Брайан Олдисс

Ничто не лишне в жизни этой…

Моя жизнь несет в себе отзвук старинной театральной пьесы. Было раннее утро, когда я впервые ступил на этот волшебный остров, волшебный остров, на котором я полюбил прежде, чем узнал, что это называется любовью. Всходившее поздно солнце слепило глаза и отбрасывало в мою сторону длинные тени. Я брел по лабиринту полосок солнечного света, и тень моя скользила по петлявшей среди деревьев тропинке. Я все больше удалялся от маленькой бухты в направлении единственного на этом острове пригодного для жилья дома — дома или замка, прилепившегося к возвышенности и все же защищенного от северных ветров еще одной, чуть большего размера возвышенностью, что сгорбила свое плечо над массивными крышами и башенками этого строения.

Неожиданно раздался звук, перекрывший шлепанье волн, разбивавшихся о берег. Я сделал еще несколько шагов и остановился, прислушиваясь. Мимо дома проходила какая-то юная женщина. Он пела, причем пела исключительно ради собственного удовольствия, пребывая в хорошем настроении. Но как же восхитило меня ее пение! Ее фигурка то скрывалась в тени, то выскальзывала из нее. Именно тогда я впервые увидел Миранду и впервые услышал ее чарующий голос.

Приблизившись к ней, я ощутил странное покалывание кожи. Душу мою наполнили самые противоречивые предчувствия. Неужто мне суждено узреть некое странное волшебство или же я действительно вернулся домой?

На излете 1960-х годов, точнее, в последний год шестидесятых, тогдашняя жизнь радикально отличалась от жизни нынешней. Я бросил школу и оставил родительский дом. Я был тем, кого позднее стали называть хиппи. Однако главное мое стремление заключалось в том, чтобы жить своей собственной жизнью, насколько это только было возможно. Мне казалось, что я могу стать поэтом.

Странствия привели меня в край вдали от родного дома. В конечном итоге я очутился на севере страны, в местах, где чрезвычайно малолюдно. Там я заболел. Мужчина и женщина, владельцы небольшого ресторанчика, ухаживали за мной, и вскоре я снова встал на ноги. Имя моего благодетеля было Фердинанд Робсон, его супругу звали Роберта.

Эта несомненно симпатичная пара рассказала мне, что они бежали от той жизни, которая представлялась им невыносимой, жизни крупного промышленного города. Однако когда я увидел, как упорно они работают, чтобы и ресторан, и крошечная гостиница при нем приносили хотя бы скромный доход, я понял, что Робсоны угодили из одной кабалы в другую.

Робсон представлялся мне человеком философического склада ума. На это указывало его низменно меланхолическое настроение. Он посоветовал мне отправиться на взморье, близ которого располагался малый островок.

Мой спаситель высказал предположение, что там я смогу найти какую-нибудь временную работу.

— А кто живет там, на острове? — поинтересовался я.

— Один писатель, — последовал ответ на мой вопрос. — А больше никого.

Фердинанд поспешно отвернулся, и на лице его я заметил выражение злобы.

Я никак не мог найти объяснения тому, почему его слова и выражение лица так встревожили меня.

Я укладывал свои немногочисленные пожитки, собираясь в дорогу, когда в мою комнату вошла Роберта. По ее лицу было видно, что она не в духе. Она сообщила мне, что ее муж очень расстроен и хочет дать мне объяснение своего необычного поведения. Я попытался было возразить, но Роберта оставила мои попытки без внимания. Вот что она поведала мне, пристально глядя на меня своими темными загадочными глазами.

— Никогда не увлекайся азартными играми, паренек. Не ставь на карту свое имущество. Деньгами также не рискуй. И, разумеется, людьми. Ну и душой, конечно. Ты меня понял?

Ответ мой был отрицательным, я ничего не понял из ее слов.

— Как же можно играть людьми? — спросил я.

— Если ты достаточно безумен, то можешь проиграть их жизни. В этом ничего нет безрассудного. И никакой это не грех. Хоть это ты понимаешь, юноша?

