Ингрид Нолль

Почтенные леди, или К черту условности!

1

Я всегда держу в машине пилочку для ногтей. Как остановлюсь на красный свет, так и принимаюсь за очередной ноготь. Я никогда не тратила время попусту, всегда спешила, и, за что бы ни принималась, мне удавалось быть впереди коллег по работе.

Все это уже в прошлом. Я вообще с трудом мирюсь с различными возрастными явлениями, но потерю былой проворности переживаю больнее всего. Мои дни слишком коротки, чтобы довести до конца все, что намечалось. Оставшейся жизни не хватит, чтобы прочитать книги, что отложены в очередь, выучить новый язык или закрыть темные страницы прошлого. И все же мне столько проблем не дают покоя, даже самые приятные и нежные запахи способны вызвать воспоминания о горьких обидах.

Вот и роскошную цветущую сирень мы, наверное, любим из-за ее преходящего великолепия. Только-только утомленная долгой зимой душа порадуется пышному, источающему сладковатый запах букету белых, сиреневых или фиолетовых зонтиков в вазе, и они уже начинают осыпаться.

Сначала появляются нежные бледно-голубые звездочки, которые ветер сдувает на садовые дорожки, потом они посыплются дождем, потемнеют до цвета чайных листьев и станут прилипать к подошвам. Скоро от них останутся лишь темные семенные коробочки, которые неизбежно будут навевать мысли о короткой весне.

До того рокового вечера, двадцать четыре года назад, я любила цветущую сирень, считала наш брак стабильным и уже строила планы, как бы закатить большой праздник по случаю нашей серебряной свадьбы.

Конечно, за столько лет мы с Удо стали другими, но как за это же время изменилось все вокруг! Кто сейчас помнит, какими щепетильными были люди в послевоенные годы, когда мы познакомились? Молодые сегодня живут не расписываясь. В 1963 году мы посмотрели «Молчание» Бергмана и были потрясены. Вновь и вновь возвращались к этой теме и учились смотреть на проблемы иначе, чем раньше, с трудом избавлялись от предрассудков и даже похаживали на нудистский пляж на острове Зюльт во время отпуска. В бунтарском 1968 году мы ощущали себя уже слишком старыми, чтобы поддержать всенизвергающие призывы студентов, хотя идея свободной любви показалась нам соблазнительной. Лишь много позже я поняла, насколько сильно было у поколения Удо ревнивое отношение к противоположному полу, как страшно они страдали от того, что уже в раннем возрасте осознавали свою принадлежность к истеблишменту и регулярно спали друг с другом.

Тот майский воскресный день, когда я в последний раз с легким сердцем вдыхала аромат сирени, не забуду до конца жизни. Вечерами мы сидели на террасе, поскольку было еще светло и тепло.

— Надо опять сделать крюшон из ясменника, — произнесла я и вдруг поняла, что уже час разговариваю сама с собой.

Муж пялился в пустоту. Впрочем, неудивительно, если учесть, как много времени и сил отнимала у него работа.

Неожиданно он заговорил, и мне показалось, будто ясменник его не интересует.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, Лора.

— Сирень почти отцвела, как жаль! — перебила я, поскольку в его изменившемся голосе уловила опасность. Чтобы оттянуть хотя бы на пару минут неизбежное, я принесла с кухни щетку и смела с клеенчатой скатерти садового стола опавшие цветы.

Однако от неизбежного не скроешься, и мне пришлось выслушать признание мужа. Удо требовал развода, так как от него забеременела некая значительно более юная особа, которая теперь желала, чтобы он женился на ней.

Только бы не зареветь, подумала я. Все вернется на круги своя. Не надо сейчас его провоцировать, не то он наломает дров из упрямства. Будь умницей. Мы и не через такое проходили. Скоро Удо поймет, что не сможет меня вот так запросто поменять на другую. Будем действовать конструктивно, а пока ни в коем случае не следует рубить сплеча. Надо дать слово нашему Кристиану, пусть надавит папочке на совесть!

— Беременность в наше время не повод для свадьбы, — попробовала я осторожно аргументировать свою защиту.

Удо поднял голову:

— Для тебя, может, и не повод, но она из традиционной католической крестьянской семьи, у таких внебрачный ребенок по-прежнему позор.

В подобной ситуации ни о каком аборте и речи быть не могло. Довольно долго я хранила молчание. Во мне вскипала злость на набожную крестьянскую дочь, положившую глаз на отца семейства. Я знаю Удо целую вечность, и он меньше всего подходит на роль неукротимого обольстителя, подкатывающего к невинным деревенским простушкам.

— Она тебя элементарно одурачила.

— Что ж тут… — пробормотал мой муж, не посчитав даже нужным утаить, как радуется будущему отпрыску.

Когда у нас родился сын, Удо так самозабвенно боролся за карьеру, что не успел заметить, как быстро подрос его ребенок.

— А нельзя это наверстать, когда станешь дедушкой?

— У женщин все по-другому, — объяснил мне супруг, — это мужчина в пятьдесят еще не старик.

Последняя реплика вывела меня из себя. В порыве чувств я мазнула щеткой ему по физиономии так, что слетели очки, и, зарыдав, убежала в дом. Жаль, что нос и очки остались целыми.

С того дня я больше не люблю сирень. Да что там сирень, сама весна в принципе мне стала внушать опасения. К счастью, в саду у Аннелизы сиреневый куст уже выпустил коричневые ноготки, а здесь зацвели первые летние цветы — живокость, водосбор, розы и колокольчики. Пройдет немного времени, и вспыхнет радостным желто-яичным цветом вербейник. Мы с подругой этим летом решили вкусить радостей жизни по полной: в данный момент мы обедаем на теплой террасе, и такие обеды вошли у нас в ежедневную практику. И все-таки моим любимым временем года была и остается осень, хотя зима, наверное, больше соответствовала бы моему преклонному возрасту и седым волосам.

Но в тот день, двадцать четыре года назад, волосы у меня были темными. Но я все равно находилась в отчаянии. Аннелизе постоянно приходилось утешать меня. Мне становилось еще горше оттого, что она при этом в теплых словах разрисовывала наше общее с ней будущее. Однажды моя подруга навестила тетю в доме престарелых и с тех пор твердо решила, что никакая сила не заставит ее выселиться из своего уютного домика.

— Не могу представить, как бы я жила без своего сада! А если Харди перестанет косить траву и подрезать живую изгородь? Недавно у меня было видение: что ты скажешь о маленьком женском коммунальном товариществе?

Реальность была такова, что ее муж, которого на самом деле звали Буркхард, не мог похвастаться крепким здоровьем. Аннелиза была уверена, что переживет своего Харди лет на десять, а то и больше, и не стеснялась в намеках на сей счет. Иногда в шутку мы уже тогда фантазировали, как будем вдовствовать в этом доме: Аннелиза займет две комнаты на нижнем этаже, я — две комнаты на верхнем, кухню и приготовление пищи мы планировали поделить, две мансарды отвести для наших детей, а соседнее помещение должно было стать гостевой комнатой.

Раз в два года мы вновь принимались за наш план, однако его осуществление отодвигалось на неопределенный срок, поскольку Буркхард, несмотря на свои болячки, оказался на удивление живучим. А когда он все-таки неожиданно умер, мне не захотелось бросать работу, — я мало успела поработать, поздно начав карьеру. Кроме того, после развода в родительский дом вернулась рано вышедшая замуж младшая дочь Аннелизы. Какое-то время она рассчитывала пожить на бесплатном пансионе и поселилась в рабочем кабинете.

И вот уже четыре недели, как мы счастливо объединились под одной крышей и по-прежнему считаем, что это было самое правильное решение в нашей жизни, разве что оставалось отрегулировать мелочи. От стрессов, нажитых в период супружеской жизни, не осталось и следа. Женщины вообще лучше мужчин переносят психические перегрузки, они миролюбивее и склонны в любых ситуациях идти на компромисс.

Один наш знакомый архитектор разработал проект перестройки дома под новые потребности. Ради второй ванной ему пришлось несколько уменьшить прихожую и гардероб. Аннелизе проект показался чересчур дорогостоящим, и она не могла его себе позволить. Подруга отказывалась ввязываться в перестройку дома даже после того, как я предложила взять расходы на себя. Мне вообще не следовало ни в коем случае давать почувствовать, что у меня с деньгами ситуация лучше, чем у нее. В итоге Аннелиза оставила за собой жилую комнату и столовую на первом этаже, но при этом заняла спальную на втором рядом с моей. Ванной мы пользовались попеременно. По мне, так лучше бы мы пошли на переделку, но ведь это не мой дом! В общем, из-за подобных пустяков я не стану переживать.

Для меня важнее, что в теплое время года мы могли сидеть на воздухе и вдыхать аромат шалфея, который разросся пышным кустом прямо перед носом. Сколько времени миновало с той поры, когда у меня был собственный сад! После развода Удо продал дом, а позже у меня был лишь маленький балкон.

Кроме платы за свои личные апартаменты я оплачивала уборщицу и садовника, который выполнял работы, требовавшие больших усилий. До настоящего времени Аннелиза готовила часто и вкусно. Когда наступала моя очередь, я лезла в морозильник, вытаскивала первый попавшийся под руку полуфабрикат и загружала в микроволновку. Однажды я заказала пиццу с доставкой, однако Аннелиза сочла эту выходку непристойной. В остальном нашу жизнь вполне можно было назвать райской. Мой сын Кристиан живет в Берлине. Во времена, когда я обитала в Висбадене, он частенько заруливал ко мне, когда выезжал в командировки, — от франкфуртского аэропорта до меня было рукой подать. Теперь ему стало сложнее. Тем не менее в последний раз Кристиан нашел время выбраться к нам в Шветцинген.

— Хотел взглянуть, какое ты тут свила гнездышко, а заодно проверить, как вы друг с другом ладите, — шутливо произнес он. Однако внимательно осмотрел все помещения от мансарды до подвала.

— Может, вам следует… — начал Кристиан нерешительно и закашлялся, чтобы выиграть время и найти более дипломатичную форму. — Все выглядело бы еще симпатичнее, уютнее и практичнее, если часть старой мебели выбросить на помойку. — Он замолчал, увидев наши испуганные лица. — Без обид, я не хотел вас задеть. Но у вас тут не пошевелиться. Все углы забиты!

Сын, конечно, прав. Но что поделаешь, если мы обе тяжело расстаемся с вещами? У каждой из нас свои привычные вещи, мы срослись с ними за долгие годы, и со временем их накопилось так много, что каждой хватит на целую семью. В моем случае и того хуже: благодаря наследству, у меня все вещи в двух экземплярах, поэтому пришлось бы так или иначе распрощаться с очень многими любимыми предметами. Например, накануне переезда я оставила кухню семье беженцев, с собой взяла только микроволновку. Казалось бы, пустяк, однако Аннелиза отнеслась к ней как к инородному телу. Да, и сама пожалела, что не взяла с собой кухонную плиту со стеклокерамическим покрытием, которая была современнее, чем плита моей подруги.

Кристиан не согласился остаться у нас на ночь — фирма оплачивала ему гостиницу. У меня зародилось подозрение, что он потихоньку изменял жене. Впрочем, какое мне до этого дело?

После уговоров Кристиан задержался еще на бокальчик вина и с удивлением наблюдал, как Аннелиза на глазах превращалась в раскованное веселое существо. Я уже не первый год отмечаю, что стоит мужчине переступить порог, как у нее меняется голос. Ее веселость заразила и меня, так что под конец мы вместе с ней стали хором петь популярные песни нашей молодости.

Кристиан веселился от души. Он не знал ни «Рыбачки Боденского озера», ни «Синяя ночь над гаванью», ни «Гитара и море», ни «В день, когда шел дождь». Единственная, показавшаяся ему немного знакомой, была «Захвати с собой плавки».

— А «Битлз»? Они вам нравились?

— Они прогремели спустя десять лет, нас они уже не зацепили, — ответила я за двоих, — в шестидесятые годы у нас родились дети, и было не до того. Мы пропустили столько интересного.

Но Аннелиза нанесла мне удар в спину:

— Я услышала «Битлз», когда они были еще мало известны, и сразу поняла, что это потрясающая группа.

К сожалению, ей все еще было невдомек, какую тоску наводят на следующее поколение рассказы родителей о трудностях и лишениях. С чего вдруг Аннелиза стала доставать моего сына воспоминаниями о том, как мы каждый день были вынуждены стирать пеленки и развешивать их по всему дому и как хорошо сегодня, когда есть памперсы, стиральные машины и сушилки?

Когда дело дошло до перечисления иных, ушедших в забвение видов домашних работ, Кристиан засобирался в дорогу. У меня не осталось даже минуточки, чтобы пообщаться с ним наедине. Но ничего, можно поговорить по телефону. И еще я совсем забыла попросить его починить ночной светильник.

Сегодня я позвонила Кристиану, но застала только невестку:

— Я хотела узнать, как у вас дела, и нормально ли доехал мой сынок.

— А я-то полагала, что мой любимый мальчик еще гостит у мамочки, — заявила невестка.

Неловко вышло. Дома Кристиан наврал, использовав свой визит ко мне как алиби. В общем, я быстренько свернула на другую тему, спросила про детей и попрощалась. Затем сразу же набрала номер мобильного сына, чтобы предупредить. Надеюсь, он не наделает глупостей, как в свое время его отец.

Кристиана моя весть нисколько не смутила. Да, поначалу он собирался провести со мной пару дней, но фирма внезапно изменила его график. Затем он добавил:

— У вас на Штерналлее довольно уютный домик, а твоя Аннелиза прирожденный массовик-затейник.

— Она не привыкла выпивать больше одного бокала, — объяснила я. — А тебе не показалось, что ей пора сесть на диету?

— Если честно, я на это не особенно обращал внимание. Она относится к тем жизнерадостных толстушкам, которым это даже к лицу. Ее компания тебе определенно на пользу.

Что значит — мне на пользу? На что он намекает? То ли на мою психическую подавленность, то ли на бросающуюся в глаза худобу? На этом мы расстались, и я надеюсь, что сын правильно понял мой сигнал и немедленно позвонит жене.

