, губы, у княжны Чавчавадзе были белые, как вершина Казбека, руки. История благочестивого Иосифа и Потифары повторилась. Отец был горд и несговорчив, никак не пойму почему. Он не поехал к княжне в саклю, не захотел отведать шашлыка, не согласился выпить красного вина, хранящегося в бурдюках из овечьей шкуры, которые закопаны глубоко в землю, он отказался даже поцеловать ее мизинец. Выпрыгнул из ландо и двинулся прочь по узкой тропе, петлявшей среди остроконечных скал. Внизу находилось глубокое ущелье, и княжна Чавчавадзе приказала кучеру вместе с ландо возвращаться домой. И когда ландо скрылось за поворотом, она бросилась в шумящий, пенящийся внизу поток. Ее труп так и не нашли. Стремительные воды Терека унесли ее в Черное или Каспийское море, теперь уже не помню, в какое точно. Любовь умерла, едва зародившись, а мой отец во время ежевечерней прогулки опять часами простаивал под акацией, прислонившись к стволу дерева. Прогуливавшиеся горожане указывали на него глазами, красивые женщины испуганно отворачивались, и хотя кое-кто посылал ему благосклонные взгляды, он оставался непреклонен, как скала, к которой приковали когда-то Прометея.

Мать, выслушав предназначенные для нее легенды, иногда позволяла себе ироническое замечание, что на Кавказе в царское время было много бедных князей и княжон, некоторые из которых служили лакеями и подавальщиками в самых дешевых питейных заведениях Тифлиса, где заказывают лишь виноград да сыр. Но отец не слышал этих обращенных к нему слов.

Мой отец любил природу. Вспоминаются наши совместные прогулки по берегу Немана. В Аукштойи и Панямуне. Это были походы с преодолением препятствий. Цветы, кусты можжевельника, течение воды, облака, терпкий запах сосняка заставляли его останавливаться.

Эти статичные позы отца, по моему разумению, были исполнены величайшей эстетики.

Отец наклонялся над обычной ромашкой и пересчитывал ее лепестки. Как ботаник, как влюбленный, как сиротка из детских сказок.

Вот отец стоит на обрыве и наблюдает за тем, как Неман огибает Пажайсляйский монастырь. Его силуэт придает пейзажу осмысленность, и в моем воображении оживает прошлое. Наполеон у Березины; Витаутас Великий, следящий за ходом битвы при Жальгирисе; Чингисхан в русских степях; Нерон, читающий стихи в горящем Риме; богомолец, поджидающий лодку, чтобы переправиться на другую сторону, в Пажайслис, на престольный праздник; самоубийца, отвергающий последний аргумент в пользу земной жизни.

Отец лежит в траве, и его взгляд блуждает в верхушках сосен, в облаках. Лежит долго, покусывая травинку, грудь его ритмично вздымается, ветер шевелит усы, и я бы не удивился тому, что произнесенные им слова оказались бы на редкость важными, отчего во мне сразу бы исчезли страх и сомнение.

Я уважал и любил отца, когда он созерцал природу. Любил ли он ее, могу только догадываться. Он избегал об этом говорить, лишь ронял обрывки слов.

— Смотри, солнце… странно, всего шесть листьев… здесь, в болоте, я видел очень много змей, когда был маленьким… взгляни туда, крест блестит… давай еще посидим.

И тогда через моего отца в меня проникала печаль природы, я ощущал свою чужеродность, мой одинокий силуэт в окружении листьев, деревьев, воды, воздуха; меня кололи миллионы иголок, и мои глаза, рот, уши, кожа впитывали одиночество.

«Красиво» и «страшно» — это первые абстрактные слова, зародившиеся в моей голове во время наблюдений за притихшим на природе отцом.

Иногда отец поколачивал мать.

Девятый — хороший лифт. Он редко застревает между этажами, и его двери быстро открываются. Антанас Гаршва стоит справа, перед ним — металлическая доска с кнопками и световыми сигналами. Вспыхивает красный квадрат — «приготовиться», зеленая стрелка — «потянуть на себя рукоятку». Гости входят. Их распределяет стартер. По воскресеньям отель переполнен. На восемнадцатом этаже — помещения для балов и приемов, в мезонине — для конференций и вечеринок. В отеле проходят юбилейные свадьбы, собрания масонских лож, национальные празднества разных иностранцев, съезды зубных врачей, молодежные танцевальные вечера. The Ladies of Hercules party[27], вечеринки русских попов с красным вином и монархическими песнями, party бывших алкоголиков, совещания чанкайшистских офицеров, собрания прогрессивных армян, party престарелых боксеров, обеды кардинала и его свиты с польским духовенством, выставки живых шиншилл… В отеле отмечают юбилеи, веселятся, собираются, празднуют, выставляются, обедают, вспоминают, устраивают заговоры, советуются, величают, бранятся…

Стартер движется с выразительностью танцора. «Слева от вас — экспрессы, с десятого до восемнадцатого, справа — локалы, с первого до десятого. Да, sir, шиншиллы наверху, да, madam, масоны в мезонине. О нет, святой отец, parlor В[28] на восемнадцатом, да, масоны в мезонине, совершенно верно, шиншиллы, простите, да, кардинал и шиншиллы на одном этаже, Joe. Слева от вас и справа от вас, да, нет, нет, нет, да…»

И Антанас Гаршва продолжает ритуал. Экспресс — с десятого до восемнадцатого. Ваш этаж, пожалуйста, спасибо, он нажимает кнопку, этаж, спасибо, пожалуйста, кнопку, спасибо, пожалуйста, спасибо… Загорается зеленая стрелка, Антанас Гаршва протягивает руку в белой перчатке, все, мы поднимаемся. Он дергает рукоятку, двери закрываются, и лифт идет вверх. Мерцают цифры проносящихся мимо этажей: 1,2,3,4,5,6, 7,8,9.10-й. Одиннадцатый, пожалуйста, спасибо, гость выходит, рукой за рукоятку, поднимаемся, кто-то останавливает лифт на тринадцатом, двери открываются, гость входит, ваш этаж, пожалуйста, кнопку, спасибо, рукой за рукоятку. 14,15,16-й, пожалуйста, спасибо, гость выходит, рукой за рукоятку, мы поднимаемся, 17-й, восемнадцатый, пожалуйста. Все выходят. Красный квадрат, зеленая стрелка, мы спускаемся, тот же ритуал и при спуске.

Up and down, up and down[29], этаж за этажом, в строгом порядке, в отведенном пространстве. Новые боги сюда перенесли Сизифа. Эти боги гуманны. Камень лишили земного притяжения. Сизифу не нужны крепкие мышцы, не нужны тугие жилы. Триумф ритма и контрапункта. Синтез, гармония, up and down, Антанас Гаршва работает элегантно. Пожалуйста, и его зубы сверкают, спасибо, опять сверкают зубы, он пластично вскидывает руку, весь его стройный облик ненавязчив и приятен для пассажиров. «Сразу узнаешь европейца», — сказала однажды старушка приятной наружности. — «Европейцы читают книги», — вздохнула она.

3

Полутемная читальня в каунасском центральном книжном магазине. Длинные, обшарпанные столы, вчерашние газеты, скрепленные с помощью желтой палочки. На стенах литографии Гядиминаса, Миндаугаса, Валанчюса. И книжный раздел. Шкафы были повернуты задом, и в единственном простенке, за некрашеным столом торчал очкастый владелец. Дневные читатели, небритые и позевывающие от утренней скуки, точно мокрые воробьи, сидели, склонившись над газетами. Антанасу Гаршве было четырнадцать лет, он жил и учился в Каунасе, а его отец учительствовал в провинции. Иногда Антанас Гаршва пропускал уроки и, набрав книг, подпирал худыми руками свое лицо, его школьный пиджачок лоснился на локтях, а молодой мозг вбирал в себя буквы и предложения. Корешки книг были обтянуты коричневым материалом, сами книги — в переплетах из твердого, черного картона. Толстые и тонкие. Одну солидную книгу Антанас Гаршва читал дважды, и это заметил хозяин магазина, он иронически поинтересовался: «Не заснешь, а?» В ученической тетради появились записи фраз и понятий — он фиксировал их с пылом неофита.

Мы несчастны в одиночестве, и мы также несчастны в обществе; в браке и холостяцкой жизни; подобно ежам, мы сбиваемся в кучу, чтобы согреться, но в толчее страшно неудобно, и расстаемся мы еще более несчастными; оптимизм, по сути, горькая насмешка над людским страданием; жизнь есть зло, ибо жизнь — это война; чем совершеннее организм, тем глубже страдание; девиз истории: eadem sed aliter[30], выше не подняться даже осмысленному интеллекту — это дается лишь волевым усилием, сознательным или бессознательным; тело есть продукт воли.

Вот так вбирал в себя Антанас Гаршва Шопенгауэра. Вместе с толстым пессимистом проталкивались и герои более тонких книг. Скакал всадник без головы, и вокруг его головы светился ореол из томагавков; сумасшедшая леди Макбет протягивала к рампе свои руки, которые нельзя было отмыть; благовоспитанный кабальеро Гюстава Эмара даже перед смертью подметал перьями своих шляп пол и склонялся в бесчисленных поклонах; в очень и очень глубокие размышления пускался Раскольников, решившийся на убийство никчемной старухи; трепетал гомункул Гёте; гоголевский черт хватал в полнолуние раскаленный месяц, висевший над украинской деревней. Глаза у книг — точь-в-точь как у скульптур: они смотрели Гаршве прямо в душу, и все заполненное книгами пространство заслоняли черные распростертые крылья. Уже не было больше покрытых пылью окон читальни, и уже не разбирало больше любопытство, отчего это так смеются гимназистки на втором этаже гимназии «Аушра». Жизнь — это зло. Фраза казалась точной, неопровержимой, ее нельзя было переиначить, как нельзя было вдохнуть в себя воздух на улице Лукшиса, где селедочный дух из еврейских лавчонок вызывал жажду, где лестница в Народном доме была заблевана случайно забредавшими сюда пьяницами и где в комнатенке стоял застарелый запах краковской колбасы, голландского сыра, грязного белья, раскисшей кожи на старых башмаках и ножного пота. И эти обгрызанные ногти при решении тригонометрических шарад, и этот проклятый авитаминозный прыщ на лбу; над ним потешались девчонки в гимназии и не хотели с Гаршвой танцевать на вечерах. И это юношеское желание смерти, хотя жизни он еще так и не вкусил.

Антанаса Гаршву одолели два коллаборациониста: Шопенгауэр и очкастый владелец книжного магазина, с геморроидальным юмором вопрошавший: «Не стянешь, а?» Антанас Гаршва поверил им и в одну из осенних суббот, возвращаясь из гимназии, завернул в лавчонку на улице Лукшиса. Он потребовал веревку.

— Сколько метров? — поинтересовался старый еврей с купеческой дотошностью.

«Моя смерть измеряется метрами», — с грустью отметил про себя Гаршва.

— Попрошу три метра, думаю, хватит, — ответил он.

— Уезжаете? — допытывался еврей, отмеряя веревку. — Далеко?

— Далеко, — подтвердил Гаршва.

«Моя смерть длиною в три метра», — сформулировал он свою мысль и решил, что это будет последняя запись в тетради крылатых выражений. Придуманная лично им самим.

В воскресенье он помыл ноги, почистил зубы и, сунув веревку в бумажный мешочек, отправился в Паесис. Он повесится в чаще леса. Труп его найдут не скоро. Черные вороны выклюют ему глаза, бедный гимназист будет висеть в чаще, и невозможно будет установить причину самоубийства. Ведь он никого не любил! Порой душа гимназиста может быть такой же глубокой, как у Шопенгауэра или Достоевского, — решат следователи из криминальной полиции.

Мокрая глина Паесиса напитала ботинки Гаршвы влагой. Он продрог, и его била дрожь. Нагие ивовые ветки хлестали его по лицу, он ойкнул, когда самой толстой ветвью расцарапало прыщ на лбу. В этих зарослях не нашлось ни одного надежного дерева. Он увидел холодный и мрачный Неман и шанчяйские домишки, которые выглядели под стать водной пустынной глади. Он достал из мешочка веревку. Ее чистая белизна резко контрастировала с пейзажем.

— Смерть красива, — проговорил он вполголоса. — Смерть божественна. Я благороднее самого Муция Сцеволы. Сущие пустяки обжечь руку. Я единственный последователь стоиков в Каунасской мужской гимназии. Сейчас вот умру, потому что только так смогу противостоять воле Шопенгауэра.

Наконец Гаршва нашел подходящую осину и стал привязывать к ветке веревку. Он по-прежнему дрожал, а осина стояла прямая. И когда приготовленная веревка элегантно повисла, перекинутая через ветку, Антанас Гаршва опустился рядом на колени.

— Боже, о, мой Боже! Я умираю, я умираю. Как грустно. Я действительно умираю.

Антанас Гаршва перекрестился, встал с колен и, наломав веток, набросал их внизу, под петлей. После чего взобрался на незажженный костер и просунул голову в петлю. Оставалось отпрыгнуть в сторону.

«О, если бы горел этот костер! Он бы не дрожал тогда, он бы нюхал, вдыхал дым, его ноги согрелись бы. Как героически умирали христиане! Они возводили глаза к небу». И Антанас Гаршва поглядел на небо. Недвижно стыла свинцовая завеса облаков. Ну, что, прыгнуть в сторону? Холодно. Надо повторять про себя, что очень холодно, что нужно согреться, а в кармане — спички. Теперь Гаршва совершенно явственно ощутил в правом кармане брюк спичечный коробок. Даже почувствовал, как коробок упирался ему в бедро острым краем. И в этот миг он едва не потерял сознание. Пришел страх, и лишь секундное промедление спасло его. Назойливый страх чуть было не выбил из-под ног груду веток. Но рассудок победил, сердце бешено колотилось. Антанас Гаршва высвободил голову из петли и спрыгнул на землю. Он вытащил из кармана спичечный коробок. И зажег одну спичку. Муций Сцевола, первые христиане, стоики и Господь Бог исчезли. Он торопливо стал взбираться в гору, чтобы скорее выбраться на дорогу. В Народном доме в своей комнатенке он долго растирал полотенцем мокрые ноги и потом забрался под одеяло, держа в одной руке сборник фельетонов Пивошаса, а в другой — здоровый кусок краковской колбасы. Было так уютно. В какой-то момент ему вспомнилась одинокая петля в Паесисе, но он тотчас же о ней забыл. И проспал одиннадцать часов подряд.

Лифт поднимается вверх, лифт замирает. Чистые, солидные масоны, с шиком надушенные, словно обычные бизнесмены, выходят (здесь, в мезонине, останавливается и экспресс). Четверо чанкайшистских офицеров с раскрасневшимися от коктейлей щечками, подчеркнуто любезные и расторопные, покидают кабину лифта на одиннадцатом. Сгрудившись, стоят четыре духовных лица, поляки. Антанас Гаршва выпускает их на последнем этаже.

— Восемнадцатый, — говорит он по-польски.

— О, сын мой! — приятно удивлен один из них, он воздевает руку, как будто благословляя.

Симпатичная старушка читает стихи. Она цитировала Мак-Нейса[31].

I am not yet born, о fill me

wiht strength against thouse who would freeze my

humanity, would dragon me into a lethal automaton,

would make me a cog in a machine, a thing with

one face, a thing… [32]

Дальше я не помню. Толстые и тонкие, на мелованной бумаге и на дереве, пергаменты и папирусы, глиняные дощечки и наскальные иероглифы, выдолбленные острым камнем над бездной. Книги. Я еще не родился. Не написал хорошей книги. А старушка скоро умрет, она и так уже зажилась. Она зачитывается поэзией после Второй мировой войны. Она не работает, она живет с капитала, а мне остается быть шестеренкой здесь, в лифте. Выражение моего лица, моя рука в белой перчатке, моя осанка, моя манера изъясняться — все свидетельствует о том, что я добросовестная шестеренка.

Однажды растение потянулось ввысь, корни его вырвались из земли, пестрой бабочкой летит оно над лугом. Однажды… зверь разинул пасть, и бегает перо, выводя ноты. Однажды прижались друг к другу мягкотелые, и о любви поют поэты. Однажды время повернуло вспять, и я превратился в шестеренку. И не удивлюсь, если мои потомки обратятся в ослов, в пеларгонии и просто в камни. Какая неприятность! Два камня будут лежать рядом и не смогут поболтать. О речи Черчилля, о поэзия Рильке, о парижские шляпки, о — какой непорядочный этот Пятрайтис и какой добродетельный я сам, но, увы, ни о чем таком не смогут поболтать между собой камни. Останутся лишь звезды, лунное свечение, атональная музыка воды.

Я хотел бы стать камнем, водой, луной, звездой. Хотел бы сохранить глаза и чувствовать окружающий мир. Хотел бы по-прежнему созерцать живую жизнь и знать, что я еще не утратил эту способность. Мне трудно превращаться в винтик в машине, потому что я до сих пор помню удары Эляниных кулаков в дверь моей комнаты.

Я ее не впустил. Слышал, как она звала меня по имени и всхлипывала, и сердилась, и медленными шагами, то и дело останавливаясь, спускалась по лестнице. Через окно я видел, как она шла по улице. Видел ее лицо, несколько раз она взглянула наверх. И мне тяжело, ибо все еще хочется писать. А разве Эляна поможет мне писать? Что это, проявление крайней степени индивидуализма? Укоренившееся эгоистичное желание использовать ближнего своего? Получить удовлетворение в постели и вдобавок выведать несколько легенд? И во имя удачи, ради одного приличного стихотворения, значит, надо специально организовать для себя страдание, организовать для себя материал?

Нанять слугу?

Он будет следовать за мной, держать зонтик над моей головой, и я смогу созерцать дождь и даже анализировать его, и меня ничуть не намочит. Но я хочу брести один, с непокрытой головой, и пусть мне никто не помогает. Up and down, up and down. Старые легенды не умирают. В бессмысленности сизифова труда обнаруживается некая правда. Когда Сизиф упадет в бессилии, другой подставит свое плечо, подхватит камень.

«Сегодня отличная погода», — говорит Гаршва серенькому господину, вздумавшему прогуляться по 34-й. «Вы сможете славно пообедать внизу» — это уже молодоженам, в глазах у которых отблески недавних объятий. «О да, Роки Марциано, вне всякого сомнения, победит» — это бывшему боксеру, важно потирающему свой сломанный нос. «Нет, мадам, я не француз» — это по-девичьи оживленной старушке.

И все-таки я не могу забыть. Все проблемы отступают перед серебристостью Эляны. Я чувствую этот серый тон. Ведь, по сути, мое отречение не было продиктовано усталостью или внезапно нахлынувшей скукой.

Двое людей. Два камня, способных говорить и чувствовать.

— Совершенно верно, шиншиллы на восемнадцатом этаже, сэр.

Они торчат в своих деревянных норах, поглядывают на всех невинными глазками и уплетают солому. Эдакие облезлые кролики, вот тебе и шиншиллы. И какого черта с них сдирают шкуру и шьют шубы.

4

Легкий «студебеккер» с жужжанием несся по автостраде. По обеим сторонам стояли зеленые деревья. Изогнутые мосты пролетали над головой, радио на мгновение примолкало, затем певец снова начинал горланить своим резким, металлическим голосом. Инженер классно водил машину. Он незаметно снижал скорость на поворотах, а когда автострада вонзалась в голубой клочок неба, счетчик показывал семьдесят миль.

Эляна расположилась рядом с Гаршвой на заднем сиденье. Маленькая женщина в сером платье, с пепельными волосами, серыми глазами и лицом балдовинеттийской[33] мадонны. Пухлые губы — деталь, которую художник использовал для того, чтобы подчеркнуть серый тон. В ее тонких пальцах дымилась сигарета, и этот анахронизм был под стать пухлым губам. Очевидно, она в спешке натягивала чулки, шов на правой ноге сильно перекручен. Впереди — широкая спина инженера; монумент, надежное укрытие, эта монументальность еще больше подчеркивала Элянину хрупкость, мелкость пропорций, уютную доверчивость мраморного портика. От сигареты вился голубой дымок, и серые глаза посматривали на Гаршву со спокойным любопытством. «Студебеккер» катил по серой автостраде, зелень лиственного леса как бы струилась по течению, и сама дорога напоминала замерзшую воду канала, по голубому небу скользили клочья серых облаков, и когда неожиданно проглядывало солнце, тогда легкий слой пудры на лице Эляны напоминал серый блик, который отбрасывала мерно покачивающаяся машина.

— Вы любите природу? — задала она банальный вопрос, поскольку молчание затянулось, и выбросила окурок в окно. Окурок улетел прочь внезапно умершей бабочкой, и в этом механическом мире затрепетали никогда не умирающие старые тени. Нимфа с невыразительной внешностью опустила ноги в родниковую воду, худой фавн подглядывал за нею, внутри машины было накурено, поэтому стали проветривать, и серые клубы дыма плавно ускользали в открытые окна.

— Я люблю воду, — ответил Гаршва.

Автострада сделала разворот, захватив кварталы миллионеров. Мимо замелькали пуритански подстриженные парки, виллы в колониальном стиле, промелькнули школа танцев Фреда Астера, пара не поставленных в гараж «кадиллаков», и последним исчез красный рекламный щит Shell.

— А моя жена не любит природу. Она по-прежнему влюблена в Вильнюс, — бросил через плечо инженер и прибавил звук в автомобильном радио. Как раз передавали самый последний шлягер, певица хрипловатым меццо-сопрано молила обнять ее снова и снова и с хорошо продуманной чувственностью стонала.

Гаршва внимательно оглядел волосы Эляны, солнце опять спряталось, и сидящая рядом женщина теперь напоминала задумчивого ребенка, склонившегося над деревянными чурбачками.

— А я в Вильнюсе не жил. Помню его лишь по частым наездам. Мне запал в душу один случай. Представьте, узкая улочка в еврейском гетто. Происходило это в тридцать девятом году. Странное дело, возле перекинутого мостика, соединявшего домишки, вдруг повстречалась мне монашка, молодая, бледная, она заблудилась и спросила у меня дорогу, а я точно не мог сказать. Предложил ей поискать вместе. Мы шли вдвоем и не знали, о чем говорить. Было лето, где-то около полудня, домики выглядели нежилыми, по пути нам встретился чумазый мальчуган, но добиться от него толку так и не удалось, хотя я и дал ему несколько центов. Моя попутчица даже улыбнулась при этом. Уже не помню, как мы очутились неподалеку от Аушрос Вартай[34]. Прощаясь, монашка произнесла: «Да благословит вас Господь» — и слегка покраснела. Не знаю, но почему-то то давнее блуждание у меня ассоциируется с атмосферой Вильнюса. Жизнь этого города всегда была глубоко скрыта от меня. Я просто-напросто заблудился в Вильнюсе.

— Надо было назначить монашке rendez-vous, возможно, тогда жизнь города и приоткрылась бы для вас, — снова весело заметил инженер. У Эляны дрогнули губы.

— Боюсь, она меня бы перекрестила и этим бы все и закончилось, — парировал Гаршва.

— А вы обратили внимание на скульптуры на карнизах домов, на головы умерших дворян на фасаде? На этой самой улице Пилимо? — спросила Эляна, не глядя на Гаршву.

— Я плохо помню. Вроде видел.

— Это они заставили вас блуждать, — и она улыбнулась каким-то своим мыслям, словно в машине больше никого не было. Инженер вдруг обернулся.

— Что ты сказала?

— Ничего особенного. Просто мы вспоминали улицу Пилимо.

— А, — инженер сосредоточился на управлении машиной.

Грустная мелодия, сменившая чувственные стенания меццо-сопрано, наполнила душу печалью и вознесла тело ввысь. Зелень лиственного леса за окном исчезла. Теперь автострада пролегала среди болот. На озерках, этих болотистых лужицах, в глаза бросались рыбачьи лодки, деревянные будочки по берегам, камышовые заросли. Болота накрывал огромный небесный колпак, совершенно серый, нигде не проглядывало ни одной голубой проплешины, солнечный свет слабо сочился из-за туч, тучи были какого-то стального оттенка, и все это навевало тоску, а в салоне машины между тем рождался заговор. Руки женщины лежали на коленях, руки мужчины — на клеенчатом чехле. И женщина начала учащенно дышать, мужчина же слышал удары собственного сердца. В студеной родниковой воде у нимфы замерзли ноги, а хлынувший солнечный свет заставил фавна зажмуриться. Они оба неотвратимо приближались друг к другу, точно две статуи, которые подталкивают привидения.

— Раз уж мы начали с вами этот разговор, осмелюсь заметить, что детали заставляют атмосферу лучиться, — тихо произнес Гаршва, чтобы услышала только Эляна. — А вы могли бы рассказать мне об этих скульптурах дворян?

— Когда-нибудь, — тихо откликнулась Эляна.

— А вот и башня Jones Beach, — воскликнул инженер.

На горизонте проступило очертание острого четырехугольника, они остановились у длинного моста, инженер сунул охраннику пару монет, и когда машина снова покатила по дороге, возвышавшейся над озерками, раскиданными среди болот, в салоне произошло что-то неуловимое. Гаршва подался вперед, а Эляна, наоборот, откинулась и замерла, съежившись в уголке. Так они и въехали на площадку для стоянки машин. Затем мужчины выбрались наружу, они курили и ждали, пока Эляна переоденется. Потом настала их очередь переодеваться, и наконец они все трое в купальных костюмах двинулись к воде по цементной дорожке. Сосновый дух льнул к их освобожденным от одежды телам, Эляна нагнулась и сорвала ромашку, а ее муж поглаживал свою волосатую грудь. Гаршва разглядывал женскую фигурку, обтянутую зеленоватым купальным костюмом. Эляна и в нем была такая же неприметная, как и в своем платье без претензий. Сложена она была на редкость пропорционально, и в этой ее хрупкости, мелкости сквозила удивительная законченность — казалось, ее создал сам бог женщин. С варварской свирепостью печатал шаги ее муж, этот кентавр, совсем недавно превратившийся в человека и научившийся ходить. И долговязый фавн, подобно скульптуре Лямбрука, с еще юношески крепкими мускулами и походкой легкоатлета, но уже обремененный усталостью своего сорокалетнего возраста, замыкал шествие. Этим фавном был Гаршва.

Опять выглянуло солнце. Они миновали закрытые бассейны, игровые площадки, индейскую палатку со специально нанятым индейцем (он рассказывал детям сказки) и ступили на деревянный настил с устроенным рядом кафетерием. Прямо перед ними колыхалось людское море, напоминавшее то ли паводок, то ли монгольский лагерь. Разноцветные зонтики от солнца, воткнутые в песок; тысячи загорелых тел в постоянном движении, брошенные бутылки — они поблескивали как-то по-особому, направляя поток света, словно прожектора; разноголосый шум, ор, как будто монголы только что завершили свою атональную песнь, и теперь все звуки, каждый сам по себе, эхом отдавались под небесами, совсем как во времена Данте, — от них так и веяло вечностью. На деревянных возвышающихся помостах сидели молодые спасатели, скептически настроенные церберы, и пластичными жестами профессиональных пловцов предупреждали тех, кто заплывал слишком далеко. При этом покрикивали. А огромная река-океан билась в берег грядою волн, шумя и пенясь, отдавая и тут же забирая назад свои воды, и эту пузырящуюся влагу, принесенную в жертву, с наслаждением впитывал в себя сырой песок.

Они втроем влились в этот поток. Еще можно было видеть, как инженер брал напрокат зонтик от солнца, а Эляна и Гаршва беседовали, глядя на океан. Через мгновение троица смешалась с другими людьми. Миллион ньюйоркцев купался в этот день на Jones Beach.

Мне осталось сорок минут. Затем последует получасовой перерыв. Я выкурю две сигареты. Поболтаю со Стенли. Без белых перчаток. Хорошо. Благодатный покой неожиданно снизошел на меня. Даже приятно ездить в лифте. И клиенты мои вполне симпатичные. Этот масон, у которого с таким вкусом подобран одноцветный галстук, пожалуй, заплакал бы, услышав вариации Wieniawsky. А если бы я рассказал ему о своем прошлом, он бы предложил мне бесплатное путешествие и отдых во Флориде. Потому что его предки никогда не отвешивали оплеух своему управляющему в Луэбеке, населенном сплошь одними неграми. Эта женщина, выкрашенная в рыжий цвет, с широким, красным ртом, серьги у нее точь-в-точь слегка уменьшенные негритянские кольца, субботними ночами клянется мужу в любви до гробовой доски. И неважно, что она похожа на вампира. Трое невинных детишек вцепились в ее юбку, и вампир рассказывает сказки про добрых гномов, про поющую кость, про Йоринга и Йорингу, про колдуна, который велел своей жене снести яйцо, про Rip van Winkle[35], играющего в кегли в горах, про, про, про … Как неспокойно вампиру! Он оставил на полчаса детишек одних дома и горит желанием поскорей вернуться. У этого тщедушного ксендза всего несколько десятицентовых в кармане. Все свое жалованье он раздает бедным. Когда ксендз проходит по Третьей авеню, вокруг собирается толпа нищих и слушает божественное слово. Про любовь к ближнему, про то, как верблюд пролезает в игольное ушко, и про то, как Христос делит хлебы и рыб между страждущими. И ксендз раздает им доллары, центы, а нищие грудятся вокруг. Слово и дело — какой удивительный синтез носит в себе этот тщедушный ксендз.

Благодатный покой неожиданно снизошел на меня. Я понял, что такое пустыня. Песок, власяница странника, шелест сухой листвы, выгоревшая палатка, о, странник, своей медитацией ты заслужил Божью милость, Святой Дух птицей кружит у тебя над головой, и прямые солнечные лучи вонзаются в твое сердце. Экстаз. Ничего нет — ни разума, ни сознания, ни греческих идей, ни восточного фатума. Низвергнут Демиург, дрожит бесенок, перепуганный, сжавшийся в комок. Святой Дух, недоступная мудрость сокрыта в Твоих прямых солнечных лучах, их прочертили по линейке под куполами. Up and down, up and down. Камень катится, и это несет покой. Я люблю бессмысленность. Люди входят, люди выходят. Неужели именно мне дано понять вращение колес во вселенной?

Я неофит одиночества и эпигон Христа. Я помню Твои протянутые руки и удивление на лице Лазаря. Вижу волосы на Твоих ногах, эти ноги целует Магдалина. И вижу Твои напряженные мускулы, чувствую Твое нервное раздражение, а купцы с товаром катятся по ступеням храма. Я понимаю Твою подсознательную интуицию. Ты говоришь сравнениями. Ты знаешь — надо искать. По пути на Голгофу с Тобою были помощники: удары палок, кровь, босяки-ассистенты, пронзенный бок, застящая глаза тьма. Вспомнил ли о Тебе Твой Отец? Да, Твое имя пишется с большой буквы — это привычка, она осталась.

Брат мой, Любимый мой, услышь меня.

Мой грех, мое безумие, мой крик, мое жизнелюбие, моя радость — lioj ridij augo[36].

Мой Лифт, мой Подъемник — услышь меня.

Мое Детство — услышь меня.

Моя Смерть — услышь меня.

Приди в этот отель, коснись моих уложенных волос, подмигни менеджеру, дай беллмену на чай.

Возвести.

Скажи то единственное Слово.

Ведь я же погибаю в благодатном покое.

Меня опаляет нью-йоркская пустыня.

И я исчезну, напуганный и покладистый, исчезну, обнимая съежившегося Демиурга.

Мой Христос, услышь меня, мой Христос — я молюсь Тебе.

О felix culpa guae talem ас tantum meruit habere redemptorem![37]

Зоори, Зоори, lepo, leputeli, lioj, ridij, augo, неужели снова защелкал соловей в Аукштойи Панемуне?

В моем лифте часто поднимается и спускается шестнадцатилетняя девушка, подружка продавщицы сигарет. Она такая искренняя. И очень ко мне расположена.

— А в мезонине водится крупная рыбешка? — интересуется она.

— О, уеа, думаю, кошельки у них туго набиты, — отвечаю ей дружески и даже подмигиваю.

— Вчера один старичок гладил меня целых два часа и ничего не сделал. Зато отвалил двадцать баксов. Наверное, от стыда.

— Тебе повезло, Лили.

— Не всегда так бывает. Неделю, а то и две назад, крутилась, как циркачка на трапеции.

Лили смеется. Она смеется так, будто входит в голубое озеро с любимым, который не осмеливается к ней прикоснуться.

— Удачи тебе, Лили.

— Спасибо, Тони.

Юные девушки для меня не существуют. Однажды я поменял маленький провинциальный городок на миниатюрный стольный град. На Каунас. Скромные девчушки сделали себе прически, накрасили губы, встали на высокие каблуки, научились вращать бедрами, а краснели они теперь лишь от ликера, разгоряченные принятым спиртным. Я не нашел в них прежней милой глупости. Пробираешься через болото по колыхающимся кочкам — на другом берегу озера целомудренно мерцает смугловатое тело, а ты, совсем как ясновидящий, смотришь на него сквозь хрустальный шар. Увы, я не нашел вдохновенной лжи. Той, которая была в рассказах моего отца, в рассказах детских писателей, в скаутских песенках, в безыскусных олеографиях, где ангелочки выглядят такими довольными, потому что их рисовал исполненный оптимизма невежда. Я не мог больше мечтать. Отныне я твердо усвоил: предаваться мечтаниям можно только на бумаге, да и то в замаскированном виде, чтобы придирчивые друзья и критики не возопили: «Господин хороший! Вы, уважаемый, ударяетесь в сентиментализм!» Часто мне хотелось заплакать, когда я набредал на распустившийся цветок; когда видел лунный свет на воде; светлые волосы, особенно если их трепал весенний ветер; порой мне хотелось плакать при виде жужжащей мухи. Но этого нельзя было делать. В мозгу у меня засел суровый клерк. Он сортирует мысли и чувства. Сорок лет сидит этот клерк на одном и том же стуле. Вот почему он так педантичен и неумолим. Нет, уважаемые, этому господину непозволительно быть сентиментальным! С глаз долой все эти бумаги, чирк, чирк, и в корзину. Пускай достаются уборщице. Он весьма логичен, этот суровый клерк. Ослушаешься его — и сразу все потеряешь. Как Данте небо, как Достоевский своих хнычущих героев.

Прозрачный шар ясновидящего. Держись, Лили. Копи. Приобретешь магазинчик и найдешь себе мужа, который пьет пиво только по воскресеньям. Сам Данте не найдет для тебя подходящего круга ада, и Достоевский тоже не отважится выжимать из такой девушки слезу. Так что крутись на трапеции, Лили!

Антанас Гаршва бросает взгляд на часы. Мне осталось семнадцать минут. О, спасительная сигарета, я молюсь тебе! Мой Христос, что ты чувствовал, когда Магдалина склонилась у Твоих ног? Когда-то я любил Йоне и считал… Впрочем, разве так важно, что я считал? Если вдруг впаду в идиотизм и расплачусь в лифте, очень сомневаюсь, что найдется хотя бы один писатель, который сумеет художественно изобразить мои слезы. Лучше выругаться. Это помогает. Проклятые сукины дети, истрепанные проститутки, импотенты, жалкие подлизы, вонючие людишки, страдающие дизентерией, сифилитики, альфонсы, говноеды, некрофилы, любители старушек. Какую мерзость еще можно придумать?

— Чудесная погода, мадам. Вы сегодня замечательно выглядите! С трудом вас узнал, — говорит Гаршва шестидесятилетней обитательнице отеля.

— Вы обворожительны, — отвечает она. И при этом оба улыбаются.

5

ИЗ ЗАПИСОК АНТАНАСА ГАРШВЫ

Женщины в моей жизни возникали эпизодически. Я глубоко усвоил слова одной полупроститутки. «Никогда не расходуйся на все сто процентов. Как можно больше ожесточения и как можно меньше чувства. Изгиб шеи у тебя — детский. А глаза и ресницы — женские. Но любишь ты по-мужски. Сражайся, и ты победишь».

И я сражался. Осваивал любовную науку. Даже научился всяким психологическим реакциям. Нежность я разбавлял едким сарказмом. Проникновенно цитировал какое-нибудь подходящее стихотворение и тут же отпускал язвительное замечание вслед прохожему. Я сознательно управлял страстью, делал так, чтобы буря разразилась внезапно, в тот момент, когда партнерша окончательно убедится, будто я полностью иссяк. Мне всегда удавалось внушить мысль: я покину тебя первым, береги же меня. Я умел вносить разнообразие. Вовремя загрустить, вовремя развеселиться. Случалось мне и к месту разозлиться, а потом прикинуться огорченным. Я умудрялся подсластить так называемую любовь дружелюбием. Поэтому, расставшись со мной, бывшие любовницы становились как бы коммивояжерами и вовсю меня рекламировали.