Я пробормотал в ответ нечто невразумительное, но на самом деле до меня так и не дошел смысл сказанного Робертой, а также та страстность, с которой она пыталась убедить меня.

В комнате повисла тишина. Мне показалось, что моя собеседница немного успокоилась. Когда Роберта заговорила снова, голос ее звучал ровнее и спокойнее прежнего:

— Посмотрим, какой будет твоя жизнь там, на острове. Ты молод. Возможно, ты пока еще не понимаешь, что, когда мы выбираем одну дорогу в жизни, нам приходится отказываться от другой. Все эти другие дороги больше нам никогда не откроются. Пройдет время, и мы, наверное, взгрустнем о том, что выбрали, но, увы, возможности вернуться в прошлое у нас не будет. Любая попытка сделать это повлечет за собой неминуемое несчастье.

Последнее заявление озадачило меня. Видимо, как она верно сказала, я был действительно слишком молод, чтобы понять это. Я спросил у Роберты, не любовь ли она имеет в виду.

— Не только любовь, но и многое другое, из чего состоит жизнь. — Она на мгновение задумалась, затем пылко продолжила: — Фердинанд, мой муж, когда-то был очень богат. Он заработал кучу денег на биржевых спекуляциях в лондонском Сити. Но совершил ошибку. В свое время он подписал кабальный брачный договор, согласно которому его тогдашняя жена должна была родить ему сына. Тот впоследствии вырос и превратился в жестокое, лживое создание. Когда я познакомилась с Фердинандом, тот страстно хотел изменить свою жизнь и свои привычки. Развод обошелся ему очень дорого. Его биржевые дела потерпели крах. Когда-то он владел тем островом, на который ты собрался отправиться.

— Понятно, — коротко отозвался я.

— Ничего тебе не понятно. — Роберта отвернулась от меня и, опершись на подоконник, устремила взгляд на пустынную местность, простиравшуюся перед ней. — В конечном итоге ему пришлось продать остров и купить ресторан, к которому он теперь прикован, как каторжник к галере. По правде говоря, он проиграл все, что имел, безмозглый болван. Он все надеялся, что нам удастся заработать денег, чтобы выкупить обратно этот остров, который, как он считает, принадлежит ему. Остров прекрасен, однако неизвестно, будешь ли ты счастлив, живя на нем… Муж надеется, что мы сможем переселиться туда прежде, чем состаримся.

— А вы на что надеетесь, миссис Робсон? Каковы ваши надежды?

Роберта смерила меня тяжелым взглядом, и мне стало ясно, что бездна, разделяющая мой жизненный опыт и ее, слишком велика, чтобы через нее можно было перекинуть мостик доверия.

— Какое тебе дело но моих надежд? — произнесла она. — Ступай скорее к своим собственным!

С этими словами она потрепала меня по щеке.

Ранним утром, когда я прибыл на остров, небо на востоке все еще было затянуто багрово-золотистыми облаками. Миранда только-только подоила козу и несла ведро с молоком. Когда я приблизился к ней, она замерла на месте, крепко сжав в руке дужку ведра. Она не слишком охотно ответила на мое приветствие и провела меня на кухню через задний ход. Так я впервые оказался в Доме Процветания — именно такое амбициозное название носил он. Однако там оказалось крайне мало материальных свидетельств процветания или современных удобств. К числу обитателей дома относились и монахи, занимавшие замок в стиле семнадцатого века. Они же построили и небольшую, ныне никем не используемую церковь.

Девушка — мне было чрезвычайно сложно определить точный ее возраст, но я полагал, что она еще совершенное дитя — повела меня к отцу. Повела по коридорам, большая часть окон которых была закрыта ставнями. Лишь одно окно было отворено навстречу солнечному свету, призванному скорее усилить таинственную атмосферу дома, нежели освещать длинный коридор. Миранда робко постучала в обшарпанную дверь в дальнем конце коридора. Чей-то глуховатый голос пригласил нас в комнату.

Она подтолкнула меня вперед, оставаясь за моей спиной.

