Антон Чиж

Тайные полномочия

Точку на карте Везенбергского уезда Эстляндской губернии с названием Тапс и вспоминать не стоило, если бы не забавное обстоятельство: городок именовался в точности, как знаменитое селение к югу от Карфагена, у которого Цезарь в пух и прах разгромил Помпея, воюя за сердце царицы Клеопатры. К счастью, студеные ветры истории местных жителей обошли стороной. Городок вел мирную жизнь заштатной провинции бескрайней империи. Жители возделывали сады и огороды, ложились рано и вставали засветло, раскормленные свиньи бродили где им вздумается, телеги с сеном и картошкой встречались куда чаще приходского пастора и школьного учителя, а местные коровы славились жирностью молока. Такой, что сливки сами вставали густой шапкой над горлышком крынки. Жизнь в городке текла неторопливо и размеренно, как местное пиво. Дел у уездного полицейского исправника было немного, разве что разнять на праздник не в меру горячих эстляндских парней. От такой службы исправник толстел, краснел и рисковал не влезть в форменный кафтан.

Покой городка нарушали лишь свистки паровозов, прибывавших и отправлявшихся по расписанию. Тапс был узловой станцией Балтийской железной дороги, через которую столичные поезда следовали или в Ригу, или в Дерпт. Станционный дом, сложенный из красного кирпича, был не больше дровяного сарая, но при нем имелась водокачка с поворотным рукавом и угольный тендер, чтобы пополнять запасы воды и топлива для паровозов. Кроме стола начальника станции в тесное помещение поместились столы телеграфиста и жандармского надзирателя. Для пассажиров, какие могли сюда заглянуть, места не осталось, так что лавку для них выставили на перроне, то есть на утоптанной полоске земли около рельсов.

Пассажиры на станции были редкими гостями. Местные жители передвигались все больше на телегах, а поезда проскакивали мимо, обдавая клубами пара и оглушая ревом свистка. Только раз в день состав останавливался на пару минут. С подножек соскакивали чистые господа, брезгливо осматривали станцию, возмущались отсутствием буфета, выкуривали папироски и бросали окурки прямо на пути, что сильно огорчало начальника станции Рюйтеля, обожавшего порядок во всем. Откровенно говоря, станция нужна была для того, чтобы обслуживать железнодорожную стрелку.

Командовал стрелкой (то есть несколько раз за сутки дергал поворотный рычаг вперед и назад) стрелочник Реэде. В городке он был знаменит тем, что мог заснуть в любом месте и в любое время суток. Стоило Реэде присесть в тихом уголке, как он тут же погружался в сладкую дрему. Начальнику станции Рюйтелю приходилось неусыпно следить, чтобы стрелочник не проспал прибытие поезда и направляющиеся в Дерпт не оказались в Риге. Рюйтель пинал Реэде в бок и прочие места до тех пор, пока тот окончательно не продирал глаза. Такого соню на любой другой станции рассчитали бы в два счета, тем более что ему перевалило за шестьдесят, но Рюйтель отчего-то не выгонял ленивого подчиненного. Стрелочника спасало от неминуемой пенсии то, что на станции, кроме него, других развлечений не было. Реэде спал при каждом удобном случае, а начальник Рюйтель нещадно будил его строго в соответствии с расписанием поездов. Сколько держался такой порядок, никто уже и не помнил. Но держался он крепко.

За час до полуночи 15 марта 1896 года Реэде спал с чистой совестью в станционном доме. Дневные поезда проследовали в нужном направление, о чем позаботились начальник Рюйтель и его крепкий кулак, а ближайшие ожидались не ранее шести часов утра. Допив свежесваренный кофе, начальник Рюйтель взглянул на часы, которые отбивали каждые полчаса хриплым ударом маятника, сверился с карманным хронометром (носил его на толстенной цепочке, чтобы все в городе знали, какой он важный человек!), и окончательно убедился, что делать на станции сегодня больше нечего. А тут еще Реэде принялся посапывать с поросячьим присвистом, отчего захотелось вылить на него графин воды. Начальник Рюйтель одарил стрелочника презрительным взглядом, от которого тот должен был растаять, как воск, приятно потянулся все телом и уже нацепил форменную фуражку, как ни с того ни с сего ожил телеграфный аппарат.

Начальник Рюйтель уволил телеграфиста, чтобы добавлять к скромному жалованью лишнюю копейку, а потому сам подхватил бумажную ленточку, выползавшую из вертящегося колеса. Сообщение было кратким, строгим, требовавшим строжайшего исполнения и, что самое главное, срочным. В конце вылезла подпись, от которой начальника Рюйтеля бросило в пот. Депешу на заштатную станцию прислал сам директор Балтийской железной дороги. Это было столь невероятно, что начальник Рюйтель усомнился в своем знании русского языка и даже перепроверил по словарю. Словарь подтвердил, что смысл понят им верно. За исключением адресата, в телеграмме не было ничего необыкновенного: предписывалось направить состав, следовавший от станции Юрьев к станции Везенберг. Поезд сверх расписания был именован экстренным и двойным литерным, то есть наивысшей степени важности. Важнее мог быть только поезд, перевозивший императорскую фамилию. Пытаясь догадаться, что бы это значило, начальник Рюйтель взглянул на часы и уже испугался не на шутку. До подхода литерного оставалось три минуты, а стрелка все еще не была переведена.

Реэде получил такой удар, от которого не только проснулся, но вскочил сразу. Начальник Рюйтель крикнул ему: «Бегом!», — и сам побежал в ночь. Таким взволнованным Реэде его никогда не видел. И хоть не привык он торопиться, что-то подсказало, что сейчас надо шевелиться без лишних вопросов. Стрелочник припустил, но нагнал начальника около стрелки.

— Что случилось, господин Рюйтель? — спросил Реэде, берясь за рычаг, который никак не поддавался начальнику. — Поездов нет до утра. Или уже утро? Неужели я столько проспал?

— Переводи на третий путь, Реэде! — закричал Рюйтель, дергая рычаг изо всех сил.

Стрелка, застрявшая в самый неподходящий момент, наконец скрипнула и сдвинула рельсы в нужную развилку. Схватив стрелочника за шиворот, начальник Рюйтель оттащил его в сторону. И очень вовремя.

Из тьмы в облаке пара вылетел стальной таран паровоза, как сказочное чудовище, вырвавшееся из векового плена и ревом оглашающее свое освобождение. За ним неслись вагоны. Было их всего два, и каждый горел таким ярким освещением, как будто внутри пылало светило. Последний, третий, вагон пролетел черной тенью. Поезд шел на предельной скорости, не меньше пятидесяти километров в час, мелькнул стремительным призраком и прощальный гудок послал издалека. После него еще долго носился ветер и поднятый сор.

Начальник Рюйтель молчал. Молчал и стрелочник Реэде, которому даже расхотелось спать. Оба боялись шевельнуться, словно не могли оправиться от впечатления, которым наградил скромных служащих полуночный экспресс.

— Что это было, Реэде? — наконец проговорил начальник Рюйтель, рассматривая темноту над путями, блестевшими полировкой рельс.

— Не знаю, господин Рюйтель, — ответил стрелочник. — Я всего лишь стрелочник. Как нам понять?

— Сколько было вагонов, Реэде?

— Очень короткий поезд. Один пассажирский класса люкс, другой вагон-ресторан, господин Рюйтель. Багажный вагон я не стал считать.

— Правильно, Реэде. Очень короткий экспресс. Такого я никогда не видел.

— Я тоже, — согласился Реэде. — Чего не придумают в столице.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Реэде? — спросил начальник Рюйтель, разглядывая темноту. — Ты что-нибудь увидел?

— Не знаю, что я видел, господин Рюйтель. Наверное, я ничего не видел. Наверное, я еще не проснулся. Да, так и есть, я еще не проснулся. Мне все привиделось.

— Говори, что ты видел. Я тебе приказываю, — потребовал начальник Рюйтель и ткнул стрелочника в бок. — Что ты видел в окне?

— Я видел, что окно в одном купе было раскрыто. Только одно из всего вагона. Вот что я видел.

— Этого мало, Реэде, ты так просто не отвертишься. Что ты видел в окне поезда?

Стрелочник замялся, так не хотелось ему вспоминать о том, что привиделось. Наверняка это обман зрения, какой иногда случается на железной дороге, когда поезд очень быстро едет. Начальник Рюйтель был непреклонен и строго потребовал ответа.

— Хорошо, я скажу вам, господин Рюйтель, даже если вы будете смеяться и потом расскажете всему городу, что старый Реэде сошел с ума.

— Я не буду смеяться над тобой, Реэде. Даю тебе слово.

— Тогда слушайте… В раскрытом окне я увидел человека, раскаленного, как паровозная топка, он пылал ярким пламенем, как стог сена. И так размахивал руками, как будто хотел утащить за собой в преисподнюю…

Реэде закрыл глаза, и странная картина опять предстала ему во всей яви. Что делал этот горящий человек? Почему он хотел утащить за собой бедного стрелочника? Человек ли это был? Реэде поежился, хотя чувствовал жар, и на всякий случай перекрестился. Утром он сходит к пастору, исповедуется в грехах и поставит свечку. Давно не ходил в церковь, вот и получил наказание.

— А вы что видели, господин Рюйтель?

На этот вопрос начальник станции не мог ответить самому себе. То, что он увидел, было столь удивительно, что признаться в этом было невозможно. Он же не какой-нибудь крестьянин с хутора, который верит в разные глупости, он человек солидный, уважаемый. Нет, он ничего не видел. Просто поезд слишком быстро проехал.

Сколько бы начальник Рюйтель ни убеждал себя, что ему только показалось, перед глазами упрямо вставало лицо того человека из окна. Хотя лица не было. Вместо него — пунцовая, натужная маска с выпученными глазами и разорванным ртом, какой не может быть у живого человека. Не бывает такого. Нет, это всего лишь суеверия. Им не место на железнодорожной станции в конце просвещенного девятнадцатого века. Ничего не было. Он всего лишь пропустил экстренный литерный в направлении станции Везенберг.

Начальник Рюйтель прикрикнул на стрелочника и пошел к станционному дому. Возвращаться в свой дом ему расхотелось. Наглая рожа корчилась и не отставала. А руки так и тянулись к начальнику Рюйтелю из раскаленного окна. Словно и в самом деле хотели утащить за собой.

Санкт — Петербург. Главный Варшавский вокзал

Варшавская ж/д

1

За окном раскисал март. Снег превратился в черную грязь, которую размешивали колеса пролеток, калоши пешеходов и метелки дворников. С крыш капало. От карнизов отрывались куски льдин, разбиваясь с гулким хлопком, отчего вздрагивали стоявшие лошади, а извозчики усмиряли их, дергая за вожжи и сдабривая это непечатными словечками на всю улицу. Весна стучалась во все двери. Великий пост подходил к концу, оставалось говеть меньше двух недель. Столица империи так соскучилась по теплу и веселью, так устала от зимы и ранней оттепели, что считала деньки до 24 марта, когда можно будет отмечать Пасху и вознаградить себя за лишения поста.

Осмотрев сырой проспект, Анатолий Граве отпустил штору и улыбнулся. Нельзя сказать, что он любил это время года. Трудно любить сырость, которая проникает под одежду, оборачиваясь потом долгим насморком, знакомым каждому столичному жителю. Да и развлечений для молодого человека явно недостаточно: все театры, кроме Французской оперы, закрыты, балетов нет, концертов нет — тоска и скука. И все равно у Граве сегодня было отличное настроение. Он ощущал себя великолепной статуей из мышц и молодых, здоровых костей. Статуя эта была одета в новенький костюм, пошитый у модного петербургского портного: игривая жилетка, строгие формы сюртука и брильянтовая булавка в галстуке. Граве знал, что выглядит не просто отлично, а «сногсшибательно», так, что дамам глаз не отвести, и принимал восторженные взгляды как должное. В конце концов, для чего еще нужны двадцать пять лет, как не для того, чтобы блистать беззаботно?

Куда важнее отличной формы, которую он старательно поддерживал, были успехи не столь заметные. Проведя три часа после завтрака за карточным столом, Граве положил в портмоне пять десятирублевых бумажек. Не сказать, чтобы выигрыш был большой, а если еще честнее — достаточно скромный. Важнее другое: Граве сумел наказать одного зарвавшегося господина, который хвалился, что всегда выигрывает. Теперь господин этот краснел, но сделать ничего не мог. Граве еще и пожалел его. Надо было посадить рублей эдак на триста. Но ничего, никуда не денется. Сам норовит в капкан. Наверняка предложит матч-реванш.

Так и случилось. Подойдя к Граве и пахнув дешевым сигарным духом, господин изъявил желание отыграться не позже чем завтра. Ставки будут не по рублю, а по червонцу. А если мало, так он и на сто рублей согласен. Граве выразил полную готовность быть к услугам резвого господина. На чем и расстались. Господин отправился в буфет заливать проигрыш, а Граве спустился в гардероб клуба, получил свое модное пальто и вышел на Вознесенский проспект. В него вцепился холодный ветер, под ногами захлюпало, но все это была такая, в сущности, мелочь, что Граве опять улыбнулся.

С улыбкой он обернулся, услышав свое имя. Перед ним стоял невысокий господин в скромном, но чистом пальто, довольно почтенного возраста. С первого взгляда Граве, как опытный игрок, отметит жесткие, обтесанные черты лица, резкий, неприятный взгляд и английское кепи вместо приличной шляпы или цилиндра. Он не смог бы определить, сколько лет незнакомцу: где-то в промежутке от сорока до семидесяти. В одном Граве был уверен: общих знакомых у них нет и быть не может. Ему отчего-то сразу захотелось не иметь с этим господином дела, каким бы оно ни было. Лучше всего — расстаться сразу и навсегда.

Между тем незнакомец приподнял кепи, назвался Семеном Пантелеевичем, забыв, впрочем, упомянуть фамилию, и сообщил, что обратиться к нему рекомендовал близкий знакомый. Услышав, от кого пришел «забавный старичок», как про себя назвал Граве этого господина, он смягчился, спросил, чем может быть полезен, и вернул улыбку. Семен Пантелеевич, заверил, что дело совершенно пустяковое, но не стоит торчать посреди улицы да в такую «непогодь», того глядишь, схватишь простуду. Он предложил заглянуть в ближайшую «Мальту», и хоть Граве не очень любил простые заведения, но отказаться было неловко.

В ресторане, которым именовали трактир с крепкими напитками, Семен Пантелеевич предложил отобедать от души, но обедать раньше десяти вечера было совершенно немыслимо, особенно с водкой. Граве вежливо отказался, согласившись на чай. Он заметил, что новый знакомый как бы случайно выбрал самый дальний столик, да еще такой, что рядом никого не было. Половой, знавший Семена Пантелеевича, появился с самоваром и набором закусок стремительно, а исчез легким дуновением. Прекрасное настроение стало закисать в чуждой обстановке. Граве напомнил, что готов поговорить, однако времени у него не так много.

Семен Пантелеевич согласно кивнул, разлил чай и положил себе на тарелку солидный кусок холодной лососины.

— Дело у меня к вам, господин Граве, такого рода, что надо бы нам найти одного вора, — сказал он. — И найти как можно скорее.

Граве решил, что «забавный старичок» наверняка подшутил для разговора. Хотя по его виду этого не скажешь. Как-то не вяжутся с ним шутки и веселье.

— Но позвольте, чем же я могу помочь? Для этого есть полиция, в конце концов, сыскная. Вы не по адресу обратились, любезный…

«Забавный старичок» заглотнул кусок лососины и подмигнул:

— А я так уверен, очень даже по адресу. К нужному человеку обратились. Нам ошибаться никак невозможно. Что же до полиции, то к ней мы обращаться отродясь не приучены. Последнее дело к каплюжникам[1] на поклон идти. Так-то вот…

Разговор принимал совершенно ненужный оборот. Граве не мог понять, отчего ему стало так неуютно и что такое неприятное проявилось в этом человеке. Не желая разбираться в подобных мелочах, он счел, что долг дружбы отдал вполне и теперь может со всем этим покончить. Граве вежливо поблагодарил за обед, к которому не прикоснулся, и даже привстал из-за стола, чтобы прощаться, но тут «забавный старичок» приказал сесть на место. Граве воспринял этот именно так. Вместо того чтобы оборвать этого типа раз и навсегда, он подчинился. Таким настойчивым вышло предложение Семена Пантелеевича.

— Ты не спеши, мил-друг, — сказал он, без всяких церемоний переходя на «ты». — Разговор у нас не закончен, а как будет закончен, так я тебе укажу. Выпей лучше чайку, сразу подобреешь.

— Да вы в своем уме? — спросил Граве, не особо нуждаясь в ответе.

— Только умом и пробавляемся. А вот ты, как погляжу, не понял, что тебе слушать полагается. Чтоб не пожалеть горько.

— Да кто вы такой…

— Такой, что тебе знать не полагается. Ни к чему это. А вот про тебя нам все известно, не сомневайся…

И тут «забавный старичок», не торопясь, в деталях, выложил столько интересных и опасных сведений из жизни Граве, что тому оставалось только слушать молча. Он был уверен, что такого не случится никогда. Просто невозможно, потому что он никогда и ни с кем не делился своими маленькими победами. Это было что-то вроде спорта, вовсе не способ заработать деньги, скорее развлечься и ощутить сладость победы. Во всех его победах важнее всего была тайна. Граве не сомневался, что его мастерство никому не известно. Иначе красивая столичная жизнь давно бы закончилась, его не пустили бы ни в одни приличный дом, не то что клуб. И вдруг оказывается, что какой-то «забавный старичок» кропотливо собрал столько фактов, что хватит на бухгалтерскую книгу.

— …вот и сегодня пять червонцев умеючи срезал. В общем, прими мое уважение: редкий ты мастер, хоть и самоучка, прямо-таки доморощенный маэстро, — закончил Семен Пантелеевич. — Только про мастерство твое лучше бы друзьям твоим не знать ничего. А полиции — тем паче. Как думаешь?

Граве схватил остывшую чашку и выпил, не чувствуя вкуса. Нужно было время, чтобы сообразить, как себя вести, что-то придумать, быть может, все отрицать. «Забавный старичок» привел такие факты, будто стоял за спиной. Слишком много знает. Не хватало еще письменных свидетельств. Нет, влип основательно, взяли за жабры так, что и не пикнуть. Никуда не деться с крючка. Разве бежать?

— Темными мыслями зря себя не стращай, — сказал Семен Пантелеевич, расправляясь с новым куском лососины. — Мы тебе зла не желаем. Коли слово дашь и сдержишь, душить тебя не станем. Незачем.

— Это шантаж, — сказал Граве и не узнал собственного голоса, таким сдавленным и жалким вышел ответ.

— Называй, как хочешь. Я бы сказал по-другому: одолжение дружеское. Вдруг тебе помощь понадобится, будешь знать, к кому обратиться. Мы много чего можем…

— Что вы хотите от меня?

— Тебе же сказали: вора нам найди.

— Каким образом я буду…

— Да ты не спеши, — перебил его Семен Пантелеевич. — Не купца обыгрываешь. Тут дело тонкое. С вором этим ты рядом ходишь, да только не знаешь об этом. А там, где ты ходишь, нам ходу нет. Вот и помоги нам.

— Прошу простить, я не понимаю, о чем вы…

— Уже лучше. Значит, согласен слушать. Это другое дело. А дело такое, что везде должен быть порядок. Особенно в воровстве. Ремесло это трудное, ему обучаться надо. Нельзя, чтоб на самотек шло. Я за ним приглядываю. Но вот такая история вышла, что появился у нас вор, который сам по себе жилит. Да так затяпает, что на весь воровской мир тень бросает. Где драгоценные безделушки, где сережку, где колечко, а дальше — все. Такой вот марушник[2] чистых кровей выискался.

— Что значит «все»? — спросил Граве.

— А то и значит, что берет без всякого толку. Как сорока блестяшку утащит, и никакой пользы. Пропадает бесследно. Так нельзя, это непорядок. Воровство должно пользу приносить миру. А тут что же получается: богатые дома обносит, а мир воровской не знает, кто таков и кто ему позволил. Непорядок. Слышал о таком умельце?

Граве признался, что ничего конкретного в светских сплетнях не проскальзывало. Какие-то смутные намеки, не более того. В одном он был уверен: жертвы воровства шум не поднимали и с другими не делились. Их можно понять. Неприлично рассказывать в обществе, что пропала какая-то сережка. Может, сама затерялась.

— Не можем понять, кто таков. На тебя теперь вся надежда.

— Что именно от меня требуется?..

— Да всего-то навсего разузнать про этого ловкача, найти на него непременные доказательства и нам указать. Пустяковое дело. Ну а мы по-своему с ним потолкуем.

Граве заставил себя посмотреть на это предложение с другой стороны. Да, отказаться от него нельзя. Но, быть может, это не так плохо. Если смотреть на это дело как на новое развлечение. Действительно, любопытно разузнать, кто же это так ловко грабит светские салоны? И при этом никто не заявил претензии.

— Есть предположения, кто это может быть? — спросил он.

Семен Пантелеевич от такой чести отказался.

— Когда б знали, тебя не трогали бы. И без того против правил пошли. Одно известно: называет он себя Лунным Лисом.

— Как? — в изумлении переспросил Граве. Трудно было ожидать, что в конце циничного девятнадцатого века в России найдутся воры-романтики. Хотя бы в ярких псевдонимах.

Ему подтвердили: именно Лунный Лис. Для настоящего вора такая кличка — прямое оскорбление. Кличку мир дает, а не так, чтобы сам себя назвал — и ходишь гордый. Но за это с ним отдельный разговор будет.

— Только не тяни, друг Граве, — сказал Семен Пантелеевич, вдруг поднимаясь из-за стола и бросая салфетку. — Нам его найти срочно надо. Ну, прощай, маэстро.

— Позвольте… — возмутился Граве тем, что обещания свого не дал, а сдержать его все равно придется, и закончил совсем не так, как хотел: — …Где вас найти?

— Мы сами тебя найдем. Сроку тебе три дня… А если совсем невтерпеж будет или что горячее наскребешь, так обратись к любому мазурику или нищему в Казанской части, скажи: «Стеньке-Обуху весточка имеется», — тебя и отведут куда следует. На прощание тебе скажу: хитрить с нами не надо. Мы же проверим. Если на невиновного человека укажешь, с тебя же спрос будет. У нас ведь не полиция, законы соблюдаем. Очень нам этот Лис нужен.

Семен Пантелеевич подмигнул и пошел к выходу. Подбежавшему половому он что-то бросил на ходу, тот с поклоном обещал исполнить в лучшем виде. Подлетев к Граве, половой спросил, не желает ли господин чего отведать, все за счет заведения.

Аппетит, как и настроение, были решительно потеряны. Граве думал, как подступиться к этому делу так, чтобы из капкана выскочить и не дать на растерзание светского человека. Какой бы он ни был, но не отдавать же его в лапы какого-то Стеньки-Обуха. А если не отдать — разоблачение. «Забавный старичок» не пощадит, все раскроет. Такой конец — хуже смерти. Как бы мимо проскользнуть?

Граве понял одно: ему срочно требуется размять мышцы в атлетическом зале.

2

Граф Дмитрий Андреевич Толстой вернулся в свой кабинет в скверном расположении духа. Заседание совета министров прошло так, что оставалось только скрежетать зубами от бессилия. Опять этот выскочка добился всего, чего хотел. Больше всего министра внутренних дел возмущало, каким доверием молодой государь наградил господина Витте. Кажется, если попросит министр финансов, отказа ему не будет ни в чем и никогда.

Владея в государстве властью, какой ни у кого из министров не было, граф Толстой оказался совершенно бессилен пред надвигавшейся реформой. Дмитрий Андреевич твердо знал, что для России нет ничего хуже реформ. Это он усвоил, еще когда был министром народного просвещения. Живет народ потихоньку-помаленьку, и не надо его баламутить. Уж как-нибудь справится. А ведь этот что задумал: провести денежную реформу! Загорелся шальной идеей привязать родной российский рубль к золоту, чтобы сделать его твердой валютой. Да кому это нужно? И так уже все привыкли к бумажным ассигнациям, зачем же их на золото менять?

Граф искренне не понимал смысла реформы и не желал сделать над собой малейшего усилия, чтобы понять, что именно предлагает Витте. Он твердо стоял на своем, что от такой реформы вред будет огромный, того глядишь, Россия окажется на положении колонии, вроде какой-нибудь Индии, из которой все золото вывезут, поменяв его на бумажки. А польза от всей суеты неопределенна и сомнительна.

Обещаниям Витте провести реформу так, что и никто не заметит, граф Толстой не верил. Он точно знал: стоит тронуть незыблемое здание государства Российского, как все посыплется. Еле-еле успокоили после глупости 1861 года, и опять все сначала. А кому расхлебывать реформы и волнения, которые неизбежно начнутся в народе? Конечно, ему, министру внутренних дел.

И никак эту беду не остановить. Мало того, что сам Витте прет, как разогнавшийся паровоз, так еще набрал шайку молодых да ранних чиновников, таких же негодяев, как он сам, и вся эта команда так взялась за дело, что того и гляди, действительно устроят реформу. Вот уж тогда все наплачутся. Да поздно будет, вспомнят еще старика Толстого, как он предупреждал. И никак до государя не достучаться, словно околдовал его Витте, а всего вернее: наобещал с три короба.

Многие считали графа Толстого твердолобым ретроградом, врагом прогресса и затхлым чурбаном. Но в его позиции было главное: последовательность. Он никогда не менял своего мнения, считая, что все новое заведомо хуже старого. И это было его большим преимуществом.

Министр раздраженно потребовал чаю и уселся за большой стол, за которым виднелась в огромных окнах река Фонтанка и здание его бывшего министерства народного просвещения, которое смыкалось над площадью со зданием МВД в полукруглом ансамбле.

К шестидесяти годам Дмитрий Андреевич сделал великолепную карьеру, добившись практически всего, о чем может мечтать чиновник. Дальше двигаться было некуда. Выше только трон. Но и к трону вот так запросто не подойдешь, даже с его высоты. Тут нужна осторожность. Если государь хочет реформ, пусть попробует. Главное, чтобы заранее уменьшить неизбежный вред. Как это сделать, граф Толстой не мог придумать. Тут даже его знаменитое обаяние не помогло. Многие попадали в его опасные сети.

Дмитрий Андреевич был удивительно похож на печального спаниеля, со свисающими жвалами, грустными и добрыми глазами и общей харизмой добродушного старика. Казался он таким славным, что нельзя отказать его просьбе. Просто милый песка, который готов служить и лизать руку, ласкающую его. Однако государь никак не реагировал на робкие попытки графа Толстого остановить денежную реформу. Или знал, что скрывается за этим милым и печальным выражением, или принял окончательное решение.

Послужив уже двум императорам, граф Толстой хорошо знал, что такое царская воля, порожденная романовским упрямством. Молодой царь коронован-то будет только в мае, а вот уже характер державный проявляет. И не сладить с ним даже министру внутренних дел. Если только не постараться открыть юному монарху глаза на людей, которым он имел неосторожность довериться.

Граф Толстой требовательно позвонил в колокольчик. Явился секретарь, дежуривший в приемной.

— Найди мне полковника Секеринского, да поживее, — приказал он.

Секретарь вернулся стремительно, доложив, что начальник охранного отделения находится у себя, ожидая телефонирования от министра. К новомодной игрушке — телефонному аппарату — граф Толстой тоже относился настороженно. Вот еще идея, говорить по проводам! Чего доброго, сидит где-то умный человек и все подслушивает. А для предстоящего разговора посторонние уши совсем не нужны.

Отбросив даже мысль об этом, министр распорядился ехать в один скромный особняк на Крестовском острове, МВД содержало его для встреч, которые не следовало афишировать. В этот же особняк было приказано явиться полковнику Секеринскому в положенный срок. Секретарь отправился вызывать карету министра и телефонировать в охранку, а граф Толстой начал просчитывать варианты развития событий, прикидывая, какой из них более всего подойдет к сложившемуся политическому моменту. Таких аналитических способностей недруги никак не могли ожидать от твердолобого старика. Быть может, поэтому он стал министром, а недруги его остались далеко позади.

3

Отжавшись на брусьях тридцать раз, князь Бобрищев-Голенцов решил, что на сегодня достаточно. Он мягко спрыгнул на паркет и закончил стойкой с идеально прямой спиной. Тренировка вышла усиленной, как и все последние дни. Князь совершенно забросил светскую жизнь и пропадал в атлетическом манеже. Он увеличивал нагрузки, тренируя не только плечевой пояс, необходимый для метания диска, но и остальные группы мышц. Такое упорство было неожиданным сюрпризом для его многочисленных друзей. Всем было известно, что князь с древней фамилией — веселый бездельник, отличный друг и душа любой компании, именуемый на английский манер Бобби, ничем не может увлекаться постоянно, любое дело, за какое возьмется, бросает на половине, и вообще самый милый человек и друг, но совершенно несобранный человек. В более низких слоях общества его непременно назвали бы лоботрясом, но в светском обществе ярлыки клеят куда мягче. За Бобби уверенно закрепилась слава славного, но ветреного малого. Хотя назвать «малым» мужчину чуть не в две сажени ростом, кирасирского сложения не у всякого язык повернулся бы.

Бобби ощутил каждую мышцу и нашел, что тренировки пошли ему на пользу. Набирается сила перед самым важным в его жизни соревнованием. Ради него Бобби стал дисциплинированным и усердным. Он вдохнул воздух атлетического манежа, густо пропитанный потом, помахал приятелям, которые упражнялись с кольцами и конем, и отправился в душевую. В холл он вышел свежим, пахнущим молодостью и банным мылом, и такое от него лучилось здоровье, что распорядитель Матвеев невольно заулыбался. На многих Бобби действовал как солнечный свет. С ним сразу хотелось подружиться или перекинуться словечком. Обаяние Бобби было чистым, а потому безотказным.

Часы пробили полдень. Бобби вспомнил, что опаздывает безобразно и получит нагоняй. Так что торопиться не имело смысла. Он не спеша надел пальто, пошутил с гардеробщиком и швейцаром, подбил усики, глянув в большое зеркало, и, найдя себя вполне неотразимым, вышел на улицу. С пролетки как раз спрыгнул Граве. Заметив князя, он кинулся к нему, чтобы начать срочный разговор, который нельзя откладывать. Бобби не был расположен опаздывать совсем уж неприлично.

— До вчера потерпит! — заявил он, хлопнул Граве по плечу, взошел на пролетку и приказал трогать.

Он доехал до большого особняка на Малой Морской улице, где доживала своей век его родная тетушка, бывшая фрейлина при дворе императора Александра III. Старая княгиня Мария Кирилловна души не чаяла в племяннике, хотя имела двух сыновей. Она восседала в большом вольтеровском кресле, в которое поместилась с некоторым трудом, обмахивалась платочком и встретила вошедшего грустной улыбкой.

— Какая приятная неожиданность! Мой милый Бобби явился, — сказала она, подавая полную упругую ручку.

Бобби, недолго думая, бухнулся на колени, ударился лбом об пол, молитвенно сложил ладони и состроил физиономию, умильную до невозможности.

— Прости меня, обожаемая родственница! Виноват! Каюсь! Молю о прощении.

Тетка еле сдержала улыбку, сердиться на племянника не было никаких сил.

— Ну что ты, друг мой, какие могут быть обиды. Ты опоздал-то всего на каких-то несчастных полтора часа. Сущие пустяки.

Поцеловав теткину руку, Бобби нежно прижался к ней щекой.

— Ну, прости, это в последний раз. Все эти тренировки, режим и все такое спортивное. Обещаю всегда приезжать к тебе секунда в секунду.

— О, не сомневаюсь. Если ты научишься опаздывать хотя бы на полчаса, я буду самой счастливой из женщин. На большее уже не рассчитываю.

— Слово мое непреклонно! — сказал Бобби, вставая с колен и усаживаясь в ближнее кресло. — Заметь, тетя, я бросил курить. Ну, пока бросил. Спорт для меня — это все.

— Как поживает твоя Олимпиада?

— Прекрасно! Подготовка идет на всех парах. Гоняем себя до седьмого пота, только и делаем, что тренируемся в атлетическом зале. Ни на что времени не остается. Мышцы, как сталь. Соперников мы порвем на мелкие клочки.

— Как это мило. Но я спросила про твою невесту.

— Ага, так ты про Липу! — вскрикнул Бобби. — Она тоже прекрасно себя чувствует. Сегодня увижу ее на собрании команды. Дам тоже пригласили. Пусть порадуются.

— Бедная девочка, — сказала Мария Кирилловна. — Как она могла согласиться выйти замуж за такое несносное чудовище? Я еще удивляюсь, отчего она была так грустна на моем приеме. С таким женихом лучше в петлю, чем под венец.

Бобби сделал вид, что оскорбился.

— Тетя, ты ко мне несправедлива. Я — образец жениха и будущего мужа. И если я готовлюсь к одной Олимпиаде, это не значит, что я забыл про другую. Ну как?

— Каламбуры — не твой конек, — ответила старая княгиня, глядя на цветущую физиономию племянника и невольно думая, что нет женщины, которая бы не простила этому бездельнику все что угодно. — У меня к тебе дело. На этот раз довольно серьезное. Постарайся собрать все свое внимание, вникнуть в него, хотя бы ради меня.

Племянник дал слово, что готов служить обожаемой родственнице до последней капли крови. При этом не забыл взглянуть на часы.

Оказалось, что у Марии Кирилловны случилась неприятность. Исчез дамский портсигар. Ценен он не золотом, а тем, что хранилось в секретном отделении под шелковой подкладкой. Что именно было в портсигаре, тетка отказалась говорить наотрез. Вещь чрезвычайно важная, отданная ей на сохранение. На пропажу портсигара она не стала обращать внимание. А вот потеря вещицы неприятна. И может иметь далеко идущие последствия. Тот, кто взял портсигар, скорее всего не догадывается о том, что в нем хранится. Это было бы к лучшему. Но если украдено с умыслом, тогда дело принимает дурной оборот.

— Возможно, портсигар затерялся, — сказал Бобби не слишком уверенно.

— У меня ничего не теряется, — ответила тетушка. — Слуг уже допросили и обыскали. Пришлось мне обратиться к старинному другу, Николаше Сабурову, он нынче директор департамента полиции. В юности был в меня влюблен. Но это в прошлом. Обещал взяться за это дело со всей тщательностью. И представь: с утра от него уже приходил какой-то моложавый господин. Такой внимательный, все вынюхивал, расспрашивал меня и слуг, и глаза у него, знаешь, Бобби, такие вкрадчивые, словно хочет вывернуть душу наизнанку. Но усы у него, откровенно скажу, вульгарны.

— Так он нашел пропажу?

— Разумеется, нет!

— Чем же я тебе могу помочь?

— У тебя в друзьях вся столица, вот и поспрашивай…

Бобби искренно не мог понять, что от него хочет родственница.

— О чем, тетя, мне спрашивать? Не ты ли, друг мой, украл портсигар княгини Марии Кирилловны?

— Нет, милый племянник, совсем о другом надо расспрашивать. Постарайся узнать, кто это называет себя Лунным Лисом.

Мария Кирилловна заметила, что с лица Бобби слетело привычное выражение легкой беззаботности. Он стал серьезен и даже немного строг, что было непривычно.

— Откуда ты узнала, что портсигар украл именно Лунный Лис? — спросил он.

— И ты уже слышал об этом субъекте? — ответила тетушка. — Выкладывай, что там у вас болтают в мужских компаниях.

Бобби признался, что до него доходил какой-то слух, но значения ему не придавал.

— Портсигар пропал в доме, значит, Лунный Лис оказался у тебя, — сделал он неизбежный вывод. — Признавайся, кого из столичных преступников ты пригласила на прием?

— Не болтай глупостей! — Тетка махнула на него платочком. — Были только наши, все свои. И говорить не о чем. Ты можешь помочь мне, порасспросив своих сплетников.

— А что Лис оставил вместо портсигара? — наконец вспомнил Бобби.

— Вы слишком любопытны, князь, — строго сказала Мария Кирилловна и добавила: — Бобби, если хочешь помочь моей беде, иди и не возвращайся без новостей.

Племянник послушался. Поцеловав тетушку, он немедленно откланялся.

Выйдя на улицу, Бобби в раздражении топнул ногой и погрозил кулаком кому-то невидимому. Подозвав извозчика, он приказал к министерству финансов. От швейцара, дежурившего у парадных дверей, Бобби потребовал вызвать чиновника Рибера, немедленно и без всяких отговорок. Дожидаясь, он прогуливался по Дворцовой площади, цокая каблуками по брусчатке и не глядя на хорошеньких барышень, которые с откровенным интересом глаз не могли отвести от статного красавца.

— Что же мрачен ты, Бобби, как петербургская весна?

Вынув портмоне, Бобби отсчитал сто рублей и протянул господину в хорошо сидящем гражданском сюртуке.

— Можешь торжествовать, ты опять выиграл.

— Неужели? — Господин из министерства финансов небрежно принял купюры. — Опять Лунный Лис? Чувствую, что на этом проныре я разбогатею! Кто на этот раз?

— На этот раз воришка перешел границу и стал моим личным врагом. Он обокрал мою любимую и дражайшую тетушку! — ответил Бобби. — Шутки кончились. Тут уж не только пари, дело принципа. Не надейся, Джордж, что это тебе сойдет с рук.

— Неужели? Но пока четыре — ноль в мою пользу! — ответил чиновник Рибер, Григорий Иванович, носивший среди друзей кличку в английском стиле.

— Наше пари не закончено, — заявил Бобби, который не умел и ненавидел проигрывать никогда и ни в чем. — Я отыграюсь, вот увидишь. Прямо здесь, не сходя с этого булыжника, заключаем новое пари. Ставлю тысячу на то, что этот негодный Лис никогда не сможет обокрасть… ну, скажем, мою невесту. Принимаешь?

— Ого! Тысяча! Игра пошла по-крупному, — ответил Рибер, протягивая ладонь. — Точно разбогатею.

Бобби сжал пальцы со всей силы, но в ответ получил отчаянное сопротивление.

— И не надейся! — пыхтя, говорил он, стараясь передавить приятеля. — Мы, Бобрищевы-Голенцовы, никогда не отступаем… Вот так… Вот я тебе…

Поупражнявшись, приятели наконец расцепили хватку. Да и швейцар уже косо посматривал на господ, затеявших возню у порога важного министерства, буквально напротив Зимнего дворца.

Рибер потирал багровую ладонь, но и Бобби досталось.

— Кстати, не знаешь, кто прячется под маской Лунного Лиса? — спросил Бобби.

— Если бы знал, то играл бы с тобой на десять тысяч, — ответил Рибер. — Мы, чиновники министерства финансов, свою выгоду не упустим.

— Увидимся вечером! — то ли пообещал, то ли предостерег Бобби.

4

Крестовский остров, находясь в городской черте, уже принадлежал дачному миру. Начиная с мая отдельные дачные домики, разбросанные по острову, утопали в зелени. По аллеям и дорожкам прогуливались столичные жители, которым лень было ехать дальше на природу, открывались летние рестораны и эстрады с духовыми оркестрами, жизнь кипела и била праздничным ключом. Но сейчас, во время весеннего межсезонья, Крестовский представлял печальное зрелище. Сквозь голые ветви деревьев просвечивали силуэты наглухо заколоченных дач, в кронах каркали вороны, а островки последнего снега сжимались от наползавшей сырой земли.

Дача, принадлежавшая министерству внутренних дел, находилась в отдаленном углу острова, куда не заглядывали дачники. Деревянный домик, выкрашенный грязно-желтой краской, ничем не выделялся среди других строений, скорее выглядел подчеркнуто скромным и неприметным.

Полковник Секеринский не позволил себе прибыть после министра. Когда закрытая карета подъезжала к калитке, он вытянулся по стойке «смирно», лично открыл дверь и помог сойти. Граф Толстой приветствовал его милостиво, спросил о здоровье семьи и вел ничего не значащую беседу, пока они не оказались в помещении, согретом чьей-то невидимой заботой. Полковник помог министру снять тяжелое пальто на бобровом меху и скинул шинель на вешалку. Невидимая прислуга накрыла чайный столик с кипящим самоваром, зажгла свечи и задернула занавески, чтобы ничей нескромный взгляд не помешал приватной встрече.

Граф Толстой предложил согреться чаем, чтобы изгнать весеннюю промозглость. Секеринский понял, что разговор будет непростым, раз министр, не терпящий пустой болтовни и траты времени, не может начать прямо. Он взял чашку и стал отхлебывать маленькими глотками, чтобы не упустить нужный момент. В этом мирном чаепитии был еще один подтекст, непонятный посторонним. Секеринский хоть и возглавлял Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, в просторечии «охранка», но чин полковника имел по жандармскому корпусу. А граф Толстой был шефом корпуса жандармов. Выходило, что великий магистр рыцарского ордена удостоил аудиенции одного из своих верных рыцарей. Что было намного больше награды и говорило о личном доверии.

— Полковник, что вы думаете о реформе Витте?

Вопрос, заданный в лоб и без малейшего предупреждения, не застал полковника врасплох. На этот счет Секеринский имел твердое мнение.

— Я думаю, что государству это может нанести существенный вред. Бывали на Руси и золотые червонцы, и серебряные. И что с того? Ничем хорошим это не закончится. Купцы наши хитрее, быстро смекнут, что бумажки можно поменять на золото, и забьют им все подвалы. А кто хитрее, увезет золотишко куда-нибудь подальше, да хоть в Лондон. И останемся мы ни с чем.

— Рад, что вы так мудро смотрите на этот вопрос, — сказал граф Толстой. — Тогда вы должны понимать, что над Россией нависла страшная угроза. Только слепцы ее не замечают. Угроза эта страшнее бомбистов и революционеров, с которыми мы, с Божьей помощью, успешно боремся и скоро выведем под корень. Тут беда такого масштаба, что головы не сносить. И противиться ей очень трудно.

Секеринский выразил полную готовность предпринять любые усилия, чтобы защитить империю.

— А что мы можем сделать? — риторически спросил граф Толстой. — Мы бессильны перед монаршей волей. Государь наш, имея доброе сердце, доверяется порой кому попало. Конечно, ослепление такое пройдет, но как бы тогда не было поздно. Что думаете, полковник?

И с этим начальник охранки был целиком согласен. Он ждал, когда ему прикажут что-то делать. Конкретные действия, даже самые трудные, были ему ближе намеков, полунамеков и разного рода подмигивания. Он бы предпочел, чтобы ему сказали прямо: того — в камеру, сего — допросить с пристрастием, а этого довести до тишайшего состояния. Специалисты имелись всякие и все, как на подбор, надежные.

— Есть у меня одна мысль, вот только не знаю, как к ней подобраться, — опять повел обходной маневр граф Толстой. — Вот если бы открыть глаза государю на тех, кого он наградил своим доверием. Да так ему глаза открыть, чтобы он убедился, каких змей пригрел на своей монаршей груди!

Полковник плохо представлял, как может самому государю открыть глаза, но идею всячески поддержал.

— Приказывайте, ваше высокопревосходительство! — только сказал он.

Граф Толстой аккуратно поставил чашку на хлипкий столик.

— Да что же я вам могу приказать, дорогой Петр Васильевич. Тут ведь такое тонкое дело, не знаешь, как подобраться…

Ну, это было для полковника пара пустяков. «Тонкие» дела у охранки выходили отлично. Для этого имелся целый арсенал проверенных и безотказных приемов, да и людишки нужные всегда под рукой.

— Это возможно. Нужно время, чтобы к самому подобраться…

— Время сейчас на вес золота, — сказал граф Толстой столь значительно, что у полковника не осталось сомнений в его желании. — Шестнадцатого марта наш ловкий министр финансов будет делать доклад о своей реформе на Государственном совете. Необходимо, чтобы до этого государь отчетливо увидел, с какими людьми имеет дело.

Позволив себе некоторые раздумья, Секеринский многозначительно кашлянул.

— Тогда надо выбрать кого-нибудь калибром поменьше. Кого изволите?

— На ваше усмотрение, Петр Васильевич. Только помните: мы сражаемся за будущее всего государства, поэтому результат должен быть столь зрим и вещественен, чтобы ни у кого… — палец графа указал в потолок, — …не осталось и малейшего сомнения.

— Можете не сомневаться. Слушаюсь…

— Ах, Петр Васильевич, как приятно, что вы понимаете все с полуслова. Только не забывайте: должно быть сделано с умом, расчетливо и точно. И самое главное: неотразимо.

Именно так и делаются «тонкие» дела. Секеринский уже перебирал кандидатов на ответственное задание. Тут нужен был человек незаурядного таланта. Впрочем, одна кандидатура была на примете. Да и мысль у него сразу мелькнула столь оригинальная, что полковник даже удивился, как такое могло прийти в голову. Однако же ничего невероятного, чего бы нельзя было провернуть за считаные дни, оставшиеся до назначенного срока, в этой идейке не было. Выполнимо и реалистично. Будет и тонко, и неотразимо, как жаждет министр. Просто отличная идейка созрела.

— Могу предложить следующую комбинацию…

— Подробности оставляю на ваше усмотрение, — быстро сказал граф Толстой. — Верю, что вы справитесь.

— Нужна небольшая поддержка с вашей стороны.

Граф Толстой сдвинул брови, отчего выражение доброго спаниеля стало совсем не добрым, а старчески-брезгливым.

— Что такое?

Секеринский быстро и точно объяснил, что ему нужно. Просьба показалась министру столь дерзкой и чрезмерной, что он было подумал: а не лишился ли полковник ума? Но начальник охранки быстро убедил его, что в этом нет никакого риска. Зато результат будет отменный. Он ручается своей головой и погонами жандарма. Быстро разложив ситуацию на возможные варианты, граф Толстой пришел к выводу: риск есть, но обещанный результат того стоил. Витте уже никогда не отмоется. Он обещал замолвить словечко, когда это потребуется.

5

Спорт в жизни чиновника министерства финансов Рибера занимал почетное второе место. На первом, конечно, был золотой рубль. Но если грядущая реформа приносила моральное удовольствие, то на спорт Рибер потратил все свое наследство. К дому неподалеку от казарм Измайловского полка он пристроил настоящий атлетический зал. И пусть зал был не самый крупный в России, прямо сказать, небольшой зальчик, зато настоящий. С дубовым полом, шведскими стенками и всем необходимым для занятий атлетикой. Зал предоставлялся всем желающим совершенно бесплатно. В нем тренировались не только поклонники легкой атлетики, но даже боксеры и борцы. Рибер пускал всех, кто искренно любил спорт во всех его проявлениях.

Нынче в зале было не протолкнуться. Репортеры всех петербургских газет, и даже нескольких московских, друзья, болельщики, жены, подруги, любопытные и просто зеваки набились тесной толпой, чтобы не пропустить историческое событие: официальное представление первой российской олимпийской команды.

Рибер проявил исключительную скромность. Все внимание он отдал генералу Бутовскому. Алексею Дмитриевичу вот-вот должно было исполниться шестьдесят. Рост он имел совсем не героический и сложение не спортивное, но развитие спорта вообще, а гимнастики в частности поддерживал изо всех сил. Он состоял в личной дружбе с основателем возрожденного олимпийского движения Пьером дэ Кубертеном и вошел от России в Международный олимпийский комитет, который назначил на 24 марта открытие первой Олимпиады в Афинах.

Генерал Бутовский, смущенный обилием народа и репортеров с блокнотами, вышел вперед и начал свою речь чуть слышно. В зале зашикали, воцарилась полная тишина. Голос Бутовского стал громче. Он говорил о том, как важно, что нашлись в России люди, которые поддержали олимпийскую идею, и теперь в Афины отправится целая команда, она будет достойно представлять страну. Особо благодарил министра финансов, но не забыл и прочих энтузиастов спорта. Не умея долго и красноречиво говорить на публику, генерал заметно смутился, закашлялся, но нашел выход из положения. Он представил команду, которую имел честь возглавлять.

Самой большой была сборная по легкой атлетике. В нее вошли господин Рибер, взявший на себя прыжки в длину. Метание диска и копья досталось князю Бобрищеву-Голенцову. Бобби приветливо помахал публике и был встречен скромными аплодисментами. В соревнованиях по классическому бегу должны были выступить Петр Лидваль, а на забег с барьерами выйдет Антон Граве. Барон Сергей Дюпре, молодой человек, только-только достигший совершеннолетия, собирался принять участие в марафонской дистанции. Его худая фигура и бледное лицо репортерам понравились, они наградили юношу приветствиями. От чего он пришел в глубокое смущение.

С каждой новой фамилией росло возбуждение. Публика яростно била в ладоши, выкрикивала радостные возгласы, нашлись и те, кто размахивал шляпами в помещении. Поддавшись всеобщему воодушевлению, генерал Бутовский приободрился и представил другие виды спорта. В соревнованиях по вольной борьбе будет участвовать чемпион петербургского клуба «Геркулес» Илья Мангейм. Крепыша, на котором еле сходился пиджак, оглушили овации. В соревнованиях по стрельбе примет участие чиновник министерства финансов Федор Немуров. Этого человека с никому не знакомой фамилией приняли на ура, не хуже, чем оперную звезду. Наконец, в состязания по гимнастике за Россию выступит князь Лев Урусов. На господина в твидовом пиджаке отреагировали вяло. Видно, заряд эмоций был растрачен. Князь презрительно вздернул усы и скрылся в толпе. Бутовский не стал скрывать, что состязания по фехтованию, плаванию и теннисные матчи пройдут без российских спортсменов. И все же команда, которую посчастливилось собрать, может рассчитывать на хорошую копилку золотых медалей. Он в этом не сомневался и просил всех поддерживать наших спортсменов, болея за них со всем жаром души.

Генералу ответили полной поддержкой.

От накативших восторгов Бутовский так расчувствовался, что не удержался и пустил слезу. К нему бросился молодой человек с кудрявой шевелюрой, порывисто обнял и, как будто заслонив собой, обратился к публике, широко раскинув руки:

— Господа! Это! Великий день! Событие! Невероятно! Рассказывать детям! Новая эра! Спорт! Мир! Свершения! Победы! Олимпиада! Россия! Мы! Торжество духа! Красота! Потрясение! Незабываемое! Состязания! Медали! Мы им покажем!

Молодого человека так переполняли эмоции, что он не мог говорить связно, а только выкрикивал отдельные фразы. Он раскраснелся, из-под жилетки вылез угол сорочки, раздались смешки и крики «Молодец!». Рибер уже собрался спасать положение, но генерал овладел собой.

— Простим искреннюю горячность моего юного помощника Павла Чичерова, — обратился он к залу. — Думаю, его чувства разделяют все присутствующие.

Эти слова заслужили аплодисменты. А вконец разрыдавшегося Чичерова увел Бобби, обнимая за плечи и легонько похлопывая по спине.

Официальная часть была закончена, репортеры бросились задавать вопросы. Бутовский совершенно потонул в толпе жадной прессы. Прочие члены сборной не вызвали такого интереса.

Пробираясь сквозь гостей, истоптавших драгоценный пол его зала, Рибер подошел к девушке в строгом платье, что держалась подальше от толпы, у стены.

— Я так рад, что мы поедем в Афины вместе, — сказал он, слегка пожимая ее пальцы. — Как свадебное путешествие. Хорошо, что вам удалось уговорить дядю.

— Вы столько для него сделали, — ответила барышня.

— Разве вам, Женечка, это не доставит удовольствие?

— Свадебное путешествие до свадьбы — это оригинально.

— Это упрек?

— Ничуть.

— В начале мая я должен быть в столице. Министру будет нужна моя помощь.

— Я же сказала, что рада предстоящей поездке, — и Женечка улыбнулась.

Улыбка вышла несколько натужной, хотя не портила барышню. Женечка была в том счастливом возрасте, когда любое движение лица кажется милым и приветливым. Про нее никто не сказал бы, что она красавица. Скорее ей было присуще тихое северное обаяние. Многие считали ее скромницей, даже излишне скромной, но Женечка никогда не изменяла своему характеру. Она не смеялась громко, не понимала бурных эмоций и не любила шумных компаний. Никогда не старалась понравиться или использовать женское кокетство. Злые языки пустили слух, что она холодна, как труп, но эта сплетня сама собой сгинула. Во многом помогло оглашение ее помолвки с Рибером. Нынешнее событие Женечка переносила как неизбежную жертву невесты будущему семейному счастью.

Рибер прикоснулся губами к кончикам ее пальцев и отпустил руку. Он извинился, что должен отойти. Женечка была не против опять остаться одна. Чтобы скоротать время, она стала подглядывать за дамой в роскошном бело-голубом платье, которая что-то высматривала на полу. Дама была ей знакома, но это не значило, что с ней надо было разговаривать.

Олимпиада Звягинцева, невеста Бобби, которую он притащил ради своего маленького триумфа, действительно что-то искала под ногами. И никак не могла найти. Бобби подобрался к ней сзади и легонько приобнял за талию.

— Представь себе, Липа, милая, Пашка Чичеров совсем расклеился, ревет как белуга! Такой забавный!

— Я очень рада, — сдержанно ответила Липа, освобождаясь от объятий, не вполне приличных.

Бобби наконец заметил свою оплошность.

— Прости… Ты что-то потеряла?

Липа не ответила, напряженно разглядывая пол.

— Что у тебя пропало? — с неожиданным раздражением спросил Бобби.

— Пустяки, ерунда, — попыталась отделаться она, но Бобби уже поймал ее локоток. Развернув к себе, он потребовал ответить, что случилось.

Не ожидая такого напора от беззаботного спортсмена, Липа выразила возмущение:

— Что за тон? И какое тебе дело до женских мелочей?

— Если у тебя что-то укр… потерялось, я должен об этом знать.

— С каких это пор тебя стали интересовать мои вещи?

— Будь так любезна, просто ответь: что ты не можешь найти? — И он ощупал ее ручной мешочек.

Поведение Бобби было столь удивительным, так непохожим на его обычное обращение, что Липа отстранилась от него.

— Если ты настаиваешь… У меня куда-то делась брошь с изумрудом, которую ты мне подарил. Положила в мешочек и вот теперь не могу найти…

— Проверь еще раз, — потребовал Бобби.

Таким озлобленным Липа его никогда не видела. Она передернула плечиками, развязала тесемки, немного порылась внутри и вытащила скомканный клочок, на котором виднелись корявые черточки, отдаленно похожие на «W». Рассмотрев надпись, Бобби скомкал листок, со всей силы кинул его на пол, словно желал разбить вдребезги, и выругался так, как не каждый извозчик сумеет. Липа смотрела на него широко раскрытыми глазами. Бобби было уже все равно. Забыв про невесту, он направился к Риберу, который о чем-то говорил с Лидвалем. Попросив его на минуточку прерваться, Бобби вытащил чековую книжку и широким росчерком вписал тысячу.

— Будь ты проклят, и твой Лунный Лис с тобой вместе, — от всего сердца сказал он.

Рибер присвистнул от удивления, но чек аккуратно сложил в карман.

— Неужели?

— На глазах у всех вытащил у Липы из мешочка мой подарок и еще метку свою оставил, негодник!

— Я желаю Лунному Лису всяческого здоровья, кормилец мой! — ответил Рибер.

Бобби не был расположен шутить. Ему нанесли удар по самому беззащитному месту: самолюбию.

— Издеваешься? — спросил он. — Так вот я тебе докажу, что твой Лунный Лис не всесилен. Так дам ему по носу, что он… Иду ва-банк!

— К вашим услугам. Принимаю. Мне есть что проигрывать. Тем более счет уже пять — ноль!

— Какая невыносимая боль! — прорычал Бобби и сжал кулаки. — Ничего, я такую ставку сделаю… Я на себя ставлю! Пусть попробует меня обокрасть! Посмотрим, кто тогда посмеется последним.

Неизвестно, чем закончился бы этот дружеский разговор. Бывали случаи, когда Бобби, потеряв над собой контроль, вытворял такое, о чем долго жалел и приносил извинения. К счастью, очень вовремя подошел Граве и спросил, что у них тут происходит, о чем идет горячий спор. Бобби как-то сразу остыл, извинился и отошел.

— Что это с ним? — спросил Граве.

— Очень сильно обиделся на Лунного Лиса, — ответил Рибер.

— Он что, его знает?

— Во всяком случае, регулярно проигрывает мне пари на его победы. Но это большая тайна, — Рибер приложил палец к губам. — И мой тебе совет: при Бобби лучше не поминай Лунного Лиса. Как бы чего не вышло.

— А ты знаешь, кто это такой?

— Был бы счастлив с ним познакомиться! И даже наградить обедом.

— Но предположения есть?

Рибер поманил к себе:

— Скажу тебе по секрету: он может быть где-то рядом. Попробуй угадать его.

Поблагодарив за совет, Граве отправился разыскивать князя.

Между тем репортеры истощили запасы любопытства, исписав грифели своих карандашей. Генерал Бутовский наконец освободился из-под их опеки. Он попросил Чичерова, который вполне оправился от слез (только глаза покраснели), напомнить всем членам команды, что сегодня вечером состоится заключительное собрание в узком кругу перед поездкой. Никаких дам и жен. Сугубо деловая встреча. Но всем быть непременно.

Чичеров бросился исполнять со всем жаром. А генерал Бутовский подумал, что это, наверное, лучший день в его жизни. Все, о чем он мечтал, так желал и не верил, что это возможно, вдруг сбылось. У него есть команда, пускай набранная впопыхах, но зато искренне жаждавшая побед. Всем выданы заграничные паспорта. Денежные трудности, связанные с проживанием сборной в Греции, вдруг разрешились сами собой. Билеты на поезд и пароход закуплены. И они на самом деле едут на первую Олимпиаду! Разве это не повод для полного счастья?

Бутовский уже представлял себе голубое греческое небо, стадион в Афинах, долгожданную встречу с Пьером дэ Кубертеном и друзьями по Международному олимпийскому комитету, открытие Олимпиады в первый день Пасхальной недели и огромную радость, что ждала его впереди. Кто-то приветствовал его, кто-то выражал восторги, генерала даже хлопнули по плечу, но он не обращал внимания на окружавшую суматоху. Механически кланялся, и улыбался, и что-то отвечал невпопад. Всеми мыслями он был уже в Греции.

И тут, откуда ни возьмись, перед Бутовским возник коренастый господин юного возраста с цепким взглядом. Он совсем не походил на репортера или любителя спорта. А на что походил незнакомец, генерал отчетливо понять не мог. Было в нем что-то такое, что вызывало безотчетную тревогу. Радость, так переполнявшая Бутовского, завяла и скукожилась. Сладкое наваждение исчезло. Как будто перед ним стоял не человек, а вестник древнего рока. Совершенно игнорируя происходящее вокруг, будто ему и дела нет до праздника спорта, юный господин не отрываясь смотрел на генерала.

— Что вам угодно? — спросил Бутовский излишне раздраженно. Так не понравился ему этот человек.

— Мне угодно передать важное сообщение для вас, — последовал ответ. — Здесь несколько шумно, прошу следовать за мной.

И молодой человек пошел к выходу, словно был уверен в покорности генерала. Что удивительно: так и случилось. Бутовский подчинился и сам не мог понять, что его заставило. То ли твердость, с какой было высказано приглашение, то ли упрямая наглость, сквозившая в этом субъекте. Генерал упустил, что этот субъект посмел обратиться к нему без обязательного «ваше превосходительство».

Они вышли в уличную сырость. Генералу протянули конверт, добавив просьбу, похожую на приказ, ознакомиться на месте. Бутовский покорно надорвал край, развернул лист и в гаснущем свете дня прочел послание. Содержание его было кратко и столь невероятно, если не сказать — дико, что и слов нужных не подобрать.

— Зачем вам это? — только и смог проговорить он.

— Есть особые обстоятельства.

— Но это совершенно невозможно!

— Нет ничего невозможного, — было заявлено Бутовскому.

— Кого я должен принести в жертву?

Ему назвали фамилию. Бутовский растерялся еще больше: один из лучших спортсменов, почти наверняка чемпион.

— Почему именно он?

— Я не могу вдаваться в подробности.

— Повторяю: это невозможно… Я понимаю желание директора Департамента, но…

— Не будем терять время, я все беру на себя.

— Да кто вы такой? — раздраженно спросил Бутовский.

Молодой человек улыбнулся и подернул роскошные усы вороненого отлива:

— Просто Ванзаров. К вашим услугам, генерал.

6

В клуб «Геркулес» Илья Мангейм вернулся, чтобы собрать в дорогу спортивную амуницию. Он не мог поехать в Афины без счастливого пояса: толстенного ремня с двумя застежками, которым перетягивал поясницу во время схватки. Пояс этот, несомненно, помог ему выиграть кубок столицы и одолеть самого Луриха. Скрутив его кольцом, Мангейм бережно, как драгоценность, положил в саквояж, туда же отправил борцовские трусы и на всякий случай — полосатое трико, в котором выступал на показательных боях в цирке. В Афинах точных правил проведения борцовских поединков не было. Соревноваться могли борцы любых весовых категорий. В чем выходить на ковер, тоже не было известно. Возможно, разрешат трусы с поясом, а может, сочтут борьбу без трико неприличной. Все-таки ожидается присутствие лиц греческого царского дома.

На прощание Мангейм окинул взглядом родные стены, увешанные снимками борцов-чемпионов. С тайной надеждой подумал он, что скоро здесь появится его фотографический портрет в полный рост. Стоит он, выкатив грудь колесом и согнув руки в локтях, чтобы рельефнее виднелась мускулатура, а с могучей шеи свешивает медаль. Золотая медаль первой Олимпиады. Все члены клуба будут гордиться дружбой с настоящим олимпийским чемпионом. Хорошо бы, чтоб у фотографии повесили лавровый венок. Очень это вдохновляет. Он даже присмотрел место для снимка: как раз напротив входа.