2

Моросил мелкий дождик, и мы с Аннелизой в виде исключения завтракали на кухне. Она принарядилась. Впервые я увидела у нее на руке, кроме обручального кольца, небольшой синий сапфир. Надо бы все-таки подсказать, что когда постоянно возишься в огороде, копаешь и пропалываешь, то за ногтями следует лучше ухаживать. Но больше всего меня восхищала брошь, красовавшаяся у подруги между грудями. Для работы в саду Аннелиза благоразумно не надевает украшения и облачается в старое тряпье. Но к сегодняшнему воскресенью приоделась и разукрасилась или по крайней мере постаралась. Дело в том, что Аннелиза пообещала — исключительно из уважения к моей персоне — сопровождать меня в ежедневных прогулках по замковому парку. Впрочем, если дождь не прекратится, у нее будет хороший повод, чтобы увильнуть.

Теперь она со скрытым наслаждением играла брошью — к слову, невыгодно смотревшейся на фоне блузы в цветочек, — чтобы продемонстрировать прелесть этого украшения. К броши и к блузке приклеились кусочки мармелада. Аннелиза берегла салфетки, и у нее во время еды на выпирающей, словно балкон, груди всегда оставались пятна.

В течение многих лет я профессионально занималась скупкой у наследников антикварных предметов, оценкой старинных вещей и предложением их узкому кругу избранных клиентов. Моей специализацией являлись античные украшения, и в этой области я профессионал. Бабушка Аннелизы получила эту брошь в качестве свадебного подарка. Вероятно, она была сделана на рубеже XIX–XX веков. Камея на раковине с профилем римского воина в обрамлении голубой эмали со вставленными крошечными жемчужинками.

— Декоративная штучка, — похвалила я, — смотри, не потеряй.

— За сколько сегодня ее можно продать? — поинтересовалась подруга, и в ее глазах загорелись алчные искорки, знакомые мне по моим клиентам.

— Оправа на обратной стороне немного помята, — сказала я, — и содержание золота небольшое, что сказывается на стоимости. Если хочешь продать брошь из рук в руки, то можешь просить примерно пятьсот евро. В серьезном магазине нечто подобное будет стоить, разумеется, дороже, ведь им тоже надо что-то на ней заработать.

На ее лице отразилось легкое разочарование. Аннелиза рассчитывала на более крупную сумму, но старинные украшения больше не в моде, и у молодых женщин не пользуются спросом.

Я поспешила утешить:

— С фамильными украшениями расстаются те, кто не почитает предков, либо кто голодает.

— Надо знать цену, чтобы при разделении наследства не обидеть никого из детей, — произнесла в оправдание Аннелиза.

От этих забот я избавлена, ведь у меня только Кристиан — единственный, кто претендует на то, что мне дорого.

И я терпеливо стала объяснять ей, что подобную брошь надо носить на лацкане черной кофты или жакета, где она будет смотреться наиболее выигрышно. Свои цветочные клумбы Аннелиза оформляла безупречно, с уверенностью лунатика, но когда принималась за себя, то вкус ей отказывал начисто. Похоже, она и сама это подметила. Вот и сейчас немного застенчиво призналась:

— Еще в школьные годы я восхищалась тобой, потому что ты всегда красиво одевалась. А ведь семейный бюджет у твоей мамы был не больше, чем у моей. А после того как ты неплохо заработала на старость, стала одеваться еще элегантнее. Даже можешь себе позволить носить все, что захочешь, — на твоей фигуре все смотрится изящнее, чем на моей.

— Ты от природы более статная, чем я, — заверила я, хотя мы обе знали, что это неправда: каждый день Аннелиза уплетала по плитке шоколада.

Вместе мы частенько вспоминали прошлые времена: на балу, которым заканчивались уроки танцев, мой наряд действительно выделялся самым изысканным вкусом, это подтверждают фотографии. Другие девочки упакованы, как в футляры, в платья с оборочками из сиреневой, бирюзовой и ярко-розовой тафты. На черно-белой фотокарточке этого не разобрать, но Аннелиза была в платье небесно-голубого цвета в зеленый горошек, в нем она немного смахивала на женщину-клоуна. Мама сшила мне длинную юбку из парашютного шелка, она мягко и свободно ниспадала на мои балетки. Я единственная, вставившая розу в свои черные волосы. Я выглядела такой чудесной и неживой, совсем как снегурочка.

Да, именно так. И платье не помогло. Молодых людей, приглашенных из ближайшей гимназии, которые были года на два старше нас, не интересовали юбки и блузки, их больше волновало, что внутри. Никого другого нельзя было так закружить в вальсе, как Аннелизу, никто другой не дерзнул выставить на обозрение такое шикарное декольте, никто не смеялся так задорно, как она, и никто из нас по дороге домой не позволял столь легкомысленно целовать себя.

Отец мне в тот день сказал:

— Было бы разумнее найти другую подругу, Лора! Такую, которая не будет отбивать у тебя парней!

Я высмеяла папу. Мы с Аннелизой были неразлучны, и ничто не могло встать между нами, поскольку я была равнодушна к тем прыщавым подросткам, что вечно вокруг нее увивались. Однако меня здорово задело, что я стала последней, кого пригласили на танец. Видимо, я походила на одну из тех обреченных девиц, кому уготовано подпирать стену.

Аннелиза с этим решительно не соглашалась. По ее мнению, парни просто робели в моем присутствии. Я представлялась им чересчур утонченной и возвышенной, да вдобавок умнее всех остальных.

— Да ну, ты преувеличиваешь, — возразила я, хотя, не скрою, мне было приятно это слышать.

Со своим первым приятелем Аннелиза познакомилась тоже на уроке танцев. Не забуду запах его темно-зеленой в рубчик куртки, которая застегивалась на модную «молнию». В те времена вельвет все еще называли «манчестером», и ткань пахла не как сейчас: если вещь новая, она издавала резкий въедливый запах или гнилостный, если была поношена. Из кармана куртки торчала трубка, чтобы все видели, — это делалось из чистого позерства. Подошвы его ботинок из микропористой резины во время танго повизгивали, на лбу блестели капельки пота, вельветовая куртка назойливо пахла, и ее запах перемешивался с острым ароматом «Питралона» — туалетной воды после бритья.

— Вы только целовались или дошли до обжиманий? — поинтересовалась я у подруги, ведь сейчас уже не имело смысла что-либо скрывать.

— Господи, что у тебя за мысли в голове? — засмеялась она. — В наше время даже поцелуи были невиннее, чем то, что сегодня рассказывают по телевизору в послеобеденное время. Когда он осмелился положить мне руку на грудь, то сразу схлопотал от меня пощечину. Если хочешь знать правду, я не была свободной от предрассудков.

— И как ты в конце концов выпуталась? — Я не могла не задать этого вопроса. У меня, как и у многих, в подобных вопросах были два оставшихся от бабушки советчика: книги «Женщина как домашний врач» и «Половая жизнь женщины».

Видимо, в данной области Аннелиза обладала талантом.

— Многое ведь можно додумать… — признавалась она.

— А как его звали, ну, парня в вельветовой куртке?

— Эвальд, — ответила Аннелиза и почему-то хихикнула.

Некоторое время мы молчали. В открытое окно влетел шмель и разъяренно бился об оконное стекло; наверное, его привлекла пахучая ветка жасмина в вазе. Я не люблю насекомых. У Аннелизы, напротив, благодаря работе в саду не было отвращения ко всяким червякам, улиткам и прочим существам; привычным движением она набросила на шмеля кухонное полотенце и бережно отправила жужжащее создание на волю. Если ее восхищает мое умение одеваться, то меня — ее жизненная энергия. Аннелиза никогда не роптала и не ожесточалась на жизнь, не испытывала угрызений совести. Во снах у нее даже получалось летать, в чем она меня уверяла.

Ну какая женщина, повинная в смерти мужа, может быть столь свободной от угрызений? В случае Аннелизы дело дошло аж до вызова к следователю и полицейского расследования, поскольку вечно хворый Харди умер от отравления.

Аннелиза была отличной поварихой. Когда в девяностые годы кулинары вновь открыли черемшу, Харди заказал в ресторане столь расхваливаемое лакомство и немедленно пришел в восторг от заправленного супа. Вдобавок в местной газете он вычитал, будто лучшей диеты для понижения уровня холестерина нет. С тех пор он стал требовать от жены, не выносившей ни чеснока, ни лука, ежедневно готовить весенний супчик из зелени. Чтобы польстить ей и поддержать в хорошем настроении, Харди утверждал, что ни один элитный повар не приготовит такого вкусного супа.

Правда, экономная Аннелиза не сразу разглядела, что черемша, которую она покупала на рынке, в буйно и большом количестве росла неподалеку. Однажды по недоразумению она вместо черемши сорвала пару листочков осеннего безвременника и приправила свой коронный супчик колхицином. Харди хлебал варево с огромным аппетитом до самого горького конца. Следствие не смогло обнаружить злого умысла в действиях Аннелизы. Когда у мужа начался понос и рвота, опытная домохозяйка не сразу вызвала врача. Сначала она попыталась оказать помощь проверенными домашними средствами. Наибольшие подозрения вызвало то, что сама Аннелиза не притронулась к приготовленному деликатесу. К счастью, хватило свидетелей — я была в их числе, — подтвердивших, что она и раньше никогда не притрагивалась к блюдам на основе медвежьего лука. Домашний врач засвидетельствовал, что у его пациентки уже несколько лет наблюдается желчный камень, из-за чего ей приходится избегать яств, от которых происходит несварение и пучит живот.

А недавно, готовя еду, я забыла про ее связанные с желчным камнем страдания, и все же Аннелиза уплела мою стряпню за обе щеки.

Лишь спустя пару дней я осознала свою бестактность и робко поинтересовалась, как подруга себя чувствует:

— Я пожарила печенку с кружочками лука по старой привычке, прости, пожалуйста.

— Ладно, проехали! — успокоила Аннелиза. — Было вкусно. Никогда заранее не угадаешь, что мне можно, а что нет. Только белые грибы абсолютное табу, от них у меня зверские мучения.

Я чуть не спросила про черемшу, хотя данной темы лучше не касаться. Вместо этого я задала ей вопрос:

— Почему бы тебе не лечь на операцию? Желчные камни научились дробить!

— Кто их знает, что еще они раздробят вместе с камнями, — возразила она. — Лучше уж я заберу свой благородный камень с собой в могилу. Поскольку сильные колики повторяются у меня раз в пять лет, то можно и перетерпеть.

— А что говорит врач?

— Убежден, что не стоит тянуть с операцией, пока не стукнет сто лет. Но я так и так до этого возраста не дотяну.

Н-да, ох уж эти старческие болячки! Про них можно сложить целую историю: прогрессирующая потеря памяти, глаукома, молоткообразный палец, гиперестезия мочевого пузыря, бессонница. Когда я вижу чужое страдание, мой голос автоматически приобретает сентиментальные нотки. Это притом, что из-за избыточного веса Аннелиза была подвержена большему риску, чем я: повышенное давление, плохие данные лабораторных исследований, жалобы на боли в позвоночнике. Она относилась к тому типу пациентов, которые норовят скрывать и преуменьшать свои проблемы, и докторам трудно получить объективную картину. Сами же они крайне редко заглядывают в медицинские учреждения. Даже передо мной Аннелиза всегда преуменьшала свои недомогания, но и мне от нее напрасно было ждать сочувствия. Пожалуй, в подобной установке есть свой резон.

К счастью, никто не знает часа своей смерти. По крайней мере, я ни при каких обстоятельствах не хотела бы знать его заранее. Но и жизнь после смерти я не представляю. Конец так конец, что было, того не вернешь.

Аннелиза хотя и не посещала церковь, но была падкой до всяких духовных искушений. «Исключительно в шутку», — приговаривала она, читая гороскопы. — «Тьфу, тьфу, тьфу», — частенько повторяла, стуча по дереву. Однажды Аннелиза при мне даже перекрестилась, и кто знает, может, она втайне молилась. А так как подруга, несмотря на свой внушительный вес, летала во сне, то была убеждена, что эта способность останется у нее и в другой жизни. Иногда она чувствовала, как вокруг нее словно мотыльки порхают умершие родители и другие предки, оставляя легкие дуновения и передавая ощущения любви и защищенности.

— Скажи еще, что у тебя есть свой ангел-хранитель, — усмехнулась я, иронизируя над ее предрассудками.

Аннелиза кивнула и улыбнулась. Иногда она становится похожей на маленькую девочку.

Когда мы с ней познакомились, ей было десять лет. Светловолосые косички являли собой противоположность моей прическе под пажа. На ней была берхтенсгаденская вязаная кофта с красно-зеленой кокеткой, с пуговицами в народном стиле и вязаным стягивающим талию пояском.

Мне очень захотелось такую же кофточку, но мама в ответ выдавила сквозь зубы: «Тебе бы подошла!»

Только сейчас я понимаю, что за столь очевидным неприятием этого предмета одежды пряталась ее тлеющая ненависть к гитлеровскому режиму.

3

Нашему сыну Кристиану было около двух лет, когда он привел домой собаку. Терьер принадлежал дедушкиному другу, которого отправили в дом престарелых. Никто не захотел приютить животное, и мы оставили его у себя. Во всех семьях одна и та же история: вначале дети клянутся, что будут заботиться о животном и пару дней действительно носятся с новым членом семьи. Но рано или поздно забота о животном целиком ложится на плечи хозяйки дома.

Однажды, выгуливая вечером собаку, я познакомилась с семейной парой, жившей по соседству. Они тоже вышли погулять со своей жесткошерстной таксой. Слово за слово, и я узнала много об этих людях, значительно превосходивших меня по возрасту.

Уже во время наших первых разговоров фрау Ребхун, — которая была на голову выше мужа, — стала возмущаться по поводу одной газетной статьи на злобу дня. Триста семьдесят четыре видные женщины публично признались в том, что нелегально сделали аборт. Помню, мы с ней тогда здорово подискутировали; но когда я узнала, что эта пара долгие годы тщетно мечтала завести ребенка, то я умолкла.

Ребхуны держали антикварный магазин в старой части Висбадена, специализировавшийся на украшениях. Они были неразлучны и лепились друг к другу, как репейник, вместе каждый день отправлялись на работу и всегда брали с собой собаку. Такса не производила впечатления цербера, однако могла порой угрожающе зарычать и оскалить зубы.

Прохаживаясь по магазинам, я обнаружила крохотную лавку с латунной табличкой «Вальтер П. Ребхун, антикварные предметы». Я вошла внутрь, и хозяева показали мне множество любопытных вещиц. В большинстве своем это были украшения, выставленные в витринах, но в их ассортименте имелись еще коробочки, табакерки, наперстки, картинные рамы, столовые приборы, чашки и кубки и тому подобная мелочовка из серебра. Я была в восторге, пожалуй, даже в восхищении и приобрела у них за деньги, отложенные на сумочку, изящный классический дорожный несессер. В футляре из черепахового панциря были аккуратно уложены позолоченные ножнички, шильце и тонко гравированный футляр для иголок. Несессер у меня хранится до сих пор, хотя в сущности его покупка была спонтанной, как и все прочие ненужные приобретения. Мой муж тоже был удивлен.