Я вошел в святая святых Дома Процветания — просторную унылую комнату, стены которой, увешанные гобеленами различного вида, зрительно увеличивали ее размеры, а заодно усиливали душную, затхлую атмосферу. В одном углу стоял массивный письменный стол, за которым сидел крупного телосложения человек, бородатый, давно перешагнувший через грань среднего возраста. Перед ним лежала неаккуратно сложенная стопка каких-то бумаг. Человек не удостоил нас приветствием, лишь снова сел и смерил меня достаточно равнодушным взглядом.

Его дочь также не стала размениваться на излишние любезности и, сдвинув в сторону тяжелую ткань на стене, открыла моему взору окно, выходящее на северную сторону. Свет, проникший в комнату, как мне показалось, вместо того чтобы развеять удушающую темноту помещения, еще более ослабил сияние тусклой настольной лампы.

Приблизившись к столу, я представился, сообщив, что приехал на остров в поисках какой-нибудь временной работы.

Грузный незнакомец встал, перегнулся через стол и протянул мне руку, которую я довольно осторожно пожал.

— Эрик Магистоун, — представился он гулким басом. Прежде чем велеть дочери объяснить мне, чем я буду заниматься, он бросил на меня исподлобья внимательный взгляд. Затем снова тяжело опустился в кресло. Похоже, Миранда была сильно озадачена тем, чем мне предстояло заняться.

— Можете для начала заготовить дров, — сказала она.

Я сделал, что мне было велено. Было непривычно повиноваться приказаниям ребенка, пусть даже и очень красивого, особенно если принять во внимание то, что и сам я не так уж давно расстался с детством.

Дом когда-то был замком, построенным для защиты побережья от хищных и алчных соседей, особенно датчан. Прежний хозяин, Фердинанд Робсон, перестроил его, вернее, пристроил к нему флигель и оранжерею. Ставня, сорванная в сильную бурю несколько лет назад, разбила стеклянную крышу оранжереи, которой затем перестали пользоваться. Это привело к ее упадку.

Для жилья мне предоставили одну из комнат в башне.

Работа была отнюдь не изнурительной. Раз в неделю к острову причаливала лодка с материка, на которой доставлялись съестные припасы. На меня была возложена обязанность расплачиваться за доставленное и относить ящик с припасами в дом. Мне также доверили доить козу и собирать яйца, которые куры откладывали возле дома или где-то внутри него. К югу от замка располагался небольшой пруд, в котором я мог купаться. На острове я также открыл для себя немало и других развлечений. Монахи, жившие в доме в ту пору, когда он служил монастырем, разбили поблизости несколько фруктовых садов, и деревья в них плодоносили до сих пор. В самых разных, довольно неожиданных местах поблизости от дома росли ягодные кустарники, плодовые деревья и орешник. Семена плодов и ягод, очевидно, разносились повсеместно птицами, коих на острове водилось множество. Казалось, будто они оглашают своими трелями окружающее пространство, сидя на каждой ветке. Помимо перелетных птиц, на острове водились фазаны, куропатки и даже павлины, оглашавшие ночь своими пронзительными криками. Немало водилось на острове диких кошек, в изобилии населяли его также и кролики.

Остров чрезвычайно пришелся мне по душе. Это был рай, который я всегда тщетно надеялся отыскать. Особенно богат остров был дикими растениями, названия которых я узнал из книги, взятой в библиотеке. Я с огромным удовольствием произносил названия растений, этих барометров бедного человека, расцветающих в мае: белая яснотка с сердцевидными листочками; прекрасная и агрессивная японская гречишка, под высокими, похожими на бамбук стеблями которой находил себе приют нежный ландыш, источавший дивный аромат; поросль вики и чистотела; изящные белые брионии, на которых в надлежащее время года появляются красные ягоды. Было их великое множество. Росли и папоротники, и высокие ромашки, так похожие своими головками на солнце.

Как-то раз я набрел на заброшенную, ветхую хижину, почти полностью скрытую от взгляда зарослями ежевики. Я назвал это место Райским Овражком. В этом месте в свободное от работы время я лежал по много часов подряд, читая книги, найденные мной в библиотеке. Это были произведения старомодных авторов: романы Дюма и Жюля Верна, Томаса Гарди и Достоевского, а также пьесы Шекспира, одна из которых особенно завладела моим воображением, потому что ее действие также происходило на острове.

