Марвин Кей

ШЕРЛОК ХОЛМС

НОВЫЕ ЗАМЕТКИ ДОКТОРА ВАТСОНА

Отто Пензлеру,

поистине удивительному редактору и гениальному руководителю детективной мекки Манхэттена, «Книжного магазина детективов»,

а также А. С. Д.

Это своего рода… лесть?

Предисловие

Это самая необычная книга из всех, что я издавал.

В ней представлены пятнадцать новых рассказов о Шерлоке Холмсе — но на этом сходство «Новых заметок доктора Ватсона» с другими сборниками историй о Холмсе заканчивается (единственное исключение составляет моя собственная антология 1994 г. «Игра началась», которая включает «пробный шар» к этой книге — «Ужасный творожный пудинг», якобы принадлежащий перу Крэйга Шоу Гарднера, хотя это маловероятно — скорее всего, его автор Дэймон Раньон).

ВАЖНО: прежде чем получить удовольствие от прочтения «Новых заметок доктора Ватсона», рекомендуется прочесть краткое вступление «Возрождение Шерлока Холмса», написанное известным профессором английской литературы небольшого, но уникального колледжа Паркер в Гэдсхиле, штат Пенсильвания.

Марвин Кей, Нью-Йорк,

июль 1995 г.

Возрождение Шерлока Холмса

Если вам нравятся приключения Шерлока Холмса (а если нет, кто-то за вашей спиной, возможно, ждет с нетерпением, когда же вы поставите эту книгу на полку!), вы, точно так же, как и я, до боли сокрушались, что лучший друг Великого Сыщика, с которым они вместе участвовали в расследованиях и некоторое время жили в одной квартире, доктор Джон Ватсон, написал только о шестидесяти из них.

Как и я, вы тоже, без сомнения, мечтали посетить хранилище банка «Кокс и Компания» в Лондоне, чтобы украдкой взглянуть на старый металлический чемоданчик для секретных бумаг, который хранил там доктор Ватсон. Этот легендарный сейф был набит заметками о более чем шестидесяти других расследованиях Шерлока Холмса, которые по разным причинам Ватсон так никогда и не опубликовал. За последние полвека это, кажется, стало безнадежной мечтой, ведь «Кокс и Компания» был разрушен взрывом нацистской бомбы во время Второй мировой войны.

Но сейчас, пятьдесят лет спустя, можно, наконец, сказать правду: неопубликованные записи доктора Ватсона сохранились!

ПОДОЖДИТЕ! Прежде чем наброситься на рассказы этой книги, вам нужно узнать о них еще кое-что, даже более удивительное…

Приблизительно в период окончания Первой мировой войны Ватсон почему-то перестал появляться на публике. Через некоторое время один из оставшихся в живых его родственников подал прошение в английский суд официально считать Ватсона мертвым.

Это действие вызвало огромный резонанс, ведь тогда все поняли, что Ватсон умер, не оставив завещания. Некоторые богатые и влиятельные особы боялись, что уже не раз упомянутый в прессе чемоданчик Ватсона будет публично продан с молотка. Он хранил секреты, которые Майкрофт Холмс назвал однажды «страховой полис моего брата Шерлока».

Было подключено как влияние, так и огромное количество наличных, чтобы предотвратить продажу кому бы то ни было этой металлической бомбы замедленного действия. В итоге была заключена тайная сделка, и чемоданчик был продан известному коллекционеру книг из Филадельфии с условием, что все содержимое будет держаться под замком, хотя бы фигурально, если не буквально, как минимум пять декад.

Этот коллекционер, которого мы будем называть мистер Р., был верен своему слову, хотя, естественно, был вне себя от радости, когда чемоданчик, наконец, прибыл. Само собой разумеется, он не терял времени и сразу же приступил к изучению своего бесценного литературного сокровища. Но его ожидало глубокое разочарование, чего не мог предположить почти никто из профессиональных писателей или редакторов…

Читать неприкрашенные записки доктора Ватсона, хоть они и не содержали ничего непонятного, было одно разочарование. В них определенно не хватало неповторимых слов автора, которыми он разбавлял сухие вступления и преображал эти истории поистине в каноны любимой нами Холмсианы.

К счастью, мистер Р. обладал достаточным количеством времени, денег и решимости. В строжайшей секретности коллекционер вел переговоры с некоторыми всемирно известными писателями, желая превратить записки доктора Ватсона в полноценные приключения Шерлока Холмса. Он предлагал щедрые гонорары за их работу.[1]

Почти пятьдесят лет мистер Р. обращался как к признанным писателям, так и к подающим надежды новичкам. Конечно, не все соглашались с его условиями, но в числе тех, к кому он обращался, были поистине основоположники западной литературы, включая Конрада Айкена и его дочь Джоан, Эдгара Райса Берроуза, Раймонда Чендлера, Теодора Драйзера, Элен Юстис, Ф. Скотта Фицджеральда, Грэма Грина, Эрнеста Хемингуэя, Майкла Иннеса, Джеймса Джойса, Эрика Найта, Ринга Ларднера, А. Мерритта, Владимира Набокова, Джона О’Хару, Лео Перуца, Эллери Куина, Бертранда Рассела, Рекса Стаута, Дилана Томаса, Леона Юриса, Курта Воннегута, Эдит Уортон, У. Б. Йейтса, Евгения Замятина.

Мистер Р. ставил условие: каждый писатель должен избегать своего собственного стиля изложения и характерных для него тем, а лишь выбрать такое дело Холмса, которое ему или ей нравилось бы больше всего. Он настаивал, чтобы их изложение было как можно более похоже на стиль доктора Ватсона. Но искусством подражания владеет не каждый. Некоторым это удалось, большинству — нет.

Мистер Р. умер в 1991 году, последняя его просьба — чтобы его семья опубликовала лучшие из купленных им отредактированных записей Ватсона. Указанные им в завещании работы попали в «Сент-Мартин пресс», они и пригласили меня выбрать и издать пятнадцать рассказов из коллекции мистера Р., а также написать вступление к каждому. В заключение сообщу, что потомки мистера Р. терпеливо выдержали бесконечные дотошные расспросы и разрешили мне изучить бухгалтерские книги и оплаченные мистером Р. чеки, а также просмотреть объемные, неразборчиво написанные дневники, чтобы я мог подготовить свои записи.

Идентифицируя авторов мистера Р., я опирался на сохранившиеся чеки, хотя мне кажется, что стиль написания каждого рассказа говорит сам за себя.

Читатели, ликуйте! Длительное эмбарго снято и Шерлок Холмс снова жив. Хотя причины юридического характера заставляют нас указывать в каждом рассказе фамилии двух авторов, одного настоящего, второго, разумеется, вымышленного, помните, что истинным автором все равно является доктор Джон X. Ватсон… пусть это и едва различимо.

Дж. Адриан Филлмор,

профессор английской литературы колледжа Паркер в Гэдсхиле, штат Пенсильвания

ЛИТЕРАТУРНЫЕ «ПРИЗРАКИ»

Когда мистер Р., коллекционер книг из Филадельфии, искал писателей, чтобы превратить записки доктора Ватсона в полноценные приключения Шерлока Холмса, он попытался привлечь самые знаменитые литературные имена. Отклики были разными; те, кто все же согласились, были либо давними восторженными почитателями Холмса, либо сделали это просто из-за денег. Так, если взять весь реестр мистера Р., то в нем жанровые авторы в три раза превосходят численностью писателей «мейнстрима», как и в двух разделах этой книги. Это печально, ведь «звездам» мистера Р. по большей части удалось отойти от своего стиля в пользу гениального слога Ватсона.

Приключения общества нищих-любителей

«Джон Грегори Бетанкур» (приписывается Г. Дж. Уэллсу)

В «Пяти апельсиновых зернышках» нам сообщается, что в 1887 году у опытного Шерлока Холмса «за плечами был длинный ряд более или менее интересных дел», одно из них — «Общество Нищих-любителей, которое имело роскошный клуб в подвальном этаже мебельного магазина». Именно эту нерассказанную историю мистер Р. заказал первой, а в графе «Получатель» своей чековой книжки записал «Г. Дж. У.». Предполагается, что это Г. Дж. Уэллс (1866–1946), плодотворный английский писатель «мейнстрима» и жанровой художественной литературы («Человек-невидимка», «Машина времени», «Война миров» и т. д.). Как доказывает этот рассказ, его выразительный стиль в чем-то похож на стиль коротких рассказов, написанных литературным агентом доктора Ватсона, Артуром Конан Дойлом. Лишь концовка этого рассказа звучит не совсем убедительно, что я списываю на тот факт, что Г. Дж. Уэллс был социалистом. — Дж. Адриан Филлмор

* * *

Как я уже писал ранее, первые годы совместного проживания с мистером Шерлоком Холмсом были самыми интересными в моей жизни. Из всех его расследований, проведенных в тот период — как публичных, так и приватных, — осталось одно особенное, о котором я не решался написать до настоящего времени. Несмотря на необычное завершение и, на мой взгляд, искреннее удовлетворение всех благодаря участию моего друга, странность этого дела вынудила меня представить его широкому кругу читателей. И кроме того, мне кажется, пришло время раскрыть факты, касающиеся мистера Оливера Пендлтона-Смита и очень необычной организации, в которой он состоял.

В моем дневнике отмечено, что наша первая встреча с мистером Пендлтоном-Смитом, если это можно назвать встречей, состоялась во вторник 24 апреля 1887 года. Мы как раз только закончили довольно деликатное расследование (о котором я еще не имею права писать), и великий ум Холмса начал скучать. Я боялся, что Холмс снова может взяться за эксперименты с опиатами, чтобы удовлетворить свою потребность в постоянном стимулировании мозга.

Поэтому я испытал глубокое облегчение, когда миссис Хадсон сообщила, что мужчина — очень настойчивый мужчина, отказавшийся назвать свое имя, — стоит у дверей, желая увидеть мистера Холмса.

— В темном пальто, низко натянутой на лоб шляпе и с черной тростью? — спросил Холмс, не отрывая взгляда от стула.

— Да! Но как?.. — воскликнула миссис Хадсон. — Как вы это узнали?

Холмс пренебрежительно отмахнулся:

— Он больше часа стоял на противоположной стороне улицы, вглядываясь в наши окна. Естественно, я заметил это, когда разжигал свою трубку, и снова обратил на него внимание, когда минуту назад поднялся, чтобы взять книгу.

— Что еще вам известно о нем? — спросил я, опуская свой номер «Морнинг Пост».

— Только то, что он полковник, недавно вышедший в отставку после службы в Африке. Он человек небедный, хоть и без официального титула или положения в обществе.

— Его выправка, — задумчиво произнес я, — безусловно, подсказала вам, что он человек военный, а по дереву, из которого сделана его трость, можно легко определить, что он служил в Африке, как впрочем, наверное, и по его одежде. Но как вы установили его звание, ведь на нем нет формы?

— Так же, как я узнал, что его зовут полковник Оливер Пендлтон-Смит, — ответил Холмс.

Я раздраженно отбросил «Морнинг пост».

— Черт побери, вы знаете этого парня!

— Неправда. — Холмс кивнул на газету. — Вам следует уделять больше внимания вещам, находящимся прямо перед вами.

Я опустил глаза на упавший номер «Морнинг пост», который оказался открыт на фотографии человека в униформе. «ПРОПАЛ ПОЛКОВНИК ОЛИВЕР ПЕНДЛТОН-СМИТ», — гласил заголовок. Я внимательно посмотрел на картинку, затем поднял глаза на Холмса.

— Вы примете его, сэр? — спросила миссис Хадсон.

— Не сегодня, — ответил Холмс. — Скажите полковнику Пендлтону-Смиту — при этом назовите его полное имя, хоть он, без сомнения, будет возмущаться и отрицать его, — что я встречусь с ним завтра ровно в девять часов утра. Ни одной секундой раньше и ни одной секундой позже. Если он спросит, скажите, что я заканчиваю другое важное дело и меня нельзя беспокоить. — Он перевел взгляд на свою книгу.

— Хорошо, сэр, — сказала она и, покачав головой, закрыла дверь.

Как только щелкнул замок, Холмс вскочил на ноги. Хватая свое пальто и шляпу, он жестом показал мне сделать то же самое.

— Поторопитесь, Ватсон! — бросил он. — Мы должны проследить за полковником до его логова!

— Логова? — переспросил я. Я накинул на плечи пальто и сломя голову помчался за Холмсом вниз по лестнице. — Что вы подразумеваете, говоря «логово»? Неужели он — еще один Мориарти?

— Прошу вас!.. — Холмс поднял руку, требуя тишины, и осторожно открыл дверь.

Пендлтон-Смит энергично шагал вверх по Бейкер-стрит, раздраженно размахивая своей тростью, как мачете. Мы оба быстро вышли, и Холмс закрыл за нами дверь. Затем мы перешли улицу и незаметно последовали за полковником. Похоже, он направлялся в сторону реки.

— В чем суть этого дела? — спросил я, торопливо шагая за Холмсом.

— Мистер Пендлтон-Смит, о котором вы без видимого интереса прочитали в той статье в «Морнинг пост», исчез два дня назад. Его подозревают в совершении преступления. В камине его дома в Лондоне полицейские обнаружили несколько клочков бумаги, но разобрать что-либо оказалось сложно, за исключением обрывка одной фразы: «Общество Нищих-любителей». Ну, как вам это?

— Нищий — это попрошайка, я думаю…

— Верно!

— Но целое общество дилетантов-попрошаек? И чтобы полковник в отставке был связан с ними? Это уму непостижимо!

— Я склонен считать, — сказал Холмс, — что вид современных попрошаек заставляет вас думать именно так. Нищие были в разные времена и в разных культурах, их как почитали, так и презирали. Полагаю, что это просто другое название тайного Общества нищих, сети шпионов, которая является — или, во всяком случае, являлась — чем-то вполне реальным, и оно имеет более давнюю историю, чем вы думаете. Ее корни уходят ко временам Римской империи, а сейчас общество раскинуло свои сети в таких странах, как Россия, Индия и Египет.

— Вы считаете, оно существует до сих пор? — спросил я.

— Я думал, что в Европе оно прекратило свое существование еще при предыдущем поколении, но, судя по всему, оно вновь всплыло на поверхность. Несколько лет назад появились кое-какие сведения, из которых я сделал вывод, что оно стало инструментом в чьих-то недобрых руках, Ватсон.

— И Пендлтон-Смит…

— Еще один профессор Мориарти, дергающий за веревочки, используя это общество в своих корыстных целях? К счастью, нет. Я думаю, он пешка в гораздо более крупной игре, хотя на этой доске мне видны пока всего несколько клеток. Не могу сказать ничего более, пока не расспрошу Пендлтона-Смита.

— Чем занимаются эти «нищие-любители»? Они попрошайки или нет?

— Скорее! — сказал Холмс, толкая меня за остановившийся хэнсомовский кеб.[2] — Он, похоже, уже пришел!

Пендлтон-Смит остановился перед небольшим домом с меблированными комнатами. Пока мы издалека наблюдали за ним, он встал на пороге и посмотрел направо, а затем налево, но не заметил нас. Он вошел в здание и захлопнул за собой дверь.

— Интересно! — произнес Холмс. — Но это подтверждает мою теорию.

— О том, что он нищий? — спросил я, чувствуя некоторое раздражение из-за всей этой неразберихи. — Если так, то он, без сомнения, обеспеченный неплохим жильем нищий.

— Пендлтон-Смит ударился в бега из-за страха за свою жизнь. Почему еще человек, у которого есть дом, решится снять комнату в таком захудалом районе, как этот?

— Мы что же, будем здесь его расспрашивать? — спросил я.

Холмс замолчал, поджав губы и погрузившись в свои мысли. Прошла минута, и я кашлянул.

— Нет, Ватсон, — сказал он, разворачиваясь в направлении Бейкер-стрит. — Думаю, это может подождать до завтра. Прежде мне нужно кое-что сделать.

На следующее утро Холмс долго стучал в мою дверь, пока я не выкрикнул, потирая глаза:

— Что там, Холмс?

— Уже половина седьмого, — сказал он. — Миссис Хадсон поставила чайник, а завтрак будет готов ровно в семь.

— Ради всего святого! — отозвался я, принимая вертикальное положение. — Скажите мне, почему вы разбудили меня в такую рань?

— У нас встреча!

— Встреча? — переспросил я, все еще не понимая. Я поднялся и открыл дверь. — А! Пендлтон-Смит и его дилетанты-нищие, я полагаю. Но это же будет ровно в девять часов — вы сами сказали!

— Именно! — По его лихорадочному взгляду я понял, что большую часть ночи он провел на ногах, работая над таинственным делом полковника, хотя в чем заключалась его суть, я все еще не имел понятия. Однако Холмс, казалось, считал его исключительно важным.

Побрившись и одевшись, я вышел и обнаружил отличный завтрак, поданный нам миссис Хадсон. Холмс едва прикоснулся к своей порции. Он пристально рассматривал номера старых газет, разбросанных на полу и всех других горизонтальных поверхностях в комнате.

— Вот оно! — воскликнул он.

— Что? — спросил я, налив себе чай и намазывая на тост апельсиновый джем.

— Картина проясняется, — мягко произнес он. — Думаю, сейчас у меня есть все ее детали. Только как они согласуются?

— Объясните же мне! — взмолился я.

Он поднял руку.

— Именно это я и собирался сделать, Ватсон. Ясность ваших мыслей как раз и нужна мне сейчас, судя по всему. — Он прокашлялся. — В 1852 году Оливер Пендлтон-Смит и шесть его школьных товарищей были исключены из Итона. Они были замешаны в каком-то скандале, суть которого я еще должен выяснить — официальные данные по этому делу весьма расплывчаты.

— Кто бы сомневался, — пробормотал я.

— Юный Пендлтон-Смит после шести месяцев шатаний по Лондону уплыл на корабле в Южную Африку и сделал там ничем не примечательную карьеру. Когда, наконец, он вышел в отставку, то вернулся в Лондон и стал хозяином своего родового поместья. Казалось, его дела идут весьма неплохо. Он объявил о своей помолвке с леди Эдит Стюарт, которую вы также можете помнить из сообщений светской хроники.

— Повышение, как для полковника, — прокомментировал я.

— Я предполагаю, что она, возможно, тоже была замешана в скандале в Итоне, но это не более чем гипотеза на данный момент, — продолжал Холмс. — Да, судя по всему, для него это было повышением. Тем не менее через две недели он расторгнул помолвку и на следующий день — а именно три дня назад — исчез.

— Пока не появился у нас на пороге.

— Именно так.

— Где же нашло пристанище это Общество Попрошаек-любителей?

— Тайное Общество Нищих, это его более точное название, было частью шпионской сети, основанной императором Константином. Нищие составляли огромную долю населения Римской империи, и Константин понимал, что они могли слышать и видеть гораздо больше, чем те, кто подавал им милостыню. Изначально членами этого Общества становились люди благородного происхождения, но одевались они как нищие и выходили собирать новости и информацию, которые затем доводили посредством этой сети до самого Константина. Несколько последующих императоров почти не использовали попрошаек Константина, но, как ни странно, Общество, похоже, только еще более упрочилось, а не распалось, как можно было того ожидать. Оно разработало свои правила и ритуалы. Одна группа в Индии отделилась и присоединилась к тутам,[3] о которых вам, наверное, известно.

— Конечно, — сказал я, — я слышал об этих чертях.

Холмс кивнул.

— В средние века одно время казалось, что они исчезли. Тем не менее в 1821 году приговоренный к казни человек упомянул их в своем прощальном слове. Потом я обнаружил два других упоминания о Тайном Обществе Нищих, первое — в сатирической карикатуре в «Панче» за 1832 год, где их выставили противниками Свободных Масонов (такое впечатление, что тогда каждый был наслышан о них), и второе — клочок бумаги, найденный в доме полковника Пендлтона-Смита.

— И как же с этим Обществом связан полковник?

— Я как раз разбирался в этом, — сказал Холмс. — Из шести приятелей, исключенных из Итона, я смог проследить пути троих. Все трое умерли несколько недель назад при загадочных обстоятельствах. О чем это вам говорит?

— Что полковник следующий в списке убийств?

— Превосходно, Ватсон. Или так должно казаться.

— У вас есть причины думать по-другому?

— Ха! Вы видите меня насквозь, Ватсон. Мне кажется очень странным то, что серия убийств совпала с возвращением Пендлтона-Смита из Африки.

— Это и в самом деле выглядит странно, — согласился я. — Но, может быть, ситуацию прояснят неизвестные нам обстоятельства. Вы не узнаете о них, пока лично не переговорите с полковником. — Я взглянул на свои часы. — До нашей встречи осталось всего полчаса.

— Время отправляться в путь, — сказал Холмс.

Я в замешательстве уставился на него.

— Сделав это, вы убедите Пендлтона-Смита, что не хотите его видеть!

— Наоборот, — сказал он, — я хочу быть уверенным, что встреча на самом деле состоится. Берите свое пальто, Ватсон! Мы либо встретим его на улице по пути сюда, либо (если, как я подозреваю, он намерен не прийти на встречу из-за того, что его узнали вчера) встретимся с ним в его квартире!

Я схватил пальто и шляпу и последовал за Холмсом на улицу.

Конечно же, мы не встретили Пендлтона-Смита на улице; Холмс всегда умел предвидеть поступки людей. Когда мы прибыли к его дому, то увидели полную седовласую женщину, которую я принял за хозяйку меблированных комнат; она подметала крыльцо.

— Простите, — отрывисто обратился к ней Холмс, — могу я увидеть одного из ваших жильцов — военного, который немного прихрамывает, в темном пальто и темной шляпе? У меня письмо, которое он обронил вчера, и я хотел бы вернуть его ему.

— Вы имеете в виду мистера Смита, — отозвалась она. — Давайте сюда, я передам ему, когда он встанет. — Она протянула руку.

— Значит, он дома? — спросил Холмс.

— В настоящее время да, а кто вы? — спросила она, с подозрением разглядывая нас обоих и поднимая свою метлу, чтобы преградить нам путь.

Я поторопился добавить:

— Это мистер Шерлок Холмс, и мы должны переговорить с вашим мистером Смитом. Это очень срочно.

— Мистер Холмс? Почему же вы сразу не сказали, джентльмены? Конечно, я слышала о вас, мистер Холмс. Да и кто в округе не слышал? Заходите, заходите! Где же мои манеры?! — Она опустила метлу и направилась к входной двери. — Я миссис Нелли Корам, сэр, это здание принадлежит мне.

Комната мистера Смита находится на втором этаже. Я только заскочу узнаю, сможет ли он спуститься.

— Если вы не возражаете, — произнес Холмс, — думаю, нам лучше подняться вместе с вами.

— О! Значит, он неблагонадежный человек? — спросила она. — Мне тоже так показалось, но он оплатил комнату на две недели вперед, и я не могла себе позволить быть слишком любопытной, таковы правила ведения дел в наше время.

— Он не преступник, — сказал Холмс. — Просто мой клиент. Но мне крайне необходимо поговорить с ним немедленно.

Женщина поднесла палец к губам и подмигнула ему, ничего больше не сказав. Она тотчас же впустила нас и провела наверх по широкой лестнице в чистый коридор второго этажа. Затем она повернула направо, прошла по узкому проходу к закрытой двери и стукнула в нее два раза. Почти сразу же в ответ послышался сердитый шепот:

— Кто там?

— Нелли Корам, — ответила хозяйка. — К вам два посетителя, мистер Смит.

Дверь немного приоткрылась, и я увидел один проницательный голубой глаз, пару секунд изучавший Холмса и меня.

— Проходите. — На этот раз голос прозвучал громче, а его обладатель отошел назад, открывая нам дверь.

Мы с Холмсом вошли, и я огляделся. Комната была маленькая, но чистая: кровать, столик для умывальных принадлежностей, ажурно украшенный шкаф и один стул с прямой спинкой у окна. На кровати лежал раскрытый выпуск «Таймс».

Пендлтон-Смит закрыл дверь перед миссис Корам, не давая ей возможности присоединиться к нам, и я услышал приглушенное «гм!» по ту сторону двери и звук удаляющихся шагов она вернулась к своим обязанностям, ждавшим ее внизу. Полковник был человеком среднего роста и крепкого телосложения, со свинцово-седыми волосами, голубыми глазами и небольшими усами. На нем бьши темно-синие брюки, белая рубашка в тонкую полоску и синий жилет. Но больше всего мое внимание привлек служебный револьвер в его руке. Пендлтон-Смит направил его прямо на Холмса и меня.

— Что вам нужно? — выкрикнул он. — Кто вы такие?

Холмс, который до этого уже успел окинуть взглядом комнату, подошел к окну и раздвинул шторы.

— Наоборот, — сказал он, — это я должен спросить, полковник, что вам нужно. Я здесь, потому что мы с вами договорились встретиться. Я Шерлок Холмс, а это мой коллега доктор Ватсон.

Холмс повернулся и внимательно посмотрел на Пендлтона-Смита, и уже через секунду полковник опустил свой револьвер. Я видел, что его руки дрожат, поэтому постарался принять самый благожелательный вид, чтобы немного успокоить его.

— Я рад, что вы пришли сюда, мистер Холмс, — наконец сказал полковник.

Он нервно подошел к кровати и, присев на нее, положил револьвер возле себя. Он сжал голову руками, взъерошил волосы и глубоко вздохнул.

— По правде сказать, я в тупике. Не знаю, можете ли вы помочь мне, но если кто-то в Англии и может, так это вы. Ваше присутствие здесь доказывает, что вы обладаете поразительными способностями.

Холмс сел на стул, сложил пальцы домиком, скрестил ноги и сказал:

— Начните с Итона, со своего вступления в Общество Нищих-любителей.

Тот подскочил, вне себя от ярости.

— Это вам тоже известно? Как это возможно?

— Значит, он прав, — произнес я, — и Общество Нищих-любителей действительно в этом замешано?

— Да! Да, черт их побери!

— У меня свои методы, — сказал Холмс. — Пожалуйста, начните сначала. Не пропускайте никаких деталей, даже незначительных. Хочу сразу заверить вас в нашей предельной осмотрительности во всем этом деле.

Я сел на кровать возле полковника. Он вдруг стал похож на очень уставшего и весьма пожилого человека.

— Вам станет легче, — обратился я к нему. — Говорят, признание облегчает душу.

Он сделал глубокий вдох и заговорил.

— Вот с чего все началось. Один из школьных профессоров, доктор Джейсон Аттенбороу, уже второй год преподавал у нас латынь и классическую историю. Однажды после урока шестеро из нас остались, чтобы расспросить его о Тайном Обществе Нищих, которое он упомянул на лекции в тот день. Это было весьма захватывающе — история о шпионах среди древних римлян, но нам не верилось, что благородный человек мог пойти на то, чтобы стать нищим. Доктор Аттенбороу заметил, что это было не только возможно — это происходило на протяжении нескольких веков.

Позже, в пабе, как бы на спор, мы вшестером решили проделать это сами. Пропустив по несколько стаканчиков рома в «Агнце на заклании», все мы сочли это весьма забавным, и нам захотелось попробовать.

Вначале мы пошли к торговцу разным тряпьем — его лавочка была закрыта, но мы колотили в дверь, пока он нам не открыл, — и купили подходящую невзрачную одежду. Одевшись так, как по нашему представлению выглядят нищие, мы измазали лица сажей и вышли на улицу, чтобы узнать, сколько новостей и монеток мы сможем собрать. Это было похоже на дурачество, довольно глупое на самом деле, и самой большой глупостью было решение пойти в цирк Пикдилли, чтобы посмотреть, как нас там примут. Видите ли, мы были уже изрядно пьяны к тому времени, поэтому нам все что угодно казалось забавным.

Вынужден признаться, что мы пристали к нескольким старушкам, дабы они дали нам пенни, и нас, к несчастью, сразу же арестовали. На следующий день после того, как нас отпустили домой (родители, так и не поверившие в произошедшее, заплатили залог), нас вызвали в кабинет декана и сообщили, что наше поведение компрометирует школу. Одним словом, наше присутствие там стало нежелательным. Эта новость ошеломила нас, но еще больше — членов наших семей.

На этом все бы и закончилось. Мы могли бы тихонько купить себе возможность учиться в других школах, или записаться на военную службу, или попросту продолжить семейный бизнес — перед нами было открыто много путей. Однако в тот вечер, когда мы в последний раз собрались в «Агнце на заклании», к нам присоединился доктор Аттенбороу. Он не утешал нас, не извинялся. Наоборот, он был радостно возбужден.

Он спросил, чему мы научились, пока были нищими, — а мы ничему не научились, но в результате его объяснений поняли, что ходили не в тот район города, говорили не с теми людьми, в общем, все делали неправильно. Нищим отведено определенное место в нашем обществе, как вы знаете, а мы ходили за пределами их территории. В этом и была наша ошибка.

Так же, как он делал это в аудитории, в тот вечер он вдохновил нас своей речью. Он убедил нас, что нам стоит снова попробовать — и на этот раз он пойдет вместе с нами.

Опять одевшись как нищие, мы отважились пойти в грязные мрачные районы, прилегающие к причалам, куда такие, как мы, никогда не осмеливались ходить ночью. Используя в качестве образца римскую систему, профессор показал нам, что мы делали неверно и как могли бы сделать это правильно.

Мы подслушивали под окнами. Мы прятались за излюбленными тавернами моряков и слушали их грубые пьяные разглагольствования. И неожиданно мы начали понимать, почему Тайное Общество Нищих так прекрасно работало. Вино развязывает людям языки, и можно многое разузнать, если слушать внимательно. Кто обращает внимание на нищих, даже если они оказались среди отбросов нашего общества?

Было множество капитанов кораблей, которых с нашей подачи можно было бы обвинить в контрабанде; мы могли бы раскрыть несколько убийств; украденный груз мог быть возвращен, стоило нам лишь слово шепнуть нужным людям из Скотланд-Ярда.

Мы ничего этого не сделали. А жаль! Но мы были молодыми и глупыми, а доктор Аттенбороу поощрял эту нашу глупость. О, он был искусный оратор! Он мог убедить вас, что ночь — это день, и что белое — это черное, если хотел. И вдруг он очень захотел, чтобы мы работали на него. Мы стали бы новым Тайным Обществом Нищих или, как мы называли его, Обществом Нищих-любителей. Дилетантство? Да! Но в этом было что-то мужское. Для нас это было игрой. Пока мы считали это школьной шалостью, это не было для нас грязной сделкой.

С сожалением сообщаю, что принимал полноценное участие во всем этом, шпионил для Общества Нищих-любителей на протяжении следующих шести месяцев. Я узнавал правду у нечестных людей, передавал информацию доктору Аттенбороу, а дальше он всем распоряжался сам. Что именно он делал с той информацией, я могу лишь догадываться — вымогательство, угрозы, может быть, и того хуже. Как бы то ни было, я знаю наверняка, что у него вдруг появилось много денег и он щедро оплачивал нашу работу. Он купил заброшенный склад и организовал в подвале шикарный мужской клуб — хотя там, конечно, не было прислуги и вообще никого, кто мог бы разрушить наш тайный союз. Позже он сдал этот склад в аренду — для хранения мебели.

Не я был первым, кто разорвал этот круг. Это был Дикки Кларк. Он рассказал мне однажды вечером, что записался добровольцем в армию. Отец подключил свои связи, чтобы он получил офицерский чин, и теперь он уезжал в Индию.

— Не хочу больше марать руки, участвуя в этом абсурде, — сказал он мне. — С меня хватит! Поехали со мной, Оливер. Еще не слишком поздно.

Я был потрясен, и я отказался — к моему стыду, все еще терзающему меня.

Когда Аттенбороу узнал об этом, у него случился настоящий припадок — он швырял вещи, выкрикивал ругательства, разбил о стену целый сервиз тарелок. Тогда я осознал, что совершил ошибку. Я заключил сделку с сумасшедшим. Мне нужно было бежать.

На следующий день я тоже записался добровольцем. Меня не было девятнадцать лет — я ни разу сюда не приезжал, даже в отпуск, опасаясь того, что может сделать доктор Аттенбороу, если узнает о моем возвращении. Настолько он был жесток.

Я поддерживал связь с Дикки Кларком, и когда он написал мне из Лондона, что Аттенбороу мертв, я решил, что могу без всяких опасений вернуться домой. Я планировал писать мемуары, знаете ли.

Всего две недели назад Дикки умер. Убит — я уверен в этом! И тогда я обратил внимание на то, что люди, одетые как нищие, постоянно околачиваются возле моего дома, наблюдают за мной, отслеживают мои передвижения, как когда-то я сам следил за другими. Желая скрыться от них, я просто однажды вышел из дома и ездил по городу, сменив несколько экипажей, пока не убедился, что за мной не следят. С тех пор я не возвращался домой.

Шерлок Холмс медленно кивнул, когда Пендлтон-Смит закончил.

— Интереснейшая история, — произнес он. — Но почему Общество Нищих-любителей желает вашей смерти? Вы уверены, что нет чего-нибудь еще?

Он поднял голову, выпрямил спину.

— Сэр, заверяю вас, я рассказал вам все. А что касается «почему» — разве это не очевидно? Потому что я слишком много знаю. Они убили старину Дикки и теперь собираются убить меня!

— А как же остальные четверо из Итона? Что с ними случилось?

— Остальные? — Он заморгал. — Я… я правда не знаю. Я ни о ком из них не слышал и ни с кем не разговаривал все эти годы. Надеюсь, у них хватило здравого смысла выбраться и не возвращаться сюда. Святые небеса, как же я сожалею обо всем этом!

— Несомненно, — сказал Холмс. Он поднялся. — Оставайтесь здесь, полковник. Думаю, вы будете в безопасности в руках миссис Корам, по крайней мере, какое-то время. Я должен кое-что выяснить, затем мы снова поговорим.

— Так вы беретесь за это дело? — оживившись, спросил полковник.

— Несомненно. — Холмс наклонил голову. — Уверен, что смогу помочь. И последнее. По какому адресу находился склад, владельцем которого был Аттенбороу?

— Керин-стрит, 42, — ответил Пендлтон-Смит.

Когда мы снова отправились на Бейкер-стрит, Холмс, похоже, был в особо приподнятом настроении, улыбался и насвистывал отрывок из концерта для скрипки — я слышал, как он играл его на этой неделе.

— Ну что? — наконец спросил я.

— Разве вы не видите, Ватсон? — сказал он. — Здесь может быть только один ответ. Мы столкнулись с классическим случаем противостояния двух одинаковых организаций. Это не что иное, как война между конкурирующими группами шпионов-нищих.

— Вы имеете в виду, что настоящее Тайное Общество Нищих до сих пор существует?

— Вот именно!

— Как такое возможно? Как могло это Общество существовать все эти годы, оставаясь никому не известным?

— Некоторые люди умеют хранить секреты, — ответил он.

— Это удивительно!

— Поделюсь догадкой. Представим, если позволите, что настоящее Тайное Общество Нищих узнало о своем конкуренте, Обществе Нищих-любителей. Они оставались в тени на протяжении веков. У них была сеть информаторов на местах. Несложно прийти к заключению, что эти две организации в итоге столкнулись лицом к лицу, ведь Общество любителей стало промышлять на территории Тайного Общества. Конечно же, Тайное Общество Нищих не могло позволить конкуренту незаконно вторгаться на свои земли. Что еще им оставалось делать, как не покарать и уничтожить?

— Аттенбороу, и Кларка, и других…

— Именно! Они систематически убирали дилетантов. Я даже рискну предположить, что теперь они захватили тайный клуб под старым мебельным складом, где хранились дневники Аттенбороу. И эти записи вывели их, без сомнения, на двух сбежавших дилетантов — Дикки, которого они сразу же убили, и нашего клиента, которого они еще не смогли разыскать.

— Гениально! — воскликнул я.

— Но полковнику Пендлтону-Смиту сейчас грозит даже большая опасность, чем он предполагает. Он — последнее звено в цепочке к старому Обществу Нищих-любителей, поэтому должна быть простая причина, чтобы…

Холмс резко остановился. На другой стороне Бейкер-стрит, у порога дома номер 221, сидел одетый в лохмотья старик с трехдневной щетиной и делал вид, что отдыхает после долгой прогулки.

— Он один из них, — тихо произнес я.

Холмс посмотрел на меня так, словно был поражен моим открытием.

— Ватсон, почему вы так подозрительны? Наверняка этот бедный горемыка набирается сил. Его присутствие здесь — не больше, чем совпадение.

Но я все же уловил огонек изумления в его глазах.

— Мне казалось, вы не верите в совпадения, — сказал я.

— Да-а. — Он протянул это слово, затем повернулся и направился к нашей входной двери более медленным шагом. — Давайте предположим, — продолжил он, — что вы правы. Что мы сделаем с беднягой? Прогоним его? Сдадим Лестрейду?

— Это, без сомнения, выдаст нас, — сказал я. — Лучше давайте попробуем направить его на ложный след.

— А вы делаете успехи, Ватсон! Делаете успехи! — Мы дошли до нашего дома, и он открыл дверь. — Полагаю, у вас есть план?

— Вообще-то я надеялся, что он есть у вас, — признался я.

— Собственно говоря, есть, — сказал он. — Но мне понадобится ваша помощь…

Два часа спустя я стоял в гостиной, качая головой. Находившийся передо мной мужчина — толстые губы, щетина на подбородке, спутанные каштановые волосы — был совсем не похож на моего друга. «Его пристрастие к драматургии, так же как и мастерство изменять внешность, говорят о том, что он вполне мог бы стать профессиональным актером», — подумал я. Перевоплощение показалось мне поразительным.

— Вы уверены, что это разумно? — спросил я.

— Разумно? — отозвался он. — Определенно нет. Но сработает ли это? Я очень надеюсь, что сработает. Вы не могли бы выглянуть в окно?

Я поднял занавеску.

— Нищий ушел.

— Ах, наверняка есть другие наблюдатели, — сказал он. — Они перекинулись на меня, сделав вывод, что полковник Пендлтон-Смит обратился за помощью ко мне. — Он изучил в зеркале свой новый облик, поправил густую бровь, затем посмотрел на меня, ожидая одобрения.

— Даже родной брат не узнал бы вас, — сказал я ему.

— Замечательно! — Он закрыл свой гримировальный набор, и я последовал за ним к задней двери.

Холмс осторожно выскользнул на улицу, а я тем временем начал считать. Досчитав до ста, я вышел через переднюю дверь и уверенно направился к банку. У меня не было там никакого дела, однако же это направление как нельзя лучше подходило для моей цели — послужить приманкой на то время, пока Холмс будет наблюдать за теми, кто наблюдал за мной.

Я не заметил никого подозрительного и в условленное время вернулся к нашему дому в той же деловой манере. Поскольку Холмс не появился сразу же вслед за мной, я понял, что его план сработал; теперь он преследовал члена Тайного Общества Нищих.

Я не спеша выпил чаю, затем отправился к инспектору Лестрейду. Он, как обычно, был очень занят, восседая за своим столом. Я вручил ему записку от Шерлока Холмса, в которой говорилось:

Лестрейд,

немедленно приходите на Керин-стрит, 42 с дюжиной своих людей. Там вас ждет убийца, а также доказательство шантажа и других гнусных поступков.

Шерлок Холмс.

Когда Лестрейд прочитал записку, его глаза расширились, и уже через секунду он направлялся к двери, созывая своих подчиненных.

Я последовал за ним, и к тому времени, как мы прибыли на Керин-стрит, 42 — на старый, разваливающийся кирпичный склад, — его сопровождали пятнадцать человек. Они начали колотить в дверь, но к ним подошел человек в рваной одежде и с густыми бровями и открыл ее: она была заперта лишь на щеколду. Даже не взглянув на переодетого Шерлока Холмса, Лестрейд со своими людьми поспешил внутрь.

Мы же с Холмсом неторопливым прогулочным шагом направились к людной улице, где можно было поймать экипаж, чтобы отправиться домой. Холмс начал снимать свой грим и постепенно превратился в человека, которого я знал.

— Как все прошло? — спросил я.

— Было несколько напряженных моментов, — сказал он, — но я справился весьма неплохо, как мне кажется.

— Расскажите же мне все! — попросил я.

— Для ваших дневников, наверное?

— Именно так.

— Очень хорошо. Когда вы с важным видом отправились вниз по улице, пожилой джентльмен, вышедший на полуденную прогулку, неожиданно сменил направление своего движения и последовал за вами. Он был хорошо одет и ничем не походил на нищего, поэтому я сразу понял, что теперь он следит за нами. Я догнал его, крепко схватил за руку и представился.

«Мне приятно с вами познакомиться, сэр, — сказал он. — Думаю, нам есть что обсудить».

«Это точно, — сказал я ему. — Вы уполномочены говорить от имени Общества или же мы должны обратиться к вашему руководству?»

«Пойдемте со мной», — сказал он и отвел меня в малоприметное здание на Харли-стрит. Я бывал там однажды в связи с одним расследованием для Министерства иностранных дел, но не выказал и намека на удивление; в самом деле, эта часть загадки, похоже, решилась на удивление легко.

Он провел меня наверх к контр-адмиралу, чье имя я пообещал не разглашать, и здесь мне открылась вся правда о Тайном Обществе Нищих.

Я догадался:

— Они уже не работают на Рим — они работают на нас.

— Абсолютно верно, Ватсон, — произнес Холмс. — Этот контр-адмирал посвятил меня в их дела. Оказалось, что у них есть на меня досье, и они знают, что мне можно доверять. Когда-то Тайное Общество Нищих было довольно внушительной организацией, а сейчас, похоже, доживает свои последние дни. У них немного членов, насколько я могу судить, и преимущественно это люди старше семидесяти лет. Времена изменились настолько, что нищая братия вымирает; нынешние шпионы имеют намного более эффективные средства политического шпионажа — а именно это и есть сегодняшняя цель Тайного Общества Нищих.

— Так что насчет убийц? — воскликнул я. — Вне всякого сомнения, даже Министерство иностранных дел не стало бы…

— Оно не только стало бы, оно сделало это. Политика становится все менее и менее джентльменской игрой, дорогой Ватсон. В интересах безопасности нашей великой страны все их действия следует считать правомерными — согласно законам, которым должны подчиняться простые люди, такие как вы и я или тот же бедный Пендлтон-Смит.

— Значит, вы не в силах ничего сделать, чтобы помочь полковнику, — с горечью произнес я.

— Мы с адмиралом быстро пришли к согласию, — продолжал Холмс, — когда я рассказал, что предприняли мы с вами и Лестрейдом. Узнав о том, что Скотланд-Ярд готов ворваться в штаб-квартиру Общества Нищих-любителей, он был вынужден согласиться со мной, что дилетантов нужно разоблачить. Привлечение к ним внимания общества поможет скрыть деятельность настоящего Тайного Общества Нищих и позволит Пендлтону-Смиту прожить остаток жизни в мире и благополучии. Что касается его, то он никогда даже не подозревал о существовании настоящего Тайного Общества Нищих. Это его и спасло.

— Складывается такое впечатление, — произнес я, — что все замечательно разрешилось само собой.

— Мне все это кажется далеко не приятным.

— Что найдет Лестрейд?

— Он обнаружит записи Общества Нищих-любителей, в которых во всех подробностях разоблачаются их постыдные действия. Они специализировались на шантаже, как мы и предполагали. Эти записи, пожалуй, сделают полным список преступлений доктора Аттенбороу, который отчаянно пытался сохранить контроль над рассыпающейся преступной империей. Уверен, что газетчики найдут там много скандальных материалов — и полковнику не останется ничего другого, кроме как отрицать свою причастность к этим делам и стереть эту часть воспоминаний, а ведь он так хотел описать их! Все, чего в связи с этим желает Министерство иностранных дел, — так это сохранить анонимность Тайного Общества Нищих, какой бы небольшой ни была приносимая им польза по предотвращению военных действий.

— Ваше счастье, что они не попытались убить вас, — прокомментировал я.

— Мне кажется, адмирал подумывал об этом. Однако я вношу свой собственный, пусть и небольшой вклад в решение вопросов, относящихся к компетенции Министерства иностранных дел, как вы прекрасно знаете. Можно даже сказать, у нас есть общие друзья.

— Ваш брат, например.

— Именно так, — подтвердил он.

— Значит, мы успешно решили это дело — в некотором роде.

— В некотором роде, — согласился Холмс, — хотя я нахожу возмутительным потворствовать тому, что сделали Министерство иностранных дел и Тайное Общество Нищих. Это заставляет меня задуматься, защищает ли наивысшая форма власти трудящегося человека — более того, уполномоченного! — своей системой самоуправления.

— Более того? — переспросил я. — Вы говорите так, словно начитались Маркса и Энгельса.

На что мой товарищ ответил:

— «Капитал» Карла Маркса — это выдающийся труд. Я так понимаю, вам не доводилось его читать.

— Еще нет, — подтвердил я.

— Напомните мне, чтобы я дал вам его на время. Полагаю, вы извлечете оттуда очень много полезного.

— Постараюсь, — сказал я ему.

— Но для начала давайте нанесем визит полковнику Пендлтону-Смиту. Уверен, он будет рад услышать хорошие новости.

Виктор Линч, подделыватель рукописей

«Терри Макгерри» (приписывается Теодору Драйзеру)

Хотя Теодор Драйзер (1871–1945) написал такие солидные американские романы, как «Американская трагедия», «Сестра Керри», «Гений», «Дженни Герхардт» и трилогию о Фрэнке Каупервуде, насколько мне известно, ни один критик никогда не хвалил его стиль. Даже его друг X. Л. Менкен сомневался в том, что Драйзер чувствовал структуру языка, а студентов всегда смущал запутанный синтаксис в печально известном предложении, которое начинается с определенного артикля «The», сразу же отделенного запятой! «Виктор Линч, подделыватель рукописей» — хоть, без сомнения, и занимательный рассказ, но он чем-то напоминает наблюдение за Шерлоком Холмсом через окно, покрытое инеем. — Дж. А. Ф.

* * *

То, что единственной сферой, в которой был компетентен Шерлок Холмс, была логика, а сам он никогда не решался пускать в ход загадочную и туманную область сердца, никоим образом не приводило к недостатку иронии — и даже, по мнению некоторых, трагедийности — в бесчисленных приключениях, в которых я участвовал вместе с ним. Кстати, человеческий фактор всегда присутствовал в его расследованиях. Но порой, благодаря своему интеллекту и научному складу ума, делающих его экспертом в мастерстве дедукции, он мог распутывать только поступки людей, а не те непредсказуемые душевные порывы, которые провоцировали их.

С нами произошел один случай, прекрасно иллюстрирующий это. С первой весточкой этого дела мы столкнулись за завтраком в одно зимнее утро, когда снег накрыл покрывалом огромный город, укутав и Бейкер-стрит. Холмс, в фиолетовом домашнем халате и тапочках, развалившись в кресле и просматривая «Дейли телеграф», неожиданно воскликнул:

— О, вот опять! Странное дело.

Я оторвался от конкурирующей «Морнинг пост», которую увлеченно читал, отлично зная способность моего друга выискивать наиболее интересные статьи, коллекционирование которых у него было чуть ли не маниакальным.

Холмс свернул газету в несколько раз и протянул мне, указывая пальцем на заметку в колонке объявлений о пропавших без вести:

ПРОШЛОЕ — ЭТО ТОЛЬКО БУКВИЦА, УКРАШЕННАЯ УЗОРОМ. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПОВЕШЕННЫЙ. ПОЗОЛОТУ НЕ УТАИШЬ, А В ЧАСОСЛОВЕ[4] ОСТАЛОСЬ НЕСКОЛЬКО РЕДКИХ СТРАНИЦ.

— Загадочно, конечно, но на самом деле это не так уж необычно, — отважился прокомментировать я, озадаченный его интересом. — Думаю, подобное появлялось и раньше.

— Каждое утро в течение месяца на данный момент!

— Очевидно, человек, давший объявление, желает связаться с кем-то, не разглашая информацию случайным читателям, — сказал я и затем озвучил еще одну пришедшую мне в голову мысль: — Пожалуй, он не знает точно, когда этот некто прибудет в Лондон.

Холмс, как обычно после завтрака, взял свою трубку.

— Очевидно. Но почему? Мне становится все интереснее, Ватсон. Что-то подсказывает мне, что мы будем вовлечены в это дело до конца дня, хотя не рискну предположить, придет ли это дело ко мне или я сам отправлюсь к нему.

Деликатный стук во входную дверь, обмен репликами женских голосов и быстрые легкие шаги, поднимающиеся по лестнице, заставили нас обоих поднять глаза.

— Наверное, предполагать уже не нужно, — с воодушевлением произнес Холмс, выражая мои собственные мысли, и опустил свою так и не зажженную трубку.

В гостиную вместе с потоком холодного воздуха ворвалась женщина. Ее щеки пылали и почти слились с выбившимися из-под шляпки золотистыми волосами, а ее глаза сверкали изумрудными искрами. На ней было кремовое пальто из овечьей шерсти поверх платья цвета слоновой кости — обычный зимний гардероб, благодаря которому предполагалось затеряться среди заснеженного уличного пейзажа.

— Мистер Холмс? — начала она. Мы встали, она тем временем изящным движением поднесла к своему носику платок с вышитым на нем лавандовым цветком. При этом в свете газовой лампы на ее шее блеснул медальон. — Я никогда бы не потревожила вас в такое время, сэр, если бы это не было делом чрезвычайной важности. Меня зовут Энн Гибни…

— Из Уэстмита,[5] если мне не изменяет слух. Вижу по медальону, что ваша девичья фамилия начиналась на «К», вы остановились в «Сент-Панкрас», где выдают ароматические носовые платки самых восхитительных оттенков.

Хоть миссис Гибни, бесспорно, была встревожена из-за дела, которое привело ее сюда, похоже, ее ничуть не смутило весьма точное определение Холмсом ее происхождения и места, где она остановилась. Наоборот, она с легкой улыбкой — скривившись, если быть более точным, — сняла перчатки, словно ожидала столь глубокой проницательности и не была разочарована. Мы подождали, пока она сядет, и предложили ей чаю, который она лишь пригубила, прежде чем начала энергично описывать свою дилемму: пропажу мужа накануне ночью, его подозрительное поведение, предшествовавшее этому необъяснимому исчезновению, любовные письма, присланные из Англии и написанные рукой ее мужа, которые она перехватила, но настаивала, что он не мог их написать, и за которыми так и не последовала ожидаемая угроза шантажа.

Сначала Холмс слушал внимательно, но через несколько фраз его интерес ослаб, и прежде чем она закончила, он встал и взмахом руки прервал ее тираду.

— Прошу простить меня, мадам, но я не буду вам помогать. Умоляю, прекратите ваши напрасные стенания.

От удивления ее тоненькая бровь изогнулась дугой, да и я тоже почувствовал себя неловко из-за того, что меня незаслуженно сочтут грубияном.

— Вот как, сэр? — сказала она голосом еще более ледяным, чем булыжники на улице. — Даже там, откуда я приехала, наслышаны о ваших удивительных способностях. Может быть, задача показалась вам чересчур сложной или ваша цена слишком высока?

— Боюсь, что следить за блудным супругом — это не по моей части, — сказал Холмс, на этот раз более участливо, что я отметил с облегчением.

— Вы говорите так, словно у него был роман, а у него его не было, я абсолютно уверена в этом, сэр. Я готова поставить свою жизнь на то, что это не так. Гарри никогда бы не ушел от меня. Я знаю это наверняка. Мне неизвестно, кто написал эти письма, но точно не он, и я не представляю, с какой целью они написаны, если только не ради денег. Я чувствую, здесь что-то не так, может произойти нечто ужасное, если уже не произошло. О господи! Я должна найти его прежде, чем случится беда!

— Вы говорите, что незаметно следили за ним, — произнес Холмс. — Говорите, что он заходил только в картинные галереи, аукционные дома и места, где у него обычно бывают деловые встречи. Не думаю, что здесь что-то неладно. Нет никаких сомнений, что он встретился с компаньонами и провел скучную ночь, торгуясь по спорным вопросам.

— Но он не сказал мне, зачем ему понадобилось приезжать сюда! — выкрикнула она, словно уже давно вела этот разговор сама с собой в глубине своего сознания, не в силах унять свой страх. — Мне не стоит беспокоиться по этому поводу, как он сказал. Раньше он всегда рассказывал мне о своих делах, отвечал на любой заданный мной вопрос! Но он сразу же не захотел брать меня в эту поездку. И письма… Ах, все так запутано!

Холмс не внимал ее мольбам.

— Дорогая миссис Гибни, я просто ничего не могу сделать для вас. Сохраните свой порыв, чтобы предъявить эти письма мистеру Гибни и все выяснить. У меня неотложные дела. Желаю вам удачи и приятного времяпрепровождения в Лондоне. А теперь всего хорошего.

Мне показалось, что причиной блеснувших в ее глазах слез было разочарование, даже отчаяние, а отнюдь не обида на его резкий тон. Но она три раза моргнула, сделав усилие, взяла себя в руки и покинула нас. Даже если Холмс и услышал ее короткое жалостное бормотание, когда она выходила: «Что мне делать теперь? Что я могу сделать?», то не подал виду, а лишь снова поднял газету и продолжил изучение загадочного объявления — это было единственное неотложное дело, о котором я знал.

— Могли бы и посочувствовать ей немного, — сказал я, все еще тронутый растерянностью молодой женщины и удивленный поведением Холмса, который был, я в этом не сомневался, добрым человеком, всегда готовым оказать помощь, если мог.

— Сочувствие здесь бессмысленно. Письма, без сомнения, написаны им, а прислал их муж любовницы, пытающийся положить конец роману, или любовница, желающая разрушить брак. В этом деле нет ничего сложного, как и в деле Чарльза Огастеса Милвертона. Правда находится у нее прямо перед носом. Здесь не нужно разгадывать никакой головоломки.

Прежде чем я продолжил — для меня недостаточную сложность этого дела значительно перевешивало душевное страдание леди, — он вскочил со стула с характерным и тем не менее поразительным приливом энергии.

— Я должен одеться и идти в офис «Телеграф». Вы не могли бы быть так любезны, Ватсон, остаться здесь — на случай, если кто-нибудь позвонит с более подходящей проблемой?

И тогда я понял, что он просто принимал желаемое за действительное. У него был один из периодов нехватки активности, и помочь ему смог бы только самый запутанный клубок. Не желая отговаривать его даже от выдуманной загадки — ведь чем больше он ищет, тем больше нагрузка на мозг, — я молча согласился.

Когда он ушел, я вновь взял «Пост» и продолжил читать статью о предстоящей распродаже на аукционе Сотбис полной коллекции манускриптов сэра Томаса Филипса — в общей сложности их было шестьдесят тысяч, и только на то, чтобы расположить их по порядку, потребуется, вероятно, несколько лет. «Странный этот мир искусства», — размышлял я, вспомнив о торговце произведениями искусства Гарри Гибни, в любовные похождения которого мы едва не впутались; но второй посетитель заставил меня выйти из состояния задумчивости.

Выходит, в отношении грядущего дела интуиция не подвела Холмса. Когда он вернулся из офиса газеты новостей, то увидел, что я развлекаю инспектора Леланда Барнея, который, ссылаясь на погоду и охвативший его ужас, не отказался выпить немного бренди и согревал у камина свое тучное тело.

— Ага! — воскликнул Холмс. — Инспектор, добро пожаловать. Хотя ваши новости об убийстве на Айлсли-стрит действительно заслуживают сожаления.

У инспектора заметно отвисла челюсть.

— Как? Мы всю ночь не подпускали туда охотников за сенсациями! Клянусь, это был последний раз, когда они проваливают мое расследование!

— Я нанял извозчика, который ожидает на улице, чтобы отвезти нас туда, и зашел, только чтобы прихватить Ватсона, потому что мне было по пути. Ваше присутствие — это неожиданная удача, ведь по дороге вы сможете рассказать о некоторых недостающих деталях.

Мы надели пальто и шарфы и, выйдя на улицу, побрели к экипажу сквозь густой снег. Удобно устроившись, инспектор потер свое помятое то ли от усталости, то ли из-за свалившихся на него проблем лицо и начал рассказывать.

— Мужчина был заколот кочергой. Домовладелица считает, что он был каким-то писателем; мне же он показался больше похожим на химика или сумасшедшего… или на колдуна. Исходя из состояния его квартиры, ограбление можно исключить — там нет почти ничего ценного, что можно было бы украсть, и, судя по всему, никогда не было. Даже клочка какой-нибудь одежды. Несколько старых книг и листы бумаги, похоже, были всем его имуществом, это и… Ну, вам нужно взглянуть на это, я не могу разобраться. Домовладелица обнаружила его, когда вошла прибраться. Ее удивление было невообразимым, ведь она клянется, что он вышел из дома несколькими часами ранее, как раз когда она шла домой, и так и не возвращался. Тело, должно быть, пролежало там уже некоторое время — камин был совершенно холодным.

— Если он был так беден, как вы говорите, возможно, ему нечем было развести огонь, — предположил я.

Инспектор пожал плечами.

— В камине было полно золы. Похоже, он что-то сжигал. Во всяком случае, мы пребываем в затруднении. Единственная наша зацепка — это инициалы В. Е. Д., высеченные на камине.

— У него были какие-нибудь документы, удостоверяющие личность? — немного язвительно спросил Холмс, ведь в подобных случаях имя жертвы обычно называют в первую очередь.

Инспектор Барни почесал затылок.

— В том-то и дело. В его бумагах значилось несколько имен, но ни одно из них он не называл хозяйке квартиры и ни одно из них не соответствует инициалам В. Е. Л.

— Вы говорите, там есть книги. Какие-нибудь из них подписаны?

Озадаченное выражение лица инспектора свидетельствовало о том, что он не удосужился это проверить.

Холмс больше не задавал вопросов и весь оставшийся путь смотрел на снежные заносы, задумчиво сдвинув брови.

Экипаж остановился возле большого дома с ветхой обшивкой, очень запущенного, в убогом районе, и лишь благодаря тому, что все вокруг было занесено снегом, впечатление от этого немного сглаживалось. Холмс быстро вышел из экипажа, но ему сразу же преградил путь узнавший его репортер, который попытался выудить у него информацию, выкрикнув:

— Значит, это убийство, раз вы здесь, мистер Холмс?

Холмс ничего не подтвердил и не опроверг, он прошмыгнул мимо настойчивого молодого человека, бросив:

— Мой милый, вам просто нужно подождать — и ответ будет.

Внутри царил полумрак, пропитанный запахом сигарет и испортившейся еды, повсюду были следы отчаяния и безысходности. Стены в коридоре были оклеены желто-коричневыми обоями. Узкая лестница, заскрипевшая под весом констебля, которого Барни оставил за старшего, вела к квартирам на второй и третий этажи.

Краткий расспрос испуганной хозяйки — тучной невысокой женщины с маленькими глазками — не дал никакой информации, которую бы перед этим не сообщил инспектор.

— Мужчина выходит, затем оказывается мертвым там, где его не было! Кто в это поверит? И это в моем собственном доме! А за жилье не уплачено!

Холмс бегло осмотрел лестницу, пробормотал что-то о ботинках полицейского, успевших затоптать возможные улики, а затем потребовал, чтобы ему показали комнату, которую снимал убитый. Я извинился перед хозяйкой и вместе с Барни последовал за ним.

Комната на третьем этаже оказалась поистине холодной могилой для бедного малого, встретившего здесь свой конец. В ней не было никаких украшений и мебели, кроме испачканного матраса, стула и расшатанного стола, заваленного огромной кипой бумаг, банками, кусками дерева, высушенными корешками, перьями, камнями и книгами. Другие книги в кожаных и деревянных переплетах были как попало свалены в кучу на полу; все было разбросано будто бы в бешеной ярости или в результате борьбы. Ощущался легкий запах скипидара и каких-то других веществ, которые я не мог идентифицировать. Газ не был проведен к этому зданию; фонарь, в котором было немного керосина и какое-то подобие фитиля, был опрокинут на затоптанный ковер — удивительно, что эта могила не стала погребальным костром.

Тело лежало возле холодного камина, оружие убийства зловеще торчало из груди. Убитый был высоким мужчиной, когда-то сильным, но нищета, похоже, подорвала его силы задолго до такой жестокой кончины. Саваном ему служил только поношенный, испачканный сажей твидовый костюм, а его глаза, серые, как тусклое зимнее небо, все еще были открыты, и в них застыло первое мимолетное видение потустороннего мира и последний взгляд на суровую жизнь на этой земле.

Ни моя работа с ранеными в Афганистане, ни тяготы войны не подготовили меня должным образом, как могут подумать некоторые, к работе с Холмсом. Нам приходилось сталкиваться с огромным количеством зла и печали, и мы всегда видели их трагические последствия. Убийство, поджог, взяточничество, вымогательство, лжесвидетельство, какое только можно себе представить (а бывало и такое, что вовсе невозможно)… Мое сердце всегда было с жертвами, как с мертвыми, так и с выжившими, но даже если мы могли обеспечить им правосудие, мы не могли избавить их от боли и утраты. Как медик я стремился вылечить, но порой, должен сознаться, я приходил в отчаяние из-за невозможности что-то изменить. И этого беднягу, лежащего мертвым в таком убогом месте, служившем ему домом, уже невозможно было спасти. Мной овладела глубокая печаль, и я никак не мог с ней справиться.

Наверное, Холмс почувствовал мое необычное уныние. Он, преисполненный энергии, уже успел обойти комнату, наклониться и осмотреть книги, бумаги, нечеткие отпечатки обуви, золу в камине и само тело — в частности, пальцы умершего странного зеленоватого оттенка; он обнюхал горшки и банки и исследовал смесь из непонятных веществ. А теперь выпрямился и, устремив на меня взгляд острее, чем кочерга, вонзенная в тело жертвы, сказал:

— Он был подделывателем, Ватсон, и прекрасным. Вне всяких сомнений, когда-то это приносило ему значительный доход. Его одежда, хоть износилась и сильно пообтрепалась с годами, когда-то была высокого качества. Что-то привело его к стесненному положению, так что он едва сводил концы с концами, и он вынужден был подделывать банковские чеки и контракты, ведь его обычный труд мог принести ему лишь жалкие гроши. Посмотрите сюда, видите — он порвал несколько своих подделок; возможно, часть их он сжег. Но взгляните-ка на это!

Он протянул мне книгу в потрескавшейся кожаной обложке. Я открыл ее и ахнул: в ней были страницы из ценнейшего древнего пергамента и надписи на латыни. Буквицы были украшены миниатюрными замысловатыми изображениями зверей, пейзажами, фигурами людей, некоторые рисунки были с золотым тиснением; края обвивали листы плюща, цветы, чередующиеся с очертаниями животных, лентами и переливающейся тесьмой. Это было произведение искусства.

— Часослов, — объяснил мне Холмс, — приблизительно тринадцатый век, полагаю.

— Должно быть, очень ценный! А другие — такие же солидные и древние? Возможно, он хотел продать их…

Я сделал паузу — блеск в глазах Холмса говорил, что он уже давно связал все воедино, тогда как у меня в голове эта связь лишь смутно зарождалась.

— Это подделки, Ватсон, но более гениальные, чем эти порванные контракты. Видите ручки на столе и содержимое банок? Перемолотые пигменты из малахита, меди, корня марены и тому подобного. Деревянные шарики, лежащие вместе с гвоздями в банке из-под варенья на подоконнике, — это чернильный орешек, он станет чернилами через несколько дней — этот малый был явным приверженцем аутентичности.

— Так вот что это такое! Господи, а я уж было подумал, что это касситерит! — воскликнул инспектор, но сразу же затих под недовольным взглядом Холмса, который продолжил:

— Пигменты были смешаны с яичным белком, и, вероятно, они окажутся в составе того белка, что на ковре. Каменная плита и агатовый пестик служили для измельчения. В любом случае, многие рукописные книги были сожжены в огне; такой вид золы и сажа на одежде жертвы могли получиться только из кожи, пергамента и красящего пигмента льняной и шерстяной ткани. — Он наклонился и извлек из кучи золы кусочек ткани. Рассмотрев его поближе, я понял, что это обрывок бирки с одежды.

— Она от пальто убитого? — спросил я.

Он покачал головой.

— Нет, но и то и другое — ирландского производства, лучший твид изготавливается именно там. Я все больше склоняюсь к мысли, — продолжил он с нотками разочарования в голосе, — что поспешил сегодня выпроводить нашу первую гостью, явившуюся утром. Мне нужно было довериться своей интуиции — женщина связана со всем этим.

— Не убийца, естественно, но — ее муж? — Я с трудом сдержался, чтобы не произнести имя этого человека, чувствуя, что должен дослушать Холмса до конца, прежде чем начать говорить самому.

— Мы нашли того, кто давал объявления, Ватсон, опубликованные в «Телеграф» с просьбой найти повешенного. Но я не первый, кто выяснил это. Кто-то еще, очевидно, тот, кому предназначались эти объявления, нашел его вчера — и вот результат.

— А что насчет инициалов на стенке камина? — задал вопрос инспектор Барни.

Холмс, даже не взглянув на них, ответил:

— Сделаны недавно, бесспорно, тем маленьким ножом, что на камине. Видите светлое дерево на фоне потемневшего от старости или дыма? В. Е. Л. — это кто-то из этих двух.

— Так кто же они тогда? — воскликнул инспектор, не в силах больше сдерживаться. — Давайте уже поскорей арестуем преступника и поставим точку во всем этом деле!

Холмс покачал головой, сдвинув свои густые брови.

— Кое-что не сходится. Я свяжусь с вами завтра, сэр, и сообщу результаты дальнейшего расследования. До тех пор вам придется довольствоваться только этим: здесь вряд ли произошло убийство. Можете рассказать своему юному охотнику за сенсациями столько, сколько вам будет угодно; возможно, тогда он оставит вас в покое. А сейчас вы должны простить меня, мне нужно нанести несколько визитов и отправить телеграмму, пока еще не слишком поздно.

— Все, как я и предполагал, — сказал Холмс, расплатившись с мальчиком, принесшим ответную телеграмму, и бегло прочитав ее. — Это из канцелярии коронера города Голуэя. Наша жертва, мистер Виктор Линч, умер давно — десять лет назад, в Голуэе, где семейство Линчей было известно на протяжении нескольких столетий.

— Значит, это наверняка неправильная фамилия, — сказал я. Я как раз изучал одну из книг, которую мы взяли с разрешения инспектора на месте преступления. Посвящение гласило: «Моей доброй Энни с любовью, Виктор Линч». Я раздумывал, был ли когда-нибудь вручен этот подарок, и если да, то это означало, что его вернули. И была ли эта Энни, хоть сначала это казалось абсолютно случайным, той самой нашей гостьей — миссис Энн Гибни? — Инициалы на камине соответствуют подписи на этой книге, но этот человек сделал так много подделок для себя…

— А также изготовил свидетельство о своей собственной смерти. Что бы ни заставило его бежать из своего родного города, это было чем-то достаточно серьезным, чтобы подтолкнуть его сфабриковать свою собственную смерть. Присвоенное им имя — это ключ: один из предков Линча, живший в пятнадцатом веке, был приговорен к смерти собственным отцом, мэром Голуэя, за убийство, но был настолько популярен в округе, что никто из горожан не исполнил бы приговор. Отец, считая, что правосудие должно восторжествовать, повесил парня сам. Обо всем этом не раз писали в прессе. — Он указал на полку за своей спиной, на которой лежал объемный альбом с собранными газетными вырезками.

— Грустная история. Это заставляет нас сомневаться в том, что этот термин пришел к нам из Америки.

— Возможно, член «комитета бдительности» Уильям Линч был его дальним родственником. Тому, кто увлекается этимологией, есть над чем поразмыслить. Но наша задача менее научная. Не очень ли вас затруднит, Ватсон, отнести вон ту книгу — нет, не ту, которая с посвящением, а другую, вот эту — Поттердону и узнать, что скажет о ней их оценщик произведений искусства? У меня тоже есть кое-какое дело, и его выполнение может затянуться до самого вечера. А затем мы с вами встретимся здесь и посмотрим, не переплетутся ли, как в хорошем ирландском твиде, три ниточки, которые мы сегодня обнаружили.

У оценщика я узнал, что некоторые подделыватели — чаще всего посмертно — в последнее время стали более знамениты, чем многие настоящие художники, их работы становились довольно ценными экземплярами коллекций. Оценщик предложил мне баснословную сумму за рукописную книгу, которую я показал ему, и был весьма разочарован тем, что я не могу ее продать.

— Виктор Линч! — воскликнул он. — Смотрите, вот здесь, в буквице, украшенной узором, есть маленькие завитки — мы полагаем, что это петли в форме букв «в», «е» и «л» и что они были своего рода подписью художника, довольно мрачной, как может показаться.

— И что же произошло с этим Линчем? — осведомился я.

— А! Он умер много лет назад из-за болезни. Обнаружили, что его рукописи поддельны, когда он попытался быстро продать одну из них, весьма посредственную работу, сделанную, как мы предполагаем, уже во время его болезни. Сразу же было установлено, что это подделка. Мы думали, что почти все его работы находятся в Ирландии, в частной коллекции мистера Кенни. Его счастье, что дочь вышла замуж за торговца произведениями искусства, сумевшего убедить покупателей в ценности этих работ. Кстати, я видел недавно этого торговца здесь, в Лондоне… Ну, неважно. Может быть, вы передумаете, если я предложу вам еще десять фунтов? Двадцать?

Я рассеянно покачал головой, почувствовав, что решение этой загадки проясняется теперь гораздо отчетливее. Как только я удостоверился, что приехавшего торговца произведениями искусства зовут Гарри Гибни, сразу же поспешил на Бейкер-стрит поделиться новыми сведениями с Холмсом, но он еще не вернулся. После легкого ужина я сел у камина и задремал над этой книгой с картинками. Когда я смотрел на них сквозь призму тепла и усталости, создавалось ощущение, что я вижу свет витражного окна сквозь густые заросли лозы, — настолько они были прекрасны.

Но тут мои грезы были прерваны третьим посетителем за день.

— Я зашел по делу о подделывателе, — произнес вошедший в комнату сгорбленный ирландец. По его неряшливому виду, забрызганным грязью ботинкам и легкому запаху лошадей можно было сделать вывод, что он кучер или конюх.

— Ну что ж, можете присесть и подождать возвращения мистера Холмса, — начат я, но затем, взглянув на него второй раз, заметил краем глаза его странное подмигивание. — Вы сделали это снова! — воскликнул я, когда Холмс выпрямился и снял твидовую фуражку.

Но он недолго наслаждался своей актерской забавой.

— Я провел полезный, хоть и мучительный вечер на стоянке экипажей в Сент-Панкрас, — сказал он мне, одновременно рассматривая тарелки с остывшими остатками ужина. — Миссис Гибни этим вечером куда-то ездила, а когда вернулась, то заказала карету на завтра, на половину десятого утра. Если я не ошибаюсь, то она виделась со своим мужем и завтра вернется в его укрытие, чтобы передать дорожный костюм и деньги, возможно даже, довезет его до станции — паром отправляется из Холихеда завтра ночью, и он захочет попасть на поезд в полдень. Мы перехватим его до этого.

— Вы не пытались поговорить с ней? Или выяснить адрес у извозчика?

Холмс проткнул вилкой холодную морковь и покачал головой.

— Она была весьма осмотрительна. Извозчик высадил ее недалеко от пункта назначения, там же она час спустя встретилась с ним вновь, не распространяясь, где была. Но обстоятельства радикально изменились; ей больше не нужно наше вмешательство и, бесспорно, она вздохнула с облегчением, когда я так стремительно выставил ее, о чем теперь весьма сожалею.

— Думаю, ее девичья фамилия, как вы заметили утром на медальоне ее ожерелья, действительно начинается на «К» — Кенни. — И я сообщил ему о том, что узнал от оценщика.

Он удовлетворенно улыбнулся — видимо, его выводы подтвердились.

— Картина медленно, но уверенно проясняется, — сказал он, — словно с помощью кисти художника. Здесь уйма подстроенных ситуаций, несравнимых с такими банальными вещами, как подделки банкнот и контрактов. Осталось выяснить, как убийство или трагический несчастный случай привели к тому печальному исходу, свидетелями которого мы были этим утром.

Не найдя для себя больше ничего вкусного, он удалился, чтобы привести себя в порядок, после чего занялся изучением химических реактивов на своем столе и стал рассматривать какую-то органическую субстанцию, что он имел обыкновение делать, когда хотел отвлечься и освежить мысли. Я заглянул к нему перед уходом, и он сказал:

— Все, как я и предполагал, Ватсон. Я позволил себе прихватить пару банок из квартиры Линча и исследовал находящиеся в них вещества. Дисульфид олова, сплав свинца с сурьмой, сульфид ртути… список можно продолжать. Этот человек использовал настоящие средневековые пигменты, некоторые из них — смертельные яды быстрого или замедленного действия. Я заметил следы одного из них на кончиках его пальцев. Свидетельство о смерти, которое он подделал для самого себя в Голуэе, стало предсказанием. Как бы то ни было, подобная болезнь рано или поздно поразила бы его. Интересно, знал ли он это? «В часослове осталось несколько редких страниц»…

Это не имело значения, но мне показалось, что мысли убитого сейчас были более понятны Холмсу, чем мотивы живых, какую бы роль они не играли.

— Может быть, Гарри Гибни просветит нас, — произнес я.

— О, я рассчитываю на это! — отозвался Холмс с необычайно грустным выражением лица, словно моя недавняя меланхолия постепенно передалась ему, как замедленный яд. — Здесь есть над чем поразмыслить, правда, Ватсон? — спросил он. Я понял, что вопрос был риторическим, и промолчал. — Ведь, возможно, человек — это всего лишь… — он поднял чашу с каким-то быстро испаряющимся веществом, — …сумма химических элементов, от которых зависит его физическая форма? Может быть, мы сталкиваемся с неупорядоченностью броуновского движения, всего лишь молекулами в пространстве, имеющими общую массу. Может быть, наши побуждения рождаются из страстной химии наших собственных умов и сердец определенными элементами, которые являются объектами изучения врачей, таких, как вы. Но кто-то же может осадить побуждения человека так же, как я эти кислоты, — разве не так?

Я не знал, что сказать. Никогда прежде я не рассматривал человеческое бытие на таком микроскопическом уровне. Но прежде чем я придумал какой-либо ответ, его настроение резко изменилось, и он со вновь обретенной энергией занялся своим экспериментом, передав меня во власть беспокойного сна.

Мы приехали в Сент-Панкрас ровно в 9:20 и увидели, как Энн Кенни Гибни села в заранее приготовленную для нее карету. Затем последовали за ней в Ист-Энд и высадились из нашей двуколки в квартале от нее, чтобы остаться незамеченными. Зажав чемодан в одной руке и расстегивая плащ другой, она прямиком направилась к захудалому постоялому двору, находившемуся всего в шаге от того дома, где умер Виктор Линч. «Все возвращается на круги своя», — мелькнула у меня недобрая мыль. Благодаря скромной сумме, врученной хозяину постоялого двора, мы узнали номер комнаты, в которую она вошла. Постучав, Холмс быстро назвал наши имена и сказал, что мы здесь без сопровождения полиции.

— Ах, Гарри, мне так жаль! — воскликнула миссис Гибни, узнав нас. — Я была предельно осторожна, клянусь!

Гарри Гибни стоял возле кровати, на которой лежал чемодан с его сменной одеждой; он как раз переодевался, и его одеяние теперь было полно контрастов: сияющие туфли, изящные коричневые гетры и хорошо сшитые жемчужно-серые брюки под изорванным твидовым пиджаком, точно таким же, как у Виктора Линча. Когда мы вошли, он положил шляпу на спинку мягкого стула. Это был высокий крепкий мужчина, более худая копия покойника, которого мы видели вчера утром. Создавалось впечатление, что их общее дело, чем бы оно ни было, сделало их похожими. Он устало провел одной рукой по лицу, мрачному из-за суровых испытаний, и успокаивающе обнял жену другой рукой.

— Это не твоя вина, любимая, — мягко сказал он, затем посмотрел на Холмса. — Как вам удалось…

Миссис Гибни сдерживала рыдания.

— Это из-за меня, понимаешь, это действительно моя вина, — твердила она. — Мне нужно было рассказать тебе. Я была так растеряна… Я обратилась к мистеру Холмсу, знаю, это было глупо с моей стороны, но я боялась, что ты в опасности, боялась спросить тебя о письмах…

Гибни был явно озадачен, но его замешательство быстро сменилось подозрительностью.

— Какие письма? Он писал тебе? Линч писал тебе из Лондона? Чего он хотел?

— Наверное, нам всем лучше присесть, — предложил я, прежде чем атмосфера могла накалиться еще больше, — и попытаться разобраться во всем этом.

Гибни колебался, не в силах сдерживать растущий в нем гнев. Затем он словно выпустил пар и опустился на стул, будто ему стало сложно держать тяжкий груз.

— Это были письма от тебя, — пояснила его жена, присаживаясь на край кровати, едва скрипнувшей под ее легким весом. По ее щеке скатилась слеза и упала на желтовато-серое покрывало. — Это были любовные письма к какой-то женщине, живущей здесь. Написаны твоим почерком. Я бы узнала твою руку везде. Но я знала, что ты не смог бы… не стал бы… никогда бы…

К удивлению, как мне показалось, каждого в этой комнате, Гарри Гибни разразился диким, лошадиным смехом, от которого сотрясалось все его тело и который в конце концов, перерос в своего рода рыдание.

— Ах, Энни, моя дорогая Энни! Не удивительно, что ты настояла на своем приезде сюда! Хотела найти мою английскую любовницу, да? Письма были от него, не от меня. Он может подделать почерк кого угодно и что угодно. Он лучший подделыватель… он был лучшим подделывателем… который когда-либо жил.

— Кто? — всхлипнула Энн.

— Виктор Линч, — произнес Холмс.

Энн испуганно ахнула — очевидно, ей был известен этот человек, по крайней мере, его имя. Но она ничего не ответила, а Гибни просто кивнул, и Холмс продолжил:

— Возможно, он хотел, чтобы ваша жена донимала вас этими письмами, но скорее всего он надеялся, что это жестокое послание приведет вас в Лондон и тогда вы увидите его объявления. Предполагаю, что он задумал какой-то коварный план против вас — может быть, потому что вы имели доход от его работ? — и из мести хотел разрушить ваш брак.

— Злой умысел, — глухим эхом отозвался Гибни. — Да, вы правы на этот счет. Но не письма привели меня сюда — она никогда не рассказывала мне о них. Я был удивлен, увидев его объявления; я подумал, что он откуда-то знал, что я в конце концов приеду — приеду, чтобы найти его… И я заслужил его коварство. Это лишь моя вина.

— Вы убили Виктора Линча? — тихо спросил Холмс.

Гибни испуганно поднял глаза, словно забыл, почему собирался исчезнуть из Лондона.