Мои женщины оттеняли меня, подобно тому как стул на картинах Matisse еще сильнее высвечивает синюю монументальность обивки стены. В своей любви к ним я с наибольшей остротой ощущал окружающую меня действительность. Вдруг обнаруживались предметы и их очертания, мимо которых раньше я проходил равнодушно. Небо, стена дома, распустившаяся сирень, пушистая головенка малыша, улицы в призрачном свете фонарей, далекие гудки паровозов — и мне становилось ясно все. У меня предостаточно жизненного материала, я переполнен, мне надо писать, надо расставаться с любимой, пора побыть в одиночестве, пока все не поблекло, не потускнело, не утратило своего рельефа и красок.

Я всегда знал: за сближением последует разрыв. Наступит конец. В тот самый миг, когда я соединялся с любимой в тесном неразрывном объятии, когда я взмывал под небеса, уносясь в рай, в моем сознании на древе смерти проклевывались листочки — и они пророчили скорую гибель, и я сразу мрачнел. Я словно отдавал последние крохи любви. Меня охватывало злое чувство: ведь все это предназначалось совсем другой женщине. Я вспомнил Йоне. Теоретически получалось: отказавшись от нее, я обрел эту женщину. В этом парадоксальном утешении явно сквозила насмешка, так маска дервиша поражает своими гротескными чертами.

В каких-нибудь трех километрах от маленького городка, за осушенными болотами, где все еще расхаживали аисты, покрикивали чибисы, оплакивали свою судьбу утопленницы и утопленники, — лежало озеро. Скучное озерко в окружении серых холмов. И когда я, девятнадцатилетний парень, переплывал на другую сторону, где очень илистый берег и полным-полно желтых кувшинок, я знал: через час-другой сюда придет Йоне, и мы будем наблюдать друг за другом, а потом вместе вернемся домой.

Купаться вдвоем мы не могли. Городок не признавал купальных костюмов. Мужчины и женщины плескались раздельно, на разных концах узкого озерка. Они ясно видели голые тела друг друга, и по воскресеньям, обычно после полудня, мужчины и женщины обменивались стандартными остротами по поводу всех этих телесных особенностей, и звонкий смех оглашал окрестности. Довольно часто какая-нибудь парочка, надумавшая пожениться, уже заранее постреливала глазами, разглядывая друг дружку и завязывая таким образом интимные отношения, и когда пунцовая невеста под руку со своим бледным от волнения женихом переступали порог костела, он не был ей таким уж чужим, и она с нежной покорностью клонила голову к его надежному плечу.

Мы с Йоне были отдыхающими горожанами — каунасцами, и купались мы в купальных костюмах, но плавать рядышком нам не позволяла местная мораль. Йоне, будучи бедной, воспитывалась у своих родственников, именно они и отдали ее в гимназию: почтенный нотариус, посвятивший себя преферансу, и почтенная его половина — зубной врач, которая терпеть не могла ставить пломбы и без малейшего сожаления выдирала любой зуб.

Я до сих пор помню эту шестнадцатилетнюю девушку в сильно обтягивающем платьице, с добрыми глазами; я не забыл ее стройного, тренированного тела; я и сегодня люблю ее испуг, ее отвечающие на мой поцелуй губы, ее восторженное отношение к моим идиотским стихам. Утрата Йоне для меня равносильна утрате юности, когда незамутненная жизнь кончается и начинается осторожная и коварная борьба со смертью.

Познакомились мы на вечеринке, эдаком маскараде, который устроили пожарники-добровольцы. Весь потолок небольшого зала в местной средней школе устроители вечера оплели бумажными лентами, использовав национальные цвета. В центре они свивались в своеобразный лампион, и казалось, вечеринка проходит под знаком сближения литовцев и китайцев.

Маски слонялись по залу, не зная, чем заняться. Служанка Зосе, изображавшая сноп соломы, забилась в угол, танцоры то и дело задевали ее плетеную юбку, а на ее изготовление девушка потратила много недель, и теперь сухая солома сыпалась на пол. Зосе злилась, потому что ее замысловатый костюм так и не привлек к ней внимания ни одного ухажера.

В середине зала служащий почты Заляцкас пытался смешить публику, натянув на себя маску черта и прикрепив к бархатным штанам хвост из крашеной веревки. Этим хвостом он лупил по ногам танцоров, предлагая им отдельный кабинетик в аду. Никто не смеялся, и вскоре незадачливый черт вусмерть напился в буфете и уснул с громким храпом за столом: маска мешала ему дышать.

Еще были часы с циферблатом, нарисованным прямо на заду; шесть девушек в литовских костюмах, звездочет (остроконечная его шапочка быстро порвалась, а звезды отклеились), два зайца, один осел и кто-то еще.

Духовой оркестр пожарных играл вальсы, польки, суктинис[38], единственный разученный фокстрот «Элите» и танго «Пантера» в темпе похоронного марша.

Киоскерша продала всего два рулончика серпантина, зато к ней забрался какой-то подросток и утащил пакетик конфетти, тут же разорвав его и разбросав по полу цветные кругляши. Почетные гости не танцевали и не веселились. Они пили в буфете.

Я как раз закончил в том году гимназию и проводил лето у отца. Вручив гардеробщице свою белоснежную студенческую шапочку, я гордо расхаживал по залу. Танцевал фокстрот с евреечкой из Йонавы. Мы договорились с нею прогуляться до семафора, который стоял на заброшенных железнодорожных путях. Здесь, рядом с бывшим вокзалом, парочки любили назначать встречи и предаваться незаконной любви.

Йоне пришла на вечеринку с двоюродным братом, сыном нотариуса. Его я хорошо знал. Прилизанные волоски Йоне по-мальчишески подстрижены. На ней была гимназическая форма. В этом году она перешла в восьмой класс, сообщил сын нотариуса. Я пригласил ее на танец. Ее тоненькая фигурка прижалась ко мне, наши головы соприкоснулись, и я ощутил под платьем ее детскую грудь. Так было модно тогда танцевать. Я вдыхал запах ее волос и вдруг разом утратил всю свою смелость, стал потихоньку отталкивать от себя девушку, при этом выделывая ногами что-то немыслимое, чтобы хоть как-то оправдать это внезапное отдаление. Вокруг мелькали пары. «Дзин-дзин» — звенели медные тарелки, самозабвенно врали трубы, одна из бумажных национальных лент отцепилась от китайского лампиона, и я во время танца сорвал ее. Наверное, Йоне что-то заметила в моем взгляде. Она спросила:

— Вы сердитесь?

— Да оркестр нескладный, — ответил я.

Потом я провожал ее домой. Сын нотариуса еще раньше исчез вместе с евреечкой из Йонавы. Теплой летней ночью мы шли по узкому тротуару, шагать надо было осторожно, чтобы не упасть в придорожную канаву. Замечательный это был тротуар! Старый, истертый, скользкий, тут уж непременно следовало поддерживать Йоне повыше локтя. Ведь иначе она могла поскользнуться и упасть в тянувшуюся вдоль дороги канаву.

И когда мы с нею подошли к дому нотариуса с длинной открытой верандой, остановились, не зная, о чем говорить.

— Красивая веранда, — произнес я.

— Иногда сижу ночью на веранде. Когда не спится, — откликнулась Йоне.

— О чем-нибудь думаете?

— Мечтаю.

— О чем?

Мы уселись на веранде на плетеную скамеечку. Прямо перед нами раскинулось пустое поле, залитое лунным светом. Редкие железнодорожные огоньки светились за этим полем тусклыми свечечками. Огоньки и болотный туман сливались с лунным светом.

Йоне ничего не ответила на мой вопрос, и я не знал, что мне делать дальше. Мне только-только исполнилось девятнадцать лет, но обниматься я любил, это дело мне было совсем не чуждо. Я даже завел книжечку, куда заносил имена любимых. Список состоял из белошвеек, фабричных работниц, проституток. Оставалось протянуть руку и осторожно коснуться Йониных волос. И если она не отодвинется, я обретал право на ее шею, плечи и губы. Однако ничего такого предпринимать я не стал, а лишь повторил свой вопрос.

— Так о чем вы мечтаете?

— Не знаю. Просто так. Сижу и смотрю в поле. Люблю теплую летнюю ночь, даже не могу заснуть.

Она шевельнулась.

— Я пойду домой, — произнесла она чуть слышно.

— Подождите. А мы будем дружить? — вдруг вырвалось у меня.

— Не знаю. Они меня стерегут. Я должна их слушаться.

И она рассказала про своего неимущего отца, сторожа Каунасской консерватории, про мать, прачку с набрякшими от вечных стирок руками, про то, что ей сильно повезло, так как нотариус вызвался ее опекать. Йоне поднялась.

— Давайте дождемся возвращения Витаутаса, — предложил я. Так звали сына нотариуса.

— Боюсь. Потом станет еще насмешничать.

Я так и не коснулся ее волос. Поднялся следом и пожал твердую ее руку, затем галантно поклонился, как учила меня мать. Как-то по-солдатски развернулся, неожиданно для себя замер на месте, повернулся, неловко согнулся и поцеловал Йоне в лоб. После чего тут же сбежал с веранды и припустил по узкому тротуару, чтобы как можно быстрее унести ноги от дома нотариуса и не выглядеть растерявшимся глупцом. Уже на повороте, когда я собирался юркнуть в свой проулок, налетел на весело посвистывающего сына нотариуса.

— Ну, как евреечка? — второпях осведомился я.

— Завтра у семафора опять будет дело. — Мы оба цинично посмеялись.

В следующую ночь было точно такое же полнолуние. Я сидел в комнате и смотрел через окно на лунные кратеры. Оттуда должна была прилететь ко мне Муза. Ибо я решил изучать литературу. Мне хотелось написать несколько стоящих стихотворений за лето, чтобы потом в университете числиться в талантах. На столе лежали книги. Verlaine, Baudelaire, Рое, «Тысяча и одна ночь». В руке я держал перо. Каждый миг я готовился к встрече с Музой, обитавшей среди лунных кратеров. Она должна была меня ослепить, пронзить, одарить. В ожидании ее на столе белел чистый лист бумаги. Тикал будильник. Городок спал, не лаяли собаки, не слышались людские голоса. Я знал, вдохновение так вдруг не посещает поэта. И вот я сидел и наблюдал за лунными кратерами, слушал тиканье будильника и ждал. Но Муза и не думала появляться. «Ох, хоть бы какая собачонка забрехала или пьяный прохожий ругнулся под окном!» — стала донимать меня мысль. Однако было тихо. Я встал и взглянул в висевшее на стене зеркало. «Да, у меня действительно лицо поэта, — решил я. — Длинные волосы, мечтательные глаза. Правда, кожа слишком загорелая, но представим, что я живу в Бразилии, разве не может быть такое? А если начать курить трубку, пить вино, ругаться? Неужели нельзя обойтись без вдохновения?» Я принялся сочинять с холодным рассудком.

Спустя час я закончил стихотворение. Теперь трудно точно восстановить его по памяти. Что-то вроде того: на ветках липы тихо раскачивались три или четыре повешенных. Дул пронизывающий ветер. Девочка с растрепанными косами рыдала, обхватив ноги красавца-висельника. И поэт безгранично тосковал, ведь у остальных двух или трех несчастных не было такой сострадающей девушки. И в конце я написал о том, как луна с ужасом взирала с небес на эту трагедию.

Я выпрямился с видом победителя. «Да, я поэт», — усмехнулся, еще раз бросив взгляд на себя в зеркало. Тогда я впервые заметил дырку в своем верхнем переднем зубе. Черное дупло портило улыбку. «Всюду кратеры», — подумал я. И снова, как когда-то в Паланге, гордость мгновенно истаяла во мне. Еще раз пробежал глазами стихотворение. Оно мне разонравилось. «Повсюду кратеры, кратеры, кратеры», — повторял я сквозь стиснутые зубы. Вот эти самые поэты, чьи томики стихов лежат на моем столе, своими совершенными строфами уничтожают мою жалкую поэзию. И где мне найти оливковое дерево, сидя под которым я смог бы, подобно Гомеру, ронять в пространство мраморную красоту? Надо встать и пойти прогуляться. Это лучшее средство от волнения. И я тихонько выскользнул за дверь.

Едва мои башмаки ритмично застучали по тротуару, на ум сразу пришла Йоне. Я поглядел на часы. Как раз за полночь. Вчера Йоне призналась: она любит помечтать на веранде. Вот чем можно уравновесить все эти кратеры! Сегодня ночью я протяну руку и коснусь ее волос, я не буду целовать ее в лоб, я крепко прижму ее к себе и стану целовать в губы. Нет, разумеется, я и помыслить не мог, что потащу Йоне к семафору! Нет! Я просто буду ее крепко обнимать. И так просижу с нею вдвоем куда дольше, чем над стихотворением о повешенных.

Веранда оказалась пуста. Никого на плетеной скамеечке. Как вчера, рядом простиралось безлюдное поле, залитое лунным светом. Редкие огоньки тусклыми свечечками светились там, вдали. И все так же огоньки, болотный туман сливались с призрачным лунным светом.

Я прождал два или три часа. Всякий шорох, отдаленный неясный звук, пролетевшая над головой летучая мышь, тишина, которая, казалось, полнилась музыкой, только тональность ее была слишком высокой, плохо различимой, — все волновало меня, хотелось плакать, и я с трудом сдерживал себя. Йоне не вышла помечтать. Вернувшись домой, я разорвал стихотворение.

Каникулы подходили к концу, а я по-прежнему провожал Йоне до дома, когда мы возвращались с озера. Мы исходили с нею все болота. Я держал ее за руку, но так и не осмелился поцеловать, не решился даже спросить у Йоне, почему она тогда не вышла на веранду, почему не появилась там в последующие вечера. Ведь я целых две недели бродил вокруг дома нотариуса. Ночи были какие-то однообразные. Луна постепенно растапливала в небе свой левый край.

Однажды в полдень, когда мы возвращались после купания и Йоне так пахла водой, у меня вырвалось:

— А ты врунишка.

— Я? — удивилась она.

— Да, ты. И вовсе ты не мечтаешь на веранде. Я точно знаю. Две недели бродил вокруг твоего дома. Ты врунишка, а строишь из себя серьезного человека.

Йоне рассмеялась. У нее были кривоватые зубы, белые и сверкающие. Смеялась она долго, я даже разозлился.

— Нельзя смеяться над романтикой.

Йоне шагала рядом, с загорелыми ногами, в спортивных тапочках. Она сказала:

— Я не могла сидеть на веранде. Пришлось бы проходить через их комнаты, боялась всех разбудить. О веранде только мечтала.

— Могла бы через окно выбраться. Надо было спрыгнуть, всего-то метр от земли. Я знаю.

Йоне сцепила руки за спиной и на ходу принялась отшвыривать пятками комья земли, они летели в разные стороны.

— Я приду сегодня ночью. Ровно в двенадцать.

Йоне метнула на меня быстрый взгляд. Возможно, я ошибался, но мне показалось, я заметил у нее в глазах испуг. Мы молча расстались, когда впереди замаячила городская водокачка. Я остался здесь, на болоте, и стоял до тех пор, пока Йонины загорелые ноги не скрылись за насыпью. До самого вечера я видел перед собой их упругое свечение.

Еще не пробило полночь, а я уже стоял возле веранды. Небо заволокло тучами. Болотный туман плыл над безлюдным полем и готовился заполонить всю улицу. Я чувствовал влажное прикосновение тумана. Какие-то бесформенные тела обвились вокруг меня, и когда я замотал головой, желая стряхнуть их с себя, сотни чьих-то пальцев с нежной остервенелостью забрались ко мне за шиворот, и по коже пробежал озноб, я похолодел от предчувствия того, что скоро все окончательно завершится. Это не был обычный озноб, ночь выдалась теплая, скорее, то было хорошо знакомое томительное ожидание, наверное, именно так заявляет на тебя свои права строгая и заботливая мачеха.

Я провел рукой по лицу. Как тогда, в Паланге. Мне хотелось стоять и выкрикивать слова. Но они не должны были напоминать книжные заимствования. В моем сознании по-змеиному извивался крик. У моря возле черной воды на липкой земле громоздились какие-то обломки. Улитки странной формы, изнемогающие от жажды крабы, гниющая рыба да еще какие-то папоротники повисли возле самого лица, и разорвать эту завесу из привидений не было никаких сил.

Я обернулся. На веранде меня ждала Йоне. Даже не заметил, как она вылезла в окно. Я вбежал на веранду, схватил Йоне за руки и потянул за собой на улицу. Мы почти бегом добрались до железнодорожных путей, по которым давно не ходили поезда, зато здесь по-прежнему стоял семафор. Я сжал девушку изо всех сил, так что напряглись мускулы, а Йоне закричала. Потом впился в ее губы, и в тот же миг мои руки, крепкие и безжалостные, опрокинули ее на траву. Перед глазами блеснула ее нагота: бедра, темный треугольник внизу живота, и, когда я на минуту оторвался от девичьих губ, чтобы вобрать в легкие побольше воздуха, услышал ее резкий, гортанный крик.

Йоне кричала, а я снова видел перед собой черное море, груды больших каменных осколков (на самом деле это были сброшенные в кучу шпалы), я видел улиток странной формы, крабов, рыб, папоротники — все это сейчас надвигалось на нас. Йоне кричала, когда-то я уже слышал этот крик, тогда у меня не было ни рук, ни ног, и я комочком катился в незрячей тьме. Йоне кричала, и пульсировавшая во мне кровь, казалось, вот-вот хлынет из набухших жил. Ладонью я зажал Йоне рот. Она затихла, и я взял ее.

Когда все закончилось, я произнес:

— Оденься.

И пока она приводила себя в порядок, я не отрывал взгляда от семафора. Того самого семафора, покосившегося, с выбитыми сигнальными стеклами, с нацарапанными на нем ругательствами, с нарисованным сердцем. Повернулся я к ней как-то очень нерешительно.

— Ну, с тобой все в порядке? — спросил я.

— Ты порвал мне платье, — ответила Йоне и заплакала навзрыд.

— Идем домой. Ты держись рядом. Я тебя не трону, — проговорил я, уставясь в землю. Мы вместе вернулись в город. Понемногу она перестала плакать, слышалось только равномерное шмыганье носом. У веранды мы остановились.

— Не сердись, — попросил я. Потом тихо прибавил: Ты могла бы подождать?

— Чего? — поинтересовалась Йоне. И мне полегчало от этого вопроса.

— Я очень люблю тебя, Йоне. Понимаешь, я погорячился, когда-нибудь позже все тебе объясню. Ты могла бы подождать, пока я устроюсь, подыщу себе место? Больше я так не буду. Обещаю.

Дрожащей рукой я дотронулся до руки Йоне, и она не отняла ее.

— Я женюсь на тебе, Йоне. Хорошо?

— Хорошо, — отозвалась она. И поцеловала меня в щеку.

— Иди спать. Завтра встретимся у озера. Договорились?

— Договорились.

И я ушел домой. Больше я уже не видел, не чувствовал и не слышал убаюкивающей ночи.

Конечно, любовь наша продолжалась. Три года. Мы встречались в сосняке, здесь, в Аукштойи Панямуне, в орешниках Еси, в моей комнате, у моего друга. И когда я начал обманывать Йоне, то все еще верил: в один прекрасный день мы поженимся.

Маленький городок. Серое озеро в котловине. Осушаемые болота, где по-прежнему бродили аисты, покрикивали чибисы, и порой слышались стенания утопленников, этих загубленных душ. Старый, разбитый, осклизлый тротуар. Трогательные в своей беспомощности маски. Духовой оркестр пожарного общества играл танго «Пантера» в темпе похоронного марша. Веранда в доме нотариуса. Семафор. Моя юность — прорвавшаяся стихотворением про повешенных и первой любовью.

Они втроем сидят в раздевалке на скамье и курят. Joe, Stanley, Гаршва.

— На следующей неделе отправляюсь в Филадельфию, — замечает баритон Joe.

— Зачем? Небось, девочка? — осведомляется Stanley. От него слегка попахивает. Он глотнул Whiskey. Stanley седой, хотя ему всего двадцать семь. У него дрожат руки, красный нос выдает наклонности его дедушки — обанкротившегося шляхтича из-под Мозыря. Он прямой и какой-то плоский. Stanley знает по-польски лишь несколько слов: Dziękuję, ja kocham, idź srać[39] и почему-то zasvistali-pojechali.

— Нет. Меня радиофон из Филадельфии приглашает. Они оплатят дорожные расходы, питание и отель, да еще в карман положу двадцать пять долларов.

— Ты их в банк положишь, — заверяет Stanley.

Круглое лицо Joe покрывается румянцем.

— Ну уж, разумеется, на ликер тратить их не собираюсь.

— А чего ж тогда краснеешь?

Joe сжимает кулак.

— Гороховая каша, — говорит Stanley и глубоко затягивается, жадно втягивая в себя сигаретный дым.

— Joe хочет петь. И это вовсе не смешно, — замечает Гаршва.

— А мне всегда смешно, когда разевают рот, — спокойно возражает Stanley.

— А сам себе ты не смешон? — спрашивает Joe.

— И сам себе тоже. В таких случаях я сую в глотку горлышко бутылки.

Stanley стряхивает пепел сигареты.

— У моей девчонки вместо пупка дырка, — неожиданно произносит он.

Гаршва переглядывается с Joe.

— Через два года и ты так же заговоришь. После двухлетней работы лифтером в голове все перемешается.

— Да и двух лет ждать не придется. У тебя в голове все перемешалось еще в утробе матери.

— Послушай, Stanley, — раздражается Joe.

— Красиво! Вот это нота. Си-бемоль, кажется, — констатирует Stanley. Joe удивленно за ним наблюдает. Stanley принимается насвистывать.

— Угадай, откуда? — Спрашивает он.

— Не знаю, — по-детски признается Joe.

— Это Моцарт. Аллегро. Симфония номер сорок. Си-минор.

Stanley поднимается, громко портит воздух: «угадай, откуда?» — задает вопрос и выходит в коридор.

— Странный парень, — говорит Joe.

Мы вдвоем выходим в коридор. Я должен сражаться и характером, и мозгами. Носиться в лифте и писать стихи. Это неважно, что я обессилел. Старичок Дарвин улыбается в окружении воспитанников Спарты. А кто мои ангелы-хранители? Несколько сумасшедших, которым и в раю не сыскать для себя спокойного местечка. Маленькая книжечка стихов — вот чего я жажду. Я даже начинаю молиться. Интересно, это знак силы или слабости? У меня не хватает сил искать ответ в книгах. Переизбыток. Выколи глаз, отсеки одну руку — предлагается в Писании. Который глаз и которую руку? Ведь я многорук и многоок. У меня сотни глаз и сотни рук.

И снова «back» лифт, снова lobby, снова девятый номер. Да, госпожа, нет, мисс, о да, масоны, кардинал, шиншиллы. Стрикт-стрикт по лугу, задрав хвост, разве это не высшая благодать? И зубами, и ногтями, и всем телом! И кровь, которая отныне уже не противна. И сознание, которого просто больше нет.

6

В 1941 году Антанас Гаршва партизанил. Красные отступали, оставляя Каунас. Разрозненное отступление под натиском немецкой армии порождало анархию. Иногда красноармейцы бросали оружие и засыпали прямо в придорожных канавах. Их могла взять в плен любая мирная девушка, и просили они только хлеба и воды. Бывало, что красные насиловали мирных девушек и протыкали штыками тех, кто попадался на пути. Партизанское движение возникло стихийно. Вместе с известием об отходе красных.

Борьба велась по принципу игры в прятки. Из гущи деревьев, из-под разрушенных мостов выскакивали человеческие фигуры и сцеплялись в смертельном объятии. Неизвестно откуда залетевшие пули прорежали листву, выбивали стекла в летних домиках Аукштойи Панямуне. А дни и ночи сменяли друг друга такие погожие, ясные, безветренные.

Антанас Гаршва патрулировал в Артиллерийском парке. Он получил задание: следить, не переправляются ли через Неман красные. Лежал на крутом берегу, положив рядом винтовку, и смотрел на воду. Светило солнце, чирикали воробьи. На той стороне Немана желтел песок и коричневым пятном выделялась аккуратно сложенная поленица дров. В чистое небо поднимался дым каунасских пожарищ.

Вдруг Антанас Гаршва уловил незнакомый звук. Какой-то ритмичный, затихающий стон не то женщины, не то ребенка. Ау-ау-ау, а-у-у-у. Когда звук оборвался, на воде послышался плеск, полетели брызги. Пуля, так ни в кого и не угодившая, бесцельно закончила свой полет.

Все это дошло до Антанаса Гаршвы значительно позже. А в тот момент он просто обернулся. И увидел молодого русачка, лет семнадцати, голубоглазого, с растрепанной прядью волос, которая воспета как «чубчик кучерявый» в одной хорошо известной песне. Винтовки у русского не было. Вытянув перед собой руки, он весь подался вперед, как бы изготовившись к прыжку.

Потом Антанас Гаршва провел долгие часы, стараясь припомнить каждую мелочь. Но это было невозможно. В память врезался сам результат, а напряженную схватку он почему-то не зафиксировал. Ему запомнились только отдельные детали, рельефные, четкие. Запах пота; красный туман в глазах; острый камень, который успел схватить; удары. Пуля по-прежнему неслась в пространстве, а удары уже затихали. Багровая завеса спала с глаз, зато красным туманом теперь окутало голову красноармейца, и красная мгла превратилась в кровь. Запах пота становился все резче. И Антанас Гаршва вдруг почувствовал: он снова обрел тело. Болели макушка, живот и левая рука.

Туман материализовался в человека. На берегу Немана, на гальке лежал труп русского. Пропал «чубчик кучерявый». Острым камнем Антанас Гаршва размозжил череп семнадцатилетнему красноармейцу. Какое-то время он рассматривал ладони убитого. Ногти и пальцы у того побелели. «Я убил человека», — подумал Гаршва. Но слова эти ничего не означали. Одинаково прозвучали бы и такие выражения, как: «сегодня чудесная погода» или «нет, спасибо, молоко я не пью».

В лифте временное затишье. Масоны пируют, кардинал обедает, танцы для молодежи начнутся около десяти часов. А пока в лифте ездят один-два человека. Но за световыми сигналами все равно приходится следить: за красным квадратом и зеленой стрелкой. Стихи про геометрические фигуры? Стихи про обессиленную пулю? Экстаз души… Я был чист душой, когда размозжил голову русскому, и святой Петр увидел всемирную церковь — в образе четвероногих, земных слизней, небесных птиц… когда одолел голод. Пей мою кровь, ешь тело мое. Уничтожай чужое тело, чтобы узреть кровь другого. Я — современный вампир, беспомощный, словно летучая мышь днем. Поэт, не написавший ни одного приличного стихотворения, А может, следовало бороться? И тогда бы моя душа расцвела всеми цветами, всеми красками?

Остается посмеяться. Громко. Вслух. Реальность существует. Болят макушка, живот, ноги, левая рука. Почему-то реальность любит бить меня прямо по макушке: пресс-папье, кулаком. А я даю сдачи. Человек палеолита все еще жив у меня в крови, благодаря чему я всякий раз выпрямляюсь. И я рисую собственных бизонов, чтобы затем мог убить их. Я религиозен. Магические наскальные рисунки и удар дубиной. Поэтические строфы на бумаге и удар камнем. Я был счастлив, разделавшись с русским. Угробил его по всем правилам. По всем законам гармонической схватки. Мои руки излучали платонические идеи, Бергсоново elan vital[40]. Я был тем самым сверхчеловеком Ницше. Очевидно, многословный Гегель заметил бы по этому поводу: план мира абсолютно рационален. Экзистенциалисты, наверное, сошлись бы в одном — я полностью выразил себя, а фаталисты объявили бы — я точно исполнил предопределение судьбы. А этот русский пускай выбирает для себя любую философскую систему. Чтобы объяснить собственное поражение. Я же победитель. И мне бы очень хотелось станцевать танец победителя где-нибудь в пустыне, у костра, размахивая дубиной. Ритуальный танец во славу своего Божества, частица которого на мгновение вселилась в меня.

На мгновение? А может, я насилую себя и мне ближе средневековье, именно средневековый дьявол наседает на меня? Он виснет на мне и время от времени сдавливает мое горло. Впрочем, какая разница? Отель, Неман, Калифорния, на том или на другом полюсе. Удушить тебя пытаются на всех континентах. И тут сразу включается анализ. Надоедливый. Я, я, я, я — остальные не важны. Я — центр вселенной. Бог, который боится; Бог, который хотел бы, чтобы существовал еще старший Бог; Бог, желающий стать рабом и оставаться при этом Богом. Психиатр вырвет чистый листок и запишет название болезни. Святой Петр вытащит карточку с тремя обозначениями: небо, чистилище, ад. Какое из этих мест он отметит красным карандашом? А может, ему заблагорассудится записать в моей карточке: и да пребудешь ты со своей душой? Может, посоветует молиться? Но я молюсь, молюсь.

Я очень люблю службу в храме во время майских престольных праздников. Запах ладана в городском деревянном костеле. Грубоватые изваяния святых. Мелодичный звон колокольцев. Красно-белое одеяние мальчиков-служек. Толстые восковые свечи. Они напоминали мне о душах умерших прихожан.

Потрескивало пламя, и казалось, сама вечность совершает медитацию. Ксендз склонялся перед алтарем, и крест у него на спине при этом изгибался. Я разглядывал накрахмаленные покрывала воздуха. Слушал антифон.

Открывались рты, и под сводами разносилось пение, умилявшее нестройностью голосов. Диссонансом звучало стариковское карканье, но оно как бы отфильтровывалось. Там, под куполом, плыла чистая мелодия. Я стоял на коленях, запрокинув вверх голову. Мой Господь Бог невидимыми руками ухватил ангельские крылья и выдувал из себя Святой Дух. Он был двуликим. Словно Янус. Левая часть лица — Иегова, правая — Иисус Христос. Так я представлял себе Святую Троицу.

Совсем как старый еврей, я втягивал носом запах ладана. Это был ливанский кедр, передо мной открывали сундук Пандоры. Это был Иов, лежащий в пустыне, лицом к пескам. Это было колыхание волн в Красном море. Это была рука Христа, благословляющая прокаженных. Это Он ступал по воде, это Его следы отпечатались на дороге, ведущей на Голгофу. Это был плач двух женщин. Марии и Магдалины. Они оплакивали своего любимого.

Антифон. Тебя мы призываем! Тебя, Тебя, Тебя!

Ах, бедный Достоевский, соединявший рыдающих влюбленных и искавший выход в бесполом Алеше.

Осколки не склеить. Они отскакивают друг от друга, как камни от тела женщины, уличенной в прелюбодеянии в древнем Иерусалиме. Зато камни наносят удары в грудь, в живот, ломают кости.

Не по всем дорогам ходит Христос с воздетой рукой, не всех успевает Он предупредить. Пути сказки и людской тоски-кручины тоже расходятся.

В маленьких лавчонках тщательно сортируют апельсины: крупные отдельно, мелкие отдельно. В банках — счета. В статистических бюро — еженедельные цифры будущих катастроф. В военных штабах — ежегодный урожай новобранцев.

О, мой Христос, я склоняюсь перед Тобой, потому что Ты тосковал по сказке. А ты, Платон, мне немножко смешон, ибо аккуратно складывал свои идеи подобно тому, как на образцовой лесопилке складываются обструганные доски. И ты проглядел, прозевал мощные торнадо, которые к чертовой матери смели все твои дощечки. Конечно, тебе дозволено начать все сначала. Но перед этим перечитай-ка друга и поклонника твоих идей, Бальзака. Поколения приходят и уходят. Одни сменяют других. Страдание, безумие, невостребованность остаются.

Одинокий человек погружен в раздумья в своем лифте. Ухватившись за рычаг, он предается медитации. Я боюсь покоя. Покой обволакивает меня. Уж лучше страх. В аду позволено мечтать о потерянном рае. Да, нужны огромные котлы; рожи чертей и кипящая смола; крики и зубовный скрежет; волосы встают дыбом, когда листаешь старые молитвенники, псалтыри. И тогда уже нужна. сказка про рай; а рай потому и превратился в рай, что никогда не был потерян.

Осколки касаются друг друга. Но я не могу их соединить и, словно ребенок, раскладывающий картонные вырезки-картинки — дорога, речка, горы, косуля — снова и снова делаю эту попытку. Ребенок щелкает языком, пейзаж готов.

Неприятно стоять у стены и смотреть на руки мучеников, их ладони пусты, в них не зажат камень. Это хороший покой. Нехороши лишь черные свечи в серебряных подсвечниках. Нехороша и эта женщина, у нее неодинаково нарумянены щеки, и она даже не смахнула пудры со своего носа с горбинкой. Нехорош красный половичок у меня под ногами. И вообще, у меня нехорошее предчувствие. Мне не нужен покой. Мне нужны муки.

Эляна входит в лифт, в руке у нее семирожковый подсвечник, пламя каждой свечи так и рвется прочь. Эляна — иерусалимский еврей у стены Плача. Эляна — русалка, пришивающая свой оторвавшийся хвост. Эляна — согбенная кариатида, над ее головой покачивается костел св. Оны-Анны. Эляна — бейсбольный мячик, затерявшийся в траве. Эляна — маленькая девочка, я так любил ее целовать в детстве.

Что испытывал святой Антанас, когда ему перестали мерещиться черти и женщины? Что испытывали тысячи несчастных, когда их согнали в газовые камеры и сопливый еврейчонок вопил у ног матери, а мать кусала себе пальцы? Что чувствовали те люди, которые обратились в камни от холода на лесоповале там, далеко на севере?

Gnothi seauton

I thank God, that I was born

Greek and not barbarian

Mantike mantike

Noumenon noumenon noumenon

Epiphenomenon

Naturalism poetically expressed…

Associations of mathematicians? Chemists astronomers,

business corporations, labor

organizations, churches are trans —

national because…

Becouse I love you Ilinaa

Mantike mantike

Nike

No No No Noumenon

Gnothi seauton[41]

Звучит совсем как авангардное стихотворение, не так ли?

7

Антанасу Гаршве надо было свернуть на вторую Северную улицу. Он стоял на перекрестке. Тут как раз находилась аптека, и старичок-провизор старательно вытирал бутылочки, осторожно расхаживая между полками. На другой стороне улицы толстая расплывшаяся еврейка дремала возле ящиков с овощами и фруктами, похрапывая и упираясь руками прямо в золотистые апельсины.

Гаршва выжидал. Ему был виден угол дома, где жила Эляна. Точное расположение ее квартиры он не знал. Перейти улицу не решался, чтобы не очутиться под контролем, его могли увидеть из окон дома. Провизор несколько раз бросил понурый взгляд на Гаршву, прошлепал к кассе, запер ее и положил ключ в карман. Затем занял позицию у двери, ведущей во двор. Его аптеку уже ограбил как-то днем весьма похожий субъект с довольно симпатичной физиономией.

И вдруг неожиданно из дома вышла Эляна. На ней была широкая клетчатая юбка, белая блузка. Она огляделась, как будто не знала, где находится. Гаршва быстрым шагом направился к ней. Старичок-провизор коварно ухмыльнулся и опять вернулся к своим бутылочкам. От громкой поступи Гаршвы проснулась еврейка и принялась зевать во весь рот.

Они стояли лицом к лицу.

— Здравствуйте, — сказал Гаршва.

— Здравствуйте.

— Куда направляетесь?

— В магазин.

— Здесь неподалеку есть парк. В нем, правда, застрелили раввина. Если у вас есть свободная минутка, мы могли бы прогуляться. Увы, раввина убили вечером. Днем в парке спокойно. Раввина застрелил восемнадцатилетний парень, ему хотелось попасть в движущуюся мишень. Раввин, очевидно, мысленно беседовал с Иеговой. В парке стоят скамейки, а на другой стороне East River — небоскребы. Думаю, час или полтора можно побродить, сейчас одиннадцать.

Эляна смотрела на Гаршву, точно не узнавая, и тот проговорил:

— Мне трудно забыть поездку на пляж в Jones Beach. Так давно это было. Почти что позавчера.

— Вот уж не думала, что вы придете, — произнесла Эляна. Слова прозвучали с теми же самыми нотками.

— Проснувшись сегодня поутру, я и сам не знал, — ответил Гаршва. — Захотелось услышать про головы тех дворян.

— Хорошо. Пойдемте. Я бывала в вашем парке.

«Когда они лежат вдвоем… выглядят точь-в-точь как мы с Мишей», — подумала толстая, расплывшаяся еврейка. Когда они проходили мимо, в ее глазах промелькнула утраченная мечтательность.