Я также узнал кое-что об Эрике Магистоуне, узнал от его дочери. Его настоящее имя было Дерек Стоун. Родился он в зажиточной семье. С ранних лет родители всячески поощряли любовь Дерека к знаниям. Хотя он продолжил семейное дело, ему всегда хотелось стать писателем. Когда ему исполнился двадцать один год, Дерек опубликовал свой первый роман «Боль в некроманте». Это была юмористическая книжка, которая удивительно хорошо продавалась. За ней следом вышла похожая на нее вторая книга — «Понимание в некроманте».

А затем права на первый роман приобрел Голливуд.

Узнав эту историю, факт за фактом, от Миранды, я выразил недоумение. Разве может столь угрюмый человек, ведущий жизнь затворника, писать юмористические романы?

Все было именно так, во всяком случае, в дни его юности. Более того, Эрик Магистоун (теперь этот псевдоним стал его законным именем) слетал в Голливуд, где написал сценарий фильма по мотивам своего романа. Снятый по его книге комедийный фильм пользовался огромным успехом у зрителей. Более того, он стал основой для новой серии фильмов в жанре волшебных авантюрных комедий. За написание сценариев к ним Дерек получал хорошие деньги. Он стал модным автором и пользовался огромным успехом у женщин. В результате одной такой любовной связи и появилась на свет Миранда.

Это событие в корне изменило всю жизнь Дерека. Он купил себе остров, как мне рассказали, у Фердинанда Робсона, финансовые дела которого пришли в плачевное состояние, и поселился на нем вместе с любовницей и дочерью. Жизнь на острове после роскошной жизни в Голливуде не устроила любовницу писателя. Одним прекрасным утром Магистоун проснулся и понял, что она убежала, оставив ему дочь и скверным почерком написанное прощальное письмо с выспренними, пафосными оправданиями.

— Он по-прежнему сочиняет комедии? — спросил я у Миранды.

Та отрицательно качнула черной кудрявой головой.

— Он пишет большую книгу, очень серьезную. Очень толстую, очень содержательную, которая способна объяснить все на свете. — Миранда даже показала руками объем будущего произведения отца.

Услышанное разожгло мое воображение. Правда, очень многое еще нуждалось в объяснениях. Теперь мне стало понятно, почему Магистоун столь мрачен и одинок — на его плечах лежал груз серьезнейшей ответственности.

— Даст ли он разъяснение о луне? Объяснит ли, почему вода замерзает? Расскажет ли о смене времен года? О том, почему мы умираем? Почему мальчишки и девчонки не похожи друг на друга?

Все эти вопросы мы обсуждали вместе, Миранда и я, устроившись в Райском Овражке, прижавшись друг к другу в зябкие весенние деньки.

Я выяснил, что Миранда так и не удосужилась хорошенько исследовать остров, на котором жила. Действительно, она редко выходила из дома, обычно лишь чтобы наведаться в загон к козам. Отец запретил ей прогулки по острову на том основании, что, дескать, за пределами дома ее могут подстерегать самые непредсказуемые опасности. Поначалу девушка боялась уходить далеко, ноя крепко держал ее за руку и решительно вел за собой. К вящему моему и ее удовольствию, мне удалось открыть Миранде красоту острова — зеленые пятнышки утесника, заросли вереска, цветущие вишневые деревья, стрекоз, комично покачивающих головками на ветру. Примулы, вытянувшие свои лепестки в направлении южного берега, все радостные красоты природы, а также летние цвета, когда настало лето с жужжанием шмелей и сладостными головокружительными ароматами.

Я научил ее тем навыкам, которые сам приобрел лишь недавно, например, показал, как удить рыбу в пруду. Наш улов мы жарили на очаге, устроенном в Райском Овражке, и поглощали его, освещенные пламенем костра, когда сумерки опускались над миром.