Удо заинтересовался тем, что я рассказала ему про семейную пару. Он уважал состоятельных соседей. Уговорил меня согласиться на предложение господина и госпожи Ребхун иногда представлять их в магазине.

Зарплата у меня была отнюдь не княжеская, но часы, проведенные в магазине, доставляли удовольствие. Ребхуны решили, что каждый из них попеременно будет располагать одним свободным днем в неделю, чтобы сходить с таксой к ветеринару или сделать какие-либо другие дела. В магазин редко вваливались туристы, и я старалась, чтобы на ценные предметы были устремлены не менее двух пар глаз одновременно.

У Ребхунов было чему поучиться. Иногда часами в магазин никто не заглядывал, и у нас появлялось время на разговоры. Вальтер Ребхун был всесторонне образованным человеком. В сейфе он хранил свои любимые вещи, с которыми расставался очень неохотно. Жена любила его немного поддразнить, когда он в очередной раз утаивал от покупателя свои сокровища. Вальтер мог рассказать нечто интересное практически обо всех предметах. Да что там, он и меня подвигнул на изучение истории культуры и искусства. Через пару лет я научилась прекрасно разбираться во всех тонкостях прикладного искусства и стала доверенным лицом семейного предприятия. А когда фрау Ребхун заболела раком, я все чаще заменяла ее на работе.

Некоторые люди, например Аннелиза, не верят в случайность. Я тоже не из тех, кто во всем видит предначертание, но в том, что фрау Ребхун умерла в день моего развода, трудно не углядеть перст судьбы. С горечью мне пришлось смириться с тем, что в одночасье я превратилась в одинокую незамужнюю женщину, а вскоре мне пришлось съехать из нашего дома. Сын тогда уже жил в Берлине. У меня в Висбадене не осталось ни одного родного человека. В тот тяжелый период именно Аннелиза оказалась рядом, она-то меня поддержала, да еще господин Ребхун, предложивший постоянное место. Это лучшее, что могло со мной произойти, иначе я бы бесконечно долго предавалась жалости к самой себе. В конце концов, мой шеф страдал не менее моего.

Мы были знакомы и доверяли друг другу уже лет десять, однако сохраняли уважительную дистанцию. Господин Ребхун был слишком воспитан, чтобы отдавать распоряжения в какой-либо другой форме, нежели в виде вежливой просьбы, и слишком консервативен, чтобы предложить мне перейти на «ты».

Однажды утром я вошла в магазин и застала шефа в слезах. Со дня смерти жены он ни разу не давал волю чувствам, и вот теперь самообладание покинуло его. Как выяснилось, его постаревшая собака только что попала под машину прямо перед магазином.

Чтобы выразить сочувствие, я положила свою руку на его и стала говорить какие-то успокаивающие слова. Неожиданно он в резком порыве привлек меня к себе, и в моих объятьях зарыдал как дитя. Чтобы защитить его от любопытных прохожих, я закрыла входную дверь в магазин. Как могла, я продолжала утешать Вальтера и при этом нежно поглаживала по спине. Закончилось тем, что я заплакала вместе с ним, в какой-то момент наши мокрые лица оказались рядом, и мы поцеловались. Трудно представить, что любовные отношения могут завязаться столь драматически, в слезах! Лишь много позже я осознала, что симбиотический треугольник мужчина — женщина — собака разорвался лишь с гибелью собаки, и только расставшаяся с жизнью такса открыла хозяину путь для новой жизни.

Мы были неравной парой, это, пожалуй, бросалось в глаза, но мы не могли стать предметом для потехи, если кроме Аннелизы о нашем заговоре никто больше не знал. Правда, Кристиан во время коротких визитов успел что-то заподозрить. «Тебе с Ребхунчиком, похоже, нравится?» — спросил он.

Все-таки даже повзрослевшим детям не обязательно все знать о родителях. Прежде всего мне бы не хотелось, чтобы Удо каким-нибудь окольным путем пронюхал о моей новой жизни.

Свое полное имя Ребхун писал «Вальтер П.». К моему удивлению, буква П означала не Петер или Пауль, а Перси. Поскольку его жена называла его попросту Вальтер, он не хотел, чтобы я обращалась к нему так же; конечно, мне было непросто после стольких лет перейти на неформальный тон, и мы оба постоянно путались. Дедушка Перси происходил из Шотландии, а его внук, наверное, поэтому поддерживал контакты с англичанами. При их посредничестве ему удавалось приобретать антикварные вещички за выгодную цену.

Перси слегка прихрамывал, ко времени нашего знакомства он поседел, роста был небольшого, полноват, цвет лица сохранился розовым. Как и его упокоившаяся жена, я была чуть выше его ростом, но при этом он в часы тихих уединений называл меня ласточкой, — думаю, виной тому были мои серые платья. Любопытно было наблюдать, как благодаря моему участию мужчина буквально расцвел на глазах и открылся с доныне незнакомой — жизнерадостной — стороны. Раньше мне не нравились мужчины, украшавшие себя драгоценностями. Но ему шли кольца, галстучные заколки, запонки и золотые цепочки для часов, потому что он их носил с достоинством гранда, как нечто само собой разумеющееся. Иногда молча надевал мне на палец кольцо, хотя я никогда не была уверена, хочет ли он мне подарить его или просто посмотреть, как оно смотрится на женской руке. После работы мы обычно отправлялись куда-нибудь поесть.

В обеденный перерыв мы заходили ко мне, поскольку моя новая квартира находилась неподалеку от магазина. Сначала мы наскоро чем-нибудь перекусывали, затем следовал послеобеденный отдых — я ложилась вздремнуть на постель, а Перси устраивался на диване. Было бы неверно утверждать, что наши отношения основывались на пылкой страсти, но ее недостаток с лихвой покрывался временем тихого благодарного счастья, искренней дружбой и частыми обедами в умиротворяющей атмосфере.

Лишь один-единственный раз мы провели вместе ночь у Перси, но из прагматических соображений повторять ее не стали. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы меня видели неподалеку от нашего бывшего дома, где теперь жили чужие люди. С другой — в постели скончавшейся фрау Ребхун я до утра не сомкнула глаз.

На ночном столике Перси все еще стояла свадебная фотография с посвящением: «Моему любимому Вальтеру от его Марты». На фотографии наш общий любимый был в форме, которая ему совершенно не шла. Не только эта фотография, но и каждый предмет мебели в его квартире напоминал о долголетнем супружестве. В моей двухкомнатной квартире стояла лишь одна узкая кровать, потому что после развода я намеревалась жить как монашка. Конечно, я могла бы снять квартиру и побольше, но все ждала, что на такой шаг меня подтолкнет кто-то другой. Перси же как будто был полностью удовлетворен нашими редкими любовными идиллиями.

Некоторые клиенты принимали Перси за искусствоведа. Он самостоятельно накопил большие познания в данной области. В молодости выучился на ювелира, но проработал золотых дел мастером совсем недолго. После войны, откуда Перси вернулся с ранением в ногу, он мужественно открыл небольшой магазин.

Поначалу принимал в уплату любые предметы, в том числе и всякое старье, которым потом тоже торговал. Американские солдаты охотно раскупали на сувениры разные мелочи, например ордена, и радовались, что Перси мог дать им справку на английском. Позже, когда он стал специализироваться на украшениях, профессиональные знания ювелира ему пригодились. Некоторое время Перси занимался тем, что собственноручно переделывал и ремонтировал ювелирные изделия для клиентов.

По глупости и из гордости после развода я отказалась от алиментов. И хотя в материальном отношении я прочно стояла на ногах, но каких-либо больших затрат позволить себе в то время не могла. Мне казалось справедливым, что Перси расплачивался за наши обеды. Белье он отдавал в прачечную, однако я кое-что для него делала помимо работы в магазине. Впрочем, его нельзя было однозначно назвать ни скупым, ни щедрым, просто в финансовых вопросах Перси поступал осторожно.

Когда он умер в возрасте шестидесяти пяти лет, я почувствовала в этом свою вину, — совсем не так, как было у Аннелизы с отравлением ее мужа. И еще я часто задумывалась, продолжал ли он верить до самого смертного часа в то, что его маленькая ласточка принесла ему счастье? Несмотря на то что фрау Ребхун при случае не забывала упомянуть о болезни сердца, сама я почти никогда не интересовалась, как у нее со здоровьем. В свое оправдание могу сказать, что я не то что не привыкла жаловаться на недомогания, но даже ЭКГ не делала до последнего времени.

Видимо, в тот душный день я его перенапрягла. После долгого воздержания меня так сильно потянуло на секс, что пришлось в обеденный перерыв взять инициативу в свои руки. К сожалению, мои усилия не увенчались успехом, розовая краска сошла с лица Перси, он побледнел и покрылся холодным по́том. Мой возлюбленный извинился как джентльмен и выразил сожаление, что сегодня недостаточно бодр. Потом попросил меня вернуться в магазин без него. Перси покинул мою квартиру, сел в автомобиль и отправился домой. Думаю, напрасно; он сказал, что от стыда еще долго не сможет смотреть мне в глаза.

Умер ли Перси во второй половине дня или ночью, это сейчас не установить. Утром не появился в магазине, я заволновалась, отправилась к нему домой и нашла его там мертвым.

Как я пережила это горе? Благодаря все тем же близким людям: Аннелизе, нашедшей нужные слова утешения, и Перси, который позаботился о завещании. Он объявил меня единственной наследницей.

В пятьдесят три года неожиданно я стала состоятельной женщиной, и мне больше не надо было беспокоиться о будущем. Слава богу, теперь можно было выбирать, то ли лентяйничать и тратить состояние, дождаться внуков, путешествовать по миру, то ли продолжить работать. Хотя для меня вопрос был предрешен: я выбрала профессию и решила управлять магазином в духе Перси.

В восьмидесятые и девяностые годы антикварный бизнес развивался неплохо, а в престижном Висбадене не было недостатка в покупателях с тугими кошельками. К тому же здесь всегда находилось немало курортников, которые готовы были вознаградить украшениями себя или кого-либо другого за непосильные труды, вложенные в их лечение. Я сняла старую табличку. Отныне мой магазин назывался «Золотое дно». В отличие от Перси я торговала, кроме прочего, модными украшениями из довоенной эпохи, которые были доступны в том числе женщинам с ограниченным бюджетом. Мой банковский счет рос медленно, но постоянно, и я стала позволять себе шелковые платья. Больше всего мне нравились светло-серые тона, на их фоне выгодно смотрелись мои украшения.

Разумеется, моя деятельность в качестве независимой женщины-коммерсанта была связана с напряженным трудом и стрессом. Приобретение и продажа — далеко не единственное, чем приходилось заниматься, поскольку Перси при жизни делал много такого, о чем я не имела понятия. Так, он всегда добросовестно планировал срок внесения предоплаты в финансовое управление, регулярно встречался с консультантом по налоговым делам, проверял бухгалтерию, рассчитывал цены и, конечно, постоянно брал на себя ответственность за решения.

Чтобы сбросить с себя часть функций, через несколько месяцев я приняла на работу долговязого молодого человека, напоминавшего своими темными бровями, мясистыми губами и слегка приоткрытым ртом ранний автопортрет Караваджо. Милого Руди только что оставил партнер по жизни и бизнесу, однако он и близко не подошел к тому состоянию горя, в каком в свое время я пребывала в схожей ситуации.

Причиной его основных страданий являлась довольно специфическая проблема: правая нога у него была на три сантиметра длиннее левой. Из-за этого левые ботинки были ему велики. Я не раз ловила Руди на том, как он за кассой стоял в одном носке и запихивал в ботинок свежую папиросную бумагу. И поскольку меня уже начали доставать его вечные причитания, я купила ему на день рождения по паре одинаковых ботинок размеров 41 и 44, наверняка зная, что он отберет, какие нужно, и два ботинка останутся лишними.

Руди чрезвычайно обрадовался подарку. По пути домой он на моих глазах выбросил в мусорный контейнер лишнюю пару. На беду он ошибся и выбросил именно те, которые отобрал для себя, а когда заметил, контейнер с мусором уже увезли. Руди и сегодня с удовольствием рассказывает, как совершил величайшую в жизни ошибку.

Уже в первые дни работы в магазине Руди убедил меня приобрести дорогую и капризную машину для заваривания эспрессо, которая слушалась только его. Тем не менее машина производила впечатление на покупателей, когда Руди угощал их черным напитком в мейсенских фарфоровых чашечках. Через пару недель мой маленький магазин стал напоминать бар, потому что очередная парочка друзей Руди не могла пройти мимо, чтобы не поболтать. Поначалу я наблюдала за этим с недоверием, поскольку молодые господа заруливали к нам не ради покупок, однако со временем так к ним привыкла, что мне стало их не хватать. Со школьных лет я так не смеялась, да и постоянные клиенты потянулись к молодым, плененные их раскованными разговорами. Приятели Руди были хорошо воспитанны и достаточно тактичны. Едва почувствовав, что мешают сделке по продаже ценного предмета, они быстро исчезали.

Меня немного забавляло, что Кристиан стал ревновать меня к сотруднику, будто тот был его младшим братом, а Руди, напротив, относился к моему сыну с нескрываемым недоверием.

В остальном Руди был честолюбивым, надежным, интеллигентным, и он действительно облегчил мне жизнь. Через несколько лет я передала ему мое «Золотое дно» с уверенностью, что и Перси был бы доволен подобным преемником.

4

Раз в месяц я звонила Руди, чтобы поинтересоваться его самочувствием и тем, как идут дела в магазине. На сей раз он меня опередил.

— Ты не поверишь, Лора, — волнуясь, признался он. — Я влюбился!

Я ему сразу поверила. Как всегда верила с первого слова. За годы нашей совместной работы Руди часто влюблялся и разочаровывался, всякий раз с энтузиазмом в начале и горечью под конец. Между тем ему уже было под сорок, а он вел себя как подросток. Я пыталась вразумить его, что если в молодости мы способны воспламеняться чувствами к новому человеку раз в два месяца, то с годами уже не так часто, примерно раз в семь лет, а в зрелом возрасте и еще реже. Некоторые, возможно, вообще никогда.