— Убил? Что вы, конечно нет! Я пришел туда, чтобы встретиться с ним, дать ему денег, компенсацию, что ли. Я хотел все исправить, хотя ничего уже нельзя было вернуть. Я знал, что он сохранил некоторые свои работы. Но поскольку они так и не появились на рынке, я понял — он не знает, что все изменилось. Я приехал сюда рассказать ему, сколько они стоят, посоветовать продать их. Дать ему немного денег. И уехать. — Он обхватил голову дрожащими руками, вспоминая последствия своего визита.

— Наверное, будет лучше, если вы начнете с самого начала, — осторожно подтолкнул его Холмс.

Мужчина, казалось, заставил себя выйти из оцепенения; он собрался, кивнул и начал.

— Я был скромным клерком в аукционном доме в Дублине и едва сводил концы с концами, когда мне в руки попала одна из украшенных миниатюрами рукописей Виктора, чудесный молитвослов. Это была искусная работа — он не только использовал оригинальные материалы, но каким-то образом состарил страницы, некоторые повредил, некоторые выдернул, чтобы все выглядело, как подлинная находка. Я сразу же понял, что это подделка, — я гордился своим профессионализмом и расстраивался, что не продвигался вверх по карьерной лестнице на своей фирме. Но, посмотрев на эту работу, я понял, что это шанс. Я хотел большего, что в этом такого? Поэтому я продал ее через свою фирму, получил первое комиссионное вознаграждение и связался с изготовителем снова. Между тем Райан Кенни — отец Энн — увидел первую работу и спросил, есть ли еще что-нибудь подобное. Он предполагал, что где-то был открыт какой-то склеп или раскопана какая-нибудь частная коллекция, и поставил цель со временем собрать все предметы. — Он снова засмеялся, но сразу же резко закашлялся. — Специалисты выдвигали теории о церковниках голуэйского монастыря, скрывавших эту работу. Это был грандиозный обман, но все так поверили в него, что он стал жить своей собственной жизнью. Заинтересованные лица смирились с желанием продавца остаться анонимным. Все было так легко, даже очень легко!

Энн слушала с широко раскрытыми глазами; у этой пары было много секретов друг от друга, несмотря на то, что они были верны своим супружеским обетам.

— Что же стало причиной разрыва соглашения? — спросил Холмс, всем телом подавшись вперед — у меня было такое ощущение, что этот Виктор Линч просто притягивал его и он очень хотел понять суть этой истории.

— Энн, — сказал Гибни, неловко беря ее за руку, чтобы смягчить свое откровение. — Я повстречался с ней, когда вел переговоры с ее отцом, и мы влюбились друг в друга. Но однажды в офис в Дублине пришел Виктор — он редко приносил свои работы сам, чтобы избежать общения, но к тому времени он стал все более подозрительно относиться к посредникам. В тот самый день ко мне пришли Энн со своим отцом. Они встретились, и Виктор притворился, что очарован Энн, хотя на самом деле его привлекали сбережения ее отца. Видите ли, он был паршивой овцой из одной известной в Голуэе семьи, и его положение терзало его на протяжении многих лет, ведь он считал, что его талант не оценен по достоинству. — Гибни понизил голос, в котором чувствовалась давняя горечь. — Он начал оказывать ей внимание, а я остался не у дел — клерк не был соперником голуэйскому аристократу.

Энн внимательно слушала его рассказ, как будто пытаясь понять, какую роль она сыграла во всем этом.

— Он попросил у отца моей руки, и отец согласился. У меня не было выбора — я любила Гарри, но мой отец и слушать бы не захотел о такой партии для меня. Нам нужно было бежать… нам просто нужно было сбежать, и тогда ничего этого не произошло бы…

— Теперь уже ничего не исправить, — мягко произнес Гарри. — Для нас — на какое-то время — все в конечном итоге разрешилось хорошо. По крайней мере, до настоящего времени. Итак, вот что произошло. Я был вне себя от ярости — я избавил Линча от финансовых затруднений, я помог семье Энн получить доход, а все обернулось против меня же, и это меня бесило. Поэтому я сам изготовил подделку — плохую копию нескольких страниц, которые я видел у Линча до этого. Я знал достаточно о манере его работы, о его методах, чтобы это приняли за его труд. И я хотел, чтобы эту работу сочли не соответствующей требованиям. Я показал эту подделку в своей фирме, сказав, что она поступила из того же источника, что и другие раритеты, но что эта заставляет сомневаться в подлинности других, и спросил, что мне теперь делать. Ну, это разорило Линча, да. Были досконально изучены все его работы, и неожиданно всплыли все изъяны и исторические несоответствия, пусть и мелкие. Разразился скандал. Дело дошло до судов, ему пришлось возместить семье Кенни убытки, насколько это было возможно, ведь он вновь погряз в долгах. Нечего и говорить, что помолвка также была расторгнута. Мы с Энн сблизились в это непростое время, ведь руководство фирмы, естественно, отказалось от моих услуг, несмотря на то, что было одурачено так же, как и все. Мне сказали, что я виноват в том, что подделки попали на рынок. И они были правы, но быть обвиненным в глупости гораздо лучше, чем сесть в тюрьму, как мне казалось. — Он замолчал и потупил взгляд, вспоминая, очевидно, о том, какое проявил малодушие.

— Но вы все изменили, — вставил я, вспомнив слова оценщика. — Вы создали рынок подделок, которые сами по себе являлись произведением искусства.

Гибни кивнул.

— Да, но… В общем, он уехал к тому времени. Он пришел ко мне перед тем, как отправиться в Англию. Рассказал, что подстроил свою собственную смерть, чтобы избежать тюрьмы, подделал свидетельство о смерти и все такое, и теперь вынужден бежать. Он грозился убить меня за то, что я растоптал его. Но у него не хватило смелости, и он ушел в сильном раздражении, сказав, что еще встанет на ноги и покажет, на что способен.

Гибни потянулся за шляпой, висевшей на спинке стула, как будто вспомнив, что его собственное бегство, в отличие от побега Виктора Линча из Ирландии, все еще было возможным. Но он продолжил:

— К тому времени я уже слабо различал, что хорошо, а что плохо. Один человек охотится на другого, говорил я себе, ну что ж, так тому и быть. Надо было действовать по принципу: съешь сам или съедят тебя. Если бы я не сделал всего этого, Линч так никогда бы и не преуспел; но если бы я не помешал ему, он отобрал бы у меня Энн. Наш мир — борьба, и пусть победит сильнейший — иногда это один, иногда другой. Вот что я говорил себе. И я не видел ничего плохого в том, что разжился за счет его работ. Он тоже получил за них деньги и собирался заработать еще больше в Лондоне; почему бы и мне этого не сделать? Почему нет? Поэтому я расхваливал подделки, говорил всем, что они сами по себе тоже произведения искусства. Что их автор мертв, и это делает их еще более привлекательными. Мистер Кенни рискнул и разрешил мне выставить одну из них на рынок, и она была продана. И тогда коллекция вновь начала чего-то стоить, что не могло не радовать мистера Кенни. Я вновь встал на ноги, восстановил свою репутацию — отстроил ее заново, фактически с нуля. Я основал собственную фирму и женился на Энн. И мы жили прекрасно.

— Но вскоре вы передумали, — подсказал я, потому что он снова неловко замолчал.

Гибни теребил шляпу в руках, как это делал бы парень, который мог себе позволить накрыть голову лишь дешевой фетровой шляпой. Тяжелый шелк, к которому привыкли богатые люди, не подчинялся виноватым движениям рук, которые помнили, каково это — быть бедным.

— Да, я передумал. Я подумал, что смог бы найти его в Лондоне. — Он выдержал паузу и сказал: — И я нашел.

— Но это не конец истории, — сказал Холмс довольно сурово, словно мы все забыли, что это привело к смерти, разрушившей все.

Создалось впечатление, что теперь Гибни впал в транс. Жена не стала тревожить его, лишь пересела на ручку стула и погладила его по плечу.

— Я не мог поверить, что он живет в таком месте. Он был болен, я видел это. Было такое ощущение, что его вымышленная смерть понемногу становится реальностью. Что-то в пигментах, как сказал он, — свинец или ртуть — было ядом замедленного действия. Он знал об этом на протяжении многих лет и старался держаться подальше от этих веществ, но когда с ним случился провал, он начал использовать их снова.

Все материалы были у него там же, в квартире, он платил за них подделыванием юридических документов, контрактов для менял и тому подобным. Это было искусство, говорил он. Он не мог смириться, что никто не увидит его искусство, никто не оценит его. Он, как дракон, сидящий в своем тайном логове, прожил все эти годы наедине со своими рукописными книгами, полагая, что никто не поймет их. Поэтому он дал объявление, предназначавшееся мне, и подделал письма от моего имени. Как я полагаю, он думал, что я единственный человек, который сможет понять их, единственный человек, который знал, что он жив и который не засадит его за решетку за то, что он сделал. Он не знал… — Голос мужчины дрогнул, и он тяжело закашлялся, словно пытаясь через силу выговорить следующие слова. — Он не знал, что все изменилось, что его работы стали ценными. Он не знал, сколько денег мог бы заработать благодаря тому, что когда-то подстроил свою смерть.

— Вы рассказали ему? — чуть ли не шепотом спросил Холмс.

Гибни кивнул, вздрогнув от воспоминаний и моргая, словно от лучей слишком яркого источника света.

— Он ужасно разозлился, правда. Сказал: «Чтобы получить то, что мне причитается, я должен быть мертвым! Разве ты не видишь, что я уже умер, умер для этого мира, умер для всех моих мечтаний?» Он схватил со стола свой перочинный нож, тот, каким точат перья. Я испугался, что он замахнется на меня, но он шагнул к каминной полке и со злостью вырезал на ней свои инициалы. «Тогда пусть это будет моим жалким наследством. Моя последняя подпись!» Он вел себя странно. Я думаю, яд повлиял на его мозг. Он начал носиться по комнате, разбрасывая книги, бросая в огонь все, что только мог схватить. Я пытался остановить его. Я поднял кочергу, чтобы вытащить книги из пламени, а он схватился за другой ее конец… и… и… он, должно быть, споткнулся, так как повсюду под ногами валялись книги… он упал вперед… — У него вырвался крик ужаса, который постепенно перешел в стон, а Энн в это время гладила его волосы и что-то нежно шептала.

Здесь нам уже нечего было делать. Мы оставили их вдвоем, чтобы они могли вернуться в Ирландию к руинам своей жизни. И хотя Холмс внес это дело в свой блокнот под буквой «В», я не буду публиковать описание этой истории до тех пор, пока мне не позволят этого оставшиеся в живых участники событий. Незачем, на мой взгляд, еще больше травмировать их, я согласен с Холмсом — за свою несправедливость и подозрения они получили сполна.

А что касается тайны, то это убийство должно было остаться нераскрытым делом Холмса. Холмс доложил инспектору Барни, что вещественные доказательства и беспорядок в комнате, так же как и угол входа кочерги в тело, свидетельствуют, что смерть наверняка произошла в результате несчастного случая. Он установил, что было обнаружено тело Виктора Линча, который, несмотря на официальное мнение, был жив. Мы оставили несколько вопросов без ответа и сохранили в тайне имя человека, который после сожжения своей собственной пропитанной кровью одежды — из страха быть обвиненным в несовершенном им убийстве — ушел в другом пиджаке Линча.

Оставшиеся поддельные рукописи были подшиты к делу, на случай, если неизвестные участники событий будут когда-либо найдены. Они по сей день находятся в каком-то сыром подвале полицейского участка, и их поддельная красота всегда будет сокрыта во мраке.

Дело о тренере канареек

«Генри Слезар» (приписывается Уильяму Сомерсету Мозму)

1895 год, по мнению Ватсона, был годом «любопытных и разнообразных дел», начиная с «расследования внезапной смерти кардинала Тоска… и заканчивая арестом Уилсона, пресловутого тренера канареек, который был вместе с тем истинной язвой лондонского Ист-Энда».[6] В упомянутом рассказе лишь опосредованно говорится об аресте Уилсона и не раскрываются подробности устранения этой язвы. Это уклонение рассказчика не было обусловлено авторской скрытностью, но стало результатом его отношения к специфическому «клубному рассказу» — выбор, который даже Шерлока Холмса низводит до роли наблюдателя. В учетной книге мистера Р. указано, что сумма гонорара пять тысяч долларов, переведенная в фунты стерлингов, была выплачена У. С. М. Мог ли это быть великий английский прозаик, новеллист Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965), автор «Бремени страстей человеческих», «Острия бритвы», «Дождя» и автобиографических заметок «Подводя итоги»? — Дж. А. Ф.

* * *

Мне было неловко присоединяться к членам клуба «Гиппократ», хоть я и оплатил вступительный взнос. Мой бывший клуб «Метрополь» прежде всего требовал рекомендаций от двух людей, а попечители «Гиппократа», очевидно, были готовы удовлетворить мою заявку только из-за моей фамилии, несмотря на то, что я хранил в секрете свой королевский титул.

Конечно, эта фамилия много значила. Пертви были чрезвычайно удачливы последние сорок лет, они владели почти третью угольных шахт в Уэльсе. Я пользовался результатами их трудов, а взамен лишь изредка приезжал в этот покрытый угольной пылью мир, благодаря которому я получил возможность обучиться в медицинском колледже и теперь прекрасно жить, хотя состоятельные пожилые матроны из моего ближайшего окружения и пытались меня ограничивать. Я оставил частную практику добрых десять лет назад и не сожалею об этом, но тщеславие заставило меня оставить звание «доктор» — обращение, которое казалось мне гораздо более почетным, чем «ваша светлость».

Я был последним, носившим фамилию Пертви, что никоим образом не делало меня единственным наследником семейного состояния, теперь уже рассеянного между банками, брокерами и адвокатами. Мы с женой жили в свое удовольствие и не экономили. Шесть месяцев назад она умерла, и я решил отказаться от нашего слишком просторного дома (у нас не было детей) и переехать в небольшую квартиру. Именно поэтому я принял решение стать членом нового клуба — «Метрополь» теперь находился слишком далеко для уже плохо передвигающихся ног.

Несмотря на мой возраст, я чувствовал себя, как новичок, когда в первый раз вошел в здание клуба. Вскоре я понял, что его члены довольно дружелюбны, если не вмешиваться в их личную жизнь и жизнь их приятелей по клубу. Большинство в прошлом были медиками, хотя тема медицины затрагивалась там редко. Уже через неделю я чувствовал себя в этом клубе гораздо комфортнее, чем за все время пребывания в «Метрополе». Но так получилось, что в ту неделю как раз отсутствовал один «знаменитый» член клуба, у которого, как мне сказали позже, было дело в Шотландии. Я предполагал, что это дело было как-то связано с медициной, но оказалось напротив. Нынешние «дела» доктора Джона Ватсона не освещались в журналах, ну разве что в дешевых газетенках, разносившихся юными оборванцами по закоулкам Лондона.

Я осознаю, что тон моей последней ремарки охарактеризовал мое отношение к доктору Ватсону, но оно не было таким до вечера пятницы, когда он впервые появился в клубе. Его появление вызвало взрыв восхищенного энтузиазма среди членов клуба, некоторые из них столпились вокруг него, желая услышать его рассказ. До меня доносились лишь обрывки фраз, хотя имя Холмс произносилось так часто, что было очевидно: в этой истории был не один главный герой.

Член клуба по фамилии Маггеридж рассказал мне подробнее о Ватсоне. Кажется, он был давним товарищем консультирующего частного детектива, которого звали Шерлок Холмс. По всей видимости, Холмс имел ряд выдающихся достижений, о которых сам Ватсон писал в несколько мелодраматическом стиле. Я подозревал, что его подвиги были явно преувеличены, особенно когда услышал благоговейные отзывы Маггериджа о поразительном интеллектуальном мастерстве Холмса. Господи, да этому человеку с такой уверенностью приписывали способность определять чей-то рост, вес, возраст и еще бог знает что на основании всего лишь полей шляпы!

Сам Ватсон был грузным мужчиной, и он, бесспорно, к старости еще больше растолстеет. Он был похож на человека, служившего в Индии, но позже я узнал, что во время военной службы он был ранен в Афганистане. Как и я, он был вдовцом; в отличие от меня, он щедро баловал себя табаком и алкоголем, причем курил отвратительный табак, которым дымят моряки, и никогда не упускал случая заказать бутылку бургундского к обеду. Я же ограничивал себя одним или парочкой стаканов бренди после еды.

Но главным из его недостатков было открытое преклонение перед своим другом Шерлоком Холмсом — как перед святой иконой, которую носят с собой на цепочке, — фактически он шел на поводу у другого человека. Это означало потерю чувства собственного достоинства, чего я не мог не осуждать, поэтому однажды, вскоре после того как нас представили, я решил затронуть эту тему.

— Вы еще занимаетесь медициной, доктор Ватсон? — спросил я.

— Да, — улыбнувшись, ответил он. — Но у меня есть и другие приоритеты помимо медицинской практики.

— Приоритеты, которые вы считаете более важными? Например, ваша работа с мистером Холмсом?

— Дорогой друг, — радостно сказал он. — Позвольте заверить вас, что здоровье лондонцев не сильно страдает от того, что мой кабинет закрыт несколько дней в неделю. Зачастую в это время я занимаюсь делами, связанными со спасением чьей-то жизни и репутации.

— Играя в сыщика, — произнес я.

Он предпочел не заметить моей насмешки.

— Это Шерлок Холмс сыщик, — пояснил он. — Я всего лишь его ассистент, помогающий ему во всем, но мне приятно говорить, что мой друг считает мое участие в своей деятельности важным.

— А вы никогда не задумывались, доктор Ватсон, что вы, может быть, даже лучший сыщик?

Он не нашелся, что ответить на этот вопрос.

— Это правда. Вы могли бы решить куда больше загадок и спасти куда больше жизней за время вашей карьеры, чем человек вроде Шерлока Холмса мог лишь надеяться когда-либо.

— Что, скажите на милость, вы имеете в виду?

— Вы терапевт, доктор Ватсон. Сотни людей приходили в ваш приемный кабинет с непонятными заболеваниями. Вы тот, кто решал эти медицинские загадки, вы человек, спасший жизни, остановив разного рода болезни. Разве это не намного важнее, чем играть в сомнительные ребяческие игры?

По тому, как покраснела полная шея доктора Ватсона, я понял, что зашел слишком далеко.

— Игры, сэр? — переспросил он. — Ребяческие? Очевидно, вы не читали мои опубликованные записки…

— Читал, — сказал я, начиная сожалеть о том, какое направление приняла наша беседа. — И я думаю, что… ну, в них, конечно же, больше выдумки, чем фактов?

Алый цвет теперь поднялся от его шеи к лицу, как ртуть в термометре, и тогда он вскочил на ноги с удивительной, как для крупного человека, проворностью.

— Прошу меня простить, сэр, — сквозь зубы произнес он. — У меня встреча в бильярдной.

Позже я узнал, что бильярд не был одной из «ребяческих игр», поэтому стало более чем очевидно, что я только что обрел неприятеля.

Хотел бы я знать, какое упрямство заставило меня вести себя подобным образом. Могу отнести это лишь на счет серьезной депрессии, вызванной непривычным одиночеством. Я просто терпеть не мог фальши и преувеличения и никогда не встречал лучших примеров того и другого, чем в историях о Шерлоке Холмсе.

Слух о нашем с доктором Ватсоном споре быстро распространился по клубу «Гиппократ», и я стал ощущать себя все более и более изолированным. Я старался выбрать «постоянное» кресло подальше от других, и мои приветствия становились все формальнее. Я вздохнул с облегчением, когда доктор Ватсон вновь исчез из своего «постоянного» кресла, отправившись еще в одно Приключение со своим знаменитым другом.

Первый вечер после его отъезда закончился для меня весьма необычно. Я задремал, что нередко случалось с членами клуба, а проснулся в странной тишине. На самом деле я мог бы спать еще долго, если бы уборщица, миссис Моултон, не решилась разбудить меня.

— Лорд Пертви, — робко прошептала она, слегка похлопав меня по плечу. — Простите, что тревожу вас, сэр, но уже начало второго…

Естественно, я был удивлен, но потом вспомнил, как плохо спал в моей новой квартире. Еще я вспомнил, что выпил два стакана крепкого бренди после ужина. Я собрался с мыслями, взял свою верхнюю одежду и направился к выходу, но миссис Моултон окликнула меня:

— Не забудьте свой пакет, сэр, — сказала она.

Я не помнил, чтобы приходил с «пакетом» или чем-либо еще, но, может быть, из-за того, что долго спал. Это был коричневый сверток, перевязанный веревкой, не больше коробки для обуви, на нем был указан адрес клуба и имя: мистер Пертви. Обратный адрес не значился. Я поблагодарил миссис Моултон и отправился домой, взяв экипаж, и, пока я ехал, снова заснул, даже не вспомнив о коричневом свертке, лежавшем рядом.

Войдя в маленькую гостиную, я понял, что не расположен раскрывать пакет прямо сейчас, но к тому времени, как я переоделся, во мне разыгралось любопытство. Я поднял этот сверток, удивляясь его легкому весу, разорвал дешевую коричневую обертку, под которой была еще более дешевая картонная коробка. Я поднял крышку и непонимающе уставился на содержимое.

Там была мертвая канарейка.

Вначале я испытал отвращение, потом — удивление. Маленькая сухая птичка была совсем невредима, но ее неуместное появление в моем доме заставило мой желудок взбунтоваться. Я поспешил в туалет, но не за тем, чтобы освободиться от подступившей к горлу еды, — я бросил в унитаз канарейку, решительно потянул за цепочку, и ее смыло водой.

Незачем и говорить, что бессонница, досаждавшая мне с тех пор, как я переехал, только усугубилась в связи с обстоятельствами той ночи. Я несколько часов смотрел в потолок и пытался понять значение жестокой шутки, которую сыграли со мной. Я был уверен, что в этом замешан кто-то из членов клуба, что они воспользовались моим сонным состоянием, чтобы подложить мне коробку. Но почему мертвая канарейка? Что хотели мне сказать посредством умершей птицы? Имеет ли к этому отношение наша ссора с доктором Ватсоном? И если да, то может ли он дать ответ на эту загадку? Но доктор Ватсон, естественно, в этот день не мог ответить ни на какие вопросы или обвинения.

Когда на следующий вечер я приехал в клуб «Гиппократ», я был начеку, мой взгляд перемещался от одного члена клуба к другому и искал признаки скрытой издевки. Ничего. Я от корки до корки прочел лондонскую «Таймс», включая длинные колонки с рекламой и объявлениями. Я сел ужинать за отдельный столик, и когда официант Хеу предложил мне на горячее птицу и выпить чего-нибудь холодного, я, заподозрив подвох, вскинул голову. Однако это было основное блюдо в тот день. Вместо него я выбрал небольшую отбивную и салат.

В половине десятого я уже начат дремать в своем кресле, когда швейцар Арно вошел в главный зал клуба с каким-то пакетом, который, я интуитивно ощутил, был адресован мне. Он был того же размера и той же формы, что и вчерашний, и, очевидно, был доставлен неизвестным уличным мальчишкой. Я почувствовал холодок страха, когда открыл его и заглянул внутрь, уединившись и убедившись, что за мной никто не наблюдает.

Там была еще одна мертвая канарейка.

Я до сих пор не вполне понимаю, почему ее вид так ужаснул меня. Думаю, это был абсолютно неуместный, с сардоническим подтекстом подарок. Я изучил оберточную бумагу, большие печатные буквы, которыми были написаны мое имя и адрес клуба, но в них не было никакого намека на отправителя. В голове промелькнула мысль о Шерлоке Холмсе, человеке, умеющем читать по полям шляпы, и я иронично улыбнулся. Жаль, что здесь не было доктора Ватсона, — я мог бы бросить ему вызов, который в конечном итоге поставил бы в тупик его гениального друга!

Последующие две ночи обошлись без доставок мертвых птиц, и я начал тешить себя надеждой, что этот никчемный розыгрыш закончился. К следующему дню у меня созрела новая утешительная теория о том, что мертвые птички предназначались кому-то другому, возможно, бывшему члену клуба с похожей фамилией. От сердца отлегло. Я спросил Маггериджа, могу ли присоединиться к нему за ужином, и он любезно согласился. Другие члены клуба тоже переговаривались со мной. Стычка с доктором Ватсоном, похоже, забылась. Как и две мертвые птички — по крайней мере, на тот момент.

В десять часов, затянувшись гавайской сигарой, я посмотрел на швейцара и увидел, что он держит в руках уже до боли знакомую коробку. Не сомневаюсь, что мое лицо приобрело цвет пепла моей сигары. Я буквально схватил Арно за пиджак и спросил, кто это принес, но тот лишь беспомощно взглянул на меня.

— Ну, я не знаю, сэр. Коробка лежала на стойке, когда я заступил на смену. Она просто была… там.

Меня охватила дрожь. И я продолжал дрожать, пока это не заметил один из членов клуба. Он спросил, не простудился ли я, и посоветовал мне пойти домой и выпить горячей воды с лимоном. Я так и сделал, но, прежде чем пойти домой, выбросил сверток в мусорный ящик возле входа в клуб. К тому времени у меня уже начался сильный жар, и я провел в постели следующие четыре дня.

Когда я появился в клубе, доктор Ватсон уже вернулся.

Я попытался противостоять соблазну, но не смог. Подойдя к нему и собравшись с духом, я сдержанно произнес:

— Думаю, мне нужно извиниться перед вами, доктор Ватсон. В прошлый раз при нашей встрече я наговорил много лишнего. Надеюсь, вы простите мой… некоторый скептицизм по отношению к вашему другу Холмсу.

— Холмсу часто не верят, — неохотно произнес он. — Но если бы вы были свидетелем того, чему был свидетелем я… Мужчина с пестрой лентой… Только Холмс смог раскрыть его ужасную тайну…

— Ну что ж, у меня тоже есть загадка для вашего друга, — улыбнувшись, сказал я, но мои губы при этом плохо слушались из-за такой фальши. — Спросите его, не знает ли он, зачем кому-то понадобилось присылать мне мертвых канареек.

Ватсон, похоже, сразу же заинтересовался. Я рассказал ему эту историю, он задал несколько элементарных вопросов, которые я уже задавал себе сам. Дослушав до конца, он пообещал передать эту загадку (которую он назвал «проблема одной трубки» — не знаю, что это означает) почтенному сыщику.

На следующий вечер я понял, что с нетерпением жду прихода доктора Ватсона — это был поворот на девяносто градусов от моего предыдущего отношения к нему. К моему разочарованию, он не стал сразу же искать меня, а битый час рассказывал историю, не законченную в прошлый раз, — неправдоподобное дело, в котором фигурировала мертвая змея. Я подождал, пока разойдутся его обожатели, затем приблизился.

— Ну, — мягко заговорил я, — ваш друг смог разгадать загадку мертвых канареек?

— Ах, да! — как бы не придавая этому особого значения, отозвался он. — Я рассказал ему эту историю, но Холмс довольно резко отмахнулся от нее. Фактически он побранил меня за изложение проблемы без предоставления даже малейших доказательств. «Где эти коробки? — спросил он меня. — И эти мертвые птицы? Кто этот Пертви? Его имя звучит как чириканье — может, в этом есть связь, хотя я сомневаюсь…» Боюсь вас обидеть, но это были все его слова. Простите, приятель.

Я не смог скрыть своего разочарования. Оно тут же трансформировалось в обиду.

— Так это и есть ваш великий сыщик?! — ожесточившись, воскликнул я. — Тот, кто может судить о человеке по полям его шляпы?

— Ну, — улыбнулся доктор Ватсон, — может быть, если бы у Холмса была ваша шляпа, это как-то помогло ситуации.

— В таком случае, сэр, — надменно произнес я, — мистер Холмс может взять мою шляпу, если это того стоит. Посмотрим, сможет ли он вынуть из нее одного из своих пресловутых кроликов — или, может быть, мертвую канарейку!

Ватсон, казалось, был изумлен, когда я протянул ему ее — отличную шляпу фирмы «Смит и Робинсон», которая была у меня еще с молодости.

— И раз уж мистер Холмс так любит факты, — добавил я, — я также предоставлю ему детальный отчет обо всем, что произошло.

Именно этим я и занимался весь остаток вечера. Взяв ручку и бумагу, я в мельчайших подробностях описал каждую секунду моего кошмара, начиная с момента, когда меня разбудила миссис Моултон, и заканчивая последним появлением мертвой канарейки — это событие произошло как раз в ту самую ночь. Только теперь я не мог предоставить детективу оберточную бумагу и коробку, потому что мертвая птица лежала в верхнем кармане моего пиджака, когда я проснулся после очередного неурочного сна в кресле в зале клуба.

Я уже не удивился тому, что находился один в клубе в этот поздний час, ведь я так долго был сосредоточен на моих записях. Но проснуться с чувством, что что-то было не так, подняться с кресла, еще не зная о крошечной желтой головке, немного высунувшейся из кармана, — было поистине кошмаром наяву. Когда я все осознал, то сразу же вытряхнул это мертвое создание из своего кармана с криком отвращения и отбросил подальше, даже не задумываясь, как отреагирует бедная миссис Моултон, когда придет убирать. Практически раздавленный, я поднял свой стакан с бренди, но на дне было лишь несколько капель, поэтому я опустил его на стол.

Я передал мои записи доктору Ватсону, но тот сообщил, что снова планирует отсутствовать в клубе «Гиппократ» какое-то время. Когда я осведомился о своей шляпе и о том, знает ли теперь Шерлок Холмс мой рост, вес и профессию, несколько членов клуба подошли, чтобы услышать ответ Ватсона.

— Ну да, — сказал он. — Холмс знает, что вы терапевт, рост приблизительно пять футов десять дюймов, вес примерно двенадцать стоунов.[7]

— И как же он все это вычислил?

— Ну как — он спросил у меня, — ответил доктор Ватсон и расплылся в широкой улыбке, так как его ответ вызвал громкий хохот членов клуба.

Для меня вопрос был решен. На следующий день я сообщил председателю клуба, что отказываюсь от членства. Хватит с меня мертвых канареек и фантастических детективных историй! Тот ужин должен был стать прощальным в клубе, и тост, который я произнес с бокалом бренди в руках, был за расставание с моими проблемами. Я оставил сообщение для доктора Ватсона, попросив его отправить шляпу на мой домашний адрес, а также добавил, что теперь великому Шерлоку Холмсу нет надобности заниматься моей маленькой «проблемой одной трубки». Я сам ее решу, просто покинув это проблемное место.

Новость о моем уходе быстро распространилась по клубу, и я был удивлен, когда полдюжины членов клуба выразили сожаление по этому поводу, некоторые из них даже уговаривали меня остаться. Конечно, я не рассказал им истинную причину моего ухода. Даже швейцар и официант сожалели о моем решении, и я, признаться, почувствовал боль утраты, чего со мной не было, когда я покидал предыдущий клуб. В тот вечер на ужин я заказал отменного лосося — должен признать, что кухня в «Гиппократе» отличная, чего раньше я не замечал. Послеобеденный бренди тоже был высочайшего качества, и когда я откинулся на спинку моего любимого кресла, то осознал, что это было самое удобное место из всех мне известных. Я уже не удивился, когда, осушив стакан всего лишь наполовину, почувствовал, как мои глаза закрылись от удовольствия и я погрузился в долгожданный сон. Мне снилась жена, заботливо склонившаяся надо мной, я видел ее красивое лицо, она просила меня, чтобы я допил свой бренди и шел в постель. «Да», — с улыбкой сказал я ей и, едва проснувшись, потянулся за своим недопитым бренди, но какой-то человек в теплом пальто и войлочной кепке крикнул мне что-то, затем прошел через всю комнату и выбил стакан из моей руки; тот покатился по комнате, и в итоге хрусталь разбился, что было чересчур уж реальным, как для моего сна.

— Простите, лорд Пертви, — сказал мужчина. Его лицо с ястребиными чертами надвинулось на меня. — Я боялся, что в вашем стакане может находиться смертельный яд, возможно, древесный спирт. Один глоток сделал бы вас слепым или мертвым. Может быть, нам все же удастся определить содержимое по осколкам стакана, но гораздо важнее было спасти вашу жизнь.

— Кто вы, черт возьми? — выдохнул я.

— Меня зовут Шерлок Холмс, — ответил он. — Вы уже знакомы с моим другом Ватсоном, и я хочу извиниться за то, что не сразу уловил серьезность вашей проблемы. Ваша шляпа и детальный отчет, который вы дали доктору Ватсону, в итоге прояснили ситуацию.

— Моя шляпа? Вы это серьезно, сэр?

На его лице появилась хищная ухмылка.

— О нет, я не проследил историю всей вашей жизни! Мне известно только то, что вы в настоящее время проживаете в Кенсингтоне, недавно овдовели и скрываете свой королевский титул.

— Как вам удалось все это узнать? — спросил я.

— Это было элементарно, доктор. Сверху на шляпе был приличный слой штукатурки, а Кенсингтон — единственный район Лондона, где сейчас проводятся масштабные реконструкции. Тот факт, что вы не чистили свою шляпу уже несколько месяцев, говорит о неожиданной утрате заботливой женщины. И на случай, если вы не знали, — «Смит и Робинсон» всегда вышивает имя владельца под кожаной каймой шляпы. В вашем случае — «Его величество В. Д. Пертви».

— Я предпочитаю не использовать свой титул, — сказал я. — Мне кажется, это только отпугивает людей. Никому в клубе я не называл его.

— И тем не менее, — серьезно продолжил Холмс, — в ваших записях, где упоминается первая мертвая канарейка, вы указали, что миссис Моултон назвала вас «лорд Пертви», когда разбудила вас и сообщила о наличии картонной коробки. Откуда уборщице знать ваш титул, если вы от всех его скрываете?

— Действительно, — озадаченно произнес я. — Как же она узнала?

— Я отвечу вам, — сказал Холмс, снимая с себя теплое пальто и бросая его на спинку стула. — Это потому, что миссис Моултон узнала вашу фамилию! Это и вызвало у нее такие чувства, что она едва не убила вас.

— Но почему? — выдохнул я. — Что она имеет против меня?

— Мы могли лишь предполагать, пока не навестили ее сегодня. Как только мы увидели на двери написанную от руки табличку, мы поняли, что это и есть ваш шутник со смертью. На табличке значилось: «Тренированные канарейки».

— Тренированные? Они умеют что-то делать?

— Хм, петь, конечно. Нам стал понятен ее метод, когда миссис Моултон открыла дверь. Комната была заставлена дюжинами клеток, в которых было по меньшей мере около сотни желтых птиц, учивших друг друга петь свои, на мой взгляд, какофонические песни. Было очевидно, что миссис Моултон больше всего на свете обожала, даже боготворила этих маленьких чертят. Естественно, некоторые из этих крохотных созданий периодически умирали, и она хранила их тельца в качестве оружия мщения единственному оставшемуся в живых члену вашей семьи.

— Но что плохого сделали ей Пертви?

— Плохо сделали канарейкам, — сказал Шерлок Холмс. — Сотни птиц ваши предки отправляли в свои шахты, чтобы узнать, какова влажность угля, как это тогда называли. Но сейчас мы понимаем, что речь шла о наличии газа метана.

— О боже! — воскликнул я. — Но я никогда не слышал о подобных вещах. Я вообще ни разу в жизни не был в шахте!

— Птицам никто не хотел причинить вреда, вы же понимаете. Как правило, если они прекращали петь, это было знаком для шахтеров. Если птицы теряли сознание, те старались привести их в чувство… Тем не менее, я полагаю, если этот неуловимый, невидимый и смертельный газ все же присутствовал, то часть птиц все-таки умирала… Вот почему миссис Моултон жаждала мести! И когда она намекнула нам, что больше уже не будет мертвых канареек в клубе, я поспешил сюда, чтобы расстроить ее финальный замысел…

Я с безмолвным благоговением уставился на него. Через несколько секунд в комнату ворвался и сам доктор Ватсон, сообщив, что миссис Моултон в полиции полностью признала свою вину, а еще выяснилось, что ее девичья фамилия была Уилсон. Он настаивал на проверке моего пульса и сердцебиения, желая узнать, все ли со мной в порядке. Прежде чем я успел произнести слова благодарности, его друг Холмс уже накинул на плечи свое пальто и вышел из клуба. Ватсон быстро убрал свой стетоскоп и поспешил за ним. Я не винил его. Я понял, что Шерлок Холмс был человеком, за которым я бы тоже пошел куда угодно.

Вызывающая отвращение история о красных пиявках

«Морган Лливелин» (приписывается Эрнесту Хемингуэю)

Следующий рассказ вряд ли можно назвать загадочным. Мистер Р. заплатил за него наличными, поэтому мы не можем с уверенностью назвать его автора, хотя в бухгалтерских записях получателем записан Э. М. X. Дожившая до наших дней внучка мистера Р. предполагает, что это лауреат Нобелевской премии Эрнест (Миллер) Хемингуэй (1899–1961), автор таких поистине героических работ, как «Прощай, оружие!», «Убийцы», «Старик и море», а также «И восходит солнце (Фиеста)». Но эта гипотеза основывается частично на «отголоске Хемингуэя» в этом рассказе, а частично — на ее детском воспоминании о бородатом мужчине, которого дедушка, представляя, назвал «папа», чем ужасно ее смутил. Вторая загадка касается канонической ссылки на «вызывающую отвращение историю о красных пиявках и ужасной смерти банкира Кросби». В следующем рассказе нет никакого упоминания о Кросби. Я еще раз изучил записи Ватсона, чтобы убедиться, не пропущено ли его имя, ведь банкир мог быть безымянной жертвой этой истории, или, наоборот, смерть Кросби была отдельным приключением, которое Ватсон ошибочно присовокупил к своим красным пиявкам.

Но ни одна из теорий не оказалась правильной. Мои исследования доказывают, что история о Кросби и красных пиявках — это совершенно другой рассказ (также составленный Э. М. X.), события которого являются продолжением нижеприведенной истории. Если это вызовет интересу читателей, то наследница мистера Р. обещает опубликовать этот рассказ несколько позже. — Дж. А. Ф.

* * *

В последние дни лета 1894 года мы с мистером Шерлоком Холмсом жили в загородном доме с видом на реку и луг, простирающийся до самых холмов. В этом году я продал свой приемный медкабинет и вернулся на старую квартиру на Бейкер-стрит, и после всей этой суеты мне захотелось отдохнуть. А в это время вследствие совокупного воздействия трагедии в Аддлтоне, загадки кургана и других дел мой друг так устал и обессилел, что даже не возражал, когда я предложил провести несколько дней за городом.

На самом деле сама погода помогла мне убедить его. Лондонский дождь, определенно, пагубно воздействует на человека. Непрекращающийся несколько дней кряду дождь до блеска вычищает мостовую, но угнетает душу. В то утро, когда я предложил Холмсу отдохнуть, он развалился в своем любимом кресле у камина, мрачно уставившись на дождевые струи за окном.

— Ватсон, держу пари, что в такую погоду совершается больше преступлений, чем в любую другую, — сказал он невесело, когда я вошел в комнату.

— У меня есть лекарство, и оно вот здесь! — провозгласил я, размахивая письмом. — Это письмо от моего давнего приятеля и коллеги из Бартса, доктора Горацио Флойда. Он приглашает нас в свой загородный дом.

Холмс приподнял бровь.

— И что же мы будем делать в этой глуши? — вяло спросил он.

— Восстанавливать силы.

— С какой целью? — Он продолжал сидеть ссутулившись в своем кресле, засунув руки глубоко в карманы и склонив голову на грудь.

И тогда я понял, что нельзя терять время. Существовала опасность, что Холмс вновь погрузится в пучину тоски, откуда он только что выбрался с таким трудом, ради чего принимал адский семипроцентный раствор. Как доктор и как его друг, я не мог допустить рецидива.

— По крайней мере мы будем наслаждаться сменой погоды, — сказал я, кивнув в сторону окна. — Дом находится в Котсуолдсе, а тамошние жители явно видят больше солнца, чем мы в Лондоне.

Он промолчал.

— Ах, Холмс! — воодушевился я. — Представьте, там можно поохотиться или просто пострелять, проехаться верхом по зеленым полям! А ночью за городом так тихо, и никто не беспокоит!

Мой друг неохотно поднялся.

— Хоть я никогда и не встречался с вашим доктором Флойдом, думаю, мне стоит послушать вас, — сказал он, — тем более что вы уже договорились о нашем приезде.

— Как вы это узнали? — Зачем лишать Холмса возможности лишний раз продемонстрировать силу своей дедукции, ведь это всегда, похоже, поднимает ему настроение.

— Письмо, которое вы держите в руке, распечатывалось уже дважды, — заметил он, — и всякий раз запечатывалось по-разному. После первоначального прочтения вы снова заглянули в него перед покупкой билетов на поезд и еще раз — когда выписывали ярлыки на багаж. На вашем указательном пальце все еще осталось пятно от чернил, а ваши ботинки покрыты специфической красной пылью, характерной для окрестностей Паддингтона, после того как там вновь подняли тротуар.

Эта небольшая разминка для ума немного развеселила Холмса, и мне удалось убедить его поехать вместе со мной на несколько дней в Котсуолдс. Я надеялся, что в кои-то веки нам удастся отдохнуть от расследований. Холмсу был просто необходим отдых, и я прописал ему буколическую роскошь загородного поместья.

За время нашего долгого знакомства мы редко брали отпуск, и благодаря этой совместной поездке в провинцию мы могли бы лучше узнать друг друга. Мой энтузиазм еще больше возрос. В письме доктора Флойда было сказано, что мы можем приехать в любое время, поэтому на следующий же день я купил билеты.

Поезд отправлялся в полдень. Нам нужно было прийти заранее, чтобы найти вагон первого класса. В дороге не случилось особых происшествий, купе было удобным, кроме нас в нем никого не было, лишь на одной из последних станций вошел бледный мужчина в сапогах для верховой езды из темной седельной кожи, начищенных до блеска. Я сам бы не отказался от такой пары для наших конных прогулок за городом. Тем не менее Холмс лишь едва взглянул на них. Большую часть пути он смотрел в окно, погруженный в свои мысли.

Наш попутчик тоже был неразговорчив. Кроме предложения открыть окно, мы почти ничего больше ему не сказали. Когда мы повернули на запад, солнце зашло за тучи, и я с удовольствием вдохнул свежий воздух, но мужчина в сапогах настойчиво попросил закрыть окно. Поскольку Холмс не возражал, я молча согласился — из вежливости.

Совсем скоро, пообещал я себе, у нас будет сколько угодно свежего воздуха.

Маленькая станция в Мач Маркле производила впечатление совсем заброшенной, сохранившейся лишь в интересах начальника станции, который стоял в тени, поэтому я так и не смог разглядеть его лица. В конце платформы ожидала одинокая двуколка с костлявым кучером в выцветшем черном пальто.

Я думал, что мы с Холмсом были единственными путешественниками, направлявшимися в деревню, но мужчина в сапогах для верховой езды вышел вместе с нами и встал неподалеку на платформе.

Возница с двуколки с недоумением посмотрел на нас троих.

— Хоп Хилл?

— Мы с мистером Холмсом — да.

— Тогда садитесь.

— Я тоже, — сказал мужчина в сапогах для верховой езды. Странно хромая, он прошел мимо нас и, поморщившись, забрался в двуколку.

Кучер и я обменялись взглядами.

— Мы с мистером Холмсом гости доктора Горацио Флойда, владельца Хоп Хилла, — заявил я.

— И я, — буркнул мужчина в сапогах.

Не задавая лишних вопросов, возница погрузил наш багаж в экипаж, и мы отправились. Как двуколка, так и упряжь скрипели из-за тяжелого груза. Вскоре лошадь пустилась рысью по извилистой проселочной дороге. Местность была буквально усеяна каменными коттеджами, едва выглядывающими из-за пышных садов. Я уже было собирался спросить нашего возницу, когда мы повернем к поместью доктора Флойда, как он натянул поводья, и лошадь остановилась.

— Хоп Хилл.

Холмс взглянул на меня и вопросительно поднял бровь.

Просторный большой дом, который я себе представлял, оказался обычным котсуолдским коттеджем, обвитым плющом, с толстым слоем соломы на крыше. Экономка, пухленькая круглощекая женщина, назвавшаяся миссис Пиблс, встретила нас у двери и закудахтала по поводу нашей запылившейся одежды. Она провела нас в наши комнаты, которые оказались еще меньше, чем те, что мы снимали на Бейкер-стрит, узкими, с низкими потолками, к тому же еще и довольно темными. Мебель была в основном дубовая и давно вышедшая из моды, а окна закрывали тяжелые портьеры из грубой ткани. Сложно было представить что-либо менее соответствующее понятию роскоши.

— Еще раз спрашиваю вас, Ватсон, — спросил Холмс с суровыми нотками в голосе, — что мы собираемся здесь делать?

Очевидно, нас ожидал наискромнейший отпуск. Экономка сообщила, что доктора Флойда нет, и его не ожидают.

— Удивительно! — заметил я. — Я давно не виделся с Горацио, но помню его весьма милым человеком. Никогда бы не подумал, что он способен пригласить гостей и не поприветствовать их лично. Жаль, что он так и не женился, его бы обучили манерам. Наверное, слишком много работает.

За ужином в тот вечер были только я и Холмс. Миссис Пиблс не только приготовила еду, но и прислуживала нам. Мы слышали тяжелые шаги наверху, но мужчина в сапогах для верховой езды так и не спустился. С таким же успехом мы могли бы поужинать и на Бейкер-стрит, где еда, признаюсь, была мне более по вкусу.

— Я дико извиняюсь, Холмс. Это недоразумение, — сказал я своему другу, который, прищурив глаза, внимательно рассматривал содержимое блюд на обеденном столе, — и я намерен утром первым же делом исправить его. Я съезжу на вокзал и куплю билеты, чтобы мы могли немедленно вернуться в Лондон.

— Не стоит, Ватсон. Вы обеспечили нас увлекательной загадкой. Отведайте консоме и передайте мне, пожалуйста, вон то блюдо с кусочками говядины. — Он с удовольствием продолжил трапезу, чего я не замечал за ним уже несколько месяцев.

На следующее утро мое недоумение только усилилось, когда я нашел Холмса в непривычно веселом настроении, болтающим в кухне с экономкой. Надев длинный фартук и собрав свои каштановые волосы в хвост, она варила нам крепкий бульон.

— Я предполагаю, что к доктору Флойду нечасто наведываются гости, — говорил он ей.

— Напротив, сэр. Почти каждые выходные, а иногда и среди недели, по крайней мере одна или даже две леди и джентльмен приезжали сюда из города. Конечно же, это его пациенты, специально приглашенные для оздоровления в деревне. Доктор очень великодушен. Как раз перед вашим приездом у нас была одна леди со своей горничной. Та совсем исхудала от непомерной работы, бедняжка. У ее хозяйки было много одежды, несмотря на сезон, и горничной приходилось то и дело чистить ее.

— А добрый доктор много времени проводит здесь со своими пациентами? — осведомился Холмс. Он облокотился на подоконник, но я видел, что он наблюдает за отражением миссис Пиблс в стекле.

— Что вы, сэр, доктор Флойд здесь почти не бывает. Он ненавидит солнце. Говорит, что его обсыпает. Днем и ночью он работает в больнице в городе. Его гости рассказывали мне, что он часто работает по ночам.

— А ведь вы давно уже в Хоп Хилле, — сказал Холмс.

— Двадцать пять лет, сэр. Моя мать была экономкой его отца еще до того, как беднягу забрали отсюда, как я вам уже говорила. Но как вы узнали?

— Вы только что открыли кухонный ящик и взяли острый нож, даже не взглянув на него. Только тот, кто очень хорошо знает, где что лежит, смог бы так. Хорошего дня, — неожиданно добавил он.

Он подошел ко мне — я в это время стоял в дверях в нерешительности, — взял меня под руку и вывел в коридор.

— Замечательно, Ватсон. Замечательно.

Я признался, что не понимаю, что может быть такого заманчивого в сплетнях сельской жительницы.

— Представьте доктора с коттеджем в глуши, в котором он очень редко бывает, тем не менее он настойчиво рекомендует приезжать сюда некоторым своим пациентам. Экономка — имейте в виду, Ватсон, что прислуга в любом доме обеспечит вас массой информации, — экономка сказала мне, что доктор Флойд сам составляет меню и присылает ей его по почте. Естественно, вы заметили огромное количество красного мяса в кладовой?

Я вынужден был признать, что этого не заметил.

— Сегодня днем будет еще один гость, — продолжил Холмс. — Некая мисс Френсис, гувернантка семьи Хэилшам. Мне сказали, что она некоторое время находилась под наблюдением доктора Флойда после болезни, обнаруженной у нее, пока семья была за границей. Интересно, что от лечения ей, похоже, становилось скорее хуже, чем лучше.

— Вы же не полагаете…

— Я ничего не полагаю. Вам ведь известно, что не в моих правилах делать предположения, не имея на руках фактов. Вы, конечно же, заметили одно противоречие.

— Какое противоречие?

— Ну хватит, Ватсон, я начинаю думать, что отдых вам действительно был нужен! Мы же с вами не пациенты доктора Флойда.

— Но он мой коллега, — оправдывался я.

— С которым вы не поддерживали связь несколько лет, а меня он и вообще не знает, — подчеркнул мой друг. — И тем не менее, он пригласил нас двоих. — Он посмотрел на меня так, словно эти слова все объясняли.

Когда я снова предложил Холмсу вернуться в Лондон, он и слышать об этом не хотел, так что я настроился на скучную неделю с долгими прогулками и простой пищей.

Мисс Френсис приехала в тот же день. Это была брюнетка с кожей цвета слоновой кости, очень худая. Закутавшись до ушей в тяжелый плащ, несмотря на теплый день, она прошла прямиком в свою комнату. Мы не имели удовольствия поужинать в ее обществе, что разочаровало меня, но Холмс, казалось, даже не удивился.

— Ей отнесут еду наверх — это несомненно, — объяснил он, — так же, как и нашему приятелю с поезда.

— Странный, однако, отдых — сидеть все время в комнате.

Мой друг сухо рассмеялся.

— Действительно странный, мой дорогой Ватсон.

На следующее утро он бродил по дому, погруженный в свои мысли, и я давно усвоил, что в таком настроении ему лучше побыть одному. Мне оставалось самому найти себе развлечение.

В Хоп Хилле не было обычной для поместий библиотеки, только пара полок в кабинете с покрытыми пылью и плесенью книгами, которые не вызвали у меня интереса. После беглого их просмотра я разыскал экономку и спросил, чем еще можно заняться в этой глуши.

У нее было всего одно предложение:

— Ближайший паб «Лебедь и лебедята», сэр. Он находится на приличном расстоянии, так что вам лучше взять трость. У этажерки возле двери есть трости разных размеров.

Я тотчас же отправился в «Лебедь и лебедята», мысленно досадуя на то, что вместо радушного гостеприимства мы получили скуку. Мое удовольствие от отпуска значительно поубавилось.

Паб был темным и весьма специфическим, с опилками на полу. Там собралось полдюжины мужчин с обветренными лицами, которые производили впечатление завсегдатаев. За кружкой пенного пива я решил заговорить с одним из них.

— Чем здесь можно заняться? — обратился я к крупному парню в матерчатой кепке с твердым козырьком. — Есть какие-нибудь развлечения?

— Почти никаких. — Он не отводил взгляда от своей кружки.

— Может быть, верховая езда?

— Конюшен нет.

— А охота?

— Не в это время года.

— Что же вы делаете для моциона?

— Работаю на ферме.

Я сразу же уткнулся в свою собственную кружку.

По возвращении в Хоп Хилл я нашел Холмса в дверях маленькой тусклой гостиной, разговаривающим с неуловимой мисс Френсис. Она любезно поприветствовала меня осипшим голосом, который я едва расслышал, и в скором времени извинилась, намереваясь уйти.

— У меня болит горло, — объяснила она. — С вашего позволения, джентльмены.

Мы видели, как устало она поднимается по лестнице. Дверь в ее комнату закрылась.

За ужином я пожаловался:

— Здесь почти нечем заняться, Холмс. Местный паб не слишком веселое заведение, как и следовало ожидать, а что касается спорта — в округе нет ни одной конюшни. И поскольку здешние гости больны…

— Мы должны быть благодарны, что теперь у нас есть адекватное упражнение для ума, — заключил мой друг. Однако он не стал развивать эту мысль.

Прошло несколько скучных дней. Мой сон никогда не был крепким, а непривычная загородная тишина, вопреки моим ожиданиям, тем более не давала мне уснуть, производя противоположный эффект. Я понял, что мне просто необходим городской шум.

В конечном итоге нас спасла телеграмма из Лондона, адресованная Холмсу, — от самого инспектора Лестрейда.

Мой друг прочел ее, вскинув бровь, затем передал мне.

— Что думаете, Ватсон?

«Ужас восемьдесят восьмого возвращается», — этими словами начинался текст телеграммы.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять эту фразу. Я озадаченно уставился на Холмса, который, похоже, уже разгадал эту загадку.

— Но разве Потрошитель не умер?

— Джеймс Мейбрик отравлен, — таинственно ответил он, — и тем не менее ужасы продолжаются, мой дорогой Ватсон. Потрошитель орудовал ножом и был зол. А эти новые преступления совершены с большим хладнокровием. Теперь я просто обязан вернуться в Лондон. И чем быстрее мы туда отправимся, тем лучше. Некоторые жизни еще можно спасти.

Его голос был решительным, на лице появилось несколько суровых морщин.

В тот же день мы сели на поезд. Я с облегчением отметил, что в этот раз мужчины в сапогах для верховой езды с нами не было. Когда я упомянул о нем, Холмс сказал:

— Вы не задавались вопросом, зачем кому-то обувать сапоги для верховой езды, направляясь в место, где нет ни одной конюшни?

Пока поезд мчался в Лондон, я снова и снова перечитывал телеграмму Лестрейда. В заброшенных кварталах города обнаружили несколько тел. Подробности были ужасающими. Из всех трупов была высосана кровь. Жертвы не были ни бомжами, ни проститутками Уайтчепела. Это были как мужчины, так и женщины. Единственное, что было у них общего, — лишь обескровленность и багровые пятна на горле, запястьях и лодыжках. Это явно было делом рук какого-то изверга.

— Лестрейд не сообщает, что они были зарезаны или застрелены, — отметил я. — Значит, причина смерти неизвестна? И мы спешим в Лондон, чтобы разобраться в этом?

Холмс ответил лаконично:

— Я уже разобрался. Но предстоит более важная работа. — Замолчав, он с непроницаемым видом уставился на мелькающие за окном вагона сельские пейзажи.

Я так и не смог смириться с замкнутостью Шерлока Холмса — он не обсуждал свои планы даже со мной, своим надежным, проверенным другом. Его я уже давно знал о его чрезмерной потребности контролировать и доминировать, и это был один из его приемов. Приняв решение терпеть его молчание — ведь именно этого он требовал от меня, — я скрестил руки на груди и попытался вздремнуть.

Смог и мусор возвестили о приближении города. Когда-то я сетовал на все это, а теперь встретил с дружеским расположением. Даже грязные многоэтажные дома вдоль дороги были мне приятны.

— Нам нужно сразу же ехать в Бартс, — объявил Холмс, когда поезд подъезжал к станции. — Нельзя терять время! Сообщите Лестрейду о нашем приезде, пусть он присоединится к нам, Ватсон, и присмотрите, пожалуйста, за нашим багажом.

Я сделал все, как он просил, затем нанял двуколку, чтобы нас довезли до больницы.

По приезде Холмс низким голосом задал один или два вопроса в приемной, оттуда его направили в архив больницы.

— Дождитесь Лестрейда, — сказал он мне. — Больше ни с кем не разговаривайте, ни с кем, а как только он приедет, приведите его ко мне. Есть пара фактов, которые я должен проверить, прежде чем мы двинемся дальше.

Я, сгорая от нетерпения, ожидал Лестрейда. Напряжение Холмса передалось и мне, я понял, что мы напали на след и ситуация очень опасна.

Когда приехал Лестрейд, у меня нашлось несколько слов для него и от себя лично:

— Почему вы прервали наш первый за долгое время отпуск? Ладно я, но Холмсу просто необходим отдых.

Инспектор все так же походил на маленького бульдога, хотя годы сделали его менее поворотливым, чем когда мы впервые встретили его, расследуя незабываемое дело о собаке Баскервилей.

— Все, что Холмсу нужно, — так это загадка, способная занять его мозг, — заявил он. — Но должен признаться, я не понимаю, почему он явился в эту больницу. Жертв этого убийцы отвезли в другое место, а место преступления…

— Находится здесь, — перебил его Холмс, выходя из архива. — Мне показалось, что я слышу ваш голос, Лестрейд.

— Вы имеете в виду, что преступления были совершены здесь? Боже мой, да это же больница!

— Именно так, — согласился Холмс. — Какое еще место так хорошо подходит для того, чтобы скрыть кровь? — Повернувшись ко мне, он заметил: — Я посмотрел расписание работы, ваш коллега, доктор Флойд, сегодня здесь. Может быть, он будет так добр, что поможет нам в этом расследовании?

Лестрейд хотел было что-то сказать, но передумал.

— Доктор Флойд в операционной? — спросил я Холмса.

Тот не ответил, а быстро пошел по коридору, заставив нас тем самым следовать за ним.

Словно он каждый день бывал в Бартсе с тех пор, как мы впервые встретились здесь много лет назад, Холмс уверенно провел нас по одному коридору, затем по другому, вниз по лестнице и вывел через тускло освещенный служебный выход. Он бросил Лестрейду через плечо:

— Надеюсь, вы подготовились?

Инспектор засмеялся.

— Пока у меня есть брюки с задним карманом, пистолет будет при мне.

Холмс слегка кивнул.

Свернув за угол, мы уткнулись в две вращающиеся двери, за которыми могла быть операционная, а возможно, морг. Холмс сунул руку в карман пальто, затем вошел в дверь, а следом за ним мы. Доктор Горацио Флойд склонился над телом, а когда мы вошли, с тревогой посмотрел на нас. Но поднятое на нас лицо с трудом можно было узнать.

Его лицо, которое запомнилось мне очень интеллигентным, сейчас было покрыто ужасными язвами, а под глазами была кровь. Еще сильнее кровь сочилась из его широко открытого рта на грудь, на хирургический халат, который уже был насквозь ею пропитан. В одной руке он держал окровавленную плоть, которую, очевидно, смял при нашем внезапном появлении.

— Горацио! — не веря своим глазам, выкрикнул я.

Опустив руку с зажатым в ней предметом, он попытался оббежать вокруг стола, но Холмс оказался там раньше с пистолетом, направленным на Горацио.

— Вам не удастся сбежать, доктор Флойд, — холодно произнес он.

Флойд замер. Затем он зарыдал и закрыл руками свое ужасное лицо.

Лестрейд без промедления подошел к нему с другой стороны и тяжело опустил руку ему на плечо.

Я же обратил внимание на тело, лежавшее на столе, — обнаженное тело женщины. К ее горлу, предплечьям и нижней части ног присосалось множество раздувшихся красных пиявок. Налитые кровью, они были похожи на темно-красные пакеты, набитые до такой степени, что вот-вот могли лопнуть.

Я в замешательстве уставился на них.

— Какого черта доктор прицепил пиявок к мертвому телу? — вслух удивился я.

— Боюсь, она не была мертва, когда он начал, — ответил Холмс.

Несколько часов спустя, когда доктора Флойда взяли под стражу, Лестрейд отправился вместе с нами на Бейкер-стрит. Он дрожал, также как и я. Но Холмс был абсолютно спокоен. Казалось, он даже оживился, завершив это дело.

— Я начал кое-что подозревать, когда увидел мужчину в сапогах для верховой езды, — объяснил он, после того как мы уселись в гостиной перед зажженным камином. — Сапоги нужны были для того, чтобы скрыть следы нескольких укусов пиявок на его ногах и лодыжках. Возможно, эти сапоги посоветовал ему носить доктор Флойд, чтобы дать дополнительную опору его израненным ногам. Он хромал от боли, если вы помните, Ватсон.

— Но он был жив!

— Как и женщина, находившаяся в доме до него, и мисс Френсис, которая прибыла вслед за ним. Они были последними счастливчиками. — Холмс начал набивать свою трубку. Рядом на столе стояли большие стаканы с бренди. Учитывая все то, что мы только что пережили, портвейна никто не захотел. — К тому времени мания доктора Флойда стала неконтролируемой, и он осознавал это. Поэтому он нас и пригласил. Меня, в частности, ведь он рассчитывал, что вы возьмете меня с собой.

Лестрейд спросил:

— Какой прок в том, чтобы заполучить вас в качестве гостей, заманить в загородный дом?

— Благодаря тому, что Холмса не было в Лондоне, он избегал разоблачения, — ответил я, но Холмс покачал головой.

— Думаю, не совсем так, Ватсон. Я верю, что доктор Флойд действительно хотел, чтобы его остановили. Пригласив меня в свой дом в Котсуолдсе в то время, когда там были его пациенты, он проявил остатки своего благоразумия. Он надеялся, что я выстрою цепочку из собранных улик и спасу его от самого себя.

— Каких улик?

— Пациентов, отправленных в его дом на оздоровление, обильно кормили красным мясом по распоряжению доктора. Я обращал ваше внимание, Ватсон, на то, что кладовая забита говядиной. Она присутствовала в каждом блюде.

— Слишком много мяса, — с недовольством отметил я. — От него моему желудку было совсем нехорошо, Холмс. Мне ужасно хотелось хорошей порции рыбы. Но продолжайте, продолжайте.

— Мужчина в сапогах для верховой езды был ужасно бледен. Женщина, которая была там до нас, так страдала от простуды, что закутывалась в плотную одежду. Все это симптомы анемии, что могло быть результатом серьезной потери крови. Гувернантка, мисс Френсис, тоже сильно куталась. Вдобавок у нее болело горло. Хотя я ни разу не видел этого, но я почти уверен, что все оно было в ранках от укусов пиявок. В разговоре со мной она подтвердила, что проходила курс кровопускания у доктора Флойда.

— Как вы связали это с телами, которые мы начали находить? — спросил Лестрейд.

— Эти тела были его недавними жертвами. Видите ли, доктор Флойд сам жертва. Он страдает от редкой болезни, называемой порфирия, это тот самый недут, что повредил психику короля Георга III. На ранней стадии ее можно определить по отвращению к солнечному свету, причиной этого является поражение кожи больного. Я обратил внимание на плотные портьеры на окнах в Хоп Хилле, а экономка сообщила о неприязни ее хозяина к солнцу.

— Но самое неестественное проявление порфирии — это неконтролируемая жажда человеческой крови, — вставил Лестрейд.

— Вампиризм? — Я вспомнил случай в Суссексе, который закончился совершенно иначе.

— Не совсем, Ватсон, хотя некоторых жертв болезни считали вампирами. Жажда крови удовлетворяется странными способами, о чем мне напомнил беглый просмотр историй болезни в архиве больницы.

— Ваш доктор Флойд нашел единственный приемлемый для него способ удовлетворить свои желания. С помощью обычной медицинской практики, назначая своим пациентам пиявок, он мог извлекать из них кровь при нормальных, казалось бы, обстоятельствах. Он питался кровью не прямо от человека, а через пиявку.

— Он держал пиявку, когда вы неожиданно ворвались к нему! — воскликнул Лестрейд.

— Так и было. У него во рту все еще оставалась кровь. — Даже Холмс произнес это с отвращением. — Поначалу Флойд брал кровь у пациентов под предлогом обычного курса лечения. Чтобы облегчить свою душу, он предлагал им оздоровиться за городом. Но когда болезнь начала прогрессировать, его аппетит стал неконтролируемым. В итоге ему хотелось столько крови, что он стал ставить слишком много пиявок, что приводило к смерти пациента. Именно тогда он начал выбрасывать тела в заброшенных кварталах. У него никогда не было намерения убивать, он просто делал то, что считал необходимым. Такова сила галлюцинаций.

Холмс сделал паузу и выглянул в окно. Снова начался дождь.

— Это были непреднамеренные убийства, Лестрейд, — с сочувствием подытожил он, а я редко слышал, чтобы он его выражал. — Но они были неизбежны. Из разговора с экономкой я узнал, что отец доктора Флойда умер в сумасшедшем доме. Так что сын страдает той же болезнью, что и отец.

Глаза инспектора озарились пониманием происходящего.

— Значит, порфирия содержится в крови и передается из поколения в поколение.

— Да, даже в самых благородных семьях.

Я воскликнул:

— Это ужасное наследство! Когда-то Горацио Флойд был приветливым и умным человеком, он заслужил лучшую участь. Успешную карьеру, любящую семью…

Холмс повернулся ко мне со странной, печальной улыбкой.

— Ах, Ватсон, — сказал он, — есть люди, которым лучше никогда не жениться.

За окном продолжал идти дождь. Становилось все темнее. Зажглись лампы.

Холмс и исчезновение британского парусного судна «Софи Андерсон»

«Питер Кеннон» (приписывается С. С. Форестеру)

К рукописи «Холмс и исчезновение британского парусного судна „Софи Андерсон“» была приложена записка автора:

«Я постарался сделать так, чтобы детали согласовались с Каноном и историческими событиями 1887 года». Это было бы несложным заданием для С. С. Форестера (1899–1966), знаменитого автора таких романов, как «Африканская королева», «Пистолет», «Отсроченный татеж» и длинной (но недостаточно длинной) серии о морских приключениях Горацио Хорнблауэра. Также к рукописи прилагался комментарий мистера Р.: «С. С. Ф. не позволил себе ничего лишнего. Ричард Хорнблауэр (1865–1931) значится в генеалогическом дополнении к „Жизни Горацио Хорнблауэра“ Сирила Норткота Паркинсона». — Дж. А. Ф.

* * *

— С вами хочет встретиться джентльмен, мистер Холмс, — сказал паж.

— Спасибо, Билли, можешь сказать ему, пусть поднимается.

Шерлок Холмс еще раз взглянул на записку, лежавшую поверх оставшейся без ответа корреспонденции на каминной полке. На ней было тиснение в виде печати Адмиралтейства и дата — вчерашний вечер. В сообщении значилось:

«Сэр Джозеф Портер выражает мистеру Шерлоку Холмсу свое восхищение и навестит его завтра в 16.30. Сэр Джозеф просит сказать, что дело, по которому он желает проконсультироваться с мистером Холмсом, весьма деликатное, а также весьма важное. Ввиду этого его посредником выступил мистер Майкрофт Холмс. И поэтому он надеется, что мистер Холмс постарается, чтобы эта встреча состоялась».

Достопочтенный сэр Джозеф Портер, рыцарь ордена Бани, прибыл ровно в половину пятого.

— Мистер… Холмс? — задыхаясь, произнес мужчина. Вместо формы на нем был сюртук и серые свободные брюки, какие носят должностные лица государства.

— К вашим услугам, сэр Джозеф, — кивнув, сказал Холмс.

Детектив по привычке сел спиной к окну и предложил своему знаменитому гостю кресло напротив, чтобы лучше разглядеть его в потоке света. Его молчание, пока он восстанавливал дыхание, дало Холмсу больше времени для наблюдений. Всегда забавно, когда тебя считают всезнающим, поэтому он начал с одного из своих умозаключений:

— Вся ваша карьера, сэр Джозеф, прошла за письменным столом, как я понимаю.

— Это настолько очевидно?

— Вы никогда не были моряком Королевского флота.

— Признаюсь, мистер Холмс, что до моего назначения первым лордом единственным моим «кораблем» была слаженная команда в адвокатской конторе.

«Как часто, — подумал Холмс, — удачной женитьбе и благосостоянию содействует чей-то отец, а не собственные заслуги и таланты». Слава Богу, в его профессии учитывались только результаты, основанные на непредвзятых заключениях. И тем не менее справедливое продвижение сэра Джозефа к его нынешнему положению предполагало, что он не был полным глупцом.

— Простите сэр, я отвлекся, — сказал Шерлок Холмс. — Чтобы узнать прошлое титулованного министра, не требуется больших усилий, нужно просто заглянуть в Книгу пэров Берка — что я вполне мог бы сделать, пока ожидал вас. Вне всяких сомнений, напряжение, которое вы сейчас испытываете, никак не связано с преодолением лестницы в доме по Бейкер-стрит, 221, скорее всего оно вызвано деликатным делом, которое привело вас сюда.

— Спасибо, мистер Холмс, именно это деликатное дело и заставило меня разыскать вас.

— Прошу вас, продолжайте, сэр Джозеф.

— Вам говорит что-нибудь название «Софи Андерсон»?

— Народная художница?

— Нет, трехмачтовое судно в четыре тысячи тонн.

— Торговый пароход?

— Да, по крайней мере, таковым он был.

— Вы имеете в виду, что он больше не выходит в плавание или что он потерян?

— Увы, и то и другое, дорогой мистер Холмс.

— Когда вы узнали об этой трагедии?

— Вчера утром.

— Почему же это событие не было освещено в сегодняшних газетах?

— Вашему брату понадобилось время, чтобы выдумать убедительную историю для прессы. В завтрашних газетах будет сообщение о том, что внезапный взрыв котла вывел из строя корабль, вследствие чего он был взят на буксир проходившим мимо немецким фрегатом.

— Гм, здесь ощущается привкус международного инцидента.

— Именно, мистер Холмс, вот почему я настаиваю, чтобы вы дали слово джентльмена, что все сказанное мной сохраните в строжайшем секрете.

— Даю слово, сэр Джозеф.

— Ваш брат сообщил мне, что доктор Ватсон имеет привычку записывать подробности ваших расследований. Я вынужден потребовать, чтобы вы держали вашего коллегу в неведении относительно истинных обстоятельствах этого дела.

Холмс знал, что Ватсон — сама проницательность. Но, может быть, некоторые секреты не следует раскрывать своему преданному летописцу? Если на кону стоит безопасность британской нации… Он не мог не оправдать доверия такого почтенного гостя.

— Доктор Ватсон покинул меня ради жены еще в ноябре, сэр Джозеф, — сказал Шерлок Холмс, — так что я вижусь с ним теперь очень редко. И хотя мой друг всегда интересуется последними новостями, я не обязан рассказывать ему в деталях о каждом деле, которое я расследую. И вот что я вам скажу в доказательство моей осторожности: мне еще только предстоит просветить доктора относительно существования моего брата.

— Отлично, мистер Холмс!

— Теперь скажите мне, сэр Джозеф, почему судьба торгового парохода так сильно заинтересовала Королевский флот?

— Позвольте мне объяснить. До прошлого июня «Силвер Стар Лайн» владела «Софи Андерсон», надежным судном, которое чуть не побило рекорд американского клипера[8] «Летящее облако» при пересечении Атлантики. Относительно его технических особенностей вы можете проконсультироваться в «Ллойде».[9] В то время монарх тайно купил его для переоборудования в экспериментальное судно. Один из наших наиболее дальновидных адмиралов, который пользовался благосклонностью маркиза Солсбери, заинтересовался чертежами нового усовершенствованного «углеводородного» двигателя, который, как хвастались его изобретатели, сделает энергию пара вчерашним днем, как пар в свое время полностью заменил паруса.

Военно-морские инженеры приступили к работе в Портсмуте в условиях строжайшей секретности. Нововведением, как я понимаю, является, прежде всего, топливо, имеющее в своем составе легковоспламеняющиеся компоненты. Были приняты все надлежащие меры безопасности. Затем, две недели назад, после нескольких непродолжительных испытаний на Канале, «Софи» была готова к своему первому плаванию с новым двигателем, запущенным в полную мощность. Отобрали команду, начальником назначили лейтенанта Ричарда Хорнблауэра…

— Простите, сэр Джозеф, — прервал его сыщик, — но разве это нормально, чтобы столь молодому офицеру, лейтенанту, доверили командование таким судном?

— Нет, мистер Холмс, ненормально. Видите ли, дело в том, что лейтенант Хорнблауэр — сын адмирала, курирующего этот проект, Горацио, третьего виконта Хорнблауэра. Более того, хотя ему всего двадцать два года, он уже девять лет прослужил во флоте, где проявил, так сказать, морской склад характера, свойственный нескольким поколениям его семьи. Он далеко пойдет, если не…

— Если не что, сэр Джозеф?

— Если не окажется, что он проявил некоторую халатность при выполнении своих обязанностей, мистер Холмс. Как я уже говорил, лейтенант Хорнблауэр направился к месту отплытия в Северном море, где должен был распорядиться о проведении серии испытаний «Софи Андерсон» на скорость и прочность. Он должен был избегать обычных морских путей. Судно, как и ожидалось, показывало хорошие результаты до ночи десятого дня испытаний, когда внезапно в корпусе корабля произошел мощный взрыв. Кажется, лейтенант Хорнблауэр сделал все, что мог в тех обстоятельствах, — оценил повреждения, позаботился о раненых и в итоге приказал команде покинуть корабль, когда стало очевидно, что этот взрыв оказался катастрофическим для «Софи». К рассвету на место аварии прибыл «Фон Бюлов» и подобрал всех пострадавших в свои шлюпки. К горящему судну был прикреплен буксирный трос. Все подробности стали известны из личного доклада лейтенанта Хорнблауэра и членов его команды, которые спустя тридцать шесть часов после несчастья были переправлены с «Фон Бюлова» на «Хотспер», доставивший их в Портсмут. Тех, кого не отправили в больницу, поместили в изолятор до тех пор, пока мы не будем иметь полной картины произошедшего.

— И что же с «Софи Андерсон»? — задал вопрос сыщик.

— Она потерпела крушение, мистер Холмс. Во время переправки моряков с немецкого судна на «Хотспер» корабль накренился и затонул. Впрочем, лейтенанту Хорнблауэру удалось спасти лаг.[10]

— О, создается впечатление, что этот человек способен мыслить здраво в критический момент.

— Само собой разумеется, еще будет проведен формальный допрос команды для установления причин этой трагедии. Но в данный момент крайне важно как можно скорее выяснить, кто должен нести ответственность за этот гнусный поступок. Если окажется, что в этом замешан какой-то иностранный шпион…

— Вы кого-то подозреваете, сэр Джозеф?

— Да, мистер Холмс. Хоть мы и бесконечно благодарны Императорским военно-морским силам Германии за своевременное спасение, я думаю, что «Фон Бюлов» оказался неподалеку от «Софи» неслучайно. Возможно, вы слышали рассказ о субмарине, подводной лодке, впервые эффективно использованной во время гражданской войны в Америке. Она может выпустить торпеду с большого расстояния, имея все шансы быть необнаруженной. Ее жертвы абсолютно беспомощны. Таким образом, политические мотивы вполне вероятны. Ведь весь мир знает о том, что этим летом мы будем отмечать пятидесятилетний юбилей королевы, это событие наверняка поднимет упавшую популярность монархии. Ее величество, ставшая, в сущности, отшельницей после смерти принца-консорта, объявила о военном параде в Алдершоте и Гранд-Флите, недалеко от Спитхеда. Там будет присутствовать большинство коронованных особ Европы вместе с высокопоставленными лицами всего цивилизованного мира. Уполномоченные представители крупных держав уже прибыли в Англию. И пока они демонстрируют нашему монарху дружеское расположение, за этим фасадом бурлят интриги и скрытое соперничество. Это не более чем предположение с моей стороны: уничтожение «Софи» может быть частью более масштабного замысла, первым шагом в попытке врагов Британии испортить нам юбилейные торжества. Если это действительно так, мистер Холмс, то чрезвычайно важно узнать об этом сейчас, чтобы предотвратить дальнейший произвол.

Первый лорд щелкнул пальцами.

— Иностранцы — это не британцы, сами понимаете.

— Вполне, сэр Джозеф, — ответил Шерлок Холмс. — Вполне.

— Французы. Турки. Итальянцы. Русские. Прусы. Черт бы их всех побрал!

В глубине души Холмс не спешил никого обвинять, но решил, что мудрее было бы не говорить сэру Джозефу в его нынешнем возбужденном состоянии о том, что патриотическое рвение способно ввести в заблуждение кого угодно.

— Международные спекуляции — это понятно, сэр, но мне кажется, что нам нужно все проверить сначала у себя дома, и помогут нам в этом лейтенант Хорнблауэр и его люди.

— Вы правы, мистер Холмс. Чем скорее вы отправитесь в Портсмут и побеседуете с оставшимися в живых, тем лучше. Я устрою вам все необходимые встречи.

— Кроме того, сэр, буду признателен, если вы предоставите мне список всех тех, кто был на борту «Софи Андерсон» в ее последнем злосчастном плавании.

— Все, что пожелаете. Если вам это удастся, мистер Холмс, то гарантирую, что наша страна будет вечно, хоть и безмолвно, благодарна вам.

— Анонимность никогда не мешала вкушать плоды хорошо выполненной работы, сэр Джозеф.

Сидя в одиночестве в эту пасмурную погоду в купе поезда, следовавшего из Виктории в Портсмут, Холмс имел все основания сомневаться в том, что у него будет возможность решить нынешнее дело так, чтобы результат хоть кого-нибудь удовлетворил. Дело было за малым, но на кону стояло так много! Возможно, «бойлер» (экспериментальный двигатель) просто вышел из строя, что и привело к трагическим последствиям, как это было представлено в статье в утренней «Дейли телеграф». Нельзя полностью исключать и вмешательство Германии, хотя такие опасные провокационные действия страны, правитель которой, кайзер, был женат на старшей дочери королевы, казались чем-то маловероятным. С тех пор как на берлинской конференции Африка была поделена между крупными европейскими державами, международное напряжение спало, но недавно вновь сообщалось о тайных происках Германии в Трансваале. А что, если это акт терроризма со стороны Ирландии? Нынешнее правительство пообещало унять возмущения по поводу Акта о гомруле,[11] правда, пока безуспешно; наряду с тем у лондонцев были еще свежи воспоминания о том, как фенийцы[12] бомбили Скотланд-Ярд в восемьдесят четвертом. Но, опять-таки, какой смысл даже самым решительным террористам тайно взрывать линейный корабль Королевского флота, не говоря уже о таком секретном и, несомненно, тщательно охраняемом судне, как «Софи Андерсон»?

Не меньшей помехой для сыщика было отсутствие места преступления, если не считать таковым бесчисленное количество морских саженей под водой. Расследование будет зависеть, и Холмс понимал это, исключительно от результата беседы с выжившими офицерами и моряками «Софи Андерсон». Время от времени его внимание привлекала копия декларации судового груза «Софи», предоставленная ему Адмиралтейством перед поездкой.

В Портсмуте на вокзале его встретил старший офицер морской разведки этого района, капитан Генри Буш, угрюмый бледный человек, благодаря своему скептицизму напомнивший Холмсу одного знакомого инспектора столичной полиции.

— По распоряжению первого лорда я буду содействовать вам во всем, что находится в моей компетенции, мистер Холмс, — сказал Буш, провожая его до экипажа с британским военно-морским флагом. — Я полагаю, его светлость желает, чтобы это злосчастное дело с «Софи Андерсон» разрешилось прежде, чем начнутся основательные приготовления к параду в Гранд-Флите.