Мы чувствовали себя непринужденно в обществе друг друга, эта милая девочка и я. Исполненные счастья, мы целовались без всяких задних мыслей. Свежий воздух изменил цвет ее лица, оно утратило прежнюю бледность и сделалось румяным. Кроме того, Миранда заметно подросла. Она так же ловко и проворно бегала по скалам, как и я. В бухте на южной оконечности острова мы ловили на мелководье креветок, которых затем варили в консервной банке и жадно поедали. Нам никто не докучал. Никто не говорил нам, что нужно делать и чего делать не следует.

Однажды вечером мы бездельничали у кромки воды на маленьком пляже, подкрепившись креветками и крабами. Сняв одежду, мы плавали в теплом море, шумно плескались в воде и радостно смеялись. Когда мы вышли из воды, то неожиданно посерьезнели, восхищенными, изучающими взглядами рассматривали тела друг друга, чуть розоватые в лучах заходящего солнца. Я осмелился скользнуть пальцем в створки ее изящной раковины, над которой кудрявился пока еще редкий пушок. Миранда взяла в руку мой миниатюрный инструмент, который охотно откликнулся на ее прикосновение. Затем мы поцеловались, обменялись поцелуями, в коих было уже некое знание. Мой язык ощутил нежную ребристую поверхность ее нёба.

В принципе можно сказать, что именно в тот миг мы влюбились друг в друга. Мы не знали тогда слова для обозначения того взаимного чувства, которое испытывали. И я думаю, что всегда любил Миранду, потому что первым наткнулся на нее, стоявшую в тени с ведерком теплого козьего молока, которым она инстинктивно попыталась защититься.

В те дни мы постоянно были вместе и часто занимались любовью, едва только нам это приходило в голову. Я научил ее ловить кроликов и обдирать их, чтобы употребить в пищу, показал, как приручить кошку, которой мы дали имя Абигайль. Абигайль, чей рацион теперь состоял из рыбы и крольчатины, следовала за нами по пятам, послушная и верная, как собачка, однако заходить в дом не осмеливалась. Остановившись у порога, она выгибала дугой спину и испуганно шипела.

Шли дни и недели, а затем и месяцы нашего счастья. Глядя на меня, Миранда пристрастилась к книгам. Я часто читал ей вслух, иногда она делала то же самое. Мы вместе плакали над страницами прекрасной книги Алена Фурнье, потому что понимали, что наше счастье существует в хрупком мире, ненадежном мире бед и печали. Сияй над миром солнце или луна, мы все равно были вместе, лишь изредка разлучаясь, дабы выполнить приказания ее властного отца.

Мне удалось научить ее ценить изящество и музыкальность шекспировской истории об острове, на котором жила другая Миранда. Мы сравнивали меня с неким подобием Калибана, а ее отца — с Просперо. Наш остров, разумеется, был волшебным островом, над воздушными стихиями которого властвовал проворный Ариэль, покорно повиновавшийся воле Просперо.

Шло ли время? Пожалуй, да. Хозяин острова продолжал работу над своим монументальным трактатом, призванным улучшить род людской, в то время как я с его дочерью вел жизнь вольного духа, наслаждаясь природой… нет, точнее, будучи ее частью. На этом острове мы жили волшебной жизнью.

Затем настало время, когда тишина наших ночей была нарушена. Шум разбудил меня. Я лежал в объятиях Миранды — теперь мы с ней не расставались даже ночью — и осторожно высвободился. Подошел к окну и выглянул наружу. Дождь, ливший до этого, прекратился. Я выглянул из окна моей комнаты, которая располагалась в башне, и посмотрел на луну, отражавшуюся в луже на потертой брусчатке возле дома.

Ее чистое отражение было вмиг разбито ногами, ступившими в лужу.

Откуда-то снизу донесся громкий стук в дверь. Миранда в испуге вскочила в постели. Я поцеловал пушистый бугорок внизу живота, пытаясь успокоить ее. Но она никак не могла прийти в себя и лишь испуганно повторяла: «О боже, сегодня утро моего тринадцатилетия! Утро моего тринадцатилетия!»