Нельзя сказать, что Мангейм был жаден до славы. Слава ему доставалась. Но была она мелковата, как икра хилого осетра. Не было в ней нестерпимого блеска, от которого перехватывает дыхание, особенно у дам, когда им хочется преклоняться перед кумиром. Мангейм побеждал много и часто, но в когорту великих борцов, собиравших полные трибуны цирка, все еще не вошел. Имя его было известно любителям борьбы, и стало еще известнее после недавнего триумфа. Но вот спроси на улице первого встречного мальчишку — разносчика пирожков: «Кто такой Мангейм?» — промолчит, не ответит. Эта «полуслава» раздражала, как камешек в ботинке. В дальних закоулках души Мангейм надеялся, что победа на Олимпиаде, в которой он ни секунды не сомневался, принесет ему долгожданный аромат лаврового венка. И всероссийскую известность. Будут еще его портреты из газет вырезать и в деревенских избах по стенам расклеивать.

Мечтания были прерваны звуком быстрых шагов. В пустых залах эхо разносилось стремительно. Мангейм подумал, что вернулся кто-то из членов клуба. Дверь распахнулась, и вошел сам генерал Бутовский. За ним держался незнакомый господин. Визит был несколько неожиданным: часа через три и так общее собрание команды. Что за срочность такая? Мангейму показалось, что генерал несколько взволнован, будто чем-то озабочен или расстроен и старается отводить взгляд. Что было совсем странно после триумфального приема в зале Рибера.

— Что-то случилось, Алексей Дмитриевич? — спросил Мангейм, отодвигая саквояж в сторону.

Генерал замялся, не зная, как начать, обернулся к незнакомцу у него за спиной, но так ни на что и не решился.

— Видите ли, Илья… Тут такое дело… Не знаю, как и сказать вам…

Бутовский всегда источал уверенность и оптимизм, чем заражал всех членов команды. Именно его твердость и настойчивость позволили подготовить поездку в Афины на должном уровне. А тут его словно подменили. Мямлит, как баба, глаза прячет. Что за странность? Такого генерала Мангейм еще видел.

— В команде какая-то неприятность? — спросил он.

Бутовский махнул рукой и уселся на диван.

— Вот пусть этот господин вам и объяснит.

Без тени сомнения незнакомец приблизился к Мангейму, отвесил легкий поклон и приятно улыбнулся.

— Имею честь сообщить, что ваша поездка в Афины отменяется.

— Почему? — спросил Мангейм, еще не до конца осознав смысл сказанного.

— Вместо вас должен поехать другой человек. А вы свою медаль возьмете на следующей Олимпиаде.

Новость была столь неслыханной и бессмысленной, что Мангейм не мог в нее поверить, все еще надеясь, что это ошибка или глупый розыгрыш.

— А кто поедет вместо меня: Лурих или Меттер?

— Эти прославленные борцы останутся дома. Поеду я.

Мангейм смерил взглядом беспардонного субъекта. Ростом чуть ниже среднего, в плечах крепкий, ладно и прочно сложен, будто вытесанный из крепкого дуба, шея массивная, руки сильные. Но на борца слабо смахивает. Да еще усы дурацкие. С такими только в цирке выступать. Вглядевшись в его лицо, Мангейм убедился: в мире борьбы этот господин никому не известен. Во всяком случае — ему.

— А вы кто такой будете?

— Просто Ванзаров.

— Просто, значит? Это хорошо. А за какие такие заслуги вас вместо меня в команду сунули? И здесь связи и знакомства? Что же это делается, Алексей Дмитриевич?

Бутовский сделал вид, что не услышал, старательно разглядывая фотографии.

— Я понимаю ваши чувства, господин Мангейм, — сказал Ванзаров. — Поверьте, это суровая необходимость. Эта ситуация не доставляет мне удовольствия. Я вынужден так поступить. Прошу вас проявить мужество и благоразумие. Буду вам за это крайне признателен.

— Надо же, какие слова! А вот я возьму и так вам отвечу… — Мангейм выставил сочную фигу прямо в нос наглеца.

Ванзаров вежливо кивнул.

— Это естественная реакция. Готов сделать вам предложение: если вы хотя бы раз из трех поединков положите меня на ковер, я немедленно уйду. А вы поедете в Афины. Уговор?

Мангейм, не раздумывая, пожал протянутую руку. Скинув пиджак, сорочку, брюки и ботинки, он остался в одних трусах, вынул счастливый ремень и туго перепоясался.

— В костюмчике бороться будете?

Ванзаров снял ботинки, аккуратно повесил на стул сюртук, расстегнул ворот и закатал рукава.

— Не возражаете, если буду так?

Мангейм не возражал. Ему же лучше. Приняв стойку, он крепко уперся пятками в холодный паркет, чуть согнулся и выставил руку для захвата. Соперник не проявил желания драться. Пришлось поманить его ладошкой. Жест этот для настоящего борца оскорбительный, выражает глубокое презрение к противнику, но для этого типа в самый раз. Все равно ничего не понимает.

Бутовский, следивший за происходящим, не сразу понял, что произошло. Только что главная надежда на золотую медаль стоял в агрессивной позе, готовый к борьбе, как вдруг перелетел кубарем и шмякнулся об пол. Чемпион будущих Олимпиад был повержен буквально одним движением.

— Туше, — сказал Ванзаров, будто заказывал чашечку кофе. — Раз…

Мангейм вскочил в такой ярости, что чуть не нарушил неписаный кодекс. Он готов был броситься на противника без предупреждения. Но спортивное благородство победило. Один раз еще ничего не значит, это не поражение. Пусть враг применил хитрый и неожиданный прием, и вместе с тем на этом его, Мангейма, больше не поймать. Уж он возьмется как надо, счастливый пояс вытянет! Мангейм принял стойку.

— Атакуйте! — приказал он, усмиряя дыхание.

Генерал заметил только, как Ванзаров схватил Мангейма за пояс, они сцепились яростно, раздался сдавленный рык, после чего чемпион Петербурга взмыл легкой бабочкой и упал на спину, придавленный соперником.

— Туше, — сказал Ванзаров ему в лицо и быстро встал. — Два…

Мангейм саданул кулаком по полу, отчего паркет вздрогнул. Он вскочил и, уже не помня ни себя, ни правил, ни кодексов, кинулся на врага. Так хотел скрутить его в бараний рог, столько вложил силы в атаку, что не заметил одну мелочь. Ванзаров чуть отстранился, пропуская выпад. Мангейм по инерции полетел вперед, поскользнулся и грохнулся на паркет, больно ударив плечо. Вся энергия ушла в пустоту. Сила была растрачена зря.

— Не считается! — крикнул он. И ринулся снова.

Мангейм только успел подняться, как Ванзаров стремительным движением подхватил его, развернул боком, лишая точки опоры, и перекинул через бедро, держа в падении, тем лишая последнего шанса вывернуться. Мангейм приземлился на лопатки. Он был повержен.

— Три, — услышал он голос соперника, в котором не было и капли торжества. — Прошу меня простить…

Злость исчезла, словно ее сдуло. Мангейм встал с пола, не ощущая боли и стараясь не думать, как такое могло случиться. Чтобы не смотреть на врага, а тем более не подать ему руку, он вцепился в счастливый пояс, стараясь расстегнуть рывком, пальцы не слушались.

— Поздравляю, ваша взяла… — все-таки сказал он. — Где научились таким приемам?

— У меня были хорошие учителя, — ответил Ванзаров, застегивая запонки.

— Если со мной справились, значит, из Афин точно медаль привезете.

— Там видно будет. Не держите на меня зла. — Ванзаров протянул руку.

Мангейм не нашел в себе сил игнорировать жест благородства. Пожав ладонь победителя, он вдруг понял, что не испытывает к нему ни вражды, ни зависти.

— Желаю успеха, — пробурчал он, подхватил саквояж и быстро вышел, как уходит проигравший, оставляя славу, поле боя и счастье победителю.

Бутовский старательно отводил глаза. Хоть этот господин поразил его борцовским талантом, но как себя повести и что сказать, он не знал. Генералу помогли.

— Принимаете в команду? — спросил Ванзаров.

— Добро пожаловать… Только ответьте честно: ну зачем вам это нужно?

— Скажем так: во мне зажгли интерес к олимпийскому движению. Пылает он так ярко, что можно обжечься ненароком, — и Ванзаров чуть заметно подмигнул.

7

В недра Апраксина рынка даже полиция без особой нужды предпочитает не соваться. Постороннему здесь делать нечего. А вот пропасть, как в лабиринте Минотавра, можно очень просто. За внешним фасадом торговой галереи с чистенькими лавками, игривыми приказчиками, изобилием товаров и ярко разукрашенными витринами скрывается такое, о чем лучше не знать. Сразу за Садовой улицей во внутренних дворах начинается другой мир. Подвалы, запертые пудовыми замками, горы мусора и гнилого товара, штабеля бочек и тюки веревок, под ногами вековая грязь и объедки, которые бросают кому не лень. Шныряют здесь такие темные личности, что ни днем, ни ночью с ними лучше не встречаться.

Молодой господин, одетый в чистое, хоть и скромное пальто, шел уверенно, словно бывал здесь не раз. За каждым его шагом следили чьи-то глаза, но не нашлось желающего попробовать его на слабину, приставив к горлу ножичек. Злодеи, которые во множестве прятались по углам и тихим закоулкам, отчего-то не решились попытать счастья. Быть может, вид у прохожего был слишком самонадеянный, если не сказать дерзкий. Местные силу уважали, особенно, когда ее не стеснялись предъявлять.

Ванзаров нашел одному ему заметный ориентир, свернул за угол безвестного склада и наткнулся на оборванца, дремлющего под навесом на тюках рванины. Мазурик изучил его из-под прикрытых век и не счел нужным шевелиться. Ванзаров наклонился и что-то тихо ему сказал. Слова произвели нужный эффект. Оборванец сорвался с належанного места и куда-то исчез. Вернулся он так же прытко, сдернул картуз и вежливо доложил, что дорогого гостя просят.

В полуподвальном помещении было сухо и почти тепло. На пошарканном столе красного дерева возвышался бронзовый подсвечник. Оплывшие свечи освещали того, кто сидел за столом, лишь в части лица. Другая пряталась в темноте. Войдя под низкий свод, Ванзаров снял шляпу.

— Мир этому дому, — сказал он, впрочем, не поклонившись.

— Таким гостям всегда рады, — ответил хозяин. Вставать перед гостем ему было ни к чему. — Когда такие люди, как вы, Родион Георгиевич, с миром приходят, нам — одно удовольствие. Присаживайтесь, угощайтесь чем Бог послал.

Ванзаров выбрал стул с кривыми ножками, перетянутыми бечевкой.

— Дело у меня к вам, Семен Пантелеевич, вернее, совет ваш нужен, — сказал он, скрипнув шаткой мебелью.

— Без дела к Стеньке-Обуху ходить не стоит. А то, что за советом пришли, нам очень приятно. Чем могу помочь?

— Такая вот странная история. Завелся в ваших краях ловкий вор, который грабит состоятельных дам. Берет так, ерунду: то колечко с брильянтом, то перстенек драгоценный, то браслетик с изумрудами. В общем — мелочь. Хозяйки такие потери легко переживут и даже шум поднимать не станут. Не то что за приставом посылать. Работает ловко и чисто, сразу видно, профессионал высокого класса. И ведь такая странность: записочку с росчерком оставляет на месте украденного. Что совсем любопытно: придумал себе романтическую кличку.

— Вот затейник…

— Именно так. Да вы ее знаете.

— Не имею чести.

— Неужели? А мне кажется, что наслышаны о похождениях Лунного Лиса.

— Слыхом не слыхивал, — ответил Стенька-Обух. — Кто такой будет?

Ванзаров удивленно присвистнул.

— Ну надо же! Старшина воровской артели всей Казанской части не знает, что у него под носом творится. Завелся ловкий вор, жирную добычу снимает, а Семен Пантелеевич о нем и не слышал. Плохо дело.

— Да что же тут плохого?

— Что мир воровской подумает и одиннадцать воровских старшин нашей столицы? А подумают и решат: не тот уже стал Стенька-Обух, не держит в кулаке доверенное хозяйство и Казанскую часть, где столько состоятельных господ проживает. Надо бы ему смену искать…

Семен Пантелеевич по-доброму усмехнулся:

— Ишь, куда хватили! Не нашлось еще того, кто Стеньку-Обуха сменить вздумает. Быстро укоротим.

— По-всякому может повернуться. Но я рад, что о Лунном Лисе вы уже осведомлены. Да и как может быть иначе: у вас столько источников информации. Болтливые кухарки, болтливые прачки, болтливые слуги. Я уже не говорю про истопников, дворников и столяров. Все про всех знаете…

— Не пойму, к чему клоните, господин Ванзаров.

— Я не клоню, а прямым текстом говорю: если найдете Лунного Лиса раньше меня, очень прошу не трогать. Мне даже весточку посылать не надо. Просто оставьте его в покое, пока я до него не доберусь. Прошу на всякий случай. Уверен, что успею чуть раньше ваших лихих ребят.

— С чего вдруг такая любезность?

— А с того, драгоценный Семен Пантелеевич, что Лунный Лис совершил большую промашку. Взял вещицу, касаться которой не следовало. И вам не советую. Иначе может случиться такая неприятность, что и ваш почетный статус не спасет. Надеюсь, вы меня правильно поняли.

Стенька-Обух поводил по крышке стола острием перочинного ножика.

— Слову вашему верю, иначе бы вы здесь не сидели, Родион Георгиевич. Вот только не пойму, какой же от меня совет получить хотели?

— Как думаете: вещицу эту опасную Лунный Лис по ошибке стянул или намеренно? — спросил Ванзаров.

— Вот вопрос! Откуда мне знать?

— А мне показалось, что из прислуги княгини Марии Кирилловны после обыска и допроса кто-то непременно вашим людям душу изольет.

— Ничего не знаю.

— В таком случае не смею больше отрывать от ваших дел, — Ванзаров встал, откинув стул носком ботинка. — Только не забывайте мою дружескую просьбу: оставьте Лунного Лиса в покое.

Семен Пантелеевич ничего не ответил, только улыбнулся чрезвычайно приятно. Он подождал, пока Ванзаров скрылся в проеме подвала, и крикнул мазурика, поджидавшего снаружи. Колька Слепень выслушал поручение воровского старшины со всем вниманием, переспросил, как следует поступить, чтобы ошибки не натворить, и, получив несомненное подтверждение, обещал исполнить в точности.

Он выскочил из подвала быстрее пули, пущенной в темном закоулке. А Стенька-Обух так и скоблил в задумчивости крышку стола перочинным ножом.

8

В большой гостиной генеральского дома было тесно. Члены команды томились в ожидании. Назначенное заседание все не начиналось. Были поданы легкие закуски и чай. Ничего крепче заварки на столе не найти. Бутовский требовал соблюдать спортивный режим перед соревнованиями и своих гостей не баловал. Общий разговор не клеился. Дюпре мрачно разглядывал чайную ложку. Князь Урусов, развалившись в кресле поперек сиденья, поигрывал папироской, которая тоже была запрещена. Лидваль то и дело поглядывал на карманные часы, всем видом показывая, до какой степени ему некогда.

Рибер не мог понять, откуда взялось невидимое, но ощутимое напряжение и что тому стало причиной. Так бурно и радостно представили команду репортерам, и вдруг какое-то уныние. Может, устали после сильных эмоций? Как часто бывает после высокого подъема, наступил спад, нервная система требует отдыха. Вот Немуров, вроде как обычно следит за своим начальником, не хуже дрессированной собачки. И все равно какой-то он кислый, нет в нем искры и живинки. Отчего? Или вот Бобби. Старательно отворачивается. Никак не может пережить поражения в споре. А ведь раньше всегда принимал проигрыши легко. Граве какой-то мрачный. То лез с дурацкими расспросами, то вдруг надулся и забился в угол. Даже Паша Чичеров, у которого энергия била через край, тихонько ногти чистит. И Мангейма нет до сих пор, с чего это он вдруг смеет опаздывать. Рибер подумал, что все его усилия держать команду под невидимым, но твердым управлением в который раз пошли прахом. Только-только удалось выстроить так, что без его совета и мнения никто и пикнуть не смел. И вот опять все сначала. Господа не желают быть благодарными, не ценят всего, что он совершил для этой поездки, и делают вид, что ничем от него не зависят. Придется аккуратно показать, кто здесь главный. Иначе совсем забудут, кому обязаны своим счастьем.

Он искренно считал, что люди, которым сделано столько добра, должны быть благодарны постоянно. Должны источать любовь и признательность, должны всем видом показывать, как ценят его мудрую заботу. Вместо этого несносным личностям совершенно наплевать на доброго, отзывчивого, всегда готового помочь вождя. Совершенно никакой благодарности. Они и вождем-то его не считают. Сколько ни делай для них, все будет мало. Вместо упоения властью какой-то кислый осадок. Рибер окончательно убедился, что вся его доброта принимается как должное. С этим надо что-то делать. Не ценят благодетеля. Надо браться за воспитание, засучив рукава.

Бутовский наконец появился в гостиной. Рибер подумал, что и генерал не лучше остальных. Где бы он был со своими блестящими олимпийскими идеями, если бы не протекция министра финансов? И все равно ничего не ценит. Недовольный, мрачный, суетится, совершенно на себя не похож. Заразился, что ли, общим унынием? Или мерзкая погода так действует?

Посматривая, как Бутовский приглашает к столу, а члены команды лениво, с видимой неохотой занимают места, Рибер только сейчас заметил у двери незнакомого человека. Кажется, он мелькнул сегодня в атлетическом зале. Наверное, знакомый генерала. Но что ему делать на закрытом заседании команды? Совсем Бутовский от рук отбился, приглашает без его согласия кого ни попадя. Рибер со всей определенностью понял, что пора наводить в коллективе порядок. Жесткий и однозначный.

— Надо подождать Немурова, — сказал, демонстративно не приближаясь к столу.

— Нет не надо… — ответил Бутовский. — Он… Он позже будет. Давайте начнем.

В поведении генерала появилась суетливая лживость. Рибер это отметил, но причины понять пока не мог.

Бутовский, не обращая внимания на благодетеля, который так и остался в гордой позе одиночества, объявил собрание открытым. Он перечислил, что предстоит в оставшиеся часы. Завтра утром заграничные паспорта будут готовы в министерстве иностранных дел. Их заберет господин Чичеров. Паша тут же вскочил и заплетающимся языком обещал развезти всем, пусть никто не беспокоится, это он берет на себя, для него это ничего не стоит, одно удовольствие. Генерал еле утихомирил энергичного помощника, что вызвало у Рибера ироническую усмешку. Бутовский ничего не заметил и продолжил как ни в чем не бывало. Команда отправляется утром 13 марта, то есть послезавтра, с Варшавского вокзала. Поезд на Одессу отходит в 11:00. Куплены билеты первого класса только благодаря помощи Григория Ивановича Рибера. За что ему низкий поклон.

Грубую лесть Рибер пропустил мимо ушей, но и это уже было неплохим сигналом.

Поездка предстоит длинная. Поезд проследует через Вильно, Минск, Гомель, Киев, Фастов и прибудет в Одессу только утром 15 марта. До отправления парохода на Константинополь будет всего несколько часов. Только бы успеть доехать от вокзала до торгового порта. Ну а дальше сутки до турецкой столицы. Там будет чуть больше дня на ознакомление с историческими достопримечательностями в ожидании парома на Афины. Если все пойдет по плану, а иначе нельзя, опоздают к открытию игр, то в греческой столице команда окажется 19 марта. Там команду будет встречать сам российский посол в Греции, тайный советник Михаил Константинович Ону. Остаются считаные дни, чтобы привыкнуть к местному климату и провести усиленные тренировки. На время поездки вводится строжайший режим питания: никакого спиртного и табака. На каждой остановке — легкая разминка. На больших остановках — гимнастические упражнения.

— Тренировать в стрельбе тоже на остановках? — спросил Немуров.

— Вам достаточно общих тренировок, — ответил Бутовский. — Напомню, что рубли за границей использовать будет затруднительно. Лучше запастись фунтами, франками, немецкими марками или уж турецкими лирами.

— Это ненадолго, — заметил Рибер. — В будущем году рубль наш, полновесный и обеспеченный золотом, будет всем желанен.

— Не сомневаемся, что усилия министерства финансов к этому приведут, — сказал генерал. — Ну а пока в банке греческие драхмы идут по двадцать пять копеек… Рекомендую запастись. А у меня осталась только одна новость. В нашей команде произошла замена. Вместо господина Мангейма в состязаниях по борьбе выступит… — генерал обернулся, — …господин Ванзаров, подходите к нам, не стесняйтесь… Вот этот молодой человек…

Не каждая знаменитость пользуется таким вниманием. На Ванзарове сосредоточились все спортсмены. Даже Паша Чичеров, ерзавший на стуле, замер, открыв рот.

— Вот это сюрприз! — проговорил князь Урусов в полной тишине.

Как будто не замечая всеобщего интереса, Ванзаров сдержанно поклонился и сел на пустовавший стул.

Рибер ничем не выдал, какую звонкую оплеуху нанес ему генерал. Требовалось немного времени, чтобы собраться с духом и не устроить безобразный скандал. Такие вопросы надо решать на спокойную голову. Рибер медленно и глубоко задышал, стараясь не думать, что бы он сделал с Бутовским, была бы на то его воля.

— Как же понимать этот фокус? — спросил Немуров, приглядывая за своим начальником и замечая, как старательно тот сдерживает себя.

— Господин Мангейм добровольно уступил свое место, — ответил Бутовский.

— Невероятно! — вскрикнул Бобби. — Чтобы Илюша, мечтающий о всемирной славе, отказался от Олимпиады? О, это действительно фокус!

— А вот пусть господин Ванзаров сам и объяснит, — предложил генерал.

И взгляды обратились к Ванзарову.

— Я сделал господину Мангейму предложение, от которого тот не смог отказаться.

— Это как же, денег ему дали? — спросил князь Урусов.

— Нет, честный поединок. В три раунда.

— И какой счет? — заинтересовался Бобби.

— По условиям, которые господин Мангейм принял, если я хотя бы раз оказался в туше, на Олимпиаду поехал бы он.

— Фантастика! — поразился Бобби.

— Господа, я свидетель, что господин Ванзаров три раза положил Мангейма, — сказал Бутовский.

— Ну раз самого Мангейма так ловко завалили, добро пожаловать в команду! — и Бобби протянул через стол руку. Ванзаров почтительно ее пожал.

Немуров потребовал тишины. Он заявил, что так нельзя. Собравшиеся давно знают друг друга, а новый член команды никому не известен. Что за человек? Кто такой? Следует рассказать о себе. Ванзаров не возражал. Он только поставил одно условие: каждый имеет право задать только один личный вопрос.

— Я первый! — потребовал Бобби. — Где обучились борьбе?

— Далеко от Петербурга, — ответил Ванзаров.

— А конкретней?

— Это уже второй вопрос. Прошу следующего.

— Служите? — спросил Немуров.

— Помогаю советами по мере сил, — ответили ему.

— Какое у вас состояние? — спросил князь Урусов.

— Достаточное. Я ни в чем себе не отказываю…

— Водку пьете? — спросил Граве.

— Предпочитаю по утрам гимнастику.

Ответ вызвал усмешки, а князь Урусов милостиво кивнул.

— Женаты? — спросил Лидваль.

— Я не любитель острых развлечений.

Мужчины заулыбались, атмосфера потеплела.

— Ваша очередь, — обратился Ванзаров к Дюпре.

— Нет… Я ничего… Как вам угодно, — торопливо ответил тот.

Терпеть эту комедию Рибер был не в силах. Он отозвал Бутовского на пару слов в другую комнату. Генерал пошел без всякой охоты, предполагая, что последует. Сдавленным от волнения голосом Рибер заявил, что не потерпит в команде самозванцев. Команду набирал он, и только он имеет право решать, кто едет в Афины, а кто нет. Без его усердия вообще ничего не было бы. Прежде чем принимать такие решения, следовало спросить его согласия. Следует немедленно изгнать этого субъекта и вернуть Мангейма.

Бутовский выслушал терпеливо и как-то очень покорно.

— Сами ему это и скажите. И попробуйте выгнать из команды.

Чего-то подобного Рибер ожидал. Все-таки характер у генерала податливый. Что ж, придется самому. Пора уже показать, кто тут имеет право принимать решения. Он вышел в гостиную и сразу понял, что самозванец завоевал сердца спортсменов его команды. Ванзаров шутил, его шуткам смеялись, и, кажется, все уже считали его своим. Посмел завладеть всеобщим вниманием. Даже мрачный Дюпре улыбался, слушая какую-то пошлую шутку о конкурсе женской красоты.

— Прошу внимания, — сказал Рибер так громко, чтобы пресечь этот балаган. — Нам было приятно познакомиться с вами, господин Ванзаров, но теперь прошу вас покинуть закрытое заседание команды. Вам здесь делать нечего.

— Вот как? — спросил Ванзаров. — С чего такая строгость?

— Решения о составе команды принимаю только я. И я не считаю, что Мангейм выступит хуже вас. Даже если он уступил в каком-то незаконном поединке.

— Так примите это решение.

— Это совершенно невозможно.

— У меня есть предложение, — сказал Ванзаров и для чего-то снял пиджак. — Вы, как капитан команды, должны быть лучшим из всех. В таком случае я вызываю вас побороться на руках. Одолеете — ухожу сразу. А нет — извините.

— Это совершенно невозможно, — ответил Рибер. — Прошу вас…

Ванзаров расстегнул манжет сорочки, закатал рукав до локтя и уперся в стол, выставив растопыренную пятерню.

— Не могу поверить, что капитан может струсить.

Рука, которая ждала Рибера, была некрупной, но жилистой и казалась выточенной из камня. Мышцы проглядывали незаметно, но слишком явно для опытного взгляда. Рибер оценил последствия того, что может случиться, если он поддастся на эту детскую уловку. Победа сомнительна. В случае поражения авторитет будет в руинах.

— Я приму соответствующие меры, если слов вам недостаточно, — сказал Рибер и покинул гостиную, ни с кем не прощаясь. Немуров побежал за ним.

Бутовский наблюдал за всем происходящим из другой комнаты. Появляться перед командой ему не хотелось. Пусть само как-то утрясется. Рибер успокоится, да и этот упорный юноша не сказать чтобы обиделся. Все обратил в шутку. Команда его приняла. С ним уже прощались за руку. Генерал только успел выйти из укрытия, как вдруг Бобби потребовал к себе внимания.

— Господа! Друзья! Спортсмены! — кричал он. — Завтра вечером приглашаю всех на дружеский прием у меня дома! Берите с собой жен! Приходите все! И Лунного Лиса приглашаю! Буду ждать его с нетерпением! Отметим весельем наш отъезд на Олимпиаду! И вы, Ванзаров, приходите! Нет жены, так тащите любовницу! У меня дом для всех открыт! Завтра назначаю праздник!

Новость была принята с воодушевлением. Паша Чичеров отчаянно хлопал в ладоши и подскочил к Бобби.

— Державный флаг! Портрет государя! — вскричал он.

— Зачем на вечеринке флаги и государь? — спроси Бобби.

— Олимпиада! Стадион! Пройдем под фагом! С портретом! Патриотический дух! Монархия! Победа! Восторг! Слезы умиления! Честь и достоинство! Пусть все видят! Наша верность!

Бобби похлопал Чичерова по плечу и предложил так не волноваться. Чего доброго, хватит сердечный приступ, до Афин не доедет. Лучше всего спросить о флагах и портретах Рибера или генерала. Они команду возглавляют, вот пусть и мучаются над патриотическим вопросом.

Граве держался поблизости от Бобби и очень хотел кое о чем его расспросить. Но тот отмахнулся и отказался говорить о делах. И так уже их было достаточно.

О Ванзарове все забыли. Он как-то незаметно растворился в пространстве.

9

Николай Николаевич Сабуров принял в свои руки департамент полиции полгода назад. И за это время постарел лет на десять. На него хлынул поток дел, каждое из которых требовало его участия и немедленного разрешения. Полиция отвечала за все и всюду должна была охранять порядок: на улицах и площадях, на заводах и фабриках, на реках и каналах, в селах и местечках, в тюрьмах и на горных приисках. Людей катастрофически не хватало, а те, что были, служили за копеечное жалованье.

В столицах полиции вменялось в обязанность следить за освещением улиц, уборкой мусора, похоронными процессиями, изгонять нищих, гонять дворников, присматривать за извозчиками, убирать пьяных с улиц, срывать прокламации со стен домов, предупреждать о наводнениях и еще обеспечивать проезд высочайших особ императорского дома. Но самое главное: беспощадно бороться с революционной заразой. За это спрашивали особо. Если где-то появлялась прокламация или у студента находили запрещенную газетенку, у министра внутренних дел, графа Толстого, портилось настроение. А это значило, что директора департамента вызывали на ковер и требовали полный отчет: когда безобразия будут прекращены. Этого Сабуров и сам, по чести, не знал.

У него на столе росла гора непросмотренных рапортов и отчетов, каждое утро дежурный секретарь приносил новые, и казалось, что конца этому не будет. За эти полгода Сабуров устал так, как за все тридцать три года беспорочной службы. А еще ему телефонировала старая знакомая, романтический случай его юности, и сообщила радостную весть: у нее украли вещицу, которая может стоить не одной головы, потому что дело идет о тайнах такого уровня, что лучше их не касаться вовсе. К этому случаю Николай Николаевич отнесся со всем вниманием: потребовал лучшего сыщика из сыскной. Ему указали на Ванзарова.

Сабуров как раз вспомнил, что прошло не менее двух суток с тех пор, как «феноменальный талант», как ему рекомендовали Ванзарова, занимался розыском пропавшего портсигара. Пора бы уже отчет. Он взглянул на часы и обнаружил, что скоро наступит полночь и новый день. Опять заработался. Вызвав секретаря, директор спросил: не было ли вестей от Ванзарова. Ему доложили: чиновник для особых поручений уже час как дожидается в приемной. Отчитав, что ему не дали знать сразу, Сабуров потребовал желанного визитера.

Ванзаров показался ему излишне бледным. Или много трудился, или со здоровьем непорядок, решил директор, сам страдавший сердцем.

— Что удалось выяснить? — спросил он, указав таланту на стул.

— Есть некоторые догадки, но определенных сведений пока нет, — ответил Ванзаров, почему-то скривившись, как от приступа боли.

— Вам плохо?

— Благодарю вас, все в порядке.

— Желаете чаю? — Сабуров проявил заботу о подчиненном, который был нужен.

Ванзаров отказался, сославшись, что недавно ужинал.

— Выяснили, кто скрывается за псевдонимом Лунный Лис?

— У меня есть сомнения, что такой человек существует, — ответил Ванзаров и не удержал стон.

— Да что с вами? Может, доктора?

— Нет-нет, все хорошо…

— Если Лунного Лиса не существует, то кто же крадет драгоценности?

— Я полагаю… — только успел сказать Ванзаров, как вдруг медленно и словно нехотя стал складываться пополам, низко опуская голову и держась за живот.

Сабуров только смотрел, как у его сыщика подкосились ноги и он шмякнулся лицом в ковер. Резко дернувшись, захрапел и затих и, кажется, перестал дышать.

— На помощь! — закричал Сабуров так, что у него чуть сердце не выскочило.

В кабинет заглянул секретарь, не понимая, что могло случиться с директором в его же департаменте.

— Врача! Срочно! Немедленно! — кричал Сабуров, указывая на тело, лежащее калачиком. Хуже всего: не шевелящееся.

Несмотря на позднее время и усталость, секретарь Кайдаков все еще сохранил способность соображать. Он сразу понял, что, пока найдут лекаря, пока тот приедет, Ванзаров может и не дождаться. Тут нужны средства куда более сильные. И Кайдаков побежал на третий этаж.

По счастливой случайности в здании департамента полиции находились кабинет и лаборатория криминалиста Лебедева. Секретарь точно знал, что знаменитость, перед которой склонялась вся криминалистическая наука России, до сих пор у себя. Занимается в неурочное время исследованиями, такой трудяга.

Кайдаков решил, что если Лебедев досконально разбирается в трупах и в устройстве человеческого тела, то живому помочь наверняка сумеет.

10

Против обыкновения, Бобби проснулся в семь утра и уже не сомкнул глаз. Он встал, накинул халат и, забыв про обязательные упражнения, принялся бродить по дому как голодный тигр. Добыча попалась в ближайшей комнате. Отчитав камердинера за какие-то очень плохие поступки и пригрозив выкинуть вон, Бобби направился на кухню. И разделался с поваром и кухаркой, да так умело, что повар бросил половник, заявив, что увольняется немедленно, а кухарка просто рыдала в передник. Тут Бобби несколько поостыл, обиженно заявил, что ему, несчастному, и пожаловаться нельзя, и вообще его никто не понимает. Повар, хоть и был француз, смягчился, налил свежего какао и подал горячий рогалик. Тут же за кухонным столом Бобби все это уничтожил под горестные вздохи, извинился за дурное настроение и совсем загрустил.

Он попробовал было толкать гирю, но игра мускулов не доставила удовольствия. Все дело в том, что Бобби ужасно рассердился на свою несдержанность. Громогласно пригласив к себе Лунного Лиса и даже вечеринку придумав ради этого, он хотел позлить Рибера. Но вышло наоборот. Рибер наверняка придет, ему-то что, а вот что делать с Лунным Лисом, Бобби не знал. Не прятать же все драгоценности и деньги под замок? Это низко и как-то не по-джентльменски. Совсем неспортивно. Но и следить за всеми гостями невозможно.

Бобби почему-то был уверен, что Лунный Лис знает о его приглашении и обязательно явится под личиной знакомого. Как его поймать? Как понять, что старый друг — пресловутый вор? За руку не схватишь. Теперь он чувствовал себя как Дон Жуан, пригласивший на ужин Каменного гостя: и страшно, и интересно одновременно. Ему хотелось, чтобы праздник закончился без приключений, но другой голос шептал: теперь уже обратно пути нет, теперь ты лоб в лоб с Лисом столкнешься. Тут на Бобби накатывали страх и отчаяние. Он ненароком подумал: а не отменить ли все под благовидным предлогом? Но такая трусость была недостойна олимпийца. Бобби понял, что деваться ему некуда и остается только надеяться на чудо.

Дворецкий доложил, что прибыл господин Чичеров. Бобби безвольно махнул: проси. Вбежал Паша, с утра пораньше уже весь взмыленный, несся галопом от Дворцовой площади, где располагалось министерство иностранных дел.

— Погода! Грязь! Чиновники! Утро! Не вовремя! Указал им! Не понимают! Я им! Требую! Олимпиада! Особый случай! Не хотят знать! Не сойду с места! Сдались! Вот! — Чичеров протянул зеленую книжечку.

Бобби запустил паспорт в китайскую вазу. Книжечка как раз воткнулась в фарфоровое горлышко.

— Феноменально! Меткость! Талант! Чемпион! — затараторил Паша, пылая щеками и восхищением.

— Заткни фонтан, друг мой Чичеров, — сказал Бобби, переворачиваясь на бок.

Паша уселся в кресло, обмахивая шляпой раскрасневшееся лицо.

— Что бы такое придумать, ума не приложу… — сказал Бобби и тяжко вздохнул.

— Чем могу! Князь! Любое дело! Справимся! Только не унывать!

— Мы условились: между членами команды никаких титулов, и только на «ты».

— Ты! — согласился Чичеров. — Так что же?

— Вот бьюсь над загадкой, один-одинешенек, и некому мне умное слово сказать.

— Я могу.

Бобби только печально улыбнулся.

— Ты, Паша, человек хороший и энергичный, даже чересчур, иногда хочется врезать тебе по шее, но что ты можешь придумать?

— Не знаю, — признался Чичеров. — В чем дело?

— Все мой характер. Дернуло меня с Рибером нашим драгоценным пари устраивать. И ведь, казалось бы, верное дело: а он возьми и выиграй! Тут меня разобрало. Я во второй раз с ним спорить. Потом в третий. Теперь-то уже понятно, что он хитрил. Наверняка что-то знает. А меня на характер поймал. Да отступать поздно. Я ва-банк пошел. Как бы этого Лиса обмануть…

— Кого? — удивился Чичеров.

— Лунный Лис, ловкий вор, что грабит всех подряд. Даже тетушку и невесту мою ограбил. Такой стыд! Теперь последний шанс: если и меня ограбит — окончательное поражение. Ума не приложу, как его провести. Особенно Риберу нос утереть хочется.

— Трудно! — сказал Чичеров. — Хитрость! Ловкость! Обман!

— Это я и сам знаю, кто бы совет дал…

Чичеров только руками развел. Глянув на часы, он подскочил, словно в него впилась оса, захлебнулся в прощаниях и выскочил вон. Бобби помахал ему вслед рукой. Печаль совсем овладела его сердцем. Он повернулся на спину и стал рассматривать стены. Его блуждающий взгляд привлекла старая литография: охотник вынимает волка из капкана, легавые злобно тявкают на зверя. Разглядывая картинку, Бобби вдруг резво сел. На лице его появилось выражение, какое бывает, когда ударяет блестящая мысль.

— Ну, Рибер, конец твоим победам, — сказал Бобби и скинул халат. — Лис угодит в ловушку.

Он знал, что должен сделать.

11

Ванзаров приоткрыл глаза. Ему улыбались черепа. Повешенные аккуратной гроздью, они скалились в улыбках, пялясь пустыми глазницами. Лоб нижнего черепа украшала квадратная дырка. У других были сломаны переносицы и дырки вместо надбровных дуг.

— Я в раю?

— В самом первосортном!

Сев на край кожаной кушетки, какую доктора обычно используют для осмотра пациентов, Лебедев наставил ложку с желтоватой микстурой. Деваться было некуда. Ванзаров только разжал губы, как вкус металла и горечь до отвращения наполнили рот.

— В раю потчуют нектаром и амброзией, — сказал он, кое-как проглотив отраву.

— Амброзия научного рая, — ответил Лебедев, стряхивая капли на пол. — Если бы не эта микстурка моего изобретения, погибали бы в страшных мучениях. А так — только заблевали всю лабораторию.

— Простите… Мне очень стыдно…

— Пустяки, коллега! Ничто не стыдно, что на пользу здоровью. Да хоть мочу пить!

Ванзаров кашлянул, чтобы скрыть рвотный позыв.

— Это мышьяк? — спросил он.

— Что же еще! Наш старый знакомый. Оружие не столько смертельное, сколько мучительное. Особенно в неумелых руках. Чаще всего травятся кухарки от несчастной любви и нервные барышни от нее же, проклятой. И не знают, что умирать будут не мгновение, а эдак с недельку. Если, конечно, не проглатывают весь пузырек сразу.

— Мне мышьяка явно пожалели.

Лебедев профессиональным взглядом окинул тело, лежащее в расстегнутой сорочке.

— Из расчета комплекции и молодого организма я бы рекомендовал чайную ложку.

— Благодарю, буду знать.

— Вы бы с ядами не шутили, — сказал Лебедев. — Один раз уже с того света вернулись, теперь второй звоночек. Надорвете желудок, кому будете нужны в инвалидном состоянии?

— Благодарю за правду.

— Лучше так, чем возить вас в инвалидной коляске. Да и времени у меня на это нет. Брошу посреди Невского проспекта, будете в шляпу милостыню собирать.

— Умеете вы, Аполлон Григорьевич, поднять настроение, — сказал Ванзаров и попытался встать.

Лебедев схватил его за плечи и толчком вернул обратно.

— Куда собрался?! — рявкнул он. — Радуйтесь, что живы. Хорошо, дежурный чиновник сообразил ко мне бежать. После такого — неделя постельного режима, не меньше. Пить отварчики и бульончики. Трогательная женская забота и полный покой. Ах, да, вы же не женаты… Все мы, холостяки, когда-нибудь умрем в одинокой постели, и найдут нас через год, когда останется объеденный мышами скелет. Ну, вам об этом еще рано думать.

— Я не могу лежать неделю, — тихо сказал Ванзаров. — Мне надо быть на дружеской вечеринке.

— Шутите или издеваетесь? — спросил Лебедев. — Только что был на шаг от смерти, а он уже веселиться собрался.

— Ничего общего с весельем. Мне надо ехать на Олимпиаду…

Аполлон Григорьевич потрогал лоб больного.

— Горячки вроде нет, а такой бред несете. Какая Олимпиада?

— Первая, в Афинах. Буду выступать в состязаниях борцов…

— Пожалуй, привяжу вас к кушетке, от греха подальше, — задумчиво сказал Лебедев. — Читал, что после отравления мышьяком в редких случаях происходило нарушение мозговой деятельности, но чтобы с ума сойти… Первый случай в истории судебной медицины. Будем именовать «синдромом Ванзарова». Клиническая картина: человек рвется совершать неадекватные поступки и верит в полный бред.

— Это не бред, у меня поручение от директора департамента полиции.

— А! Ну тогда назовем «синдром Ванзарова — Сабурова». Звучит неплохо.

— Аполлон Григорьевич, мне Лунного Лиса поймать нужно… Пока его раньше меня не поймали.

Лебедев радостно свистнул.

— Вот оно как протекает: сразу в острой форме. Уже лунных лисиц ловит.

— Не лисиц, а Лиса, — ответил Ванзаров. — Хотя это чистый блеф, который для чего-то разыграли. Не вижу истинных целей.

— Рад, что приходите в сознание. А что у нас за лис появился? По полицейским сводкам такого персонажа не припомню. Может, в картотеке антропометрического бюро посмотреть? Так я быстро, все под рукой…

— Не тратьте время. Это только игра. Пока не определить, чья именно. И для чего.

— Так зачем же вас в нее впутали?

— Честно ответить не могу, а врать нет сил…

— Ну и ладно, — Лебедев потрогал пульс и остался доволен. — Есть предположения, кто вас мышьяком угостил?

— Предположений нет. Есть твердая уверенность. Это предупреждение одного милого старичка, более известного как Стенька-Обух…

— Воровского старшины Казанской части?

— Именно так… Сам виноват, видел же, что за мной его подручный увязался. Подумал: пусть побегает. А он вел упорно.

— И где вас подловил?

— В самом удобно месте: зашел в трактир Родионова перекусить, а он с заднего входа на кухню заглянул. Посланцу Стеньки-Обуха нигде отказа не будет. Да и поди докажи, что меня в этом трактире отравили.

— Зачем же Стеньке так явно идти поперек полиции?

— Выхода у него нет. Меня предупредили, что, если Лунного Лиса найдут раньше меня, расправятся, как сочтут нужным.

— Обух тоже Лиса ищет?

— Ничего другого ему не остается, — ответил Ванзаров. — В очень неприятное положение перед воровским миром поставил его Лунный Лис. Тут уже дело о власти Обуха идет… Аполлон Григорьевич, мне действительно к вечеру надо быть на ногах.

— Не смейте мечтать! — сказал Лебедев. — У меня часик-другой полежите, я за вами понаблюдаю, а потом на пролетке домой. И никаких разговоров. Никуда ваш Лунный Лис не денется. Их еще предостаточно будет, а вы у нас один.

— Вы даже мертвого уговорите, — сказал Ванзаров, чувствуя, как проваливается в густой, тягучий сон. Видно, в микстуру Лебедев подмешал что-то успокоительное. — Я сейчас… Я… Сейчас… Я только немного… — он глубоко и ровно засопел.

Аполлон Григорьевич тихонько встал, взял армейское одеяло и бережно накрыл им спящего. Отойдя на цыпочках, он сел на стул, на котором провел бессонную ночь, достал початую бутылку коньяка и налил граненый стакан до края. Выпил залпом и даже не поморщился. После пережитого сегодня, когда в одиночку вытаскивал с того света лучшего друга, не зная, чем кончится, он имел на это право.

— Ах, мальчик-мальчик, дорогой мой… — тихо сказал он. — Что же они с тобой делают? Не берегут тебя. Не понимают, какое сокровище у них в департаменте служит.

Лебедев выпил еще коньяку, но так ничего и не почувствовал.

12

Мучаясь от любопытства, Граве отправился за утренними газетами, даже не позавтракав. Он скупил все издания от «Листка» до «Ведомостей Санкт-Петербургского градоначальства» и с охапкой отправился в ближайшую кофейню на Невском проспекте. После вчерашних оваций можно было предвкушать огромные репортажи, где, несомненно, упомянут и его имя.

Усевшись за столик у окна, чтобы было светлее, Граве развернул верхнюю газету. Пробежав все полосы, он подумал, что это всего лишь случайность, отложил и взялся за вторую. Затем третью. Пролистав подряд четыре-пять выпусков, Граве понял, что случайность повторилась во всех изданиях. Что было для него полной неожиданностью.

Вместо подробных репортажей об историческом событии газеты напечатали крошечные заметки, засунув их в самый неудобный «подвал», где печатались платные объявления о найме кухарок. Ни одной фамилии, ни одного члена команды не упоминали. Более того, умолчали о генерале Бутовском. Сообщения сводились к тому, что группа энтузиастов планирует поехать на Олимпийские игры, что не может не вызывать удивления. Вместо того чтобы заниматься полезным делом, господа играют в спортивные игры. И все в таком же роде. Ни одного доброго слова о первой олимпийской команде России! Граве представить не мог, как репортеры, видя все своими глазами, могли написать такую чушь. Это у них называется «болеть за нашу команду». Газеты полетели на пол, где им самое место.

Если бы Граве чуть внимательнее прочел полосы, то заметил бы развернутые критические статьи о денежной реформе и введении золотого рубля. Редакторы вели свою маленькую войну, по правилам которой друг их врага становился их врагом. Даже если дело касалось олимпийской команды.

Граве стал искать, чем бы отвлечься от грустных мыслей, и хлопнул по карману пиджака. Там хранилась славная вещица. Как-то проходя мимо лавки, торгующей канцелярскими принадлежностями, он заметил на витрине книжицу в серебряной обложке. Вещь была совершенно ненужная, писать в записной книжке он не собирался. Но книжица выглядела так заманчиво, что Граве поддался и купил. Теперь она могла пригодиться.

Он вспомнил: настоящие сыщики делают заметки, чтобы чего-нибудь не забыть. И хоть забывать ему было нечего, потому что Граве ничего не узнал, но раз заставили заниматься сыском, надо все делать правильно. Карандашик на тонкой цепочке уже манил его. Граве развернул книжку на первой странице, перелистнул и раскрыл разворот. Бумага была отличная, плотная, так и просилась, чтобы на ней что-нибудь написали толковое. Из всего, что приходило в голову, он выбрал только одно: наверху страницы вывел «Лунный Лис». Далее столбиком записал семь фамилий, немного подумал и добавил восьмую — «Ванзаров». А затем и девятую: «Бутовский». Список получился красивым, но коротким. Так сыщики не работают. Почесав за ухом, Граве внес еще шесть кандидатов, какие только смог вспомнить. Теперь подозреваемые были в полном составе. Пятнадцать человек — более чем достаточно. Как бы угадать, кто из них настоящий Лунный Лис.

В тяжких раздумьях Граве посмотрел за окно. И вовремя прикрылся занавеской. То, что он увидел, не предназначалось для его глаз. Хотя и происходило в самом центре города, где кто угодно может оказаться.

С пролетки сошел Рибер. Он не отпускал руку дамы. Дама пряталась за вуалью, поля широкой шляпки затеняли лицо, подбородок утопал в меховом воротнике. Но узнать спутницу не составило труда. В столь ранний час в одной пролетке с Рибером оказалась Олимпиада Звягинцева, невеста Бобби.

Умом сыщика, который все больше обострялся, Граве понял, что эта парочка откуда-то приехала. И, возможно, они проводили время вместе, а не только случайно встретились. Стекло и шум улицы заглушали, о чем шел разговор. Липа что-то с жаром доказывала, с трудом удерживаясь на месте и подкрепляя каждое слово движением тела. Кажется, она в чем-то убеждала Рибера. Он слушал терпеливо, но потом отрицательно покачал головой. Липа вырвала руку и отвернулась, очевидно, демонстрируя гнев и обиду. Сняв шляпу, Рибер поклонился ей и пошел по Невскому. Липы хватило ненадолго. Она привстала, резко обернулась назад и, держась за край пассажирского дивана, высматривала его. Но Рибер уже затерялся в толпе. Липа вжалась в спинку сиденья, что-то крикнула извозчику, пролетка тронулась и скрылась из вида.

Граве понял, что стал свидетелем того, чего не должен был видеть. Но ведь так поступают все сыщики. Что это даст его розыску и в какую тайну сунул нос, было совершенно неясно.

Поразмышляв, он раскрыл блокнотик и внес в список фамилию Липы, соединив стрелочкой с фамилией Рибер. Подумав еще, добавил к стрелочке вопросительный знак. Вышло красиво и загадочно. Граве остался собой доволен. Вот только будет ли доволен наниматель? День прошел, впереди — только два, отпущенных ему.

13

Особняк Бобби пылал огнями так, что прохожие оборачивались. Дом был полон гостей. Весть о том, что милый друг устраивает грандиозный праздник перед путешествием в Грецию, мгновенно облетела светское общество столицы. Пришли не только члены команды, но и все друзья хозяина. Но вместо ожидаемых столов, которые должны ломиться от кушаний, был организован довольно скромный, по меркам Бобби, фуршет. Что совсем возмутительно: ни капли спиртного. Ни шампанского, ни вин, ни даже ликеров. Одни морсы и воды. Гости выражали свое возмущение шепотом, но хозяину вечеринки передавали исключительно восторги.

Бобби был необыкновенно весел. Носился по комнатам, мелькал то здесь, то там, будто что-то высматривал, совершенно забыв, что гостей полагается встречать его невесте на правах будущей жены. Липа, кажется, не замечала этой оплошности. Она стояла с бокалом воды и старательно улыбалась знакомым, на вопросы отвечала рассеянно, кажется, мало интересуясь происходящим вокруг. Многие делали комплимент ее вечернему платью в розовых тонах, но и это ее не трогало.

Больше всех к вечеру приготовился Рибер. Он тщательно продумывал речь, которую скажет при всех в лицо этому Ванзарову. Он не позволит шантажировать себя мужицкой силой. Хоть он спортсмен, но есть вопросы, которые не решаются на кулаках! Рибер хотел привести с собой Мангейма, чтобы восстановить того в правах члена команды, но найти его не смог. Быть может, Илья с горя уехал из столицы. Это ничего не меняло. Если не поедет Мангейм, то Ванзаров не поедет тем более. Или не поедет Рибер. В этом вопросе он решил идти до конца.

Однако накопленная решимость пропадала зря. Ванзарова не было. Возможно, он испугался и решил отказаться от безумной идеи. Надежда на это слишком слабая. Рибер понимал, что люди с таким характером не отступают. Он ждал, когда же появится противник. Время шло, а Ванзарова все не было.

Веселье тоже не удавалось. Без горячительных напитков гости чувствовали себя неуютно, будто их пригласили к пустому столу. Зная натуру Бобби, Рибер удивился, что приятель так строго выполнил распоряжение генерала. Неужели действительно спорт стал для него превыше всего? Раньше в такой дисциплинированности он замечен не был. Наблюдая за Бобби, Рибер отметил, что князь слишком возбужден, носится с хитрой улыбкой и нарочно сторонится его. Наверняка приготовил какой-то сюрприз и только ждет подходящего момента. За этими наблюдениями Рибер совсем забыл про Женечку, которую привез, и предоставил ей искать развлечения, какие она пожелает. Ему было не до ухаживаний за дамой. Женечка неплохо проводила время, гуляя по залам, улыбалась знакомым и была довольно весела.

Пробило десять. Снизу донесся звук дверного колокольчика. Бобби бросился так шустро, словно от этого зависела его жизнь. Из прихожей он выгнал замешкавшегося лакея и сам открыл дверь. На пороге стояли офицеры фельдъегерской службы. Они отдали честь почти синхронно. Бобби поклонился в ответ.

— Имею честь видеть князя Бобрищева-Голенцова? — спросил офицер с погонами штабс-капитана.

— Давно жду вас! — Бобби гостеприимно посторонился.

Фельдъегеря прошли в помещение.

— Велено доставить вам, — сказал старший. Ротмистр передал ему потертый кожаный портфель, перетянутый бечевкой накрест, с сургучовой печатью.

Изнывая от нетерпения, Бобби чуть не вырвал портфель:

— Давайте уже!

— Ваша светлость, прошу проверить целостность печати…

Печать была совершенно цела, что Бобби немедленно подтвердил. Штабс-капитан сделал разрешающий знак, ротмистр сломал печать и сорвал веревки.

— Князь, извольте засвидетельствовать наличие посылки…

Хватило одного взгляда, чтобы убедиться: Бобби получил то, что так сильно хотел. Но портфель офицер все еще не выпускал из рук, что раздражало ужасно.

— Прошу простить, князь, необходимо расписаться в получении.

Бобби торопливо черкнул в протянутой конторской книге, схватил вожделенный портфель и прижал к груди.

— У вас не более часа, мы ожидаем здесь, — напомнил штабс-капитан.

— Да, разумеется, благодарю, я прикажу, чтоб вам подали закуски, — на ходу бросил он и побежал к гостям.

Бобби торопливо пробирался сквозь толпу гостей, прижимая к себе ничем не примечательный старенький портфель. Добравшись до центра залы, он громогласно потребовал тишины. Рибер понял, что сюрприз начинается.

— Господа! Друзья мои! Коллеги по команде! — провозгласил он. — Спорт — это прекрасно. Олимпиада — прекраснее всего. Но есть соревнования, в которых нельзя проигрывать никогда. И вы в этом убедитесь! Прошу начать!

Распахнулась боковая дверь. Вышли официанты с подносами, на которых теснились пустые бокалы.

— Шампанское мы будем пить за победу на Олимпиаде. А сейчас я хочу угостить моих дорогих гостей напитком, куда более подходящим данному случаю! Виски из моих подвалов!

Из другой двери, до сих пор закрытой, вынесли подносы с бутылками, покрытыми пылью и плесенью. Бобби схватил бутыль, разлил драгоценный напиток широким взмахом, более проливая, чем попадая, и поднял свой бокал. Гости собрались вокруг. Впереди всех оказались Лидваль, Урусов и Немуров.

— Господа! Я хочу открыть вам небольшую тайну. В этом портфеле невероятная драгоценность. Я не имею права показывать ее. Полагаю, моего слова достаточно, чтобы вы поверили: она практически бесценна! И вот я держу ее в руках и хочу выпить за то, что ты, Лунный Лис, в этот раз не сможешь обмануть меня! Рибер, в этот раз ты проиграл! Я пошел ва-банк и выиграл!

Дамы и господа не понимали, что все это должно означать. Быть может, Бобби слегка переутомился на почве спорта, и вот печальный результат. Гости пребывали в растерянности, не зная, что делать с налитыми бокалами. Лидваль переглядывался с Немуровым, а князь Урусов следил с иронической усмешкой.

— Так выпьем, друзья, за мою победу над Лунным Лисом! — сказал Бобби и запрокинул бокал. Виски он проглотил буквально одним глотком. — Как сладка эта победа!

Мужчины последовали его примеру, дамы принюхивались к странному запаху.

— Ну а теперь…

Бобби хотел что-то еще добавить, но схватился за горло. Портфель медленно поплыл и выпал из его руки. Он хватал ртом воздух, словно накатило удушье. Глаза покраснели, Бобби замахал руками, как будто пытаясь найти опору, зашатался и рухнул. Его бокал разбился вдребезги. Официанты замерли с подносами. Кто-то тронул лежащего за руку, кто-то наклонился над ним, проверяя дыхание.

— Он умер… — сказал чей-то голос в толпе.

На высочайшей ноте завизжала женщина. Было достаточно, чтобы началась суматоха. Гости разбегались, кричали женщины, билась посуда, с грохотом падали подносы, кто-то поскользнулся и упал, через него перескакивали, одной даме стало дурно, ее подхватил на руки муж, другая, сжав кулачки, верещала и прыгала на одной ноге. Паника была так велика, словно начался пожар. Зал опустел за считаные секунды.

Рибер выдержал и не поддался общему порыву. Чем и гордился. Другим гордиться особо было нечем. Из всей команды остался только Бутовский с Чичеровым. Да еще Граве жался к стене. Лидваль, Немуров и Дюпре исчезли. Впрочем, как и храбрый князь Уваров, сбежавший в первых рядах. Даже Липа исчезла, не найдя сил остаться с женихом. Про Женечку Рибер совсем забыл: кажется, она самостоятельно покинула особняк.

Оставшиеся смотрели друг на друга, но к телу никто не решался подойти. Каждый чего-то ждал. Быть может, надеясь, что на самом деле это дурацкий розыгрыш, какие Бобби иногда устраивал для друзей. Сейчас он встанет, засмеется, его пожурят за глупый спектакль, и этим все кончится. Вот только Бобби не подавал признаков жизни.

— Господа, что же это такое… — наконец проговорил Бутовский.

И всем стало ясно, что случившееся не розыгрыш, а произошло на самом деле. Милого Бобби больше нет, разразилось ужасное несчастье. Внезапно и бессмысленно. Невозможно и совершенно необъяснимо. Как же так: только сказал тост, и сразу умер…

В зал вошли фельдъегеря.

— Что здесь происходит? — спросил штабс-капитан, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

— Сами видите, что случилось, штабс-ротмистр, — ответил Бутовский.

Офицер подошел к телу и поднял портфель. Расстегнув застежки, глянул внутрь. Обернувшись к ротмистру, он еле заметно кивнул. Как по команде, фельдъегеря вытащили револьверы. Один целился в Рибера, другой держал на мушке генерала и Чичерова, прятавшегося за ним. Граве старался лишний раз не дышать, сжавшись за спинкой кресла.

— Произошло государственное преступление, — отчеканил штабс-ротмистр. — Прошу всех оставаться на местах. При малейшей попытке покинуть здание или оказать сопротивление имею право открывать огонь на поражение. Вам ясно, господа?

Чичеров охнул и задрал руки так, что чуть не вылез из пиджака. Он сдавался целиком и полностью.

— Позволите сесть генералу? — спросил Бутовский. — Я никуда не убегу.

— Никак нет, ваше превосходительство, — последовал ответ. — Мы обязаны исполнять предписание. До прихода чинов полиции вы не должны покидать своих мест. А господина, что прячется за креслом, попрошу сюда…

Ствол повернулся к Граве. Покидая убежище, спортсмен изобразил жалкое подобие улыбки и встал рядом с Бутовским.

— Господа, еще раз прошу без глупостей. Положение критическое. Ротмистр, поднимайте тревогу…

14

Лебедев сидел у изголовья до тех пор, пока не убедился, что дыхание больного стало ровным и спокойным. Как только за ним закрылась входная дверь, Ванзаров открыл глаза. Он не спал давно. Детская уловка обманула и великого криминалиста. Он поднялся с дивана, на который был положен под строжайшим приказом не вставать дня два, и это в лучшем случае. Перевалило за полночь. Дом на Садовой улице дремал в тишине. Было так тихо, что каждый шаг маятника отдавался эхом в голове.

Ванзаров попробовал встать. Это удалось с некоторым усилием. Все-таки привет от Стеньки-Обуха вышел довольно тяжким. Походив по комнате и глубоко дыша, чтобы привыкнуть к телу, он посмотрел в окно. Садовая тонула в темноте, редкие фонари желтели грязными кляксами. Неторопливо прошел городовой, придерживая шашку и шаркая по лужам подошвами форменных сапог. Сонный покой густым киселем окутывал этот час. Не было покоя только в душе Ванзарова. Он не мог простить себе, что не собрался с силам и не поехал к Бобби. Начатая и сделанная только наполовину работа. Он такого себе никогда не позволял. К досаде примешивалось еще нечто, что Ванзаров категорически отказывался подпускать к себе.

Он привык доверять логике. И только логике. Он придерживался простой тактики: за каждым, даже самым непонятным и странным происшествием всегда кроется очень простая причина. Чем загадочнее преступление, тем более проста эта причина. Труднее всего увидеть эту простоту. Потому что чаще всего она лежит, совершенно не скрываясь, перед глазами. Логика позволяет открыть глаза на очевидное и побеждать путаницу несущественных причин. Ванзаров вывел для себя формулу преступления, в которой неизвестным был не преступник, а причина, которая привела к преступлению. Раскрыть преступление значило увидеть эту причину. А дальше, в конце формулы, за знаком равенства неизбежно появлялась фигура самого преступника. Формула начинала работать, если не поддаваться эмоциям, и самое главное — предчувствиям с ощущениями. Ванзаров с самых первых дел запретил себе пользоваться интуицией. Стоило довериться ей, как она обязательно приводила в тупик. Интуиция, издеваясь над логикой и заявляя все права на расследование, оказывалась только досадной помехой и тратой времени. Ванзаров избавился от вредной привычки с первого взгляда подозревать или гадать, кто совершил преступление. Он упорно и настойчиво натачивал логику, стараясь замечать мелкие детали, факты и самое главное — причины.

Больше всего логика выручала в исследовании человеческих характеров. Интуиция готова была рассказать о человеке все, что угодно, выдумывая и фантазируя, как ей вздумается. Логика тонким скальпелем вскрывала внешнюю оболочку и осторожно, слой за слоем, раскрывала, что на самом деле представляла собой та или иная личность. Ванзаров научился пользоваться логикой как самым простым и надежным инструментом. А интуиции предоставил почетное место забавной, но бесполезной безделушки.

Но сейчас интуиция вышла из-под контроля, натянув самую мерзкую маску из возможных: маску предчувствия. Предчувствий Ванзаров категорически избегал. Получив классическое образование и прекрасно зная, как древние греки намучились с роком, он на пушечный выстрел не подпускал к себе предчувствий. Кроме нервного беспокойства, пользы от них не было никакой. Так было всегда. Но сегодня, пользуясь его слабостью, предчувствия разгулялись вовсю. Он не мог отчетливо сказать, что же так его тревожит, вернее, не хотел себе в этом признаться. Холодок предчувствия забрался в сердце и не желал убираться вон.

Ванзаров походил по квартире, попробовал выпить воды, но даже глотка сделать не смог, постоял у книжной этажерки, плотно уставленной немецкими изданиями классической древности, и опять посмотрел в окно. Смутная тревога не отпускала. И буквально кричала в оба уха. Что было совсем уж непривычно. С внутренними голосами Ванзаров расправился давно. Только сейчас сладу с ними не было. Они бубнили хором и чуть ли не толкали в спину.