— Насколько большую флотилию вы ожидаете, капитан Буш? — спросил сыщик, решивший пока не касаться политической подоплеки этого дела.

— В данной ситуации мы рассчитываем на тридцать пять крупных боевых кораблей, тридцать восемь канонерских лодок,[13] сорок три торпедных катера, двенадцать войсковых транспортов,[14] а также одну королевскую яхту.

— Звучит внушительно.

— Несомненно, хотя, если говорить откровенно, боюсь, что многие из них к началу нового века станут таким же пережитком прошлого, как каноэ. Для флота настало время стремительных перемен, сэр.

Под мелким дождем они тряслись в экипаже по дороге, идущей вдоль берега. Впереди сквозь морось виднелись мачты более чем сотни больших кораблей, подобно деревьям какого-то бескрайнего зимнего девственного леса. Они приближались к самому сердцу могущественного британского военно-морского флота.

— На какой стадии сейчас находится расследование катастрофы «Софи Андерсон», капитан? — спросил Шерлок Холмс.

— Мы собрали письменные показания всех офицеров и почти закончили опрос моряков. Все должно быть готово для вашего ознакомления к тому времени, как мы приедем.

— Если не возражаете, капитан, я бы предпочел вначале сам опросить людей.

— Офицеры «Софи» и рядовые предупреждены о вашем визите, мистер Холмс.

— Могу я узнать, где они разместились?

— В своих казармах.

— Превосходно.

— Естественно, они свободны и могут общаться между собой, а также навещать своих товарищей, которые еще лежат в больнице. Изолятор находится возле казарм.

— Они могут сравнить и изменить свои показания при необходимости, не так ли?

— Мистер Холмс, эти офицеры и матросы провели вместе три дня на борту двух кораблей после крушения «Софи», у них была уйма времени для общения. Теперь бессмысленно изолировать их.

— Каково количество пострадавших?

— В общей сложности пятьдесят один человек, двое умерли сразу же во время взрыва. Еще восемь человек, включая мистера Говарда Граймса, штатского инженера и главного конструктора, и двух его подчиненных, пропали без вести, предположительно утонули. Семеро матросов серьезно ранены, у них преимущественно ожоги, и они остаются под наблюдением медиков. Остальных осмотрели — у них незначительные ранения — и отпустили.

— Среди этих людей есть лейтенант Ричард Хорнблауэр и его строевой офицер лейтенант Патрик МакКул?

— Так точно, сэр.

— Как следует из отчета, мистер МакКул на пять лет старше мистера Хорнблауэра.

Буш замялся, прежде чем заговорить.

— Понимаю, на что вы намекаете, мистер Холмс. Да, вообще-то мистер МакКул мог бы занимать более высокий пост, чем мистер Хорнблауэр. Но ведь отец мистера Хорнблауэра, виконт…

— Да, сэр Джозеф мне об этом говорил. Мистер МакКул по происхождению ирландец?

— Так точно, хотя родился и вырос в Шотландии. Окончил школу иезуитов.

— Была ли у мистера Хорнблауэра какая-нибудь причина сомневаться в его преданности?

— Мне ничего такого неизвестно, мистер Холмс. Вряд ли он назначил бы его своим заместителем, если бы имел какие-то сомнения, не так ли?

— А мистер Хорнблауэр?

— Образцовый офицер с безупречной репутацией. Хотя он…

— Что, капитан?

— Всем известно, что лейтенант страдает морской болезнью, — он сам это признает. Согласно бортовому журналу, как раз во время взрыва у него было недомогание.

— Вы полагаете, что причиной взрыва была неисправность двигателя, как заверяет пресса?

— Я не исключаю этого.

— А что говорят инженеры?

— Они в недоумении, как и все мы. Они тщательно проверили показания лага, но отклонений от нормы не обнаружили. Поскольку Граймс погиб, мы можем так никогда и не узнать правды.

Некоторое время спустя они подъехали к штабу Королевского военно-морского флота в Соленте. Полицейский флота отдал честь пассажирам экипажа, когда они въехали в главные ворота. Экипаж остановился перед офицерской казармой, домом холостяков, под знаменами на флагштоках. Буш указал Холмсу на дверь комнаты лейтенанта Хорнблауэра. В ответ на их стук послышалось «войдите». Оказавшись в маленькой, без изысков обставленной комнате, они увидели лейтенанта, что-то пишущего за столом.

— Раз уж до слушания я должен сидеть взаперти, капитан Буш, я могу кое-чем помочь флоту, — произнес молодой человек. — Этот отчет о соединении маяка Эддистоун с окружающими спасательными станциями посредством телефонных линий заслуживает более детального изучения.

— Надеюсь, лейтенант, вы будете всячески содействовать нашему высокому гостю из Лондона, — сказал Буш не без сарказма. — Увидимся с вами позже, мистер Холмс.

Сыщик сел на койку возле письменного стола; хозяин комнаты опустил ручку.

— Лейтенант, спасибо, что согласились встретиться со мной и еще раз рассказать обо всем подробно. Вам, должно быть, больно вспоминать о случившемся.

— Мой долг как руководителя и капитана «Софи Андерсон» помочь этому расследованию всем, чем могу.

— Мистер Хорнблауэр, расскажите, где вы были в момент взрыва?

— В своей каюте, мистер Холмс. После периода затишья мы попали под шквальный ветер, что вполне характерно для Северного моря в апреле. Если быть до конца откровенным, я чувствовал себя ужасно, поскольку страдаю морской болезнью — боюсь, это наследственная склонность. Через несколько минут после второй полувахты под командованием мистера МакКула раздался грохот, и меня сбросило с койки. Весь коридор был заполнен дымом. Я поспешил вниз, к двигателю, где на меня обрушились пламя и жар. Пожилой стюард, полинезиец Джек Лахулу, лежал без сознания, и к нему подбирался огонь. Первое, что я сделал, — это перетащил его в безопасное место.

— Вы спасли ему жизнь, лейтенант?

— Этот человек находится в коме. Врачи говорят, что его состояние вряд ли улучшится, мистер Холмс.

— Зачем стюарду находиться возле машинного отделения в такое время?

— У стюарда большая свобода передвижения по кораблю, чем у любого моряка, он может ходить куда угодно и когда угодно.

— Что произошло после этого, лейтенант?

— Через несколько минут возле меня собралась дюжина человек. Мы стали тушить пламя с помощью пожарного шланга, но вскоре я понял, что эта борьба заранее обречена на провал. Огромной силы ветер сорвал стальные листы под ватерлинией. Я видел, что матросы помогают раненым и собирают тела умерших, и тогда приказал людям сесть в спасательные шлюпки. На корабле не хранились боеприпасы, но углеводородное топливо в трюме было легко воспламеняемым. К счастью, ветер вскоре стих, и мы до утра чувствовали себя в лодках в безопасности, находясь на определенном расстоянии от «Софи». С наступлением рассвета нас подобрал фрегат «Фон Бюлов», который, как мы узнали позже, заметил поданный нами сигнал бедствия.

— Разве не странно, что иностранный военный корабль находился на таком близком расстоянии?

— Нет, это вовсе не странно, мистер Холмс. Возможно, «Фон Бюлов» следовал за «Софи» несколько дней. Экипажи кораблей Королевского флота действуют в соответствии с предписанием, должен заметить. Если в пределах видимости подзорной трубы случайно оказывается иностранный военный корабль, дежурный офицер может принять решение проследить за этим судном в надежде обнаружить что-нибудь интересное.

— Немцы пытались спасти «Софи»?

— Они взяли ее на буксир, но когда стало понятно, что «Софи» вот-вот пойдет на дно, стали спасать людей из лодок. К тому времени легким ветром нас отнесло на добрую милю. Капитан Кох приказал обрезать буксирный трос, и так поступил бы в этой ситуации любой цивилизованный человек.

— Пытался ли капитан Кох или другие немецкие офицеры просмотреть бортовой журнал «Софи»?

— Нет, сэр. Более того, и он сам, и его офицеры, и матросы отнеслись к нам с уважением.

— Вы не заметили, сопровождала ли «Фон Бюлов» подводная лодка?

— Я не заметил, чтобы какое-либо судно всплывало на поверхность.

— Где находился мистер МакКул во время взрыва?

— Как дежурный офицер он находился у штурвала. Он сразу же отдал приказ поднять паруса. Позже, осознав, насколько серьезно поврежден корпус, он приказал матросам откачивать воду насосом.

— У вас есть причины сомневаться в… лояльности этого строевого офицера?

— Мистер МакКул не симпатизирует фенийцам, если вы на это намекаете. Он так же предан королеве, как вы или я, сэр.

— Простите, лейтенант, если я…

— Мистер МакКул действовал безупречно в этой чрезвычайной ситуации, пока я не присоединился к нему у штурвала. Если уж на то пошло, он воспринял утрату «Софи» болезненнее, чем я. Он был очень внимателен к раненым, особенно к бедняге Джеку Лахулу.

— Они были приятелями?

— До назначения на «Софи» они пять лет плавали на корабле «Сюрприз». Я взял Джека по рекомендации МакКула.

— И последнее, мистер Хорнблауэр. Могу я спросить, не думаете ли вы, что взрыв произошел всего лишь в результате чудовищной случайности?

Взгляд лейтенанта упал на лежавший перед ним отчет, словно там мог содержаться ответ. Затем он посмотрел сыщику в глаза.

— Я не буду обременять вас техническими деталями, мистер Холмс. Скажем так, я надеюсь, что мое руководство после изучения всех показаний решит, что флоту не нужен углеводородный двигатель, при всем моем уважении к мистеру Граймсу, пусть Бог примет его душу. — Он секунду помолчал. — В настоящее время Великобритания контролирует морские просторы, сэр. Единственная наша проблема — это невольничьи суда, время от времени заплывающие в наши воды от берегов Африки. И хотя славные времена морских сражений, в которых участвовал и мой прародитель, давно миновали, рано или поздно может настать день, когда какой-нибудь тиран решит подчинить себе мир. Мы потерпели всего лишь временную неудачу. Флот должен модернизироваться. Британские технологии помогут нам достичь поставленных целей.

Лейтенант Хорнблауэр любезно показал детективу, где находится комната его сослуживца лейтенанта МакКула, однако тот открыл дверь лишь через некоторое время после стука.

— Простите меня, мистер Холмс, — сказал он, когда сыщик представился. — Я задремал. Я плохо спал ночью.

Холмс не стал садиться на разобранную койку; мистер МакКул тоже остался стоять.

— Строгая ортодоксальность ваших иезуитских учителей никогда не нравилась вам, лейтенант, я полагаю, — сказал сыщик. — И вы испытываете сентиментальную привязанность к вере ваших предков.

— Мистер Холмс, я…

— Когда у человека на стене висит крест святого Игнатия де Лойолы,[15] а на столе лежат «Некоторые ошибки Моисея» Роберта Ингерсолла, несложно догадаться, что его душа пребывает в смятении.

— Я всегда гордился тем, что имею собственное мнение, сэр. Я не собираюсь бездумно следовать догмам — ни религиозным, ни тем, что в ходу на море.

— Не буду отнимать у вас время ради таких мелочей, лейтенант. Давайте перейдем к случаю с «Софи Андерсон». Это ведь вы дежурили в момент взрыва?

— Так точно, я был у штурвала.

— Что входило в ваши обязанности?

— Следить за тем, чтобы корабль шел по установленному курсу с постоянной скоростью, наблюдать за приборами двигателя, контролировать давление газа и частоту вращения.

— Вы заметили какие-нибудь несоответствия?

— Нет, пока не начался шквальный ветер и все приборы не вышли из строя.

— Что же вы предприняли?

— Я отдал приказ поставить лисель.[16]

— «Софи» была полностью оснащена парусами?

— Да. В случае поломки двигателя мы должны были использовать паруса.

— Вы не приказывали матросам откачивать воду?

— Нет, до тех пор пока мистер Хорнблауэр не сообщил мне о масштабе повреждений под палубой, я не отдавал такого приказа. Я оставался у штурвала, следил, чтобы мы придерживались курса, это примерно два градуса от направления ветра. Менее чем через час мы покинули судно. На рассвете нас спас «Фон Бюлов».

— Могла ли торпеда, выпущенная с подводной лодки, стать причиной взрыва, приведшего к крушению «Софи»?

МакКул, расхаживающий взад-вперед во время разговора, резко остановился.

— Думаю, это вполне вероятно, мистер Холмс. Да, я этого отнюдь не исключаю…

Дальнейшие расспросы лейтенанта не дали ничего интересного. Тогда Холмс нашел капитана Буша, который разрешил ему пройти в военный изолятор. Вместе с капитаном Джорджем Бадом, доктором, они обошли раненых, включая безмолвного Джека Лахулу, который в связи с тяжестью его состояния был помещен в отдельную палату. Голова его была перебинтована, оставались видны только рот и подбородок.

— Джек родом с южных морей, не так ли, доктор Бад?

— Полагаю, что так, мистер Холмс.

— Тогда скажите мне, почему у него такая бледная, коричневато-красного оттенка кожа? Наверняка причина такого цвета кожи объясняется не потерей крови. Мистер МакКул упомянул, что Джек смешанной крови.

— Его дедушка был английским матросом, так указано в его личном деле, — пояснил Буш. — По слухам, он был беглецом или что-то в этом роде.

— Мистер МакКул часто навещал его?

— Последние две ночи он почти не отходил от постели Джека.

— А мистер Хорнблауэр?

— Он тоже часто проведывал этого раненого.

Холмс задумался. В его голове начал складываться план действий.

— Скажите, доктор, какие у Джека шансы выжить? — спросил он.

— Боюсь, что небольшие. Но надежда еще есть, все решится в следующие двадцать четыре часа.

— Понятно. А возможно ли переместить кровать Джека в другую палату без риска для его жизни?

— Думаю, его вполне можно перевезти в соседнюю палату.

Шерлок Холмс повернулся к офицеру разведки.

— Капитан Буш, не будете ли вы так любезны показать мне все чертежи и технические условия углеводородного двигателя? Настало время сложить все факты.

Пока Холмс лежал в полумраке весь забинтованный, ему было о чем подумать — в основном, о принципе действия двигателя «Софи Андерсон», а еще о сцене, разыгравшейся несколько часов назад, когда Буш, хоть и возмущался, наконец дал свое согласие на план, реализация которого могла подвести их под трибунал. Ходатайства и авторитета сэра Джозефа Портера оказалось недостаточно; понадобилось уже привычное упоминание о родстве с мистером Майкрофтом Холмсом, чтобы убедить этого человека договориться обо всем с доктором Бадом.

Нужно было хорошо сыграть эту роль. Холмс намазал нижнюю часть лица коричневым кремом для обуви из шкиперского имущества — на случай, если посетитель решит зажечь керосиновую лампу на ночном столике. Теперь главное, чтобы голос не подвел.

Холмс прикинул, что посетитель просидел у его кровати около часа. Время пришло. Слабым, хриплым голосом он начал бормотать нечто невнятное. Стул заскрипел; Холмс уловил запах дыхания своего гостя. Тогда сыщик стал отрывочно упоминать морские и технические термины.

И когда он пробормотал что-то об отключении двойного клапана и автоматических затворов, неожиданно почувствовал, что к его носу и рту прижали подушку. На этот случай у Холмса был припасен свой сюрприз. В бешенстве он с силой атлета вцепился в горло нападавшего, повалил его на кровать и прижал к матрасу.

— Я взял верх над вами, сэр, — прошипел он уже своим голосом.

— Мистер Холмс!

— Ну же, мистер МакКул, мы ведь не хотим, чтобы сюда пришла дежурная медсестра, не правда ли?

Мужчина перестал сопротивляться. Сыщик ослабил свою хватку.

— Моей карьере конец, мистер Холмс.

— В ваших интересах рассказать мне все.

— Хорошо, — с трудом выдохнул лейтенант. — Но для начала не могли бы вы отпустить меня?

Холмс разжал руки. МакКул поднялся и стал расхаживать по комнате.

— Вы хотели испортить двигатель, — сказал Холмс, снимая с головы бинты, после чего зажег лампу. — Джек согласился помочь вам.

— Так и было.

— Чего вы хотели добиться?

— Вы должны поверить мне, мистер Холмс, я и вправду хотел только лишь вывести из строя этот двигатель — а не уничтожать его и тем более не топить «Софи». Я попросил Джека заблокировать автоматический затвор, чтобы создать чрезмерное давление в двойных клапанах. При этом должны были взорваться только поршни — не весь двигатель. — МакКул засмеялся. — Я просчитался. Это углеводородное топливо, придуманное Граймсом, оказалось опаснее, чем я предполагал. Но этот фанатик Хорнблауэр не стал бы меня слушать. Я вынужден был продемонстрировать ненадежность двигателя каким-нибудь драматичным способом.

— И в то же время дискредитировать лейтенанта?

МакКул перестал ходить по комнате.

— Я не Яго, сэр, — возразил он.

— Возможно. С другой стороны, в то время, как ваш командир страдал морской болезнью в своей каюте, у вас, как его заместителя, была возможность доказать свою находчивость в критической ситуации. Жаль, что мистер Хорнблауэр смог побороть свой недуг по такому случаю, оставив вам привычную роль второго плана.

— Мистер Холмс, вы и представить себе не можете, как мучило меня чувство вины с момента этой катастрофы!

— Ваша махинация, мистер МакКул, стоила жизни десяти людям — а может, и одиннадцати.

— Я знаю, какого вы мнения обо мне, сэр. Была вероятность, что Джек умрет от ран, не сказав ни слова. Все могло разрешиться само собой. Но сегодня ночью я увидел или подумал, что увидел, что он приходит в сознание; я не мог так рисковать.

— Значит, ваша дружба имеет пределы. Я не знаком с законами военно-морского флота, но, естественно, намеренное нанесение вреда имуществу является менее тяжким преступлением, чем убийство по неосторожности в открытом море. Скажите на милость, что же вы предложили Джеку за его помощь?

МакКул вновь засмеялся.

— Позвольте познакомить вас с историей моей семьи, мистер Холмс. Бабушка Джека была королевой одного из маленьких Маркизских островов. Его дедушка был британским капитаном дальнего плавания, даже не предполагавшим, чем для него обернется легкий, мимолетный флирт. Легенда гласит, что этим англичанином был отважный герой флота — дедушка лейтенанта Хорнблауэра.

— Первый виконт Хорнблауэр?

— Именно. Так что море было у Джека в крови, и он при первой же возможности записался на один из кораблей ее величества. Однако как потомок представителей разных рас, он, конечно, мог получить лишь скромную должность. Сорок лет службы, а выше стюарда он так и не поднялся. Конфликты между офицерами не редкость, мистер Холмс, а у Джека были особые причины таить обиду на молодого капитана «Софи». Незачем и говорить, что даже презренного металла не потребовалось, чтобы уговорить Джека попытаться немного очернить безупречно чистый мундир лейтенанта Хорнблауэра.

— Вам нужно признаться во всем, лейтенант.

— Прошу вас, мистер Холмс, позвольте мне сначала вернуться в мою комнату, дайте время успокоиться. Даю слово джентльмена, что не покину территорию казарм.

— Хорошо, но если до полудня вы не представите рапорт капитану Бушу, я буду вынужден доложить о содержании нашего разговора. Надеюсь, вы поступите правильно. Спокойной ночи, мистер МакКул.

— Спокойной ночи, мистер Холмс.

Холмс вышел из изолятора и, не оглядываясь, отправился в казарму. Он разбирался в людях и чувствовал, что МакКул примет правильное решение. В предоставленной ему комнате для гостей он смыл с лица крем для обуви и лег, надеясь немного поспать.

Как обычно, когда у него не было неотложного дела, сыщик проснулся поздно. Поскольку время завтракать Холмс пропустил, он решил начать день со звонка в изолятор. Санитар сказал ему, что капитан Бад желает видеть его тотчас же.

— Печальные новости, мистер Холмс, — сообщил доктор, когда сыщик вошел в его кабинет. — Джек умер вскоре после полуночи. Когда утром медсестра вошла в его палату, чтобы измерить ему температуру, он был уже мертв.

— Действительно печальные новости.

— К сожалению, он не выжил, как я и предполагал. — Доктор вздохнул. — Скажите, сэр, вы случайно не прибегли к какой-нибудь хитрости…

В этот момент резко распахнулась дверь. На пороге стоял Буш.

— Простите, что прерываю ваш разговор, джентльмены, — сказал он, — но вынужден доложить, что лейтенант МакКул…

— Что, капитан?

— …повесился.

МакКул принял правильное решение.

Вернувшись в свою квартиру на Бейкер-стрит, Холмс предпочел не комментировать завершенное дело. В суматохе, начавшейся после того, как обнаружили тело лейтенанта МакКула, ни доктор Бад, ни кто-либо другой даже не подумали расспросить Холмса. Предсмертной записки не было. Сыщик не стал указывать на несоответствие во времени, когда капитан Буш предположил, что скорбь из-за смерти Джека Лахулу заставила лейтенанта самого распрощаться с жизнью. В конце концов, обе смерти наступили приблизительно в одно и то же время. Капитан, похоже, не сильно расстроился, когда за ланчем Холмс сообщил ему, что ближайшим же поездом возвращается в Лондон.

С другой стороны, Холмсу не хотелось разочаровывать сэра Джозефа. Он прямо с вокзала поехал в Адмиралтейство, где составил отчет, отказавшись от всякого вознаграждения, кроме возмещения транспортных расходов. В конце концов он все же принял небольшую компенсацию, на которой настоял первый лорд.

Холмс дал телеграмму Ватсону, что у него есть билеты на вечер, предлагая тому присоединиться, конечно же, с позволения миссис Ватсон. В то время, когда в домах начал зажигаться свет, он был рад услышать знакомые уверенные шаги доктора на лестнице.

— Я так понимаю, вы хотите отметить завершение дела, Холмс. Введете меня в курс?

— Вы, возможно, помните, Ватсон, что во вчерашних газетах писали о затонувшем британском судне «Софи Андерсон».

— Да, корабль, на котором взорвался паровой котел. Или там произошло что-то помимо этого?

— Скажем так, мой добрый друг, как и в некоторых других случаях, расследуемых в этом году, в этой истории не было ничего особенного и достойного вашего чудного изложения. Однако же после легкого ужина мы, благодаря щедрости Адмиралтейства, едем в Ерлс-Корт. Смею надеяться, Буффало Билл Коди и его представление «Дикий Запад» отвлекут меня от мыслей о море.

АУТСАЙДЕРЫ

Дневник мистера Р. доказывает, что его собственный литературный вкус был менее всеобъемлющим, чем имеющиеся у него книги. Так что, хоть сам он и не читал знаменитые американские периодические сборники фантастики, но все же приобрел и сохранил по два номера каждого выпуска «Странных историй» («Weird stories») с 1923 по 1991 год, год его смерти. Когда его поиски писателей «мейнстрима» принесли не очень утешительные результаты, логично, что он обратился к авторам мистических рассказов (смотри следующий раздел). Он также обсуждал свою обширную коллекцию с авторами фэнтези, научными фантастами, людьми, писавшими для журнала «Мужские приключения»,[17] даже с писателями-юмористами, стремясь найти среди них запасных создателей «литературных призраков» Холмсианы.

Эти участники, сокращенно названные в его бухгалтерских отчетах «АС», т. е. «аутсайдеры», стали затем главными лошадками в его конюшне. Некоторые проделали отличную работу, некоторые не вполне справились, а несколько человек вообще выполнит работу весьма недобросовестно, несмотря на то, что мистер Р. принял и оплатил их работу, правда при этом негласно назвал их «литературными трутнями, праздно лакомившимися трудами Ватсона». — Дж. А. Ф.

Политик, маяк и тренированный баклан

«Крейг Шоу Гарднер» (приписывается Эдгару Райсу Берроузу)

Мистер Р. рисковал, заказывая рассказы из этого раздела, и не всегда был доволен результатом, но его сын вспоминает, какое удовольствие доставила ему следующая история, за которую он заплатил автору, обозначенному инициалами Э. Р. Б., три тысячи долларов. Поскольку в его бухгалтерской книге была пометка «Письмо в Тарзанию», то сразу в голову приходит имя Эдгара Райса Берроуза (1875–1950), создателя цикла низкопробных романов о Тарзане и популярных фантастико-приключенческих повествований о космосе. Сын мистера Р. рассказывал: «Вскоре после того, как „Кокс и Компания“ доставила чемоданчик Ватсона, кто-то вломился в офис моего отца. Но он побеспокоился об этом заранее, спрятав новое приобретение за секретной панелью, поэтому воры ушли с пустыми руками. Мой отец сразу же разместил объявление в лондонской „Таймс“, которое повторяло предупреждение Ватсона из „Дела необычной квартирантки“ о том, что „зачинщик этого возмутительного проступка известен, и если это повторится… вся история о политике, маяке и тренированных бакланах будет предана огласке“. Есть, по крайней мере, один читатель, который все поймет». — Дж. А. Ф.

* * *

Шерлок Холмс был человеком, способным меняться. Даже за многие годы работы врачом я редко видел, чтобы с кем-то происходили столь неожиданные перемены. Морской воздух явно творил чудеса.

Я радовался этому, даже несмотря на то, что, будучи его давним другом, не до конца понимал, что происходит. Чуть больше года назад Холмс внезапно вернулся к активной жизни, он с новыми силами окунулся как в работу частного сыщика, так и в своеобразный грязный мир Лондона.

Но, похоже, цивилизация дурно повлияла на Холмса — в последнее время я замечал у моего старого приятеля все большую апатичность, как и все большую бледность лица, словно копоть лондонских улиц затронула и душу моего лучшего друга.

Я предложил ему короткое путешествие куда-нибудь не очень далеко, где воздух хоть немного чище. Вначале Холмс не проявил интереса, но потом он наткнулся на одну статью в «Таймс».

И вот теперь он взбирался на скалы, тянувшиеся вдоль усыпанного камнями корнуоллского побережья. Игра света на этом берегу придавала мускулам его рук и шеи стальной оттенок. Он шел вдоль берега, а под пиджаком угадывались упругие мышцы. Даже в своей лондонской одежде он чем-то напоминал плохо прирученное животное, родившееся в дикой природе.

Но в Холмсе ощущалось нечто большее, чем просто сила, ведь за всем этим внешним обликом скрывался его острый ум, интеллект и проницательность, благодаря которым он был известен не только в Лондоне, но и в большей части Европы и даже в Штатах.

— Смотрите, Ватсон! — крикнул он, показывая на небо.

Вначале я ничего не увидел, а потом различил небольшое передвигающееся по небу пятнышко, которое, приблизившись, превратилось в крупную черную птицу.

— Кто это, Холмс? — выкрикнул я, потому что никогда прежде не видел такой птицы.

Но вместо Холмса ответил кто-то другой.

— Это большой баклан! — отозвался резкий старческий голос.

Я быстро повернулся к говорившему, ведь пока он не произнес это, я никого не видел. На нем была темная мятая одежда, которая по цвету полностью совпадала с окружением, и серая кепка, надвинутая на такие же серые глаза. Из-за землистого цвета кожи и грубых черт лица незнакомец почти сливался со скалами.

— Так и есть, Ватсон, — радостно подтвердил Холмс. Меня так поразил этот появившийся неизвестно откуда человек, что я почти забыл, что мы говорили о птице. — Обычный черный европейский баклан, тип хордовые, подтип позвоночные, класс птицы, отряд пеликанообразные, семейство баклановые. — Он весело кивнул незнакомцу, словно неожиданное появление человека среди скал было обычным делом. — Если птица подлетит немного ближе, мы сможем рассмотреть ее внимательные зеленые глаза!

Я кивнул, приняв объяснение моего старого приятеля. Такое описание меня отнюдь не удивило, потому что миграции и повадки птиц были одной из многочисленных областей, в которых Холмс был экспертом.

— Погода недолго будет хорошей, — заметил незнакомец.

Я посмотрел на голубое, как яйца дрозда, небо. Почему этот странный маленький человек так утверждает?

Взглянув на Холмса, я заметил, что он воспринял слова этого человека вполне серьезно. Я снова напряг глаза. И смог разглядеть за птицей маленькие серые пятнышки, предвестники надвигающейся громады туч.

— Твил не для такой погоды, — довольно неожиданно произнес незнакомец.

— Она всегда такая в это время года, — так же неожиданно для меня согласился Холмс.

Невысокий мужчина пристально посмотрел на сыщика.

— В этом районе будет сильный ветер.

Хоть это было мне понятно. Кто не слышал о крупных крушениях у берегов Корнуолла и о том, что в предыдущие столетия контрабандные суда нередко могли поживиться за счет этих катастроф?

— И кто знает, что этот ветер обрушит на скалы? — добавил я, наверное, только для того, чтобы включиться в разговор. — Здесь все еще можно найти потерянные сокровища.

Маленький седой мужчина сердито посмотрел на нас с Холмсом, словно по очереди оценил каждого из нас. Но уже через секунду он повернулся в сторону пустынного берега.

— К этим скалам никогда не приходит ничего хорошего! — заявил он, и не попрощавшись, развернулся и зашагал к плотине.

Должен признать, я немного растерялся вследствие такой весьма необычной встречи. На Холмса же, казалось, она произвела совсем иное впечатление. Во всяком случае, мой напарник даже еще больше оживился.

— Вот так встреча, Ватсон! — воскликнул он. — Не могу поверить в такую удачу!

Хоть убейте, я не мог понять, что этим хотел сказать мой друг. Какое это могло иметь отношение к загадке, приведшей нас сюда, а именно к исчезновению трех местных женщин, о чем мы узнали благодаря обычной газетной заметке? Это никак не укладывалось в моей голове.

Я вновь посмотрел на моего улыбающегося друга. Мне было известно, что люди часто описывали Холмса как человека странного, иногда даже непредсказуемого, которого раздражают повседневная суета и нелепые традиции. Холмс, по-видимому, изо всех сил старался смириться с оковами правил поведения ради своих расследований. Изменения, произошедшие в нем за время его отсутствия — после событий у Рейхенбахского водопада, — хоть и не бросались в глаза, но были вполне очевидными. Разумеется, он стал старше. Но многие его поступки совсем не сочетались с такой более зрелой внешностью. В тот момент казалось, что у него даже больше энергии, чем у былого Холмса, будто за годы отсутствия у него появилась новая цель.

Хотя мне и удалось вытянуть из него разъяснения некоторых моментов тех прошедших лет, в основном они все равно были покрыты тайной. Но я хорошо усвоил за время наших многочисленных приключений с моим другом: для Холмса крайне важно иметь свои секреты.

Тем не менее я знал, что он посвятит меня в любые тайны, если это будет необходимо для расследования. Этого достаточно для дружбы.

— Что теперь, Холмс? — спросил я.

Он пристально смотрел на гряду серых туч, возникших на горизонте.

— Наверное, нам лучше вернуться в отель. Сегодня мы не найдем здесь никаких ответов.

И мы повернулись спиной к чудесным морским пейзажам. Должен признать, я был немного разочарован, так как надеялся, что мы прогуляемся к маяку на Ленде-Энд. А Холмс был преисполнен энергии, пока мы возвращались в «Затонувшую чайку», отель, в котором нам удалось забронировать номер.

Войдя внутрь, мы услышали сильный шум в помещении бара. Кричали двое мужчин, и еще слышался очень расстроенный третий голос, женский, судя по более высоким тонам.

Голоса резко затихли, словно эти трое в баре почувствовали, что мы вошли. Миловидная девушка поспешно вышла из помещения, ее щеки пылали. Это была дочь хозяина гостиницы Маргарет, которой нас представили по приезду.

Она резко остановилась, встретив нас на своем пути.

— О боже! О господи! — вырвалось у нее между судорожными попытками глотнуть воздуха. — Простите пожалуйста, джентльмены.

Она пробежала мимо нас и поднялась по лестнице, прижимая к лицу платок, очевидно, сдерживая рыдания.

Это привело меня в ярость, и я уже подумывал бесцеремонно войти в ту комнату и потребовать объяснений от двух находившихся там мужчин. Кто осмелился так поступить с этим прекрасным английским цветком, представительницей слабого пола?

— Ватсон, пойдемте, — сказал Холмс, прежде чем я успел излить свои чувства. — Мне кажется, мы можем найти ответ за этой дверью.

Когда мы вошли в помещение, один из мужчин встал. Он окинул нас стальным взглядом и произнес без всяких церемоний:

— Вы Шерлок Холмс.

Это было утверждение, не вопрос. Из его пристального взгляда и суровой позы я сделал вывод, что он не привык, чтобы ему задавали встречные вопросы.

Однако Холмс подошел ближе к этому авторитарному человеку, ответив на его жесткий взгляд своим, не менее властным.

— С кем имею честь?..

Мужчина, похоже, рассердился, словно любой вопрос мог поколебать его авторитет.

— Полковник Рупорт Скеффингтон. Королевские ВМС. В отставке.

— Простите, если мы прервали вашу беседу. — Холмс бросил взгляд на другого мужчину, стоявшего за стойкой.

Хозяин гостиницы и владелец этого заведения Хуберт Кримм был занят тем, что полировал длинную деревянную стойку перед собой. Как будто ему не хотелось ни на кого смотреть.

Холмс переводил взгляд с Кримма на Скеффингтона и обратно.

— Если мы пришли в неподходящее время… — начал он, но позволил фразе повиснуть в воздухе, чтобы один из двух мужчин мог подтвердить его догадку.

Хозяин гостиницы торопливо вышел, поймав взгляд Скеффингтона. Очевидно, полковник в отставке считался здесь важной фигурой.

Избавившись от Кримма, полковник сконцентрировался на Холмсе.

— Я знаю, почему вы здесь.

Холмс лишь кивнул, словно ожидая, что полковник продолжит.

— Я читал об этих прискорбных событиях в «Таймс». — Скеффингтон наградил нас легкой понимающей улыбкой. Он производил впечатление истинного джентльмена, его волосы были в идеальном порядке, такие мужчины являются членами лучших клубов Лондона. — Я тотчас же оставил свои дела в Палате общин и приехал сюда разобраться во всем сам.

Он также производил впечатление человека, кичащегося своим положением. У меня создалось такое ощущение, что он приехал в свой район не столько из-за исчезновения молодых женщин, сколько чтобы вновь заявить о своей власти любым возможным способом. Чем больше говорил этот мужчина, тем меньше он мне нравился.

— Да, прискорбных, — безучастно согласился Холмс.

Расследование продвигалось недостаточно быстро для нашего полковника Скеффингтона.

— Мне интересно, мистер Холмс, — напирал он, — какая конкретно цель привела вас сюда? Местная полиция и без того провела полное расследование.

Холмс поймал мой взгляд и едва заметным кивком указал в дальний конец комнаты. Там, в полумраке, за столом сидели еще двое мужчин, каждый со стаканом виски. Даже при тусклом свете я мог определить, что они относятся к категории неотесанных мужланов, каких вы встретите в любом портовом городке, даже на чудесном корнуоллском побережье. Они ничем не напоминали местных полицейских, нельзя было предположить, что они имеют хоть какое-то отношение к полиции.

— Я не сомневаюсь, — ответил Холмс Скеффингтону.

Полковник не унимался:

— Вы хотите сказать, кто-то послал за вами?

Холмс посмотрел ему прямо в глаза.

— Может быть и так. Боюсь, некоторые вещи должны оставаться строго конфиденциальными.

— Ну что ж, я уверен, мы еще побеседуем, — сказал Скеффингтон, приподнимая шляпу и направляясь к двери. Полковник, натолкнувшись на того, кто отказывался подчиняться, решил, что будет лучше совершить стратегическое отступление. — Наслаждайтесь пребыванием в нашей маленькой деревушке, — бросил он через плечо, выходя из комнаты.

Мы посмотрели вслед достопочтенному Скеффингтону. Словно для того, чтобы подтвердить свою связь с политиком, двое мужчин вышли через заднюю дверь вскоре после его ухода.

Я кивнул на дверь, через которую вышел Скеффингтон:

— Этот человек что-то недоговаривает, Холмс.

Сыщик устремил на меня пронзительный взгляд.

— Вполне может быть, Ватсон.

Как я ни старался, мой друг больше ничего не сказал по этому поводу. Вместо этого он заметил:

— Разве не поразительно, дорогой друг, что в здешних краях все здоровы?

Тогда я вспомнил, что в той статье в «Таймс» упоминалось о какой-то болезни. Это дело с каждой минутой становилось все более запутанным. Внезапно я почувствовал сильную усталость.

— Возможно, — сказал я через плечо, — имеет смысл немного отдохнуть перед обедом.

Холмс промолчал. Я оглянулся и понял, что мой друг ушел. Холмса нигде не было видно. Очевидно, частный сыщик действовал, опережая мои мысли.

Я посмотрел на лестницу, но почему-то мысль о возвращении в мою крошечную комнатушку сейчас меня угнетала. Я подумал, что для восстановления сил после напряженного разговора в баре, наверное, будет лучше где-нибудь посидеть и подышать морским воздухом.

Однако, выйдя на улицу, я обнаружил, что этот самый морской воздух превратился из бодрящего бриза в холодный туман. Сырое марево стало таким густым, что я больше не мог разглядеть берег океана за городской площадью. Я посмотрел вниз, на булыжники, и заметил, что даже они исчезали в дымке всего в нескольких ярдах от меня.

Я резко поднял голову — тишину тумана нарушили несколько криков вдалеке. Эти звуки могла издавать испытывающая боль женщина. Единственная, о ком я подумал, была бедная Маргарет, которая сегодня пробегала мимо нас.

Я пожалел, что не взял с собой револьвер, лежавший в моем чемодане. Итак, он не сможет мне помочь, но если я хотел защитить от мучителей женщину, мне нужно было поторопиться. Если понадобится, я голыми руками спасу подвергнувшуюся опасности даму.

Быстрым шагом я направился через площадь, чуть не поскользнувшись на мокрых неровных булыжниках. Пройдя всего несколько шагов, я оказался окутан туманом со всех сторон.

Крики становились громче, и я побежал. Вначале казалось, что они раздаются впереди, потом — что сбоку, а затем — и вовсе позади меня. Я уже не понимал, хожу я по кругу или женщина и ее обидчики двигаются в противоположном направлении в непроницаемой пелене. А может быть, этот шум был всего лишь необычным эффектом, производимым туманом и ветром с моря?

Я остановился, прислушиваясь к звукам. Неожиданно крики прекратились.

Передо мной возник чей-то силуэт. Кому еще не сидится дома в такую ночь? На мгновение я уж было подумал, что перепутал направление и пошел не в сторону гостиницы.

— Эй! — выкрикнул я. — Не могли бы вы подсказать мне…

Но все мои логичные рассуждения оборвали раздавшиеся в ответ крики. Эти звуки, хоть и напоминали крик человека, казалось, исходили совсем от другого существа.

Что бы это ни было, оно надвигалось на меня. Я попятился от приближающихся фигур и чуть не споткнулся, когда осознал, что под ногами у меня уже не булыжники.

Я понял, что вновь нахожусь на скалах, на каменистой стене, которая отделяет город от моря. Я попытался отогнать всплывшую в уме картину, как я падаю в бурлящие волны. А может быть, именно в этом направлении меня и толкали!

Неожиданно прямо передо мной в тумане возникло яркое пятно. Я осторожно двинулся к нему и понял, что нахожусь перед освещенным дверным проемом. Но эти существа все еще были у меня за спиной. Я почти чувствовал на шее их горячее дыхание.

Устремившись вперед, я ввалился в дверь и, не ощутив под ногами твердого пола, упал на кучу соломы. Я попытался восстановить дыхание и понять, что находится вокруг.

Прямо мне в лицо был направлен яркий свет. И на меня смотрела какая-то звериная морда.

Затем я потерял сознание и больше ничего не мог видеть.

Я проснулся от яркого утреннего света и отдаленного крика морских птиц. Вокруг не было и следа тумана, не было и тех тварей, которых я видел прошлой ночью.

Сначала я подумал, что это был всего лишь неприятный сон. Я уже лежал не на соломе. Кто-то перенес меня в небольшую комнату с каменными стенами, и я лежал на обычной армейской койке.

Над моей головой раздался шорох. Я быстро повернулся, испугавшись, что рядом кто-то есть.

В комнате было всего одно окно, и на подоконник взгромоздилась темная птица, которую Холмс вчера назвал бакланом. Птица пытливо разглядывала меня, словно я был здесь незваным гостем, и в глубине души я понимал, что так оно и есть. Баклан явно не боялся находиться так близко к человеку, поэтому я предположил, что птица наверняка приручена.

Я сел и протянул руку. Но птица улетела прежде, чем я успел к ней подойти. Наверняка она была не такой уж и прирученной.

Дверь резко распахнулась и с грохотом ударилась о каменную стену. Я инстинктивно отскочил от окна и налетел спиной на стену. Окинув взглядом комнату, я не нашел ничего подходящего для защиты.

В дверях стояла одна из тех тварей из моих ночных кошмаров. При дневном свете я увидел, что это было скорее животное, чем человек, оно было покрыто грубой серой шерстью, а его длинные руки почти доставали до пола. Лицо было просто зловещее, почти как у гориллы, с маленькими круглыми глазками и ужасными клыками во рту.

— С дороги! — раздался, к счастью, человеческий голос позади этой твари.

Непонятное существо развернулось и убежало. В дверях на его месте появился низкого роста мужчина, на котором были помятое пальто и кепка. В моем возбужденном состоянии мне потребовалось некоторое время, чтобы узнать в нем того самого странного моряка, которого мы встретили на прогулке возле скал.

Моряк вынул изо рта трубку и махнул ею в направлении продолжающего убегать обезьяночеловека.

— Не судите их слишком строго. Они, без сомнения, хотят находиться здесь еще меньше, чем вы.

После этого он вновь сунул трубку в рот и сделал три быстрых затяжки, чтобы табак в ней продолжал тлеть.

— Однако, — задумчиво добавил он, — несмотря на это, они быстро учатся и являются хорошими работниками.

И хоть я не мог даже приблизительно понять, о чем говорит этот странный человек, я был так рад видеть еще одно человеческое существо, что сразу же рассказал ему о своих бедах, объяснил ему, как вышел из «Затонувшей чайки» и услышал крики.

Но тот лишь кивнул.

— Еще одна ушла в ночь.

Этот человек явно опять говорил загадками. На мне была вся моя одежда, кроме пальто, которое какая-то добрая душа заботливо повесила на стул, единственный предмет мебели в этой комнате, не считая кровати. Я подумал, что настало время получить ответы на некоторые вопросы. Поднявшись, я посмотрел моряку прямо в глаза.

— Вы знаете, куда делись эти женщины?

Мужчина вынул трубку изо рта и заглянул в нее.

— Я могу только предполагать и боюсь, что знаю больше, чем мне положено. Но у меня есть свой интерес. — Затем он поднял свои глаза, и я увидел в них боль. — Первая пропавшая девушка была моей дочерью, сэр.

— О господи! — воскликнул я, пораженный его признанием. — Мы здесь, чтобы помочь вам. Знаете ли вы, что тот, с кем вы разговаривали на пляже, — Шерлок Холмс?

Моряк кивнул.

— Да, доктор Ватсон. Это я знаю.

— Ну что же, нам нужно немедленно разыскать моего друга, — твердо произнес я.

Я поймал все тот же полный боли взгляд.

— Иногда я боюсь, что никто уже не может мне помочь и что я проиграл свою собственную душу.

Я чувствовал, что существует какой-то способ вытянуть информацию из этого человека, но ничего у меня не выйдет, если он будет так взбудоражен. Как и полковник прошлой ночью, этот мужчина знал больше того, что говорил, хотя мне казалось, что этот моряк гораздо честнее политика.

Поэтому я обратился к нему самым учтивым тоном:

— Вы или кто-то из ваших знакомых оказали мне гостеприимство. Я благодарен вам за это.

Моряк кивнул, уголки его губ растянулись, изображая то, что на менее скорбном лице можно было бы принять за улыбку.

— Здесь нас не потревожат. Об этом маяке много говорят, а еще о каких-то преследованиях. Кое-кто из деревни мельком видел этих бедных созданий, моих приятелей. Деревенские боятся этого места.

Все же этот человек хотел что-то сообщить. Может быть, я смогу получить от него какую-нибудь информацию помимо его воли.

— И эти разговоры вам только на руку? — подсказал я.

Кривая усмешка исчезла.

— Кому-то на руку, сэр, но я молюсь, чтобы вы не встретили его. — Затем он отвернулся от меня и подошел к окну. — Будет лучше, если вы уйдете отсюда, когда стемнеет, — добавил он, не отводя внимательного взгляда от поверхности океана. — Осталось всего несколько часов.

Мужчина вновь посмотрел на меня.

— И будет еще лучше, если вы и мистер Холмс покинете это место и никогда сюда не вернетесь. Здесь действуют силы слишком могущественные для любого из нас.

Я вновь осознал, что поведение этого мужчины выше моего понимания. Как объяснить то, что он призывает нас бежать, вместо того чтобы объединить усилия во имя спасения своей дочери? Нет, я вообще не находил объяснения поведению этого бедняги.

Я чуть не вскочил с кровати, когда из-за плеча моряка вновь высунулась одна из этих тварей, сильно визжа нечеловеческим голосом. Моряк, тем не менее, был абсолютно спокоен, он обернулся и, в свою очередь, завизжал на зверя. Существо ответило уже более тихим голосом, и моряк что-то проворчал в ответ. Выглядело все так, будто пожилой седой мореплаватель и это странное подобие обезьяны разговаривали между собой.

Моряк резко повернулся ко мне.

— Баклан, сэр! Вот что наши друзья пытаются сказать нам. — Он указал на окно. Там на подоконник вновь взгромоздилась черная птица. Баклан крикнул один раз — это был высокий, пронзительный звук, эхом разнесшийся по комнате, затем взмахнул крыльями и исчез.

— Птица снова предупреждает нас, — объяснил моряк. — Мы не можем позволить себе такую роскошь, как дожидаться наступления темноты! Я настаиваю на том, чтобы вы ушли отсюда прямо сейчас.

Он жестом показал, чтобы я взял свое пальто, и провел меня к выходу. Существа, похожие на обезьян, торопливо расступились, и он начал спускаться впереди меня по каменным ступеням.

Моряк резко остановился и поднял руку, требуя, чтобы я тоже остановился. Я замер, и только тогда понял причину его жеста — впереди послышались голоса.

— Говорю же, папаша, — донесся со ступеней грубый голос, — товар должен быть у Гранди.

Его собеседник хохотнул.

— Этот старик слишком слаб и безумен, чтобы препятствовать нам.

— О! — воскликнул третий человек, его голос был более благородный и властный, чем у первых двух, и этот голос принадлежал не кому иному, как полковнику Скеффингтону. — У меня есть определенные гарантии его лояльности! Гранди не осмелится пойти против нас.

Я посмотрел на моряка. Его лицо застыло от страха, как будто каждое произнесенное мужчинами слово подрывало его волю.

Одна из обезьян, стоявших за ним, издала кроткий, воркующий звук.

Гранди — то, что это было имя моряка, не вызывало никаких сомнений — сощурился и вновь посмотрел на меня. Он открыл небольшую дверь сбоку лестницы.

— Зайдите сюда ненадолго! — требовательно прошептал он. — Не судите меня слишком строго.

Я вынужден был согнуться, чтобы забраться внутрь. Затем послышался шум закрывающейся за моей спиной двери.

Это была кладовка, заполненная связками веревок и бочками. Трудно было определить, что еще находится вокруг меня, так как здесь царил мрак, единственным источником света было маленькое окно, расположенное высоко в стене, дальней от двери. Очевидно, мне нужно было подождать здесь, пока минует опасность.

У меня неожиданно появилось свободное время, поэтому я решил проанализировать, что мне известно по этому делу. Как я уже упоминал ранее, впервые мы обратили внимание на необычные происшествия в этой части Корнуолла благодаря статье в многоуважаемой лондонской «Таймс», где упоминалось об исчезновении молодых женщин.

Возможно, наибольший интерес моего друга вызвало не само исчезновение, а (и об этом будет подробно рассказано ниже) беглое упоминание о болезни, завезенной сюда из дикой и самой зловещей части Африки и поразившей некоторых людей на этом морском побережье. Но, как заметил Холмс, когда мы с ним виделись в последний раз, эта болезнь, по-видимому, не распространилась среди местных жителей.

Я услышал звук шагов на лестнице и голоса трех мужчин внизу, к которым присоединился голос моряка.

— Не подпускай их ко мне, Гранди! — воскликнул один из бандитов.

— Товар еще у тебя? — прервал его командный голос Скеффингтона.

— Ага, — ответил Гранди, — она в безопасном месте.

— В безопасном месте? — требовательным тоном переспросил Скеффингтон. — Что ты имеешь в виду?

— То, что я больше не собираюсь с этим мириться, — раздраженно ответил Гранди. — Если хотите получить ее, вы должны отдать то, что принадлежит мне!

Ответил полковник Скеффингтон на удивление спокойно:

— Гранди, дорогой Гранди, ты ведь знаешь, как сильно я этого хочу. Но, к сожалению, возникли определенные трудности. Может, мы обсудим это?

— Очень хорошо, — согласился моряк после секундной паузы. — Пойдемте со мной на маяк.

Уводя мужчин подальше от моего укрытия, Гранди дал мне понять, что путь открыт и я могу бежать. Как только я перестал слышать стук сапог на лестнице, сразу же быстро пробрался к выходу, намереваясь найти моего друга Шерлока Холмса.

За моей спиной послышался звук, похожий на скрип ботинок. Я быстро обернулся, ожидая нападения, но никого не увидел, все было тихо. Наверняка я был не один в этом месте, впрочем, ничего странного в этом не было.

Я начал осторожно продвигаться по кладовой, опасаясь, что на меня набросятся в любую секунду. Снова послышатся скрип, и мне показалось, что он доносился из ниши в стене слева от меня. Я быстро обошел бочку, загораживающую нишу.

Там, прислонившись к бочке с другой стороны, сидела крепко связанная женщина с кляпом во рту. Это была Маргарет, дочь хозяина гостиницы! В ее взгляде читались страх и надежда одновременно, она не знала, был ли я спасителем или поработителем.

— Не бойтесь, — шепотом заверил я ее. — Я помогу вам выбраться отсюда.

Я аккуратно отстранил ее от бочки и немного развернул, чтобы рассмотреть веревки. К моему ужасу, узлы свидетельствовали об умелой руке моряка. Мои пальцы не могли развязать их при таком тусклом свете. Я понял, что мне понадобится что-то острое, чтобы разрезать веревки, — нож или, если не удастся его раздобыть, острый камень с пляжа.

Шагов на улице уже не было слышно. Не сводя глаз с Маргарет, я неуверенно шагнул к двери.

Она умоляюще посмотрела на меня.

— Я не оставлю вас здесь, — заверил я ее. — Я вернусь, и мы вместе выберемся отсюда.

С этими словами я выскочил из кладовки и, стараясь не производить шума, спустился по лестнице. Я снова пожалел, что со мной не было моего верного револьвера, а то бы я в два счета справился с любыми негодяями, будь то люди или иные существа, которые стали бы на пути к нашей свободе.

Дверь, через которую можно было выйти с маяка к скалам, была открыта. Дневной свет казался слишком ярким после мрака моего укрытия. Дав глазам привыкнуть, я стал искать что-нибудь, чем можно было бы перерезать веревки на молодой женщине, камень или же просто острую ракушку.

— И что же вы ищите, сэр?

Я поднял глаза и увидел грубого портового мужика, однако он не был похож на тех двоих, что я видел на днях в гостинице. Он казался типичным представителем своего класса: низко натянутая на голову кепка и нестираемая насмешка на лице.

Мысль о быстром спасении Маргарет тут же улетучилась. Впрочем, даже если бы мне и удалось мирно миновать этого очередного бандита, я еще должен был бы быстро сбегать в город и привести сюда не только Холмса, но и полицию. А из странных и сбивчивых объяснений моего благодетеля я сделал вывод, что Маргарет уведут задолго до того, как сюда прибудет какая-либо помощь.

— Не ваше дело, — бросил я, проходя мимо этого человека. — А теперь простите, милейший, я тороплюсь.

Но бандит преградил мне путь.

— Странная птица! — Он указал на баклана, который как раз сидел посреди скал. — Очень похожа на олушу и пеликана, знаете ли. — Он отвернулся на секунду и сплюнул на песок, затем продолжил: — Бакланы легко поддаются тренировке. Их используют на Востоке, знаете ли. С помощью этих птиц там ловят рыбу. Они в буквальном смысле ныряют между волн, чтобы поймать ее, — тараторил он. — Но ловкие владельцы держат их на поводке и натягивают его прежде, чем те успевают съесть свою добычу!

Меня поразило то, что подобный человек рассказывает мне об этом. А потом меня осенило: только один человек мог обладать такой информацией!

Я подошел к мужчине ближе.

— Холмс! — произнес я, понизив голос. — Это вы!

Бандит сдвинул кепку назад, приоткрыв умный лоб, а его губы в это время растянулись в знакомой улыбке.

— Да, Ватсон. Я прибег к этому маскараду на случай возможных проблем, предполагая, что вы и молодая женщина где-то рядом. А баклан направил меня прямо к вам.

— Кстати, Холмс! — воскликнул я, с трудом сдерживая свою радость от того, что мы снова вместе. Я кивнул в сторону маяка: — Там внутри Маргарет.

— Отлично, Ватсон! — Он полез в карман своего темносинего пиджака. — Я решил захватить кое-что, что может нам понадобиться.

С этими словами он вытащил мой револьвер и вложил его мне в руку. Теперь мы вместе справимся с теми мерзкими типами, похитившими Маргарет и еще, по меньшей мере, трех женщин!

Холмс быстро проследовал к лестнице. Но не успели мы сделать и дюжины шагов, как Скеффингтон со своими людьми преградил нам путь.

Он покачал головой и сказал:

— Вы все никак не уйметесь, мистер Холмс? — К нему подошли двое бандитов в сопровождении Гранди и трех обезьян. — Вам не понять, — снисходительным тоном продолжил Скеффингтон, — как трудно сохранить приличную репутацию, когда состоишь в Палате общин.

Холмс рассмеялся.

— Сомневаюсь, что многие из ваших приятелей в парламенте замешаны в белой работорговле!

— Я понятия не имею, как вам удалось раскрыть мои секреты, мистер Холмс, — проворчал полковник. — Да это, в конце концов, и не столь важно, ведь они скоро умрут вместе с вами и доктором Ватсоном!

Я заметил, что у одного из его гнусных напарников тоже был пистолет.

Но Холмса, казалось, совсем не расстроил такой поворот событий.

— Мы не собираемся никуда уходить без этой женщины.

Скеффингтон от души рассмеялся, словно над остроумной шуткой.

— Женщина — это далеко не все! У меня есть виды на этих обезьян. Немного тренировки и несколько ударов хлыстом — и они будут работать намного охотнее и за меньшую плату, чем эти бунтари, корнуоллские шахтеры! Я лишь один из участников грандиозного предприятия, мистер Холмс. Вы суете свой нос в то, что намного масштабнее, чем вы представляете.

Он повернулся к двери, за которой ждала бедняжка Маргарет, все еще связанная и с кляпом во рту.

— Но нам еще нужно разобраться с женщиной. А также с ее отцом, ведь он должен мне значительную сумму. Сначала я полагал, что наша новая добыча последует за всеми остальными. Но потом я начал думать о более важных делах и о том, как можно ее максимально эффективно использовать для осуществления наших планов. — Он бросил взгляд на нас с Холмсом, и на его лице засияла победная улыбка. — Чтобы обезьяны были довольны, мы должны будем позаботиться об удовлетворении их некоторых физиологических потребностей.

— Эй, дружище! — воскликнул старый моряк. — Это могла быть и моя дочь! Вы подло использовали нас, но больше этого не будет! Вы не разрушите еще одну жизнь! — Сказав это, Гранди набросился на мужчину, у которого был пистолет.

Они начали бороться, потом повалились на землю. Раздался выстрел, и Гранди скатился по лестнице к нашим ногам. Он выбил пистолет из рук негодяя, но это стоило ему жизни.

Но даже такой поворот событий не остановил полковника Скеффингтона.

— Не только пистолет наше оружие. Взять! Хлыст!

Пока бандит, лишившийся пистолета, поднимался на ноги, другой прислужник полковника взмахнул длинным кнутом. Обезьяны зарычали на него. Человек Скеффингтона принуждал их с помощью хлыста наброситься на нас.

И тут мой друг-сыщик сделал шаг вперед.

— Криига! — произнес Холмс.

Обезьяны замерли, словно кнут за их спинами больше ничего не значил.

— Криига? — отозвалась одна из них.

— Криига! — повторил Холмс. — Криига Бундало.

— Криига Бундало! — прокричала первая обезьяна. — Криига Бундало! — хором подхватили остальные.

Теперь они осмелели и стали вполне осознанно осматриваться, чего я никогда раньше не замечал за животными, и, словно произнесенные Холмсом слова были призывом, набросились на людей, державших кнуты, и быстро доказали, что их клыков и когтей более чем достаточно, чтобы оказать сопротивление человеку.

Оба бандита закричали, но смогли бороться лишь несколько секунд. Обезьяны направились к Скеффингтону, уже не гордому вояке, а всего лишь человеку, ищущему способ спастись.

Холмс выкрикнул еще несколько слов, и у меня создалось впечатление, что обезьяны согласились взять полковника в плен.

— А теперь, Ватсон, — победным тоном обратился ко мне Холмс, — давайте спасать бедняжку Маргарет!

Только после того как мы освободили Маргарет и сдали злоумышленников властям, Холмс счел нужным объяснить мне свои логические умозаключения.

— Впервые у меня зародилось подозрение после того, как в статье я наткнулся на упоминание о вспышке в этой местности заболевания, похожего на лихорадку Конго. С этой болезнью никто из нас не был знаком, насколько мне известно. Поначалу я думал, что это другая болезнь, которую я, вероятно, смогу распознать по некоторым симптомам. Но, пообщавшись с местными жителями, я так и не узнал, каковы же симптомы заболевания. Однако они сообщили, что всякий раз больного сразу же отправляли на карантин.

Я кивнул, потому что тоже прочитал это в «Таймс» и подобное мне рассказывали жители деревни.

— И тогда я понял, — продолжил Холмс, — что не болезнь была причиной этих исчезновений, а карантин!

Холмс зловеще улыбнулся, дивясь коварности и продуманности этого плана.

— Пропавших женщин насильно доставляли на корабли, плывущие в Африку, то ли обманным путем, то ли применив грубую силу. И когда они попадали в пункт назначения, а это был какой-нибудь далекий от цивилизации порт, их сражала эта загадочная болезнь — болезнь, заставляющая их оставаться полностью одетыми и воздерживаться от контактов с другими людьми.

Наконец я понял, к чему ведет Холмс.

— То есть вы склонны считать…

— Именно! Ни одна из этих женщин так никогда и не вернулась в Англию. Вместо них вернулись вот эти существа, той же комплекции и роста, что и женщины, но на самом деле это большие человекообразные обезьяны!

— Большие человекообразные обезьяны? — переспросил я, потому что впервые услышал, чтобы их так называли.

— Они очень умные, это редкий вид, представителей которого можно найти лишь в отдаленных районах Африки, — объяснил Холмс. — Они вполне способны управлять маяком, подобным этому. Можно сказать, я наткнулся на некоторую информацию о них во время моих путешествий в годы изоляции. Но, что более важно для настоящего дела, эти благородные дикари не способны на низменный обман, свойственный человеку. Эти обезьяны очень простодушные существа!

— Но что же произошло с женщинами? — поинтересовался я.

Холмс позволил себе вздохнуть, что бывало с ним чрезвычайно редко.

— Боюсь, что их судьба более чем очевидна. В менее развитых частях этого мира существуют определенные личности, которые пойдут на что угодно, лишь бы завладеть прекрасным цветком, которым является английская женщина!

Это не укладывалось у меня в голове.

— Значит, полковник Скеффингтон действительно занимался работорговлей белыми людьми?

— Да, Ватсон. — Холмс всматривался в море, и у него был такой вид, словно то, что он описал, было слишком даже для человека его выдержки. — Скеффингтон — военный, которого лишили власти. Еще во время службы он безнадежно погряз в карточных долгах, настолько, что стал обузой для своего начальства. Когда он лишился должности, единственное, что ему оставалось, как ему казалось, — это зарабатывать на работорговле. И эта торговля на самом деле принесла ему и власть, и деньги, и даже место в Палате общин.

— Чудовищно! — воскликнул я. — И все-таки, что случилось с женщинами, проданными в рабство? И с дочерью старика Гранди…

Холмс слегка покачал головой.

— Боюсь, мы потеряли их. Маловероятно, что Скеффингтон знает их местонахождение, к тому же есть такие места, куда даже Шерлок Холмс побоялся бы отправиться.

— Изверг! — вознегодовал я.

— Как я уже говорил, у меня был некий опыт пребывания в Африке, и мы попробуем связаться с колониальными властями, — продолжил Холмс. — Думаю, что первым делом нужно вернуть этих приматов в их естественную среду обитания.

Я немного оторопел, услышав это от Холмса.

— Неужели они такие особенные?

— Я верю, что они близки к прямым предкам человека. Фактически они вполне способны вырастить и человеческого младенца, причем им не будет в этом помехой наша так называемая цивилизация.

Сыщик очень уверенно говорил об этом, словно сам видел человеческого ребенка среди этих существ! Но когда я начал его расспрашивать, он ничего не сказал, как будто Африка, обезьяны и его годы безвестности были как-то связаны между собой, но об этом нельзя было говорить.

Холмсу нужны были свои тайны, но в тот день к нему вернулась легкость, и я слышал его смех, а этого уже было достаточно.

— Бедный Гранди, — прошептал я, пока мы шли по пляжу, вспомнив о моряке, которого так ужасно использовали похитители. — Он уже не сможет найти свою дочь или покормить птиц.

— Смотрите, Ватсон! — прокричал Холмс.

В этот миг послышался шум крыльев баклана, и птица взвилась в небо. Она облетела вокруг нас один раз и, издав охотничий клич, улетела к морю.

Шерлок Холмс, истребитель дракона (Приключения Грисов Патерсонов на острове Уффа)

«Даррелл Швейцер» (приписывается Лорду Дансени)

Предполагаемый автор «Шерлока Холмса, истребителя дракона» — великий ирландский фантаст и драматург лорд Дансени (1878–1957). Несмотря на непривычное название, этот рассказ написан прекрасно, хотя официальное объяснение необычных приключений Грисов Патерсонов на неизвестном острове Уффа… неоднозначно. Но Холмс борется за чистоту нравов! Предупреждаю: даже когда загадка уже разгадана, автор продолжает преследовать цели созданного им же Джоркенса. — Дж. А. Ф.

* * *

В один из долгих дней в нашем клубе, когда никто не играл в бильярд, разговор зашел о романах. Члены клуба сидели в удобных креслах возле камина. Между нами неслышно перемещался официант, раздавая напитки. Кто-то заговорил о несчастных влюбленных, о Тристане и Изольде, Ланселоте и Гвиневре, Энее и Дидоне, называя эти и другие примеры по ходу обсуждения возвышенной и серьезной темы, но в свете того, что последовало далее, подробности я не могу вспомнить.

Один невежа, которому было, по правде говоря, не место в нашем клубе, начал нахваливать произведения современного романиста, которыми мы все пренебрегали, — это были обычные мелодраматические повествования. Несколько слушателей вздохнули, а может, издали стон. Кто-то попытался перевести разговор на другую тему, но Невежа не понимал намеков и продолжал разглагольствовать.

Оставалось только одно. Я торопливо подозвал официанта и заказал виски с содовой — не для себя, а для одного из присутствующих членов клуба, который до сих пор молчал. Этот джентльмен очень много путешествовал в юные годы, поэтому, заказывая ему порцию выпивки, я рассчитывал, что он расскажет какую-нибудь захватывающую историю из своего прошлого. Если кто и мог спасти нас от выслушивания хвалебных од популярной литературе, то только он.

Этот активный член клуба довольно долго потягивал свой напиток, и я уже стал опасаться, что он не понял моего намека, но это, конечно, было не так.

Он вдруг прокашлялся — это было похоже на звук заводящегося автомобиля.

— Как-то раз я встретил Шерлока Холмса, — начал он.

— Какое отношение это имеет к роману? — спросил Невежа.

Не думаю, что остальным было интересно, имеет это какое-нибудь отношение к роману или нет.

— Это касается одного из дел, которых нет в записках доктора Ватсона, оно упоминается там лишь косвенно.

— А, тогда продолжайте, — Эту фразу бросил Скептик, который был адвокатом; по правде говоря, он всегда завидовал нашему активисту-рассказчику и не упускал возможности доказать, что тот лжет. Теперь он выжидающе смотрел на противника, как кобра на свою жертву.

— Наш добрый доктор, как вы знаете, так и не описал все расследования. В хранилище на Черинг-Кросс есть чемоданчик с ценными записями.

— Да-да, — перебил его Невежа. — Я кое-что читал из этого. Назывался рассказ «Риколетти и его противная жена». По-моему, какая-то бессмыслица об итальянском дворянине, женатом на йети. — Он похлопал себя по бедру, будучи весьма довольным своей шуткой.

Мы все старались не смотреть на него.

— Делу, к которому я оказался причастен, — продолжил рассказчик, — Ватсон дал интригующее название «Приключения Грисов Патерсонов на острове Уффа». Кстати, там не только произошла эта история, но и, волею судьбы, был обнаружен ценный клад.

Я видел, что наш рассказчик вот-вот начнет свое повествование, а его стакан с виски бьш почти пуст, поэтому я заказал ему еще один.

Заговорил Скептик:

— Конечно, вы читали монографию датского ученого Андерсена об этом деле.

— Отличная работа, кстати, — сказал Активист. — Тем не менее в ней допущены некоторые неточности и даже даны ошибочные сведения. Хотя порой рассуждения Андерсена на удивление соответствуют действительности, особенно если учесть, что Андерсен никогда там не был. Я не собираюсь критиковать его способности, но осмелюсь внести некоторую ясность, ведь я присутствовал там и был очевидцем всех событий.

— Где именно это произошло? — спросил Скептик.

— Вы поймете, почему я не могу быть более конкретным, — сказал Активист. — Есть вещи, которые лучше не афишировать. Достаточно сказать, что это было на болотах недалеко от Тетфорда, где немало трясин, привлекающих стольких смельчаков в сезон охоты и рыбалки.

Впрочем, это произошло не совсем в сезон, а ветреной ночью в конце ноября. Неотложные дела привели меня на эти полузамерзшие болота. Смеркалось, но дело не могло ждать. Представьте меня, если вам будет угодно, более молодого и энергичного, чем сейчас, спешащего по делу в такую погоду, с развевающимся на ветру длинным шарфом. На мне были сапоги до колен, чтобы можно было преодолевать заледеневшие ручьи, и электрический фонарик в правой руке. В левой была длинная крепкая палка, которой я прощупывал почву перед собой для обнаружения зыбучих песков.

Так я пробирался, пока вдруг не услышал женский крик.

Естественно, я бросился бежать, и если бы на моем пути попались зыбучие пески, то, я уверен, меня бы просто затянуло. Послышался еще один отчаянный крик женщины, и тут свет моего фонарика упал на нее: она боролась со своим противником на невысоком холме. Она была молода, и даже при таких обстоятельствах я не мог не отметить, что она поразительно красива, хотя и одета почти как мужчина: в сапогах, брюках, запачканных грязью, и тяжелом пальто, — она явно готовилась к рискованному походу. Ну что ж, поход действительно оказался рискованным. Я заметил на ее лице кровь, но больших ран видно не было. Она отчаянно боролась со своим противником, но на таком расстоянии была видна лишь его темная фигура.

Я крикнул, чтобы он отпустил ее, но как только я сделал это, они оба сразу же растворились в воздухе, и ее крики прекратились.

Тогда я решил, что увидел привидение, которое, скорее всего, воспроизвело какое-то ужасное событие из прошлого. Во время охоты на этих болотах происходило всякое, вы же знаете, а в этом районе так особенно. Перед тем как отправиться в путь, я ужинал в трактире в ближайшей деревушке, и до моих ушей доносились подобные истории местных жителей, например о богатом лондонце, отказавшемся «не трогать то, что не следовало». До этого я считал такие россказни проявлением суеверия крестьян, но теперь уже не был так в этом убежден.

Недолго я размышлял на эту тему. С чавканьем вытаскивая сапоги из подмерзшей грязи, я взобрался на холм, он возвышался над окружающими болотами как огромный, выброшенный на берег кит. Это было небольшое возвышение, если быть более точным, но единственное в радиусе мили.

Вдруг кто-то похлопал меня палкой по плечу и сказал:

— Эй вы! Что это значит?

Я обернулся, и луч моего фонарика упал на лицо, которое я не видел уже лет двадцать.

— Господи! Джон Ватсон!

— Мы знакомы, сэр? — осторожно спросил он.

Мы с Ватсоном были в юности приятелями, до того как он поступил в мединститут и ушел в армию. Когда-то мы вместе состояли в тайном мальчишеском обществе. Я переложил свой фонарь в левую руку, протянул ему правую и по-особому пожал, как когда-то.

Его суровое лицо расплылось в улыбке. Он засмеялся и тепло обнял меня.

— Значит, это все-таки ты, дружище!

Я заверил его, что это таки я, и отметил, что восхищаюсь его рассказами в «Стренде» и внимательно слежу за его карьерой. Но он не был расположен к пустой болтовне, к тому же место не совсем подходило для этого.

— Мы с Холмсом здесь в связи с одним из самых сложных расследований, — сказал он.

— Может быть, я могу чем-то помочь?

— Может быть. Давай, иди за мной.

Он быстро повел меня вдоль оси холма, затем вниз по склону, туда, где виднелся тусклый свет, исходивший, казалось, из входа в пещеру. Я остановился, невольно вспомнив некоторые местные суеверия о гоблинах, принимающих знакомые облики и завлекающих путешественников на погибель.

Ватсон, должно быть, прочитал мои мысли. Он, в свою очередь, продемонстрировал секретное рукопожатие, чего не смог бы сделать ни один гоблин. Это рукопожатие имело свою историю и оказалось эффективным средством от гоблинов, но я расскажу о нем в другой раз.

Ватсон поторапливал меня:

— Не стоит заставлять Холмса ждать.

В общем, мы оба направились к входу в раскопанный археологами и укрепленный досками тоннель. Повсюду валялись кирки, совки и ведра, свидетельствующие о том, что рабочие в спешке покидали это место. Над маленьким столом склонились двое джентльменов — они изучали какую-то схему при свете фонарей. Одного из них я не знал, вторым, без сомнения, был всем известный сыщик мистер Шерлок Холмс.

Поскольку мы находились в глуши, да и погода была соответствующая, на Холмсе была его знаменитая охотничья шляпа, которая, конечно же, фигурировала на многочисленных картинках и в постановках современников, но которую он никогда бы не надел в городе, как вряд ли надел бы головной убор с перьями краснокожих индейцев. Но в такой местности это была самая практичная шляпа. Кстати, на мне была такая же.

— Поскольку Ватсон доверяет вам, — сказал он, — я полагаюсь на вас и рассчитываю на вашу проницательность.

Он представил мне второго джентльмена, Генри Гриса Патерсона, сына богатого судовладельца, недавно увлекшегося археологией.

Я рассказал им, что увидел, находясь на болотах.

— Да помогут ей небеса! — воскликнул Грис Патерсон, не дав мне закончить. — Это Беатрис, и она в опасности!

Он вскочил, но Холмс с Ватсоном удержали его.

— Вы ничего не добьетесь, бегая в темноте, как сумасшедший, — сказал великий сыщик, — разве что сами погибнете.

— Но моя любимая жена…

— Бросившись в зыбучие пески, вы ей поможете? Подумайте, приятель, прежде чем это делать, возможно, ее еще можно спасти.

— Мы не можем просто торчать здесь, в то время как…

Теперь уже поднялся Холмс, пригибаясь из-за низкого потолка.

— Вы абсолютно правы. Мы должны немедленно приступить к поиску. Дорога каждая минута.

Все трое взяли фонари. Холмс двинулся вперед. Я пошел за ними следом; лучи моего фонарика перескакивали со стен на пол тоннеля. Я не мог не заметить периодически встречающиеся предметы, похожие на древние человеческие кости.

Ватсон и Грис Патерсон выкрикивали имя Беатрис, а Холмс в это время просил меня светить фонариком на пол. Думаю, он искал отпечатки следов. Стало тихо, слышны были лишь завывания ветра. Мы вчетвером стояли под прекрасными звездами во тьме, в глухомани, и не верилось, что где-то существует что-то еще помимо этой поистине дикой местности. Лондон или даже небольшой паб в ближайшей деревне казались фантастическим воспоминанием, чем-то, принадлежащим другому миру.

— Боюсь, я недооценил то, что рассказывали об этом месте, — наконец произнес Грис Патерсон. — Здесь и в самом деле водятся привидения.

— Вы же не верите рассказам о привидениях и чудовищах, — сказал Ватсон.

— Я уже не знаю, чему верить, — простонал Грис Патерсон и умоляюще посмотрел на меня. — Вы сказали «в никуда», сэр?

— Так казалось, — вынужден был признать я.

— Так казалось, — резко повторил Холмс. — Вот в чем суть. Вещи редко таковы, какими кажутся на первый взгляд, а суеверие разрастается мгновенно, потому выглядит очевидным, в отличие от постепенно отыскиваемой труднопостижимой истины, которая может лежать под этой мнимой очевидностью.

— Я так понимаю, вы не верите в привидения, мистер Холмс, — сказал я.

Он презрительно фыркнул.

— Как по мне, то не стоит обращаться к призракам. В моих методах нет места сверхъестественному.

Я посчитал момент неподходящим для того, чтобы напомнить, что я действительно встретил нескольких призраков в пути и что, наверное, и на небесах, и на земле существует достаточно вещей, которые не увязываются с философией Шерлока Холмса. В более подходящее время такой аргумент, может быть, и оказался бы действенным, но сейчас женщина была в опасности, и эту загадку нужно было решить. К тому же здесь, наверху, было ужасно холодно, темно и дул пронизывающий ветер.

— Ватсон! — позвал Холмс. — Возьмите палки.

Ватсон сходил в тоннель и вернулся с несколькими металлическими прутами около ярда в длину и толщиной с человеческий палец. Один конец у них был загнут. С их помощью мы не без усилий пробирались по полузамерзшей земле. Пока мы шли, Холмс рассказывал о том, о чем у меня уже составилось похожее представление, но он повествовал куда более живо, чем я, поэтому я только слушал.

— Это место, холм, если быть более точным, с давних времен был известен как «остров Уффа». Наверное, тысячу лет назад болота были более глубокие, чем сегодня, и это действительно был остров. Сюда в самый темный период истории нашей страны, приблизительно в 570 году до н. э., пришел свирепый вождь саксонцев Уффа, чтобы построить крепость, откуда он мог бы контролировать окружающую местность и управлять покорившимися ему людьми, такими же варварами, как и саксонцы. Но Уффа не получил желаемого. Как и предупреждали его британские крестьяне, в этом месте водились привидения. Местные лорды один за другим погибали ужасной смертью, часто по уграм их находили растерзанными на части и даже обглоданными в некоторых местах. Распространился слух об уффском драконе, огромном чудовище, которое пожирало всех, кто его видел. В сагах его еще называли Проклятием короля Уффы. Жестокие убийства продолжались с неотвратимостью военного нашествия, обычного явления для того времени, но подданные Уффы не бросили его. Они ставили капканы на этого монстра, придумывали ловушки, но их самих становилось все меньше. Король посылал за Беовульфом, но у того в это время было другое, похожее на это, дело в Скандинавии. Его можно назвать первым в мире убийцей монстров, — пошутил Холмс.

Это была, мне кажется, нехарактерная для него шутка; он специально сказал это, чтобы снять напряжение и подбодрить Гриса Паттерсона.

— Мистер Холмс, — сказал тот. — Я не могу понять, зачем вы рассказываете все это, если, по вашему мнению, истории о монстрах — это выдумка.

— Даже явная выдумка может оказаться крайне полезной, — ответил Холмс, — в частности, когда она заставляет людей действовать в соответствии с их убеждениями.

Он продолжил свое повествование о судьбе Уффы. Это могло бы стать сюжетом отличного романа, если бы за него взялся кто-нибудь более способный, чем современные сентиментальные новеллисты. У короля Уффы была красивая жена, которую звали Гротвильда, она всегда была рядом с ним, до самого конца. В последнюю ночь их жизни они вооружились копьями и мечами. Оба надели сверкающие доспехи, поскольку Гротвильда была королевой-воином, такой же грозной, как и ее муж. Когда дракон напал на них, они сражались рука об руку. Но все было напрасно. Дракон проглотил Гротвильду, как аллигатор ягненка.

И не было никаких объяснений, почему он пощадил короля Уффу. Но так и было: он лишь обвился вокруг него, а король, вцепившись в свое сломанное копье, оплакивал Гротвильду.

Вскоре все разъяснилось. Внезапно из темноты показался причудливый силуэт, который мог появиться только в век варваров: женщина, одетая в шкуры; на ее шее болталось ожерелье из человеческих костей, на руках были бронзовые браслеты в виде змей, а на голове — рога какого-то животного. Это была колдунья Граксгильда, которая питала страсть к королю Уффе с самой юности, а сейчас заявила свои права на него. Ее не интересовали лорды, хотя то, что их убрали с дороги, было ей только на руку, ведь они были верны как королю Уффе, так и его жене. Именно жену Уффы, Гротвильду, ведьма желала уничтожить. Теперь, когда это произошло, она потребовала, чтобы Уффа стал ее любовником.

Конечно же, он не пошел на это. Он упал на свое копье, чтобы после смерти соединиться со своей любимой женой. Граксгильда пришла в бешенство. Она попросила дракона уничтожить королевскую крепость, что тот с легкостью и сделал, а она оставила этого монстра в той местности, чтобы он охотился там и сторожил сокровища Уффы до конца времен.

— Должен заметить, сэр, — сказал мне Грис Патерсон, когда Холмс закончил свой рассказ, — даже Шлиман признавал, что в поэмах Гомера есть доля истины, поэтому я не думаю, что рассказ о короле Уффе — сплошной вымысел. Я верил раньше, верю и сейчас, что этот саксонский варвар на самом деле жил в этой местности и что он сам и все награбленное им покоится в этом холме. Когда я обнаружил этот холм, сразу же начал раскопки, пока кто-то еще не приехал с этой же целью, хоть сейчас и не самое подходящее время года для этого. Но весной из-за рыбаков все это быстро бы перестало быть тайной.