Я торопливо оделся и спустился вниз по винтовой лестнице. Уже предрассветный свет возвращал из ночной тьмы привычные очертания окружающего мира. На первом этаже вспыхивал и гас свет. Эрик Магистоун стоял неподвижно, как статуя, отбрасывая на стену гигантскую тень. Неподалеку от него нетерпеливо расхаживали туда-сюда двое грубого вида мужчин в матросских бушлатах, помахивая фонариками и невнятно переговариваясь с какими-то жалобными интонациями. Огромная дверь была распахнута наружу, впуская в дом холодное дыхание внешнего мира.

— Приведи дочь мою, Миранду! — проговорил Магистоун, увидев меня. — Эти люди пришли за ней.

— Почему? В чем она провинилась? За что?

— Приведи сюда мою дочь! — Голос его сорвался на грозный рык. Я бегом бросился выполнять приказание. На верхней лестничной площадке я увидел Миранду, уже одетую, правда, еще непричесанную. В руках она сжимала какую-то холщовую сумку. В утреннем полумраке лицо ее было мертвенно-бледным, даже каким-то призрачным. Хотя в глазах не видно было слез, выражение лица Миранды говорило о том, что она испытывает сильные страдания.

— Мы должны расстаться навсегда, любовь моя, — сдавленным голосом произнесла она.

Внизу суровый, брутального вида отец поцеловал Миранду, прежде чем передать ее людям в бушлатах.

— Пойдемте, мисс, — сказал один из них. — Скоро начнется прилив.

После этого, бросив в мою сторону неловкий взгляд, она ушла в сопровождении двух незнакомцев.

Когда я попытался броситься вслед за ней, Магистоун схватил меня за руку.

— Что бы ни ожидало вас двоих в будущем, ты останешься здесь. Она ушла от нас, черт возьми! Будь проклята моя давнишняя причуда!

И только сейчас до моего понимания стала доходить суть происходящего, я понял, что Миранда — жертва запутанной истории. Когда-то Магистоун и Робсон были друзьями, причем оба — азартными игроками. Они жили вместе, когда Магистоун вернулся из Калифорнии. У них двоих была одна женщина, которую Роберта в свое время назвала мне первой женой Фердинанда. Похоже, Роберта лгала мне, потому что, судя по всему, лгали и все они, лгали изощренно и искусно, как это могут делать взрослые. Мальчик, родившийся у этой женщины, был на самом деле сыном не Робсона, а Магистоуна. Вряд ли он был жестоким и лживым, как уверяла меня Роберта. По иронии судьбы, его также нарекли Фердинандом.

В конце концов Магистоун и Робсон рассорились. Финансовый крах, постигший Робсона, заставил его, чтобы расплатиться с долгами, отдать остров Магистоуну, который из приятеля превратился в заклятого врага. Однако он добился у Магистоуна одной жизненно важной уступки, а именно: Магистоун отдает свою дочь Миранду в день, когда ей исполнится тринадцать лет, замуж за его беспутного, как он уверял, сына, Фердинанда-второго.

Пока я находился в доме Робсонов, мне ни разу не встретился их сын. Он жил и работал в большом городе, неподалеку от этих мест.

Можно было бы сказать, что Магистоун с честью исполнил обещание и передал дочь бывшему другу. Однако он не учел того, какое несчастье это соглашение навлекло на Миранду. Правда, он, несомненно, понял, наслаждаясь иронией судьбы, что брак этот станет своего рода инцестом, ведь его дочери предстояло стать женой его же сына.

Или все же это тоже была ложь? Мне было не понять, потому что ночь за ночью, до тех пор, пока лето не уступило место осени, я вынужден был прислуживать Магистоуну. Я был его единственным слушателем, пока он, напившись до помутнения рассудка, пытался изливать душу.

Но и у меня была тайна. В день, когда двое мужчин увели Миранду навстречу ее судьбе, я наконец выскользнул из рук Магистоуна и бегом устремился к кромке воды, успев увидеть, как Миранду — мою Миранду! — увозили прочь с острова на катере, стремительно рассекавшем утренние волны. Это был последний раз, когда я видел ее. С тех самых пор что-то во мне надломилось навеки. Из юноши я превратился в старика. Без ее невинного чистого тела мое собственное, как мне казалось, начало увядать. Как все-таки ужасно постижение мудрости!