Я часто думала, где и как в свои семьдесят я в принципе могла бы встретить подходящего партнера? Вероятно, немцы-пенсионеры правильно поступают, что коротают старость на Мальорке или Тенерифе. Там можно есть на свежем воздухе и там легче заводить ни к чему не обязывающие знакомства, чтобы отправлять естественную потребность. Другой вопрос, хочется ли мне такой жизни в принципе?

Я лишний раз убеждаюсь, что совершенно не похожа на Аннелизу, когда она мне зачитывает брачные объявления из центральных газет. И громко ругается из-за того, что почти все мужчины предпочитают стройных и худощавых. Не съездить ли нам с Аннелизой на Мальорку? Вот только она вряд ли согласится сесть в самолет.

— Ты меня вообще-то слушаешь? — воскликнул Руди.

— Как ты говоришь? Снова влюбился? Ну здорово! — похвалила я бывшего сотрудника. — Я его знаю?

— Вряд ли, он живет в Гамбурге. У нас чисто уик-эндовские отношения, хотя часто все проходит просто отлично.

— А как магазин?

— К сожалению, плохо.

Я насторожилась. В чем проблемы? Оказалось, Руди выкупил все драгоценности из наследства одного аристократического дома. Стоимость была высокой, и он взял в банке кредит. Несмотря на то что на Руди теперь лежал тяжелый долг, он мгновенно увлекся и стал описывать, какие красивые цепочки, кольца, броши и браслеты ему удалось перехватить. К сожалению, на эти дорогие вещи пока не объявился покупатель.

— Тебе надо бы приехать, — продолжил Руди, — хотя бы для того, чтобы взглянуть на диадему прусской княгини! Тяжелая, роскошно выполненная, в средней части, покрытой изумрудной эмалью, нанесена монограмма королевы Луизы. Стилистически безупречно выдержаны только серьги, чистый ар-деко. К ним подходит восхитительное колье! А из Будапешта…

— Руди, нам нужно серьезно поговорить. Приезжай сюда и захвати свои сокровища. Надеюсь, ты их застраховал!

Ближайший четверг в Висбадене и у нас в Шветцингене выходной. Заманиваю Руди спаржей и только что созревшей земляникой. Он дает обещание, тем более что его гамбургский друг праздника Тела Господня не признает, для него это обычный рабочий день, и поездка на север состоится не ранее субботы.

Для Аннелизы любые гости в радость, даже те, кто приезжает не к ней. Я размышляла, как бы ей осторожно объяснить, что мои гости не становятся с неизбежностью и ее гостями. Моей подруге вовсе не обязательно вникать в вопросы финансового баланса Руди.

— Будет лучше, если мы приготовим спаржу, — предложила Аннелиза, словно это была не моя идея. — Еще в восемнадцатом веке знали, что в зыбкой песчаной почве она вызревает лучше, чем где бы то ни было.

— А для начала твой знаменитый суп с черемшой.

На секунду у нее отвисла челюсть. Она искала в моих глазах насмешку, язвительность или того пуще — злобные замыслы. Но я состроила невинное выражение, будто у меня и в мыслях ничего не было, и Аннелиза снова заулыбалась.

Сад для Аннелизы являлся чем-то вроде рая. Сегодня она объясняла мне, что на какой клумбе растет. Петрушку, лук-скороду и укроп я, естественно, могу различить, а вот майоран, тимьян и душицу надо бы запомнить. А такие растения, как иссоп, рута душистая или тем более окопник, разве кто-нибудь может знать? Для франкфуртского зеленого соуса у Аннелизы всегда семь трав по рукой — кроме самых ходовых она добавляла еще кислый щавель, огуречник, бедренец, купырь и садовый салат.

— Ты прямо как ведьма-знахарка! — восхитилась я. — Я со своими плохими глазами наверняка схватила бы крапиву. Все твои травы, по-моему, выглядят одинаково.

— Последствия были бы губительными, — улыбнулась она. — Пора бы уже хоть немного разбираться, ведь в сущности в любом саду полно ядовитых растений. Практически у всех можно встретить морозник, наперстянку, волчник, мак, живокость, борец и золотой дождь. Даже на балконах не редкость олеандры, лекарственная лавровишня и герань. Но кому придет в голову мысль приготовить из них салат или сварить мармелад из плодов плюща и тиса?

Мне точно не придет, подумала я, а вот Аннелизе может. Ведь она заправляет суп листьями безвременника осеннего для вкуса.

— А есть у тебя в огороде черемша? — спросила я. — Я, к сожалению, плохо представляю, как она выглядит.

— Нет, черемша растет на пойменных лугах или по берегам лесных речушек, правда, ее можно встретить и в диких местах нашего замкового парка, — объяснила Аннелиза. — Пока не зацвела, она похожа на это растение. — Она сорвала листик ландыша и сунула мне под нос.

От нахлынувших мыслей у меня на лбу образовались складки, потому что я не представляла, чтобы такой знаток, как Аннелиза, могла ошибиться, когда собирала травы. Она угадала мои сомнения:

— Впрочем, даже ландыши по-своему ядовиты, хотя их не сравнить с безвременником осенним.

Подруга не сомневалась, что я не принимаю за чистую монету официальную версию, согласно которой она будто бы неумышленно перепутала растения.

Я молча кивнула. О некоторых вещах лучше помалкивать, впрочем мы понимаем друг друга без слов. Аннелиза в любом случае знает, что я прощу ей любой грех.

На цветочных грядках расцвела желтая роза глория деус.

— Когда тебе в последний раз дарили розы? — спросила Аннелиза, вцепилась в мое плечо, вытащила ногу из резинового сапога и вытряхнула камушек.

Когда? Удо подарил мне букет на помолвку, Перси иногда приносил мне цветы, обычно белые, поскольку считал их самыми благородными.

— Целую вечность никто не дарил, — призналась я. — А тебе?

— Ну, это было не так уж давно, — усмехнулась она.

Все-таки Аннелиза была себе на уме. Не исключаю, что зимой она могла сама себе купить букет. У Аннелизы было прекрасное настроение, и она начала напевать:

— Когда в Тироле дарят розы, то дарят чуточку себя….

Разумеется, мне знакома эта песня. Когда мы выходили из детского возраста, то вместе бегали на фильм «В Тироле дарят розы» и восторгались певцом Йоханнесом Хестерсом.

— А кто еще играл в том фильме? — поинтересовалась я. Память у Аннелизы была намного лучше моей. Из моей памяти, к сожалению, выпали имена известных актеров, и я не могу вспомнить их, даже когда вижу перед собой их лица.

— Марте Харелль, Ханс Мозер и Тео Линген! — выпалила она. — Боже, как бы я хотела опять посмотреть это старое кино! Интересно, современные зрители помрут со смеху или как мы тогда — останутся под сильным впечатлением?

Мне пришла в голову мысль попытаться раздобыть видеокассету. Кристиан должен знать, как это можно сделать.

Аннелиза снова принялась напевать песенку из кинофильма. У нее пока крепкий голос. В молодости она хотела стать опереточной певицей.

Мои мечты о профессии тоже не осуществились, потому что в прямом смысле слова были несколько оторваны от земли. В пятнадцать лет я хотела стать пилотом по примеру моего идеала Элли Бейнхорн, которая еще в 1928 году впервые села за штурвал самолета. Получив аттестат зрелости, я узнала, что с близорукостью об этой профессии можно забыть, а после войны девушек все равно охотнее обучали на стюардесс.

— Ты хоть вспоминаешь иногда, что хотела стать звездой сцены? — спросила я. — И что став знаменитой певицей, ты надеялась обрести настоящее счастье?

Подруга недолго размышляла:

— Я давно перестала думать на эту тему. Кто знает, может, со временем я превратилась бы в депрессивную алкоголичку, ведь ты знаешь, что для большой карьеры мой голос слабоват. Нормально, что грандиозные планы рано или поздно уступают место прозе желудка, где и перевариваются благополучно, чтобы больше нас не тревожить.

И все-таки сразу после этого она перешла на другую тему:

— Взгляни-ка на это облако!

Я поняла, что ее так поразило. По небу плыла ведьма. Вокруг отважно загнутого подбородка обвивались длинные локоны, рот сомкнут в ярости.

— Чем-то похожа на нас, — пошутила я.

Когда-то мы обе были писаными красавицами. Впрочем, в то время я этого не осознавала и не любила смотреться в зеркало, но фотографии тех лет не дадут соврать. Удо первым стал говорить мне комплименты, и я попалась на удочку. Вокруг Аннелизы, наоборот, постоянно крутились парни, завоевывая ее расположение. К пятнадцати годам у нее уже была пышная грудь при узкой талии и, естественно, бедра — нежные, а не напоминающие покрышки. Сегодня они раздались и придают ее фигуре грузный вид.

Вчера мы заглянули в бутик, Аннелиза хотела купить дочери на день рождения кофточку. Мы стали с ней обсуждать, что лучше взять, и продавцы перестали обращать на нас внимание. Моя подруга отнеслась к этому спокойно и покорно дожидалась, пока кто-нибудь из них к нам подойдет. Я же стала с ними ругаться. Чтобы успокоиться, я пригласила Аннелизу в бистро, заказала у стойки два эспрессо и две порции салата, показав на хрустальную чашу, чтобы не было ошибки, какой именно салат я хочу.

— Но это омар! — возразила официантка едва ли не с ужасом, будто две пожилые женщины не могут позволить себе отведать деликатеса в одиннадцать часов утра.

Если бы дело было только в высокомерии продавщиц, в упор не замечающих женщин нашего возраста! Бывая по делам в городе, я давно перестала замечать на себе мужские взгляды. Если все-таки в молодых людях вопреки ожиданию просыпается интерес, то, чаще всего, он обращен на мой кошелек. Когда они замечают Аннелизу, то, скорее всего, потому, что она у них вызывает воспоминания о вкусной бабушкиной кухне. Когда вам за семьдесят, вас перестают воспринимать как женщину. Исключение еще могут сделать для бывшей киноактрисы или другой видной личности.

Аннелиза смотрит на проблему иначе. Она утверждает, что вокруг полно старичков, которые присвистывают ей в след. Я ни разу не была этому свидетелем. Свистящие вслед пенсионеры — не мой выбор. Я по горло сыта стареющими мужиками, которые для оживления своей потенции всегда предпочтут двадцатилетнюю молодку. Тут я злорадно подумала об Удо и не смогла сдержать ухмылку.

— Почему ты усмехаешься? — спросила Аннелиза.

— Есть все же на свете справедливость, она в определенном смысле компенсирует наши поражения, — поделилась я, не вдаваясь в подробности своих размышлений. — У Удо в новой семье давно нелады. Его вторая жена какое-то время с ним любезничала, но не подумала хорошенько, как быстро заканчивается такое счастье. Как твой Харди терроризировал тебя в последние годы, так и Удо мучает мою последовательницу и требует, чтобы она находилась рядом с утра до вечера. Они давно не путешествуют, никого не приглашают в гости, не ходят в театр или кино. День за днем она только и делает, что ухаживает за болезненным муженьком и готовит диетическую еду.

— Я вот-вот разрыдаюсь! Скажи проще: тебе ее жаль?

Мы засмеялись. Разумеется, я чрезвычайно довольна, что теперь свободна как птица.

— Только честно, — попросила Аннелиза. — Разве мы намного лучше мужиков? Если бы тебе позволили выбирать, разве ты не предпочла бы симпатичного молодого человека какому-то старикашке? Если бы у меня был шанс…

— Ой, да ладно, ты ведь не стала бы на полном серьезе крутить шашни с парнем, который годится тебе в сыновья?

— Наши дети давно не подростки, после двадцати они повзрослели. А твой Кристиан такой сладкий, я бы его прямо на месте скушала!

Господи, что она говорит! Шутит? Ее слова меня неприятно удивили.

Неодобрительная мина на моем лице развеселила Аннелизу, она захихикала и решила подразнить еще больше:

— Когда в четверг к тебе приедет сотрудник, не оставляй нас наедине ни на минуту.

В случае с Руди я могла быть абсолютно спокойна.

В сущности, я согласна с Аннелизой. Кто поспорит, что с молодыми людьми интереснее и веселее, поскольку с возрастом умение смеяться постепенно уходит. Малолетний ребенок может упасть наземь и хохотать от удовольствия, девочек-подростков тоже, бывает, не унять, если они примутся гоготать, даже в среднем возрасте мы любим посмеяться хорошей шутке или подурачиться в кругу друзей. Но проходят годы, в нас что-то незаметно меняется, и способность смеяться исчезает. Всмотритесь в безучастные лица людей пожилого возраста, и желание испытать чувство юмора отпадет у вас само по себе. А не может ли притягательная сила юношеской веселости как-то быть связанной с сексом? Скорее всего. После того как наш Кристиан стал жить отдельно, мы с Удо ни разу больше не переспали. Солнце перестало заглядывать к нам в дом, и наступило бесконечно долгое ненастье. Наверное, я должна буду со временем простить Удо за то, что он, пусть и в ущерб мне, решил еще пару лет продлить радость жизни с молодой женщиной. Ведь когда он после всего пересядет в кресло-коляску, ему станет не до веселья.

Как только я пришла к выводу, что лучше мудро и великодушно простить разведенного мужа, на меня вдруг накатила грусть. Прощание — своего рода пароль в жизни женщины. Сначала нам приходится прощаться с чувством защищенности родительского дома, потом с независимостью, какой пользуемся в молодости, наконец, расстаемся с детьми, с партнерами, с сексом, с профессией, со здоровьем, от нас уходят жизненная энергия и женская привлекательность. От себя я бы еще добавила лично свое сильное чувство — ярость. Оно с годами тоже растворяется.

Жизнь несправедлива. У меня стройная фигура и ухоженный вид, но это не добавляет мне ни внутренней уверенности, ни сильного желания мужчины. Аннелиза — круглая как шар и одевается как попало. Но что удивительно: ей вообще неведомо, как можно быть несчастной. Сын мгновенно раскусил ее: дай ей кислющий лимон, она и его съест с удовольствием.

5

Мой гость появился раньше назначенного времени. Я не успевала накраситься, и Аннелиза пошла открывать ему дверь. Будучи страстной огородницей, сегодня она несколько часов ковырялась в земле, на ней был сиреневый клеенчатый передник, повязанный поверх бермуд в крупный цветок, и румынская национальная кофточка. В отличие от нее Руди всегда одевался самым тщательным образом.