Побродив еще немного по своему холостяцкому жилищу, Ванзаров ощутил некоторую уверенность в движениях и ясность в голове. О том, чтобы заснуть, он и помыслить не мог. Оставалось единственное средство: одеться и поехать. Хотя найти извозчика в такой час невозможно. Значит, придется идти пешком по сырости, ветру и мартовской грязи. «Значит, придется!» — согласилась интуиция. И окончательно победила. Он принялся одеваться. Из шкафа появилась чистая сорочка. Ванзаров нарочно долго застегивал рукава, надеясь, что наваждение отпустит. Но наваждение не отпускало. Он завязал галстук, надел пиджак и заставил себя сесть на стул. И еще раз обратился за помощью к логике: если что-то случилось, за ним давно бы уже прислали. А ехать на прием к Бобби в такой час — чистое безумие. Веселье давно уже кончилось. Интуиция послушала логику и не согласилась с ней.

Дверной колокольчик забился в тишине отчаянно и тоскливо. Ванзаров даже не удивился.

— Открыто! — крикнул он.

Гостей от Стеньки-Обуха он не боялся, а предположить, что в такой час заглянул старый знакомый, — такое предположить даже интуиция не способна.

Разгоняя стуком каблуков ночную тишь, в комнату вошел посланник:

— Приказано доставить вас, господин Ванзаров… О, да вы не ложились. Тогда прошу поспешить, время не ждет.

Странным в посланнике была форма: прислали не обычного городового, а жандармского ротмистра.

— Что случилось? — спросил Ванзаров.

— Не могу знать. Велено поднять с постели и доставить срочно. Господин Сабуров распорядился.

— Директор департамента полиции лично приехал?

— Так точно. Прибыл вслед за графом Толстым.

Визит министра внутренних дел был столь невероятным, как появление солнца на западе. Для этого должен быть такой повод, о котором даже логика не могла ничего путного предположить.

— Зачем граф Толстой приезжал? — несдержанно спросил Ванзаров и получил единственный возможный ответ:

— Не могу знать.

— Давно директор на месте?

Но жандарм был категорически немногословен.

Спускаясь по лестнице за жандармом, который с явным удовольствием грохотал шпорами по ступенькам, Ванзаров испытал прилив слабости. Пришлось уцепиться за перила и несколько раз глубоко вдохнуть. Слабость отступила, но обещала вернуться. Сейчас для нее было не лучшее время. Но логика не могла помочь побороть эту напасть. Приходилось рассчитывать на собственные силы. Как бы мало их ни осталось.

Жандарм пропустил Ванзарова внутрь полицейской кареты, наблюдая, как он медленно и тяжело карабкается по ступеньке, и запрыгнул орлом.

— Гони! — рявкнул он сидящему на козлах жандармскому унтеру.

Карета понеслась по пустым улицам, грохоча и навевая спящим дурные сны.

15

Тайный советник Сабуров погрузился в липкую панику и никак не мог из нее выбраться. То, что случилось, было столь невероятно, а последствия могли быть столь ужасны, что отставкой без пенсии тут, пожалуй, не отделаешься. Граф Толстой ясно выразился, что выводы будут сделаны самые строгие, если преступление не будет раскрыто в самый кратчайший срок. Наикратчайший. Время идет на часы. Директор департамента полиции заверил, что будут привлечены лучшие силы, но пока из всех в наличии имелись только пристав 1-го Казанского участка и его заспанные чиновники. Пользы от них было не больше, чем от дворников. Понаблюдав, как участковые взялись за дело, Сабуров накричал на них и приказал не приближаться. До появления настоящих специалистов. Хуже всего, что граф Толстой явно не доверял ему. Ничем иным Сабуров не мог объяснить появление жандармов, которые оцепили особняк. И хоть формально им было приказано подчиняться Сабурову, но директору все казалось, что они не столько следят за порядком, сколько за ним. Никаких следственных действий они не предпринимали. Но вся прислуга и официанты были собраны в людской. Фельдъегеря задержаны до дальнейшего выяснения обстоятельств. А живых свидетелей заперли в боковой комнате под караулом. Впрочем, польза от жандармов все-таки была. Один из них был послан за Ванзаровым. Его Сабуров ждал, как последний шанс на спасение.

За дверью послышался хруст битого стекла и сырой звук шагов по лужам. Сапоги жандарма улик не жалели. Сабуров еле сдержался, чтобы не броситься к двери, но это значило уронить себя в глазах подчиненных. К его удивлению, Ванзаров вошел совсем не заспанный, собранный и одетый, как будто не ложился. Только бледный до синевы и несколько осунувшийся.

— Как вы себя чувствуете? — спросил заботливый директор.

— Благодарю, отлично, — ответил Ванзаров, сжав в кулак приступ дурноты.

— Это катастрофа, — сказал Сабуров, падая в кресло. — Не могу в себя прийти. Таблетки не помогают, сердце вот-вот выпрыгнет…

— Украдена слишком ценная вещь. Я бы сказал: алмазная звезда Андрея Первозванного.

— Да-да, — машинально ответил Сабуров и вдруг зашептал: — Откуда вы знаете?! Кто посмел проболтаться?!

— Жандарм был нем, как вяленая треска. Да и времени у меня не было заниматься расспросами. Под конвоем сразу к вам.

— Как вы догадались? — Для директора этот вопрос имел жизненное значение: если так легко узнал один, значит, и другой может. Информация о случившемся никоим образом не должна просочиться за стены особняка. Сабуров как-то упустил из виду, сколько гостей было на вечеринке.

— Я не догадывался. Сложил факты. Смерть князя Бобби, при всей любви к нему в обществе, вряд ли вызвала бы визит директора департамента полиции среди ночи. Следовательно, причина не в трупе, а в портфеле, который лежит рядом с ним. Фельдъегеря, сидящие под надзором жандармов, говорят о том, что в портфеле было нечто чрезвычайно важное, что может быть доставлено только из государственного хранилища. Сам размер портфеля указывает на небольшую вещицу, что-то вроде ордена. Ну а визит графа Толстого говорит о политическом кризисе, который вызвало это преступление. Или еще вызовет. Перебирая из возможных вариантов наиболее подходящий для дерзкого вызова, который Бобби бросил Лунному Лису, я бы назвал главный орден империи. Алмазная цепь великовата для портфеля, а вот звезда — в самый раз.

— Чудовищно, — только и мог сказать Сабуров, подразумевая не столько прозорливость Ванзарова, сколько случившееся. — Я требую от вас соблюдения полной конфиденциальности. Нигде, никогда и никому вы не должны раскрыть ни одного, даже мельчайшего, факта, который может вызвать ненужные слухи или догадки. Это государственная тайна.

— Об этом можно не беспокоиться, — ответил Ванзаров. — Меня интересует другое: неужели алмазную звезду можно вот так запросто одолжить на вечерок?

— Наша чудовищная глупость и дурно понятое дружелюбие! — негодовал Сабуров. — Милый Бобби, всеобщий друг, его все знают и любят, он вхож в любой кабинет. Ну отчего же не оказать любезность. Тем более орден под охраной фельдъегерей. Только туда и обратно. Что может случиться. Ну и тому подобное… И вот результат.

— Лунный Лис оказался хитрее.

— Вы полагаете, это опять он?

— У предыдущих краж появилась хоть какая-то осмысленная цель.

— О чем вы? — Директор не был готов выстраивать логические цепочки.

— Об этом пока рано говорить.

— Хорошо, не настаиваю… Родион Георгиевич, я прошу вас, заметьте, не приказываю, а прошу: приложите все свои таланты, но найдите пропажу. Больше трех дней я не могу вам дать. Иначе нам с вами несдобровать…

Мягкий намек говорил, что Ванзарова уже поставили в один ряд тех, с кого будут спрашивать в случае чего. Что было предусмотрительно со стороны директора.

— Позвольте, встречу Лебедева, кажется, он прибыл, — сказал Ванзаров и вышел, не дожидаясь разрешения.

16

Аполлон Григорьевич был свеж и энергичен. Никто бы не сказал, что пошла уже вторая ночь, которую он проводил без сна. Лебедев блестел сорочкой под модным пиджаком, источая густой аромат парижского одеколона. Он поигрывал сигарой, от запаха которой трепетал весь департамент полиции, и с явным любопытством осматривал место преступления. Желтый чемоданчик, сопровождавший его везде, был готов явить из своего объемного брюха все, что понадобится для расследования: от лупы до химических реактивов. Лебедев принюхивался к сильному запаху, разлитому повсюду, и сладко облизнулся.

— Ба, да тут полы виски моют! Да еще и отличным, — сказал он. — Не могли найти лучшего применения, что ли? Ну и нравы!

Одарив притихшего в углу пристава дружеским кивком, Лебедев по широкой дуге стал приближаться к телу, чтобы не раздавить случайный осколок. Не дойдя каких-то двух шагов, он остановился как вкопанный.

— Ванзаров! — гаркнул он на весь особняк так, что в людской вздрогнули кухарки. — Какого зеленого лешего вы тут делаете?! Кому было сказано носа с подушки не подымать?!

— Как я рад вас видеть, Аполлон Григорьевич, — отвечал Ванзаров, минуя, как мог, осколки, целые бутылки и лужи, источавшие крепкий запах солода. — Опять у вас трудная ночка…

— Вы мне зубы не заговаривайте, дело не во мне… Это кто такой весь из себя спортивный? — Он указал на тело.

— Князь Бобрищев-Голенцов, в просторечии Бобби. Душа компании и всеобщий любимец. Должен был поехать на Олимпиаду. И вот такая неприятность.

— Это он наливает гостям виски прямо на пол?

— Такой затейливый господин. Не затруднит определить причину смерти, а я пока займусь кое-какими мелочами…

Ванзаров сделал широкий шаг, не хуже, чем аист, и поднял портфель. Он был застегнут на оба ремешка. На коже, потертой и заслуженной, не нашлось надреза или дырки. Ванзаров тщательно подергал швы и заглянул внутрь. Отсеки, разделенные матерчатой перегородкой, были пусты. От портфеля пахло, как от старого армейского сапога, который забыли на почтовом складе. Захватив улику под мышку, он направился вниз.

Фельдъегеря сидели свесив головы. Происшедшее стало для них тягчайшим из проступков. В любом случае теперь с них первый спрос. Господина в штатском они не сразу заметили, погрузившись в тягостные мысли.

— Это ваш портфель?

Штабс-капитан подумал, что это какой-то важный чин полиции проверяет его, чтобы поймать в ненадлежащем исполнении. Поднявшись, а за ним и ротмистр, он встал по стойке «смирно».

— Так точно…

— Вы в этом совершенно уверены?

— Не извольте сомневаться.

— Нет ни инвентарного номера, ни герба фельдъегерской службы.

— Не ставится в целях соблюдения секретности.

— Чтобы не привлекать внимания, — пояснил ротмистр.

— Как посылка была передана князю?

— Как полагается по инструкции… — И штабс-капитан описал всю церемонию с сургучной печатью, веревкой и росписью в книге. Книга была предъявлена и указано на корявую подпись Бобби. Веревка тоже нашлась в кармане ротмистра, и обнаружились даже обломки печати. Ванзаров попросил указать, где именно держалась печать. Офицеры, немного удивившись такому наивному вопросу, указали на середину портфеля, между ремешками.

— Еще раз прошу убедиться, что портфель ваш.

Фельдъегеря переглянулись. Повертев его, они подтвердили: никаких сомнений.

Ванзаров вернулся в большой зал. Лебедев занимался важным и непростым делом: старался определить, какой именно осколок принадлежал бокалу князя из множества тех, что были разбросаны вокруг. По расположению лежащей руки он отмерил, где должно было стоять упавшее тело, и прицельно выбрал кусочек дна с отломанной ножкой. Янтарная капля все еще скатывалась по стеклу. Лебедев рассмотрел ее на свет и остался доволен. Находка была помещена в коробочку, наполненную песком, чтобы в сохранности довезти до лаборатории.

— Что сгубило олимпийскую надежду России?

— А вы куда с портфельчиком исчезли? — ответил вопрос на вопрос Лебедев.

— Показывал кое-кому.

— А что в нем было?

— Аполлон Григорьевич, ваше любопытство бесценно, когда оно направлено на поимку преступника.

— Ну и секретничайте. Стоило вас опять с того света вытаскивать, чтобы получить в благодарность черную неблагодарность. Так сказать.

— Когда-нибудь я вам обязательно расскажу, что в нем было… Вот выйдем на пенсию, делать будет нечего, и начнем чесать языками, предаваясь воспоминаниям. А пока — не могу.

— Все так строго?

Ванзаров заверил, что именно так и не иначе.

— Бобби? — напомнил он.

Скорчив гримаску, Лебедев почесал за ухом. Что мог делать без всякого риска: тело он осматривал в резиновых перчатках, которые выглядывали из зева чемоданчика.

— Да как вам сказать… — начал он, и это было признаком не самым лучшим для следствия.

— Так и скажите. К телу честно не приближался, ваши вкусы помню и соблюдаю, — сказал Ванзаров. — Остальным было не до того…

— Оно и видно. Беднягу даже простыней не закрыли…

— Вы хотели рассказать, что сгубило беднягу…

— А вы сами как думаете? — для чего-то спросил Лебедев. Ему отчаянно не хотелось делать заключение. Даже устное и ни к чему не обязывающее.

— Судя по тому, что Бобби умер с бокалом в руке и вокруг было много народа, трудно предположить выстрел или удар ножом. Остается только яд.

Лебедев тянул с ответом, поправляя заколку галстука.

— Я сужу только по внешним признакам, сами понимаете, требуется время и вскрытие трупа. Но пока я бы поставил смерть от естественной причины. Вашего Бобби настиг тривиальный разрыв сердца…

— Вы полагаете, такое возможно? — спросил Ванзаров.

— Хотите сказать: спортсмен, полный сил, здоровяк, отличное сложение — и вдруг раз, и нету? Так я вам отвечу: именно так. У этих спортивных господ сердечко может быть такое слабое, что только тронь, и нет его. Неприятно, но скорее всего это так.

— Прошу вас провести самое тщательное исследование, ищите даже то, что никогда бы не искали.

— Для чего такие строгости?

— Я не верю в счастливые совпадения: у Бобби не выдержало сердце в самый нужный кое-кому момент.

— Если вы так настаиваете… — Лебедев не скрывал разочарования. Впервые его выводам не поверили.

— В этот раз настаиваю, — сказал Ванзаров и пошел к двери, которую охранял жандарм.

Рибер сразу все понял. Этот человек не только бесцеремонно вторгся в его команду, не только заявил права на его друзей, но еще и нагло врал. Он носил личину порядочного человека, а сам…

— Припозднились вы, господин Ванзаров, — сказал он, как можно ярче показывая иронию и все свое презрение к этому господину.

— Очень сожалею, что меня не оказалось рядом.

— А что бы вы сделали, господин тайный полицейский?! — спросил Рибер и оглянулся, чтобы узнать: прозрели его друзья наконец или нет. В особенности Бутовский. Это надо же быть таким слепым, чтобы пригласить в команду полицейского. А еще генерал. Большего позора трудно представить. Полицейского и в общество пригласить стыдно, а тут — на первую Олимпиаду. О чем только думал старый пень…

Несмотря на все старания, результата Рибер не заметил. Бутовский остался совершенно равнодушен. А Чичеров с Граве так устали, что и им уже было все едино. Ну и что, что полицейский. Источник Пашиной энергии иссяк, он с трудом подпирал стену.

— Я бы все же вас поправил: чиновник для особых поручений, — сказал Ванзаров.

— И какое же было у вас «особое поручение» среди честных людей? — Кажется, Рибер достиг вершин сарказма. На вершинах этих он сиял сам и освещал других, не понимающих, как он старается ради общего дела.

— Теперь вопросы задаю я, — ответил Ванзаров.

Короткое замечание, как стакан воды, что плеснули в лицо не в меру разгулявшемуся. Рибер сжал губы и демонстративно отвернулся.

— Господа, сейчас не время для сведения мелких счетов. Мне нужна ваша помощь.

Бутовский тяжко вздохнул.

— Что теперь поделать… Такая утрата. Бобби некем заменить…

Чичеров пригладил волосы и затянул галстук.

— Я готов! Рассчитывайте! Не подведу! Справлюсь!

Генерал только печально улыбнулся.

— Паша, вы славный человек, но для спорта этого мало…

— Да уж, куда тебе! — согласился Граве. Рибер же демонстрировал, что это его не касается.

— Господа, жаль прерывать вашу дружескую беседу, но времени нет. Мы расстались на том, что Бобби бросил Лунному Лису открытый вызов. И Лис, судя по всему, его принял. Не скажу, что он был среди членов команды. Но информация до него явно дошла…

Граве стал внимательно следить за приемами настоящего сыщика. Усталость пропала, ему стало интересно, что будет дальше делать этот жесткий человек.

— У меня один вопрос: что я пропустил на вечеринке? Алексей Дмитриевич, расскажите, а господа спортсмены дополнят…

Бутовский, хоть и пребывал в глубокой печали, не заставил себя уговаривать. Он рассказал, что Бобби устроил огромный прием, созвал полстолицы, или сами пришли. Столы были накрыты очень бедно…

— Спиртных напитков не было? — встрял Ванзаров.

Генерал подтвердил. Гости возмущались, а он был крайне доволен такой дисциплиной. Однако все это было только прелюдией. Бобби заготовил сюрприз: торжественный вынос запасов виски из его коллекции.

— Теперь ее можно изучать прямо на полу, — сказал Граве. — Все смешалось: виски двадцатилетней выдержки с виски сорокалетней выдержки. Убийственный коктейль.

— Вы так думаете? — спросил Ванзаров.

От этого взгляда Граве смутился и пробурчал что-то невнятное.

— Кто налил Бобби в его бокал?

Бутовский задумался и спросил у Граве, он же был ближе всех.

— Сам налил, своей рукой, — ответил тот, буквально кожей чувствуя, как изучают его, словно просвечивают насквозь. — Было страшно смотреть, как волшебный напиток льется на пол, словно простая вода.

— Кто еще пил из этой бутылки?

— Все, кто был рядом с ним, — ответил Граве. — Я пил, князь Урусов, кажется, барон Дюпре был. Гриша, ты же вроде тоже был рядом?

Рибер не счел нужным участвовать в этом глупейшем допросе. Пусть сами разбираются, раз его предали.

— Что произошло дальше?

— Бобби сказал тост о своей победе над Лунным Лисом и упал замертво, — ответил Бутовский. — У всех на глазах. Как выпил свой бокал, так схватился за горло и был готов.

— А портфель? — спросил Ванзаров.

Генерал не понял, о чем его спрашивают. Ему протянули обычный кожаный портфель с двумя застежками.

— Бобби его выронил.

— Куда он делся потом?

— Потом началось такое, что было не до портфеля. Началась паника, ничего не разобрать. Бокалы бьются, бутылки летят, где уж тут за каким-то портфелем уследить.

Ванзаров обратился к Риберу:

— Что вы можете добавить?

— Вам мне добавить нечего.

— Жаль. А вы, господин Граве, чем окажете помощь следствию? Может быть, заметили, кто брал портфель с пола?

— Да, честно говоря, сбежать с остальными хотел… — ответил тот.

— Почему не сбежали?

— Интересно стало, чем кончится… Вот и сижу теперь под арестом.

— Любопытство до добра не доводит, — сказал Ванзаров, незаметно вдыхая воздух, которого стало немного не хватать. — Вам слово, господин Чичеров.

Заметно засмущавшись, Паша все-таки смог улыбнуться.

— Я-то что же… Я как все… С генералом… Держался…

— Паша со мной был, — подтвердил Бутовский.

— А где прекрасная невеста Бобби, госпожа Олимпиада Звягинцева?

— У нее не выдержали нервы. Можно понять, все-таки женщина. Женечка тоже не смогла остаться. Паша ее на улицу вывел, поймал извозчика, приказал домой отвезти.

— Женечка?

— Моя племянница Женечка, невеста господина Рибера, кстати, поедет с нами в Афины. Будет яростно болеть вместе с Липой. На трибунах будет жарко. Ох, о чем это я…

«Кто тебя за язык тянул, старый ты…» — подумал Рибер, но ничем не выдал своего возмущения. Не хватало еще, чтобы этот субъект совал нос в его семейные дела.

— Таким образом, никто ничего не заметил, — сказал Ванзаров. — Есть предположения, кто такой Лунный Лис?

Отвечать никто не спешил.

— А вы у господина Рибера спросите, — вдруг сказал Граве.

Рибер предполагал, что кто-то из его команды окажется предателем. Но чтобы это произошло так быстро… Что ж, все к лучшему.

— Не надо на меня смотреть так многозначительно, господин Ванзаров, — заявил он.

— Вы так думаете?

— Да, я так думаю! Я тут совершенно ни при чем. Бобби сам затеял эти дурацкие пари. Не моя вина, что удача мне улыбалась.

— Какой был счет?

— Это вас не касается.

— Пять — ноль, — подсказал Граве. — После чего Бобби пошел ва-банк. Да он и в тосте это сказал.

— Благодарю тебя, Анатолий, ты настоящий друг и член команды. Я этого не забуду, — сказал Рибер.

— Какое поразительное везение в споре! Жаль только, что все это так плохо закончилось для Бобби.

— Свою иронию держите при себе! — взорвался Рибер, вскочил, желая вырваться из этой тесной комнаты, но вспомнил, что за дверями жандарм, отошел в угол и повернулся спиной. Больше от него слова не добьются.

— Больше мы от господина Рибера слова не добьемся, — сказал Ванзаров. — Что же, господа, у меня остается последняя просьба. Алексей Дмитриевич, соберите у себя всю команду сегодня часов в пять. Чичеров может предупредить всех отсутствующих.

— Могу! Располагайте! Не подведу! — загорелся Паша.

— В пять вечера, семнадцать ноль-ноль? — переспросил генерал.

— Нет, в пять утра, — сказал Ванзаров.

— Вы шутите? — Бутовский не мог поверить, что сбор надо проводить в такой час.

— Время шуток кончилось. Игра начинается серьезная…

17

Сабуров говорил себе: вот еще немного посижу и выйду, буду руководить следствием. Но вместо этого так и сидел на удобном диванчике, на котором любил полеживать Бобби между тренировками. Директора охватила странная апатия, ему вдруг стало все равно, что будет с ним, с его карьерой и пенсией. Обстоятельства сложились таким образом, что сейчас от него ничего не зависело. Это он отчетливо осознавал. Можно издавать грозные распоряжения, устраивать облавы и даже поднять в ружье всю полицию столицы. Но и эти энергичные меры не помогут найти пропавшую звезду. Про смерть Бобби он не думал вовсе, словно это была такая мелкая деталь большой проблемы, что и говорить не о чем. Оставалась надежда на чудо. Чудо это вошло в его уединение, неся на ботинках запах виски. Виски Сабуров искренно ненавидел, как и деревенский самогон.

— Что удалось выяснить? — спросил директор, плохо владея голосом. Он выдал его с головой.

Ванзаров сел без разрешения начальника, что было совсем уже против правил. Но сейчас директору было не до правил, а Ванзарову нужно было экономить силы. Молча они приняли это как должное.

— Найти портсигар будет теперь довольно сложно, — сказал Ванзаров.

— О чем вы? Какой портсигар? — Сабуров был настолько поглощен нынешними неприятностями, что подзабыл о прошлых, еще ждущих своего решения.

— С тайным письмом, украденным у старой княгини Марии Кирилловны, тетушки покойного Бобби, который вы поручили мне найти.

— Почему? — спросил Сабуров, окончательно сбитый с толку подобным уроком.

— Члены команды теперь знают, кто я. Маскировки больше нет. Вор затаится.

— Разве это все не Лунный Лис украл?

— Такая вероятность есть.

— И что прикажете мне делать?

— Это я жду ваших приказаний, — сказал Ванзаров, пристраиваясь на стуле.

— Немедленно, срочно найти звезду!

— Я понимаю, но…

— Нет, вы не понимаете, драгоценный мой, — Сабуров окончательно вышел из себя. — Публикация этого дурацкого письма, если оно попадет не в те руки, в лучшем случае вызовет небольшой скандал. Неприятно, да и только. А теперь взвесьте, что будет, если на коронации на молодом монархе будет алмазная цепь и не будет орденской звезды. Этого вообразить невозможно! Без звезды коронации просто не будет. За такой срок невозможно изготовить дубликат. Двадцать восемь брильянтов! Да о чем я, какой дубликат: это же не свадьба! Это коронация последнего русского императора… Тьфу ты! Да что у меня с языком! Последнего в этом веке! Как ее можно отменить? Это невозможно! Это конец и позор империи!

Сабуров схватился за сердце и тяжело дышал. Ванзаров предложил позвать Лебедева, у которого на всякий случай были свои снадобья, но директор только отмахнулся.

— Не надо мне вашей заботы, докладывайте, что смогли разузнать…

— Не так много, — ответил Ванзаров. — Звезду вынули из портфеля, пользуясь всеобщей паникой. Фокус простой, но всегда надежный. В доме ее, скорее всего, нет. Преступник наверняка вынес ее, пользуясь суматохой. В такой ситуации можно вынести вещь куда более крупную.

— Кто это сделал? — истерически вскрикнул Сабуров.

— Я бы поставил вопрос по-другому: зачем это сделали?

— Да что тут думать! Это же очевидно: сорвать коронацию.

— В таком случае это очень плохие заговорщики.

— Что за глупость?

— Элементарный расчет, — ответил Ванзаров, ощущая, как болезненная слабость как-то сама собой растворилась, оставляя за собой приятное успокоение. — Бобби не знал до вчерашнего вечера, что будет идти ва-банк, играя на звезду, я свидетель. И если заговор такого масштаба ставится в зависимости от того, ударит или нет Бобби в голову шальная идея…

— Вы хотите сказать…

— Вы совершенно правы: срывать коронацию никто и не думал.

Сабурову показалось, что последняя соломинка, за которую он держался, обломилась и он повис в полной пустоте. Если в случае чего нельзя свалить на врагов режима, бомбистов-революционеров, то ему остается только одно: отставка без пенсии.

— Тогда какие цели преследовал убийца? — спросил он совершенно подавленно.

— Что-то более простое, прагматичное и легкое, чем политический заговор, — ответил Ванзаров.

— Какие шаги собираетесь предпринять?

— Я готов пообещать, что найду звезду… — Ванзаров сделал паузу, чтобы свет надежды проник наконец в сердце директора и там разлился упоительной сладостью, — …если вы позволите задать вам прямой вопрос.

— Конечно, голубчик вы мой! — заторопился Сабуров.

— Вы докладывали графу Толстому о происшествии?

— Нет, он мне телефонировал.

— Позвольте узнать: что именно он вам сказал?

Сабурову очень не хотелось посвящать подчиненного в его общение с министром. Но выхода не осталось. Попросив Ванзарова оказаться как можно ближе, у всех стен бывают уши, он стал говорить еле слышным шепотом:

— Граф… сказал, что… совершено государственное преступление… Прибыть немедленно…

Ванзаров поблагодарил за такое высокое доверие и отсел на свое место.

— Это очень важно, благодарю вас, — сказал он чрезвычайно серьезно. — И жандармов министр прислал в помощь вам. То есть нам.

— Теперь вы найдете звезду? — спросил Сабуров нормальным голосом.

— В этом нам с вами нельзя сомневаться. Хотя пропажу можно было найти сразу.

Такой простой мыслью Сабуров был окончательно обескуражен.

— Каким образом? — только спросил он.

— Например, обыскав фельдъегерей. Им украсть орден из портфеля было удобнее всего. С точки зрения логики…

Сабуров сделал странное движение, словно отгонял призрак, а Ванзаров не успел утешить его тем, что это было всего лишь размышление вслух. За дверями раздался сильный шум. Как будто добивали уцелевшие бутылки.

18

Секеринский вошел в особняк, как в поверженный город. За ним следовал его помощник, подполковник Крылов. Оба были настроены решительно. Жандармы отдавали честь и пропускали без лишних вопросов. Они поднялись в бельэтаж. Тут полковнику предстала картина разгрома после праздника: на полу валялось битое стекло, бутылки, из которых вытекло содержимое, разлившись неглубоким морем, подносы официантов, дамские шляпки, оброненная перчатка и чье-то пенсне. Посреди зала лежал неприкрытый труп Бобби. Заметив этот кощунственный беспорядок, Секеринский принялся отчитывать пристава, и так стоявшего навытяжку. Но внушения ему показалось мало. Полковник размахнулся и со всей силы ударил носком сапога пустую бутылку. Взлетев праздничной ракетой, она воткнулась в стену и рассыпалась фейерверком осколков.

Лебедев только глянул на результаты удара, растекавшиеся пятном по обоям, и как ни в чем не бывало продолжил изучать стеклышко, кое-чем заинтересовавшее его. С охранкой у него были свои счеты. И с этими господами он предпочитал не иметь никаких дел. А если приходилось, тщательно умывал после этого руки.

Полковник сделал вид, что не заметил криминалиста, и отправил в стену еще одну бутылку. Как раз, чтобы выманить Сабурова из комнаты. Ванзаров предпочитал держаться в тени директора.

— Что это значит? — заявил Сабуров со всей строгостью, на какую был еще способен.

Секеринский смерил его взглядом, не сулившим ничего хорошего. Этого «доходягу» он презирал откровенно и всегда отпускал в его адрес чрезвычайно колкие шутки.

— Мне поручено провести расследование преступления, — наконец ответил Секеринский.

— Кем поручено? Почему поручено? Это дело полиции… Попрошу вас удалиться…

— Не могу, господин директор департамента полиции. Хотел бы оставить это следствие в ваших надежных руках, да не могу…

Крылов ухмыльнулся такой тонкой шутке командира.

— Что… Как… Что вы себе позволяете? — кое-как выпутался Сабуров. — Кто вам дал право…

— Как вам известно, Отделение по охранению общественной безопасности и порядка подчиняется не вашему департаменту, а напрямую министру внутренних дел. Если не считать градоначальника. Но его считать ни к чему. Совершено государственное преступление. Вы можете заниматься расследованием, сколько вашей душе угодно. Мы вам мешать не будем. Нам делом надо заниматься…

На этом Секеринский отвернулся, показывая, что разговор окончен. Сабуров не нашел сил кричать и требовать. Он понял, что граф Толстой уже списал его со счетов. Если он подключил к этому делу охранку (а кроме него, это сделать было некому), все, можно писать прошение об отставке. Получив оплеуху на глазах у подчиненных, директор совершено пал духом. Что-то строго пробурчав, он тихо удалился, оставив поле боя за Секеринским.

Полковник подошел к телу. Нагнувшись, прикоснулся к плечу Бобби.

— Мы отомстим за тебя, мой дорогой друг! — громко и с пафосом произнес полковник. — Спи спокойно, Бобби, преступник будет наказан…

Зрелище становилось столь занимательным, что Ванзаров решил остаться. Он тоже предпочитал не вмешиваться в труды охранного отделения. Но пропустить редкое развлечение было нельзя.

Секеринский потребовал свидетелей. Жандармы выпустили четверых, содержавшихся под комнатным арестом. Их выстроили у стены в одну шеренгу. Не стерпев такого обращения, Бутовский потребовал уважения к своему чину.

— Генерал, здесь чины роли не играют, — заявил решительный полковник. — Совершено тягчайшее преступление, и я намерен раскрыть его в кратчайший срок.

И все же он позволил Бутовскому выбрать место, которое ему было удобно. К остальным обратился с краткой речью:

— Один из вас виновен в смерти моего друга и, что хуже всего, — в государственной измене. Предлагаю добровольно признаться…

— Не смейте так со мной разговаривать! — на истерической ноте закричал Рибер. — Я чиновник министерства финансов, личный помощник министра Витте! Чтобы всякая сволочь…

— Обыскать его! — потребовал Секеринский.

Крылов направился исполнять, но Рибер занял боксерскую стойку.

— Официально заявляю! Вы не имеете права заниматься обыском без постановления прокурора! Даже прикасаться не имеете права! Я буду защищаться!

Рибер был настроен чрезвычайно решительно. Как бойцовый пес, почуявший запах крови. Встретив такой напор, Крылов оглянулся, ожидая дальнейших указаний.

— Полковник, как старший по званию, я требую прекратить! — закричал Бутовский. — Что за балаган тут устроили!

Секеринский даже ухом не повел, подозвав Крылова, что-то шепнул ему на ухо. Помощник согласно кивнул.

— Вот что, Рибер, миндальничать с вами некогда. Я уверен, что вы убийца и вор, для этого есть достаточно улик. Поэтому выбирайте: или признание и выдача украденного, или…

— Я требую адвоката! — заявил Рибер, не меняя стойки и демонстрируя героизм отчаяния. Не каждый подданный империи позволил бы себе подобное сопротивление охранке. Для этого надо было не только быть уверенным не столько в силах, сколько в силах своих покровителей. Жандармы наблюдали за ним с любопытством.

Полковник расстегнул кобуру и взвел курок. Крылов сделал то же самое.

— Вот что, Лунный Лис. Раз ты попался в капкан, но все еще не сдаешься, посмотрим, насколько хватит тебе духу… Эти двое члены твоей команды, которую ты сам отобрал? Ты ее капитан? Прекрасно… Поставьте к стенке… вон этого… — Секеринский указал на Чичерова, жандармы подхватили его под руки и прислонили к мраморной стене. — Так вот, Рибер, даю тебе последний шанс: или признание и выдача украденного, или мы на твоих глазах, прямо сейчас без суда и прокурора расстреляем этого человека. И нам за это ничего не будет. Поверь мне. Готов рискнуть чужой жизнью?

Секеринский нацелил револьвер прямо в грудь Чичерову. Крылов встал рядом и тоже взял жертву на мушку.

— Вы сошли с ума… — проговорил Рибер, опуская кулаки.

— Признание, Рибер!

У Паши начали подгибаться ноги. Он глупо улыбался, словно ища хоть какой-то защиты, пальцы его соскальзывали с холодного мрамора.

— Раз! — отчеканил полковник.

Ванзаров сделал страшные глаза, показывая, чтобы Лебедев не вздумал вмешиваться. Но Бутовского остановить было некому. Он бросился наперерез линии огня, чтобы собой закрыть собой Чичерова. Секеринский отдал короткий приказ, жандармы поймали генерала и держали за руки, чтобы тот не вырывался.

— Два!

— Не надо… — улыбаясь, проговорил Паша.

— Ну, Рибер!

— Вы не посмеете! — закричал он.

— Все… Ты сам виноват… Нет?.. Три! Пли!

Выстрелы ударили оглушительно. Чичерова отбросило на стену. Он схватился за низ живота. По брючинам быстро расползались темные пятна. Но это была не кровь… Паша тихонько застонал и съехал по стене. Следов пуль на мраморе не было.

Бутовский вырвался. Подбежав к Секеринскому, он погрозил пальцем.

— Вы за это ответите… — и бросился помогать Паше, сжавшемуся в комочек.

Полковник отдал приказ обыскать Рибера. Тот не сопротивлялся. С него сдернули пиджак, разорвали жилетку, стянули сорочку и брюки, оставив в исподнем. Содержимое карманов вытрясли на пол. Секеринский расшвырял носовой платок, портмоне, связку ключей и брелки. Но к брошенным вещам не прикоснулся.

— Успел-таки сообщникам передать… Ну ничего, сейчас займемся…

В зале появился Сабуров. Он заявил, что пока еще является директором департамента, а потому берет всю ответственность на себя. После всего, что здесь произошло, он требует, нет — приказывает убираться вон. Секеринский пытался еще протестовать, ссылаясь на министра, но Сабуров пригрозил, что сейчас отдаст приказ полицмейстеру арестовать его и посадить в «сибирку» за насилие над невиновным человеком. Пусть министр его уволит, но полковник проведет в камере участка незабываемую ночь вместе с бродягами и ворами. Настроен директор был решительно.

Секеринский прорычал ругательство, но испытывать судьбу не стал. Бросив Крылову «за мной!», он покинул особняк.

После такого подвига Аполлону Григорьевичу пришлось отпаивать Сабурова и наговорить ему кучу комплиментов. И хоть директор еле мог сидеть, но впервые в жизни ощутил, каково это: забыть чиновничий страх. Опыт был тяжкий, но бесценный. Сабуров покинул особняк, уже владея собой. Приставу он строжайше приказал охранять дом круглосуточно и не впускать никого до его личного распоряжения.

Закончив с врачебной помощью, Лебедев подошел к Ванзарову, упорно державшемуся в стороне.

— Удивляюсь вашему хладнокровию, — сказал он. — Удивляюсь и завидую.

— Вам ничего не показалось странным? — спросил Ванзаров.

Молитвенно сложив руки, Лебедев охнул тоненько, не хуже институтки:

— Батенька! Да что тут странного?! Сущие пустяки! Охранка на глазах у всех расстреливает человека. Да такое у нас на каждом углу… Подумаешь, делов-то.

— Это несущественные детали…

— О, да! Расстрелянный холостыми всего лишь обмочился.

— Вам не показалось странным, что полковник точно знал, кто Лунный Лис?

Аполлон Григорьевич не нашелся, что ответить. Порой вопросы Ванзарова ставили его в тупик, из которого он долго не мог выбраться. Вот и сейчас он предпочел только присвистнуть и занять себя сигарой. Делать ему было нечего, а потому Лебедев заторопился к себе в лабораторию.

Ванзаров его не задерживал и подошел к членам команды. У Рибера с генералом было одно дело на двоих: утешать Чичерова. Граве держался рядом, но с сочувствием не спешил.

— Господа, мне крайне неприятно то, что здесь произошло, но наша встреча остается в силе. Прошу не опаздывать.

— Да что вы за человек такой… — проговорил Рибер. — Зачем свалились на нашу голову? От вас только одни несчастья. Когда уже сгинете с глаз долой?

— Поймаю Лунного Лиса и сразу исчезну, — ответил Ванзаров. — Обещаю вам… Поправьте меня, но здесь сильно пахнет виски.

На такое беспримерное равнодушие к чужому горю Риберу хотелось ответить как следует, но жаль было растрачивать силу попусту. Она еще пригодится. Да вот хотя бы Чичерова поддержать.

Ванзаров поклонился спинам, окружившим глубоко несчастного Пашу, кивнул Граве, который посматривал за ним, и как ни в чем не бывало отправился прогуляться по залу. Со стороны трудно было понять, чем он занят. Так любитель живописи осматривает музей или турист — иную достопримечательность. Он нигде не задерживался, только заглянул за диванчики, которые жались к стенам, за колонны с вазами и для чего-то поднял лежавшие кресла. Залитый пол и осколки, кажется, его вполне устроили.

Осмотром зала Ванзаров не ограничился. Все так же прошелся по комнате, где содержались пленники, и по очереди заглянул в другие, которые выходили в приемный зал. Он осматривал щели между мебелью и стенами, приоткрыл ящики конторки и поинтересовался письменным столом, за которым сидел Сабуров. Ничего не привлекло его внимание. Да и осмотр нельзя сказать чтобы был тщательный. Скорее поверхностный. Но и его оказалось достаточно. Ванзаров спустился в прихожую, в которой следы бедствия были не менее сокрушительны, осмотрел, что скрывалось за вешалкой, раскрыл каждое пальто из тех, что остались на крючках, и откинул носком потерянную шаль и чью-то накидку. Наблюдавшему за ним жандарму он подмигнул и покинул особняк.

19

Музыка играла в душе. Музыка звучала в ушах. Музыка была повсюду. Липа забыла о времени, о том, где находится и что с ней. Она кружилась по дому и не думала ни о чем. Лишь одна мысль вела ее в вальсе, как опытный партнер. Вместе с ней она делала круг за кругом, и с каждой минутой мысль эта казалась ей все более правильной и прочной. Липа напевала мелодию «Голубого Дуная», и от этого на душе становилось солнечно и легко, как на балу. Она вспоминала, как все тогда случилось, и ей казалось, что то самое незабываемое ощущение, которое так полно овладело ею тогда, вернулось сейчас, неожиданно и без спросу. Липа ощущала полноту счастья, как маленькая девочка, желание которой исполнилось.

Горничные давно ушли спать, кухарка сопела на кухне, по всему дому горели свечи, что было безумным расточительством, но Липа не замечала подобных мелочей. Она плыла в вальсе, обнимая руками воображаемого партнера. Его невидимые руки вели ее так мягко и уверенно, что хотелось никогда не покидать этих объятий. Он понимал каждое движение, предугадывал его и двигался наилучшим образом. Такого восхитительного вальса Липа еще не знала. Она улыбалась, глаза ее, широко раскрытые, не видели ничего вокруг. Мелькали окна, шторы, обои, подсвечники…

— Осталось совсем немного, — шептала Липа, и чей-то голос в ответ нашептывал ей, что все так и будет, как она хочет. Каждое желание исполняется в положенный срок.

Звук дверного колокольчика для Липы прозвучал как часть музыки. Она пошла открывать, забыв о горничных, не думая, который час и кто мог прийти в такое время. В какой-то миг ей показалось, что желание исполнилось стремительно. Липа сразу в это поверила и со всех ног кинулась к двери. Она распахнула ее и ничего не поняла. На пороге стоял незнакомый молодой господин, довольно бледный, с красивыми усами вороненого отлива, плотный и напряженный, как взведенная пружина. Он вежливо поклонился и спросил разрешения войти.

Тут Липа осознала, что стоит у открытой двери одна с каким-то незнакомым мужчиной. И кажется, уже глубокая ночь. И глупые горничные спят по углам, и если что, никто не придет на помощь.

— Кто вы? Что вам надо? — быстро спросила она, отступая назад.

— Прошу простить, что напугал столь поздним визитом, — незнакомец опять поклонился, — но обстоятельства требуют. Позвольте представиться: Ванзаров, чиновник для особых поручений от сыскной полиции.

Из всей этой речи до сознания ее дошло только слова «полиция». Она поняла, что грабить и убивать на пороге не станут. Липа невольно кивнула в ответ.

— Что такое? — спросила она, раз полагалось что-то сказать.

— Глубоко сочувствую вашему несчастью…

— Какому несчастью? — переспросила Липа.

— Возможно, вы не знаете, покинули особняк до случившегося, но ваш жених, князь Бобби, скончался. Основная причина — сердечный приступ.

— Ах, это… — сказала Липа. — Да, благодарю вас. А вам что надо?

— Задать вам несколько вопросов, — ответил Ванзаров.

Липа сделала такое выражение на лице, чтобы стало ясно: никакого желания говорить об этом у нее нет. Но молодой человек, кажется, не собирался отступать. Немного посомневавшись, Липа пропустила его в дом. Как раз когда появилась заспанная горничная. Очень вовремя, нечего сказать. Бросила хозяйку одну-одинешеньку. Девице приказали убираться вон, что она исполнила с большой охотой.

Ванзаров прошел в гостиную и быстро огляделся.

— Как приятно видеть в такую кислую пору года даму в прекрасном платье, прекрасном настроении, к тому же поддерживающую прекрасную спортивную форму. Гимнастика — это сила. Не бросайте ее.

Комплимент был сказан столь витиевато, что Липа не до конца была уверена: правильно ли она поняла его смысл. И весь ли смысл она поняла. Было в этом комплименте нечто подозрительное, чего она не могла уловить. И невольно насторожилась.

— Вы что, следили за мной? — спросила Липа и рассердилась на себя за такой дурацкий вопрос.

— Не имел чести, — ответил Ванзаров. — Все, что можно сказать о человеке, находится при нем. Мы все как раскрытая книга, ничего не скрываем. Только надо уметь прочитать.

Липа приняла это как вызов. Она села на диван, удобно расположившись, чтобы платье с широким вырезом показывало ее достоинства с наилучшей стороны.

— И что же вы прочитали обо мне?

— Если вам угодно… — опять отвесил поклон Ванзаров, — вы получили наследство от отца, который один воспитывал вас с сестрой. Сестра ваша умерла примерно два года назад. Вы были с ней дружны и сильно переживали утрату. Но состояние, доставшееся целиком, скрасило горе. Вы часто меняете горничных, но привыкли к старой кухарке, занимаетесь гимнастикой, наверное, в Женском гимнастическом обществе, и не имеете подруг, за исключением одной, бедной девушки, которая выросла вместе с вами. Вы не даете приемов, держите свою лошадь для манежа и обладаете главным сокровищем девушки: независимостью.

Липа подумала, что этот человек не так приятен, каким хочет показаться. Он довольно опасен, и неясно, куда может повернуть, надо быть настороже.

— В полиции везде ищейки имеются, — сказал она. — Тоже мне фокус, вынюхать про меня и сделать вид, что узнали только что.

— Уверяю вас, все сведения я получил только что.

— Каким образом?

— У вас почти нет фотографий. Одна — на ней генерал преклонных лет. Скорее всего — ваш отец. Рядом — фото молодой барышни, похожей на вас удивительно. Возле фото — завядший цветок. Что говорит о памяти, которая слега притупилась. На столе — расчетный листок прислуги. Судя по всему, последняя девушка проработала у вас меньше двух месяцев. На тарелочке оставлен легкий ужин: паштет с кусочком лимона, двумя пирожками, сардинками и остывшим чаем с явным ароматом мяты. Что говорит о постоянном вкусе, который может знать только старая кухарка. О гимнастике говорит обруч, спрятанный за кресло. О бедной подруге — скромная статуэтка, ценой рубля три, не больше, она стоит у вас на видном месте. Среди достатка так можно сделать, чтобы было приятно старинной, но небогатой подруге, которая только к вам и приходит. Отсутствие визиток на подносе говорит, что приемы вы не делаете и с дамами не дружите. Перчатки для верховой езды вряд ли нужны без лошади. Ну а все вместе говорит о вашем характере лучше любого досье.

Липа выслушала о себе столь много интересного и почувствовала, словно ее раздели. Она переменила позу, накинул на голые плечи платок и села куда более строго.

— Ради чего все это? — спросила она.

— Где вы были, когда князь Бобби произносил тост?

Вопрос оказался не так прост, как хотелось бы.

— Не помню… Кажется, с кем-то говорила.

— Вы видели, как он упал?

— Только когда начались крики… Была такая паника.

— И вы не попытались узнать, что с вашим женихом?

— Да, это было так странно и неожиданно…

— Почему же убежали?

Липа сама хотела бы это знать. То, что она поддалась общему настроению, чего-то испугалась, было трудно, да и не нужно объяснять.

— Мне нечего было там делать, — сказал она.

Ванзаров остался доволен ответом.

— Принимали гостей в качестве будущей хозяйки дома? — спросил он.

— Бобби устроил прием таким экспромтом, что сообщил мне в последний момент. Хорошо, что у меня было в запасе новое платье.

— Барышне нельзя без нового платья в шкафу, — согласился Ванзаров. — Кстати, хотел спросить: что у вас украл Лунный Лис?

Она только плечами пожала:

— Такая ерунда. И говорить не стоит.

— Мне любопытно, — настаивал Ванзаров.

— Брошь. Подарок Бобби.

— Как это произошло?

— На приеме олимпийской команды.

— Очень, очень любопытные подробности…

— Какие подробности! — Липа несколько повысила голос. — Заглянула в мешочек, а там нет броши.

— Мешочек дамский, что носят на руке на шелковом шнурке?

Липа вынужденно согласилась.

— На какой руке вы его держали?

Она подняла левую, но сразу же поменяла на правую.

— Вот здесь, — показал она на запястье. — Вас устраивает точность?

— Вполне, — согласился Ванзаров. — Не затруднит показать, как завязываете узел шнурка?

Чтобы отделаться от несносного господина, Липа не поленилась принести мешочек и быстрым движением затянула шелковую горловину. Накинув на руку, она прошлась с ним.

— Вот так он у меня и украл, — сказала она. — Ваше любопытство насытилось?

— Не знаю, как благодарить вас, — сказал Ванзаров, вставая. Ему явно указывали, что время визита исчерпано. — Только один вопрос: а где записка, которую Лунный Лис подбросил на место броши?

— Бобби скомкал ее и выбросил.

— Такая жалость, — сказал Ванзаров с глубоким сочувствием. — Еще раз выражаю вам свое сочувствие, госпожа Звягинцева, в связи с постигшей вас утратой.

— Благодарю вас, — ответила Липа, выпроваживая его.

— Наверное, теперь поездку в Грецию отмените? — спросил он, выходя в прихожую.

— Жаль пропустить исторический момент. Все-таки первая Олимпиада.

— Утром на поезд?

— Да, надо успеть упаковать чемоданы… Новые горничные хуже прежних, все придется делать самой.

— Я бы на вашем месте не спешил со сборами, — сказал Ванзаров и закрыл за собой дверь.

Что значит, не спешить со сборами? Поезд в одиннадцать часов. До этого так много надо сделать. Вся ночь — бессонная. Она должна была стать такой радостной. А теперь все испорчено. Ей показалось, что молодой человек недоговаривает значительно больше, чем делает вид. Что-то он скрывает. И от этой неизвестности стало неприятно. Как от глотка прокисшего молока.

20

После всех приключений Граве захотел дойти до дома пешком. Он брел по пустым улицам, а в ушах у него грохотали выстрелы. Он никак не мог отделаться от картинки, что мерещилась в каждой темной подворотне. Вот бедный Паша Чичеров стоит у мраморной стены, а вот он уже сползает в полном ужасе. И еще эти разводы у него на штанах. Какой стыд, так издеваться над человеком! К горлу подкатывало, он сжимал кулаки и ускорял шаг. Справиться с этим было чрезвычайно трудно. Видение засело в мозгу занозой и не желало вылезать.

Граве примерял на себе: что бы делал, если бы его выбрали встать у стенки? Конечно, он стоял бы перед расстрелом с гордо поднятой головой. Как подобает спортсмену и олимпийцу. Но что-то в душе у него ехидно усмехалось и говорило: нет, брат, ничем ты не лучше Чичерова, еще, чего доброго, обделался бы и разрыдался как баба. Кишка у тебя тонка, нечем тебе гордиться. От этих размышлений Граве бросало в жар, он шептал яростные опровержения, но так и не смог переубедить смеющийся голосок.

До дома на Екатерининском канале он добрался так быстро, словно ехал на извозчике. У самой подворотни его тихо окликнули. Граве повернулся и разглядел силуэт уже знакомый. Невдалеке от него держался другой, чуть поменьше ростом.

— Поздно возвращаешься, продрогли ожидаючи.

— Нечего за мной шпионить, господин Обух, — ответил Граве и сам поразился внезапной дерзости.

Стенька-Обух тоже отметил перемену в характере карточного мастера.

— Ишь ты, какой прыткий стал, — сказал он с отеческой лаской. — Чего расхрабрился?

— Знаете, господин Обух, после того, как постоишь под расстрелом, на жизнь начинаешь смотреть несколько по-иному. Вот так.

Умея отличать правду ото лжи, как серебряный рубль от оловянного, Стенька-Обух вынужден был признать: хлыщ этот не врет. Что за чудеса такие? Свернув с непонятной темы, он потребовал отчета.

— Пока удалось не много. Составил список подозреваемых, есть кое-какие предположения, но их надо проверить, — ответил Граве.

— Ты давай торопись, Лунный Лис ждать не будет.

— Вы правы. Сегодня он нанес чрезвычайно тяжелый удар.

Стенька-Обух забеспокоился: произошло что-то важное, а он опять ничего не знает.

— Это ты о чем толкуешь?

— О том я толкую, господин Обух, что сегодня ночью Лунный Лис похитил какую-то важнейшую драгоценность, о которой я не имею ни малейшего представления. И вдобавок умер мой друг, князь Бобрищев-Голенцов, милый Бобби. А не знаете ничего потому, что всю прислугу держат под арестом жандармы. Вот такие дела…

Стенька не нашелся, что ответить. Такие новости для него были чрезвычайно неприятны, если не сказать: опасны. Авторитет держится на ниточке. Виданное ли дело, чтобы он, воровской старшина, узнавал о деле не от своих, а от фраера, нанятого за страх? Нет, никуда не годится.

— Ты давай пошевеливайся, срок помнишь, — только сказал он.

— Срок помню, да только толку от меня мало, — сказал Граве. — Я бы на вашем месте возлагал все надежды на Ванзарова. Он наверняка сумеет этого негодяя поймать.

— И что, усердно ловит?

— Усердно. Только бледный весь, как будто после болезни…

Стенька недобро усмехнулся.

— Это с каплюжниками бывает. Раз — и захворал. Такое несчастье. А ты помни: не укажешь Лиса — не взыщи.

Воровской старшина поднял воротник и быстро пошел прочь по каналу. Подручный увязался за ним. Граве в сердцах плюнул на мостовую, чего не позволял себе с гимназической юности. Когда человека припирают к стенке, хорошие манеры отлетают, как засохшие листья. Он понял, что, если сейчас не пропустит рюмку-другую чего-нибудь крепкого, до собрания у генерала не дотянет. И плевать на все эти спортивные режимы. Ни в одном олимпийском режиме расстрел не числится. После такой ночи он может позволить себе все что угодно.

21

В полицейском доме на Офицерской улице горели окна третьего этажа. Как раз, где располагалось управление сыскной полиции столицы. По тревоге был поднят отряд филеров во главе со старшим филером Афанасием Курочкиным. Он лично отобрал самых способных и сообразительных агентов. В приемном отделении стало тесно. И запах, довольно крепкий, уличный, запах сапог, мазута, окурков и снега, наполнил комнату до краев. Филеры работали на улицах, там нельзя быть чистеньким и ухоженным. Чтобы стать незаметным, надо быть как все, как простой народ, который бродит по делу и без дела. Одеты филеры самым простецким образом: кто в драном тулупе, кто в рабочей тужурке. Были и мастеровые в фуражка-московках. Глядя на такого обывателя, никогда не скажешь, что это агент полиции. А если филера можно вычислить, значит, не место ему в отряде: и задание провалит, и себя на опасность обречет.

Ванзаров ввел агентов в курс дела. Необходимо взять под круглосуточное наблюдение сразу несколько домов и объектов, то есть персон. Вести их везде: когда выйду из дома, когда оправятся в гости или на службу. Особое внимание обращать на тех, кто появится с чемоданами. Убедиться, что объект наблюдения следует на вокзал, и там предпринять меры к его задержанию. Вещи не трогать, личный досмотр не проводить. Доставить в жандармское отделение при вокзале и засадить в пустую комнату без окон. Особо следить, чтобы задержанный ничего не выкинул по дороге. Следить за любой вещицей, от которой он попытается избавиться. Ничего не трогать и не прикасаться до прибытия лично Ванзарова.

Судя по строгости, с какой ставилась задача, Курочкин понял, что дело предстоит непростое. И возможно, неприятное. Сразу ясно: могут быть тяжкие последствия. Тут не слежка за убийцей, тут что-то большее. Ему страшно хотелось узнать: что же такое они ищут, что даже Ванзаров не раскрывает секрет. Но позволить себе такую вольность он не мог. Курочкин уточнил только некоторые детали: как, например, вести себя с женщинами, задерживать ли их тоже, и в ответ получил точные инструкции. Подняв отряд, он разобрал своих людей по адресам, а сам взял объект наблюдения, который попросил Ванзаров. Курочкин был уверен, что ему поручен главный подозреваемый.

Вздремнуть хоть на полчаса, даже сидя на стуле, времени не оставалось. Ванзаров не мог даже получить полицейскую пролетку. В такой час в 1-м Казанском участке, который располагался на первом этаже дома, остался только дежурный да смена городовых. Распряженные лошади стояли в полицейской конюшне, она располагалась сбоку Львиного переулка. И Ванзаров пошел пешком на Большую Конюшенную, где генерал Бутовский держал квартиру.

22

Молчание повисло в столовой, как туча. Над большим столом, застеленным хрустяще-белой скатертью, свисал красный абажур. От него на лица ложились причудливые пятна света и тени, выделяя скулы и превращая знакомое лицо в чужую маску. Члены команды сидели молча, каждый старался ненароком не поймать чужой взгляд. Говорить было не о чем, в чашках остывал чай. Сам хозяин квартиры стоял у окна, глядя в ночь. Даже Паша Чичеров, более-менее пришедший в себя (только глаза проплаканы до красноты), забился в угол и не шевелился.

— Однако господин Ванзаров так дурно воспитан, что смеет опаздывать на встречу, назначенную им самим, — сказал Рибер и оглядел сидящих рядом. Ему не ответили. Даже Немуров старательно изучал дно чашки.

— В конце концов, через шесть часов у нас поезд, у меня, например, еще вещи не собраны, — опять попробовал Рибер. Но и эта попытка потонула в молчании.

Очень кстати звякнул дверной колокольчик. Ванзаров вошел и пожелал всем доброго утра.

— Вы полагаете, столь раннее утро — доброе? — спросил Бутовский.

— Как посмотреть, — согласился Ванзаров. Он выбрал место во главе стола, оставленное Рибером, и попросил внимания. — Господа Граве, Немуров, князь Урусов и барон Дюпре, они не нашли в себе сил остаться в особняке Бобби до конца, наверняка уже осведомлены о моей скромной персоне. На всякий случай представлюсь лично: чиновник для особых поручений от сыскной полиции. Моя цель: найти вора, укравшего нечто ценное из портфеля Бобби.

— А что украл Лунный Лис? — спросил Уваров.

— Откуда вы знаете, что вор — Лунный Лис? — ответил вопросом Ванзаров.

— Что тут такого? Бобби сам в тосте кричал о том, как победил его. И вот результат.

— Хорошо, пусть будет Лунный Лис.

— Вы не ответили на вопрос! — неожиданно резко сказал Дюпре, будто больше не мог сдерживаться. — Мы ничего не знаем! Бобби говорил какими-то загадками о том, что у него в портфеле.

— Этой темы мы касаться не будем, — сказал Ванзаров. — Скажем так: вещь, которую стоит вернуть законному владельцу.

— Это не ответ! — запротестовал Дюпре, но генерал осадил его строгим взглядом.

— Другого ответа у меня нет.

— Для чего вы нас собрали в такую рань? — спросил Рибер. — Мы потеряли члена команды и даже не сможем проводить его в последний путь. А вашим обществом смогли бы насладиться сполна в вагоне.

Рибер не заметил, как признал право чужака на место в команде. После всего случившегося он постарался не замечать, что сдался и проиграл сам себе.

— Общением со мной каждый из вас обязательно насладится, — ответил Ванзаров. — Для этого у нас завтра будет время, потому что поездка отменяется.

В полной тишине, которая наступила сразу за этим, скрипнул только стул Чичерова.

Бутовский был настроен чрезвычайно решительно:

— Что значит: отменяется? Объяснитесь…

— В связи с особыми обстоятельствами всем членам команды запрещено покидать столицу до особого разрешения.

— Кто это решил?! — закричал Дюпре, вскочив так, словно готов был броситься на Ванзарова.

— Распоряжение директора департамента полиции.

— Мы будем жаловаться! — вскочил уже Немуров, не менее грозно, но при этом посматривая на Рибера. Тот демонстрировал на лице победное выражение: «Я же вам говорил, что этим все и кончится!»

— Ваше право, — согласился Ванзаров.

— Это невозможно, это катастрофа. Все труды — насмарку, — сказал Бутовский, отбивая ладонью по краю стола. — Если мы не выедем завтра, то не успеем в Афины на открытие!

— Прелестно! — сказал князь Урусов.

— Господа! — заявил Ванзаров громко, чтобы пресечь обсуждения. — Спорить бесполезно. Решение принято. Пока пресловутый Лис не будет пойман, а украденное — возвращено, никто не покинет столицу.

— Но ведь это первая Олимпиада! — в растерянности проговорил Бутовский.

— Значит, отправитесь на вторую.

— Но Россия останется без медалей!

— Эту неприятность Россия как-нибудь переживет, — ответил Ванзаров. — У меня вопрос куда более важный: кто-нибудь помнит, чтобы Бобби жаловался на сердце?

Никто не спешил отвечать. Дюпре резко сел и врезал в сердцах кулаком по краю стола, даже чаши подпрыгнули. Немуров хотел высказаться, но так и не решился. Он кивнул Риберу и сел с чрезвычайно гордым видом.

— Бобби был здоровее всех нас, вместе взятых, — сказал Граве.

— Благодарю. Кто-нибудь заметил, что стало с портфелем, который держал Бобби? Господа Немуров и Урусов, вы же находились ближе всех?

Названные господа не смогли толком ничего вспомнить. Урусов отделался междометиями, а Немуров и вовсе счел ответ ниже своего достоинства. Тем более на него так испытующе посматривал Рибер.

— Ночь выдалась не из легких, не смею вас больше задерживать, — сказал Ванзаров с поклоном. — Сегодня с некоторыми из вас обязательно увидимся.

Прощаться с ним никто не спешил. Ванзаров вышел в молчании, которое столь сгустилось, что летело ему в спину брошенным камнем.

Бутовский догнал его в прихожей и взял под локоть.

— Родион Георгиевич, умоляю вас, сделайте что-нибудь! Вы не представляете, каких усилий мне стоило собрать команду, каких унижений. Терпеть характер Рибера ради идеи спорта, кланяться чиновным тупицам, просить, умолять. И вот, когда мечта так близка, вы срезаете ее на лету! Пощадите!

— Алексей Дмитриевич, могу обещать только одно, — сказал Ванзаров, пожимая ему руку. — У вас нет времени, а у меня его нет тем более. Обещаю приложить все усилия, чтобы поймать вора в ближайшие день-два. Тогда у вашей команды будет шанс успеть. В худшем случае — пропустите открытие Олимпиады. Это все, что я могу для вас сделать.

Генерал пребывал в глубочайшей печали.

— Олимпиада! — сказал он так, что у любого бы сжалось сердце. — Ты была так близка, свет твой сиял нам… И вот такой бесславный конец.

— Все еще только начинается, поверьте мне, — сказал Ванзаров и надел пальто. — Утром, часов в девять, прошу представить меня вашей племяннице.

— Женечка тут при чем? Оставьте ее в покое.

— Если хотите попасть на Олимпиаду, помогите мне…

Бутовский искренне не понял, какая тут связь, но обещал привести Ванзарова по нужному адресу.

23

Вдалеке маячила фигура городового. По пустой улице шаги разносились гулкими шлепками луж. Ванзаров шел быстро в направлении набережной реки Фонтанки. За спиной он слышал, что его кто-то торопливо нагоняет, но оборачиваться не стал.