«У этой леди есть муж. Муж работает, а леди не работает, поэтому поработает сейчас с ним», — подумал провизор. Когда-то его оставила жена и когда она умерла, он даже не пошел на похороны, больше не женился, так и жил один.

Они шли молча. Опущенная голова Эляны и согнутые плечи Гаршвы; грязная Bedford Avenue с уличными киосками, где торговали газетами выходцы с востока; толпы разных типов возле лавчонок с фруктовой водой, промышляющих исключительно на скачках; юные ковбои на велосипедах, увешанных колокольчиками и дудками; провалившиеся плиты тротуара; запах чеснока, лука, отбросов; глухая печаль, серая тоска, которую не в состоянии развеять золотистые апельсины, золотое солнце, золотые часы и кольца в витринах; золотистые волосы у девушки, застывшей в дверях химчистки, голубая полоска неба, сверкнувшая в просвете переулков.

Теперь они вдвоем подошли к огромной площади, которую Гаршва называл парком. Тут были и специальные бейсбольные площадки, цементные стенки, о которые можно бить мечом, редкие деревья, трава, скамейки. Они сели на скамейку. Перед глазами маячили здание школы, пара башен-небоскребов, цистерны с бензином.

— Это будет наша первая и последняя встреча. Возможно, у вас ошибочное представление обо мне… Мы с мужем — образцовая пара.

— Простите, если таково ваше желание, то я пойду к себе.

Гаршва вцепился руками в скамейку. Потом прибавил еще раз:

— Так я пойду?

— Почему?

Гаршва с изумлением заглянул Эляне в глаза. Полный покой, спокойное любопытство и даже какая-то материнская участливость.

— Почему? — Повторила Эляна. — Это единственная встреча наедине. Муж пригласил вас в гости. Я тоже присоединяюсь к его приглашению.

— Я не хотел вас обидеть, — проговорил Гаршва.

— Знаю, — откликнулась Эляна.

Гаршва достал пачку сигарет, и они закурили.

— Буду с вами откровенен. Я кое-что ищу.

— Наслышана о вас.

— Да? И что же вы слышали?

— Слышала, что волочитесь за девушками.

— Это еще не все. Говорят, я разрушитель. Говорят, наслаждаюсь собственной кислятиной. Повторяю. Ищу. Уже целую неделю бьюсь над несколькими строфами.

— Мне нравятся ваши стихи. Они хороши своей незавершенностью.

— Не умею придавать стихам законченный вид. Мне не достает успокоенности. Мой мир раскалывается. Я деталист, не умею покупать оптом. Зато ценю осколки. Хочу описать падение в ад. В настоящий момент ищу решение. В моем стихотворении присутствует мальчик… Его мать умирает в соседней комнате. Дверь заперта, мальчика туда не пускают. Он наблюдает за ползающей по стене синей мухой. Вот-вот она доберется до окна, а форточка открыта. Интересно, муха улетит или останется в комнате?

— Я вроде понимаю, о чем вы, да… муха улетит. И когда мальчика впустят к умирающей матери, он будет жалеть, что синяя муха улетела.

Незнакомый, какой-то новый трескучий тон окрасил слова Эляны.

— Спасибо за подарок, — произнес Гаршва. — Эляна посмотрела на него вопросительно, и в ее взгляде таился страх. — Я не ошибся. Знал, что нуждаюсь именно в вашей помощи. Тогда, в автомобиле, вы решили: меня с монашкой заставили поблуждать головы умерших дворян. Уже интуитивно я понял: только вы разрешите эту загадку с мальчиком в запертой комнате.

— Так ведь я бывшая учительница гимназии. И люблю Вильнюс, — сказала Эляна.

Она тщательно загасила окурок каблуком туфельки, и Гаршва заметил, что шов на правом чулке и сегодня у нее ушел куда-то вбок. Еще она не очень аккуратно наложила на кожу слой пудры, чрезмерно жирно подвела брови, слишком ярко намазала губы, и вообще, нынче Эляна уже не выглядела той серенькой женщиной, какой смотрелась позавчера на пляже. В ее сероватых глазах минуту назад промелькнул страх, и Гаршва понял, откуда ему знаком этот взгляд. Он отражался в зеркале, в которое Антанас глядел, когда горло сдавливали невидимые руки.

— Знаю, знаю. Воспоминания означают старость. О нет, мне всего лишь тридцать два года. Тут речь идет о старости переселенцев. И меня разбирает зло. Знакомые дамы очень много говорят о прошлом. Они вспоминают моды, лица, сервизы, служанок. А я вспоминаю изваяния, головы дворян, статуи на крыше Кафедрального собора, каменную стену на кладбище Расу, колонны в университетском дворе… Просто я похожа на своих знакомых.

Она умолкла и какое-то время смотрела на башни небоскребов. Гаршва зашевелился, но Эляна опередила его.

— Догадываюсь, что вы посоветуете мне. Кстати, ваши стихи и статьи я читаю. Даже пыталась идти по вашим стопам. Да, я видела в маленькой галерее лежащую женщину Модильяни. Магическая желтизна, византийская печаль, писали вы. Фреска сродни фрескам из храмов Луксора, цитировали вы Cocteau. В музее современного искусства я рассматривала вашего Soutine, застывшую кровь в складках одежды молодого еврея. В Метрополитен-музее я старалась вглядеться в чистоту орнамента на персидских миниатюрах. И в музее природы я обнаружила ту самую копию головы круглой формы, метеор из прошлого, упавший в пустыне, кажется, так вы писали. Но больше я не пойду любоваться ими.

— Почему?

— Больше не пойду, — повторила Эляна.

Гаршва поерзал на скамейке.

— Опять хотите убежать? — поинтересовалась Эляна, и Гаршва засунул руки в карманы.

— Наоборот. Я несколько разволновался. Вы читатель, который помнит целые предложения. И вы еще говорите: «я больше не пойду смотреть на них».

Эляна рассмеялась. Впервые Гаршва разглядел ее зубы. Мелкие, правильные, голубоватые. И хорошо залеченные, с аккуратными пломбами. В ее смехе Гаршве вновь послышались трескучие нотки.

— Сколько вам лет?

— Сорок один.

— Какой вы ребячливый! Я представляла себе ироничного гражданина. А вы волнуетесь, точно гимназист.

— А вы положите свои кулачки на сумку, — холодно отрезал Гаршва. — Коли я уж волнуюсь и даже засунул свои руки в карманы, чтобы не царапать спинку у этой скамейки, то вам следует перестать мять юбку. Лучше проделывать все это с сумкой, она кожаная.

Сквозь слой пудры проступил легкий румянец, пальцы дрогнули и застыли, ухватив складки юбки. Носки туфелек вонзились в гравий. На ногах заметно напряглись мускулы, губы тоже вытянулись, в них обозначилась твердость. Это длилось несколько секунд, постепенно напряжение отпустило Эляну, тело расслабилось, она откинулась на скамейке, совсем как работница во время перерыва.

— Простите. Я поэт, но иногда проглядывают и черты закоренелого прозаика, — тихо проговорил Гаршва.

Эляна не ответила. Два жирных голубя разгуливали по дорожке, лениво воркуя нутром, словно беременные женщины. Чернявый пацаненок, как сумасшедший, пронесся на красном велосипеде. Назойливо поблескивала брошенная неподалеку серебряная бумажка от конфет.

— Расскажите мне о своем Вильнюсе, — попросил Гаршва. У Эляны были мокрые ресницы. Она сидела все так же откинувшись, и на плотно сомкнутых губах поигрывала жалкая улыбка, вернее, то, что осталось от былой улыбки.

— Вы ошибаетесь. Меня отнюдь не разочаровали ваши стихи и статьи. Это уже моя вина. Из-за них меня начинает волновать мое прошлое. Когда я смотрела ваших художников и воспринимала ваши образы, мой Вильнюс проступал еще отчетливей, и мне делалось больно. Я верила: мои воспоминания будут утешать меня до самой смерти. Ваше творчество заставляет страдать. Оно — как кипящее масло, пролитое на раны.

— Вы — мой второй читатель.

— А кто первый?

— Я сам.

Эляна поднимается, но жирные голуби не из пугливых. Голуби ворочают своими головками, выставив коричневые глаза-пуговки.

— Мне пора домой, — говорит Эляна.

— Вы так и не рассказали, — по-прежнему сидя на скамейке изрекает Гаршва. Эляна разглаживает складки своей клетчатой юбки.

— Я пойду. Надо купить кое-что, обед сварить.

— Вы так и не рассказали, — стоит на своем Гаршва. Он уже тоже вскочил. Один из голубей зашагал вперевалку прочь, другой продолжал таращиться своими пуговками.

— А вы оставайтесь. Вернусь одна.

Эляна склонила голову. На изгибе шеи у нее темнела родинка, словно птичий глаз.

— Извините. Не могу больше. Может, как-нибудь в другой раз.

Гаршва увидел, что ресницы у Эляны увлажнились еще сильнее. Он взял ее за руку, и она не отдернула руку.

— Завтра? — одними губами спросил Гаршва.

Голуби улетели. С игровых площадок доносились глухие удары мячика о цементную стенку, солнце уже переместилось, все еще поблескивала серебряная бумажка, посверкивали узенькие лестницы на цистернах, и Эляна наконец отозвалась на его вопрос вопросом.

— Это обязательно?

Гаршва посмотрел на ее теперь уже сухие глаза, и ответ как раз совпал с ударом мяча.

— Обязательно.

— Когда?

— Завтра я работаю после обеда, с четырех тридцати. Если в десять часов вам подойдет…

— Буду ровно в десять, — произнесла Эляна, и Гаршва выпустил ее руку. — Не провожайте. Хочу вернуться одна. Прощайте. Я знала, что придете, — неожиданно сказала она.

И ушла. Мелкими торопливыми шагами. Клетчатая юбка шуршала издалека. Антанас Гаршва не отводил глаз от ее серых волос и белой блузки. Пока Эляна не скрылась за поворотом на Bedford Avenue.

Антанас Гаршва выпускает из кабины лифта боксеров-перестарков, они вываливают гурьбой. Боксеры ездят с этажа на этаж с бутылками виски и гостят одни у других в точно таких же однокомнатных номерах. Они нарочито громко хохочут и, сжав кулаки, имитируют удары, достававшиеся им или их противникам несколько лет назад. Один из мужчин, крепыш с приплюснутыми ушами и узеньким лбом, выходя, в шутку бьет Гаршву по плечу. Тот извивается всем телом, делает выпад и упирается кулаком в грудь крепыша. Приятели заходятся от смеха: «Молодец, парень! Врежь ему. У нас он целовал пол во втором раунде». Кто-то сует Гаршве в руку 25 центов. Боксеры удаляются по коридору, покачиваясь из стороны в сторону, и чувствуют себя от выпитого виски все еще молодыми и сильными. Гаршва закрывает дверь лифта.

8

В первый год прихода большевиков стихи и статьи Антанаса Гаршвы советские газеты и журналы просто-напросто не печатали. Творчество его именовалось реакционным и формалистским. Гаршва с отцом жили в летнем домике в Аукштойи Панямуне. Домик был небольшой. Четыре комнаты, кухня, крытая застекленная веранда. Две комнаты снимали у них землемер с женой — молчаливые люди, игравшие в свободное время в шахматы.

Отец Антанаса слонялся по саду, долго стоял под грушами (выписанными когда-то из Дании) и трогал еще незрелые плоды. Большевики лишили его пенсии, как кавалера ордена Гедиминаса, который высокопоставленные чиновники Литвы обязаны были покупать. Отец мало разговаривал с Гаршвой. Это его ощупывание плодов являлось своеобразной медитацией, продолжением того, что происходило с ним раньше на берегу Немана, когда он глядел на Пажайслис. Там теперь предавались медитации русские солдаты с винтовками и штыками, стоило кому-нибудь приблизиться, как они кричали: «Прочь!» Отец больше не брал скрипку. Она пылилась на стене, и когда однажды отец ненароком тронул струны, звуки отозвались, наверное, в его сердце, потому что отец сморщился, как будто наелся кислятины, а потом, приложив руку к груди, прошествовал в сад — эдакий старомодный кавалер с любовным посланием наготове.

В тот тихий летний вечер Антанас Гаршва сидел на застекленной веранде и писал. Перед ним росли кусты акации, деревянный забор отделял маленький мирок летнего дома от притихшей улицы. Светила лампа под абажуром в форме колокола, стоявшая на столе «на козьих ножках». В вечерней тиши заливался соловей.

Гаршва размышлял о том, что эти трели, жизнерадостные и мелодичные, многими поэтами немилосердно эксплуатировались, о них написано столько слащавых строк. Ему вспомнилось, как отец напевал, бывало, старинные литовские многоголосые хоровые песни, искренние, чистые по своей лирической атональности. Край был придавлен крепостным правом, и позже освобожденные рабы сумели-таки конкурировать с господами: они стали гармонизировать свои песни и переместили трескучий Олимп на север. Пяркунас, Пикуолис, Патримас, всякие жрецы и жрицы, импровизированные боги и их слуги срочно рядились в литовские национальные одежды.

Lole palo eglelo

Lepo leputeli,

Lo eglelo,

Lepo leputeli.

Звенели канклялес[42]

Lioj ridij augo.

На старинный лад щелкал, заливался соловей. Иегова забыл этот край. Все свое внимание Он сосредоточил на Малой Азии.

Комната была побелена. Простой некрашеный стол стоял у окна. Два стула. На гвозде висела шляпа из плохого фетра с изогнутыми полями. Антанас Гаршва разглядывал тяжелое пресс-папье с прожилками из искусственного мрамора. И рядом на столе стояла чернильница, вся в пятнах.

* * *

В непроходимых болотистых лесах — треугольные ели, шпили литовских храмов поднимались к звездам. Здесь собирался скользящий туман: ведьмы с растрепанными косами; маленькие оборванные домовые; свистящие в воздухе айтвары; выбравшиеся из земли духи, хранители здешних мест. Абстрактные боги, олицетворяющие природу, каждую секунду меняющие свое обличье.

Lole palo eglelo Lepo leputeli, —

заливался соловей. Оставалось забраться в лесную чащу и глядеть во все глаза, как елозят по земле ужи, таращиться на этот змеюшник. Оставалось, не раздумывая, погрузиться в долгую медитацию. Слова обретали значение магических формул. Таких же непонятных и значительных, как, например, рождение тумана. Оставалось следить за острыми языками пламени и поддерживать вечный огонь, пламя освещало ели — часовни, а храмом была вся огромная, необъятная земля. Родиться, жить, умереть. Раствориться в тумане, сидеть на высоких скамьях и иногда блуждать по знакомым местам — лесам и болотам.

А если накатывали вдруг страх и тоска, можно было вырезать из дерева странноватые фигуры, сильно напоминающие людей, и ставить их вдоль дорог. Тоскливый страх обнаруживал себя в продольных морщинах, в укороченном теле, в стойкой приверженности земным делам. Эти деревянные скульптуры, естественно, не конкурировали с природой. Человеческие черты проступали в сплетении узловатых стволов, в цепкой хватке корней, в течении рек и озер. Все вокруг было зачаровано. Печаль и страх охраняли живых.

Звенели канклялес.

Lioj ridij augo, —

заливался соловей.

Медовые соты, ржаные колосья, рута, тюльпаны и лилии. Ленивые сладкоежки медведи. Сосновая смола — золотой янтарь, пена Балтии, и янтарный песок, медлительно всасывающий эту пену.

* * *

Гаршва еще раз вытер тыльной стороной ладони текущую из носа кровь. Он поглядел сначала на свою измазанную руку, потом на чернильницу. Чернильница была наполнена до краев черными чернилами. Симутис тяжело дышал.

— В Неман выбросил, да? Выходит, прав Зуйка. Хорошо еще, что ты идиот. Только идиот и может в то же утро потащиться на автобусную станцию.

— У меня было две недели сроку, — шмыгая носом, ответил Гаршва.

— На веранде, — уточнил Симутис.

* * *

Калитка распахнулась. Двое мужчин поднялись на веранду и остановились перед Гаршвой. Два зеленоватых силуэта, освещенных настольной лампой. И древний мир тут же канул в небытие. Антанас Гаршва поднялся, упираясь руками в столешницу.

— Здорово, товарищ Гаршва, — приветствовал его поэт Зуйка.

В годы независимости он сочинял стихи по самому разному поводу. О войне, о Вильнюсе, о народных праздниках. В стихах было обилие восклицательных знаков и повторялось слово ЛИТВА. Он и теперь писал по разным поводам. О войне, о Москве, о коммунистических праздниках. Стихи его мало изменились. В них просто больше стало восклицательных знаков и появилось слово СТАЛИН.

Зуйка был невысокого роста, с миловидными чертами лица, с маленькой головкой, с волосами неопределенного цвета и воспаленными от бессонницы и пьянства глазами. А ручки пухлые, женственные, с маникюром, чистые. Зуйка постоянно на них поглядывал. Второго посетителя Гаршва не знал. Высокий, широкоплечий, с выдающимися скулами, с низким лбом, с выпирающим подбородком — очень уж он походил на фабричного мастера.

— Товарищ Симутис. Четыре года отсидел в тюрьме, — пояснил Зуйка. Пухлая ручонка взметнулась вверх и снова вытянулась вдоль туловища, как будто Зуйка был полицейским-регулировщиком, указывающим направление движения.

— Присаживайтесь, — пригласил Гаршва и сел сам. Зуйка опустился на лавку. Симутис привалился к оконной раме веранды и поставил правую ногу на белую дачную скамейку. Ступня его выглядела непропорционально длинной в черном грубом полуботинке.

— Не удивляйся, что заявились к тебе вдвоем ночью, — ласковым тенором проговорил Зуйка. Гаршва смутился. Они были мало знакомы, и это обращение на «ты» его удивило. Зуйка схватил со стола исписанный лист. Оба прикинулись детьми. Гаршва попытался вырвать лист, а Зуйка спрятал его за спиной. Такую вот затеяли игру. Симутис резко выпрямился и сел на лавку между Гаршвой и Зуйкой. После чего Зуйка смог прочитать написанное. Губы его скривились в саркастической усмешке.

— Типичный декаданс с примесью буржуазного фольклора, — изрек Зуйка.

— Это первая редакция. Стихотворение еще только начато, — ответил Гаршва и сразу понял, что почему-то начал оправдываться. И тогда он сказал спокойным, размеренным тоном: «По какому праву вы являетесь сюда ночью да еще контролируете меня?»

— Спокойно! Трудовой народ имеет право контролировать. И товарищ Симутис тоже, так как несет почетную службу в органах НКВД.

Пухлая ручонка повторила жест полицейского-регулировщика. Какой-то миг все молчали.

«Я не должен, не должен бояться», — подумал про себя Гаршва, а вслух произнес:

— Если я точно помню, одна строфа вашего стихотворения звучала так:

Вокруг мы все опять свободы звуки слышим,

Так сохрани ее навек!

Мы светлым образом Вождя живем и дышим,

Наш друг, отец и человек!

Неделю назад я вроде читал несколько иной вариант:

Вокруг мы все опять свободы звуки слышим,

Так сохраним ее навек!

Мы с громким именем стрелка[43] живем и дышим,

Наш брат, наш смелый человек!

Ваша техника заметно улучшается. «Светлый образ Вождя», безусловно, удачнее «громкого имени стрелка». Поздравляю.

Симутис покосился на Зуйку.

— А тебе известно, что руководитель Союза стрелков угрожал мне?! — завизжал Зуйка. — Да что там мне! Моим престарелым родителям тоже. Обещал прогнать их с земли, разорить. Грозился по миру с сумой пустить! И я капитулировал, верно, но знай: первая редакция как раз была второй, я поменял слова. Под нажимом сделал это. Я уже много лет пишу о Сталине, пока вы подражали всяким там прогнившим измам!

— Между прочим, несколько раз видел вас с руководителем Союза стрелков в ресторанах. Неужто он оплачивал счета с угрозами?! — с улыбкой спросил Гаршва.

— Ложь! — только и смог произнести Зуйка.

Симутис взял исписанный лист бумаги и стал читать.

— Что-то не очень понятно, — тусклым баритоном заметил он.

— И никто не поймет. Словесная акробатика, за которой скрывается буржуазная агитка, — вклинился Зуйка.

Симутис уставился в бумагу, как будто там ничего нельзя было разобрать.

«Кажется, я начинаю приходить в себя. Надо любым путем выкрутиться», — смекнул Гаршва и начал объяснять.

— Дело тут простое, товарищ Симутис. Вы видите перед собой заготовки. Хочу написать стихотворение на тему народных песен. К сожалению, техника у меня слабовата, где уж мне тягаться с любезным Зуйкой, одной редакцией никак не обойдусь. Вот когда закончу — сразу станет понятно народу.

— Да он же выкручивается! Сидит на двух стульях, — принялся разоблачать Зуйка, подавшись к Симутису. Его пухлые ручонки покоились теперь на столе, и при свете лампы хорошо было видно, какие они изнеженные, с ямочками, с тщательно отполированными ногтями.

— Вон любезный Зуйка тщательно ухаживает за своими ногтями. А ведь это не свойственно пролетарскому поэту, — миролюбиво заметил Гаршва. Зуйка забарабанил своими пальчиками по столу. Но тут Симутис положил исписанный лист бумаги на место и заговорил.

— Не очень понятно, но мне нравится. В детстве в деревне доводилось слышать народные песни. Красиво. Особенно приятно слушать их по вечерам. Это ведь тоже песня. И я думаю, народная. Если сумеете показать страдающий от господского гнета народ, и он будет петь… Если в конце у вас взойдет сталинское солнце, думаю, нам подойдет. Все великие поэты писали про народ. Страздялис, Донелайтис, да?

— Правильно, товарищ Симутис.

— Ну вот, пытайтесь и вы. Но не забывайте. Время угнетения кончилось. Впереди светлое будущее. Хотелось бы прочитать это стихотворение, когда завершите. Вы когда думаете его закончить?

— Думаю, недели или двух хватит.

— Хорошо. Скажем, недели через две придете ко мне с этим стихотворением, товарищ Гаршва, — принял решение Симутис. Он поднялся. Встал с лавки и Гаршва. Зуйка по-прежнему оставался сидеть и все также барабанил пальчиками.

— Надеюсь, станешь нашим, — проговорил с теплотой Симутис, пожимая руку Гаршве.

— Товарищ Симутис, я тебе все растолкую, — многообещающе прошептал Зуйка, тоже поднимаясь.

— Ничего, через две недели разберемся. Спокойной ночи, товарищ Гаршва.

— Спокойной ночи.

Единственное окошко было зарешечено. По бокам висели ситцевые, когда-то светлые занавески. В углу стояла эмалированная плевательница. В слизкой каше соплями плавали желтые окурки. Валялись окурки и на грязном паркете. Симутис перехватил взгляд Гаршвы.

— Сейчас ты у меня на карачках выгребешь языком все окурки из плевательницы, — заявил он и сел на край стола. Гаршва по-прежнему шмыгал носом. Кровь все еще текла. Он услышал автомобильный гудок и увидел синюю муху. Она медленно ползла по оконной решетке.

— А ну-ка скорей!

Соловей заливался. Ведь он не исполнял обязанности секретаря высокомерного или чрезвычайно чувствительного поэта. Он просто — соловей. Lole palo eglelo — многоголосая хоровая песня. Скользящий туман — души умерших. Сказка — забытый язык.

Антанас Гаршва писал. В глубине сознания рождалось ощущение спокойной неотвратимости. Соловей смолк. В вышине над забором посветлело. В соловьиной песне Гаршва пытался отыскать утраченный мир. Ведь точно так же эта неприметная пичуга щелкала, заливалась тысячи лет назад. В ее пении был сокрыт какой-то шифр, угадывался первый понятный иероглиф.

Гаршва засвистел, подражая уснувшей птице: «Я пишу сказку. Я верю в нить Ариадны, верю в интуицию. Реставрацию прошлого я оставляю исследователям древних религий. Пускай себе спорят». На бумаге из плохой древесины живут две стихотворные строфы. В погибшем мире росли деревья и кустарники. Ель, сосна, липа, дуб, береза, можжевельник.

* * *

Симутис сполз со стола и остановился перед Гаршвой.

— Я жду.

Гаршва молчал. Он получил удар в живот и осел на пол. Внутри образовалась пустота. Сознание улетучилось, потом снова вернулось. Он почувствовал какую-то вонь.

Его прохватил понос.

— Что, наложил в штаны, поэт?

* * *

Они оба ушли. Хлопнула калитка. Над Артиллерийским парком разлилась заря. Гаршва смял исписанный лист и сунул в карман. «Надо бежать, бежать. В деревню». Он потушил лампу. Обошел комнаты. Открыл дверь в спальню к отцу. Ночная рубашка у отца распахнулась, грудь ровно вздымалась, и видно было, как шевелится пук седых волос. Отец спал с открытым ртом. Пахло старческим потом. Красное одеяло бугрилось в ногах. «Пускай спит. Сбегу, не попрощавшись». Гаршва притворил за собой дверь. Он надел поношенный пиджак и отправился на кухню. Там выпил два стакана молока. Съел ломоть хлеба. После этого закурил папиросу и вышел на улицу. Скомканный лист он разорвал, шагая вдоль Немана. Клочки бумаги бросил в воду. Сбившись в кучу, они поплыли к мосту.

* * *

Гаршва попытался подняться. Не хватило дыхания. Живот и ноги сделались какими-то неподвижными. Тогда он стал передвигаться с помощью рук, подтягивая следом туловище. Словно собака, которой переехало ноги. Он полз к плевательнице. И при этом по-собачьи повизгивал. Оставалось проползти каких-нибудь пару метров. Гаршва остановился.

— Скорей!

— Да здравствует Бабочкин, — тихо воскликнул Гаршва.

— Кто такой?

— Он хорошо сыграл Чапаева.

Симутис схватил со стола тяжелое пресс-папье.

— Будешь ползти?

— Не бей, не бей! — завопил Гаршва. Он прополз еще кусок. Плевательница была совсем рядом. У него начали дрожать руки, и он распростерся на полу.

— Встать! — велел Самутис.

— Да здравствует Бабочкин, — прошептал Гаршва.

Он поднялся, его била мелкая дрожь. И по-прежнему переполнял страх. «Я сделаю все-все, я засуну туда язык, только бы он не бил меня!»

У самого его носа находился полуботинок Симутиса. От него несло ваксой, и этот резкий запах, пожалуй, перекрывал вонь испражнений Гаршвы. Гаршва вскинул глаза, по-детски улыбнулся и, глядя прямо в выдвинутый вперед подбородок Симутиса, произнес:

— Не хочу.

Симутис обрушил ему на макушку удар пресс-папье.

* * *

Антанас Гаршва пришел в себя на веранде. Он лежал на скамейке, перед ним стояли Симутис и мужчина в белом халате.

— Очнулся? — спросил Симутис.

Гаршва согласно моргнул.

— Добро. Я тебя пожалел. Слышишь, что говорю?

— Слышу. Пожалел.

— Отлично. Теперь слушай. Ты шел по улице Первого мая. Хотел перейти на другую сторону. Больше ты ничего не помнишь. Повтори.

— Я шел по улице Первого мая. Хотел перейти на другую сторону. Больше ничего не помню.

— Правильно. Тебя задел автобус. Ясно?

— Ясно. Задел автобус.

— Добро. Выздоровеешь, опять будешь писать.

— Хорошо. Буду писать.

— Ты мне нравишься. Я погорячился. Однако… тебе же на пользу, думаю. Уверен, станешь нашим. Поправляйся. Пиши.

Симутис и мужчина в белом халате удалились. За забором загудела машина. Гаршва потрогал голову. Она была забинтована.

* * *

Антанас Гаршва выздоровел. На макушке остался волнистый шрам. Он засел за длинную статью «Гуманизм в советской литературе», но так и не закончил. Литву заняли немцы. Около двух лет Гаршва работал в книжном издательстве. Вычитывал корректуру и ничего не писал.

Сначала умер отец. Он часами ковырял в носу и молчал, словно набрав в рот воды, затем начинал стонать. Его отвезли в больницу. Отец умер от рака мочевого пузыря, но прежде долго мучился, потому что сердце было крепкое. Землемер с женой съехали с квартиры. Антанас Гаршва остался один.

Покой постепенно обволакивал его. Он потерял счет дням и часам. Засыпал прямо у стола. Не отвечал на вопросы своих коллег писателей. И однажды не пришел в издательство.

Коллеги привезли к нему врача. Врач определил: Гаршва не опасен, его не надо класть в больницу. Иногда к нему из города приезжал врач, иногда его навещали писатели с тощими узелками, в которых приносили еду, они же снабжали его деньгами, но купить на них что-нибудь было практически невозможно. Гаршва снова начал говорить. Коротко и очень сжато. Врач и его приятели из издательства решили: Гаршва выздоровеет.

Стояла ранняя осень, и он слонялся по саду. Часто срывал листья вишни и подолгу их разглядывал. Лист — это своеобразная карта, на которой он искал утраченные пространства.

Прожилки на вишневом листе — точь-в-точь как на носу римского сенатора, и вообще это — каменная стена, надежная, крепкая. Вокруг трава. Цезарь стоял на коленях и писал на дощечке. Gallia omnis est divisa in partes tres[44]. Варвары увенчали свои головы венками. Зелеными. Был праздник. Где? Возле моря. Lole? Lepo. Eglelo? Ты прав, древний балт. Смотри же часами на волны Балтии. Смотри на вишневый лист. И поменьше переживай. «Широко раскачиваясь на темных вечерних волнах…» — нет, это не по мне. Кривые сосенки у моря. Смола стекает по стволу, падает на песок, и ее подхватывают волны. Драгоценный камень в венецианском плетении. Римский сенатор держит на ладони кусок янтаря. «Он красивее золота», — говорит сенатор, потому что сундуки его полны сестерций, а янтарь у него один. Augo? Ridij. Skambino? Palo. Древний балт, тот, что с музыкой в ладу, покажи мне, балт, дерево, которому ты молился. Разве оно приказывает? Нет. Значит, оно несет покой? Да. Погляди на дым, который поднимается в небо, на полевицу, на летящую птицу. На вишневый лист. Это тебе по силам.

У Гаршвы постоянно случалось расстройство желудка. Он то и дело бегал в деревянную будку, в двери которой отец вырезал дырку — кривоватое сердце. Гаршва торчал в уборной и сквозь эту дырку в виде сердца видел клочок неба.

«Охлади мою грудь своей хладной волной», — декламировал он. И думал о том, что надо бы дописать стихотворение, которое он разорвал когда-то и выбросил клочки в Неман. Но у него не получалось. Возникали просто отдельные слова. Lalo, балт, римский нос, skambino, небо, янтарь. Через месяц врач вылечил Гаршву от поноса.

* * *

Женя явилась к нему под вечер, чистая, намытая, не слишком постаревшая, как это бывает у очень мелких женщин. Гаршва сидел на веранде. На скамейке лежал пучок веток акации. Антанас держал точно такую же ветку, обрывал листочки, словно гадал «любит — не любит», и бросал наземь.

— Здравствуй, котик, — проговорила Женя. — Слышала, приболел. Один твой друг сообщил мне.

Гаршва хмыкнул и молча продолжал обрывать листочки. Женя поставила на стол чемодан.

— Привезла, вон, масла, сала, яиц. Я тебя не забыла, котик.

— Рад за тебя, — откликнулся Гаршва.

— Красиво тут. Можно я осмотрю комнаты?

— Ступай, — разрешил Гаршва.

Спустя минуту Женя снова появилась на веранде.

— Неплохо. Не мешает убраться.

— Коли не лень, пожалуйста, — согласился Гаршва, обрывая листочки у последней ветки. Женя ласково провела пальцами по его шее.

— Могу я у тебя поселиться? Ты ведь один?

— Один. Только продуктов у меня маловато.

— Не беспокойся. Мы с тобой раздобудем еду.

— Мы с тобой раздобудем.

— Думаю, это место подойдет, — проговорила она как бы невзначай, про себя.

— О да, место, конечно, подойдет, — согласился с нею Гаршва.

— Ты уже догадался? — удивилась Женя.

— О чем?

— Ну, что я задумала?

— Полагаю, что-нибудь стоящее?

Женя внимательно оглядела Гаршву.

— Скажи «раз».

— Раз.

— Два.

— Два.

— А сколько будет дважды два?

— Четыре?

— А двенадцать плюс пятнадцать?

— Двадцать семь. Ты, что, арифметике учишься?

— Вроде ты в порядке, — констатировала Женя. Вдруг она наклонилась к нему и прошептала:

— Скажи. Я — Антанас Гаршва.

— Я — Антанас Гаршва. Был и буду. Во веки веков, аминь, — прошептал Гаршва.

— Ну, ты почти в порядке. Ладно, пошла жарить яичницу.

В ту ночь Гаршва вспомнил давно забытые вещи. Он переспал с Женей и за завтраком умял яичницу из четырех яиц с салом.

Женя завела с ним обстоятельный разговор на второй день своего пребывания. Был вечер, и желтая круглая луна медленно проплывала над Артиллерийским парком.

Этой теплой осенью сильно пахли акации. Поскрипывала рассохшаяся скамейка на веранде. На столе стояло масло, лежали ломти хлеба. Женя поднялась и стала убирать со стола. И когда все сложила на деревянный поднос, попросила:

— Включи свет.

Гаршва нажал на кнопку. Женя тщательно протерла столешницу.

— С завтрашнего дня займусь бизнесом, — объявила она вдруг.

— Хочешь открыть магазинчик? Неприбыльно все это. Товаров сейчас нет, да и покупатели не потащатся в такую даль.

Женя сердито сверкнула глазами.

— Ты что, дурак или просто придуриваешься?

Гаршва отвернулся от нее. Сквозь стекла веранды он наблюдал за луной — полнолуние всегда притягивает.

— Послушай, котик. Мой бизнес все тот же.

— О, — произнес Гаршва, не отрывая взгляда от луны. Она как раз уселась на трубу казармы рядом с гауптвахтой и очень напоминала человечка, которых рисуют дети.

— Понимаешь, хочу здесь заняться своим бизнесом. Мы бы с тобой неплохо заработали.

— А сколько будешь платить за квартиру?

— По крайней мере, ты будешь сыт, я тебя одену, станешь спать со мной бесплатно.

— Божественная перспектива.

— Согласен?

— А на какую клиентуру ты рассчитываешь?

— На немцев. Да ты не бойся. Простым солдатам я не даю. У меня теперь высокая марка.

Гаршва рассмеялся.

— Мой знакомый пекарь — директор табачной фабрики. Кордебалет занимается распределением квартир и ордеров на материалы. Кларнетист из Бремена дирижирует Генделем. Бременский музыкант. Мне рассказывали: один хозяин выменял на муку пианино и день-деньской наяривает одним пальцем польку. Русские пленные убирают его поля. Такую зарисовку я обнаружил в одном еженедельнике. Несколько десятков раз там повторялись слова «кто-то» и «почему-то». А какого ранга офицерам ты даешь?

— А ты и в самом деле глуп, — с грустью заметила Женя.

— Уходи, — спокойно сказал Гаршва.

— Слопал мое сало и яйца, а теперь — уходи! — огрызнулась она.

— В комнате у меня лежит позолоченный портсигар. Забирай его и уходи, — все тем же мирным тоном проговорил Гаршва.

Луна соскочила с трубы. Небесный Пикассо расколол наивную гармонию. Сырость проникала в помещение через открытое окно. Гаршва затворил его. Он хотел еще раз повторить «уходи», но охвативший его покой оказался таким полным, что он промолчал и широко улыбнулся, совсем как эта ребячливая луна над Артиллерийским парком.

— Я напишу хорошее стихотворение, — мягко сказал он. — Кажется, начинаю постигать трансцендентность. Мгла. Туман, плывущий со стороны болот. Туман старинных песен. Туман у меня в голове. Форменный туман. Из туманности рождается слово, это уже фонетический туман… а как ты думаешь, Женя? Я использую болота, использую распятие, использую lo eglelo, использую… Что бы мне еще использовать? А? Женя?

— Глупый дурень, — прошипела она.

— Что бы мне еще использовать, что бы ухватить такое? А? Женя?

— Ухвати себя за одно место… — она уже закончила уборку и ушла в комнаты. Гаршва побрел в поле. Он забыл про луну, которая скользнула за крышу его дома. Труба казармы, что рядом с гауптвахтой, торчала теперь так обыденно. Гаршва сломал ветку акации.