— Наша нынешняя задача, — произнес Холмс, — не сохранить это в секрете, который, я думаю, уже раскрыт, и даже не найти короля и его сокровища. Мы должны заняться таинственным исчезновением Беатрис Грис Патерсон, а не слухами о каком-то доисторическом саксонском воине и уж тем более о драконе. Я уверен, что ответ следует искать в том самом месте, где женщина «растворилась в воздухе», как выразился этот почтенный джентльмен.

Великий сыщик был намерен продолжать свое расследование.

— Мистер Холмс, — сказал Грис Патерсон. — Вы правда верите, что у моей Беатрис еще есть шанс?

— Более чем, — ответил Холмс. — Если мы приложим все усилия и найдем это место.

Итак, мы вчетвером принялись за дело. Холмс был молчалив, он полностью погрузился в размышления и изучал каждую деталь, в то время как Ватсон стал торопливо рассказывать мне обо всем остальном.

— Мистер и миссис Грис Патерсон приступили к раскопкам, несмотря на не совсем подходящее время года и предостережения местных жителей, чьи бесчисленные предупреждения можно было принять за скрытую угрозу. Первую неделю все шло нормально. Было найдено кое-какое саксонское оружие, очень ржавое, конечно, но оно представляло некоторую научную ценность. Затем они нашли человеческие останки по меньшей мере дюжины людей, как будто король был похоронен вместе со всей своей свитой — скорее по варварскому, нежели языческому обычаю.

— Странным было то, — вмешался Грис Патерсон, зондируя почву вокруг себя, — что большинство тех костей были разломаны на части. На более крупных остались следы зубов, словно эти древние могилы были разрыты каким-то огромным животным, питающимся падалью.

— И тем не менее там не было ничего, что имело бы материальную ценность, — сказал Ватсон. — Но затем мистер Грис Патерсон нашел банку с монетами… как они называются?

— Кенты. Маленькие, грубо сделанные англо-саксонские серебряные пенни. На многих из них выгравировано имя короля Уффы, что подтверждает существование этой исторической личности. Вы представить себе не можете, как мы с Беатрис обрадовались этой поразительной находке, которая не стала последней. Мы обнаружили настоящие сокровища древнего короля — сотни золотых монет, многие из которых оказались византийскими, отчеканенными во время правления Юстиниана Великого и его преемников. Нечего и говорить, что они высоко ценятся на рынке, а для науки вообще бесценны, ведь они свидетельствуют о наличии торговых связей между англо-саксонской Англией и Востоком, о чем раньше и не подозревали.

— Вот тогда все и пошло наперекосяк, — сказал Ватсон.

Грис Патерсон проворчал что-то, вытаскивая свой прут из земли.

— Начали происходить странные вещи. Наши рабочие — они, естественно, не были местными жителями, а приехали из отдаленных районов, прознав о хорошем заработке, — стали слышать странные звуки. Сначала я заверял их, что это ветер задувает в какое-то отверстие, и получается звук, как будто кто-то дует в бутылку. Но они настаивали, что это не так. Эти звуки доносились из-под земли. Похоже на «оулин» и «уайлин», а также «гнашин, о большие зубы!», как описал это наш прораб.

— Казалось, что легендарные призраки, изводившие короля Уффу, воскресли, — сказал Ватсон. Его прут застрял. Я помог ему его вытащить.

— Но мистер Холмс не поверил мне, — произнес Грис Патерсон, — даже после того, как погиб рабочий.

— Один из рабочих был убит ночью — он охранял территорию, — продолжил Ватсон. — Друзья нашли его утром ужасно искалеченным. Боюсь, что остальные оказались не столь солидарны, как подданные короля Уффы. Они бросились бежать, но двое так и не добрались до деревни. Они исчезли прямо среди белого дня. Холмс решил, что их засосала трясина. Кроме того, такие детали, как не принадлежавший убитому отпечаток ноги, сигаретные окурки, тогда как этот рабочий курил трубку, и другие подобные мелочи убедили Холмса, что кто-то пытается всех напугать и пошел на убийство, чтобы заполучить сокровище.

— Я знаю, что только мистер Шерлок Холмс может помочь нам, — сказал Грис Патерсон, — неважно, речь идет о сверхъестественном или нет. Этой ночью, когда мы изучали чертежи недавно открытых нами подземных лабиринтов, Беатрис вышла с фонарем подышать свежим воздухом… фонарь освещал лишь ограниченное пространство… и была похищена, как вы видели, сэр, то ли каким-то злодеем, то ли драконом, толи еще кем-то…

Вдруг Холмс закричал:

— Ватсон! Идите сюда! Я нашел!

Мы все поспешили к стоявшему на коленях сыщику. Он легко проткнул прутом землю, вытащил его и воткнул снова, на этот раз немного сильнее, исследуя полое пространство под слоем земли.

— Тайный ход, как я и предполагал, — сказал Холмс. — Теперь если бы еще найти вход…

Грис Патерсон был слишком взволнован и изо всех сил воткнул свой прут в землю, словно в его руках был гарпун. Должно быть, он зацепил что-то, потому что земля под ним, Холмсом и Ватсоном расступилась. И они втроем провалились в темноту, оставив меня на холме одного.

Я так растерялся, что сразу решил, что их всех проглотил дракон. Но потом я одумался, направил свой фонарь в открывшуюся дыру и увидел, что мои товарищи целы и невредимы — они стояли на ногах, отряхивая себя. Холмс зажег один из фонарей. В свете его и моего фонарей стали видны несколько боковых ходов — это был подземный лабиринт.

— Оставайтесь здесь и смотрите по сторонам, — попросил меня Холмс. — Мы скоро вернемся с ответом на эту загадку.

И, подобно древнему герою, он уверенно повел свое войско в темноту, а я еще долго их ожидал, пока, наконец, это дело не разрешилось.

На этом месте Активист сделал паузу и глотнул виски. Он откинулся на спинку кресла и, казалось, готов был уснуть.

— Но-но! — пробормотал Скептик. — Вы не можете закончить свой рассказ на этом!

— Ах, Холмс проделал все безупречно. В центре лабиринта находился отсек, в котором похититель держал Беатрис Грис Патерсон. К счастью, она не пострадала, всего пара ушибов и небольшой порез на лбу после борьбы с тем подлецом. Им оказался давний конкурент по бизнесу отца Гриса Патерсона, который обанкротился, судя по всему, из-за своей некомпетентности, а не из-за действий старшего Гриса Патерсона. Парень по имени Пондерби…

— Эй, бьюсь об заклад, он точно был дебил! — Невежа снова похлопал себя по бедру, громко смеясь своей шутке, которую никто не оценил. Неприлично причмокивая, он сделал пару глотков виски, а официант аккуратно, но решительно забрал у него оставшийся напиток. Через секунду Невежа уже похрапывал к несказанному облегчению всех присутствующих. (Я рад сообщить, что этот парень уже не является членом нашего клуба, он перешел в «Трутни».)

Наш рассказчик терпеливо дождался тишины.

— Вообще-то Пондерби был мертв и ужасно изувечен, словно его атаковал тигр. Миссис Грис Патерсон сквозь рыдания говорила что-то об огромном когте, появившемся из темноты. Ватсон рассказал мне все это позже. Согласно его диагнозу, с которым согласились Холмс и Грис Патерсон, у женщины случилась истерика и, возможно, галлюцинации из-за удара головой.

В общем, на этом расследование закончилось. Оставшиеся артефакты были извлечены из недр того холма и переданы в соответствующие инстанции. Загадка была решена, хоть и не так искусно, как хотелось бы Холмсу. Он не мог успокоиться из-за смерти Пондерби. Поэтому он не разрешил Ватсону опубликовать отчет о приключениях Грисов Патерсонов на острове Уффа.

Теперь Активист откинулся на спинку кресла, словно продолжая дразнить своего противника Скептика. Он допил свой виски, и официант без слов принес ему еще один стакан.

В комнате было тихо, слышалось лишь размеренное похрапывание Невежи.

— Это абсурд, — наконец нарушил тишину Скептик. — Весь этот вздор о короле Уффе и драконе…

— Вы можете прочесть об этом в «Англо-саксонских хрониках».

— Мне они не попадались.

— Этого нет в официальной версии, естественно, — это не печатали для массового читателя.

Кто-то хихикнул. Активист и Скептик весьма толерантно относились друг к другу, но по сути это были два скорпиона в одной банке, готовые драться насмерть.

— И все же это не похоже на конец, — слабо произнес Скептик. — А вообще это сказка какая-то, право же.

— А разве я сказал, что это конец?

Активист глотнул виски и продолжил:

— Все, о чем я вам рассказал, даже о событиях далекого прошлого, — чистая правда. Это факты из самых достоверных источников.

— И что же это за источники? — засомневался Скептик.

— Слово самого короля Уффы. Пока я стоял в темноте, весь дрожа, и смотрел по сторонам, как велел мне Шерлок Холмс, моей руки вдруг коснулось что-то холодное и металлическое. Я обернулся и нос к носу столкнулся с призраком саксонского короля. Он был измучен, с безумным взглядом; именно таким он предстал пред лицом смерти. Его гневный взгляд и шлем с отверстиями производили впечатление дьявольской маски.

Он заговорил на языке, на котором говорили в его время, но, к счастью, я достаточно хорошо знаком со старым английским, чтобы понять суть сказанного им.

Его не волновали сокровища. Ведь золото не в ходу у тех, кто ушел в мир иной. Он даже не расстраивался по поводу своей судьбы, ведь теперь он был рядом со своей любимой королевой в какой-то мрачной преисподней.

Но что его на самом деле беспокоило, так это раздражающее шипение, рычание и скрежет зубов дракона. Тот все еще появлялся на холме Уффы, жадно и громко заглатывая непрошеных гостей, так что королю и его жене не было покоя. Он хотел избавиться только от этого. Он начал объяснять, как колдунья выгравировала изображение дракона на тарелке из слоновой кости и спрятала ее внутри холма. Если эта тарелка разобьется, то дракон исчезнет.

— Вы хотите сказать, что дракон таки существует? — спросил я, и мне стало жутко.

— Он просто указал мне направление. Я обернулся. Из болота поднялось мерзкое, мокрое, немного светящееся существо, испускающее холодный дым, его глаза были словно тусклые красные звезды. Это был тот самый дракон, который поглотил королевскую свиту и королеву Гротвильду и наверняка убил еще и Понтерби. Он наклонился ко мне. Его неровные крылья, с помощью которых невозможно летать, издавали звук, похожий на трепещущую на ветру палатку. Его голос был подобен реву урагана.

Король предложил мне свой щит и меч, но они были ржавыми, и я видел, что они непригодны для битвы. Для начала я с силой бросил в дракона один из прутов. Монстр пришел в ярость и завыл — прут вонзился в его лицо, как игла. Затем я продолжил борьбу с помощью палки, с которой шел сюда, и тоже не ударил в грязь лицом — я колол его в нос снова и снова, как поступает дрессировщик с неуправляемым медведем. Я знал, что Холмсу, Ватсону и Грису Патерсону грозит ужасная опасность, и единственное, что мне оставалось, — это заманить дракона в трясину, поскольку была надежда, что его засосет быстрее, чем меня.

Поэтому я снова ударил его по носу, закричал и посветил ему в глаза своим фонарем. Затем я побежал к краю холма Уффы, где надеялся найти тропинку. Но в темноте я все перепутал. Меня сразу же затянуло в песок вместе с палкой и фонарем. Я схватился за куст и через несколько минут смог бы выбраться, но дракон уже был рядом, и я понял, что это конец.

И тут вдруг, как по волшебству и как совсем недавно случилось с миссис Грис Патерсон, дракон растворился в воздухе.

— Как удобно! — бросил Скептик. — Волшебство.

— Именно так все и выглядело, но Холмс говорил нам, что на самом деле все не так, как может показаться на первый взгляд. В недрах холма действительно была спрятана тарелка из слоновой кости, диаметром примерно в четыре дюйма, с грубо выгравированным силуэтом дракона. Сейчас она находится в британском музее.

— Никогда не видел ее там.

— Ее не выставляют на всеобщее обозрение из-за плохого состояния, но она хранится там, в ящике, разбитая пополам, потому что величайший, лучший в мире частный сыщик неосторожно наступил на нее. Смотритель музея — мой старый приятель. Однажды он показал ее мне.

Скептик был повержен, его перехитрили и заткнули за пояс. Остальные, как мне кажется, были удовлетворены. Но неумолимый противник Активиста схватился за последнюю соломинку.

— Мне хотелось бы узнать, — сказал он, — что вы делали на болоте в ту ночь. Это довольно-таки удивительное совпадение, согласитесь. Что у вас было за дело, о котором вы впоследствии забыли?

Активист сделал глоток и замер. В глазах Скептика засиял злой триумфальный огонек.

Активист опустил свой стакан.

— Я искал Лосося Мудрости. С древнейших времен британцы верили в вечную рыбу, источник мудрости и, согласно легендам, хранительницу всего, что было на этом острове. Когда святой Августин Кентерберийский пришел проповедовать Евангелие язычникам саксонцам, он знал, что, если он хотел добиться успеха, сначала ему нужно было обратить в веру эту рыбу. В его дневниках есть некоторые подсказки, по которым я догадался, где он ее нашел.

— Что-то я такого не читал…

Мы не обратили внимания на слова Скептика. Активист скромно продолжил:

— Я оказался там в ту ночь, потому что, как и Грис Патерсон, был так воодушевлен моим открытием, что не мог позволить никому другому опередить меня. Лосось тоже был там. Я не дошел всего каких-то десяти ярдов до пруда, в котором он обитал. Ведь меня засосали зыбучие пески и настиг дракон. Дракон увидел рыбу и на секунду замер, и этого было достаточно, чтобы Холмс случайно спас мне жизнь. Дракон моментально проглотил рыбу, как закуску перед основным блюдом, которым должен был стать я. А потом, естественно, дракон растворился. Но рыба исчезла, и все мои усилия оказались напрасными. Думаю, вы согласитесь, что добропорядочность английской расы уменьшается примерно с тех пор, как этой рыбы не стало.

Он указал на продолжавшего храпеть Невежу, и даже Скептик не смог возразить ему.

Он поднял свой стакан:

— Официант! Еще виски!

Приключения Риколетти и его противной жены

«Роберта Рогоу» (приписывается П. Г. Вудхаусу)

В бухгалтерской книге мистера Р. указано: «Риколетти — 6000 фунтов стерлингов — П. Г. В.». Этот намек на национальность автора, так же как и общий тон получившейся новеллы, указывают на то, что она принадлежит перу П. Г. Вудхауса (1881–1915), британского комедиографа, наиболее известного своими романами о Дживсе. Несмотря на присутствие фиктивного мажордома, говорят, что мистер Р. остался вполне доволен этим рассказом о Холмсе, который появился благодаря его деньгам. — Дж. А. Ф.

* * *

Ноябрьские туманы предельно сгустились в ту особую ночь 1890 года, и те из моих пациентов, у кого не было простуды, страдали плевритом. Я шел по Бейкер-Стрит, увидел свет в окне моего друга Холмса, и мысль о густом роме или, по меньшей мере, горячем чае — на самом деле мне было все равно, что будет этим горячим, — заставила меня позвонить в дверь и войти прежде, чем я успел назвать свое имя.

Холмс наигрывал что-то неопределенное на своей скрипке, глядя на огонь в камине. В первый момент мне показалось, что он снова под воздействием кокаина. Затем я увидел распечатанный конверт, лежавший напротив фотографии Ирен Адлер.

— О! Что это? — спросил я.

— Приглашение на охоту в резиденцию графа Даксбари, — сказал Холмс. По его тону можно было подумать, что его пригласили на одну из знаменитых церемоний, проводившихся императором Нероном в Колизее, где гвоздем программы была схватка христиан со львами, и все ставки делались на львов.

— Один из ваших самых довольных заказчиков? — предположил я.

Вошла миссис Хадсон с чаем и лепешками, и я жадно набросился на еду. Лепешки миссис Хадсон достойны того, чтобы на них набрасываться.

Холмс бросил усталый взгляд на лепешки.

— Ватсон, — сказал он, — в этом мире есть места, куда я не хотел бы попасть снова. Дворец Даксбари — первый в списке таких мест.

Я обратил внимание на то, что тень ужаса пробежала по его лицу, когда он говорил, — это доказывало, что воспоминания настолько жуткие, что даже сама мысль об этом вызывала у него отвращение. Я думаю, что выгляжу так всякий раз, когда кто-нибудь упоминает об Афганистане.

— В любом случае, что бы там с вами ни произошло, это не могло быть настолько ужасным, — произнес я.

Холмс отложил скрипку и выпрямился в кресле.

— Кажется, я как-то упоминал дело о косолапом Риколетти…

— …и его жене, — закончил я.

— Его противной жене, — поправил меня Холмс, закрыв глаза.

Мне не терпелось узнать больше. Холмс открыл глаза и вздохнул.

— Единственное, на что можно списать испытанные мною во дворце Даксбари мучения и унижение, которому подвергли меня Риколетти и его противная жена, — так это на мой слишком юный возраст. Наверное. Правильнее было бы сказать, что я был неоперившимся птенцом. Вот так все и произошло…

— Вы должны понимать, — продолжил Холмс, — что все это случилось несколько лет назад, когда я еще учился в Оксфорде. Я провел летние каникулы со своим другом Виктором Тревором, но даже самые длинные каникулы когда-нибудь заканчиваются. Я вернулся в Лондон, чтобы подготовиться к учебе, и неделю, оставшуюся до осеннего триместра, жил у своего брата Майкрофта.

Мы приходили на ланч в клуб «Диоген» (который на тот момент мой брат только что нашел), и Майкрофт постоянно спрашивал меня о дальнейших планах, а я не мог сказать ему ничего конкретного.

Процесс обучения в Оксфорде был для меня весьма непривычен и даже непредсказуем, к тому же у меня почти не было приятелей, за исключением Виктора Тревора. Мне нравилось слушать лекции мистера Додгсона, но хотя его математические способности и тяга к загадкам вызывали восхищение, смущало то, что некоторые его увлечения были, сажем так, из области эзотерики. Будущее большинства оксфордских парней было уже заранее распланировано за них: либо церковь (священники), либо государственная служба (парламент, будь то палата лордов или общин). Я знал лишь одно: меня ничто из этого не привлекает. Мир Майкрофта мне не подходил.

И вот я плыл, словно облако, как сказал бы поэт, по Риджентс-парку в душный сентябрьский день — бездельничал перед началом первого триместра, и неожиданно столкнулся с лордом Пемберти, вернее, это он на своем велосипеде столкнулся со мной. Пемберти был одним из немногих людей в Оксфорде, кто мог узнать меня в Риджентс-парке, хотя в основном мы с ним встречались на боксерском ринге, где я его нокаутировал. Я предположил, что это столкновение — всего лишь расплата за то, что однажды я разбил нос этому наследнику графа Даксбари.

— Ты чего стоишь на моем пути… А! Это ты, Холмс!

Я посмотрел на него снизу вверх, лежа на вымощенной галькой тропе.

— Попей Пемберти?

— Мне ужасно жаль, приятель. Я думал, что могу уже отлично справляться с этой штукой…

— Тебе стоило попрактиковаться на нем, пока ты был в Париже, — сказал я, позволяя ему помочь мне подняться.

— Что? — Пемберти недоуменно уставился на меня.

— На нем французская маркировка. Насколько мне известно, эта модель еще не появлялась по эту сторону Канала. А еще в конце учебного года ты всем рассказывал, что твой отец едет в Париж и берет тебя с собой. Элементарно.

Я отряхнул свой пиджак и смерил Пемберти недовольным взглядом, как смотрит бедняк на человека со статусом. Филипп Олни, лорд Пемберти (известный в узких кругах как Попей), был одним из тех долговязых гибких ребят, кто успешно занимается греблей. Нос кнопкой (к нему я уже успел приложиться), круглые голубые глаза и полные розовые губы, зачастую надутые или искривленные в усмешке.

— Ну, — спросил я, — как Париж?

— Жарко, — угрюмо бросил Пемберти. Он повел велосипед по тропе, и я пошел рядом с ним. — Мой отец сошел с ума. Он взял на работу какого-то побитого молью итальянского шута и притащил его в Лондон, чтобы тот помог ему выбрать картины для поместья, которое его королевское высочество строит в Сандрингеме. Более того, он выделил этому парню комнату! А ко всему прочему еще и разрешил ему притащить во дворец Даксбари свою жену!

Мне все это казалось ставшей поговоркой бурей в стакане, и я готов был уже попрощаться с Пемберти, когда он произнес:

— Но с этой драгоценной парочкой явно что-то не так, Холмс. Слушай, ты умный парень. Почему бы тебе не зайти ко мне на чашку чая и не рассказать, что ты по этому поводу думаешь?

Должен признаться, я был польщен. В колледже у меня было две беды: я был на класс младше Пемберти и у моей семьи не было ни титула, ни богатства. Сегодня все эти социальные различия кажутся мне нелепыми, но тогда положение в обществе представлялось мне заманчивым. Я взял у Пемберти его лондонский адрес (дом в Мейфэре) и проводил его взглядом, наблюдая за тем, как он, виляя из стороны в сторону, уезжает на своем велосипеде.

В четыре часа я явился в дом Даксбари, одевшись соответствующим образом (спасибо Майкрофту, который тогда еще не был таким круглым). Дверь открыл лакей. За его спиной стоял сам лорд Даксбари, полный джентльмен лет пятидесяти, он был гораздо ниже и плотнее, чем его сын. Одет он был весьма неформально: зеленый вельветовый пиджак и вышитая турецкая шапочка. За лордом Даксбари маячил еще один человек, виден был только его тонкий силуэт в черном сюртуке с высоким воротником и в тщательно выглаженной белой рубашке. Когда эти двое расступились, мне удалось рассмотреть, что ноги у того мужчины кривые, из-за чего он хромал и ходил, опираясь на резную деревянную трость.

— Холмс! — с лестницы окликнул меня Пемберти. — Папа, это мистер Шерлок Холмс, мой друг из Оксфорда. Холмс, это мой отец, лорд Даксбари, и его, хм, друг Риколетти.

— Как поживаете? Enchante,[18] я уверен. Филипп рассказывал о вас много хорошего. Он говорит, что вы умный парень.

— Не знаю… — промямлил я.

Я прошел мимо больших коричневых пакетов с маркировкой на французском языке, Пемберти провел меня наверх, в гостиную, где уже был накрыт чайный столик.

— Холмс может рассказать о человеке все, просто посмотрев на него. — При этом Пемберти так зло покосился на Риколетти, что если бы тот не был занят намазыванием масла на маффин, то был бы испепелен в одно мгновение.

— Правда? — Лорд Даксбари сел на стул возле чайного столика и предложил мне последовать его примеру. — Что же вы можете сказать обо мне, а?

— Только то, что ваша поездка в Париж закончилась покупкой нескольких произведений искусства, которые ваш сын явно не одобряет, и что вы планируете увезти их отсюда. А еще подготавливаете себя к неприятной встрече у вас дома и ожидаете, что несколько человек согласятся погостить во дворце Даксбари, хоть они и не очень ладят друг с другом.

— Вот как? И что заставило вас сделать такие выводы?

— По голосу лорда Пемберти, когда он рассказывал мне о вашей поездке в Париж, я понял, что у него другие предпочтения в искусстве. Упомянутые картины находятся в коридоре, все еще завернутые в бумагу, что свидетельствует о том, что вы возвращаетесь с ними во дворец Даксбари. Здесь, в городе, у вас есть лакей и повар, но нет дворецкого и других слуг, значит, вы не планируете задерживаться здесь надолго. А что касается неприятной встречи, то вы выпили две чашки чая и съели три кекса, а на письменном столе лежат два письма, на одном из которых печать кембриджского университета, а на другом — печать герцога Саррея, который, насколько мне известно, приходится вам свекром. Также наша пресса не устает напоминать о том, что герцог Саррей более известен своими спортивными успехами, чем эрудицией. На приеме будут присутствовать представители кембриджского университета и семья Саррея, и это не совсем сочетаемая публика.

Риколетти захлопал в ладоши.

— Отлично, мистер Холмс. А что же вы можете сказать обо мне?

Мне не понравилось, как он посмотрел на меня, — это был своего рода вызов.

— Что вы все еще являетесь бонапартистом, несмотря на падение императора. Что когда-то вы были художником, но уже несколько лет не брались за кисть. Что вы работали в Лувре и еле сводили концы с концами, пока лорд Даксбари не вытащил вас оттуда и не привез в Англию.

— И почему вы сделали такие умозаключения, молодой человек? — с насмешкой спросил Риколетти.

— То, что вы когда-то были художником, доказывает слабый след, оставленный кистью на среднем пальце правой руки. Однако на ваших руках нет следов пигментов, значит, вы не рисовали уже некоторое время. О том, что вы бонапартист, свидетельствует кольцо с пчелой Бонапарта на вашем мизинце. То, что вы пережили тяжелые времена, доказывает заштопанный несколько раз на локтях пиджак, да и ваши туфли ремонтировались не единожды, о чем говорят разные оттенки кожи и высота ее краев над каблуком. Что же касается участия лорда Даксбари в вашей жизни… это, признаюсь, рассказал мне лорд Пемберти.

— А Лувр?

— Ну, что касается этого, должен сознаться, я рискнул предположить. Художник и приверженец императора нашел бы себе работу в самом престижном среди людей искусства заведении, то есть в Лувре.

— У вас могут появиться враги, молодой человек, если вы будете продолжать в том же духе, — прошипел Риколетти.

— Я делаю это только ради забавы… — начал было я.

— Папа, я же тебе говорил! — вмешался Пемберти. — Может быть, Холмс сможет разобраться с украденными из дворца вещами.

— Украденными? — переспросил я.

Лорд Даксбари выглядел смущенным.

— Пропало кое-что незначительное. Например, мои рубиновые запонки. Это был подарок его высочества Георга IV моей бабушке по случаю его восхождения на престол. Я их не носил, но они представляли огромную ценность для моей семьи.

— Пропали и другие вещи, — сказал Попей. — Жемчуг Джинни, доставшийся ей от дедушки Саррея. И те отвратительные фигурки из слоновой кости, присланные дядей Джеймсом из Китая.

— Японии, — поправил его лорд Даксбари. — На них еще была весьма необычная резьба. Некоторые люди коллекционируют такие.

— Но… я не понимаю, чем могу помочь. Это ведь, безусловно, дело полиции? Если к вам забрался вор…

— Ни в коем случае! — фыркнул лорд Даксбари. — Это же за городом, там нет грабителей.

— Понимаю. — И я действительно понял. Из этого следовало, что эти вещи мог взять либо кто-то из слуг, либо из членов семьи. В любом случае, полиция, как правильно заключил лорд Даксбари, была бы здесь de trop.[19]

— Итак, решено, — сказал Пемберти, стягивая меня со стула и выводя из гостиной в коридор. — Завтра ты можешь поехать с нами во дворец Даксбари на дневном поезде, мы приедем туда к пяти часам. Ты можешь остаться там на выходные, а твои коробки с вещами тем временем отправят в колледж. Такой умный парень, как ты, сможет во всем разобраться до воскресенья.

— Я попрошу, чтобы леди Даксбари приготовила еще одну комнату. О, кстати, мистер Холмс, вы были абсолютно правы насчет гостей, которые являются родственниками моей жены. Брат моей жены, лорд Сильвестр Варлей, гостит у нас этим лётом. А джентльмены из Кембриджа приедут на ужин в субботу и уедут в воскресенье, поэтому между ними не возникнет больших противоречий.

— И моя жена тоже в Даксбари, — сказал Риколетти. — Это будет веселый английский прием, правда?

Когда дверь за моей спиной закрылась, у меня было такое чувство, что меня обвели вокруг пальца. Попей явно ожидал, что я найду доказательства того, что Риколетти вор, и будет разочарован, если им окажется кто-то другой.

Вернувшись к Майкрофту, я спросил его:

— Что тебе известно о графе Даксбари?

От Майкрофта (а также из «Дебретс»[20]) я узнал, что первый граф получил титул от принца-регента в скором времени после Ватерлоо, но большую часть денег, дарованных его королевским высочеством, умудрился растратить. А еще известно, что у него была прелестная и кокетливая жена. Потратив почти все деньги и время на службу принцу и стране, первый граф умер в 1820 году, оставив титул своему старшему сыну, второму графу.

Второй граф женился на дочери богатого пивовара и сразу же произвел на свет «прямого и запасного наследников», как говорится, но на этом не остановился и родил третьего сына. Этот многообещающий юноша не пошел по стопам своих невежественных предшественников и в 1846 году перебрался в Париж, где, по-видимому, два года учился рисовать романтичных и ярких цыган на фоне унылых пейзажей. Он и остался бы там, будучи посредственным художником с хорошими связями, но судьба распорядилась иначе, а мы знаем, что с судьбой не поспоришь. В 1848 году один из сыновей Даксбари погиб во время охоты на лис, а второго разорвали на части аборигены Индии, куда он попал благодаря связям родственников матери, имеющих вес в Ост-Индской компании.

Великодушный Уильям Олни унаследовал графство, женился и благодаря свекру, герцогу Саррею, получил особые королевские полномочия. Попей Пемберти стал результатом объединения семейств Саррей и Даксбари. Ранее упомянутый дядя Сильвестр был младшим сыном графа; по словам Майкрофта, он большую часть времени проводил, болтаясь между поместьями, если не отправлялся на поиски богатых наследниц.

Все это дало мне обильную пищу для размышлений, в то время как мы с Пемберти неслись в грохочущем поезде мимо сельских пейзажей навстречу Судьбе, хотя никто из нас тогда этого не осознавал.

На станции, как и было обещано, нас ожидал экипаж. Кучер взглянул на мой чемодан, как домашний кот на жалкие объедки, оставленные у двери. Лорд Даксбари и Риколетти церемонно уселись в экипаж, а мы с Пемберти забрались наверх и пристроились возле презренных французских картин.

После часовой тряски мы въехали в ворота дворца Даксбари. Я успел насладиться видом этого поразительного здания в лучах вечернего солнца. Я ожидал, что графская резиденция окажется древним, покрытым мхом строением, но не учел, что титул был получен не так давно. Дворец Даксбари был наградой двух королевских покровителей. Своим внешним видом он был обязан принцу-регенту и его любимым архитекторам, а к его интерьеру приложила руку супруга принца, и это противостояние регента и его супруги вылилось в наглядный кошмар.

Планировку дворца Даксбари можно было бы сравнить с гантелью: большая часть комнат находилась в той части здания, которая тянулась от центрального купола к закругленным крыльям. Позже, зайдя внутрь, я понял, что этот центральный купол был фокусом дома. Личные комнаты, включая спальни и маленькую гостиную графини, располагались наверху; столовая, комната для завтраков и огромная гостиная находились в передней части здания. Там же находился кабинет его светлости и библиотека, которые были расположены в конце коридора. До меня донеслись робкие звуки мелодии, исполняемой на пианино. Низко поклонившись, лакей проводил лорда Даксбари в дом. За ним двинулись мы с Пемберти, а за нами шел прихрамывая Риколетти.

Внутри ужас противостояния вкусов принца-регента и его супруги поразил меня, как огненная стрела. Коридор был оклеен золотисто-зелеными обоями и освещался деревянными резными канделябрами. Тяжелые резные стулья стояли в пролетах между комнатами. На стенах возле танцевального зала и биллиардной висели картины, как и в конце каждого коридора.

Нас с Пемберти поприветствовал дворецкий, который приподнял брови, окидывая взглядом мой поношенный костюм, потертые ботинки и шляпу устаревшего фасона.

— Я приготовлю для мистера Холмса зеленую спальню, — высокомерно произнес Ривз. — Лорд Сильвестр в настоящее время занимает красную спальню, а миссис Риколетти — желтую комнату. Мистер Риколетти может занять голубую комнату.

Это был образцовый дворецкий, могу вам доложить, о чем свидетельствовала его лысина, окруженная благородными сединами, вытянутое меланхоличное лицо с бакенбардами, которым мог бы позавидовать даже кентерберийский архиепископ, а также важный и решительный вид. И что бы ни учудил юный хозяин, приведи он дворового щенка или простоватого друга-студента, этот дворецкий справится со всем.

Пемберти не стал ждать, а сразу же потащил меня в огромную гостиную, где под неусыпным присмотром разодетой перезрелой женщины неопределенного возраста играла на пианино леди Джиневра Олни (ей было семнадцать лет).

— Нет, нет, нет, мисс Олни, — остановила свою подопечную женщина. — Здесь должна быть соль, а не ля.

— Привет, Джинни! — поприветствовал сестру Пемберти. — Это мой друг Холмс. Холмс, это моя сестра. И миссис Риколетти.

Оказалось, что у этого неприятного Риколетти была еще более неприятная жена. За исключением подозрительно черных волос и исходящего от нее запаха, я не нашел в ней ничего такого уж омерзительного. Таких, как она, вы встречаете каждый день, прогуливаясь по Бонд-стрит. Однако для вас было бы неожиданностью встретить ее в одной из комнат дворца Даксбари.

Она жеманно улыбнулась и попыталась продолжить прерванный урок, поглядывая на нас с Пемберти своими близко поставленными черными глазами.

— О, пожалуй, я больше не буду заниматься, — объявила леди Джиневра. — Кажется, я слышала, как вернулись мама с дядей Сильвестром. Мама любит охоту, — объяснила она.

Я хорошо запомнил эту фразу. Она объясняла многое в семействе Даксбари.

Миссис Риколетти пожала плечами. Судя по всему, она уже привыкла к дерзкому поведению леди Джиневры.

— Как пожелаете, моя дорогая, но вам стоило бы хоть немного научиться играть. Тогда вы производили бы лучшее впечатление.

— Когда мы вернемся в Лондон, мне не нужно будет играть, — надула губки леди Джиневра.

— А как вы полагаете, мистер Холмс? Разве не должна леди демонстрировать свое умение играть на пианино? — Миссис Риколетти достала огромный веер и посмотрела на меня поверх него.

Пемберти собирался что-то сказать, но наш разговор прервали громкие крики и приветствия, доносившиеся из холла. Купол создавал эффект эха, усиливая каждый звук. В гостиную вошли бесстрашные нимроды, оставляя на ковре грязные следы. Леди Гертруда Даксбари и ее брат, лорд Сильвестр Варлей, стали громко рассказывать всем о своих подвигах.

— Отличная пробежка, — объявил лорд Сильвестр, почти без сил падая в кресло. — У нас возникли некоторые трудности возле ручья, но мы в конце концов обнаружили следы…

Леди Даксбари наконец обратила внимание на своего старшего сына.

— О, вот и ты, Филипп! Это твой друг из колледжа? Давайте-ка на него посмотрим.

Я стал перед леди Даксбари. Теперь я понял, откуда у Пемберти такое телосложение. Леди Гертруда Даксбари была высокой и стройной, с такими же рыжеватыми волосами и вытаращенными голубыми глазами, как у ее сына. Одетая в костюм для верховой езды, сильно запачканный грязью, она расхаживала по гостиной, привлекая к себе всеобщее внимание. Что касается лорда Сильвестра, то он был лишь тенью своей старшей сестры: ниже, рыжее, с тонкими усами и бледно-голубыми глазами, которые, казалось, вообще были лишены блеска. Никто из них не обратил ни малейшего внимания на леди Джиневру и ее компаньонку. Леди Даксбари позвонила и попросила подать чай, а лорд Сильвестр осматривался в поисках чего-нибудь покрепче.

Пемберти пробормотал что-то о том, что намерен проводить меня в мою комнату и что мы оба уже собирались уходить, но тут вошли лорд Даксбари и Риколлетти, а следом за ними прошествовал Ривз с чайным подносом.

— Здравствуй, дорогая. Хорошо поохотились? — Лорд Даксбари поприветствовал свою жену, которая, казалось, действительно была рада видеть его.

Риколетти же, наоборот, был сдержан со своей женой. Она, в свою очередь, посмотрела на него, подняв бровь, и начала быстро обмахиваться веером.

— Приятно, что вы вернулись, Риколетти. — Миссис Риколетти махнула веером в сторону леди Джиневры. — Юная леди не делает успехов. Я не буду больше ее учить.

— Девочка должна уметь играть, — властно сказала леди Даксбари. — Ты согласен, Сильвестр?

Лорд Сильвестр не мог ответить, потому что в это время с аппетитом поглощал пирожное.

Миссис Риколетти решила рассердиться.

— Я согласилась научить ее только по просьбе моего дорогого Риколетти. Юная леди не музыкант. Большему я ее не научу. Риколетти, мы должны поговорить! С вашего позволения, леди Даксбари…

Графиня почти не обратила внимания на ее слова, будто это было тявканье охотничьей собаки. Вместо этого она обратилась к своему мужу:

— Лорд Даксбари, дом в Лондоне готов для проживания?

— Да, дорогая. Можешь брать Джиневру в Лондон, когда захочешь.

Лорд Даксбари взял пирожное, а Ривз подал ему чашку чая.

— Я бы не хотела уезжать до бала охотников, — заявила леди Даксбари. — Что за люди придут завтра на ужин?

— Господа из Кембриджа, любимая. Хотят посоветоваться насчет дизайна новой библиотеки, строящейся на деньги, оставленные графом Кавендишем. А также Хенли и леди Финтон с дочерью…

— Очередное поручение? — насмешливо бросил лорд Сильвестр.

— Ее высочество с удовольствием назначила меня, вспомнив мои старания во время возведения Хрустального дворца для супруги принца. Его королевское высочество всегда консультировался…

— Э… Мама, могу я представить моего друга, мистера Шерлока Холмса? — Пемберти решил сделать то, что уже давно следовало бы сделать.

Леди Даксбари окинула меня взглядом.

— Холмс? Я не знаю ни одного Холмса. Кто ваша родня?

— Мой отец родом из Йоркшира, я полагаю. А мама — родственница французского художника Верне. — Я сказал это для увлекающегося искусством графа.

— Верне? Никогда не встречался с ним лично, но он принадлежит к прошлому поколению. Я, естественно, был в Париже в сорок восьмом. Какое время! Да, Риколетти? Баррикады…

— Ерунда! — перебила его леди Даксбари. — Даксбари, ты прекрасно знаешь, что твой отец вместе с моим вытащили тебя оттуда задолго до настоящей опасности. Филипп, надеюсь, к ужину ты оденешься как положено. Джиневра, ты снова брала мою шкатулку с драгоценностями?

Леди Джиневра опустила чашку.

— Нет, мама.

— Ну, значит, кто-то брал. Пропала брошь Принни.

Все смолкли, даже Риколлети перестали бубнить.

— Вы уверены? — спросил лорд Пемберти.

— Конечно уверена. Я велела Анне достать ее, чтобы приколоть вечером к темно-синему бархату. Думала, что это снова Джиневра взяла. Выходит, что нет.

Пемберти подтолкнул меня вперед.

— Холмс прекрасно разбирается в таких вещах, мама. Если кто и сможет найти ее, так это он.

— Правда? — На этот раз леди Даксбари посмотрела на меня более внимательно.

— Ели вы опишете мне пропавшую вещь, возможно, я пойму, как ее найти, — сказал я.

— Брошь. Серебряная булавка в форме страусовых перьев, как на эмблеме принца Уэльского, украшенных двенадцатью маленькими бриллиантами изысканной огранки. Она была подарена первой леди Даксбари, моей бабушке, принцем-регентом во время визита его королевского высочества во дворец Даксбари, — пояснил лорд Даксбари. — Это фамильная драгоценность, которую может носить только графиня Даксбари, она переходит из поколения в поколение. Моя мама передала ее леди Даксбари в день нашей свадьбы.

— И где вы ее обычно хранили? — спросил я.

— В моей шкатулке с драгоценностями вместе с другими украшениями.

— А кто имеет доступ к вашей шкатулке?

Леди Даксбари смерила меня негодующим взглядом.

— Моя горничная Анна, которая со мной уже десять лет. Ей дали отличные рекомендации в замке Саррей. Моя дочь Джиневра, которая периодически любит разглядывать украшения.

— Больше никто?

— Конечно нет! — пренебрежительно ответила леди Даксбари.

— Разрешите мне осмотреть вашу комнату, леди Даксбари? — спросил я.

— Ах, молодой человек, — жеманно произнесла миссис Риколетти, — вы не настолько молоды и не достаточно зрелы, чтобы получить доступ в женский будуар.

Леди Даксбари метнула на нее ядовитый взгляд.

— Я сама осмотрю свою комнату. Скоро пора будет одеваться к ужину. Даксбари, я хочу поговорить с тобой наедине. Остальные могут идти.

Все это было похоже на роспуск свиты королевой. Я залпом допил свой чай и последовал за Пемберти в холл.

— Мне нужно исследовать в комнате запах крема, — сказал я ему.

— После ужина, — ответил он. — Я попрошу Джинни сыграть что-нибудь. Эта Риколетти называет себя учительницей музыки, подумать только!

— Она? — удивился я.

Пемберти скривился.

— Я не поверил отцу, когда он сообщил мне об этом, притащив эту парочку сюда. А теперь, Холмс, берись за дело. Скажи мне, что происходит.

Как мог я объяснить этому благовоспитанному болвану, что мне нужно больше доказательств, если уж на то пошло, прежде чем я смогу сказать, «что происходит».

— Я не читаю мысли, Пемберти. В настоящее время все, что я могу сказать тебе, — это что твой дядя безрассудный невежа, а еще я не могу понять, почему твоя мама разрешает своей дочери находиться в одной комнате с миссис Риколетти.

— Дядя Сильвестр всегда был деревенщиной, сколько я его помню, а мама не видит дальше головы своей лошади в сезон охоты, — проворчал Пемберти. — Тебе нужно раскопать что-нибудь еще.

Помню, что, когда я нокаутировал его на боксерском ринге, он не успокоился, пока не дал сдачи. За этой веселой наружностью скрывалась очень мстительная душа. Мое пребывание здесь нельзя было назвать приятным.

Все стало еще сложнее, когда я вошел в приготовленную для меня комнату. Ривз собственноручно выложил мой вечерний костюм, большую часть которого я одолжил у Тревора. Когда я посмотрел на Ривза, он властно поклонился, чем смутил меня.

— Я не мог не слышать, что вы расследуете исчезновение разных безделушек в этой резиденции, — серьезно произнес он.

— Ну, меня попросил Пемберти…

— Энтузиазм лорда Пемберти хорошо известен в этом доме. В любом случае, вам может понадобиться некоторая информация, которой мы, прислуга, сочтем за честь поделиться.

— Я должен осмотреть шкатулку с украшениями леди Даксбари, узнать, не был ли взломан замок, — сказал я.

Ривз кивнул.

— Мне нужно будет поговорить об этом с мисс Милсап, личной служанкой леди Даксбари, — произнес он.

— А еще мне нужно пробраться в другие спальни, — продолжил я. — Могу я поговорить с Анной Милсап?

— Конечно, но только после ужина. Сегодня никто не выходил из дворца Даксбари, могу вас в этом заверить, но если брошь вынесли отсюда раньше, то спешка уже ни к чему. Я разузнаю в комнате прислуги о передвижениях гостей и членов семьи на прошлой неделе. Желаю вам удачи, мистер Холмс.

— Вы очень добры, м-м, Ривз, — сказал я.

— Вовсе нет. Просто мисс Анна Милсап — дочь брата мужа моей сестры. Фактически моя племянница. Не могу поверить, что она может что-то украсть у своей хозяйки. Еще ни разу подозрение не запятнало никого из моей семьи.

— Верю, — отозвался я. — Единственная проблема — леди Даксбари ни за что не желает пускать меня в свою комнату. Как прикажете мне найти эту брошь?

— Наблюдения и логические выводы, а еще анализ деталей, мистер Холмс. Если исключить невозможное, то что бы ни осталось, каким бы невероятным это ни выглядело, оно должно оказаться истиной. Ваше счастье, что вы посторонний человек в этом доме, а не особо близкий друг мистера Филиппа. Из ваших уст лорд Даксбари воспримет плохие новости гораздо легче.

— Какие плохие новости?

— Боюсь, что доверие лорда Даксбари к мистеру Риколетти неоправданно. — Ривз выглядел более печальным, чем обычно. — Я наслышан о домах, где позволительны странные поступки. Но это не дозволено во дворце Даксбари. Однако я слышал голос миссис Риколетти в восточном крыле, там, где находятся комнаты джентльменов.

— Ничего странного, ведь комната мистера Риколетти тоже находится в восточном крыле. Замужняя дама имеет право, м-м, приходить к своему мужу.

— Несомненно, — сказал Ривз. — Между прочим, рубиновые запонки лорда Даксбари еще на прошлой неделе были у него, как сказал мистер Дарлинг, камердинер его светлости. А сейчас их нет в шкатулочке с драгоценностями. Визит лорда Даксбари в столицу был очень коротким для того, чтобы привести дом в надлежащее состояние. — Он насторожился, словно услышал что-то подозрительное. — Я должен проследить за ужином. Вы производите впечатление находчивого молодого человека, — сказал Ривз. — Уверен, у вас получится. Могу добавить от лица прислуги, что, если вы снимете подозрения со слуг, мы простим вам поклоны.[21]

С этой парфянской фразой он вышел из комнаты, оставив меня наедине со своими мыслями, которые вертелись в голове, как крылья мельницы.

Я едва успел собраться, как звук колокольчика позвал всех на ужин. На пятерых мужчин приходилось всего лишь три женщины, так что не получилось рассадить всех равномерно. Мы с Попей сидели по центру, друг напротив друга, лорд Сильвестр сидел возле своей сестры, а Риколетти — возле графа. Пемберти, как я уже сказал, сидел напротив меня, а я — между леди Джиневрой и миссис Риколетти.

По настоянию леди Даксбари все были одеты соответствующим образом. Леди Джиневра надела, как и подобает дебютантке, кружевное розовое платье, на леди Даксбари был наряд из темно-синего бархата, а на миссис Риколетти — золотисто-красное платье с глубоким вырезом, щедро украшенное бриллиантами.

Наверное, ужин был вкуснейшим, но я не смог ничего попробовать. Мое внимание было распределено между леди Джиневрой, которая не переставая щебетала о своем предстоящем выходе в свет, и миссис Риколетти, чьи несравненные достоинства так и норовили высвободиться из тесных оков. Риколетти сердито поглядывал на нее через стол, а на меня через этот же стол смотрел Пемберти, поэтому я старался отводить глаза от аппетитных блюд передо мной.

Не могу сказать, о чем беседовали за ужином. Воспоминание о почти выпрыгивающей из своего декольте миссис Риколетти затмило все остальное. Леди Даксбари не обращала внимания на это, она полностью сосредоточилась на брате и дочери. Сидевшие с другой стороны стола граф и Риколетти обсуждали искусство и Париж. Очевидно, так на самом деле и распределялись отношения в этом доме.

Наконец леди Даксбари решила заметить мое присутствие.

— Холмс! — обратилась она ко мне. — Как продвигается ваше расследование?

— У меня пока еще не было возможности проводить расследование, — ответил я. — Меня смущает происхождение вора. Брошь была дорогой?

— Камни на ней — бриллианты, — напомнил лорд Даксбари. — Но подлинная ее ценность связана с историческими событиями. Это имеет отношение к его королевскому высочеству.

— Значит, о ней станет известно коллекционерам?

— Незамедлительно, — проговорил лорд Даксбари.

— Насколько дорогие на ней камни сами по себе?

— Наверное, они стоят несколько сотен фунтов, — пожав плечами, ответил лорд Даксбари.

— Интересно получается, — заметил я. — Зачем кому-то красть украшение, которое невозможно продать целиком, а если разломать его, то останется всего ничего? Оно всегда лежало в вашей шкатулке, леди Даксбари?

— Естественно. Это была красивая маленькая брошь, я ее часто носила.

— А когда это было в последний раз? — спросил я.

Леди Даксбари задумалась, а в это время слуги убирали тарелки и подавали десерт — торт.

— Это было в прошлом месяце, на открытом приеме в Королевской академии? — спросила она у графа.

— Там присутствовал его королевское высочество. Мне казалось, что брошь была там уместна. Я состою в комитете, — объяснил лорд Даксбари. — Принц Уэльский согласился с некоторыми моими предложениями относительно его поместья в Сандрингеме.

— Вокруг его высочества столько шума! — решительно продолжила леди Даксбари. — Хотя он участвует в скачках. Хорошо разбирается в лошадях. — За это леди Даксбари, вероятно, многое могла простить.

Десерт унесли, и дамы вышли. Мне удалось получше разглядеть Риколетти, который потягивал портвейн и отказался от предложенной сигары. У него было осунувшееся лицо, словно косолапость причиняла ему боль. Уже через несколько минут он извинился и ушел.

— Бедняга! — вздохнул лорд Даксбари. — Ему пришлось уйти из Лувра, когда к власти пришла Коммуна.

— Друг юности? — догадался я.

— Не могу найти ему подходящую должность, — посетовал лорд. — На Монмартре было столько хороших парней! Тогда это была деревня, знаете ли. Те еще были деньки… Mais ou sotil les neiges… — вздохнул он, задумчиво глядя на резную мебель перед собой.

Пемберти посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Ну вот, ты его зацепил».

— Как получилось, что вы встретились с ним вновь? — спросил я, стараясь вывести его из задумчивости.

— О, это интересно! Сильвестр, ты помнишь, как представил меня Риколетти в Париже? Или это было на скачках в Довиле?

Лорд Сильвестр неловко заерзал на стуле и быстро допил свой портвейн.

— Плохо помню Довиль. Только то, что проиграл там кучу денег. Как всегда. — Он налил себе еще портвейна.

Пемберти посмотрел на меня, сузив глаза, как смотрят на тех, кто не выкладывается на все сто процентов.

— Может, присоединимся к дамам? — поднимаясь, предложил Даксбари. — И, Холмс, я хочу показать вам некоторые картины. Мой дедушка был знатоком в этом деле, почти как принц-регент, у нас даже есть несколько работ, связанных с нашим королевским покровителем. Его королевское высочество и супруга принца были так любезны, что отметили некоторые наши приобретения. Хочу услышать ваше мнение по поводу новых картин. Предупреждаю: некоторые из них опережают время.

Я проследовал за старшим лордом в гостиную, где леди Даксбари слушала игру своей дочери с таким критичным видом, какой напускают на себя люди, выбирающие новые обои. Из дальнего угла подошла миссис Риколетти, вся такая блестящая и яркая.

— Моя жена известный музыкант, — заявил Риколетти.

— О, так может быть она нам сыграет? — быстро нашелся Пемберти.

Нужно отдать ей должное, миссис Риколети оказалась приличным музыкантом, она чисто, если не сказать профессионально, сыграла сонату. А тем временем лорд Даксбари отвел меня в сторону, решив, что я тоже принадлежу к миру искусства, и показал небольшие египетские вазы, китайские фарфоровые статуэтки и покрытые эмалью шкатулки с изображением принца-регента. Затем он достал вызвавшие недовольство сына картины, недавно привезенные из Парижа.

Я понял, почему Попей счел их странными. Большинство картин представляли собой просто мазки красок по холсту; сочетание голубого, зеленого и фиолетового шокировало. Риколетти стоял за графом и комментировал, Попей Пемберти сердито смотрел на картины, а миссис Риколетти вообще отошла и начала что-то наигрывать на пианино. Это был не самый плодотворный вечер в моей жизни, но из-за леди Даксбари я так и не смог выйти из гостиной, чтобы поискать пропавшую брошь.

Подали чай, а после чая Пемберти потащил меня в бильярдную в конце коридора.

— Ну? Что ты думаешь теперь? — потребовал он отчета.

— А на что ты рассчитываешь? — задал я встречный вопрос. — Брошь еще должна быть здесь. После нашего приезда из дома никто не выходил, насколько мне известно. Мне нужно будет осмотреть здесь все. Когда ты говорил, что привез меня сюда, чтобы я нашел вора, как ты себе это представлял? Мне казалось, ты хотел, чтобы я был осторожным!

— Не переводи стрелки на меня! Здесь все обо всем знают, — угрюмо произнес Пемберти.

— В доме миллион мест, куда можно спрятать маленькую вещицу вроде брошки. Вазы, шкатулки с нюхательным табаком, разные дивные штуковины в кабинетах, антиквариат и тому подобное… — У меня не нашлось слов из-за невероятных масштабов этого задания. — Я должен все посмотреть!

Пемберти потер нос.

— Мама с дядей Сильвестром обычно выезжают на охоту рано утром, — сказал он. — Отец иногда гуляет в саду с Риколетти.

— А твоя сестра и ее гувернантка?

— Миссис Риколетти не ее гувернантка. У нее была одна до шестнадцати лет, но бедняжка умерла. Риколетти представил свою жену нашему отцу в Париже. Нас поставили перед фактом, что эта пара поживет здесь летом. Отец сказал, что Джиневра может подтянуть свой французский с миссис Риколетти, мама в то время была занята новыми жеребцами… Мама любит охоту.

— Хорошо, ты можешь вытащить их из дома на какое-то время, чтобы я мог обыскать их комнаты?

Пемберти почесал затылок.

— Я придумаю что-нибудь. Послушай, Холмс, я рассчитываю на тебя. Этот Риколетти вцепился в отца как чертова пиявка, а в его жене вообще есть что-то отталкивающее. Ты должен откопать что-нибудь на них!

— Но… — Насколько мне было известно, копать было нечего! Может, Риколетти и его жена и были неприятные особы, но не было никаких доказательств, что они воры. И как я мог сказать отцу пригласившего меня в гости, что его закадычный друг ворует фамильные драгоценности?

В ту ночь мне не спалось, я ворочался на моей роскошной кровати до самого рассвета, прислушиваясь к звукам в доме. Только я стал засыпать, как по коридорам начали сновать туда-сюда слуги, разнося горячую воду к дверям комнат мужчин, чтобы те могли побриться. Размеренно шагал, очевидно, Ривз. Затем послышались неуклюжие шаги лакея и чуть позже — шаги других мужчин, возможно, камердинеров лорда Даксбари и лорда Сильвестра, которые шли разбудить своих хозяев. А в заключение послышались легкие быстрые шаги, звучавшие как-то «неправильно», хоть я так и не смог понять почему.

Я тоже побрился и спустился к завтраку, чтобы посмотреть, что семейство Даксбари приготовило для капризных гостей. Леди Даксбари была в своем репертуаре и готовилась к очередным скачкам.

— Скоро начнется охота на лис, — объявила она, перед ней стояла большая тарелка с яичницей с ветчиной. — Принимаются и новички. Хотите попробовать, мистер Холмс?

— Э-э… не сегодня, — нерешительно протянул я.

— Днем приедут доктор Мортон и мистер Дарвин, — сказал лорд Даксбари с конца стола. — У них есть некоторые интересные задумки, как можно реставрировать работы старых мастеров, а также как проверять подлинность картин. Вас может заинтересовать эта беседа, мистер Холмс.

— Несомненно.

— Ерунда! Это скучно до смерти, — махнула рукой леди Даксбари, словно желая отмахнуться от этих господ из Кембриджа. — Сильвестр, ты готов?

— Всегда к твоим услугам, Гертруда. — Лорд Сильвестр подскочил и побежал за своей сестрой, как хорошо обученная охотничья собака.

В комнату впорхнула леди Джиневра.

— Дядя Сильвестр уже ушел? — спросила она.

— Да, и все целы, — ответил ее брат.

— Вот бы он остановился где-нибудь в другом месте! — сказала леди Джиневра, накладывая еду на тарелку. — Дедушка не хочет, чтобы он возвращался в Саррей. Из-за того, что он играет в баккару. А он говорит, что в Лондоне в его квартире как раз идет ремонт.

— Что за чушь! — возмутился Пемберти. — Наверное, его выселили из-за того, что не платил за квартиру.

Лорд Даксбари поднял на них грустные глаза.

— Дети, помните: он любимый брат вашей мамы. Она расстроится, если у него будут неприятности.

Леди Джиневра явно намеревалась высказать свое мнение о дяде, но разговор резко оборвался, так как в комнату вошла чета Риколетти. Мистер Риколетти — как всегда, в черном, а миссис Риколетти — в узорчатом платье, украшенном несколькими брошками с камеями.

— Какой прекрасный день! — защебетала миссис Риколетти. — Леди Джиневра, нам с вами обязательно нужно прогуляться по саду. Мистер Холмс, не составите нам компанию?

— А… — Я с ужасом посмотрел на Пемберти. К счастью, он меня не подвел.

— Я обещал показать Холмсу библиотеку, — заявил Пемберти. — А после этого мы, может быть, сходим в деревню.

— Сейчас погода замечательная, но вы же знаете, что она переменчива в это время года, — сказал Риколетти. Он был более чем любезен. — Лорд Даксбари, вы не против, если я составлю компанию этим двум молодым людям в их литературных поисках?

Нам не оставалось ничего другого, кроме как позволить ему пойти с нами. Я переходил от одной безделушки к другой, осмотрел почти каждую антикварную вещь в кабинете, и все это под неусыпным оком Риколетти, который ходил за мной по пятам все утро. Когда леди Даксбари пришла перекусить в середине дня, его сменила миссис Риколетти, которая оказалась еще более цепкой, чем ее муж. Когда нас пригласили в гостиную пить чай, я совсем выдохся.

Как раз приехали джентльмены из Кембриджа, их провели в комнаты, чтобы они могли отдохнуть перед ужином. Мистер Дарвин — это не тот всем известный натуралист, но его не менее знаменитый сын. Профессор Мортон приехал с женой, чтобы познакомить ее с графом Даксбари. Никто из этих выдающихся людей не удостоил вниманием простого студента, к тому же из Оксфорда.

Леди Джиневра с сочувствием посмотрела на меня и протянула мне чашку чая.

— Вы уже нашли брошь Принни? — прошептала она.

— Внизу ее нет, — сказал я ей. — Я посмотрел везде, где можно было ее спрятать, и даже там, где ее невозможно спрятать. Здесь ее быть не может. Мне нужно поискать в спальнях.

— А вы не можете попросить об этом слуг? — небрежно бросила леди Джиневра.

— Если вор кто-то из них, то другие наверняка его прикроют, — пояснил я ей. — Вы сможете задержать семейство Риколетти внизу вечером, после ужина? Тогда я смог бы обыскать их комнаты.

— Вы действительно считаете, что это они? Вот здорово! — хихикнула леди Джиневра. — Меня всегда интересовало, чем Риколетти так привязал к себе папу.

— Джиневра, тебе пора одеваться к ужину! — прервала нас леди Даксбари.

Она окинула меня строгим взглядом, припасенным для чьих-то юных сыновей, которые будут флиртовать с ее дочерью, чтобы потом исчезнуть. Профессор и миссис Мортон чопорно сидели с чашками чая в руках, а мистер Дарвин в это время беседовал с лордом Даксбари. Ривз бросил на меня такой же испепеляющий взгляд, что и его хозяйка.

— Берег чист, мистер Холмс. Наверное, теперь вы можете осмотреть верхний этаж, прежде чем наши гости разойдутся, чтобы одеться к ужину, — пробормотал он.

Похоже, момент был как нельзя более подходящий. Я воспользовался временным затишьем и устремился к главной лестнице, чтобы начать поиски. Наверху все спальни были расположены в ряд: комнаты мужчин справа от лестницы, а женщин — слева. Пространство между ними было занято огромным куполом.

Меня вполне можно было обвинить в незаконном проникновении. Я толкнул первую же дверь, это оказалась спальня самого лорда Даксбари. Но здесь меня встретил лакей лорда; нахмурившись, он заявил, что его светлость не станет прятать свои собственные драгоценности.

Следующую комнату занимал лорд Сильвестр. Я почувствовал сильный запах его средства для волос, смешанный с каким-то другим неприятным запахом, который я не мог определить, но только я начал осматривать туалетный столик, как в коридоре послышались шаги, те же, что так озадачили меня утром. Я прислушался, затем выглянул в коридор, но все двери были закрыты. Звук шагов поднимающихся по лестнице людей заставил меня выйти из комнаты лорда Сильвестра. В коридоре я встретил лорда Даксбари и его почтенных гостей.

— А, Холмс! Джентльмены, это тот молодой человек, о котором я вам говорил, студент Другого заведения.

Я поклонился как можно почтительнее и выдавил слабую улыбку. Я чувствовал себя как ребенок, уличенный в воровстве конфет. Уже потеряв надежду, я вернулся в свою комнату, но здесь меня поджидал Ривз.

— Я так полагаю, у вас ничего не получилось, — злобно произнес дворецкий. — Вам была предоставлена полная свобода действий, мистер Холмс. Мы ожидали от вас большего.

— Я не могу продолжать, — запротестовал я.

— Наблюдение и логические выводы, — напомнил мне Ривз. — Вот метод, мистер Холмс. — С этими словами он удалился.

Замечательно! Я постарался вспомнить, что я видел, чтобы сделать из этого какие-то выводы. Риколетти здесь здорово устроился, это правда, но нельзя упрятать человека за решетку только за то, что он нашел привлекательное гнездышко. Миссис Риколетти была вульгарной особой, но как можно посадить на скамью подсудимых женщину за то, что она вульгарна? Тогда половина женщин Лондона и большинство провинциалок были бы обвинены судом Олд-Бейли. Лорд Сильвестр тоже не подарок, но ведь он сын графа, а значит, неприкосновенен.

Я спустился к ужину, обдумывая эти факты, обещая себе учитывать все нюансы и подозрительное поведение. Увы, мои благие намерения вылетели в трубу. Не только потому, что гостями были два джентльмена из Кембриджа, а в придачу и миссис Мортон; на ужине также присутствовала половина местного дворянства, приглашенного семейством Даксбари. Меня посадили рядом с леди Джиневрой, у которой, как у дочери хозяев, это еще не был официальный выход в свет, поэтому она сидела в конце стола. Риколетти сидел ближе к центру стола и беседовал с гостями об искусстве, миссис Риколетти тоже сидела где-то посредине, и меня отделяли от наиболее вероятных подозреваемых куча тарелок и огромные вазы с поздними розами.

Как бы то ни было, следовало придерживаться правил этикета. Риколетти был на виду, и я должен признать, что создавалось впечатление, будто он знал о чем говорил, когда обсуждал старых мастеров. Меня особо заинтересовали химические теории джентльменов из Кембриджа, поэтому я чуть не подскочил от резкого «гм!» Пемберти.

— А… с вашего позволения… — заикаясь, произнес я и неуверенной походкой вышел из столовой, а затем поднялся на второй этаж.

Я повернул в женское крыло и пожалел о том, что не мог подключить к поискам леди Джиневру. Увы, неуверенная игра на пианино указывала на то, что она должна заниматься своим делом, а я — своим. Я с опаской вошел в будуар графини в надежде, что здесь меня никто не увидит.

Мне сразу бросилась в глаза шкатулка с драгоценностями на ее туалетном столике. «Отсюда легко можно что-нибудь украсть», — подумал я. Кто бы ни взял эту брошь, он мог решить, что это простая безделушка. На самом виду лежало несколько брошек с крупными камнями.

Следующая комната была отведена жене профессора. Вдруг я услышал шум в коридоре и заскочил в первую попавшуюся дверь.

По запаху я понял, что оказался в комнате миссис Риколетти. Я бы сказал, что здесь просто воняло, а на стул был небрежно брошен корсет от ее вчерашнего наряда. В коридоре послышался ее голос, и я начал спешно искать, где бы мне спрятаться. Шкаф был слишком маленьким. Окно? Закрыто. Ага! Я бросился под кровать.

В комнату вбежала миссис Риколетти. Я слышал, как она мечется по спальне, очевидно, поправляя детали своего туалета. Она сказала что-то по-французски, затем остановилась. Кто-то постучал в дверь.

Я слышал, как она открыла дверь. Потом я увидел косолапые ноги Риколетти и его деревянную трость почти перед самым своим носом. Я внимательно посмотрел на его ботинки со специальной подошвой, и отметил, что каблук весьма странный.

— Она у тебя? — спросила миссис Риколетти.

Он что-то ответил приглушенным голосом. Из того немногого, что мне удалось расслышать, я понял, что он очень раздражен из-за какого-то поступка своей жены.

— Откуда мне было знать, что она такая ценная? Ну, ничего не поделаешь. Этот болван студент снует по дому целый день. Придется подождать, когда ты уедешь в Лондон с остальными… Что это было?

Наверное, такое случается с каждым. Вы находитесь в неположенном месте, в то время как все считают, что вы в каком-то другом месте. Жизненно важно вести себя абсолютно тихо. И тут у вас начинает чесаться нос.

Со мной это и произошло. Я почесал его первым попавшимся под руку предметом, которым оказалась туфля на высоком каблуке, насквозь пропитанная характерным запахом миссис Риколетти. Из-за этого запаха, да еще из-за пыли произошло неизбежное. Я чихнул.

В комнате началась суматоха. Миссис Риколетти наклонилась, вывалив еще больше своих прелестей, и вытащила меня из-под кровати. Риколетти схватил меня за ворот и прорычал мне в ухо какое-то итальянское проклятие, в то время как миссис Риколетти пронзительно визжала, заявляя о своей невиновности на неподобающем женщине французском. На шум пришли люди. В дверях показались леди Даксбари и лорд Сильвестр, а за ними два господина и миссис Мортон; граф выглядывал из-за всей этой толпы, а вдали, словно памятник, маячил Ривз.

— Что здесь происходит? — выкрикнула леди Даксбари.

— Ах, этот страстный юноша! — Миссис Риколетти заключила меня в объятия. — Ну, красавчик, coma mia,[22] что же ты? Гебе нужно было подождать, пока все стихнет! — И она поцеловала меня в губы, прежде чем я успел увернуться.

Лорд Даксбари вырвал меня из ее объятий и вытащил в коридор до того, как Риколетти вызвал меня на дуэль или что там полагается делать итальянцу со студентом, который был обнаружен в спальне его жены. Что касается Пемберти, то он смотрел на меня со страхом и отвращением, а я тем временем пытался стереть со своего лица помаду этой мерзкой женщины.

Именно тогда я начал выстраивать в одну цепочку события, произошедшие во дворце Даксбари. Меня отвели в гостиную, где местному дворянству поведали о том, как бесстыдно я повел себя — вторгся в комнату миссис Риколетти. Я вызвал всеобщее веселье и почувствовал, как горят мои щеки от такого унижения. Наверняка я войду в историю дворца Даксбари как «парень, которого обнаружили под кроватью». Забившись в угол гостиной, я, свирепея, стал оценивать ситуацию. В это время подали чай, и вечер продолжился.

Когда ушли все местные гости, я осмелился выйти из своего убежища и попытался объяснить свой вопиющий поступок недостатком воспитания.

— Лорд Даксбари, леди Даксбари… Позвольте, я объясню свое сегодняшнее поведение, — обратился я к ним.

Лорд Даксбари ухмыльнулся.

— Я просто жажду услышать это, мой мальчик.

Я посмотрел на Пемберти и глубоко вздохнул.

— Мой друг, лорд Пемберти, попросил меня приехать сюда, как вам стало известно прошлым вечером, чтобы расследовать загадочные исчезновения ювелирных украшений в этом доме. У меня были свои предположения, и я как раз собирался обосновать их, когда, гм, мне помешали.

— В комнате моей жены? — прорычал Риколетти.

— Да… Я искал там ювелирное украшение, а именно брошь Принни, — сказал я.

— И вы осмелились предположить, что она может быть спрятана там? — Риколетти поднялся и, опираясь на свою палку, направился ко мне.

Мне кажется, если бы у него была перчатка, он швырнул бы ее мне в лицо.

Я отскочил назад, и этот человек не удержался на своих кривых ногах и упал на колени, выронив трость. Я схватил эту трость (у нее был оловянный наконечник) и с ее помощью отсоединил подошву от его ботинка. Там оказалась полость, в которой виднелся какой-то блестящий предмет.

Пемберти достал его из этого тайника и показал своей матери.

— О… это же брошь Принни! — воскликнула та. — Но, как вы узнали?..

— Наблюдение и логическое умозаключение, — гордо произнес я. — Я обыскал все возможные укромные места. А затем подумал о других. В старом доме могла бы быть тайная панель, но это относительно новое здание не имеет подобных тайников. Мне стало известно из достоверных источников, — я бросил взгляд на Ривза, — что никто из слуг не брал украшения, и это не вызывает сомнения, а если бы они нашли их, то сообщили бы об этом его светлости.

— Украшения были небольшими, дорогими, но не кричащими, за исключением рубиновых запонок, упомянутых лордом Даксбари. Брошь Принни не выносили из дома, следовательно, она должна была еще находиться здесь. А единственными посторонними людьми здесь были Риколетти. Я понимал, что если вор — мистер Риколетти, то у него должен быть сообщник. Наверняка сам он не смог бы попасть в комнату графини, к тому же его неделю здесь не было. Он планировал отдать драгоценности надежному скупщику краденого, чтобы обменять их на наличные деньги, которые разделил бы между собой, своей женой и своим подельником.

— Подельником? — взорвался лорд Даксбари.

— Да, меня осенило, что для выполнения этого плана нужны были три человека. Тот, кто знал, где в этом огромном доме лежат драгоценности; тот, кто мог их украсть, и тот, кто вынес бы их отсюда и передал скупщику краденых вещей. Миссис Риколетти имела доступ в комнаты женщин, к тому же она жила здесь все лето. С другой стороны, мистер Риколетти был гостем лорда Даксбари и часто сопровождал его в Лондон. Остается назвать еще одного из авторов этого грязного плана. Мне очень жаль, леди Даксбари, но ваш брат, лорд Сильвестр Варлей, — главный негодяй во всей этой истории.

— Да как вы смеете! — Лорд Сильвестр вскочил на ноги с наигранной яростью. — Вы вообще знаете, кто я?

— Да, сэр. Как сообщил мне мой брат Майкрофт, который всегда в курсе таких вещей, вы тот, кого подозревают в карточном шулерстве в некоторых лондонских клубах. О ваших карточных долгах стало известно. Вы придумали этот план по ограблению вашей сестры, боясь того, гм, что она будет в ярости, если ей расскажут о ваших грешках. Это ведь именно вы представили мистера Риколетти лорду Даксбари во Франции в начале этого года. Это вы вынудили Риколетти воспользоваться своим увечьем, чтобы переправить маленькие украшения в Лондон, где их можно было бы продать коллекционерам за немалую сумму, которую вы впоследствии могли бы проиграть в карты.

Пронзительные крики лорда Сильвестра сменились раздражающим нытьем:

— Гертруда, почему ты позволяешь ему это?

Леди Даксбари была возмущена, но оставалась неподвижной.

— Сильвестр, ты вор. Ты всегда был вором. Брошь Принни — это последняя капля!

Лорд Даксбари кивнул.

— Отличное объяснение, мистер Холмс. Но… есть ли у вас какие-либо доказательства, которые можно было бы предъявить в суде?

— Только тот факт, что в комнате лорда Сильвестра еще ощущается запах миссис Риколетти, и это доказывает, что она была там, к тому же совсем недавно. А еще этим утром я слышал стук ее туфель на высоком каблуке, он эхом разносился по коридору. Комната мистера Риколетти находится напротив моей, но звук шагов доносился со стороны комнаты лорда Сильвестра.

Граф хмыкнул.

— Это все еще не доказывает вины миссис Риколетти, — сказал он.

— Предлагаю вам изучить бриллианты, которыми украшено золотисто-красное платье миссис Риколетти, — сказал я. — Между ними пришиты рубиновые запонки. Вы же сами сказали, что не носите их, и они могли оказаться на этом платье, только если их взял человек, которому было о них известно. Мистер Риколетти вряд ли мог видеть их во Франции, но миссис Риколетти была здесь, в резиденции, и тесно общалась с лордом Сильвестром.

Теперь леди Даксбари встала, ее глаза яростно сверкали.

— Сильвестр, ты перешел все границы! — заявила она. — Убирайся вместе со своей… своей любовницей из этого дома, сейчас же!

Лорд Сильвестр съежился и посмотрел на миссис Риколетти. Но она не собиралась его выгораживать. Оба Риколетти готовы были пронзить отравленным кинжалом своего бывшего союзника.

— Предлагаю послать за полицией, — неуверенно произнес мистер Дарвин.

Все семейство Даксбари посмотрело на двух джентльменов из Кембриджа. Они совсем забыли, что их маленькая семейная драма разыгрывалась перед зрителями.

Леди Даксбари нахмурила брови.

— Этого не будет. Моей дочери скоро выходить в свет! Этот скандал может ей навредить!

Лорд Даксбари взглянул на своих гостей.

— Уверен, джентльмены, что вы сохраните в тайне это досадное семейное происшествие. Понимаете ли, я купил несколько картин для королевской коллекции по совету Риколетти. Мне будет очень неловко, если эта история дойдет до ушей некоторых особ во Дворце.

— Но… — Мистер Дарвин был явно озадачен. — Но вы же не можете позволить бежать этим преступникам!

Леди Даксбари сердито посмотрела на своего брата:

— Завтра же я намерена отправить Сильвестра в замок Саррей. Отец решит, что с ним делать.

По лицу лорда Сильвестра было видно, что он предпочел бы оказаться в суде Олд-Бейли, чем испытать на себе гнев графа Саррея.

Неожиданно Пемберти осознал еще кое-что.

— Послушайте, я не могу вернуться в колледж с тем, кто обнаружил, что мой дядя — вор. Представляю, как я сижу напротив него в холле…

— Вот как, Попей! Ты думаешь, я жажду сидеть на службе в капелле рядом с тем, кто видел, как эта противная женщина поцеловала меня и назвала красавчиком?

Профессор Мортон понимающе улыбнулся.

— Лорд Даксбари, вы всегда были благосклонны к нашему колледжу, — сказал он. — Может быть, воздух на реке Кэм окажется более полезным для нашего юного друга, чем тот, что на берегах Темзы, а Бридж более близок ему по духу, чем Форд, а?

Я поклонился как можно грациознее.

— Предлагаю вам решить самому, сэр, — сказал я лорду Даксбари.

— Тогда я предлагаю вам отправиться спать, мистер Холмс, в вашу комнату. Это был очень насыщенный вечер, правда? А завтра вы сможете в сопровождении этих двух джентльменов отправиться в Кембридж, чтобы успеть к началу занятий.

Я оставил взрослых решать судьбу четы Риколетти и лорда Сильвестра и, как провинившийся школьник, ушел в свою комнату. Ривз вскоре вошел ко мне с довольной улыбкой.

— Что будет с Риколетти? — спросил я.

— Они уже собирают свои вещи. Один из наших лакеев отвезет их к поезду, потом они уедут во Францию. Вы отлично поработали, юноша, и мы не будем ждать от вас поклонов. А вам не мешало бы развивать свои способности, мистер Холмс. У вас они есть.

— Так все и закончилось, — сказал Холмс, докурив свою трубку и вытряхивая пепел в камин. — Риколетти и его противная жена уехали во Францию, а лорд Сильвестр был изгнан из всех клубов и вынужден был уехать в Америку, где кое-как выкручивался, пока не окрутил дочь миллионера и она не вышла за него замуж. Попей Пемберти вернулся в Оксфорд, а я прослушал отличный курс в колледже Гонвиль-энд-Киз, что мне впоследствии очень пригодилось. Леди Джиневра сейчас леди Джиневра Ившам и когда-нибудь станет герцогиней Малби. Граф не оставлял службу до самой своей смерти, случившейся вследствие воспаления легких после его визита в Балморал в прошлом году. Теперь Попей — граф в четвертом поколении, он и прислал мне приглашение, как я думаю, с единственной целью: рассказать всем за ужином историю о том, как меня обнаружили под кроватью этой противной женщины.

— Но почему вы постоянно называете эту женщину противной? — спросил я. — Вульгарная, определенно… но «противная»?

Лицо Холмса стало каменным.

— Она умышленно опозорила меня перед всей честной компанией, считая, что это не позволит мне выполнить поставленную передо мной задачу. Она убедила своего мужа, который до этого был настолько честным человеком, насколько таковым может быть торговец произведениями искусства, стать соучастником вора, который к тому же был ее любовником. Думаю, это весьма противно.

— Ну ладно, — сказал я, насытившись лепешками, которые запивал чаем. Теперь я готов был выйти на ужасный ноябрьский ветер. — Вы все же извлекли тогда из всего этого кое-какую пользу.

— Это точно, — согласился Холмс и улыбнулся, что бывало нечасто. — Я получил хороший урок, какого мне не преподали бы ни в Оксфорде, ни в Кембридже. И если кто спросит меня, что подтолкнуло меня податься в детективы, я вынужден буду ответить: «Это сделал дворецкий».

Гигантская крыса с Суматры

«Пола Вольски» (приписывается Г. Ф. Лавкрафту)

Г. Ф. Лавкрафт (1890–1937) был самым признанным из американских авторов, пишущих в жанре ужасов, после Эдгара Алана По. Автор нескольких мистических книг, включая такие классические произведения, как «Крысы в стенах» и «Музыка Эриха Цанна», Г. Ф. Л. был одним из самых популярных авторов сборника «Странные рассказы». Издательство книг фэнтези «Архам хауз», округ Сок штата Висконсин, было специально основано, чтобы издавать работы Лавкрафта. Сложно представить, чтобы кто-то другой, кроме Г. Ф. Л., мог написать «Гигантскую крысу с Суматры». Это приключение, к которому отлично подходит изречение Холмса о том, что если вы исключите невозможное, то все, что останется, даже самое невероятное, и будет истиной. Тем не менее, прежде чем посчитать этот рассказ о грызуне сомнительным, вспомните, что великий сыщик как-то сказал, что это «история, к которой мир еще не готов…» — Дж. А. Ф.

* * *

Сырой мартовский туман накрыл Лондон будто саваном, вуалируя лабиринты древних улиц, обволакивая, как облаком, дворы и площади, придавая прочной каменной кладке причудливый, иллюзорный вид. Бейкер-стрит была погружена в мерзкий желтый туман, сквозь который едва виднелись газовые лампы, похожие на злобный глаз циклопа из кошмарных снов. От этой картины у меня появилось какое-то странное мрачное предчувствие, граничащее с ужасом. Это мимолетное чувство, возможно, было вызвано внушающим страх космическим пространством, давящим своими масштабами на хилые защитные барьеры человеческого понимания. Представление человека, едва охватывающее крошечную сферу своего собственного существования, скорее мешает, чем помогает усваивать новую информацию, но так и предполагалось, так и должно быть. И даже один незатуманенный проблеск страшной реальности, несомненно, способен потрясти даже самого уверенного человека.

Мое настроение не улучшилось, когда я подошел к дому 221-Б, ведь я опасался того, что могу найти там. Успешно завершив дело о неосторожном архиепископе, что было не так давно, Шерлок Холмс лишился жизненно необходимого ему стимулирования мозга. Уже несколько дней мой друг апатично лежал и молчал, погруженный в глубочайшую депрессию; он почти не вставал с дивана. Насколько мне было известно, он не обратился за утешением к шприцу и кокаину, и мне оставалось лишь молиться, чтобы этого не произошло, потому что я не мог спокойно смотреть, как он сам разрушает свои уникальные умственные способности, которыми наделила его природа.