Аннелиза проревела на всю лестничную клетку: «Л-о-о-о-ра!», и я торопливо нацепила нитку жемчуга. Если кто-то и разбирается в красивых украшениях, то это Руди. Мы оба были рады встрече и сердечно обнялись.

— Взгляни! Ручная работа! — Он с гордостью показал на свои ботинки.

Аннелиза тоже не могла отвести глаз от его ботинок, которые были явно разных размеров. Налюбовавшись должным образом на новое приобретение, я перешла на строгий тон и спросила, может ли он такое позволить себе? Собственно говоря, нет. Но Руди экономил на других вещах, которые не считал для себя первостепенно важными. Ездил на древней машине, жил со сломанным телевизором, холодильник ему достался от умершей бабушки.

До ужина Руди успел мне показать старинные украшения, которые привез в ювелирном чемоданчике.

— А мне можно? — спросила Аннелиза, подсаживаясь поближе.

Запачканные в земле руки подруга протирает бумажной салфеткой. Руди извлек из чемоданчика мелкие изящные предметы роскоши, которые приобрел из того же наследства. Там были мундштуки из слоновой кости, серебряные очечники, флаконы для духов из венецианского стекла, складной лорнет, коробочки для пилюль, золотые медали, эмалированная пряжка для ремня, карманные часы. Нашлись даже отделанные бриллиантами солнечные очки. Они произвели на Аннелизу столь мощное впечатление, что она долго не могла успокоиться. Затем Руди торжественно достал из чемоданчика настоящие драгоценности и для большего эффекта разложил на черном бархате. Кольца, броши, серьги, колье и диадему — самое ценное сокровище.

— Ну, что ты теперь скажешь? — с надеждой спросил он.

У меня уже была лупа наготове, и я стала добросовестно рассматривать предмет за предметом, принадлежавшие разным эпохам. Модные в прошлом столетии кольца с удлиненными камнями и змейками, тяжелые серьги и браслеты, несомненно, можно было продать за хорошую цену. Но реализовать все эти украшения с алмазами и другими драгоценными камнями представлялось сложным. Все это были музейные ценности, и их могли приобрести лишь очень богатые коллекционеры. Мой бывший магазинчик «Золотое дно» ко всему прочему никогда не являлся ювелирным, куда мог случайно забрести какой-нибудь миллионер. Считалось, что нам улыбалось счастье, если в магазин заглядывали зубные врачи и владельцы небольших фабрик и решались потратить чуть больше к пятидесятилетию своих женушек.

Я изложила Руди свои соображения, но он и после этого не смутился. Немного застенчиво признается, что сильно привязался к своим сокровищам и охотнее всего оставил бы их себе. Я рассказываю, что Перси оберегал дорогие для него вещи как зеницу ока. Вспоминаю об одном случае, о котором прочитала в книге, — как некий одержимый ювелир убил покупателя, чтобы любимое украшение не ушло в чужие руки. Однако Руди в этом примере находит лишь еще одно подтверждение тому, что правильно оценил художественную цену своей коллекции.

Наивным дитя природы Аннелизу, разумеется, не назовешь, и все же у нее напрочь отсутствовала сдержанность, которой природа иногда награждает благородные натуры. Все это время она издавала радостные возгласы «А-а-а!» или «О-о-о!», словно наблюдала красочный фейерверк. Вдруг подруга запустила руку в открытый футляр из красной телячьей кожи и выпалила:

— Хочу себе такие за любые деньги!

Руди аж передернулся.

Речь шла о так называемой парюре, состоявшей из колье, браслета, кольца, броши и серег. Чисто ручная работа, инкрустация крупными кабошонами из изумрудов и мелких рубинов, сделано, видимо, около 1830 года. Схватив именно эти предметы, Аннелиза продемонстрировала хороший вкус, а заодно и полное непонимание того, сколько они могут стоить, и может ли она позволить себе подобную роскошь.

Поразмыслив, Руди назвал весьма корректную дружескую цену, от которой Аннелиза пришла в ужас.

— Господи помилуй! — воскликнула она, побледнела и почтительно вернула украшения в футляр.

Я невольно улыбнулась, но тут же вспомнила, как в самом начале профессиональной деятельности тоже с трудом справлялась с непреодолимым желанием оставить красивые вещи себе.

— Цепочка с огромным изумрудом не налезет на наши шеи, — сказала я подруге в утешение, — а букет цветов из твоего сада прекраснее, чем все эти побрякушки.

Аннелиза была другого мнения, потому что ни один цветок не сверкал так, как благородные камни.

— Я давно не слежу за событиями, — оправдалась я, — когда у нас следующие ярмарки?

По опыту я знала, что на крупной ярмарке антиквариата, как правило, удается сбыть одну-другую дорогую вещицу.

— В Дортмунде в сентябре, в Мюнхене в октябре, — ответил Руди, — а наша, в Райн-Майн-пассаже, только в феврале следующего года. К тому времени я умру от голода!

Аннелиза кое-как разобралась в сути дела и подключилась к обсуждению, что́ в нашем случае можно было бы предпринять.

— Если гора не идет к пророку, — обратилась она к Руди, — то пророку самому придется к ней подойти. Ну а поскольку настоящие денежные мешки, к большому сожалению, проходят мимо прекрасного магазинчика Лоры, то ей нужно сменить место расположения и перенестись во дворец какого-нибудь набоба!

Руди уже не воспринимал ее всерьез и отделался ответом, что у него-де нет для этого подходящего лотка, с каких торгуют вразнос. И все-таки арабское словечко «набоб» подсказало мне одну идею. Но я не стала сразу озвучивать ее, а отвела Руди в свою жилую комнату на первом этаже. Аннелиза предложила тем временем заняться в кухне приготовлением еды.

Как я и думала, мой последователь погряз в убытках. Только что я отчитала Руди за драгоценности, теперь настал черед взяться за его бухгалтерию. Увы, здесь царил хаос, и мне оставалось лишь удивляться, что банк решился выдать ему столь щедрый кредит. Финансы Руди беспокоили меня не только по соображениям гуманной заботы, но и из своекорыстных интересов. Из отступной суммы, за которую я ему передала магазин, он выплатил лишь маленький задаток.

— Дорогой мой! — воскликнула я. — Как можно было пойти на подобный риск? Тебя, наверное, в тот момент обуяла золотая лихорадка! Самым разумным в твоем положении было бы поехать с этим чемоданчиком в Цюрих и предложить вещи какому-нибудь известному ювелиру. Но мне пришла в голову другая идея…

Как всегда, спаржа Аннелизы удалась на славу. В качестве гарнира были поданы шварцвальдский окорок, молодой картофель и голландский соус. После клубничного торта-безе я рассказала об одном нашем бывшем клиенте. Он работал крупье в висбаденском казино. Семья же осталась в Италии. В принципе он был вполне достойным и уважаемым человеком, платил наличными и бегло говорил на нескольких европейских языках. Не кошерными казались только его истории с женщинами. Каждый раз, попав под обаяние очередной возлюбленной, он покупал для нее колечко старинной работы. Рассказывал всем им трогательную историю про то, что кольцо принадлежало его почившей матери, отчего таяли даже железные леди.

Благодаря ему у меня сложилась приблизительная картина, как формируется круг клиентов игорного дома. Определенную часть составляли любопытствующие туристы, но были также кандидаты из полусвета, кому требовалось отмыть свои денежки. Но особенно приветствовались нефтяные шейхи, для них траты на сотню тысяч евро не играли роли.

— Это идеальные клиенты, Руди! Если даме из гарема понравится диадема, то они определенно не станут долго торговаться. Тебе осталось лишь подъехать к какому-нибудь нефтяному шейху, и все твои проблемы в одночасье решатся.

После рислинга, который мы пили на обед, я откупорила бутылку шампанского. Собственно, я собиралась открыть ее на день рождения Аннелизы, но существует хорошее правило: отмечать праздники по мере того, как они случаются. Руди пьет быстро и много, Аннелиза постоянно чокается с ним и открывает еще одну бутылку, но уже не того качества. Они давно перешли друг с другом на «ты». Вдруг Аннелиза исчезает и вскоре появляется как примадонна в струящемся синем кафтане.

— Заклинаю всем святым, позволь надеть твои камни! — взмолилась она без театральной наигранности, и Руди не заставил себя долго упрашивать.

После Аннелизиного превращения в диву я тоже решила не оставаться в тени, нахлобучила на свою поседевшую голову диадему и стала выглядеть как королева Елизавета Вторая. Что касалось дурачеств, то Руди никогда не оставался в стороне. Он тотчас обвешался всякими побрякушками, как рождественская елка, нацепил на нос сверкавшие бриллиантами очки и воткнул в ухо мундштук. Аннелиза, покряхтывая, взобралась на стол, — не знаю, считать ли ее длинный до земли наряд своеобразным гендикапом или счастливым обстоятельством, — и лихо принялась исполнять арии из оперетт. Когда она запела: «Мой главный в жизни идеал — свиньи, свиной шпик…», мы с Руди запрыгали вокруг стонавшего и скрипевшего стола, пока наконец диадема не соскочила с моей головы.

В сильно подвыпившем состоянии Руди не мог вести машину. У нас в мансарде для таких случаев была предусмотрена кровать со свежим бельем и зубной щеткой, и он с благодарностью принял предложение.

— По-п-пробую в-втереться в дру-зья, ведь с-со сво-ими никогда не то-оргу-ю-тся, — с трудом совладав с языком, пообещал Руди и полез на четвереньках вверх по лестнице.

На следующее утро я на удивление не чувствовала себя разбитой, наоборот, меня переполняли приятные ощущения, и я словно обрела окрыленность. Будто после ночи любви, хотя об этом многие годы не могло быть и речи. Потянувшись и с наслаждением зевнув, я вдруг сообразила, в чем дело: вчера я смеялась до колик. Это лучше любой гимнастики, подумала я и бодро выпрыгнула из постели. Что-то больно кольнуло в пояснице, но я не придала этому значения, — еще не хватало портить себе хорошее настроение.

Аннелиза тоже выглядела веселой и, к счастью, не напевала арии, а молча ставила булочки на стол. Я выключила радио и сняла с плиты засвистевший чайник.

— Какой восхитительный молодой человек, — прокомментировала она вчерашнее веселье. — Так и хочется обнять!

— По мне, так никто не мешает тебе немного пофлиртовать, но не рассчитывай на многое, — предупредила я, — он гомик с рождения.

— Я же не чокнутая, — сверкнув на меня глазами, обиженно парировала подруга. — Почему ты постоянно норовишь испортить мне удовольствие?

Пару секунд мы обе сердито смотрели в окно, но затем дружно рассмеялись.

Тянуть с утренним кофе и завтраком дальше было невмоготу, но мы решили не будить гостя — пусть выспится в тишине и покое. Магазин сегодня тоже пусть побудет закрытым.

И все же настроение Аннелизы беспокоило. Я попыталась втолковать ей, что не следует недооценивать Руди. Вчера он вел себя как клоун, однако его можно считать кем угодно, но только не легкомысленным человеком.

— По своему типу он скорее художник с утонченным вкусом, — объяснила я.

— Да поняла уже, поняла, — усмехнулась Аннелиза. — У меня и в мыслях не было переманивать его у тебя, ревнивая коза!

В этот момент в дверях появился Руди, и мы смутились. Хочется думать, он ничего не понял из нашей перебранки.

Руди порезался во время бритья и выглядел не так свежо, как вчера во время обеда. Он отказался от кофе и булочек и вместо этого вскипятил себе отдельно чай.

Похвально, конечно, что Руди сам себя обслужил, но надо же было ему схватить непременно нимфенбургскую чашку, которую я выставила для украшения! Он еще не сделал ни одного глотка, все размешивал и размешивал сахар; наконец его внимание приковала кухонная люстра, которая досталась Аннелизе от родителей. Колесо от телеги, закрепленное на потолке с помощью цепей, на колесе посажены четыре лампы в грубых кованых железных держателях. Мы с Аннелизой тем временем болтали о погоде.

— В Висбадене меня знает каждая собака, — внезапно и по-простецки грубо сказал Руди, — я не могу там приставать ко всем шейхам подряд. Меня быстро примут за проститута! Лучше нам начать в Баден-Бадене!

— Нам? — удивились мы с Аннелизой.

Выяснилось, что ночью Руди чуть ли не до утра ломал голову над этим вопросом и составил план. Если кто-то и умел одновременно сочетать в себе серьезность и невинность, так это две славные пожилые дамочки.

— Правильно, — кивнула я, — мы можем позволить себе ввозить контрабанду, воровать, торговать наркотиками, убивать, заниматься вымогательством и похищать людей с целью выкупа сколько угодно, и никто нас не заподозрит. Никто даже не сумеет описать наши личности, поскольку на нас давным-давно перестали обращать внимание. Мы — серые пантеры, невидимая армия призраков нации.

— Лора! — воскликнул Руди. — Как ты прекрасно сказала! Это как в «Мышьяке и старых кружевах»! Но я вовсе не собирался подвигнуть вас на кражу!

Но главное тут — шутка. Аннелиза давно горела нетерпением что-нибудь отмочить и тут громко затянула:

— Тео, мы едем в Лодзь! Мы закатим там такой праздник, что забудем обо всем в мире!

Вот в чем заключался наш план: в холле самой изысканной гостиницы-санатория заказываем аперитив и рассматриваем крупных капиталистов. На Руди возлагается задача вступать с ними в разговор.

В качестве репетиции он разыграл перед нами сцену. Повязал на шарообразную вазу кухонное полотенце в красную клетку и стал нашептывать на ухо воображаемому шейху:

— Посмотрите назад, видите там, в кресле, мою двоюродную бабушку? Она очень знатного происхождения. Бедняга вчера просадила все свое состояние, и теперь ей не остается ничего другого, как расстаться с фамильными драгоценностями!

— Чего уж, скажи сразу — прабабушка! — обиделась я. — Тети будет достаточно!

Моя подруга, которая всю жизнь переживала, что не попала на сцену, получила сильное впечатление.

— А какая роль уготована мне? — поинтересовалась она.

Шуточки Руди зачастую были на грани приличия. Вот и сейчас он прыснул со смеху:

— Моей няньки, естественно!

Я злорадно усмехнулась.

— Аннелиза будет играть важную роль второго плана — камеристку! — объявил Руди.

Аннелиза не согласилась ни с одним из этих предложений. Теперь и я со всей серьезностью выразила протест:

— Мы тут не собираемся разыгрывать ни «Марию Стюарт», ни оперу Моцарта! И на самом деле пожилых камеристок не бывает. Аннелиза будет поддерживать нас в качестве моей подруги, и ни слова больше!