— Господин Ванзаров!

Князь Урусов сократил преимущество с легкостью подготовленного спортсмена. Куда труднее для него было другое: начать разговор первым.

— Рад вас видеть, князь, — помог ему Ванзаров. — Наверняка у вас важный вопрос, который вам не хотелось бы задавать при посторонних. Очень хорошо, что нагнали меня. Пойдемте, нас могут увидеть…

Они пошли уже ровным шагом. Городовой посмотрел на загулявшую парочку, убедился в их благонамеренности и потерял интерес.

— Хотел узнать у вас некоторые подробности… — начал князь.

— Вы у меня? Что ж, это интересно… Хотя лучше я помогу. Вас наверняка интересует, какое вознаграждение назначено за поимку вора и возврат похищенного.

— Нечто в этом роде… — проговорил Урусов, слегка удивленный тем, что у него буквально с языка сняли. — Как вы узнали?

— Я вам отвечу, если честно скажете: зачем согласились на предложение Рибера стать членом команды?

— Это он вам сказал? — возмутился князь. А иначе и быть не могло. Каков негодяй: обещал все держать в секрете, и вот — разболтал.

— У нас с господином Рибером полное непонимание, тайнами он со мной не делится, — ответил Ванзаров. — Так сколько он вам пообещал?

Урусову было немыслимо признаться в том, что он соблазнился на тысячу рублей, плюс оплата поездки. Рассказать об этом значило запятнать честь рода. И если бы не обстоятельства, он никогда не опустился бы так низко.

— Приличную сумму, — нехотя ответил князь. — Рибер точно вам ничего не говорил?

— Даю вам слово. Только не могу понять, зачем ему это было нужно. Неужели ради любви к спорту?

— И это тоже, — согласился Урусов. — Но тут такой вопрос… Могу рассчитывать на вашу порядочность и обет молчания?

Ванзаров немедленно дал обет, впрочем, он легко дал бы и любой другой обет, нужный для дела.

— Рибер метит высоко. Мечтает получить дворянский титул. А без некоторой поддержки со стороны породистой аристократии, то есть, например, меня, сделать это ему будет затруднительно.

— Мечтает быть князем?

— С него хватит баронства, да и то — остзейского, если сильно повезет.

— А ведь Урусовы — это древняя боярская фамилия? — вдруг спросил Ванзаров.

— Берите выше: во мне царская кровь. Можно сказать, Романовы украли у нас корону Российской империи. Никогда им этого не прощу.

— Не любите молодого государя?

— Да за что его любить! — возмутился Урусов. — Царствовать не хотел, мечтал жениться на этой общедоступной балеринке Кшесинской, получил трон, можно сказать, вынужденно. Ну ничего, отольются еще Романовым наши слезы…

— Да вы, князь, революционер! — со смехом сказал Ванзаров. — Смотрите, загремите с такими речами в охранку.

— Я — монархист до кончиков пальцев! — Урусов показал в небо, до какого именно кончика: указательного пальца. — Но я за то, чтобы священный трон принадлежал тем, кому он принадлежит по праву. А не выбранному чернью мелкому дворянишке…

— Значит, с деньгами испытываете некоторые затруднения…

И тут Урусов вспомнил, что так и не узнал ответа на вопрос, который так интересовал его.

— Так что же с наградой? — напомнил он.

— Награда обещана столь значительная, что говорить о ней не имею права, — сказал Ванзаров.

Это было приятно слышать. Князя никак не отпускала мысль, откуда этот ушлый юноша узнал про некоторые трудности в его финансах? О чем он и спросил напрямик. Ванзаров отделался тем, что это было его предположение. Он не мог сказать, что ботинки князя определенно износились: его светлость чистит их сам. Тщательная полировка не скрывала, какие они поношенные, а частички ваксы, застрявшие под ногтями, сомнений не оставляли: у князя серьезная нехватка средств.

Ответу Урусов не поверил, но и такой его устроил.

— Изрядный подлец этот Рибер, — сообщил он. — Всеми командует, требует, чтобы его воля исполнялась непреклонно. Он, конечно, болеет за спорт, но должны быть границы. Тиран какой-то. Стонем под его ярмом.

— А генерал почему терпит?

— Бутовскому деваться некуда: без связей Рибера у него ничего не вышло бы. В благодарность подсунул ему свою племянницу. Все ради высокой олимпийской идеи.

— Так что вы имели мне сообщить? — напомнил Ванзаров.

— Ах, да! — Потомок древнего рода хлопнул себя по лбу. — Важнейшая информация. Надеюсь, мои старания будут учтены при получении награды. Рассчитываю хотя бы на пять процентов от общей суммы.

— Не сомневайтесь, князь. Пятью процентами славы обещаю с вами поделиться.

— Рад, что мы так просто договорились! Тогда слушайте: Бобби несколько раз заключал с Рибером пари на то, что Лунный Лис не сможет украсть драгоценность в том или ином доме. И всякий раз Рибер выигрывал. Понимаете, о чем я? Это неспроста. Тут что-то есть!

— Хотите сказать, что Рибер — это Лунный Лис?

Князь решительно отмахнулся от такой чести.

— Я такого не говорил! — заявил он. — Но здесь кроется косвенная улика. За эту ниточку стоит хорошенько потянуть.

— Обещаю вам потянуть изо всех сил, — сказал Ванзаров. — Идите домой, князь, отсыпаться. Ночь выдалась долгой.

Убедившись, что Ванзаров не забыл о доле вознаграждения, князь откланялся и с чувством выполненного долга пошел прочь. Жил он пока еще на Невском проспекте.

24

Из наслаждений жизни Аполлон Григорьевич выбрал науку, сигары и женщин. Выбор его имел обширные последствия. Начать хотя бы с женщин. Эти невинные создания падали к его ногам созревшими яблочками. Мало кто из дам мог устоять перед нечеловеческим, по-иному и не скажешь, обаянием великого криминалиста. Статного роста, широк в плечах, всегда одет с иголочки и с такой мечтательно-загадочной улыбкой, что не поддаться ей не было никаких сил. Дамы влюблялись в Лебедева страстно, отдавали ему себя без остатка, но заканчивались все бурные романы одинаково: Лебедев пропадал из виду. Женщины не могли понять, как такое возможно. Они ведь отдают ему столько любви, да что там чувства, многие из них готовы были принести в дар все свое состояние, порой немалое, так что же ему надо?

Загадка открывалась просто и печально. Вдоль и поперек изучив редкий экземпляр красоты, Лебедев терял к нему всякий интерес. Не нашлось еще женщины, которая могла бы удержать его у себя дольше года. Множество попыток настолько избаловали его, что теперь он предпочитал вести именно такую жизнь: быстрая страсть, яростное кипение и мгновенное угасание. Чтобы начать все сначала. Лебедева устраивало, что к сорока пяти годам у него не было семьи. О детях он предпочитал не думать, надеясь, что если они и есть где-нибудь, то и вырастут как-нибудь. Тем более для семьи и семейных забот времени у него решительно не оставалось.

С сигарами была другая история. Каким-то необъяснимым капризом его вкус выбрал бесчеловечный сорт никарагуанских сигарок. Кто еще мог их курить, было полной загадкой. Продавались они только в одной лавке колониальных товаров, и кажется, коробку держали ради одного покупателя. По виду они напоминали скрюченные сучки черного дерева, а по запаху… Запах этих сигарок приводил в трепет даже самых крепких городовых. От одного дуновения дети начинали рыдать на руках нянек, а слабонервные институтки падали в обморок. Говорят, что закоренелые преступники признавались во всех грехах, если им угрожали появлением сигарок Лебедева. Начальство терпело их только потому, что без Лебедева было невозможно.

Он сосредоточил в себе такое количество знаний, умений и научных способов раскрытия преступлений, что хватило бы на целый институт. В его необъятном опыте были собраны сведения обо всех способах, формах и приемах совершения преступлений. Лебедев не только проводил исследования улик, вскрывал трупы и определял яды, но мог довольно точно выяснить, как именно было совершенно преступление. Однако самым бесценным вкладом в криминалистку стало созданное им антропометрическое бюро. В картотеке этого бюро хранились сведения о десятках тысяч преступников, разобранных по системе бертильонажа. Это помогало определить и разоблачить не одного жулика и убийцу.

Работал Лебедев без всякого графика, положенного ему как коллежскому советнику. Он пропадал в лаборатории столько, сколько надо было для раскрытия дела. А в это время где-то вздыхала по нему очередная пассия. Но пробирки и реактивы привлекали Аполлона Григорьевича куда больше женских прелестей.

В час глубочайшей ночи или раннего утра он все еще находился в лаборатории. Вернувшись со вскрытия Бобби, он тщательно изучил образцы желудка, крови и мышечной ткани. Результаты его приятно удивили. Он придумывал, как бы позадиристей донести их Ванзарову. Но коварство его было разрушено. Открылась дверь, и Ванзаров явился собственной персоной.

— Вот смотрю я на вас, драгоценный Родион Георгиевич, и понять не могу… — сказал Лебедев, сильно прищурившись. — То ли вы двужильный, то ли просто дурачок.

— Как вам будет угодно, я на все согласен, — ответил Ванзаров, выбрав табурет, наименее пострадавший от опытов. — Только не говорите мне, что Бобби умер от сердечного приступа. Этого не переживу.

— Воля ваша, как прикажете… Нет, ну почему вы не послушались и не остались в постели? — не удержался Лебедев. — Так мало этого! Еще всю ночь напролет бегаете. В вашем возрасте так играть со смертью неосмотрительно.

— Выбора нет.

— А что так? Олимпиада пройдет без вас?

— Олимпиада — это мелочи. Тут обстоятельства куда заковыристей. Так что сотворили с милым князем Бобби?

Лебедев понял, что ничего более внятного он не добьется. Ванзаров отличался не только упорством вола, но и упрямством носорога. Не захочет — ничем не свернешь. Приходится с этим мириться.

— А что бы сделал убийца, по-вашему? — спросил Лебедев.

— Рад, что вы обнаружили убийство. Просто гора с плеч.

— Вы за слова не цепляйтесь, а отвечайте как положено.

— Учитывая обстоятельства… Толпа народа, отсутствие спиртных напитков, которые заглушают неприятный вкус, ограниченность времени… — Ванзаров немного задумался и ответил: — Я отравил бы его раньше, но рассчитал так, чтобы яд подействовал в нужный час. Правду сказать, ума не приложу, что это может быть. И как можно столь точно рассчитать. На вас вся надежда.

— Вот! Помните: без старика Лебедева и шагу ступить не сможете.

— Уже зарубил у себя на носу.

— В таком случае поучу вас уму разуму… — Лебедев достал формулярные листы заключения, которые перед этим тщательно заполнил. — Чтобы не утомлять вас научными терминами, в которых вы смыслите не больше поросенка в мандаринах, перейду сразу к сути. В организме жертвы обнаружены два вещества. Первое — алкалоид, то есть яд растительного происхождения. Я отношу его к группе амантотоксина или очень близкого к нему вещества. Получить его довольно просто: из бледной поганки. Дальше зависит от фантазии или знаний. В нашем случае был применен «способ сахарного сиропа».

— Дали в сладком, чтобы отбить посторонний вкус?

— Не только. Полученный таким образом сироп сам по себе может не оказать серьезного воздействия, тем более на здоровый и крепкий организм князя. Травить надо долго. Прием выражается в повышенной возбудимости…

— Бобби весь вечер носился как угорелый, — вставил Ванзаров.

— Вот именно. Но хитрость во втором веществе, которое я извлек из желудка жертвы.

— Я уже изнываю от нетерпения.

— Обычный виски, — сказал Лебедев, ожидая, какое это произведет впечатление.

Впечатление вышло не таким оглушительным. Ванзаров скривился и погладил усы.

— Невозможно. Из бутылки Бобби пили несколько человек. Даже если предположить, что кто-то из слуг подсыпал вторую составляющую яда, недомогание испытали бы члены команды. Они поднимали бокалы вместе с Бобби.

Лебедев согласно кивнул и нанес последний удар:

— Разве я сказал, что в виски было что-то добавлено? Я же сказал: второй компонент яда — виски.

— Вы хотите сказать… — начал Ванзаров и не стал продолжать: так проста была открывшаяся истина.

Лебедев подбодрил его:

— За вами последний шажок…

— Соединение яда с виски дает резкий скачок кровяного давления, и даже сердце спортсмена не выдерживает такого удара…

— Вот почему по внешним признакам я определил сердечный удар, — закончил Аполлон Григорьевич, крайне довольный сообразительностью своего юного друга.

— Это очень важно, — сказал Ванзаров, встав и принявшись бродить по кабинету. — Бобби был в спортивном режиме, поэтому в течение дня он и капли спиртного в рот не брал. В какой-то момент за обедом ему скормили ваш яд. Убийца был уверен, что удар придется на время, когда Бобби притащит портфель с… ну, неважно, с чем именно. О чем это говорит?

— Кто-то из близких друзей постарался.

— В том-то и дело, что нет. Никто из команды не знал о сюрпризе с виски.

— Почему вы так уверены? Они вам сказали? Так могли и соврать.

— Логика не умеет врать, — ответил Ванзаров. — Все просто: Бобби стал подозревать, что кто-то из членов команды может оказаться Лунным Лисом, ловушку ставить, чтобы выиграть ставку ва-банк. Разве будешь об этом рассказывать?

— Сомнительно…

— Заметьте, вы сами это сказали. Тогда остается самый простой вывод…

Лебедев терпеть не мог, когда Ванзаров замолкал в самом интересном месте своих размышлений. Когда вот-вот появится хвостик истины.

— Ну и кто же этот Лунный Лис? — спросил он, теряя терпение.

Ванзаров небрежно махнул рукой:

— На это время тратить не стоит. Лис никуда не денется. А вот знаток ядов вызывает у меня куда большие опасения.

— И это все? — с обидой спросил Лебедев, ощущая, как мед тайны потек по усам, а в рот ему так и не попал.

— Мне надо кое-куда заехать…

— Никуда вы не поедете, пока не выпьете чаю, — Ванзарова схватили за плечи и насильно усадили на табурет. — Завтрак в постель не обещаю, но закуска холодная имеется. Ах, вам же коньяк противопоказан. Может, коктейль Менделеева?

— Спирт пополам с водой? Для утра это слишком…

— Да и мне что-то расхотелось. С вами совсем пить разучишься. И то правда: пьянство — это яд. Особенно, когда виски мешают с ядом.

— А портфель изучили? — спросил Ванзаров, больше не пытаясь сбежать.

Лебедев согласно кивнул.

— Следы сургуча не обнаружены?

— Все-то вы знаете заранее, — сказал криминалист, доставая из лабораторного шкафа тарелку с нарезанной говядиной и половиной булки. — Никакого интереса с вами работать.

— Иначе и быть не могло, — сказал Ванзаров. — Не зря же весь особняк обошел.

Он положил на булку толстый кусок мяса и ощутил звериный приступ голода, какой бывает, когда молодой организм требует притока свежих сил.

25

В министерство финансов Рибер прибыл, лелея тайную надежду. Он представлял, как удивятся чиновники, как обступят его и начнут расспрашивать, что он делает на службе, вместо того чтобы собираться на вокзал. Ведь у него начинается волшебное время: отпуск, Олимпиада, а по возвращении из Греции и свадьба с такой выгодной партией. Ему так хотелось стать центром внимания, что разочарования прошедшей ночи немного забылись.

Оставив в гардеробе пальто, он зашел в общее присутствие, готовый нести тяжкий крест внимания коллег. Но внимания на него никто так и не обратил. Чиновники собрались кучками и обсуждали что-то полушепотом. Немуров, его выкормыш, который был ему всем обязан, сделал вид, что не заметил начальника, и продолжил тихо сплетничать в своем углу. Рибер почуял, что происходит нечто невероятное. Стоило ему присоединиться к одному из кружков, где его встретили легкими кивками, как причина открылась во всей красе.

Каким-то загадочным образом в министерство проник слух, от которого холодели чиновничьи души и сладко замирали сердца. Страшная тайна директора департамента полиции была уже известна во всех подробностях. Даже в таких, о которых не знали участники событий. Рибер слушал, что произошло страшное преступление: украдена звезда ордена Андрея Первозванного. Причем в краже замешан кто-то из министерства финансов. Оказывается, вор воспользовался спором, который заключил один князь с кем-то из высоких чиновников, и за это был отравлен. И вот теперь их министерство замешано в скандале. Конечно, пока это все страшная тайна, но когда все выяснится, позор будет несмываемый. Как это не вовремя! Ведь министру Витте вот-вот зачитывать доклад на Государственном совете! Конечно, начальство сделает все, чтобы слухи не расползлись, но ни в чем нельзя быть уверенным. Ах, как ужасно!

Рибер поискал глазами Немурова, но того и след простыл. Даже если он разболтал о вчерашнем споре, откуда он мог знать про звезду? Рибер уселся за стол, чтобы за работой с документами привести мысли в порядок, но так и не открыл папку. Простая и точная идея поразила его. Имея некоторые аналитические способности, Рибер вдруг ясно увидел, к чему все это может привести. Стало жарко. Он дернул воротник сорочки так, что отлетела пуговица. Это помогло мало. Выбежав на улицу, Рибер стал глотать холодный воздух. Швейцар пялился на важного чиновника, вытворявшего нечто странное. Но Рибер не замечал косых взглядов. Крикнув извозчика и забыв пальто, он приказал ехать к Измайловскому полку.

Извозчик предложил накрыться одеялом, но Рибер отказался. Помощь ему не нужна, он сам справится. Холода и промозглого ветра он не замечал.

Бросив извозчику пригоршню мелочи — сколько было, без разбора, — Рибер побежал к дому, словно за ним гнались, запер на засов входную дверь и прислонился к ней спиной. Ему казалось, что сейчас сюда ворвется охранное отделение и весь ужас повторится. Только теперь расстреливать будут его, и будут расстреливать всерьез. Он говорил себе, что должен успокоиться, должен здраво взглянуть на ситуацию и найти из нее выход. Но чем больше приводил сам себе веских аргументов, тем страшнее становилось. Рибер представил, в какую жуткую кашу попал и что за этим последует. Последствия он представлял со всей ясностью карьерного чиновника. Они были ужасны, как жизнь бродяги.

Надо было что-то делать. Но решиться хоть на что-то Рибер не мог. Наконец он заставил себя отойти от двери и добраться до письменного стола. Он быстро написал записку и тут же порвал ее в клочья. Не успели обрывки пасть на ковер, как он принялся писать новую.

— Должен быть выход, — шептал он, ломая перо о бумагу.

Вот только выход не желал находиться. Перечитав написанное, Рибер порвал и это письмо. Не хватало только рвать на голове волосы, как проделывали безутешные отцы семейства в дурных водевилях. Он принялся ходить из угла в угол, просчитывая возможные варианты. Каждый из них был возможен, но плох тем, что вел в никуда. Упражнения мысли ни к чему не привели. Рибер счел за лучшее вернуться на службу. Он уехал, никого не предупредив. А если его хватятся? А его хватятся обязательно, как только узнают, что его нет. Но почему же…

И тут Рибер понял, что так тревожило его: от Витте не было записки с просьбой заглянуть к нему. Каждый день министр начинал с того, что вызывал к себе самого верного и любимого помощника. Он так полагался на его умение в проведении реформы. Так верил в его таланты. И вдруг — ничего. Неужели Витте уже знает? Или догадался, на кого именно намекает мерзкая сплетня?

Силы оставили Григория Ивановича. Он сел на диван и уставился в стену, первый раз в жизни не зная, что делать. Звонкая трель дверного колокольчика оборвала тягучие мысли. Кто бы это мог быть? Он никого не ждет в такой час. Все друзья знают, где искать его в первой половине дня. Кто же это такой за дверью?

Неужели…

Звонок настойчиво повторился, как будто пришедший точно знал, что хозяин дома.

И вот так просто… Нет, не может быть…

Собрав все мужество, Рибер пошел открывать.

26

Чемоданы были выставлены аккуратным рядком. Задолго до назначенного срока Женечка собралась и оделась в серое дорожное платье с глухим воротом. Она составила список дел, которые горничные должны исполнить в ее отсутствие, прошла с ними каждую строчку и переходила к следующей, только когда убеждалась, что девушки поняли так, как ей было надо. Дела были домашние и касались таких мелочей, о которых барышня ее возраста и положения и знать не знает. Но Женечка взвалила их на свои хрупкие плечи. Она приняла на себя не только заботу о родителях, которые не могли нарадоваться на такое сокровище, но стала управлять большим хозяйством с умением опытной взрослой женщины. Никто не мог сказать, откуда у нее такие таланты.

Матушка ее, сестра генерала Бутовского, была в молодости девицей веселой, легкомысленной и несколько недалекой. Отец, Петр Петрович, директор крупного банка, выдававшего кредиты крупным фабрикам и заводам под государственные заказы, был откровенно несведущ в домашнем хозяйстве. Поэтому, когда единственная и обожаемая дочка заявила, что будет лично управлять их домом, отец решил, что это юношеская забава, большой беды не будет, пусть развлечется. Дело у Женечки пошло резво. Прислуга отнеслась к ней без должного уважения, за что и поплатилась. Женечка не стала кричать и проливать слезы, а взяла и рассчитала кухарку с горничной и камердинера. После чего оставшиеся присмирели. Новая прислуга была набрана ею по своему усмотрению. Горничные были тихие и исполнительные, а мужская прислуга отличалась трезвостью. Видя такие успехи, родители пролили слезы гордости за свое чадо и совершенно удалились от дел. Дом был целиком на Женечке. За время отъезда наведенный порядок не должен был поколебаться.

Она указывала и требовала от прислуги, когда надо стирать белье, когда делать запасы, когда убирать комнаты и вытряхивать ковры. Все это должно было исполняться без нее в точности. Женечка никогда не позволяла себе повышать голос на людей. Но выходило так, что ее мягкого обращения было достаточно, чтобы горничные и кухарки подчинялись беспрекословно.

Рано утром собрав всю прислугу, она каждому напомнила его обязанности. Наставления были сделаны, как всегда, ласково и вежливо. Но каждая горничная знала, что обольщаться не следует. Сразу без места останешься. А место в доме Березиных было чрезвычайно заманчивое: прислуге платили не скупясь.

Отпустив горничных, Женечка захотела остаться одна. Перед дорогой ей нужно было посидеть в тишине родного дома. Предстоящей поездки она не боялась, но любовь к порядку требовала провести невидимую черту, за которой начинался новый эпизод ее жизни. Женечка не умела фантазировать. Она составляла план того, как будет вести себя во время поездки, на Олимпиаде и после нее.

Нежданное появление Бутовского вместе с незнакомым молодым человеком она встретила с любезной улыбкой.

— Дядюшка, как мило, что вы решили заехать за мной. Время до поезда осталось немного, а Рибера все нет, — сказал она, подставляя чистую щечку для поцелуя. — Боюсь, не успею напоить вас чаем. Впрочем, если поторопиться…

Она уже собралась крикнуть прислугу, чтобы разогрели утренний самовар, но генерал остановил ее.

— Дорогая моя, ничего не надо. Мы никуда не едем, — сказал он, добавляя тяжкий генеральский вздох.

Женечка не проявила удивления.

— Очевидно, поезд отменили? Какая досада. Но мы же опоздаем на открытие Олимпиады.

Дядюшка только руками развел: что он может поделать?

— Это так неожиданно, — сказала Женечка без тени недовольства. — Что будет с билетами на поезд? За них можно вернуть деньги? А билет на пароход до Константинополя? Они подлежат замене?

— Женечка, да какие билеты, все пропало! — воскликнул генерал.

— Вам нельзя волноваться, — наставительно сказала племянница и взяла его руку в свои изящные девичьи ладони. — Вы что-то скрываете от меня. Приложили столько усилий, чтобы поездка состоялось, и вдруг в последний момент сообщаете мне об отмене. Не могу в это поверить. Дядюшка, признавайтесь, что произошло?

— Вот пусть тебе господин Ванзаров объяснит, — Бутовский указал на гостя, о присутствии которого словно забыли.

Женечка послушно подняла на него глазки правильной формы с голубым отливом зрачков. Ванзаров представился, как это он делал всегда.

— Очень приятно, — сказала она, указывая гостю легким движением бровей, что ему позволяют сесть. Упоминание «сыскной» и «полиции» не произвело на нее никакого впечатления. — Чем же вы можете объяснить такой странный поворот событий, господин Ванзаров?

— Это долгий разговор, — ответил он.

— Теперь я никуда не тороплюсь, — ответили ему, а голубые глазки принялись тщательно изучать его внешность, подробно остановившись на усах. — Наверняка у вас припасена необыкновенная история.

— В каком-то смысле, — сказал Ванзаров, следя за движениями лица милой барышни. — Но для этого нам надо остаться наедине.

Бутовский не сразу понял, что его присутствие теперь излишне.

— Но позвольте… — начал он.

— Дядюшка, неудобно отказывать, если господин Ванзаров желает поговорить с глазу на глаз, — и голубые глазки послали ему нежный приказ.

Генерал недовольно крякнул и встал, не зная, как достойно выйти из положения.

— Прошу вас в столовую, там маменька только завтракать спустилась. Позавтракайте, дядюшка!

— Да, да, завтракать, — Бутовский сделал вид, что как раз это он и хотел сделать, а племянница подбодрила его улыбкой.

Дверь тихо затворилась за ним.

— Вы редкая девушка, — сказал Ванзаров, постаравшись вложить в слова как можно больше искренности.

— Вы полагаете? — спросила она столь просто, словно речь шла о ком-то другом.

— Несомненно. Господину Риберу досталось истинное сокровище. За вами он будет как за каменной стеной.

— Напомните ему об этом при случае, — сказала Женечка.

— Почту за честь.

— Считайте, что долг вежливости вы отдали сполна, господин Ванзаров. Можете переходить к вашему делу.

— Благодарю за прямоту, — сказал он. — Что вы слышали о Лунном Лисе?

Женечка подняла голубые глазки, словно на потолке была подсказка.

— Что-то такое говорили… Ах, да, Бобби упоминал его в тосте.

— А ваш жених никогда не говорил о Лунном Лисе?

— Рибер? — переспросила она, как будто у нее было несколько кандидатов на выбор. — Уверяю вас, нет. Он все больше изливается в любезностях. Он имеет к этому Лису какое-то отношение?

— Трудный вопрос, — ответил Ванзаров. — Господин Рибер чрезвычайно удачно спорил с князем Бобби на похищение мелких драгоценностей. И всякий раз выигрывал пари. Не считая вчерашнего случая, мне известно о пяти кражах. Два случая — невеста Бобби Олимпиада Звягинцева и его пожилая тетка княгиня Мария Кирилловна. Еще две пропажи — алмазный кулон и кольцо у дам уважаемых аристократических фамилий. Одну жертву найти не удалось.

— У меня была украдена подвеска, — сказала Женечка.

— Как это произошло?

— Рибер устраивал у себя в особняке прием. Было много гостей, шумно и весело. Я не сразу обратила внимание, что с платья пропала подвеска. А когда обнаружила, подумала, что она оторвалась. Искала на полу, но так и не нашла.

— Вы сказали об этом Риберу?

— Конечно, это же был его подарок.

— И он посоветовал не обращать внимания на такие пустяки, — сказал Ванзаров.

Женечка выразила полное согласие.

— Ах, я была не права, — добавила она. — Рибер тогда пошутил: дескать, наверно, Лунный Лис срезал подвеску. Но я даже в голову это не брала.

— На платье случайно не прицепилась бумажка вместо подвески?

— Да вы мастер угадывать. В самом деле, какой-то сор подцепила.

— Бумажку разглядели?

— Что за странность, мусор рассматривать! — сказала Женечка. — Стряхнула и думать забыла. А почему так подробно об этом расспрашиваете?

— Отвечу вам искренно… Позавчера, когда я занялся одной пропажей и Лунным Лисом, я объехал всех, кто пострадал от его шуток. И знаете, какая странность: на всех приемах, где блистал мастерством Лунный Лис, был Григорий Иванович Рибер. Не знаю, что и подумать.

— Хотите сказать: Григорий Иванович Рибер — это Лунный Лис? Вор, который крадет драгоценности у женщин? — Женечка показала улыбку, которую можно было расценить как снисходительную. — Рибер — правая рука министра Витте. У него блестящая карьера и перспективы. И вы считаете, он ловкий вор? Это просто смешно.

— У приличных господ развлечения могут быть столь необычны, что и сказать стыдно, — ответил Ванзаров. — Трудно объяснить регулярные выигрыши… Кстати, а в каком платье вы были вчера?

Женечка удивленно приподняла бровку: она не встречала мужчин, которых волновали бы платья. Ванзаров заверил ее, что интерес его сугубо частный: невеста его хочет необыкновенное платье, вот он и присматривает. Сраженная такой заботой, Женечка позвонила в колокольчик и приказала горничной принести вчерашнее, которое висит для чистки. Приказание было исполнено стремительно. Горничная внесла платье на руках, как драгоценность. Ничего примечательного в нем не было: темное, в ярких бутонах, неглубокий лиф и широкая, не по моде, юбка. Ванзаров отвесил комплимент и выразил полное удовлетворение.

— Чем я могу еще вас порадовать?

Голубые глазки делали свое дело мягко, но точно и сильно.

— Почему же покинули дом Бобби так стремительно? — Ванзаров держал удар.

— Ненавижу толпу и панику, — ответила Женечка. — Люди как с ума посходили. Как это неприлично: дамы визжали, падали в обморок, и мужчины не лучше, вели себя как напуганные крысы. Я не могла оставаться в такой обстановке.

— Вам подали карету?

— Нет, я приехала с дядей. Меня Паша Чичеров проводил и поймал извозчика. Он что-то вроде секретаря и помощника у дядюшки. Милый мальчик…

— А что же господин Рибер?

— Господину Риберу было не до меня. Я к этому привыкла. Если выбирать участь жены государственного мужа, надо быть готовой, что он будет изменять мне с государством.

Скромная барышня обладала не только голубыми глазками и крепким характером, но и быстрым умом. Такое сочетание качеств в одной девушке кажется невероятным. Ванзаров это отметил.

— Кажется, вам не жалко князя Бобби, — только сказал он.

— Милый, но беспорядочный человек, — ответила Женечка. — И такой жалкий конец.

— Что же в нем жалкого?

— Спортсмен, и умер от сердечного приступа. Это так неприлично…

— Кто вам сказал, что у князя был сердечный приступ?

— Если человек, выпив бокал, наливается краской, что же еще, как не слабое сердце?

— Кажется, вы были вблизи Бобби, когда это случилось, — сказал Ванзаров. — Заметили что-нибудь необычное?

Женечка не нашлась, что ответить.

— Это был обычный тост в стиле Бобби, — только сказала она.

— А что случилось с портфелем?

— С портфелем? — переспросила Женечка.

— Тот, что Бобби не выпускал из рук до последнего мгновения, — пояснил Ванзаров.

Голубые глазки заволок туман задумчивости.

— Наверное, я не обратила на него внимания, — ответила Женечка. — Началась такая суматоха. Представьте, у меня бокал из рук выбили, залила платье, невозможно было оставаться в такой атмосфере. Я так испугалась. Спасибо Чичерову, что вывел меня. Единственный джентльмен.

Ванзаров встал, чтобы отдать прощальный поклон.

— Жаль, что меня там не было, — сказал он. — Я не позволил бы напугать вас.

27

На приватные встречи граф Толстой соглашался нечасто, но от этого приглашения отказаться не мог из любопытства. Завтрак был накрыт в знаменитом ресторане «Кюба». Для прочих посетителей в этот час он был недоступен, портьеры опущены, швейцар отгонял от дверей не в меру настойчивых господ.

Большой зал пустовал. Важные гости прошли в отдельный кабинет, в котором обычно собиралось до двенадцати человек и еще оставалось место для плясок цыган. Но большой стол, сервированный по высшему разряду, предназначался для двоих. Меню завтрака лежало на отдельной тарелке и состояло из пяти перемен блюд. Встреча была подготовлена исключительно достойно.

Граф Толстой ел нежнейший паштет и внимательно слушал. Человек, который сидел напротив него, был интересен ему как враг. Он признавал за ним ум, ловкость и пронырливость, но от этого милее он не становился. Министр финансов Витте казался ему воплощением всего того, что министр внутренних дел ненавидел: реформы ради реформ. Но сейчас, слушая его правильную мягкую речь, граф Толстой поймал себя на том, что не испытывает к Витте никаких враждебных чувств. Напротив, в словах Сергея Юльевича мелькнул некоторый смысл. Он так просто и доступно обрисовал, что именно собирается сделать с рублем, привел такие надежные аргументы в пользу введения золотого обращения, что граф Толстой только удивился: как же сам не понял таких простых вещей? И чего боялся? Опасность, с которой он хотел бороться, оказалась мнимая. Теперь он это видел так же ясно, как своего собеседника. Никакого вреда для России введение золотого рубля не принесет, а польза, напротив, будет огромной. Рубль станет твердой валютой наравне с британским фунтом, франком и немецкой маркой. Что приведет к росту промышленности, благосостояния народа и процветанию империи.

Но сдаться вот так просто, за завтраком, граф Толстой не мог. Не хватало самого главного. И Витте, умелый интриган, надавил на нужную педаль. Графу Толстому со всей сердечностью было заявлено: именно он — министр внутренних дел — есть та незыблемая основа, на которой реформа может иметь успех. Без поддержки графа Толстого Витте отныне и палец о палец не ударит. Он видит, какие невероятные таланты и мудрость скрываются в министре, какие созидательные силы в нем таятся и какая державная мощь сосредоточена в его руках. Он милостиво просит поддержать его начинания на грядущем 16 марта Государственном совете и дать свое личное одобрение ради того, чтобы Российская империя стала во главе Европы, а имя графа Толстого было выбито золотыми буквами на страницах истории.

Такой напор не оставил от мрачной стены недоверия камня на камне. Граф Толстой увидел, какой замечательный человек этот Витте: умный, тонкий, прозорливый. Но больше всего министра соблазнила прагматичная выгода. Он наглядно убедился, что такому напору противостоять невозможно, недаром молодой государь так околдован этим Витте. И если нет возможности остановить нарастающую лавину, надо стать ее частью, а лучше встать во главе. Этот вывод стал последней каплей. После отличного завтрака граф Толстой и Витте расстались совершенными друзьями. Хотя бы внешне.

Вернувшись к себе в министерство, Дмитрий Андреевич увидел, что ситуация решительно изменилась. И портить возникший союз мелкими интригами нецелесообразно. Он потребовал срочно разыскать начальника охранного отделения.

Полковник Секеринский прибыл, чтобы доложить о скором завершении операции. Но слушать его не стали. Граф Толстой обрушил на него молнии.

— Вы что себе позволяете, полковник? — говорил он тихим голосом. — Устраивать расстрелы ни в чем не повинных людей? Вы что думаете, вам все позволено? Я быстро приведу вас в чувство. Что это вы там за кашу заварили? Как смели подвергать обыску достойного человека, блестящего чиновника министерства финансов и помощника уважаемого Сергея Юльевича Витте? Погонов лишиться хотите? Так я не посмотрю на ваши предыдущие заслуги. Вылетите из столицы в глухую провинцию, будете там свиней гонять. Немедленно все прекратить! То, что наделали, немедленно закончить. Господину Риберу принести личные извинения. И чтобы духу от ваших блестящих успехов не осталось. У вас есть вопросы?

Секеринский стоял перед министром навытяжку, бледный и совершенно несчастный. К такому обороту он готов не был. Новая перспектива открывалась ясно: никаких приказов у него нет, все было сказано устно и полунамеками. Значит, во всем виноват только он. Запустил рискованную операцию по собственной воле. И поставил под удар достойных, и самое главное — ни в чем не повинных людей. Да за такое в Сибирь могут отправить руководить глухим жандармским округом. Тут уж надо постараться, чтобы свою шкуру спасти. Слишком хотел выслужиться, слишком хотел стать нужным и полезным лично министру, и вот результат. Стоило приблизиться к «горнилу власти», как обжег крылышки. Как бы теперь не сгореть совсем.

Полковник отрапортовал, что приказ будет выполнен немедленно и в точности.

— Очень на это надеюсь, — сказал граф Толстой. — Поторопитесь, полковник. И чтобы никаких глупостей больше.

Про себя же Дмитрий Андреевич решил: если из-за этого субъекта возникнут неприятности с Витте, принесет Секеринского в жертву новой и такой выгодной дружбе. Без сожалений. На алтарь, так сказать, золотого рубля.

28

Эхо выстрела неслось мимо обнаженных деревьев. Стая ворон разлеталась, каркая в панике, кружась невысоко и снова рассаживаясь на сырых ветвях. В Лесном парке было сыро и промозгло. На дорожках лежала корка подмороженного льда, здесь было холоднее, чем в столице. Ванзаров шел, ориентируясь на эхо. Миновав поворот тропинки, он заметил фигуру с ружьем, нацеленным в стаю ворон. Чтобы не мешать, Ванзаров помедлил.

Оружейный ствол выплюнул снопы огня и пороховой дым. Вороны подняли грай, но одна черная тень свалилась в дальний сугроб.

— Отличный выстрел! — крикнул Ванзаров и пошел по снегу прямиком к стрелку.

Немуров вытащил стреляные гильзы, пускавшие дымки, бросил под ноги и зарядил новые.

— Как меня нашли?

— В министерстве сказали, что были утром и сразу уехали, сославшись на отпуск. У вас дома меня направили сюда. Ну а в парке шел по телам несчастных ворон.

Ружье было вскинуто. Последовал быстрый прицел и двойной залп.

— Поздравляю, еще одна птичка пала, — сказал Ванзаров.

— Олимпиада потеряна, надо как-то поддерживать форму, — ответил Немуров. — Хотите расспросить, что я видел вчера вечером? Напрасно потратите время…

— Рассчитывал потратить его с пользой.

— Очень зря. Я ничем вам не помогу… Признаюсь сразу: ничего не видел. Куда больше меня интересовал виски, чем тост Бобби и его счеты с Лунным Лисом. Больше мне сказать нечего.

Дробовые патроны вошли в дуло, ружье защелкнулось.

— Не заметили, что случилось с портфелем, который держал Бобби?

Вместо ответа Немуров прицелился и выстрелил, уменьшая воронью стаю еще на одну особь.

— Трудно смотреть по сторонам, когда наслаждаешься старым виски, — сказал он.

Ванзаров согласно кивнул.

— Выдержанный виски — приятная вещь. Особенно когда им убивают.

Немуров забыл про стреляные гильзы.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что вашего друга убили изощренным способом, — ответил Ванзаров.

— Князь мне не друг, — сказа Немуров. — Вернее, он всем друг.

— И Риберу?

— Ему в особенности, — винтовка изготовилась к стрельбе.

— Полагаете, Рибер мог убить Бобби?

Стволы дрогнули, выстрел пришелся по веткам. Вороны отметили промах торжествующим карканьем. Немуров положил ружье на плечо.

— Это уж как придется…

Ванзаров скинул с ботинка налипший комок снега.

— Скажите, Немуров, что вас заставляет играть роль дрессированной собачки Григория Ивановича Рибера? Он же вас за собой в заоблачные выси не потащит. Воспользуется и выбросит как ненужную вещь.

— Спасибо за откровенность.

— Не за что, — ответил Ванзаров. — Сами это знаете. Вы уверены, что Рибер подстроил все эти дурацкие пари с Бобби, а когда ему стало невыгодно, хладнокровно отравил его?

— Вы слишком резво взяли…

— А как по-вашему?

Немуров потоптал ботинками снежную корку, оставляя след от каблука.

— Вы плохо представляете себе Рибера, — сказал он. — Это человек, который пойдет на все ради осуществления своих желаний. И так во всем. В спорте, в денежной реформе, в… ну, во всем. Люди нужны ему только для того, чтобы добиваться своего. Он требует рабской верности, а взамен обещает райские кущи. Трудно устоять перед таким соблазном.

— Хотите сказать, что Риберу не было нужды убивать Бобби потому, что он ему был нужен?

— Вам видней.

— Я имел честь общаться с его невестой, Женечкой Березиной, барышней милой, строгой и очень правильного воспитания… — сказал Ванзаров, наблюдая за тем, как Немуров реагирует на его слова. — У меня сложилось твердое убеждение: Женечка не только не любит своего жениха, но, откровенно говоря, презирает его.

— Я не желаю это обсуждать, — сказал Немуров, стиснув ружье. — И вам не советую.

— Благодарю за откровенность, — Ванзаров поклонился. — В таком случае можно сделать единственный вывод: Олимпиада Звягинцева, невеста князя Бобби, имеет роман с Рибером.

— Это вы сказали, а не я… Да что там… Ладно, скажу откровенно: это никто особо не скрывает. Я же говорил, что мой начальник всегда добивается того, чего хочет.

— Такое положение всех устраивает?

— Что в нем плохого? Любовница будет неплохо пристроена. Доброму другу, кроме приданого невесты, была обещана выгодная должность в министерстве, правда, в обмен на поездку в Афины. Липа получает титул и мужа, который будет закрывать глаза на ее похождения. И все довольны.

— А Женечка?

— Оставьте ее в покое! — закричал Немуров. — Она тут совершенно ни при чем.

— Предпочитаю не спорить с человеком с ружьем, — сказал Ванзаров. — Вы сказали более чем достаточно. Благодарю вас, вы мне очень помогли. Кстати, вас случайно никто не расспрашивал про Лунного Лиса?

— Граве вчера приставал. Все выспрашивал: кто такой, да не Рибер ли это случайно?

— И что ему ответили?

— Сказал, чтобы не приставал с глупостями. Он что-то в блокнотике черкнул и удалился с чрезвычайно загадочным выражением на физиономии. Вот его Рибер откровенно презирает. Из всей команды его одного держат на некотором отдалении. Лучше бы тренировками занимался.

— Перед Олимпиадой тренировки обязательны, — сказал Ванзаров, старательно рассматривая снег.

Немуров отвернулся, показывая, что разговор исчерпан, и занялся перезарядкой.

— Позвольте последний вопрос…

— Только поскорее, вороны заждались.

— Припомните, кто из членов команды увлекался химией?

— У нас все больше специалисты по бегу или гимнастике, — ответил Немуров. — Хотя… князь Урусов, кажется, закончил химический факультет. Но это так, от лени…

Остывшее ружье поднялось на позицию и ударило по вороньей стае. Парк в Лесном затрясло от птичьих криков.

29

Чемоданы словно смеялись над ним, раззявив рты. Граве с досады пнул крышку одного из них ногой. Чемодан захлопнулся, но легче не стал. Он так легко поддался на шантаж Стеньки-Обуха потому, что надеялся на козырь в рукаве. Сегодня утром поезд должен был уносить его в Одессу, а дальше в Грецию. Куда воровской старшина никогда не дотянется. А потом все как-нибудь утряслось бы. Нашли бы воры Лунного Лиса и без его помощи. Козырь оказался бит. Олимпиада прикрылась, покидать столицу запрещено. От воров Граве еще бы попробовал скрыться. Тут бы любой поезд в любое направление сгодился. Но играть в догонялки с полицией не хотелось. Чего доброго, повесят всех собак. Придется продолжать игру в сыщика. Хотя игра эта ему порядком поднадоела.

Он достал блокнотик и развернул на главной странице. Новых записей не прибавилось. Только вопросительные знаки. Да еще князь Бобби был вычеркнут из подозреваемых. Что делать дальше, Граве категорически не представлял. Из жизненных затруднений он всегда находил простые выходы: отправиться в атлетический манеж, отправиться в ресторан или отправиться на прогулку. Соблюдать спортивный режим или поддерживать форму не было никакого смысла, а гулять по сырости — удовольствия никакого. Из всего разнообразия Граве выбрал ресторан. Для обеда было еще преступно рано, а завтракать неприлично поздно. Поэтому его выбор пал на «Вену», где можно посидеть за бокалом вина, послушать, как непризнанные гении в живописи, литературе и театре рассуждают об искусстве. Тоже в своем роде театр.

Доехав до угла Большой Морской и Гороховой, где располагалось любимое место столичной богемы, Граве устроился по привычке у окна. В этот час атмосфера «Вены» еще не накалилась. Клубы папиросного дыма были жидковаты, разговоры — не слишком громки, а сольных выступлений разгоряченных личностей не было и в помине.

Граве ощутил приступ единственной из знакомых ему болезней: скуки. От нечего делать он стал смотреть в окно. Внимание его привлекла кучка людей, стоящих кружком на другой стороне улицы. Что-то показалось ему в них знакомым. Их было четверо. Двое были одеты в серые рабочие куртки и простые фуражки, один походил на чиновника средней руки в потасканном пальто и старом котелке. Но вот последний… И тут Граве понял, что прекрасно знает этого человека. Воротник английского пальто бы высоко поднят, а шляпа натянута на лоб. Но маскировка не помогла. Барон Дюпре, собственной персоной, общался о чем-то крайне подозрительным образом с крайне подозрительными личностями.

Рассталась компания не менее подозрительно: каждая из серых личностей пожала руку Дюпре, и все разошлись. Юный барон направился в сторону Адмиралтейства, а подозрительная шайка — в противоположную сторону, к реке Мойке.

Блокнотик появился немедленно. Граве сделал жирные отметки в списке. Что это была за встреча и кто эти личности — можно было строить разные предположения. Несомненно одно: что-то в этом было. Быть может, ему посчастливилось зацепить какую-то ниточку. Теперь надо тянуть ее до конца. Граве срочно требовался мудрый совет. Он бросил на стол щедрые чаевые, выскочил на Большую Морскую и стал искать хоть какого извозчика. По обыкновению, когда они нужны, ни одной пролетки поблизости не было.

30

Обычный прохожий гулял по улице близ казарм Измайловского полка. Он посматривал по сторонам, как будто изучал окрестности. Ничего примечательного в серых строениях не было. Троицкий собор с голубыми куполами и монументом, сложенным из трофейных турецких пушек, остался далеко позади. Вокруг виднелись доходные дома, различавшиеся количеством этажей. Окрестности прохожему нравились. Он то и дело подправлял ус, словно хотел скрыть улыбку. Что-то сильно его радовало. Причину его веселья серые стены скрывали основательно. Прохожий кружил возле особняка, известного на всю округу кирпичной пристройкой: атлетическим залом. Навстречу ему объявилась высокая фигура, взявшаяся словно из ниоткуда. Фигура на ходу задела прохожего плечом, впрочем, легонько.

— Прощения просим, господин хороший, — послышался простуженный голос. — Не подскажете, как пройти в Публичную библиотеку?

Прохожий проявил редкое дружелюбие. И даже вызвался проводить лично. Не торопясь, они свернули за угол.

— Что случилось?

Афанасий Курочкин высунул нос из поднятого воротника.

— Что-то дело нечисто выходит, Родион Георгиевич.

Ванзаров потребовал факты. А факты были таковы. Филеры взяли особняк в плотное кольцо. Утром Рибера проводили до министерства. На службе он задержался недолго и вернулся домой без пальто крайне взволнованный. Затем к нему зачастили гости. Раньше всех оказалась дама, которой филеры присвоили кличку «Пика». Пробыла она, наверно, с полчаса, из особняка доносились крики, словно там скандалили. Дама выскочила в большом расстройстве чувств. За ней последовало несколько визитеров.

Первого филеры окрестили «Трость», важный господин, державший себя так, словно он пуп земли. Следующий — «Живчик» — был отмечен быстрой и легкой походкой, словно еле удерживался от бега. После него заехала барышня в темной жакетке, которой присвоили кличку «Сухарь». Пробыла она недолго, и особого шума зафиксировано не было.

За ней наведался «Сопля». Совсем молодой и нервный. Только зашел и почти сразу выскочил обратно, прокричав: «Я этого так не оставлю!» После него заехал «Хмурый», в руках тащил ружейный футляр.

Последним заглянул «Фигля», но пробыл недолго и ушел сильно рассерженный, дверью хлопнул. После чего часов до пяти было затишье. Хозяин особняк не покидал. Черный ход был под постоянным наблюдением. Дальше произошло не совсем понятное. В шестом часу в особняк вошли двое в гражданской одежде. Полы пальто плохо скрывали армейские сапоги. Клички давать им филеры не решились.

Полковник Секеринский и его помощник Крылов были им слишком хорошо известны. Пробыв, наверное, с четверть часа, они буквально выбежали из особняка. Филерам показалось, что они чем-то сильно озабочены, особенно начальник охранки. Пока они были в доме, оттуда раздавался разнообразный шум. С тех пор стоит тишина, свет не зажигают. Хозяин не выходит.

— Дверь сами открыли?

— В том-то и дело: вроде хотели открыть отмычкой, Крылов уже пристроился, а тут дверь сама распахнулась, хозяин запирать замучился. Они и вошли.

— Значит, жандармы изменили своему правилу никогда не снимать форму, — сказал Ванзаров. — Замаскировались великолепно. Нечего сказать.

— В том-то и дело… — согласился Курочкин.

— Что думаете, Афанасий, про это забавное происшествие?

— Что тут думать… — Старший филер хотел было подобрать слова, но сказал как есть: — Сами видите, дело пахнет дрянью…

Поблагодарив, Ванзаров приказал никого больше не впускать в особняк. Задерживать у входа и отводить в ближайший участок. А там видно будет.

31

Директор департамента полиции на собственном опыте убедился: если на человека давить страхом, при этом увеличивать нагрузку до предела, наступает момент, когда организм перестает бояться. Страх излечивается бо́льшим страхом. После которого уже ничего не страшно. Появляется спокойствие и легкость в душе.

Нечто подобное сейчас переживал Николай Николаевич Сабуров. Дело было так плохо, что хуже быть просто не могло. Разве только внезапная и беспощадная революция. Но это чистые фантазии. А в реальности он столкнулся с тем, что ему пообещали не отставку, а Сибирь и каторгу. Вот так просто, несмотря на все законы и суд присяжных. Министр по-дружески сообщил ему радостную весть. Сомневаться в правдивости его слов не приходилось. Потому что, кроме директора департамента полиции, крайних не было. А занять это почетное место граф Толстой решительно отказался.

Сабуров надеялся, что от всех переживаний сердце не выдержит и он избавится от всех хлопот разом. Но, как назло, сердце функционировало нормально. И еще пришло спокойствие, какое, пожалуй, испытывает приговоренный к казни. Директор больше не нервничал. Он твердо знал, что ему конец.

Секретарь доложил, что чиновник Ванзаров требует срочную аудиенцию. Сабуров приказал впустить немедленно.

— Куда же вы пропали, мы вас везде ищем, — сказал он ровным голосом. — У меня для вас новость…

— У меня для вас тоже, — ответил Ванзаров, подходя к столу министра. — Я готов заниматься розыском и выполнять свои обязанности. Но я не стану игрушкой в руках охранного отделения. Если они хотят заманить меня в ловушку, пусть ищут другую кандидатуру. Свою голову под их провокацию не положу. В сложившихся обстоятельствах прошу отстранить меня от дела.

Сабуров отметил, что молодой человек еще не потерял способность нервничать, значит, у него еще все впереди. Он попросил не горячиться, а сесть и выслушать.

Ванзаров подчинился с большой неохотой. Показывать характер перед больным человеком он не счел возможным.

— Забудьте о провокациях охранки, — сказал Сабуров, жестом останавливая вскипающие возражения. — Их больше нет, они закончены. Не спрашивайте меня подробности. У вас достаточно быстрый ум, чтобы понять все без лишних слов. Некоторые слова лучше вслух не произносить. Даже в моем кабинете. Я достаточно ясно выразился?

— Благодарю вас, я предполагал, что…

— Не спешите, мой юный талант. У нас случилась настоящая неприятность. Размеры ее таковы, что описывать их не хочется. Скажу кратко: алмазную звезду украли на самом деле.

— Она должна была оказаться в доме Рибера? — спросил Ванзаров.

— В его доме или в другом, сегодня или еще вчера в кармане его сюртука, уже не имеет значения. Ничего этого, как вы понимаете, вовсе не было. Все покрыто пылью забвения. Нам остается один настоящий факт: звезда исчезла. Никто не знает, где она может быть. Все средства и сведения, что имелись у полковника Секеринского, исчерпаны.

— Делиться ими он не считает нужным.

— Рад, что вы это понимаете, — сказал Сабуров. — Кому захочется помогать чужой победе, чтобы лишиться своих погон? Тем более когда есть на кого свалить вину за поражение.

— А верность присяге?

— Не думал, что на полицейской службе вы сохранили романтику в душе… Лирических отступлений на сегодня достаточно. Какая помощь вам потребуется?

— Лунный Лис мертв? — спросил Ванзаров.

— Если вы о чиновнике министерства финансов Рибере Григории Ивановиче, то вы правы. Обнаружено его тело. Звезды при нем нет. И это очень плохо.

— Позвольте личный вопрос?

На такую вольность Сабуров теперь был согласен.

— Вас держали в неведении?

— Директору нельзя признаваться в такой слабости, но вы не оставляете мне выбора, — ответил Сабуров. — Так называемую кражу звезды я переживал как личную трагедию. Но теперь стало легче. Ее на самом деле украли.

— Не сомневаюсь, — сказал Ванзаров.

— Почему так думаете?

— К этому подталкивала цепь событий. Слишком большую ставку сделали.

— Не понимаю, о чем вы, но надеюсь, что правы, — сказал Сабуров. — Вернемся к нашему положению. Что вам нужно для того, чтобы раскрыть кражу?

— Я должен взглянуть на место преступления, — ответил Ванзаров. — После чего сразу вернусь к вам. Надеюсь, господин Лебедев у себя. Вы позволите?

Сабуров сделал жест, означавший: требуйте все, что угодно. Департамент в вашем распоряжении.

32

По стене тянулся витой шнур. Ванзаров нащупал рычажок и щелкнул. Комнату залил электрический свет, пока еще редкая новинка в столице. Мебель и вещи покрыл желтовато-болезненный оттенок старческой кожи. В том, что предстало глазам, было трудно узнать нормальное жилище. Невозможно поверить, что совсем недавно здесь были приемы, гости собирались шумной компанией. Сейчас гостиная чиновника министерства финансов напоминала поле боя. Содранные обои, выломанный кусок стены над каминной полкой, стулья перевернуты и разрезаны, ящики секретера выпотрошены до дна, у ковра задраны все углы, мягкое кресло располосовано до пружин. Из соседних комнат проглядывал разгром не меньший.

— Это кто же так разукрасил? — спросил Аполлон Григорьевич, оглядываясь.

— Нашлись мастера, — ответил Ванзаров. — Уступаю вам первенство.

— Мой клиент никуда не денется, так что поройтесь в этом хаосе, может, найдете что-то полезное для себя.

Ванзаров спорить не стал. Осторожно ступая, он прошелся по комнате, тщательно глядя под ноги. Улик было столько, что в них можно было захлебнуться. У стола нашелся охотничий нож с короткой рукояткой и следами свежей крови на лезвии. Чуть дальше под диван закатился револьвер. Из дула отчетливо пахло свежим порохом. Дырку от пули долго искать не пришлось. Она зияла в новых обоях, сразу над осколками того, что было хрустальным кубком. Подойдя к конторке, Ванзаров обнаружил скомканные бумажки. Развернув одну, он прочитал: «Приезжай немедленно, мне надо с тобой…» На этом записка обрывалась. Судя по почерку, писалась она в страшной спешке или дрожащими руками, буквы плясали во все стороны. На другом клочке строгим почерком было начертано: «Настоящим хочу заявить…» Что именно автор желал заявить, осталось скрыто в белой глубине бумаги. Но самые поразительные находки ожидали невдалеке от испорченного кресла. Стоило вернуть угол ковра на паркет, как под ним обнаружилась горстка ювелирных украшений. Среди них оказалась брильянтовая подвеска, колечко с крупным рубином, кулон с каким-то крупным желтоватым камнем. Последнюю вещицу Ванзаров постарался незаметно поднять и спрятать в карман.

— Улику стащить вздумали? — последовал строгий окрик. Лебедев хоть занимался трупом, но, кажется, мог видеть даже со спины. — Это что еще за фокусы! Положите на место. В протокол занести следует.

— Это не надо заносить в протокол, — сказал Ванзаров. — Даю вам честное слово.

— С чего вдруг такие вольности?

— За это господин Сабуров будет вам чрезвычайно признателен. Считайте это небольшим подарком лично для него.

— Вот как? Тогда предъявите украденное, пока я окончательно не вышел из себя.

Ванзаров протянул изящный дамский портсигар с витиеватым гербом на крышке. Держа руки на весу, чтобы ничего не коснуться резиновыми перчатками, Лебедев рассмотрел вещицу и потребовал ее открыть. Крохотный замочек поддался легко. Внутри оказались дамские сигары, лежавшие на шелковой подложке. Аполлон Григорьевич недовольно хмыкнул.

— Ладно, поверю вам, но это в первый и последний раз, — сказал он. — А зачем Сабурову сдался этот портсигар?

— Его старинная приятельница проиграла в карты и умоляла вернуть. Он был дорог ей как воспоминание об их молодости.

— То есть вещица сугубо личная с лирической историей?

— Очень личная и очень лирическая, — согласился Ванзаров.

— Стойте! — вскрикнул Лебедев. — А это случайно не добыча Лунного Лиса?

— Что вы, и близко нет, — ответил Ванзаров, не моргнув глазом. — Добыча Лиса так просто на полу не валяется.

— А это что за брильянты с каменьями сверкают?

— Наверняка Рибер припас подарки для невесты. А их нечаянно выбросили, когда потрошили квартиру. Обыск — дело грязное.

— Что же тут искали? У вас есть версии?

— Ни малейшего предположения, — сказал Ванзаров с отменной честностью. — Как дела с трупом? Нашли что-то любопытное?

— А вы сами и взгляните.

Рибер полулежал на стуле с широкой спинкой. Открытые глаза смотрели куда-то в дальний угол, будто что-то искали. То, что было потеряно навсегда. Все стремления, карьера, Олимпиада, жажда славы и людского обожания в один миг превратились в ничто. Ни к чему теперь была карьера, смешной и ненужной казалась олимпийская затея, а все амбиции быть любимым и почитаемым растаяли, не оставив мокрого места. Вместе с самой жизнью исчезло все, что составляло эту его бурную жизнь. Рибер смотрел в пустой угол, словно спрашивая себя: и ради этого стоило тратить столько сил? Ради вот такого конца не жалеть себя и других? Как же я сразу не понял, что вся эта суета не стоила одного мгновения нынешнего покоя? Зачем же я так бездарно потратил свою жизнь, гоняясь за славой, деньгами, любовью, когда надо было совсем другое, такое простое и понятное теперь! Глаза Рибера были спокойны, словно он понял все, что так долго не замечал, а теперь это открылось ему во всей полноте. И в этом была вся правда.

Ванзаров подумал, что смотреть в холодные глаза слишком долго не стоит, мысли приходят странные. Он заставил себя обратиться к более важным деталям. Сейчас ему было не до размышлений о смысле жизни. На сорочке Рибера, около левого плеча, виднелась дыра с рваными краями, густо пропитанная чем-то темно-красным. Пуговицы расстегнуты, сорочка широко распахнута до ремня. На мускулистой тренированной груди виднелись отчетливые порезы, узкие, но глубокие. Тело неестественно скрючилось, словно погибшего сразил приступ резкой боли в животе. На фоне побелевшей холодной кожи выделялись губы ненормально яркого цвета. Можно было подумать, что чиновник был немного вампиром.

— Ну и что вы об этом думаете?

Лебедев пошевелил пальцами в перчатках.

— То же, что и вы, — ответил он. — Проще некуда. Примитивно и скучно, только из уважения к вам проведу вскрытие. Тут справился бы и участковый доктор. Вам и так все очевидно. Или забыли мои уроки относительно первичных признаков отравления?

— Такое не забывается, — сказал Ванзаров, припоминая цветные фотографии из учебника криминалистики Гофмана, по которому его натаскивал криминалист.

— Сколько прошло с момента кончины?

— Часа четыре, не больше.

— То есть время определяем: около шестнадцати часов.

— Вроде того. Догадываетесь, кто его так?

— Имеется обширный список подозреваемых. Не упустите вон тот пузырек темного стекла, что откатился в сторону.

— Будете указывать, как мне собирать вещественные доказательства?! — Такими вещами Аполлон Григорьевич не разрешал шутить никому. — Может быть, укажете на нож со следами крови и револьвер, что валяется в углу?

— Просто мысли вслух, к вам это не имеет никакого отношения! — Ванзаров заторопился к выходу.

— Куда собрались? Тут еще непочатый край работы!

— Отвезу презент Сабурову. Оставляю вам обширное поле деятельности. Только будьте готовы: в эту ночь спать не придется.

— Всегда готов, — пробурчал Лебедев. Он тяжело и долго забывал мелкие обиды. Даже от ближайшего друга. От него — тем более. Аполлон Григорьевич поворчал, но труп не лучший собеседник. Пинцетом из походного чемоданчика он достал сигарку, зажал зубами и присел рядом с телом на корточки. — Он думает: обманул старика Лебедева, зубы ему заговорил. Хо-хо! Как бы не так. Мы еще не разучились, как в воду глядеть. Проучим наглого мальчишку. Ну-ка, что у нас тут на кончиках пальцев, драгоценный Лунный Лис.

33

В нынешних обстоятельствах Сабуров предпочел оставить кабинет в полутьме. Господин Ванзаров уж слишком наблюдательный, как бы чего не приметил. Горела только настольная лампа под абажуром. Секретарю было дано распоряжение: Ванзарова пропускать сразу, без доклада. Николай Николаевич проверил, хорошо ли закрыта дверь в боковую комнату, в которой отдыхал на диванчике или пил чай для успокоения нервов, и осмотрелся, чтобы случайно оставленная вещь не выдала небольшой секрет. Он ждал появления гостя, но все равно вздрогнул, когда увидел его перед собой. Ванзаров вошел без стука, ковер заглушал звук шагов.

— Что показал осмотр? — спросил Сабуров, чтобы сразу настроить на деловой тон.

— Совершено убийство. Рибера убили расчетливо и наверняка, — ответил Ванзаров. — Кроме следов обыска охранного отделения, найдено множество улик. Они указывают на возможных исполнителей.