Я вошел в нашу квартиру, и мне в нос сразу же ударил сильный запах каких-то химикатов. Диван был пуст. Шерлок Холмс сидел за сосновым столом, на котором в беспорядке лежала всякая всячина. Я не знал, что он там исследует, но сразу же заметил, что его лицо выражало столь характерную для него увлеченность. Он поприветствовал меня, небрежно махнув рукой, и снова с головой ушел в созерцание флаконов и реторт, стоявших перед ним. Я был так рад, что мой друг вернулся в свое нормальное состояние, что не рискнул в этот момент расспрашивать его, чтобы не портить ему удовольствие. Усевшись на диван, я вскоре погрузился в неприятные размышления. Не знаю, сколько я так просидел, пока голос Холмса не вывел меня из оцепенения.

— Ладно вам, Ватсон, двадцать пять гиней — не такая уж невозможная сумма.

Я с изумлением посмотрел на него, потому что предметом моих размышлений действительно были двадцать пять гиней.

— Это обоснованная цена ввиду раритета этого труда и потенциальной ценности содержимого. — Холмс говорил с присущей ему отрешенностью и тем не менее не смог скрыть своего удовлетворения моим изумленным видом. Несмотря на то, что он предпочел бы считать себя интеллектуалом, безупречно работающей счетной машиной, лишенной эмоций, мой друг был отнюдь не лишен человеческого тщеславия.

— На какой труд вы намекаете? — спросил я, тщетно надеясь его смутить.

— На жуткий шедевр Людвига Принна «Мистерии червя», — без колебаний ответил он. — Вы долго и настойчиво старались сбить цену Чарнвуда, но старик настоял на двадцати пяти гинеях.

Я еще больше изумился.

— В самом деле, Холмс, в более легковерные времена демонстрация такой прозорливости могла бы привести вас на кол.

— Нонсенс, мой дорогой доктор! Это просто наблюдение. Несколько минут назад вы вошли с каким-то свертком, размер и форма которого свидетельствовали о недавней покупке книги. Свежая грязь на ваших туфлях и мокрое пальто означают, что вы шли домой пешком. На пути к нашему дому есть два книжных магазина, и только магазин Чарнвуда на Мэрилебон-роуд еще открыт в это время. Этот магазин специализируется на антикварных, очень редких книгах. А не так давно, Ватсон, вы озвучили свою теорию, что некоторые древние труды по оккультизму, кладезь позабытых и запретных знаний, хранят рецепты мощных тонизирующих средств, неизвестных современной медицине. Среди всякого непотребства, оскверняющего страницы «Некрономикона» Абдула Альхазреда, а также среди печально известных «Мифов вампиров» Конта д’Эрле или в этом ужасном «Летающем во тьме», возможно, удастся обнаружить состав средства от воспаления мозга, по крайней мере, вы это допускаете. Однако у Альхазреда нет лекарства от вашего безнадежного оптимизма.

— Есть причина полагать… — немного раздраженно начал я.

— Я готов допустить вероятную возможность, — невозмутимо перебил он меня и продолжил излагать свои умозаключения. — Из упомянутых мною работ две — «Некрономикон» и «Летающий во тьме» — фактически недоступны. «Мифы вампиров», даже если бы и имелись в наличии, то за них, несомненно, заломили бы ту еще цену. Из всего этого я сделал вывод, что речь идет о «Мистерии червя».

— Абсолютно верно, но это не объясняет…

— Однако вы не смогли договориться о цене, — вяло продолжил Холмс. — Ваш хмурый и озабоченный вид наводит на мысль, что вы безуспешно пытаетесь радоваться этому приобретению. За последнюю четверть часа вы дважды доставали из кармана кошелек, рассматривали, глубоко вздыхали и снова его убирали. Ясно, что причина вашей неуверенности из области финансов. Вы вполне можете заплатить целых двадцать пять гиней за труд, который считаете полезным в профессиональном отношении, но не более. Стоимость этой гротескной книги Принна могла превышать двадцать гиней, но не намного, иначе вы сразу перестали бы о ней думать. Обычно наценка Чарнвуда на первые издания составляет пять гиней. Более чем вероятно, что за книгу, о которой мы говорим, он запросил двадцать пять.

— Все правильно, до мельчайших деталей, — признал я. — Браво, Холмс! Как всегда, когда вы объясняете ваши рассуждения, все кажется очень понятным, даже очевидным.

— Как скучно! Мне нужно бояться полного застоя, когда нельзя занять свой мозг ничем стоящим. К счастью, потенциально более интересное дело не заставило себя ждать. — Он нашел среди беспорядочно сваленных на столе предметов какой-то листок. — Эту записку принесли несколько часов назад. Что скажете о ней, Ватсон?

«Вот, — подумал я, — и причина резкого улучшения настроения моего друга». Взяв листок, я прочел:

«Дорогой мистер Холмс.

Мне необходимо проконсультироваться с Вами по весьма неотложному делу. Не будет преувеличением сказать, что пострадают невинные люди, если пропавшая особа вскоре не отыщется. Мои собственные попытки сделать это не увенчались успехом. Об этом узнали, и боюсь, что времени совсем не осталось. О Вас ходит такая светлая слава, что я могу довериться вашим способностям. Поэтому я позвоню в вашу дверь сегодня вечером, в половине восьмого. Надеюсь, что вы будете ко мне благосклонны и примете меня.

С уважением, А. Б.»

— Своеобразно! — Я вернул записку Холмсу.

— Весьма. Но о чем это вам говорит?

— Почти ни о чем, — признался я. — Автор, будь то мужчина или женщина, чрезвычайно обеспокоен…

— Будьте уверены, это мужчина, — заверил меня Холмс.

— Откуда вы это узнали?

— Обратите внимание на решительные нажимы, то, с какой силой написаны буквы и какое внимание уделено пунктуации. Рука мужчины, это однозначно.

— Имеющего какое-никакое образование… — я сделал попытку внести свою лепту.

— Отлично, Ватсон. Вы проявляете такие дедуктивные способности, что кажетесь не таким уж безнадежным. А теперь оправдайте мое доверие. Где он учился?

— Не стану же я угадывать! — озадаченно произнес я.

— Хорошо. Не нужно гадать, это отвратительная привычка. Обратите внимание на некоторые выражения. «Светлая слава» или, того хуже, «благосклонны». Тон этой записки несколько экстравагантен, здесь дали волю чувствам. Отправитель явно американец. Несмотря на стилистическое несовершенство, грамотность свидетельствует о том, что он житель относительно цивилизованного восточного побережья этой страны.

— Скоро мы это узнаем. Сейчас половина восьмого.

Раздался стук в дверь и вошла наша хозяйка.

— С вами желает встретиться какая-то женщина, — сообщила она моему приятелю.

Я подавил улыбку.

— Проведите ее сюда. — Шерлок Холмс не выказал никаких признаков разочарования.

Миссис Хадсон удалилась. Через минуту в комнату вошла женщина. «А. Б.» оказалась необычайно высокой, худой и костлявой, ее рост бросался в глаза, даже несмотря на сутулые плечи. На ней был простой темный наряд, неказистые туфли; руки были в перчатках. В руках у нее ничего не было. Что касается ее лица, то сложно было сказать что-либо определенное. Широкополая шляпа с густой вуалью почти полностью скрывала и лицо, и волосы. Мне показалось, что даме было лет сорок, но основывался я большей частью на интуиции, потому что видимых доказательств этого не было.

Присаживаясь на предложенный Холмсом стул, она произнесла низким, немного хриплым голосом, таким же непримечательным, как и ее одежда:

— Вы так добры, мистер Холмс, что приняли меня сразу же, да еще и в такое время. Я ценю такую любезность.

— Ваша записка вызвала у меня интерес, — оживленно отозвался Холмс. — Поскольку вы подчеркнули срочность этого дела, я бы посоветовал вам представиться и перейти без промедления к фактам. — Лицо за вуалью на секунду повернулось ко мне, и он добавил: — Вы можете свободно говорить при докторе Ватсоне.

— Для всех будет лучше, — начала А. Б., — если я не стану называть своего имени. Это обезопасит не только вас, но и меня. Теперь несколько фактов. Я работаю с профессором Сефтоном Таллиардом, он руководит кафедрой антропологии в университете Брауна, что в Провиденсе, штат Род-Айленд. Несколько месяцев назад профессор Таллиард пропал. У него есть жестокие враги, его жизнь в большой опасности, и у него, однозначно, не было иного выбора, кроме как бежать из Соединенных Штатов. Есть причины полагать, что он прячется в Лондоне. Мне крайне важно найти его, потому что я обладаю определенной информацией, которая может сохранить жизнь ему и его оставшимся в живых коллегам. Однако мне, приезжей, в этом городе сложно его найти. Мистер Холмс, это дело чрезвычайной важности. Вы поможете?

— Ни в коем случае, — к моему удивлению ответил Холмс — мне казалось, что это необычное дело его заинтересовало.

— Умоляю вас…

— Не утруждайте себя. Бесполезно полагать, что я захочу иметь дело с клиентом, не желающим открывать истинные факты по своему же делу. Ко всему прочему, как вы можете доверять частному сыщику, позволившему одурачить себя такой непрофессиональной игрой?

Едкое замечание моего друга поставило меня в тупик, а посетительница, похоже, совсем не смутилась.

— Вы справедливо упрекаете меня. Мистер Холмс, прошу вас, простите мне неудавшийся обман, это сделано из чувства самосохранения. — Так называемая А. Б. сняла широкополую шляпу, вуаль и парик, открывая мужское лицо: угловатое, с вытянутой челюстью, высокими бровями и огромными глазами, в которых читалась обеспокоенность. Был в этом лице, в его бледности и монашеском аскетизме некий намек на давнюю, возможно, врожденную, очевидную неврастению. Когда он снова заговорил, уже обычным мужским голосом, сразу стал заметен американский акцент.

— Все сказанное мной — чистая правда, хотя мне было нелегко отважиться признать это. Сейчас я вам все расскажу, ничего не утаивая. Однако предупреждаю: эта история сенсационная и вполне может вызвать у вас недоверие.

Холмс склонил голову, его лицо с ястребиными чертами приняло чрезвычайно сосредоточенный вид.

— Меня зовут, — начал посетитель, — Август Белкнап. Я профессор, вернее был профессором антропологии в университете Брауна. В прошлом году несколько моих коллег — пять человек, включая профессора Таллиарда, — решили посвятить свои летние каникулы всестороннему изучению одной страны. Хотя специализация у участников экспедиции разная, нашу группу объединял общий интерес — религиозные обряды первобытных народов. Достойный внимания материал можно было найти во многих отдаленных районах. Тем не менее, мы были единодушны в том, что древние мистерии, причем весьма необычные, все еще можно наблюдать на острове Суматра.

Наш отпуск совпал с сезоном засухи в Ост-Индии. Мы приехали туда в июне, и поначалу нам показалось, что это девственная сказочная страна, где тропические леса разрослись чуть ли не до береговой линии; там были густые заросли бамбука, гигантских папоротников и повсюду изобилие удивительных цветов. Понятно, что это было первое впечатление. Со временем такая буйная растительность, насыщенный ароматами воздух, яркие краски, контрастность света и тени — крайность во всем — становились все более тягостными, даже невыносимыми. Но это чувство появилось не сразу.

У нас было мало времени. Разместившись в просторном, крытом тростником доме из нескольких комнат, который мы вынуждены были выкупить у владельца (местные жители понятия не имеют об аренде), мы приступили к работе.

Первые наши попытки не увенчались успехом. Жители долины, невысокие темнокожие малайцы, были миролюбивы и довольно любезны, они ничего не имели против присутствия иностранцев на их территории. Они были экономны и трудолюбивы, скромны и со всем соглашались, вернее никогда не возражали. Большинство из них были магометане, а поэтому не представляли для нас загадки в плане антропологии, а ведь мы так далеко забрались именно ради таких загадок.

Однако вскоре мы услышали более обнадеживающую информацию. Жители тихоокеанских долин с каким-то детским восторгом рассказывали отвратительные истории о даяках, горных малайцах, которые, как все здесь считали, занимались магией, верили в духов и охотились за головами своих врагов. Вначале я не придал значения этой информации, сочтя ее фантастическим преувеличением или выдумкой для запугивания легковерных чужестранцев. Тем не менее Сефтон Таллиард, чьи знания об этом народе и его традициях были гораздо полнее моих, убедил меня в обратном. Несколько племен даяков, как он сказал, верили, что сохранить голову врага означает поработить дух умершего. Голландские власти запретили охоту за головами, но эта практика продолжается, даже в наши дни можно было стать свидетелем магических церемоний обезглавливания.

Никто из нашей группы, я полагаю, не испытывал никакого желания стать свидетелем подобного ритуала. Более того, рассказы приютивших нас людей вызывали тайное возмущение у всех нас. Неприязнь к горным малайцам обострилась, когда мы узнали об одном особо жестоком племени, у некоторых членов которого, по рассказам, были голубые глаза, унаследованные от европейских предков. Эти нечистокровные даяки, название племени которых переводится как «верные», были не просто дикими, они жили в пещерах в лесах, расположенных на возвышенности, существовали только за счет охоты и съедобных растений, собранных женщинами, а также всего того, что могли украсть. Они наводили ужас на соседние племена своей ненасытностью, искусством магии и необузданной жестокостью. «Верные», как считается, поклоняются наводящему ужас божеству Ур-Аллазоту Безжалостному, предводителю злых духов.

Не стану утомлять вас, мистер Холмс, перечислением наших исследовательских приемов. Достаточно сказать, что в конце концов нам удалось нанять проводника, который, соблазнившись обещанным щедрым вознаграждением, согласился провести нас через леса к поселению таинственных «верных». Все это происходило в строжайшей секретности, в безоблачную, но и безлунную ночь — в такие ночи, как оказалось, обычно совершались ритуалы племени. Ни уговоры, ни угрозы не убедили нашего проводника преодолеть оставшуюся четверть мили до конечного пункта, поэтому нам пришлось пройти это расстояние без сопровождения. Вскоре выяснилось, что этот плут нам был уже и не нужен, потому что малиновые отсветы обрядовых костров и все громче звучащие голоса «верных» помогли нам выйти прямо к цели.

Потом донеслись звуки музыки — тонкие, даже пронзительные голоса дьявольских флейт — они были совершенно незнакомыми, какими-то неописуемо непристойными, так что у меня до сих пор внутри все содрогается, когда я их вспоминаю. Именно тогда, в озаренном красным светом лесу Суматры, у меня возникло дурное предчувствие, и я остановился, дрожа всем телом. Я заметил, что так же колеблется и дрожит молодой ассистент профессора Зебулон Лофтус. Такая слабость вызвала гнев нашего руководителя, уверенного в себе и смелого человека. Молчание Таллиарда было красноречивее его слов, поэтому мы с Лофтусом пошли дальше.

Через минуту мы уже стояли на краю большой поляны, скрываясь в тени тропических зарослей. Как же мне описать открывшуюся нам сцену? — Белкнап судорожно сцепил руки. — Словами, может, и можно описать материальную реальность, но они никогда не передадут ощущение проникающего повсюду зла, тот невыразимый ужас, которым был пропитан жаркий воздух, непреодолимое давление невидимой, но огромной злобы, покушающейся на нашу хрупкую оболочку. Поэтому я ограничусь лишь изложением фактов, но ничего не приукрашивая.

Холмс с умным видом кивнул.

— Поляна перед нами, — продолжил наш посетитель, — была почти круглая, частично огороженная бамбуковыми кольями, на каждый из которых была насажена человеческая голова. Все головы были с копной длинных черных волос, шевелящихся при малейшем дуновении ветра. На их лицах застыло выражение неописуемого ужаса. В мерцающем свете костра эти перекошенные лица казались живыми, на них невозможно было смотреть, и возникало ощущение, что все это множество широко раскрытых глаз следит за скачущими «верными». Здесь собралось несколько десятков человек, и было очевидно, что мы столкнулись со смешанной расой людей, сочетающих худшие черты малайцев и негроидной расы, а стали они такими отвратительными явно вследствие деградации, вызванной примесью европейской крови. Никогда в жизни я не видел людей, чей отталкивающий внешний вид был свидетельством разлагающей их изнутри порочности.

Дикари, абсолютно голые, двигались с криками, пританцовывая, под ужасное звучание этих мерзких флейт. Они танцевали и пели песни на языке, отличающемся от местного диалекта, языке, который, как мне показалось, был древним уже тогда, когда наш мир был еще молод. Это была мимолетная мысль. Я то и дело улавливал имя Ур-Аллазота и понимал, что они взывали к этому чудовищному божеству. Я не сомневался, что олицетворением этого божка была огромная статуя, возвышавшаяся в центре поляны. Чья рука сотворила такую уму непостижимую мерзость, я представить не могу. Для ее создания, бесспорно, было мало примитивных способностей «верных», потому что это каменное изваяние было хоть и невообразимо ужасно, но, однако, мастерски выполнено испорченным гением какого-нибудь извращенного последователя Леонардо. Это зловещее существо из гладкого камня казалось чем-то потусторонним и было просто непостижимо и невыносимо. Глядя на этот невероятный кошмар, я словно прикасался к вечному колдовству, находящемуся вне сферы нашего восприятия, к жуткой грязи, отравляющей весь космос. Идол был низкий и жирный, очень уродливый, он сидел на корточках, каждый изгиб его тела шокировал. Четыре тонкие конечности были изогнуты, усеяны хоботками с шипами на концах. Голова была звериной, с остроконечным хоботом и клыками, выпуклые глаза были сделаны из каких-то отполированных кристаллов, в которых отражались малиновые отблески костра. Длинный чешуйчатый хвост был трижды обернут вокруг тела этого отвратительного существа, которое было хоть и явно не из нашего мира, но странным образом напоминало огромную крысу.

Статуя Ур-Аллазота стояла на черном камне, на котором были высечены любопытные знаки, в него также были врезаны маленькие пластинки из переливающегося вещества. Возле этого пьедестала находилась череда огромных камней, поддерживаемых колодой.

Не буду описывать отвратительные подробности церемонии, которая последовала за этим. Были растерзаны около дюжины чем-то накачанных и находящихся в полуобморочном состоянии жертв, перекатывались головы, струилась кровь. Мне вспоминаются необузданные пляски «верных», дикие улюлюкания, непрекращающиеся резкие звуки адских флейт (звуки, которые будут преследовать меня до самой смерти), но самое ужасное — это то, что в воздухе ощущалась невероятная злоба, — пусть остальное дополнит ваша фантазия. Хотя фантазии не хватит передать ту ужасную реальность, но это, возможно, и к лучшему. Я только отмечу, что меня стошнило, а потом я упал в обморок, прежде чем церемония достигла своей кульминации. Эйба Энгла шатало, Тертиус Кроули повернулся спиной к поляне, а бедный малыш Лофтус упал без чувств. Из нас пятерых только Таллиард оставался невозмутимым, решительным и собранным. Отсветы костра лихорадочно пронзали тьму, в этом свете я увидел, что наш руководитель что-то записывает в дневник, без которого он никуда не ходил. Должен признать, что внешнее спокойствие Таллиарда на фоне ужаса, который мы испытывали, сначала поразило и возмутило меня.

Наконец церемония закончилась. Дикари разошлись, унося окровавленные остатки пира. Костры все еще горели, их румяный свет заливал пустую поляну, участок, окрашенный в алый цвет, головы с широко раскрытыми глазами и безмолвного идола. Лофтус пришел в себя и медленно встал, с изумлением глядя на опустевшую поляну. Энгл сник, Кроули суетился, а я в это время отрешенно смотрел перед собой и больше всего хотел убраться отсюда. Однако Сефтон Таллиард пока не собирался уходить. Бросив быстрый внимательный взгляд вправо и влево, наш руководитель бесстрашно и решительно направился вперед и не остановился, пока не дошел до статуи Ур-Аллазота. Там он, к моему изумлению, продолжил зарисовывать статую, с похвальной точностью воспроизводя мельчайшие детали.

Гордость не позволила мне показать свой страх. Поборов отвращение, я подошел к профессору Таллиарду, вытащил из кармана бумагу и карандаш и быстро скопировал несколько высеченных на камне знаков. Пока я занимался этим, Энгл подошел снять мерки, а Кроули занялся изучением оставшихся голов. Лишь бедняга Лофтус ничего не делал; съежившись, он сидел на земле на краю поляны.

Вскоре мы закончили свою работу. Я еле сдерживал порыв уйти отсюда, но Таллиард не двигался, он с интересом разглядывал маленькую пластинку, вынутую им из пьедестала статуи. Такое безрассудство поразило меня, но с нашим диктатором невозможно было спорить, и я даже не пытался. Он сунул пластинку между страниц своего дневника, который потом положил в карман, и только тогда, к моему непередаваемому облегчению, дал команду отправляться в обратный путь.

Мы поспешили покинуть поляну, спотыкаясь в темноте, и вернулись на то место, где оставили нашего проводника. Но парня там не оказалось, и я мысленно проклял этого дезертира. Может быть, он сбежал, так и не получив вознаграждения, а, может, его постигла страшная участь. Не могу сказать, потому что больше я его не видел.

Я до сих пор не понимаю, как мы нашли дорогу к поселению дружелюбных даяков через этот черный лес. Там мы и провели ночь, полную кошмаров. Утром мы вышли в свой трехдневный поход к деревне в долине, к нашему крытому тростником жилищу, высоко поднятому на сваях. Во время перехода никаких происшествий не случилось, хотя я не мог избавиться от острого, действующего на нервы ощущения, что за нами непрерывно следят. Я решил не придавать этому большого значения, так как ощущение было интуитивным, на уровне подсознания, что знакомо каждому.

Это ощущение усилилось в последующие дни. Как я ни старался переключить внимание на расшифровку высеченных на камне знаков, я не мог ни избавиться от него, ни игнорировать это состояние угнетенности. Только мысль о нашем скором отъезде с острова Суматра поднимала мне настроение.

Мы уже договорились, что грузовое судно «Матильда Бригс» доставит нас до острова Ява. За два дня до отплытия у нас случилась беда. Убили Тертиуса Кроули. Малыш Лофтус обнаружил в темноте его обезглавленное тело и еще долго потом не мог прийти в себя.

Мистер Холмс, доктор Ватсон, в этих изолированных от мира деревнях нет системы правосудия, подобной американской или британской. Спорные вопросы решают в основном местные старейшины и редко передают дела далеким голландским властям. В нашем случае вождь просто выразил свое сожаление, что коварная магия «верных» вновь достигла цели, а также посоветовал незамедлительно предать тело земле, чтобы злые духи не собрались на месте насильственной смерти. Кроули был похоронен на рассвете. Его голову так и не нашли.

Можете представить, какое я испытал облегчение, когда с палубы «Матильды Бригс» наблюдал, как удаляется берег Суматры. Судно направлялось в Джакарту через Малакский пролив. Я надеялся, что морское путешествие успокоит мои расшатанные нервы. Однако на второй день экипаж судна обнаружил в бочке в глубине трюма обезглавленное тело Эйба Энгли. В ходе тщательного обыска корабля нашли безбилетного пассажира, голубые глаза которого явно свидетельствовали о его принадлежности к нечистокровному племени «верных». Допрос оказался бесполезным, так как обвиняемый не понимал никакого языка, кроме родного примитивного диалекта. Звуки слетали с его губ непрерывным ядовитым потоком. Казалось, он абсолютно ничего не боится, а злобные искры в его глазах вызывали омерзение.

Устав выслушивать непонятное, похожее на брань бормотание, капитан отдал приказ закрыть подозреваемого в кладовке в трюме. Заточение отнюдь не усмирило дерзкого даяка, его голос продолжал доноситься из кладовки, а вскоре всем на корабле стали слышны его жуткие песнопения.

Энгла похоронили в море. Его голова так и не была найдена. Во время погребальной церемонии капитан старался громким чтением псалмов заглушить злобные песнопения, доносившиеся снизу, но сердца всех слушателей сжимались от такого богохульства, учиненного дикарем. Выжившие члены нашей группы понимали, что он выкрикивает, — это было то же самое заклинание, обращенное к Ур-Аллазоту, что мы слышали в горах на поляне той ночью, когда проходила эта ужасная церемония «верных». Вопли заключенного так и не прекратились, мы должны были слушать их еще несколько часов. Многие члены команды «Матильды Бригс» говорили, что нужно заткнуть кляпом рот неугомонному даяку или даже перерезать ему горло, но никто не решился перейти от угроз к действиям. Мне кажется, моряки боялись своего пленника, и понятно почему.

Корабль быстро продвигался на юго-восток, в направлении острова Ява. Голос заключенного так и не стал тише, и это угнетало всех на корабле, за исключением Сефтона Таллиарда, чьи нервы, казалось, могли выдержать все. Ночью, когда мы подошли к заливу Джакарты, я ушел к себе, и последнее воспоминание, которое я унес с собой в мой сон, был голос заключенного, в котором появились новые, ликующие нотки.

На рассвете меня разбудил какой-то шум. Наверху послышались громкие шаги, потом сигнал тревоги и дикие вопли людей. Крики ужаса пронзали пространство вокруг, но и сквозь них я слышал охрипший злобный триумфальный голос пленного даяка, взывающего к Ур-Аллазоту.

Я встал со своей койки и поднялся на палубу. Но прежде чем я оказался там, «Матильду Бригс» сотрясло от сильного удара. Этот толчок сбросил меня с лестницы, я упал, сильно ударившись головой о пол, и отключился на некоторое время.

Когда я пришел в себя, было уже утро. Все тело болело, я лежал в шлюпке «Матильды Бригс» вместе с Таллиардом, Лофтусом и полудюжиной матросов. Не было видно ни корабля, ни других членов экипажа. Было ясно, что шлюпку отнесло к середине залива Джакарты, но выяснить обстоятельства крушения было невозможно. Таллиард заявил, что ничего не знает, моряки выдвигали совсем невероятные версии, а Зебулон Лофтус, когда его спросили, разразился диким безумным смехом. К моему удивлению, я обнаружил в шлюпке чемодан с моими личными вещами, собранный Таллиардом, больше ни у кого вещей не было. В ответ на мои благодарности наш руководитель только сказал, что нужно было сохранить рисунки, которые я сделал у пьедестала статуи Ур-Аллазота.

Залив Джакарты часто пересекают суда, поэтому мы были спасены через несколько часов. Начавшееся вскоре расследование ярко врезалось в мою память. Официальный вердикт: «Матильда Бригс» налетела на скалу и затонула; это ошибочное заключение я даже не пытался оспорить.

Мы возвратились в Провиденс, где малыш Лофтус, чья психика пошатнулась, был помещен в психиатрическую клинику. В Брауне начался новый учебный год, и я вернулся к работе в надежде обрести былое спокойствие. На какое-то время мне это удалось. Я уже восстановил силы и отважился приступить к расшифровке символов Ур-Аллазота, Таллиард за это время успел объявить всему миру о нашей находке.

Несколько месяцев все шло как обычно, но в декабре мы получили известие, что Зебулон Лофтус сбежал из больницы. Два дня спустя его замерзшее, обезглавленное тело было найдено на лугу в полумиле от клиники. Его голову не нашли.

Приблизительно в это время, — Белкнап не смог сдержать дрожь, — у меня вновь появилось отчетливое ощущение, что за мной следят, хотя я думал, что Ост-Индия осталась в прошлом. Когда я ходил по извилистым улицам Провиденса, меня часто посещали мысли о темных фигурах, охотящихся в полумраке, а однажды я поймал злобный взгляд жутких голубых глаз, следящих за мной. Поделившись этим открытием с Таллиардом однажды холодным зимним вечером, я узнал, что он испытывает тот же страх, что и я. Насколько же сильным был этот страх, если такой выдержанный и высокомерный человек признался в этом. Он даже поговаривал о том, чтобы улететь в Лондон и найти там прибежище. В то время я не верил, что он может сделать это. Но две ночи спустя кто-то забрался в кабинеты Таллиарда и мой. А еще через день Сефтон Таллиард исчез.

Он либо умер, либо улетел в Лондон. Ввиду отсутствия тела я склоняюсь к последнему. Через две недели у меня появилось непреодолимое желание последовать за ним. За несколько недель моя работа со знаками почти не продвинулась. Пиктограммы располагались в странной последовательности, без всякой закономерности, что напоминало бессвязную речь сумасшедшего. Впрочем, в той части света, где мы побывали, это обычное явление. А потом меня осенило: эти знаки составляли ребус, в котором были фонетически изображены слова голландского языка семнадцатого века. Непонятно, почему столь очевидный вывод так долго ускользал от меня. После этого моя задача, как вы можете догадаться, значительно упростилась, и перевод начал быстро продвигаться. В итоге появилось следующее послание. — Закрыв глаза, Белкнап процитировал его по памяти:

«Власть бога Ур-Аллазота да не пребудет вечно и не ослабеет. Любой, кто осквернит его образ, то есть отделит или умалит священные вещества, будет преследоваться до края земли и за ее пределами, даже когда он покинет свое тело и с воплями улетит дальше звезд. И преследования не прекратятся до тех пор, пока не сомкнутся над ним воды мирового океана, над которыми властен Сам Безжалостный и которые есть тело его».

— Улавливаете смысл, мистер Холмс? — Белкнап открыл глаза.

— Конечно. Я как раз и ожидал ребуса, — ответил Холмс. — Что касается всего остального, срочность этого дела несомненна. Поклоняющиеся этому существу, чья природа требует изучения, следили за осквернителями статуи их божества еще с острова Суматры. Ясно, что они не успокоятся, пока не найдут украденную Сефтоном Таллиардом пластинку. Чтобы сохранить свою собственную жизнь, а также жизнь профессора Таллиарда, вам нужно в срочном порядке вернуть украденные детали их, если можно так выразиться, владельцам.

— Я пришел к такому же выводу. Но мои попытки найти Таллиарда здесь, в Лондоне, не увенчались успехом, а потом я вновь заметил, что за мной следят эти молчаливые люди с голубыми глазами. За последние сорок восемь часов они подобрались ближе, и я боюсь, что мое время вышло. Вы возьметесь помочь мне, мистер Холмс?

— Вне всяких сомнений. Однако есть одна деталь, которую для начала нужно выяснить, вернее, узнать жизненно важную информацию, которую, очевидно, утаивает ваш коллега, что, учитывая, как вы его описали, неудивительно. Возможно, все прояснится само собой, когда я найду профессора Таллиарда. Это, как я очень надеюсь, произойдет в течение нескольких часов, если не раньше.

— Но это поразительно, мистер Холмс! — воскликнул наш гость. — Я прочесал весь Лондон за эти недели и нигде не нашел ни малейшего признака его пребывания.

— У меня есть определенные ресурсы, которые вряд ли доступны иногороднему человеку, — добродушно пояснил Холмс. — А теперь, профессор Белкнап, ответьте еще на один важный вопрос. За вами следили до Бейкер-стрит этим вечером?

— Думаю, да. — Белкнап вздрогнул. — Да, я не сомневаюсь в этом.

— Замечательно! — к моему изумлению воскликнул Холмс.

Я не мог понять, чему радуется мой друг, да и посетитель был сбит с толку.

— Я должен оставить вас на некоторое время, — внезапно сказал Холмс своему клиенту. — Вернусь через полчаса.

Он вышел без дальнейших объяснений, оставив меня наедине с Августом Белкнапом, который, не зная об эксцентричности моего друга-гения, пребывал в недоумении.

Это были, наверное, самые долгие полчаса в моей жизни. Бедняга Белкнап, расстроенный и весь на нервах, даже не пытался показать, что ему интересны рассказы об афганской кампании, которыми я старался развлечь его; он вздрагивал от малейшего неожиданного звука. Через некоторое время беседа затихла, повисло неловкое молчание. Когда часы пробили девять, к моему невыразимому облегчению, появился Шерлок Холмс.

— Аппарат приведен в состояние готовности, — объявил Холмс. — Осталось только запустить механизм. Для этого, профессор, я должен одолжить у вас этот забавный костюм. Мы очень похожи. Моя одежда должна подойти вам, чтобы вы не замерзли этой туманной ночью. Где вы остановились?

Посетитель назвал дом на Флит-стрит.

— Я так полагаю, вы часто меняете место своего пребывания?

— Каждые несколько дней, — подтвердил Белкнап. — Но мне так и не удалось оторваться от них на длительное время.

— После сегодняшней ночи этого уже не нужно будет делать. — Сказав это, Холмс проводил гостя в свою комнату.

Когда они вышли несколько минут спустя, я не мог сдержать возгласа изумления, настолько я был поражен этим перевоплощением. Августа Белкнапа в позаимствованном у Холмса плаще и охотничьей шляпе легко можно было принять за сыщика, если не присматриваться. Сам Холмс в женском наряде, парике и широкополой шляпе с вуалью был неузнаваем.

— Теперь, профессор, — инструктировал Холмс своего клиента, — подождите полчаса после того, как мы с Ватсоном уйдем…

— Что? — воскликнул я.

— …затем возвращайтесь на Флит-стрит и не выходите из дома до завтра. Вы меньшая мишень, и, вероятно, непосредственно вам не угрожает опасность, но все равно не открывайте дверь никому, кроме нас с Ватсоном.

— Мистер Холмс, я выполню все ваши указания.

— Превосходно. А сейчас, мой дорогой Ватсон, надеюсь, вы не оставите даму без сопровождения? — Сквозь вуаль угадывалась довольная улыбка Холмса.

— А куда надо идти? — осведомился я.

— Это недалеко. Примерно полчаса неторопливым шагом.

Я так ничего и не понял, но уступил. Накинув пальто, я вышел вслед за Шерлоком Холмсом в непроглядную из-за тумана мартовскую ночь. Неторопливым шагом мы двинулись по Бейкер-стрит.

До конца своих дней я буду помнить эту прогулку и то неловкое чувство, которое я при этом испытывал. Так ярко описанное профессором Белкнапом ощущение, что за тобой наблюдают, было настолько явным и сильным, что его невозможно было игнорировать. Я мог поклясться, что видел в полумраке безмолвные скользящие тени и буквально чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Все, что мне оставалось, — это стараться не оглядываться через плечо каждую минуту; у меня была напряжена спина между лопатками в ожидании внезапного нападения. Я вспомнил о перечисленных Белкнапом обезглавленных жертвах «верных», и у меня потемнело в глазах.

Если Шерлок Холмс и испытывал то же, что и я, то никак не показывал этого. Он шел неторопливо и беспечно, при этом рассказывая о театре кабуки, о котором был прекрасно осведомлен, что не могло не впечатлять. Это было очень интересно, но я едва ли услышал хоть слово из его рассказа, потому что мой слух пытался уловить звук шагов позади нас. Мое беспокойство усилилось в сотни раз, когда Холмс свернул с хорошо освещенной и многолюдной улицы в тихий переулок, ведущий в Риджентс-парк. Мы были недалеко от зоопарка, когда он наконец остановился; в тумане ничего не было видно.

— Наверное, достаточно, — сказал Холмс.

Я только набрал в легкие воздух, чтобы попросить его объяснить свои действия, но так ничего и не сказал, потому что он снял шляпу, парик, пальто и юбки и предстал передо мной в своей обычной одежде.

— А теперь, Ватсон, мы разделимся, — сказал он. — Вы можете пойти в направлении Бейкер-стрит, а я сделаю круг. И примерно в это же время завтра ночью мы, без сомнения, обнаружим пропавшего профессора Таллиарда.

С этими словами он исчез в тумане, оставив меня одного, сбитого с толку, возмущенного до предела и с мрачным предчувствием, с новой силой охватившим меня. Я без происшествий добрался до дома. Белкнап уже ушел, а Холмс еще не вернулся, что было к лучшему. Если бы я встретил сейчас моего друга, я вряд ли смог бы оставаться любезным. Я рано ушел к себе и вскоре заснул, а в моих снах почему-то играла скрипка Шерлока Холмса.

Когда я проснулся, Холмс вновь занимался своими химическими опытами. На диване лежала его скрипка — очевидно, он играл на ней ночью. Его бледность и темные круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. Несколько уязвленный после вчерашнего, я не стал расспрашивать его, а занялся своими делами, так что меня не было дома почти весь день. Ничто не отвлекало его от своих занятий, пока не зашла миссис Хадсон и не объявила, что пришли господин Виггинс и его коллеги.

— А, проведите их сюда, — распорядился Холмс, оживившись. Заметив мое замешательство, он объяснил: — Ребята с Бейкер-стрит. Они были на задании со вчерашнего вечера, когда я подключил их к этому делу.

Так вот чем объяснялось получасовое отсутствие Холмса прошлым вечером! Он уходил, чтобы договориться о чем-то с группой юных шалопаев.

Через несколько секунд в комнату вошли шесть оборванных и очень грязных уличных мальчишек-арабов. Их предводитель, Виггинс, самый старший и высокий из них, вышел вперед с видом победителя:

— Планкер здесь — забирать приз.

Упомянутый им Планкер, беспризорник с весьма сомнительной репутацией, расплылся в улыбке, демонстрируя кривые зубы.

— Доложите, что вы узнали, — потребовал Холмс.

— Следовать за вами прошлой ночью, дяденька, как договариваться. — Виггинс явно взял на себя роль официального представителя этой бригады. — Мы шпионить, другие у вас на хвосте, прям как вы и говорить, и были еще странные маленькие обезьяны. Не сильно уродливые. Когда вы ускользать от них в парк, они разделяться, поэтому и мы разделяться. Планкер ходить за один из них до ворот Ноттинг-Хилл и находить еще таких же возле дома, где сдавать комнаты. Планкер смотреть во все глаза, понимать их игру и узнать нужного вам человека. Теперь он ваш.

— Отличная работа, джентльмены! Можете назвать адрес?

Виггинс дал знак.

— Второй этаж, дверь прямо, — сказал Планкер.

— Отличная работа! — повторил Холмс. Он вытащил из кармана гинею. — Планкер, награда твоя.

— Ух ты! — Планкер расплылся в кривой улыбке.

— Остальные получают обычную плату за два дня работы. — Холмс раздал ребятам серебряные монетки. — До следующего раза, джентльмены.

Довольные беспризорники удалились, и наша хозяйка, бесспорно, вздохнула с облегчением.

— Фу! — такой была моя реакция.

— Нельзя терять ни минуты, Ватсон, — заявил Холмс. — Время Сефтона Таллиарда сочтено.

Экипаж доставил нас к дому, указанному юным информатором. Это было приличного вида здание, хорошо сохранившееся, но и ничем не примечательное. Мы выбрались из экипажа, и я осмотрелся: никаких признаков засады. На этот раз не было ощущения, что за нами наблюдают, охватившего меня прошлой ночью в Риджентс-парке. И тем не менее, сам не знаю почему, мои руки похолодели, а сердце сжималось от страха.

Несколько ударов отполированного медного дверного молотка — и на пороге появилась хозяйка дома. Холмс представился другом американца со второго этажа, и она впустила нас без всяких возражений. Мы поспешили наверх и постучали в дверь комнаты Сефтона Таллиарда. Ответа не последовало, и мой страх еще усилился.

Комната была заперта. Общими усилиями нам с Холмсом кое-как удалось открыть ее, и моему взору открылась сцена, которую я до сих пор вспоминаю с содроганием. Я хирург, давно привыкший к вещам, которые большинство людей считают жуткими, но даже мой многолетний опыт не помог мне справиться с эмоциями при виде обезглавленного тела Сефтона Таллиарда, которое в неуклюжей позе лежало на окровавленной кровати. Кажется, я вскрикнул и сделал пару шагов назад. Шерлок Холмс не проявил такой слабости. Обведя комнату быстрым, внимательным взглядом, он сначала подошел к закрытому окну, затем к камину, который осмотрел, опустившись на колени. После этого он переключил свое внимание на одежду, книги и бумаги, которые были разбросаны повсюду. Было очевидно, что комнату Таллиарда тщательно обыскивали. Однако объект поисков моего друга был для меня отнюдь не очевиден. Сначала я предположил, что он искал пластинку от пьедестала Ур-Аллазота, но она вряд ли была здесь — убийцы, побывавшие перед нами в комнате профессора, наверняка забрали ее, ведь она была для них жизненно необходима. Потом я подумал, что Холмс ищет голову Таллиарда, но и эта мысль не оправдалась. Наконец раздался вздох удовлетворения — он нашел среди этих ужасных окровавленных предметов маленькую книгу, завернутую в красный сафьян.

Было нетрудно догадаться, что это был упомянутый Белкнапом бесценный дневник профессора Таллиарда.

Полностью погруженный в свои мысли, Холмс стоя начал читать, не обращая внимания на изуродованное тело на кровати, находившееся всего в двух ярдах от него. Я не мог спокойно на это смотреть.

— Холмс… — умоляющим тоном начал я.

— Минутку… А! — выражение лица Холмса изменилось, и он явно собрался уйти. — Вот… да… я думал об этом, но такого я не предвидел.

— Не предвидели чего? — спросил я.

— Пойдемте, нам нужно срочно найти Белкнапа.

— Мы не можем уйти отсюда, Холмс! — пытался образумить его я. — Здесь было совершено убийство. Мы обязаны сообщить властям, существует определенная процедура…

— Это подождет, — сказал Холмс. Он нехотя оторвал взгляд от дневника. — Моему клиенту угрожает смертельная опасность. Он что же, должен погибнуть из-за того, что я не сумел догадаться вовремя?

С этим нельзя было поспорить.

— Некогда, Ватсон! Жизнь Белкнапа висит на волоске. — Сунув дневник Таллиарда в карман, Холмс поспешно вышел из комнаты, даже не взглянув в последний раз на мертвого мужчину.

Через секунду я уже шел за ним следом. Какой вывод сделает хозяйка дома после нашего неожиданного ухода, обнаружив затем тело американца в его комнате, меня в тот момент не волновало.

Не успел я выйти на улицу, как Холмс уже остановил экипаж. Я запрыгнул в него на ходу, и двуколка направилась на восток. Дорога была бесконечной, а разговор велся одним лицом, потому что Холмс отказался отвечать на мои вопросы, да и вообще говорить. В конце концов я прекратил его расспрашивать. В это время движение по улицам Лондона было осложнено, туман густел, мы продвигались медленно, а меня не покидали мрачные предчувствия.

Наконец мы подъехали к дому на Флит-стрит, где обосновался Август Белкнап. Это на удивление жалкое место; очевидно, что клиент Холмса, желая затеряться в водовороте Лондона, укрылся в дешевой квартире над парикмахерской.

Парикмахерская еще была открыта. Мы поспешили внутрь, чтобы расспросить владельца о каких-либо ужасных происшествиях, затем бросились в другой конец зала, поднялись по лестнице и громко постучали в дверь комнаты Августа Белкнапа.

Мы позвали его по имени, и он сразу же нас впустил. Прежде чем с губ скрывающегося от преследования ученого слетел первый вопрос, Шерлок Холмс спросил:

— Фотография вашей жены, Белкнап, — где она?

Белкнап непонимающе уставился на него широко открытыми глазами, в которых плескалась тревога. Холмс с нетерпением повторил вопрос, и его клиент молча показал на дубовый письменный стол в углу. Открыв верхний ящик, мой друг быстро нашел и вытащил портрет в серебряной рамке, на котором была изображена круглолицая молодая женщина, миловидная, хоть и с неправильными чертами и серьезным выражением лица. Признаться, я был обескуражен не меньше профессора. Однако наше недоумение развеялось, когда Шерлок Холмс достал из-под рамки плоскую резную пластинку, спрятанную за фотографией.

— О господи! — воскликнул Белкнап.

Его реакция была явно неподдельной. Потребовался бы талант Ирвинга или Форбса-Робертсона,[23] чтобы сыграть такое искреннее изумление.

— Вы должны избавиться от этого предмета, — обратился Холмс к своему клиенту. — Это ваш единственный шанс спастись.

— Мистер Холмс, я ничего не знал об этом! Я с радостью отделаюсь от этой вещи. Я закопаю ее, — превращу ее в порошок, подарю музею, отвезу назад на Суматру, если потребуется…

— Это бесполезно, — прервал его Холмс. — И совсем ни к чему. Из этой ситуации есть только один выход. Ведь все инструкции содержит ваша расшифровка знаков с Суматры, профессор.

— «И преследования не прекратятся до тех пор, — процитировал вслух Белкнап, — пока не сомкнутся над ним воды мирового океана, над которыми властен Сам Безжалостный и которые есть тело его».

— Именно так. Пойдемте, нельзя терять ни секунды.

Холмс вышел, а мы последовали за ним вниз по лестнице, мимо вытаращившего на нас глаза владельца парикмахерской, на укутанную туманом Флит-стрит. Сыщик повел нас на восток, и пока мы шли, у меня по спине бежали мурашки, потому что я чувствовал, что за нами наблюдают невидимые охотники.

Мы дошли до Лудгейт-Серкус, и теперь я впервые действительно увидел тени людей, очень быстро скользящие в тумане, и заметил блеск светящихся злобой голубых глаз.

Даже Шерлок Холмс не стал притворяться, что ему все равно. Мы ускорили шаг, и наши преследователи сделали то же самое. Они подобрались ближе, когда мы свернули на юг и двинулись по направлению к Темзе.

Я не знал цели моего друга. Ни он, ни я не взяли оружия. Скорее всего, Август Белкнап тоже был невооружен. Вместо того чтобы выбирать сравнительно безопасные людные улицы, Шерлок Холмс вел нас к пустынному мосту Блэкфрайерс.

Теперь мы уже бежали, неслись, звуки наших шагов эхом разносились в тумане. Не слыша наших преследователей, я бросил взгляд назад и разглядел, по меньшей мере, шестерых из них, быстрых и по виду совсем не уставших, безмолвных и каких-то сверхъестественных, как духи, являющиеся незадолго до смерти.

Мы пересекли дорогу и пошли по мосту, однако на полпути Холмс резко остановился и высоко поднял руку. В его руке была зажата пластинка, отломанная от пьедестала статуи бога «верных». Я понятия не имел, из какого материала была сделана эта маленькая плитка. Что бы это ни было, оно, несомненно, само излучало свет, я ничего подобного в своей жизни не видел. Даже в полумраке, в густом тумане эту пластинку было хорошо видно.

— Ур-Аллазот! — отчетливо выкрикнул Холмс громким голосом, пронзившим ночь, как кинжал.

Эти слова были такими резкими и неожиданными, такими невозможными, что я вздрогнул, а рядом услышал испуганный возглас Белкнапа.

— Ур-Аллазот! — вновь крикнул Холмс, а затем нараспев произнес несколько нелепых слов: — Иа фюртен еа тлу джиадхри ктузот жугилшит фтея. Еа тлу.

Точнее я не могу воспроизвести странную, непонятную тарабарщину.

Тогда мне показалось, что необъяснимый дьявольский свет украденной пластинки в руках Холмса стал еще ярче. Как человек науки я вряд ли смогу объяснить этот феномен, но я не придумал это. Сбитый с толку, я посмотрел назад, на наших шестерых преследователей, нерешительно топтавшихся у края моста. Мое замешательство усилилось, когда их голоса подхватили этот скорбный крик:

— Иа фюртен еа тлу джиадхри ктузот жугилшит фтея. Еа тлу.

Было в этом что-то такое, что только усилило мои глубинные страхи и отвращение.

Когда затих последний жуткий звук, Шерлок Холмс бросил пластинку с моста Блэкфрайерс в реку. Светящийся предмет летел вниз, как падающая звезда. Прежде чем он достиг поверхности воды, туман сгустился, и река сильно забурлила. Темза задрожала, черные волны бились об опоры моста, образуя водоворот. Я с изумлением смотрел вниз, и на какую-то безумную секунду мне показалось, что там промелькнуло что-то огромное, просто невообразимое. Насколько я помню, это было что-то плотное; мелькали бескостные тонкие конечности, поблескивали рога и хоботки. Но это был лишь миг. Пластинку затянул водоворот, поверхность воды сомкнулась над ней, и вскоре река успокоилась. Темза снова спокойно несла свои воды.

Медленно, не веря своим глазам, я обернулся и посмотрел на преследующих нас «верных». Я видел их лишь секунду — шесть внимательно следящих за нами фигур, похожих на призраков в тумане. А потом они исчезли, растворились во мгле, и я больше никогда их не видел.

Два дня спустя мы сидели в своей квартире, а вечный лондонский туман продолжал испытывать на прочность наши окна. Большую часть предыдущего дня заняли разговоры с полицией, которая, впечатленная истерикой хозяйки дома, где снимал квартиру Сефтон Таллиард, сначала заподозрила, что мы причастны к обезглавливанию несчастного ученого. Однако информация о тайных врагах Таллиарда, подтвержденная Августом Белкнапом и подкрепленная свидетельствами Виггинса и Планкера, добровольными соглядатаями с Бейкер-стрит, отвела от нас эти подозрения. Осмотр Холмсом места преступления показал, что убийцы-акробаты попали в запертую комнату через дымоход, убили спящего Таллиарда, обыскали комнату и ушли тем же способом, забрав с собой голову жертвы — которая, я в этом уверен, никогда не будет найдена.

Сомнения полиции развеялись, нас отпустили, а у Холмса каким-то непонятным образом так и остался дневник Таллиарда. Сейчас он лежал перед ним открытый, и мой друг смотрел на него, нахмурившись.

— Я не вполне удовлетворен, — пожаловался он.

— Как, Холмс! — отозвался я. — Несмотря ни на что, вам удалось спасти жизнь своего клиента — надеюсь, его враги уже успокоились.

— Августу Белкнапу больше не нужно бояться «верных», — пожав плечами, сказал Холмс. — Но дело не в этом. Имеющаяся в моем распоряжении информация о профессоре Сефтоне Таллиарде, жестоком, хладнокровном и беспринципном человеке, должна была заставить меня задуматься о намерениях этого человека, чтобы я успел предотвратить проведение очередного ритуала. Для этого мне не нужно было перечитывать весь его дневник.

— Что он там написал? — спросил я.

— Посмотрите сами. — Холмс протянул мне блокнот, завернутый в сафьян. — И обратите внимание на описание крушения «Матильды Бригс».

Почерк Сефтона Таллиарда был четкий и разборчивый. С неодобрением, но не очень удивляясь, я читал о его плане, обусловленном страхом за свою жизнь: спрятать украденную пластинку, объект пристального внимания «верных», в вещах ничего не подозревающего Августа Белкнапа. Фотография покойной жены, сентиментальное дорогое напоминание, с которым Белкнап не расставался, оказалась отличным местом для этого. Профессор сделал это за несколько часов до посадки на «Матильду Бригс». Вот чем объясняется редкое великодушие Таллиарда, сохранившего личные вещи своего коллеги.

Затем шла короткая запись, сделанная на борту корабля, — фонетическими знаками было начертано заклинание, обращенное к Ур-Аллазоту, которое беспрерывно повторял взятый в плен даяк: «Иа фюртен еа тлу джиадхри ктузот жугилшит фтея. Еа тлу». И наконец мой взгляд упал на следующую запись, сделанную сразу после катастрофы:

«…Не могу передать свой ужас при виде Существа, поднявшегося из глубин моря и атаковавшего „Матильду Бригс“. Нет таких слов, нет таких понятий у здравомыслящих людей, чтобы ими выразить необъятность этого первозданного ужаса, этой невыносимой низости, этого непонятного, подчиняющего себе, сотрясающего, вздымающегося, насмехающегося непотребства — этот взрыв моря, словно кошмар наяву, сокрушающий границы времени и пространства. Господи, помоги мне! Мой мозг содрогается, когда я вспоминаю об этом, моя психика расшаталась. Как могу я говорить о гигантском создании, напоминающем желе, древнем, как сама Земля, отвратительном человеку, сочетающем все худшие черты переносящей чуму крысы, огромного кракена, кальмара и зайчонка? Как могу я говорить о тлетворном духе, который лишает мужества и терзает своим воем ушные перепонки, а также поражает рассудок? Как я опишу олицетворение древнего опустошающего безумия, которое человечество называет Хаосом? О, я не могу, я просто не могу! Это из-за меня люди сходили сума. Эта Тварь быстро настигла нас, и я сразу понял, что „Матильде Бригс“ конец…»

— Вот те на! — Я поднял глаза на своего друга. — Что скажете, Холмс?

— Я не стану игнорировать высказывания профессора, — вяло ответил мой друг. — Теперь, когда вы исключили невозможное, все, что осталось, неважно насколько истинным оно кажется, и есть правда. И все же нам лучше не распространяться об этом деле, Ватсон, к таким историям мир еще не готов.

Миссис Вамберти и бутылка шампанского (Торговец вином Вамберти)

«Майк Резник» (приписывается Дж. Торну Смиту)

Одна из неразгаданных загадок Холмса: почему Ватсон упомянул, но так и не написал рассказы, которые фактически уже составил. Иногда он объясняет причины, иногда нет. Рассказ о Вамберри, торговце вином, — один из примеров тому. Несложно понять, почему Холмс предпочел не афишировать именно этот случай, о котором впервые поведал мистер Р. и автором которого он называет «Дж. Т. С.» — инициалы, намекающие на веселую двусмысленность сюжетной линии. Предположительно произведение принадлежит редактору Дж. Торну Смиту (1892–1934), автору «Топпера», «Топпер отправляется в путешествие», «Страстной ведьмы» и других ярких, полных юмора романов. — Дж. А. Ф.

* * *

Холмс удобно расположился на диване, потягивая шампанское.

— Знаете, Ватсон, — сказал он, поднимая бокал, — оно действительно замечательное. Я на самом деле хотел бы знать, кто из наших многочисленных почитателей оказался таким внимательным, что прислал нам эту коробку.

— Почему бы вам не воспользоваться своим дедуктивным методом? — предложил его приятель, отрывая взгляд от своего напитка.

Холмс, внимательно изучив содержимое своего бокала, наконец кивнул, будто подтверждая какие-то свои подозрения.

— Ну? — с беспокойством спросил Ватсон. — Какой вывод?

— Это однозначно шампанское, — объявил Холмс. — Изготовлено из винограда, если я не ошибаюсь. — Он неожиданно привстал. — Но довольно. Мне кажется, скоро к нам явится посетитель.

— Почему вы так считаете?

— Уже восемь часов, — ответил Холмс. — А днем звонила миссис Вамберри и сказала, что придет ровно в восемь.

— Вообще-то, — сказал Ватсон, глядя на свои часы, — сейчас семнадцать минут десятого.

— Ну, — протянул Холмс, подводя свои часы, и тот кто-то постучал в дверь, — это должно было произойти, так или иначе. Войдите! — громче добавил он.

Дверь отворилась, и вошла маленькая, но отлично сложенная молодая женщина. У нее были ярко-рыжие волосы, глубокие синие глаза и атласная кожа. На ней был светло-коричневый плащ, который она отказалась снять. Она сразу же подошла к Холмсу и остановилась в нескольких дюймах от него.

— Мистер Холмс, — сказала она, — я миссис Комфорт Вамберри. Мне крайне необходима ваша помощь.

— Буду рад оказать вам ее, — ответил Холмс. — Надеюсь, вы расскажете, что привело вас сюда?

— Лошадь и экипаж, — ответила миссис Вамберри. — Но я не понимаю, какая вам разница.

— Вообще-то никакой.

— Тогда почему вы спросили?

— Я имел в виду, какая проблема привела вас сюда.

— Экипаж вовсе не был проблемой. Особенно по сравнению с вашей лестницей.

— Вы пришли сюда, чтобы пожаловаться на лестницу? — спросил Холмс.

— Конечно нет. Я занимаюсь вином.

— Так вы предпочитаете «винить», а не жаловаться, да? — спросил Холмс.

— Точно.

— Что ж, по моим первоначальным наблюдениям вы способны «винить», как никто другой.

— Для меня это лучший комплимент, — отозвалась миссис Вамберри.

— Правда? — удивился Холмс. — Я бы отнесся к этому, как к худшему из оскорблений.

— Вот как? — сказала миссис Вамберри. — А каким было бы лучшее из оскорблений?

Холмс нахмурился.

— Ненавижу, когда люди задают подобные вопросы.

— Мы забыли о манерах! — вмешался Ватсон. — Можем ли мы предложить вам шампанского?

— Буду весьма благодарна, — сказала мисс Вамберри.

Этот любезный джентльмен открыл новую бутылку и подал ей шампанское в высоком бокале.

— Превосходное, — заметила она, сделав глоток. — Где вы его взяли?

— Нам прислали его по почте, — ответил Ватсон.

Она осушила бокал.

— Я бы выпила еще, если позволите.

— С удовольствием, — сказал Ватсон, снова наполняя ее бокал.

— А что для вас удовольствие? — вдруг спросила она.

— Прошу прощения, — смутился Ватсон. — Что вы имеете в виду?

— Джентльмены не обсуждают свое удовольствие при дамах, — сказала миссис Вамберри.

— Ну, это не совсем так, — вмешался Холмс. — Некоторые джентльмены только этим и занимаются.

— Значит, их сложно назвать джентльменами, — заявила миссис Вамберри.

— Но я не обсуждал мое удовольствие, — запротестовал Ватсон. — Я выразил его.

— Это прозвучало так, словно вы выразили нечто ранящее или что-то подобное, — сказала она.

— Простите меня, умоляю!

— Держите свое удовольствие при себе, и вам не придется передо мной извиняться, — проговорила миссис Вамберри.

— Позвольте вмешаться, — сказал Холмс. — Я допускаю, что вы все же хотели встретиться со мной с какой-то целью?

— Да, мистер Холмс, — отозвалась она. — Как я уже сказала, я занимаюсь вином.

Холмс скрестил на груди руки и кивнул.

— Я это уже понял.

— Мой муж, Реджинальд, сейчас находится за границей — собирает образцы. — Она выдержала паузу. — Я очень по нему скучаю.

— Будьте добры, продолжайте.

— В общем, две недели назад он прислал мне свой Гран Сьекль.

— Что он сделал? — спросил Холмс.

— Прислал мне свой Гран Сьекль.

— О боже! Надеюсь это было не больно?

— Нет, — ответила она. — Его Гран Сьекль всегда доставляет мне огромное удовольствие.

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Холмс. — Но разве ваш муж, как бы это сказать, не был всегда по другую сторону этого?

— Ну, я, естественно, получаю больше удовольствия, когда он со мной.

— Готов поклясться, что вы не можете наслаждаться им вовсе, если его нет рядом.

— О, вы сильно ошибаетесь. Я наслаждалась Гран Сьеклем Реджинальда в компании друзей, пока он отсутствовал.

— Да чтоб меня! — пробормотал Ватсон. — Я должен сейчас же телеграфировать в Вену!

— Налейте мне еще, пожалуйста, — попросила она, протягивая свой бокал, и Ватсон снова наполнил его.

— Если его Гран Сьекль может функционировать, когда не принадлежит своему владельцу, — все еще хмуря лоб, произнес Холмс, — тогда я не могу понять, в чем проблема.

— Он говорит, что две недели назад отправил мне свой Гран Сьекль, — продолжила она. — Но он так и не дошел. Я считаю, что это преступление.

— Вы в этом уверены? — спросил Холмс. — Я имею в виду, это не похоже на вещь, которую кто-нибудь захочет украсть, по крайней мере, так мне кажется.

— Вы понятия не имеете, насколько он ценен, мистер Холмс, — бросила миссис Вамберри, допивая шампанское. — Есть одна молодая женщина, она живет в конце улицы, так она выложит за него любую сумму.

— Вы продаете его ей?

— Я бы хотела оставить все себе, но это наш бизнес.

— Интересно, а Скотланд-Ярду известно о таком бизнесе?

— Конечно, — ответила она. — У нас есть все разрешения.

— Куда катится мир! — задумчиво произнес Холмс.

— Вы не могли бы открыть окно? — попросила миссис Вамберри. — Здесь стало вдруг очень жарко.

Ватсон подошел к окну и открыл его, затем вернулся и остановился перед миссис Вамберри.

— Вот что я вам скажу, Холмс, — осторожно начал он, — кажется, у нас проблема.

— Это несомненно, — сказал Холмс, размышляя о чем-то. — Она хочет нанять меня, чтобы я помог ей спасти этот порочный, правда, интригующий бизнес, в который они с мужем ввязались. Получается этакий нравственный конфликт.

— У нас есть более насущная проблема, — продолжил Ватсон. — Кажется, эта женщина отключилась. Бесспорно, всему причиной большое количество шампанского, выпитого за такое короткое время.

Холмс подошел к миссис Вамберри. Он щелкнул перед ее лицом пальцами, похлопал по щекам и слегка пощекотал ее подмышками.

— Абсолютно никакой реакции, — резюмировал он.

— Думаю, мы можем оставить ее спать в моей комнате, — сказал Ватсон.

Холмс покачал головой.

— Если она и будет спать в чьей-то комнате, то тогда уж в моей. Вот только меня пугает мысль, что придется разделить эти приятные моменты с Гран Сьеклем ее мужа. Думаю, мне лучше отказаться от этого дела и отвезти женщину домой.

— Боюсь, что не смогу вам помочь, — сказал Ватсон. — Сегодня я должен закончить описывать ваше последнее расследование, чтобы оно попало в следующий выпуск «Стренда».

— Это не беда, справлюсь и без вас, — отозвался Холмс. — Я же все-таки атлет мирового класса. Просто помогите мне поставить ее на ноги, и я ее уведу.

Мужчины придали миссис Вамберри вертикальное положение. В это время ее плащ расстегнулся, и оказалось, что под ним на женщине ничего не было.

— Сразу видно, что она одевалась в спешке, — восхищенно отметил Ватсон. — Наверное, я все же помогу вам.

— В этом нет необходимости, — сказал Холмс, то ли неся, то ли волоча женщину к двери. — Я вернусь через час.

Холмсу понадобилось менее двух минут, чтобы понять, что таким способом транспортировать миссис Вамберри практически невозможно, поэтому он решил воспользоваться автобусом. Он ловил любопытные взгляды других пассажиров, когда заносил ее по ступенькам и тащил к сиденью, но изо всех сил старался не обращать на них внимания.

— Она, бесспорно, красавица, мистер, — сказал один джентльмен, который был одет в помятый твидовый костюм.

— Спасибо, — проговорил Холмс, усаживая миссис Вамберри возле окна и опускаясь на соседнее сидение.

— Немного перепили, а?

— Да нет, — ответил Холмс. — Я чувствую себя вполне нормально.

— Я имел в виду девушку.

— А! Ну да, дело в том, что она выпила чуть больше, чем ей положено.

— Может, бедняжке нужна помощь? — предложила женщина средних лет, откладывая вязание и пристально разглядывая бледное лицо миссис Вамберри. — Лимонный сок с черносливом дают при этом всякий раз.

— Зачем? — полюбопытствовал Холмс.

— Они пробуждают организм. А также прочищают мозги, — со знанием дела пояснила женщина.

— Учту на будущее.

— Однако, — продолжила женщина, — даже не знаю, что можно сделать с этими глазами.

Холмс повернулся к миссис Вамберри. Из-за тряски ее глаза открылись и теперь, тусклые и налитые кровью, смотрели на окружавших ее доброжелателей.

Холмс быстро прикрыл ей веки, придавая лицу безмятежное, пусть и туповатое выражение, и удивляясь тому, что оказался в подобной ситуации. Он почесал затылок, пытаясь придумать какой-нибудь план действий.

— Боже мой, мистер! — воскликнул мужчина в твидовом костюме. — Так вести себя на людях!

— О чем вы? — спросил Холмс.

— О вашей руке.

— А что с моей рукой?

— То, что вы ею делаете, ужасно!

— Вздор! — заявил Холмс, еще интенсивнее почесав затылок. — Это помогает мне думать.

— Мне бы тоже это помогло думать, — согласился мужчина. — Но, тем не менее, я не стал бы это делать на людях.

— Вы, мужчины, всегда думаете только об одном, — сказала старушка в синем платье.

— Чушь! — воскликнул Холмс. — Я думаю о многом!

— Какой самоконтроль! — восхищенно произнес мужчина в твидовом костюме. — Если бы моя рука была там, где ваша, я бы думал только об одном. И я открыто говорю об этом.

— Что такого необычного в том, что мужчина чешет затылок на людях? — спросил Холмс.

— Я говорил о другой вашей руке, — пояснил мужчина, уставившись на упомянутую им руку.

Холмс опустил глаза на свою вторую руку. Она как-то сама по себе блуждала под плащом миссис Вамберри и даже теперь оставалась там.

— Ой! — Холмс смутился. — Я, должно быть, неправильно вас понял.

— Ну что ж, а вот ваша девушка вряд ли поняла вас превратно, — неодобрительно сказала старушка. — Опьяневшая или нет, она обязана оставаться леди и потребовать прекратить это.

— Прекратить что?

— Прекратить то, что вы делаете.

— Откуда вам знать, что я делаю? — спросил Холмс.

— Я знаю, что я бы делал! — с энтузиазмом произнес мужчина в твиде. — Не нужна помощь, дружище?

— Ему очень нужна помощь, — сказала женщина средних лет, — но профессиональная.

— Вы полагаете, что эта женщина дилетант? — спросил мужчина в твиде. — Сдается мне, что любая женщина, позволяющая мужчине делать это в автобусе на виду у всех, отнюдь не дилетант.

— Но он не делает это на виду у всех, — сказал опрятно одетый мужчина. — Он делает это в уголке.

— Вовсе я не делаю этого! — взорвался Холмс.

— Не делаете чего? — спросила маленькая старушка, которая, очевидно, на минуту задремала.

— Я ничего не делаю, — запинаясь сказал Холмс.

— Делаете! — заявил почтенный мужчина. — Вы кричите.

— Извините. — Холмс попытался взять себя в руки. — А теперь, когда мы все вместе обсудили эту проблему, не могли бы вы оставить меня и мою спутницу в покое?

— Да, — согласилась маленькая старушка. — Давайте предоставим их самим себе.

— Как это — предоставим? — поинтересовался мужчина в твиде.

— Как предоставляют это мужчинам, делающим непристойные вещи в автобусах, — сказала старушка.

Холмс не мог этого больше терпеть. Его мозг заработал на полную мощность, он поднялся, взял миссис Вамберри на руки и пошел к двери автобуса.

— Разрешите выйти здесь, — обратился он к водителю.

— Через две мили будет неплохой отель, — услужливо произнес водитель автобуса. — И они возьмут с вас всего за час, если вы скажете, что вас прислал Берти.

— Мне не нужен хороший отель! — выкрикнул Холмс.

— Я также знаю совсем плохонький отель, если вам это больше подходит, — не унимался водитель.

— Мне не нужен никакой отель! — заорал Холмс.

— Хорошо, — все еще оставаясь любезным, произнес водитель. — Но я был бы осторожен с выбором автобуса в такое время. Не все водители такие лояльные, как я.

— Буду иметь в виду, — сказал Холмс, вынося миссис Вамберри из автобуса.

Только когда автобус отъехал, он осознал, что вышел из дома без кошелька, а только что отдал последние мелкие деньги. А еще по ощущению тяжести внизу живота он понял, что не выдержит, если ему придется тащить на себе миссис Вамберри всю оставшуюся дорогу.

— Эй, мистер! — донесся голос из темноты. — Вот это женщина у вас! Ее можно снять?

— Конечно же нет! — бросил Холмс, поворачиваясь к невысокому юному щеголю. — Почему вы решили, что ее можно снять?

— Я не утверждаю, что ее можно снять, — защищался молодой человек. — Я просто спросил, потому что она демонстрирует все прелести, какими неплохо было бы воспользоваться, если бы ее можно было снять.

— Но я же уже сказал вам, она не такая.

— Тогда вам бы лучше застегнуть ее плащ, мистер. На улице, должно быть, всего градусов десять. Никто так не ходит в такую холодную ночь, даже если и чувствует, что ему жарко.

Холмс быстро застегнул плащ миссис Вамберри, чтобы прикрыть указанные места. И тут его осенило.

— А у вас есть деньги, чтобы ее снять? — спросил он.

— Да, — заинтересованно отозвался молодой человек.

— Хорошо, — произнес Холмс. — Значит, вы сможете заплатить за такси; я отвезу ее домой, а потом верну вам деньги.

— С какой стати я должен одалживать вам деньги?

— Потому что я лучший в Лондоне частный сыщик, а она — моя клиентка.

— Ну что ж, тогда я занзибарский султан, — с сарказмом заявил молодой человек. — И я просто так оделся, чтобы женщины перестали набрасываться на меня.

— Черт побери, я сыщик!

— Предположим, это правда, в каком же деле она замешана?

— Это миссис Комфорт Вамберри, а дело связано с Гран Сьеклем ее мужа.

— Неужели? — удивился парень. — Черт, у меня был Гран Сьекль ее мужа!

— У вас был? — изумленно воскликнул Холмс.

— И я наслаждался им.

— Вы наслаждались им?

— Да. Ладно, я заплачу за такси. Кто знает? Может, мне повезет, и миссис Вамберри поделится со мной Гран Сьеклем.

— Куда катится мир! — пробормотал Холмс.

— Кстати, — продолжил молодой человек, — меня зовут Эдди.

— Эдди …как дальше? — спросил Холмс.

— А?

— Я сказал: Эдди, как дальше?

— Я не собирался ничего говорить дальше, — ответил Эдди.

— Понятно.

— Тогда почему вы сказали: «Эдди, как дальше?»

— Я просто спросил вашу фамилию.

— А! Каг.

— Эдди Каг? — переспросил Холмс.

— Я же только что сказал вам. — Эдди начинал терять терпение.

— Ну да, именно это и я сказал.

— Что вы сказали?

— Именно это, — сказал Холмс.

— Вы уверены, что вы себя хорошо чувствуете, мистер Холмс? — спросил Эдди.

— Как! — Холмс о чем-то задумался ненадолго.

— Мистер Как, — поправился Эдди.

— О чем, черт возьми, вы говорите? — раздраженно спросил Холмс.

— Я уже забыл, — сказал Эдди.

— Наверно, это к лучшему, — продолжил Холмс. — Если вы намерены отвезти меня, то пойдемте.

— Я не собираюсь вас никуда отвозить, мистер Как, — сказал Эдди. — Я думал, мы хотели взять такси, чтоб оно нас отвезло.

Холмс предпочел не ввязываться в очередную дискуссию, повернулся спиной к Эдди и махнул рукой, останавливая такси. Когда машина подъехала к бордюру, он повернулся к Эдди.

— Берите ее за ноги, — скомандовал он, — а я возьму за руки.

— Эй, этот номер в моем такси не пройдет, — предупредил дородный водитель.

— Мы сами решим, что нам делать, — заявил Холмс и опустил миссис Вамберри на сиденье.

— Ха! — бросил таксист.

— Что это значит? — спросил Холмс.

— Скажите вашей третьей, чтобы скрестила ноги или застегнула свой плащ. Не знаю, как в других такси, в которых вам довелось побывать, ребята, но это не публичный дом на колесах.

— А кто говорил о публике?

— Полегче на поворотах — и уберите свои руки, сейчас же! Подумать только, воспользоваться такой женщиной!

— Просто надо проехать вперед еще милю, — сказал Холмс. — Я скажу вам, когда остановиться. И это вы уберите от нее руки!

— Что? — возмутился водитель такси, у которого обе руки сжимали руль.

— Вы со мной говорите? — спросил Эдди, быстро убирая свою руку.

— Да, — сурово произнес Холмс. — Не лезьте к ней.

— Что происходит? — спросил таксист.

— Недоразумение, — сказал Холмс. — Каг уже перестал.

— Черт, не дают парню повеселиться! — пожаловался Эдди. — Я хочу Комфорт.

— Будет тебе Комфорт позже, — ответил Холмс.

— Не будет ему никакого комфорта в моем такси! — сказал водитель. — Может, у этой девушки и сомнительная репутация, но вы оба — полные дегенераты.

— Стоп! — неожиданно крикнул Холмс.

— Что он сделал вам теперь? — спросил таксист.

— Ничего. Я говорил вам.

— Я вам ничего не делаю.

— Я хотел, чтоб вы остановились.

Машина завизжала тормозами, и Холмс с Эдди вытащили из нее миссис Вамберри.

— Сколько я вам должен? — спросил Эдди.

— Больше, чем вы можете заплатить, — сказал таксист, и машина исчезла в ночи.

— Итак, где мы, черт возьми? — озираясь по сторонам, спросил Эдди.

— В дальнем конце Бейкер-стрит, — ответил Холмс. — Я, пользуясь возможностью, заглянул в сумочку миссис Вамберри, чтобы разузнать о ней кое-что, и обнаружил, что она живет в доме номер 2218. Помогите мне отнести ее в ее квартиру.

Двое мужчин пронесли все еще находящуюся в полубессознательном состоянии женщину через два лестничных пролета. Затем Холмс снова порылся в ее сумочке и нашел ключи от входной двери. Он открыл дверь, и они опустили женщину на стул и постарались привести ее в порядок, как поступают джентльмены в таких случаях.

— Может, сделаем себе чай, раз уж мы здесь? — предложил Холмс, направляясь в кухню.

— Мне не нужно, спасибо, — отказался Эдди.

— Как не по-британски!

— Ничего не поделаешь, — сказал Эдди. Затем понизил голос: — У меня уже два дня нерегулярный стул.

— Как некстати! — бросил Холмс.

— О чем вы?

— У меня на Бейкер-стрит всегда есть кое-что другое Нерегулярное.

— Вижу, вы уже дома, — заметил Ватсон, отводя взгляд от бутылки шампанского, которую он опустошил за время отсутствия сыщика. — Миссис Вамберри пришла в себя?

— Она еще спала, когда я привез ее домой, — сказал Холмс. — Я оставил записку, в которой объяснил, что мы не заинтересованы в этом деле.

— И все-таки непонятно, что же произошло с Гран Сьеклем ее мужа? — спросил Ватсон.

— Одной мысли о том, что его давали нашим соседкам, достаточно, чтобы мне начали сниться кошмары, — сказал Холмс. — Нет, Ватсон, с этим делом я никогда не разберусь. — Он выдержал длинную паузу, во время которой налил себе в бокал шампанского. — Более интересная загадка — кто этот неизвестный почитатель, приславший нам такое чудесное шампанское.

— Почему бы не посмотреть коробку из-под него? — предложил Ватсон.

— Я так и сделал, — признался Холмс. — Но там почти ничего невозможно разобрать.

— Даже человеку с вашим выдающимся логическим мышлением?

— Дедукция пока с этим не справляется, мой друг, — ответил Холмс. — Мне очень сложно найти грамотную подсказку, ведь даже «Б» в Бейкер-стрит, 221-Б выглядит в точности, как восьмерка.

— Какая досада! — сказал Ватсон. — И что, совсем нет никаких подсказок?

— Ну, всего одна, — ответил Холмс. — Человек, приславший это, очевидно, является страстным поклонником скачек.

— Как вы это определили?

— Вы ведь знаете, что Гранд Секл — фаворит на предстоящих Эпсомских скачках, а наш таинственный филантроп, очевидно, пытался попросить меня поставить на него, написав его имя жирными буквами на коробке. Конечно, с ужасными ошибками.

— Стоит ли мне вообще упоминать в моих записях о сегодняшнем вечере? — произнес Ватсон.

— Я бы не стал, — устало ответил Холмс. — Я отказался от одного дела, а что касается второго, то не нашлось достаточно улик, чтобы можно было его решить. Думаю, это не последний случай.

— Ну что ж, если каждый день будет приносить нам по дюжине бутылок отличного французского шампанского, то это неплохо, — сказал Ватсон, снова наполняя бокалы.

— Я выпью за это, — отозвался Холмс.

Приключение на бульваре Убийств

«Ричард А. Люпофф» (приписывается Джеку Керуаку)

Среди бумаг мистера Р. есть написанная от руки записка, полученная от одного писателя-романиста «бит-поколения»:[24] «Я балдею от Шерлока, плюс мне нужны деньги». Ахиллесовой пятой мистера Р. была просьба любого писателя помочь деньгами, поэтому он пригласил «Дж. К.» к себе домой, чтобы тот мог прочесть записи Ватсона о «преследовании и аресте Гарета на бульваре убийств — дело, после расследования которого Холмс получил письмо с благодарностью от президента Франции и орден Почетного легиона». Несколько часов спустя мистер Р. нашел Дж. К. растянувшимся на столе, возле которого он оставив его, — тот был пьян в стельку. На столе и на полу валялись исписанные карандашом листы. Мистер Р. с трудом сложил их по порядку и прочел: «Приключение на бульваре убийств» — это был рассказ, который не имел никакого отношения к записям Ватсона. Он вытолкал автора и отказался ему заплатить. Приятели этого писаки месяцами угрожали ему и в конце концов согласились решить это дело в суде. Суд постановил, что рукопись представляет как коллекционную, так и историческую ценность, и что мистер Р. должен выплатить Дж. К. гонорар в сумме один доллар. — Дж. А. Ф.

* * *

В один из туманных вечеров мы с Холмсом сидели перед камином на Бейкер-стрит, я поинтересовался, ушла ли уже спать миссис Хадсон, потому что был голоден и с удовольствием съел бы, к примеру, кусочек австрийского кремового торта или знаменитой миссис-хадсоновской копченой рыбы со сливками — я люблю ее копченую рыбу со сливками, хотя Холмс считает, что она годится только на завтрак, а мне кажется, что самое время кушать и копченую рыбу со сливками, и сливки с копченой рыбой, и копченую рыбу в сливках, и сливки в копченой рыбе, но об этом еще нужно подумать. У наших ног потрескивал и пощелкивал огонь в камине, на полке которого лежал крепкий табак и дырами от пуль было выведено: Виктория, королева Объединенного королевства Англии, Шотландии и Уэльса, императрица Индии и заморских Доминионов, Защитница Веры и все остальные титулы нашей выдающейся монархини. Раздался стук в дверь.

Я удивился: кто мог явиться на Бейкер-стрит в такое время суток? Неужели какой-то посетитель постучал в нашу дверь? В это время приличные мужья получали удовольствие, находясь дома, в лоне семьи. Наверное, мальчик-посыльный, а может быть, миссис Хадсон прочитала мои мысли и поднялась по лестнице дома 221-Б, чтобы предложить Холмсу и мне чай, лепешку, копченую рыбу, пирог, кусочек сыра, горох, переполох.

Это и в самом деле была миссис Хадсон, полная седая женщина, заботливая, как мама. Мне было интересно больше узнать о ней, узнать, кем был мистер Хадсон, какой она была в детстве, школьницей, невестой, представить, что когда-то давно она была гордостью своей матери где-то в Суррее или в Хэмпшире, а возможно, в Шотландии, потому что миссис Хадсон говорила немного картавя; я хотел увидеть ее крошечной девочкой, играющей с обручем, или мячиком, или куклой, наслаждающейся солнечным летним днем, присматривающей за маленьким братиком или сестричкой, или как за ней присматривали братья или сестры, которые были старше и выше, и, надеюсь, ее не обижали ни более высокие и старшие, ни старшие и более высокие, ни даже младшие и более высокие, ни старшие, но невысокие сестры или братья, ни дядя с тетей; может быть, у матери миссис Хадсон была сестра.