После того как главный смысл жизни был для меня утрачен, я и думать перестал о том, чтобы покинуть остров, где некогда испытал счастье. В тот день мрачный грузный Магистоун — я увидел его, заглянув в окно кабинета — сидел во мраке и писал свою бесконечную жутковатую книгу. Я же лежал в Райском Овражке и переписывал шекспировский шедевр, пытаясь приспособить его к своему безутешному горю.

Шекспир совершил великую ошибку. Шекспир ничего не понял. Я говорю это о великом драматурге, рискуя тем самым навлечь на себя насмешки окружающих. Но он, сказавший «зрелость — это все», забыл о своих же собственных словах. Теперь я знал, какой конец должна иметь его знаменитая пьеса.

Это история Калибана. Нескольких человек, потерпевших кораблекрушение, выбросило на берег острова. Среди них Фердинанд, сын неаполитанского короля. Просперо сжег свою книгу и должен покинуть остров. Он забирает с собой Миранду, которой предстоит стать женой напыщенного щеголя Фердинанда. Ее желание никем не принимается в расчет. Отец давно решил, что этот брак обязательно будет заключен.

Все собираются на берегу, где моряки готовят к отплытию корабль, который доставит их к галеону, стоящему на якоре в бухте. Вскоре Калибан останется один на острове, принадлежащем ему по праву.

Но затем — этого великий бард не мог предвидеть! — Миранда вырывает руку, освобождаясь от Фердинанда, и убегает! Спасается бегством! Прячется в овраге среди зарослей гречишки. Солдаты бросаются на ее поиски, однако наступает ночь. Благословенная, все скрывающая ночь. Кроме того, начинается прилив. Фердинанду — без невесты — и его свите приходится покинуть остров. Когда становится совсем темно и мир освещают лишь звезды, Миранда понимает, что лодка отплыла, и выходит из своего убежища. Стоя в дубовой роще, она громко зовет своего Калибана, этого сына природы, сделавшего ее девичьи дни такими счастливыми, познакомившего ее стайными радостями острова, чистыми родниками, в которых они купались обнаженными, показавшего места, где водятся кролики, научившего находить грибы, которые, если их пожевать, превращали их мир в златой чертог наслаждений.

Он откликнулся на зов и пришел к ней, крепкая массивная фигура, окутанная тьмой, и отвел ее в свою пещеру. В ней они и стали жить, свободные от всех запретов и ограничений.

Калибан поет песню своей прекрасной находке.

Вот соловьи опять поют

В садах родного дома.

Пусть раны давние мои

На недруга падут на злого.

Манит лето мнимым сном,

Никто не ведает о том,

Как мы живем здесь.

Нимфы, наше счастье видя,

Эту тайну доверяют лишь волнам.

Трам-там-там и трам-там-там!

Миранда родила ему детей. Так сбылись слова, вложенные Шекспиром в уста Калибана, ибо, когда Просперо обвиняет Калибана в намерении обесчестить его дочь, тот смеется и отвечает: «Не помешай ты мне, я населил бы сей остров Калибанами». Теперь задуманное свершилось — по взаимному согласию и ко всеобщему удовольствию.

Малышня резвилась среди мирных лощин острова или барахталась в воде на берегу. Некоторые из ребятишек научились плавать прежде, чем сделали свой первый шажок по суше. Для Миранды и Калибана это время было Золотым веком на острове, где они оба провели свои младые дни, где встретились когда-то.

Так прошло десять лет. В один прекрасный день на остров вернулся принц Фердинанд. Годы, что он провел, общаясь с продажными женщинами, нисколько не умалили его страсти к Миранде. Он стал богат, унаследовав корону неаполитанского монарха. Он роскошно одевался. Ценой немалых усилий он сохранил стройность фигуры. Лишь лицо Фердинанда избороздили морщины, свидетельства того, что юность уже почти ушла.

Поэтому в сороковой день рождения он появился, прихватив с собой вместо оружия бриллианты, дабы вернуть свою старую любовь и исполнить давнюю мечту.