— Тогда вперед, девочки! — подвел итог Руди, в котором проснулась жажда действия. — Принарядитесь и наведите марафет! Но ценные украшения ты лучше наденешь потом, Лора. Мне кажется, что так будет безопаснее.

Мы договорились, что поедем на моей машине. Отправляемся через час. От Шветцингена до Баден-Бадена километров сто, не более.

6

Во времена моего детства нежные прикосновения могли позволить себе влюбленные и ближайшие родственники, и только благодаря следующему поколению мы узнали, что и друзья могут обнять друг друга или поцеловать в щечку при встрече или прощании. Крепкое рукопожатие у нас, людей старшего возраста, все равно осталось основным способом выражать чувства. Думаю, мы с Аннелизой не смогли бы преодолеть неловкость, если бы спустя годы ни с того ни с сего нам пришлось целоваться. Удивительно, что мы это делаем с людьми моложе нас, с которыми и знакомы не так давно и такой тесной сердечной дружбы между нами нет.

Однако были и есть личности, кого я называю «любителями погладить по спинке». От этих не отделаешься одним лишь вошедшим в моду поцелуем, они игнорируют всякую дистанцию, на какую претендует современный человек. Они норовят подойти к тебе вплотную и преследуют, когда попытаешься от них незаметно увильнуть. Отвертеться от них можно, если отдаляться от первоначальной позиции потихоньку, метр за метром. К такому типу принадлежала одна моя бывшая клиентка, покойный муж Аннелизы тоже здорово грузил ближних. Мне без разницы, хотел ли он подобным образом завоевать меня или территорию; противно и то и другое, ненавижу, когда на меня наседают и дышат в лицо.

Буркхард умел выглядеть обаятельным, и на его трюки я часто попадалась. Поскольку мы никогда не успевали вовремя приготовить посадочные места, — стулья или кресла ни за что не желали двигаться, — то он заботился о том, чтобы попридержать гостей некоторое время в прихожей. Затем, выставив вперед свой большой живот, загонял несчастные жертвы в гостиную и там стремился прижать к стенке, откуда они уже не могли сбежать от него. Аннелизе приходилось выручать зажатых между мужем и стеной гостей, прогоняя своего Харди в подвал за вином.

В последние годы жизни свою силу Харди употреблял, чтобы тиранить жену, поскольку у альфа-самца, страдающего недержанием, уже плохо получается «поглаживать по спинке». Как и многие другие больные со стажем, он стал ненавидеть здоровых. Дети давно нашли спасение в бегстве, не желая плясать под его дудку, и он решил отыграться на Аннелизе. Она очень долго безропотно сносила его деспотизм.

За рулем я обычно предаюсь размышлениям. Я еду не торопясь по шоссе в направлении Базеля. Аннелиза сидит рядом и не подозревает, что я мысленно копаюсь в ее минувшем браке. Похоже, и она думала о чем-то своем. Вот уже полчаса мы были вынуждены безмолвствовать, потому что Руди сложился на заднем сиденье и уснул. Очень кстати. Не надо было ему видеть, что я веду автомобиль как копуша. Зато он твердо пообещал, что обратно сам повезет нас.

Для Аннелизы это тоже был особенный день. Ради нашей небольшой экскурсии она рассталась со своим обычным нарядом, в котором походила на огородное пугало. На ней был черный костюм, купленный по случаю погребения мужа — достойный повод для непредвиденной траты, — и сейчас она больше напоминала трубочиста. На темном фоне изумруды смотрятся выгоднее, шепнула она мне перед отъездом, потому что хотела еще раз приложить колье, прежде чем оно будет продано.

Перед съездом с автобана Руди проснулся, и мы смогли наконец поговорить. Аннелиза попросила высадить ее у вокзала.

— Как это понимать? — удивилась я. — Уж не собираешься ли ты увильнуть?

— Вероятно, я окажусь на месте даже раньше вас, — улыбнулась она. — Доберусь на такси. Вы еще будете искать, куда поставить машину, а я уже буду сидеть в отеле.

Мы с Руди ничего не поняли. Пришлось Аннелизе терпеливо объяснять:

— Если кто-то и обладает важной информацией, то водители такси. Но если хочешь разузнать о том, что творится вокруг, придется немного с кем-нибудь из них проехать.

По части такси у Аннелизы имелся многолетний опыт. Она хотя и сдала на права, но Харди практически никогда не подпускал ее к управлению. Постепенно она совершенно забыла, как это делается, и радовалась, что эту функцию я взяла на себя. Аннелиза еще раз брызнула себе в вырез пиджака «Шанель № 5», ухмыльнулась в мою сторону и направилась к вокзалу.

— Неплохая идея, — заметил Руди. — Я бы до такого не додумался. Хорошо, что теперь нам не придется искать нужный отель, надо просто ехать за ней следом.

— Да, Аннелиза — дельный человек, — усмехнулась я. — Интересно, где тут стоянка.

Когда мы вошли в выбранный заранее «Гранд-отель», Аннелиза сидела в углу вестибюля, откуда хорошо просматривалось все, что здесь происходило. Она нам помахала рукой, и пока мы делали заказ, начала рассказывать. Рюмка кампари уже стояла перед ней.

— Забудьте о нефтяных шейхах, — сказала Аннелиза, — весной все они на Лазурном Берегу. Тут только один, некий эль Латиф бин что-там, который проходит курс лечения в клинике. — Я почему-то подумала об общей липосакции.

Мне захотелось снять с себя украшения, так как узкое колье из белых кораллов сдавливало горло. Но Аннелиза остановила меня властным жестом, ее глаза горели триумфом.

— Без паники, дорогая! Сегодня здесь полно русских нуворишей. А их жены любят надевать на себя как можно больше украшений. Уверена, нам улыбнется удача! Ты только погляди, вон появились первые!

Втроем мы повернулись к парадной двери, распахнутой портье для светской пары. Мужчина показался мне тучноватым для своего возраста, который я оценила между сорока и пятьюдесятью, и нельзя было сказать, что он выглядел нарочито нарядно. Однако Руди мгновенно высмотрел у него на запястье «Ролекс», а также определил дорогую марку несоразмерно больших затемненных дизайнерских очков. Его спутница была моложе лет на десять. Ни о какой сдержанности или изысканной элегантности этой особы и речи быть не могло. Стройная, но не лишенная женских округлостей, с обесцвеченными волосами, сильно накрашенная и из-за шпилек возвышающаяся над кавалером. Короткая юбка с жакетом от костюма стоили целое состояние. Золото поблескивало на шее, на ушах и на пальцах. Дама не скрывала, что ей доставляет удовольствие притягивать к себе взгляды, и задержалась в центре холла. Ее партнер тем временем искал свободные кресла.

— Ты довольна? — гордо спросила Аннелиза. — Русские еще в девятнадцатом веке любили приезжать в Баден-Баден, некоторые здесь приобретали дома. Курорт стал чем-то вроде русской колонии, и сегодня тут мало что изменилось. Здесь просаживали деньги знаменитые русские писатели, сама царица Елизавета посещала так называемую летнюю столицу Европы.

— Похоже, ты выучила наизусть всего Бедекера? — съехидничала я. Выяснилось, что все сведения она почерпнула у таксиста.

— Русским и сегодня рады, — продолжила Аннелиза. — Правда, нынешние не так образованны и культурны, как их предки. Однако на деньги они не скупятся. Потребление икры увеличилось в несколько раз, ведь каждый пятый гость из Москвы. И очень многие славистки нашли работу в парфюмерных салонах или бутиках, торгующих предметами роскоши.

Я вспомнила, что русские клиенты сейчас готовы платить по максимуму и за живопись XIX века.

Тем временем предполагаемый русский нашел столик, пододвинул кресло своей спутнице и зна́ком подозвал официанта. При этом он несколько раз поглядывал на часы и на вращающуюся дверь. Нам с Аннелизой пришлось взять себя в руки и не пялиться слишком заметно на нашу жертву. Руди волновался, что у него не хватит смелости.

— Ребята, ребята, это же чистое безумие! — причитал он. — Не могу я вот так просто возникнуть перед ними и как фокусник вытряхнуть диадему из рукава!

— Полно, трусишка, — усмехнулась я, — тебе надо всего лишь с ними пообщаться! Они, скорее всего, говорят по-английски, а возможно, и по-немецки. Кроме того, в этом деле не нужно гнать лошадей. Для начала просто понаблюдаем.

В холле появилась вторая пара, одетая в том же духе, только у женщины были темные волосы. Они бурно приветствовали друг друга, как обычно приветствуют люди в отпуске, у которых прекрасное настроение. Брюнетка заняла место напротив блондинки и принялась разворачивать свои покупки, чтобы похвастаться перед подругой. Похоже, она крепко прочесала шикарные магазинчики в крытой галерее лечебного здания курорта.

— Все от Прада и Гуччи, — оценила я вслух ее приобретения.

Мужчины даже не присели и теперь, развернувшись, направились в соседний зал. Руди схватился за голову.

— Ну вот, начались кошмары, — простонал он. — Скажите еще, что я должен подлизаться к этим козам!

Аннелизе захотелось повторить кампари.

— А вы не хотите? — спросила она. Однако официант не спешил подойти. Подруга забеспокоилась, встала и оставила нас вдвоем. Уверена, что она пошла искать туалет.

Минут через пять Аннелиза вернулась.

— Официант так и не появился? — поинтересовалась она. — Теперь ясно, что происходит в соседнем зале. Две древние француженки с длинными красными ногтями раскладывают пасьянс. Ну чистое кино! А наши русские склонились над шахматной доской. Ты играешь в шахматы, Руди?

— Немного. Меня в детстве учил отец, но…

— Вот и чудесно! Тогда ты можешь встать поблизости и комментировать! — провозгласила Аннелиза. — За Карповым и Каспаровым всегда стоят три наблюдателя, которые то и дело вставляют словечко.

— Кто бы мог подумать, что из тебя выйдет тайная агентша, — не удержалась я от похвалы и отправила Руди в игровой зал.

Ему стоило усилий преодолеть себя.

— Когда появится официант, закажи мне три водки! И шесть яиц по-русски! Да, и присмотри за моими сокровищами! — попросил он напоследок и пододвинул поближе ко мне, не доставая из-под стола, чемоданчик с драгоценностями. И пошел с высоко поднятой головой, как матадор, привыкший смотреть смерти в лицо.

Долгое время ничего не происходило, но потом появился официант, и Аннелиза заказала себе кусок торта. Нетерпение нарастало. Женщины шахматистов, видимо, жили в этом отеле, по-домашнему распорядились вещами, заказали еще чаю с пирожными и ворковали, как голубки.

Мне это надоело, и я взяла инициативу в свои руки.

— Для разнообразия пойду-ка и я пошпионю, — сообщила я Аннелизе, — а ты не спускай глаз с сокровищ Руди.

Она пообещала стеречь их как зеницу ока, и я незаметно, огибая столики, за которыми сидели другие гости, приблизилась к таинственному салону. Там в это время за двумя столиками играли в шахматы: за одним сидели оба русских, за другим — Руди с каким-то молодым человеком в темно-синем свитере, который не походил на внезапно разбогатевшего. Я пристроилась у него за спиной, сделав вид, будто мне жуть как интересно, какой фигурой он собирается пойти.

— Check! — внезапно воскликнул Руди.

Его противник прикурил сигарету; в пепельнице громоздились окурки. Руди по-прежнему не замечал меня. Разозлившись, я задала ему вопрос:

— И как долго это будет продолжаться?

Оба игрока подняли головы, и Руди объявил на английском, что я его тетя. Незнакомец привстал, как того требуют правила вежливости, и протянул мне руку. Улыбаясь, он показал на своего визави и объявил с сильным акцентом:

— Руди — большой мастер!

Похоже, они успели подружиться.

Руди похожим жестом указал на нового знакомого и сказал:

— Nikolai is world champion!

Оба звонко рассмеялись, а я снова извинилась.

Вернувшись к Аннелизе, я увидела, что она украсила себя изумрудным колье. В холле появился пианист. Он поклонился русским женщинам и заиграл.

— Чайковский, сюита из «Щелкунчика», — с видом знатока прокомментировала Аннелиза. — Надо, пожалуй, поинтересоваться, нет ли в его репертуаре «Песни о Волге», а то…

— Аннелиза, если ты начнешь здесь проявлять себя, я немедленно отправлюсь домой, причем без тебя, — заявила я.

Желая меня подразнить, она тихо пропела мне на ухо:

Над Волгою часовой стоит,

Он ради родины не спит,

Во тьме ночной один вдали,

На вахте на краю земли.

Из чистого озорства я ей подпела:

Как в небесах Ты меня мог забыть?

Так хочется сердцу Тебя любить!

Ангелов много в Твоей вышине —

Так пошли одного Ты ко мне!

Молодые дамочки за чайным столиком повернули головы в нашу сторону, потому что мы хохотали, словно девочки-подростки, забыв о приличиях. Нас выручил Руди, посланный как ангел на подмогу, иначе бы мы сами не угомонились. Его в самом деле будто ниспослало небо. Глаза Руди сияли. Но вместо того, чтобы сообщить благую весть, он махом опрокинул рюмку водки со словами:

— Настровье! Мне нужно обратно, у нас еще одна партия!

7

Аннелиза ухватила легкомысленного ангела за рукав.

— Ты останешься здесь! — распорядилась она, потребовав разъяснений, в котором часу она может рассчитывать на возвращение домой. — Мне еще нужно до темноты полить цветы!

С выражением искренней любезности Руди откинулся на спинку кресла и строгим взором проверил, на месте ли чемоданчик с драгоценностями. Затем быстрым движением схватил половину куска торта с тарелки Аннелизы и запихнул себе в рот. Но как бы Руди ни спешил, он сгорал от нетерпения сообщить нам сенсацию. Поэтому он жевал и говорил одновременно:

— Вот так удача, до сих пор не могу поверить! У партнера по шахматам та же проблема — разные размеры ног и, соответственно, ботинок. Был бы он как я, только наоборот, мы могли бы покупать пару одинаковых моделей и меняться левыми или правыми ботинками, и здорово бы друг друга дополняли. Но, увы, у него тот же случай, что и у меня: правая нога больше!

Аннелиза сообразила, что прямо сейчас решался вопрос жизни и смерти.