Женя осталась. На веранде она установила железную печурку и завесила окна солдатскими одеялами. В доме у Гаршвы поселились еще две девушки: светловолосые, веселые толстушки. Бордель содержался образцово. Каждый вечер звучали песни подвыпивших гостей. Немцы с удовольствием наезжали сюда, в предместье. Коллег Гаршвы вышвырнули вон, когда они попытались освободить Антанаса из этого плена. Женя водила своих клиентов на веранду и там на ломаном немецком объясняла чужеземным офицерам:

— Это известный литовский поэт. Большевики его зверски пытали. Били молотком по голове до тех пор, пока он не сошел с ума. Но он совсем не опасен. И даже пишет. Он уважает немецкую армию. Потому что она принесла ему освобождение.

Клиенты разглядывали улыбающегося Гаршву и угощали его коньяком. Гаршва обычно принимал подношения и выпивал коньяк со словами: «Ich danke ihnen recht schon»[45], затем пожимал всем руку. После чего объяснял, что Женя вместе с доблестной германской армией спасла его от нищеты и он необычайно счастлив, поскольку может теперь размышлять о трансцендентности. О, он напишет достойную книгу. В нее войдет цикл стихов посвященных непобедимой немецкой армии и ее гениальному вождю. Он будет следовать Фридриху Ницше в постижении мистики.

Клиенты приходили к единодушному мнению, что Гаршва — безобидный безумец и по большому счету не лишен разума, поэтому они платили Жене больше, чем следовало, и даже привозили с собой импозантные свертки с едой. «Мы не Иваны, мы — культурная нация», — говорили они.

Бордель закрыли совершенно неожиданно. Одна из девушек украла у фельдфебеля золотые часы. Женю вместе с девушками отправили в тюрьму, а самого Гаршву коллеги отвезли в больницу.

* * *

Гаршва отчетливо вспомнил то ясное зимнее утро, когда он наконец пришел в полное сознание. Он проснулся и посмотрел на пол. На полу было полным-полно зеленых листьев. Гаршва взглянул в окно. На крышах лежали толстые пласты снега. За ними проступала белая, заснеженная Каунасская Кафедра. Гаршва сразу сообразил, что он находился в больничной палате. Она была вытянутая, тесная, с коричневыми стенами. Железная кровать, столик, окно, на окне — решетка. Гаршва сбросил одеяло и сел в кровати. Огладил свою полосатую пижаму. После чего поднял с пола зеленый листочек. Он был бумажный. На столике лежала проволока, обернутая зеленой бумагой, с прикрученными листочками. Имитация веток дерева.

Гаршва нащупал звонок и нажал на кнопку. В комнату вошла сестра милосердия, высокая, старая женщина с монашеским лицом.

— Доброе утро, — проговорил Гаршва.

— Доброе утро, господин Гаршва.

Антанас все еще вертел в руках бумажный листок.

— Что это означает?

Сестра изучающе на него посмотрела.

— Ваше любимое занятие.

— Я обрывал листочки с этих проволочек?

— Чаще всего. Иногда вы писали.

— Могу взглянуть?

Сестра выдвинула ящик стола и достала оттуда несколько мелко исписанных листов бумаги. Гаршва взял их. Он читал, а сестра стояла и смотрела на него.

Lole palo колотили гравий

Се Сенаторская доля

Нет? У листа свой цвет.

Нет? Ошибаетесь, мадам, —

прочитал он вслух.

— А я долго… долго был таким?

— Довольно долго. Несколько месяцев.

— Могу я видеть доктора?

— Сейчас.

Сестра ушла. Гаршва встал. В выдвинутом ящике блеснуло карманное зеркальце. Гаршва поглядел в него.

Волосы острижены. От самой макушки вниз сбегал волнистый шрам. Гаршва видел собственное серое лицо, многодневную щетину, незнакомые складки возле губ, обвислый подбородок. В палату вошел врач. С округлым, ангельским личиком, с гладко зачесанными волосами, в опрятном, чистом халате.

— Как самочувствие, коллега?

— Я не доктор, — проговорил Гаршва и спрятал зеркальце и исписанные листы в ящик стола.

— Зато я поэт. А вдохновляете меня именно вы. Декламировали здесь народные песни. «Я возвращаюсь в усадьбу и встречаю матушку, в руках у нее зажженные свечки», — с выражением произнес врач, точь-в-точь темпераментный участковый пристав, играющий в драме «Сын убийцы». — Как вы все-таки себя чувствуете? — переспросил он, заметно посерьезнев.

Гаршва опять огладил свою пижаму.

— Итак, веранда, да, веранда летнего домика, полнолуние, присутствует девушка, кроме нее — немецкий солдат с бутылкой и… мне кажется, я веду речь о Ницше. — Гаршва вдруг расхохотался. И затем виновато проговорил: «О, простите, доктор. Замедленная реакция сказывается. А каково ваше самочувствие?»

— Сегодня вы мне очень нравитесь, — весело воскликнул врач. — Кстати, зовите меня доктором Игнасом. Здесь меня все так называют.

Через месяц Гаршву выпустили из больницы. И когда в Литву снова вернулись большевики, он бежал в Германию.

Лифт поднимается, лифт ползет вниз. Не все сохранилось в памяти. Частичная амнезия осталась. И многоголосые хоровые песни, и пение соловья переместились куда-то в подсознание. Растаял весенний снег. Нет больше следов на земле, над которой поднимаются испарения. Зато появилось страстное желание вернуть все назад, вернуть влажное дыхание, соловья, акации, знаки древности. Я уподобился ученому, потерявшему формулы. Писать же популярные брошюры не хотелось. Пришлось начинать сначала. Нужно только дождаться зимы в собственном сознании, дождаться снега.

Хочу, чтобы вернулся тот вечер на веранде в Аукштойи Панямуне. Я нуждаюсь в геометрических удовольствиях. В мистике. В суде.

Мы собираемся в Иосафатовой долине. Я прибываю туда в синем автобусе. Хорошо, что он синий. Это цвет надежды. Водитель не отвечает на мои вопросы, но я не сержусь, не следует отвлекать водителя. Проносящийся мимо пейзаж мне не виден. Стекла в автобусе матовые. И водитель отгорожен от пассажиров черной материей. Наконец мы останавливаемся. Я выхожу. Автобус уезжает.

Иосафатова долина сплошь из цемента. Она обнесена кирпичной стеной. И величиной она с комнату. В стене калитка, она отворяется, и в долине возникают трое судей. Они в черных мантиях, белые жабо еще сильнее оттеняют пергаментные лица. Тот, что стоит посередине, открывает толстую книгу и обращается ко мне.

— Ваша фамилия?

— Антанас Гаршва.

— Профессия?

— Поэт и незадачливый житель Земли.

— Ваше мировоззрение?

— Еще не сформировалось.

— А в какой семье вы родились?

— Формально мои родители верующие, однако…

— Комментарии не требуются, — перебил его судья. — Вы исполняете обряды так, как вас учили?

— Я, возможно, не соблюдаю их столь догматически, тем не менее…

— Комментарии излишни, — снова оборвал его судья.

— Вы исполняете обряды так, как вас учили?

— Вроде нет.

— Очень хорошо. В соответствии с восьмым параграфом вы приговариваетесь к уничтожению. Благодарю вас за ответы.

— А можно узнать содержание восьмого параграфа?

— Это довольно длинный параграф. Коротко звучит так. «Уничтожению подвергается каждый, кто не придерживается обрядов. Например, верующий — культовых, неверующий — атеистических, лгун — лживых, человек — человеческих, трус — трусливых, моралист — нравственных. Все, исполняющие эти законы, переселяются на небеса».

— Я исполнял обряды, касающиеся тех, кто ищет.

Теперь все трое судей громко хохочут. Совсем как оперные певцы.

— Подобная категория в Иосафатовой долине не существует.

— Простите. Еще один вопрос. Почему меня привезли в синем автобусе? Этот цвет вселяет надежду.

Но судьи не торопятся с ответом. Антанас Гаршва уже внизу, дверь лифта открывается, и в дверях — стартер.

— Послушай, Tony, — говорит он сурово — ты что там натворил с шиншиллами?

Чуть поодаль стоит старичок со старушкой. Косоглазый старичок держит в руках деревянную клетку. Одна планка у нее выломана, и в дырке торчит острая мордочка шиншиллы, она жадно обнюхивает пальцы старичка. А самочка преспокойно себе спит, свернувшись комочком. Стоящая рядом старушка смотрит на Гаршву с таким выражением, как будто он попытался отравить ее внуков.

— Вот они утверждают, что ты слишком быстро захлопнул дверь на восемнадцатом этаже, расколол клетку, едва не погубив шиншилл!

— Верно, O’Casey, я сломал клетку, поскольку этот господин вошел в лифт, а потом неожиданно развернулся и пытался вернуться на этаж. С какой целью он это сделал, мне непонятно. Именно в этот момент и захлопнулась дверь. Естественно, клетка пострадала. Думаю, с шиншиллами все в полном порядке. Парень, правда, немного струсил. Зато любимая его спит себе сладко и в ус не дует. Видно, самцы у шиншилл, как и большинство мужчин, нервные.

Стартер улыбнулся одними губами.

— O.K., Tony. Ступай за угол и пережди, а когда эта парочка исчезнет, вернешься.

Уходя, Гаршва слышит слова стартера:

— Сейчас он доложит менеджеру и будет наказан. Воистину, это криминал! Бедные зверьки!

Когда Гаршва возвращается, стартер говорит ему:

— Вонючие шиншиллы. Их место в аду. Будь осторожен, Tony.

— Спасибо, O’Casey.

Экспресс — с десятого на восемнадцатый. Ваш этаж, пожалуйста, спасибо, теперь кнопку, рука на рукоятке. Мы поднимаемся. Я вовсе не сержусь, что старички на меня пожаловались. Был рассеян. Кто просил меня фантазировать про Иосафатову долину. Несчастные старички. А может, у них нет детей и они станут растить этих шиншилл, словно возлюбленных своих чад? Может, и мне следовало заняться этим по их примеру, вдруг сие меня спасет?

Эляна вместе со мной. Семейный покой. Домик где-нибудь на Ямайке. Нам принадлежит целый этаж. Мы обвесили стены репродукциями. Расставили свои книги. Мои собственные издания и поэтические сборники любимых поэтов выглядят внушительно. Для них — специальная полка. По вечерам мы вдвоем с нею слушаем музыку, читаем, спорим, без всякой озлобленности, находя в споре удовольствие. Светит лампа под зеленым стеклянным абажуром. Мы нашли друг друга на станции С., где нет мраморных колонн, зато в зале ожидания царит спокойствие. И на низком столике — живые цветы. На лицах у нас постоянно блуждает улыбка. В наших снах — предчувствие пробуждения. В наших объятиях — отсвет первой поездки на Jones Beach. И наша эмблема — головы умерших дворян. В свободное время мы играем. Складываем кубики, строим замки, фантазируем о жизни и смерти. Из книг к нам приходит спасение. Необязательно Гомер или Данте. Есть и другие. Свои. Близкие. Мы пьем пенящееся вино, и на дорогом столе черного дерева вспыхивает всеми красками фламинго: мы плывем по озеру четырех Кантонов; и где-то в ином краю давно умерший мальчик играет на гитаре, его песню еще не слышали на земле; встает солнце и опять пробуждает мир; мы живем на прохладном бескрайнем севере; там есть время, дорога, луг, крест; ах, пальмы, мои пальмы, пойте же свою песнь в гибком оазисе ветров!

Зоори, зоори, магическое слово, магический ключ, магическое желание, магическое мещанство, магическая ностальгия, ностальгия по вечной клетке.

И в один прекрасный день в нашей клетке рождается ребенок.

9

ИЗ ЗАПИСОК АНТАНАСА ГАРШВЫ

Мои первые впечатления не такие уж и драматичные. Зато своей отчетливостью и неизгладимостью они затмевают более поздние воспоминания, по сути очень важные, значительные. Мои детские воспоминания так похожи на негритянские маски. Толстогубые, с прорезями для глаз, с гипнотизирующим выражением лица.

Разумеется, это чепуха — подлинность первых впечатлений. Скорее всего, это продиктовано нашим знанием, которое приобретается уже позже. Но и по сей день мне кажется, что я вдруг почувствовал в слепящей тьме; отныне я существую. Я, без тела, без пространства, вне времени, с единственным ощущением себя самого. Как будто я примитивнее любой амебы. Или, наоборот, я сам Господь Бог, парящий во мраке небытия перед сотворением мира.

Дальше следует Карлсбад, человек, горсть вишен. Перед Первой мировой войной наша семья провела одно лето на этом австрийском курорте. Мать с помощью минеральной воды пыталась избавиться от камней в почках. Я плохо помню Карлсбад. Родители накупили там цветных открыток и позже, показывая их мне, поясняли, в каких местах нам удалось побывать и чем мы занимались на отдыхе. И мне представлялось, что я вижу небесный простор, дам с перетянутыми талиями и в широкополых шляпах, грлубую гладь озера и красные лодочки, снежные конусы гор. Но и эти воспоминания свойственны амебам или новоявленному Богу. Зато поездка на фуникулере — совершенно реальна и не вызывает сомнений.

Мы поднимаемся вверх. В вагончике я сидел у окна. Помню вязание в руках матери, острые усы отца, отвесное падение елей назад. И остановку, и встречный вагончик рядом. В окне этого вагончика торчал человек. Лицо у него было красное, и он ел вишни точно такого же цвета. Я смотрел на вишни, а человек на меня. Тогда он протянул мне в окно две вишни и что-то сказал, видимо предлагая. Вишни блестели на солнце. Я взял их. Вагончики разминулись и покатили каждый в свою сторону. Человек — с грохотом вниз, мы — со стенаниями вверх. Две липкие, круглые, красные вишни, которые можно было съесть, лежали у меня на ладони. Я было сунул их в рот, но тут же вытащил.

— Ешь, — сказала мать. Но я все не решался и катал их между ладонями. Вишни были чудесные, хотелось на них смотреть; в то же время они были сладкие, тянуло отправить вишни в рот.

Уже не помню, как там все закончилось с вишнями. Помню только липкие руки, помню, как сжимал в ладонях две ягоды, помню покорность вишневой мякоти.

Потом врезалось в память ожидание. Мне было лет восемь. Дом наш стоял на окраине городка. Рядом дышали болота. Кочки и кривые березки; куда ни глянь — ельник; жалобные крики чибисов; туман, который не в силах растопить даже полуденное солнце. Туман висел над трясиной с лягушками, чибисами, трава вспыхивала зелеными бликами, словно отражаясь в зеркалах столетней давности. И если бы у нас на глазах среди этих болот возникла Золушка, никакого чуда, пожалуй, не случилось бы. Золушка — в перепачканных сажей, пропахших дымом лохмотьях, с корзинкой в руке, ищущая взглядом королевича, в красных башмачках, перемазанных болотной грязью.

Мой отец уверовал, что умеет штукатурить стены. Конечно, очень быстро грубая побелка пересыхала, трескалась, падала на пол геометрическими фигурами. Эти неправильные треугольники, квадраты, прямоугольники были моими самыми любимыми игрушками; из них я складывал стены замка для своей Золушки. Родители запирали меня в пустой квартире, а сами уходили на работу, они оба учительствовали в средней школе. Я в школу не ходил, меня готовили дома. В то время я сильно ослабел, у меня кружилась голова, и меня не пускали гулять одного.

Ожидание всегда появлялось в комнате очень скоро. Останавливалось рядом и замирало. Совсем как заботливая мачеха. Холодное, строгое, справедливое, неумолимое.

Вот она, дорога. Гравийная дорога среди болот, куда не добраться никаким ветрам. Ветер не раскачивал верхушки елей в здешнем лесу, тихо тут, спокойно всегда. Мое укороченное тело отражается в болотной воде. Волосы ниспадают на плечи. На шее золотая цепь. Рядом ступает Золушка. Я веду ее в недостроенный замок, который возводил из грубой штукатурки — отцовского изобретения. В корзинке у Золушки одна-единственная роза. Почему? Да потому, что на болотах розы не растут. Там, за ельником, есть совсем другой мир, другие небеса. Пахучие, ласковые, убаюкивающие. Этот мир обнесен толстыми стенами, вдоль стен стоят стражники в латах и держат наготове копья. Однако копья опустятся, и ворота распахнутся, и Золушка введет меня внутрь. И пускай внутри не слишком роскошно. Красноватого цвета пол; щели; ползущий паук — мудрый хозяин недостроенного замка. Он-то знает, отчего пахнет роза, отчего походка Золушки заставляет стражников в латах опустить копья и почтительно склониться перед нею.

Но… рядом застыло ожидание. И я вдруг увидел комнату, в которой играл. Разложенные полукругом кусочки штукатурки. Зеленую картину на стене; ее отцу подарили его ученики. Они перерисовали открытку, художник плохо стер карандашный контур вокруг заходящего солнца, старательно проведенный карандашом № 1.

Я видел ножки стола — под одну из них была подсунута щепка. Видел дыру в диване и вылезающие опилки. Видел свои грязные ногти. Я ковырял в носу. И мне хотелось и смеяться, и плакать. Чувствовал это бесконечное ожидание родителей, которые еще не скоро вернутся.

И тогда я решался на борьбу. Надо прогнать прочь это ожидание. Напугать его. Уничтожить. Рассмешить. Я распахивал окно, слушал крики чибисов и набирал полную грудь угрожающей прохлады.

Я был индейцем. Смелым и беспощадным. Мои руки цепко держали окровавленные скальпы врагов. Ожидание должно было ускользнуть в открытое окно.

Я был рыцарем. Протыкал обоюдоострым мечом потолок, разбивал вдребезги электрическую лампочку, рассекал диван. Я должен был изрубить ожидание в куски.

Я был каннибалом. С шипением кипела вода в огромных котлах, в них варились белокожие. Комната гудела от огня и дыма. Ожидание должно было сгореть или задохнуться.

Я был клоуном в цирке. Кувыркался через голову, ласточкой сигал на пол. Заливался дурацким смехом. Ожидание надо было развеселить.

И наконец, я уставал. Снова усаживался возле разложенных по полу кусочков штукатурки. Паук и стражники из замка попрятались в щели. Золушка… да ее просто нет. Нет другого мира, иных небес. Пахучих, ласковых, убаюкивающих. Ожидание по-прежнему стояло рядом. Заботливая мачеха. Я закрывал окно. Мне не хотелось больше слушать крики чибисов, не хотелось дышать прохладой. Я опять рассматривал ножки стола, картину, опилки. Зеленую лампу, небо, затянутое тучами. В ушах звенела неуловимая мелодия. Может, именно тогда и родился тот звук, который позже превратился в слово Зоори!

Я ждал родителей с бьющимся сердцем. Потихоньку темнело. Небо и предметы обретали серый оттенок. Я уже не сопротивлялся ожиданию. Сидел на полу и ковырял в носу. Наверное, я бы зашелся в крике, узнай я о том, что ожидания больше нет. Звуки, долетавшие из городка, били в оконные стекла. Посвистывал маневровый паровоз, грохотали колеса телеги, гулко разносился колокольный звон. Стучало сердце у мальчишки. Оно стучало громче всех этих гаснущих вечерних звуков.

Родители появлялись неожиданно. Так бывает, когда очень ждешь. Поначалу они словно не замечали меня, озабоченные собственными пальто, обрывками фраз, принесенными с улицы, лампой, обедом. Со стуком падала на пол обувь, они меняли башмаки на тапочки, потом щипали лучину, растапливали печь, и пока все не затихало, не успокаивалось, я пребывал в одиночестве. В полном одиночестве, потому что ожидание сразу же покидало меня. Куда оно исчезало? Может, выскальзывало за дверь и ныряло в болото, уходило на дно? А может, забивалось в щель в полу? Или обвивалось вокруг нарисованного на картине солнца, которое с таким старанием изобразил ученик отца? И мне было грустно оттого, что я терял мачеху. И никак не мог осознать это противоречие. С таким нетерпением ждал родителей, а когда они приходили, огорчался. Я молчал, когда отец, заметив разбросанную повсюду штукатурку, бранил меня и обзывал неряхой, лентяем, упрекал в том, что не ценю труд своего отца, и меня не мешало бы отдать в подмастерья к сапожнику, и что Господь Бог нередко посылает человеку в наказание таких вот мальчишек.

Золушка с корзинкой в руке, а в корзинке — роза. Меня же ждут примеры по арифметике и разгневанный отец на другом конце стола. Другой мир? Все — грязно и неуютно обнажено. Зоори, где эта мелодия? Не слышу больше ее. Услышу ли когда?

Уже значительно позднее я увидел дерево. Было мне шестнадцать лет. Мы отдыхали в Паланге. Моя подруга Алдона в насмешку забросила в речку Ронже мою бамбуковую палку. И при этом добавила: дескать, я тощий, тоньше этой палки, а зубы у меня, как у ихтиозавра.

После обеда я один отправился побродить по морскому побережью. Там лежали на берегу рыбачьи лодки. Они пропахли смолой и рыбой. Я остановился возле них.

Я видел ножки стола — под одну из них была подсунута щепка. Видел дыру в диване и вылезающие опилки. Видел свои грязные ногти. Я ковырял в носу. И мне хотелось и смеяться, и плакать. Чувствовал это бесконечное ожидание родителей, которые еще не скоро вернутся.

И тогда я решался на борьбу. Надо прогнать прочь это ожидание. Напугать его. Уничтожить. Рассмешить. Я распахивал окно, слушал крики чибисов и набирал полную грудь угрожающей прохлады.

Я был индейцем. Смелым и беспощадным. Мои руки цепко держали окровавленные скальпы врагов. Ожидание должно было ускользнуть в открытое окно.

Я был рыцарем. Протыкал обоюдоострым мечом потолок, разбивал вдребезги электрическую лампочку, рассекал диван. Я должен был изрубить ожидание в куски.

Я был каннибалом. С шипением кипела вода в огромных котлах, в них варились белокожие. Комната гудела от огня и дыма. Ожидание должно было сгореть или задохнуться.

Я был клоуном в цирке. Кувыркался через голову, ласточкой сигал на пол. Заливался дурацким смехом. Ожидание надо было развеселить.

И наконец, я уставал. Снова усаживался возле разложенных по полу кусочков штукатурки. Паук и стражники из замка попрятались в щели. Золушка… да ее просто нет. Нет другого мира, иных небес. Пахучих, ласковых, убаюкивающих. Ожидание по-прежнему стояло рядом. Заботливая мачеха. Я закрывал окно. Мне не хотелось больше слушать крики чибисов, не хотелось дышать прохладой. Я опять рассматривал ножки стола, картину, опилки. Зеленую лампу, небо, затянутое тучами. В ушах звенела неуловимая мелодия. Может, именно тогда и родился тот звук, который позже превратился в слово Зоори!

Я ждал родителей с бьющимся сердцем. Потихоньку темнело. Небо и предметы обретали серый оттенок. Я уже не сопротивлялся ожиданию. Сидел на полу и ковырял в носу. Наверное, я бы зашелся в крике, узнай я о том, что ожидания больше нет. Звуки, долетавшие из городка, били в оконные стекла. Посвистывал маневровый паровоз, грохотали колеса телеги, гулко разносился колокольный звон. Стучало сердце у мальчишки. Оно стучало громче всех этих гаснущих вечерних звуков.

Родители появлялись неожиданно. Так бывает, когда очень ждешь. Поначалу они словно не замечали меня, озабоченные собственными пальто, обрывками фраз, принесенными с улицы, лампой, обедом. Со стуком падала на пол обувь, они меняли башмаки на тапочки, потом щипали лучину, растапливали печь, и пока все не затихало, не успокаивалось, я пребывал в одиночестве. В полном одиночестве, потому что ожидание сразу же покидало меня. Куда оно исчезало? Может, выскальзывало за дверь и ныряло в болото, уходило на дно? А может, забивалось в щель в полу? Или обвивалось вокруг нарисованного на картине солнца, которое с таким старанием изобразил ученик отца? И мне было грустно оттого, что я терял мачеху. И никак не мог осознать это противоречие. С таким нетерпением ждал родителей, а когда они приходили, огорчался. Я молчал, когда отец, заметив разбросанную повсюду штукатурку, бранил меня и обзывал неряхой, лентяем, упрекал в том, что не ценю труд своего отца, и меня не мешало бы отдать в подмастерья к сапожнику, и что Господь Бог нередко посылает человеку в наказание таких вот мальчишек.

Золушка с корзинкой в руке, а в корзинке — роза. Меня же ждут примеры по арифметике и разгневанный отец на другом конце стола. Другой мир? Все — грязно и неуютно обнажено. Зоори, где эта мелодия? Не слышу больше ее. Услышу ли когда?

Уже значительно позднее я увидел дерево. Было мне шестнадцать лет. Мы отдыхали в Паланге. Моя подруга Алдона в насмешку забросила в речку Ронже мою бамбуковую палку. И при этом добавила: дескать, я тощий, тоньше этой палки, а зубы у меня, как у ихтиозавра.

После обеда я один отправился побродить по морскому побережью. Там лежали на берегу рыбачьи лодки. Они пропахли смолой и рыбой. Я остановился возле них.

Носком башмака рыхлил песок. Спокойное море плескалось совсем рядом. Мелкие волны отделяли меня от молочно-белого свечения. Мне хотелось покинуть берег и пойти по воде. Как Христос. Всего несколько шагов отделяли меня от чуда. Я понял, чудеса подкрепляются реальностью. Это так похоже на прыжок вверх. Я не мог взять высоту в метр шестьдесят. Даже когда я был в хорошей форме, метр пятьдесят семь были для меня конечным результатом, выше этой планки я прыгнуть не мог. Точно так же мне не дано было ходить по морю. Я мог или утонуть, или просто смотреть на него издалека. Тонуть было страшно.

Поэтому я стоял и смотрел на море. На горизонте скользили белые паруса. Вот она, мачта с выгоревшим брезентом, а может, поднять паруса, крепко ухватить штурвал и выплыть в открытое море? Я вдыхал в себя запах смолы и рыбы, носком башмака буравил песок.

И вдруг я вздрогнул от какого-то экстаза. Меня прошиб холодный пот, и одновременно мне сделалось жарко. Казалось, я тянусь ввысь, и моя голова уже вровень с верхушками сосен на Шведской горе. В руках я бы мог, наверное, удержать горячее солнце и… как смешно это желание бродить по морю! Эх, вырвать бы сейчас с корнями деревья и раскидать повсюду, пускай подивятся жители шведских портов, и еще усыпать все сосновыми иголками. Повесить в небесах часовню, что стоит на горе Бируте. Выловить свою бамбуковую палку, палку халдейского мага, и начертать в воздухе магические знаки. Пускай днем небо расцветится звездами, пускай звезды поют и славят меня, самого могущественного. В конце концов, разве так уж обязательны великие чудеса? Ведь я накапливаю в себе радость и силу, а они безграничны!

Я уже не помню всего, что вытворял там, на берегу, у рыбачьих лодок. Пел арию тореадора деланным баритоном, гордо отставив ногу, и мое высокое «соль» походило на вой, усмиренный монотонным шумом моря.

Я танцевал импровизированный танец. Он означал молитву жрицы, поклонявшейся Каститису и Юрате, любовникам, скрывающимся в подводном замке. Мои длинные ногти рыхлили песок, я приседал, изгибался, вертел задом, вращал белками глаз.

Еще я обращался с проповедью к миллионам людей, и слова мои были исполнены какого-то величайшего смысла.

«Вы должны обрести знание… это самое главное… давайте разводить огонь, да здравствует… пробудимся же все и поднимемся… все до единого… ввысь… я укажу вам путь к чудесному огню, я, я…».

И я пожимал руки приветствовавшим меня, обаятельно улыбался и подпрыгивал вверх, ведь толпа подхватывала меня на руки и несла теперь с возгласами:

— Это Он! Он! Он наш!

И тогда к моему экстазу прибавилось еще одно ощущение, которое назойливо пронизывало все тело: недавнее величие рухнуло, исчезло, подобно морской пене, когда ее впитывает в себя песок. Глаза мои словно раскрылись. Вот лежат на берегу рыбачьи лодки. Чуть дальше валяются почерневшие ракушки. Передо мной серое море. Тонкие сосны, растущие на Шведской горе. Пустынный пляж исчезает за поворотом. И я все понял. Обычное желание — мне приспичило облегчиться. Вот что испортило приподнятость моего настроения. Экстаза как ни бывало. Я привалился к лодке. Сбоку. Сразу сделалось легко, видать, я слишком долго терпел. И в этот миг, когда песок впитывал мочу, точно морскую пену, я услышал шорох. Повернул голову. Проклятие! Совсем забыл поглядеть в сторону горы Бируте. Женщина была почти рядом. Сильно загорелая, в ярко-красном купальном костюме, с оранжевым халатом, переброшенным через плечо. Скорее всего, она видела и мой дурацкий танец, и песню, и проповедь, а теперь вот наблюдала за мной, скорчившимся возле лодки.

Женщина прошла мимо. Кричащее пятно в этом сером мире. Я заплакал от стыда. И зашагал по песку в сторону дома. Сказочный, волшебный мир исчез. Вот они, мои длинные ноги! Ах, какой я долговязый! И зубы, как у ихтиозавра. Вонючка! Полудурок!

Рядом стоял мост для пешеходных прогулок. Пусто, ни души, он напоминал кочергу, вмерзшую в болото. Пахло водорослями, принесенными с Балтики. И тут хлынул дождь, зашумели недоросли-сосенки. Я шел улочками городка. Хрустел гравий, нос у меня был мокрый, спина чесалась. Вот на этой вилле живет Алдона. Самая глупая девчонка во всей Паланге. Что с того, что у нее налились груди и она виляет задом? Я решил больше об этом не думать.

В тот вечер лежал в постели и смотрел в окно. Дождь перестал. Я видел дерево и две звезды. На меня снизошел покой. Пальцы теребили одеяло.

Звезды блуждали по одеялу. Как пауки. У каждой из них по пять ног. Вот и ползают по темному одеялу. Сплетаются ногами-лапками, гибкие в кости, это у них любовь или борьба. Вырезанное из черной жести дерево стояло рядом с кроватью. Я это почувствовал. Пальцы на ногах вдруг стали мерзнуть. Повернулся к стене. Обрывки дневных впечатлений сбивались в комок, застрявший в горле. Не нужно было так тоскливо заглядывать этой девчонке в глаза. И зачем он отдал ей свою замечательную бамбуковую палку, возомнив себя королевичем, отдающим жезл Золушке? Алдона не Золушка. Ее отец — крупное должностное лицо в министерстве финансов, и замуж она выйдет за постоянного посетителя курзала.

Внезапный стыд охватил меня. Я поджал пальцы ног. А эта сцена на берегу моря! Бессильное величие! За окном маячили дерево и две звезды.

Сквозь жесть продраться было невозможно. Комната моя такая маленькая, а сам я — крохотный комочек, на который надвигаются громыхающие стены. Возвращается назад средневековье. Меня поместили в камеру пыток, стены ее вот-вот сомкнутся. Они медленно раздавят меня, и я еще долго буду извиваться в этой западне. Мир сжимался. Жестяные стены были совсем рядом.

Я выскочил из кровати. Подбежал к окну. Слава Богу, жестяная западня оказалась всего лишь деревом! Можно было разглядеть каждый отдельный листок. И великое множество звезд на небе. Тихо шумело море. В соседней комнате я услышал храп отца. Я ходил босиком по тесному пространству всего в несколько квадратных метров, и оно казалось мне гигантской вселенной. И чувствовал я себя молодым и сильным.

А ведь и в самом деле я хорошо играю в футбол, плаваю, и хотя руки у меня не очень сильные, уже два моих врага побывали в нокауте. Я ловкий. Говорят, у меня неплохие стихи, их даже следовало бы послать в журнал для учащихся. Прочь средневековье! Прочь Алдону и гнилую Ронже! Приятно бродить ночью босиком. Завтра попробую прыгнуть дельфином с пятиметровой вышки. С трех метров прыжок получается божественный, но завтра, верю, я одолею и пять метров, прыгну ничуть не хуже. Завтра произойдет чудо. Я улегся в постель и вскоре заснул.

Довольно долгий перерыв. С 8.30 до 9.15. Гаршва и Stanley идут вместе.

— В кафетерий? — спрашивает Гаршва.

— Сначала в подвал, — отвечает Stanley.

— А зачем?

— Увидишь.

— Шкафчик, небось, откроешь?

— До чего же ты скучный, Tony.

Они оба стоят и ждут лифт с надписью «back». Здешний стартер раскачивается во все стороны, он — жертва детского паралича.

— Уже десять лет в отеле, — говорит Stanley.

— И все время любит сверхурочные. Жена у него работает на кухне. У нее любовник — пуэрториканец. Эта парочка, естественно, избегает сверхурочных.

Старик-паралитик дружески им подмигивает.

— Сейчас, ребятки, придет лифт.

— А у него приятное лицо, — замечает Гаршва.

— И у его жены тоже, — добавляет Stanley, поглядывая на световое табло.

В конце коридора свалены старые стулья. Неожиданно один стул с грохотом срывается вниз. Это широко распахнулась дверь, ведущая в lobby. Два здоровяка-детектива, служащие отеля, тащат гостя, который, кажется, находится в глубоком обмороке. Он старый, ноги его волочатся по полу, зрачки скрыты под веками, и глазные белки поблескивают матово, совсем как лампочки под абажурами. Рот у него открыт, виднеется искусственная челюсть, по подбородку стекает слюна. Следом идет женщина в черном одеянии, на ее багровом лице застыло идиотское выражение. Она в стоптанных туфлях, с грязными белыми манжетами, на голове — старомодная шляпка, порыжевшая от времени. В одной руке у нее зажат прозрачный пакетик с грецкими орехами, в другой — три ореха.

— Это его, — говорит она.

— Быстро на десятый, — приказывает один из детективов. Стартер, раскачиваясь, подходит к распределительной коробке и начинает нажимать на кнопки, все застывают в нетерпении.

— Возьмите, сэр, — говорит женщина и сует потерявшему сознание человеку пакетик с орехами.

— Думаю, в настоящий момент джентльмену не до орехов, — вежливо заговаривает с женщиной Stanley.

— Но это его орехи. Он шел там, в lobby, и держал их в руке. Потом упал. Я подняла его пакетик. Три ореха выкатилось. Собрала вот, — объясняет женщина, размахивая тремя орехами возле самого носа Stanley.

— Кажется, он умер, — замечает второй детектив, тиская руку старика.

— Доктор только что поднялся на десятый, — информирует стартер. Старик внезапно закряхтел.

— Смотри-ка, жив! — Удивляется второй детектив.

— Ему уже недолго осталось. Я на такие смерти нагляделся, — отзывается его приятель.

С жужжанием спускается лифт, несколько секунд — и он увозит трех пассажиров наверх.

— Мистер! Мистер! Ваши орехи! Вы забыли свои орехи! — возбужденно кричит женщина, хотя на световом табло уже вспыхивает цифра «6», показывая, что лифт находится на шестом этаже.

— Вы можете спокойно съесть их. Или отдайте детям, — советует Stanley. Затем они с Гаршвой заходят в лифт, который спускается в подвал.

Спустя десять минут Гаршва и Stanley уже стоят с подносами в кафетерии для служащих отеля. Беззубый пуэрториканец гремит тарелками. Над кастрюлями со вчерашними блюдами витает пар, это то, что не съели посетители.

— Остатки индюшатины пойдут?

— Давай.

— И стакан молока?

— Давай.

— А рису положить?

— Давай.

— Уж больно ты разговорчив сегодня, Tony. Старик с орехами так на тебя подействовал?

— Наверно.

— То-то я смотрю — не в себе.

Сам кафетерий располагается на втором этаже. Узкий, с низким потолком и широкими окнами, выходящими на 34-ю улицу. Свет рекламы — красный, белый, зеленый, голубой — отражается на лицах здешних посетителей, ради экономии лампочки тут вкручивают очень слабые. Стены выкрашены в тот же темно-красный цвет, что и весь отель. Только здесь он какой-то грязный, тусклый. Раньше на стенах висели картины. В основном пейзажи, малоизвестные репродукции. Неожиданно их убрали. Новый помощник менеджера решил, что репродукции явно устарели. Помощник этот довольно часто наведывался в Музей современного искусства и обещал раздобыть модерн. Однако на этом месте он продержался всего месяц. Его уволило начальство, прознав, что сей поклонник модерна занимался эксгибиционизмом в подземных переходах и метро. Так в кафетерии и не повесили больше картин. На стенах остались зиять темные квадраты, совсем как мнимое платье голого короля.