Директор даже рукой махнул, так мало это его беспокоило.

— Что со звездой?

— Напомните, в чем она хранилась…

— Сафьяновый футляр, размером чуть больше ладони. Неужели нашли?

— Такой вещи в квартире не обнаружено.

Сабуров сдержал неудовольствие, господин талант что-то много себе позволяет.

— Я хочу знать, способны ли вы в кратчайший срок найти пропажу?

— Сколько есть времени? — спросил Ванзаров.

— Не больше двух суток, если считать от теперешнего часа. Шестнадцатого утром звезда должна уехать в Москву. В этот день отправляется багаж бронзовой посуды и все, что нужно доставить из столицы для коронации. Орден должен быть в этом поезде.

— Тогда нужны особые меры.

Николай Николаевич как будто только этого и ждал. Из ящика стола он достал обширный конверт и положил на край.

— Вам предоставляются все полномочия.

Внутри конверта оказалось небольшое портмоне черной кожи, в каких удобно носить крупные купюры. Ванзаров раскрыл его. Он совершенно не был готов к тому, что предстало его глазам. В портмоне хранился только один листок дорогой гербовой бумаги, вставленный в узкие кармашки по краям. У верхнего среза листка был вытиснен государственный герб. Под ним редким типографским шрифтом было напечатано:

«Всем государственным чиновникам, армейским, флотским, жандармским, полицейским чинам, губернским градоначальникам, уездным и волостным головам, управляющим фабрик, купечеству, сельским старостам и прочая, и прочая.

Предъявитель сего исполняет мою волю и повеление».

Под текстом следовала рукописная подпись, выше которой в империи ничего не было. Трудно было поверить своим глазам. Каждый чиновник департамента полиции слышал легенду о «черном кошельке», который предоставляет неограниченную власть, но не верил в его существование. И вот то, чего не было и быть не могло, он держал в своих руках.

— Надеюсь на ваше благоразумие, — сказал Сабуров, наблюдая за лицом своей последней надежды, по которому ничего нельзя было понять. Даже ус не дрогнул. — Вам предоставлена огромная власть, пользуйтесь ею осмотрительно.

Ванзаров убрал портмоне во внутренний карман пиджака.

— Только в крайнем случае, — сказал он.

— Рад это слышать. У вас есть план?

— Для начала мне необходима помощь. Вернее, помощь министерства путей сообщения. У них есть литерный экстренный поезд. Этот поезд мне нужен к семи утра в полном снаряжении.

Сабуров поднял рожок телефонного аппарата и назвал коммутатору трехзначный номер. Вопрос был урегулирован сразу, Ванзарова ждали в МПС и готовы были исполнить любые его требования. Прочие части плана были не менее просты.

— Что еще? — спросил Сабуров.

— Единственное условие: охранка не должна вмешиваться, — сказал Ванзаров.

— Об этом можете не беспокоиться… Проверим часы, — директор взглянул на бронзовых нимф, среди которых терялся циферблат. — Значит, в семь утра 15 марта звезда должна быть у нас.

— Приложу все усилия. С меня еще один дамский портсигар.

— Рад, что не забыли свои обязанности. Остается пожелать вам удачи. У вас впереди беспокойная ночь… — Сабуров встал, но руки не протянул. Это было лишнее. Ванзаров сдержанно поклонился и вышел.

Дверь маленькой комнаты тихо раскрылась. Граф Толстой пребывал в сомнениях.

— Не слишком ли вы доверились этому господину? — спросил он, подходя ближе.

— Ровно настолько, чтобы сделать виновным его в случае неудачи, — ответил директор департамента. — Большая власть подразумевает большую ответственность.

Такое направление мыслей министр одобрил.

— Только присматривайте за ним… Держите на коротком поводке, — добавил он.

Сабуров уверил, что за этим дело не станет.

34

— Рад, что не ошибся, — сказал Ванзаров, дослушав отчет о результатах вскрытия Рибера. — Как хорошо, когда все просто и очевидно.

— Ваша похвала для нас бесценна. Но ради чего такие орлы, как мы с Николя, торчим посреди ночи в сыскной?

Лебедев хлопнул по спине молодого человека в пиджаке, который был ему слегка маловат. Николя зажмурился, но ласку выдержал. Он вообще был довольно крепким орешком. Что доказал не так давно, когда принял на себя опасную и трудную роль наследника золотых рудников Маньчжурии, раскрывая одно из опасных дел. Ванзаров хоть и был не намного старше его, но казался Николя недостижимым идеалом настоящего сыщика. Николя Гривцов всеми силами стремился в сыскную полицию. Пока же его не отпускали из участка с каторги бумажной работы.

Ванзаров коварно подмигнул. Коварство это ясно ощутил Лебедев. Николя же так хотел спать, что не заметил ничего.

— Слышали про «черный кошелек»? — спросил Ванзаров.

— Да уж, нашел, чем удивить. Старая байка департамента полиции, — ответил Аполлон Григорьевич, беззастенчиво зевая.

— Что вы скажете на это… — Одним движением Ванзаров выхватил портмоне и выставил перед собой. Было это откровенным бахвальством, но в такой шалости он не мог себе отказать.

Лебедев прищурился, изучил печатные строчки и тихонько охнул:

— Мать честная… Так ведь это же… Ну и ну… Теперь если мне водяного или кикимору притащат, начну верить не в науку, а чудеса. Откуда это у вас?

— Предоставили на ограниченное время.

— Да вы понимаете, что стали обладателем неограниченной власти? — прошептал Лебедев. — То есть ограниченной только границами Российской империи! А в них вы теперь можете вытворять что душе угодно… О! Есть идея! А давайте завтра с утра пораньше нагрянем в дирекцию императорских театров. Там у них есть одна актриска, которую нужно поддержать. Ну что вам, жалко для друга?

Николя не очень понимал, отчего его наставник пришел в такое возбуждение, но все же сделал умное лицо.

— Да уж… — веско заметил он.

— Вот! — обрадовался Лебедев. — И Николя нас поддерживает! Ну что, решено?

— Завтра утром, точнее уже сегодня, у нас другие планы, — сказал Ванзаров.

— Это какие же? Будем изымать из банков лишнюю денежную массу? Мне как раз новый микроскоп купить нужно…

— Нам предстоит дальняя дорога. В некотором роде путешествие.

— Ну нет, я не поеду… — начал было Аполлон Григорьевич, но ему веско указали на черное портмоне.

— Без вас не справиться, — сказал Ванзаров, пряча неограниченную власть в карман пиджака. — Нужна ваша помощь… И Гривцова тоже.

— Я готов! — заявил Николя, продирая слипающиеся глаза. — Что надо делать?

— Вы, кажется, любите кафе и пирожные, Гривцов? Теперь ваша любовь послужит сыску…

— Мне что поручите? — спросил Лебедев. — Надеюсь, нечто столь же приятное?

— Не сомневайтесь. Встречаемся в шесть утра на запасном пути Варшавского вокзала. Найдете литерный поезд, в нем всего три вагона, ошибиться невозможно…

— А вы чем займетесь в оставшиеся часы?

— Пойду домой, надену чистую сорочку, — ответил Ванзаров. — Ну и немного потранжирю неограниченную власть. Должна быть от нее какая-то польза…

35

Зима завывала, стонала, бросаясь комьями мокрого снега и сотрясая водосточные трубы. Редкие прохожие кутали лица в воротники, чтобы идти навстречу ветру, еле переставляя ноги. Ночь выдалась штормовая. Городовые и те попрятались по дворницким и подворотням. Да и кому на ум придет заниматься нынче разбоем. Грабители тоже люди. Улицы и проспекты столицы были пусты, насколько хватал глаз. Словно весь город забился в тепло под одеяла дожидаться конца непогоды.

Но и в такой час нашлись те, кто исполнял свой долг. Закрытые кареты подъезжали к спящим домам. Агенты полиции будили дворников и швейцаров, требуя пропустить к жильцам. Они поднимались по лестницам и звонками будили сонную прислугу. Но в разговоры не вступали, требуя хозяев. Те, поднятые посреди ночи, не понимали, что происходит. Им сообщали радостную весть: господину Риберу удалось невозможное. Команде разрешена поездка в Грецию. Особый скорый поезд отправляется вне расписания в семь утра. На сборы не больше часа, велено доставить прямо к вагону. Сколько агентов ни уговаривали, убеждая, что сами доберутся, они были непреклонны, оставались в прихожей ждать. Еще и подгоняли, напоминая, как меньше и меньше остается времени. Наконец, когда члены команды, наспех одетые и кое-как причесанные, выходили с чемоданами, агенты подхватывали их и вели в карету. За спортсменами закрывалась дверца, карета трогалась и мчалась по пустым улицам. Она подъезжала к темному зданию Варшавского вокзала. Агенты помогали снять чемоданы и вели в дальний конец, где на запасных путях под парами уже стоял состав.

С первого взгляда становилось ясно, что Рибер обладает безграничными связями. Команде предоставили не только экстренный поезд, но поезд класса люкс. В таком мало кто ездил. В вагоне были купе с удобными диванами, креслами для чтения, туалетными уголками и столиками для завтраков. К пассажирскому был прицеплен вагон-ресторан, сверкавший нарядными окнами. За ним темнел багажный вагон, в который сложили чемоданы, ненужные в пути. Борясь с зевотой, члены команды осматривали поезд.

Ванзаров наблюдал за приезжавшими, держась в тени ближнего состава. Первым приехал генерал Бутовский. Оглядев вагон, он только хмыкнул и полез на подножку. За ним почти одновременно привезли Лидваля и Граве. Заходя в вагон, они огрызнулись друг на друга. Раннее пробуждение не смягчает нравы. Тут же подъехали князь Урусов и Немуров. Потомок царей воспринял роскошный состав как должное и легким прыжком взлетел по ступенькам. Немуров отказался расставаться с ружьем и заявил, что лучше не поедет, но в багаж его не сдаст. С ним спорить не стали. И он поднялся внутрь. Агент еле поспевал за Дюпре. У юного барона было всего два чемодана, но зато необъятного размера. Он нахохлился, руки спрятал в карманы пальто и молча забрался в теплый вагон. Наконец прибыла Звягинцева. Агенту, которому она досталась, выпала нелегкая участь. Липа не стеснялась в выражениях и требовала к себе Рибера, чтобы он объяснил, для чего устроил весь этот цирк. Еле-еле удалось ее уговорить пройти в вагон. Но и оттуда доносилось ее возмущение. Последней привезли Женечку. Она была молчалива, шла быстро, придерживая край юбки. Агенты несли за ней пять чемоданов. Барышня собралась в дорогу основательно. В окно коридора было видно, как она прошла мимо Липы, стараясь ее не замечать и не задеть. За что получила в спину взгляд не хуже удара кинжала.

На часах было без пяти семь. Агенты хоть и умучились, но справились блестяще. Господа спортсмены пока еще осваивались в купе. Подбежал начальник вокзала и на ходу отдал честь.

— Прикажете отправлять?

Ванзаров запрыгнул на ступеньку, поднялся в тамбур и опустил люк, который закрывал подъем лестницы.

— Отправляйте! — крикнул он.

Начальник махнул флажком. Поезд издал прощальный гудок, резко дернулся, затормозил и уже плавно и медленно стал набирать скорость. Ванзаров смотрел в темноту, где еле заметно виднелся контур вокзала. В тамбур вышел генерал.

— Родион Георгиевич, я что-то не понимаю, — сказал он, морщась от налетавшего ветра. — А где господин Рибер? Его нет ни в одном купе. Да и места свободного для него нет. Ему нельзя ехать в одном купе с Женечкой. Позвольте, кажется, поезд ход набирает? Что это значит?

— Рибера не отпустили срочные дела, он догонит нас в Одессе, — ответил Ванзаров, все еще вглядываясь в темноту.

Бутовский поверил безоговорочно. Раз у его будущего родственника такие связи, что добыл литерный поезд, значит, и к пароходу успеет.

— Не стойте, простудитесь, вам еще на соревнованиях выступать, — сказал он.

— Ничего, я люблю холод.

Генерал прислушался.

— Позвольте, кажется, крик чей-то? Вроде голос Паши… Неужели и его забыли?

Действительно, из темноты раздавался отчаянный вопль:

— Стойте! Забыли! Нельзя! Я с вами! Подождите!

За поездом, набиравшим ход, бежал Чичеров. Куртка развевалась на ветру, он задыхался от ветра и размахивал саквояжем. Он почти догнал открытую дверь, уходящую все быстрее. Но путь по лестнице преграждал закрытый лючок пола.

— Возьмите! Меня! Нечестно! — надрываясь, кричал он, еле держась вровень с поездом, уходившим вперед.

— Да пустите же его! — возмутился генерал. — Господин Ванзаров, что за жестокие шутки!

— Подождите! Я с вами! Прошу!

— В вагоне нет свободного купе.

— Согласен приютить его в своем, — сказал Бутовский. — Солдату не привыкать к тесноте. Поднимите пол!

— Хоть в тамбуре! В уголке! Не бросайте!

— Как прикажете, — Ванзаров отвел рычаг, лючок поднялся, открывая дорогу.

Паша успел заскочить на подножку, когда сил уже не осталось. Он не мог отдышаться, вцепился в поручни, но саквояж не отпустил. Ванзаров подхватил его за локти и затащил в тамбур.

— Меня… Забыли… Нечестно… Я же… Всей душой… Команда… Олимпиада… Спасибо… — лепетал он.

Генерал наградил Ванзарова осуждающим взглядом и обнял своего помощника за плечи. Чичерова легонько трясло. Он хватал воздух, как загнанный пес.

— Бессердечный вы человек…

— Алексей Дмитриевич, прошу вас через полчаса собрать всю команду, включая дам, в вагоне-ресторане, — сказал бессердечный человек Ванзаров. — У меня важное сообщение.

Бутовский ничего не ответил и увел Чичерова.

Поезд шел на хорошей скорости. Ветер, врывавшийся в тамбур, хлестал, словно плетка.

— Проводник, чего ждете? — обратился Ванзаров к щуплому субъекту, торчавшему у задней двери тамбура. — Закрывайте вагон, пассажиров простудите. И марш по купе выяснять, кто чего изволит.

Проводник кое-как захлопнул ледяную дверь и еще долго не мог попасть треугольным ключом в замочную прорезь.

Санкт — Петербург — Псков. Варшавская ж/д 256 верст, 7 часов езды

Александровская — Гатчина — Суйда — Сиверская — Строганова — Дивенская — Мшинская — Преображенская — Луга — Фан — дер — Флит — Серебрянка — Плюсса — Белая — Броневского — Новоселье — Торшино

1

Окно вагона представляет для путешественника главное развлечение. В нем, как в калейдоскопе, мелькают полустанки, деревеньки, леса, пролетают мосты под металлический свист клепаных балок, раскрываются поля, меняющие свой цвет от белого к черному и от зеленого к желтому. В движении все кажется таким милым и немного игрушечным, как будто ненастоящим. Глядя в окно, пассажир становится немного ребенком, с удивлением открывающим для себя, как огромен мир, как много в нем пространства и воздуха, а не только привычных улиц и домов. Есть тайное обаяние в вагонном окне, когда под колыбельную качку колес смотришь и ни на чем не задерживаешь взгляд. Картинки пролетают, словно смазанные кистью, и от этого размеренного движения и постоянной смены впечатлений погружаешься в легкую дремоту наяву, и мысли сами собой приходят в голову и так же легко исчезают. Быть может, любовь к железной дороге скрыта в этом простом чуде вагонного окна, в котором не увидишь ничего необычного — все те же серые версты, — но какая-то магическая сила заставляет смотреть и смотреть в него и невольно отсчитывать уходящие минуты своей жизни.

Однако сейчас окно вагона представляло собой черный квадрат. Поезд летел во тьме, и тьма поглотила его. Только смутные тени сосен иногда различались на фоне непроглядного неба. Граве окончательно убедился, что разобрать, где они едут, невозможно. Дорога шла сквозь ночь, как глухой лес, и ночь пока не спешила расступаться перед далеким рассветом.

Задернув кружевную занавеску, Граве ощутил крайнее раздражение. Ранний подъем, как по боевой тревоге, считаные минуты на сборы, настойчивость провожающего сбили его настолько, что он до сих пор не мог понять, как согласился на эту авантюру. И теперь сильно об этом жалел. Подобная поездка была очевидной глупостью. На открытие Олимпиады уже не успеть, билетов на пароход не будет или паромы из-за шторма не будут ходить от Константинополя до Афин. Если уж сорвался намеченный план, не надо его догонять, ничего хорошего из этого не выйдет. Значит, судьбе угодно, чтобы команда не поехала. От этих экстренных отправлений добра не жди. Обязательно что-нибудь выйдет дурное.

Граве уже так свыкся с мыслью, что он никуда не поедет, и не испытывал никакой радости от чудесной перемены. Даже нежданное спасение от Стеньки-Обуха его не бодрило. Граве все больше погружался в дурное расположение духа. Непричесанный, неумытый, не одетый как полагается, второпях побросал в чемоданы что под руку пришлось, наверняка забыл что-то нужное. Каждая мелочь теперь вызывала в нем раздражение. Скатерти вагона-ресторана недостаточно чисты, занавески плохо отглажены, пахнет чем-то прокисшим, как в дешевом кабаке. Теперь придется выражать комплименты умению господина Рибера решать неразрешимые задачи. Он это непременно потребует. Деваться некуда, надо будет благодарить. Лучше не проявлял бы невероятной активности, и сейчас Граве не пялился бы в пустое окно, а досматривал бы сладкие сны в домашней кровати. Еще дурацкая ссора с Лидвалем, который подшутил над его растрепанной прической, а получил в ответ замечание про его рост и нос, который совать не следует. Слово за слово — произошла перепалка, которая была совершенно лишней. И вот теперь непонятно, как с ним себя вести. Извиняться — глупо, а не разговаривать — еще глупее. Больше всего Граве раздражало, что в ресторан он пришел первым и теперь сидел один в целом зале. Господа не особо торопились к часу, назначенному Бутовским.

Наконец в ресторане появился Урусов. Выглядел князь слегка потрепанным, вид имел заспанный и, кажется, тешил самое дурное расположение духа. Окинул брезгливым взглядом обстановку, подозвал официанта — высокого худощавого субъекта, руки которого еле поместились в белую тужурку. Князь потребовал подать ему английский завтрак и горячее какао. На что получил краткий ответ: кухня еще не растоплена. Извольте подождать. Князь не счел нужным сдерживаться в выражениях и высказал все, что думает о порядках этого заведения. Слушать его причитания Граве было так же приятно, как водить ножом по тарелке. Предложить его светлости заткнуться, духу ему не хватило.

Очень вовремя появился Немуров. Глаза его были красными от недосыпания, а настроение — самое отвратительное. Он тут же предложил князю не орать, и так с утра пораньше голова трещит. Урусов насупился и демонстративно отвернулся.

Каждый счел нужным занять отдельный столик. Зашел Лидваль, увидев, где сидит Граве, сел от него как можно дальше, в другом конце вагона. И у него раннее утро не выдалось добрым. Дюпре зашел быстрым шагом; ни на кого не глядя, сел за пустой столик и поднял воротник пиджака, как будто ему было зябко.

Дурное настроение столь крепко овладело господами, что на появление Липы никто не реагировал. Она вышла удивительно свежая, в ярком платье в широкую голубую полосу. Никто из мужчин не встал, чтобы поприветствовать даму. Липа сделала вид, что не замечает, и выбрала себе место в середине вагона.

Наконец появился Бутовский под руку с Женечкой. Его племянница выглядела превосходно, словно ее не будили посреди ночи. Она пожелала всем доброго утра и получила в ответ неопределенное бормотание. Только Немуров встал, предлагая присесть к его столику. Генерал все же выбрал отдельный, нужно было место для Чичерова, который держался сзади и тщательно тер платком красный нос.

— Господин Рибер заставляют себя ждать, — громко высказался князь. — Чтобы чувство нашей благодарности к нему дошло до нужного градуса.

— Если бы не Григорий Иванович, этого чуда бы не было! — ответил ему Немуров. — И мы должны быть ему благодарны! Он столько сделал!

— О, да, низкий поклон ему! Наш спаситель. Наш капитан! Какое счастье, что у него такие связи! Давайте упадем ему в ножки!

— Урусов, прекратите паясничать, — вдруг сказал Лидваль. — И так голова трещит. Не хватало еще слушать вашу трескотню.

Липа наблюдала за стычкой с милой улыбкой, как будто ей было любопытно, чем все кончится.

— А не нравится, так выйдите вон! — крикнул князь, решительно закинув ногу на ногу. Кажется, он готов был вступить в схватку, как минимум на словах.

— Господа! — вмешался Бутовский. — Прошу вас прекратить! Мы все не выспались и устали. Давайте сохранять приличия. Давайте радоваться чуду, что мы едем на Олимпиаду…

Граве вдруг ощутил определенное желание выпить. Причем не просто выпить, а так, чтобы провалиться в глубокий и долгий сон. На губах появился обжигающий вкус виски, который пробовал в особняке Бобби, и ему страстно захотелось именно того виски. А не виски, так коньяка. Впрочем, и водка пойдет. В такое утро все сгодится. Он ясно представил рюмочку, наполненную чем-то живительным, и невольно облизнулся.

— Это не чудо, а какое-то издевательство, — сказал Дюпре тихо, но отчетливо. Все повернулись к нему, как будто молодой человек высказал нечто неприличное или выдал тайну, известную всем. Он смутился от такого внимания, но не отступил: — Не было нужды устраивать всю это комедию с ночным поездом. Ничего не случилось бы, если бы выехали в одиннадцать часов по обычному расписанию.

Немуров поднялся с решительным видом.

— Я считаю, что мы должны выразить Григорию Ивановичу наш общий…

— Господа! — Бутовский молитвенно сложил руки. — Прошу вас успокоиться! Господин Немуров, умерьте ваш пыл.

— А где, собственно, Рибер? — спросил Урусов.

Генерал хотел ему ответить, но тут из дальней части вагона, где располагалась кухня, появился Ванзаров, подтянутый и сияющий дружелюбием. Пройдя на середину, он попросил Граве и Урусова пересесть, чтобы не говорить, стоя к ним спиной. Господа нехотя подчинились просьбе, выражая крайнее неудовольствие, что их побеспокоили. Урусов высказывался подробно, как он недоволен всем происходящим. Ванзаров терпеливо ждал, пока внимание всех сосредоточилось на нем.

— Дамы и господа, благодарю, что вы предоставили мне часть вашего бесценного времени, — начал он.

— Кто разрешил вам собирать нас?! — раздраженно оборвал его Немуров. — Вы кто такой? Капитан команды? Нет! Разрешили эту поездку? Тоже нет. Так что же вы лезете куда не следует… Мне вообще неинтересно вас слушать. Господа, предлагаю позвать Григория Ивановича, а этого господина слушать не будем…

— Сядьте на место, господин Немуров.

В словах этих не было и тени угрозы. Но только начавшийся бунт был подавлен. Немуров сел, как воды в рот набрав.

— В таком случае перейдем сразу к делу, — сказал Ванзаров, слегка дернув ус. — Господина Рибера в этом поезде нет. Дела не опустили его из столицы. Он догонит нас в конце пути.

— Как это понимать? — все еще не сдавался Немуров.

— Очень просто: господин Рибер обратился ко мне с просьбой разрешить поездку команды на Олимпиаду. Я счел возможным уговорить начальство. В результате чего нам предоставили этот поезд.

— Так это вы? — спросила Липа, приятно улыбаясь. — Как это мило.

— Как член команды, я посчитал своим долгом помочь чем могу.

— Браво, — сказал Лидваль и даже хлопнул в ладоши. — Да здравствует новый капитан!

— Не принимаю такой чести, — ответил Ванзаров. — Руководит командой и поездкой генерал Бутовский, как и было прежде. Я всего лишь один из членов команды.

— Как же вы решились оставить расследование смерти Бобби, господин полицейский?

— Расследование закончено. По результатам судебно-медицинской экспертизы князь Бобрищев-Голенцов скончался от сердечного приступа. Мне очень жаль. У него оказалось слишком слабое сердце.

— Доброе сердце всегда слабое, — сказала Липа.

Бутовский встал и одернул сюртук.

— Господа, предлагаю почтить память нашего дорогого друга и члена команды минутой молчания. Мы не сможем проводить его в последний путь, но хотя бы помянем добрым словом. Прошу всех встать…

Зашаркали стулья. Урусов демонстративно поменял ногу и откинулся на спинку.

— Князь, прошу вас… — тихо сказал генерал. — Не время сводить личные счеты…

Урусов стал разглядывать черноту в окне, словно ему и дела не было. Поступок был и для него настолько неожиданным, словно князь ненароком свалился в бездонную яму. Все произошло случайно. Урусов немного замешкался, а когда уже все встали и генерал его поторопил, посчитал дурным тоном согласиться. Раз уж все так случилось, то и надо идти до конца. Пора было найти выход давней обиде, лучшего случая уже не будет. Заодно показать всем, какой сильный и волевой характер у князя, с таким не стоит шутить. Такой кого хочешь под себя согнет. Пусть знают, что Урусов ни под чью дудку плясать не будет. И гордость для него куда важнее всяких пошлых традиций. Князь искренно думал, что произвел мощное впечатление. И хоть сердце его билось от стыда и тревоги, он нарочно развалился еще более вызывающе, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его твердости и непреклонности. Он был так доволен собственной демонстрацией, что кое-как смог перебороть душившее его волнение. Урусов подумал: а не посвистеть ли нарочно в тишине, чтобы еще лучше заявить о себе? Уж больно часто его, потомка царского рода, отодвигают на второй план. И Рибер Великолепный частенько так делает, да и все прочие его дружки. С князем так нельзя. Князь такой, что и в минуту молчания веселый мотивчик насвистывать может. Характер остр, как турецкая сабля. Пусть теперь знают, что любой обрежется. Переступив через себя, Урусов счел, что для первого раза его торжества над чернью будет достаточно и сидения. На свист духу ему не хватило. Он был уверен, что поведением своим не только поразил всех, но и завоевал себе новое место под солнцем. Пусть и в тени Рибера, но это только начало.

Женечка взяла дядюшку за локоть, помогая сдержаться. Бутовский сильно сжал ее руку, но скандала себе не позволил.

Команда, не замечая, какой урок ей преподнес Урусов, отдавала последний долг своему другу и товарищу. Каждый — как мог. Граве разглядывал пол, при этом незаметно подглядывая за другими. Он думал, насколько красив в этой позе печали и как жалко, что нет молоденьких дам, которые могли бы это оценить. Дюпре закрыл глаза и сжал пальцами переносицу, словно вот-вот готов был исторгнуть из себя нечто гневное. Лидваль сцепил руки и смотрел перед собой. Немуров вытянулся по стойке «смирно». А Паша Чичеров закрыл глаза ладонью. Липа стояла неподвижно, с каменным лицом, не глядя ни на кого. Каждый выражал скорбь, насколько ему хватало смирения, по-своему прощая зло и вспоминая доброе, оставшееся за чертой. Милый Бобби стал воспоминанием, у кого-то светлым, у кого-то обидным. Воспоминание стало частью каждого из них, их памяти, их личной истории. Тишина заставила быть искренним с самим собой. Только Урусов натянуто улыбался. Молчание нарушал перестук колес. Даже официанты замерли. Минута давно прошла, никто не смел ее прервать.

— Благодарю всех… — наконец сказал Бутовский. — Прошу садиться…

Ванзаров подождал, пока не утихнут стулья.

— Вернемся к насущным вопросам, — сказал он. — Несколько слов о нашей поездке. Поезд этот не только класса люкс, но и двойной литерный. Идет по особому расписанию, нигде не останавливаясь. Скорость будут держать максимальную, до пятидесяти километров в час. Все это для того, чтобы наверстать сутки и оказаться в Одессе примерно через тридцать часов. Поэтому остановок не будет. Только для заправки водой. Двери в связи с особым назначением поезда на остановках открываться не будут. Все необходимое для питания найдете здесь, в вагоне-ресторане. Завтрак будет подан в десять, обед в два, ужин в шесть. Исполняя решение генерала Бутовского, из меню ресторана исключен любой алкоголь. Имеется кофе, чай и прочие напитки освежающего свойства. На обед будет созывать гонг, прошу не опаздывать. Курение запрещено.

— Это не поезд, а тюрьма, — сказал Дюпре.

— Таковы правила двойного литерного.

— Что же нам, двое суток сидеть без тренировок? — спросил Немуров. — В какой плачевной форме команда прибудет в Афины.

— Чтобы размять мышцы, можно использовать вагон-ресторан. А вы, господин Немуров, можете стрелять из окна по пролетающим воронам. Если вам будет угодно.

Немуров пробормотал что-то неопределенное. А Граве, как назло, в глаза полезла бутыль с ароматной алкогольной жидкостью, которую теперь не видать до Одессы. Как же хочется того, что нельзя.

— Думаю, самое время отдохнуть до завтрака, — сказал Ванзаров.

— А что пропало из портфеля Бобби? — вдруг спросил Граве.

Все посмотрели на Ванзарова. Урусов ждал с особым интересом.

— Попробуйте отгадать, — сказал он и легонько подмигнул.

2

Под стук вагонных колес клонило в сон. Члены команды разошлись по своим купе. В коридоре пассажирского вагона было пусто. Проводник тщательно проверил, чтобы каждый из господ находился на своем месте. Из-за некоторых дверей раздавался храп. Ванзаров прошел в начало вагона и тихо постучал в номер третий.

Женечка не сменила дорожное платье на что-то более удобное. Она была подтянута и внимательно смотрела на него.

— Полагаете, прилично заходить в купе к барышне?

— Есть кое-что, что я хотел бы сообщить вам с глазу на глаз, — ответил Ванзаров.

— Это меня должно заинтересовать?

— Обещаю вам, госпожа Березина.

— Мне больше нравится «Женечка», — поправили его.

Ванзаров послушно повторил. Его наградили скромной, но приятной улыбкой, голубые глазки метнули игривые молнии.

— Против вас совершенно невозможно устоять, — сказал она. — Проходите, раз вы так уверены в себе.

Ванзаров не заставил себя уговаривать дважды. Женечка выглянула в коридор, как будто за ними могли подсматривать, и затворила дверь.

— Вы всегда так ведете себя с барышнями?

С комплекцией Ванзарова в купе было не развернуться. Пришлось сложиться в плечах, став узким и соразмерным. Сзади подпирало кресло, в ногу уткнулся диванчик, а подол платья касался его ботинка. Сквозь дух казенных занавесок и плюша уже пробивался тонкий аромат хозяйки. И натоплено основательно.

— Не задумывался об этом, — наконец ответил он, найдя место рукам.

— Понимаю: вы их просто покоряете, — сказала Женечка, садясь на диванчик и как бы случайно касаясь носком ботиночка его ноги. — Сядьте уже, не играйте в приличия. Это вам не идет.

В кресле оказалось как раз столько места, чтобы дышать относительно свободно. Колени Ванзарова были стиснуты, как у хорошо воспитанного мальчика. А тепло водяной печки начало пробираться по ногам.

— У меня нет времени на романы, — ответил он.

— Чем же вы так заняты?

— Приходится совать нос куда не просят.

— Как мило, что вы так откровенны. А говорите, что не умеете покорять.

— Я не говорил, что не умею… этого делать, — аккуратно ответил Ванзаров.

— Кстати, усы вам очень идут. Такие романтические.

— Мне это уже говорили… Довольно жарко тут топят.

— Не могу разрешить вам снять пиджак, — Женечка мило улыбнулась. — Вдруг войдет дядя и подумает неизвестно что. Я все-таки невеста…

— Бутовский спит и видит сны об Олимпиаде. А господин Чичеров их оберегает.

— Вы в этом уверены?

— Вне всякого сомнения. Нас никто не побеспокоит.

Глазки Женечки вдруг стали холодными и настороженными.

— Не слишком ли разгорячились, господин Ванзаров?

— Вы неправильно меня поняли, госпожа Березина, — сказал он. — Мне надо сообщить вам новость, которая не предназначена для посторонних ушей.

— Что-то слишком серьезны вы для столь юного возраста. — Глазки опять принялись за игру. — И называйте меня «Женечка».

— Служба у нас такая, — ответил он, чувствуя, как жар пробирается по спине.

— Что же это за новость? Ума не приложу.

— Григорий Иванович Рибер не будет встречать вас в Одессе. Несколько часов назад он был убит в собственном доме. Соболезную.

Женечке обязательно надо было проверить, насколько к словам этим можно относиться всерьез, не розыгрыш ли это и не дурная ли шутка. Она, как могла, постаралась быть проницательной, заглядывая в чистое, волевое лицо, особенно стараясь проникнуть в глубину светлых глаз, в которой что-то скрывалось, но что именно, ни разглядеть, ни понять было невозможно. Она поверила и поняла сразу, что это и есть правда. Не замечая за собой дар интуиции, ко всему относясь прямо и прагматично, она растерялась от той неожиданной простоты, с какой ей преподнесли новость. Не было ни успокаивающих фраз, ни мягкого подхода. Как отрубили — сразу и без жалости. Женечка не могла понять, что это: то ли способ расшевелить ее, добившись чего-то другого, то ли циничное равнодушие к ее чувствам. Оба варианта казались ей неприятными. Она скинула ноги с диванчика, покончив с легкомысленной позой, и отсела как можно дальше, почти забилась в угол рядом с дверью. Ей захотелось закрыться чем-то большим, например шторой, чтобы не видеть его, чтобы он не мог вот так беззастенчиво пялиться на нее. Женечка не хотела ни о чем больше говорить, но понимала, что теперь уже не сможет выставить его вон и только глубже будет погружаться в ненужный, утомительный разговор.

— Как это случилось?

Голос ее изменился, стал сухим и напряженным, как будто сдерживала кашель.

— Позвольте избавить вас от подробностей, — ответил Ванзаров. — Радости они не доставят. Могу сказать только одно: причиной этому стало то, что господин Рибер заигрался в Лунного Лиса. Начатое как шутка закончилось трагедией.

Женечка не смогла удержаться от смешка, совсем неуместного в темном и душном купе, но вышло, как вышло.

— Хотите сказать, что Рибер — это Лунный Лис?

— Факты на это указывают несомненно.

— Это невозможно! — Женечка встала, чтобы пройтись, но ноги Ванзарова не оставили ей пространства для маневра. Ей пришлось сесть. — Хотите сказать, что он обкрадывал знакомых? И меня обокрал?

— Приведу лишь три факта: когда Лунному Лису удавалась очередная кража, рядом всегда находился Рибер.

— И что такого! Можно найти сколько угодно таких же общительных господ. Да почти любой из команды подходит под этот ваш «факт».

— Тогда попробую другой, — согласился Ванзаров, словно дело касалось разбитой чашки, которую и выбросить не жалко. — Всякий раз, когда он спорил с князем Бобби, он выигрывал. Пять раз подряд. Он и банк сорвал, но выигрыш получить не смог, князя удачно поразил сердечный удар.

— Какая глупость! — в сердцах сказал Женечка. — Вот вам другой пример: никто из друзей не сядет играть с Граве. Он поразительно везуч в карты. Все это знают, но не делают из этого серьезных выводов.

— Принимаю ваш аргумент, — опять легко сдался Ванзаров.

— И что же у вас осталось?

— Вот это… — В руке он держал подвеску, которая появилась словно из воздуха. — Извольте убедиться, что она ваша.

Женечка была настолько сбита с толку, что покорно приняла украшение. Повертев его, она не могла не признаться самой себе: такой аргумент невозможно оспорить. Подвеска была та самая, которая так внезапно и глупо пропала у нее на приеме.

— Откуда это у вас? — спросила она, выдавая и растерянность, и полное разочарование в своих способностях. Жених оказался куда хитрее, чем она могла предположить.

— Найдено у Рибера, — ответил он. — Пока попрошу назад, это улика заведенного следственного дела в отношении лица, подвергшегося насильственной смерти. По окончании его и рассмотрения в суде с вынесением окончательного приговора будет непременно вам возвращена по праву собственности.

— Какого дела? — машинально спросила она, сбитая с толку набором канцелярской тарабарщины и так же машинально отдавая этому чужому и неприятному человеку любимую вещь.

— Когда найду убийцу вашего жениха, — сказал Ванзаров.

— Кого-то подозреваете?

— Даже если и так, то отвечать вам на этот вопрос не имею права. Скажу лишь, что убийца очень близко стоит рядом с ним. И вами.

— Он так мне и сказал.

— Интересно узнать, что Рибер вам такого сказал при последней встрече.

Женечка вскинула глазки, ставшие чересчур колкими.

— Не меня ли подозреваете?

Ванзарову казалось, что снизу его медленно и тщательно поджаривают, но сдвинуться или поменять положение было некуда. Печка разошлась не хуже паровозной топки. Он только чуть ослабил давящий галстук.

— Если бы я подозревал вас, то не сказал бы об убийстве. Так о чем шел разговор?

— Я заехала… — начала Женечка и вдруг поняла причину его спокойствия. — Так вы следили за его домом?! Я права. Подозревали его и следили. Как это низко… Но придется быть благодарной вам и вашим шпионам. Вы точно знаете, что Рибер был жив, когда я от него уезжала.

— Вам бы в сыскную полицию пойти, госпожа Березина. Выводы делаете блестяще. Но больше не смею вас перебивать…

Ему погрозили пальцем, как это бы сделала учительница, все знающая про шаловливого, но милого ученика.

— Я заехала, чтобы обсудить с ним, моим женихом, детали поездки, — продолжила она. — Это так понятно. Люблю, чтобы все мелочи были в полном порядке. Но вместо милой беседы вышла какая-то дурацкая сцена. Рибер был слегка не в себе, нес какой-то вздор.

— Какой именно? — влез Ванзаров с вопросом.

— Что-то про долг чести и чудовищную неблагодарность. Я, признаться, не слушала, иногда на него находило такое философское настроение. И вдруг он говорит: «От близкого человека и друга никогда не ожидаешь подлости, а он чаще всего бьет ножом в спину». И что-то такое добавил, что ему теперь ясно, почему погиб Бобби.

— Это серьезное обвинение.

— Он никого не обвинял! — Женечка даже голос повысила.

— Не смею спорить. Что-то еще запомнилось?

— Что у него нет выхода. Я подумала, что он опять завел свою любимую песню про реформу рубля. Но теперь…

— Теперь все это выглядит по-иному, — закончил Ванзаров. — Как часто жалеешь, что не успел задать простой вопрос, который многое изменил бы. Но этот шанс у нас есть.

Женечка не постеснялась показать, что не понимает этого замечания.

— Убийца вашего жениха едет в этом вагоне.

— Вы в этом уверены? — спросила она, чувствуя, как холодеет под сердцем, словно в купе открыли окно нараспашку.

— Иначе я бы не стал этого говорить.

— Зачем вы мне это сказали? Что мне делать с этим знанием? Подозревать каждого?

— Так можно сойти с ума, — согласился Ванзаров. — Нужен кто-то один. Ну, максимум, двое.

— Предлагаете мне шпионить на вас?!

В гневе голубые глазки были в самом деле очень милы. И вся Женечка была как воплощенная гордость. Если бы римляне задумали создать такую статую, резать мрамор следовало с нее.

— Ни в коем случае. Шпионить надо уметь. Мне от вас требуется совсем немного: вспоминать. И сравнивать. У вас это должно получиться. Считайте это моим секретным поручением.

Она ответила долгим взглядом, который в жаре купе должен был прожечь изрядную дырку в сердце. Но с Ванзаровым ничего не случилось. Он даже усом не повел. Ему было так жарко, что подобные взгляды веяли прохладой.

— Вы вправду настолько циничны или ломаете комедию? — наконец спросила она.

— Мне надо найти убийцу. И только, — ответил он, кое-как поднимаясь с раскаленного кресла. — Убийцу вашего жениха. И я рассчитываю на вашу помощь. Не надо мстить, у вас ничего не выйдет. Только слушайте и смотрите внимательно.

— Думаете, вот так просто приказали, и я стану выполнять вашу волю?

— Думаю… Так и будет.

— Нет! Это просто… — У Женечки кончились слова. — Куда вы собрались?! Я не закончила с вами!

— Пойду скажу проводнику, чтобы убавил воду в печке. Иначе к обеду от команды останутся вареные тела. Жду от вас цепкого взгляда.

И Ванзаров, к большому облегчению, выскочил в коридор. Здесь было относительно прохладно.

3

Генерал скинул пиджак и даже позволил себе расстегнуть верхние пуговицы сорочки. Купе было сугубо мужским, стесняться некого, а температура поднялась до тропической. Чичеров поначалу утирал лоб и обмахивался, но свежести это не прибавляло, поэтому он оставил бесполезное занятие. Открывать окно Бутовский категорически запретил. Не хватало еще привезсти в Грецию русскую простуду. Ему надо было с кем-то поговорить. Так много случилось за последние часы, такие редкие испытания доставила ему судьба, что все это требовало подробного осмысления. За свою службу Бутовский привык принимать только обдуманные решения. За что его часто хвалило начальство. Но сейчас ему стало казаться, что по чьей-то воле его запихнули на карусель, которая вращается все быстрей, а спрыгнуть с нее нет никакой возможности. И несет его по кругу неизвестно куда.

Бутовский не решался напрямую говорить о таких тонких вещах с Пашей. Помощник его был, конечно, мальчик славный, исполнительный, настоящий надежный товарищ, с жаром бравшийся за любое поручение. Вот только жара у него было с избытком, а разумения — с недостатком. По мнению генерала, природа несколько перестаралась и добавила Чичерову энергии несколько больше, чем организм может использовать. Опомнившись, природа сэкономила на мозгах. Отчего Паша вышел несколько однобоким: исполнительность его могла горы свернуть, но не стоило вставать с той стороны, на которую эти горы могли упасть. Нельзя ему душу изливать. Да и глупо как-то будет: человек, на три десятка лет старше, вдруг плачется в жилетку почти мальчишки. Бутовский мучился в противоречивых чувствах, то впадая в эйфорию, то погружаясь в глубокую апатию. То ему казалось, что поездка на Олимпиаду закончится сокрушительным триумфом, то мерещилось неслыханное поражение. Пока обе возможности казались равно допустимыми. Запрет на поездку, сменившийся не менее внезапным разрешением, роскошный поезд, рассекающий российскую пустошь со скоростью пули, смерть Бобби и отсутствие благодетеля Рибера смешались в его голове в такую кашу, из которой генерал никак не мог вылезти.

Как ни старался, он не мог заснуть. Могучее здоровье не только выдержало ранний подъем, но сил было еще с избытком. Оставалось только одно развлечение, знакомое по военной юности, когда молодые офицеры собирались у походного костра. Бутовский стал говорить о значение физической культуры не только для армии, но и для всего общества. Как зарядка и гимнастика, если ее поставить правильным образом, смогут оздоровить тело, а за ним и душу. Правильное физическое развитие приведет к правильному душевному складу народа. И все в таком же духе. Вскочив на любимого конька, генерал и не думал притормозить. Он заметил, что у Паши глаза слипаются, помощник борется со сном из последних сил и только из вежливости поддакивает. Ему было немного забавно и даже чуть приятно вот так безобидно подшутить над славным Чичеровым. В конце концов, старики, к которым он причислял себя с некоторым кокетством, имеют право на болтовню. Если он затащил Чичерова на уходящий поезд и приютил в своем купе, где оказалось по-настоящему тесно для двоих, то пусть в благодарность не спит и слушает, что ему рассказывают. Пусть даже самые бесполезные истории.

Тихий, но уверенный стук в дверь оборвал Пашину дремоту. Он подскочил в кресле, словно его могли застукать за чем-то неприличным. Бутовский подумал, что перегнул палку: надо было мальчишке уступить диван, сначала отказался, а потом бы проспал до обеда. А ему бы и в кресле хорошо было со своими мыслями. Сейчас Чичеров выглядел совсем осоловевшим.

— Стучат! Открыть! Кто там! У нас все дома! — обычной скороговоркой выпалил он, захлопал ресницами, продираясь сквозь сон и понимая, что очутился в купе.

Бутовский разрешил войти.

Ванзаров кое-как протиснулся, но, чтобы закрыть дверь, ему пришлось встать в угол. Чичеров порывался выйти, но ему было приказано сидеть на месте, и так суеты было достаточно.

— Я ненадолго, — пообещал Ванзаров.

Этого господина Бутовский решительно не понимал. То ему казалось, что он только напускает на себя маску циничного и беспощадного вершителя правосудия. То вдруг очередным поступком тот ставил генерала в тупик. Ну вот зачем было так поступать с безобиднейшим Пашей? В душе генерал признавал, что без него в купе было бы лучше, а в поездке спокойнее, но ведь нельзя поступать как лучше. Надо уважать человека. Как бы мучительно это ни было. Бутовский пытался разгадать загадку и все не мог определить, нравится ему этот решительный юноша, возникший внезапно со строгим письмом, или он вызывает безотчетное чувство страха. Генералу все казалось, что Ванзаров что-то утаивает, цели его не так просты, как хочет показать, и есть у него какое-то второе дно, до которого никак не достать. Какие секреты он мог хранить или разыскивать, Бутовский и знать не хотел. Не его это дело. Достаточно, что помог с поездкой, если это не очередная тонкая ложь. За свою команду он был спокоен. Только один вопрос не давал генералу покоя настолько, что он его тщательно отпихивал подальше: если смерть Бобби произошла от естественной причины, зачем же Ванзаров отправился с ними? Не из спортивного же интереса? Но не поехал бы Ванзаров, вышло бы совсем глупо: пропало бы место в борцовском соревновании. А, того глядишь, возьмет медаль для России.

— Надеюсь, ничего не случилось? — спросил Бутовский, тайно надеясь, что лимит происшествий с его командой исчерпан окончательно.

— Жарко как у вас. Ничего, это ненадолго. Я сделал замечание проводнику. Скоро станет прохладней.

— Мы вам с Пашей благодарны, — сказал генерал. — Неплохо бы топить чуть меньше. Спасибо за ваши старания. Наверное, тоже хотите соснуть? Вас ведь, как всех, тоже подняли среди ночи. А стук колес так убаюкивает…

— Когда не спишь вторую ночь подряд, лучше не ложиться, — ответил Ванзаров. — Чего доброго, проспишь что-нибудь интересное.

Бутовский не понял, шутка это или очередная загадка.

— А мы с Пашей как раз собрались маленько вздремнуть. — Он усиленно зевнул, а Чичеров хлопал ресницами, чем-то напомнив разбуженную сову.

— У меня только одно сообщение… Оно деликатного свойства, поэтому…

— Я выйду! — заторопился Чичеров. Деваться ему было некуда. Ванзаров вернул его в кресло:

— Будет достаточно, если дадите слово не болтать, как сорока.

— Даю! — выдохнул Паша.

Все это показалось генералу нелепой игрой. Ну зачем было лишний раз издеваться над недалеким человеком. И так ведь все ясно…

— Что у вас, спать хочется. — Отношение генерала проявилось в невольной грубости.

— Григорий Иванович Рибер не встретит команду в Одессе, — сказал Ванзаров. — Его тело было найдено в его собственном доме.

— Что значит: найдено?.. — начал генерал и осекся, понимая, какую нелепицу сболтнул.

— Его убили, — пояснил Ванзаров с предельной откровенностью.

— Как! — вскрикнул Чичеров.

И тут же получил предупреждение: если позволит себе еще один выкрик, его снимут с поезда. Чичеров зажал рот ладошкой.

— Это печальная новость, но она должна быть известна только вам, — продолжил Ванзаров. — Никто не должен этого знать, хотя бы до прибытия в Одессу. Перед вами я не мог скрывать этого факта.

— Ой! — вырвалось у Паши.

— Чичеров, еще звук, и вы выйдете, не дожидаясь остановки.

Отчего-то генерал поверил, что в этой угрозе шутки было куда меньше, чем казалось. С этого станется в окно выкинуть. Силища немереная.

Паша забился в кресло и зажал рот обеими руками.

— Вот так и сидите, — похвалили его.

— Зачем вы мне это рассказали? — спросил генерал. — Что мне теперь прикажете делать? Как смотреть в глаза команде?

— Смотреть прямо, открыто и внимательно. Среди этих глаз есть пара тех, что принадлежит убийце Рибера.

Карусель с визгом понесла генерала, и ему показалось, что в этот раз просто так не отделаться. Как же он сразу не понял главного: в команде — еще одна потеря. Уже нет двух спортсменов! Надежды на медали тают стремительно. Да о чем он! Рибер убит, а это значит… Генерал много мог бы сказать, что это значит лично для него. Случись это чуть раньше, и вся его олимпийская надежда растаяла бы как дым. А так — есть шанс увидеть Афины. А там будь что будет. Смерть Рибера, конечно, ужасна, но ведь теперь не надо заставлять себя кланяться перед этим ловким чиновником с непомерными амбициями и благодарить его. Его, конечно, жалко, но какое это облегчение на самом деле. Только это никто не должен узнать. К своему огорчению, генерал заметил, что за ним пристально наблюдают. Настолько, что казалось, прочитали его мысли.

— Это огромная утрата, — словно оправдываясь, сказал он. — Не могу в себя прийти от горя.

— Я вижу, — согласился Ванзаров.

Так это было сказано, что у Бутовского не осталось сомнений: его выпотрошили, как тушку перед превращением в чучело. Ничего не осталось потаенного. Словно видит этот господин и вправду насквозь.

— Что прикажите делать мне…

— То же, что и раньше. Только следите внимательно, кто и что говорит. Убийца не может себя не выдать.

Новый вождь куда хуже Рибера. Тот требовал всего лишь почитания, а этот замахивается на неограниченную власть. Где это видано: из генерала делать ищейку.

— Вы требуете от меня невозможного, — сказал Бутовский так, чтобы и сомнений у этого не осталось: он не отступит с последнего рубежа. Будет стоять на нем насмерть. Пусть его хоть на пустом полустанке высадят, но ищейкой он не будет.

— Не надо заниматься сыском, Алексей Дмитриевич. Для этого я вас слишком уважаю, как достойного человека и блестящего пропагандиста спорта. Только прошу знать, что в поезде убийца. Будьте бдительны. Чтобы не потерять еще одного члена команды.

Бутовский совершенно не знал, как себя вести после такой лести: поддаться или сохранить твердость.

— Как вас понимать? — все-таки спросил он.

— Эта угроза пока лишь вероятность. Если убийца почувствует опасность, он может начать заметать следы. В убийстве Рибера их оставлено достаточно. Подумайте хотя бы о безопасности вашей племянницы.

Это обстоятельство генерал как-то упустил. Он так привык, что Женечка под надежной опекой. Теперь получается, что он должен оберегать ее. Но как? Не сидеть же с ней в купе?

— Понимаю вашу растерянность, — сказал Ванзаров, словно в самом деле умел заглядывать в чужие мысли. — Меньше всего я хочу вас запугать. Моя просьба только одна: будьте бдительны. Не упускайте Женечку из виду. Лишний раз заглядывайте к ней. И присматривайтесь к членам команды. Быть может, вам покажется что-то подозрительным.

— Да-да, конечно, я постараюсь…

Бутовский был окончательно выбит из колеи. Карусель неслась на всех оборотах. Только бы удержаться.

— Держите эту новость при себе, — напомнил Ванзаров. — И вас, Чичеров, это касается тоже.

Паша, затихший в кресле, стал яростно мотать головой в знак согласия. И рот открыть не решился. Очень не хотелось ему вылететь в черное окно. В холод и пустоту.

4

Диванчик не вмещал Лебедева. Для его размеров он был не приспособлен. Лебедев откровенно мучился. Ноги не помещались. Но чтобы их удобно протянуть, пришлось бы выставить пятки в коридор. Упираться ими в заднюю стенку было еще хуже. Кое-как поджав ноги в коленях, Лебедев нашел положение, в котором нельзя было не то что повернуться, но и лишнего движения не следовало делать. На каждый шорох диванчик отвечал жалобным писком, как мышь, раздавленная могучим весом, а подушки его подленько подгибались, норовя спихнуть непомерную тяжесть на коврик. Но если бы Лебедев попробовал для развлечения упасть, сделать это ему вряд ли удалось бы: голова упиралась в чайный столик. От такой тесноты было еще одно неудобство. Колыбельное качание вагона, которое так успокаивает многих, действовало обратным образом. Каждый толчок на стыке рельсов только добавлял раздражения.

Щелкнул дверной замок. Ванзаров быстро зашел и затворил дверь.

— Тюремщик! — сказали ему с нескрываемой обидой. — Где это видано, чтобы светило криминалистической науки запирали на ключ!

— Это сделано ради вашего спокойствия, — ответил Ванзаров, не желая говорить правду: прирожденное любопытство обязательно толкнуло бы узника высунуть нос в коридор, и не раз. Разоблачение раньше времени в план не входило. — Железнодорожная форма вам удивительно идет, Аполлон Григорьевич…

От удара ботинком в бок Ванзарова спасла только реакция. Ванзаров успел вжаться в стену. Вскакивая, как у себя дома или с диванчика в лаборатории, Лебедев совершенно не учел тесноты. Элегантно выкинув ноги, не хуже гимнаста, он кое-как уселся, чуть не продавив спинку диванчика.

— Измучился весь в тюрьме на колесах, — заявил он. — Не знаю, как выдержу.

— Вы же мечтали о приключениях. И вот они начались, — Ванзаров бочком пробрался к креслу, переступая через преграду ног. — Могу вас утешить, дорога будет короткой. Время истекает стремительно.

— Какая мучительная, надрывная, изощренная скучища! — заявил Лебедев и уставился в черное окно. Он уже дошел до точки отчаяния.

Натура его не вмещалась не только в размеры купе. Ей было тесно в безделье. Лебедев мог работать сутки напролет, не чувствуя усталости. Стоило выдаться выходному дню или вдруг заканчивалась срочная работа, что порой случается и в полицейской службе, как он впадал в депрессию. Хуже отдыха было только ожидание. А тут они счастливо сошлись. Ванзаров запихнул его в купе за час до отправления поезда, чтобы никто из пассажиров не знал о его существовании. И не разрешил даже громко дышать. Про сигарки было велено забыть, как будто их не было. Шум не издавать, громко не сопеть и не кашлять. Дышать разрешалось, но тихо, чтобы никто не мог лишнего подслушать. В такой вот бесчеловечной обстановке ему предложили отдохнуть, набираться сил, а лучше всего — соснуть. Все его возражения и жалобы были проигнорированы. Лебедеву оставалось только бездельничать. Это было невыносимо. Чтобы занять себя хоть чем-то, он перебрал походный саквояж, наведя образцовый порядок. После чего оставалось только улечься на бок. Проделав этот хитрый фокус и кое-как сложившись пополам, Лебедев вытерпел минуты три, каждую секунду ощущая, как толчки колес отдаются в мозгу колоколом. На другом боку отдых выходил не менее чудесным. Оставалось только лечь на спину и натуральным образом глядеть в потолок. Плевать в него Аполлон Григорьевич подумал, рассчитывая испытать себя в меткости, но все-таки отказался. Все-таки не во втором классе едут. Ко всем мучениям, на которые он пошел добровольно, добавился форменный китель проводника. В запасах министерства путей сообщения не нашлось одежды подходящего размера. На Лебедева натянули то, что хоть как-то влезло. Рукава были коротки на всю длину манжет, а пуговицы не застегивались. Взглянув на себя в дверное зеркало, Аполлон Григорьевич совсем загрустил. Был он похож на двоечника-переростка, на которого жалко шить новую форму: и так дураком вырастет.

— Думайте о том, какая миссия лежит на вас.

— Какая миссия! — воскликнул Лебедев и тут же был срезан: нельзя, чтобы из купе доносился неизвестный голос. — Какая миссия… — повторил он отчаянным шепотом, — я даже не знаю, что мы ищем!

— Легче от этого вам не стало бы, — успокоил Ванзаров. — Вам еще повезло. Кое-кому еще хуже, чем вам.

Лебедев проявил первые признаки разгоравшегося интереса:

— И как там Николя?

— Ваш милый протеже успел отличиться. Для начала он умудрился обжечься о титан с кипятком. Затем чуть не расшиб лоб вагонной дверью. А напоследок перепутал направление рычага подачи тепла. И вместо того чтобы уменьшить тепло, дал его на полную катушку.

— А я думал: это мне в тужурке жарко…

— Еще бы немного, и мы получили бы полный набор сваренных заживо тел.

— Подумаешь, юноша учится, — сказал Лебедев. — У него было-то всего часа два на то, чтобы освоить премудрости проводника. А вы еще корите его. Он мальчик смышленый, справится.

— Да, если не упадет под колеса или не выкинет еще какой-нибудь номер. Это все ваша школа.

— Что есть, то есть! — согласился Аполлон Григорьевич с крайне довольным видом. — В сыскной службе ему все пригодится… Благодаря вам я стал понимать канареек в клетке. Еще немного сидения взаперти, и я начну издавать трели…

— Хотите, закажу для вас что-нибудь в вагоне-ресторане? Из Курочкина вышел отличный официант…

— Скорей бы уже все кончилось. Как ваши интриги? Сплели сети? Какой улов?

— Пока только мелкая рыбешка, — ответил Ванзаров. — Крупная ходит кругами, но скоро клюнет. Так что вам…

Лебедев вдруг сделал резкий жест, требуя молчания. Что привлекло его внимание, было неясно. Стук колес заглушал звуки.

— Если мне не изменяет память, такой хлопок очень похож на звук выстрела…

Ванзарова не надо было убеждать. Перепрыгнув через торчащие ноги в обратную сторону, он выскочил в коридор. Двери купе были закрыты. Он втянул ноздрями воздух. Тонкий след порохового дыма ощущался явно. Из дальнего конца вагона послышался приглушенный стон. Кто-то звал на помощь. Ванзаров пошел вдоль дверей, замирая и прислушиваясь. Пока ему попадался только здоровый храп. Купе Бутовского, Урусова, Дюпре и Граве остались позади. У Немурова было тихо.

Стон раздался отчетливо. Дверь купе Женечки была плотно закрыта. И ничем не отличалась от других. Только в соседней просвечивало небольшое отверстие с равными краями. Щепка дверного полотна торчала не хуже указательной стрелки. Стучать было глупо. Он дернул ручку.

Лидваль лежал, повернувшись лицом к спинке диванчика. Из-за жары он накрылся одной простыней. На белом полотне, повторявшем контуры его тела, виднелось красное пятнышко. Место его было столь выпукло и оригинально, что сразу бросалось в глаза. Тем более атлет спал со светом. Он тонко и мучительно застонал.

— Боже, какая нестерпимая боль…

— Лежите тихо, и я подарю вам жизнь.

Нельзя было смеяться в такой момент, по-своему трагический. Рана от выстрела не повод для шуток, где бы она ни оказалась.

— Я умираю… — простонал Лидваль.

— Обязательно умрете. Лет через пятьдесят — наверняка. А сейчас не шевелитесь.

Ванзаров дернул ус и выглянул в коридор. Как и следовало ожидать, незапертый Лебедев чуть не целиком маячил вдалеке. На призывный взмах он так резво пошел, словно готовился к забегам в Афинах. Проскочив спящие купе легким ветерком, Аполлон Григорьевич нырнул в открытый проем. Ему хватило одного взгляда.

— Какая трагедия! — проговорил он патетическим шепотом. — Ради этого стоило не спать ночь.

Лидваль кое-как обернулся.

— Доктор, сколько мне осталось? Это конец?

— Это начало, друг мой, — сказал Лебедев, несильно отталкивая Ванзарова. — Поверьте, я буду бороться за вашу жизнь, как за свою.

— Позвольте, но ведь вы же проводник… Как же…

— Не волнуйтесь! У меня папенька был сельским фельдшером. Разрежем так, что и не почувствуете:

Настроение Лебедева пылало буйным цветом. Давно ему не попадался столь лакомый кусочек. Довести раненого до края отчаяния, чтобы потом одним щелчком вернуть к жизни — хоть какое развлечение для великого ума в дорожной скуке. Этот ум следовало немного приструнить. Поманив, Ванзаров нашептал строгий приказ: веселье урезонить, пульку вынуть, раненого перевязать. И сразу назад в купе. Лебедев обещал исполнить все в точности, но ставку на это делать не стоило. Его характер требовал разрядки. Лидваля можно было пожалеть дважды.

— О, какая, боль! — взялся снова стонать он. — Что теперь со мной будет?

— Не хочу вас пугать… — начал Лебедев хорошо поставленным голосом трагического старца, — … но с бегом можете распрощаться.

— Как распрощаться?! — Лидваль попытался перевернуться, но его вдавили в диванчик, посоветовав не шевелиться.

— Ну, на ближайшую неделю-две наверняка. В остальном вскрытие покажет.

— Как вскрытие! — Лидваль застонал жалобно и нежно. — Я же еще жив!

— Это ненадолго… Не вертитесь, хуже будет… — Лебедев показал, что в сыскной полиции нет нужды. Ванзаров принял это как неизбежное. Куда более важные дела требовали его.

Сначала он заглянул в каморку, что жалась к тамбуру. Юный проводник спал, и сон его был тревожен. На лбу сиял свежий синяк. Рука была кое-как обмотана тряпицей, а сам он завалился на приставной столик.

— Проводник!

Николя подскочил так резво, словно притворялся спящим. Он выпучил глаза и не совсем понимал, где он и что с ним. Ванзаров доходчиво объяснил:

— Вам было приказано контролировать коридор. А вы что?

— Что я? — переспросил Николя, на щеке которого горел след от края стола.

— А вы…

Проводник был так искренно несчастен своим проступком, что Ванзаров не нашел в себе сил распекать виновного.

— Гривцов, мы не в игрушки играем. Прошу вас собраться с силам. Я понимаю, как вы устали, но заменить вас некем. От вас требуется только одно: неусыпное внимание. Продержитесь сутки…

Стало так стыдно, что Николя готов был залезть в кипящий титан. Вот прямо так бы и прыгнуть.

— Простите, Родион Георгиевич, это больше не повторится…

— Берегите себя: не обожгите какую-нибудь нужную для сыска часть тела. Голову я пока в расчет не беру…

5

Липа открыла так быстро, будто стояла за дверью. Она смотрела Ванзарову в глаза не отрываясь, словно вежливо не замечала что-то неприличное в его одежде. Ванзаров не смог ответить достойно. Взгляд манила прозрачная накидка с широкими рукавами поверх ночной сорочки столь тонкого шелка, что материя скрывала в блестящих складках значительно меньше, чем показывала.