— Значит, все это время вы общались на тему ботинок? — возмутилась я, теряя самообладание. — Ты не понимаешь, что на кону стоит твое финансовое благополучие?

Руди пытался оправдаться: он, как и было условлено, поглядывал за спину партнера и будто невзначай, как человек сведущий в игре, высказал предложение о том, как лучше ходить. По крайней мере, он так думал. Результатом стал веселый смех. Позже один из шахматистов объяснил ему причину этой веселости:

— You are just like Nikolai!

Николаем был второй наблюдатель, его недавний партнер, тот чуть раньше сам осрамился подобным образом. Принесли вторую доску и усадили за нее обоих новичков, чтобы их неквалифицированные комментарии не мешали думать.

— И вот тут мы пообщались на славу! — воскликнул Руди. — Николай оказался славным парнем! Ко всему прочему я многому научился. Русский, оказывается, не такой уж сложный! Вот, например, вы можете это прочитать?

Он взял меню мороженого и написал на нем K У P O P T. Расшифровать слово мы, разумеется, могли, но что оно означало, не знали.

Преисполненный гордости Руди начал поучать:

— Это кириллические буквы, и означают они не «кюпопт», а «курорт», как и в немецком. Угадайте-ка, сколько всего еще перешло из нашего языка! Шлагбаум, рюкзак, бутерброд, абзац, бухгалтер и много других слов!

— Прекрасно, что ты на ходу учишь русский язык! Ну а что со старинными украшениями, колье, кольцом, диадемой? — спросила я.

Он не хотел выкладывать все сразу, признался Руди, сначала решил завоевать их доверие, а уж затем потихоньку приблизиться к теме. И нам не следует так сильно беспокоиться, а лучше наслаждаться пребыванием в шикарном отеле. На этой утешительной ноте Руди опять оставил нас.

Заскучав, мы вспомнили детскую игру в угадайку.

— Назови знакомые тебе русские слова, какие мы употребляем, — обратилась я к подруге.

Аннелиза, подумав, стала перечислять:

— Балалайка, царь и самовар. Может, еще нувориш?

Вообще-то это уничижительное слово. Не говоря о том, что любой богач в первом поколении — нувориш. Нажитое в короткое время благосостояние не может не вызывать подозрений, его связывают с нелегальными сделками, обманом, выгодными военными поставками, спекуляцией, мафиозной торговлей наркотиками, женщинами или оружием. Причем подобные упреки с одинаковым успехом достаются и дельным предпринимателям, кто первыми из своего мещанского клана вырвались в миллионеры.

Они возникли перед нами неожиданно: Николай, Руди и остальные шахматисты. Говорили все разом вперемежку по-русски, по-немецки, по-английски, а Николай, к всеобщему смущению, еще и по-французски. После того как мы познакомились и поприветствовали друг друга, внимание мужчин захватило колье на декольтированной груди Аннелизы. Руди был сбит с толку, поскольку мы договаривались, что украшения будут только на мне и в малом количестве.

Мужчины замахали руками женщинам, приглашая присоединиться:

— Оксана, Людмила!

Моя подруга, вспомнив не то фильмы про войну, не то недобрые детские переживания, тоже громко закричала:

— Давай, давай!

Вскоре Аннелиза оказалась в центре восторженных ценителей, которые разглядывали изумруды. Меня оттеснили на второй план. Оксана со своим партнером говорили по-немецки.

— Сколько? — спросил он.

Руди назвал сумму, которая заставляет меня покраснеть, но, к счастью, на меня никто не обратил внимания. Против ожидания, услышав неприлично задранную цену, заинтересованные русские ничуть не вздрогнули, но закивали с задумчивым видом.

Разве что Оксана поделилась сомнениями:

— Цепочка немодная, может, отделить камни?

Ее подруга тоже заколебалась. Несмотря на то что обе нашли закругленные изумрудные кабошоны picobello — словечко, которое также вошло в их язык из немецкого, — оправа в стиле бидермайер пришлась им не по вкусу. При мысли, что дорогостоящий, сработанный с такой тщательностью ансамбль может быть разделен на части, мне стало плохо.

Я энергично вмешалась в обсуждение и объяснила, что сокровища принадлежат мне, и моя подруга Аннелиза как раз собиралась купить эту великолепную цепочку. О том, чтобы переделать историческую драгоценность, не может быть и речи.

Руди тут же начал доказывать мое мнимое благородное происхождение, долго копался в бумажнике и наконец извлек пожелтевшую визитную карточку первоначальной владелицы. Наши потенциальные клиенты с глубоким почтением изучили титул и множество имен почившей дворянской особы.

Оксана слушала с интересом, но не понимала, что перед ней антикварные изделия. Она самоуверенно показывала нам свою нитку с отливавшим темно-серым блеском таитянским жемчугом, — вещь без сомнения более дорогую.

Подключилась Людмила, продемонстрировала нам довольно грубые золотые кольца и поинтересовалась, нет ли у нас чего-нибудь подобного. Руди покачал головой. Владимира, который, если верить Оксане, был крупным бизнесменом, мало беспокоили особые пожелания жены или подруги, и после продолжительного обдумывания он принял решение: привлечь профессионала, чтобы он дал оценку нашему товару. За профессионалом послали Николая. К нашему столику придвинули стулья и кресла, официант с удивительной расторопностью принял заказы. Всех охватило веселое и азартное настроение, русские пили за наше здоровье. До появления эксперта Руди надел мне диадему, и люди дивились на меня, словно на сказочное существо.

Специалистом оказалась женщина, и ей явно льстило то, с каким уважением к ней тут все относились. Ей было лет пятидесят, у нее птичье лицо с острыми чертами, и она целила в меня оценивающим взглядом. Я сразу сообразила, что перед ней бессмысленно ломать комедию; впрочем, на ней самой не было украшений. Владимир, к которому она обращалась «директор», ввел ее в курс дела. Она улыбнулась со скрытым намеком и достала из своей бархатной сумки лупу с десятикратным увеличением, точные цифровые весы и салфетку для чистки золота и серебра. Мужчины попросили Аннелизу снять с себя все части парюры и передать эксперту; когда речь зашла о предложенной цене, она, разумеется, вознесла руки над головой и вскрикнула:

— Абсурд!

Владимир, который «директор», перевел:

— Специалист говорит, что это вздор!

Оксана с Людмилой потеряли интерес к украшениям из бабушкиного хлама и о чем-то беседовали, вероятно, обсуждая нас. Они поглядывали то на Руди, то на Аннелизу, то на меня и переходили на шепот.

Жаль, что мы не понимали, о чем Владимир совещался с компетентной особой. Они попросили показать все, что я намеревалась продать. По моему властному жесту Руди достал из-под стола сокровищницу и открыл.

Русский знаток проверила крошечные клейма, взвесила, потерла, поскребла, пополировала предметы, записала неразборчиво какие-то цифры и с триумфальным видом разоблачила имитацию, чего лично я там не углядела. Однако она не усомнилась в качестве драгоценностей, особенно диадемы, которая ей сразу понравилась. Дама одобрительно кивала в сторону директора, затем взяла калькулятор и принялась скрупулезно подсчитывать. Закончив, она сунула мне под нос калькулятор с итоговой суммой.

Владимир прокомментировал:

— За все вместе!

Вот теперь Руди почувствовал себя в родной стихии и запротестовал. Я понимаю: таких денег ему хватило бы расплатиться с долгами, но сверх этого он практически ничего бы не наварил. Неприятная торговля затягивалась. Пару предметов отложили в сторону и договорились о новой цене. Руди то укладывал украшения в чемоданчик, то снова выкладывал на стол, уверяя русских, что я при таких условиях вообще не расстанусь ни с чем, даже с тоненьким колечком.

Аннелиза продолжала сидеть в кресле, но градус нервозности постепенно повышался. У меня же, напротив, кроме усталости никаких других эмоций не было, и я практически не следила за тем, что происходит.

Неожиданно круг торгующихся зашевелился. По мобильному вызвали сюда так называемого банкира. Видимо, он тоже проживал в здешнем отеле, поскольку появился довольно скоро с полным денег «дипломатом», как в гангстерских фильмах. Я не знала, на какой сумме они сторговались. Повинуясь эмоциям, чопорная специалистка обняла меня и протянула рюмку водки; до этого момента с ее губ не сорвалось ни одного слова по-немецки, а тут она чокнулась со мной и процитировала Гёте:

— Всех к золоту влечет. И к золоту все льнет!

Один лишь Руди скептически отнесся к наступившему миру и добросовестно пересчитывал выручку.

Крупная сделка в итоге обернулась удачей, и все участники казались довольными. Аннелиза оживилась, потянулась и замурлыкала как кошка.

Настало время расставания с бурными объятиями и похлопываниями по плечам. Руди отправился за машиной; мы с Аннелизой должны были оставаться в отеле, пока он не подгонит автомобиль ко входу. Деньги Руди запихнул в чемоданчик для драгоценностей и доверил мне охранять. Мне показалось, что он ушел опечаленным.

Внезапно меня охватил страх. Я тихо поделилась с Аннелизой:

— Слишком гладко все прошло. У тебя нет предчувствия, что на улице на нас нападут и ограбят? У нас даже оружия никакого нет.

— Если у тебя мания преследования, то пройди в ресторан и стащи там нож для масла, — посоветовала подруга, над которой все еще витал авантюрный дух.

Беспокойство меня не покидало, и я уже подумывала, не лучше ли переночевать в отеле. Средь бела дня мы могли бы беспрепятственно выбраться из Баден-Бадена. Я узнала, что у них свободен один номер, но он стоил тысячу семьсот евро в сутки, и я, поблагодарив, отказалась.

Не в пример Аннелизе Руди очень хорошо разделял мою озабоченность. Ему еще в подземном гараже послышалось, будто кто-то крадется за ним.

— Они будут преследовать нас, — мрачно заявил он.

— Разве они знают наши адреса? — спросила я, но Руди заверил, что нет.

— Только тот, что прочитали на старой визитной карточке, но та дворянка, к счастью, давно на том свете!

Постоянно выглядывая в окно, я рисковала всех заморозить, но мне хотелось убедиться, что за нами не следует машина. Вопреки страхам, мы добрались до Шветцингена довольно быстро, благодаря пустым дорогам и манере Руди водить автомобиль. Он не захотел провести еще одну ночь в нашей мансарде, пересел в свою машину со всей выручкой и отправился в Висбаден, крикнув напоследок:

— Пока, тетушка!

Когда мы вошли в дом, я сразу заперла дверь на засов и во всех комнатах опустила жалюзи. Аннелиза не посчитала нужным помочь мне, но и не шла спать. Свой пиджак она небрежно бросила на ковер, а сама развалилась на диване. С мечтательным выражением лица подруга рылась в сумке:

— Ах, какой чудесный выдался день, я его никогда не забуду!

Она выглядела такой смешной! Я бросила лихорадочные попытки обезопасить дом и присела рядом с веселой вдовой. И только когда я щелкнула выключателем торшера, мне в глаза огненным блеском сверкнули изумруды. Браслет, кольцо и брошь Аннелиза уже выложила, серьги выуживала из глубин сумки. Русским она оставила лишь колье.

8

Бывают дни, когда мы с Аннелизой не обмениваемся ни единым словом. После завтрака в такие дни каждая перемещается в свои покои или — если погода хорошая — в огород. Я присмотрела для себя уютный уголок — скамейку за вишневым деревом. На ярком солнце моя кожа все равно портится. Недавно поймала себя на мысли, что в чем-то уподобляюсь Аннелизе, и на свое любимое местечко в саду ухожу в поношенном тряпье. Говорят, на все воля Божья, однако не хотелось бы, чтобы на моих нежно-серых шелковых платьях остались следы вишневого сока или птичьих экскрементов.

Большое дерево мне всегда казалось каким-то диковинным существом; весной мой старый товарищ походил на гигантский белый букет. Вокруг жужжали пчелы, чирикали птички. Сейчас, в начале июля, с него начали опадать испорченные и сморщенные вишни. Аннелизе доставалась лишь часть его плодов, из них она варила варенье. Соседи, которых мы приглашали поучаствовать в сборе урожая, предпочитали покупать фрукты в супермаркете, не желая карабкаться по деревьям и пачкать руки. В общем, черным дроздам перепадало вдоволь сладкого лакомства. Иногда я сижу под деревом с книгой, и за мной наблюдает любопытная белочка. Я дала себе слово, что зимой каждый день буду выкладывать на подоконник орех, — так я решила осторожно приручить маленького зверька. Нам больше не хотелось заводить в доме животное, но почему бы ради потехи и удовольствия не подружиться с каким-нибудь самостоятельным, выросшим на воле существом?

Отец Аннелизы был одним из последних немецких солдат, вернувшихся из русского плена. Наверное, поэтому Аннелиза, выросшая в женской среде, всю жизнь наверстывала упущенное, и ей так важны были внимание, похвала и признание со стороны мужчин. На самом деле она была достаточно долго замужем, кроме двух своих дочерей, у нее были еще двое мужниных сыновей, но, несмотря на все это, в присутствии любого мужчины она каждый раз становилась сама не своя.

Я все еще обижалась на нее за воровство. Хотя она и утверждала, что брошь, кольцо и серьги словно бы сами соскочили со стола прямо ей в руки, но пусть расскажет кому другому, только не мне. Я долго размышляла, надо ли мне сообщить об этом Руди, но до сих пор не решилась. В конце сделки во всеобщей суете русские, скорее всего, ничего не заметили. Вдобавок Аннелиза твердо верила, что столь стремительно заработанные деньги не могли быть добыты честным путем, и потому чувствовала себя правой.

В том, чтобы укрыться под вишней с книгой и наслаждаться покоем, — то, что мне всегда было по душе, — Аннелиза не находила ничего привлекательного. Если она и выходила в сад, то непременно ради какого-нибудь дела — тут подрезать розы, там оборвать разросшуюся крапиву. Однако за время нашей совместной жизни она поняла, что у меня есть право на покой. Сейчас Аннелиза на всех парах несется ко мне через грядки — не иначе как что-нибудь важное.

— К нам снова в гости мужчина! — громко крикнула она. — И на сей раз ко мне!

Мне нужно угадать, кто это может быть, но со всеми предложенными вариантами я попала в «молоко».

— Это Эвальд! — объявила Аннелиза, сияя от радости. Это тот, о котором она недавно рассказывала: ее первый поклонник с урока танцев, человек в куртке из кордной ткани.

— Ты мне не говорила, что вы с ним поддерживаете общение, — удивилась я.