Гаршва и Stanley устраиваются возле окна. Они едят, поглядывая на улицу. У обоих кружится голова. В шкафчике у Stanley валяется пустая бутылка из-под виски. За соседними столиками галдят служащие. Посыльные расстегнули свою красную униформу; работники кухни сидят прямо в заляпанных фартуках; клерки освежаются сильной дозой кофеина; женщина-фотограф тоже здесь, она так ярко накрашена, что и сама, пожалуй, не помнит, сколько ей лет.

Рядом расположились горничные — четыре негритянки. После каждого сказанного слова они закатываются от хохота — не забыли еще вольную жизнь.

When the golden trumpets sound

Where will yo soul be found?

Standin around, standin around

When the golden trumpets sound[46], —

произносит Гаршва, расправляясь с остатками индюшатины.

— Негритянские песни? Negro songs?

— Yea.

— А ты все такой же энтузиаст, — отмечает Stanley, запивая индюшатину молоком. Гаршва перестает жевать.

— Это почему же?

— Я испытал то же самое, когда впервые слушал Моцарта.

— Ну а теперь?

У Stanley набрякли веки, глаз почти не видно.

— Больше не слушаешь Моцарта? — Щелочки глаз у Stanley становятся шире, но веки все такие же тяжелые, нависают красноватыми складками. А может, это просто падает на лицо красный отсвет рекламы?

— Yea. Concerto in В flat major. Удивительное larghetto. Эта ария из итальянской оперы пронизана страдальческой красотой. Concerto in D major для скрипки. Рондо грациозно, как моя мать, танцующая мазурку. Знаешь, а моя мать продолжает танцевать мазурку на польских вечеринках. Говорят, вполне прилично. Yea. Симфония-Хафнер. Кажется, allegro con spirito. Сейчас черт в парике поклонится, приглашая на менуэт. Yea. Даже Requim я больше не слушаю. Потому что, подобно Моцарту, достиг конечной точки. Дальше смерть. Правда, частенько слушаю, что мне нашептывает Seagram’s. 7 Crown[47], так-то вот.

Негритянки все так же хохочут после каждого сказанного слова.

«When the golden trumpets sound.

A round, around, around, around».

Женщина-фотограф ест не спеша. У нее неподвижные черты лица. Толстый посыльный о чем-то громко рассказывает.

— Только представьте! Четыре тяжеленных чемодана, будто камнями набитых, и всего… квотер. А ты еще ему растолкуй про подземку. И где улица Halsey в придачу. И что вчера в соседнем отеле обедал Eisenhower. Всякую чепуху знать ему надо. Всего-навсего квотер! А пальто у него из чистой верблюжьей шерсти!

Golden around[48]. Один из темных квадратов на стене окрашивается светом вспыхнувшей и тут же погасшей звезды — это мигает за окном реклама. Ренуар едва успевает родиться и снова умирает. The trumper of art[49]. В кафетерий входят два пуэрториканца. Они тараторят по-испански и размахивают руками. Но при этом ухитряются не расплескать апельсиновый сок, который несут в стаканах. У хохочущей негритянки колышется живот. «Вот ловкие, а!» — выкрикивает она. И все хором ей поддакивают. Черный греческий хор в уменьшенном виде. Aroun' aroun’ aroun’ aroun’.

… Звуки «а» и «о» приглушенным эхом отдаются в чащобе — так после сильного ливня над джунглями поднимается то ли туман, то ли пар. По улице проносятся автомобили; пожелтевший клерк уставился в пустую чашку из-под кофе; с главного этажа — main floor lobby — доносится басовитое приглашение к очередным клиентам, но кого зовут и зачем — не разобрать. Aroun’ aroun’ aroun’.

— Что ты там бормочешь?

— Around, — отвечает Гаршва.

— Ты плохо кончишь.

— Это я уже знаю двадцать лет.

— Точнее, плохо кончишь в один прекрасный день.

— Все кончают в один прекрасный день. Вечер. Утро. Ночь.

— Мудрые слова. Ты вроде что-то обдумываешь?

— А ты?

— Метод Сократа.

Гаршва изучающе смотрит на Stenley. Поклонник Моцарта, вдобавок наслышан о Сократе. Вытянутое лицо спившегося шляхтича. Дрожащие руки.

— Послушай, Stanley. А почему ты..?

— Почему работаю здесь, хочешь ты спросить? Временно. Я покончу с собой. Zasvistali-pojechali.

Гаршва не осмеливается допытываться почему. Он пьет молоко и наблюдает за рождающимся и умирающим Ренуаром. Негритянки больше не смеются. Они сдвинули головы и теперь шепчутся, точно заговорщицы. Очевидно, сговариваются убить богатую вдову. Когда она уснет, две останутся стоять на страже в коридоре, а две будут душить вдову подушками. После чего похитят драгоценности и все четверо станут скрываться в Гарлеме. Потом они будут каяться на квартире у черного пророка под звуки тамтамов и труб. Чушь! Ерунда! Вполне возможно, они просто судачат про своих подруг или жалуются на гостей.

— Thomas Wolfe на нескольких страницах описывает человека, который прыгнул из окна на улицу с какого-то там этажа, — говорит Гаршва.

— В литературе все красиво. Даже отвратительные вещи. Кончать жизнь самоубийством отвратительно. Но у меня нет выхода.

— Почему?

— Серьезную причину указать не могу. Посещал школу верховой езды. Учился играть на пианино. И начал пить. Почему? Может, ты мне ответишь? Ведь ты европеец, у тебя наготове традиционные ответы.

— Ты не до конца откровенен, — делает вывод Гаршва.

Stanley смотрит на него, как на ученика, который не подготовил урок и теперь выкручивается.

— Я абсолютно откровенен. Мне очень хочется поквитаться с жизнью. Dziękuję.

— Так чего медлишь? — спрашивает Гаршва и сам пугается своего вопроса — лицо у Stanley сразу становится серьезным, какая-то неуловимая тонкость проступает в его чертах. Возможно, это былая гордость: дворянская сабля, самолюбиво сжатые губы, многоцветные одежды, кунтуши и конфедератка.

— Idź srać, - бросает Stanley, поднимается и уходит. Гаршва опечален. Я ведь не собирался оскорблять, я только спросил. А может, я и впрямь похож на ту старуху, что приставала с орехами к умирающему? На стене пятна от репродукций, разве в этом ответ? Душа у Stanley совсем как потемневшие квадраты, и Моцарт угаснет в ней, когда потухнет звезда на рекламе закусочной — там, на улице. И негритянки перестанут шептаться, когда придет время убирать комнаты. Желтолицый клерк, небось, уже считает у себя за перегородкой. А у меня в запасе еще двадцать восемь минут. Нет, я действительно не хотел обидеть Stanley. На мой вопрос просто нет ответа. Этот ответ сформулируют теологи, психологи, социологи, моралисты — те, кто пишет тезисы. Приходится вести себя именно так. А надо бы по-другому, тогда бы все складывалось иначе. Возможно. Так или иначе. И так, и сяк.

Негритянки тоже ушли. Вероника двадцатого века, женщина-фотограф гасит в пепельнице окурок. Исчезли пуэрториканцы. Кафетерий пустеет. Не звучат больше золотые тромбоны. Aroun’? Вокруг Аукштойи Панямуне. Призраки слезли с высоких скамеек и обступили меня. Не разглядеть силуэтов. Все перемешалось. Шишковатые корни деревьев, колыхание болотного тумана, а вон на утопающей в трясине кочке стоит деревянный Христос. Слезы ли застыли в Его деревянных чертах, или это пролились мелким дождем небеса? Клавесин? Может, и клавесин. Что ж тут удивительного, если призраки играют на клавесине? Для призраков не важны эпоха и одежда. Главное, есть слова. Магические слова. Незрячие глаза умерших дворян, их скульптурный лик и бронзовые ужи, проползающие сквозь ржавое кольцо на дверной ручке. И хор. Хор домовых, духов земли, хранителей здешних мест.

Замутился денечек,

Замутился день ясный

К вечеру, вечерку.

Ой, заходит солнышко

Прячется, садится за тучку,

За зеленый лесочек.

И разве это святотатство, если Христос ударит по плечу домового и болотную воду превратит в красное вино? Или лауме-ведьма вытрет своими косами мокрое Его лицо? Думаю, можно и так все решить. Решить? Неужели рождается стихотворение, которого так давно жду?

Но почему тогда я слышу рядом черный греческий хор? Смех негритянок — тамтамы в джунглях. Смех негритянок — удары Эляниных кулаков в запертую дверь. Боже, о мой Боже, который во мне, я люблю ее! И лишь могу повторять затертые слова. Я люблю ее, люблю, люблю, люблю. Я люблю ее, Эляну, люблю, Stanley, где ты, Stanley? Видишь, я сентиментален, как старая дева. Но я не стану прыгать из окна. Я боюсь умереть, Stanley.

10

Репродукция Шагала не изменилась. Женщина с небесно-голубыми волосами летела над русским городком. А из ее талии падала на землю другая, и в руке она держала букет зелени. Тащились едва различимые сани, и человек размахивал кнутом. На стенах был нанесен орнамент, очень напоминавший римский. Аккуратно расставленные на полках и разбросанные на столе книги. Все обнесенные пылью. Роскошное издание лежало раскрытым, и мальчуган Soutine с раскоряченными ногами парил на странице наподобие картонного человека, которого дергают за ниточку. Рядом два стакана с мутным осадком на дне и с оставленной вишней в одном из них, пепельница, полная окурков, женская сумочка. Мужская и женская одежда, а также белье — все брошено на кресло. С зеленого дивана свисала мятая простыня, а одеяло в синем пододеяльнике валялось на полу, на цветастом линолеуме.

— Я подарю тебе кольцо с карнеолом и забытый трамвайный вагон с площади Queens, — сказал Гаршва. Он поцеловал родинку в изгибе шеи. — Кольцо завтра отнесу к ювелиру. Он подгонит по твоему размеру пальца. Вагон осмотрим в следующий вторник. Я свободен во вторник.

Эляна облизала сухие губы.

— Хочешь пить?

— Хочу. Воды.

Он поднялся и набросил свой синий халат. На секунду напряглись мускулы на его спине. И когда он вернулся из кухни со стаканом воды, Эляна встретила его словами:

— Я знала, что ты лежал рядом со мной на песке, и я видела твою спину. Очень хотелось ее потрогать.

Она пила воду, а Гаршва тем временем подхватил с полу бутылку White Horse и налил себе треть стакана.

— Ты не разбавляешь?

— Нет.

Он залпом выпил виски. Сел на диван у нее в ногах. Гладил кожу на ее ногах со стоящими дыбом золотистыми волосками.

— Ты лежи, лежи, — проговорил он, потому что Эляна вздрогнула. — Ты лежи так.

День выдался туманный.

— Ты просто лежи, вот и все.

Он поцеловал ее щиколотки.

— Закрой меня, я немножко замерзла.

Он укрыл ее одеялом. Теперь она показала свои зубы. Мелкие, правильные, голубоватые.

— Я солгала. Я ждала тебя вчера. И сразу заметила. Ты стоял у аптеки. У меня угловое окно, — добавила она. — У тебя в комнате так много синего цвета. Халат, пододеяльник, обложки книг, часы, линолеум. Тебе нравится синий?

— Мне нравятся синие жилки на твоих ногах, — отговорился Гаршва.

— Не жонглируй словами. Ты еще совсем юный, а я уже устала. В голове у меня пусто. Как у того дворянина.

— У дворянина?

— Моему дворянину вздумалось послушать клавесин. Знаешь, а муж надо мной издевается. Я накупила пластинок с клавесинной музыкой.

Гаршва снова потянулся за бутылкой.

— Тебе налить?

— Чуточку. В мой стакан с водой.

Они молча выпили.

— Мне не хочется, чтобы ты надо мной подтрунивал. Молчи. Я читала твои стихи. Попросила мужа, чтобы отвез тебя на взморье, на Beach. Узнала, что вы познакомились у Вайнейкюсов. Да, узнала заранее, да. И вообще я знала, что ты будешь моим. Думаешь, холодная комбинация? Молчи. Поверь, я не знаю, правда, не знаю. Кое-что я действительно рассчитала. А твое питье согревает. Нет, не целуй меня сейчас. А зачем ты купил виски? Тебе необходимо подогревать свои чувства? Тебе нужна искусственная любовь? Молчи. А хочешь, выпей. И мне плесни. Хватит. — Они снова выпили. — У меня кружится голова. Какая разница? Настоящая, искусственная… Я всего лишь бывшая учительница гимназии. И я очень любила Вильнюс. Бродила часами. Однажды осенью… Знаешь, а что касается той популярной книги о метапсихозе, мне казалось, все это я уже много раз пережила. Хочешь, расскажу тебе, ты ведь просил меня об этом? Про головы умерших дворян? Хорошо. Слушай. Однажды осенью по улице Пилимо шел славный паренек. Шел, подняв воротник, дул пронизывающий ветер, была осень, он торопился домой, возвращался после лекций, помнишь, колонны в университетском дворе? Ты не смейся, не смейся. Ты же поэт. Юный мечтатель подходит к каждой колонне по очереди, ленточки его галстука развеваются, сухие листья шуршат, он читает стихи. Молчи. Мне очень хотелось плакать вчера, там, на площади. Давно не плакала. У тебя так уютно. Слушай. Буду рассказывать дальше. Станет неинтересно, прерви. Нет, не целуй. Славный парнишка, светловолосый, вокруг носа несколько веснушек, не смейся, я так придумала, и голодный, потому что бедный, пусть будет шаблон, вся эта история случилась в немецкое время, паренек спешил, скоро начинался комендантский час. Возле дома, где на карнизах эти скульптуры, головы умерших дворян, он услышал клавесин. Конечно, сразу остановился, странно ведь услышать в немецкое время клавесин. В том доме тяжелая дверь, на ней медные головы львов, и в пасти у них цепь, и славный паренек не осмелился тронуть эти ручки. И тогда дверь распахнулась сама собой. Внутри было темно, а сверху струился зеленоватый свет. Юноша стал подниматься по гранитным ступенькам. Свет делался все отчетливее. И звуки клавесина тоже. На верхней площадке лестницы стояли позолоченные статуи с факелами в руках, в них полыхало зеленое пламя. Лестница уходила вбок, и красная ковровая дорожка вела в зал. Нет-нет, не спаивай меня. Сиди спокойно. Юноша вошел в зал. В малахитовых подсвечниках горело много свечей, толстые ангелочки дули в длинные-предлинные трубы, плетеные корзины полнились белым виноградом, яблоками и грушами, пламя свечей горело неподвижно, совсем не колыхалось, хотя юноша чувствовал, как в спину ему дует ветер. Не усмехайся, так уж я придумала.

В этом своя логика. Ведь дверь внизу отворена, понимаешь? Люди в зале застыли совсем без движения, в темном одеянии, с острыми бородками, с белыми жабо и бледными лицами и как бы без глаз, потому что на лицо падала тень. Я думаю, это головы тех скульптур были насажены на манекены в бархатных костюмах. Все стояли, почтительно склонив головы. И… слушай. В зале, у стены… зеленоватый клавесин, странно, не правда ли, ведь пламя у свечей ярко-желтое? И женщина — в белом платье с кружевным шлейфом, протянувшимся по начищенному, словно зеркало, паркету, женщина в белом платье, играющая на клавесине. Восковые руки взлетали. Длинные пальцы бегали по клавишам. Двое слуг в красном поддерживали слепого — казалось, он весь отдается музыке, даже улыбается от наслаждения. Тебе хочется знать, какое же лицо у этой женщины за клавесином? Не знаю. Однажды я представила себе свое собственное лицо. Не смейся, я сильно напудрилась и наблюдала за собой в зеркало. И тогда решила: это я. В конце концов, неважно, какое у нее лицо. Она вдруг отнимает руки от клавишей, потому что замечает светлого юношу. И, само собой разумеется, он приблизился, преклонил колени и поцеловал протянутую руку. Если хочешь, целуй меня сейчас. Все, хватит. Потом, милый, потом. Сиди и слушай. Светловолосый юноша пригласил женщину в белом платье на танец. Двое слуг в красном осторожно усадили слепого на стульчик к клавесину, и он начал играть менуэт. Он кивал головой, видно, ему было весело. И головы дворян тоже кивали в такт танцующим. И все отражалось на паркете, он ведь был начищен, натерт до блеска. И… нет, дай мне поплакать, это детские слезы, во мне плачет ребенок. Позолоченные статуи сошли со своих пьедесталов, помнишь, они стояли там, на верхней лестничной площадке? Они прошествовали в зал, все вокруг залило зеленоватым светом, факелы по-прежнему горели у них в руках, а на шее болтались обрывки цепей, такие же цепи были у львов внизу. Хорошо. Плесни чуточку. Спасибо. Хватит. И вдруг светловолосый юноша заметил: он обнимает ствол дерева.

Вокруг тоже стояли стволы деревьев совсем без верхушек, словно туловища со срубленными головами. Стояли вокруг клавесина, из которого сыпалась труха. Все было покрыто плесенью: толстые ангелочки, их трубы, плетеные корзинки. Свечи погасли. Факелы еще горели. Куда исчезли слепой и двое его слуг в красном? Не знаю. На разбитом паркете скреблись мыши. Светловолосый юноша выпустил из объятий почерневший ствол. Тот упал, и эхо разнеслось по всему дому. Юноша бросился по лестнице вниз и слышал на бегу, как кто-то терзал клавесин, бил по нему кулаками. Клавесин заходился в крике, словно под пытками. Когда юноша очутился на улице, дверь сразу захлопнулась. Светила луна, головы дворян находились на своем обычном месте, украшали карнизы. Сейчас я тебе кое-что объясню. Я не все выдумала сама, в Вильнюсе жила одна старушка-полька, полупомешанная, прозябающая среди книг и свечей. Совсем как настоящая колдунья. Кусочек сала или масла настраивал ее на дружеский лад. Мы с нею подолгу беседовали. О клавесине. А теперь иди ко мне.

Гаршва сбросил одеяло, снял халат и улегся рядом. Пальцы Эляны ласкали его тело.

— А знаешь, что случилось с отважным юношей? На следующее утро он посетил этот же дом. Разыскал сторожа, и тот впустил его внутрь. Дом стоял на запоре уже несколько лет. Юноша нашел все таким, каким видел в последний миг, когда убегал. А стволы деревьев… Какой-то резчик по дереву начал делать фигуры святых, да так и не закончил. Почему он бросил свою работу, неизвестно. И…

— И что?

— Я вру. Эту историю мне рассказала старушка-поль-ка. Я побывала в том доме. И даже пыталась играть на трухлявом клавесине. Звуки — сплошной диссонанс. Пыль. Холод. А позолоченные статуи довольно сносно сохранились. Тебе понравилась эта история?

«Она возбуждает себя подобными историями. Гофман воскрес, чтобы восславить Эроса», — подумал Гаршва, а вслух произнес:

— Я вспомнил мать.

— Люби меня, — сказала Эляна.

Снова были лишь репродукция Шагала, аккуратно расставленные и разбросанные книги, пепельница с окурками, женская сумочка, брошенная одежда, раскоряченный мальчуган Soutine, мятая простыня, два стакана на линолеуме и рядом — скомканное одеяло в синем пододеяльнике.

Stanley возвращается с двумя чашечками кофе.

— Я приношу свои извинения, — выпаливают оба разом. И виновато улыбаются.

— Пей кофе, — говорит Stanley, придвигая Гаршве чашку.

— Вовсе не хотел тебя обидеть, Stanley, — произносит Гаршва. — Видишь ли, я себе тоже задаю множество вопросов. Ты ведь знаешь, я писатель. Хорошо, что ты вернулся.

— Пей кофе, — только и удается изречь Stanley. Помолчав, он заводит разговор. — Мой отец рассказывал: поляки — горячий народ. Я верю ему — он меня лупил. Да и теперь отлупил бы за милую душу. А вот я с удовольствием бы поколотил кое-кого из гостей. Вообще-то обещаю больше не ругаться по-польски. По-английски, каюсь, но ведь ты мне позволишь?

— О да, валяй.

— O.K., Tony.

— O.K.

Они оба молча пьют кофе.

— Хочешь знать, почему я тяну? — неожиданно спрашивает Stanley, глядя Гаршве в глаза.

— Необязательно.

— Ты у нас вежливый. У меня есть девушка. Та, у которой вместо пупка дырка. Kocham. Ясно?

— Очень даже. У меня ведь тоже есть… девушка.

— Мы такие смешные ребятки. Наверно, мы двойники.

— На свете много двойников. И у них есть девушки.

— А твоя любит тебя?

Гаршва пьет кофе. Наконец, резко бросает:

— Я потерял ее.

— Почему?

— Я отказываюсь от нее.

— Она тебе неверна?

— Я не могу ее любить.

— О, так ты уже…

— Не то. Я болен, Stanley. Недавно потерял сознание. У нас был разговор с ее мужем. Пообещал ему, что больше не будем встречаться. И не впустил ее, когда она ко мне пришла.

— Ты все еще ее любишь?

— Очень, Stanley.

— А чем ты болен?

— Я… и вправду не знаю. Когда-то мне проломили голову. Но и раньше, в юности, у меня случались припадки.

— У врача был?

— Был. Велел прийти еще раз. Я не пошел.

— Проклятый ад, — зло произносит Stanley и допивает свой кофе. После короткого молчания он обращается к Гаршве уже совсем спокойно.

— А я свою застал с одним клерком из downtown. Но люблю ее, как и прежде.

Посыльные уже ушли. И женщина-фотограф. В углу сидит старичок-watchman и ест макароны. Макароны длинные, он заглатывает их, точно Сатурн своих детей на картине Гойи. Приглушенный бас здешнего капитана тоже уже не слышен. В кафетерии тихо. Как на частной квартире. Еще резче обозначились красно-грязная краска на стенах, темные квадраты от репродукций, отблески рекламных огней, окурки, бумажки от жевательной резинки, сигаретная обертка на полу.

В дверях возникает Кафка. Печальный еврей, в глазах его умудренное знание: Иегова не счел нужным назначить ему аудиенцию. «Почему я не Моисей?» — застыл вопрос в глазах у Кафки. В дверь входит Oskar Wilde. У него в руке подсолнух, он озирается, как будто находится на набережной Сены и по реке плывет труп Дориана Грея. В дверь входит Baudelaire. Он уставился на макароны, которые исчезают во рту у старичка. Это черви, они пожирают его, полуобнаженного. В дверь входит Rimbaud. Он шатается, в руках у него ружья, сабли и штыки. Из его объятий вырывается пьяный корабль. В дверь протискивается пьяный в дым Verlaine. «Ну, какое стихотворение, религиозное или пикантное?» — вопрошает он, пытаясь подольститься, и смотрит на чашечки с кофе. В дверь входит Emily Dickinson. К ее белому платью приколоты пожелтевшие письма. Она внимательно окидывает взглядом Гаршву и Stanley, затем произносит: «Да, господа мои хорошие, элизиум так же далеко, как и соседняя комната». В дверь входит Ezra Pound и с иронией изрекает: «Известно ли вам, что такое phanopoieia и ее части: rose white, yellow, silver[50]; saltus, concave vallis[51]?» И Ezra Pound восклицает «ао! ao!», у него лицо китайского мудреца. В дверях возникает Женя. Ее сопровождает Nietzsche, который в экстазе поет: «Ариадна, я люблю тебя!» В дверь входит мать Гаршвы и смотрит на сына прощальным взглядом.

11

ИЗ ЗАПИСОК АНТАНАСА ГАРШВЫ

Моя мать происходила из дворянского рода. У нее был герб — взметнувшаяся рыба на щите. Но она не любила говорить об этом, и я не знаю нашей точной генеалогии. Разве что запомнил, что она откуда-то из-под Тельшяй.

Мать была моей первой учительницей (отец учил математике). И опять нам обоим помогала та самая лампа под зеленым абажуром. Книги с разодранными корешками — это уже моя вина: не выучив урок, я тянул время и теребил худыми пальцами книжки. В голосе у матери звучали такие округлые и ласковые нотки, что мне казалось, усни я под этот нежный говорок, и мне обязательно приснится чудесный сон.

Моя мать любила черные бархатные платья. Они подчеркивали тонкую талию, налитые груди и бедра. Ее пальцы поглаживали скатерть, и однажды я чуть не опрокинул чернильницу, засмотревшись на эти ритмичные прикосновения. А удары стенных часов отдавались прямо в сердце, и буквы в учебниках рябили иероглифами неведомой страны.

До сих пор вспоминаю уроки матери. Это, пожалуй, впечатления человека, временно обосновавшегося на земле.

«Король облачился в доспехи. Мастера изобразили на них лилии. Королева плакала, и, когда слезы капали на пол, в замке вместе с нею плакали фрейлины и мыши. Король ускакал. И оруженосец ускакал. И рыцари. А в соседнем замке жил другой король. Он тоже облачился в доспехи. Мастера изобразили на них львов. Королева плакала, и, когда слезы капали на пол, в замке вместе с нею плакали фрейлины и мыши. Король ускакал. И оруженосец ускакал. И рыцари. На зеленой равнине — два короля, два оруженосца, две армии сошлись. В кровавой битве оба короля погибли. И оба оруженосца тоже. А рыцари возвратились в свои замки. И поклялись сыновьям королей, что отомстят. Королевы растили королевичей, фрейлины — оруженосцев, мыши — мышат. Таков смысл всех войн, мой мальчик».

И уже потом мать с теми же нотками в голосе излагала события и даты. И я узнал, что на земле жили Александр Македонский, Кир, Нерон, Атилла, Карл Пятый. Но для меня все они были лишь королями, на доспехах которых изображены другие знаки и другие даты.

Уроки заканчивались неожиданно. Мать захлопывала книги и на мгновение погружалась в задумчивость. Я ждал этих пауз как интермедий, после которых последует чудо. Комната, мебель, лампа начинали сиять. Каждая пылинка, даже мушиная точка обретали особую значимость. Руки, бабушкино золотое кольцо, которое нельзя снимать. Это равносильно тому, чтобы отсечь себе палец.

Глаза матери увлажнялись. Она декламировала стихи. Иногда французское стихотворение, иногда — немецкое, русское, литовское. Не знаю, мне почему-то запало в память вот это четверостишие.

Konig ist Hirtenknabe,

gruner Hugel ist sein Thron,

uber seinem Haupt die Sonne

ist die grosse gold'ne Kron[52].

Возможно, всему виной историческое владычество королей.

Существовал какой-то Музнеровский. Я Музнеровского не помню. Помню злые слова отца.

— Знаю, благоволишь к полякам. Он тут как тут с поклонами, ручку чмок-чмок, комплименты лживые, усы намазаны фиксатором, сплошное подражание трубадурам. А на самом деле — свинство, постель, разрушение семьи. Муз-не-ров-ский. Небось не забыла?

Мать молила взглядом. Но отец меня не замечал.

— Не забыла, а? Музнеровского своего, а? Музнеровские усы? Я по двадцать часов в сутки трудился на благо семьи. Возвращаюсь домой, а там пан и пани. Panstvo. Ну, дала Музнеровскому?! — кричал отец, и стук моего сердца заглушал бой всех часов. Пригоршня острых камней утонула в илистом пруду. Мой отец набил ими полные карманы. Правда, в одном кармане посверкивали бриллианты, в другом гремели обычные камни. И мать тихо покидала комнату. Я пытался читать, но книжные слова сплетались с отцовскими: «Старые были времена. Люди тогда были не то, что нынче, и жили по-другому. Фиксатором, фиксатором, ром, ром, фикс-с-с-с. Щедро тогда земля плодоносила, лесные чащи полнились зверьем, птицей, и люди были крепче, трудолюбивей. Музнеровский, ну, дала, да-а-а-ала! Иной юнец насмехается, чмок-чмок, фиксатором, старые люди на выдумку хитры были…»

Глаза у меня делались мокрыми, из носа текло, я вытирал его кулаком, и книжные слова становились какими-то отчетливо выпуклыми, словно я читал их через увеличительное стекло.

— Иди спать! — визжал отец, и я стремглав выкатывался за дверь.

История с Музнеровским… Однажды, когда я уже лежал в кровати, мать проскользнула ко мне, белая и спокойная, поправила одеяло и прошептала:

— Я любила одного человека, Антанукас. И рассталась с ним. Осталась с отцом. Потому что есть ты. Потому что… семья. Может, когда ты вырастешь, поймешь меня. И своего отца.

— Я всегда буду любить тебя, мама, — сказал я.

— Люби, Антанук. А теперь спи. Покойной ночи.

Больше она об этом не заговаривала, хотя я и пытался иной раз ее спровоцировать.

Все эти муки по поводу Музнеровского, было ли это началом болезни? Трудно сказать. Знаменитый психиатр подтвердил, что мать унаследовала шизофрению. И развязка должна была когда-нибудь наступить. Вся беда в том, что отец не сразу среагировал на начавшуюся болезнь.

Точной даты я не помню. Так бывает. Словно здоровая мать — несбывшаяся мечта о будущем, а больная — реальная повседневность.

В то время отец играл вариации Wieniawsky учительнице немецкого языка. Учительница — пожилая вдова, коренастая, с кривыми ногами, нос, как у Гёте, а волосы черные и жесткие. Она напоминала мне замызганную одежную щетку, потому что ее жирная кожа блестела. И все равно она была красивее моей матери. Не понимаю, как это случилось. Куда делись светлые волосы, удлиненный овал лица, большие и влажные глаза, густые ресницы, тонкая талия, полные, но не отвислые груди? Куда исчезли ее пластичные, с ленцой движения отдыхающей цыганки, мягкий рисунок губ? Гипноз ее пальцев, эти легкие касания, когда каждый палец смыкается с другим, словно ноты, выведенные рукой влюбленного композитора? Еще давно отец принес и повесил на стену большую фотографию матери. И мать покраснела, как-то странно взглянула на отца, и он, единственный раз у меня на глазах, обнял и поцеловал ее в губы.

Теперь это была отвратительная женщина. Кожа обвисла. Подбородок, щеки, грудь сделались какими-то тряпичными, болтались, точно мокрое белье на веревке. Запекшиеся губы напоминали печать. Тяжело раскачивалось обрюзгшее тело на набрякших ногах. Светлые волосы торчали космами, как у ведьмы. Зубы она не лечила, во рту зияли черные дырки — совсем как глазницы черепа.

И все-таки она убирала комнаты, латала белье, пыталась целовать меня на ночь. Речь ее сильно опростилась. Она двигалась и работала с какой-то обреченностью, словно приговоренный к смерти, который знает, что умрет в тюрьме. Ее воображение оживало во время припадков. Начинались они всегда неожиданно, всякий раз отцу и мне казалось, что это впервые. Поначалу они совпадали с определенными периодами, и какой-то провинциальный врач наобещал, что мать излечится после того, как эти периоды прекратятся. Возможно, это обещание или неизжитая сентиментальность удерживали отца от окончательного решения.

Припадок. Прежде всего — просветление. В глазах матери оживала прежняя нежность. Вся она делалась какой-то легкой, подвижной. Как старушка, вспомнившая молодость. Мы видели, ей хочется сказать нам что-то приятное, и она подбирает слова. Это усилие даже пугало нас. Мы настороженно выжидали. Сейчас все начнется, сейчас начнется, припадка уже не избежать.

— Рыба. Красивая рыба. Серебряная, — приговаривала мать, и ее пальцы шевелились. Так старая и располневшая балерина показывает, какой грациозной она была когда-то. Она устремляла свой взор на отца. Отец обязан был ответить, этого неотвратимо требовал ее пристальный взгляд. Он пытался найти выход полегче.

— Какая рыба, мамуля?

— Серебряная. Она плывет. Помнишь? — мать сдержанно фыркала, и в этом смехе была некая таинственность. — Я всегда говорила, она не умеет варить клубничное варенье. Ни одной целой ягодки. Мало кладет сахара. Что, моя правда?

— Твоя, мамуля, — откликался отец бесцветным голосом.

— Ха-ха. Моя правда, моя, моя, ха-ха. Архангельск — тоже неправильно. Должно быть — Ангельск. Там снег и кружева. А крылья у архангелов вот такие.

Мать вставала и поднимала вверх свое вышивание. Вышивала она уже два года. На замызганном холсте красным крестиком был изображен неправильный орнамент. Этот лоскут означал скатерку, которую она расстилала на ночном столике.

— Верно. У архангелов именно такие крылья, — безропотно соглашался отец.

— Ты считаешь? Ты так считаешь? Считаешь, да?

Мать стояла и ждала ответа. Ответ должен разрешить вселенские проблемы. Она смотрела на отца так, будто тот воскрес из мертвых и теперь явился с того света.

— Я убежден, — отвечал отец. Мать вдруг успокаивалась. Снова садилась. И говорила очень обыденно: — Не думай, что я не знаю. Мне все известно. Ты играешь для учительницы немецкого языка. Играешь, а она — моя, первый раз — для меня играл. Мне раньше играл. Дура твоя учительница.

Моя мать хихикала с видом победительницы. Вредный прокурор выкладывал веские доказательства, сейчас виновный будет наказан, мысленно приветствовали это решение все, кто присягал.

Отец вскакивал. Автоматически поворачивался к висевшей на стене скрипке, но не играл, а направлялся прямо к двери.

— Нет, погоди, погоди, погоди! Раз уходишь, и я больше не твоя, забирай свою одежду, она не моя, не моя!

Тогда я сжимал лицо, не выносил все это. Жутко было видеть происходящее, но и уйти я не мог. Ноги прирастали к полу. Я царапал ногтями себе лицо и слышал отвратительные слова.

— Ты суешь свое тело в ее тело, что ж, суй, суй! На, бери, бери!

— Замолчи, замолчи! — кричал отец.

В красной тьме я слушал этот дуэт. Так могли петь те, кого жгли каленым железом. Господи, отчего я был так слаб? Почему тогда не умел кричать громче их? Почему не мог корчиться на полу, нагоняя страх на других? Я бывал охвачен ужасом. И мог лишь, сцепив пальцы, наблюдать за всем.

Платье и белье матери валялись тут же. Я видел цветы на платье, розовую рубашку, комки чулок. Буря миновала, она сорвала тряпки и набросила на мать черное, короткое одеяние, которое застегивалось под горлом на крючки. Это дождевик еще времен ее девичества. Руками мать придерживала полы дождевика. Возле дверей замер побледневший отец. Тихо. Медленно раздвигался занавес, предстояло досмотреть последнее действие.

Этим криком все завершалось. То был крик единственного, погибающего на земле человека. Я совершенно ясно видел, как дрожит у матери горло. Старая примадонна брала самую высокую ноту. Кровь приливала к щекам отца. Он кидался к письменному столу, вытаскивал никелированный револьвер с барабаном и приставлял дуло к виску. Водил им, совсем как кисточкой для бритья.

— Я застрелюсь, застрелюсь!

А мать продолжала вопить. Отец, отбросив револьвер, подбегал к ней, опрокидывал мать на диван и бил кулаками. Полы дождевика расходились, и я видел голое, жирное тело собственной матери. Теперь она уже не кричала, а выла, словно раненый зверь. И тогда я бежал на улицу и звал на помощь.

Затем все происходило, как в тумане. Успокаивающие соседи; одетая женщинами мать; отец, распластанный на диване; чьи-то голоса, убеждающие меня в том, что я — несчастный ребенок.

А на стене висела скрипка. И на обеденном столе лежали яблоки и груши. Возле нашего дома росли липы. В июле месяце витал липовый дух. Мои друзья играли в разбойников и в детективов. В городском кинотеатре всех смешил Чарли Чаплин, а в костеле ксендз пел хорошо поставленным баритоном. И я уже по-другому смотрел на девочек, читал, мечтал. Мне хотелось жить. Как и большинству.

Наконец отец принял решение. Я был единственным, кому мать верила. Поэтому я совершил обман. Убедил мать: мы с нею вдвоем едем отдыхать в Палангу. Она радовалась дороге. Все время заговаривала со мной. Болтала о том, что я хороший сын, что мне нужно побольше есть, а то вон какой тощий. Она расспрашивала меня про мою учебу, книги, товарищей. Мы ехали с ней на автомобиле, водитель был предупрежден, он молчал, мы были как бы одни — закадычные друзья. Ей понравилось шоссе, деревья, избы, женщины с ведрами. Выглядела она совершенно нормальной. Под вечер мы въехали в ворота и остановились у здания из красного кирпича, на котором было написано: «Психиатрическая больница».

Водитель, санитары и я с трудом выволокли мою мать из автомобиля. Она не кричала. Она смотрела. Наверное, так смотрела бы душа умершего человека, узнай она, что на том свете есть ад.

Этот прощальный материнский взгляд мне мерещился, когда мои учителя втолковывали мне, что мир сотворен под знаком Добра, Красоты и Гармонии и что человек сам виноват в своих несчастьях.