— Время для визитов довольно позднее, — сказал она.

Ванзаров согласно кивнул.

— Предпочитаю бывать как можно раньше… Как у вас прохладно в купе.

— Не замечала. Может быть.

— Проводник натопил немилосердно, вы окно открыли. Что тут такого.

— Я не открывала окно, — повторила Липа и поймала разлетавшиеся полы накидки. — Мне холодно, я хочу спать. До обеда больше делать нечего.

— Вы слышали хлопок?

— Какой хлопок? — быстро переспросила она.

Ванзаров выдул щеками звук, как от лопнувшего шарика.

— Издают маленькие револьверы, которые так удобно хранить в дамской сумочке.

— У меня нет сумочки, если вы заметили… И прошу вас оставить меня в покое. Это раннее пробуждение было чудовищно. Если бы не моя вера в олимпийскую идею, разодрала лицо хаму, что явился посреди ночи за мной. Это так похоже на Рибера: устроить всем внезапное счастье, а самому не явиться на поезд.

— У него были веские причины.

— Ох, знаю эти причины! — Липа недовольно взмахнула рукавом. — Великая денежная реформа. Витте не может без него обойтись ни дня! Как это мило!

— Причина совсем иная: его убили.

Сказано это был так тихо, что Липе показалось, что она ослышалась. Однако усатый господин источал излишнюю уверенность. Как будто был уверен, что она все правильно услышала и поняла и нет нужды повторять. Липа нахмурилась, намереваясь захлопнуть дверь, не хватало еще, чтобы с ней играли в странные игры. Но тут окончательный смысл сказанного добрался до нее.

Липа не умела плакать и не понимала, отчего это женщины, чуть что, бросаются в слезы. Она столько раз пробовала выдавить, что окончательно убедилась в бесполезности попыток. Но сейчас все случилось само собой. Она ощутила, как что-то горячее кольнуло в переносицу и вырвалось наружу.

Ванзаров подхватил ее под руку и усадил на диванчик. Липа плакала молча, не понимая, что слезы сами текут по щекам. Она покачивалась в такт колес, плечи ее сжались, а на скулах блестели мокрые следы. Она не заметила, как ей предложили воды, как подоткнули подушку под спину и прикрыли дверь. Липа растворилась в черном окне и уносилась далеко прочь от этого поезда и этого купе, туда, где осталась ее жизнь. Вокруг были какие-то мутные пятна, кто-то большой и тяжелый осторожно двигался рядом, но какое все это имело значение.

— Госпожа Звягинцева.

Голос звал, и зов его был властным. Она не хотела его слушать, что он может ей сказать. Голос опять призвал ее.

Липа подняла заплаканные глаза, не умея красиво или незаметно смахнуть слезы. Заплаканное, как у гимназистки, лицо пошло красными пятнами.

— Что вам от меня нужно?.. — проговорила она. — Вы только несчастье приносите. Правильно Рибер про вас сказал… Зачем вы появились? Все было так хорошо… У меня была надежда… А теперь ее нет. Все бессмысленно.

— Слезами горю не поможешь, — сказал Ванзаров. Он нашел место на диванчике рядом с ней.

— Неужели? Какой вы мудрый… И что же поможет мне? Вы не понимаете, о чем говорите…

— Отчего же, тут все предельно ясно. Внезапная смерть Бобби исправила ошибку. То есть не столько ошибку, сколько ваш поступок, чтобы наказать Рибера за его сватовство к Женечке. Вы захотели показать ему, что не нуждаетесь в нем, вы сами будете решать свою судьбу. Бобби принял ваше предложение, не сомневаюсь, что вы предложили ему сделку. Риберу было неприятно, но высокие цели реформы заставили его принести эту жертву. Все осталось, как было: он — с Женечкой, а вы — с Бобби. Формально, конечно. Когда вы поняли, какую ошибку совершили, стали уговаривать Рибера бросить все и быть счастливым вместе. Он не соглашался. Смерть Бобби плюс поездка на Олимпиаду дала вам шанс. И даже запрет на поездку вас не сильно разочаровал. Вчера вы приехали к Риберу, чтобы заставить его отменить помолвку. Он ничего не хотел слушать и был немного не в себе, как вам показалось. Вы устроили страшный скандал, кричали, угрожали, но ничего не добились…

Липа вытерла ладошками мокрые щеки и нос. Руки она, не стесняясь, отерла об рубашку. Как женщина в несчастье, которую перестают интересовать мелочи.

— Вы сказали, что Гришу убили, — произнесла она.

Ванзаров подтвердил это еще раз.

— Как это случилось?

— Примерно так же, как и Бобби: его отравили.

— Но ведь вы сказали… — начал Липа и осеклась.

— Некоторые слова можно говорить только с глазу на глаз. И только тому, в ком можешь быть уверен.

— За что такая честь?

— У меня нет выбора, — ответил Ванзаров. — Убийца едет в этом поезде.

— Кто он? — одними губами спросила Липа.

— Наверняка я не знаю, а предположения слишком опасны.

— Я прошу… Нет, я требую, чтобы вы мне сказали. В конце концов, я имею право, как… Как женщина, потерявшая любимого человека.

Еще не успели высохнуть слезы, а Липа уже была прежней. Она забыла, что одета слишком непринужденно для того, чтобы быть рядом с молодым мужчиной в тесном купе. Что убийца может быть умен, опасен и сильнее ее. Что это наверняка кто-то из старых знакомых. Все это не имело для нее ровным счетом никакого значения. Липа изготовилась к мщению. Чего бы ей это ни стоило.

Ванзаров дернул ус, показывая, в каком смущении пребывает.

— Я не могу раскрыть вам информацию, касающуюся расследования, — сказал он. — Тем более это всего лишь домыслы…

— Назовите эти домыслы, а я сама решу, что с ними делать, — потребовала она.

— Ну хорошо… — Ванзаров порылся в кармане и достал серебряный рубль. — Решка — я приоткрою вам кое-какие факты, орел — вопрос закрыт окончательно.

Липа подхватила у него с ладони денежку, мягким щелчком подбросила и с хлопком поймала в ладошку. Выпала решка.

— Выполняйте обещанное…

— Что ж, слово надо держать. Помните, у вас пропала брошь, что подарил Бобби?

Этот факт показался откровенно бестолковым. Липа не сочла нужным это скрыть.

— Брошь украл у вас Лунный Лис, — продолжил Ванзаров. — Так вот, следствием установлено: Рибер — это и есть Лунный Лис.

— Какая глупость, — сказал Липа. — Рибер обкрадывал меня! Курам на смех.

— Вполне логично: он выигрывал пари у Бобби.

Она хотела что-то резко ответить, но вместо этого встала с диванчика и уселась в кресло. Ванзаров оказался чуть выше ее.

— Что мне делать с этим фактом?

— Теперь подумайте: кому была выгодна смерть Лунного Лиса и одновременно того, у кого он выиграл столько пари.

Вопрос этот оказался не так прост, чтобы его опровергнуть с ходу. Липа задумалась, и задумалась глубоко. Она сосредоточенно рассматривала ковер, забыв о человеке на ее диванчике. Он не мог ждать.

— Среди ваших размышлений постарайтесь вспомнить, кто был рядом с Бобби в тот вечер так близко, чтобы успеть подхватить упавший портфель, — сказал Ванзаров.

— Да-да, конечно, — пробурчали ему, чтобы только скорее ушел.

— И еще одна просьба, госпожа Звягинцева.

На него наконец обратили драгоценное внимание. Липа словно впервые увидела в купе незнакомца, чуть ли не призрака. И не стеснялась выражать это.

— Неужели только одна? На вас это не похоже, господин Ванзаров. Вы, пожалуй, всю руку откусите, дай вам мизинчик…

— Так вот потому и прошу вас не помогать мне в розыске убийцы и не предпринимать никаких энергичных поступков. Хотя бы до нашего приезда. Сыск — не женское дело… Прошу простить…

И он сумел поклониться в тесноте купе. Липа ощутила какой-то особый, ни на что не похожий запах, спорхнувший с его усов. Это было и тревожно, и неожиданно, и… волнующе. Она не поняла, что это вдруг с ней случилось.

6

В его позе было что-то от древнего олимпийца. Лидваль возлежал на здоровом боку, подложив подушки. Было в нем столько мучительного благородства, переживающего свой стыд и одновременно несущего боль с честью, что не хватало только зодчего, чтобы высечь барельеф. Поверженный атлет посматривал на рану, обработанную и туго затянутую, и вздыхал со светлой печалью. Конечно, он потерял шанс принять участие в Олимпийском забеге. Никогда ему не числиться в когорте первых олимпийцев нового века. В лучшем случае будет смотреть с трибун, если сможет сидеть. В этом разочаровании крылось нечто приятное.

Теперь никто не упрекнет его, даже дружеской шуткой, что он не выиграл забег. Лидваль не был уверен в своей победе. Если бы не уговоры Рибера, он не рискнул бы выставить свою кандидатуру. Спорт он обожал, отдавая ему все свободное время. И ясно понимал, что результаты у него не самые блестящие. В атлетическом обществе были куда более достойные кандидаты. Но Рибер выбрал его.

А еще Лидваль ощутил себя мужчиной в высшем смысле этого слова. Он попал под пули, у него боевая рана. И пусть эту рану друзьям не покажешь, засмеют, но супруга будет довольна. Настоящий боевой шрам. Чего доброго, упадет в обморок и будет долго причитать. А он, скромный герой, будет терпеть эти женские слабости, такие, в сущности, милые и приятные. Лидваль плыл в приятных мыслях, незаметно погружаясь в дремоту.

Ванзаров зашел в его купе, как в свое. Осмотрев перевязку, остался доволен. И уселся рядом с раненым.

— Боль прошла? — спросил он.

— Этой раны не чувствую. Рана в сердце не заживет никогда, — ответил Лидваль, ощутив нестерпимое желание высказаться эдак высокопарно. Не иначе снотворное начало действовать. — Этот проводник просто волшебник какой-то. У него золотые руки. Хотел дать ему на чай, так он вспылил… Так дверью хлопнул, что меня чуть с дивана не снесло.

— Проводник теперь пошел не тот, — сказал Ванзаров. — Измельчал… Так кому вы перешли дорогу?

— Что значит «перешел»?

— Если на вас было организовано покушение, значит, кто-то вас из команды люто ненавидит. Назовите кандидатуры…

Лидваль задумался. В команде он старался держать со всеми ровные отношения. Знал всех давно, да и встречались часто в обществе. Сердечной дружбы не было, но чтобы стать врагами, и повода тоже не было. Стычка с Граве? Такая мелкая ссора не стоит покушения.

— Вы поставили меня в затруднительное положение, — сказал он. — Ума не приложу.

— А зачем вы к Риберу вчера приезжали?

Вопрос был столь неожиданным, что Лидваль не смог придумать обтекаемого ответа и даже не заметил, что посторонний человек о таких вещах знать не может.

— Дело было…

— И в чем оно состояло?

— Не знаю, удобно ли… Рибер обидится, если разболтаю…

Ванзаров обещал взять этот вопрос на себя. У него найдутся веские аргументы, чтобы ни у кого обиды не осталось.

— Раз так… — Лидваль попробовал сменить позу, но только поморщился. Лучше не шевелиться. — Рибер давно обещал мне одну вещицу. Продать, естественно. Я, знаете ли, имею слабость ко всяким древностям: монеты, украшения, ордена. У Рибера появилось нечто любопытное. Перед свадьбой ему, разумеется, нужны были средства, а я скупиться не привык. Если вещь мне нравится — беру за любую цену.

— Рибер намекал, что за вещь?

— Говорил только, какая-то редкая и ценная. Мы хотели сговориться и осуществить сделку после возвращения, но, раз поездку отменил, чего тянуть. Ну я и приехал.

— Рибер не был готов говорить о сделке, — сказал Ванзаров.

— Совершенно не в себе! Только и говорил о предательстве и ноже в спину. Глаза безумные, и несет какую-то чушь. Что-то такое, что он не виноват перед Бобби и ничего не знал… Ерунда какая-то. Я и слушать не стал. Не люблю портить аппетит подобными разговорами… Господин Ванзаров, позвольте вопрос?

Отказать раненому герою было невозможно.

— Вы найдете того, кто стрелял в меня?

— В этом можете не сомневаться.

— И мне ничего не угрожает? — не мог успокоиться Лидваль, которому было вполне достаточно одной раны, чтобы ощутить себя мужчиной. Вторая может оказаться не столь удачной.

— Только при одном условии, — сказал Ванзаров. — Кто из друзей мог ударить Рибера ножом в спину?

Лидваль только улыбнулся такой наивности: сразу видно — новичок, не их круга.

— И думать нечего: конечно, Немуров. Рибер его из грязи вытащил, дал карьеру. А тот норовил укусить руку, что его пригрела.

— Следы зубов на кисти Рибера я не заметил.

— Не знаю, удобно ли о таких вещах вот так прямо…

— Очень удобно… Я распоряжусь, чтобы наш ловкий проводник вас перевязал. Только чаевых ему не давайте. А то не ровен час… Так что там Немуров: неужто хотел жениться поперек начальника?

Атлет хоть и был крепок физически, но дух его еще не был столь закален. Лидваль смутился и стал зачем-то взбивать кулаком край подушки.

— Понимаете, это столь деликатный вопрос…

— Не будем его касаться. Стены здесь тонкие, а соседи ваши могут уже не спать.

— Чудесно, что вы меня поняли…

— В благодарность за это хочу взять с вас слово, — сказал Ванзаров. — Никому не говорите об этом маленьком происшествии.

— Но как же я все объясню?

— Скажите: упал во сне с дивана, повредил ногу. Этого будет достаточно… Пожалуй, поищу костыль для вас. У проводника должно быть что-то подобное в запасе.

7

В дороге время не поспевает за поездом. Сочная и густая мартовская ночь превращалась в серый день незаметно. За окнами мелькали черные леса, в полях из-под снега пробивалась сырая земля, далекие избы жались к заборчикам, стаи птиц поднимались в небо живым облаком. Вагон не подавал признаков жизни. Из купе никто не выходил. Члены команды не оправились после ночного подъема, а дамы предпочитали не встречаться друг с другом. Коридор был пуст. Николя так тщательно следил за ним, что не заметил, как заснул. Пробуждение его было стремительным. Взорвался медный колокол и обрушил на его несчастную голову лавину грохочущего металла. Гривцов подскочил с приставного сиденья, растопырив руки и пытаясь понять, что же это такое было. Неужели опять пропустил нечто важное? Тогда его точно снимут с поезда. Высокий официант нахмурился и погрозил пальцем. Кованый гонг, которым он призвал к обеду, сиял наглой ухмылкой. Николя рассердился на круглую железку, от которой у него чуть сердце не лопнуло. Но ничего не поделаешь. Хорошо, хоть его разбудил не Ванзаров.

А Граве так и не заснул. Он лежал на диване, разглядывая потолок, затянутый материей, и думал. Ему стало казаться, что на вечере у Бобби он видел нечто важное, какую-то мелкую деталь. Деталь эта была незначительна, да и к Лунному Лису не могла иметь отношения. Что-то такое промелькнуло у него перед глазами, в глубине сознания он невольно отметил эту странность, но сразу забыл о ней. Последующие события: шутовской расстрел, общение с Обухом и внезапное отправление на Олимпиаду заслонили собой эту деталь. Когда он остался в относительной тишине и безопасности, в купе, болтаясь в дорожной качке, деталь эта начала снова возникать во всей ее красе. Была она так глубоко запрятана, что Граве никак не мог понять: что же именно он забыл. Он точно помнил, что это касалось одного из членов команды. Но вот кого именно и что это он заметил тогда, упорно пряталось в тени сознания. Граве теперь был уверен, что видел как раз то, что многое могло объяснить. Кроме него, на это никто не обратил внимания, он был совершенно уверен в этом, все происходило так быстро, словно он случайно взглянул с другой точки, и сразу открылась вся правда. Вот только бы вспомнить эту заковыристую детальку. Он мучился, стараясь и так и сяк заставить мозги выдать тайну, но из этого ничего не вышло.

Гонг стал хорошим поводом размяться и отдохнуть от охоты на невидимку. Граве лег, не раздеваясь, и оказаться в ресторане первым не составило труда. Он решил, что будет смотреть на каждого как бы прежними глазами, и что-то должно подтолкнуть его к разгадке. Граве нарочно выбрал самый неудобный стол у прохода, по которому официанты носили блюда из кухни. Тому была веская причина: отсюда открывался весь зал так, что каждый был на виду.

Неприятным открытием стало отсутствие меню. В вагоне-ресторане поезда класса люкс не было не только спиртных напитков, но и возможности выбрать блюдо на свой вкус. Ванзаров забыл упомянуть, что обед был один на всех. А Граве, как назло, стал мерещиться сочный ростбиф с красным вином. На столе красовалась выставка бокалов и приборов, как полагается в люксе, но перед ним поставили тарелку с какой-то овощной мешаниной, политой маслом и названной салатом. В любой другой день Граве устроил бы отменный скандал, но сейчас ему не хотелось тратить силы на подобную ерунду. Сильнее жажды спиртного и кровавого мяса было желание вспомнить все. Граве осталось только покорно ковырять вилкой обрывки зелени, куски томатов и огурцов и наблюдать, не делая это слишком явно.

Первым на глаза попался Урусов. Князь с чрезвычайно гордым видом прошествовал за стол, отчаянно зевнул во все аристократическое горло и потребовал меню. Граве не без удовольствия наблюдал, как потомок царского рода получил сначала тарелку овощей, а потом и вежливо отказался подать что-то другое. Князь был так сражен дерзостью официанта, что не нашелся для достойного ответа. Он не запустил в него тарелкой, не потребовал метрдотеля и не стал отчаянно лупить кулаком по столу. Обычный его способ добиваться от черни своего не пригодился. Как видно, вчерашний подвиг изрядно растратил душевные силы. Урусов только презрительно фыркнул и стал поглощать помидоры, жадно и с аппетитом. Как раз аппетит у Граве не проснулся. Он лишь убедился, что загадочная деталька не имеет к князю отношения.

Немуров появился тихо, сел как можно дальше от князя и принял все ту же тарелку салата с отменным спокойствием. Он принялся за нее с равнодушием человека, не привыкшего привередничать. Дают есть, и — очень хорошо, знать, сыт будет. Он давно уже мог не экономить на завтраках, но привычки голодной юности отпускали с трудом. Он был рад любому куску. Граве наблюдал за ритмичными и быстрыми движениями вилки. Так ест человек, хорошо потрудившийся, ощущающий здоровый голод и ничем не обременивший душу. Во всяком случае, Граве так казалось. Он присматривался к крепким плечам и сильным рукам стрелка, но ничего, что натолкнуло бы на разгадку, не заметил.

Юный барон, заспавшийся до того, что вихор у него торчал в другую сторону, выбрал пустующий стол. Впрочем, никто из пришедших раньше не показал, что зовет подсесть к его столику. Дюпре поморщился от вида салата, который терпеть не мог с детства, и попросил заменить чем-то более нормальным: свежими устрицами или холодной лососиной. Однако, узнав горькую правду, спорить не стал, а принялся жевать лист салата, по-заячьи мелко шевеля губами. Граве был совершенно уверен, что забытое не имеет к нему никакого отношения. Почему он был так уверен, и сам сказать бы не мог, но барона он мысленно вычеркнул из списка подозреваемых.

Бутовский появился с Женечкой, верный Чичеров следовал за ними. Он один пожелал приятного аппетита, раскланялся с каждым и пропустил племянницу к окну. Чичеров предложил сбегать за меню, но официант опередил. Три одинаковые тарелки оказались перед ними. Генерал удивился такому изобилию блюд, на что получил разъяснение: обед составлен по расписанию спортивного меню. Далее последует диетический бульон, после чего отварная рыба с гречневой кашей, на десерт — свежие фрукты, и никакого сладкого и мучного. Бутовскому оставалось только признать железную логику. Хотя он с большим бы удовольствием послал ее куда подальше. Женечка отнеслась к отсутствию выбора с полным спокойствием. И принялась за зелень, часто промакивая губы. Только Чичеров издал несколько возмущенных возгласов, но и он быстро истощился. Граве никак не мог отвести взгляд от этой троицы. Что-то привлекало его в… Женечке. Он еще не мог точно сказать, откуда взялось это чувство, ничего конкретного на ум не приходило. Но ему показалось, что разгадка где-то рядом с ней. Еще немного, и поймает ее за хитрый хвостик. Но его отвлекли.

Тяжелой походкой старого пирата, опираясь на костыль, в зале появился Лидваль. Он был застегнут на все пуговицы, чрезвычайно печален, но нес свою печаль так, чтобы она была заметна всем и то, как мужественно он с ней справляется. Каждый шаг давался ему с видимым трудом, он закидывал ногу вперед и долго волочил за собой другую. Ни звука не слетело с его мужественно сжатых губ. Но всякому должно быть понятно: Лидваль страдал с достоинством. Патетическую минуту испортил Урусов. Он засмеялся самым неприличным образом, и так его проняло, что он едва не подавился смехом. Очень вовремя официанты разлили воду по бокалам.

— Друг мой, что случилось?! — спросил Бутовский.

— Упал с дивана, — ответил Лидваль так, словно совершил подвиг. — Кость сломана, я не смогу выйти на забег…

— Какое несчастье, — только и мог сказать генерал.

— Ничего! Не беда! Выстоим! Я! На замену! Не посрамим! Честь! Справлюсь!

Чичеров уже был хоть сейчас готов на старт. Бутовский печально улыбнулся ему и предложил обсудить это после. Паша немедленно согласился и накинулся на салат.

Граве пытался сообразить, похож ли Лидваль на то, что должно вернуть ему воспоминание, но отчаянно мешал костыль Лидваля. В этих мыслях он не заметил самого главного.

— Господа!

Граве взглянул, и вилка с куском огурца застыла, не попав в рот. Было от чего прийти в недоумение. В зале как будто засверкало солнце. Облегающее платье переливалось миллиардом блесток. Но куда сильней хрустальных отражений слепило тело, которое было столь прекрасным, столь доступным и соблазнительным, что смотреть на него не было никаких сил. Материю почти везде заменяли игривые искорки. Платье было настолько вызывающим, что надеть его на публику решилась бы редкая дама. Оно предназначалось для глаз любовника, но никак не для выхода в свет. В уюте спальни, где можно не думать о приличиях, а только возбуждать все более сильное желание. Липа была шокирующее хороша. Урусов не заметил, как посадил на брюки жирную каплю масла. Но кому до этих мелочей было дело, когда на обед явилась сама царица соблазнов.

— Господа! — воскликнула она и подняла руки, чтобы вся прелесть ее фигуры была доступна взглядам. — Олимпийцы! Долой скуку и тоску! Я, Олимпиада, призываю вас на свои игры. Мы можем позволить себе все. Я объявляю свои Олимпийские игры открытыми! Приз в нем один, но он стоит любой медали из золота. Вот он… — Липа медленно повернулась на месте, чтобы каждый изгиб был оценен. — Я обещаю, каждому, кто совершит какой-нибудь роскошный и безумный поступок, свое тело и свою любовь на целую ночь! За это не надо платить смертью! Любовь — за подвиг! Только наслаждение Олимпиадой! Кто первый осмелится предложить мне нечто такое, за что я подарю свою любовь?

Странный звук пробивался сквозь стук колес. Вилка Дюпре сама собой отбивала такт о край тарелки. Он не замечал этого и только смотрел не моргая.

Никто не решился ответить ей или пошевелиться. Бутовский зажмурился и вдобавок отвернулся, чтобы уж наверняка. Чичеров часто моргал и облизывался. Немуров что-то упорно пережевывал. Лидваль прищурился и, кажется, был не прочь, если бы не раненая нога.

— Ну что же вы, олимпийцы! — призвало устами Липы само искушение.

Женечка тихонько попросила дядю пропустить ее. Захватив бокал, она пошла к Липе и плеснула в лицо.

— Не позорьтесь, старая курица. Вы смешны… Подите вон.

Липа смахнула остатки воды и глубоко, с присвистом вздохнула.

— Ах, ты, мразь… — Она вцепилась в тугую прическу Женечки и дернула так, что любая девушка завизжала бы немедленно. Женечка не проронила ни звука. Миллион иголок впился ей в голову, шею согнули в самое неудобное положение, но она не растерялась, вывернулась, преодолевая боль, схватила соперницу за уши и стала рвать со всей силы. Липа завыла, словно раненая кошка, и принялась трясти голову жертвы с таким остервенением, словно собралась оторвать. Настал предел терпения Женечки, она застонала, стискивая зубы, стараясь держаться и не плакать, хотя слезы застилали глаза. Она только сильнее впилась ногтями в ушные раковины. Липа ответила ей таким рывком, что у той закружилась голова. Женская драка в относительной тишине, кажется, оглушила всех. Никто из мужчин не двинулся, чтоб разнять дам и прекратить это безобразное происшествие. Они смотрели на драку, как на редкий спортивный поединок. Первым очнулся Немуров. Подскочив к Липе, он поймал ее руки и сжал запястья так, что Липа разжала пальцы. Женечка только этого и ждала, она дернула со всей силы, надеясь вырвать хоть клок. Липа свалилась на грудь Немурова и закричала от невыносимой боли.

На помощь бросился Чичеров. Ухватив Женечку за талию, он попробовал оторвать ее, но тянуть двух женщин ему было не под силу. Опять помог Немуров. Он ловко развернулся к Женечке, оставляя Липу за собой, и заставил разжать хватку. Липа отшатнулась, по щекам ее стекала кровь, проческа разлетелась клоками. От боли она плохо соображала, что делает. Со всего размаху, как кузнец бьет молотом по наковальне, Липа стала лупить кулаками по спине Немурова:

— Тварь! Подлюка! Ты ему смерти желала! Ты его убила! Убийца!

Женечка выглядела не лучше. Ее сдержанность разлеталась в клочья. Если бы Немуров не успел перехватить ее, она выцарапала бы Липе глаза.

— От убийцы слышу! Отравила своего жениха! — визжала она, срывая голос. — Змея! Гадюка!

Дальше могло бы случиться все, что угодно. Разъяренные женщины способны на многое. Сил Немурова и Чичерова явно не хватало. Подмога пришла внезапно. Ванзаров оттолкнул рвущуюся в бой Липу на расстояние вытянутой руки, а другой взял Женечку за горло и тихонько сжал. Сделано это было так быстро и ловко, словно он всю жизнь разнимал дерущихся прачек.

— Достаточно, дамы, — сказал он.

Спокойный голос подействовал как ведро холодной воды на дерущихся кошек. Женечка сразу обмякла и затихла, а Липа стала размазывать по лицу свежие слезы пополам с кровью.

— Господин Немуров, прошу вас увести госпожу Березину, — приказал он.

Немуров позволил себе удивительную вольность: нежно обнял Женечку, и, придерживая ее, словно она могла упасть, повел к выходу. Женечка действительно ослабела.

— Господин Чичеров, вам особое приглашение нужно?

Паша опомнился и живо предложил свои услуги.

— Моя рука! Вам! Надежно! Не смею! Искренно! Как пушинку! — очевидно, предлагая Липе донести ее на руках.

Липа услуги отвергла. Путаясь в блестящем подоле, пошла из ресторана. Чичеров плелся позади, широко расставив руки, будто страховал на всякий случай.

— Ничего! Хорошо! Отлично! Всяко! Справимся! — говорил он.

Хуже всего было Бутовскому. Генерал съежился, словно потерял в росте четвертинку. Он сидел, низко склонившись над ненужным салатом.

— Боже, какой позор, — тихо проговорил он.

— Господа, обед будет продолжен в ужин. А сейчас прошу разойтись по купе, — сказал Ванзаров. — Я распоряжусь, чтобы вам подали фрукты и воду.

— Нет уж, позвольте! — Урусов, придя в себя, вспомнил, что теперь должен всем показывать, какая он значительная персона. — Липа тут заявила, что госпожа Березина убила своего жениха. Что это значит?

Отвечать на этот вопрос было чрезвычайно не вовремя. Но отделаться молчанием — еще хуже.

— Вынужден сообщить неприятную новость: господин Рибер найден мертвым в своем доме.

— Как! — вскрикнул Дюпре.

— Вопрос задан неверно. Ваше любопытство достаточно насытилось, князь?

Урусов собрался уже нанести ответный удар, но как-то сразу не нашелся. Чем больше тянулась пауза, тем меньше у него оставалось духа связываться с этим господином. Пришлось удалиться с гордым видом и пустым желудком. За ним последовали Граве и Дюпре. Граве все оглядывался, словно что-то хотел сказать, но так и не решился. Лидваль покинул ресторан медленно и торжественно, переставляя костыль. В своем положении он находил все больше выгод. С несчастного и спроса нет.

Ванзаров сел напротив генерала и сделал какой-то неопределенный жест. Официант его понял. Перед генералом возникла запотевшая рюмка и соленый огурец. Бутовский взял машинально, опрокинул солдатским замахом и отказался от закуски.

— Не думал, что переживу такой позор…

Рюмка исчезла на подносе официанта, как ее и не было. И духа не осталось.

— Такое иногда случается, когда долго сдерживают страсти. Терпение не безгранично, а для женщины это вообще подвиг, — сказал Ванзаров. — Барышни выпустили пар, относитесь к этому проще. Тут всему виной любовь. А с любовью шутки плохи.

— Чтобы моя Женечка вела себя как разъяренная мегера… — Бутовский развел руками так, словно хотел изобразить глубочайшее изумление, но не было таких человеческих сил, чтобы передать всю его глубину. — Такой я ее никогда не видел. И надеюсь, больше не увижу… Благодарю вас, Родион Георгиевич, что прервали эту омерзительную сцену.

— Такова наша служба. Алексей Дмитриевич, вы ничего не хотите мне рассказать?

Бутовский смог только охнуть. О чем тут вообще можно говорить? Иногда слов не хватает.

— Например, про Немурова и вашу племянницу, — сказал Ванзаров.

— Не знаю, откуда вы узнали, но даю слово чести: это все не имеет к происшедшему никакого отношению. Прошу вас, не стоит лезть в эти дебри.

У Ванзаров было на это счет совсем другое мнение. Что он и хотел доказать. Но в такой важный момент в ресторане появился Чичеров. Он пятился боком, не хуже краба, и был слегка не в себе.

— Гы-га-господа… — проговорил он, сильно заикаясь. — Там… Там… Ужасно…

Поезд со свистом проскочил перрон Псковского вокзала. Пассажиры разглядывали диковинный состав и гадали: кто же это такой важный пролетел соколом мимо них. Так, что обдал паром и скрылся с глаз долой. Но тихая жизнь провинциального городка быстро вернулась в привычную колею. Расписание, прерванное ради экстренного двойного литерного, вошло в свои права. С боковых путей потянулись составы, которые задержали на час, а то и больше. Вскоре от пролетевшего призрака остались одни слухи.

Псков — Валк. Псковско-Рижская ж/д134 версты, 4 часа езды

Изборск — Печоры — Нейгаузен — Верро — Анцен

1

Николя оправдывал себя тем, что он не спал и все видел. Только среагировать не успел. Не у всех же такая нечеловеческая реакция, как у Ванзарова. И ведь все шло так мирно и спокойно, и догадаться невозможно, как обернулось.

Немуров проводил барышню до купе номер «3», постоял у открытой двери, наверняка желая войти, но его оставили в коридоре. Бормоча что-то, он зашел в соседнее купе. После явилась барышня в изумительном платье, иных слов у Николя не было. Он еще заметил, что от уха у нее кровь сочится. Госпожа Звягинцева зашла в свое купе и хлопнула дверью. Чичеров, который за ней следовал, убедился, что она удалилась, и остался в тамбуре, наверно, остудиться. В вагоне было тихо, господа разошлись по купе.

А дальше все случилось быстро и просто. Липа, закутанная в шаль, без лишних слов распахнула купе Женечки и выволокла ту за волосы. Сопротивляться барышня не могла, весь пыл ее был растрачен. Липа вела себя чрезвычайно спокойно, рассудительно, не торопясь. Она толкнула Женечку к окну, и приставила к горлу небольшой ножик с перламутровой рукояткой, которым так удобно чистить яблоки. Лезвие ножика было коротким, широким и бритвенно-острым. От нежного прикосновения на коже выступила бурая капелька.

— Не шевелись, — сказал она так просто, словно просила передать сахар, после чего предложила проводнику отправиться куда подальше. Николя только немного отступил к тамбуру, про него и забыли.

— Все сюда! — крикнула Липа, вставая так, чтобы смотреть в лицо Женечки. Та покорно жалась к ледяному ободу окна. — Ко мне! Сейчас!

Немуров выглянул из купе и сразу скрылся. Лидваль с костылем немного замешкался. Урусов и Дюпре вышли из соседних купе и остались стоять рядышком. Граве присоединился к ним.

Липа сочла собрание полным.

— Господа! Сейчас все решится! На ваших глазах эта мерзавка признается в том, что сделала. Будьте свидетелями ее признания, чтобы она не смогла отвертеться. Говори! При всех говори! Ну!

Лезвие осторожно, чтобы не поспешить, тронуло шею и отступило. Тонкая полоска красным росчерком осталась на коже.

— Долго терпеть не буду, ты меня знаешь, — сказала Липа, сжимая рукоятку и чувствуя, как скользит в ладони полировка. — Мне уже все равно. Одно движение, и тебе конец. Ты же любишь свою дурацкую жизнь? Вот и спаси ее, ты можешь. Себя ты любишь, а его не любила. Совсем не любила. Пусть тебя утешает, что и он не любил тебя. Это чувство было взаимно. Говори, терпение мое кончается… Да и спать хочется…

Женечка упрямо не закрывала глаза.

— Что вы хотите от меня? — спросила она.

— Только признайся в том, что натворила. Расскажи, как убила Григория Ивановича своими чистенькими ручками.

— Я не убивала его, — сказал Женечка внешне невозмутимо.

— Врешь! — закричала Липа. — Не смей врать! Перед смертью врать нельзя! Я твоя смерть, и я — твоя жизнь. Выбирай. Правду говори! Пусть все слышат.

— Делайте, что хотите, мне все рано, — и Женечка закрыла глаза, готовясь к концу.

Липа растерялась, но тут же перевернула так, чтобы кончик лезвия расчетливо уперся в шейную яму. Было очень больно. Женечка застонала. Но не шелохнулась.

— Правду! Будет еще больнее! Ну!

— Посмотри на меня…

Голос был слишком близко. Липа перевела взгляд. Немуров стоял на расстоянии шага. Ружье целилось прямо ей в переносицу. Она увидела два черных отверстия, холодных и пустых, как глаза кобры. Глаза смотрели на нее не мигая, от Немурова пахло ружейным маслом. Отражения дневного света блестели на стволах с инкрустацией. Но Липа видела только две дырки дула.

— Отведи нож, — сказал Немуров.

Теперь она заметила другую пару немигающих глаз. Они целились в нее и готовы были спустить кобру. Липе почему-то стало казаться, что это настоящая змея, только на ошейнике.

— Что? — спросила Липа, выдавая свою слабость и растерянность.

— Медленно отведи нож… Если хоть пальцем шевельнешь, снесу тебе голову. С такого расстояния от твоей красивой головки не останется даже ошметков. Обещаю тебе. А мозги твои, что Женечку могут забрызгать, мы смоем… Делай, что велю. Без шуток.

Она почувствовала, как рука не вовремя стала мягкой и легкой, такое с ней порой бывало и раньше. Тогда она переставала ощущать тело, расплываясь в радости. Но это так не вовремя. Липе нужна была помощь. Она обернулась, ища ее от безнадежности. Лишь бы не смотреть в глаза кобре.

— Господин Немуров… — Ванзаров медленно сделал шаг.

— Не подходи! Спущу курок!

Ванзаров остановился так, что ствол теперь оказался рядом с его плечом.

— Я не причиню зла Женечке, — медленно проговорил он. — Я не позволю волоску упасть с ее головы… Она в полной безопасности. Верьте мне, я ваш друг…

Немуров оторвался от мушки.

— Друг? — еще спросил он.

Липа только успела заметить, что кобра на нее не смотрит, а смотрит уже в потолок. После чего ружье проделало кульбит, а за ним и Немуров, словно они были одним целым. Стрелок упал к ее ногам, звонко стукнувшись лбом и отчаянно охнув. Липа больше не могла держать нож, ставший чугунным. Рука сама опустилась.

Легонько придавив корчившегося на полу Немурова, Ванзаров вырвал у него оружие.

— Рад, что вам хватило ума не забивать патроны, — сказал он, осматривая дуло. — Для полной убедительности могли бы курки взвести. Будьте добры, ножик… — Лезвие само выскользнуло из ослабевших пальцев.

— Подлые у вас приемчики… — Немуров тяжело поднимался, растирая ушибленное предплечье.

— Каков прием, выбирает противник, — ответил Ванзаров. — У нас выбора нет.

— Верните ружье, это спортивная амуниция…

— Верну в обмен на патроны.

— Еще чего. Не дождетесь…

— Тогда получите свою амуницию в Афинах.

— Нет! Я не согласен.

Спорить Ванзаров не собирался. Ружье он закинул на плечо дулом вниз.

Барышни так и стояли рядом друг с другом. За этим интересным мужским спором о них, кажется, забыли. Женечка решила о себе напомнить. Шурша платьем по обивке вагона, она медленно съехала на пол и лишилась чувств. Началась суета, какая бывает при женском обмороке. Немуров забыл про себя, подхватил ее на руки. К нему тут же бросился Чичеров, пытаясь оказать услугу. Генерал причитал за спинами, взывая к высшей справедливости. От всего, что сделали с его любимой племянницей, ему хотелось выть белугой или выхватить шашку и порубить обидчиков в капусту. Только где ее взять, эту шашку. Он давал советы, срываясь на крик, и только мешал занести Женечку в купе. Николя наконец очнулся от летаргического сна, в который впал, и кричал, что сейчас принесет кипятку, который никто не просил.

Про Липу забыли. Пользуясь моментом, Ванзаров завел ее в купе и затворил дверь. Наконец и Женечку положили на диван. А после того, как на нее в суматохе плеснули горячим чаем, она ожила так шустро, словно лучшего лекарства не придумать. Купе ее было набито под завязку заботливыми мужчинами. И это хоть немного утешало.

— Расходитесь, господа, представление окончено, — сказал Ванзаров.

Лидваль тяжко оперся на костыль и мирно скрылся. Но Урусов был иного мнения. Он заявил, что требует окончательных объяснений: что значат Липины обвинения? В ресторане господин Ванзаров выкрутился, но после случившегося простой болтовней не отделаться.

— Что вы хотите знать, князь?

— Что случилось с Рибером на самом деле!

— Как вам будет угодно. Его убили в собственном доме.

— Кто?! Кто это сделал! — возмутился Урусов так, словно потерял лучшего друга.

— Возможно, кто-то, кто едет вместе с нами… А теперь, господа, прошу вас занять ваши купе…

Двери захлопали. Граве чуть задержался. Ему опять показалось, что мелькнула забытая тень. Хуже всего, что он не мог понять: когда именно она мелькнула. И какому полу она принадлежала. Что-то было так близко от него, дразнило, но в руки не давалось.

Граве заметил, что за ним пристально наблюдает этот строгий господин, словно ожидает признаний. Делать их решительно не хотелось. И Граве спрятался в купе.

Ванзаров легонько ткнул Николя в плечо.

— Отличный опыт заработали, дорогой проводник, — сказал он.

На этот счет Николя был другого мнения, но высказывать его не спешил.

— Бегите за нашим секретным доктором, пусть осмотрит Женечку на предмет нервного срыва.

— А вы куда? — ляпнул Гривцов.

— Займусь осмотром другой валькирии… — Он снял ружье с плеча и протянул Николя. — Неудобно идти в гости с оружием. Пристройте этот спортивный снаряд где-нибудь поглубже. А лучше спите на нем.

Николя принял ружье с нежностью мальчишки, которому впервые доверили настоящее оружие. Даже стволы погладил. Но тут же дал честное и благородное слово глаз с него не спускать. Или не слезать с него другой частью тела.

2

Липа спряталась в кокон: обхватив колени, закуталась одеялом по самую шею. В купе было тепло, но согреться не получалось. Порванное ухо саднило, кровь на щеке, но все это были пустяки. Мерзкий холодок полз по коже, колол в сердце и проворачивал гвоздик в груди. Она уговаривала его, чтобы отстал, не мучил ее, оставил в покое и сгинул. Ей так тяжело, так гадко, что не хочется жить. Вот сейчас открыть бы окно и сигануть в пустоту. Она представила, как раскинет руки и сделает шаг, ее подхватит набежавший поток, закружит, швырнет о камни насыпи. Может быть, затащит под колеса и ее тело, такое здоровое и прекрасное, от которого не могли оторвать взгляд мужчины. Колеса будут рвать его на части и кромсать так, что никто не узнает ее. А если упасть под откос, то она не умрет сразу, будет замерзать в пустом поле, и только птицы прилетят, чтобы дождаться, когда испустит дух. Она не сможет шевельнуться и будет смотреть в мертвые глаза птиц, моля о скором конце, чтобы их клювы добили ее. Это все так мучительно и некрасиво. И кто сказал, что все закончится в одну секунду, а не превратится в долгую пытку? Вдруг ее найдут, какой-нибудь обходчик на дрезине заметит лежащее тело, подберет и притащит на полустанок. Пьяный сельский врач грязными лапищами будет тискать ее, чтобы спасти, и чего доброго спасет. И жить ей тогда будет совсем незачем, раз у нее не будет того великолепного тела. От него ведь останутся жалкие обрубки. Как все это мерзко и глупо! Нечем себя убить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Теперь все кончилось, и нет никакой разницы: жить ей или умереть. Все одно будет тоска и серость, как этот день за вагонным окном.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу заметила, как рядом с ней появился кто-то. Она покосилась и обнаружила, что ее рассматривают откровенно и цинично. Неизвестно, сколько он тут сидел. Может быть, она говорила вслух, а он все слышал. Как это мерзко так себя вести и пользоваться ее слабостью! Неужели он не понимает? Тут Липа вспомнила, как ее распотрошили, не хуже капустного кочана. Этот не сделает случайного или необдуманного шага. Все у него заранее спланировано, и это тоже так гадко, что выть хочется. Как же эти мужчины могут так жить: без сердца, без жалости и прощения?!

— Не желаете обработать рану? В вагоне есть хороший специалист. Боевые шрамы украшают только мужчин.

Если бы он знал, как глубока ее рана. Никому ее не залечить.

— Что вам еще надо, — сказала она, чтобы избавиться от сверлящего взгляда. — Я сегодня не совсем готова к светским беседам. Пусть мои раны вас не беспокоят. А в утешениях не нуждаюсь тем более.

— Мне нет интереса вас утешать, — ответил Ванзаров.

Отчего-то Липе стало так обидно и больно, будто вороны уже начали клевать ее. При этом ухо саднило и напомнило о себе.

— Тогда убирайтесь… Отправляйтесь к этой змее, а то у нее мало утешителей.

— Я не затем пришел, чтоб так бесполезно потратить драгоценное время.

— Вы не человек, а механическая кукла, — сказала она, натягивая одеяло до ушей. — Все у вас рассчитано, по винтикам разложено. И свой смысл имеет. Никаких чувств, жестокий, мерзкий, отвратительный и липкий тип.

— Благодарю вас, — ответил Ванзаров.

— Любой мужчина уже набросился бы на меня или вышел вон. У вас вовсе самолюбия нет?

Ванзаров тронул ус, проверяя ровность линии.

— Давайте поговорим о вас, госпожа Звягинцева.

— Что можете сказать такого, чего бы я о себе не знала?

— Вы слишком растеряны и напуганы, чтобы принимать верные решения.

Одеяло сползло, открывая голые плечи и полоску блесток на груди. Липа уперла руки в бока.

— Уж не думаете ли вы, что я испугалась этого глупца Немурова, подхалима и мелкого лизоблюда, которого Рибер чуть не на помойке подобрал? Или думаете, что я боюсь этой твари с невинным личиком?

— Скорее наоборот: дай вам волю, так вы вцепились бы зубами ей в горло.

— Так тонко проникли в женскую душу. Умный мальчик, далеко пойдете. — Она снова влезла в теплый кокон. — Только все это не имеет никакого значения для меня.

— А для меня имеет слишком большое значение, — сказал Ванзаров.

— Извините, что не могу превратиться в вашу ищейку.

— В этом нет нужды.

— Тогда я ничего не понимаю, — ответила Липа. — Все это становится утомительным.

— Дело в том, что вы не знаете одну мелкую подробность прошедших событий.

— Попробуйте удивить меня.

— Бобби не умер от сердечного приступа, как вы слышали. Это была официальная ложь. Его убили ловко и продуманно.

— Невозможно, — сказала Липа. — Там было столько народа…

— Тем не менее Бобби отравили на виду у всех. Это не мое предположение, а заключение экспертизы. Чтобы у вас не осталось сомнений.

Ей стало так жарко, словно окатили из кипящего самовара. Морозец исчез, уступив место той легкости, что может толкнуть на любой поступок. Липа сама не понимала, что с ней произошло. Бобби был для нее чужим человеком, милым, но чужим. Сделав глупость, она не знала, как от него избавиться. Когда это случилось само собой, она не испытала ничего, кроме облегчения. Она думала, что так было угодно судьбе: освободить ее. Но теперь все выходило по-иному. Бобби пал жертвой чьей-то интриги. Милый, невинный. Беззлобный Бобби. Каким надо быть чудовищем, чтобы убить такого славного человека! Сидеть на мягком диванчике было невозможно. Липа подскочила, обрушив на Ванзарова водопад блесток, и встала у окна. Она уже забыла, что хотела в него шагнуть. Теперь ей никак нельзя умирать.

— Зачем? — только и спросила она.

— Причина проста и банальна: у него украли ценную вещь, — ответил Ванзаров. — Многие уверенны, что это проделка Лунного Лиса.

Липа всегда умела быстро соображать. Что было ее тайным оружием. В этот раз оружие пригодилось как никогда кстати.

— Вы хотите сказать… — начала она и запнулась, не в силах закончить логичным выводом — …что это сделал Рибер? Вы сказали, что Рибер — это Лунный Лис. И тогда выходит…

— Разве это не так?

Ванзаров светился такой простодушной наивностью, что Липа окончательно растерялась.

— Нет, это невозможно… — сказал она. — Рибер не убивал Бобби.

— Значит, он не Лунный Лис?

— Я ничего этого не знаю… Но могу дать вам слово: Риберу незачем было убивать Бобби. Даже самый невероятный выигрыш не толкнул бы его на убийство. Он был властолюбив и заносчив, но убить человека ради какой-то вещи… Этого быть не может!

— Рад, что вы так думаете, — сказал Ванзаров. — Кстати, не знаете, что хотел продать Рибер Лидвалю? На свадьбу ему нужны были деньги. И Олимпиада требовала средств.

Липа сорвала с багажной полочки дамский саквояж. Из недр его вынырнуло колье старинной работы с крупным брильянтом в форме капли.

— Я просила продать его вот это… Мелкая часть моего наследства. У меня такого добра много, а Риберу нужны были деньги для команды. Захватила, чтобы в Греции он не остался без копейки. Мы, конечно, расстались в ссоре, но свои обещания держу… Бедный мой Гриша… Ни к чему теперь это колье. Видеть его не могу. Сейчас выброшу в окно…

Ванзарову стоило усилий, чтобы остановить порыв. Брильянт счастливо избежал падения в придорожную канаву.

— Зря меня остановили, — сказал Липа, усаживаясь в кресло. — Все равно его выброшу. Видеть теперь не могу.

— Предложу вам другое развлечение. Постарайтесь вспомнить любую деталь или мелочь, которая показалась вам странной в тот вечер. Это может быть что угодно. Не думайте о том, что ищете убийцу Бобби. Вам надо сосредоточиться на воспоминаниях. Понимаю, что вы устали и нервы у вас не в лучшем состоянии, но такая игра с памятью вам поможет отвлечься от тяжких мыслей.

— Убийца Бобби едет в этом вагоне?

Ванзаров не стал этого отрицать, но ничего не подтвердил.

— Тогда я приложу все силы, чтобы вспомнить: что делала эта гадина…

— Оставьте Женечку в покое, у нее и так останутся шрамы на шее.

— Я очень рада. Жаль, мало…

— Вас бы следовало посадить в участок за это хулиганство, но в поезде нет участка. Вам повезло, — сказал Ванзаров.

Липа игриво повела плечиком: дескать, она тут совершенно ни при чем.

— Остудите свой гнев. Представьте: вы не знаете, кто настоящий убийца. И вычислить его можно только по мелким нелогичным деталям. Например, кто-то кому-то что-то быстро передал. Ищите незначительные воспоминания…

Она лишь немного переместила тело на ручку кресла, и поза ее в переливах блесток стала заманчивой и опасной. Как будто нарочно.

— Ванзаров… — сказал она тихо. — Мне так одиноко… И холодно…

— Что же вы сразу не сказали! — он попятился к двери. — Так я сейчас устрою проводнику взбучку, чтобы не смел морозить таких ценных пассажиров… А пока тщательно поройтесь в воспоминаниях… Все-таки пришлю вам одного бесценного проводника. Он обработает вашу рану.

Когда дверь захлопнулась, Липа не смогла найти однозначный ответ: он наивен, застенчив или так подло притягивает к себе? В каждом из ответов была доля истины, Липа чувствовала это женским чутьем. Но каждый из этих ответов был в чем-то глубоко ошибочным. Задумавшись над этой загадкой, она не смогла долго заниматься ею и незаметно вернулась к тому вечеру. Что же там было странного?

3

Генерал держался за оконные поручни и не замечал пролетавших мимо окрестностей. Он стоял на посту. Место было выбрано с военной точностью. Мимо проскочить невозможно. В узком коридоре деваться некуда. Если будет предпринята попытка его заболтать или увести в купе, он будет стоять до конца. Бутовский решил, что раскусил манеру юного господина: наносить меткий и точный удар в самое больное место, когда человек меньше всего этого ожидает. Прием, конечно, эффективный, но подлый какой-то, нет в нем благородства и рыцарской честности. Это вызывало в солдатской душе брезгливое отвращение. Он считал, что так вести себя на государственной службе непозволительно. Конечно, полиция, конечно, сыск, но нельзя же терять человеческий облик, обращаясь в зверя-оборотня. С потерей третьего атлета Бутовского охватило странное безразличие. Ему стало как-то все равно: доедет ли команда в Афины, примет ли участие в играх и будут ли медали. У него осталась только одна цель, важнее всяких игр. С ней генерал поклялся справиться. Даже если им придется дернуть ручку стоп-крана и сойти на глухой станции. Ничего, выдержат.

Появление этого господина из купе Липы не удивило. Напротив, он убедился в правильности своих выводов. Следовало занять боевую позицию. И Бутовский прислонился спиной к двери купе. Просьба разрешить краткий разговор с госпожой Березиной была решительно отклонена.

— Я хочу официально заявить, — продолжил Бутовский. — Вы можете заниматься своим расследованием сколько угодно. Делайте, что хотите, ломайте людям руки, устраивайте грязные провокации и тому подобное. Только одного не допущу: чтобы вы приближались к моей племяннице. Стерпел, когда ваши коллеги устроили расстрел бедного Чичерова, о чем до сих пор жалею. Но я не позволю мучить ее. Того, что произошло, более чем достаточно. Я не позволю ей выходить из купе без меня или Паши. И в ваших услугах мы не нуждаемся.

— Благодарю вас, — сказал Ванзаров, отвешивая поклон вежливости. — Меня это очень радует. Это очень хорошо.

Бутовский ждал, что ему будут угрожать или требовать. Он готов был давать отпор. К такому обороту он оказался не готов.

— Что это вас радует? — раздраженно спросил он.

— Я просил вас, чтобы Женечка была под постоянным присмотром. Рад, что теперь вы отнеслись к этому серьезно.

Вышло глупо и пошло. Со всей суматохой генерал как-то упустил из виду, что его как раз и просили сделать то, на что он решился, как на подвиг. Какая непростительная глупость. И как теперь выйти из дурацкого положения, в которое сам же попал?

— Женечку надо охранять только от ваших методов, — сказал Бутовский.

— Не хочу вас пугать, но это не совсем так, — ответил Ванзаров. — Ей может угрожать настоящая опасность.

— Но ведь она ни в чем не виновата!

— Мне надо в этом окончательно убедиться.

Смысл сказанного открылся во всей красе: оказывается, Женечку подозревают. Да как такое могло в голову прийти.

— Ну знаете, Родион Георгиевич… это вы… того уж совсем… как… могли… — От волнения генерал стал говорить как Чичеров.

— То, что я знаю на самом деле, Алексей Дмитриевич, вам сказать не могу. Даю слово чести: сделаю все, чтобы защитить вашу племянницу от возможных неприятностей. Но при одном условии.

— Каком еще условии?!

— Если вы будете доверять мне и не мешать исполнять свой долг.

Бутовскому показалось, что перед ним оказался совсем не тот человек, которого он так легко раскусил. Только что он был уверен в подлости полицейской душонки. И вот теперь не знаешь, что и думать: и ведь нельзя думать, что так можно врать. Нет, так врать нельзя. Этот юноша совсем не примитивный интриган, как показалось. Есть в нем что-то такое сильное, настоящее. Так и тянет довериться. Бутовскому не хотелось сразу отказываться от твердого мнения. Но и сопротивляться он не мог. Надо было что-то сказать, чтобы свести все на шутку.

— И в чем же ваш долг? — спросил он.

— А ваш, генерал, как солдата? — последовал быстрый вопрос.

— Разумеется, защищать Родину.

— Считайте, что мы с вами коллеги, — сказал Ванзаров. — Моя война не так заметна, но если ее проиграть, разрушения могут быть настоящими.

— Вы полагаете?

— Я это знаю. Плохо, что времени выиграть эту войну остается крайне мало… Так и быть, не стану беспокоить Женечку прямо сейчас. Пусть отдохнет. Но после прошу мне не препятствовать… — Ванзаров протиснулся вперед. — А где господин Чичеров?

— Они с Немуровым не могли поделить, кому стоять на часах, пришлось выгнать обоих… И благодарю, что вызвали господина в железнодорожной форме. Он привел Женечку в чувство каким-то волшебным порошком. Бедняжка успокоилась и уснула.

— Бывают такие дельные проводники.

Генералу оставалось только сделать вид, что окно заинтересовало его.

— Как все же теряются ориентиры в движущемся поезде, — сказал он задумчиво. — Непонятно, где и куда едем. Леса да поля…

— Должно быть, приближаемся к Вильно, — ответил Ванзаров.

Бутовский согласился в это поверить.

4

Граве раскрыл свежий разворот и тщательно вписал все номера купе и их пассажиров по порядку. После чего взялся рисовать линии и разные знаки. Ему казалось, что за этим занятием светлая идея непременно посетит его. Или само собой вернется то самое, забытое. Ему казалось, что в глубине случившихся событий, в самой тайной изначальной глубине, откуда идут причины всех поступков, не вполне осознаваемые, прячется все та же мелкая деталька. Она стала казаться Граве столь важной, столь огромной по своему значению, что вот появись она, и сразу все объяснится. Карандаш плутал между фамилий, проводя стрелки и обводя их кружочками. Но из этого занятия ровным счетом ничего не выходило. Теперь он отчетливо понял, что задача найти Лунного Лиса давно отошла на второй план. Найти его будет легко, если понять, что же случилось с Бобби. И Рибером. Новость, что его убили, теперь интересовала Граве куда больше, чем Лунный Лис.

Дверь открылась так внезапно, что он еле успел спрятать блокнотик под руку. Ванзаров зашел и сел без приглашения.

— Так что же хотели мне рассказать? — спросил он так, будто расстались они на полуслове минуту назад.

— Не понимаю, о чем вы… — Граве старался держаться непринужденно. Но перед его глазами так и стояла картина, как Немуров кувырком свалился на пол.

— Нехорошо скрывать нечто важное от коллег. Мы же с вами коллеги, не так ли?

— Не понимаю…

— Это уже говорили, — сказал Ванзаров. — Так что, коллега, припасено у вас в рукаве?

— Какой вы мне коллега! — возмутился Граве такой бесцеремонностью.

— Выигрывать в карты я обучился не до конца. Так что остается по сыскному делу коллега, в чем же еще.

Граве не знал, что ответить. Отвечать заставлял взгляд, которым его держали на поводке. Было в нем и веселье, и хитрость, и нечто такое, от чего становилось неприятно. Кроме «не понимаю, о чем вы», на язык ничего путного не шло.

— Стенька-Обух нанял вас разузнать о Лунном Лисе.

Не вопрос, а точное распоряжение, сомневаться в котором было невозможно.

— Это он вам сказал?

Граве, только услышав себя, понял, какую невозможную глупость сболтнул. Все, выдал себя с головой. А ведь его наверняка поймали на блефе. Как же не сообразил…

— Господин воровской старшина Казанской части на такие темы не болтает. По вас все видно.

— Каким же образом?

— Начать с ваших пальцев…

Граве невольно глянул на них: ничего такого особенного, что бы его выдало, не заметно. Нет, блеф, чистый блеф.

— Ногти у вас ухоженные, холеные, — продолжил Ванзаров. — А подушечки шершавые, красные. Для чего? Чтобы карты тонко чувствовать. Наверняка тонкой бритвой срезали верхний слой кожи. И так много раз. А такие фокусы только в одной профессии требуются. В картотеку карточных шулеров не заглядывал, но уверен, что вы талантливый самоучка. С настоящим вором до недавнего времени не знались. Но в поле зрения их попали. Иначе и быть не могло. Теперь вернемся к Стеньке. Ему ох как нужно было все разузнать про Лиса. Как это сделать? Кухарки да прислуга для такой цели не годятся. Остается найти кого-то, кто свободно входит в светские салоны. И взять его на короткий поводок. Что с вами и проделали. А мне Стенька даже весточку прислал, чтобы не мешал в ваших поисках. Ну а ваше увлечение бегом имеет и обратную сторону: надо уметь быстро бегать, если вдруг за карточным столом ваше мастерство даст маху. Так что до недавнего времени у нас с вами было одно дело, коллега.

Это полный и окончательный конец. Граве понял, что из одного капкана попал, из которого сбежать можно, угодил в такой, из которого уже не выбраться.

— Нет у нас с вами дел, — буркнул он.

Ванзаров принял столь непринужденную позу на диване, будто у них была дружеская вечеринка в античном стиле, с возлежанием.

— Вот что, Граве… Давайте заключим союз. Мне дела нет до ваших побед в карточном спорте. На эти шалости я закрою глаза. Раз уж ваши друзья ничего не смогли доказать. Мне от вас нужно другое.

— Душу вам продать?

— Нет, это не по адресу. Берем куда менее ценные вещи. Мне нужна ваша наблюдательность. У карточных мастеров она развита чрезвычайно.

— Зачем она вам понадобилась?

— Чтобы найти убийцу. Всего лишь.

— Когда я уехал от Рибера, он был жив, — сказал Граве.

— Я знаю, — ответил Ванзаров. Чем привел «коллегу» в полное смятение.

— Тогда не понимаю, о чем вы…

— Ваша помощь нужна, чтобы высчитать убийцу князя Бобби.

Граве был решительно не готов к такой новости.

— Вы же сказали, что он…

— Надо было помочь убийце немного ослабить подозрения, — ответил Ванзаров.

— Убийца…

— Да, вы правы: он едет в этом поезде. Что вы заметили в тот вечер?

Нужно чуть-чуть собраться с мыслями. Граве казалось, что неодолимая сила тянет его за собой. Но что там, в конце: спасение или полная катастрофа? Он не был уверен. Вот сейчас этот господин был на все согласен. А когда получит, что хочет, как дело повернется? Или довериться этому честнейшему лицу? Или не поддаться усам вороненого отлива? Как бы с козыря пойти…

— У меня условие… — начал Граве.

— Я укажу вам Лунного Лиса, — перебил Ванзаров. — Он мне без надобности, а Стенька-Обух от вас просто так не отстанет.

— Это само собой, но хочу знать: что украли у Бобби?

Ванзаров поерзал на мягкой подушке, устраиваясь бочком.

— Поверьте, коллега, лучше вам этого не знать. Спать будете значительно спокойней.

Граве как-то сразу поверил. Поступить по-иному не позволяли честные глаза, они так и ели его изнутри. У всех сыщиков такой взгляд или ему особенно повезло? Разбираться решительно не хотелось. А захотелось излить душу, поболтать, посплетничать, чего так долго был лишен. Но куда больше захотелось выпить. Немедленно и как можно крепче.

— У вас есть водка? — спросил он с надеждой. — Умираю как хочется.

Водки у Ванзарова не оказалось. И без нее Граве уже был готов на все. Он стал подробно и со вкусом жаловаться на мучившую деталь, которая не давалась сама и не давала покоя ему. Перепробовал все кандидатуры, но ничего не всплывало.

— К чему она относилась? — спросил Ванзаров.

— Если бы я мог вспомнить! Бьюсь, и ничего не выходит. Как стена перед глазами.

— Нет стены, которую нельзя обойти. Расскажите мне о членах команды…

Граве только этого и ждал. Сведений у него было столько, что хватило бы на целое досье. Он говорил о каждом все, что знал, помнил или слышал. Про странные личности, с которыми водится Дюпре, про свидание Рибера и Липы, про самого Рибера с его амбициями, про нищету князя Урусова, про тайную страсть Немурова, и даже про тайные антикварные делишки Лидваля. Досталось Бутовскому, который продал за Олимпиаду племянницу, самой Женечке — за деспотичный характер и Липе за покупку титула в обмен на наследство. На каждого нашлось что-то темное и грязное. Вот только Бобби оказался ничем особым не замазан. Кроме дурацких пари.

Ванзаров слушал внимательно, редко задавая вопросы.

— Это очень важная информация, — наконец сказал он, когда Граве начал повторяться, пойдя по второму кругу.