— Ватсон! Ватсон, не могли бы вы открыть дверь, разве вы не видите, что я занят?

Холмс был занят тем, чем он был так часто занят, когда я наблюдал за ним, сначала со стыдом тайного наблюдателя, а он со стыдом затворника, которому неловко от того, что за ним наблюдают, но затем через какое-то время я понял, что мне нравится это, нравится наблюдать за ним, и мне кажется, ему нравилось, что за ним наблюдают, тайный наблюдатель и объект его наблюдения разделяли взаимное удовольствие, взаимный неприличный секрет, тайную радость и радостную тайну. Холмс закатал один рукав и перевязал вену жгутом, рану вокруг токи, или вытесанного из дерева оружия маори, которое он, как мне кажется, забрал у убийцы, темнокожего бандита, плохого человека, убийцы убийцы, убийцыубийцыубийцыубийцыубийцы во время одного из своих знаменитых расследований. Или, может быть, это инспектор из Скотланд-Ярда, который пришел просить великого Холмса оказать содействие полиции в одном из дел, трещавших по швам? Он часто помогал им, когда они не в состоянии были сами справиться, считая их висячими, неразрешимыми, невозможными, загадочно связанными с загадочными головоломками, дилеммами, задирами, гордиевыми узлами для человеческого мозга, — вот что инспектора приносили Холмсу, а он никогда не отправлял их назад, он говорил, что сделает это, и Холмс делал, хотя говорил, что никогда не возьмется задело, которое не вызывает у него интереса, не распаляет его любопытства. Все, что угодно, лишь бы это удерживало его от иглы, от перевязывания вены жгутом и прокалывания своего тела стерильным шприцем, чтобы он не подхватил какой-нибудь смертельной бациллы, чтобы она не попала в его вену, в его руку, чтобы не попала в кровь, не достигла сердца, могущественного сердца Холмса, которое так билось на Бейкер-стрит, что его могли слышать от Дувра до края света, до Святого Иоанна, до самых дальних королевских гарнизонов в четырех частях света. И я положил свои газеты, «Вечерний обзор» и «Рекламодатель», на стопку с «Дейли Экспресс», «Морнинг Стандард», «Иллюстрированный Лондон и мировая рассылка», в которых я сравнивал и сопоставлял отчеты о серии ужасных убийств в районе Уайтчепел, известном как Бульвар Утраченной Надежды, где дьявол, очевидно, разрезал на куски падших молодых женщин тяжелым острым камнем. Убийства действительно меня шокировали, и я был в состоянии только исполнять свой долг, вырезать и сопоставлять отчеты о каждой кровавой детали, каждой капле крови, каждой ужасной ране, каждом широко раскрытом глазе, каждом наводящем ужас лице, каждом непостижимом зверстве, читая лежащие рядом вырезки, рассказы о странных событиях и обычных делах, таких как поиски по всему району пропавшей студентки, оказавшейся сестрой высокопоставленного иностранца, которая посещала занятия в Лондоне инкогнито, готовя себя к выступлению на сцене в своей родной стране или, возможно, планируя сбежать из дома и присоединиться к бродячей цирковой труппе. Автор статьи называл пропавшую женщину «сумасшедшим мимом из Мейфэра», из-за чего я рассмеялся.

Я подошел к двери, аккуратно обойдя Холмса, стараясь не наступить на край его серо-буро-фиолетового халата, и открыл дверь, раздумывая, увижу ли я маленького болезненного Лестрейда с крысиным лицом или блистательного Тобиаса Грегсона, и почему Грегсон получает гроши от государства, когда сам мог бы заработать состояние, но не мое дело задавать такие вопросы, он делает то, что хочет, а вместо этих двоих в гостиную вошла женщина.

Женщина!

Миссис Хадсон хотела ошарашить меня, но я сам был ошарашен. Э, чего вы хотите? Я хочу нанять детектива. Я спросил, хочет ли она нанять какого-то особенного детектива. Мистер Холмс, несомненно, самый успешный и пользующийся спросом частный сыщик во всем Лондоне, возможно, во всем королевстве ее величества, но и я не просто собираю информацию и выдвигаю собственные теории, я раскрыл несколько дел, мне завидуют, что у меня большой дом на Харлей-стрит, в котором я большую часть времени не проживаю, потому что мне более приятно проводить время в компании моего старого друга мистера Шерлока Холмса. Вы детектив, сэр?

Она переступила через порог. Холмс наполнил свой шприц до упора, стоял и внимательно смотрел на него, подняв его вверх, к свету, потом надавил на поршень, пока мелкие брызги не появились между мной и газовой лампой, образовав маленькую сверкающую кратковременную радугу в воздухе, опустившуюся на оконное стекло и исчезнувшую, как крошечная струйка дождевой воды, только эта жидкость была на внутренней стороне стекла, а не снаружи, но это все не имело никакого значения, нет, совсем нет, нет, нет, вовсе нет, — то, что свет преломляется в прозрачной жидкости, испускаемый газовой лампой за нашим окном, на Бейкер-стрит.

Женщина протянула вперед руку, ища поддержки, и я взял ее руку в свою и усадил очень осторожно, очень медленно и очень заботливо на диван. Я не мог не обратить внимания на приятный запах ее духов, на ее аккуратно уложенные волосы, на ее изящную фигуру, на миниатюрную и мягкую от природы руку, но огрубевшую от непривычной работы. Как могли с этой женщиной так обращаться? Какой монстр, отец или муж, под чьей опекой она пребывает, так плохо с ней обращается? Такое прекрасное создание, конечно же, заслуживает нежного, ласкового обращения. О, спасибо вам, сэр, боюсь, что я на миг потеряла сознание. О, мадам, мне было так приятно оказать вам помощь. О, сэр, не будете ли вы так любезны присесть на этот диван возле меня. О, мадам, конечно, склонитесь на мое плечо, возьмите меня за руку, о, вложите свою милую маленькую тоненькую, грациозную, восхитительную ручку в мою. О, сэр. О, мадам.

Холмс стоял над нами, пока я помогал нашей гостье удобно устроиться на диване. Я с облегчением увидел, что он вернул шприц в деревянный ящик, обтянутый изнутри вельветом, с блестящими медными вставками и петлями, отполированными, вычищенными до блеска миссис Хадсон и горничными, которых она присылала, чтобы навести порядок в неопрятной квартире на Бейкер-стрит, которую я имею удовольствие делить с Шерлоком Холмсом. Иногда Холмс приглашал меня, иногда я сам приходил, я не знаю, когда я пришел к выводу, что хочу остаться на Бейкер-стрит, поэтому я перевез комплект одежды в свободную комнату, на самом деле несколько комплектов одежды, на самом деле я первый начал жить в квартире, а Холмс переехал, потому что мне нужен был сосед по комнате, чтобы помочь мне с оплатой, ведь я только что вернулся из армии, из Афганистана, у меня не было практики в Лондоне, чтобы заработать деньги, я страдал от пулевого ранения в плечо или в ногу, иногда кажется, что все это было так давно и так далеко, вчера Афганистан, сегодня Лондон. Иногда человек пытается найти свое место в жизни, пытается заработать на жизнь и выполнять полезную работу, но ему не хватает денег, поэтому ему приходится находить соседа по комнате, и вследствие этого часто возникает дружба, которая стала ярким пятном в моей жизни. Ах, Холмс, самый лучший и мудрейший из людей, но совсем помешанный, и если дьявол Мориарти или тот, второй, Себастьян Моран, не усмирят Холмса, то это, конечно же, сделает кокаин.

Старший брат Холмса Майкрофт пытался помочь ему избавиться от этой дурной привычки. Я видел их вместе, слышал их разговор, это было как слушать разговор богов — мудрость и интеллект одного против интеллекта и мудрости другого, а простой смертный в это время со страхом и восхищением, если не сказать в замешательстве, внимал тому, что эти два выдающихся ума человечества говорили друг другу. Например, если я расслышал все правильно: отец всегда любил тебя больше, потому что ты был старше, ты ходил с ним на рыбалку и он учил тебя играть в баккару и брал тебя в казино, а мне всегда приходилось оставаться дома, а это нечестно, несправедливо. Или: мама всегда любила тебя больше, потому что ты был ее самым маленьким, ее малышом, и она обнимала и целовала тебя и кормила конфетами, а мне с отцом давала масло на эту глупую рыбалку, я ненавижу рыбалку. Не ты ли всегда говорил, что любишь рыбалку? Я не говорил такого, я ненавижу ее, я только притворялся, что она мне нравится, потому что знал, что это тебя бесит, тебя, костлявую маленькую крысу. А ты — большая жирная сосиска! Ты жалкий плакса! Ты большой противный задира! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя! А я ненавижу тебя больше! Ну а я ненавидел тебя уже давно…

Наша клиентка сидела, прислонившись к спинке дивана. Я предложил ей бокал хереса, и она согласилась, взяла маленький бокал в свою маленькую грациозную ручку. Я видел, как она раскрыла свою сумочку, достала носовой платок, коснулась им своих бровей, уголка рта, крошечного милого ротика. Я подумал, как было бы приятно прижаться своими губами к этим крошечным сладким губам нашей гостьи, какие эти губы на вкус, был бы у них вкус хереса! Но она сделала маленький глоток хереса и поставила бокал на стол рядом с диваном и спросила: мистер Шерлок Холмс, вы поможете мне? А Холмс сказал: мадам, вы можете свободно говорить в присутствии моего коллеги доктора Ватсона, я доверяю ему во всем, он моя сильная правая рука и личный секретарь, если только пуля из джезаила в его запястье не досаждает ему настолько, что он не может держать ручку, не так ли, Ватсон, старина?

Я сказал: Холмс, все так. С тех пор как в Майванде, где стрелки Пятого полка Нортумберленда столкнулись с жестокостью афганских воинов, и я как офицер медицинской службы, который не должен был принимать участия в боевых действиях, и, по общему мнению, огражден от вражеского огня, варвар навел на меня свою длинную винтовку Снайдер, несмотря на то, что я стоял над раненым со скальпелем в руке, и не колеблясь выстрелил прямо в меня, я буквально увидел, как клубок дыма вырвался из ствола винтовки и вылетела пуля 577-го калибра, как она летела ко мне через разреженный афганский воздух, и почувствовал ее треск в моем плече, а может, это была моя нога, я почувствовал, как медленно наклоняюсь, извиваюсь, стекаю и падаю на утрамбованную, высушенную солнцем азиатскую землю. Ватсон, сказал Холмс, вы в порядке? И я проснулся в госпитале в Пешаваре, пристально глядя в глаза красивой молоденькой медсестре, положившей свою холодную маленькую руку на мой горячий лоб. Ватсон, сказал Холмс, не могли бы вы взять свою записную книжку и то, чем вы будете писать, старина, чтобы записать информацию, которую предоставит наша клиентка, я думаю, это дело достойно вашего внимания.

Передал ли он это дело мне или Холмс просто просил меня поработать личным секретарем, чтобы он или я позже могли просмотреть мои записи? Но какая разница, ведь работать вместе с самым мудрым человеком — это большая честь для такого непритязательного человека, как доктор Джон X. Ватсон, выпускник Лондонского университета 1878 года нашей эры, бывший хирург на службе Королевской империи. Женщина плакала, она держала носовой платок, который вытащила из своей сумочки, и сейчас поднесла изящно, изящно, изящно, изящно, изящно, изящно, изящно к своим глазам, из которых струились обильные ручьи крошечных слезинок, в которых, как сквозь призму, отражался свет, нежный свет газовой лампы, освещающей наши комнаты на Бейкер-стрит. Ах, как может кто-нибудь, Ватсон, говорю я, старина, если ты не против, в самом деле, сказал Холмс. И я достал свою записную книжку в переплете из марокканской кожи с тончайшими пергаментными листочками и изящную позолоченную ручку, положил себе на колено, раздробленное пулей Джезаила. Я держал ручку над записной книжкой и внимательно смотрел на мудрейшего и лучшего из людей и на нашу клиентку с ее крошечными красивыми ручками и слезинками, сверкающими на концах ее изящно изогнутых ресниц. И я слушал ее рассказ и делал записи. Ее бросили, она вышла замуж по любви, не из-за денег, и ее муж добрый, но неопрятный и непредсказуемый, ушел от нее, а она сказала, что хочет, чтобы он вернулся. У нее нет желания мстить, потому что она искренне любит его и верит, что он искренне любит ее, но уверена, что он увлекся более тонкой талией или более изящной ножкой, и теперь все оставшиеся дни она останется ни старой девой, ни женой, ни вдовой, а в таком несчастном порочном неопределенном положении. О, мистер Холмс, я знаю, вы сможете найти моего мужа, мне известна ваша репутация, я слышала о вашей работе, о чудесных отчетах, которые написал доктор Ватсон и которые были опубликованы в журнале «Стренд», и я знаю, вам стоит только протянуть свою руку и вы найдете мне моего мужа, пусть он вернется ко мне, и я буду ждать его с надеждой на счастье в этой смертной жизни, мистер Холмс? Но как мне оплатить ваши услуги, если бы только у меня было достаточно центов, чтобы нанять вас.

Одурманенный наркотиками и самый занятый из людей погладил ее по руке и попросил не переживать, он возьмется за ее дело, он найдет ее мужа, он вернет ей невежу, хотя тот и не достоин ее благосклонности и хорошего отношения. А ей не стоит бояться, что у нее недостаточно денег оплатить его работу, потому что у него, конечно же, есть другие дела, более прибыльные и значимые, чем это, но заслуживающие ни большего, ни меньшего интереса и внимания с его стороны, и что она может идти домой, где прежде у нее было семейное счастье, длившееся очень долго, и Холмс все сделает, как она хочет. И она поверила ему и поднялась, и он проводил ее на улицу. Я наблюдал из окна, как он посадил ее во второй или третий экипаж, подъехавший к тротуару, может быть, четвертый или пятый, прикоснулся к своей шляпе, приказал извозчику беречь его драгоценный груз, а поворачиваясь, я клянусь, Холмс подмигнул мне сквозь промозглый туман и свет фонарей и вернулся в нашу обитель.

Ну, Ватсон, что вы об этом думаете, спросил он. Вы достаточно долго наблюдаете за моими методами, научились ли вы применять их, замечали ли вы, узнали ли вы что-нибудь о нашей клиентке? Я сказал — да, подошел к дивану, на котором всего несколько секунд назад располагались ее крошечные грациозные очаровательные милые восхитительные прекрасные красивые ягодицы, и заметил между подушек край белого кружева. Я внимательно изучал его при свете лампы, вертел его в руке, пока не почувствовал, что Холмс, этот генератор идей, так же внимательно наблюдает за мной.

Итак, Ватсон, что вы об этом думаете, спросил он. Что вы узнали о леди и этом носовом платке, который, по всей видимости, так заинтересовал вас?

Я поднес этот лоскут ткани к своему носу и вдохнул, наслаждаясь ароматом, оставленным прежней и, вероятно, будущей хозяйкой носового платка. Холмс, старина, сказал я, вы считаете меня глупым, я знаю, и я готов принять вашу критику, как бы больно мне не было, даже если это будет более болезненно, чем та пуля Джезаила в моей ноге или в моем плече. Вы так давно дарите мне удовольствие находиться в вашей компании, но на этот раз вы не правы, абсолютно не правы, сто тысяч раз не правы, да, не правы, да-да, не правы, не правы, да-да-да, не правы, не правы, не правы, Холмс.

В самом деле, Ватсон, сказал Холмс, пожалуйста, продолжайте.

Хозяйка носового платка, очевидно, американка, сказал я, и вам не нужно спрашивать меня, почему я так говорю, я сам скажу, у женщины литературный вкус и проницательность. Посмотрите сюда, Холмс, сказал я ему, протягивая женский платок, разве вы не видите буквы У. У., вышитые у самого края платка? Очевидно, наша гостья большая поклонница американского писателя мистера Эдгара Аллана По. Я бы сказал больше, но Шерлок Холмс прервал меня, поинтересовавшись: мой дорогой Ватсон, что навело вас на эту мысль? И я ответил, что буквы У. У., должно быть, означают известный рассказ мистера По, который назван по имени главного героя Уильяма Уилсона.

На это всезнающий и самый употребляющий из людей понимающе кивнул. Итак, наша гостья носит носовой платок с вышитыми инициалами своего любимого персонажа, именно это вы хотите мне сказать, Ватсон? Да, совершенно верно, об этом я вам и говорю, Холмс. И именно этого Уилсона она ищет, спросил Холмс. Нет, она знает разницу между вымышленным и реальным персонажем, она ищет создателя Уильяма Уилсона По. А, говорит Холмс, понятно, а где, как вы думаете, она найдет этого По? Если она приехала из Америки в Англию в поисках своего идеала и наняла вас найти его для нее, значит, конечно же, она верит, что он в Англии, говорю я.

В самом деле, спрашивает Холмс. А как же ее муж, разве леди не наняла меня найти неверного супруга? Явная отговорка, говорю я. Но, мой дорогой Ватсон, говорит Холмс, По мертв, мертв уже много лет, он умер еще до того, как наша гостья появилась на свет. О, в самом деле, говорю я Холмсу. О, в самом деле, говорит мне Холмс. Тогда почему она носит носовой платок Уильяма Уилсона и кого она ищет, Холмс? Всему свое время, говорит он, всему свое время, и уходит в свою комнату, объявляя, что собирается готовиться к вечеринке в Белгравии в честь некоего владыки одной из стран Востока, чье пребывание здесь делает честь Империи, и было бы разумно с моей стороны сделать то же самое. Я так и делаю.

Холмс и я садимся в седьмой, или, может быть, восьмой, или девятый, или десятый экипаж, ожидая на тротуаре Бейкер-стрит. Холмс перевернул на коленях свою шляпу, положил в нее перчатки, а рядом поставил трость так, что ее тонкий конец постоянно ударяет меня по ребрам чуть ниже моей старой раны, и рассказывает извозчику, как проехать к дому владыки, устраивающего праздник, мимо Уайтчепела и бульвара Утраченной Надежды. Извозчик спорит, говорит, что ехать нужно другой дорогой, но Холмс, самый обкуренный марихуаной из людей, неодобрительно свистит и бьет извозчика по спине своей тростью, и говорит, делай, как тебе говорят, парень, кем ты себя возомнил. Из-за всего этого я чувствую себя лучше, потому что пока Холмс бьет извозчика своей тростью по спине, он не толкает меня ею в мою рану, и она не так ужасно болит.

Вот и Уайтчепел со своими мюзик-холлами, падшими женщинами, развращенными аристократами, вышедшими в свет в своих вечерних одеждах, которые погружаются в самые низкие глубины общества, здесь же проститутки и заманивающие в сети чародейки, и Джек Потрошитель, и человек-оборотень. Холмс стучит тростью по крыше экипажа, извозчик открывает окошко, просовывает голову, и Холмс говорит ему остановиться, что тот и делает. Холмс говорит ему, что мы хотим выйти из экипажа на некоторое время, а ему надо нас подождать. Тот раскланивается, приподнимает шляпу, приглаживает пряди волос на лбу, бормочет что-то, сморкается, вытирает глаза рукавом и соглашается делать все, что пожелает заказчик.

Мы с Холмсом оказываемся в мюзик-холле. Кто должен там выступать, как не знаменитая Гертруда Кей, королева музыкальной комедии, в костюме арлекина, исполняющая очаровательные песни «Белые крылья», «Всегда следуй советам матери», «У моря свои жемчужины». Затем Фред Уэсткот выполняет свои акробатические трюки, скручивается в нереальные позы, раскачивается над публикой на трапеции, берет бутылку шампанского со стола и ставит на стол уайтчепелской проститутки и ее покровителя. Холмс выпивает несколько стаканов джина и вермута, гнусная смесь, от которой я очень прошу избавить меня, и говорит: пойдемте, Ватсон, нам пора.

Выйдя из мюзик-холла, мы проходим мимо тела, лежащего в канаве с разбитой головой, словно по ней били острым камнем. Возле нашего экипажа я замечаю знакомую женскую фигуру и выкрикиваю: миссис Хадсон, что вы здесь делаете? А она поворачивается как бы в смущении и прячет что-то в своих юбках. А Холмс бежит вперед, отталкивает меня на булыжную мостовую и говорит: миссис Хадсон, что вы здесь делаете, не важно, вам не следует быть в таком месте ночью, я отправлю вас домой в моем экипаже. Он ударяет извозчика тростью и говорит: отвезите миссис Хадсон домой и сразу же возвращайтесь сюда за мной. А извозчик раскланивается перед миссис Хадсон, бьет кнутом свою братию и цок-цок-цок-цок-цок, жалкий стук копыт, уезжает на Бейкер-стрит.

Пока мы ожидаем возвращения экипажа, Холмс спрашивает меня, не заметил ли я чего-нибудь необычного в миссис Хадсон или в теле, которое мы видели лежащим на улице, и я говорю: ну, вообще-то не заметил, вот если бы вы просветили меня. Но он говорит: не берите в голову Ватсон, все будет хорошо.

Чему я верю.

Ожидая возвращения кеба, мы с Холмсом раскуриваем наши трубки и обсуждаем события этого дня. Он спрашивает, были ли у меня еще мысли относительно нашей бывшей гостьи, и я отвечаю ему, что все так же убежден, что она поклонница мистера По, на что Холмс качает головой и с грустной улыбкой говорит: ах, Ватсон, Ватсон, что бы мы делали без вас, ну, наслаждайтесь приемом в Белгравии, мы поговорим потом.

Прием проходил в величественном георгианском доме в Белгравии между изгородью из ящиков и буковой рощей.

Как только мы с Холмсом вошли в холл, наши шляпы и трости тут же забрали слуги в ливреях и проводили нас в огромный зал для приемов. Мужчины во фраках и белых галстуках общались с дамами с глубокими декольте, а хорошо одетые горничные и дворецкие передвигались с расписными подносами, предлагая приглашенным закуски. Оркестр, привезенный по такому случаю из Вены, исполнял новую оперетту Карла Миллёкера «Нищий студент».

Тренированный проницательный взгляд наблюдателя, каковым я с гордостью себя считал, легко заметил, что по всему залу было расставлено большое количество тайных агентов из Скотланд-Ярда, изо всех сил старающихся изображать гостей, а сами они в это время не сводили глаз с почетного гостя, который, как я узнал, задав несколько безобидных вопросов служанке, когда ласково погладил ее по прелестно экипированным ягодицам, и с благодарностью принял бокал предложенного ею шампанского с серебряного подноса, был не кем иным, как раджой Кашмири, которого по указанию Министерства иностранных дел ее величества и обещанием поддержки со стороны престола и императорских стрелков готовили в интересах как его самого, так и императрицы, принять власть в Афганистане.

Меня с гордостью слушали!

У меня едва ли хватило времени осмыслить это поразительное сообщение, как вдруг в дальнем углу зала раздался ужасный треск, я повернулся и увидел, как мозаичное окно разбивается на миллионы кусочков и падает на пол, это вызывает горькие слезы у моего знакомого бригадного генерала в ярко-красном пиджаке, а его дама роняет свой бокал с шампанским и случайно убивает нескольких музыкантов из Вены, двух лакеев в ливреях, дворецкого и нескольких горничных.

Броско одетый человек проносится в воздухе над головами приглашенных леди и джентльменов. Как только он поравнялся с почетным гостем, тут же опустился и стянул с головы раджи массивный, украшенный драгоценными камнями тюрбан, обнажив его бритый череп надо лбом, полоску бледной кожи и светлые волосы. Раджа оказался вовсе не раджой! Я сразу же узнал его и воскликнул: «Фон Трепов! Известный прусский агент и пародист!»

Команда Скотланд-Ярда берет его под руки, а шпион и самозванец проклинает их на своем варварском родном языке, когда его ведут на допрос и, возможно, в суд ее величества. В то же самое время красивая молодая женщина, стоявшая недалеко от места ужасного происшествия, поднесла руку в перчатке ко лбу и начала медленно падать в обморок, но я успел подхватить ее.

Но после этой ошеломляющей серии событий снова раздался грохот, это взмыл вверх похититель драгоценностей — или похитительница, потому что среди представителей знатного рода обнаружилась стройная грациозная привлекательная соблазнительная восхитительная маленькая фигурка злодейки — и сквозь декоративное окно в другом конце огромного зала исчезла из поля зрения, унеся с собой фальшивый тюрбан раджи, но с настоящими драгоценностями.

Я говорю, я сказал: что все это значит? А затем пристально посмотрел в лицо женщины, которую держал, не похитительницу драгоценностей, которая могла оказаться в конце концов даже самим «сумасшедшим мимом из Мейфэра», о чьих подвигах я читал несколько часов назад. И я понял, что смотрю на нашу сегодняшнюю гостью, женщину, которая наняла Шерлока Холмса, чтобы найти своего распутного мужа. Ее полупрозрачные веки дрожали, она соблазнительно поднесла крошечную милую восхитительную маленькую ручку ко лбу и прошептала мне: все в порядке, Джон?

В нынешних обстоятельствах не стоило придавать значения такой чрезмерной фамильярности, и я сказал: мадам, шпион разоблачен. А она сказала: нет, я не это имела в виду, все ли хорошо между нами? Я сказал: между нами, мадам? Она сказала: разве вы не узнаете меня? Я сказал: я знаю только то, что вы восторгаетесь Уильямом Уилсоном. Она сказала: о чем вы говорите, дуралей? Я сказал: мадам, на вашем носовом платке его инициалы. Она сказала: нет, это старый платок, я такие не ношу уже с тех пор, как мы поженились, там значится М. М., то есть Мери Морстан, моя девичья фамилия, ты баран, ты прочитал мои инициалы вверх тормашками. Но вы ведь американка, сказал я, вы говорили, что у вас недостаточно центов, чтобы нанять сыщика, а центы используются в Америке, а если бы вы были англичанкой, вы бы сказали шиллинги. А она сказала: дорогой, любимый глупышка, я не говорила центы, я говорила ценный, но вы вовсе не ценный, и тем не менее мое сердце, Джон Хэмиш Ватсон, принадлежит вам.

Шерлок Холмс, стоя поблизости и посмеиваясь в рукав, сказал: видишь, Ватсон, теперь мне не придется объяснять тебе некоторые вещи, твоя жена все сделала за меня.

Я внимательно посмотрел на нее. Я сказал: Мери, моя дорогая девочка, я, несомненно, узнал тебя, ты в самом деле моя девочка, дорогая, Мери, простишь ли ты когда-нибудь меня? И она сказала: отвези меня домой, Джон, мистер Холмс может сам добраться домой, без тебя. А я сказал: Мери, моя дорогая девочка, ты права, сегодня мы проведем ночь в моем собственном доме, в моей собственной кровати. И Мери сказала стыдливо: со своей собственной женой. И подняла бокал шампанского, который как-то оказался в ее руке, поднесла его к своим губам и сделала несколько глотков, дорогая девочка.

Ночь прошла, а на утро я решил посетить моего старого друга Шерлока Холмса и поблагодарить его за то, что он поспособствовал моему воссоединению с моей любимой невестой. От дома 221 с грохотом отъехала двуколка, запряженная умными молчаливыми животными, и я воспользовался своим ключом к Бейкер-стрит, 221, и взобрался по ступенькам к дому 221-Б, и тихо вошел в знакомую квартиру, где я провел так много счастливых часов, только я не обнаружил никаких признаков моего друга Шерлока Холмса, а на его месте сидел высокий худой офицер гвардии кайзера. Он выглядел очень недружелюбным, его серая униформа была безукоризненно подогнана по его фигуре и сверкала полированными пуговицами и орденами, в одном глазу был монокль, на угрюмом лице торчали вздернутые усы, а на щеке красовался шрам.

Как ни странно, он был вооружен, не с саблей на боку, как у пруссов, а с токи племени маори. Он бурно расхаживал перед двумя женщинами, сидящими бок о бок на диване.

Я сказал: кто вы такой, и что вы делаете в квартире моего друга, которая также и моя квартира, потому что время от времени мы живем в ней вместе, и где мой друг Шерлок Холмс, и что здесь, черт побери, происходит, почему здесь две миссис Хадсон сидят на моем диване, который, кстати, и диван Холмса или наш общий диван?

Прусский офицер, я думаю майор, или, возможно, капитан, почему они не носят знаки различия на своих плечах, как английские офицеры, но это не имеет значения, сказал мне не отрывая взгляда от женщин и размыкая только угол рта: ах, Ватсон, как мило с вашей стороны нанести визит, я узнал ваши шаги на лестнице, конечно, ваши характерные нерешительные шаги, особенность которых, без сомнения, — причиняющая беспокойство пуля Джезаила в вашем бедре или в пальце вашей ноги. А мы здесь раздумываем, Ватсон, что вы скажете о том, что видите перед своими глазами?

Я был поражен. Как этот прусский капитан или майор мог так много знать обо мне, как он знал о пуле Джезаила в моей лодыжке, или это было в моей голени, как он вообще узнал, что я доктор Джон Ватсон? Я уставился на него с недоверием, а он подмигнул мне, что не так уж легко сделать, если у тебя в глазу монокль, и я понял, что это не прусский офицер вовсе, а мой добрый друг Шерлок Холмс, отлично замаскировавшийся.

Я переместил свой взгляд с фальшивого офицера на диван. Там бок о бок сидели две совершенно одинаковые женщины среднего возраста, седовласые, крупные, добродушные женщины с правильными красивыми чертами лица, одетые в одинаковые серые платья и туфли, волосы собраны в гульку на затылке, глаза весело блестели, или мне, наверное, следует сказать, были сердито или может даже лукаво устремлены на офицера в серой форме, затем бросили взгляд на меня, затем снова на офицера, на оружие, которое он держал в руках, токи, вытесанное из камня оружие племени маори из Новой Зеландии. Ну, что скажете, Ватсон, сказал он снова.

Я ответил молчанием.

Вы видите перед собой две миссис Хадсон, сказал он.

Я молча кивнул.

Одна из них опасна, она убийца, сумасшедшая, сказал он, другая — наша дорогая любимая Марта, наша хозяйка, наш повар, наша мать, духовник, если я могу ее так возвышенно назвать. Он наклонился к обеим женщинам, сидящим рядом на диване, и они посмотрели на него теперь равнодушно. Так кто из них кто, Ватсон, спросил Холмс.

Как это может быть, произнес я заикаясь.

Ты видишь перед собой фройляйн фон Трепов, сказал Холмс, сестру печально известного прусского агента, которого схватили вчера накануне, она же «сумасшедший мим из Мейфэра», воровка драгоценностей, чье акробатическое присвоение тюрбана ее собственного брата привело к его разоблачению, а еще я с сожалением хочу сказать, что теперь Бульвар Убийц стал пользоваться дурной славой, Ватсон.

Нет, Холмс, выдохнул я. Я думал, что я совершил ужасный ложный шаг, упомянув его имя, но он улыбнулся мне тонкой улыбкой, но тем не менее улыбкой, словно хотел сказать: не волнуйся, приятель, это ничего. Но все же, которая из этих женщин — наша любимая Марта Хадсон, а которая — сумасшедшая мим и бульварный убийца, воскликнул я.

Ага, сказал Холмс, давайте определим. Твое воссоединение с любимой невестой — Уильям Уилсон. На самом деле, Ватсон, вы удивляете меня, правда, вы счастливый человек, в самом деле, ведь обрели любовь такой женщины, как бывшая мисс Мери Морстан. Это заострило или притупило ваши умственные возможности, скажите мне, Ватсон, как же определить настоящую Марту?

Миссис Хадсон, сказал я, раздумывая над решением загадки, миссис Хадсон, какая моя любимая еда? Я думал, что только настоящая Марта Хадсон может знать ответ на этот вопрос, а даже если ответ знает ненастоящая Марта Хадсон, то по ее акценту я смогу ее уличить.

Заговорили обе миссис Хадсон. Мне было легко отличить одну от другой — одна из них сказала: ну что вы, доктор Ватсон, конечно же, это моя копченая рыба со сливками. А другая сказала: ну что вы, доктор Ватсон, конечно же, это сливки с копченой рыбой. И обе они говорили на безупречном английском языке с незначительной шотландской картавостью. Это уж слишком для безмолвного мима, Холмс, я сказал, что я озадачен.

Я устрою вам маленькое испытание, Ватсон, сказал Холмс, и вы скажете мне, кто из них настоящая Марта Хадсон, а кто сумасшедшая и смертоносная фройляйн фон Трепов. Холмс поднял маорийский токи над своей головой, как если бы собирался опустить его острие на одну или другую женщину, и закричал на брутальном гортанном немецком языке: Der Kdenig и Kaiser ist ein Esel.

Одна миссис Хадсон сидела с невозмутимым видом, как будто она не знала, что Холмс, мастер лингвист, назвал короля Пруссии и императора Германии ослом, в то время как другая миссис Хадсон покраснела, сжала зубы и сверкнула на Холмса глазами. Ну, Ватсон, сказал мне Холмс, можете ответить, где настоящая миссис Хадсон? Может быть, эта, сказал я и указал на женщину, которая отреагировала на оскорбление Холмсом монарха. Нет, Ватсон, сказал Холмс. Будьте так добры и принесите веревку, миссис Хадсон, сказал Холмс женщине, которую я выбрал как бульварную убийцу, мы свяжем это жалкое существо «сумасшедшего мима из Мейфэра» и убийцу проституток, и подождем, пока не придет один из наших знаменитых инспекторов.

Как только миссис Хадсон пошла выполнять просьбу потерянного и мудрейшего из людей, другая начала сердито ругаться с Холмсом по-немецки. Вы правы, о Юпитер-Холмс, воскликнул я, но как вы узнали, что я подумаю, что та женщина, которая сердито отреагировала на брань о Кайзере, — это его шпионка, а та, которая не отреагировала, — это добропорядочная британка, наша Марта Хадсон.

Ах, Ватсон, Ватсон, сказал Холмс, похлопывая меня по спине свободной рукой. Теперь, когда фройляйн фон Трепов была надежно связана, он мог положить токи. А кайзеровская шпионка, несмотря на ее провал, все еще была талантливой актрисой и смогла сдержаться от реакции на мои подстрекательские высказывания.

Но, Холмс, сказал я, почему настоящая миссис Хадсон, хотя я даже не знаю этого, понимает по-немецки? Холмс сказал, что миссис Хадсон немного знает немецкий, так как общалась со многими учеными, которые поднимались по этим старым ступенькам. Это небольшие знания, но достаточные, чтобы понять, что я назвал Кайзера ослом, словом, как мне кажется, грубым в приличном обществе и обидном для монарха, который, несмотря на свой провал, все еще является кузеном нашей любимой королевы. А потом убрав свои фальшивые усы, позволив моноклю выпасть из глаза и стерев фальшивый шрам, Холмс вытащил из кармана своей формы прусского полковника револьвер и добавил еще одну дырку от пули к надписи на полке камина.

«ПОЙМАТЬ ВОРА…»

После публикации предполагаемого финала неоконченного романа Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда» мистер Р. написал в своем дневнике: «Господин Оубралз выдвигает мудреные теории, даже не обращая внимания на ТИТУЛ Диккенса. Поговорка гласит: вор вора скорее поймает. Если секреты Друда когда-нибудь и раскроют, то я думаю, что ключ к ним найдет автор детективов». Мистер Р. последовал своему собственному совету и пригласил почти всех известных в Америке авторов детективов, чтобы попытаться превратить записи Ватсона в новые рассказы о Шерлоке Холмсе. Вот некоторые из них.

Безумие полковника Уорбертона

«Кароль Буш» (приписывается Дэшиллу Хэммету)

Мистер Р. щедро заплатил десять тысяч долларов «Д. X.», предположительно Дэшилу Хэммету (1894–1961), автору «Мальтийского сокола», «Кровавой жатвы», «Худого» и многих других реалистичных приключений Оперативника и Сэма Спейда. Ватсон утверждает, что «Безумие полковника Уорбертона» — одно из двух дел, на которые он лично обратил внимание Холмса, но это обычное вступ — ление. Он считает своей заслугой то, что привлек внимание своего друга к этому больному человеку, хотя Холмс до этого уже и сам наблюдал за ним. — Дж. А. Ф.

* * *

— Ну что ж, Ватсон, я считаю, что тут уже ничего не поделаешь, остается поступить так, как говорит этот добрый доктор.

Доктор, на которого он ссылался, это не я, а врач по имени Оукшот. С тех пор как Холмс своим плечом остановил быстро летящий кусок свинца пару недель назад, врач пытался убедить его, что пулевые ранения сами по себе не проходят. Холмс, как всегда, не стал прислушиваться к такому здравому медицинскому совету и в результате стал таким же слабым, как моральные принципы копа.

И вот теперь он растянулся на диване, а вокруг него, как сорванные лепестки цветов, были разбросаны газеты. Он поднял с пола одну из них и протянул мне.

— Круиз, Ватсон, в Америку, отплытие через два дня. Доктор говорит, мне следует избегать волнений, а куда лучше всего уехать, как не в Америку? Я помру от скуки, пока выздоровею.

Я посмотрел на рекламное объявление.

«Путешествуйте с комфортом круизными маршрутами компании „Барбизон“. Отправление из Лондона в Нью-Йорк ежемесячно. Разумные цены».

Я опустил газету и зажег сигарету. Холмс тоже потянулся к пачке, но я отодвинул ее.

— Доктор говорит, что вы должны воздержаться хотя бы неделю.

Холмс раздраженно фыркнул.

— О, ради бога, Ватсон, сжальтесь! Ни сигарет, ни работы; я умру от тоски, и мне даже не понадобится ехать в Америку для этого.

Он перевернулся на спину и раздраженно сказал в потолок:

— Ну, что скажете? Сможете взять отпуск или нет?

Я выглянул в окно, где по мокрым улицам начал стелиться зеленоватый туман. Дождь шел уже три дня и даже не думал прекращаться. Мой поток больных был такой же вялый, как и погода; казалось, что ни у кого не было сил даже заболеть в эти дни. Я снова посмотрел на Холмса. Он выглядел угрюмым и обиженным.

— Думаю, что смогу… Я могу попросить доктора Апшоу подменить меня, что…

— Отлично! — воскликнул Холмс, вскочив с дивана и схватив сигареты со стола, прежде чем я успел остановить его. — Мы отпразднуем это сигаретой.

Он подошел к двери, распахнул ее и крикнул в холл:

— Миссис Хадсон! Не могли бы вы подойти сюда на минутку? Мне нужно поговорить с вами.

Оставив дверь открытой, он схватил со стола зажигалку и прикурил. Он откинул голову назад в знак истинного удовольствия и выдохнул, на его длинную сильную шею падал бледный свет уличного фонаря. Одновременно с восхищением и удивлением я наблюдал, как он ходил взад-вперед перед окном, заложив руки за спину. Он напоминал мне зверя в клетке — его тоже всегда следовало опасаться, и лишь впечатляющий интеллект сдерживал его неистовство. Именно в такие моменты я понимал, почему ему нужна была работа: даже когда он был ранен, он обладал энергией настолько всепоглощающей, что, не найдя выхода, она бы повернулась и направилась на него самого. Я встал и налил себе виски, в это время в комнату вошла миссис Хадсон.

— А, миссис Хадсон! — воскликнул Холмс. — Мне нужно собрать вещи: доктор Ватсон и я уезжаем на некоторое время.

Не могу поклясться, но что-то похожее на облегчение пробежало по лицу хозяйки нашего дома, когда она услышала эту новость.

И вот, пару дней спустя, мы сидели на палубе «Принцессы Барбизон», завернувшись в пледы и глядя на чаек, паривших над кораблем. Мы пробыли в море всего лишь чуть больше часа, а Холмс уже погрузился в свои мысли.

— Интересно, ночью птицы тоже охотятся? — сказал он, наблюдая, как чайка устремилась вниз на ничего не подозревающую рыбу. — Или они смотрят на нас и думают: зачем мы, глупые и медлительные, ползаем туда-сюда здесь, внизу?

Я сказал, что не знаю, и заказал выпивку у проходившего мимо официанта в белоснежном, как перья чаек, жакете. Когда официант ушел, я повернулся к Холмсу и увидел, что его внимание приковано к мужчине, сидевшему через несколько сидений от нас. Я тоже посмотрел на мужчину, но ничего особенного в нем не увидел. Насколько я мог судить, это был здоровый полный мужчина средних лет, одетый в хороший твидовый костюм; его волосы были необычайно густыми и белыми, в тон им были усы и бакенбарды. У него было румяное загорелое лицо, такой загар вы не получите, сидя в Лондоне в это время года. Я решил поделиться своими наблюдениями с Холмсом.

— Что вы думаете вон о том парне? Похоже, он уже провел некоторое время в Америке, судя по его загару.

Холмс заговорил, не отводя взгляда от мужчины:

— О нет, Ватсон, совсем наоборот. Он только что вернулся с Востока, возможно, из Китая, где он пробыл довольно долгое время.

— Как вы это определили? — спросил я, не слишком довольный, что мое мнение отмели, как ненужные крошки.

— Ну, если бы я не смог догадаться об этом по татуировке дракона на его левом предплечье — кстати, такое изображение невозможно сделать в лондонских салонах

тату (вы, может быть, помните мою небольшую монографию на эту тему), — я бы заключил это по его чаю.

— Чаю?

— Да, разве вы не замечаете нечто необычное?

Мужчина пил чай из фарфоровой чашки с голубым ивовым узором, достаточно распространенным в Лондоне в то время. Я сказал об этом Холмсу, но он покачал головой.

— Хм, Ватсон, вы смотрите, но не замечаете. Вы видите молочный кувшин на его чайном подносе?

Я посмотрел на поднос, стоявший на столике рядом с ним; там был заварной чайник, ложка и сахарница.

— Какой уважающий себя англичанин будет пить чай без молока? Только тот, кто очень долго прожил в Китае, достаточно долго, чтобы научиться любить чай без него. Кроме того, как у вас с обонянием, Ватсон?

Я сказал, что оно сносное, несмотря на мою привязанность к сигаретам «Фатима».

— Ветер дует от нашего друга прямо на нас, а аромат зеленого чая существенно отличается от черного. — Он замолчал и принюхался, как гончая собака, его длинный нос при этом вздрогнул. — Этот человек, несомненно, пьет зеленый чай, улун, если я не ошибаюсь. Так вот, Ватсон, этот человек позаимствовал много китайских пристрастий, поэтому можно предположить, что его пребывание там не было кратким.

Холмс с удовлетворением откинулся на спинку кресла и посмотрел на пушистые белые облака, проплывающие по небу. Он всегда наслаждался этими небольшими победами, наслаждался сознанием того, что умнее меня, если уж на то пошло. Это было частью нашей сложной дружбы. Он мог порисоваться передо мной: я был его постоянным слушателем и большим почитателем. Мне приятно было осознавать, что, несмотря на все его таланты, Холмс доверял мне — и нуждался во мне. Я иногда думал, что без моего постоянного влияния он бы сгорел, как комета, пролетающая через тонкие слои атмосферы, съедаемый сам собой. Мое присутствие было как защитный слой вокруг него, удерживающий его в этом мире. Я думаю, он знал это и держал себя скромно — или терпимо, во всяком случае. Мы никогда об этом не говорили, конечно, — не такой он человек, Холмс; он все всегда держал в секрете.

Подошел официант с моей выпивкой. Я сделал глоток, а затем увидел ее. Она была одета слишком нарядно для палубы корабля в середине дня — многовато украшений и чересчур много румян. Ее лицо было слишком круглым, чтобы быть красивым, губы слишком полными, но все это не имело значения. Все искупали ее волосы: густые и пышные, они были цвета скотча двенадцатилетней выдержки. Зеленое платье сидело на ней отлично, словно было сшито специально для нее, оно подчеркивало каждое движение ее пышных бедер во время движения. Она знала, что хорошо выглядит, и это угадывалось в ее поступи. Ее походка завораживала: медленная и покачивающаяся, как у пантеры, подкрадывающейся к своей жертве. Я догадывался, что в случае с этой женщиной ее жертва могла считать себя счастливой, потому что именно ей оказали такую честь.

Она села рядом с нашим соседом, и по тому, как он посмотрел на нее, я догадался, что он был одним из тех счастливчиков. Был ли он единственным или нет, говорить об этом было слишком рано.

Я посмотрел на Холмса, чтобы понять, заметил ли он все это, и увидел, что он все понял.

— Так вот куда он тратит свои деньги, — сказал он задумчиво, почти самому себе.

Даже я смог заметить, глядя на мужчину, что его одежда была самого дорогого покроя, и сказал об этом Холмсу.

— Да, у него есть деньги, Ватсон, а также красивая молодая жена, но у этого человека какие-то проблемы.

— Проблемы?

— Да, несомненно. Видите, он приобретает только лучшую одежду, которую он вынужден был заказывать из Лондона, будучи в Китае, — и все же заметьте, что его жилет этим утром застегнут неправильно. Я даже отсюда вижу одну свободную петлю, а он этого не заметил. Посмотрите также, как небрежно он стряхнул пепел с сигары, и тот попал ему на рукав — но, тем не менее, состояние его одежды показывает, что обычно он очень требователен к своему наряду. Нет, Ватсон, его что-то тревожит.

Некоторое время я размышлял над этой информацией, и когда официант принес мне следующую порцию виски, я все еще думал об этом. К тому времени солнце начало садиться и свежий морской бриз начал задувать под наши пледы. Мне показалось, что Холмс выглядел немного бледным, поэтому я предложил пойти в каюту.

Там я снова выпил, а так как было еще рано переодеваться к ужину, то настоял, чтобы Холмс немного полежал. Когда я вошел проверить, то увидел, что он лежал на спине, закинув одну руку за голову, и крепко спал. Я накрыл его одеялом и на цыпочках вышел из спальни.

Я сидел, допивая свой виски, когда услышал голоса, доносившиеся из соседней каюты. Трудно было разобрать слова, но это было похоже на ссору женщины и мужчины. Я сел на диван, прислушался и смог разобрать некоторые слова.

— …все в твоем воображении, — говорила женщина.

— Не пытайся меня запугать, — сказал мужчина, а затем еще что-то, чего я не смог разобрать. Затем хлопнула дверь, и я услышал шаги в холле. На дюйм приоткрыв дверь, я увидел удаляющуюся фигуру нашего светловолосого друга. Я тихо закрыл дверь, но через минуту раздался стук. Пока я решал, стоит отвечать или нет, стук стал громче. Я боялся, что это разбудит Холмса, поэтому открыл дверь.

Там стояла она, одетая — если так можно сказать — только в халат бледного желто-зеленого цвета. Халат многое не прикрывал, и я старался не смотреть в те места.

— Ничего, если я войду? — спросила она, и я мог придумать дюжину причин, чтобы отказать ей, но ни одна из них не пересилила желто-зеленый халатик, поэтому я разрешил ей войти.

— Не угостите выпивкой? — сказала она, глядя на бутылку джина в баре, и я начал задаваться вопросом, что еще она попросит, но тут из спальни вышел Холмс. Его волосы растрепались, глаза были сонные, но по тому, как она посмотрела на него, я видел, что он произвел впечатление.

— Я пришла извиниться, — сказала она, когда я протянул ей мартини.

Холмс не ответил, но сел в кресло и смотрел на нее, полузакрыв глаза.

— Боюсь, что мы немножко пошумели по соседству, и я просто пришла извиниться. — Голос у нее был ровный, бархатный, как блестящий шелк ее халата.

Холмс продолжал молчать, и я видел, что это заставляет ее немного нервничать, хоть она этого и не показывала.

— Видите ли, мой муж…

— Полковник, — вставил Холмс.

— Ну, да, — сказала она удивленно. — Вы знаете Эдварда?

— Только зрительно, — лениво ответил Холмс.

— Тогда, как вы узнали…

Холмс отмахнулся от ее вопроса.

— Это неинтересно, — сказал он. — Не представляет особого интереса и то, что я также знаю, что он был кавалерийским офицером, что он дважды был ранен и что только недавно вышел в отставку. Пожалуйста, продолжайте свой рассказ.

Она сделала глоток мартини — хороший глоток — и посмотрела на Холмса, словно оценивая его.

— Ну, я собиралась объяснить, что мой муж… ну, он такой ранимый, и иногда у него бывают… эмоциональные всплески… и я просто хотела извиниться, если мы потревожили вас, — закончила она довольно неубедительно, вспыхнув от пристального взгляда Холмса.

— Не надо повторяться, миссис… — спокойно сказал Холмс.

— О, как грубо с моей стороны — я вторглась, даже не представившись! Элизабет Уорбертон.

— Значит, миссис Уорбертон, — продолжал Холмс. — Разрешите представиться: я Шерлок Холмс, а это мой лучший друг и соратник, доктор Ватсон.

— А, так вы не семья Шерлоков Холмсов, — слишком воодушевленно сказала наша гостья.

— Насколько мне известно, я один, — сухо ответил Холмс, — а теперь извините, но мне нужно переодеться к ужину.

Она поднялась с дивана, словно ужаленная.

— Да, конечно, не смею вас задерживать, — сказала она, направляясь к двери, но не отрывая глаз от Холмса. Он вернулся в спальню, не сказав ни слова, тем самым оставив нас одних.

— Вы, должно быть, считаете меня глупой, — сказала она, глядя на меня зелеными, как ее халат, глазами. Я подумал, что она может быть какой угодно, но только не глупой.

— Просто, когда мы среди людей, которые не знают Эдварда, — в общем, я всегда беспокоюсь о том, как люди его воспримут, вот и все. Спасибо вам за угощение, — сказала она, протягивая мне бокал, и я заметил ее длинные красные ногти на фоне белой кожи. Я подумал о том, как могут ранить эти ноготки, а потом задумался, может быть, это того стоит.

— Всегда пожалуйста, — сказал я.

После того как она ушла, я сел на диван и закурил «Фатиму». Я достаточно хорошо разбирался в женщинах и знал, что Холмс был в ее вкусе, а я нет. Я также знал, что мог бы предостеречь ее от напрасных усилий, но подумал, что было бы интересно понаблюдать, как она сама это поймет. Я не очень верил в ее заботу о своем муже и был абсолютно уверен, что Холмс со мной солидарен.

Я узнал его мнение в тот же вечер за грудинкой из ягненка и бутылкой «Монраше».

— Она переигрывала, когда я представился, — сказал он, — хотя до этого она играла правдоподобно. Интересно, что ей нужно было на самом деле…

И тут вошла в комнату та, что была легка на помине. Она сменила желто-зеленый халат на красное атласное платье с открытыми плечами, на шее у нее красовалось бриллиантовое колье стоимостью в несколько бутылок «Монраше». Полковник шел рядом с ней, с красным лицом на фоне белой кружевной сорочки. Сразу за ними следовала стройная, скромно одетая молодая восточная женщина. Она не была красавицей — нос был слишком длинным, кожа неровная — но в ней было чувство собственного достоинства, и это бросилось мне в глаза. Это заметил и Холмс; он наблюдал за нею, когда их проводили за столик в дальней части зала.

— Интрига продолжает нарастать, Ватсон, — сказал он, наполняя бокалы вином.

С того места, где мы сидели, полковник был хорошо виден, и я непрерывно наблюдал за ним во время еды. Первое впечатление, которое он произвел на Холмса, естественно, касалось денег: он был чем-то расстроен и то и дело прикладывался к бутылке «Мерло». Восточная женщина не пила, а миссис Уорбертон не отрывалась от мартини. Я спросил Холмса, что бы это значило.

— Думаю, мы предложим полковнику партию в бридж после ужина — если я не ошибаюсь, он из тех людей, кто не прочь сыграть пару партий, потягивая виски с содовой.

Я уже собирался спросить Холмса, почему он так думает, когда увидел, что кто-то направляется к нам через зал. Это был сам полковник, он продвигался между столами с такой грациозной легкостью, какой я от него не ожидал; выпитое «Мерло», по-видимому, не сильно сказалось на его координации. Он остановился возле нашего столика и кашлянул. Шея у него была большая, а впрочем, у него все было большим: голова с копной белых волос, широкий рот и круглые голубые глаза — все говорило о том, что этот человек много времени провел на открытом воздухе. Он казался слишком большим даже для обеденного зала этого судна с хрустальными люстрами и аккуратными скатертями.

— Простите, джентльмены, — сказал он. Его голос подходил ему: низкий, грубый — голос человека, привыкшего отдавать команды. — Надеюсь, я не прерываю ваш обед, — продолжил он.

— Вовсе нет, полковник, — ответил Холмс. — Чем обязаны?

— Моя жена говорит, что имела удовольствие познакомиться с вами этим вечером, и я рад тому, что мы на одном корабле с такой выдающейся личностью, как вы, мистер Холмс.

— Я смущен тем, что вы мне льстите, — сказал Холмс тоном, который доказывал, что ничего подобного он не чувствует. — Позвольте мне представить вам моего друга и коллегу доктора Ватсона.

Полковник протянул одну из самых больших рук, которые мне приходилось когда-либо видеть, и с силой, с которой тоже нельзя не считаться, пожал мне руку.

— Очень, очень рад. Я один из самых преданных ваших читателей, доктор Ватсон. Я не пропустил ни одного из ваших рассказов, пока распивал чаи в Китае.

— Я так понимаю, там очень много чая, — сухо сказал Холмс.

— О, да, вполне. На самом деле чай — это мой бизнес. И сейчас я направляюсь в Америку, чтобы посмотреть, нельзя ли немного расширить рынок, знаете ли, побудить янки пить чуть больше чая. Боюсь, что после небольшого Бостонского чаепития у них во рту остался плохой привкус. — Он засмеялся над своей собственной шуткой.

Холмс снисходительно улыбнулся и свернул свою салфетку.

— Я задавался вопросом, — продолжал полковник, — не захотят ли джентльмены составить мне компанию сыграть пару партий в бридж после обеда? Я считаю, что это способствует лучшему перевариванию сытной еды.

— Я бы с удовольствием, — сказал Холмс и взглянул на меня. — Что скажете, Ватсон?

— О, непременно.

— Очень хорошо, — сказал наш гость. — Тогда встретимся в девять в игровом зале?

— Замечательно, — с энтузиазмом, который не относился к игре, сказал Холмс. На самом деле он не особо любил играть, но со своей феноменальной памятью и выдержкой всегда побеждал в любой карточной игре.

— Как вы узнали, что он играет в бридж? — спросил я, когда полковник ушел.

— Право, Ватсон, это настолько просто, что я даже сомневаюсь, нужно ли говорить вам об этом. Если бы я, скажем, не знал, что бридж — это самое распространенное занятие в большинстве офицерских клубов, то я бы определил это по небольшой булавке, приколотой к его лацкану, указывающей на его принадлежность к «Бескозырному Обществу».

— «Бескозырное Общество»?

— Да, это лондонский клуб, куда мой брат Майкрофт частенько захаживал, прежде чем нашел «Диоген», который его больше устраивает. Одним из необходимых условий членства в нем — кроме определенного общественного положения — является умение играть в бридж. Таким образом, наш полковник — человек, который серьезно относится к бриджу.

Полчаса спустя мы сидели в игровом зале. Благодаря сиреневым стенам и тяжелой дубовой мебели он довольно успешно имитировал обстановку лондонского клуба. В конце комнаты стоял бильярдный стол, а тяжелые золотистые шторы не пропускали морской воздух.

Уорбертон нашел четвертого для нашей игры, молчаливого невысокого человека с лисьим лицом по имени Пенсток, которого он представил как своего партнера по бизнесу. Со своим острым, непроницательным лицом и зачесанными назад черными волосами Пенсток имел вид профессионального картежника. Холмс и я составили одну команду, а полковник был в паре с Пенстоком.

Как я и подозревал, маленький человек мастерски вел спокойную игру, но попадал в невыгодное положение из-за безрассудных торгов своего партнера. Опрометчивость полковника росла пропорционально его потреблению коктейля, пока на это стало неловко смотреть. Холмс сидел напротив меня, неподвижный как моллюск, а затем, когда мы выиграли вторую партию, предложил перерыв. Пенсток воспользовался этой возможностью и, извинившись за вечер, ушел, мы остались одни с Уорбертоном. Хотя это длилось недолго.

Миссис Уорбертон была женщиной, которая никогда не входила в комнату просто так — это всегда был ее выход. Она снова переоделась, на этот раз в бледно-голубой шифон с перьями. Я задался вопросом, как долго должен продолжаться круиз, чтобы она продемонстрировала весь свой гардероб, и догадался, что это должно быть только кругосветное плавание. Когда она присела на ручку стула своего мужа, я понял: насколько она была эффектной, настолько же и опасной.

— Я просто спустилась посмотреть, чем вы, джентльмены, так соблазнили моего мужа, — сказала она, улыбнувшись Холмсу и пытаясь пустить в ход немного своего собственного соблазна.

— Смею вас заверить, мадам, это он нас соблазнил, — ответил Холмс.

— В любом случае, уже поздно, и я думаю, что лучше мне спасти вас от него.

— Еще не поздно, — невнятно произнес полковник. — Вечер только начинается, моя дорогая.

— А сейчас, Эдвард, ты должен позволить джентльменам уйти, — сказала она, словно разговаривала с ребенком. — Мистер Холмс выгладит совершенно бледным.

Я посмотрел на Холмса и увидел, что она права. У него был блеклый цвет лица, и хотя глаза светились нервной энергией, он просто сползал со стула.

— Вы выглядите совершенно обессилевшим, мистер Холмс, — сказала она, — вы не находите, доктор Ватсон?

— Да. Холмс, нам, наверное, лучше уйти.

В этот момент наш разговор был прерван появлением большого белого длинношерстного персидского кота, который пробежал по ковру и прыгнул миссис Уорбертон на колени.

— Ой, Ариэль! Как ты вышла? — сказала она, поглаживая кошку.

Ответ пришел незамедлительно в виде ее китайской сопровождающей, которая вошла в зал так же робко, как миссис Уорбертон пафосно.

— Я прошу прощения, — сказала она низким сиплым голосом. — Но кошка выскользнула в дверь, когда я вышла за льдом.

— Ариэль, ты плохая киска! — проворковала миссис Уорбертон. — Сейчас же иди домой с Цинь Ши, вот так, теперь ты хорошая кошечка.

Она передала кошку Цинь Ши, которая молча взяла ее и вышла из зала так же тихо, как и вошла. Холмс с какой-то искоркой в глазах наблюдал за тем, как она уходила.

— Ох, эта несносная кошка! — Миссис Уорбертон, провела по платью рукой. — Посмотрите сколько белой шерсти на моем новом платье! Не нужно было мне заводить перса.

— Ваша компаньонка очень скромная женщина, — заметил Холмс, глядя на миссис Уорбертон.

— О да, она истинная китаянка, правда? — весело сказала миссис Уорбертон, при этом взглянув на мужа.

— А вот ты совсем не сдержана, моя дорогая, — быстро произнес полковник, похлопывая ее по щеке.

Я заметил, что она слегка вздрогнула при этом, и был уверен, что Холмс тоже это видел.

— Нет, конечно, я же не китаянка, верно? — парировала она с притворным раздражением.

— Где вы ее нашли? — равнодушно спросил Холмс.

Я достаточно хорошо знал Холмса, чтобы понимать: чем меньше интереса он выказывает к чему-то, тем больше хочет узнать об этом.

— Цинь Ши или жену? — буркнул Уорбертон.

— Цинь Ши.

— О, на самом деле здесь не обошлось без чертовщины. Мы жили в Маньчжурии, и Элизабет говорила, что ей одиноко, когда я бываю в отъезде, — мне приходилось много ездить в то время. Она все собиралась дать объявление в газету, чтобы найти компаньонку, и… — Полковник прервал свой рассказ громкой икотой, а его жена смущенно повернулась к нам.

— Почему бы мне не рассказать остальное, дорогой, — сказала она успокаивающим тоном, снова заговорив с ним, как с ребенком.

— Ты права, продолжай. Послушайте, где этот чертов официант? Мне нужно выпить!

Естественно, ему нужно было выпить еще. Обычно я в таких случаях не отстаю, но полковник уже прилично меня опередил. Я взглянул на Холмса, его лицо ничего не выражало.

— Итак, — продолжила миссис Уорбертон с наигранным весельем, — это произошло в тот день, когда я собиралась дать объявление. У меня было дело в посольстве, и мы с Цинь Ши некоторое время вместе ожидали в приемной. Между нами завязался разговор, и я узнала, что она училась в Англии, — ее английский практически безупречен, знаете ли, — а к концу нашей беседы она согласилась жить с нами в качестве моей помощницы.

— Вот, как все замечательно сложилось, не так ли? — снисходительно произнес полковник.

— Немного странно, что китайскую девочку отправили учиться за границу, — сказал Холмс.

Лицо миссис Уорбертон вспыхнуло.

— Видите ли, Цинь Ши из хорошей семьи, ее дедушка по линии отца был англичанином.

— Понятно, — бросил Холмс.

Миссис Уорбертон поднялась с кресла.

— А теперь, дорогой, давай я отведу тебя в постель, хорошо? — обратилась она к мужу.

Полковник покраснел, а все его тело затряслось.

— Я не ребенок, — выкрикнул он осипшим голосом подвыпившего человека.

— А я и не говорю, что ты ребенок, — и глазом не моргнув, отозвалась его жена. — Я просто предложила тебе пойти лечь спать.

— Я сам решу, когда мне пора уходить, и я буду тебе благодарен, если ты прекратишь меня третировать! — заорал он.

— Хорошо, — сказала миссис Уорбертон и вышла из зала, не проронив больше ни слова.

Ее уход, казалось, «опустил паруса» полковника. Его большое тело вдруг осело в кресле, он как-то сразу сник.

— Прошу простить меня, джентльмены, — сказал он вяло, равнодушным тоном. — Я не знаю, почему иногда становлюсь таким… Просто я не выношу, когда она обращается со мной, как… как… — он умолк, уставившись на свой пустой стакан.

— Как с кем? — спросил Холмс спокойно.

— О, она уверена, что я унаследовал семейную… слабость, и поэтому порой ведет себя со мной как с ребенком.

— Семейная слабость? — повторил Холмс.

Полковник засмеялся, вернее, произвел напоминающий смех звук без всякой радости в голосе; это больше было похоже на глубокий вздох. Он наклонился к Холмсу, как будто боялся, что кто-нибудь может подслушать, хотя все уже давно разошлись по каютам. Даже бармен все убрал со стойки и собрался уходить.

— Безумие, мистер Холмс, безумие. Это преследует нашу семью и, насколько мне известно, всегда поражает самого старшего мужчину. Вы знаете, каково жить под тяжестью столь мрачной перспективы? Это ад — вот что это такое, ад.

Глядя на его крупное тело, вдруг ослабевшее, я поверил в то, что он знает, о чем говорит. И даже Холмс, по-видимому, поверил.

— Ну-ка, полковник, встряхнитесь! Возможно, вам повезет и вас минует эта участь, — сказал он с неподдельным сочувствием.

Полковник посмотрел на свой пустой стакан и поставил его на стол.

— Возможно, вы и правы, мистер Холмс, я полагаю, что мне и так повезло больше, чем остальным: имея такую жену, как Лиззи… Мне хорошо жилось до последнего времени, а теперь… будь, что будет. Просто иногда это тяготит меня, особенно ночью, когда все спят… Это как огромная черная туча, нависшая надо мной, и я боюсь лечь спать, закрыть глаза — из страха, что она может поглотить меня, пока я сплю.

К моему удивлению, Холмс наклонился вперед и дотронулся до плеча Уорбертона.

— Никакого демона не победить, пытаясь спрятаться от него, — уверенно произнес он. — Последуйте моему совету и взгляните в лицо неприятности, и тогда вы сочтете ее не такой ужасной.

Искренность Холмса, похоже, произвела впечатление на полковника. Я сам был удивлен, когда Холмс оставил свой обычный весьма циничный тон.

— Благодарю вас, мистер Холмс, — сказал полковник, — благодарю за совет. Могу сказать, что это дорогого стоит, и я ценю ваше участие.

Он поднялся с кресла, пожелал нам спокойной ночи и вышел из зала неуверенной походкой, соответствующей количеству выпитого бурбона. Я посмотрел на Холмса. Его лицо было бледным и вытянувшимся, он держался за левое плечо — значит, его беспокоила рана.

— Давайте-ка, старина, я отведу вас в постель, — произнес я обычным тоном, чтобы не выдать своего беспокойства.

Холмс лукаво посмотрел на меня.

— Видите, Ватсон, я разрешаю вам обращаться с собой как с ребенком и вовсе не жалуюсь. Вы должны сказать об этом полковнику, когда мы с ним снова увидимся.

Я долго лежал без сна, размышляя о полковнике и его жене. Она была очень привлекательной женщиной, но я не завидовал ему: она была не совсем уравновешенной, а забота о муже явно была показной. На соседней кровати Холмс ворочался во сне и что-то бормотал, преследуемый своими собственными демонами. У всех нас есть демоны, подумал я, у одних они ужаснее, чем у других… Я заснул с мыслями о миссис Уорбертон, представляя ее в том красном платье.

Той ночью мне снилось, что я шел, шел, бесконечно долго шел по узкой тропинке, ведущей к черной деревянной двери. Я понимал, что мне надо открыть ту дверь, но не хотел делать этого. Наконец я ее открыл, и как только я это сделал, услышал рядом с собой смех… Я узнал этот смех — так смеялась Элизабет Уорбертон. Когда я открыл дверь, она стояла сразу за ней, а у ее ног лежало тело мужчины. Подумав, что это ее муж, я опустился на колени и перевернул тело, и тогда увидел, что это Холмс и что он мертв.

Я проснулся весь в поту, фальшивый смех миссис Уорбертон звенел в моих ушах. Я посмотрел на соседнюю кровать, но Холмса там не было. Запаниковав, я вскочил и вышел в гостиную. Холмс сидел возле иллюминатора, смотрел на залитое лунным светом море и курил.

— Холмс! Что вы делаете? — мягко спросил я.

Он произнес, не оглядываясь:

— Думаю, Ватсон.

— О чем?

— О демонах, Ватсон, о демонах.

Остальная часть нашего путешествия прошла без происшествий. Полковник казался более спокойным после того первого вечера, хотя иногда мы слышали разговор на повышенных тонах за стенкой. Холмс, похоже, действовал на него успокаивающе, полковник даже стал лучше играть в бридж. Его жена продолжала строить Холмсу глазки, но он оставался равнодушным к ее чарам. Иногда мне хотелось оказаться на его месте, а иногда — нет, ведь я был более восприимчив к женской красоте. Морской воздух, казалось, способствовал улучшению здоровья Холмса, хотя он все еще быстро уставал, и время от времени я замечал, что он сжимает рукой свое плечо. Когда я ему сказал об этом, он отмахнулся от меня, как делал это всегда, и сменил тему разговора.

Мы прибыли в Нью-Йорк в четверг; там шел ливень. Я хотел как можно быстрее доставить Холмса в отель, поэтому наше прощание с Уорбертонами было коротким. Полковник дал нам свою визитную карточку и предложил зайти к нему, пока мы будем в Нью-Йорке; мы пообещали, что так и сделаем, хотя считали, что больше никогда его не увидим.

Но мы ошиблись.

Мы остановились в «Эксельсиоре», расположенном напротив Музея естествознания; это была идея Холмса. Первое утро он провел в музее и очень был рад тому, что может заняться геологическими исследованиями.

— У них превосходная коллекция драгоценных камней, Ватсон, — сказал он за чаем, — вам обязательно нужно посмотреть ее. Там есть Звезда Индии — поистине внушительный камень, который имеет самую яркую историю краж и связанных с ними убийств.

После обеда я пошел прогуляться в Центральный парк. Я дошел до Эллинга, наблюдая за лодками на озере, а затем пошел назад через Рамблез. Когда я выходил из парка, мне показалось, что я увидел полковника Уорбертона на другой стороне улицы. Я помахал ему рукой, но он так спешил, что не заметил меня. Ссутулившись и опустив голову, он шел с мрачным видом по направлению к центру города. Я рассказал Холмсу, что видел его и что он не ответил на мое приветствие.

— Если он не будет осторожным, то демоны поглотят его, — серьезно сказал Холмс.

На следующее утро я понял, что его слова оказались пророческими. На первой странице нью-йоркского выпуска «Таймс» была помещена следующая заметка:

«БИЗНЕСМЕН НАЙДЕН УБИТЫМ В КВАРТИРЕ НА ВЕСТ-САЙД

Вчера вечером горничная обнаружила тело Уильяма К. Пенстока в его квартире. Он был задушен шнуром от шторы. Мистер Пенсток был акционером „Уорбертон Ltd“, британской компании, занимающейся импортом чая. Не было ни ограбления, ни квартирного взлома, что показывает, что жертва знала своего убийцу. Его деловой партнер, Эдвард С. Уорбертон, сейчас разыскивается для дачи показаний».

Я через стол протянул газету Холмсу, и он молча прочел заметку.

— Похоже, Ватсон, демоны приложили к этому руку.

— Вы думаете, это мог сделать он?

Холмс пожал плечами:

— Его партнер убит, а полиция не знает, где он сам находится. На первый взгляд не похоже на действия невинного человека.

Я согласился с Холмсом.

— Однако внешние признаки могут быть обманчивы, Ватсон, — есть много чего под поверхностью, и мы не увидим этого, пока не захотим нырнуть.

И тут в дверь позвонили. Я обычно так не реагирую, но этот звук меня напугал, и я вздрогнул.

— Спокойно, Ватсон, — вот и еще одна часть загадки, если я не ошибаюсь.

Он не ошибся. «Часть загадки» вошла в комнату — и как вошла! Она была в золотом вечернем платье, облегающем каждый дюйм ее впечатляющей фигуры.

— Ах, мистер Холмс! Вы читали газету? — спросила Элизабет Уорбертон, как только я предложил ей стул.

— Да, конечно, мадам, эти новости очень огорчили меня.

— Он пропал, мистер Холмс, — исчез! Я не знаю, что делать. Конечно, я уверена, что это он убил мистера Пенстока, но что подумает полиция?

— И правда, что?.. Когда в последний раз вы его видели?

— Вчера вечером. Он сказал, что собирается пойти прогуляться, и не вернулся. О, мистер Холмс, вы поможете мне найти Эдварда?

Роль беспомощной девицы не совсем подходила Элизабет Уорбертон, но я восторгался тем, с какой страстью она играла эту роль.

— Есть кто-нибудь, кто может знать, где он, кто-нибудь, кому он может довериться?

— Только его сводный брат Майкл.

— Он живет здесь, в Нью-Йорке?

— Да, он управляющий нью-йоркского отделения «Уорбертон Ltd». Живет где-то в центре. Я не знаю адреса, но он есть в офисе Эдварда.

— Вы сегодня говорили с ним?

— Нет, я его почти не знаю. Я просто подумала, что, возможно, Эдвард доверился ему.

Имя Майкла Уорбертона было занесено в телефонный справочник, и спустя десять минут мы уже мчались в кебе на Вашингтон-Сквер. Он жил в доме возле парка. Мы постучали, и дверь открыл высокий мужчина, очень похожий на полковника. Он был не таким загорелым и более худым, но таким же крупным и с такими же сильными руками. Он провел нас в уютную гостиную и спросил, не слишком ли рано, чтобы предложить нам выпить. Я сказал, что в самый раз и что буду то же, что пьет он сам. Холмс отказался, и Уорбертон вышел из гостиной за напитками. Пока его не было, Холмс взял конверт с его стола. На нем стоял штамп Нью-гейтского бюро путешествий. Он открыл конверт, заглянул внутрь и положил его на место прежде, чем наш хозяин вернулся.

— Полиция только что ушла, — сказал Уорбертон, протягивая мне джин с тоником, — и я скажу вам то же, что сказал им. Я не знаю, где Эдвард, но у него был мотив для убийства.

— И какой же? — спросил Холмс.

— Ну, это сейчас в полиции — письмо, попытка шантажа, написанное Пенстоком моему брату.

— Да? — сказал Холмс. — А как к вам попало это письмо? Мне кажется, что было очень легкомысленно со стороны вашего брата оставить его лежать на виду.

Майкл Уорбертон сделал большой глоток из своего стакана.

— Я региональный менеджер «Уорбертон Ltd», и рано или поздно на мой стол попадают многие документы. Возможно, он подумал, что уничтожил его, но… В общем, в последнее время у моего брата проблемы с психикой… — Майкл Уорбертон пожал плечами. — На самом деле я не уверен, что мой брат в этом замешан; все, что я знаю, — это то, что нашел письмо со вложенным в него другим письмом.

— Что именно было у Пенстока на вашего брата? — спросил Холмс.

— В письме он сообщил, что ему известны факты, подтверждающие причастность Эдварда к контрабанде наркотиков здесь, в Нью-Йорке, в частности, в китайском квартале.

— А вам самому известно о такой сети?

— Я знаю, что такая сеть существует, но это известно всем.

— А вам известно о причастности ко всему этому вашего брата?

— Да нет, хотя отклонения в поведении брата, которые я стал замечать в последнее время, могут указывать на это.

— А почему вы не поговорили об этом с братом?

— Я собирался, но побаивался, не знал, как он отреагирует. Я не думал, я имею в виду, никогда не ожидал, что он…

— Совершит убийство? — закончил Холмс спокойно.

— Да.

— Ну что ж, спасибо, что уделили нам время, мистер Уорбертон. Нам пора идти, — сказал Холмс, направляясь к двери. — А, еще одно! — добавил он, оглянувшись. — У вас есть кошка или собака?

Майкл Уорбертон удивился.

— Нет, а почему вы спросили?

— Да так, просто любопытно. До свидания, мистер Уорбертон.

Как только мы вышли из дома, я отвел Холмса в сторону.

— Зачем вам нужно знать, есть у него домашний питомец или нет?

Холмс улыбнулся.

— Это всего лишь предположение, Ватсон, всего лишь предположение.

— Куда теперь?

— Думаю, в китайский квартал, Ватсон.

Вскоре мы сидели в другом экипаже, который громыхал по мощенным булыжником улицам, направляясь в центр города. Холмс задумчиво смотрел в окно.

— Жена Цезаря, Ватсон, — неожиданно произнес он.

— Что? — не понял я.

— Она была вне подозрений.

— И?

— Интересно, Ватсон, интересно.

Мы шли по узким многолюдным улицам, и я чувствовал себя неловко в окружении толпы людей, которые толкали нас на каждом шагу. Холмс остановился на Доерс-стрит перед зданием, построенном в неоклассическом стиле. Оно было чем-то похоже на театр, афиши, оповещающие о предстоящих спектаклях, были на китайском языке. Холмс разглядывал на афишах изображения актеров в красочных костюмах.

— Что это, Холмс?

— Это китайский оперный театр, Ватсон. Вы знаете, что в китайской опере нет женщин?

— Вы имеете в виду, что, как и в нашем театре во времена Шекспира, здесь все женские роли исполняют мужчины?

— Совершенно верно, Ватсон.

Он еще какое-то время смотрел на эти афиши. У меня уже начало сводить желудок из-за джина с тоником, и я предложил где-нибудь пообедать. Зная равнодушие Холмса к еде, я был приятно удивлен, когда он с готовностью согласился и повел меня в кафе на Мотт-стрит.

Мы сидели в зале для курильщиков, единственные европейцы среди китайских иммигрантов, и я посматривал вокруг с некоторым беспокойством. Казалось, что все глаза были устремлены на нас, однако я не увидел никого, кто проявил бы к нам какой-либо интерес. Здесь было ужасно. Меню не было, а угрюмый официант почти сразу же появился из кухни с несколькими блюдами. Это были какие-то странные клецки, суп с лапшой и таинственное мясное блюдо. Но Холмса, похоже, это вовсе не беспокоило — он набросился на еду, как будто ел подобное всю свою жизнь. После обеда он откинулся на спинку стула и закурил.

— Так-то лучше, Ватсон, — сказал он, — ничто так не утоляет голод, как порция рагу со свининой, да?

Я не мог понять, что за игру он затеял, но он продолжал молчать, поэтому я кивнул и закурил «Фатиму». И тут Холмс застыл, я заметил, что его взгляд прикован к маленькому, щуплому человеку за окном.

— Быстро, Ватсон! — бросил он и выбежал из кафе.

Я растерялся, но вынужден был поспешить, чтобы не отстать от него. Он прокладывал дорогу по многолюдным улочкам, заполненным торговцами рыбой, но не упускал из виду одну неприметную фигуру. Не было прямых углов ни у улиц, ни у зданий; все здесь сплеталось — даже люди, которые спешили каждый в своем направлении, — в какой-то удивительно спокойный хаос, которым и был китайский квартал.

Холмсу все это было нипочем. Имея уникальную способность приспосабливаться к любому окружению, он просачивался сквозь толпы людей, не задевая их, двигаясь так же плавно, как яхта в спокойных водах. Наконец он остановился перед темным сырым дверным проемом, ведущим в подвал.

— Дадим ему минуту, а потом войдем. Револьвер с вами, Ватсон? — спросил он, понизив голос.

Я кивнул — я сунул его в карман, перед тем как выйти из гостиницы.

— Отлично, — сурово сказал Холмс, — хотя, может быть, он и не понадобится.

Он медленно открыл дверь, и я последовал за ним с револьвером в руке. Внутри было темно, но я смог разглядеть, что мы оказались в узком тоннеле, тускло освещенном в конце. У меня появилось неприятное чувство, что я вернулся в свой ночной кошмар. Пока мы медленно продвигались к свету, я слышал, как вокруг наших ног снуют крысы. Холмс первым шагнул в арку, я последовал за ним. А потом я почувствовал, что на мою голову падает потолок. Ослепительная вспышка — а затем темнота.

Я очнулся с ужасной головной болью и огляделся. Первым, кого я увидел, был полковник Уорбертон. Он был привязан к стулу, а когда заметил, что я пришел в себя, заговорил:

— Слава Богу, вы в порядке, доктор Ватсон!

Я лежал на железной кровати, похожей на больничную койку, мои руки и ноги были крепко привязаны к раме. Помещение напоминало какой-то склад, хотя на этот момент мы были единственными хранимыми в нем припасами.

— Где Холмс? — спросил я, окончательно приходя в себя.

— Они схватили его, — мрачно сказал полковник.

— Кто?

— Как я мог быть таким дураком! — простонал он в ответ. — Как мог позволить ей дойти до такого?

— У кого Холмс? — крикнул я ему, начиная паниковать.

Ответ стал очевиден, как только открылась дверь и свет, падающий из коридора, осветил четыре фигуры. Из вошедших я знал троих — Холмса, Элизабет Уорбертон и Цинь Ши.

Правда, Цинь Ши не была женщиной.

Мне пришлось признать, что длинный нос и не очень гладкая кожа для мужчины были более подходящими — настолько подходящими, что, по правде говоря, я удивился, почему не заметил этого раньше. Но все мое внимание переключилось на Холмса.