— Я не стал ей звонить в свободный день, — рассказывает Stanley. - Yea. Пошел к ней домой. Дверь была заперта. Решил подождать на улице. И прождал два или три часа. Она вернулась в обнимку с тем самым клерком. Я уложил его за пару минут. А потом лег с нею. Во второй раз я поймал клерка у нее в комнате. Он уже был одет и успел улизнуть. И снова мы легли в постель с нею. Погоди! Сейчас вспомню. Psiakrew. Правильно я произнес?

— Правильно.

— Видишь, во мне заговорила кровь предков. Вот так и таскаюсь к ней. Psiakrew. Даже не представляешь себе, до чего хорошо она это… понимаешь? Kocham. Dzi? — kuj?. Yea.

— А Моцарт?

— Моцарт? He могу сесть за инструмент. Сразу хочется вырвать клавиши и разломать его к черту. Видишь, руки дрожат? Однажды мне предложили сыграть на электрооргане в таверне. Отец тогда болел, нужны были деньги. Ты слушал когда-нибудь этот гнусный ящик? Исполнять на электрооргане заказные вещи! Сущий ад. Yea. Как будто Бах или Гендель вдруг сошли с ума. Стал играть, а в таверне быстро приучаешься пить. Yea. К Моцарту уже не возвращался. Все верно. Раз так, выходит, я не создан для Моцарта.

— Но,Joe…

— Joe? Он начал с Фауста, а закончит ночным баром. Еще хорошо, если это будет приличный бар. Ты обратил внимание на тембр его голоса, когда он распевает в уборной? Потрясающая сипловатость. Есть надежда.

— Порядок, Stanley. Ты меня прости, но почему такое суровое решение?

— Дескать, почему хочу покончить с собой? Я ни во что не верю. И ничего не могу.

— Ты просто неврастеник.

— Спасибо. Я же говорил, мы с тобой двойники.

— Нас даже трое.

— А кто третий?

— Женщина, которая приставала с орехами.

Stanley хохочет. Молодо, звонко, посверкивая белыми зубами. «Этот город совсем сошел с ума», — думает Антанас Гаршва.

Писатели тоже покидают кафетерий. Кафка засовывает руки в карманы своего длинного пальто и, согнувшись, выходит. Помахивая подсолнухом, шагает к двери Oscar Wilde. Еще раз бросает взгляд в тарелку старичка Baudelaire. Она пуста. Нет больше и самого Baudelaire. Застенчиво улыбаясь, Rimbaud берет под руку по-девичьи румяную Emily,теперь он легко несет свой груз. Мрачный, выкатывается следом Verlaine, ему так и не налили в чашку кофе, его гениальность недооценили. Гордо покидает кафетерий Ezra Pound. Он как раз не обделен вниманием, его оценили. Интересно, в какой больнице лечится Ezra Pound? Гитлеровским жестом приветствует всех Nietzsche, вскинув руку, он выкрикивает «Ариадна, я люблю тебя!», затем исчезает за дверью, которую распахивает для него Женя. И медленно пятится назад мать Гаршвы, в ее глазах затухает тот прощальный взгляд.

— Только не прыгай в окно, Stanley. Не надо. Не стоит имитировать персонаж Thomas Wolfe. А тебе известно, как умер Thomas Wolfe? В страшном крике. Ему отсекли макушку, но уже не спасли. Перед операцией его остригли. У него были темные, красивые волосы, по рассказам сестры.

Stanley словно не слышит Гаршву, твердит свое.

— А знаешь, почему тяну? Юность меня останавливает. Моя собственная. Я живу на В Avenue. На четвертом этаже. Ступеньки искрошены. Комнаты темные. В уборной воду толком не спустить, по нескольку раз дергаешь ручку. Мать что-то там лопочет по-польски. Отец дрыхнет и когда пьяный, и когда трезвый. А знаешь, как весело бывало в выходные? Когда возвращался с уроков музыки? Да ничего ты не знаешь! Ту девчонку я водил в одну дыру на углу. Там мы ели мороженое. Мрачная такая дыра. Настоящий рай. В ушах звучит Моцарт. Dziękuję. Но в один прекрасный день я выпрыгну. Плевать я хотел на рай. И на эту постель. Пускай клерк в ней спит.

— Ты не прыгнешь.

— Так считаешь?

— Ты хочешь жить и потому разглагольствуешь о смерти.

— Плохо ты знаешь Америку, Tony. Мы с тобой двойники, которые только-только встретились. И я не стану взвешивать все «за» и «против». Я не чета вам, европейцам.

Stanley бросает взгляд на часы.

— Пора идти, — говорит он. Оба поднимаются.

Идут к двери.

А моя юность могла бы меня спасти? Если бы писал о ней стихи, наверное, сказал бы то же самое, что и большинство. Это была бы ностальгия с ее извечной хрупкостью, нежностью. Болота. Ели и березы. Поваленный телеграфный столб. По глинистой дороге с трудом тащится кляча. Благородная ложь. Правду не выразить. Хотя… сейчас погружусь в правду.

Up and down, up and down. А вот и девятка.

12

ИЗ ЗАПИСОК АНТАНАСА ГАРШВЫ

Был мне двадцать один год, жил я в Каунасе, изучал литературу, а на карманные расходы и на всякие развлечения зарабатывал игрой на бильярде.

В те годы модернизировали аллею Свободы. Исчезли булыжная мостовая и рельсы для конки. Улицу заасфальтировали, как и подобает в крупных городах. Разбогатевшее правительство возмечтало построить элегантные полунебоскребы. Красные автобусы мягко покачивали боками, легко и пружинисто подбрасывая вверх дам и мелких, любвеобильных господинчиков с торчащими, набитыми ватой плечами, что делало их похожими на ледоколы. В кафе Конрада вернувшиеся из Парижа художники перебрасывались французскими именами и часами пили одну-единственную чашечку кофе. В витринах книжных магазинов лежали новые издания по искусству, журналы, книги. Государственный театр вовсю экспериментировал, потрясая зрителей пышностью постановок, и чуть ли не каждую неделю расклеивал афиши с фамилиями знаменитых гастролеров. В «Версале» в сексуальном танце извивалась потертая мулатка, и известный инженер всякий раз переплачивал ей за ночь. Щеголи не чуяли под собой ног от гордости, ходили, повязав галстуки кричащих расцветок, за которые приходилось переплачивать, как и за мулатку.

Асфальт обрамлял окружностями уже стареющие липы. По бульвару горделиво вышагивали самые красивые в странах Балтии полицейские, флегматично курили папиросы облачившиеся в белое продавцы колбасок, и выдающийся оперный тенор прохаживался здесь же, совсем как Отелло на сцене. Появилось множество пивных баров с игральными автоматами, опустошавшими карманы, с вечным гомоном второразрядных артистов, писателей и управляющих.

И новая пророчица, которая, правда, теперь звалась мадам Кукареку, полупомешанная старуха, не обращала никакого внимания на то, «как много господ, какие все красивые», а шлепала мимо, разговаривая сама с собой среди всей этой пестроты и мелькания ярких огней, выстроенных домов, асфальта, лип, полицейских, колбасников и щеголей.

А когда темнело и над сумрачными липами в ореоле листвы загорались фонари, на тротуары стайками выплескивались проститутки, совсем как после окончания службы в костеле, и на их зубках маняще посверкивала цена. Их жадно оглядывали «шлифующие» мостовые гимназисты. Кавалеры с накладными плечами делали вид, что не замечают их, торопились на американские фильмы со своими любовницами или кандидатками в жены, причесанными и одетыми на западный манер.

А длинноволосый поэт шел по бульвару, запрокинув голову, как будто хотел разгадать звездную тайну. Концы его галстука, соответствующего, разумеется, профессии, ритмично подскакивали и бились по нестираной «манишке», в башмаки он подложил картон, так как подметки давным-давно стерлись. В его воображении взлетал колодезный журавль, в усадьбе пели первые петухи, а липы на Лайсвес аллее (алее Свободы) пахли совсем как липы на обочине поля.

В тот вечер я был счастлив. В кармане брюк звенело несколько десятков литов. Я наметил себе жертву из Паневежиса и выдоил-таки все из этого лысого помещика, то проигрывая, то осторожно и с полной неожиданностью выигрывая, потом снова фатально спуская выигранные деньги, и, наконец, после нескольких эффектных партий под хихиканье восхищенных зрителей ссыпал в карман монеты и оставил помещика досасывать бокал с пивом трясущимися губами.

На Лайсвес аллее я глубоко отдышался. Двое, трое суток были в моем распоряжении. Я шел с высоко поднятой головой. Никак не мог забыть, каким же молодцом я оказался сегодня. Мои пальцы спокойно поглаживали зеленое сукно, мои глаза точно измеряли расстояние, и кием я работал на редкость метко, шары один за другим попадали в лузы.

Вдруг я почувствовал перемену. Слабая дрожь волнами пробегала у меня по позвоночнику. Кружилась голова. «Неужели я меняюсь?» — осенила вдруг странная мысль. Я остановился возле кинотеатра. «И Лайсвес Аллея тоже меняется?» Я прислонился к витрине. По спине по-прежнему прокатывались волны. «Утомился от игры, наверное», — подумалось мне. И в этот миг я заметил Женю. Невысокую, опрятную, добросовестную проституточку в хорошем расположении духа на рабочем месте. Схватил ее за руку и потащил в переулок, в тень дома.

— Сдается мне, ты сегодня выиграл? — изучающе поглядев, поинтересовалась Женя.

— Да, выиграл, — ответил я.

— Хочешь меня? — опять спросила Женя. Я промолчал.

— Сдается мне, прежде всего ты хочешь выпить, — решила Женя.

— Угадала. Подожди здесь, сбегаю в магазин. Сегодня ночью мы будем пить красный крупник.

— Ты мне нравишься. Красный крупник тут ни при чем, сам знаешь, — с подкупающей простотой проговорила Женя. — Не воображаешь, а когда выпьешь, не ругаешься.

Сегодня будешь у меня первым. Получишь удовольствие, котик.

Я порылся в карманах и вытащил монету в два лита.

— На, возьми, пока не забыл. Наверно, уже две недели не могу долг отдать. Спасибо.

Женя бросает монетку в сумочку.

— Порядок, котик. Если понадобится, всегда тебе одолжу.

Эти слова она произнесла с отеческой теплотой, и я провел рукой по ее пушистым волосам.

И я снова стоял на Лайсвес аллее. Дрожь и слабость прошли. В гастрономическом отделе магазина я купил водки, крупника, сигарет, шпрот, ветчины, масла, хлеба, шоколад.

Хорошо помню ту ночь. Запах лип; свои легкие шаги; Женину руку, которую я гладил, как будто это была рука моей невесты; стройную башню музея; небо, месяц, звезды, Жалякальнис — Зеленую гору; ключ, я им отпирал дверь. Я любил Йоне, а этой ночью временно был с Женей и любил ее. Раздвоенность меня не терзала. Я перебрался в другую комнату; Йоне же просто-напросто соврал: живу в приличной семье, ей нельзя меня навещать. Мы встречались на природе и в комнате моего друга. Я обманывал Йоне, потому что был молод, крепок, уверен в себе. Я жил. Откровенно наслаждался жизнью. Это уже не был тот экстаз, разбавленный порядочной дозой лицедейства, который настиг меня тогда в Паланге. Это была юность. И сегодня ночью я дружил с проституткой Женей.

Утром проснулся в десять часов. Жени уже не было. Она умела вовремя исчезнуть. В моей комнатушке смешались запахи: алкоголя, остатков еды, несвежего дыхания. Я поворочался в постели. Сразу повеяло терпкостью близости. Выскочил из постели и открыл окно. Дохнуло липовым цветом и смыло ночь. Я ухватился за стул и вскинул свое тело вверх. Кисти рук слегка дрожали. «Полный порядок», — подумал я. Потом занялся уборкой в комнате, побрился, принял душ, надел светло-серый костюм. И отправился на улицу.

Мне трудно припомнить каждый свой шаг. Однако вскоре я почувствовал, что мир опять меняется. Поначалу в глаза бросились детали: у фуникулера грязная рукоять; напротив меня сидит дама, и в уголке губ у нее хлебная крошка; а вон цветок липы какой-то особенный, один среди тысяч; едет автобус, и к покрышке у него прилип клочок газеты; а этот человек желтые ботинки намазал черной ваксой. Казалось странным, что я запер свою комнату, что ключ лежит в кармане, что я воспользовался фуникулером. И что эти несколько минут промелькнуло как один миг.

Я стоял на Лайсвес аллее. У витрины магазина «Продукты».

Зоори! Дайте же мне Зоори! Кошелек мой набит деньгами, я красиво одет, таким стильным юношам обычно улыбаются продавщицы. Чудесный день. Я куплю себе книгу. Сначала полистаю ее для беглого ознакомления в городском саду, а потом уже в своей комнате. Сегодня лекции у меня после обеда, и вечером мне не нужно играть в бильярд, вечером пойду с Йоне в кино. До книжного магазина почти рукой подать. Он тут совсем близко.

Зоори! А разве этот мир называется земля? И это протертое до блеска стекло? И дома, деревья, собор, полицейские, пешеходы — это все настоящее?

Я глухо вскрикнул. У меня вырвался короткий звук, и прохожие могли подумать, что юноша просто рыгает после бурно проведенной ночи. Я сжал кулаки, стиснул зубы. Чувствовал, как дергаются мышцы лица. Хотелось вскинуть руки и орать во все горло. Хотелось ворваться в тот прежний мир.

На самом деле я стоял, прислонившись к витрине магазина «Продукты». Видел в стекле свое отражение. Размытые контуры, серый цвет лица, механическое подергивание век. Разве так было миллион лет тому назад? Рокотало море, ползали гигантские черепахи, мои острые ногти разрывали влажный песок. В сознании росло предощущение смерти: а ведь кончина — это дверь в иной, еще более страшный мир. Там человек лишается тела, там живут рожденные на земле кошмары.

Зоори! Зоори, спаси меня!

Я почти бежал по Лайсвес аллее. Обгонял прохожих, толкал их и даже не извинялся. «Зоори, Зоори», билось во мне это слово. В ушах звенели тонкие металлические стрелы. Они летели за мной. Они настигали меня. Вперед, только вперед. Мимо проносились детали, отчетливые, как во сне. Голубые девичьи глаза, битком набитый портфель. И глаза, и портфель почему-то пугали меня. Как будто я увидел вдруг привидения, с которыми суждено отныне жить вечно.

Психиатр этот был довольно известен в Каунасе. Я сидел перед ним в кожаном кресле. До этого меня выслушали, простукали, искололи. Теперь я ждал приговора. Библейское лицо психиатра дышало таинственностью чужой расы. Он вертел ручку в своих пальцах и все еще не решался выписать рецепт. Паузу заполняли звуки, доносившиеся с улицы. Автомобильные сигналы; возгласы прохожих; фабричный гудок, долетевший прямо из Алексотаса. «Увертюра», — подумал я. И задвигался в кресле.

— Чувствуете себя по-прежнему плохо? — спросил врач.

— Как-то перехватывает горло, потом опять проходит, — объяснил я.

— Скоро все пройдет. Лекарство еще не подействовало.

Психиатр постучал ручкой по столу.

— Вы, безусловно, хотите знать диагноз?

— Да.

— Он не такой уж страшный, как вам представляется. Времена Ибсена миновали, наследственность вовсе не обязательно должна вас погубить. Само собой разумеется, жизнь вести следует воздержанную, я подчеркиваю это, но отнюдь не считаю, что вы сойдете с ума или умрете. Просто вы неврастеник.

— А я выздоровею?

Ручка замерла в его пальцах.

— Трудно сказать. Я не приверженец благополучия в медицине и не смотрю на все сквозь розовые очки. Однако попытаться надо. То, что вы мне рассказали, заставляет меня быть откровенным. Ваша болезнь еще не изучена досконально. Вы же понимаете, речь идет о нервных центрах. Это лабиринты, в которых мы все блуждаем.

Он что-то пробормотал по-латыни, и я ничего не понял. Тогда он сказал мне:

— Всякий раз вы умираете и воскресаете снова.

Психиатр улыбнулся, очевидно, его восхитила собственная изворотливая характеристика болезни.

— Сущий ужас, — добавил он. И стал выписывать рецепт. За окном по-прежнему витали всякие звуки. В ушах не смолкал гудок, долетавший сюда с фабрики в Алексотасе. Двое мужчин остановились под окном.

— Ты ошибаешься, Банайтис, без сомнения, порядочный человек.

— Не верю. Вчера он…

Психиатр закрыл окно, и я не услышал, чем закончился разговор. Я положил на стол две банкноты.

— Хочу жениться, — вырвалось у меня.

— Не рекомендую. Будете тяжелой ношей для своей жены. Ну а если вам потребуется женщина… — и он улыбнулся все той же улыбкой.

— Понимаю, профессор. Спасибо и всего вам доброго.

— Через месяц навестите меня. Всего хорошего.

Я вышел на улицу. В руках держал свой приговор. Белый рецепт. Вгляделся в текст, стал разбирать слова. Один из вариантов успокоительного. В состав входит бром. Укол начал действовать. Одолевала сонливость, я был спокоен. Люди и предметы больше не пугали меня. В аптеке я получил коричневую бутылочку с красной наклейкой, напоминающей язык. Пообедал в «Метрополе». И, вернувшись домой, заснул таким крепким сном, что меня не мучили никакие кошмары.

Когда проснулся, уже вечерело. Через полчаса у нас свидание с Йоне. Меня томили липовый дух, загоревшиеся огни на склонах Алексотаса, вечерняя прохлада, приглушенный шум на улицах, мои окаменевшие мышцы, добрые глаза Йоне, принятое мной решение: «Я на тебе женюсь».

Я закричал еще громче, чем тогда днем возле магазина «Продукты». Захлопнул окно. Выпил бром. В сумерках я стонал, уронив голову на сжатые кулаки. Пока не наступило облегчение.

…Вот сейчас она подходит, останавливается возле почты, поглядывает на стрелки часов. Две минуты после девяти. Он немного опаздывает, думает она, начинает прохаживаться по тротуару, направляется к обувному магазину и с интересом изучает последнюю модель из Швейцарии. Пятнадцать минут десятого. Йоне медленно бредет по улице, и каждый встреченный мужчина — именно тот, кого она ждет. Двадцать две минуты после девяти. А вдруг он заболел, конечно, она бы отправилась его навестить, но, к сожалению, не знает адреса. Ровно половина десятого. Йоне возвращается домой…

Все кончено, Антанас Гаршва. Ты будешь любить Женю или кого-то еще, если тебе потребуется женщина. И в бильярд ты будешь играть значительно дольше. Станешь посиживать в забегаловке с каким-нибудь болтливым приятелем. Естественно, углубленным в литературу. Правда, можно покончить с собой, если одолеет мысль: так жить нельзя. Однако… инстинкт самосохранения достаточно силен, мускулы натренированы, сердце здоровое, легкие чистые, пищеварение отличное. Все кончено, но ты начни сначала, Антанас Гаршва.

Я был сентиментален в тот вечер. Жалел себя. И написал Йоне письмо. Мы должны расстаться, потому что она мне смертельно надоела.

Прошли недели, и я написал стихотворение. Это было двадцатое по счету, и я решился несмело переступить порог кафе Конрада, где надеялся встретить знакомого критика. Критик сидел в углу кафе в одиночестве и читал французскую газету. Познакомились мы с ним в «Версале», вот я и попросил посмотреть мои стихи. Когда он возвращал мне стихи, я прочел на его лице явственно проступившие иронию и снисходительность. Критик носил очки, на его запавших щеках, обтянутых темной кожей, горели красные пятна, и вообще вся его сутулая осанка свидетельствовала о скрытой болезни — чахотке. В тот раз он поинтересовался.

— Хочешь быть поэтом?

— Хочу, — ответил я.

— Все это не твое. Ты ищешь «классический» образ, осваиваешь определенный размер, ритмику. Это манерно, юноша. Ты совсем другой. Подобную ерунду я бы не стал предлагать в серьезный журнал.

Он заметил, что я огорчился.

— Я не утверждаю, что ты не можешь писать. Пробуй. Но… не доверяйся чрезмерно технике. Поэзия — девка требовательная. Она не любит ни комбинаторов, ни импотентов. Тебе, небось, везет в бильярдной?

— Неплохо получается, — похвастался я.

— Так я и думал, прочитав твои стихи, — и критик протянул мне стопку исписанных страниц.

Сегодня я тихо приблизился к его столику. И когда взялся за спинку стула, критик вздрогнул, блеснули стекла очков, он отложил газету.

— Садись.

Я уселся, комкая в кармане единственное стихотворение. Прожектора его очков тут же высветили мою руку, засунутую в карман.

— Что-то новенькое написал?

Я достал листок бумаги.

— Всего одно-единственное? — преувеличенно изумился критик. Затем взял протянутый листок, заботливо распрямил его и начал читать. Читал он значительно дольше, чем я предполагал. Стихотворение ведь было довольно короткое. Закончив читать, он спросил меня тепло и кротко.

— Что с тобой? Ты болен?

Я почувствовал, что у меня дрожат губы, а глаза наполняются слезами.

— Неизлечимая болезнь, — ответил я.

— А стихотворение неплохое. Постараюсь, чтоб напечатали, — произнес критик.

На восемнадцатом в пустой лифт входит высокий, рыжий человек. Лицо словно вырезано из арбузной корки.

Взрослый человек, нацепивший маску в праздник Halloween, накануне Дня Всех Святых. Уголки губ у него вздернуты, глаза круглые и бесцветные, лоб вздутый, как у гения или больного водянкой. Он лысый, брови на переносице срослись треугольником. Одет в костюм спортивного покроя в крапинку, узкий пиджак перехвачен ремнем. Рыжий все время одинаково улыбается, а его желтые зубы, крупные, острые, выпирают, прихватив нижнюю губу.

— Давай вниз. Включи-ка «pass», — бесцветным голосом приказывает человек.

— Вы — служащий отеля? — осведомляется Гаршва. — Да.

Гаршва нажимает на кнопку «pass». Лифт начинает спускаться без остановок на этажах.

— Хорошее лето, — говорит человек.

— Очень.

— Felix culpa для вас не подходит. Думаю, вы шагнули в осень.

— Вы читаете мои мысли? — удивленно спрашивает Гаршва.

— Есть немного. Я тут заметил некоторую диспропорцию.

— У меня?

— Совершенно верно. Правая сторона лица слегка кривая. Правда, кривизну эту разглядеть трудно, зато на фотографиях…

— Я сопротивлялся приходу в этот мир. Тащили щипцами. Врач слишком перестарался и… поэтому снимаюсь в определенном ракурсе, — прерывает его Гаршва.

— Именно это и хотел отметить.

У рыжего человека большие руки и все в веснушках.

— Вы ирландец? — спрашивает Гаршва.

— Я не интересуюсь своим прошлым, потому что его у меня нет. Вот вы — другое дело. О нет, я не осуждаю, это нормально, вы следуете вечной традиции.

— Простите, но…

Человек пристально смотрит на Гаршву. Священник, многое познавший, знающий все про грешников.

— Слишком поздно.

— Что — слишком поздно?

— О felix culpa quae talem ас tantum meruit habere redemptorem [53]. He забыли?

— He могу забыть.

— То-то и оно.

— Если вы помните, — быстро частит Гаршва, — если вы помните, я думал, я считал, что молюсь, хочу загладить вину.

— Слишком поздно, — говорит человек и машет веснушчатой рукой. — Вы любите размышлять о Христе. А разве Христос говорил о своем прошлом?

Как долго ползет вниз лифт, не останавливаясь нигде на этажах! И Гаршва думает, что этого человека он хотел бы постоянно видеть рядом с собой, беседовать с ним.

— Тогда сатана взял его в святой город, поставил на вершине храма и сказал ему: если ты Сын Божий, падай вниз, — замечает Гаршва.

— Мания величия вам не грозит, — ласково утешает человек.

Он поглядывает на световое табло. Цифры не загораются — под потолком темный орнамент. А лифт между тем ползет вниз.

— Ноги Йоне в белых туфельках, — бесцветно произносит рыжий человек. — И отец, разглядывающий Пажайслийсский монастырь И крик матери на гибнущей земле. И две клейкие вишни, что сплелись стволами. И одно-единственное стихотворение на смятом листе бумаги. И улыбающаяся старушка.

— И lioj, ridij, augo? — потрясенно, с надеждой спрашивает Гаршва.

— Душа умершего в белом саване. Ваше спасение.

— Я соберу все осколки, — обещает Гаршва. Ему очень хочется тронуть рыжего за руку, но он не решается. — Я вас не забуду.

— Забудете. Мы уже в lobby, — говорит человек.

— Уже в lobby?

— Да. Помните притчу об ангеле и новорожденном?

— Нет.

— Когда ангел прощается с новорожденным, он прикасается пальцем к его лицу, чтобы тот на земле не вспоминал о небесах. Вот почему между носом и верхней губой выдавлена ямка. У вас кривоватое лицо на фотографиях. Уразумели сравнение?

Гаршва всматривается в лицо рыжего человека. На этой маске нет ямки между губой и носом.

— У вас нет ямки, у вас ее нет! — кричит Гаршва.

— Зоори. Единственное слово. Хорошее слово. Думайте о нем. Мечтайте о Зоори. Как замечательно мечтать о Зоори. И… откройте мне дверь.

13

— Я говорила ему. Он сильный. Ему везет. Он купил машину, наш счет в банке растет, он приглядел дом на Ямайке. Я не могу развестись. Он внимательный и сердечный.

— И ты можешь спокойно думать о Вильнюсе?

— Не издевайся. Знай, работы я не боюсь. Я два года работала в швейной мастерской. Могу начать работать с завтрашнего дня. Не веришь?

— Прости. Твой муж. Ты должна понять.

— Я понимаю. Все две недели была тебе верна.

— Ты…

— Мы редко любим друг друга. Но думаю, скоро он меня захочет.

— И?

— Решай.

— Ты готова его оставить?

— Да.

— Я тут немного накопил. Куплю еще один диван. Этот слишком узкий для спанья. Приходи, я буду ждать.

— Если я вернусь туда, в мастерскую, меня возьмут. Я была хорошей работницей.

В своем синем халате Гаршва выглядел усталым и поникшим. Резко обозначились морщины под глазами, уголки губ обвисли, он потрогал свое лицо дрожащими пальцами. Гаршва сидел в кресле, и стопки бумаги на столе были перетянуты резинкой.

— Прочитала мои записки?

Эляна лежала. Серенькая женщина, накрытая одеялом в синем пододеяльнике.

— Мне было больно. Не сердись. Я не о литературной ценности.

Она замолкла.

— Что, гротеск? — спросил Гаршва.

— Ты нервничаешь, потому и гротеск.

— А головы твоих дворян? — резко бросил ей Гаршва.

— Поэтому мы и встретились.

— Два гротеска.

— Нам с тобой нужно быть вместе. И это не гротеск.

— А это тебя не пугает? — спросил Гаршва, глядя на перевязанные стопки бумаг.

— Нам с тобой надо быть вместе. И я тебе помогу.

Гаршва схватил бутылку виски.

— Не пей, — попросила Эляна.

— Боюсь умереть, поэтому и пью. Боюсь умереть, поэтому пишу. Боюсь смерти, глотаю таблетки. Все во имя смерти. Поэт Вайдилёнис сказал: деревья, обросшие поганками и трутовиками, — ироничны. Моя жизнь тоже иронична. Ну вот, скажем, сидит писатель-оптимист в своем кабинете. Надеюсь, у него все в порядке, сделан педикюр, от него субтильно попахивает одеколоном, соответствующая атмосфера. Протянул руку — пресс-папье из слоновой кости. Протянул руку — «Души умерших» с иллюстрациями Шагала. Протянул руку — Платон и оплатоненный Бог. И если скучно, на стене висит Ренуар. Рай на земле. И как интересно решена негритянская маска! И в парке подстрижена трава, во всем законченность, гармония. А моя атмосфера, прости, это испорченный воздух, эдакая уютная вонь. Было бы нелепо, гротескно претендовать на место Платона. Может, если бы я устроился ночным сторожем, то выжал бы из себя сказки про Фауста для детей. Мука — как это прекрасно, но нет ли в этом гротеска? Ван Гог застрелился в полях, а какие цветущие у него вишни! По умер от пьянства, а как восхитительно каркает его ворон! Чюрлёнис бежал из сумасшедшего дома по снегу, а какой музыкальностью насыщены его весенние сюиты! «Убейте меня, доктор, или… вы — убийца», — молил Кафка. А ведь действительно, как пленителен этот еврей в своих кошмарах и страхах!

— Прости, но ты злишься, а это…

— Знаю. И противоречу сам себе. И завидую. Да, я нелогичен. Правильно. Я насмехаюсь. Я восхищаюсь. Пью, люблю. Потому что мне нравится пить, любить, насмехаться. Если бы я отыскал гармоничную правду, проиграл бы. Но и не найдя правды, я тоже проиграю.

Два красных пятна теперь полыхают на щеках Гаршвы. Он выпил полстакана одним залпом. В его побелевших пальцах крепко зажат стакан. Эляна шевельнулась. Гаршва ставит стакан на стол.

— Ты лежи, лежи. Мне спокойней, когда ты лежишь здесь. Будь.

— Не пей, — опять попросила она.

— Будь.

На улице сыро. Прохладно. На натянутой веревке висело тридцать восемь белых халатов. Гаршва сосчитал их, пока ждал Эляну. Ставни в соседнем доме закрыты, а из трубы литейного заводика, расположенного довольно далеко, в небеса рвались языки пламени.

— Ювелир мой совсем обленился. Никак не сузит кольцо с карнеолом. А мы с тобой так и не навестили вагон на площади Queens. Мы с тобой эмигранты, нам требуются анахронизмы. Тебе — легенды, мне — незаконченные стихи.

— А что говорит твой доктор?

— Ничего определенного.

— Когда пойдешь к нему?

— Завтра.

Гаршва быстро пересел из кресла на диван. Обхватил плечи Эляны и как бы оперся на нее.

— Хочешь жить со мной? Было бы так хорошо. Я брошу пить и стану меньше курить. Поменяю время работы, чтобы вечером быть с тобой. Иногда попрошу: сходи в кино, навести знакомых. А сам сяду писать. Перестану насмехаться. Мне будет хорошо с тобой. Мне бы очень хотелось произнести несколько слов. Важных для себя. Чтобы окончательно высказаться. Хотелось бы написать цикл стихов, где каждая буква подобна несмываемому орнаменту. Который не соскоблить. Я бы долго-долго работал, чтобы они возникли. С тобой замечательно. Не думай, что это пьяная болтовня. Я постоянно болею. Несколько штрихов в мраморе, вот чего жажду. Иллюзия бессмертия? Пускай. Умереть с настоящей иллюзией — дело хорошее. Я буду благодарен. Отцу, матери, болотам, семафору, Йоне, моим припадкам, критику моему, книгам, шаркающей старушке, Жене, Вайдилёнису. Всем. Если ты считаешь, что мы можем попробовать, давай попробуем. Вдруг я выиграю? Если веришь мне, то будь со мной. Если я тебе нужен.

— Я люблю тебя, — сказала Эляна. — Сегодня же поговорю с мужем. И буду здесь, у тебя.

— Не надо. Я сам попрошу у него развод.

Время исчезло. Сведенные пальцы, полное отключение, наклон в сторону и скольжение вниз, звериный рык победителя.

Один из победителей провалился в небытие. Не кто иной, как Антанас Гаршва. Мускулы ослабли. В его гаснущем сознании запечатлелся силуэт правой руки. Он даже не почувствовал, как соскользнул с дивана на пол. Ухватился за свой синий халат, судорожно зажав между пальцами шелковую полу.

Антанас Гаршва распластался на цветастом линолеуме. Рот полуоткрыт, на губах собралась зеленоватая пена, она стекала по подбородку и капала на фантастический цветок на полу. Зрачки закатились, их скрывали веки. Эляна схватила свое платье, нырнула в него, сбегала на кухню и вернулась с миской, полной воды. Она наклонила миску рядом с головой Гаршвы.

Широкая струя лилась прямо в нос и стекала по лицу на пол. Понемногу к нему возвращалось сознание. Стали видны зрачки. Зашевелилась кожа возле соска, это давало о себе знать сердце. Пальцы выпустили полу халата. Поддерживаемый Эляной, Антанас Гаршва уселся на диван. Провел ладонью по мокрому лицу. Из всех пор выступил пот, тело заблестело, совсем как у атлета, намазанного вазелином.

— Башмаки, — проговорил он. — Башмаки Ван Гога. Я видел их, эти башмаки Ван Гога. Меня разобрало зло. Грязные башмаки стояли на столе. Дай мне сигарету.

— Подожди. Лучше выпей воды.

Эляна налила воды из миски в стакан и подала Гаршве.

— В кармане брюк у меня коробочка. Дай мне ее.

Он с озабоченным видом открыл коробочку, высыпал на ладонь два желтоватых целлулоидных пистона, бросил их в рот и запил водой. После чего надел халат и подпоясался. Вытащил носовой платок, вытер лицо.

— Ну и как я выглядел, потеряв сознание?

— Не спрашивай, не надо.

— Ну а все же?

— Ты лежал на полу, на линолеуме. Поджав ноги и вцепившись в халат.

— Ладно, пусть будет так. Совсем как венецианский дож, отравившийся у постели своей возлюбленной. Или как убитый зверь. Людьми определенного клана. С голубой кровью. Так это представляет себе романтик. А теперь оставь меня. Я усну.

— Скажи мне телефон своего врача.

— В этом нет нужды. Со мной такое не впервые. А когда припадок проходит, доктор уже ни к чему. Высплюсь и буду здоров.

— Не хочешь, чтобы осталась?

— Нет. Странная психическая реакция. Хочется побыть одному. Это помогает. Позже я тебе объясню. Прости.

— Приду завтра. Вернее приеду. С вещами.

— Лучше не завтра. Я позвоню. Возможно, схожу к доктору. Я тебе завтра позвоню.

Эляна молча оделась, и Гаршва закурил сигарету. Он легко поднялся, поцеловал Эляну. Теплыми, полными жизни губами.

— Обязательно завтра позвони.

— Обязательно. Спасибо и прости меня.

— Я люблю тебя, — сказала Эляна. И ушла.

Гаршва плеснул себе в стакан виски White Horse. Выпил. Бросил взгляд в окно. Тридцать восемь халатов по-прежнему висели на веревке, ставни были закрыты, и языки пламени рвались из трубы в небо.

— Первый раз. Первый раз я потерял сознание. Что бы это значило? Что?! — выкрикнул он. Горячий покой постепенно окутывал мозг. — Почему я не сказал ей, что находился в сумасшедшем доме? Почему умолчал, не написал?

Около десяти часов начинается толчея. На восемнадцатом — танцы для молодежи. Здесь будут веселиться парни и девушки с Бруклинской занавесочной фабрики. Совсем недавно закончили свой пир масоны. У тех все по плану. Румяные старички и старушки спускались вниз в разноцветных бумажных шапочках. Средневековое наследие. Бубенчики позванивали над их солидными головами. Они дули в картонные дудки, а из дудок выскакивали комочки резиновых лягушек и ящериц, которые очень походили на живых. И хохотали при этом.

Теперь вверх поднимается молодежь. Все какие-то грустные, хотя стоят в обнимку. Бумажные шапочки сочетаются у них с девичьими платьями, сережками, искусственными цветами, краской на щеках и бровях, а у парней — с галстуками, булавками, носками.

Между собой они почти не разговаривают, поднимаются парами, глядя друг другу в глаза. Приговоренные к танцам. Они не отрывают взгляда, как перед расставанием. Мир перевернулся вверх тормашками. Веселятся те, кто спускается в лифте. А молодежные танцы — кукольный бал. И проходит он в похоронной конторе.

Некоторые уже выпили и теперь поднимались в лифте, будучи навеселе. Они курили дешевые сигареты, пытались вести разговор, но обходились теми же словами, что и на фабрике. Занавеси из нейлона сильно наэлектризованы, и когда их вешаешь на железные палки, тебя бьет электричеством по пальцам. А еще есть такие цветастые занавески, что когда режешь полотнище, пылинки крахмала носятся в воздухе, и ты кашляешь, кашляешь без передышки. Зато приятно иметь дело с обычным белым тюлем: режется он хорошо, ножницы так и бегают, рабочий день пролетает незаметно. Все это Гаршва узнает от тех, кто поднимается в лифте без девушек.

— Да, парень, нелегко тебе.

— Видно, желудок хороший.

— Что ж, парень, завтра опять эти занавески!