— Поняли, кто убийца?

— Пока нечто другое: зачем Рибер собрал такую команду. А вам что-нибудь вспомнилось?

Пришлось признаться, что темнота не рассеялась. И лучик света не мелькнул.

— Вы обещали открыть, кто такой Лунный Лис, — напомнил Граве.

Ванзаров слово сдержал. Фамилия прозвучала.

— Рибер? — поразился Граве. — Так элементарно и просто: заключал пари и сам его выигрывал? И тот жандарм из охранки был прав, когда хотел его обыскать?

— Правда чаще всего проста и находится на виду, — сказал Ванзаров. — Поэтому так трудно ее увидеть.

Граве досадовал только на себя: все же было очевидно, а он принялся играть в сыщика. Никаких тайн, все было на виду, открыто, нагло и беззастенчиво. Но каков Рибер! Победитель во всем. Ни перед чем не остановился.

— Так это он… — Граве не мог произнести вслух. — …он… Бобби?

— Мысль вполне резонна, — согласился Ванзаров. — Только маленькая деталь мешает в это поверить.

— Что же это за деталь такая? Очень любопытно…

— Рибер не убивал Бобби.

Граве был разочарован.

— Ну это вы блефуете! Так и я могу заявить. Какие у вас доказательства?

— Самые веские, коллега. Хочу поздравить: вы начинаете мыслить как сыщик. Может, смените профессию? Или ловкость рук — это призвание?

Следовало обидеться на такую выходку, но Граве не смог. Вот не нашел в себе сил, и все тут. А потому счел за шутку. Так было проще.

Ванзаров лежание прервал резким скачком. Дремота подкралась предательски. Он был на ногах уже вторые сутки. И расслабляться было нельзя.

— Думайте, коллега, что вы видели и так прочно забыли, — сказал он, зевая без всякого стеснения. — А как вспомните, сразу запишите в книжечку. Чтобы не забыть.

Граве подумал, что от этого господина и комар не скроется. Видит буквально насквозь. А это пострашнее Стеньки-Обуха будет.

Валк — Тапс. Балтийская ж/д183 версты, 5 часов в пути

Загниц — Боккенгоф — Эльва — Юрьев — Таббифер — Керсель — Лайсгольм — Браш — Веггева — Рекке — Ассъ — Тамсаль

1

Если бы Аполлон Григорьевич был маленькой девочкой, он скакал бы на одной ножке. Но выражать нетерпение подобным образом великому криминалисту было не с руки. Вернее — не с ноги. Был риск пробить крышу. Он только ломал в пальцах сигарки, отчего шерстяной ковер покрылся слоем табачных листьев.

— Ну, уже все?! — бросился к вошедшему.

— Держать такого туза в рукаве теперь смысла нет, — сказал Ванзаров. — О вас ходят слухи, дескать, в поезде появился проводник-волшебник. Исцеляет одним взглядом. Можете появиться на публике. Исцеленные вас встретят овацией.

— Да ну вас! — Лебедев отмахнулся. — Как сладка свобода! Но какое у нее роскошное тело…

— К тому же совершенно свободное сердце, — сказал Ванзаров. — А если бы вы узнали, какое приданое за него дают…

— Да? Позвольте… Это вы о ком?

— А вы о ком? — переспросил Ванзаров.

— Фея в блестках, что отказалась зашивать ухо, а потом чуть губу себе не прокусила, пока обрабатывал рану. Характер из стали выкован, а сама нежна, как воск. Чувственна и аппетитна. Еле сдержался…

— После драки женщине хочется тепла и ласки, а вы хотели воспользоваться…

Лебедев демонстративно оскорбился:

— За кого меня здесь принимают? Мы — за честную игру в любви… Что-то холодно стало… — Он потрогал лоб. — Уж не схватил ли я инфлюэнцу?

— Все проще, мой проницательный друг, — ответил Ванзаров. — Николя перегнул ручку отопления в другую сторону. Теперь он всех заморозит. Талантливый мальчик.

— Это есть! — Лебедев хотел было возгордиться своим подопечным, но загляделся в окно. — А это что за милый провинциальный вокзальчик промелькнул? Кажется, Валк… Ох ты, поезд направо сворачивает…

— Только не сообщайте об открытии на весь вагон. Могут быть знатоки географии.

Издалека раздался долгий и протяжный удар гонга. Ванзаров взглянул на часы.

— Курочкин сзывает на ужин ровно в шесть часов.

Лебедев стал суетливо оправлять курточку, но толку от этого было мало, руки плохо слушались от волнения.

— Что у нас в меню? — спросил он.

— Только полезные и диетические блюда, — ответил Ванзаров. — Надеюсь, это придаст накал страстям. А то угольки что-то затухли.

2

С детства барон готовился к испытаниям. В шесть лет, прочитав «Графа Монтекристо», он понял, чему должен посвятить свою жизнь настоящий аристократ. Конечно, борьбе с несправедливостью. Борьба эта казалась ему столь же прекрасной и веселой, как рождественский бал. Он будет защищать слабых и обездоленных, в одиночку сражаясь с мерзавцами. И ничего не требовать взамен. Сделав доброе дело, он не будет искать славы или благодарностей, а отойдет в сторону и станет наблюдать, как простые люди радуются и благодарят неизвестного героя, который спас их. Картина была столь волнующей, что юный Дюпре частенько пускал слезу умиления, лежа под пушистым одеялом, которым тщательно укрывал гувернер, камердинер в это время распахивал окно спальни, чтобы пустить свежий воздух, а учитель зачитывал ему что-то из истории Цезаря на сон грядущий. Дюпре искренно верил, что предназначен делать людям добро. Конечно, не всем понравится, что к людям придет такой герой. Враги будут коварны и упрямы, их будет множество, и они примутся плести сети интриг. Наверное, они поймают его и начнут мстить. Месть их будет долгая и жестокая, барон представлял, как сидит на цепи в темном подземелье, а перед ним стоят палачи, требуя подписать отречение от добрых дел. Палачи угрожают раскаленной кочергой и плеткой. А он, измученный, но не сдавшийся, даже ценой мучений не отрекается защищать народ. Дальше этого момента Дюпре в фантазиях не шел. Зато в мучениях тренировался усиленно. Жег пальцы свечкой, колол иголкой, совал руку в прорубь и даже ел молочные пенки. С каждым испытанием он крепчал, во всяком случае, барон искренно в это верил.

Желание делать добро и наказывать зло, чего бы это ни стоило, Дюпре сохранил в целости. Новые друзья, которых он нашел случайно не так давно, сразу поняли, с кем имеют дело. И взялись за барона умело и тонко. Не прошло и года, как Дюпре был в полной уверенности, что является членом тайной организации, которая несет всем людям идеалы свободы, добра и справедливости. Ради этих идеалов требовалось немного запачкать руки. Шанс такой представился с поездкой на Олимпиаду. Барон получил важнейшее задание, от успеха которого зависело счастье народа. И тут случилась незадача. Ночная спешка так сбила с толку, что Дюпре не смог правильно подготовиться. Оказавшись в поезде, мчавшемся в Одессу, он понял, к полному ужасу, что не сможет выполнить поручение. Потому что выполнять его не с чем. Все было забыто в особняке. Это привело его в состояние глубочайшей апатии. Ему показалось, что все мечты рухнули раз и навсегда. Как он посмотрит в глаза товарищам? Что о нем подумает простой угнетенный народ? Вся подготовка оказалась напрасна. Он провалил дело, с которым граф Монтекристо справился бы играючи. Дюпре окончательно разозлился на себя и погрузился в печаль. Любая мелочь теперь его раздражала. Нужно было сделать что-то такое, чтобы доказать самому себе: он не зря прожил двадцать один год, посвященный мечтам о героических подвигах.

Пока же Дюпре сидел в купе, забившись в угол диванчика, и мрачно смотрел в окно, потемневшее окончательно. Еще короткий мартовский день пролетал обрывками серого неба и кривыми кляксами деревьев, там были темень, пустота и тоска. Тоска была в душе барона. Нечем ее было оттуда выковырять. Он услышал удар гонга, сзывавшего на ужин, услышал, как захлопали двери. Команда отправлялась в ресторан. Никто не позвал его с собой, никто не постучался к нему, проявив обычный дружеский интерес. Он один, никому не нужен и ему никто не нужен. Рибера нет, и про него все забыли. В команде он чужак. За глаза все над ним посмеиваются, что с такой щуплой комплекцией он выбрал марафонскую дистанцию. Они уверены, что он упадет на половине пути. И как же они ошибутся! О, как они будут разочарованы! Дюпре добежит до победной ленточки любой ценой. И даже если упадет замертво, он добежит. На победу рассчитывать нельзя, хотя все может случиться с настоящим героем, но он себя покажет. Он, не раздумывая, согласился на предложение Рибера бежать марафон, хотя дальше двадцати верст не бегал. Это было еще одно испытание, и спасовать перед ним было нельзя.

Здесь никто его не понимает. И никому он не нужен. Все ушли на ужин. В этом Дюпре убедился окончательно. И товарищи его далеко остались. Не у кого получить поддержку. Ну и пусть. Ужинать он точно не пойдет. Как только Дюпре это решил, ему так захотелось чего-нибудь перекусить, что сидеть на месте было невозможно. Разрываться между голодом и печалью — такое испытание даже Монтекристо не выдержит. Дюпре саданул локтем по спинке диванчика и вышел из купе. В коридоре вагона было пусто. Только в дальнем конце появился проводник, такой же молодой, глянул на него и сразу спрятался. Вот судьба несчастного народа: увидит прилично одетого господина и сразу пугается. Дюпре захотелось сделать какое-нибудь доброе дело угнетенному проводнику, хоть чаевых дать, что ли. Но мелочь осталась в саквояже. А желудок подгонял в вагон-ресторан. Дюпре решил, что доброе дело проводнику сделает как-нибудь в другой раз, дорога длинная.

Проходя мимо первого купе, он заметил, что дверь прикрыта неплотно, колышется от каждого толчка. Подсматривать граф Монтекристо себе бы никогда не позволил. Но Дюпре об этом почему-то забыл. Он смотрел на ту женщину, на которую так хотел смотреть, и боялся. Он никогда не решался подойти к ней. Сейчас она сидела одна в купе, вокруг никого. Никто не помешает. Она грустна и печальнао, кажется, ей плохо, не пошла на ужин, а значит, ей нужна помощь. Больше Дюпре не раздумывал. Поймав убегавшую створку, он вежливо постучал. Ему не ответили. Он все равно вошел. Добро надо делать, не спрашивая разрешения.

Липа куталась в теплую шаль, из-под которой подмигивали блестки. Широкий подол волшебного платья раскинулся по полу. Она взглянула на незваного гостя.

— Что вам, Дюпре? — спросила она.

Делатель добра шагнул к ней, попятился, чтобы не наступить на подол, и окончательно смутился.

— Госпожа Звягинцева… Олимпиада… — начал он, запинаясь на каждом слове. — Если вы… Если вам… Чем вам… Что я… Что я для вас могу сделать?

Юный барон был поджар, бледен, юношески суров и мрачен. Это выглядело глупо и очаровательно одновременно. Если не знать, с кем имеешь дело. А Липа прекрасно знала, что за субъект пожаловал к ней. Проучить его следовало давно. А для начала улыбнуться манящей, загадочной улыбкой, которая так славно у нее получалась. Что Липа тут же и проделала.

— Ах, барон, как это мило, — сказал она, как бы ненарочно скидывая шаль, открывая прекрасные плечи и глубокое декольте. — Вы хотите мне помочь… Я этого ждала…

— Да… я… конечно… — ответил герой.

Липа откинулась назад, чтобы полулежать на диванчике, а платье стекало водопадом брызг, от которого темнело в глазах.

— Что же вы хотите мне предложить?

— Я… предложить? — в растерянности переспросил Дюпре.

— Но ведь пришли за тем, чтобы получить от меня подтверждение моему обещанию. Не так ли?

Дюпре как-то туго стал соображать. Он никак не мог вспомнить, что же Липа ему обещала. Но показать это было невозможно.

— О да, обещание… — проговорил он.

— Можете не сомневаться, слово я сдержу. Тем более дала его при всех. Помните мое условие?

— Разумеется… как же иначе… — пробормотал Дюпре, окончательно потеряв память.

— Какой вы герой… — сказала Липа и коснулась пальцами декольте. — Мое слово прежнее: сделайте что-нибудь яркое, великолепное, феерическое, что позабавит меня, и я обещаю вам незабываемую ночь.

— Что вы желаете? — спросил он, еле сдерживая непонятную дрожь.

— Я не могу вам приказывать, это дело вашей фантазии. Должен быть приятный для меня сюрприз. Ну спойте на весь вагон-ресторан революционную песню, а потом крикните: «Долой самодержавие!» Или пройдитесь на руках по крыше вагона. На ваш выбор. Главное, чтобы мне стало весело… А то печаль весенняя и этот мрак за окном меня совершенно угнетают.

Дюпре сжал кулак и вовремя спрятал его за спину. Дамы не любят, когда им показывают кулаки. Он совершенно забыл про ужин и только лихорадочно соображал, что бы такое сделать. Награда, которую посулили, был столь желанна, что мечтать о ней Дюпре не мог. И вот она падает ему в руки. Надо только совершить поступок, который порадует даму. Он готов был сделать все, что угодно. Но что из этого «всего» может порадовать блестящую Липу? Долго думать и сомневаться нельзя, она, чего доброго, откажется. Надо что-то такое дерзкое, чтобы ей было приятно.

— Хорошо, я сделаю это, — сказал Дюпре.

— Какой вы милый, — ответила Липа томно, думая при этом, как же глупо выглядит барон и какой он, в сущности, противный червяк. — Это меня порадует?

— Не сомневайтесь… Обещаю… Госпожа… Олимпиада… Липа.

Никогда еще ее имя не звучало так мерзко. Да кто ему дал право так к ней обращаться? Липа не показала вида, что барон, произнеся ее имя, стал противен ей окончательно, и только подбодрила его улыбкой.

Дюпре выскочил в коридор слегка возбужденный. Торопясь, он толкнул проводника, который так не вовремя попался ему на дороге.

3

Поданный ужин был не так уж и плох. Но Граве не узнал вкуса блюд. Он ковырялся в тарелке салата и не притронулся к остывшему супу. В один миг, который случился, как щелчок пальцев, ему вдруг показалось, что разгадка близка. От нее отделяет только легкая паутинка. Стоит дунуть, как правда откроется. Чувство это возникло ниоткуда. Не было ничего, что на это указывало бы. Граве опять вошел в ресторан первым, опередив и Бутовского с Женечкой и Чичеровым, и Урусова, и Немурова. Он занял ближний к выходу столик, без всякого умысла сменив привычное место. Смутное озарение произошло, когда все уже сидели за столами, а высокий официант разносил на подносе одинаковые тарелки. Граве оглядел зал, и ему показалось, что это он уже видел. Видел в тот самый вечер. Не столько понял, сколько ощутил, что до разгадки остался один шаг. Казалось, еще немного, нажать совсем чуть-чуть — и… Но последнего «и» пока не случилось. Это было неприятно, будто хорошенькая барышня обещала и не пришла. Непонятно, как с этим справиться. Его сил недостаточно. А Ванзаров задерживается.

Мучения мысли разжигала жажда. Граве теперь хотелось не только выпить, но и закурить. Он честно отказался от табака перед Олимпиадой. Одно воздержание он еще как-то осилил. Жить без папиросы и рюмки чего-нибудь было невыносимо. Размышлять о загадке мешали дымящиеся папироски и хрустальные бокалы, полные доверху. Видения слишком явны и мучительны. Граве даже головой потряс, чтобы прояснились мысли.

— Официант, полцарства за рюмку коньяка! — сказал он на весь вагон.

Официант только вежливо улыбнулся шутке. Члены команды одарили Граве осуждающими взглядами и отвернулись. Но этого было достаточно. Последняя капля упала, чаша была переполнена. Он вспомнил, что так долго убегало от него. Было это столь просто, невзрачно и обыденно, что и запомнить, кажется, невозможно. Почему тогда он обратил на это внимание? Граве сделал то же, что и в тот вечер: посмотрел направо. И все стало ясно. Он точно вспомнил, что именно тогда увидел. Все происходило так быстро, мельком, но этого было достаточно. Отметить такой успех было нечем. Граве занялся овощами, быстро очищая тарелку. Ванзарова он заметил еще в проходе, потому что ждал его и часто оглядывался. Он постарался так явно подмигнуть и состроить такую мину, чтобы сомнений не осталось: птичка у него в руках. Ванзаров только кивнул ему в ответ. Граве не был уверен, что его достаточно поняли. На всякий случай, чтобы опять не забыть, он достал книжечку и сделал две краткие пометки, жирно их подчеркнув. Все, теперь никуда не денется. Ах, как сейчас не хватает той рюмки, что мелькает в мыслях! Вот бы схватить ее за тонкую ножку! Граве дал слово, отметить успех в первом же буфете. И пусть Бутовский на него обижается. Интеллектуальная победа на вкус оказалась не менее приятной, чем карточный выигрыш.

4

Ванзаров не торопясь прошел к середине вагона, собирая внимание всех на своей спине, которая могла и задымиться. Взгляды были далеко не ласковыми. Но это мало его трогало. Остановившись перед буфетом и официантами, как дирижер перед оркестром, резво повернулся на каблуках и одарил притихших господ самой лучезарной из улыбок, какая только может слететь с усов.

— Господа! — провозгласил он с радостной ноткой.

Ложки с вилками замерли. Никто не смел шевельнуться. Бутовский прижал салфетку к сердцу, ожидая какую-нибудь ужасную новость, Паша Чичеров сидел с открытым ртом и выпученными глазами, Женечка бросала взгляд с плеча, Немуров потупился в тарелку, князь Урусов сидел очень прямо и перестал жевать. А Лидваль, хоть и сидел, взял под мышку кость. Только Граве наблюдал с интересом. Все чего-то ждали. Пауза затягивалась.

— Господа! — повторил Ванзаров, видя, как словно отражается в напряжении лиц. — Хочу пожелать доброго вечера и приятного аппетита!

У всех вырвался вздох облегчения. Зазвенели тарелки, Урусов хмыкнул, Бутовский прошептал что-то. Напряжение спало, господа вернулись к ужину. Ванзарову никто не ответил. Кажется, он на это и рассчитывал.

— Ну а теперь у меня для вас важное сообщение.

Пойманные врасплох не знали, что и делать. Лидваль тяжело поперхнулся и закашлял. Паша тихо охнул. А Бутовскому показалось, что на него надвигается ужас, от которого некуда деться.

— Сообщение касается всех нас. Потому довожу его публично…

В вагон вошел Дюпре. Он шел так быстро, что проскочил мимо генерала и повернул назад.

— Барон, прошу вас сесть, — сказал Ванзаров.

Дюпре не обратил на это внимания. Кажется, он не слышал ничего. Нависнув над столом, он стоял и не знал, что сделать. Бутовский хотел уже выразить свое недоумение такому поведению. Но тут Дюпре схватил соусник с томатным соусом и резко плеснул. Жижа пролетела над белой скатертью, бокалами, тарелками, как комета, и упала красным пятном, разбрызгав жирные капли.

— Убийца! — закричал Дюпре, роняя соусник на стол. — Позор!

Паша вскочил перед ним, отстраняясь назад, и угрожающе замахал рукой.

— Это! Как! Что! Мерзко! Подло! Нехорошо! Зачем!

Так они и стояли друг перед другом. Чичеров указывал пальцем в небо, а Дюпре задумчиво разглядывал его лицо. Бутовский отбросил салфетку. Женечка была спокойна. Сняв с лица крупную каплю, она попробовала язычком. На пятно, испортившее платье, она даже не взглянула.

Все случилось слишком быстро. Немуров, сидевший через проход, вскочил и нанес удар кулаком в затылок. Дюпре рухнул как подкошенный. Остервенев, Немуров принялся бить его ногами. Удары сыпались куда придется. Дюпре вздрагивал, как тряпка, которую волокут по полу. Сопротивляться он не мог. Носок ботинка заехал ему в висок, в живот и еще попал в плечо. Дюпре подкинуло, он упал на спину. Немуров занес ногу, чтобы затоптать его, но только бесполезно мазанул по воздуху. Больше сделать не успел. Ванзарову потребовалось лишних два шага, чтобы прыгнуть и поймать в захват. Подхватив под грудь, он бросил Немурова назад, не жалея и не стараясь смягчить падение. От неминуемого увечья Немурова спас ковер. Густой ворс смягчил страшное падение. Со всего размаха он упал на плечо, а на него вся масса Ванзарова. Немуров жалобно охнул и затих.

Официанты спешили на помощь. Ванзарову не пришлось распоряжаться. Дюпре подняли на руки, он был в сознании, только плохо соображал. Его понесли к Лебедеву. Женечке подали полотенце. Красное пятно она вытирала с редким спокойствием, даже улыбалась. Паша бегал вокруг нее, издавая возгласы и выражая возмущение. Даже Бутовскому было не до него. Такого позора генерал никогда не испытывал. Ему было обидно за племянницу. Хуже было другое: он понял, что команды больше нет. Им нечего делать в Афинах. И это горе не утереть салфеткой. На сюртуке он заметил красное пятнышко. И подумал, что это знак: они все мечены. Неужели Рибер…

Немуров застонал.

— Вы мне руку, кажется, сломали… — проговорил он.

Ванзаров подхватил его за спину и помог подняться. Стоять прямо Немуров не мог, его клонило на правый бок.

— Ничего, до второй Олимпиады заживет, — сказал Ванзаров, ощупывая ему плечо. — Здесь больно?

— Да отстаньте вы со своей заботой, сам справлюсь… — Немуров отступил назад и охнул. — Какие пустяки, всего лишь ребро сломано. Вам-то все равно…

— Вам будет оказана помощь.

— Даже не прикасайтесь ко мне…

— И не подумаю. У нас есть настоящий специалист. Ранения и поломы — это его профиль. Приведет в чувство Дюпре и сразу вами займется.

— Мне ничего от вас не надо…

Вздрагивая и охая, Немуров кое-как уселся, прислонясь к столу. Покорчившись, он нашел положение, в котором было не так больно, хотя бы сидеть можно. Он попросил воды. Ванзаров принес бокал. Немуров выпил с жадностью.

— Какая мерзкая глупость, — сказал он, часто дыша.

— Рад, что понимаете свою ошибку, — ответил Ванзаров.

— Не мелите чепуху, господин полицейский. Мне совершенно не жалко этого негодяя, он получил то, что заслуживал…

— Так вы полагаете, что госпожа Звягинцева его натравила?

Немуров хотел усмехнуться, но только скривился.

— Кто же еще! Это так в характере Липы: добиваться своего. Первый раз я ей помешал, так она с другой стороны зашла.

— Не готов с вами согласиться.

— А мне наплевать, на что вы готовы, — сказал Немуров, отвернувшись к окну.

— Откуда такая ненависть к юному барону? Где он вам дорогу перешел?

— Может, избавите меня от необходимости делать признания?

— Рад бы, да не могу, — сказал Ванзаров.

— Ну раз вы так любите копаться в чужом грязном белье, извольте… — Немуров сделал несколько мучительных вздохов. — Дюпре пришел к Бобби и открыл ему глаза на то, что невеста Бобби Олимпиада Звягинцева — любовница его же лучшего друга Рибера. Мало того, Дюпре явился к Риберу и доложил о своем поступке. Дескать, он поборник добра и правды и не позволит обманывать честную барышню Женечку Березину. Рибер на это только посмеялся. Тогда Дюпре не поленился пойти к Женечке и все рассказать ей. Каков подлец? Везде рассказывает, какой он чистый и честный, как борется за свободу и справедливость, а сам — мелкий пакостник.

— Иначе революцию не сделаешь. Как же Рибер с Бобби дружили после этого?

— Как и прежде. Такая мелочь, как испорченные женские судьбы, их не волновала.

— Жаль, что родители Женечки запретили вам просить ее руки… Как жаль, что они не поверили в ваш талант сделать карьеру и устроить для их дочери счастливую жизнь. Как жаль, что вы сдались и стали тенью Рибера.

Немуров очень старался, но вытерпеть не смог, охнул и прикусил губу.

— Это вам старая трещотка генерал разболтал?

— Господин Бутовский не посвящает меня в семейный тайны.

— Тогда кто?

— Логика ваших поступков. Наверное, хотели пристрелить Рибера на дружеской охоте, но так и не решились. Испытывали к нему сложное смешение чувств: благодарность, зависть и ненависть. И так не решили, что для вас важнее. А виной тому ваш страх: даже если выгорит устроить ловкое покушение, не видать вам без его протекции карьеры в министерстве. А без карьеры жизнь для вас заканчивается. Поэтому выбрали одно: отказаться от счастья и на плечах Рибера забраться повыше к солнцу. Откуда уже не упадешь. Пристрелить вы его всегда бы успели. И жениться на вдове куда проще. Теперь у вас будет второй шанс. Но я не советую…

Выслушав молча, Немуров держался хорошо. Боль помогла сохранять выдержку. Он отчетливо видел ловушку и не хотел попадать в нее. Но любопытство было сильнее. Немуров подумал, что раз этот страшный человек видит его жизнь насквозь, отчего бы не послушать его совет. И он спросил.

— Все просто, — ответил Ванзаров. — Женечка не так проста, как кажется. Это сильная и опасная личность. Любовь могла помешать вам видеть ее в правильном свете. Есть еще кое-что что. Возможно, со смертью Рибера у вас произойдет карьерный взлет. И ее родителям будет легче принять решение. Если вы добьетесь своего и станете ее мужем, готовьтесь к роли покорной домашней скотины.

Что тут сказать? Немуров так и не нашелся.

— Зачем вам это? — только спросил он.

— Вы про Женечку? Необходимость расследования. Надо знать, на что способна та или иная личность в определенной ситуации… Прошу вас, примите помощь. Я отведу вас к умелому врачу…

Немуров отказался от протянутой руки. Криво поднялся сам.

— Даже если вы правы… — сказал он. — Для меня уже ничего не изменится. Значит, судьба такая.

Тяжело и медленно ступая, как раненый зверь, он пошел к выходу. Все-таки в силе воли ему не откажешь, держался Немуров отменно.

Ванзаров подождал, когда за ним закрылась вагонная дверь, и подошел к официантам.

5

Зрелищем князь Урусов насладился вполне. Ему нравились скандалы, происшествия, интриги, расследования, если они касались не его, а кого-нибудь из друзей или знакомых. Особенно друзей или знакомых. Урусов и раньше считал, что хороший день должен начинаться с неприятности у друга. А теперь, когда он вдруг стал сильной личностью, мог наслаждаться чужими проблемами, не таясь. Ему понравилось, как мальчишка Дюпре, этот барон из цирюльни, этот потомок мерзких французских дворянишек, получил по заслугам. Не раз уже напрашивался на пощечину, да у князя все рука как-то не поднималась. И вот справедливость торжествует. Что касается Немурова, то к нему князь испытывал только брезгливую жалость. Какой-то мелкий чиновник, прихвостень Рибера, по случайности попал с ним в одну команду. И еще смеет так дерзко порой на него смотреть. Его князь тоже подумывал поставить на место, достойное холопа, но повод не попадался. И вот, пожалуйста, все сложилось лучшим образом: Немуров лежит на полу в луже крови, как показалось князю. Если помрет — не жалко. Незачем его было тащить в Грецию. Дурацкая идея Рибера.

Урусов был так переполнен впечатлениями, что ему срочно требовалось с кем-то поболтать. Он точно знал, куда заглянуть.

Липа сидела в потемках, накрывшись шалью, и гостей не ждала. Сразу за стуком дверь открылась.

— Что за день такой! — сказала она, наблюдая, как князь без приглашения усаживается к ней на диванчик. — У меня на двери табличка: «Здесь принимают»?

— Милая Липа, выражаю вам свое искреннее восхищение! — сказал князь глубоко светским тоном.

— Неужели?

— Какой ум, какой тонкий расчет и знание людской психологии. Браво, Липа!

— Не знаю, чем заслужила столь высокую оценку, князь.

Светский человек не может вульгарно отмахнуться. Урусов изобразил в воздухе загадочную фигуру.

— Не скромничайте, милая Липа. Это было великолепно. Позвольте пересказать отличный спектакль, который пропустили! — И князь в общих четах описал, что случилось на ужине.

Ей показалось, что князь не врет. Порой его ловили на мелком вранье и распускании ложных слухов. Этот рассказ казался образцом честности и отсутствия выдумки. Липа была уверена, что Урусов ничего не приукрасил. Разве самую мелочь.

— К этому я не имею никакого отношения, — сказала она.

Похлопав в ладоши, Урусов отвесил шутливый поклон.

— Именно так и должен поступать настоящий талант. Тут и говорить ничего не надо, все очевидно.

— Что вам очевидно? — спросила Липа, манера князя вести разговор ее страшно раздражала. Да за кого он себя принимает? За сверхчеловека, что ли?

— Не мне — всем! — ответил Урусов. — Да вам и усилий особых не потребовалось, чтоб околдовать этого дурачка Дюпре. Побежал, как собачонка, высунув язык. Ловко вы его натравили. Женечка отменно поплатилась. И поделом этой черни: вздумают нагрести денег в банках и смеют задирать нос.

— Так все думают? — спросила Липа.

Князь уверил, что мнение это всеобщее, но, в отличие от других, он ее не осуждает, а восхищается.

— Ваше коварство очаровательно, — добавил он.

— Раз не отмыться, то и незачем пробовать… Будем носить чужую корону.

Урусов отметил, что Липа даже в этом несколько неприбранном виде была чрезвычайно хороша. А как она богата! Конечно, она из черни, но что тут поделать: порой и на дороге вырастают цветы редкой красоты. Нельзя же их за это топтать. Надо бережно сорвать и наслаждаться их красотой. «И деньгами», — что-то сказало в душе князя. И тут ему в голову забрела идейка. Была она настолько шальной, что князь даже сам себе подивился. Вот что значит стать сильной личностью. И сомневаться нечего: раз идея пришла, надо ею пользоваться. Тем более ситуация этому способствует.

И князь решительно перекинул ногу.

— Прекрасная Олимпиада! — сказал он торжественным тоном. — Не могу думать, что такой красотой может наслаждаться кто-то, кроме меня. И вот что я решил. Вы теперь некоторым образом снова свободны. Да и князья на дороге не валяются. Так почему бы нам не стать ближе друг к другу? У нас для этого все есть: молодость, титул, ваше состояние. Жизнь коротка, и жаль упустить ее наслаждения…

— Не совсем поняла, что вы мне предлагаете: немедленно стать вашей любовницей или чуть погодя — женой?

От такой прямоты — сразу видно, не царская кровь — Урусов поморщился, но отступать было поздно.

— Имею честь предложить вам руку и сердце.

— А с чего вдруг такая честь?

Искренно ответить Урусов и сам бы не мог. Вот так сошлись все линии судьбы. Ну нельзя же признаться, что мысль о наследстве простолюдинки так и не давала покоя потомку царей.

— Неужели купе поезда подходящее для этого место? — спросила Липа, надеясь понять, что это: искренний порыв или точный расчет.

— Да какая вам разница! — сказал Урусов и очаровательно улыбнулся.

— В самом деле, какая мне разница… — Липа встала с дивана, нарочно задев его колено. — Выходит, пошел на вторую попытку, князь? В первой вас Бобби опередил.

Сразу видно, что барышня не знает светского обращения. С таким деньгами, как у нее, подобные пустяки можно не замечать.

— Так что вы ответите, милая Липа?

Она стояла перед ним, завернутая в шаль, стройная и близкая. Только руку протяни. Но князь отчего-то не решился. Видно, не совсем стал сильной личностью.

— Вы слышали мое условие, — сказал она, глядя на него излишне прямо, как не принято. — Надо сделать нечто безумное, чтобы получить меня на одну ночь. А чтобы навсегда… Даже не знаю. Хватит ли у вас сил?

Князь возмутился: кто может сомневаться в его силах? Пусть проверит немедленно. Липа повела себя странно: принялась стучать в соседнюю стену и звать Лидваля. Пока тот приковылял и появился в дверном проеме со своим комичным, как показалось князю, костылем, Липа сама, без его помощи, сняла с полки саквояж и придержала в нем руку, словно что-то прятала.

— Лидваль, вы же знаток ценностей? — спросила она.

— По мере моих скромных сил…

— Оцените эту вещицу… — и Липа вынула руку из саквояжа.

Лидваль забыл про костыль и приблизился к сверкающему камушку. Как ни старался он не выдать себя, но редкость была необыкновенная.

— М-м…да… екатерининские брильянты… — проговорил он и пожалел, что это вырвалось.

— Эту безделушку хотел продать вам Рибер, — сказала Липа. — Мне она все равно не нужна, у меня такого добра полны закрома. Так что могу продать. Сколько оцените?

— Двадцать тысяч… — быстро ответил Лидваль. — Хорошо: тридцать…

— Вот, князь, — Липа поиграла брильянтом, как шишкой на веревочке. — Если жадный Лидваль дает тридцать, значит, эту вещица за пятьдесят любой ювелир оторвет с руками…

— Хорошо, я готов… — начал Лидваль, но его оборвали. Торг Липе не был интересен.

— Она может быть ваша, — сказал она, помахивая перед носом князя целым состоянием так, что он невольно бегал за ним глазами. — Или вы сейчас попробуете получить ее сразу, или долго будете добиваться меня, задаривая подарками, ухаживанием и прочей ерундой, до которой барышни так падки, а я буду кривляться, ломаться и еще подумаю, выйти за вас или за другого. На что решитесь?

От досады Лидваль прикусил губу. Какая глупость: надо было сразу давать настоящую цену. Столько сил потрачено на охоту за этой величайшей редкостью, и все напрасно. Если бы знать, что эта бесценная вещь ехала за стеной. Он бы тогда… Что бы было тогда, Лидваль и сам ответить не мог. Быть может, решился на глупость. Или как-то попытался договориться. В конце концов, охмурил Липу, хоть она ему была глубоко неприятна своими вульгарными манерами. Он что-нибудь предпринял бы. А теперь вещица уплывает у него из рук.

— Не дрожите, Лидваль. Урусов выиграет — обманите его и купите, — сказал Липа. — Так на что вы решаетесь, князь?

Начатое шуткой вдруг обернулось таким положением, из которого и выпутаться сложно. Так, чтобы — с достоинством. Да кому оно нужно, это достоинство. Не есть же его. Тут уж такой шанс выпадает, какой и Рибер не устроил бы со всеми своими обещаниями. Тут или синица в кулаке, или журавль где-то в небесах плывет. Еще ведь обманет, мерзавка, стыда не оберешься…

— Вы мое слово знаете, — сказала она. — Твердое, купеческое. Можете не сомневаться.

Урусов понял, что настал момент настоящего испытания: сильная он личность или один пшик. Да и к чему ему жениться, когда такие деньги сами в руки идут. Хватит на первое время, а там опять что-то подвернется. Такой камешек, что и глаз не отвести. Лидваль из кожи вон лезет. Надо будет его продать подороже…

— Что вы хотите?

Камень сделал сальто в воздухе и упал к ней в ладонь. Лидваль чуть не охнул от такого обращения, у него сердце чуть не оборвалось. А Липе было весело.

— Значит, решились! — сказала она. — Значит, будете биться за камушек. А мое сердце уже вас не интересует. Как жаль, что для вас оно стоит меньше этого куска бриллианта… Поищем кого-то другого… Да вы не смотрите на меня так, князь. Это я вслух о своем. А слово держу. Сейчас будете за камень драться.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил он, уже не думая о последствиях, твердо решив идти до конца. Ему чрезвычайно нужны эти деньги.

— Чтобы получить бриллиант? Конечно же, рисковать жизнью!

Смеялась Липа до красноты щек. Лидваль и Урусов терпеливо ждали, когда это кончится. Князь старался не думать о цене, какую с него спросят.

6

Немуров шел медленно, останавливаясь и держась за стены. Он зашел в тамбур. Свет падал из дверных окон, мутный и грязный. В углу кто-то стоял. Отделившись от стены, темный силуэт шагнул навстречу, преграждая дорогу.

— Сожалений мне твоих не надо, и так тошно, — сказал Немуров. — Пусти, стоять тяжело.

— Позволь только один вопросик… Уж очень любопытно.

— Пойдем в купе, там и поговорим.

— Давай лучше здесь, все-таки меньше чужих глаз, да в купе стены тонкие.

Немурову показалось, что ему подмигнули. Или так свет обманул.

— Не наигрался еще в сыщика, Граве? — спросил он. — Смотри, как бы чего не вышло. Ты да Урусов у нас последняя надежда. Все, что осталось от команды.

— А Дюпре? — спросил Граве, дождавшийся в засаде до того, что промерз. В тамбуре не топили, из щелей дуло.

— Барону теперь не до марафона, я его успел крепко отделать…

— Бедный Бутовский! На глазах растаяла команда.

— Ничего, его любимчик Паша Чичеров за всех выступит… Я! Конечно! Слава! Честь! Надежда! — Немуров довольно похоже передразнил манеру Чичерова изъясняться обрывками фраз.

— Еще Ванзаров есть. Надеюсь, он хорошо выступит в борцовском турнире, — сказал Граве и понял, что говорить этого не следовало. Немуров толкнул его в плечо, требуя пропустить. — Все, прости дурной язык! Утешь только мое любопытство…

Чтобы отвязаться от этой надоедливой мухи, Немуров согласился, но торопил. Боль кусала его все злее.

— Ты помнишь вечер, когда Бобби давал прием?

Немуров не счел нужным отвечать: и так понято. Всего-то два дня назад. Такое не забудешь.

— Так вот что интересно, — продолжил Граве. — Рибер крутил большую политику и все время с кем-то общался, а ты вроде был не у дел. И все поблизости Женечки терся…

— Тебе чего надо? — откровенно грубо спросил Немуров. — Ты что вынюхиваешь? Мало этого, с усами, так и ты туда же лезешь?

— Помнишь, незадолго до того, как Бобби стал разливать виски… — Граве невольно облизнулся — …случилось одно маленькое обстоятельство?

— Какое еще обстоятельство?

— Женечка что-то заметила странное… Я это запомнил потому, что она посмотрела удивленно, так удивленно, а за ней и ты глянул. Ну а где два, там и третий. Мне тоже стало любопытно. Только когда я посмотрел, ничего не понял, только чья-то спина мелькнула. Потом все это сумасшествие случилось, ну я и забыл. А вот только теперь вспомнил. Но вот какая история: спину ту я мельком видел. И что в ней было такого интересного, не знаю.

— Что ты от меня хочешь? — спросил Немуров, чувствуя, как его задели, но поворачиваться не стал. Кто-то быстро пробрался через тесный тамбур.

— Только одно: вспомни, что так Женечку удивило?

Немуров охнул и здоровой рукой толкнул Граве.

— Пусти, мне лечь надо…

— Так что она увидела? — наседал тот.

— Ты ошибся, я ничего не помню, — сказал Немуров и пошел в вагон, но обернулся на пороге: — И не вздумай лезть с вопросами к Женечке. У меня хоть одна рука осталась, но хватит, чтобы из тебя дух выбить. Понял? И близко не приближайся к ее купе…

Граве обиделся. Он не мог ошибиться. Он так долго вспоминал эту мелочь, какая на званых вечерах и балах случается через секунду. Кто-то на кого взглянул, кого-то что-то заинтересовало. Что тут такого? Но ведь это же было! Было в этом нечто важное. Если бы только знать, чью спину видел. И что в ней было такого? И почему Немуров так обозлился? Следовало немедленно это обсудить. Граве заглянул в ресторан и убедился, что Ванзаров чрезвычайно занят беседой с официантами. Они стояли тесным кружком и о чем-то шептались. О чем можно так дружески беседовать с обслугой, Граве не представлял. Наверное, меню обсуждает. Дело это важное, тут мешать нельзя. И он тихонько выскользнул в тамбур.

7

Николя бился, как лев. Он требовал, угрожал, просил и обещал жаловаться, чем исполнил оба долга, свой и долг проводника, до конца. Только слушать его не стали. Сунули красненькую бумажку и предложили катиться, куда глаза глядят. И не совать нос в дела взрослых. Последнее замечание Николя особо задело. Даже в форме проводника его считают ребенком. Когда же это кончится! Он показательно сложил руки и остался где был. Внимания на него никто не обращал. Командовала Липа. Она указала окно, какое следовало открыть, а сама встала у следующего.

— Слишком просто, — сказал она, оценивая расстояние. — С вашей тренировкой гимнаста, князь, это пара пустяков. Придется вам немного постараться… — И она отошла еще назад. — Вот с этим окном будет в самый раз… Готовьтесь, князь. Разминаться будете?

Урусов прижался к двери своего купе. Он старался не думать, что ему предстоит. Большие деньги легко не даются. А тут все просто: или сорвется, и он уже ни в чем не будет нуждаться, или станет богатым. Чего так долго хотел. Задача для тренированного тела была ерундовой. Если бы поезд стоял. Такое везение ему не досталось. Липа потребовала большего. Ему предстояло вылезти наружу через окно, когда вагон несется на скорости километров сорок, зацепиться за ледяную раму, а ногами за выступ вагонной обшивки. И не только удержаться, что на самом деле непросто, а перебраться до другого открытого окна. Между которыми находилось еще одно закрытое окно. Трюк для циркового гимнаста, а не спортивного.

Видя, как бледен князь, Липа проявила милосердие. Она предложила ему отказаться. И забыть спор. Как будто ничего и не было. Только колье она выбросит в ночь. Пусть пропадает. От отчаяния Лидваль сжал костыль, а князь спросил разрешения переодеться в купе. Ему разрешили.

— Хотите пари?

Лидваль не знал, что ответить. Может, ему теперь предложат прогуляться по крыше. С раной в мягкой части тела шансов у него не было. А если эта вздорная девица предложит еще какой-нибудь бесценный приз? Что тогда: бросаться головой в пропасть?

— Да вы не бойтесь, ничего страшного от вас не попрошу, — сказала она, вглядываясь в бегающие глазки. — Вы мне неинтересны как мужчина.

— На что же пари? — спросил Лидваль, уже чувствуя, что зря во все это ввязался.

— На Урусова, на что же еще…

— Каковы ставки?

— Если князь сорвется, — сказала Липа, четко выговаривая слова — …будете свидетелем, что он сам этого захотел. За это получите бриллиант даром.

От такого предложения пересохло в горле. Ему страстно захотелось, чтобы так и вышло: Урусов поскользнулся, на руках долго висеть не смог и с прощальным криком упал под откос. Он так живо представил эту волнующую картинку, что и сам поверил, что такое случится. И камень будет его даром!

— А если он справится?

— Тогда в утешение я раскрою вам тайну, почему в вас стреляли…

— Откуда вы знаете об этом? Это же секрет…

Липа только подмигнула.

Урусов вышел из купе в брюках, гимнастической майке и на босу ногу. Он тщательно разминал пальцы и поигрывал мышцами рук. Нужна была хорошая тренировка, чтобы прийти в форму. А тут еще и ужин так некстати давил на желудок. Но разве эта жестокая женщина даст время подготовиться! Урусов даже заикаться не стал. Не станет потомок царей так унижаться. Будь что будет.

— Князь, да вы решили выиграть приз! — обрадовалась Липа. — Тогда не станем тянуть! Лидваль, открывайте!

Проводник с наглой физиономий и не думал помогать. А бриллиант был так близок. Лидваль отставил костыль и надавил на раму. Она поддалась легко. Ворвался ледяной ветер, Липа поежилась.

— Князь, за окном холодно, подумайте, чем рискуете, — сказала она.

Урусов потребовал начинать. Он боялся, что еще немного, и его сильная личность окончательно не выдержит. Откажется и убежит в купе. И потом до конца жизни он себе этого не простит. К счастью, дружелюбный Лидваль проковылял к другому окну. Теперь по коридору гулял ледяной сквозняк.

— Удивите нас, князь! — крикнула Липа громче грохота колес.

Мелко перекрестившись, Урусов полез в окно. Он закинул корпус за раму и лег на нее животом. Голые пятки жгло нещадно. Он заставил себя не думать о боли. Нащупав большими пальцами ног кромку железного выступа, Урусов вцепился в раму широко расставленной пятерней и спружинил вниз. Над краем окна виднелось его темечко. Волосы рвал ветер.

— А ведь у него выйдет! — с некоторым восхищением сказала Липа.

Урусов совершенно исчез в темноте. Лицо его, напряженное и красное от натуги, появилось в закрытом окне. Словно он тонул и просил помощи, чтобы ему открыли. Глаза его оказались на уровне подоконника, князь ничего не видел, жмурился и двигался на ощупь. На ветру смотреть было невозможно.

— Сейчас самое время выиграть приз, — сказала Липа, подталкивая Лидваля локтем. — Еще немного, и наш герой вылезет на финише. Мои правила ничего не запрещают. Ну как, рискнете?

Лидваль и сам об этом подумал. Стоит только стукнуть в окно или как-нибудь напугать. Надо совсем немного: резкое движение или чуть-чуть подтолкнуть так, что никто и не заметит. И все, приз у него. Не надо думать, что будет после, выкрутится. Только вот на последний шаг решиться он не мог.

— Смотрите! Смотрите! Рука уже в окне… О, как будто призрак к нам лезет…

Князь и правда мало походил на человека. От напряжения лицо его стало пунцовым, а тело покрылось морозной белизной. Он двигался как привидение, медленно и размеренно, отсчитывая в голове цифры, чтобы не заспешить и не сорваться в последний момент. Оставалось совсем немного…

— Да он уже и второй рукой уцепился! — вскричала Липа. — Лидваль, решайтесь!

Но было поздно. Он как завороженный смотрел на медленно поднимающуюся голову, а за ней и торс. Урусов приподнялся, чтобы переместить центр тяжести в вагон. Ног уже не чувствовал, ладони резала кромка рамы, и он не замечал холода. Это значит, что еще немного, и мышцы перестанут слушаться. Остается несколько секунд, чтобы выжить. Князь резко нырнул и весом тела полетел вниз. Падая, он задел лбом оконные поручни и приземлился боком. Ноги его стукнулись с гулким эхом деревяшек. Он лежал на ковровой дорожке и судорожно хватал воздух. И встать уже не мог. Ступни покраснели и разбухли, а вместо рук была кровавая каша.

Липа опустилась перед ним на колени.

— Ай да князь, — сказал она, приподнимая его за подбородок и накидывая на шею колье, как собачий поводок. — Носи, ваша светлость, заслужил…

Князь хотел что-то ответить, но из глотки раздались глухие хрипы.

— Проводник! — закричала Липа. — Почему окна раскрыты? Закрыть немедленно! И вызовите доктора! Там, в дальнем купе, прячется один чудодей! Его светлость обморозил конечности!

Николя, смотревший на все это как завороженный, очнулся и бросился поднимать раму. Встав с колен, Липа приблизилась к Лидвалю.

— Будете жалеть об этом всю жизнь, — сказала она, приблизив к нему лицо. — Вы настоящий трус, Лидваль. Трус с костылем. Как вы жалки!

Липу разрывал смех. Запрокинув голову, она смеялась громко и натужно. Смех ее был слышен, даже когда она скрылась в купе.

— Не буду, — сказал Лидваль, глядя на кашляющего у него в ногах князя. — Я у него куплю… Урусов, за сколько камешек отдадите?

Князь попробовал встать, но ступням было больно даже на ковре. Он сел, скрестив ноги и уложив драные ладони на коленках, как язычник, совершающий ритуал поклонения солнцу.

— Сто… — прохрипел он.

— Да вы с ума сошли! Пятьдесят, не больше!

— Пошел вон… — И князь тяжело закашлял.

— Хорошо, шестьдесят. Но это крайняя цена! Соглашайтесь.

— Сто… Или пошел вон, чернь…

Лидваль подумал, что мерзавка была права: он уже начал жалеть, что не воспользовался ее советом. Хуже было другое: из конца вагона на него внимательно смотрел господин Ванзаров. С лица его не сходила улыбка, а кончики усов весело подрагивали. От этого Лидвалю стало как-то не по себе. Словно его поймали на мысли. Но за мысль на каторгу не отправят. Не так ли? Глядя на эту улыбку, Лидваль начал в этом сомневаться.

8

Через час все улеглось. Лебедев сотворил чудеса. У Дюпре оказался всего лишь сильный ушиб, немного примочек, времени и покоя, и молодой организм справится. Немурову хватило тугой перевязки груди, чтобы он приободрился и даже выразил благодарность странному проводнику-лекарю. И даже Урусов смог самостоятельно вернуться в купе после того, как его ступни обработали чудодейственной мазью, а ладони обмотали бинтами. К десяти часам вагон совершенно затих, утомленный нескончаемым днем. Кажется, всех сморила дорожная качка.

Граве не мог спать. Вопрос, который казался неразрешимым, теперь стал еще мучительней. Всего-то надо задать один вопрос. У Женечки от этого не убудет. Какая ей разница: вспомнит, что ее удивило, и дело с концом. Но пройти вот так в купе он не решался. Быть может, Немуров сидит там и ждет, чтобы поймать его и устроить скандал. Граве не вылезал из купе, твердо решив не говорить об открытии Ванзарову, пока не добьется ответа. Сам начал партию, сам и банк снимет. Надо только найти подходящий момент, когда Немуров уберется в купе. С Женечкой он надеялся договориться без труда.

Послушав, что делается в коридоре, Граве выглянул. Под дверью купе Женечки Немурова не оказалось. Но и за стенкой его купе было тихо. Или спит без храпа, или его там нет. Хитрый уж больно. Граве решил сменить точку наблюдения и переместиться в дальний тамбур, подальше от проводника. Мальчишка этот ему не нравился. Граве все казалось, что он за ним подсматривает. Но это было чистейшей воды сумасшествие. Проводники не могут следить за пассажирами, они следят только за порядком.

Бережно затворив дверь, чтобы Немуров не учуял, Граве отправился в конец вагона. И расположился так, чтобы видеть весь коридор, а самому оставаться незамеченным. Тут было прохладней, чем в купе. Он поежился, но приказал себе ждать. Кто-то тихо его окликнул. Граве оглянулся. Оказывается, он был не один. В сумраке тамбура было еще одно лицо.

— Вы как здесь оказались? — спросил Граве, досадуя, что его засада так просто была раскрыта.

9

Женечка сидела в кресле с книгой, читая, но не понимая ни одного слова. Платье не давало ей покоя. Пятно из ярко-пурпурного высохло в серое, но отпечаталось навсегда. Женечка ни секунды не сомневалась, что Липа теперь торжествует. Она добилась своего. Показала, кому должен был принадлежать Рибер. И хоть в борьбу за такого жениха Женечка не вступила бы по доброй воле, но победа соперницы ее не устраивала. Она так привыкла во всем быть первой, чтобы ее воля была главной! Ничего другого и быть не могло. И вот теперь ей так мерзко отомстили. Это куда хуже, чем плеснуть в лицо безумной девице. Тут сделано с намеком: дескать, пятно на всю жизнь. Смыть его с платья действительно будет трудно. Придется, скорее всего, выбросить. Такое практическое соображение еще больше ее разозлило. Платьев у Женечки хватало. Не в нем было дело. А в том, что Женечка никак не могла придумать: чем же ей ответить сумасшедшей истеричке, за которую она принимала Липу? Шанс сам постучал к ней в дверь.

Позднего гостя Женечка приняла радушно. Выразила, как рада его видеть и никакого беспокойства он не доставит. Напротив, только целый день о нем и думала. Зная, как себя вести, она первой завела разговор о платье. Пожаловалась, что пятно теперь уж не сойдет.

— Именно это вас так беспокоит?

Женечка поняла, что ей хотят сказать, но сделала глубоко невинный вид.

— Это все такие мелкие женские дрязги, что и вам думать о них не стоит, — сказала она, скромно улыбнувшись. Именно так, как у нее выходило лучше всего.

— Вы полагаете?

— Ах, ну в чем тут разбираться! Все это скоро забудется. Вот увидите: мы с Липой еще будем раскланиваться на званых ужинах. А наши мужья, чего доброго, подружатся. Общество так мало.

— У вас есть новая кандидатура на мужа?

— Что-то хотите предложить мне, господин Ванзаров?

— Хочу, — ответил он. — Есть одна маленькая проблема, которая может разрушить ваше счастье.

— Что же это? — спросила Женечка. — Вы говорите так, будто хотите меня напугать.

— Вам может угрожать опасность куда более серьезная, чем интриги Липы.

— Ну тогда вы меня должны защитить. Вам это не составит труда? — И она пересела чуть ближе к нему, как бы невзначай от толчка поезда.

— Жаль, что вы так легкомысленно это восприняли, — сказал Ванзаров.

10

Пришлось заглянуть в купе проводника. Мальчишка дремал, подложив руку под голову. Он хотел было вытащить тихонько, но случайно задел. Стаканы звякнули. Николя встрепенулся и, щурясь, уставился на него.

— Чего изволите? — пробормотал он, вспоминая, что он проводник не во сне, а наяву.

Появился бумажный рубль.

— Любезный, одолжи стакан…

Николя продрал глаза и совершенно вошел в роль.

— Чаю или кофе желаете? — спросил он, неумело комкая рубль в карман.

— Мне бы просто стакан, — сказали ему. — Можно в подстаканнике.

— Без чая? — переспросил Николя, не понимая, зачем пустой стакан в такой поздний час. За окном темень непроглядная.

Бестолковому проводнику объяснили: нужен исключительно стакан. Пусть даже не очень чистый. Главное, чтобы целый. Инструкция была четка: прихоти пассажиров следует исполнять. Поколебавшись, Николя выдал казенную посуду в серебряном подстаканнике.

11

Женечка выслушала внимательно. Слова были совершенно не важны. Смысл ее не трогал. Пусть мужчины играют в свои игры, сколько им хочется. Куда важнее было другое: она вдруг поняла, что эти усы вороненого отлива кажутся ей чудесными. Это был опасный знак. Дальше следовало быть острожной. Она еще не решила, как себя поведет. И чего хочет от этого человека.

— Все это чрезвычайно интересно… — сказал она, зевнув не совсем натурально, — …но судьба господина Рибера меня совершенно не волнует. Впрочем, как и его смерть. Я могу быть только благодарна тому человеку, который освободил меня, исправив мою непростительную слабость. Больше меня родители никогда не уговорят. Я выйду замуж за того, за кого захочу. Вернее, за того, кого полюблю. И мне будет неважно, насколько он богат и какое положение занимает в обществе. Главное, чтобы он нравился мне.

— Тогда не упускайте из виду господина Немурова, — сказал Ванзаров.

Она презрительно скривила губки.

— Фу, какая пошлость. Он так преданно меня любит, так готов на все ради меня, что это не может вызывать ничего, кроме жалости… Вот если бы он… — Женечка не договорила, поймав себя на том, что опять подошла к границе опасной откровенности. — Все это пустяки. Так что же вы хотели спросить у меня, господин Ванзаров? Не верю, что столько времени потратили ради пустой болтовни. Или вам приятно мое общество?

— Ваше общество мне приятно, но исключительно по службе, — ответил он. — Раз вы так откровенны, и я не буду играть с вами в кошки-мышки.

— Я люблю эту детскую игру, — сказала Женечка, прикоснувшись к волосам, словно выбилась прядь. — Это так порой волнует.

— Вопрос у меня очень простой… — сказал Ванзаров и прислушался. Ему показалось, что из соседнего купе раздается какой-то странный звук. — Что это?

Женечке была недовольна, что тонкий разговор, который обещал стать еще более тонким, так грубо оборвали.

— Ах, да это стук поезда, что же еще, — сказала она и потребовала продолжать.

Ванзаров молчал, вслушиваясь в шум поезда. Что-то было не так.

— Вам не кажется, что пахнет дымом? — вдруг спросил он.

— Каким еще дымом! — в раздражении бросила Женечка. Этот господин никак не желал соблюдать ее правила игры. — Просто вонь от паровоза.

— Нет, это не паровоз. И не папиросы. Пахнет горелым…

За стенкой что-то глухо упало.

12

Стрелка, застрявшая в самый неподходящий момент, наконец скрипнула и сдвинула рельсы в нужную развилку. Схватив стрелочника за шиворот, начальник Рюйтель оттащил его в сторону. И очень вовремя.

Из тьмы вылетел стальной таран, несущий вихрь пара и натужного свиста, как сказочное чудовище, вырвавшееся из векового плена и ревом оглашающее свое освобождение. За ним неслись вагоны. Было их всего два, и каждый горел таким ярким освещением, как будто внутри пылало светило. Последний, третий вагон пролетел черной тенью. Поезд шел на предельной скорости, не меньше пятидесяти километров в час, мелькнул стремительным призраком и прощальный гудок отдал издалека. После него еще долго носился ветер и поднятый сор.

— Говори, что ты видел. Я тебе приказываю, — потребовал начальник Рюйтель и ткнул стрелочника в бок. — Что ты видел в окне?

— Хорошо, я скажу вам, господин Рюйтель, даже если вы будете смеяться и потом расскажете всему городу, что старый Реэде сошел с ума.

— Я не буду смеяться над тобой, Реэде. Даю тебе слово.

— Тогда слушайте… В раскрытом окне я увидел человека, раскаленного, как паровозная топка, он пылал ярким пламенем, как стог сена. И так размахивал руками, как будто хотел утащить за собой в преисподнюю… А вы что видели, господин Рюйтель?

На этот вопрос начальник станции не мог ответить самому себе. То, что он увидел, было столь невероятным, что признаться в этом было невозможно. Он же не какой-нибудь крестьянин с хутора, который верит в разные глупости, он человек солидный, уважаемый. Ему нельзя верить во всякую ерунду. Нет, он ничего не видел. Просто поезд слишком быстро проехал.

Сколько начальник Рюйтель ни убеждал бы себя, что ему только показалось, перед глазами упрямо вставало лицо того человека из окна поезда. Хотя лица не было. Вместо него — пунцовая, натужная маска с выпученными глазами и разорванным ртом, какой не может быть у живого человека. Не бывает такого. Нет, это всего лишь суеверия.

Тапс — Лигово. Балтийская ж/д261 верста, 6 часов в пути

Катеринен — Везенберг — Каппель — Сонда — Изенгоф — Кохтель — Иеве — Вайра — Корф — Сала — Ямбург — Веймарн — Молосковицы — Тизенгаузен — Вруда — Волосово — Кикерино — Елизаветино — Войсковицы — Мариенбург — Пудость — Тайцы — Дудергоф — Военная — Красное Село — Лигово

1

Аполлон Григорьевич был доволен собой. Походный лазарет, в который превратилось их с Ванзаровым купе, выдержал экзамен с честью. Никогда еще не приходилось ему лечить столько раненых подряд. Результату мог позавидовать любой хирург: ни одного потерянного больного! Во всяком случае — пока. Не пришлось останавливать поезд, не нужно было искать носилки на станции, чтобы нести покалеченных в станционную лечебницу и там бросать на произвол судьбы. Всех этих утомительных хлопот счастливо удалось избежать. А все благодаря чему? А благодаря тому, что Лебедев давно проявлял нешуточный интерес к полевой медицине. Ранения пулевые и ножевые, вывихи, переломы, пороховые ожоги и прочие увечья, которые люди наносят себе, уничтожая себе подобных на войнах, притягивали его с научной точки зрения. Его мало трогал вопрос: почему люди с таким упорством калечат и убивают друг друга? Философия и мораль казались ему пустой тратой времени. Но вот результат боев и сражений казался чрезвычайно интересным. Как человеческое тело, венец творения, справляется с ударами, порезами, отверстиями и прочим чужеродным воздействием, при этом борется за жизнь до последней возможности? Это загадочное свойство живого организма притягивало Лебедева.

По большей части, имея дело с трупами, изучив на них анатомию досконально, он с трепетным любопытством занимался любой пустяковой раной, какая ему попадалась. Постепенно он стал носить в своем походном чемоданчике, с которым никогда не расставался, обширный набор средств первой помощи. И все чаще чемоданчик не оставался без дела. Дошло до того, что Лебедев оказывал первую помощь на вызове. Когда санитарная карета прибывала, раненый был уже перебинтован и правильно положен. Так, что санитарам оставалось только доставить его в ближайший госпиталь. Лебедев объяснял это хобби необходимостью: чтобы делать правильные выводы о свершенном преступлении, ему надо знать, насколько живуче человеческое тело. И всегда отвергал похвалы своему медицинскому таланту. Но в глубине души ему было приятно знать, что рана обработана правильно, вывих вставлен, а на поломанную кость грамотно наложена шина. Быть может, в великом криминалисте пропал великий целитель.

Посмотрев на часы, он подумал, что неплохо было бы навестить больных. Немуров с князем и Дюпре мало его волновали. Лидваль — тем более. Ничего с ними не случится. Крепкие, молодые, физически развитые тела и не такое выдержат. А вот хрупкие тела барышень вызывали у него беспокойный интерес. Лебедев никак не мог решить: кого ему хочется проведать больше. То есть проведать с наибольшей пользой. Одна казалась милой стервочкой, прятавшей характер за скромностью, что ему всегда нравилось в женщинах. Другая была очаровательной, манящей, но взбалмошной, что в сумме давало такой взрывной коктейль, который бил в голову. Но сильные эмоции ему всегда нравились. Оставалось только решить, кого из пациенток заботливый доктор навестит на ночь глядя. Там как пойдет. Лебедев не сомневался в победоносной силе своего обаяния. Вот только одежка железнодорожника ему опротивела. Да и какой в ней толк. Уже и так все знают. С маскарадом пора заканчивать. И ни у кого разрешения он спрашивать не будет. Более не раздумывая, Лебедев скинул форменный костюм и облачился в пиджак с модной жилеткой, нацепил галстук, воткнул в узел заколку и причесал волосы. Вот теперь можно и пациенток навестить.

Подхватив чемоданчик, доктору без него никуда, Лебедев напоследок посмотрелся в зеркало на двери. Такому доктору ни одна пациентка отказать просто не имеет права. Это решительно невозможно. Так к кому из них заглянуть первой? Стрелка весов все-таки склонялась к Липе. Было в ней что-то притягательно неугомонное. Яркая женщина. Он уже взялся за ручку, когда из коридора донесся отчаянный крик:

— Лебедев! Ко мне!