Он и она стоят друг против друга. Миранда держит за руку своего самого младшего ребенка, девочку, и с непокорным видом молчит.

Фердинанд приходит в полное замешательство. Его мечта столкнулась с реальностью. Миранда уже больше не та прежняя, стройная девушка, чей образ он хранил в памяти долгие годы.

— Миранда, неужели ты полагаешь, будто твое чело все еще гладко и не изборождено морщинами? Разве твоя дородная плоть сохранила присущую девственности стройность и изящество? Неужели ты думаешь, будто глаза твои все еще лучатся прежней невинностью? Твоего былого сладостного очарования больше нет, оно исчезло подобно тончайшей, почти невесомой паутине сна, разорванной пробуждением. То, что ты спишь с отступником, вряд ли придаст совершенства твоим формам. К чему тебе мои дары?

На это Миранда кротко отвечает:

— Сударь, посмотрите на меня и порадуйте взор свой картиной совершенства! Теперь я супруга, и жизнь моя — насмешка над тем, что вы так страстно желали вознаградить, — над моей невинностью! Прикосновение Эроса гораздо нежнее прикосновения Времени, он дарит гораздо больше поцелуев. Я сделалась полной от любви, вы же, напротив, значительно осунулись. Что гложет вас, наследного принца короны неаполитанской, прожигателя жизни и мота, сильно от этого отощавшего? Желание, ненависть, честолюбие? В вашем взгляде я вижу мясную муху.

Фердинанд поднимает руку, чтобы закрыть лицо.

Затем нервно спрашивает ее, почему она оставила его в тот день, когда они должны были отплыть в Неаполь и обвенчаться в церкви и поселиться в королевском дворце. Тот горестный день все еще свеж в его памяти.

Ее ответ спокоен, но тверд:

— Я не гонюсь за мишурным блеском, ведь я дитя природы.

Далее Миранда рассказывает Фердинанду о том, как сначала любила его, его импозантную внешность, шикарную одежду, льстивые речи. Ей предстояло стать королевой Неаполя и носить, о, она уже забыла, что ей предстояло носить. Однако когда Миранда подросла и лучше узнала его, то поняла, что одежды, кольца, атрибуты высокого положения — всего лишь мишура и примитивные побрякушки. В тот самый миг, на берегу, когда она готова была покинуть остров, Миранде стало ясно, что она может сделать неверный шаг и ступить на неправильную дорогу жизни.

Она подумала о Калибане…

Потому что именно он, гонимый и измученный, он был ее настоящим, непритворным другом. Это он научил ее смеяться и играть на дудочке. Он приручил для нее зайца, развлекал ее тем, что кувыркался через голову. Он объяснил ей, как называются природные сокровища острова. Показал чистые родники, где они купались нагишом, места, где обитали в изобилии кролики, учил находить грибы, которые, если их пожевать, до неузнаваемости меняли окружающий мир.

— И более того, отыскивал в моей жемчужине такие наслаждения, которых я не ведала раньше. Прежде чем узнать, как называется плотская любовь, мы близко познали друг друга, причем не единожды, а бесчисленное количество раз. Поэтому в тот миг, когда следовало принять решение, я поняла, что мне не нужны ваши обещания. Мое счастье — на этом острове, а не в Неаполе.

Расстроенный, Фердинанд роняет свои подарки на землю. Затем разворачивается и бегом возвращается на берег. Миранда и Калибан бегут вслед за ним, чтобы увидеть, как он покинет остров. Фердинанд садится в лодку и, налегая на весла, отплывает от берега.

Затем он прекращает грести, небрежно встает в полный рост и произносит сдавленным голосом:

— Я любил тебя, Миранда…

И Калибан гордо отвечает ему:

— Тогда этого должно быть достаточно.

До берега доносится крик Фердинанда, еле слышный за плеском волн, врезавшись нам в память до последнего нашего часа.

— Ничто не лишне в жизни этой…

Лодка исчезает из виду.

Но это лишь то, что я написал. А то, как я прожил свою жизнь, — это совсем уже другая история.

Content

Брайан Олдисс
Ничто не лишне в жизни этой…