— Не повезло нам, зал дали только в десять часов.

— Фабрика ведь отмечает свой юбилей. Нам даже платить не надо. Босс платит.

— Наш новый forman[54] зря цепляется. Новенькие — они всегда пристают без дела.

Как красиво колыхались занавеси в фильме Кокто! Длинный коридор в замке, открытые окна, ветер и белые занавеси. Те самые, которые так просто и легко режутся, даже не замечаешь, как проходит день на фабрике.

Молодежь с занавесочной фабрики. Кукольный бал. И занавеси — символ неразрешимости многих проблем. Кто-то шевельнулся по ту сторону, скрытый от глаз, и Полоний пал, пронзенный шпагой. И вот уже занавеси — символ разрешения извечных проблем. В последний раз хватается за занавеси Отелло. Я люблю занавеси. Они такие живые, как и куклы. Они вечны своим мягким струением, точно так же куклы вечны своим выражением лиц. Довольно изысканное сочетание: куклы, развешанные на занавесках. И все они колышутся, колышутся от дуновения ветра. Печальные пары в обнимку. Два сердца, пронзенные стрелой. Меткий Купидон идет по зеленому лугу, у него розовые ноги и перламутровые ногти.

— Так-то вот, парень. Сигарету хочешь? На, бери.

Мир стоит на голове. Ну почему вы не масоны, а масоны, наоборот, не вы? Долговязый парнишка, румяный, как Купидон, целует свою девочку в шею. Оба прижались к стене. Кукла с открытым ртом следит за цифрами на световом табло, и Гаршва ждет, когда заскрежещут пружинки, и девочка произнесет: «ма-ма».

Ваш этаж. Восемнадцатый, восемнадцатилетние. Целуйтесь во время танца; целуйтесь на бархатных диванах, они как раз стоят в коридорах отеля, а я сделаю вид, что ничего не вижу. И забудьте про занавеси. Ave Caesar, vivantes te salutant![55]

Странно. Печальные пары принесли мне надежду. С каждым днем, с каждым часом я становлюсь все богаче. Я выбрал замечательную работу. Можно даже представить, что сделал это нарочно. Мне не нужно больше таскаться под дождем. Старушка свое выполнила и теперь, получив благословение, гниет в гробу. Славная, лагерная старушка. А поэт Вайдилёнис пишет стихи про вполне реального жреца, которого он одолжил у романтиков и который никогда не играл на литовских гуслях, на канклес, мелодии девятнадцатого века в годину нашествия крестоносцев. Поэт Вайдилёнис с упоением сует в свои строфы иерихонские трубы. И все для того, чтобы духовой оркестр мог исполнять marche funebre[56]. В котором разве только корнет-а-пистон почти не фальшивит.

14

ИЗ ЗАПИСОК АНТАНАСА ГАРШВЫ

Этот небольшой лагерь для перемещенных лиц — D.P. -размещался в Баварии, прямо в открытом поле. В четырех бараках, которые построили для русских военнопленных. На глинистой земле. Когда мы шли под дождем за лагерной пайкой, наши брезентовые башмаки облипали комками глины, и отодрать их было непросто. Нам выдали одежду. Перепала зеленая форма канадских лесничих, и мы спороли тряпичные знаки, охраняя теперь несколько захиревших кустов, собственную тревогу, злобу вечно голодных людей, а также свою жалкую пайку, в которой почему-то в избытке присутствовала туалетная бумага, и свою надежду темно-зеленого цвета.

И конечно, мы выбирали комитеты. Праздновали каждую годовщину своей страны. В запальчивости ораторы выкрикивали: «На следующий год мы все туда вернемся!» И плакали, когда шестилетняя девочка декламировала стихотворение, где упоминалось название нашей страны. По вечерам возле бараков сидели мужчины и пели песни, в которых ритмично повторялись куплеты и в финале долго затихала последняя нота. И мне казалось: этот светлый след прочертил падающий метеорит, и он только что сгорел.

Мы были сентиментальными, усталыми, завистливыми и злыми. И очень сексуальными. Мы охотились за чужими женами, соблазняли их, любили во рвах, выкопанных мобилизованными гражданами Германии в конце войны, прозванными Volkssturm, а наутро забывали о вчерашних объятиях, зачастую торопливых, пугливых, неудачных. И кое-кто, отрекшись от прошлого, начинал торговать яблоками, драгоценностями, бензином, коровами, как будто души сожженных купцов вдруг вселились в них, в новоявленных торговцев.

Четыре барака, брошенных в глинистую землю. Груды железного лома (здесь стояли ангары для самолетов, которые разбомбили) — место игр наших детей. Шлепанье брезентовых башмаков по грязи — в тот год часто лило. И нескончаемые разговоры — они никогда не надоедали нам. Будущий хроникер, возможно, вычленил бы из этих бесед всего одно предложение: «Когда я жил в Литве…».

Две сотни людей. 84 мужчины, 82 женщины, 36 детей.

Я уже давно не писал стихов. Правда, по-прежнему интересовался новыми книгами и журналами. И писал о литовском и немецком театре, о выставках картин, концертах, книгах. Так наскребал какие-то марки, необходимые для покупки алкоголя.

Я обрел опыт, и муки ада казались мне теперь приключениями Гулливера в стране великанов.

Провидение сделало меня эдаким наблюдателем самых страшных вещей. Понасмотрелся я всякого, видел немало трупов. В разном положении. В Восточной Пруссии видел мертвую женщину, она лежала рядом с грушевым деревом, сплошь усыпанным розовым цветом. В городе Веймаре я смотрел, как вытаскивали из подвала сварившихся в кипятке во время бомбежки девочек в школьной форме. Головы у них раздулись, а цвет лица напоминал лица тех дам, которые злоупотребляют кварцевыми лампами. У границы с Чехословакией, на запасных путях, мы наткнулись на вагон, от него шел нестерпимый смрад. Когда его открыли, обнаружили около тридцати разложившихся детских тел в возрасте от трех до семи лет. Так и не удалось выяснить, кто забыл этот жуткий груз на запасных путях. Трупы взрослых особей мужского пола на меня должного впечатления почему-то не производили, как будто я был заправским могильщиком.

В силу своей привилегированности я жил в комнатке с поэтом Вайдилёнисом. Я не выносил его аскетичное лицо: глубоко посаженные глаза, коренастую фигуру, крупные руки (сотни его предков копались в неплодородной земле, пальцы у него были скрюченные, с искривленными суставами, словно человек находился в агонии и сейчас должна была наступить смерть), замысловатую прическу с нарочито ниспадающей на широкий лоб прядью жестких, черных волос, желтые ногти у него на ногах, которые он обрезал кухонным ножом, то кощунство, с которым он садился к столу и писал стихотворение, оцепенев и согнувшись, словно ксендз во время проповеди.

Я следил за ростом популярности Вайдилёниса. Литовские газеты и журналы помещали его стихи на первых страницах, и часто на читателей взирало его суровое лицо с плотно сомкнутыми губами. Вайдилёниса декламировали актеры, поклонники, ребятишки; его цитировали ксендзы, лагерные начальники и рецензенты.

Рифмовал Вайдилёнис очень гладко. Он поливал нашу темно-зеленую надежду розовым сиропом. Ему не нужно было записывать на песке тихую мелодию; он не жег нас на медленном огне утраты; не метался среди светлых призраков детства; не искал замка со сверкающими окнами, с фонариками и золотой колесницей. Вайдилёнис утешал и поднимал настроение. В нескольких строках сжато передавал ужасы войны, но тут же возникал громогласный, могучий голос (иногда Господа Бога, иногда какого-нибудь святого или даже самого поэта), вещавший о разбросанных на глинистой земле мраморных пьедесталах и о нас, стоящих на этих пьедесталах. В обуженных штанах, с серыми лицами, рука об руку с князьями из нашего прошлого, напичканных романтикой, совсем как забитая мечтательная служанка. А на самом высоком пьедестале стоял он, Вайдилёнис. Точно жрец на скале.

И вокруг Вайдилёнис мастерски размещал заботливо собранный реквизит. Нямунас с его свинцовой прохладой, отполированный деревенский колодезный журавль, трубку отца, ставшую талисманом, засушенную ромашку в молитвеннике, звезды на крыльях благосклонных к нам ангелов, воющую из чувства патриотизма собаку.

В заключительных строках опять появлялись князья, звавшие нас в светлое будущее. Нас, достойных их наследников, героических, словно легендарные викинги. Нас, дерущихся из-за каждой подаренной тряпки; нас, ожидающих вызова для отъезда в заморские края и в своем воображении смакующих такие видения, как диван с тугими пружинами, крепкие сигареты, всевозможные кремы, меха, свежее мясо.

Уже самая первая наша с Вайдилёнисом встреча стала фатальной. Когда я вошел в комнатенку и бросил на пол тощий рюкзак, Вайдилёнис сидел на раскладушке и что-то писал.

— Приветствую вас, Гаршва, — произнес он и отложил листы, исписанные аккуратным почерком. Мы были знакомы еще по Литве.

— Привет покойнику Вайдилёнису, — ответил я. Он оглядел мои ботинки, сношенные до дыр, ходить в таких одна стыдоба. Я устроился на табуретке. — Ботинки на полномера меньше. Поэтому и ноги воняют. Открой окно, а то комната просмердит, — изрек я.

Вайдилёнис молча смотрел на мои ботинки, и я ощутил смесь стыда и раздражения.

— Убери свои стихи. На время. Пока не вымою и не проветрю ноги, — продолжал я, сосредоточившись на веревочках, заменявших мне шнурки.

— Сочувствую тебе, — налегая на согласные, проговорил Вайдилёнис.

— А я тебе.

Вайдилёнис сделал вид, что не расслышал.

— Пару лет назад мы с тобой крепко схватились. Ты свое мнение подкреплял парадоксами, такая у тебя была мотивация, и вроде ты победил. У тебя не котировались мораль, идеализм, добрый Бог. Ты поклонялся только литературе. Собственным вывертам, осмелюсь уточнить сегодня. Да, я помню о твоей болезни. Ну и сколько стихотворений ты написал в ссылке?

— После того как бежал, ни одного, — уточнил я.

Я развязал наконец веревочки и снял ботинки, удрученно взирал на свои грязные пальцы, торчавшие из той рвани, которую вряд ли можно назвать носками.

— А сколько ты написал статей и рецензий?

— Много.

— Умывальник в конце коридора, — немного погодя прибавил Вайдилёнис. — Вернешься — перекусим.

Я долго мылся. Хотя и не выношу сильной струи. Водяная струя ласкала мою кожу, доводя меня до бешенства, это напоминало прикосновения опротивевшей до смерти женщины, которые, вопреки всему, будили половое чувство.

Когда я вернулся в комнату, Вайдилёнис уже разложил на табуретке консервы, хлеб, выставил бутылку самогона.

— И где же ты скитался? После войны жил на частной квартире, да? Редакторы мне говорили.

— Мне повезло. Три месяца копал окопы в Восточной Пруссии. Потом был на границе с Чехословакией. Бежал. Единственную бомбежку пережил в Веймаре. Затем поселился в деревне. Там меня опекала одна немка. Спал с ней. Я удобрял ее огород навозом, а наша семья его производила. Наконец она меня прогнала.

— За что?

— Слишком много пил.

— Попытаешься попасть в Америку?

— Попытаюсь.

Вайдилёнис следил за моими дрожащими руками и губами, пока я вливал в себя стакан самогона.

— У тебя дрожат руки.

— Но я еще не умер. Как ты, например.

— Поясни, — проговорил он спокойно.

— В одном лагере собрались юноши, — сказал я, жадно поглощая говяжьи консервы. — Они писали стихи. Читали Элиота, По и других знаменитостей. Познакомились с Хайдеггером, Ясперсом, Сартром. Им нравилась современная живопись.

— Бездарные эпигоны Запада, — вставил Вайдилёнис.

— Они верили в поэзию. В их стихах я нашел любовь к своему краю. Детскую свою любовь. Любовь к сломанным игрушкам. И еще вопрос «почему». Желание выстоять. Кстати, в другом лагере живет один твой коллега. Он «классически» рифмует, как и ты. Старик Гомер довольно потирает руки… Старушки мойры почтительно наблюдают за ним. А ты мойрам неинтересен.

— Конкретизируй.

— Твоя судьба уже соткана. Ты выкрикиваешь громкие слова о прошлом и восторженные слова о будущем. Ты моралист или прикидываешься таковым. Поэтому лжешь.

— На тебя уже подействовал алкоголь, — холодно проговорил Вайдилёнис тихим голосом, сделав несколько глотков самогона. — Давай ешь, — добавил он.

Потом поднялся, засунул руки в карманы. Он стоял, а я смотрел на пуговицы его пиджака. «Фанатики и их последователи напрягают не только мышцы, но и душу», — подумал я.

— А сам кто будешь? — поинтересовался он у меня.

— Я выжидаю, — ответил я, подчищая остатки консервов.

— Мне известно о твоих переживаниях. Повторяю, сочувствую тебе. Но результаты плачевны. Ты больше не сможешь писать. А в бессилии исходят злобой от зависти. Хотя ты и порядочный человек. Не пишешь того, чего не можешь. Уважаю тебя за это.

Я старался из последних сил, чтобы у меня не дрожали руки. Положил мясо на ломоть хлеба и теперь медленно подносил кусок ко рту, допивал самогон я тоже медленно и потом держал возле лица пустой стакан.

— Можно взглянуть на твои новые стихи?

— Можешь. Читай и, если так уж тебе хочется, презирай меня. Но не слишком. Меня печатают, читают, декламируют. Обо мне говорят. Я поддерживаю в себе надежду, хочу жить. Это надежда всей нации.

И Вайдилёнис протянул мне исписанные листы. Я читал, а в висках пульсировала кровь. Вайдилёнис по-прежнему стоял, засунув руки в карманы.

Когда я кончил читать, положил листы на зеленое одеяло.

— Вот типичная импотенция. В четырех стихотворениях — трижды повторяется слово «Литва». Главная идея: расовое превосходство литовцев. С технической стороны все чисто. Мог бы рекламировать обувной крем. Образы не утомляют. Само собой разумеется, в лесу воздух чище. А кто вдохновлял Витаутаса Великого на зеленом поле? Уж не ты ли в своих зеленых штанах?

— Правильный мой диагноз, — тихо проговорил Вайдилёнис, качая головой.

— Качай, качай головой на здоровье, популярный поэт! Тебя забудут!

— А тебя уже забыли, — мрачно парировал Вайдилёнис.

Я умолк. И молчал ровно четыре месяца.

Уже глубокой осенью, когда дождь хлестал, не переставая, в лагере умерла старушка. Первая, кто перешел в мир иной из этой барачной жизни. Старушка ничем особенным не выделялась. Усердно посещала каждое богослужение, радовалась лагерной пайке и умерла от разрыва сердца, хотя жаловалась на ревматизм ног. Было решено торжественно ее похоронить, как первую жертву.

По странному совпадению в нашем лагере находился бывший музыкант из духового оркестра. Он скомплектовал оркестр, поскольку директор Унры[57], мясник из Огайо, будучи в сильном подпитии, подарил им духовые инструменты, присвоенные в свое время у немцев. Ветеран-трубач нашел нескольких юнцов и быстро научил их играть марш «Два ксендза, два братца» и «Попурри из литовских мелодий», которое составил еще в Литве один еврей. Таким образом, похороны старушки явились как бы «десертом» и генеральной репетицией для похоронного марша Шопена, как выразился капельмейстер, носивший по традиции усы и игравший на корнет-а-пистоне.

Старушку обрядили в черное платье, сердобольные дамы сшили его из разных лоскутов, которые предварительно покрасили эрзац-краской, и зеленые пятна оживляли наряд умершей. Гроб сколотил столяр Римшинис, выбрав наименее гнилые доски из тех, что валялись возле недостроенного барака, Из центрального лагеря прибыл священник, приятный, сдержанно улыбающийся при каждом ругательстве, привычном для обитателей бараков.

Нам предстояло шагать около двух километров до маленького городка с величественным названием «Konigshafen». Был полдень, дождь прекратился. Мы построились. Младший скаут Повиленас нес крест. Тепло одетый священник брел в чьих-то одолженных калошах. Лошадь, почему-то с толстым брюхом, мотала мордой, и старушка тряслась на простой швабской телеге. Оркестр шагал, гордо посверкивая трубами.

У старушки не было родственников, и поэтому в первых рядах вышагивало лагерное начальство и прочий высокий люд: они сдерживали речи, и их удивляло обилие многоточий. Ну а дальше — шли мы.

С километр топали в дружном молчании. Духовой оркестр мешкал. Капельмейстер не слишком доверял своим коллегам, говорил, что удивить можно всего лишь раз. Вот тут-то и припустил снова дождь. Дождевые струи косо хлестали по лицу, вода текла в уши бедной лошади, забрызгала Распятие, намочила волосы Повиленаса, лужицы на крышке гроба держались не больше секунды, а потом проливались на землю. Гроб был со щелями, низ шире верха, поэтому дождь, без сомнения, мочил платье старушки.

— Старушка отсыреет, — сказал я Вайдилёнису, шагавшему рядом с сомкнутыми губами и с многозначительным выражением.

— Не кощунствуй, — пресек он мои размышления вслух.

— Я и не собираюсь. Холодная кожа и холодная вода. Неприятное сочетание. А почему молчат иерихонские трубы?

Капельмейстер взмахнул рукой, и музыканты, вытащив зеленые платки, обтерли запотевшие инструменты. С чавканьем шлепали калоши священника. Дорога была все такая же глинистая, и мне казалось, я чувствую всасывающее в себя притяжение земли. Сквозь дождевую завесу уже проступала башня костела, взметнувшаяся над городком. Вокруг простирались раскисшие поля. Тесный мирок, из которого мы пытались вырваться.

— Сейчас дождь растопит эрзац-краску. Черная жидкость ни за что ни про что окрасит кожу невинной старушки. Впечатляющий эффект. Впрочем, похороны всегда проходят под черным знаком. И все-таки небеса делают нас терпимее к человеческим символам. Если польет сильнее, мы похороним негритянку.

Вайдилёнис схватил меня за плечо. Его мокрое лицо поглупело от ярости. Я ухмыльнулся. Вайдилёнис прошипел:

— Ты параноик. Твое место в сумасшедшем доме.

— Лучше высморкайся, — огрызнулся я.

Неожиданно грянул оркестр. Мы подошли к городским огородам, летние домики-конурки выстроились рядами среди намокшей наготы. Шопен обрушился на нас всей своей чудовищной несыгранностью оркестра. Новички дули в трубы, не попадая в такт с барабаном и не обращая внимания на грозные повороты капельмейстера. Его корнет-а-пистон оглашал звуками пространство в несколько метров, и резкие вскрики мелодии тут же обрывались, гасли.

— Этот тощага заплюет весь кларнет, — посетовал я вполголоса.

Вайдилёнис от меня отвязался. Шопен рухнул. Его лаковые штиблеты разорвались, манишка измялась, он лишился кружевных манжет, измазал глиной вдохновенное лицо, в его кудрях запутался гравий. Шопен рыдал в голос. Он простыл. Чахотка? Нет, чахотка развивается не так стремительно. Шопен заболел воспалением легких, и это было смертельно.

— Всякий раз он переживает конец света, — сказал я высокой особе, пресекавшей разговоры в строю. — Взгляните на усы капельмейстера. Совсем обвисли.

— О чем это вы, господин? — изумилась высокая особа.

— Похоронный марш хорош на Лайсвес аллее. На похоронах государственного мужа. Насквозь промокшей старушке хватило бы и скаутского барабана.

Я развернулся и двинул в лагерь. Дождь лил до вечера. Как я потом узнал, похоронная процессия укрылась в городском кабаке. Несколько часов я пробыл один.

Сидел и писал. Длинными строфами. В моих мозговых извилинах медленно перетекал какой-то коктейль.

Я сидел в своем логове в одних кальсонах, потому что одежда сушилась в прачечной. Выводил строку за строкой, видел опрокинутые буквы, желтые от швабского табака пальцы, фотографию Майрониса над кроватью Вайдилёниса. В собственном воображении я создал тотем. Неизвестный солдат, мокнущая под дождем старушка с непоколебимой суровостью корректировали каждое мое слово.

Где-то там, далеко отсюда, было много света и прозрачного воздуха. Совсем другой город, другой Каунас смотрел на меня из прошлого. И я долго искал потайную дверь в шершавой стене. Слишком много бугорков было на поверхности. Слишком. Да, будучи совестливым, я бесконечно долго ощупывал стену, пытаясь обнаружить кнопку. Но так и не нашел, зато очень устал. Я застыл возле невидимой двери, и мне оставалось лишь описывать эти однообразные бугорки, этот абстрактный, повторяющийся рельеф.

Умерла лагерная, наивная старушка, с обожанием отдававшаяся богослужению и любившая миропорядок. И вот ее обмыли, обрядили в крашеное платье, запихали в гроб и повезли в дождь на кладбище, и она безропотно мокла под дождем. Среди швабских серых полей, шагая в фарсовой похоронной процессии, я позволил себе вздрогнуть и обернуться. Невинная старушка вдруг невзначай нажала на бугорок, известный ей одной, и дверь приоткрылась. Тотем не требует от тебя благодарности, и вот ко мне протянулась рука, был подан знак, и я послушно вошел туда, сопровождаемый своими опрокинутыми буквами.

Работал я всю неделю. Вайдилёнис мне не мешал. Мы перебрасывались с ним лишь обыденной лексикой. Иногда я чувствовал на макушке, на висках, на лбу его изучающий взгляд. И все-таки Вайдилёнис был тактичен. Я часто вскакивал и пытался расхаживать по этой дощатой клетке. Вайдилёнис тут же уходил, и два-три часа я бывал один.

Пролетела неделя, мы сидели и молча ели гороховый суп из консервных банок. В изголовье у меня лежал исписанный лист бумаги.

— Суп соленый, — неожиданно посетовал Вайдилёнис. Волосы его были гладко зачесаны, но на лоб падала так называемая непокорная прядь, которую он взбивал каждое утро частым гребнем. Алюминиевая ложка в его руках земледельца выглядела сущей насмешкой над кукольной цивилизацией. Лицо аскета? Сегодня я видел смесь несгибаемой воли, жажды поклонения толпы и следы запора на этом лице.

— Горох — дело такое. От него живот пучит, — откликнулся я.

— Откроем окно. Вроде работать не собираешься? — Вайдилёнис смотрел изучающим взглядом. Так он обычно взирал с эстрады, когда читал свою лирику.

— У тебя сегодня такие невинные глаза. Совсем как у старушки, которую мы схоронили.

— Ты не хоронил.

— Верно. Я ее увековечил. В себе. — Я механически поднялся, вытащил из-под подушки исписанный лист и протянул его Вайдилёнису. — Читай. Это пока первая редакция.

Он читал. А я следил за его лицом. Он сжал губы с деланной напряженностью — обычный трафарет, — и у него вмиг не стало верхней губы. Опустил свои колючие, прямые ресницы — тюремную решетку. Он должен был стать свидетелем моего безнадежного шлепанья по раскисшей глинистой дороге под завывание труб, свидетелем падения в грязь Шопена, свидетелем дождя и мирного успокоения тихой, насквозь промокшей, перемазанной черной краской старушки. Далеко на севере проплывали каунасские строения. Собор своими слоновьими ногами топтал бросившиеся врассыпную домишки Шанчяй. Пыхтела, как паровоз, Кафедра из красного кирпича. Напротив Пажайслийсского монастыря торчал остров. На нем стояла моя мать. В руках у нее — замызганный холщовый лоскут с вышитыми крестиками, и над ней — ангелы и архангелы. Сонмище ангелов над утраченным навеки Каунасом. Целая армия. Ночью ангелы сыпали искрами, от их крыльев на обледеневшем цементе пролегали длинные тени. И в молчании шел духовой оркестр. В лунном свете поблескивали трубы, оркестр шагал под предводительством черта, к бархатным штанам он прикрепил выкрашенную в черный цвет веревку. За оркестром покачивался гроб, его несли четыре сторожа с маяка, и в гробу сидела улыбающаяся старушка. Проплывали мимо луна, моя мать, кружевные манжеты Шопена, зеленый Нямунас, старушка с улыбкой на устах.

Вайдилёнис закончил читать. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Верхняя губа по-прежнему была прикушена. Он вернул мне стихи. Я спрятал лист назад под подушку. И схватил консервные банки.

— Схожу ополосну, — сказал я.

Вайдилёнис зыркнул на меня. Тюремная решетка поднялась.

— А как ты мыслишь назвать — это самое?

— Что означает — это самое?

— Ну, вопрос. Если хочешь знать, все стихотворение — сплошной вопрос.

Я молчал, позвякивая банками. Вот точно так ударяли тарелки в описанном мною оркестре.

— Плохи твои дела. Не сердись, но это намного хуже того, что писалось в Каунасе, когда ты еще владел собой. Не стану утверждать, что утрата корней для поэта означает крах. Однако ты жонглируешь образами. Без всякого смысла. Хитрая уловка, последствия неврастении. Можешь не принимать мои взгляды: но сейчас нельзя печься только о себе. Главная забота — народ. Я не требую от тебя эпигонства. Что ж, пиши о себе. Но не забывай: интеллектуальная неврастения и декаданс — тождественны.

— Складно вещаешь. Точки, запятые, все расставлено. Жаль, не умею стенографировать. Иначе бы вывесил твои слова на доске приказов, — проговорил я, больше не звякая консервными банками.

— Стараешься быть ироничным. Ирония относится к разряду патологии. Ты видел деревья, покрытые трутовиками? Вот они — это ирония. Но зато разве они здоровы?

И Вайдиленис осторожно потрогал свою знаменитую прядь. Руки у меня повисли плетьми, на пальцах гирями висели консервные банки.

— Сейчас мы призовем с тобой судью. — я кивнул на фотографию Майрониса. — Может, вот его? Хотя боюсь, осудит он тебя. Как актера, декламирующего своим това-рищам-артистам. Тебе следовало декламировать там, в Литве, в лесу. И тебя бы слушали обреченные на смерть. И твой патриотизм стал бы оружием. Здесь же ты в безопасности и получаешь зарплату. Это непорядочно.

В изучающем взгляде Вайдилёниса сверкнула молния. Он поднялся.

— И все-таки я тебя уважаю. За технику письма. «И будет свободна Отчизна!» Надо чуть изменить. «И скоро погибнет Отчизна!» Твоя техника неподражаема. Знаешь, ты мне напоминаешь одного поэта. Зуйку. Помнишь его? Вы оба с ним циники. Хотя, прошу прощения. Ты глупее. Ничего, скоро убедишься, что ты попросту миссионер.

— Вон из комнаты! Немедленно вон! — завопил Вайдилёнис.

Я запустил консервной банкой в окно, той, что была в правой руке. Банка высадила мутное стекло и упала у ног жены бывшего генерала, она как раз проходила мимо.

— Паеты деру-у-у-утся! — разоралась на весь двор генеральша.

Вайдилёнис выскочил за дверь. А я разразился прерывающимся, истеричным смехом.

Рядом стояла кровать, заправленная зеленым одеялом с выдолбленными от постоянного сидения ямами. Как и раньше, на стене висел Майронис. Размахивая импровизированными котелками, я отправился в нашу умывальню. В коридоре сгрудились лагерники.

Потом меня долго обследовали врачи, однако помешательства не обнаружили. Так я очутился в другом лагере.

Антанас Гаршва улыбается. Странно, что я записывал подобные вещи. Зато упустил много важного. Я убил человека, хотел покончить с собой, меня били, я жил в каком-то бессознательном состоянии в Аукштойи Панямуне, затем в Каунасской больнице. Все стерлось из памяти.

Но кое-что следовало бы вспомнить. Тех, кто шагал рядом. Окружающее меня пространство я заполнил зеленым пейзажем Толедо. Я приблизил перспективу. Моя Иосафатова долина размером с комнату. Мое детство, моя юность — все вместилось в эту комнату. Я был слишком мрачно настроен по отношению к своему прошлому. Избрал тот же метод, как и те, кто выжал из прошлого всего лишь элегическую печаль. Правда, у меня было мало слюды. И все-таки она поблескивала где-нигде. Я всегда акцентировал особенность моего взгляда на собственной реальности. Мне было дано не так уж мало времени, когда можно было бороться за себя и победить. Возможно, именно это время и явилось самым важным, и как раз им то и следует заинтересоваться. Наверное, тогда мне удастся вспомнить то, что я пропустил. Мое сознание заполнил зеленый пейзаж Толедо. В темный угол брошена слюда и там посверкивает. Ее нужно собрать и зажать в горсти, как бывает с ключами, которые мы достаем из-под шкафа. А для этого надо лечь на пол, вытянуться во весь рост и сунуть руку под шкаф, пошарить там. Я размышлял сейчас о запертом шкафе, точно так же (и да помогут мне боги) я разрешу проблему завесы.

— О yea, все не так плохо. Зарабатываешь несколько десятков долларов. Иногда получаешь за сверхурочные. А ты как относишься к сверхурочным? Сигарету хочешь?

— Спасибо. Потом покурю. В лифте запрещено.

— Дурацкая коробка.

— Дурацкая.

Гаршва прячет сигарету в верхний кармашек. Хочется быть счастливым, хочется жить. Up and down, несколько десятков долларов — это уже счастье. Есть и контраргументы: бывает еще хуже.

Рак, насильственное заключение в лагеря, пытки, смерть близких. Что значит для тебя утрата любимого человека? Я потерял Йоне и потому помню ее, стоит только навалиться тоске. Тоска быстро проходит. Это своеобразный инстинкт самосохранения. Исповедь, после которой жизнь становится на какой-то срок сносной или приятной. Воспоминания об Эляне спустя некоторое время будут разве что умилять. Я буду писать. Писать. И мне остается только радоваться. Потому что я жив и свободен. Человек абсурда по Камю? Пусть будет так. Человек абсурда, беседующий с Христом. И еще с философами. Такое вполне возможно. Философия тоже искусство. Все в порядке. Стану смотреть на реальность, как на материал, из которого душа создаст вечность. Она умрет со мной, и уже другой новорожденный будет творцом еще одной вечности. И неважно, что никого больше не полюблю. Здравствуй, Спиноза, здравствуй, философ! Ходят слухи, что ты ринулся в философию после того, как потерял свою девушку…

Порядок. Мои глаза — это бинокль, в который все видишь наоборот. Мир отделяется и делается четче. Я могу заставить камень петь о весне. Могу приказать тюльпанам исполнить григорианский хорал. И пускай на крыше небоскреба в лунном свете стоит Антанас и крестится, потому что два смиренных домовых, оборванных и улыбающихся, уже ведут к нему литовскую утопленницу. «Святой Антанас, подари нам обоим штанишки, ведь ты же святой». И пускай в таверне у Стевенса Стевенсона соберутся все мои друзья детства: девочка, что велела мне помочиться в деревянную плошку (мы играли в гостей, которые пьют чай), паренек (с ним мы лупили палкой по телеграфным столбам), все мои возлюбленные — их приведут три старшие жены из моего гарема: Йоне, Женя, Эляна.

И Христос. Мы встретим Его с почестями. Падем ниц и будем целовать край Его плаща. И Стевенс всем нальет самого дорогого шотландского виски, зная, что бутылку никогда не опорожнить. И мы споем псалом. О детстве, о жизни, о смерти. И Христос призовет своего конкурента Будду. «Очень хорошо, — скажет Будда. — Я — свободный и просвещенный дух. А Ты — Сын Божий. И я выпью с Тобой, хотя за это меня станут мучить кошмары в нирване». И Христос ладонью коснется лба Будды и скажет: «Нет, они не будут мучить тебя. Пребывай в покое, Будда». И Христос станет служить Будде, ибо тот заговорил раньше.

Порядок. Я вместил в себя свою вселенную. Прошлое, настоящее, будущее. Но я не сверхчеловек. Я — человек, запеленутый в грязный ситцевый фартук. Человечек, который готов к исповеди. И я не стану обращать внимание на запатентованную реальность. Не буду бояться auto da fe. Пускай ведут меня босого, в желтой рубахе, с крестом, пускай повесят мне на шею тяжелые вериги, а в руку сунут желтую свечу. Я верю: инквизиция вечности сжалится надо мной, и ее приговор будет иной, нежели тот, что вынесли Джордано Бруно:

«Умертвить милосердно. Без пролития крови. Сжечь живым».

Порядок.

Болота тоже могут поражать своей красотой. Когда утреннее солнце раскачивается на гребне ельника. Когда из мелких болотец в глубокое небо летят заревые стрелы, и эти стрелы мечут болотные призраки, болотные духи, затеявшие веселье. Когда по краям болот, на кочках, машут головками астенические ромашки, бедные больные девочки, которые поправляются весной. Когда пестрота рябых крыльев у чибисов заставляет тебя вскочить на подоконник, усесться там, болтая ногами, и посвистывать. Когда маневрирующий паровоз аукает, как ребенок, играющий в прятки, и колокола костела висят тут же на телеграфных столбах и гудят, гудят, невидимые. Их удары сотрясают зеленеющую землю, и земля исходит испарениями.

Гаршве вспомнилась та радость, которую он испытал, когда ночной столик родителей превратил в алтарь. Он придвинул столик к окну, накрыл его чистой скатертью, на ней пестрели лилии и тюльпаны, вышитые матерью. Потом принес белую свечу в глиняном подсвечнике. Облачился в летний отцовский пыльник, на шею повесил полотенце с красной бахромой. И малыш Гаршва затеплил свечку. Тусклое пламя трепетало в залитой солнечным светом комнате. Он воздел руки, совсем как настоящий ксендз у настоящего алтаря, вскинув голову. Христос был тут же, рядом, невидимый, как и колокола. Даже несколько Христосов находилось рядом с ним в комнате. Рябые крылья чибисов, удары колоколов, паровозный гудок, ромашки на кочках, тусклое пламя свечи.

Dominus vobiscum,

— произнес малыш Гаршва.

Et cum spiritu tuo,

— отозвалось эхо.

Gloria, Gloria.

Deo gratias, amen, amen.

Спаситель Господь Всемогущий.

Asperges me, gloria ir confiteor.

Его молитвенником была толстая поваренная книга «Советы повару». Он повторял заученные наизусть латинские слова, чужие и оттого таинственные и прекрасные.

Credo gloria,

Asperges gloria,

Господи.

Confiteor gloria,

Et cum spiritu tuo.

Amen,

Dominus vobiscum.

Amen,

Kurie eleison.

Christe eleison,

Amen.

И когда малышу Гаршве не хватило других латинских слов, он включил в молитву то, что пришло на ум.

Христос, услышь меня.

Христос, выслушай меня.

Отец, Бог с небес,

Дух Святой,

Господи.

Credo gloria,

Confiteor gloria

Amen.

Et cum spiritu tuoooo… —

пропел он. Но молитвы малышу Гаршве показалось мало. Он сбросил отцовский плащ, задул свечу, обмотал горло полотенцем, еще выше задрал голову и затянул во весь голос:

Летит сокол яя-а-а-а-асный над зеленым лесо-о-о-ом…

Паланга. Тихий дачный городок. Широкое побережье, желтый песок, по этому побережью бродил поэт Майронис. Кривые сосенки, дальние родственницы туи, по коре стекала желтая смола, и в ней навечно застывали угодившие в ловушку насекомые. Неподвижная речушка Ронже. Деревянные виллы и домики, окрещенные виллами. Посыпанные гравием дорожки. Местный Лурд из искусственных скал с вездесущими фотографами. Курзал, оставшийся еще с царских времен. По вечерам там танцевали, здесь же выбирали королей сезона, зачастую какого-нибудь актера, учителя танцев или борца. Прибрежный ресторан, ступеньки которого лизали волны, оставляя пену, и где за столиками сидели, подперев подбородок, писатели, художники, парочки и просто одинокие посетители. Уже порядком обшарпанный дворец графов Тышкевичей, гордый своей стариной, пунцовыми розами и статуей Христа, благословляющего эти розы. Деревянная эстрада в сосновом лесу, где военный духовой оркестр играл роpouri из «Травиаты», «Персидскую ярмарку» или необычайно воинственные марши. Компоновкой репертуара занимался краснощекий, с округлым пузцом дирижер, любивший шутки, женщин и водку. Часовня на горе Бируте; несколько сосен на Шведской горке. Знакомые до мелочей места; каждое лето все то же самое, и каждое лето одни и те же отдыхающие, истосковавшись по заветным уголкам, прибывают сюда. И солнце тихими вечерами разрезает ленту горизонта, окрашивая все вокруг кровью, как и должно быть в тихие закатные вечера. И лунная дорожка, протянувшаяся ночью туда, за море, в страну, где когда-то жили желтоволосые и бородатые викинги. И приглушенный ропот моря, и его грозный шум. И, само собой разумеется, звезды, они те же самые, и ими подолгу любуются обнявшиеся парочки. И песок. На берегу, на дорожках. Его мы вытряхиваем из нашей обуви, смываем с тела, смахиваем, сухой и влажный, желтый и рыжий палангский песок. Миллиарды песчинок, их так хотелось увезти с собой в город, чтобы не забыть этот приветный дачный уголок на севере Европы. Чтобы не забыть Палангу. И — мост.