Он выглядел ужасно. Лицо было в порезах и синяках, а рана на плече начала кровоточить. Было видно, что с ним обошлись очень грубо. Третий мужчина, здоровенный китаец, подтащил его к кровати, на которой лежал я, и толкнул на нее.

— Холмс! — воскликнул я, мне было больно видеть его в таком состоянии.

— Не переживайте, Ватсон; если бы они хотели нас убить, то уже сделали бы это, — сказал он, пытаясь сохранить свой обычный саркастичный тон, но его голос был сиплым.

Цинь Ши — если это было его имя — вышел вперед и сказал:

— Мистер Холмс, кажется, не понимает, что рано или поздно мы получим от вас то, что нам нужно. — Затем пожал плечами. — А если нет, то нам придется вас убить. Выбор за вами.

Теперь заговорила Элизабет Уорбертон.

— Я очень сожалею о случившемся, мистер Холмс, — сказала она. — Но ваши действия оказались более стремительными, чем я думала. Я рассчитывала, что вы покинете эту страну намного раньше, до того, как выследите Эдварда, а потом уже не имело бы значения, нашли бы вы его или нет. Но вы разгадали нашу маленькую игру слишком умело, на вашу беду.

Она сделала шаг к Холмсу, приблизила к нему свое лицо, и у меня возникло неприятное ощущение, что она наслаждается местью за его равнодушие к ее чарам.

— Для вас действительно было бы лучше рассказать нам все, что вам известно, — иначе нам на самом деле придется вас убить.

— Не думаю, что из-за нескольких убийств вы будете испытывать более сильные муки совести, чем из-за одного, — тяжело дыша, произнес Холмс.

Элизабет Уорбертон пожала плечами.

— Так и есть. Но несколько убийств будет сложнее скрыть.

Еще один желтокожий человек вошел в комнату и сказал что-то Цинь Ши на китайском, тот ответил на том же наречии. Человек слегка поклонился и вышел из комнаты. Миссис Уорбертон снова обратилась к нам:

— Прошу извинить нас, господа, мы вернемся через некоторое время. Подумайте о том, что я вам сказала.

Все трое вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Вы в порядке, Холмс? — спросил я.

— Не обращайте внимания на мой вид, — ответил он раздраженно. — Все, о чем нам нужно думать, — так это как убраться отсюда, и побыстрее. Вряд ли они долго будут держать нас живыми.

Он принял сидячее положение, и я увидел, что его руки связаны за спиной.

— Я немного разбираюсь в узлах, — сказал он, потянувшись к веревке, которой мои руки были привязаны к кровати.

— Теперь, если у меня получится проделать все в обратном порядке…

Он некоторое время возился с узлами. Дважды ему приходилось отдыхать и восстанавливать дыхание, но в конце концов ему удалось освободить мои руки. Я быстро развязал свои ноги и за несколько минут освободил от пут Холмса и полковника.

— Туда, — указал Холмс, шатаясь и чуть не падая; его лицо исказилось от боли.

— Холмс, вы…

— Все нормально, Ватсон. Нам нужно немедленно выбираться отсюда.

— Это здание стоит на воде, — сказал Уорбертон, указывая на единственное, высокое и узкое окно в этой маленькой комнате.

Я залез на кровать и посмотрел в него; вода плескалась прямо под окном.

— Вы умеете плавать, полковник?

— Конечно, я плавал каждое утро, пока жил в Китае.

— Ну что ж, нам нужно бежать, и, мне кажется, это единственный способ спастись.

И тут мы услышали шаги по коридору.

— Скорей, Ватсон, прячьтесь за дверью! — быстро прошептал Холмс. — Полковник — туда! — сказал он, указывая на другую сторону дверного проема.

Только мы успели занять свои места, как дверь распахнулась.

Я бросился на первого входящего в дверь, — это был Цинь Ши. Хотя я был значительно тяжелее его, он оказался гибким и ловким, как кошка. Он вырвался и перебросил меня через плечо, как мешок картошки. Я упал, но тут же поднялся и прыгнул к нему. Между тем другой бандит бросился на Холмса и почти смял его, но в этот момент полковник запрыгнул ему на спину, словно тигр. Мне показалось, что он укусил бандита за ухо, потому что тот зарычал, отпустил Холмса и попытался сбросить с себя полковника.

Исхода той драки я не видел, потому что Цинь Ши ударил меня точно в челюсть, и я упал на пол. Я смутно видел, как Холмс, шатаясь, бросился к Цинь Ши, и тот умышленно ударил его в раненое плечо. Холмс вскрикнул от боли, и тут меня охватила ярость. Вскочив на ноги, я набросился на Цинь Ши, размахивая кулаками. Не помню, куда я его бил и сколько нанес ударов, но когда я остановился, он лежал без сознания на кровати.

Я повернулся посмотреть, что делает полковник. Он висел на бандите, вцепившись в его шею, бил его ногами, но это не давало никаких результатов. Под кроватью я увидел большую палку и потянулся за ней. Сжав ее в руке, я вспомнил, как играл в крикет, и нанес хороший удар бандиту по голени. Тот с криком упал, а я еще раз ударил его — по затылку. После этого он затих.

Мы с полковником склонились над Холмсом, истекающим кровью.

— Через окно… наш единственный шанс, — задыхаясь, сказал он, и мы помогли ему подняться.

Мы могли взобраться на окно, только встав на кровать. С моей помощью полковник выбрался первым. Вскоре послышался всплеск.

— Давайте, Ватсон! — сказал Холмс. — Быстрее! Не беспокойтесь обо мне.

— Не порите чушь! — пробормотал я, подталкивая Холмса к окну.

Очередной всплеск — и в комнате остался я один.

Я слышал голоса в коридоре и понимал, что мне нужно поторапливаться. Подтянувшись, я взобрался на подоконник, перелез через него и упал в воду, и в тот же миг раздааись выстрелы. Я нырнул как можно глубже и плыл в мутной воде, пока хватало воздуха, а потом вынырнул на поверхность. Очередная пуля булькнула рядом с моей головой. Набрав воздуха, я нырнул снова. Я плыл, пока мои легкие не начали пылать, и тогда мне пришлось вынырнуть. Теперь выстрелы слышались в отдалении. Я снова нырнул, а когда вынырнул, начал искать Холмса и полковника. Я увидел их впереди, они плыли к катеру, стоявшему на якоре недалеко от берега. Сзади все еще раздавались выстрелы и слышались голоса, но я не стал терять время на то, чтобы смотреть, не преследуют ли они меня. Я постарался догнать Холмса и полковника, изо всех сил работая руками и ногами.

Капитан катера оказался голландцем, но мы в итоге смогли объяснить ему, что нам нужна помощь полиции. Он подвез нас к берегу, и мы обратились к первому попавшемуся полицейскому. Вскоре собралось с полдюжины ребят в синей форме, и мы повели их к зданию, из которого только что сбежали.

Цинь Ши и его приятели исчезли, но там оказалось столько опиума, что им можно было заполнить несколько контрабандных судов. Полицейские попытались забрать его с собой, но его было слишком много, поэтому им пришлось оставить его там.

— Не переживайте, мы их поймаем, — заверил нас сержант по имени Мэллори.

— В четыре отплывает судно в Китай, «Гордость Пекина», — сказал Холмс. — Оно отходит от причала номер 34. Его необходимо перехватить.

Мы сели в несколько кебов и отправились в порт. Я взглянул на Холмса — он выглядел совсем плохо, его глаза лихорадочно блестели, правой рукой он сжимал левое плечо.

— Холмс, дайте-ка я посмотрю! — предложил я.

Он отмахнулся от меня, но я настоял. Мои опасения подтвердились: рана от пулевого ранения снова открылась. Я потрогал его лоб — он горел.

Мы подъехали к причалу номер 34, когда было без пяти минут четыре. Трап уже был поднят, и сержанту Мэллори не сразу удалось убедить капитана снова его опустить.

Пассажиры наблюдали, как мы поднимались по трапу. Мы, должно быть, производили странное впечатление: трое мокрых, всклокоченных англичан и дюжина нью-йоркских полицейских (несколько присоединилось к нам по дороге). Наверняка было непонятно, кто из нас преступник. Мы попросили показать список всех пассажиров, а затем пошли за Холмсом, который привел нас к каюте номер 52.

Элизабет Уорбертон открыла нам дверь, и когда она нас увидела, ни один мускул не дрогнул на ее очаровательном лице.

— Входите, джентльмены, — холодно произнесла она. — Судя по вашему виду, вам лучше присесть. Вы можете выходить — все кончено, сказала она кому-то, находившемуся в другой комнате.

Через секунду оттуда вышел угрюмый Цинь Ши, ни на кого не глядя.

— Теперь, когда мы здесь, расскажите, что конкретно произошло? — спросил Мэллори, скорее проявляя любопытство, чем раздражаясь.

Заговорил Холмс, его голос совсем ослаб:

— Прежде всего, офицер, отправьте своего человека по адресу Вашингтон-сквер, дом 10, там вы найдете мистера Майкла Уорбертона, надеюсь, живого, но, вероятно, связанного и с кляпом во рту, и без двух билетов на океанский лайнер, следующий в Китай.

— Теперь, когда это больше не имеет значения, могу я спросить, как вы… — спокойно заговорила миссис Уорбертон.

— Ваш рассказ о встрече с Цинь Ши очень мне помог, — сказал Холмс. — Вы полагали, что никто не догадается, но мне это удалось. Я поклонник китайской оперы, и чем больше я размышлял, тем более логичным казалось, что актер, который способен сыграть женщину на сцене, может сыграть эту роль и вне сцены. Придя в китайский квартал, я увидел то, что и ожидал увидеть: Цинь Ши, одетого не как женщина, а как мужчина. Различие было; возможно, я и не узнал бы его, если бы не ожидал увидеть. Леди и джентльмены, хочу представить вам Хеу Пуна, звезду пекинской оперы.

Мы все повернулись посмотреть на Хеу Пуна, который теперь бросал на нас гневные взгляды. Я был ближе всех к нему и заметил блеск стали в его руке за секунду до выстрела. Мне удалось наброситься на него прежде, чем вылетела пуля, и она попала в люстру. Я схватил его за руку, в которой был пистолет, и мы несколько секунд боролись на полу. Когда я услышал второй выстрел, у меня возникла мысль, что, возможно, я совершил какую-то глупость — в тот момент я даже рассматривал возможность, что это было попыткой произвести впечатление на миссис Уорбертон таким героическим поступком.

— Ватсон! — крикнул Холмс и через секунду навалился на нас.

Но Хеу Пун обмяк в моих руках, и я понял, что пуля попала в него. Мы перевернули его — он был ранен в живот, и было ясно, что он не выживет. Элизабет Уорбертон склонилась над ним и обхватила его обеими руками.

— Зачем? Зачем ты это сделал? — воскликнула она, а затем добавила что-то по-китайски.

Он пожал плечами, начал было говорить, но тут его глаза помутнели. Из своего опыта я знал, что его последняя роль сыграна. Я поверил ему: это была убедительная игра.

— Уберите его! — рявкнул сержант Мэллори, довольный тем, что наконец-то пришла его очередь действовать, но миссис Уорбертон поднялась и повернулась к нам лицом.

— Оставьте его! — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Вы можете забрать его только вместе со мной.

Мэллори попытался что-то возразить, но потом просто пожал плечами.

— Давайте послушаемся даму, — сказал он своим людям, — по сути, это ее последнее желание.

Я посмотрел на Холмса, который был очень бледен, крепко взял за руку и подвел его к стулу.

— Вам необходимо отдохнуть, Холмс, думаю, что дальше я смогу рассказать сам, — сказал я.

Я повернулся к Элизабет Уорбертон.

— Вы всех нас одурачили, а начали с вашего мужа. Когда вы встретили Хеу Пуна, то вместе с ним придумали план, целью которого было убрать с дороги вашего муженька и заграбастать все денежки.

Первое, что вам нужно было сделать, — это изменить облик китайца. Это было нетрудно, ведь он был профессиональным актером. Затем вы заявили, что вам нужна компаньонка, и состряпали историю о том, как вы встретились с Цинь Ши в посольстве. Таким образом, у вас теперь был любовник, живущий с вами под видом женщины-компаньонки, и ничего не подозревающий муж.

Ваш муж рассказал вам о «семейном недуге», и это было вам на руку, вы обращались с ним как с полоумным, пока он, наконец, и сам не поверил в свою болезнь.

Я посмотрел на полковника Уорбертона, который сидел, обхватив голову руками.

— Его брат Майкл давно был в вас влюблен, поэтому вы знали, что можете рассчитывать на него, когда придет время. Единственной преградой на вашем пути был Пенсток, поэтому вы распространили ложную информацию о вовлечении вашего мужа в торговлю наркотиками. Цинь Ши действительно занимался контрабандой опиума, поэтому ваша версия получилась довольно убедительной.

Мэллори сделал шаг вперед.

— Мы занялись поисками главарей этой банды, — сообщил он. — Я послал людей по адресу, который вы мне дали, мы все там осмотрим.

— Сомневаюсь, что вы там теперь много чего найдете, — сказал Холмс. — Большая часть опиума, скорее всего, находится на дне гавани.

Я повернулся к миссис Уорбертон и продолжил:

— Вы знаете, что такой человек, как Пенсток, рано или поздно занялся бы шантажом. Удостоверившись, что письмо им написано, вы забрали его сразу после того, как ваш муж его увидел.

— Скажите, мистер Холмс, — поинтересовалась Элизабет Уорбертон, — как вы узнали о нашем с Пенстоком сговоре?

— Может быть, я и не заподозрил бы ничего, не ожидай вы так упорно момента, когда он покинет игровой зал, и только тогда спустились к нам.

На гладком лбу миссис Уорбертон появились морщины.

— Не понимаю вас, — сказала она.

— Вы старались не оказываться с мистером Пенстоком в нашей компании, и так было на протяжении всего рейса. Он был партнером полковника, и поэтому меня удивляло то, что вы избегаете его. Это могло объясняться личной неприязнью, но я подозревал, что было что-то еще. Он не был профессиональным актером, в отличие от мистера Хеу Пуна, и поэтому вы не могли доверять его реакции на людях. Поэтому вы избегали его, насколько это было возможно.

— Очень умно, мистер Холмс! — сказала Элизабет Уорбертон с искренним восхищением. — Очень умно, правда. Пожалуйста, продолжайте, доктор Ватсон.

Я продолжил:

— После того как письмо было написано, вы послали своего любовника убить пожадничавшего беднягу Пенстока — вы решили его задушить, потому что тогда подозрение сразу бы пало на вашего мужа с его огромными ручищами. Полковник настолько обезумел к этому времени, что, когда наткнулся на тело — что произошло, кстати, совершенно случайно, — он тут же исчез. А приятелям Хеу несложно было удерживать его в китайском квартале некоторое время. — Я посмотрел на Элизабет Уорбертон. — Ну, как у меня получается?

— Прекрасно! — язвительно бросила она. — Не забудьте рассказать, как я украла Алмаз Надежды.

И я снова стал рассказывать:

— Вы отдали брату мужа Майклу письмо с угрозами, которое он, конечно же, должен был передать полиции. Вам нужно было, чтобы именно он передал его, — это делало вас непричастной ко всему этому. В противном случае возникли бы подозрения, что вы перехватили почту мужа. Майкл влюблен в вас, поэтому он не рассказал полиции, что получил это письмо от вас. Он решил, что вы собираетесь бежать вместе с ним, когда вы забронировали два билета на пароход, но вы-то имели в виду другого спутника. Единственную ошибку вы допустили, когда сказали Холмсу и мне, что недостаточно хорошо знаете Майкла Уорбертона, а ведь в его квартире повсюду была шерсть вашей кошки.

— Белой кошки, — уточнил Холмс, кивнув. — Вы поступили весьма опрометчиво, миссис Уорбертон. А еще вам нужно было посоветовать ему не оставлять билеты на видном месте. Вы меня разочаровали. Отлично, Ватсон, отлично! — сказал он и потерял сознание.

Я не разрешал Холмсу вставать с постели в течение двух дней. На третий день, когда мы пили чай в нашей гостиной, для Холмса доставили сверток в коричневой бумаге. Я принес его в комнату и положил на журнальный столик.

— Ну, чего вы ждете? — спросил Холмс. — Почему не разворачиваете?

Я развернул бумагу.

— Что это? — спросил я.

— О, это полковник прислал мне в благодарность за мои услуги. Он наверняка считает, что это стоит больших денег.

— Это ужасно!

Холмс взял в руки эту вещь и осмотрел ее.

— Да уж. Не понимаю, что полковник в этом нашел! Ну что ж, каждому свое, Ватсон. Давайте заберем это на Бейкер-стрит и посмотрим, сможем ли мы найти для него место. Если не получится, вы всегда сможете написать об этом рассказ.

Я покачал головой.

— Если бы я написал рассказ об этом предмете, никому бы не захотелось его читать.

Холмс поставил на столик большую свинцовую статуэтку черного дрозда, похожего на ястреба.

— Возможно, что и так. Но разве можно это знать наверняка, Ватсон… разве можно это знать?

Случай в поместье

«Эдвард Д. Хох» (приписывается Эллери Куин)

Мистер Р. платил щедро, и его единственным условием было, чтобы каждый писатель показал себя с лучшей стороны. «Ф. Д.» и «М. Б. Д.», соавторы «Случая в поместье», существенно сжали сюжет и сократили количество персонажей, чтобы получился детективный рассказ всего на пять тысяч слов. Есть основание считать, что этими авторами могли быть Фредерик Даннэй (1905–1982) и Манфред Б. Ли (1905–1971), совместно писавшие детективы и короткие рассказы под псевдонимом Эллери Куин. Что касается финальной сцены этого рассказа, то напомню читателю о намеке на соперничество между братьями, когда Ватсон впервые познакомился с более способным братом Шерлока Майкрофтом: «С тех пор, как вы стали биографом Шерлока, я слышу о нем повсюду. Кстати, Шерлок, я ждал, что ты покажешься еще на прошлой неделе — придешь обсудить со мною случай в поместье. Мне казалось, что он должен поставить тебя в тупик». — Дж. А. Ф.

* * *

Я просматривал свои записи за лето 1888 года и наткнулся на описание одного происшествия, совершенно не похожего на дела, обычно привлекавшие внимание мистера Шерлока Холмса в тот период. Я собирался назвать эту историю «Тайна английского поместья», но поскольку практически все дела Холмс расследовал на своей родине, такое название вряд ли было уместным.

Само поместье принадлежало сэру Патрику Стейси Уайту, известному исследователю Африки, совсем недавно вернувшемуся из опасной экспедиции — он повторил маршрут Стенли, когда тот отправился на поиски Ливингстона. Он прислал Холмсу срочную телеграмму, приглашая провести выходные в своем поместье, расположенном в часе езды на запад от Лондона, возле Рединга.

— Вы поедете? — спросил я, когда он сказал мне об этом в пятницу утром.

— В телеграмме сказано, что там произошел загадочный случай — убийство, и он опасается, что может повториться нечто подобное. Он предлагает остановиться у него на пару дней, чтобы провести расследование. Если мы успеем на вечерний поезд, то можем быть там уже сегодня вечером. Вы со мной, Ватсон?

У меня не было планов на выходные, а солнечные августовские деньки так и манили за город.

— А это ничего, что вы привезете с собой гостя?

— Сэр Патрик сам предложил это в телеграмме. Я так полагаю, там у него уже гостят несколько человек.

Было еще светло, когда мы вышли из поезда в Рединге и увидели экипаж сэра Патрика и ожидавшего нас извозчика.

— Приятная погода, — поприветствовал Холмс довольно молодого человека.

— Отличная, сэр, — ответил тот с небольшим акцентом, который я не смог определить.

— Вы давно здесь работаете? — Холмс всегда собирал информацию про запас, на будущее.

— Несколько лет, — ответил извозчик. — Меня зовут Хаскин. Я временно замещаю другого кучера. Вообще-то я занимаюсь животными.

Холмс вдруг заинтересовался.

— И что это за животные?

— Сэр Патрик держит небольшой зоопарк в своем поместье. Мы следим за животными, привезенными им после африканских сафари. Поставили на ноги пару отличных львят, которые прибыли сюда не так давно.

Вскоре экипаж поднялся на вершину холма, и перед нами открылся вид на поместье. Это было трехэтажное кирпичное здание, одиноко стоявшее на раскинувшейся равнине, с дубовой рощей по левую сторону и большим прудом в сотне футах от главного входа. Я увидел пару лебедей, скользящих по поверхности пруда.

— Добро пожаловать в поместье Стейси! — сказал Хаскин, повернув на длинную, покрытую гравием дорогу, ведущую к дому.

Дверь открылась, как только мы подошли к ней, и дворецкий провел нас внутрь.

— Миссис Уайт спустится через минуту.

Мы с Холмсом ожидали в холле, сквозь дверной проем виднелась голова слона. Почти сразу же к нам вышла миловидная женщина лет сорока, она держала себя очень величественно.

— Я Элизабет Стейси Уайт, — сказала она. — А вы, должно быть, мистер Шерлок Холмс.

— Правильно. — Сыщик улыбнулся и даже слегка поклонился. — А это мой близкий друг, доктор Ватсон. Надеюсь, мы сможем помочь вашему супругу в этом неприятном деле.

— Вы знакомы с подробностями?

— Еще нет.

— Присаживайтесь, я расскажу вам все, что нам известно. Мой супруг — достаточно известный африканский путешественник. У него привычка после каждой поездки привозить домой каких-нибудь животных с Черного континента для пополнения нашего частного зоопарка на заднем дворе. Вы увидите его позже. Из последней поездки он вернулся с двумя львятами. Муж пригласил нескольких друзей погостить у нас этим летом. Они приехали в минувшее воскресенье и планировали побыть у нас неделю.

Ее прервал крупный бородатый мужчина, торопливо вошедший в комнату, он сразу же переключил разговор на себя.

— Прошу прощения, что не поприветствовал вас сразу по приезду, — сказал он, не оставляя сомнения, что он и есть хозяин этого дома. — Надеюсь, моя жена смогла развлечь вас в мое отсутствие.

— Она очень любезна, — сказал Холмс. — Вы сэр Патрик Стейси Уайт?

— Он самый. Каждое животное, которое вы видите здесь, — он сделал широкий жест рукой, — будь то живое, либо чучело, было поймано мной лично.

Мне стало интересно, распространялась ли эта фразу и на его жену Элизабет. Он был из тех людей, которых мало кто любит, однако Холмс не обратил внимания на его тщеславие и стал расспрашивать об убийстве.

— Пострадавшим стал мой лондонский издатель, Оскар Райнбек. Он был одним из шести гостей, которых мы пригласили на неделю. Я планировал написать книгу о моих последних путешествиях в Африку, и мы обсуждали это воскресным вечером, после того как приехали остальные гости. Я оставил Райнбека на некоторое время одного в библиотеке, а когда вернулся, обнаружил его мертвым. Он был жестоко избит каминной кочергой.

Элизабет, стоявшая все это время рядом с ним, добавила:

— В тот раз мы сразу же вызвали полицию.

— В тот раз? — встрепенулся Холмс.

Сэр Патрик, похоже, был недоволен вмешательством жены.

— Вскоре после приезда Райнбека произошел еще один неприятный случай. Я как раз показывал ему свой зоопарк, и мы уже возвращались в дом, когда с крыши сорвался карниз и чуть не ударил его. Когда мы рассказали об этом Элизабет, она очень обеспокоилась и сразу же хотела вызвать полицию. Я сказал ей, что не стоит этого делать из-за такой ерунды, и даже поднялся на крышу и осмотрел ее. Карниз просто отломился, возможно, из-за ветра.

— В прошлое воскресенье не было ветра, — упорствовала его жена.

— Но он был накануне.

Мне казалось, что эти двое могли бы спорить даже из-за того, светило ли солнце.

— Кто еще был в доме в то время, как упал карниз? — спросил Холмс.

— Некоторые из наших гостей уже приехали к тому времени. Мадлен Оукс, актриса, приехала со своим агентом, моим давним другом Максвеллом Парком. Доктор Праути, наш семейный врач, приехал со своей женой Дороти и ее сестрой Агнес.

— Дороти и Агнес в юности жили в этих краях, — сообщила Элизабет, — и иногда бывали в Стейси.

Холмс кивнул.

— Стейси — это ваше второе имя, сэр Патрик.

— Совершенно верно. Этот дом — родовое поместье моей матери, которое я унаследовал после ее смерти восемь лет назад.

— Давайте вернемся к убийству Оскара Райнбека. На месте не было никаких улик?

— Только одна. Мой издатель сжимал в руке игральную карту — десятку пик. Она казалась предсмертной запиской.

— Оригинально! — заметил Холмс. — Десятка пик имеет какой-либо смысл для вас или ваших гостей?

— Совершенно никакого.

— Возможно, то, что погибший держал именно ее, — лишь совпадение.

Сэр Патрик покачал головой.

— Нет, кажется, это больше, чем просто совпадение. На ковре остался кровавый след, доказывающий, что умирающий дополз до карточного стола и почему-то вытянул эту десятку из колоды карт.

Элизабет взглянула на большие старинные напольные часы, когда Холмс спросил:

— Полиция кого-нибудь подозревает?

— В общем-то нет, — ответил хозяин. — Они упомянули, что недавно из тюрьмы Рединга сбежал заключенный, и считают, что он мог войти в дом незамеченным, возможно, намереваясь нас ограбить.

— Как зовут этого заключенного?

— Джеймс Адамс, он отбывал длительный срок за разбой и грабеж. Он сбежал дней десять назад и все еще не пойман.

Элизабет нервно поглядывала на часы.

— Мне жаль, что вы не успели к ужину, но наши гости соберутся в библиотеке в девять выпить по бокалу бренди. Возможно, вы захотите до этого отдохнуть, а потом присоединитесь к нам.

Это было хорошее предложение, и мы с Холмсом пошли за дворецким в нашу комнату. Когда мы остались одни, я спросил Холмса, распаковывая свою дорожную сумку:

— Что вы обо всем этом думаете? Есть ли убийца под крышей этого дома?

— Похоже на то, Ватсон. Очевидно, что жена сэра Патрика крайне обеспокоена, и, по-видимому, это она убедила его обратиться за помощью. Что касается самого сэра Патрика, то я заметил, что подошва его левого сапога толще правой. Если одна нога у него длиннее другой, это значит, что ему трудно преодолевать большие расстояния на сафари, если это вообще возможно.

— Может быть, его носили в паланкине, — предположил я.

— Скоро узнаем, Ватсон. Мне очень интересно пообщаться с гостями, которые, все как один, предпочли остаться после того, как в доме было совершено убийство.

Ровно в девять часов мы спустились вниз; все гости уже собрались в библиотеке. У мужчин в руках были бокалы с бренди, женщины наслаждались чем-то более легким. Мое внимание сразу же привлекла актриса Мадлен Оукс, которую я недавно видел в лондонской постановке Ибсена «Кукольный дом». В жизни она была еще более восхитительной, женщиной такой редкой красоты, что дух захватывало.

Именно ее агенту, Максвеллу Парку, было хорошо знакомо имя Шерлока Холмса. Это был стройный мужчина в очках и с бакенбардами. Он энергично пожал руку моему другу при знакомстве.

— Вся популярная пресса наводнена историями о ваших подвигах, мистер Холмс. Видеть вас действительно приятно!

Меня заинтересовал доктор Праути, невысокий, весьма провинциального вида доктор, немного неуверенно потягивающий свой бренди.

— Вы практикуете в Лондоне, доктор Ватсон? — спросил он.

— Очень редко. Я помогаю своему другу Холмсу в его работе и немного пишу.

Его жена Дороти была ничем не примечательной женщиной, крупной, атлетического телосложения. Она сидела на красном плюшевом диване вместе со своей сестрой Агнес, которую представили как Агнес Бакстер. Мисс Бакстер, более миловидной, чем ее старшая сестра, было лет двадцать пять.

— Я так понимаю, что в детстве вы жили где-то поблизости, — сказал я Агнес.

— Да, это так. Дороти и я играли в этом поместье детьми, хотя в то время, конечно, здесь не было зоопарка. Семья Стейси была замечательной, и это чудесный дом. Мы переехали в город, когда мне было десять лет, и я так скучаю по здешним местам!

— Поедете с нами утром на прогулку верхом? — спросила меня ее сестра Дороти.

Эта мысль привела меня в ужас.

— Вряд ли. Думаю, сэр Патрик захочет показать нам своих животных.

— Конечно захочет! — отозвался хозяин дома, подходя к нам.

— Это замечательная коллекция животных! — восхитилась Дороти Праути. — Лучшая из всех, какие я когда-либо видела за пределами Лондона.

Позже, пытаясь уснуть в чужой постели, я вспомнил ее слова, услышав жуткий смех гиены.

Проснувшись, я ощутил руку Холмса на своем плече, и удивился, увидев его полностью одетым.

— Который час? — сонно спросил я.

— Половина восьмого. Жена сэра Патрика приглашает своих гостей на прогулку верхом. Наверное, нам лучше одеться и спуститься к завтраку.

Я пробурчал что-то невнятное и подошел к окну. На покрытой гравием дороге я увидел Элизабет Уайт в костюме для верховой езды, как раз взбирающуюся на серую кобылу; слуга Хаскин в это время придерживал уздечку. Мадлен Оукс и ее агент были уже в седлах, так же как и доктор Праути и его жена. Не видно было только младшей сестры миссис Праути. Так как пятеро из гостей приготовились уезжать, я быстро умылся и оделся.

Сэр Патрик ожидал нас в столовой, задержавшись за чашкой утреннего чая.

— А, вот и вы! Я начал опасаться, что деревенский воздух совсем убаюкал вас.

— Нет, нет! И Ватсон, и я жаждем увидеть вашу коллекцию, — заверил его Холмс.

Мы немного поели, а затем вслед за хозяином вышли через большую кухню наружу и направились к задней части дома.

— Я рад, что вы смогли приехать, — сказал сэр Патрик. — Впрочем, произошедшее больше огорчило Элизабет, чем меня. Естественно, я расстроен из-за смерти моего издателя, но мысль, что один из наших гостей может быть убийцей, кажется мне нелепой. Я скорее приму версию полиции о беглом преступнике.

Хаскин ожидал нас у задней двери, одетый в те же темные штаны и рубашку, что и накануне.

— Этой ночью они были немного беспокойными, — сказал он. — Может быть, кто-то хотел к нам забраться, хотя я никого не видел.

Владелец поместья ничего не говорил, пока мы шли к первой из дюжины клеток, установленных в роще за домом. Внутри находились два маленьких львенка, они кувыркались и играли друг с другом, как пара котят.

— Эти из моей последней поездки, — сказал он. — Взрослого льва вы увидите чуть позже.

Наша следующая остановка была возле большой и уродливой гиены, которая не давала мне уснуть. У нее была красноватая шерсть с овальными коричневыми пятнами и массивная голова.

— Это ее я слышал ночью, — отметил я.

— Она беспокоилась, — снова сказал Хаскин.

Мы пошли дальше, мимо обезьян и стеклянной клетки с парой небольших питонов, которые, казалось, спали. Дальше находился большой загон со взрослой зеброй, животным, которое всегда меня очаровывало. За ним мы снова увидели обезьян и, наконец, еще одну большую клетку, в которой взад-вперед расхаживал взрослый лев.

— Ему нужно больше места, — сказал нам сэр Патрик.

Пока мы рассматривали льва, я заметил, что Дороти Праути вернулась одна на лошади. Она спешилась и направилась к центральной части поместья.

— Всем этим животным нужно больше места, — произнес Холмс. — Впрочем, изредка заходя в лондонский зоопарк, я заметил, что там условия не намного лучше, чем здесь. Наш большой слон Джамбо был продан в американский цирк отчасти из-за проблем с его размещением.

Сэр Патрик кивнул.

— Незадолго до своей безвременной кончины мой издатель выразил такую же точку зрения. Он посоветовал мне выделить несколько акров земли, чтобы расширить территорию зоопарка, нанять специалистов и брать плату за посещение. Он был уверен, что моя репутация известного охотника и коллекционера привлечет людей.

— Этот лев доволен? — спросил Холмс Хаскина.

— Вряд ли, сэр. Он опасный…

Его слова прервал крик, донесшийся из дома. Сэр Патрик замер на месте, а Холмс бросился бежать, я — за ним. Когда мы добежали до задней двери дома, то поняли, что дворецкий и повар тоже услышали крик — они уже поднимались по задней лестнице. Мы увидели Дороти Праути, лежавшую без сознания на полу в коридоре второго этажа перед открытой дверью в спальню. Когда я заглянул в комнату, то увидел ужасное зрелище, из-за которого она и лишилась чувств. Агнес Бакстер, ее младшая сестра, в неестественной позе лежала на залитой кровью кровати, а из груди у нее торчал кухонный нож. В руке она держала игральную карту — пикового валета.

Я определил, что молодая женщина умерла мгновенно, Холмс в это время расстегивал костюм для верховой езды на миссис Праути и пытался привести ее в чувство. Когда появился сэр Патрик, Холмс растирал ей руки и щеки.

— Не беспокойтесь, сэр Патрик. Я пытаюсь заставить ее дышать. Боюсь, что шок, вызванный видом тела сестры, был слишком силен для этой женщины.

— Еще одно убийство! — задыхаясь, воскликнул хозяин дома и схватился за дверной косяк.

Мне на секунду показалось, что он тоже может упасть в обморок.

— И еще одна игральная карта, — заметил Шерлок Холмс. — Я предлагаю отправить слугу за местными властями.

Когда Дороти Праути наконец пришла в себя, она со слезами на глазах и дрожью в голосе рассказала нам следующее:

— Я… Она тоже собиралась ехать на прогулку и догнать нас. Н-на ней уже был костюм для верховой езды. Поскольку она к нам не присоединилась, я вернулась в дом, беспокоясь, что ей могло стать плохо. И нашла ее в таком виде. Кто мог совершить это зверство?

Когда приехал местный констебль, он задал тот же вопрос. Приехавшие позже полицейские из Скотланд-Ярда предложили обыскать все поместье. Была вероятность того, что сбежавший преступник скрывается где-то на территории. Холмс не принимал участия в поисках.

— Это пустая трата времени, Ватсон. Если этот беглец — убийца, зачем ему оставлять игральные карты в руках своих жертв? Нет, здесь мы имеем дело с чем-то более зловещим.

— В этой тихой сельской местности?

— Я уже говорил о том, что эти безобразные аллеи в Лондоне — ничто по сравнению с сельскими красотами. Но в городе машина правосудия действует быстрее. Здесь же даже дьявольская жестокость может остаться безнаказанной.

Конечно, относительно сбежавшего преступника Холмс был прав. Никаких следов его пребывания не обнаружили ни в доме, ни в парке. Было установлено, что нож принесен из кухни, но его мог взять кто угодно. И Агнес Бакстер вполне могла быть убита еще до того, как все гости уехали на прогулку. Особенно была расстроена жена сэра Патрика Элизабет, ведь прием, похоже, был испорчен. Доктор Праути и его жена уехали с телом Агнес, чтобы произвести необходимые приготовления к похоронам. Я думал, что и другие тоже уедут, но Элизабет очень просила актрису и ее агента остаться.

Ужин тем вечером прошел в мрачной атмосфере. Шестеро из нас пытались говорить на другие темы, но Мадлен Оукс все равно перевела разговор на убийства.

— Уже два за шесть дней, — сказала она. — Мистер Холмс и доктор Ватсон вне подозрений, ведь их здесь не было, когда убили Райнбека, но остальные четверо из нас под подозрением.

— Это абсурд! — воскликнул сэр Патрик. — Зачем мне убивать издателя своей книги? А эту бедную молодую женщину? Зачем это любому из нас, если уж на то пошло?

— Что означают эти игральные карты? — спросил Максвел Парк. — Десятка и валет пик!

События в поместье Стейси действительно были непонятными, и я видел, что Холмс очень обеспокоен.

— Боюсь, что убийства не закончились, — признался он мне, когда мы поднялись в нашу комнату. — В этом есть какая-то закономерность, которая еще проявит себя.

— Тогда нам всем грозит опасность.

— Вы брали с собой револьвер, Ватсон?

— Он в моей сумке.

— Хорошо! Он может нам понадобиться еще до окончания ночи.

Я достал его и убедился, что он заряжен, а затем положил на столик между нашими кроватями.

Никто из нас не стал переодеваться ко сну, но что касается меня, то я сразу же крепко уснул. Я думаю, что Холмс тоже спал, когда на рассвете нас разбудили чьи-то крики и громкое рычание льва.

— Быстрее, Ватсон, ваш револьвер! Я и подумать не мог о животных!

Мы поспешили вниз, некоторые из обитателей дома уже появились в дверях своих комнат, разбуженные криками. Холмс первым выскочил из дома и направился к клеткам, которые мы осматривали накануне. Когда мы добежали до клетки со львом и снова услышали гневное рычание дикого зверя, Холмс выхватил револьвер у меня из рук и просунул его между прутьями. Лев отвлекся от своего жуткого занятия, и, так как уже начало светать, мы смогли разглядеть безжизненную и окровавленную фигуру Хаскина. Холмс сделал три выстрела, тщательно целясь в голову зверя, и лев упал.

Он потянул дверь клетки, но она была заперта снаружи на висячий замок. К этому времени к нам уже присоединились сэр Патрик со своей женой, актриса, ее агент и слуги, которые стояли позади всех.

— Где ключ от этого замка? — требовательно спросил Холмс.

— В кухне есть запасной, — сказал сэр Патрик и послал за ключом слугу.

Все были в пижамах и халатах, сэр Патрик сильно хромал без своей специальной обуви.

Через минуту ключ был у нас, и Холмс первым вошел в клетку, держа револьвер наготове. Я вошел вслед за ним, подошел к телу, перевернул его и увидел, что лицо обезображено до неузнаваемости. А Холмс нашел под телом игральную карту — пиковую даму.

Местная полиция и парни из Скотланд-Ярда через несколько часов вновь прибыли на место преступления. Воскресное утро началось с третьего убийства, и даже самого хозяина дома трясло, когда он разговаривал с представителем власти. Элизабет сидела рядом с ним, сжимая его руку.

Ведущий расследование полицейский раскрыл свой блокнот.

— Я так понимаю, покойный был вашим работником. Не могли бы вы назвать его полное имя и должность?

Сэр Патрик облизнул губы, его лицо было пепельного цвета.

— Его звали Хаскин Цен. Он был немецким цыганом, который отлично ладил с дикими животными. Он сопровождал меня в поездках по Африке, а поскольку у меня больная нога, многих зверей фактически поймал он. Он был прекрасным работником. Холост, около тридцати пяти лет. Он жил здесь, в нашем доме.

— Мог это быть несчастный случай? Он ведь был в своей обычной рабочей одежде.

Тут заговорил Холмс:

— Клетка была заперта на висячий замок снаружи. Похоже, он был без сознания, когда его заперли в клетке со львом.

— Он не вошел бы в клетку до рассвета, — согласился сэр Патрик. — Это было убийство.

Холмс кивнул.

— Когда мы перевернули тело в надежде, что он еще жив, обнаружили еще одну игральную карту.

Полицейский, которого звали Веганд, кивнул.

— Десятка, валет и дама пик, мистер Холмс. О чем это нам говорит?

— О том, что будут еще убийства, если не положить этому конец.

Элизабет Уайт, казалось, была потрясена.

— Но что бы это могло значить? Почему пиковый валет был у убитой женщины, а дама пик у мужчины? Это что же, следующим будет король?

— Король зверей, — предположил сэр Патрик. — Но мой лев мертв.

Когда все немного успокоились, повар подал легкий завтрак. Покончив с завтраком, я заметил, что Холмс изучает расписание поездов на Лондон. Закрытая повозка приехала за телом последней жертвы, и когда сыщик это увидел, то выбежал наружу. Сгорая от любопытства, я выскочил за ним.

— Что такое, Холмс?

Он склонился над телом Хаскина, осматривая его ремень и обувь.

— Интересно! — сказал он. — Все в порядке, теперь можете его забирать.

Он выпрямился и улыбнулся мне.

— Я думаю, мы должны вернуться в Лондон, Ватсон, ближайшим же поездом.

— Вы отказываетесь вести расследование?

— Просто пытаюсь подойти к этому делу с другой стороны.

Мы снова вошли в дом, и Холмс объяснил сэру Патрику, что будет продолжать расследование в Лондоне. Он обратился к полицейскому:

— Сержант Веганд, у нас есть только сорок пять минут, чтобы успеть на следующий поезд. Если вы собираетесь уезжать, не могли бы вы подвезти нас до станции?

Сэр Патрик возразил:

— Мой дворецкий мог бы вас подвезти.

— Нет, нет — нам с сержантом по пути.

Веганд поворчал немного, но Холмс сказал ему что-то тихо, и тот согласился. Мы быстро собрали свои вещи и попрощались со всеми. Актриса Мадлен Оукс, казалось, сожалела по поводу моего отъезда, и я пообещал, что обязательно встречусь с ней на открытии сезона в Лондоне.

По дороге на станцию Рединг мне пришла в голову одна мысль:

— Доктор Праути с женой уехали вчера. Может быть такое, что один из них вернулся и убил Хаскина?

— Все возможно, Ватсон. Давайте посмотрим, что мы найдем по прибытии.

Мы приехали на станцию за минуту до отправления. Так как у нас уже были обратные билеты, мы поспешили на платформу. Я был немного удивлен тем, что сержант Веганд идет с нами, и мне не терпелось узнать, что же Холмс ему сказал.

Мы все трое зашли в вагон, а потом пошли по составу к вагонам второго класса. Холмс быстро шагал по проходам, глядя прямо перед собой, и только когда мы проходили через второй вагон, он вдруг резко перегнулся через свободное место и схватил небритого мужчину в грязной одежде, смотревшего в окно.

— Вот, сержант! — воскликнул Холмс. — Арестуйте этого человека! Он и есть тот тройной убийца, которого вы ищете!

Полицейский застыл от удивления.

— Боже мой! Это сбежавший заключенный?

— Нет, нет. Позвольте представить вам мистера Хаскина Цена, воскресшего из мертвых, но не менее из-за этого опасного.

Мы вернулись в поместье Стейси, так как Холмс считал, что его обитатели вправе получить объяснения. Мы снова сидели в библиотеке с сэром Патриком и его женой. Все остальные гости разъехались вскоре после нас, возможно, опасаясь новых проявлений насилия. Но Холмс заверил, что больше ничего подобного не произойдет.

— Не могу поверить, что Хаскин сделал это! — сказала Элизабет Уайт. — Что его побудило?

— Его изначальной целью было только убийство издателя, Оскара Райнбека. Вы рассказывали мне, сэр Патрик, что Райнбек посоветовал вам расширить территорию вашего зоопарка, нанять специалистов и открыть его для публики. Хаскин боялся, что у него могут забрать его любимых животных, и, охваченный гневом, он ударил Райнбека кочергой, нанеся смертельную рану.

— А игральные карты и другие убийства? — недоумевал сэр Патрик.

Холмс откинулся на спинку кресла и вынул изо рта свою трубку.

— Игральные карты нужны были просто, чтобы сбить нас с толку, только и всего. Я долгое время не мог понять главной подсказки — ее можно даже назвать ключом к разгадке. Кровавый след показал, что первая жертва, Райнбек, сам дотянулся до карточного стола и использовал последние мгновения своей жизни, чтобы вытянуть десятку пик, возможно, как намек на имя убийцы. Но проанализировав следующие убийства, я сделал вывод, что они совершены при абсолютно разных обстоятельствах. Агнес Бакстер получила ножевое ранение в грудь в своей комнате и умерла мгновенно. Третья жертва скончалась в запертой клетке льва. Естественно, что ни один из них не был в состоянии выбирать игральные карты в последние секунды своей жизни.

— Конечно нет! — согласился сэр Патрик. — Их подкладывал убийца!

— Очевидно. И все же первая карта, та десятка пик, была выбрана жертвой. Об этом нам поведал кровавый след. Вывод? После той первой, настоящей подсказки убийца оставлял другие карты в некой последовательности, чтобы запутать нас. Вместо того чтобы сосредоточиться на первой подсказке — десятке пик, — мы заглядывали вперед, гадая, где же произойдут следующие убийства и выстраивая схему, которой не существовало.

— Что же означала пиковая десятка? — поинтересовалась Элизабет.

— Пика была просто первой попавшейся жертве. Важно, что это была именно десятка. Немец Райнбек пытался сказать нам, что имя убийцы — Хаскин Цен, ведь цен — это число десять на немецком!

— Ну конечно! — сэр Патрик хлопнул себя по колену ладонью. — Боюсь, я позабыл свой немецкий, который учил в школе.

— Но Агнес Бакстер не забыла. Она заподозрила его, возможно, угрожала ему, и ей тоже пришлось умереть. На этот раз сделать это Хаскину было сложнее. Мое присутствие, как я думаю, заставило его поволноваться. А вчера вечером решение пришло само собой, можно сказать из ниоткуда. Сбежавший заключенный, которого разыскивала полиция, появился в вашем зоопарке — возможно, пытался украсть еду у животных. Хаскин столкнулся с ним и сразу отметил, что этот человек такой же комплекции, роста, что и он, даже цвет волос у них похож. Это была возможность скрыться. Поэтому, когда преступник потерял сознание от удара, Хаскин спрятал его на какое-то время и изуродовал его лицо, как я думаю, острыми садовыми ножницами. Затем он переодел его в свою одежду и затолкал тело в клетку со львом, подбросив соответствующую карту. Боюсь, я поспешил убить льва — в этой смерти он был не виновен.

— Как вы узнали, что Хаскин будет в лондонском поезде?

— Он не мог позволить себе оставаться в этой местности, где его могли узнать, а согласно расписанию следующий поезд в Лондон отправлялся в воскресенье. Я знал, что он не мог успеть на предыдущий поезд, потому что ему пришлось всю дорогу до станции идти пешком.

— Вы были уверены в том, что это тело принадлежало не Хаскину Цену?

Холмс кивнул.

— Когда я впервые услышал его фамилию, я почти все понял. Я осмотрел тело, особенно ремень и обувь, и нашел подтверждения. Ремень был застегнут на одну дырочку туже, чем его обычно носили, а туфли были немного велики. Этих фактов мне было достаточно.

На следующей неделе в клубе «Диоген» я впервые познакомился со старшим братом Шерлока Майкрофтом. В начале разговора Майкрофт расспросил меня о случае в поместье.

— Это, конечно, был Адамс?

— Да, это был Адамс, — подтвердил Шерлок. — Это было ясно с самого начала.

Позже, когда мы остались одни, я спросил Шерлока, зачем он сказал Майкрофту, что убийцей оказался беглый преступник.

Шерлок Холмс слегка улыбнулся.

— Это просто небольшое соперничество между братьями, Ватсон. Он узнает правду достаточно скоро и поймет, что на этот раз ошибся.

Шествие калек (Необычайное дело об алюминиевых костылях)

«Уильям Л. де Андре» (приписывается Микки Спиллейну)

Я решил оставить все заголовки, придуманные авторами, даже если мистеру Р. они не нравились. Во вступительной статье его журнала говорится: «Если не учитывать ужасного названия, в первоначальной версии рассказ о „необычайном деле об алюминиевых костылях“ просто великолепен!» Предполагаемым автором «Шествия качек» может быть Микки Спиллейн (1918–2006), автор книг «Суд — это я», «Мой револьвер быстр» и других жестоких триллеров о Майке Хаммере. Однако получить комментарий мистера Спимейна не удалось. — Дж. А. Ф.

I

Тело Ватсона представляло собой кровавое месиво.

Это было так ужасно, что когда я вошел в операционную, где три его собрата лихорадочно трудились над ним, пытаясь остановить кровотечение и соединить кости, я невольно снял свою охотничью шляпу, словно над покойником.

Я с раздражением отогнал эту мысль и повернулся к своему брату Майкрофту.

— Я нашел твою записку, — сказал я.

Она была в квартире, которую мы когда-то снимали с Ватсоном на Бейкер-стрит, 221 — Б. Я вернулся после трехдневной погони за фальшивомонетчиками и нашел написанную мелким, но очень аккуратным почерком записку моего старшего брата; она была пришпилена к стене напротив моего любимого кресла ножом, который обычно охраняет мою корреспонденцию на каминной полке.

Глядя сейчас на бедного Ватсона, я подумывал о лучшем применении ножа.

— Я знал, что ты найдешь ее, — сказал Майкрофт.

Он почти не шевелил губами, но его подбородки все равно тряслись. Когда мы были детьми, Майкрофту, который был на семь лет старше меня, поручили заняться моим воспитанием. Это был один из тех случаев, когда родители были слишком заняты, а в обязанности гувернантки не входило повышение моего интеллектуального уровня.

Майкрофт обучил меня кодексу английского джентльмена, первый пункт которого гласил: «Никогда не проявляй своих чувств». Это был трудный урок, но я его отлично усвоил. Он сослужил мне хорошую службу в карьере частного сыщика. Я уверен, что моему брату в его карьере он пригодился не меньше, ведь ему часто приходилось урегулировать сложные ситуации в государстве.

Конечно, на нынешнем этапе жизни узнать это невозможно. Теперь мы взрослые люди. Мы не говорим о наших эмоциях, по крайней мере, друг с другом.

Но у этого кодекса есть своя цена. Вы учитесь прятать свои эмоции, но не избавляться от них. Они свойственны мне, так же как и любому другому человеку, они накапливаются, как пар в двигателе, поднимаясь все выше и выше, и кажется, что клапан вот-вот снесет, а ты нажимаешь на него чуть сильнее, и его не сносит.

Сегодня я давил на клапан изо всех сил и чувствовал, как меня распирает изнутри.

— Что произошло? — спросил я.

У Майкрофта был кислый вид. Он, должно быть, тоже давил на свой эмоциональный клапан, но так как он был мужчиной крупным, то и давить ему приходилось намного сильнее.

— Трудно сказать, — ответил Майкрофт, — На первый взгляд все понятно. На него напали спереди, затем жестоко избили неизвестным предметом.

— Судя по ранам, нападавший — правша.

В моей голове промелькнули обрывки моей монографии «Закрытые травмы и рваные раны, полученные от жестокого избиения тупыми предметами», когда я отодвинул локтем отходившего от стола врача, достал из кармана лупу и приступил к детальному осмотру.

— Очень похоже на следы крикетной биты, но более тяжелой и твердой, чем ясеневая. Или человек, размахивавший ею, — настоящий великан.

— Тогда было бы меньше ударов по ногам и больше по верхней части туловища.

— Правильно, — сказал я. — И Ватсон был бы мертв.

Я отошел в сторону, уступив место врачу, вернувшемуся с пузырьком морфия. Это был хороший знак — ведь трупу не вводят обезболивающее.

Я спросил у державшего пузырек врача, какие шансы у Ватсона.

— Не могу сказать ничего определенного, — ответил тот. — Избиение было очень жестоким; большинство людей, которых я видел в таком состоянии, были бы уже мертвы. Но у вашего друга Ватсона сердце как у льва, да и телосложение крепкое.

Может быть, все обойдется. А может быть, он впадет в кому, из которой никогда не выйдет. Все в руках Божьих. Один раз ему уже повезло — они бросили его недалеко от нашего хирургического отделения, как раз напротив клуба «Диоген».

— Клуб «Диоген», — эхом отозвался я.

Мы с Майкрофтом обменялись взглядами, он посмотрел на меня так, словно хотел сказать, что объяснит все в более подходящее время. Он был членом клуба «Диоген».

Вдруг оперируемый застонал.

— Ватсон! — окликнул я его.

Голос Ватсона был едва слышен, каждый звук давался ему с трудом.

— Холмс, — сказал он. — Это вы, Холмс?

Я взял его за руку. Он улыбнулся мне.

— Пытался немного поработать детективом… хромой… не следовало пытаться сделать так много… хотел произвести на вас впечатление… хромой, все хромые в одном месте… я должен сказать вам… барабанные… Барабанные палочки…

Как задиристый бульдог, попавший в яму, Ватсон снова и снова прилагал все усилия, чтобы подняться, но доктор так сильно замотал головой, что у него чуть глазные яблоки не вылетели. Я взял Ватсона за плечи и уложил его на стол.

— Тихо, старина, — сказал я ему. — И не беспокойтесь ни о чем. Вас избили, но вы не хромой.

— Нет, нет… не я… все, все хромые… должен узнать…

— С вами все будет хорошо, Ватсон, я уверен в этом. Вам нужно отдохнуть. А пока вы будете отдыхать, позвольте мне рассказать вам, что будет дальше. Я выясню, кто поступил так с вами, и обещаю, они заплатят за это — в соответствии с законом или иным образом.

Мне показалось, что я почувствовал, как он сжал мою руку.

— Простите, Холмс… я все испортил…

— Перестаньте нести вздор, — сказал я. — Послушайте, я не только найду того, кто это сделал с вами, я все это запишу в ваш дневник, так что вы ничего не пропустите.

Он еще раз сжал мою руку. Затем морфий начал действовать, он вздохнул и погрузился в глубокий сон.

II

Единственное место в клубе «Диоген», где можно было без помех поговорить, — это комната для посетителей. Майкрофт подал знак официанту принести нам туда бренди с содовой. Я налил себе немного янтарной жидкости, добавил из сифона газированной воды и сделал большой глоток. Я почувствовал, как теплая струйка стекает в мой желудок, но она не смогла растопить холод внутри меня.

— Миссис Ватсон сообщили? Она поехала в деревню навестить родственников. В Камберленд, насколько я знаю.

— Да, мне говорил помощник Ватсона. Все под контролем, насколько это возможно в нынешней ситуации.

— Расскажи мне все.

— Полагаю, что в какой-то степени это моя вина. В Министерстве обороны скандал — украдены схемы передвижения войск и чертежи некоторых технических новинок; более конкретной информации дать не могу. Документы уже возвращены, а иностранный шпион, который купил их, арестован. Но мы не смогли найти вора. Он получил сорок тысяч фунтов и, должно быть, планирует тайно вывезти их, а заодно и себя, из страны.

— Иностранный шпион назвал его имя?

— Он сказал, что видел только переодетого мужчину.

— В кого переодетого?

— Мужчина, с которым встречался иностранный шпион, всегда маскировался под сильно перебинтованного хромого.

— Ватсон в бреду твердил что-то о хромых. Майкрофт, только не говори, что, пока меня не было, ты отправил Ватсона ловить этого шпиона.

— Шерлок, ты меня обижаешь. Я безмерно восхищаюсь Ватсоном как твоим другом, как врачом, как энергичным человеком, даже как автором сенсационных рассказов о твоих приключениях. Но только болван отправил бы его одного на подобное секретное задание.

— Ну, ты не болван.

— Спасибо, — сказал брат.

Он незаметно просунул одну руку под свой жилет, как будто хотел почесать свой огромный живот. Затем вынул руку, держа в ней какой-то листок. Он ничего не сказал при этом, поэтому я тоже промолчал.

— Я всего лишь сказал, что мне нужна твоя помощь в расследовании дела о контрабанде, и попросил при случае передать тебе, чтоб ты позвонил мне в любое время дня и ночи.

— Как Ватсон это воспринял?

Брат поджал губы.

— Как обычно — страстно захотел вместе с тобой приступить к расследованию, даже не зная, что это будет за расследование. Но вот что занятно. В какой-то момент он спросил: «Контрабанда? Я не думал об этом, но, наверное, этим все и объясняется».

— Это так на него похоже! — сказал я. — Ватсон всегда ищет тайну или опасность даже там, где их нет.

— Здесь они были, — сказал Майкрофт.

— Ты считаешь, что Ватсон случайно столкнулся с проблемой вашего министерства?

— Думаю, да, Шерлок. Это чудовищное совпадение; вряд ли существуют две группировки контрабандистов, использующие перебинтованных калек.

— Мне кажется, что повязки отлично подходят для того, чтобы спрятать в них бриллианты, золотые монеты и другие нетяжелые драгоценности. Ладно, сегодня тебе везет.

— Почему это?

— Потому что мне кажется, что ваши правительственные секреты и то, что случилось с Ватсоном, взаимосвязано. Если бы это было не так, то на меня бы напали тоже, и я сейчас не разговаривал бы с тобой.

— Я всегда стараюсь все предусмотреть. Кроме того…

— Кроме того, ты не показал мне клочок бумаги, который достал из-под жилета.

Майкрофт одарил меня одной из своих редких улыбок.

— Думаю, это удовлетворит твое любопытство.

Я взял листок и прочитал:

«Майкрофт Холмс — скажите своему брату не вмешиваться, иначе его тело будет следующим».

Я поднес листок к свету.

— Здесь сохранилась большая часть водяного знака. Мне необходимо свериться с моей картотекой.

— Всему свое время.

Я еще сильнее надавил на клапан.

— Ватсон лежит без сознания. Может, он вообще никогда не придет в себя. Много времени, брат, упущено. Мне необходимо изучить этот водяной знак, и мне нужны детали: что именно было украдено, для кого и зачем.

— Может, сначала займемся деталями? Замминистра ожидает нас в своем кабинете.

III

— Алюминиум, мистер Холмс. Или, как предпочитают его называть американцы, алюминий. Вам знаком этот материал?

— Я изучал химию и читаю «Таймс», — сказал я ему.

Именно из «Таймс» я и узнал об этом заместителе министра. Ему прочили великое будущее, может быть, даже за пределами дома номер десять.[25] Я знал и его особую примету — белые бакенбарды, а впрочем, о них всем было известно. Сэр Карл Берин-Гротин был одной из восходящих звезд империи.

Но, восходящая звезда он или нет, если он не сможет пролить свет на то, что произошло с Ватсоном, я не собирался тратить на него время.

Чтобы не затягивать процесс, я рассказал ему то, что знал об алюминии.

— Это химический элемент, серебристо-белый металл. Он прочный, легкий, эластичный, тягучий, поддающийся обработке и отличный проводник электричества. Он также один из самых дорогих материалов на Земле. Американцы скупили большую часть всех запасов алюминия в мире, чтобы воздвигнуть мемориал Вашингтона. Это составляет треть стоимости всей конструкции, я полагаю.

— Все это хорошо, — произнес заместитель министра. — Но министерство не интересует стоимость металла. Вернее, мы пытаемся снизить его цену, естественно.

Он указал на меня пальцем — грубая привычка, особенно если пальцы такие уродливые, как у него, — толстые, почти шарообразные на концах, а ногти немного загнутые, как когти у животного.

— Видите ли, мистер Холмс, — продолжал он, — алюминий не потому такой дорогой, что его не хватает, в министерстве химической промышленности мне сказали, что на самом деле он является одним из самых распространенных элементов в земной коре нашей планеты. Проблема в том, что он содержится в бокситах, алюминиевой руде, и для того, чтобы выплавить его обычными методами и получить в чистом виде, нужна практически невозможная температура.

— Я так полагаю, что украли как раз описание нетрадиционного метода его извлечения. Схема дислокации войск — только дымовая завеса.

— Да. В такие критические моменты неизбежно распространяются слухи. Не каждый может осознать значимость электропечи для выплавки алюминия, создание которой раньше считалось невозможным. Пусть они думают о дислокации войск. Это кажется более… опасным, в некотором роде.

— Отлично, — сказал я. — Чертежи электропечи для выплавки алюминия были украдены. Майкрофт говорит, что они возвращены. Очевидно, чертежи достаточно просты, чтобы человек мог держать их в голове.

— Человек с тренированной памятью, — уточнил сэр Карл. — Или у него было достаточно времени для их изучения. Мы не можем быть уверены, что у того, кого мы разыскиваем, не было возможности скопировать чертежи. В них может быть заинтересована не одна страна. Дешевый алюминий позволит сделать гигантский прорыв. Броню для солдат. Самолеты. Боже мой, из него можно даже сделать тонкие листы, изготовить емкости и хранить в них продукты!

— Если не учитывать… несчастье, постигшее Ватсона, откуда вы знаете, что наш человек все еще остается в стране?

Сэр Карл почесал узнаваемые всеми бакенбарды своими необычными когтями-ногтями. Тем самым он дал мне понять, что человек все еще здесь. Он явно не хотел снять возрастающую неловкость.

— У нас есть источники, мистер Холмс. В определенных кругах за границей испытывали бы эйфорию, и это невозможно было бы скрыть. Наш человек все еще в Англии. Вопрос в том, сможете ли вы задержать его прежде, чем он покинет страну?

Я надел на свое лицо каменную маску.

— Рассчитываю на это, — сказал я. — Единственное место, куда он сможет отправиться из Англии, — это ад.

IV

Она была брюнеткой, высокой и невозмутимой, с вызывающей, почти оскорбительной улыбкой. Ватсон считает, что у меня иммунитет к женщинам, и я не разубеждаю его, потому что это бесполезно. Но у Лизабет Паркинс было такое тело, которое разрушает любой иммунитет, и она одевалась так, чтобы подчеркнуть все его изгибы; шерстяная ткань плотно облегала его, беззастенчиво выставляя напоказ стройные ножки.

— Так непривычно встретить женщину в офисе судовой компании! — сказал я.

— Я необычная женщина, — отозвалась она. — Что вас привело сюда, мистер Холмс?

Привел меня туда водяной знак на листе бумаги и дневник Ватсона, но ей ни к чему было это знать. Из записей Ватсона мне стало известно, что у него было несколько дел, из-за которых он последние несколько недель приходил на причал, а по знаку я понял, что бумага принадлежала «Транс-глобал лайн», одному из самых больших современных грузоотправителей.

— Обычное расследование, — соврал я. — Какие корабли стоят в лондонском порту прямо сейчас?

Она облизнула свои красные губы. Вдруг в комнате стало жарко, а в моих ушах раздался звон.

— Для чего вам это знать, мистер Холмс?

Она продолжала улыбаться, но на лбу у нее заблестели капельки пота.

— Ну же, мисс Паркинс! Я мог бы это узнать за секунду из любой газеты в разделе о грузоперевозках. Я тороплюсь.

— Ну, если вы торопитесь… Сейчас на погрузке только одно судно — «Перуславия», завтра оно отправляется в Гамбург. Еще не слишком поздно оформить груз. Вы можете увидеть судно, если хотите. Шестьдесят первый пирс.

Я поблагодарил ее и направился к выходу.

— Приходите еще, мистер Холмс. Когда у вас будет больше времени.

Я нашел удобное место для наблюдения за трапом «Перуславии». Примерно через двадцать минут по нему поднялся первый перебинтованный калека, а в течение следующих трех часов с пятидесятиминутными интервалами поднялись другие. Обычно такой факт остается незамеченным, но он врезается в твою память, если ситуация повторяется. Я оценил терпение Ватсона. Трижды посетив порт, Ватсон, должно быть, видел пятерых так называемых калек, поднимавшихся на корабль. Замечательный маскарад! Им дают костыль, накладывают повязку с каким-нибудь дорогим товаром, отправляют по трапу на корабль, где снимают повязки, после чего они сходят с корабля под видом обычных моряков.

Рассчитав время появления следующего калеки, я подошел к подножию трапа.

— Послушайте! — окликнул я его. — Разрешите вам помочь.

Он взглянул на меня и кинулся бежать. Как для хромого, он передвигался довольно быстро. В дальней части причала он забегал в одни двери и выбегал из других. Возможно, я бы его никогда не поймал, если бы ему хватило ума выбросить костыль. Он ему точно был не нужен, но калека продолжал его держать. Костыль замедлял движение, мешал ему проходить через дверные проемы. Наконец я настиг его в тупике. Он, как крыса, приготовился к драке.

Калека держал костыль как оружие. Все бы ничего, если бы у меня была трость, но у меня ее не было. Я позволил ему как следует замахнуться, наклонился и сильно ударил его прямо в лицо, почувствовав, как хрустнули кости его носа, при этом красные брызги полетели во все стороны. Когда он упал и отключился, я вгляделся в него. Обычный бандит, совершенно мне не знакомый. Затем я размотал повязки на его руках, ногах и голове. Под ними не было травм, но я этого и ожидал.

Но в них не было и ничего ценного!

Не обнаружил я даже ломаного гроша. Красивая логическая конструкция развалилась. Никакой контрабанды в этих повязках не было, так к чему весь этот парад калек? Мне необходимо было попасть на корабль.

Место было достаточно пустынным, чтобы я мог осуществить задуманное. Я снял шляпу, пальто, жилет и галстук и обмотался повязками! Провел руками по закопченным стенам и измазал лицо. Затем я взял в руки костыль и направился к кораблю. Самым сложным оказалось идти, опираясь на него. Он был слишком коротким, и почему-то весил меньше, чем следовало.

Я не забывал хромать и систематически это делал. По-видимому, как раз в этом была ошибка Ватсона, и именно тем, что не хромал, он привлек к себе внимание. Он, может, замечательный врач, но не сыщик. И он самый лучший друг, какой только может быть у человека.

Гнев снова начал закипать во мне, но сейчас крайне важно было сохранять самоконтроль, а сделать это было непросто, потому что… я неожиданно все понял. Зачем нужны бинты, из-за чего жара и гул — все.

Теперь я мог бы пойти к Майкрофту, мог бы пойти к Лестрейду в Скотланд-Ярд. Но это было сугубо личное, и я хотел все сделать сам. Продолжая хромать, я изменил направление и двинулся к офису «Транс-глобал лайн». Я зашел в пустой офис. Здесь было очень жарко. Лизабет Паркинс вошла в офис, застегивая верхние пуговицы своего платья.

Ее красивое лицо исказилось от злости.

— Что вы снова здесь делаете в этом… Фред! Нигель!

Два калеки вышли из соседней комнаты. У одного из них в руке было оружие, правда, направленное вниз. Я не дал ему времени пожалеть о своей ошибке. Я вытащил из кармана револьвер и выстрелил. Он упал на пол. Его друг не знал, что делать: то ли обрушить на меня свой костыль, то ли хвататься за оружие. Через секунду я приставил пистолет к его глазу, и ему уже не нужно было принимать решение.

Я взял костыль, такой же легкий, как и мой. Потом заставил Лизабет и калеку перейти в заднюю комнату. Там стоял тигель, наполненный раскаленной бело-золотистой жидкостью, похожей на солнце.

— Понятно, — сказал я. — Вы хотели не просто продать секрет, вы планировали представить действующую модель. Как вы собирались протащить это на борт?

— Назвав это частями механизма. Даже если бы на таможне открыли коробку, это бы так и выглядело. — Лицо Лизабет было потрясающим при этом неземном свечении. — Что теперь, мистер Холмс? — робко спросила она.

— Все кончено, — сказал я.

— Необязательно. Если кое-кто собирался разбогатеть на этой технологии, то почему это не можем быть мы? — Кто, кроме вас и меня?

— Только вы и я. Мы можем разделить деньги и… многое, многое другое.

Предательство может носить маску красоты, и ее маска была изящной. Кто-нибудь менее опытный мог ей поверить. Но не я. Гул, который я слышал раньше, исходил от электрического генератора, чья энергия превращалась в тепловую. Груда металла на полу была алюминием.

— Не оскорбляйте нашу разведку, мисс Паркинс. Вы не могли все это организовать сами. Электричество, печь для выплавки, шаблон, скомпонованные куски натурального шпона. Этим занималась целая организация. Все было спланировано еще до того, как украли секретные чертежи. Превосходный план! Вы ничего не переносили в повязках. Они были нужны для отвода глаз. Вы тайно переправляли костыли. На борт корабля проносились алюминиевые костыли, каждый стоимостью от пятисот до тысячи фунтов, покрытые шпоном. Ватсон разгадал секрет, и несколько ваших калек избили его этими костылями. Деревянное покрытие сбило нас с толку и не позволило определить, чем были нанесены удары. Вы заплатите за это, моя дорогая. Вы состаритесь и станете уродливой за годы, проведенные в тюрьме.

Что-то было не так. Она не сильно испугалась. В ее позе и выражении лица ощущалось самодовольство профессионального игрока, уверенного в благополучном исходе игры. Теперь я знал все, что мне было нужно.

— Спасибо, — сказал я ей. — Я уже знаю, кто…

И тут резко открылась дверь, и мужчина с пистолетом в руке начал усеивать все пулями. Я быстро пригнулся, не желая рисковать своей жизнью, но успел заметить, как Нигель (или Фред) развернулся, намереваясь уйти. Паркинс сделала большую ошибку. Она побежала за ним, крича: «Дорогой!»

«Дорогой» выстрелил в нее и исчез в дверном проеме. Она крутнулась и упала спиной на тигель.

Ее крик не был просто криком, вырвавшимся из горла женщины. Он как будто вырывался из глубины ее души. Ее охватил огонь, она корчилась и продолжала кричать. Я подбежал к ней и сбил языки пламени, но было уже слишком поздно.

— Вы сделали это ради… — я назвал имя.

Ее голос стал похож на карканье, он доносился из обугленного и покрывшегося волдырями месива, но это был все еще голос человека.

— Я… любила… его, — сказала она.

— Очевидно, он не разделял ваших чувств, — сказал я, но не думаю, что она была еще жива и услышала это. Я ушел. Мне было о чем доложить.

V

Около министерства меня ожидал посыльный, который вложил мне в руку записку, я дал ему на чай, но даже не потрудился взглянуть на нее.

Майкрофт встретил меня возле кабинета замминистра.

— Ну? — спросил он.

— Сейчас все узнаешь, — сказал я ему и вошел в кабинет без стука.

Замминистра почесывал свои бакенбарды.

— А, мистер Холмс, так скоро с результатами?

— И еще какими, господин заместитель министра! А вот и один из них.

Я подошел к нему, ухватился за его бакенбарды и дернул их изо всей силы.

Он вскрикнул, но не так громко, как если бы я дернул за его собственные волосы. Эти были искусственными, приклеенными к лицу.

— Я знал об этом, — сказал я. — По тому, как вы почесывали их. Человек, который годами носит бакенбарды, привыкает к ним. А вы сбрили их, чтобы можно было заниматься грязным бизнесом на причале и не быть узнанным, а потом приклеивали их каждый раз перед тем, как идти сюда.

Его раскрасневшееся лицо теперь выражало ненависть, ненависть порочного человека, который мог предать свою страну и получать удовольствие, наблюдая, как его люди превращают в месиво тело такого хорошего человека, как Ватсон.

Майкрофт стоял рядом со мной.

— Сэру Карлу легче всего было украсть чертежи, — сказал он.

— Конечно. Вы же присутствовали при избиении Ватсона до полусмерти, не так ли, сэр Карл?

— Вы, мелкие сошки, что вы можете мне сделать?

Мне хотелось рассмеяться, но внешне я оставался невозмутимым.

— Ответьте на мой вопрос. Вы же наблюдали? По крайней мере, Ватсон наверняка видел вас, потому что он говорил мне что-то о вас, то, чего я сразу не понял. Я предлагаю вам сделку, сэр. Вы отвечаете на мой вопрос, и я отвечу на ваши.

Он постучал своими необычными пальцами по столу.

— Очень хорошо. Да, я был там. Ваш друг умолял нас прекратить.

У меня все похолодело внутри.

— А вы?

— Вы ответите на мой вопрос?

— Истинный англичанин держит свое слово, — сказал я. — Вот что с вами произойдет. Об этом станет известно премьер-министру. Доложат королеве. Об этом узнает ваш непосредственный начальник. Это конец. Монархия едва ли избежит скандала, не так ли, Майкрофт?

— Естественно, мы просто не можем позволить убийце…

— Он будет наказан, — сказал я. — Он будет каждый день приходить в кабинет. Он никому не будет назначать встреч. Он не будет принимать решений, не будет выступать с речами. Он будет шелухой, ничем.

— И в то же время он будет ждать.

Я протянул руку, схватил барабанящие пальцы и сжал их.

— Ваши пальцы всегда были такими, сэр Карл? — спросил я и поднес их к его лицу. — Судя по вашему портрету на стене, не всегда.

Я отпустил его руку, и она упала на стол.

— Ватсон сказал мне: «…барабанные, барабанные палочки». Я предположил, что он бредит, но он очень хороший врач и не ошибся. Он говорил о вас.

Я снова схватил его руку.

— Это называется «барабанные палочки»,[26] и это внешнее проявление смертельной болезни сердца. Ватсон обращал мое внимание на статью о ней в «Ланцете».[27]

И наконец клапан взорвался и вся моя ненависть к предателю отразилась на моем лице и выразилась в голосе.

— Итак, вы каждый день будете уходить из позолоченной тюрьмы, чем и является ваш дом, в другую позолоченную тюрьму, то есть в ваш кабинет, и однажды, через год, возможно, через полгода, может быть, раньше, Провидение поднимет свой молот один раз, второй, разбивая ваше черное сердце, заставляя вас умолять о помиловании, и вы умрете, хватаясь пальцами за ковер и скуля.

Он начал скулить уже сейчас. Я отвернулся с отвращением и оставил его Майкрофту. За дверью я вспомнил о записке, которую мне принес посыльный. Я вынул ее из кармана и прочел.

Она была от врача. Ватсон пришел в сознание. С ним все будет хорошо.

Я выбежал на улицу и принялся ловить экипаж.

Слишком много Пятен (Второе пятно)

«Марвин Кей» (приписывается Рексу Стауту)

В отличие от других историй сборника «Новые заметки доктора Ватсона», наш завершающий выбор — это до сих пор запрещенная версия существующего рассказа о Холмсе. Ватсон дважды упоминает нерассказанное «дело второго пятна», но его записи противоречат не только друг другу, но и рассказу «Второе пятно», который в конце концов появился в декабрьском выпуске «Стренда» в 1904 году. Представьте себе, как разволновался мистер Р., когда, просматривая содержимое чемоданчика Ватсона, нашел малюсенькую тетрадь, исписанную почерком Холмса, где было описано дело, информацию о котором ему запретили разглашать вплоть до XX столетия! Рассказ «Слишком много пятен», вероятно, был написан Рексом Стаутом (1886–1975), автором «Бокала шампанского», «Черной горы», «Смерти Цезаря», «Слишком много клиентов», «Слишком много поваров», «Слишком много женщин», «Слишком много сыщиков» и других замечательных детективов о величайшем и, возможно, самом крупном (в буквальном смысле) потомке Шерлока Холмса Ниро Вульфе и его помощнике Арчи Гудвине. — Дж. А. Ф.

I

Бывает грязь, которую просто невозможно ничем прикрыть. Я понял это одним дождливым утром 1892 года. Еще даже не истекло время завтрака, а в моей комнате уже пряталась женщина. Мой брат весом сто пятнадцать килограммов сидел на диване и сердито смотрел на меня, потягивая пенистое пиво, которое он попросил миссис Хадсон принести ему в тот злополучный час.

Когда я пробормотал что-то о правилах этикета, он недовольно посмотрел на меня.

— Пивоварение, — убежденно сказал Майкрофт, — один из наиболее почитаемых обычаев цивилизованных людей.

— Пивоварение — бесспорно, но не распитие пива в десять часов утра.

Он сделал три маленьких глотка, вытер губы носовым платком и продолжил свои разглагольствования, как будто не слышал меня.

— Одним из самых древних артефактов считается рецепт месопотамского пива, высеченный на камне примерно семь тысяч лет назад. Пиво было в меню таких древних народов, как египтяне и шумеры.

Я пожал плечами:

— А шумеры не вкушали по одному глотку!

Он выводил пальцем маленькие круги на своем мощном бедре.

— Твои высказывания, Шерлок, бессодержательны, что нетипично для тебя. Умоляю, развлеки меня, предложив женщине из соседней комнаты присоединиться к нам.

Не успел я возразить, как он выкрикнул:

— Ну, разве я не умен? Воздух буквально пропитан запахом духов.

— Когда я выходил вчера вечером, то переодевался в женщину.

— А еще ты научился говорить разными голосами, да? Когда я вошел, — сказал он, махнув своей широкой рукой в сторону моей комнаты, — то отчетливо слышал чью-то тщетную попытку подавить кашель.

Поняв, что она разоблачена, появилась моя гостья. Пока мой брат пытался тяжело и манерно подняться на ноги, я невнятно представил их друг другу. Брови Майкрофта немного поднялись.

— Мадам, я наслышан о вас, — вежливо произнес он.

Скорее всего, так и было. Леди Хильда Трелони Хоуп, младшая дочь герцога Белминстера, по словам Ватсона — одна из красивейших женщин Лондона. И весьма изобретательная. И еще более неосмотрительная. Я встречался с ней дважды до этого. Первый раз — в то утро, когда Эдуард Лукас был найден зарезанным мадам Фурнэ, своей ревнивой женой-креолкой. Через три дня я встретился с ней во второй раз, как раз перед тем, как вернул украденный документ (и догадайтесь, кто его украл!) достопочтенному Трелони Хоупу, мужу леди Хильды и английскому министру по европейским делам.

Наша третья встреча, начавшаяся незадолго до того, как мой брат неожиданно ее прервал, достойна внимания так же, как и предыдущие.

В конце концов, все продолжали считать меня мертвым.

II

Если вы читали ватсоновскую версию этого дела, то вам уже известно, что моему преданному Босуэллу[28] пришлось утаить некоторые детали этой истории, а я собираюсь их обнародовать. Как я уже сказал, просто невозможно прикрыть такую грязь. Майкрофт сделал для этого все от него зависящее, но через несколько лет Лондон снова наполнился слухами. Ватсону дважды потребовалась его изворотливость, прежде чем «Стренд» наконец опубликовал сжатую версию этого дела под остроумно завуалированным названием «Второе пятно». Я упоминаю об этом для тех недалеких лиц, кто склонен считать моего друга старым глупым подтасовщиком. Ватсон вовсе не такой. Он так хорошо замел следы, что, прежде чем я начну объяснять, что же произошло на самом деле, мне придется сначала избавиться от домыслов Ватсона.

Все началось в 1886 году, когда британское правительство наняло меня, чтобы найти украденное письмо чрезвычайной важности. Это привело меня к раскрытию вышеупомянутой насильственной смерти Эдуарда Лукаса, международного шпиона, который хотел продать украденный документ. Во время расследования убийства инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда употребил словосочетание «второе пятно», которое сразу же подхватила пресса. Руководствуясь своей интуицией, некоторые проницательные журналисты начали расспрашивать меня и Ватсона. Обычно мы приветствовали такого рода огласку, но в Уайтхолле не допускали даже намеков на истинную причину моего участия в этом деле. Майкрофт предупредил, что мы должны держаться, что мы и делали, пока из вчерашних новостей не узнали о новом международном скандале, разгораюшемся в связи с этим делом.

Все должно было уже закончиться. Но через шесть лет, а за это время мир поверил, что я мертв, события, последствия которых мне удавалось до настоящего времени сдерживать, дали толчок новым слухам об убийстве Лукаса.