Даже близкому другу обращаться так непозволительно. Невозможная грубость. Вот только в крике было столько отчаяния, что правила становились неважными. Он никогда не слышал, чтобы Ванзаров так кричал. У Лебедева сработал рефлекс, выработанный долгими годами службы в департаменте полиции.

Дверь пятого купе была распахнута настежь. Заскочив, Лебедев поначалу не понял, что происходит. Ванзаров лупил по чайному столику одеялом, из-под которого выскакивали языки пламени. Занавеска горела факелом. Ветер, влетавший в открытое окно, раздувал огонь.

— Воды срочно! — крикнул Ванзаров, махая и еще больше разгоняя пожар.

Кажется, логика его немного растерялась. Слова бесполезны, тут надо действовать. Бросив чемоданчик в коридор, Лебедев оттолкнул Ванзарова на диванчик, навалился на раму и резко захлопнул окно. В отместку огонь принялся за его жилетку, прихватывая края модного пиджака. Выхватив у Ванзарова одеяло, он бросил на стол и стал хлопать, словно хотел прибить муху. Повалил вонючий дым, но огонь сдавался. Он еще держался за занавеску. Рванув карниз так, что полетели куски обшивки, Лебедев швырнул занавеску на ковер и затоптал. Огонь сдался. Купе наполнилось дымом.

— А где же… — только сказал Лебедев. И все увидел сам.

В углу диванчика, откинувшись на спину, лежал мужчина. Глаза его были неестественно выпучены, рот широко раззявлен. Воротник сорочки разорван, как будто ему не хватало воздуха, а на щеках еще держались пунцовые пятна.

— Пустите…

Лебедев грубо оттолкнул Ванзарова, который послушно попятился к двери, и стал искать пульс. Пульса не было. Он посмотрел зрачки, покрытые сетью красных прожилок, и щелкнул прямо по глазу. Реакции не было.

— Опоздали… — только и сказал он.

Ванзаров попросил пропустить. Двоим в купе было не развернуться. Лебедев протиснулся в коридор, предоставляя полную свободу. Ванзаров опустился на четвереньки и полез под стол. Оттуда он вытащил пустую бутылку виски. Только на донышке осталось немного.

— Сможете определить, что намешано?

Лебедев глянул на желтую жидкость, чуть закрывавшую донышко.

— Что-то говорит мне, что в этом нет большой необходимости, — сказал он. — Все это мы видели второго дня. Князь Бобби уже выпил нечто подобное.

— Проверьте, — скорее приказал, чем попросил Ванзаров.

Вид у него был всклокоченный. На одежде следы пожара, по лицу размазаны черные полосы. Легко понять, в каком состоянии пребывает. Шутить Лебедев не стал, не время, не место, да и не до шуток, в самом деле.

— Почему это так важно?

— Вот почему… — ответил Ванзаров, поднимая стакан с подстаканником.

— Признаться, не совсем понимаю… Ну, пил он виски из этого, и что?

— Полагаете, опять накормили ядом, а виски довершил дело?

Лебедев вынужденно согласился.

— Это невозможно, — сказал Ванзаров.

— Почему?

— Сколько должно пройти времени, чтобы при смешении с виски яд подействовал?

— Часа три-четыре.

— Тогда его должны были отравить в поезде, добавив в еду…

— Ну, вероятно…

— Это невозможно. Вся еда под контролем Курочкина и его людей.

— И что же тогда?

— Остается один выход: смешать яд с виски. Такое возможно?

— Не проверял, но результат должен быть не хуже… — ответил Лебедев.

— Вот и проверьте. Ваша помощь господину Граве не нужна…

Признавать поражение или собственное бессилие Лебедеву приходилось нечасто. Даже трудно вспомнить, когда такое случалось. Сейчас выхода у него не осталось.

— В походных условиях это невозможно. Яд сложный, чтобы определить его, требуется время и оборудование. Ближайшая лаборатория у меня на Фонтанке. Если желаете, могу испытать на себе. Думаю, выдержу пару капель. В худшем случае поднимется давление. Или в обморок упаду…

— И этот человек читал мне выговор, что я не берегу себя? — сказал Ванзаров. — Аполлон Григорьевич, надеюсь на ваше благоразумие. Уверен, вам хватит духу испытать на себе любую отраву. Поэтому прошу этого не делать. Будем ставить опыты при помощи логики, а не вашего бесценного здоровья. Вашего слова мне вполне достаточно. А бутыль нам еще пригодится. Подержите ее у себя.

— Что тут произошло? — спросил Лебедев, пристраивая бутылку в походном чемоданчике.

— Я бы поставил вопрос по-другому: откуда взялся виски.

— Могут быть сомнения?

— Сомнения всегда есть, — сказал Ванзаров. — Что приходит на ум сразу?

— Граве захватил ячменный напиток в дорогу, долго терпел и наконец не выдержал. Дорогая скучная, за окном чернота, так и тянет выпить…

— В этот раз самый простой вывод не самый верный. Обратили внимание на этикетку?

— Я в них слабо разбираюсь… Вот если бы коньяк.

— Старый виски. Судя по году — двадцатилетней выдержки. Этикетка грязная, со следами пыли и сырости. О чем это говорит?

— Неужели из запасов Бобби?

— Наверняка. Но тогда в ней не могло быть яда.

С такой очевидной логикой нельзя было не согласиться.

— Яд добавили после, — сказал Лебедев.

— Это самый очевидный вывод, — сказал Ванзаров. — Бутылку прихватили в особняке на всякий случай. И вот случай представился.

— Для чего Граве надо было убивать?

Вместо ответа Ванзаров наклонился над телом и пощупал пиджак. Из внутреннего кармана он достал записную книжечку с серебряным карандашиком.

— Мой коллега все-таки вспомнил, — сказал он, глядя на разворот страниц.

Лебедев заглянул. В записях царил полный хаос. Список фамилий исчеркан значками и стрелочками-пометками. Несколько фамилий зачеркнуты. Под списком явно свежие записи: слово «спина» с восклицательным знаком и простой вопрос: «Что она видела?». К кому относились эти пометки, сказать было трудно. Только логика могла в них разобраться. Криминалист мог рассказать о почерке и когда записи были сделаны. Но проникнуть в их смысл было затруднительно.

— Чего это вы его коллегой называете? — спросил он с оттенком ревности.

— Стенька-Обух не только прислал привет мне, но и подрядил Граве выяснить, кто такой Лунный Лис, — ответил Ванзаров, заглядывая на второй разворот. — Надо же, все купе расписал…

— Такой роскошный молодой человек, спортсмен и светский щеголь, польстился на деньги воровского старшины? Не могу поверить…

— Стенька-Обух умеет уговаривать. Особенно тех, кому слишком везет в карты.

— Ах, вот что… — сказал Лебедев. — Жаль, не знал, сразился бы с ним в искусстве передергивать… Как же он так глупо попался?

— Жажда и радость открытия, — сказал Ванзаров. — Граве мучило желание выпить. А тут он вспомнил то, что так его мучило. На душе — праздник. Он спешит задать вопросы, чтобы проверить свою догадку. Делать этого не следовало. Ему по-дружески предлагают бутылку виски. На радостях Граве теряет чувство опасности… Заходит в купе, наливает полный стакан и жадно пьет. Еще успевает закурить папиросу — тоже долго сдерживался. Что происходит дальше, Аполлон Григорьевич?

— Резкий подъем давления. Ему становится жарко, еле может дышать, нужен свежий воздух, он распахивает окно. Ветер не освежает, становится хуже, кричать о помощи не может, горло сдавлено. Организм борется за жизнь, но яд действует как бомба, которая взрывается в сосудах…

— Бутылка падает, виски проливается, падает зажженная папироса, огонь полез по столу, ветер бросает на занавески… — закончил Ванзаров. — Министр путей сообщения будет в отчаянии: такое купе сожгли…

— Со стороны это выглядело, будто он в окно хочет вылезти. Мог перепугать станционных… Кто же это такой подарок ему преподнес? Выбор небольшой.

— Почему вы так думаете?

— Лидваль еле ходит, Немуров с князем и Дюпре недавно мною перевязаны. Остаются барышни да генерал с Чичеровым. Кто-то из них…

— Вовсе нет… Способ убийства говорит о том, что у человека не было другого выхода, как дать яд. Почему? Потому что по-другому не смог бы справиться с сильным Граве. Не хватало сил на прямую атаку. Тогда в ход пошли запасы яда…

— Тогда, выходит… — начал Лебедев.

— Ничего у нас с вами пока не выходит, — сказал Ванзаров. — Сейчас мне нужно знать: а что делал наш милый Николя?

Проводник уже давно держался у дверного проема. Но его упорно не замечали. Николя поглядывал на последствия пожара, на тело, привалившееся на диванчик, и не мог пошевелиться. Он чувствовал, что лично виноват в случившемся. Только где и когда он провинился, было загадкой. Ванзаров поманил его. Николя протиснулся мимо Лебедева. Ему под нос предъявили стакан в подстаканнике.

— Кто выдал Граве вот это?

Николя сознался в содеянном, боясь подумать, какое наказание за этим последует.

— А что ему было делать? — вступился Лебедев. — Пассажир просит стакан. Проводник обязан помочь. Тут и гений не догадался бы.

— Николя, какое задание вам было дано? — спросил Ванзаров.

— Следить за всем, — ответил виновник, глядя в пол.

— Следить за любой мелочью! — поправили его. — И что вы сделали?

— Я же не думал, что это все так вот выйдет…

— Вам не надо думать, коллега. Достаточно было сообщить мне. А вы что сделали?

— Сморило меня… Упустил… Виноват…

Наблюдать за экзекуцией Лебедев больше не мог.

— Да, Николя виноват! — решительно заявил он. — Но Николя не виноват! Надо было предупреждать. Вы же у нас умеете в будущее заглядывать. Вот и помогли бы…

— В следующий раз — непременно, — сказал Ванзаров, ставя стакан на стол. — Проводник, тело накрыть простыней, купе закрыть. Всех пассажиров собрать в ресторане. У вас пятнадцать минут…

Николя понял, что ему предстоит коснуться мертвого тела. За него это никто не сделает, и отказаться невозможно, он и так провинился дальше некуда. Но и подумать об этом было невозможно. Не то что приблизиться… В полном отчаянии он взглянул на Лебедева. Криминалист ему незаметно подмигнул. У Николя как камень с души сняли: Аполлон Григорьевич ему поможет…

— Сначала ноги уложите, потом руки, а уж после простыню накиньте и подоткните, — сказал Лебедев и затворил за собой дверь.

И Николя остался один. Невыносимо пахло гарью. Запаха проводник уже не замечал. От него требовался подвиг. И помочь было некому. Николя глубоко вздохнул и втянул руки в рукава, как будто это могло его защитить.

2

Ресторан выглядел непривычно. Столы сияли белыми скатертями. И только. Ни одной тарелки или фужера. Из кухни не доносилось запахов еды. Официанты собрались около буфета и не спешили к услугам господ пассажиров. Члены команды расселись поодиночке. Генерал постарался, чтобы они с Женечкой и Чичеровым оказались как можно дальше от госпожи Звягинцевой. Впрочем, Липа казалась притихшей, куталась в шаль, не на кого не смотрела и не выказывала желания устроить очередной скандал. Лидваль постукивал костылем. Урусов с гордым видом выставил перевязанные руки. Немуров сидел немного бочком, стараясь не встречаться взглядом с Дюпре. Лоб юного барона был перетянут наискось бинтом, что придавало его бледному лицу некоторую решимость и даже революционность. Бутовский оглянулся в поисках Граве, но этот член команды задерживался. А ведь всегда приходил первым. Наверное, заснул.

В вагон решительным шагом зашел Ванзаров. Вид у него был несколько странный. Костюм, до сих пор опрятный и чистый, был помят и перепачкан, на белой сорочке виднелись следы грязи, а лицо вымазано, как будто он заглянул в гости к кочегару. Неприличный вид его совершенно не смущал. Заняв место так, чтобы видеть всех, он помахал рукой, словно обращая на себя внимание.

— Господа, в этот поздний час я собрал вас для того, чтобы сообщить два неприятных известия, — сказал он. — С какого начать?

— Что еще случилось? — спросил генерал.

— Действительно, случилось, — согласился Ванзаров. — Отсутствие господина Граве на нашей дружеской встрече объясняется тем, что чуть менее часа назад он заснул и умер во сне. При этом курил папиросу. Отчего возник небольшой пожар. Последствия его ликвидированы.

— То-то я думаю: дымом несет… — сказал Урусов.

У Бутовского не осталось сил удивляться, печалиться или как-то выражать эмоции. Эмоций у него не осталось. Он уже был готов к чему-то подобному. Поездка эта добром уже не закончится, он это понял отчетливо. Впрочем, другие члены команды выразили полное равнодушие к потере товарища. Только Урусов пожелал узнать, где будет находиться тело. Ванзаров обещал, что на ближайшей остановке его перенесут в багажный вагон.

— Не пойму, какая у вас вторая новость, — сказал генерал, осматривая сидящих. — Погибать больше некому, все здесь. Разве вы сообщите, что наш поезд несется в пропасть…

Ванзаров отдал долг шутке вежливым поклоном.

— Другая новость плоха для меня и хороша для вас, — сказал он. — Получена телеграмма: за обнаружение вещи, пропавшей у князя Бобби, назначена награда в сто тысяч рублей.

— Когда пришла телеграмма? — спросил Немуров.

— Откровенно говоря, еще на Варшавском вокзале. — Ванзаров изобразил легкое смущение. — Я намеревался сорвать банк, получить эти деньги и выйти в отставку, но не вышло. Предлагаю их разделить с каждым из вас.

— Сколько даете? — спросил Урусов.

— Половину. Но только тому, кто укажет на пропавшую у князя вещицу…

— Тогда назовите, что пропало у Бобби, — потребовал Лидваль и стукнул костылем, словно вжился в роль старого пирата. — А то он темнил, вы темните, довольно уже!

— Могу только сказать, что вещь ценная, — ответил Ванзаров.

— А как же убийца Рибера? — вдруг спросила Липа.

Ванзаров поклонился и ей.

— Найдется вещица, найдется и убийца, — сказал он. — Считайте это нашей маленькой Олимпиадой, чтобы скрасить путь. Правила игры просты: возникает мысль или подозрение. Немедленно сообщаете мне. Если удастся найти пропажу, честно делю гонорар с тем, кто помог мне.

Дюпре встал. В повязке он выглядел героически.

— Это подло и низко! — заявил он. — Вы ведете себя, как негодяй и полицейский. На меня не рассчитывайте… — С чем и покинул ресторан.

— Господина Дюпре не вычеркиваем, — сказал Ванзаров, как будто не заметив оскорбления. — Итак, у нас остается… — он пересчитал по головам, — … семь плюс барон Дюпре, итого восемь вероятных кандидатов на пятьдесят тысяч рублей. Шансы велики. Не упустите их, господа!

Никто не ответил. Немуров молча встал и пошел к выходу. За ним проковылял Лидваль с оскорбленным видом. Урусов хмыкнул и тоже удалился. Ушла Липа. Чичеров увел Женечку. Остался только генерал.

Ванзаров подсел за его стол.

— Что вы делаете, Родион Георгиевич? — тихо спросил он.

— Изо всех сил пытаюсь спасти положение.

Бутовский печально покачал головой:

— Это я виноват, во всем виноват только я… Нельзя было вам довериться. И вот что вышло. Команда разгромлена полностью. Князь сорвал руки и не сможет выступать на брусьях, Лидваль еле ходит, Немуров одной рукой стрелять не умеет, Дюпре не побежит марафон. Бобби вдруг хватил сердечный приступ, Рибера убили… И даже Граве… Позвольте, а вы правду сказали, что он умер во сне? Я как-то сразу не сообразил, что это чистейшая глупость…

— Рад, что вы наконец поняли истинное положение вещей, — сказал Ванзаров. — Однако многих это устроило. Вам не показалось, Алексей Дмитриевич?

Генерал предпочел промолчать. Ванзаров ждал, чтобы он заговорил первым.

— Куда мы едем? — спросил Бутовский, глядя в чернеющее окно. — Кажется, в обратную сторону.

— В России так бывает: кажется, что едем вперед, а на самом деле назад… Это все иллюзия поезда. Приближаемся к Вильно…

— Какое там Вильно… — генерал отмахнулся. — Из меня-то дурака не делайте. Я все-таки географию изучал. И надписи на станциях читать умею… От Тапса на восток свернули. Для чего вам все это понадобилось?

— У меня не было другого выхода, даю вам слово, — ответил Ванзаров.

— Тогда сдержите и другое: сделайте так, чтобы Женечка во всем этом кошмаре не пострадала. Она жениха потеряла…

— Обещаю вам защитить ее всеми имеющимися средствами…

— У меня тоже нет выхода, приходится вам верить, — сказал Бутовский.

— Только одна просьба, Алексей Дмитриевич. Вашими знаниями географии не делиться ни с кем хотя бы ближайшие несколько часов. Скоро все решится.

3

На станцию Иеве поезд прибыл за полночь. По расписанию надо было пополнить запасы воды. Паровоз подкатил к напорной башне, рукав перевели над паровозным котлом и дали воду. Но еще до того, как поезд затормозил, с подножки вагона-ресторана соскочили две фигуры. Они подбежали к станционному дому, освещенному слабым фонарем, и скрылись в тени. Больше из вагонов никто не вышел.

Резервуар был полон, рукав отвели назад, и начальник станции дал сигнал к отправлению. Паровоз свистнул и дернул состав за собой. Те двое догнали уходящий вагон и запрыгнули уже на ходу.

Ванзаров ждал в ресторане.

От бега Курочкин даже не запыхался.

— Ничего, — сказал он, садясь напротив. — Ждали, сколько могли. Телеграмму никто не давал. Да там и телеграф был закрыт.

— До этого в Керселе и Вазенберге то же самое? — спросил Ванзаров.

— На всех предыдущих остановках брали под наблюдение, — ответил филер. — Ничего от самой столицы. Уж сколько возможностей было. Не сомневайтесь, Родион Георгиевич, я лично смотрел.

— Спасибо, Афанасий, у меня нет никакого сомнения…

Курочкин ждал, что его спросят еще, но Ванзаров молчал, разглядывая пустую скатерть.

— Плохо дело? — все-таки решился он.

— Не сказать чтобы плохо, но… — Ванзаров постарался улыбнуться, чтобы подбодрить филера, — … нам не оставляют вариантов на выбор. Делаем ставку на логику.

— Это как?

— Понять, почему нашему таинственному противнику не понадобился телеграф.

— И почему же? — спросил Курочкин.

— Потому, что все было известно заранее. Давать телеграммы было ни к чему. Тем более так пришлось бы проявить себя. Все уже готово.

— А нам что делать?

— Ждать. Мне кажется, вас уже вычислили. Во всяком случае, господина Гривцова — наверняка. Таких бестолковых проводников на железной дороге не держат. Сделаем вид, что слепы и глухи. Во сколько прибываем в Красное Село?

— Около шести…

— На третью ночь привыкаешь не спать… — сказал Ванзаров и сладко зевнул.

Курочкин только диву давался: откуда у этого юного, в общем, человека столько сил. Даже лучшие филеры такого темпа не выдержат.

4

Липа глядела в проносящуюся темноту. Темнота подмигивала неясными огоньками. Одна мысль не давала ей покоя: а если в самом деле открыть окно и покончить со всеми мучениями раз и навсегда. Не будет ни этой тоски, ни этой пустоты, что распирает ей сердце, не будет ничего. А что будет? Липа не знала. И страх, что там действительно не будет ничего и ее не будет уже никогда, еще удерживал на тонкой ниточке. Но ниточка истончалась. В оконном отражении она увидела, как бесцеремонно распахнулась дверь и вошел он. Как будто уже имеет на нее какие-то права. Откуда он знает, кто имеет на нее права. Она их никому не поручала. Липе теперь все время было холодно. Не помогало ни теплое шерстяное платье, ни шаль. Она зябла и не могла согреться.

— Что вам-то от меня нужно? — сказала она, не заботясь, что выйдет обидно и что он подумает. Такие мелочи уже не занимали ее.

— Хочу поблагодарить вас за неоценимую помощь…

— Вы еще мне денег предложите. Ничем я вам не помогла. А лучше совсем убирайтесь. Нет у меня настроения на гостей.

— Еще как помогли! — сказал Ванзаров, усаживаясь на диванчике. — Так ловко выпотрошили и Дюпре, и князя Урусова. Эти происшествия так много рассказали.

Она наконец повернулась:

— И что же вам открылось таинственного?

— Князь Урусов, как видно, просил вашей руки, — ответил он. — И юный Дюпре имел на вас виды.

— С чего вы взяли?

— Только так можно объяснить поступок князя на минуте молчания в память о Бобби. Только так можно объяснить, что Дюпре рассказал Бобби о вашем романе с Рибером. Любовь творит страшные глупости.

— А вам-то что до того? У вас все по логике просчитано, людей на семь аршин вглубь видите… — От этой мысли Липа невольно вздрогнула. Еще не хватало дрожать перед этим субъектом.

— Любовью многое можно объяснить, — сказал Ванзаров. — Например, влюбленная женщина, у которой ловкие и тренированные руки, ворует ради победы любимого человека в дурацком пари мелкие драгоценности. Легче всего ей было украсть из своего же наручного мешочка, потому что украсть оттуда было невозможно. А обокрасть невесту своего любимого — это еще и своеобразное удовольствие. Украв, эта женщина оставляла ничего не значащую записку с каракулями, чтобы все было ясно: вещь украдена, а пари выиграно ее любимым. И наверняка она же и пустила сплетню об удивительном воре — Лунном Лисе, которого никто не видел. Шалость так бы и осталась шалостью, если бы эта влюбленная женщина не взяла у тетки своего будущего мужа дамский портсигар, который брать не следовало. Но и это было, в сущности, пустяком. Куда хуже, что придуманным вором, этим загадочным Лунным Лисом, решили воспользоваться люди, не брезгующие ничем. Вышло так, что любовь женщины ударила по ее же любимому…

Липа ощутила странную слабость в коленях. Наверное, ее укачало в поезде. Чтобы не упасть и не показать вида, что может упасть, она медленно опустилась в кресло.

— Когда вы узнали? — спросила она.

— В тот момент, когда вы пытались убедить меня, что из мешочка, завязанного на руке, можно украсть. При этом забыли, где он у вас висел, чтобы случайно не выдать себя.

— И это все?

— Разбросанный улов Лунного Лиса в доме Рибера. Случился скандал, он не хотел вас слушать, и вы бросили ему в лицо выигранные пари, — сказал Ванзаров. — За что я вам глубоко признателен.

— Почему же меня не выдали?

— Вы не преступница, а любящая женщина. Вас, конечно, следовало арестовать за выстрел. По счастью, дамский «браунинг» дал осечку. Пуля досталась не Женечке, а Лидвалю. После чего испугались, а оружие выбросили в окно, да только холодный воздух остался в купе. Сразу было заметно.

На это разоблачение она не обращала внимания. В его словах было что-то еще. Липа как-то упустила одну важную фразу и теперь хотела вернуться к ней.

— Что это значит: «любовь ударила по любимому»? — только спросила она, и уже знала, нельзя было этого делать, потому что любой ответ изменит ее жизнь.

— Госпожа Звягинцева…

— Липа, — поправили его.

— Благодарю вас, Липа… Я не думаю, что вам надо знать правду.

— Нет, я хочу, — упрямо сказала она, хотя, если бы могла, заткнула бы уши, чтобы ничего не слушать.

— Все, что я вам скажу, вы должны забыть, как будто этого не было. Прошу дать мне слово…

Это было так необычно, так серьезно, по-настоящему, и так не похоже на то, как с ней говорили мужчины, что Липа дала это слово искренно и заодно дала себе слово, что сдержит его. Нельзя было врать такому человеку.

— Господин Рибер попал под удар, целью которого был его высокий покровитель, — сказал Ванзаров. — Его должны были выставить вором, укравшим ценнейшую вещь. Лунного Лиса должны были взять с поличным еще на вечеринке Бобби. Ради этого не пожалели даже самого Бобби. Но вышла маленькая заминка: подбросить украденное Риберу не удалось. На следующий день ситуация повернулась кардинально. Но Рибер этого не знал. Вернувшись из министерства, он прекрасно просчитал ситуацию и чем грозит его арест Витте. Он был уверен, что его все равно будут шельмовать. У него не осталось выхода. И он принял единственное решение, на какое был способен… Сначала попробовал нож, но только поранил себя. Стрелял, но, как это бывает, когда хочется жить, попал в плечо. Тогда у него остался последний способ: яд. Рибер повел себя, как римский патриций, который жертвует жизнью ради императора. Это старомодный поступок, но у меня вызывает глубокое уважение… Прошу меня простить, но вы хотели правду.

Липа ощутила покалывание в глазах, и что-то теплое тронуло щеку. Она вспомнила, как кричала на Рибера, который ничего не понимал из того, что она говорила, и только отвечал невпопад. Он уже думал, как убить себя. А она была слепа, ничего не поняла и не видела, в каком он состоянии. Вместо того чтобы утешить и помочь, требовала и требовала от него… Своими руками и убила. До конца дней на ней будет эта вина. Что это случится, она предчувствовала и боялась. Но лучше уж так…

Не умея плакать, Липа сидела тихо, позволяя слезам делать, что им вздумается. Ванзаров не вмешивался. Он ждал, когда они иссякнут. Наконец она подняла лицо, совершенно мокрое. Неумело смахнув влагу, Липа трудно и долго вздохнула.

— Благодарю вас, господин Ванзаров, за правду… Это хороший урок. На ближайшей станции, с вашего разрешения, я сойду, что-то мне расхотелось ехать в Грецию.

— В этом нет нужды. Через несколько часов мы вернемся назад, — ответил он.

— Вы шутите?

— Не время для шуток, Липа. Вы еще можете наказать тех людей, которые подтолкнули Рибера к самоубийству. Я прошу вашей помощи…

Достав платок, она тщательно вытерла лицо, словно это придало ей силы. И скинула шаль.

— Что я должна делать?

Ванзаров объяснил. Это было детской забавой для любого вора. А для Лунного Лиса так, как орешек расщелкать.

5

Немуров подоткнул подушку и вытянулся на всю длину диванчика. Здоровую руку он держал под простыней. Он ждал и был готов. Еще в ресторане понял, что это случится. И в этот раз не отступит. Чего бы это ему ни стоило. Хоть карьеры и даже свободы. Ему уже все равно.

Ждать пришлось недолго. На пороге появился этот человек. Закрыл за собой дверь, но прижался к ней спиной, как будто не решался сделать шаг.

— Я вас не звал, — сказал Немуров. — И лучше вам уйти подобру-поздорову.

— Приношу свои извинения за ваше ранение… Вы не оставили мне выбора.

— Ванзаров, вы хитрый, лживый лис… Такой молодой, а уже опытный пройдоха. Быстро вас там в полиции обучают. Плевать мне на ваше извинение. И разговаривать нам не о чем… Уйдите.

— А если не уйду?

— Тогда пеняйте на себя… — из-под простыни показались стволы ружья.

— Ух, ты! — обрадовался Ванзаров. — Думал, прячете лом железный или костыль у Лидваля одолжили. А тут целое ружье. Выкрали из каморки проводника?

— Это несложно. Ваш мальчишка, не в пример вам, глуп… Спрятал под матрац и оставил дверь открытой…

— Надо будет ему надрать уши. По одному уху за ствол.

— В этот раз оба заряжены, — сказал Немуров, не спуская пальцы с курков и тщательно уперев приклад в диван. — Не вздумайте шутить со мной. Ваша хваленая реакция тут не поможет. Выстрелю быстрее. Даже вагонная качка не помешает. Хватит одной руки, чтобы продырявить вас как ворону. Сделаю это с большим удовольствием… Уходите…

— Опять не оставляете мне выбора…

Щелкнули взведенные курки.

— Шутки кончились, — сказал Немуров. — Мне все равно, пусть упекут на каторгу.

— Не будем устраивать кровавые трагедии. Обещаю: уйду в ту же секунду, как только ответите на вопрос…

— Чего вам еще?

— После столь удачного ужина вы стояли с Граве в тамбуре… Вас видел проводник, поэтому не надо говорить, что этого не было. Граве должен был спросить вас про одну мелочь: что случилось на вечернике Бобби?..

— Я ничего не знаю, — быстро ответил Немуров.

— Он должен был спросить вас: что она видела?

— Уйди, Ванзаров, не доводи до греха…

— Что так поразило ее? Вы же были рядом…

— Ты не можешь этого знать! — закричал Немуров, забывшись и размахивая стволом. Можно было вырвать, не опасаясь за себя. Только выстрел мог пройти в соседнее купе. Граве было уже все равно. А если заряд уйдет в стену Женечки? Так рисковать было нельзя. Ванзаров отказался от соблазна.

Опомнившись, что противник ушел с линии огня, Немуров вернул приклад на место.

— Я вам ничего не скажу, даже если отдадите мне все деньги вашего грязного гонорара, — сказал он с показным спокойствием. — Уходите, прошу вас.

— Этого более чем достаточно, — ответил Ванзаров. — Все, что требовалось, я узнал.

Он повернулся и вышел.

А Немурова так и подмывало выстрелить ему в спину. Стрелять в безоружного человека, даже сломавшего ему ребро, было неспортивно. Он, конечно, противный, хуже вороны, но все-таки не ворона…

6

Женечка не сразу поняла, что случилось. В купе ворвался вихрь, схватил ее за руку, пробормотал что-то про кофе и потянул прочь. Она могла противиться, но напор был так мил, так силен и в чем-то приятен, что она поддалась. И послушно пошла за ним. Это было волнующе и необычно. Так с ней еще никто не поступал. Проходя мимо каморки проводника, он бросил мальчишке грозное распоряжение следить за порядком в купе. И это тоже было волнующе, как предчувствие чего-то большего, как выражение его силы и власти над ней. Женечка почему-то была готова подчиниться этой власти. С ней так было спокойно и надежно.

Ванзаров вывел ее в тамбур и захлопнул дверь. Женечка ощутила кожей, что сейчас что-то будет необыкновенное. Не успела она это подумать, как уже прижималась спиной к холодной стене, но и холода не ощущала. Его губы так крепко и сладко прижались к ее губам, а кончики усов щекотали смешно и тонко. Женечка задохнулась, потерялась и утонула. Все вокруг перестало существовать, не было ни поезда, ни дороги, ни холодного тамбура. Не было ничего, кроме этих губ. Она готова была не отпускать их никогда. Этого она хотела и ждала всю жизнь: чтобы пришел кто-то сильный, ничего не спрашивал, не объяснял, не просил, а вот так взял за руку, повел за собой и сделал с ней что захочет. Ничего другого ей и не надо. Как тонко он понял ее желания. Женечка таяла в губах и только краешком сознания замечала, что его руки что-то быстро ищут у нее на юбке. Она решила, что это такая грубая, чуть неумелая ласка, и позволила ему это непростительное поведение.

Все закончилось так же внезапно, как началось.

Ванзаров отпустил ее, взял руки и поцеловал.

— Благодарю вас, это было восхитительно, — сказал он так спокойно, словно не было этого урагана, а они вели светскую беседу.

Она тронула волосы, которые были в полном порядке. Говорить ей было тяжело, она еще не вполне дышала.

— Так что вы хотели мне предложить? — спросила она, уже ощущая холод продуваемого тамбура.

— Кофе со сливками в такой час — в самый раз, — ответил Ванзаров. — Чтобы встретить утро нового дня.

— Вы полагаете? — спросила Женечка, не очень понимая, что она говорит.

— Да, я так полагаю, — сказал он. — В ресторане нам все приготовили. Там никто не помешает. Я обещал вашему дяде защищать вас и намерен сдержать слово…

Женечка взяла его за руку и поняла: так хорошо ей ни с кем не было. Пусть будет кофе даже в час ночи.

7

Поезд мчался сквозь ночь, ревом разгоняя тьму. Семафоры ему открывали путь, задерживая другие составы. Двойному литерному везде открывали дорогу. Вот уже позади осталась условная граница Петербургской губернии. Вот проскочили Тайцы и Дуденгоф. Вот уже промелькнула Военная. Вот пронеслась за окнами платформа Красного Села. До столицы двадцать четыре версты, на извозчике доехать можно. Половина от них пролетела под колеса с паром. Не сбавляя скорость, поезд приближался к Лигово. Машинист выглянул из кабины, чтоб не пропустить последний семафор. И схватился за тормозной рычаг: семафор показывая «стоп». Машина тяжело забуксовала, врезаясь в рельефы, еще по инерции двигаясь вперед, но тормоза уже мертвой хваткой вцепились в колеса. Паровоз отчаянно загудел, сбрасывая густые белые облака. Вагоны на экстренном торможении крепко тряхнуло, они упирали на паровоз, но все медленней и тише скользили к остановке, пока наконец состав не встал окончательно, тяжело пыхтя и плюясь паром.

К вагонам со всех сторон бросились жандармы. Их было так много, что хватило на каждое окно. Жандармы выстроились по обеим сторонам состава в шеренгу, сделав глухое оцепление. В этот час на платформе и быть никого не могло. Но для особого случая даже начальник станции был изгнан, а стрелочник взят под опеку двух рослых жандармов.

К двери пассажирского вагона быстрым шагом подошел жандармский полковник. За ним еле поспевал его помощник, подхватив шашку, которая путалась в полах шинели. Полковник прыгнул на подножку, вытащил револьвер и стал бить рукояткой в дверь, пока она не открылась и наверху не показался заспанный проводник, совсем мальчишка. Ему приказали впустить немедленно. Не успел еще лючок оторваться от пола, как полковник, а за ним и помощник с погонами подполковника оказались уже в тамбуре. Следом за ними, оттолкнув проводника, протопала пятерка жандармов. Каждый из них знал, что делать. Первый опередил полковника и добежал до конца вагона. Другой занял центр, захлопывая дверь шестого купе, посмевшую раскрыться без разрешения. Пара перекрыла спинами вход. Последний подпер плечом дверь четвертого купе. Диспозиция была занята мгновенно. Полковник Секеринский забарабанил кулаком в дверь третьего номера, от чего фанера едва не выскочила.

— Отрыть немедленно!

Только щелкнул дверной замок, как Секеринский рванул на себя ручку.

Женечка только легла. Ее разбудила резкая остановка. Успев накинуть на ночную сорочку теплый халат, она пыталась завязать пояс и никак не могла понять, кто все эти военные и что им от нее надо.

— Именем закона! — Секеринский был громогласен. — Предлагаю добровольно вернуть украденное, или вы будете подвергнуты обыску.

— Что, позвольте? — Женечка щурилась, свет слепил ей глаза.

Устраивать дискуссии Секеринский не собирался. Приказ был отдан немедленно. Жандарм схватил барышню за плечи, приподнял и выставил в коридор. Она только охнула, когда ноги оторвались от пола, и охнула еще раз, когда ее поставили, как мебель, в коридоре.

В купе заскочил Крылов. Перевернув постель на пол, он засунул руку в щель между спинкой дивана и сиденьем, провел от начала и до конца и вытащил ладонь всю в пыли и давно не убранной грязи. Ее он и предъявил Секеринскому. Полковник помрачнел, хотя, казалось бы, куда больше, и приказал перевернуть все вверх дном. Что и было исполнено. Крылову на помощь пришел жандармский ротмистр. Вдвоем у них дело пошло быстрее. В коридор вылетела дамская одежда, нижнее белье, затем настал черед саквояжей, разрезанных вдоль и поперек. Но и эти усилия ни к чему не привели. Жандармы пребывали в некоторой растерянности.

Недолго думая, Секеринский приказал крушить все. Крылов вспорол обшивку дивана, из которого полезли опилки и пружины. Ротмистр разрезал кресло сначала снизу, а потом и сиденья. Все это сваливалось на пол. Ковер был уже располосован. В довершение ротмистр отломал дверцу туалетного уголка и вырвал горшок с умывальником. В купе оставались целыми шторы и вещевая полка. Но ненадолго. Материю содрали с окна, а полку разломали на части. Оставалось только разобрать пол и снять стены.

Секеринский приказал подвести к нему барышню. Женечку подтолкнули в спину, и она едва не упала полковнику на грудь.

— Куда спрятала? — спросил он, больно взяв ее за подбородок. — Отвечать! В глаза смотреть!

От такого обращения Женечка задохнулась и не смогла произнести ни звука.

Полковник воспринял это как запирательство.

— Последний раз спрашиваю: куда засунула? — гаркнул ей в лицо.

Женечка хотела плюнуть ему в рожу, но заплакала, беспомощно и горько.

— Меня слезами не тронешь! Будешь отвечать, дрянь? Ну все, доигралась… — Секеринский был настроен решительно. — Раздеть ее!

Жандарм, которому был отдан приказ, не спешил пускать в ход руки. Даже ему стало неловко. Крылов же вовремя скрылся в купе, чтобы еще поискать.

— Мне что, дважды повторять?!

Здоровенный детина смущенно кашлянул.

— Прошу прощения, мадам, извольте халатик…

Слезы сами собой оборвались. Женечка сжала руки на груди. Такой позор пережить невозможно. После такого стыда только в петлю.

— Дядя… — еле слышно позвала она на помощь.

— Дядя не придет, — сказал Секеринский, буравя взглядом. — Отдай, и все кончится.

Из соседнего купе кто-то рвался на помощь, ломая дверь. Кто-то кричал, что он никому не позволит… Жандарм чуть приоткрыл створку и ткнул кулаком. Послышался глухой стук упавшего тела. Больше помощи ждать неоткуда.

— Ну! — страшным голосом потребовал Секеринский.

— Я… не понимаю… о чем… вы… — еле слышно ответила Женечка.

Полковник взъярился окончательно:

— Ах, не понимаешь? Так я тебе поясню…

Чем бы закончилась эта угроза для Женечки, трудно было представить. Но в дальнем конце вагона что-то случилось. Жандарм, который не давал никому выйти из купе, вдруг замер по стойке «смирно». Секеринский обладал хорошей реакций. Он сразу заметил, что к нему приближается господин в штатском костюме, изрядно помятый.

— Ванзаров, отправляйтесь вон! — крикнул он. — Вы уже показали, на что способны со своими либеральными методами! Теперь моя очередь!

Жандарм, что так легко отправил Немурова в нокаут, отчего-то посторонился. Ванзаров шагнул к Секеринскому, закрывая Женечку собой.

— Рано встали, господин полковник, — сказал он, глядя ему в лицо. — И все без толку. Оправляйтесь отдыхать.

Секеринский налился краской так быстро, словно имел секретный механизм. Чего доброго, удар хватит, вон и ворот шею туго давит.

— Да как вы… Да кто вы… Да я вас… — Он все никак не мог подобрать подходящего начала, чтобы смешать этого наглеца из полиции с опилками из дивана.

— Так что вы? — спросил Ванзаров, приятно улыбаясь. — Как расстреливаете, это я видел. Какой-нибудь новый фокус?

— Ах вот ты как?! — вскричал полковник. — За врагов государства заступаться? Сейчас ты узнаешь, с кем связался.

Ванзаров что-то тихо ответил, но в таком волнении Секеринский не сразу разобрал. Тогда ему отчетливо повторили. Он не мог в это поверить: чтобы начальнику охранного отделения сказали «убирайся вон», это даже не революция, это переворот какой-то. А не пристрелить ли этого мерзавца на самом деле? Мысль эта настолько понравилась разгоряченной голове полковника, что он полез в кобуру.

— Ну сейчас ты получишь…

Перед его глазами появилось что-то черное, вроде портмоне. Из черного нутра на полковника смотрела белая бумага с государственным орлом и типографски напечатанными словами. Как ни был полковник взбешен, прочитать он себя заставил. А прочтя, увидел подпись.

— Будьте добры покинуть поезд вместе с вашими людьми, — сказал Ванзаров.

Что-то большое и трудно глотаемое упало в желудок Секеринского. Наверное, это было его сердце, не иначе. Об этом его никто не предупредил. Операция, задуманная впопыхах, казалось, уже принесла удачу, и вдруг такой страшный, по-иному не скажешь, конец. Это конец для него. Министр точно не простит, что его обошли. Секеринский нюхом чуял, что был в шаге от успеха, но его украли. Сделать ничего невозможно. Даже приказ министра внутренних дел бессилен перед «черным портмоне». Все, конец. Проигрывать тоже надо достойно, все-таки жандарм — образец чести и служения долгу.

Секеринский застегнул верхнюю пуговицу шинели, отдал честь и вышел молча. Жандармы в полном молчании последовали за ним. Было слышно, как их сапоги гремят по вагонной лесенке. Николя захлопнул дверь. Поезд дал гудок и тронулся. В окне поплыла шеренга жандармов. Секеринский, забыв про них, шел куда-то в темноту привокзальной площади. Крылов заметно отставал от него.

Женечка так и стояла, сжав халат. Ванзаров поддержал ее и мягко повел в купе.

— Я иду… Я уже иду… — Немуров с трудом отрывался от пола, не в силах поднять голову. Под глазом у него расцветал огромный синяк. Он слепо щупал ковер в поисках бесполезного ружья и никак не мог встать с колен.

Из дверей высунулись Дюпре и Урусов. Лебедев вышел и посматривал издалека. На ходу, застегивая пиджак, выскочил Бутовский. Чичеров с озабоченным лицом семенил сзади. Только Лидваль спал беззаботно. А Липа так и не вышла.

Поручив Женечку лекарским талантам Лебедева, хлопотне Бутовского и причитаниям Паши, Ванзаров вышел в коридор и попросил всех разойтись.

— Представление окончено, господа, — сказал он. — Ночь подходит к концу, скоро утро.

8

Экстренный двойной Варшавский вокзал принял на самый дальний путь. Встреча была не столь торжественна. Агенты полиции, все в гражданской одежде, сливались с темнотой, но оцепили состав не хуже жандармов. Директор департамента от нетерпения сам подбежал к лесенке, не дожидаясь, когда Николя откроет дверь.

Ванзаров спустился вниз и поздоровался.

— Опоздали на полчаса! — вместо приветствия сказал Сабуров. — Что это значит?

— В Лигово была непредвиденная остановка, — ответил Ванзаров. — Полковник Секеринский проявил излишнее рвение.

— Ах вот оно что… Хорошо, что отделались от него. Ну как?

Вместо ответа Ванзаров протянул нечто, завернутое в обычный платок. Плохо сдерживая нетерпение, Сабуров раскидал тряпичные уголки. У него в ладони оказалась сафьяновая коробочка. Он заглянул внутрь, чуть-чуть приоткрыв краешек. И сразу закрыл, словно ему резало глаза.

— Слава богу! — сказал он, с облегчением выдыхая. — Поздравляю, вы потрудились великолепно.

— Примите еще вот это… — Ванзаров протянул серебряный портсигар — из тех, в которых дамы хранят тонкие пахитоски.

Сабуров сразу же спрятал вещицу в карман.

— Письмо на месте?

— Бархатная прокладка не тронута.

— А вы… — Сабуров не знал, как спросить. — Заглядывали под нее?

— Ни в коем случае, — заверил Ванзаров. Разве может чиновник для особых поручений заглянуть в чужое письмо, в котором некий юный наследник престола сообщает своей обожаемой балерине М., что ради любви к ней отказывается от престола, о чем и сообщит сегодня папеньке. Чего не бывает из-за любви, особенно в молодости. А читать такие письма не рекомендуется не только чиновникам. Лучше вообще про них не знать.

— Как же вы нашли… это… — спросил Сабуров, коснувшись сердца, у которого была надежно спрятана сафьяновая коробочка.

— Мне помогла Олимпиада Звягинцева, которая раскрыла Лунного Лиса.

— Неужели все-таки он?! — поразился директор. — Переиграл саму охранку? Как же ему удалось? Да и кто это, хочу взглянуть на такой талант…

— В данный момент его тело находится в багажном вагоне, — ответил Ванзаров. — Это некий Граве, гениальный карточный шулер, причем самоучка.

— Ну надо же…

Сабуров принимал непростое решение: выяснять правду или сделать вид, что поверил всей этой ерунде. Правда может оказаться скучна или того хуже. Если Ванзаров темнит, значит, имеет на то основание. Пусть лучше все остается как есть.

— Что же с ним случилось? — только спросил Сабуров.

— Сердечный удар.

— Какая неприятность! И как это удачно вышло… Что ж, Родион Георгиевич, вы оправдали наши надежды, и награда вас не минует. Прошу сдать сами знаете что…

С неограниченной властью Ванзаров расстался без сожалений.

— Отдыха на неделю будет достаточно? — Директор как раз запихивал портмоне поглубже в карман.

Ванзаров попросил не забыть всех, кто был с ним в двойном литерном. Сабуров обещал каждому личную благодарность.

— Вас подвезти до дома? — спросил он. — Извозчиков в такой час не найти…

— У меня еще осталось маленькое дело в вагоне.

— Ну как знаете…

Счастливый Сабуров отбыл в сопровождении четырех агентов. Он уже представлял, какое лицо будет у министра Толстого, когда рано утром, да уже через два часа, заявится к нему с докладом и скромно выложит алмазную звезду. Судьба полковника Секеринского, должно быть, будет нелегкой. Но это директора департамента полиции категорически не волновало.

9

Николя поймал Ванзарова в тамбуре: члены команды требуют объяснений и ждут его в вагоне-ресторане. Отказаться от такого предложения было нельзя.

Господа сидели за теми же столами, как будто не уходили. Лидваль, Немуров, Дюпре и Урусов смотрели на него с плохо скрываемой враждебностью. Бутовский с Чичеровым держались от них немного в стороне. Липа и Женечка не захотели покидать купе или встречаться напоследок.

— Что это? — величественно вскрикнул Урусов, показывая в окно забинтованной рукой.

— Варшавский вокзал, — ответил Ванзаров.

— А где обещанная Одесса? Где Олимпиада? Все обман?

— Господа… — Ванзаров почувствовал, что должен сесть. — Я третью ночь без сна. Поэтому правила устанавливаю я. Я готов ответить только на один вопрос от каждого из вас. Вы, князь, свой лимит исчерпали. Отвечу так: это не обман, это Петербург. В самом деле. Что для вас только к лучшему. Быть туристом в Греции куда скучнее, чем разбогатевшим князем в столице империи.

Урусов только фыркнул.

— Нет, ну каков!

— Ваш вопрос, Лидваль, — предложил Ванзаров, указывая в него пальцем.

— Кто в меня стрелял? — спросил он, наблюдая, какое это произведет впечатление. Новость эта никого не взволновала.

— Выстрел был случаен, пистолет дал осечку… Что вас интересует, Немуров?

— Что жандармы искали у… госпожи Березиной?

— То, чего у нее не было и быть не могло… Ваш черед, Дюпре…

Юный барон хотел гордо отмолчаться, но не выдержал:

— Кто убил Рибера?

— Этого человека нет среди вас, — ответил Ванзаров. — Кто еще? Господин Чичеров?

— Я! Да! Конечно! Что пропало! У Бобби! — выпалил он. — Нашли! Награда!

— Награда найдет своего героя… На этом, господа, мы с вами расстаемся. Мне было приятно провести с вами эти сутки. Я их не скоро забуду… Прощайте, господа… — Он тяжело встал и обернулся к генералу: — Алексей Дмитриевич, позвольте поговорить в вашем купе?

Генерал, хоть и выглядел постаревшим лет на десять, отказать не мог. Верный Чичеров последовал за ним.

10

— Что вы хотели мне сказать? — Бутовский был не в настроении и скрывать это не считал нужным. Слишком много испытаний выпало ему за последние часы. Он поглядывал на часы, давая понять, что время давно вышло.

Ванзаров присел на краешек дивана у самого выхода, Лебедев и Курочкин держались у распахнутой двери.

— Не хочу, чтобы у вас остался осадок…

— Неужели? — иронически воскликнул генерал. — Какая трогательная забота. Я в ней не нуждаюсь. Мне надо отвезти домой племянницу. Это все?

— Позвольте объяснить причины всего, что случилось…

От такого предложения генерал не смог отказаться.

— Слушаю вас… В вашем распоряжении десять минут.

Ванзаров благодарно кивнул:

— Начнем с Рибера. Вы знаете, что команду он набрал специфическую. Прямо скажем: не все из лучших. Почему? Потому что Рибер видел себя крупным политиком, быть может, министром или еще выше. А у каждого политика должны быть связи в самых разных кругах. И эти связи Рибер тщательно выстраивал. Он считал, что барон Дюпре обеспечит ему связь с революционерами. Для растущего политика такие связи очень важны. А бедный Граве, как карточный шулер, должен был стать его связным с воровским миром. Он искренно считал, что эти господа ему в этом помогут. И ошибался, потому что даже не представлял, как выглядят настоящие революционеры или воры. Впрочем, другие члены ему были нужны не меньше…

— Чем же мог пригодиться князь Урусов?

— Помочь с дворянством и титулом. Впрочем, как и Бобби.

— А Немуров?

— Свой человек, верная тень хозяина, — ответил Ванзаров. — В благодарность за верность получает Олимпиаду…

— Лидваль зачем ему понадобился?

— Для карьеры так важно дарить ценные подарки нужным людям. Лидваль вращался среди антикваров и всегда мог предложить что-то редкое и ценное. Для политика и это не мелочь.

— А Илюша Мангейм? Он же сильный атлет был, пока вы его не положили…

— Вы сами ответили: Риберу нужен был преданный лично ему физически сильный человек. Мало ли что. Что же касается вас…

— Меня не надо касаться, — сказал генерал раздраженно. — И так все понятно: дурак с олимпийской идеей, которой он воспользовался… Так кто же его убил?

— Фактически — никто. Рибер совершил самоубийство…

Бутовский воспринял это как еще одну неизбежную новость раннего утра в вагоне двойного литерного, который ехал в Одессу, а приехал в Петербург, чему тут удивляться.

— А не фактически? — спросил он.

— Его к этому подтолкнула смерть князя Бобби и вещь, что пропала из фельдъегерского портфеля, — ответил Ванзаров.

— Может, раскроете нам тайну: что Бобби прятал от всех нас?

— Поверьте, лучше этого не знать… А вот кто украл, охотно.

Генерал выразил интерес.

— Кража, показавшаяся такой загадочной, была примитивна, как фокус ярмарочного балагана, — сказал Ванзаров. — Для него нужен такой же портфель, который так удобно спрятать на спине под пиджаком.

— Где же взять такой портфель? — спросил генерал. — Он же в лавке не продается.

— Верно, не продается. Корреспонденция в нем доставляется в охранное отделение. Не надо красть, а только задержать на время. Они все одинаковы, не нумерованные. Фельдъегерь признал портфель, что остался на полу. И был совершенно прав. Только тот, что привез он, был уже под чьим-то пиджаком.

— Но взять в охранке портфель мог только…

— Вы правы, — согласился Ванзаров. — Проще всего это сделать агенту охранного отделения. И его куратору.

— Но для чего было все это затевать? Для чего убивать Бобби?

— А вы спросите это у господина Чичерова…

Паша, до сих пор тихонько сидевший в кресле, встрепенулся.

— Я! Что! Ничего! Не понимаю! Странно! Зачем! Так! Говорить! — заторопился он.

— Паша… — только сказал Бутовский. Кажется, удивить его удалось.

— Вас что больше поразило: что рядом с вами все это время находился талантливый агент охранки или что он убил Бобби, Граве и пытался подложить украденную вещь в купе Женечки?

Бутовский не нашелся что ответить.

Чичеров тихонько хмыкнул.

— Ума не приложу, Родион Георгиевич, как вы догадались, — сказал он.

— Все просто, Павел Иванович, — ответил Ванзаров. — Вы один не получали приглашения на двойной литерный и никак не могли знать об этом поезде. Если бы вам не сообщили, когда и откуда он отправляется. Помочь в этом могли только два человека, но называть их мы не станем. Однако вы успели. Зачем? Чтобы закончить дело, которое сорвалось у Секеринского. Вернее Секеринскому вы сказали, что вещица исчезла из дома Рибера. И вы не знаете, где она. Но обязательно найдете. И кто бы ее ни украл, предложите невесте Рибера в качестве прощального поклона от охранки. А между тем вещица эта преспокойно хранилась у вас в кармане. Что было так волнующе. Если бы полковник Секеринский не поспешил в тот вечер, не прибыл раньше времени, то она бы наверняка оказалась в пальто Рибера. Но Секеринский не сдержался. Хуже того: позволил себе импровизацию с расстрелом. Что вас сильно задело. И вы, в свою очередь, решили пощекотать ему нервы. В качестве взаимной любезности… Разве не так?

— Что-то вы много знаете, — сказал Чичеров. — Уж не помог ли кто вам?

— Только вы сами, Павел Иванович.

— Это чем же?

— Логикой поступков. Начнем с расстрела холостыми патронами. Даже охранке такое могло сойти с рук только в одном случае: если вы их агент и не станете жаловаться. Секеринский все же не сумасшедший. Но вас случайно расстреляли. С вами случился неприятный казус. Постыдный на первый взгляд. Однако ничего трагического в нем не было. Скорее — наоборот. Вы ударились о стену, а в заднем кармане брюк разбилась бутылка виски, которую подобрали с пола. Не пропадать же добру. Разводы на брюках, конечно, выглядели некрасиво, но запах виски говорил о другом. Вторая бутылка, к сожалению, у вас уцелела.

— Это вы ловко завернули…

— Не ловчее вас. Например, как выбрали финальную жертву для Секеринского. Женечка заметила у вас на спине под пиджаком что-то крупное. И, наверное, спросила у вас. Вы отшутились, но след надо было подчистить. Женечка была обречена. Убивать ее было нельзя, она нужна была живой. Мертвой она могла принести куда больше вреда. Чего доброго, Немуров проговорился бы в отчаянии, что видел вашу спину. А так он прикрывал любимую женщину молчанием. Вот только бедный Граве видел вас так мельком, что не мог понять, кому принадлежит эта спина. Что его и сгубило. Услышав, как он говорит о том вечере с Немуровым, вы поняли, что его надо убирать. И в ход пошла оставшаяся бутылка. На всякий случай яд был у вас с собой. Кстати, порцию Бобби сам Секеринский скормил? Он ведь его друг сердечный, клялся отомстить над телом убитого. Наверняка подсказал князю идею с известной вещицей.

Чичеров тяжело вздохнул:

— Бобби мне жалко… Хороший был человек. Не хотел ему зла. Уж так вышло. Говорил же полковнику: не переборщи. Так бы обмороком кончилось, и все. А он с запасом подсыпал. И вот результат…

— С Граве вышло куда проще. Все сразу.

— Он, дурачок, как бутылку увидел, разум потерял. Еще меня спрашивал, не заметил ли чего… А позвольте, господни Ванзаров, вам вопросик предложить?

Ванзаров не возражал.

— Если вы все так знали, отчего меня сразу не брали?

— Я не был уверен, что вы действуете один. Если бы я допустил ошибку, вещица могла растаять совсем.

— И то верно, хотел кое-кого завербовать, — согласился Чичеров. — Немуров с Урусовым были лучшими кандидатурами. Да лень что-то стало…

— Вы… вы… — начал Бутовский, но не смог закончить. Ему так много хотелось высказать человеку, так грязно и подло обманувшему его доверие, что слов таких не нашлось.

— Что я, генерал? — сказал Чичеров. — Обстоятельства сильнее нас. Засиделись мы что-то, пора по домам. Да и спать хочется…

И он сладко зевнул.

— Как «по домам»? — спросил Бутовский, полагая, что это шутка приговоренного. — Да вас надо под арест, под трибунал!

— А вы спросите у мудрого Родиона Георгиевича, можно меня под трибунал… — Чичеров подмигнул.

Пришлось признать: в сложившейся ситуации Чичерову ничего не угрожает. Никто не позволит выставить перед судом агента охранки. Не говоря о тонких моментах высокой политики, так и без агентов остаться можно.

— Неподсуден! — Чичеров с сожалением развел руками.

— Тогда выпьем на дорожку… — Ванзаров взял из рук Лебедева полупустую бутылку виски, налил в стакан, что держался в серебряном подстаканнике, и протянул Паше. — Пейте, Чичеров, ваше здоровье…

Он принял стакан и принюхался.

— Выпьете со мной?

Взяв пустой стакан с чайного столика, Ванзаров плеснул себе.

— Пьем вместе или по очереди? — спросил он.

Чичеров покрутил жидкость в своем стакане.

— Эх, была не была…

Нагнуться Ванзаров успел. Виски полетел прямо на жилетку Лебедева. Чичеров действовал молниеносно. Бросился к окну и сорвал раму вниз. В руке у него появился револьвер.

— Хороша у вас компания, да пора уходить, — сказал он, поводя стволом. — Не ходите за мной, не надо… А вы, генерал, не держите на меня зла. Хороший вы человек, только честный больно. Трудно вам в России жить… Ну, прощайте…

И он спрыгнул в окно. Бутовский вскочил, словно готов был броситься в погоню.

— Оставьте его, Алексей Дмитриевич, пусть бежит, — сказал Ванзаров. — Он выбрал худшее из наказаний. Теперь бегать ему долго от своей же охранки. Секеринский таких промахов не прощает. Будет у Чичерова Олимпиада длиною в жизнь…

В дверях появился Николя. Он делал странные движения, будто его укусила оса.

— Что случилось, наш героический проводник? — спросил Ванзаров, выйдя в коридор. — Опять забыли, в какую сторону выключать тепло?

— Там… вам… вас… одна дама… — бормотал Николя и так усердно подмигивал, что рисковал остаться без глаза. Надо было прервать мучения юного создания.

Ванзаров спустился по лесенке тамбура. Липа куталась в меховой воротник.

— Глупо, но не могла уехать просто так… — сказала она.

Он попросил ее руку и поцеловал в низком поклоне.

— Я бесконечно благодарен за то, что вы сделали сегодня… Так ловко найти спрятанное за диванной подушкой.

— Это Женечке надо вас благодарить, — ответила Липа. — Спасли ее от охранки. Фу, какие они мерзкие… — Ее передернуло. — А если хотите поблагодарить Лунного Лиса, знаете, где его норка. Буду вас ждать… Очень ждать…

Липа привстала на цыпочки, поцеловала его в губы и пошла не оглядываясь.

В окне вагона стояла Женечка. Когда Ванзаров взглянул, она резко отвернулась и скрылась. Он отпустил агентов, все еще мерзнувших около состава, и вернулся в купе. Виски уже прикончили. У Бутовского в глазах стояли слезы, Лебедев дружески похлопывал его по плечу, а Курочкин, слегка раскрасневшийся, вежливо помалкивал в кресле. Николя торчал в коридоре, не допущенный во взрослую компанию.

— Аполлон Григорьевич, а бутылку вы хорошо отмыли? — спросил Ванзаров, беря оставленный для него стакан.

— Обижаете, Родион Георгиевич. В нашем священном деле криминалистики точность — это все. Как и в вашей лженауке про логику поступков. Иначе нельзя… Будем пить коньяк из бутылки древнего ирландского самогона.

И Лебедев чокнулся с генералом. В купе было тепло.

— Тогда предлагаю тост за торжество олимпийского духа!

Ванзаров поднял подстаканник. От такого тоста никто не смог отказаться. Только Николя пришлось облизнуться.

Эпилог

Судьбы героев этой истории сложились по-разному. Чичерова видели в Греции, куда он пробрался невероятным образом, записался в несколько дисциплин, но ни в одной не выступил. Он объяснял это тем, что потерял талисман, без которого не может соревноваться. После Олимпиады следы его затерялись. Говорят, он читал в Киеве лекции о пользе физической гимнастики. Витте с блеском провел денежную реформу, что позволило России выдержать тяготы Русско-японской войны 1905 года. Директор департамента полиции Сабуров скончался через несколько месяцев, как видно, сердце не выдержало переживаний. К лету того же года умер и министр внутренних дел граф Толстой. Коронация последнего императора прошла в Москве 6 мая под блеском алмазной звезды и цепи ордена Андрея Первозванного. Бутовский успел приехать к самому открытию Олимпийских игр, а по возвращении издал брошюру «Афины в 1896 году», ставшую популярной на короткое время. Российская команда впервые попала на Олимпийские игры только в 1908 году. О судьбе Женечки и Липы доподлинно ничего не известно.

Из записной книжки г-на Граве

№ 1 Липа

№ 2 Лидваль

№ 3 Женечка

№ 4 Немуров

№ 5 Граве

№ 6 Дюпре

№ 7 Урусов

№ 8 Бутовский с Чичеровым

№ 9 Ванзаров

Маршрут следования двойного литерного

Примечания

1

Каплюжники — полицейские на уголовном жаргоне. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Жилить, затяпать — украсть; марушник — вор, обкрадывающий женщин (воровской жаргон).

Content

Антон Чиж
Тайные полномочия

Санкт — Петербург. Главный Варшавский вокзал Варшавская ж/д

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Санкт — Петербург — Псков. Варшавская ж/д 256 верст, 7 часов езды Александровская — Гатчина — Суйда — Сиверская — Строганова — Дивенская — Мшинская — Преображенская — Луга — Фан — дер — Флит — Серебрянка — Плюсса — Белая — Броневского — Новоселье — Торшино

1

2

3

4

5

6

7

Псков — Валк. Псковско-Рижская ж/д134 версты, 4 часа езды Изборск — Печоры — Нейгаузен — Верро — Анцен

1

2

3

4

Валк — Тапс. Балтийская ж/д183 версты, 5 часов в пути Загниц — Боккенгоф — Эльва — Юрьев — Таббифер — Керсель — Лайсгольм — Браш — Веггева — Рекке — Ассъ — Тамсаль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Тапс — Лигово. Балтийская ж/д261 верста, 6 часов в пути Катеринен — Везенберг — Каппель — Сонда — Изенгоф — Кохтель — Иеве — Вайра — Корф — Сала — Ямбург — Веймарн — Молосковицы — Тизенгаузен — Вруда — Волосово — Кикерино — Елизаветино — Войсковицы — Мариенбург — Пудость — Тайцы — Дудергоф — Военная — Красное Село — Лигово

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Из записной книжки г-на Граве

Примечания