То самое лето, когда Гаршва говорил свою проповедь, пел, танцевал, наблюдал за деревом, — оно плыло, огибая выступ моста-пирса. Это был финишный круг. На мосту пестрели халаты, купальные костюмы, ленты в волосах у девушек, резиновые шапочки, искрились глаза. Солнце пылало над головой. Вчера разразилась буря, и хотя ветер улегся, громадные волны протискивались между выщербленными деревянными опорами и, пенясь, разбивались сначала здесь, а затем, немного усмиренные, катились наискосок, прямо к женскому пляжу. Гаршва бросил взгляд в открытое море. Было больно смотреть на сияние морской пены. Горизонт отодвигался в сторону Швеции. Далекие, едва различимые волны исчезали в небесах. Гаршва хотел повернуться, но тут услышал девичьи голоса и остался стоять, глядя на бурлящую воду, на норовистое желание волн во что бы то ни стало обглодать деревянные столбы-опоры у этого моста.

— Гаршва не выиграет, — произнес высокий голос.

— Очень уж он тощий.

— Ага, — согласился низкий голос.

— Выиграет Мажейка. Гаршва придет вторым или третьим.

— Я лично считаю, Гаршва не выдержит, когда обогнет выступ, ему придется плыть против волн, — резюмировал низкий голос.

Гаршва повернул голову. Две светловолосые девушки, загорелые и дерзкие блеском своих белых зубов, стояли совсем неподалеку. Две высокие девицы, гордые тем, что у них упругое и привлекательное тело, — одним словом, знающие себе цену. Гаршва прошел мимо них, выпятив грудь.

— Еще и воображает! — услышал он позади себя низкий голос.

Опершись о перила, его ждал Мажейка. Победитель трех сезонов. Типичный пловец с широкой грудью, с бицепсами на руках, с мускулистыми ногами, спиной. Его рыжие волосы выгорели на солнце, нос с горбинкой торчал как-то воинственно, щетинки бровей, квадратный подбородок, черный янтарь в серебряном перстне. На деревянном настиле сидел и массажировал свои ноги третий участник. Красивый, темноволосый парень. Пропорционально сложенный, литой, его мускулы прятались под слоем молодого жирка.

— Приготовиться! — крикнул судья.

Вся троица построилась. Выстрел, и они прыгнули в волны. Гаршва использовал еще неизвестный его конкурентам стиль и поплыл кролем. Они плыли со стороны моря, выступ моста торчал параллельно берегу. Это давало возможность плыть кролем. Нужно только нырнуть в очередную волну и постараться, чтобы тебя не отнесло к опорам и не ударило о столб. Соперники Гаршвы плыли баттерфляем, но он моментально достиг выступа моста, на одном дыхании прошел вдоль него до конца, развернулся и поплыл в обратном направлении. Тут началась настоящая борьба. Кроль больше не годился. Надо было плыть навстречу волнам, а они безжалостно оттесняли тебя к пляжу.

Гаршва высунул голову из воды. На мосту, возле перил, стояли зрители — разноцветная лента мерцала, посверкивала в лучах слепящего солнца. Гаршве показалось, что светловолосые девушки находятся тут же и машут руками. Антанас плыл теперь баттерфляем, глубоко и ритмично дыша, временами он набычивался, пряча голову, когда прорвавшаяся сквозь частокол столбов волна пыталась вынести его на берег. Он оглянулся. Мажейка нагонял его. Когда Антанас огибал выступ моста, тот был достаточно далеко, а теперь вот стал настигать соперника. «Слишком слабые мышцы рук», — мелькнула мысль. Гаршва почувствовал страх, давний, детский и еще тот, с которым смотрел однажды на дерево. И тут заметил, что лента из зрителей порвалась. Над водой болталось загорелое тело. Упитанного парнишку поднимали на веревке вверх. Он не выдержал. Гаршва снова обернулся. Позади плыл один Мажейка.

Гаршва зажмурился. Он рвался вперед, к цели, к лестнице, по которой взбираются на мост. И больше не чувствовал ни рук, ни ног, ни живота. У него была теперь лишь голова и тяжелое, замедленное дыхание. И желание проиграть. Повернуть вправо с криком «веревку, веревку!». Однако Гаршва продолжал плыть. Интересно, сколько осталось до заветных ступенек? Лестница была еще далеко. Чтобы добраться до нее, потребуется вечность.

Вдруг он ощутил покалывание в виске. Слева, вровень с ним, плыл Мажейка. Из пены и воды он выбрасывал мускулистые руки, и Гаршва ясно видел открытый рот, белки глаз. Антанас бултыхался на одном месте, а Мажейка плыл. Только страшно медленно. Вот мимо скользнула голова, мелькнули подмышки и ребра, а вскоре и оранжевые плавки, ноги, сходившиеся и расходившиеся ножницами. «Он меня обгоняет», — понял Гаршва. Антанас поднял голову. Ступеньки были совсем рядом. В каких-нибудь десяти метрах.

И тогда Гаршва набрал полные легкие воздуха и нырнул под воду. Сразу вернулось ощущение тела. Теперь у него были руки и ноги. Ногами он работал, но вода давила. Поэтому приходилось выныривать наверх за глотком воздуха и снова плыть, плыть. Перед глазами маячила лестница. А слой воды становился все тяжелее, не хватало воздуха, и Гаршва пробкой выскочил из воды. Вот она, лестница. Он вцепился в нее, но подняться не смог. Кто-то толкнул его. Рядом висел Мажейка, не в силах подтянуться повыше.

— Поднимешься? — спросил он.

«Нет», — хотел было ответить Гаршва, но тоже не смог. Вселенная в один миг лишилась воздуха, а в груди трепыхалось сердце. Мажейка обнял Гаршву, и таким образом они вместе взобрались наверх.

И уже на деревянном настиле Гаршва несколько раз глубоко вздохнул. Кто-то накинул на него халат. Все вокруг было зеленым, тянуло на рвоту, и Гаршве хотелось уснуть, исчезнуть совсем. По телу пробегала мелкая дрожь. Кто-то сунул ему в руки серебряную статуэтку женщины, что-то проговорив при этом. И лишь спустя несколько минут Гаршва осознал, что он победитель и что ему удалось обойти Мажейку на полкорпуса.

Домой он вернулся с ассистентками. Две светловолосые девушки сопровождали его с обеих сторон, и Гаршва рассказывал им о кроле, этом новом стиле в плавании. Будь море поспокойнее, он конечно же обогнал бы Мажейку метров на пятьдесят. И когда своими босыми ступнями он коснулся нагретого солнцем песка в дюнах, вмиг понял, какое замечательное дело — победа! Он обхватил обеих девушек за плечи, обворожительно улыбнулся и произнес:

— Может, хотите, чтобы тренировал вас обеих?

— Хотим, хотим! — закричал высокий голос.

— Завтра встречаемся на мосту в час. Хорошо? — подтвердил принятое решение более низкий голос, и его обладательница взяла из рук Гаршвы статуэтку, поскольку ему было неудобно нести ее.

— Порядок, — согласился Гаршва тоном пожившего мэтра.

Три светловолосые головы проплывали улицами Паланги. Тихое дачное местечко, эта Паланга.

* * *

Тихие спокойные ночи бывали и в Каунасе в июне месяце, когда всего несколько часов отделяют сумерки от рассвета. В такую ночь Антанас Гаршва, проводив Йоне, возвращался домой по Лайсвес аллее. Уже погасла реклама в витринах; светлые ореолы отбрасывали фонари на бульваре; старые липы в свете фонарей выглядели накрашенными женщинами; а красочная форма полицейских, наоборот, поблекла; и продавцы сосисок в белом катили свои тележки; и собор темнел на фоне уже светлеющего неба. Стучали башмаки Гаршвы. Отвергнутые проститутки грустно озирались вокруг, стоя на перекрестках. Безуспешно пытались попасть в «Рамбинас» два пьяницы, широкоплечий швейцар теснил их от входа, сталкивая вниз со ступенек. В темной витрине цветочного магазина дожидались рассвета розы, и призрачный свет уличных фонарей, как по мановению руки алхимика, превратил розы в стеклянные изваяния, можно было даже разглядеть лица умерших женщин в застывших цветах. На улице Мицкявичюса солидный господин в светлом костюме курил папиросу и ждал автобуса.

Собор становился все ближе. В небе гасли едва успевшие загореться звезды. Антанас Гаршва не стал сворачивать на свою улицу. Решил подняться на гору Витаутаса и посмотреть, как над Каунасом занимается утро. Он обогнул Собор. Каменная масса вдавилась в землю. В этой нереальной ночи, которая так напоминала северные белые ночи, Бог, вобравший в себя византийскую силу, гибкость монгольских мечей, сонный покой русских монастырей, глядел хмуро, узрев в деяниях своих подневольных людей заговор и раскол. Лайсвес аллея ковровой дорожкой протянулась прямо к собору, и легкие каунасские домишки постоянно несли ему дары. Совсем как хану Золотой Орды, принявшему христианство. Гранитные ступени, тяжелые двери, колонны, купол, крест. Золотистый четырехугольник. В соборе молились и Москва, и Рим.

Антанас Гаршва шел по бульвару, впереди его ждала гора Витаутаса. Темная, источающая летние запахи. Мелькали пустые скамейки. Двухэтажные дома выстроились поодаль. За проспектом аллея переходила в нарядную улицу дачного городка. И тут послышался плач. Гаршва не сразу понял, где плачут. В такую ночь плакать могло и привидение. Антанас был молод, и его пылкое воображение легко победило логику рассудка. Звонкие и ритмичные вхлипы на высоких тонах нарушали тишину здесь, у подножия горы. Старое привидение дуло в ивовую дудочку, выдерживая паузы, и дудочка плакала, стенала. Гаршва остановился. «А это тема», — подумал он. Неважно, кто плачет. Скорей всего, в одном из домов открыто окно, и в кроватке проснулся ребенок. А для меня это старое привидение, еще из тех времен, когда на слиянии Нямунаса и Нерис стоял замок в целости и сохранности. Все близкие этого привидения давно умерли. Утопилась его возлюбленная ведьма, потому что ее золотые косы утратили прежнюю красу, волосы вылезли и скудели. На развалинах замка повесился Лауксаргис — дух, хранитель полей, у него отобрали поля, а он так любил эту плодородную пойму. Удушила себя шелковым платком душа храброго и жестокого князя, его железные доспехи рассыпались в прах, и он уже не мог сжигать на костре поганых крестоносцев. И душа княгини утратила рассудок; той самой княгини, которую любил юный воин Шарунаса. И, блуждая, забрела она, закутавшись в белую простыню, точно в белый саван, в те места, где стоял замок Раудоне, бродила среди лип в парке и пела вот эту песню.

Ой, цвети, цвети,

Белая яблонька, —

Ой, цвети, цвети,

Сухая да без листочков!

Ой, да как же мне цвести,

Белой яблоньке, —

Ой, как мне цвести,

Сухой да без листочков?

Плач доносился откуда-то отсюда. Антанас глянул на дальнюю скамейку аллеи. На ней лежал какой-то белый сверток. Это был ребенок. Маленького человечка туго запеленали в грязный ситцевый фартук. В свете звезд проступило смуглое морщинистое личико. «Хитро придумано. Ребенок подброшен в богатый квартал». Гаршва взял его на руки. Подкидыш замолчал. «Кажется, его недавно покормили, и ему просто не хватало материнского тепла. Куда его теперь дену? Старое привидение сунуло мне в руки младенца? Чепуха. Тут дела посерьезней». Гаршва вспомнил, что неподалеку, на улице Гедимино, — полицейский участок. Он повернул назад, осторожно держа на руках спокойно дышащего человечка. «Заимею такого, когда женюсь на Йоне. Когда стану известным поэтом и получу государственную премию. Буду брать его на руки, чтобы не плакал. Это совсем не мещанство. Это мистерия. Много минуло времени, пока сформировалась земля. Травы, разные там динозавры. Лайсвес аллея — аллея Свободы. Объяснить это невозможно, но в этом сокрыта правда. Я буду любить Йоне и услышу плач, и услышу смех. Увижу осмысленное личико своего ребенка. Осмысленное, потому что многого еще не дано ему знать в младенчестве. У меня появится эдакий пузырь, и, глядя на него, я сочиню оптимистическое стихотворение. Возможное дело, стану оригинальным и прогремлю на весь мир. Чтобы прославиться в этом веке, нужно писать оптимистические стихи».

Антанас Гаршва вошел в участок. Дежурный полицейский что-то писал.

— Вот, нашел, — проговорил Гаршва, держа человечка возле самого лица, как будто это была дорогая фарфоровая ваза. — На скамейке, у горы Витаутаса.

— Чтобы его черт побрал! — выпалил полицейский. — Уже второй за эту ночь. Опять какую-нибудь еврейскую служанку заломил солдат. Положите его вон туда, на стол. Составим протокол.

Когда Антанас Гаршва вышел на улицу, уже светало. Он выбрал самый короткий путь к дому. Стал взбираться по Тропинке Зари — Аушрос Таку. Внизу лежал Каунас.

Из голубого тумана поднималась Кафедра, высились трубы фабрики Тилманса, проступали излучины Нямунаса, обрывы Линксмадвариса, багряная проплешина в небесах. Почти совсем рассвело. Гаршва добрался до верхней площадки, пройдя всю Тропинку Зари, и остановился там. Облокотился на ветхие перильца. «Хочу жениться на Йоне. Хочу ребенка. Хочу стихов. Хочу денег. Хочу славы. Хочу быть счастливым. Жить хочу», — мысленно произносил Гаршва, словно только что поймал неводом золотую рыбку, отпустил ее и та пообещала выполнить все его желания.

Окончание

Когда Антанас Гаршва открывает дверь, чтобы выпустить девушку в ярко-красном платье, от которого больно глазам, он видит Эляну. На ней знакомый серый костюм, с серого берета на лицо опущена серая вуаль, и чулки на сей раз в полном порядке. Она беседует с O’Casey.

— Эляна! — окликает Гаршва. Они слышат его и направляются к лифту. Оба. O’Casey с улыбкой спрашивает:

— Не слишком много пассажиров, а, Tony?

— Не слишком, не слишком, — одними губами отвечает Гаршва.

— Я временно отключил девятый. Идите в седьмой и там потолкуйте. Будет работа — позову.

— Спасибо, O’Casey, — шепчет Гаршва.

— Спасибо, мистер O’Casey, — говорит Эляна.

— Всегда готов услужить вам, мадам. — И он открывает седьмой.

— Вам придется поездить, Tony. Понимаешь, если нагрянет менеджер…

— Понимаю. Спасибо.

Гаршва нажимает на рукоятку, и они начинают подниматься.

— Красивый лифт, — замечает Эляна.

— Да. Поскольку отель красивый.

— У меня легонько звенит в ушах.

— Это скоростные лифты, — говорит Гаршва и останавливает кабину на семнадцатом этаже. Но дверь не открывает. Он смотрит на Эляну.

— Ты пришла. Хорошо. Ты пришла. Подними вуаль.

Эляна послушно поднимает вуаль, отбрасывает ее наверх. Гаршва разглядывает родное лицо.

— Ты пришла, — повторяет он.

Они стоят и не шелохнутся.

— Почему ты не впустил меня? — спрашивает Эляна. В свете матовой лампочки она кажется пришельцем из давным-давно утраченного мира. Мадонна Балдовинетти. Время повернуло вспять, прошлое возвращается. Больше не нужно слушать удары ее кулаков в дверь. Шаги удаляются по лестнице, серенькая женщина выходит на улицу и исчезает за поворотом. Прошлое все возвращается и возвращается. Гаршва левой рукой обнимает Эляну, прижимает к себе и целует в губы. Без всякой торопливости, нежно, мягко, как мать. Чудо свершилось. И в этом чуде столько кротости, ласки, как и в губах, лице, теле, дыхании Эляны. Одновременно с этим, не глядя на табло, Гаршва переключает кнопки. Они опускаются вниз и останавливаются на двенадцатом.

— Прости, — говорит Гаршва. — Не впустил тебя. Ты ведь сама знаешь, что я чувствовал, что переживал, не впустив тебя. И ты знаешь почему. Я боялся своей болезни. Прости меня. Я люблю тебя. Очень. Я перестарался, Эляна. Зато теперь я уверен. Я выздоровею. Верю, что одолею болезнь. И буду с тобой. Знаю, я обманул твоего мужа, но я еще раз поговорю с ним. Окончательно. И ты будешь моей, я верю, что ты будешь со мной, раз ты пришла сюда, в лифт.

— Я буду твоей! — вторит ему Эляна, и они опять поднимаются вверх. До семнадцатого этажа.

— Когда встретимся, все тебе расскажу. Слишком много мыслей. Слишком много осколков. И так мало счастья.

Серенькая женщина и 87-й в униформе. Блестят пустые, полированные стены лифта. Прошлое возвращается. Все женщины возвращаются. Все до одной. Воплотившись в одну-единственную.

— Ты себе не представляешь, как я испугалась. Ты болен. Ты меня не любишь, тебя увезли в больницу, тебя задавила машина, у тебя другая женщина.

— Я прошу тебя, приди, приди снова в мою комнату, — говорит Гаршва и нажимает на кнопку. Они едут вниз и останавливаются на шестом.

— Завтра схожу к доктору. Послезавтра у меня свободный день. Приходи послезавтра. Пораньше. Буду очень ждать. Ты даже не знаешь, как я счастлив. Послезавтра мы с тобой выпьем, о, нет, не бойся, самую чуточку, и будем любить друг друга весь день. А если нам этого покажется мало, возьму несколько дней в счет отпуска. И… я считаю, тебе пора. Прости. O’Casey хороший парень, но мне не хотелось бы слишком часто пользоваться его добротой. Сегодня он выручает меня уже во второй раз.

Когда они спускаются вниз, Эляна спрашивает:

— Ты так и не сходил к врачу?

— Сходил. Но он велел зайти повторно, а я не пошел.

— Сходи завтра. Хорошо?

— Я же говорил, схожу, — с этими словами Гаршва открывает дверь лифта.

И когда O'Casey подходит к ним, Эляна протягивает ему руку.

— Знаю, знаю, в Америке не принято пожимать руку на прощание. Но я вам очень благодарна. Сегодня — не закончив фразу, она улыбается. O’Casey берет ее руку и целует.

— По происхождению я ирландец, мадам. И уважаю обычаи европейцев. Всего вам доброго. Удачи. — O’Casey деликатно удаляется.

— Ты удивительная сегодня, — говорит Гаршва. — И чулки в порядке.

— Я думала о тебе. До свидания. До послезавтра.

— До свидания.

Эляна уходит. Она идет по темно-красному ковру. На редкость пропорционально сложенная, хрупкая, как будто ее создал бог женщин. Она исчезает за углом, и все, ее больше нет.

Зато рядом возникает O’Casey, он интересуется:

— А кто она?

— Моя невеста.

— Приятная женщина. И привлекательная.

— Спасибо, O’Casey.

O’Casey хлопает Гаршву по плечу.

— Возвращайся в девятый, Tony. И вытри губы. Она тебя перемазала.

Девятка поднимается вверх, девятка пикирует вниз. Экспресс с десятого этажа и по восемнадцатый. Ваш этаж, пожалуйста, спасибо, кнопку, спасибо, пожалуйста. Загорается зеленая стрелка, Антанас Гаршва протягивает руку в белой перчатке, все, мы поднимаемся. Рука. Рукоятка. Вверху на световом табло мелькают цифры, обозначающие этажи. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11-й.

Прекрасно — up and down. Вот так же летают те, кто встретился на том свете. Детские воздушные змеи, бабочки летней поры, планеты, пух одуванчиков. Так летают сказки, чепуха на постном масле, самый серьезный вздор, все, что принадлежит только человеку.

Пожалуйста, спасибо, гость заходит в кабину лифта, рука на рукоятке, мы поднимаемся, кто-то вызвал лифт, остановка, дверь открывается, гость входит, едем вверх. Поднимаемся, поднимаемся, поднимаемся. Восемнадцатый, пожалуйста. Все входят.

Блестят пустые, полированные стены лифта. Адам и Ева вернулись в рай. В нем нет фантастических цветов, мирных пантер, коварного змея. В замкнутом пространстве, среди пластиковых стен, под матовой лампочкой и световым табло стоят, прижавшись, два первых на земле человека.

Надо дождаться красного квадрата и зеленой стрелки. Тогда можно спускаться. Мы опускаемся, опускаемся. Привычный ритуал. Up and down, up and down.

Я ангел лифтов в опереточном костюме. Ангелы такого рода всегда в хорошем расположении духа. У них розовые попки. И они осмеливаются дернуть за полу самого Господа Бога, когда тот занят разрешением трагических проблем Вселенной. А Бог снисходительно улыбается.

«Эх, вы, ребетенки, марш к Пресвятой Богородице, пускай выдаст вам по прянику Во Имя Меня». И ангелы летят стайкой, щиплют друг друга, и по всему небу такой шум и тарарам, что даже святой Фома Аквинский отрывается от письменного стола, поднимает голову от письма Jacques Maritain[58], в котором утверждает, что Exodo[59] позволяет такое вот толкование: Бог не есть бытие (всякое бытие может быть и может не быть), но Он есть бытие.

Я — куст акации, который пересадили. Мои корни сосут соки новой земли, и хотя несколько веточек завяло, верхушка моя зеленеет клейкими листочками, и на нее уселась грациозная птица. Она поднимает свои лапки, свои ножки в серых чулочках и, довольная, распевает песенку.

Oh, Susan Van Dusan

The goal of my choosin

She sticks to my bosom

Like glue…[60]

Я квалифицированный отшельник, которому смертельно надоела пустыня, надоели власяница, бич, медитация, подстилка из мха. Отшельник, который забредает в большой город и вспоминает, что дома в погребе у него закопан клад, так и лежат там золотые. И он заговаривает с молодой девушкой.

Я — литовский домовой, нашедший себе друга женского рода.

И мы разыщем того хозяина, который за труды наши подарит нам обоим по паре льняных штанишек.

Я — 87-й человечек в восьмимиллионном Нью-Йорке.

Я счастливый.

* * *

Пять минут второго. Гаршва покидает отель. Ночь теплая. Погасли рекламные огни. Шаги гулко стучат, как тогда в Каунасе. Та же прохлада, звезды, редкие прохожие. Каунас тянется до самых небес. Раскачиваются башни небоскребов, смолкли колокола костела в маленьком городке на болотах, старое привидение сунуло за пазуху ивовую дудочку и отправилось спать на Third Avenue. Океан успокоился и больше не шумит. Буксиры и лодки прильнули к берегу. Моряки спят в обнимку с дешевыми возлюбленными. Завтра две светловолосые девушки прыгнут в голубое Балтийское море. Темная стеклянная дверь конфекциона Gimbels. Ступени, ступени, ступени. Совсем как лошади, стоя спят манекены, и эхо доносит шум подземки. У входа в «Men» качается пьяный в стельку мужчина, он беседует сам с собой. «Ничего, я хитрый. Завтра я ему покажу, сукину сыну!» На перроне ждут поезда ночные рабочие, уборщицы зданий, молодежь, возвращающаяся со свиданий, и Антанас Гаршва. Шум приближается, и вот из-за поворота вылетает поезд. Два зеленых глаза, два красных, белое окно. Скрипят тормоза, распахиваются двери. Внутри плетеные сиденья, сонные лица. Возвращение. Домой, домой. В.М. Т., Broadway line. Завтра. Послезавтра. Завтра и послезавтра — какие магические слова.

Антанас Гаршва встает в девять часов. Он бреется, моется, съедает два яйца, выпивает чашечку кофе. После чего спускается в магазин и звонит оттуда доктору Игнасу.

— Привет. Хотел бы повидать тебя.

— Давно пора. Как самочувствие? — укоризненно отвечает доктор Игнас.

— Замечательно. Вчера все перевернулось вверх ногами. О, прости. Наоборот. Все стало на ноги. И все-таки хотелось бы повидаться.

— Если самочувствие у тебя хорошее, приезжай около двух. Сейчас я отправляюсь к своим пациентам.

— Порядок. Буду в два. От тебя поеду на работу. До встречи.

— Пока.

Гаршва возвращается домой. Садится к столу. Берет лист бумаги. Находит ручку.

Этим утром в комнате как-то уютно. Солнечный луч проникает через окно, освещая на картине Шагала небесно-синие волосы женщины. Летает книжная пыль и соединяется с сигаретным дымом. В комнате преобладает чистый синий цвет — небесная лазурь. Скрипит кресло, скрипит перо. Мерно дышит пишущий человек.

Наконец-то на меня снизошел настоящий покой. Я объективен, я медиум, и я не хочу быть абсолютно оригинальным. Душой я связан с миром. Я буду таким же неизвестным, как древний японский живописец. Пойду по стопам великих мастеров. И я благодарю своего Бога за забытые куски жизни: детские молитвы, борьбу, подкидыша. Благодарю за русачка. Я был уверен, когда молился, плыл, мечтал о ребенке, убивал человека. Это был синтез тела и души. Я Чингиз-хан, который после долгого ливня, ясным утром, опять слышит птичьи голоса, он откидывает полог и видит выкупавшееся солнце, оно светит над лесом.

Мои реторты перегнали мою жизнь, мои наблюдения, мои размышления. Несколько зернышек. Несколько стихотворений, Одна-единственная, необозримая правда.

Я забыл о том, что живем один раз. И жил, словно готовился к другим новым жизням. Оттого и потерял много времени. Хотя… «life begins at forty»[61], — объявил рядовой американец. Мужчина формируется к сорока годам, утверждают римляне. Мне сорок лет, и я начну жить. И когда ко мне пожалует смерть, спокойно ее поприветствую: «Ave Caesar, vivans te salutat!»

«Lioj, ridij, augo, lepo, leputeli», — заливается соловей. Топкое болото. Посвистывают в воздухе айтвары. Выпученными глазами следят за тем, что происходит во Вселенной, жабы. Башни литовских святилищ, треугольные ели, поднимаются к звездам. Родиться, жить, умереть. Рассесться по высоким скамьям. Два ободранных домовых приводят Христа. «Подари каждому из нас по паре штанишек, преврати болотную воду в красное вино». В медовых сотах, в ржаных колосьях, в руте и лилиях, в сплетении корявых стволов, в изломе веток, в струении вод — Ты.

Lioj. Ridij. Augo.

Я понял себя самого. Я сложил осколки. Ребенок разглядывает пейзаж. Дорога, речушка, горы, косуля. Уж, прижавшийся к земле. Ведьмы-лаумы, расчесывающие свои косы. Плывущий туман. Замутился денечек, замутился мой ясный. Крылья чибисов, удары колоколов, dominus vobiscum.

Антанас Гаршва закуривает уже в который раз. Он чувствует боль в затылке. «Слишком много курю», — думает он. Гаршва гасит сигарету и разламывает ее в пепельнице. И в нерешительности вертит в своих пальцах ручку. Боль не такая уж и навязчивая. Она пройдет. Как и мрачное прошлое. В два часа к доктору Игнасу. Завтра — Эляна. Завтра? Завтра поговорю об отпуске. И возможно, поменяю отель. Все обновится. Любовь, поэзия, люди, улицы.

Больше не нужно будет взывать — Мой Лифт, услышь меня. Мое Детство, услышь меня. Моя Смерть, услышь меня.

Больше не нужно будет взывать — Мой Грех, Мое Безумие, услышьте меня. Мутится денечек, мутится мой ясный. Хор домовых, хор духов земли и полей.

Я успею. Обещаю. Я подарю тебе. Кольцо с карнеолом. Вагон с площади Queens. Свою любовь.

* * *

Эляна принимает ванну. Белая пена скользит по ее ногам, лопаются радужные мыльные пузыри. «Он будет целовать мои ноги. Медленно. Когда он целует мне щиколотки, я верю в свое счастье. Я не стану выжимать из него все соки. Буду сдержанней».

Она поднимается, серебристая Афродита в жестяной ванне, включает душ, и теплые струи воды смывают пену.

«Я нажму кнопку звонка, и дверь откроется. Скорей, я не стану прятать пальцы. Завтра».

Боль какая-то назойливая. Макушка просто горит. Но страха нет. Зато покоя тоже как не бывало. Боль и безразличие. Внезапные покалывания, и затем внутри глухо перекатывается ком. Этот ком все растет, сейчас он прорвет оболочку, вырвется наружу. Перо больше не скрипит. И таблеток, как назло, нет. Гаршва встает, идет на кухню и возвращается со стаканом. Выпивает виски «Белая лошадь». Снова садится к столу. Снова берет ручку.

Женщина в белом играет. О felix culpa quae talem ac tantum meruit habere redemptorem. Две усопшие души и клавесин. По гранитным ступеням бегут позолоченные статуи. Факелы у них в руках погасли. И радуются скульптурные головы дворян. Эй, ridij augo! Эй, felix culpa! Я люблю голубые жилки на твоих ногах. Мокрые ресницы. Меч Тристана и Изольды, родинку у тебя на шее. Lioj.

По песку ползут янтарные жучки. К морю. В голубую Балтию. «Ой, цвети, белая яблонька», — поет душа, одетая в белый саван. О felix culpa! Мои детство, жизнь и смерть. Lioj.

Боли уже нет. Внутри огромный ком. Он даже не помещается в мозгу, он застрял в черепе. «Надо ехать к доктору Игнасу», — мелькает спасительная мысль. Гаршва торопливо надевает костюм. Пальцы не слушаются. На брюках заело молнию, но все-таки с нею удалось справиться. Галстук? Он ни к чему. Деньги? На столе лежит восемь долларов. На такси хватит.

Рыжий человек из лифта. Вспомнился вдруг почему-то. А может, он — смерть? Или Господне предупреждение?

Господи, Ты видишь, как я несчастлив.

Я знаю, что поздно, но все равно спаси меня.

Я обещаю.

Я порву свои записки, свои стихи.

Не буду думать о том, о чем нельзя размышлять смертным.

Буду молиться.

Уйду в монастырь.

Господи, хоть на пороге смерти помоги мне.

Я верую. Я верю. Ты прощаешь в последнюю минуту.

Отпускаешь грехи всей жизни.

Боже, Боже, в Твои руки…

Го-о-о-осподи-и-и-и!..

— Зоори, Зоори, — шепчет Гаршва.

Где этот Зоори? Кто этот Зоори? Почему существует Зоори? Я потерял Зоори. Помогите мне найти его! Может, он улетел? Пасите! Антанас Гаршва визжит. Он орет. И колотит кулаками в стену. Выскакивают кнопки. Репродукция Шагала взлетает кверху и теперь висит вверх ногами.

* * *

По мосту идет Stanley. Он слегка покачивается, порожнюю бутылку из-под Seagram’ он выбросил в East River. Stanley докуривает сигарету, отшвыривает ее прочь и оглядывается. На мосту пусто. В самом конце его виднеется удаляющийся человек. Stanley облокачивается на перила и смотрит на Великий Нью-Йорк. Скала громоздится на скале. Небоскребы. Плывут лодки и буксиры. Вдалеке торчат трубы. Громыхает по рельсам поезд. Он несется на большой скорости.

Stanley осторожно перекидывает ноги через перила. На воду он не смотрит. «Idź srać», — говорит он и молча летит вниз.

Без нескольких минут двенадцать. Гаршва сидит на цветастом линолеуме. Он в раю. У подножия голубых гор. Вокруг цветут цветы, и большие бабочки лениво машут крыльями, точно опахалами. Гаршве хорошо, прохладно. В руке у него роза. Лицо мертвой женщины. Лепестки легкие, как занавески. Гаршва держит лист бумаги и рвет его на узкие ленты. У него счастливое лицо. Лицо тихого идиота. Он нюхает бумагу. Вместо лица у него морда шиншиллы.

По-прежнему поднимается вверх книжная пыль. Солнечный луч освещает голую стену, репродукция болтается теперь в тени. Чистый небесный цвет. Уютно.

1952–1954 годы

Примечания

1

Одна из линий Нью-Йоркского метро.

2

Район Нью-Йорка.

3

Радуйся, что ты неврастеник (англ.).

4

Доктор медицины (Medicinae Doctor), доктор философии. (Philosophiae Doctor).

5

Площадь королев (англ.).

6

Живой ум, остроумие (франц.).

7

Служебный вход (англ.).

8

Дежурный сторож (англ.).

9

Лифтер (англ.).

10

Привычное дело, А. и Б. должны заключить важную сделку (нем.).

11

Литовская фамилия, переводится как Домовой.

12

Хорошо (англ.).

13

Взволнован (англ.).

14

Монеты в 10 и 5 центов (dime, nickel).

15

История (англ.).

16

Пока (англ.).

17

Служебный лифт для персонала (англ.).

18

Уборщик, прислуживающий в номерах гостиницы (англ.).

19

Главный вестибюль (англ.).

20

Монета в 25 центов.

21

Красное кафе (франц.).

22

Короткая стрижка, стрижка «ёжиком», обычная стрижка (англ.).

23

Аптека, там обычно продаются напитки, закуски, всевозможный мелкий товар.

24

Кафе, буфет (англ.).

25

Посыльные (англ.).

26

Red — в разговорном языке в Америке означает мелкую монету, одним словом, чаевые.

27

Вечеринка «Геркулесовых дам» (англ.).

28

Салон, отдельный зал или кабинет (англ.).

29

Вверх и вниз (англ.)

30

То же самое, но по-другому (лат.).

31

Л. Мак-Нейс (1907–1963) — английский поэт.

32

Я еще не родился, о, наполни меня силой, чтобы противостоять тем, кто попытается сделать мою человечность оцепенелой, заставит умереть меня несущим автоматом, превратит меня в машинный винтик, в вещь с одним-единственным лицом, в вещь… (англ.).

33

Алессо Балдовинетти — итальянский художник XVI века.

34

Место для богомольцев в Вильнюсе.

35

Герой новелл американского писателя Вашингтона Ирвинга.

36

Здесь и далее труднопереводимое литовское присловье.

37

Счастлива та вина, которая заслуживает такого искупителя! (лат.).

38

Литовский народный танец.

39

Спасибо, я люблю, иди (польск.).

40

Стремление к жизни (франц.).

41

«Познай самого себя». Импровизация по-английски: «Благодарю Господа, что родился греком, не варваром… Натурализм поэтично передан… Ассоциации математиков, химиков, астрономов, коммерческие корпорации, рабочие организации, костелы — все это транснационально, потому что я люблю тебя, Илина…»

42

Литовский народный инструмент типа русских гуслей.

43

Шаулю саюнга — Союз стрелков, националистическая полувоенная организация.

44

Вся Галлия поделена на три части (лат.).

45

Премного вам благодарен (нем.).

46

Когда отзвучат золотые трубы, где будет твоя душа? // Мы будем стоять вокруг, мы будем стоять вокруг, когда утихнут золотые трубы (англ.).

47

Марка виски фирмы Seagram’s.

48

«Золото вокруг» (англ.) — в сознании героя перемешались обрывки слов процитированной им негритянской песни.

49

Фанфары искусства (англ.).

50

Белизна, желтизна, серебристость розы (англ.).

51

Прыжок, вогнутая впадина (лат.).

52

Пастушок — король веселый, // а бугор зеленый — трон. // Короля венчает солнце // самой светлой из корон. // (Г.Гейне «Пастушок», из цикла «Путешествие по Гарцу». Перевод А.Дейча)

53

Счастлива та вина, которая заслуживает такого искусителя (лат.)

54

Мастер (англ.).

55

Привет, Цезарь, обреченные на жизнь приветствуют тебя! (лат.).

56

Похоронный марш (франц.)

57

Имеется в виду UNRRA (United Nations Relief and Rehabilitation Agministr) — Организация помощи и возрождения, действовавшая в 1943–1947 годах.

58

Французский католический философ (1882–1972).

59

«Исход». Вторая книга Ветхого Завета.

60

«Ах, Сюзан ван Дузан, избранница моя, она липнет к моей груди, как клей…» (англ.).

61

Жизнь начинается с сорока (англ.).

Content

Антанac Шкема
Белый саван

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Окончание

Примечания