Чтобы пресечь распространение этих слухов, мой брат придумал одно ухищрение, с которым я, считавшийся умершим, вынужден был согласиться. По просьбе Майкрофта Ватсон, который больше не жил в доме 221-Б и который все еще верил в мою смерть, сочинил рассказ «Желтое лицо», фантастическое приключение, единственной целью которого было доказать, что в полудюжине случаев — включая «дело о втором пятне» — мои дедуктивные методы не срабатывали.

Но запятнавшей мою карьеру публикации в «Стренде» за февраль 1893 года так и не удалось погасить эту шумиху. Слухи не только возобновились, руководители газет (сейчас вы называете их редакторами) начали проявлять опасное любопытство. Майкрофт снова подговорил Ватсона; на этот раз мой летописец вставил противоречивую, на первый взгляд, ремарку в «Морской договор», который был напечатан в «Стренде» в ноябре того же года:

«„Второе пятно“ затрагивает интересы королевства и многих первых лиц, так что его еще несколько лет нельзя предавать широкой огласке. Однако еще ни в одном деле из всех, какими когда-либо занимался Холмс, так отчетливо не проявились его удивительные аналитические способности, и ни одно дело не производило такого глубокого впечатления на тех, с кем он тесно сотрудничал. Я почти дословно помню интервью, в нем он излагал правдивые факты этого дела, которыми занимались М. Дюбюк из парижской полиции и Фриц фон Вальдбаум, известный специалист из Гданьска, которые до этого потратили много сил на версии, оказавшиеся впоследствии ложными. До наступления нового столетия эта история не может быть рассказана в целях безопасности…»

В этом заявлении в основном все верно. Конечно, интересы страны требуют соблюдения секретности. «Интересы „многих первых лиц“» — это было преувеличением, призванным рассеять подозрения, потому что в деле фигурировали только две знатные фамилии.[29] Тем не менее покрывательство все же имело место.

То, как Ватсон охарактеризовал мои аналитические методы, — это, конечно же, вздор. Это дело не было закончено до 1892 года, когда Ватсон поверил в мою смерть. На самом деле Майкрофт заслуживает большей похвалы за решение этого дела, чем я.

Что касается той дословной передачи интервью о Дюбюке и фон Вальдбауме, читатели могут вполне логично предположить, что Ватсон тоже принимал участие в этом расследовании, но это не так. Большую часть фактов я открыл ему намного позже. Когда он в 1904 году подготовил сокращенный вариант рассказа, не было причины присовокуплять этот материал о пропавшем письме. Этот пробел раздражал многих читателей. В несколько сжатой форме я восстановил Дюбюка и фон Вальдбаума в настоящем повествовании.

До наступления нового столетия эта история не может быть рассказана в целях безопасности… На самом деле 1900-е приближались стремительно, и Ватсон таки не получил согласия на то, чтобы «тщательно оберегаемый отчет о том происшествии наконец был предложен вниманию общественности».

Ватсон рассказал ровно столько правды, сколько было позволено в 1904 году.

А вот остальная часть этой истории.

III

Я скрывался в доме 221-Б, который Майкрофт и моя хозяйка миссис Хадсон (единственные люди из не связанного с преступностью мира, кто знал, что я жив) подготовили для меня. Сторонники Мориарти преследовали меня, поэтому мне пришлось залечь на дно. Я завтракал, когда чьи-то шаги заставили меня схватить револьвер, лежавший рядом.

Услышав заранее оговоренный сигнал, который использовала миссис Хадсон, чтобы заявить о своем присутствии, я расслабился. Она вошла с озабоченным видом.

— Мистер Холмс, там внизу женщина, которая не собирается уходить. Она настаивает на встрече с вами.

— Но моя дорогая миссис Хадсон!

— Я говорила ей, — сказала она, подняв глаза в потолок, — все знают, что бедный мистер Холмс разбился вдребезги на дне водопада в Швейцарии, но она заявляет, что ей это лучше знать.

— В самом деле? Как она выглядит?

— Она настоящая леди, к тому же привлекательная. Вот ее визитная карточка.

Я строго посмотрел на нее.

— Зачем вы принесли ее мне? Теперь она догадается, что в доме кто-то есть.

— У меня не было выбора, сэр. Я настоятельно просила ее уйти, но она заявила, что если и уйдет, то прямо в редакцию газеты, где заявит о том, что вы живы.

Я внимательно посмотрел на карточку в моей руке.

— Леди Хильда Трелони Хоуп. Хм. Знакомое имя… может, даже зловещее.

Миссис Хадсон затаила дыхание.

— Зловещее, мистер Холмс?

Я приложил палец к губам, чтобы пресечь дальнейший разговор.

— Тс-с. Если мой слух меня не обманывает, миссис Хадсон, дама поднимается сюда. — Я повысил голос и взял револьвер. — Входите, мадам. Медленно.

Она с уверенным видом вошла в комнату и без всякого реверанса села спиной к окну, точно так же, как она сделала это, впервые прийдя в мой кабинет шесть лет назад. Она выглядела невозмутимой, и я признал, что даже равнодушный к женскому обаянию мужчина не мог не оценить леди Хильду Трелони Хоуп. Но лично я предпочитаю более широкий подбородок. Ее нежная кожа была залита румянцем, большие глаза сверкали. Воздух уже прогрелся, но она все равно завернулась в плащ и сидела в ореоле утреннего света, держа в руке, затянутой в перчатку, свернутую «Дейли газетт».

Когда я увидел газету, то вздрогнул. На той неделе лондонская пресса опубликовала детективный рассказ под названием «Человек с часами» о странном деле, которое не имело никакого отношения к «делу о втором пятне». Я упоминаю об этом, потому что несколько дней назад «Дейли газетт» опубликовала письмо некоего сыщика-дилетанта, который имел дерзость дать разгадку к остросюжетному рассказу и подписаться «Шерлок Холмс».

Я указал на газету:

— Так значит, это убедило вас в том, что я не умер?

Она кивнула.

— На самом деле это натолкнуло на мысль, что такая вероятность не исключена. Но если вы не хотите, чтобы вас разоблачили, зачем вы это написали?

— Я этого не писал. Вы же немного знаете о моих способностях. Неужели вы действительно поверили, что я мог написать такую несусветную чушь?

— Как бы то ни было, но это привело меня к вам.

— Да, — буркнул я. — Интересно, кто будет следующий.

Миссис Хадсон, которая в крайнем возбуждении наблюдала из окна за Бейкер-стрит, вдруг воскликнула:

— Мистер Холмс, я думаю, что могу ответить.

— Что? — Я подошел к окну, посмотрел вниз и увидел, что из экипажа выходит мужчина. — Боже мой! Что он здесь делает?!

— Это мой муж? — голос леди Хильды дрогнул.

— Это мой брат Майкрофт. Случилось что-то серьезное!

— Почему вы так думаете?

— Его жизнь — одна сплошная рутина. Он никуда не ходит, кроме как к себе домой на Пэлл-Мэлл, на службу в Уайтхолл и в клуб, где он бывает ежедневно с 16.45 до 19.40. Даже если падет гринвичская обсерватория, мир может выставлять свои часы по орбите планеты Майкрофт.

Моя посетительница шагнула к двери, но я предостерег ее:

— Если вы сейчас направитесь вниз, то обязательно столкнетесь с ним. Ожидайте в моей комнате. Для соблюдения правил приличия моя домовладелица составит вам компанию, вы согласны, миссис Хадсон?

— Мы уже уходим, — сказала она, уводя леди Хильду в соседнюю комнату.

IV

— Мадам, я наслышан о вас, — заявил Майкрофт.

Бросив на меня нерешительный взгляд, леди Хильда вернулась на свое место у окна. Она подождала, пока уйдет миссис Хадсон, и только потом обратилась к моему брату:

— И что же вы слышали, мистер Холмс?

Вместо того чтобы ответить ей, Майкрофт повернулся ко мне:

— Странное совпадение, Шерлок… Я пришел сюда специально чтобы расспросить тебя об этой женщине. Как получилось, что она здесь? Навещает мертвого человека?

— То нелепое письмо в «Газетт» привело ее прямо ко мне.

— Письмо, придуманное бывшим студентом Мориарти, разоблачило тебя.

Леди Хильда вмешалась в разговор:

— Мистер Холмс, вы специально пришли, чтобы обсуждать меня? Я требую, чтобы вы объяснили, что вы слышали!

— Замечательно! — Майкрофт склонил голову на полдюйма — это была его версия кивка. — Я знаю, что вы частый посетитель казино «Ноир».

— А вам что до этого, сэр?

— Я отвечаю в Уайтхолле как за финансовую, так и за консультационную службы. Ваша расточительность за игровым столом внушает опасение.

— Опасение? Кому, сэр?

— Правительству.

Она вздрогнула, так была возмущена.

— Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к делам государства.

Была ли это та самая женщина, которая не так давно боялась, что может прийти ее муж? Очевидно, она все же пыталась сдерживаться при Майкрофте, что было пустой тратой времени, — уж я-то знал.

Мой брат глубоко вдохнул и продолжил:

— Конечно, мадам, вы отнюдь не наивная. Ваш муж, достопочтенный Трелони Хоуп, занимает важный пост в правительстве ее величества. Вполне вероятно, что его ждет продвижение на политическом поприще. Стабильность его положения в правительстве, так же как и дальнейшие перспективы, зависят от того, останется ли его репутация незапятнанной никаким инцидентом или скандалом.

— И вы полагаете, что я могу ему навредить?

— Совершенно верно.

Несколько секунд она сидела абсолютно спокойно, затем слегка наклонилась вперед, как будто собиралась встать.

— Вы так хорошо осведомлены обо мне, — решительно сказала она. — Удивительно, что ваши информаторы не доложили вам, что я отлично играю в «двадцать одно».

Майкрофт, выставив вперед руку, погрозил пальцем.

— Вы неправильно меня поняли. Ваше увлечение азартными играми считалось бы всего лишь предостерегающим пунктом в досье вашего мужа. Но что беспокоит не только меня, но и правительство ее величества, так это то, что заставляет вас выигрывать большие суммы, которые быстро проходят через ваши изящные ручки. Не хотите ли это объяснить?

Она прикусила губу, но ничего не сказала.

Майкрофт взглянул на меня, чтобы по выражению моего лица узнать, что я об этом думаю, и кивнул.

— Мадам, — начал он. — Вы, вероятно, не осознаете, что ставите нас в невыгодное положение. Если вы обещаете никому не рассказывать, даже своему мужу, о том, что Шерлок жив и находится в Лондоне, я клянусь, что буду помалкивать относительно того, что вы расскажете нам, если это не представляет угрозы для национальной безопасности.

— Мистер Холмс, — заговорила она с надрывом, словно ей было трудно дышать или она готова была вот-вот разрыдаться, — в этом-то и беда… Боюсь, что это может представлять угрозу.

Я не удержался:

— Именно поэтому вы искали меня?

— Да.

Майкрофт несколько секунд просто шевелил губами, затем перевернул правую руку ладонью вверх.

— Вот мое предложение. Я рассказываю вам то, что мне уже известно, и тогда вам, может быть, будет легче решить, что еще будет уместно обнародовать. Согласны?

Леди Хильда кивнула.

— Очень хорошо. Я знаю, что вас шантажирует иностранный агент. Не знаю, что у него есть на вас, я могу только догадываться об этом.

— А конкретнее, сэр?

— Факт первый, — сказал он, направив указательный палец в потолок. — Шесть лет назад бывший премьер-министр Великобритании вместе с вашим мужем, занимающим должность министра по европейским делам, нанесли тайный визит моему брату. Что происходило на той встрече, мне неизвестно, но меня обязали выписать и передать в казначейство счет на оплату услуг Шерлока. Это была приличная сумма. — Он поднял еще один палец. — Факт второй. Вскоре после этого британский агент, который следил за иностранным шпионом по имени Адольф Зеккино, проинформировал ее величество, что Зеккино начал вымогать у вас крупные суммы. Я думаю, что эти два инцидента, имеющие отношение к вашей семье, как-то взаимосвязаны.

— Они действительно были взаимосвязаны, — согласилась леди Хильда, — но я не знаю, в связи с чем встречались мой муж, премьер-министр и ваш брат. — Она обратилась ко мне: — Шесть лет назад, мистер Холмс, вы только намекнули о важности того события. Надеюсь, что сейчас вы можете свободно говорить о нем.

— Только в самых общих чертах, — ответил я. — Но могу ли я из этого заключить, что вы хотите, чтобы я рассказал моему брату все, что мне известно?

Она ответила утвердительно. Я пристально посмотрел на нее, чтобы узнать, уверена ли она в этом, а затем повернулся к Майкрофту и объяснил, что хотя она душой и телом предана своему мужу, перед тем как выйти замуж за Трелони Хоупа, она написала пылкое письмо другому мужчине, а потом боялась, что оно может скомпрометировать ее в глазах супруга.

— Я так полагаю, — сказал Майкрофт, — агент Адольф Зеккино шантажирует вас девичьим любовным посланием, мадам?

— Все намного сложнее, мистер Холмс, — пробормотала она, взглядом побуждая меня рассказывать дальше.

— Любовное письмо, — продолжил я, — попало в руки шпиона, Эдуардо Лукаса. Ты помнишь его? — обратился я к Майкрофту.

— Его еще заколола собственная жена. «Дело о втором пятне», да?

— Да. Лукас угрожал показать письмо леди Хильды ее мужу, если она не украдет документ из закрытой на ключ шкатулки для официальных бумаг. И она сделала это?

Виновато склонив голову, она тем самым ответила на вопрос.

— Я раздобыла оттиск ключа моего мужа. Был сделан дубликат. Это дало мне возможность украсть документ, который мне описали. Но не судите меня слишком строго, мистер Холмс! Когда я узнала, как может навредить карьере моего мужа пропавшее письмо, я вернула его на место, что может подтвердить ваш брат.

Я кивнул. Майкрофт широко раскрыл глаза.

— Но как, черт возьми, вам удалось забрать его у этого негодяя Лукаса?

— Я знала, где он его спрятал. В ночь его смерти, когда я обменяла украденный мной документ на обличающее меня письмо, я видела, как он отвернул угол ковра и положил похищенный документ в специальное углубление в полу. И тут ворвалась мадам Фурнэ и обвинила нас в любовной связи. Сначала они кричали друг на друга, потом начали драться. Меня напугали ее пронзительные крики. Опасаясь, что на них сбегутся люди и меня узнают, я убежала. — Она вздрогнула, вспомнив пережитый ужас. — На следующее утро я узнала, что та ужасная женщина заколола Эдуардо. Я пришла в его дом, отвлекла дежурного констебля и сумела достать украденный документ, спрятанный под ковром.

Майкрофт цинично посмотрел на меня.

— И ты отнес это на свой счет и принял деньги от королевства, хоть и благоразумно отказался от дворянского звания.

Леди Хильда вступилась за меня:

— Вы обижаете своего брата. Если бы не он, я бы сожгла правительственный документ.

— Боже мой, мадам, зачем? — Он смотрел на нее вытаращив глаза.

— Хотя все это привело к стольким неприятностям, я не видела способа вернуть его мужу, не признав своей вины. Но ваш брат не только догадался, что я забрала его обратно, он решил, что я должна тайком положить его к документам моего мужа.

— Я полагаю, что это оправдывает мое вознаграждение, — немного резко произнес я. — Собственно, вот и вся история. Есть вопросы?

— Несколько, — ответил Майкрофт. — Я всегда подозревал, что ты был замешан в том «деле второго пятна». Лестрейд рассказывал репортерам, что после убийства ковер в кабинете Лукаса был сдвинут, потому что пятна крови на полу и на ковре не совпадали. Не верится, что Лестрейд сам до этого додумался.

— Он и не додумался. Я обратил его внимание на это.

— Он никогда не говорил прессе о важности того второго пятна.

— Потому что он так и не понял, что оно означало, — сказал я.

— А оно привело тебя к тайнику и, в конечном итоге, к леди Хильде.

— Да. Следующий вопрос?

Майкрофт повернулся к моей клиентке.

— Вы читали украденный вами документ?

— Конечно нет, мистер Холмс! — воскликнула она, выпрямившись. — За кого вы меня принимаете?

— Мне это пока неясно. А тебе, Шерлок?

Я помолчал, а потом сказал Майкрофту:

— Мне сообщили, что в нем некий иностранец, обеспокоенный разрастанием наших колоний, выразил свои чувства в такой раздражительной форме, что, если бы это стало известно общественности, последствия могли быть весьма плачевными.

Майкрофт написал имя на клочке бумаги и протянул его мне.

— Да, именно он, — сказал я, прочтя его.

— Как Лукас узнал о существовании этого письма? — спросил Майкрофт.

— Он подослал шпиона в служебный кабинет моего мужа, — пояснила леди Хильда.

Мой брат сжал пальцы в кулак.

— И последний вопрос, мадам. Лукас вернул вам любовное письмо, из-за которого вы оказались в его власти, так чем же угрожает вам этот новый мститель, Зеккино?

— Именно мститель, как вы абсолютно точно выразились, придумал, чтобы я украла это письмо. Он планировал выкупить документ у Эдуардо по поручению врагов Британии. После той ужасной ночи, когда мадам Фурнэ убила своего мужа, Зеккино связался со мной…

— И заявил, — перебил ее Майкрофт, — что обличающее вас письмо, которое Лукас вернул вам, было фальшивкой?

— Да. Зеккино присвоил оригинал. Как вы узнали?

Мы с братом переглянулись.

— Леди Хильда, это элементарно, — ответил я.

— Джентльмены, — сказала она, — до настоящего времени его требования были исключительно финансовыми, но настал момент, которого я очень боялась. Он приказал мне украсть у моего мужа другой секретный документ.

Майкрофт, посуровев, кашлянул.

— И вы это сделали?

— Нет. Чем снова подвергать моего мужа опасности, лучше уж публичное разоблачение.

— Как отреагировал Зеккино, когда вы ему об этом сказали?

— Угрожал мне еще более ужасными последствиями. Мистер Холмс, он грозится рассказать той страшной женщине, кто я и где меня найти.

— Какую женщину вы имеете в виду? — спросил я. — Не мадам ли Фурнэ?

— Ее самую. Помните, в ту роковую ночь шесть лет назад она приняла меня за любовницу Эдуардо и убила его.

— Но эта несдержанная женщина была арестована полицией, — заметил я.

— Да, — сказала леди Хоуп, — но сейчас она уже не в тюрьме.

Майкрофт поднялся и подошел к моей гостье, что стоило ему больших усилий. Глядя на нее сверху вниз, он произнес:

— Насколько я помню, мадам Фурнэ была признана невменяемой в момент убийства ее мужа. Если то, что я слышал, правда, она просто зверски его заколола.

— Пожалуйста, не надо об этом говорить! — Леди Хильда задрожала.

— Да, женщина душевнобольная. Она находится в психиатрической больнице «Рижес» возле Парижа.

— Значит, угроза Зеккино беспочвенна.

— Но, мистер Холмс, он утверждает, что у него хватит сил освободить ее. Не знаю почему, но я верю ему на слово. Он ужасный человек… ужасный! — Она начала плакать.

Майкрофт, который стоя редко говорил обстоятельно, не выносит женских слез, тем не менее он еще задержался около нее.

— Мадам, у вас слишком бледное лицо. Меня беспокоит ваше здоровье.

— Может, у меня и болит сердце, мистер Холмс, это не опасно. Хотя я ношу ребенка.

V

Леди Хильда удалилась после того, как мы пообещали друг другу: она — что никому не расскажет, даже своему мужу, что я все еще жив; мы — что быстро предпримем необходимые меры по ее защите и избавим от угроз шпиона Зеккино.

Миссис Хадсон снова принесла моему брату пива и удалилась. Майкрофт сел на огромный стул и громко сказал:

— Плохо дело, Шерлок. Хуже, чем я предполагал.

— Можно мне узнать подробности?

Майкрофт поджал губы и раздумывал несколько секунд, прежде чем ответить. Я знал, что его мощный мозг проводит анализ со скоростью молнии. Я бы и сам поразмышлял над этим, но ему были известны факты, которыми я не владел, и это было бы пустой тратой времени. Наконец он заговорил.

— Вместо прямого ответа позволь мне напомнить тебе, что в прошлом году Лондон посетил властитель, написавший письмо, которое леди Хильду вынудили украсть.

Ему не было необходимости продолжать. Кто из англичан, следящих за событиями в мире, не знал, что над Африкой сгущаются тучи? Был соблазн упомянуть Камерун, но мне не хотелось, чтобы мой брат отвлекался на мелочи.

— Майкрофт, существует ли какой-то особенный документ, который Зеккино захочет заполучить с ее помощью? — спросил я вместо этого.

Он глубоко вздохнул.

— Мне бы хотелось сказать «да». Если бы был хоть один способ обезопасить его, то достаточно было бы его применить, но за последние несколько лет мы постоянно обменивались засекреченными документами, любой из которых может вызвать международный кризис, если попадет в руки заинтересованных лиц. Я должен немедленно предпринять соответствующие меры в этом направлении, а леди Хильда, в конце концов, — всего лишь одна из марионеток Зеккино.

— И тем не менее мы должны также защитить ее от него. — Майкрофт кивнул, что, как я предположил, означало согласие. — Какой наш следующий шаг? Должен ли я сразиться с этим львом в его логове?

— Мы не можем действовать так прямолинейно. Он слишком влиятелен.

— Чепуха. Практически то же самое ты говорил о Мориарти.

— И посмотри, как близко ты подошел к последней черте!

Я нетерпеливо махнул рукой.

— А теперь послушай, Майкрофт: эта женщина искала именно моей помощи.

Его крупное тело затряслось от смеха.

— Если бы только Ватсон знал, какой ты неисправимый романтик!

Я не обратил внимания на его насмешку.

— Я не могу просто сидеть и ничего не делать.

— Этого от тебя никто и не ожидает. Я намерен отправить тебя с небольшим поручением…

VI

Из своего опыта я знал, что понятие Майкрофта о «небольшом поручении» могло быть столь же банальным, как покупка крема для обуви в сомнительном магазине на Мюррей — стрит. Однако на этот раз оно означало поездку во Францию, в сонную маленькую деревушку в пятнадцати милях к северо-востоку от Парижа.

Рижес, деревушка, которая одолжила свое название психиатрической больнице, расположившейся на ее окраине, ютится на пологом склоне, поросшем кустарником. От железнодорожной платформы к ней ведет единственная разбитая улица, на которой находится серая приземистая гостиница, где я оставил свои вещи. Через час после моего прибытия поздним утром я отправился по той же пыльной улице, вьющейся мимо кукурузных полей и ветхих ферм, к больнице, где содержалась мадам Фурнэ.

Мой брат снабдил меня рекомендательным письмом от сэра Генри Дж. Петтиклока, одного из ведущих медицинских специалистов Эдинбурга, в котором говорилось, что я, доктор Эдвин А. Вольмер, специализируюсь на лечении серьезных заболеваний мозга. Именно под этим именем я был принят доктором Раулем Джонни, управляющим психиатрической больницы в Рижесе.

Просмотрев и возвратив мне письмо, он с любопытством направил на меня свое пенсне. Сморщив лоб и поглаживая козлиную бородку, он промурлыкал:

— Месье, вы знаете, что похожи на прославленного сыщика Шерлока Холмса?

— Zut alors![30] — воскликнул я, ударяя себя по лбу на французский манер. — Это сходство замучило меня в Англии, но неужели и здесь, на моей родине, будет то же самое?

Дальше обмен любезностями проходил на французском языке, которым я свободно владею благодаря моим родственникам по материнской линии, Вернетам.

— Ну, к делу, — предложил он некоторое время спустя. — Вам повезло, что вы приехали именно сегодня, чтобы осмотреть мадам Фурнэ.

— Да? Почему же?

— Ее собирается осмотреть не менее авторитетный врач Фриц фон Вальдбаум. Вы о нем слышали, конечно?

— Конечно. В Эдинбурге он считается самым выдающимся специалистом по исследованию склонностей преступников. Он живет в Польше, не так ли?

Доктор Джонни кивнул.

— Он и его помощник прибыли из Гданьска совсем недавно. Пойдемте… Мы будем наблюдать за ним во время работы.

Он повел меня по крутой деревянной лестнице к оштукатуренному проходу, который шел по кругу внутри центральной части здания, прокладывая путь мимо ряда необычных шатких ширм, разделяющих внутреннюю стену на отсеки. Я ко всему приглядывался, пытаясь оценить систему безопасности в Рижесе. Не могли интриган Зеккино со своими огромными финансовыми ресурсами найти способ освободить мадам Фурнэ из ее сельской темницы? То, что я видел, не рассеяло моих опасений. Замки были ржавые, стены из известняка. Нанятые люди могли ворваться в больницу и похитить сумасшедшую женщину. Хотя, опять же, сила могла и не понадобиться. Я пока не знал, можно ли было подкупить доктора Джонни, но персонал ходил в весьма изношенных халатах, на которых было больше петель, чем пуговиц, так что к любому из них можно было легко найти подход.

Мой сопровождающий поднял руку, и мы остановились.

— Мы находимся как раз над палатами буйных больных, — сказал он. — Туда можно попасть с другой стороны здания.

— Тогда для чего мы здесь?

Кошачья улыбка.

— Наше скромное оборудование имеет несколько дополнительных функций. Вы же знаете, что пациенты, которые осознают, что за ними часто наблюдают, ведут себя менее типично, чем когда думают, что они одни. Теперь смотрите! — воскликнул он, плавно надавив на незаметную продолговатую панель на внутренней стене. Он подал мне знак пройти вперед.

Я сделал, как он сказал, и нащупал полированную поверхность на том месте, где только что была панель. Посмотрев сквозь нее, несколькими футами ниже я увидел обитую войлоком палату и смуглую женщину, которая разговаривала сама с собой, сидя на соломенном тюфяке. Я узнал мадам Фурнэ, жену-креолку Эдуардо Лукаса. В сложенных чашечкой руках она держала смятый кусочек ткани.

Дверь ее палаты открылась, и вошли двое мужчин. Мадам Фурнэ зажала лоскут в кулаке, который прижала к груди. С нашего места были видны только шляпы вошедших, но не их лица. Мой спутник назвал более крупного человека — «ваш знаменитый коллега из Гданьска».

Фон Вальдбаум обратился к пациентке. Она подняла голову, но, вместо того чтобы смотреть на него, казалось, смотрела прямо на нас. Я сделал шаг назад.

— Может ли она нас видеть?

— Нет, — сказал мой спутник. — С ее стороны это небольшое отверстие высоко на стене прикрыто картиной, изображающей водопад.

Я вздрогнул. Водопады заставляют меня нервничать.

VII

Я сидел в душном вестибюле на первом этаже, рядом с кабинетом доктора Джонни, ожидая его возвращения со специалистом из Гданьска. Потягивая кофе с арманьяком (в дань моей вымышленной национальности), я размышлял, как лучше всего повести себя с фон Вальдбаумом. У меня богатый опыт работы с преступными элементами, и все же я знал, что мудрее было бы втереться в доверие к польскому эксперту. Но после того, как я в течение почти часа наблюдал за его «лечением» мадам Фурнэ, я не испытывал ни симпатии, ни уважения к этому человеку и его методам; итак, я спорил сам с собой, размышляя, насколько подобострастно я должен был себя вести.

Но когда доктор Джонни вернулся со своими гостями, все мои планы кардинально изменились, так я был изумлен; как говорят жители Балкан, общая сумма моего подхалимства к фон Вальдбауму стала равняться нулю.

Остановившись в дверях, управляющий Рижеса сказал своему уважаемому коллеге, что я здесь, и отошел в сторону, и тут появился Фриц фон Вальдбаум в превосходнейших вельветовых брюках, бордовом жилете, кружевной кремовой рубашке и лакированных черных туфлях на каблуке.

Курносый нос, гладкие щеки и оттопыренные, как ручки кувшина, уши делали его похожим на какого-то огромного поросенка, обученного прыгать на двух ногах. Впечатление усиливала лысая голова в форме купола. Этот специалист соизволил вяло пожать мне руку кончиками пальцев, унизанных перстнями с драгоценными камнями. Отпустив меня, он махнул пухлой ручищей в сторону своего помощника, как раз входившего в комнату.

— Позвольте мне представить вам моего студента, монсеньора Гийома… французского эмигранта, как и вы.

Я протянул руку, чтобы обменяться рукопожатием с Гийомом, и когда наши глаза встретились, мы узнали друг друга. «Студент» фон Вальдбаума был на самом деле Анри-Гийомом Дюбюком, главой полиции Парижа. Я замер на мгновение, показавшееся мне в два раза длиннее вечности. Жандарм захлопнул широко открывшийся рот, изобразил какое-то подобие улыбки и схватил мою руку, что помогло нам обоим прийти в себя.

Его рукопожатие, конечно, было более крепким. Неожиданное появление Дюбюка сразило меня наповал, как, очевидно, и его, ведь все считали меня мертвым. Его молчание доказывало, что он, как и я, не хотел снимать маску. Как только мы обменялись любезностями, я подумал: приехал ли полицейский в Рижес по тому же делу, что и я?

Но времени размышлять над этим не было. Дюбюк стал позади фон Вальдбаума, который напыщенно кашлянул, намекая, что это его прерогатива вести разговор. Он милостиво мне улыбнулся и сказал:

— Доктор Вольмер, управляющий больницы проинформировал меня, что вы имели возможность наблюдать за моей недавней встречей с мадам Фурнэ. Я полагаю, вы сочли это поучительным?

— Даже более того.

— Будьте так добры, расскажите моему студенту, чему вы научились.

Не могу сказать наверняка, что стало причиной моего раздражения, — то ли его чопорность и уверенность в том, что я был свидетелем чего-то очень значительного, то ли снисходительный тон, которым он высказал свою просьбу. Тем не менее я колебался лишь до тех пор, пока не заметил сдерживаемую Дюбюком ухмылку и не понял, что, вольно или невольно, но фон Вальдбаум был всего лишь его пешкой. А что, если я действительно выражу свое мнение? Я решил рискнуть.

— Монсеньор Гийом, — сказал я мнимому студенту, — если бы мне разрешили осмотреть эту пациентку, я бы постарался ни в чем не подражать вашему наставнику.

К моему большому удивлению, выдающийся специалист кивнул и улыбнулся:

— Отлично, Вольмер, отлично! Существует только один фон Вальдбаум. Кто сможет повторить его?

— Или захочет? — бросил я. — Вас одного вполне достаточно.

Поклонившись без тени иронии, этот осел поблагодарил меня! Я был поражен его тупостью, но вспомнил, что фон Вальдбаум был первым современным психиатром, который мне встретился. И тогда я понял, что непоколебимое эго является частью этой профессии: их профессиональное высокомерие очень похоже на приемы религиозных деятелей, евангелистов или простофиль.

— А теперь, месье, — продолжил простофиля, — выскажите свои соображения по поводу болезни мадам Фурнэ.

— Хорошо. Основываясь на трех моментах, я сделал…

Фон Вальдбаум перебил меня:

— Только на трех?

— Un, deux, trois,[31] — сосчитал я. — Но, конечно же, ваша удивительная способность проникать в умственные процессы преступников позволит вам верно истолковать даже такие незначительные подсказки благодаря вашему непревзойденному, блестя…

— Ну конечно же, месье! Назовите нам эти три маленькие детали.

Дюбюк удивленно поднял брови. Доктор Джонни, которого я дош себя охарактеризовал как подхалима, по крайней мере, не был глупцом. Когда он понял, что может последовать за брошенным мной вызовом, его глаза забегали туда-сюда, и он с тревогой смотрел то на меня, то на своего напыщенного специалиста из Гданьска.

Я загнул свой указательный палец.

— Первое маленькое наблюдение: несколько раз во время осмотра она пробормотала слово «месть». — Я загнул свой средний палец. — Второе: она постоянно обращается к себе в третьем лице. Она сказала «Fournaye, elle est mauvaise»[32] вместо «Je suis mauvais».[33] — Я загнул свой безымянный палец, чтобы объявить номер третий, но фон Вальдбаум подняв руку, остановил меня.

— Но это же признаки одного и того же состояния! — заявил он. — У пациентки был такой приступ ярости, что этого хватило, чтобы убить мужа, но она не может признать свою вину. Ее мозг отвергает это единственно возможным способом — нежеланием отождествлять себя с собой.

— А как же ее угрозы? Кого она хочет убить?

Его поросячьи глазки раскрылись настолько широко, насколько это было возможно.

— Она склонна к суициду. Надо полагать, что это, как бы сказать… очевидно?

— Разве? Она явно одержима мыслью отомстить за смерть Лукаса, на мой взгляд, она хочет убить мадам Фурнэ…

— Но он ведь то же самое сказал! — воскликнул доктор Джонни.

Я покачал головой.

— Господа, вы можете считать ее суицидальной. Я же думаю, что она вынашивает план убийства.

Взгляды, которыми обменялись доктор Джонни и фон Вальдбаум, ясно говорили о том, что они оба думают, что в Рижесе вскоре появится новый пациент. Впервые с тех пор, как нас «познакомили», мой коллега Дюбюк вмешался в разговор:

— Мне кажется, я понимаю, что наш эдинбургский друг имеет в виду. Пациентка убедила себя, что она больше не мадам Фурнэ. Таким образом, она направляет гнев за совершенное ею самой преступление на мистическую женщину, которую она обвиняет в убийстве своего мужа, п’est-ce pas?[34]

— Такова моя теория.

Если я прав, то Зеккино каким-то образом узнал правду и хотел использовать это в своем шантаже. Если бы моя клиентка отказалась выполнять его требования, он бы вывез сумасшедшую из Рижеса и подсказал ей, где искать «мадам Фурнэ»… другими словами, леди Хильду.

Фон Вальдбаум что-то шептал доктору Джонни, чья борода поднималась и опускалась — он кивал в знак согласия. Похлопав француза по плечу, свиноподобный поляк подошел ко мне.

— Я поздравляю вас, доктор Вольмер, с правильной постановкой диагноза, я вас проверял, конечно, и как раз собирался выразить Раулю свое мнение относительно этого случая, совпадающее с вашим.

Его наглость лишила меня дара речи. Я настороженно смотрел на него, как человек, обнаруживший новый вид слизня.

— Я попросил, — чтобы вам разрешили самому осмотреть ее, — великодушно произнес фон Вальдбаум.

— В самом деле? В вашем присутствии, я полагаю?

— Отнюдь, — возразил он. — Мы с месье Гийомом должны вернуться в гостиницу, чтобы поработать над докладом. А сейчас мы с вами прощаемся.

Мне очень хотелось процитировать знаменитую прощальную реплику Гамлета, но «месье Гийом» заговорил первым:

— Может быть, вы присоединитесь к нам позже в бистро?

— Может быть.

Я знал, что это был приказ, а не приглашение. Вежливо поклонившись, Дюбюк вышел, а фон Вальдбаум остановился в дверях. Он радостно произнес:

— Ах, чуть не забыл. Вы упомянули… а… третье наблюдение?

Этот паразит хотел выудить из меня все, что можно. Я пожал плечами:

— Мелочь, конечно. Что за клочок ткани мадам Фурнэ сжимает в своем кулаке?

— Да, это мелочь, — согласился он. — Когда жизнь ограничивается крошечной комнатой, пациент нередко придает огромное значение некоторым простым вещам, будь то чашка, стул, или лоскуток… поистине превращая его в икону.

— Понятно. А вы осматривали этот лоскут священной для нее ткани?

— Она никогда бы добровольно не отдала его, а забрать его у нее — значит, травмировать ее.

— Мы могли бы дать ей снотворное и посмотреть, — предложил доктор Джонни.

Я застыл на месте.

— Надеюсь, вы не делали этого раньше?

Дюбюк услышал мой вопрос и сделал шаг назад в кабинет, тогда как управляющий Рижеса стал это отрицать.

— Я ничего не знал об этом не имеющем никакого значения маленьком тотеме мадам Фурнэ. И не замечал этого лоскутка до сегодняшнего дня. Я предложил использовать снотворное, просто чтобы удовлетворить любопытство доктора Вольмера…

Но Джонни выглядел подавленным, когда услышал, что я противник укола.

VIII

Меня не провели шарады фон Вальдбаума. Он видел во мне конкурента. То, что он гладил меня по головке на публике, было ловушкой, он намеревался нанести мне профессиональный удар в спину.

Мои подозрения подтвердились, когда Джонни провел меня к палатам больных, склонных к насилию, передал помощнику и извинился, что у него «неотложный случай с другим пациентом». Было ясно, кому предан управляющий этой больницы.

Войдя в палату мадам Фурнэ, я подавил желание помахать рукой группке Полониев, притаившихся за картиной с водопадом. Но у меня был лучший способ расстроить их. Звук через глазок был слышен далеко не идеально. Пусть они думают, что я не знаю, что они там. Я буду говорить предельно тихо, чтоб они не смогли ничего разобрать.

Когда я увидел печаль на лице мадам Фурнэ, подслушивающие отошли на второй план. Ее глаза не застилала дымка убийства, в чем меня хотели убедить. Когда она подняла на меня глаза, я увидел, что они наполнены слезами.

— Мадам Фурнэ?

Она пробормотала:

— Elle est mauvaise. (Она плохая), — та же печаль в голосе, что и раньше, когда она отвечала фон Вальдбауму.

— Кто вам это сказал?

— Toutlemonde. (Все).

— А что вы сами думаете о… — вместо того чтобы произнести «мадам Фурнэ», я сказал: —…себе?

— N’importe. (Не имеет значения).

Вот с чем мне пришлось столкнуться. Прежде чем попытаться выяснить, добрался ли уже до нее Зеккино, я должен каким-то образом справиться с ее теперешней дезориентацией. Я придумал банальную уловку. Сработает ли она или до разума этой женщины уже слишком сложно достучаться?

Я опустился на колени радом с ней и открыл ей свой секрет. Я сказал, что знаю, что она мадам Фурнэ и что я занимаюсь доказательством ее невиновности. Мне пришлось повторить ей это дважды, прежде чем она ответила. Но каков был ее ответ! Мои слова вызвали настоящий поток эмоций. Она так красноречиво говорила о своей неувядшей страсти к Эдуардо Лукасу, что мне бы никогда больше не хотелось этого слышать. Она перечисляла многочисленные оскорбления и бессердечие своего покойного мужа и раскрывала интимные подробности его ставших обычными супружеских измен. На ее лице отразился ужас, когда она рассказывала о том, как он умирал той ночью, когда она застала его с «этой ужасной женщиной». Тут она вновь попала во власть галлюцинации и перестала отождествлять себя с мадам Фурнэ.

Это и был тот удобный случай, который я пытался подстроить. Сосредоточить ее внимание на последствиях убийства. Я сказал ей, что напал на след «настоящего убийцы», а от нее требуется только помочь разоблачить настоящего виновника.

Ее залитое слезами лицо засияло внезапной надеждой, но этот свет быстро померк.

— Месье, чем я могу помочь? Я ничто.

— Вы стали жертвой международного преступника по имени Адольф Зеккино. Вы слышали о нем?

— О да! Но он сказал, что он мой друг.

— Где вы с ним познакомились?

Слабая улыбка и вполне разумный ответ:

— У меня есть выбор развлекательных заведений?

— Он приходил сюда? Когда?

— Вчера? На прошлой неделе? Каждый день для меня вчера.

— Вы помните, что произошло?

— Да, но… — она бросила быстрый взгляд через плечо, затем пробормотала: — Я думаю, они нас слушают.

— Кто?

— Я не знаю. Я никого не вижу, но иногда я слышу сопение, кашель… если только… — Тут она вздрогнула. — Если только я и в самом деле не схожу с ума.

Я не сразу на это решился, но все же сказал ей правду:

— Мадам, если вы действительно понимаете, кто вы такая, я обещаю: вы не сойдете с ума. Да, они подслушивают. Вот почему я говорю так тихо. И прошу вас делать то же самое. А теперь расскажите мне о Зеккино. Что он вам сказал?

— Что он мой друг. Что он поможет мне.

— Каким образом?

К моему удивлению, она вложила кусочек ткани, который фон Вальдбаум назвал ее иконой, в мою руку и плотно сжала мои пальцы.

— Он дал мне это и сказал беречь.

— Он объяснил, для чего это?

— Он сказал, что это поможет нам схватить мадам Фурнэ.

— Мадам, я снова вам повторяю: это вы и есть.

— Non! Non! Это она убила моего мужа! Все так говорят.

— Вот почему вы должны помочь мне наказать ее!

Но все было бесполезно. Какое-то время она мыслила здраво, а потом уносилась в свои фантазии. Она не готова была осознать, что совершила преступление, и было бы жестоко заставлять ее делать это. Мне стало жаль мадам Фурнэ. Иногда даже преступник заслуживает капельку сочувствия.

Как бы то ни было, я добился того, ради чего приехал; пришло время прощаться. Я уже собирался выйти из палаты, как она подняла на меня глаза и сказала умоляющим тоном:

— Возвращайтесь сюда быстрее!

Управляющий больницы перехватил меня у центрального входа.

— Надеюсь, ваша встреча с пациенткой была для вас полезной?

— Конечно. Она сделала мне подарок. — И я показал ему кусочек ткани.

— Merveilleux![35]

— Я буду хранить его как память о том дне, когда имел счастье общаться с великим Фрицем фон Вальдбаумом!

— Но, доктор Вольмер, — Джонни махнул своим пенсне, — что такого вы сказали мадам Фурнэ, что между вами установилась такая степень доверия за столь короткое время?

— Месье, — я заговорщически похлопал его по плечу, — я должен вас поблагодарить за это. Вы подсказали мне идею…

— Я? — Он потянул себя за козлиную бородку. — Какую же?

— Как какую? — Я сделал паузу для большего эффекта. — Вы приняли меня за Шерлока Холмса.

IX

Пообещав хранить секреты друг друга, мы с Дюбюком обменялись фактами и мнениями за чашкой крепкого кофе в «La Trique au d’huit», единственном бистро в Рижесе. Как я и подозревал, фон Вальдбаум был ни о чем не догадывающимся пособником, а Дюбюк явился к нему с рекомендательным письмом, точно так же, как и я в больницу Джонни.

Когда мы покончили с делами, я принял приглашение Дюбюка поехать вместе с ним в Париж. По дороге я подготовил подробный зашифрованный отчет для Майкрофта. По прибытии во французскую столицу начальник полиции оказал мне любезность и распорядился передать мой отчет телеграфом в Лондон немедленно.

Вот небольшой отрывок из него:

«…Рассказал Д. о той части моей миссии, какую я мог разглашать, ничего не опасаясь. В противном случае я не смог бы задать свой следующий вопрос.

Ш.: Так что же привело вас в Рижес?

Д.: Мы слышали… Дела.

Ш.: Какие дела?

Д.: Я не вправе говорить об этом.

Когда я немного надавил на него, Д. неохотно признался, что ходят слухи о жестоком обращении с пациентами в больнице и ему поручили с этим разобраться. Осмотрительность, с которой он действовал, наводит на мысль, что у Джонни в городе есть осведомители.

Д.: А какое дело вас привело в Рижес?

Ш.: Недостаточный уровень, если не сказать отсутствие системы безопасности.

Д.: А вы знали, что главный спонсор больницы англичанин? Или, по крайней мере… он живет в Лондоне.

Ш.: Вы можете назвать его имя?

Д.: Non. Я знаю первую и последнюю буквы, они такие же, как и в английском алфавите…

Я понял. Алфавит начинается с „А“ и заканчивается „Z“. Вывод: „А. З.“ может увезти мадам Ф. из больницы когда захочет.

Д. считает, что мадам Ф. уже, возможно, „сбегала“ ненадолго. Он верит, что она могла совершить серию убийств как парижский подражатель Джека Потрошителя. Следовательно: 3. проводил генеральную репетицию, на какое-то время освобождая ее, чтобы узнать, сможет ли он рассчитывать на нее в качестве киллера.

Теорию Д. может подтвердить кусочек ткани. Он был оторван от большого куска материи, и на нем круглое пятно, может быть, кровь. Если это так, мне придется отдать его Д., но прежде чем я сделаю это, я хочу изучить его дома.»

X

Я отправил своему брату вторую телеграмму, как только получил ответную. Я сообщил следующее:

«ПРИЕЗЖАЮ ЛОНДОН ДНЕМ ТЧК ВИДЕТЬ КЛИЕНТА ТЧК ПОТОМ АЗ ТЧК РОКСТОН».[36]

Если бы я известил заранее о своем появлении, это могло бы встревожить леди Хильду, поэтому поздно вечером я направился прямо в Уайтхолл. Войдя в дом министра по европейским делам, я попросил пригласить хозяйку дома, и меня провели в маленькую столовую.

— Мистер… э, лорд Рокстон! — Она понизила голос. На ее лице была написана тревога. — Прежде чем я упрекну вас в том, что вы явились в дом моего мужа… И все же признаюсь, теперь, когда вы здесь, я спокойна. Ситуация дошла до критической точки.

— Я подозревал, что так и будет. Вот почему я решился прийти к вам.

Выглянув в коридор, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает, леди Хильда закрыла дверь, чего она никогда бы не сделала при обычных обстоятельствах.

— Мистер Холмс, — быстро сказала она приглушенным голосом, — мне предъявили ультиматум. Я должна передать нужный ему документ сегодня ночью, иначе буду отвечать за последствия.

— Зеккино сам сказал вам это?

— Нет. Я пыталась назначить ему встречу, чтобы опередить его, но мне сказали, что его нет в стране.

Это подтверждало слова мадам Фурнэ, но мне не хотелось упоминать о ней. Леди Хильда и так была расстроена, и я боялся, что дополнительный стресс может плохо сказаться на здоровье беременной женщины. И все же мне пришлось задать ей один вопрос.

— Пожалуйста, не принимайте близко к сердцу то, что я вам скажу. Вы уже забрали требуемый Зеккино документ из шкатулки для служебных бумаг вашего мужа?

Она ответила едва слышно:

— Да.

— И ваш муж не заметил его отсутствия?

— Нет. — Она стала заламывать руки. — Его внезапно отправили по делам за границу, он не мог сказать, по каким именно.

Я понял, что здесь не обошлось без участия моего брата. Поездка Трелони Хоупа преследовала две цели: уведомить партнеров Англии о необходимости усилить меры предосторожности при отправлении письменных материалов, связанных с определенными международными пактами, а также отослать его подальше от дома, пока угроза, которая нависла над его женой (о чем он ничего не знал), не будет полностью устранена.

— Принесите мне документ, который вы взяли, — сказал я леди Хильде. — Я пойду в условленное место и сам разберусь с Зеккино.

Она вышла и вскоре вернулась с запечатанным пакетом, который и передала мне.

— Это огромный риск, мистер Холмс!

— Меньший, чем вы думаете. У Майкрофта было время нейтрализовать последствия утраты этого особенного документа. Судя по всему, Зеккино не знает этого. Кстати, — добавил я, вытаскивая из кармана кусочек ткани, полученный от мадам Фурнэ, — вы знаете, что это?

Ее лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Она пошатнулась. Я подвел ее к дивану, налил воды из графина и поднес стакан к ее губам. Она выпила залпом, потом схватила мою руку.

— Откуда это?

— От мадам Фурнэ. Она утверждает, что дал ей этот клочок Зеккино. Что это такое? Вы, очевидно, узнаете его.

— Я видела это в ту ночь.

— Какую ночь?

— В ночь, когда она убила своего мужа. — Леди Хильда дрожала. — Это клочок платья, которое тогда было на ней.

XI

Адольф Зеккино назначил леди Хильде встречу в общественном парке, напротив своего особняка на Темплтонской площади. Это упрощало дело. В помещении мы бы столкнулись с ним нос к носу, но на открытом пространстве я мог незаметно понаблюдать за ним, прежде чем он понял бы это. Поприветствовав его, я рассказал о своей миссии в этом деле.

— Я не ожидал посредника, — проворчал он.

— И тем не менее вы имеете дело с ним. Верните письмо моей клиентки и получите ваш документ.

— Сначала дайте мне на него взглянуть.

Я вытащил краешек документа из-за борта своего пальто, но быстро сунул обратно, когда он неожиданно ринулся вперед. Отпрянув, я сунул руку в карман пальто.

— Эй, спокойно! Не заставляйте меня стрелять.

Мы изучали друг друга, как борцы на ринге. Брови опытного шпиона поднимались все выше и выше к редким бесцветным волосам. Мой заклятый враг Мориарти был неким подобием рептилии, но Зеккино был акулой. Наблюдая за ним при холодном вечернем свете ламп, я представил, что его зеленовато-синие глаза, практически без ресниц, легко могут запугать даже кобру. Не желая поддаться его гипнозу, я тоже уставился на него.

— Так значит, Великий Сыщик все же жив, — пробормотал он. — Мы не первый раз пересекаемся с вами.

— И, возможно, не последний.

— Да, будущее так неопределенно, мистер Холмс! — Зеккино улыбнулся, это было весьма неприятное зрелище. — Но этим вечером судьба распорядилась так, что мы с вами занимаемся одним делом, поэтому давайте произведем наш обмен.

— Вы еще не показали мне письмо леди Хильды.

— Давайте войдем, и я передам его вам.

— Я подожду здесь. И на этот раз принесите оригинал!

— Он у меня в сейфе. Следуйте за мной.

Я не сводил с него глаз и твердо стоял на своем:

— Я предпочитаю иметь с вами дело на людях. Мало ли кто может скрываться в вашем доме…

Воздух пронзил женский крик, а потом раздался грохот.

— О боже! — воскликнул Зеккино. — Это же в моем доме! — Он бросился бежать через площадь.

Я помчался за ним и стал перед дверью.

— Уйдите с дороги, Холмс!

— Дайте мне ключ! — потребовал я, вытаскивая оружие.

Он сердито вложил его в мою раскрытую ладонь. Оттолкнув его на шаг назад, я открыл дверь, вошел и повернул защелку, оставив Зеккино снаружи.

Я побежал по коридору, заглянул в гостиную, в которой ощущался тяжелый запах тепличных орхидей, и увидел женщину, изо всех сил пытавшуюся освободиться от шнура от звонка, которым она была привязана к креслу.

— Помогите! — кричала леди Хильда. — Меня похитили!

Я бросился развязывать ее, но вдруг услышал шаги в коридоре и щелчок входной двери. Я повернулся, взвел курок, так как боялся, что попал в засаду…

В комнату вошел джентльмен, которого я не видел уже сто лет.

— Мистер Холмс, не могли бы вы опустить ваше оружие? — вежливо попросил он.

Все еще держа пистолет наготове, я с изумлением уставился на инспектора Лестрейда из Скотланд-Ярда.

— Только не говорите мне, что вы работаете на Зеккино!

— Мистер Холмс, — добродушно проворчал он, — я думал, вы обо мне лучшего мнения.

Я опустил пистолет.

— Тогда я предлагаю вам развязать леди Хильду. Она жена Трелони Хоупа, министра по европейским делам. Адольф Зеккино, иностранный шпион, в доме которого мы находимся, очевидно, похитил ее!

Лестрейд одарил меня необычайно ласковой улыбкой.

— Все когда-то происходит в первый раз! На этот раз, мистер Холмс, ваша версия не увязывается с фактами. Но истинное удовольствие видеть вас живым!

— Какими фактами, приятель?

— Во-первых, я поймал леди Хильду, когда она забиралась в дом через окно, выходящее во двор.

Незажженной сигарой инспектор указал на большой нож, лежащий на ковре.

— Во-вторых, это было при ней. Вы же слышали, какой шум она подняла, когда я попросил ее сдаться.

Я повернулся к моей клиентке, которая все еще была привязана к креслу.

— Вы с ума сошли? Вы собирались использовать этот нож против Зеккино?

— Конечно собиралась, — раздался знакомый голос, — точно так же, как она использовала его для убийства Эдуардо Лукаса. — Мой брат Майкрофт вошел в комнату следом за Адольфом Зеккино, у которого были крепко связаны руки.

XII

Умостив свое огромное тело в самом большом кресле, какое только смог найти, Майкрофт пробежался пальцами по пуговицам жилета и подождал, пока Зеккино усаживался в красное кресло рядом со столом, заставленным горшками с цветущими растениями. Лестрейд и я стояли по обе стороны желтого кресла, в котором дергалась связанная леди Хильда.

— А вы знаете, что она в интересном положении? — спросил Майкрофт у инспектора. — Я думаю, ее лучше развязать.

Лестрейд рассыпался в извинениях и развязал ее — она все же была дочерью герцога Белминстера. Леди Хильда поднялась и резко бросила Майкрофту:

— Мистер Холмс, ваше возмутительное поведение не останется безнаказанным!

— Пфф! Игрок с плохой картой блефует. — Он взглянул на Лестрейда. — Инспектор, я предпочитаю, чтобы наши с ней глаза были на одном уровне. Вы не могли бы убедить ее светлость присесть?

Легкая рука правосудия коснулась ее плеча, и она присела.

Тем временем Зеккино произнес, глядя на нож на ковре:

— Я вообще-то думал, что наша сделка состоится в парке.

— Не говорите со мной! — выпалила леди Хильда.

— А я не с вами говорю, — сказал Зеккино, повернувшись к Майкрофту. — Вы знаете об этом больше, чем я думал.

— Естественно. В противном случае наша встреча не состоялась бы.

Они молча смотрели друг на друга. Это было отнюдь не соблюдение правил этикета, это было самое что ни на есть настоящее упрямство.

Я помог им выйти из этой патовой ситуации, сказав:

— Осмелюсь предположить, что леди Хильда убила Лукаса, чтобы он не мог ее больше шантажировать.

— Шерлок, — вздохнул мой брат, — несмотря на твою гениальность, ты все еще новичок, когда дело касается понимания женщин. Конечно она хотела покончить с шантажом, но это только верхушка айсберга… или, может, вулкана — это более подходящее название для этих тайных делишек.

— Вы намекаете на то, что я изменяю своему мужу? — воскликнула леди. — Да я люблю его всем сердцем!

— Возможно, мадам, — сказал Майкрофт. — Как бы то ни было, я не обвиняю вас в неверности. До того, как вы вышли замуж, между вами и Эдуардо Лукасом был короткий бурный роман. Письмо, которое вы тщетно пытаетесь вернуть, изначально было отправлено ему, не так ли?

Она не ответила, поэтому Майкрофт обратился к Зеккино:

— Я прошу вас, сэр, предъявить это причиняющее сильное беспокойство послание.

Шпион уставился на него.

— С чего вы взяли, что оно у меня?

— Тот факт, что она намеревалась убить вас из-за этого, не освежает вашу память?

— Вы окажете мне услугу, если задержите ее, — сказал Зеккино, — но это сделка. И если я отдам вам письмо, что я получу взамен?

— Свободу, сэр.

— Какую свободу?

— Отправиться куда угодно. Возможно, во Францию…

— Зачем?

— Если вы останетесь в Англии, вас обвинят в шантаже.

— Мистер Холмс, у вас нет доказательств.

— Думаю, что есть, но даже если я не прав, огласка серьезно подпортит вашу карьеру тайного агента.

Акула обнажила свои зубы.

— Я рискну, толстяк.

Майкрофт обратился к Лестрейду:

— Инспектор, будьте так добры, пригласите нашего особого гостя.

Он произнес это достаточно спокойно, но я знал, что толстяк злился, так как он вычерчивал ногтем крошечные круги на своем бедре.

Лестрейд выглянул в коридор и махнул рукой.

Высокий привлекательный мужчина с седыми волосами вошел в комнату и поприветствовал Майкрофта.

Зеккино вскочил.

— Как ты здесь оказался?

— Благодаря ей, — ответил он. — Правда, она этого не знала.

— Что ты здесь делаешь?

— Мистер Холмс пригласил меня на эту вечеринку. — С этими словами он подошел к буфету и налил в стакан немного бренди.

— Позвольте представить вам мистера Матурина, — сказал Майкрофт. — Шерлок, ты принес тот кусочек ткани, о котором сообщал в своей телеграмме?

Я достал его и протянул брату. Тот, в свою очередь, передал его мистеру Матурину, который внимательно его изучил.

— Да, — кивнул вновь прибывший. — Он очень похож на ткань платья, которое мистер Зеккино распорядился принести ему на следующий день после смерти его близкого друга Лукаса.

Задыхаясь, леди Хильда вскочила на ноги. Майкрофт жестом показал ей, чтобы она успокоилась.

Однако Зеккино не мог успокоиться. Он крикнул Матурину:

— Я заплатил тебе за твое молчание!

— Я не храню скотские секреты. — Матурин потягивал бренди из запасов шпиона. — Мистер Холмс, так мне сказать, каким образом ко мне попало платье?

— В этом нет необходимости.

— Как — нет? — прорычал Зеккино. — Если мои секреты, а также секреты леди Хильды раскрыты, то пусть так будет и с вашими, мистер Матурин! Но поверить вору на слово? Говорю вам, Холмс, он лжет!

Майкрофт выдохнул баллон воздуха.

— Не надо драматизировать, сэр. Фурнэ сошла с ума после того, как оказалась свидетелем убийства своего мужа. Вы, поговорив с ней, поняли, что женщина, которую она видела, была леди Хильда. Вы наняли мистера Матурина, чтобы получить доказательства. Он нашел скомканное платье с пятнами крови в ее шкафу. Несколько дней назад вы оторвали от него клочок, отдали его мадам Фурнэ и проинструктировали ее, как напугать леди Хильду, чтобы она украла для вас документ, либо как убить ее.

— Это еще ничего не доказывает. Где сейчас платье?

Матурин вышел в другую комнату и сразу же вернулся с нарядом.

— На другой день, когда вы были во Франции, я нашел его в конюшне.

Он показал мне место, где из него был вырван лоскуток, который точно подошел к нему.

XIII

Поздно ночью Майкрофт и я ехали в одном экипаже. Мы пришли к выводу, что мои недавние действия привлекли слишком много внимания, и пока выжившие пособники профессора Мориарти (с которыми, как мы подозревали, был связан Зеккино) не будут нейтрализованы, мне было бы лучше на какое-то время покинуть Англию. К счастью, я уже давно получил приглашение от одного из наших кузенов по линии матери воспользоваться научно-исследовательской лабораторией, которой он руководил, — она находилась на юге Франции.

— Отлично! — сказал Майкрофт. — По пути ты можешь заехать в Париж и подробно изложить Дюбюку факты по этому делу. Надеюсь, можно что-то предпринять, чтобы облегчить страдания мадам Фурнэ.

— Скорее всего, она никогда не оправится от такого потрясения, ведь она была свидетелем убийства своего мужа. Но, по крайней мере, ее можно будет перевести в лучшее место, чем Рижес.

— Чье руководство, как мне кажется, скоро сменится.

— Надеюсь на это. А сейчас, мой дорогой Майкрофт, позволь поздравить тебя — твоя блестящая интуиция помогла открыть правду.

— Интуиция? — переспросил мой брат. — В смысле?

— У тебя не было ни свидетелей, ни доказательств, чтобы подозревать леди Хильду.

— Леди Хильда дала три явных повода подозревать ее.

— Три? — я почувствовал запоздалый порыв симпатии к фон Вальдбауму.

— Тем утром, когда мы впервые беседовали с леди Хильдой, ты, должно быть, помнишь, как она пронеслась через всю комнату и уселась спиной к окну, специально, чтобы свет падал сзади.

— Конечно заметил! Она не хотела, чтобы мы видели выражение ее лица.

— И на какую мысль это тебя натолкнуло, Шерлок?

— Нервный шелест платья.

— Как я уже говорил раньше, ум и сердце Женщины — книга, которую ты пролистал недостаточно внимательно. Можно сказать словами Жильбера, что выбор ею места, куда присесть, мог означать «мало, ничего или много». Вот почему я стоял около нее и говорил об убийстве Лукаса. И я заметил, как она побледнела. Это была вторая подсказка.

— Возможно, это из-за того, что она ждет ребенка.

— Возможно. Но если соединить это с другими моими соображениями…

— Об одном из которых ты еще не сказал.

— Самое главное из трех, Шерлок. Мы живем в век, для которого характерны путаные изысканные формальности. Даже такие близкие друзья, как вы с Ватсоном, неизменно обращаются друг к другу по фамилии. В то утро леди Хильда именовала своего супруга исключительно «мой муж», тогда как трижды, причем в весьма неприличном контексте, назвала своего бывшего любовника Лукаса «Эдуардо».

— Понятно. И что с ней будет теперь?

Усталый вздох вырвался из глубины груди Майкрофта.

— Боюсь, что предстоит довольно неприятная работа. Лестрейд, по крайней мере, готовится к кадровым перестановкам…

— Ты же не предлагаешь прикрытие?

— Если это дело станет достоянием общественности, то мало того, что будет разрушена карьера Трелони Хоупа, также будет подвергнута самому тщательному исследованию честность европейской политики Великобритании за последние шесть лет. Добавь к этому жалкое положение больного герцога Белминстера, который живет только ради того, чтобы увидеть своих еще не родившихся внуков.

— Но она убила одного человека и чуть не лишила жизни другого!

Губы Майкрофта дернулись в иронической усмешке.

— А ты не считаешь, что она оказала услугу Англии, избавив нас от Лукаса? Что же касается Адольфа Зеккино, я спорил сам с собой, стоило ли обличать ее после… но это, боюсь, для Лестрейда уже было бы слишком.

— А я считаю, что нельзя прощать убийство!

В очередной раз глубоко вздохнув, мой брат сказал:

— Благодари Бога, приятель, что ты не занимаешь высокий пост в правительстве.

Итак, это дело о третьем пятне, или втором, если считать те, что были на полу и на передвинутом ковре в доме Лукаса, одним.

Хильда подарила своему мужу сына, а затем таинственно исчезла из поля зрения общественности. Трелони Хоуп вскоре после этого оставил свой пост, глубоко опечаленный внезапным психическим расстройством жены.

Во Франции после вмешательства полиции и внезапного прекращения финансирования закрылась больница в Рижесе. Мадам Фурнэ увезла ее тетушка, которая занималась ее лечением вплоть до выздоровления. Но вдова-креолка больше так и не вступила в брак. Мистер Матурин погиб во время англо-бурской войны. Он умер, спасая жизнь своего лучшего друга, бывшего грабителя. Ватсон узнал о большей части вышеперечисленных фактов несколько лет спустя. Но он сопровождал меня в поездке в Нью-Йорк в 1903 году, когда я из любопытства и тщеславия посетил представление мистера Уильяма Джилетта в театре Гаррик на Вест-стрит, 35.[37]

Как только мы вышли в фойе после окончания спектакля, я почувствовал, как кто-то коснулся моего рукава. Повернувшись, я столкнулся нос к носу с лицемерным Фрицем фон Вальдбаумом, который все еще не знал, кто я на самом деле, и приветствовал меня как доктора Вольмера. Мы пообщались некоторое время, и боюсь, что услышанное им от меня испортило ему вечер.

Как только выдающийся специалист из Гданьска покинул нашу компанию, Ватсон указал на высокого джентльмена, собиравшегося сесть в экипаж.

— Холмс, вы знаете того человека? Секунду назад я видел, как он злобно на вас посмотрел.

Прежде чем дверь экипажа закрылась, я заметил высокий лоб и хищные глаза Адольфа Зеккино.

Я все рассказал о нем Ватсону, который поинтересовался, не выбрал ли тот местом жительства Америку.

— Майкрофт намекал мне на это.

— Так вот почему мы на самом деле здесь, я прав, Холмс?

— Вовсе нет, дорогой друг. Встреча с ним — всего лишь совпадение.

— Не следует ли нам предпринять что-либо?

Я покачал головой.

— По словам американца Бенджамина Франклина этот континент породил новое поколение… более грубое, непросвещенное и жестокое. Если «А. 3.» пустит в Америке корни, он может найти волка у своей двери. В конце концов, Ватсон, добро побеждает и всегда будет побеждать. А сейчас не перекусить ли нам в ресторане «У Люхова»? Я бы съел стейк, салат «Цезарь» и выпил бы много шампанского.

— Пейте шампанское сами, — возразил Ватсон. — К блюдам, которые вы назвали, Холмс, подходит только один напиток.

— Какой же?

— Отличное темное пиво в большом количестве.

Комментарии

Джон Грегори Бетанкур — директор «Уайлдсайд пресс», издатель журнала «Хоррор» и партнер Марвина Кея по «Блик Хаусу», новой издательской компании, возобновившей издание журнала «Странные истории» («Weird Stories»). Он написал много коротких рассказов и романов, таких как «Джонни Зед», «Слепой лучник», «Хроники Амбера».

Терри Макгерри работает в журнале «Нью-Йоркер», она автор нескольких фантастических рассказов: «Cadenza», «Loophole» и «Red Heart»; в 1992 году заняла второе место в литературном конкурсе «Gryphon Award».

Генри Слезар получил премию Эдгара Аллана По за роман «The Gray Flannel Shroud» и телевизионную премию «Эмми» за телевизионный сериал «На пороге ночи». Написал около пятисот коротких рассказов, треть из которых — научная фантастика, а также роман «Двадцать миллионов миль до Земли», впоследствии экранизированный.

Морган Лливелин живет в Ирландии, где пишет исторические и фантастические романы, становящиеся бестселлерами, среди них «Дочь голубых гор», «Параллельный образ» и многие другие; вскоре издательство «Блик Хаус» выпустит сборник ее коротких рассказов.

Питер Кеннон не новичок в литературной пародии. В одной из его первых книг «Scream for Jeeves» он попытался объединить несколько рассказов X. Ф. Лавкрафта в стиле П. Г. Вудхауза, а у его романа «Pulptime» был такой подзаголовок: «Приключение Шерлока Холмса, X. Ф. Лавкрафта и клуба „Калем“, рассказанное Франком Белкнапом Лонгом-младшим». Мистер Кеннон вырос в Массачусетсе, сейчас проживает в Нью-Йорке и работает внештатным редактором.

Крейг Шоу Гарднер пишет как в жанре «ужасы», так и в стиле юмористической фантастики, примечательны его пародии на «Арабские ночи» и юмористический роман в жанре фэнтези «Ebenezum». Отредактированный им рассказ о Шерлоке Холмсе «The Sinister Cheesecake» (приписывается Даймону Руниону), появился в сборнике «The Game Is Afoot» (Сент-Мартин пресс, 1994).

Даррелл Швейцер, плодовитый автор в жанре фэнтези, работал редактором в журнале «Weird Tales», является исследователем и коллекционером научно-фантастических книг. Его рассказы регулярно появляются в антологиях. Предыдущий его рассказ о Шерлоке Холмсе, «The Adventure of the Death-Fetch» («Приключение призрака-смерти»), был опубликован в сборнике «The Game Is Afoot».

Роберта Рогоу — детский библиотекарь из Нью-Джерси, пишет для антологии «Merovingen Nights» и научно-фантастических периодических изданий. Предыдущий ее рассказ о Шерлоке Холмсе, «Our American Cousins» («Наши американские кузены»), вышел в сборнике «The Game Is Afoot» (Сент-Мартин пресс, 1994).

Пола Вольски является одной из самых профессиональных писательниц-фантастов. Ее романы-эпопеи, вобравшие в себя стили Джейн Остин и Джека Вэнса с шекспировским налетом: «The Wolf of Winter», «Наваждение», «Жребий Рилиана Кру» и «Сумеречные врата».

Майк Резник — автор популярных научно-фантастических романов, среди них «Торир Рыжебородый», «Слон Килиманджаро», «Рожденный править» и многие другие. Он также составитель «Официального гида в мире фантастики» для коллекционеров.

Ричард А. Люпофф — обладатель премии Хьюго. Писал во многих жанрах, включая научную фантастику, детективы и пародии, занимался исследованием творчества Эдгара Райса Берроуза.

Кароль Бугге — комедийный импровизатор и учительница из Нью-Йорка, пишет стихи, пьесы и короткие рассказы. Она никогда не читала «Dead Yellow Women» («Мертвая желтая женщина»), рассказ Дэшила Хэммета, сюжет которого местами напоминает «Безумие полковника Уорбертона». («Может быть, я дала подсказку Хэммету», — саркастично заметила она.) Ее рассказ о Холмсе, «The Strange Case of the Tongue-Tied Tenor» («Странное дело о косноязычном теноре»), вышел в сборнике «The Game Is Afoot», а позже по нему была поставлена пьеса в нью-йоркском театре «Открытая книга».

Эдвард Д. Хох — один из самых всемирно известных и плодотворных жанровых писателей. Почти в каждом выпуске детективного журнала Эллери Куин с мая 1973 года есть один или несколько рассказов Эда. В сборник «The Game Is Afoot» вошел его рассказ «The Theft of the Persian Slipper» («Украденные персидские тапочки»).

Уильям Л. де Андре — автор детективных романов, критик, обозреватель журнала «The Armchair Detective», ярый поклонник и исследователь «двух лучших сыщиков, Шерлока Холмса и Ниро Вульфа».

Марвин Кей — автор многих романов и детективов. Является редактором нескольких антологий для издательских компаний «Даблдей», «Сент-Мартин пресс», профессор нью-йоркского университета, бывший председатель жюри американского конкурса детективных романов «Nero Award». Является одним из основателей и арт-директором нью-йоркского театра профессиональных чтецов «Открытая книга».

Благодарность Дж. Адриана Филмора

Вот мы и стоим за кулисами, где разрешено тихо произносить имя великого британского писателя Артура Конан Дойла (1859–1930), который написал множество замечательных романов и коротких рассказов, хотя при этом находил время быть литературным агентом доктора Джона Ватсона.

За кулисами мы сознаемся, что выбор рассказов для этой книги оказался головной болью. Ватсон часто бывал неточен, противоречив, а порой совершенно сбивал с толку. Исследователи спорят о том, в какой год, месяц, день недели и даже час произошло то или иное событие; они дискутируют, как долго и на ком был женат доктор Ватсон, а проблема местопребывания Холмса в то время, когда его считали умершим, заставила редактора приложиться к бутылке (честно говоря, чтение критических заметок Гарольда Шонберга имело тот же эффект). Я сделал все от меня зависящее, чтобы привести отдельные части в соответствие с опубликованными Уильямом Барингом-Гоулдом «Комментариями к Холмсу», хотя это источник, к которому придираются некоторые поклонники Холмса, а впрочем, большинство из них придираются ко всем источникам. Поэтому не стоит винить некоторых составителей за допущенные ошибки или ошибочные суждения, которые могли проскользнуть мимо их внимания. Если вы обнаружите какую-то неточность, дайте мне знать (не мистеру Кею). Меня можно найти в колледже Паркер на кафедре английского языка, штат Пенсильвания, 16801.[38]

Я благодарен Киту Кахлу из «Сент-Мартин пресс» за его постоянную поддержку, без него эта книга не появилась бы.

Особую благодарность выражаю авторам, без чьего разрешения указать их имена (!) в пятнадцати историях было бы невозможно издать этот сборник.

«Приключения Общества Нищих-любителей» авторское право © 1996 Джон Грегори Бетанкур. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Виктор Линч, подделыватель рукописей» авторское право © 1996 Терри Макгерри. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Дело о тренере канареек» авторское право © 1996 Генри Слезар. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Вызывающая отвращение история о красных пиявках» авторское право © 1996 Морган Лливелин. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Холмс и исчезновение британского парусного судна „Софи Андерсон“» авторское право © 1996 Питер Кеннон. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Политик, маяк и тренированный баклан» авторское право © 1996 Крейг Шоу Гарднер. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Шерлок Холмс, истребитель дракона» авторское право © 1996 Даррелл Швейцер. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Приключения Риколетти и его противной жены» авторское право © 1996 Роберта Рогоу. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Гигантская крыса с Суматры» авторское право © 1996 Пола Вольски. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Миссис Вамберри и бутылка шампанского» авторское право © 1996 Майк Резник. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Приключение на бульваре убийств» авторское право © 1996 Ричард А. Люпофф. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Безумие полковника Уорбертона» авторское право © 1996 Кароль Бугге. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Случай в поместье» авторское право © 1996 Эдвард Д. Хох. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

«Шествие калек» авторское право © 1996 Уильям Л. де Андре. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения автора.

Предисловие, вступительные статьи к рубрикам, благодарности и «Слишком много пятен» авторское право © 1996 Марвин Кей. Все права сохранены. Напечатано с особого разрешения Мела Бергера/АО «Уильям Моррис», 1350 Авеню, Нью-Йорк, 10019.

Примечания

1

В среднем 5000 долларов за рассказ. Наиболее именитые авторы получали больше, потому что им было доверено создание полноценных работ с передачей пожизненных прав. Один баловень, обозначенный в документах ужасными инициалами X. Е., запросил 50 тысяч долларов, на что мистер Р., как ни странно, согласился. Но он передумал, когда этот самонадеянный юнец закричал ему в трубку, что отказывается ставить свое уважаемое имя X. Е., и потребовал за него дополнительную плату. (Примеч. Дж. А. Ф.)

2

Двухместный двухколесный экипаж, в котором кучер находился сверху и сзади, а вожжи пропускались через специальные скобы на крыше. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

3

Средневековые индийские разбойники и бандиты.

4

Богослужебная книга, содержащая тексты неизменяемых молитвословий ежедневных церковных служб.

5

Графство в центральной Ирландии.

6

Цитата из рассказа Артура Конан Дойла «Черный Питер».

7

Стоун — британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35 килограмма.

8

Быстроходное парусное судно.

9

Известный рынок страхования морских судов.

10

Прибор, предназначенный для измерения скорости движения судна

11

Гомруль (англ. Home Rule — «самоуправление») — движение за автономию Ирландии в XIX–XX вв.

12

Члены ирландского революционного братства, боровшиеся за освобождение Ирландии от английского владычества.

13

Боевой корабль с мощным артиллерийским вооружением, предназначенный для боевых действий в прибрежных морских районах и охраны гаваней.

14

Судно, предназначенное для перевозки воинских частей и военного снаряжения.

15

Христианский святой, основатель католического ордена просветителей и миссионеров — Общества Иисуса, члены которого известны как иезуиты.

16

Дополнительный парус, который ставят в помощь прямым парусам для увеличения их площади при попутном ветре.

17

«Men’s adventure» — журнал, популярный в 50-х годах XX века, рассчитанный на мужскую аудиторию. В нем публиковались рассказы о войне, экзотических путешествиях, страшные истории и т. п.

18

Превосходно (фр.).

19

Лишний (фр.).

20

Регулярно выходящий вестник пэров.

21

Имеются в виду чаевые, которыми уезжающие гости обычно награждают прислугу.

22

Милый мой (итал.).

23

Джонстон Форбс-Робертсон (1853–1937) — английский актер и режиссер, прославился исполнением ролей Макбета, Ромео, Отелло и Гамлета (последнего он сыграл также в одном из ранних немых фильмов в 1913 г.).

24

В некоторых переводах «разбитое поколение» — течение американской литературы, сформировавшееся в 1950-х., впоследствии влившееся в движение хиппи. Его представителями были Уильям С. Берроуз, Джек Керуак, Аллен Гинзберг, Гери Снайдер и многие другие.

25

Даунинг-стрит, 10 — официальная лондонская резиденция английского премьер-министра.

26

Утолщение концевых фаланг пальцев.

27

Еженедельный журнал для медицинских работников, основанный в 1823 г.

28

Джеймс Босуэлл — шотландский писатель и мемуарист, автор двухтомной биографии «Жизнь Сэмюэла Джонсона».

29

Так как в этом рассказе события происходят после расследования «дела о втором пятне», я не упоминаю в нем особ королевской фамилии, иначе они были бы огорчены и оскорблены тем, что о письме, которое меня наняли отыскать, стало известно общественности. Как уже давно подозревали некоторые читатели Ватсона, автором этого провоцирующего войну письма был не кто иной, как внук самой королевы, будущий кайзер Вильгельм II. Что касается сургучной печати, на которой изображен приготовившийся к нападению лев вместо ожидаемого двуглавого орла, то Вильгельм еще не был кайзером, когда написал свое разжигающее войну письмо. Майкрофт говорит, что изображение льва напомнило ему шотландцев, народ, чье агрессивное отношение к британской короне, очевидно, восхищало прусского принца. (Примеч. автора.)

30

Черт возьми! (фр.).

31

Один, два, три (фр.).

32

Фурне плохая (фр.).

33

Я плохая (фр.).

34

Не так ли? (фр.)

35

Замечательно! (фр.)

36

Рокстон — одно из вымышленных имен Холмса, используемое в тот период, когда его считали мертвым. См.: Кай М. «The Histronic Holmes», «The Game Is Afoot» (Сент-Мартин пресс, 1994). (Примеч. Дж. А. Ф.)

37

Тот, кто стенографировал записи Ватсона, не выдумал это. Джилетт действительно выступал в том году, в том театре и по тому адресу. (Примеч. Дж. А. Ф.)

38

Издательство «Сент-Мартин пресс» известило меня о том, что чек мистера Филлмора за работу над этой книгой не был обналичен. Похоже, исследователь взял довольно неожиданный и продолжительный творческий отпуск. (Примеч. авт.)

Content

Марвин Кей
ШЕРЛОК ХОЛМС
НОВЫЕ ЗАМЕТКИ ДОКТОРА ВАТСОНА

Предисловие

Возрождение Шерлока Холмса

ЛИТЕРАТУРНЫЕ «ПРИЗРАКИ»

Приключения общества нищих-любителей «Джон Грегори Бетанкур» (приписывается Г. Дж. Уэллсу)

Виктор Линч, подделыватель рукописей «Терри Макгерри» (приписывается Теодору Драйзеру)

Дело о тренере канареек «Генри Слезар» (приписывается Уильяму Сомерсету Мозму)

Вызывающая отвращение история о красных пиявках «Морган Лливелин» (приписывается Эрнесту Хемингуэю)

Холмс и исчезновение британского парусного судна «Софи Андерсон» «Питер Кеннон» (приписывается С. С. Форестеру)

АУТСАЙДЕРЫ

Политик, маяк и тренированный баклан «Крейг Шоу Гарднер» (приписывается Эдгару Райсу Берроузу)

Шерлок Холмс, истребитель дракона (Приключения Грисов Патерсонов на острове Уффа) «Даррелл Швейцер» (приписывается Лорду Дансени)

Приключения Риколетти и его противной жены «Роберта Рогоу» (приписывается П. Г. Вудхаусу)

Гигантская крыса с Суматры «Пола Вольски» (приписывается Г. Ф. Лавкрафту)

Миссис Вамберти и бутылка шампанского (Торговец вином Вамберти) «Майк Резник» (приписывается Дж. Торну Смиту)

Приключение на бульваре Убийств «Ричард А. Люпофф» (приписывается Джеку Керуаку)

«ПОЙМАТЬ ВОРА…»

Безумие полковника Уорбертона «Кароль Буш» (приписывается Дэшиллу Хэммету)

Случай в поместье «Эдвард Д. Хох» (приписывается Эллери Куин)

Шествие калек (Необычайное дело об алюминиевых костылях) «Уильям Л. де Андре» (приписывается Микки Спиллейну)

Слишком много Пятен (Второе пятно) «Марвин Кей» (приписывается Рексу Стауту)

Комментарии

Благодарность Дж. Адриана Филмора

Примечания