Действительно, она не слышала о нем много лет, их жизненные пути разошлись, оба завели семьи и потеряли друг друга из виду. И вот, спустя почти пятьдесят лет, они случайно встретились на кладбище родного городка, когда пришли навестить могилы родителей. Немного поболтали и обменялись адресами, что совершенно ни к чему не обязывало. После этого не общались.

— Он только что звонил, — сообщила Аннелиза. — Вчера отвез жену в одну из больниц Гейдельберга и тут вспомнил, что до меня всего-то десять километров. Ну как я могла не пригласить его на чай!

Поскольку у меня не было желания выслушивать причитания состарившегося мальчугана по поводу болезной жены, я решила оставить их наедине.

Как и следовало ожидать, Аннелиза не возражала, если я оставлю их с Эвальдом вдвоем. День был прохладный, и я собралась прогуляться по замковому парку. Одна из причин, почему меня сюда тянет, — волшебная архитектура ушедшей эпохи. Созданный Аннелизой биотоп, конечно, идеально подходит для чтения и пития кофе, однако ему недостает ширины. С тех пор как я перебралась жить в Шветцинген, меня не оставляет ощущение, что я стала меньше двигаться. Не в последнюю очередь в этом повинна кухня подруги, от которой я каждый раз после еды отваливаюсь, как морж.

Парк в нескольких минутах ходьбы. Курфюрст Карл-Теодор в середине XVIII века использовал замок в качестве летней резиденции, вот тогда-то и был при замке разбит сад, ставший одним из красивейших парков Европы. Как всегда, я быстрым шагом пересекла Церингерштрассе, сунула абонементскую карту в автомат и вошла в южный вход, возле которого толпилась группа японских туристов. Обойдя выкрашенный в абрикосовый цвет замок, я на минуту задержалась, чтобы мысленно провести осевую линию от фонтана Арион до большого пруда и насладиться красотой композиции. Каким жалким вдруг показался карликовый садик Аннелизы с его мелкоразмерными цветочными грядками и клумбами и малюсенькой лужайкой! Даже если бы в нем росло большое дерево, оно бы все равно не спасло положение.

Как же все-таки великолепен барочный французский сад, протянувшийся параллельно главной аллее до самой воды с его густо заросшими перголами, живыми изгородями и изящными изогнутыми мостиками! Короткую передышку я позволила себе лишь возле оранжереи, откуда было рукой подать до храма Аполлона. На берегу большого пруда я присела на каменную набережную стенку, потому что была влюблена в два изваяния речных богов. С грустью припомнился фонтан Четырех рек Бернини, что на площади Навона в Риме. Там меня фотографировал муж, когда мы еще были счастливой парой.

Скоро мимолетная грусть исчезла. На пруду царила радостная и беззаботная атмосфера. Дедушки и бабушки с внуками кормили уток. «Vieni, vieni!» — итальянский ребенок безуспешно подзывал лебедя, а в Риме, напротив, часто слышна немецкая речь. Потом недолго побродила по английскому ландшафтному саду, но там уже была почти дикая природа, навевавшая одиночество. Не здесь ли Аннелиза нарвала медвежьего лука? В траве я обнаружила кем-то брошенную красную вязаную кофту.

Меня так воспитали, что найденные вещи надо отдавать администрации парка, но мне холодно, а кофта на мне сидит как влитая и приятно согревает. Недолго колеблясь, я решила ее оставить себе, а непривычный для меня красный цвет странным образом подействовал так, будто у меня выросли крылья и я родилась заново.

Вскоре в том месте появилась пара. Они ходили вокруг да около, словно искали что-то на дорожках. Пристыженная, я начала расстегивать на кофте пуговички, как молодая женщина посмотрела на то место, где я стояла. Не знаю, что меня спасло от разоблачения, может, кто-то прикрыл шапкой-невидимкой. Ладно, упрямо шептала я себе, если для тебя пожилые люди все равно что прозрачные призраки, то можешь навсегда распрощаться со своей кофточкой.

Аннелиза в это время подчевала своего гостя малиновым тортом, я же, повинуясь спонтанному порыву, вопреки принципам, обогнула справа мечеть и двинулась в кафе на территории замка. Плевать на толщину талии, упорно внушала я себе по дороге, не больно-то в последние годы мужчины расточаются на комплименты по поводу моей стройной фигуры! И без зазрения совести заказала самую большую порцию мороженого, какая была в меню.

К семи часам я вернулась домой. Предательски покрасневшие щеки не помешали Аннелизе лукаво заявить:

— Как жаль, что вы разминулись! Он только что уехал!

— Ну и как он?

Аннелиза протянула фото:

— Посмотри, что он привез!

Это был пожелтевший от времени снимок с нашего урока танцев; зубчатые края фотокарточки были порваны, будто кто-то хотел уничтожить ее. Танцевальная пара по современным меркам смотрелась не особенно элегантно, но трогала своей беспомощной простотой. В те годы Эвальд выглядел неплохо. Во всяком случае, к визиту он готовился, раз специально привез фотографию из домашнего архива. Или все эти почти пятьдесят лет носил ее в кармане?

— И как он сейчас выглядит?

— Хорошо, — ответила она, — я бы сказала, очень хорошо. Высокий, на висках седина, загорелый, полон сил. Помесь Джона Уэйна и Кэри Гранта. Хотя он на два года старше меня, до недавнего времени был заядлым планеристом! А ведь это требует невероятного мужества! Но ему несладко пришлось в жизни, а в последние годы особенно.

Давить на сострадание — старинная испытанная уловка.

— И жена его не понимает, — усмехнулась я.

— Да, в определенном смысле, — прямодушно согласилась Аннелиза. — И кто, как не я, способен на сочувствие, ведь Эвальд вынужден жить с хронически больной женщиной. Для меня самой последние годы с Харди стали прямо-таки мученичеством! Жена Эвальда не лучше. Страдающие ревматическим полиартритом вечно жалуются на боли, у них скверное настроение, они несправедливы к близким.

— Разве она скоро не умрет? — спросила я.

Аннелиза не уловила иронии.

— Об этом мне неловко было спросить, — ответила она, — но я боюсь, что этого не случится. Что это за кофточка на тебе? Красный цвет хорошо подходит к твоему вечному серому. Твои наряды давно пора было разбавить чем-нибудь ярким.

Подруга сняла травинки у меня со спины и усмехнулась: «Валяться в траве в одежде? Как это на тебя не похоже! Может, у леди было пикантное приключение?»

— Эвальд давно должен быть на пенсии, а вообще-то кто он по профессии?

Аннелиза хотела, чтобы я сама догадалась.

— Начинается на букву «м», — подсказала она.

Что ж, почему бы и не погадать? Я предлагаю вслух: мясник, музыкант, матрос и мельник.

— Машиностроитель, инженер, — объявляет она. — К сожалению, у всех мужчин, с которыми я имела дело, скучные профессии.

У меня тот же случай: Харди работал учителем в школе, Удо был специалистом по перевозкам. Да и мы сами в юные годы не смогли стать теми, кем мечтали. Аннелиза нашла место лаборантки в химической лаборатории, я до замужества проучилась пару семестров на учителя начальных классов.

— Перси торговал антиквариатом, теперь этим занимается Руди, — пришло мне в голову, — против этого ничего не скажешь. Почему ты сегодня не надела новые украшения?

Аннелиза пыталась увильнуть от ответа, но потом пробормотала:

— Еще будет время.

Это разожгло во мне любопытство.

— Если ты пообещаешь, что завтра будет фруктовый пирог и никаких оперетт, то я готова лично лицезреть твоего Джона Уэйна.

Какие фильмы могла посмотреть Аннелиза? Лично я не находила никакого сходства Эвальда с этими звездными актерами. Эвальд был высокий, но в остальном, если судить по ее описанию, сравнения с ними не выдерживал. Виски поседели, волосы поредели, и лоб изрезали морщины. В отличие от меня он все еще хорошо помнит былое время.

— Мы с тобой чаще всего танцевали медленный вальс, — сказал он мне. — Больше всего нам нравился «Я танцую с тобой…».

Случилось то, чего я боялась. Аннелиза, услышав название, тотчас завыла на высоких тонах:

На седьмое небо любви.

Я бросила в ее сторону такой сердитый взгляд, что она застыла. На самом деле то, что он говорит, неправда, мне это вообще никогда не нравилось. Видимо, Эвальд спутал меня с другой девушкой.

— А под какую песню танцевали мы? — спросила Аннелиза.

Эвальд считал, что это Tango nocturno, но не был уверен.

Я праздновала маленький триумф, потому что знала, что он мной никогда не интересовался.

— Как дела у вашей жены? — поинтересовалась я, чтобы сменить тему.

Аннелиза немедленно вмешалась:

— Раньше вы были на «ты», и было бы лучше, если бы и сегодня…

— Неужели? — удивился Эвальд. — В юности мы не церемонились с условностями, доходило прямо-таки до смешного! Впрочем, не возражаю, за твое здоровье, Лора! Жене, к большому сожалению, с каждым годом все хуже. Надеюсь, в этой клинике ей помогут!

Посидев с ними часок за кофе, я оставила Аннелизу с гостем наедине, пусть полакомится, не возражаю, для нее он вроде сладкого бисквитного рулета. Я так и не пришла к выводу, можно ли считать Эвальда симпатичным. Мы немного поговорили о планеризме, и Эвальд согласился, что в юности я могла бы стать пилотом.

— Нет ничего прекраснее, чем ощущение невесомости, — произнес он и посмотрел мне в лицо, как единомышленнице, правда, несколько дольше, чем допускали приличия.

Хочется верить, что Аннелиза не подцепила очередного любителя погладить по спинке.

9

Как известно, между совместно проживающими людьми частенько возникают ссоры. Нередко для них достаточно какой-нибудь мелочи, например, кто-нибудь оставит на краешке ванной неаппетитный след, кто-то не любит выносить мусор или не протирает пол в кухне после готовки. То же самое происходит в молодых семейных парах, поскольку распределение ролей перестало быть четким, как в мое время. Раньше мне и в голову не могло прийти, что между двумя умудренными жизнью домохозяйками тоже могут возникнуть трения на почве разного понимания своих функций.

Не стану спорить, у меня не было такой большой семьи, как у Аннелизы, и я не привыкла к педантичности в быту. Но разве так уж важно сортировать белье на то, которое нужно стирать только при тридцати градусах, и то, которое при шестидесяти, как это делает она, но при этом загружает в машину белые и разноцветные вещи? Уже после пары стирок мое некогда нежно-белое нижнее белье превратилось в серое, розовое, выцветше-голубое или желтоватое.

Меня раздражает, как Аннелиза обходится с серебряными столовыми приборами, беспощадно прогоняя их через моечную машину. Со временем я изъяла из обращения свои ножи, вилки и ложки, что, конечно, досадно. Я уже обдумала, что снабженные монограммой столовые приборы в стиле «Югенд» со временем передам сыну. Хотя знаю, что жена Кристиана тоже не станет ухаживать за серебром. Из практических соображений она предпочитает высококачественную сталь.

Волосы в умывальнике — наша вечная тема, над ней Аннелиза не устает иронизировать. Хотя она в чем-то права: я имею привычку рассматривать свои седые волосы, когда они разлетаются от расчески. А мне не нравится, что она не расправляет после себя душевую занавеску, отчего та долго не сохнет и покрывается налетом плесени.

Все это сущие пустяки, на которые можно было бы смотреть сквозь пальцы, особенно когда речь идет о двух женщинах с большим жизненным опытом. Но что мне действительно действовало на нервы, так это шум, однако я не затевала с Аннелизой разговор о невоспитанности. Из-за того, что не хватало на верхней челюсти нескольких зубов, подруга была вынуждена носить частичный протез. И он создавал ей проблемы со слюной, которую она, причмокивая, прихлебывая, причавкивая, собирала из глубин ротовой полости и с громким звуком проглатывала.

О других ее причудах я могу говорить открыто, да она и сама знает, что меня раздражает ее постоянно болтающее радио. В последнее время Аннелиза научилась принимать меня во внимание, но стоит мне скрыться в своих владениях, как она врубает приемник на дискотечную громкость; мне остается лишь удивляться, почему на нее до сих пор не пожаловались соседи. Но Аннелиза не терпит, когда я бесшумно передвигаюсь по дому. Она вздрагивает каждый раз, когда я возникаю перед ней.

«Ты меня чуть до смерти не напугала!» — жалуется она и упрекает, что нельзя к ней тихо подкрадываться. Что же мне из-за этого ходить в деревянных башмаках? Пусть мы обе не лишены курьезных привычек, из-за которых не вполне ладим. Однако по ходу жизни мы научились справляться в одиночку, да к тому же в доме достаточно места, куда можно отступить, уклоняясь от конфликта. Любопытно, а как выходят из положения люди, сподобившиеся в старости еще раз влюбиться, и им после долгих лет воздержания — что не исключено — предстоит спать в одной постели?

Что меня, собственно, навело на подобные мысли? Наверное, то, что сегодня Эвальд снова звонил. Мы с Аннелизой гадали, почему бы ему не оставить жену на попечительство врачей и не уехать домой? Что касается средств, то он, как мы поняли, хорошо обеспечен и даже может позволить себе шикарный отель в Гейдельберге.

Вечером, когда мы вместе с Эвальдом сидели в саду, Аннелиза прямо спросила его об этом.

— Дома на меня давят стены, — признался он. — А здесь у меня общество двух очаровательных собеседниц, и я будто возвращаюсь во времена юности. Или я уже начал действовать вам на нервы?

Мы поспешили разуверить его. Зазвенел мобильный Эвальда, он извинился перед нами и ответил. Звонила его жена, как я догадалась. Эвальд встал и отошел в сад на пару шагов. Вскоре и я стала замечать, что он прекрасно выглядит.

Мы с Аннелизой делали вид, будто нам не интересно, о чем он там говорит, но уши навострили. Эвальд отвечал радушно, разве что чуточку принужденно, и все же я уловила некий оттенок, словно он мысленно ругался. Хорошо, что Удо не придумал мне ласкательного имени, только когда мы были совсем молоды, он называл меня «дорогой», и то потому, что он был родом из Рейнской области. Интересно, к своей второй жене он так же обращается? Боже упаси, я не мечтаю вернуть Удо, однако при одной мысли об этом у меня начинается мигрень.

Эвальд закончил разговор, спрятал мобильный телефон и с угрюмым выражением лица вернулся на свое место.

— Плохие новости? — спросила Аннелиза.

— Иногда выть хочется. Бернадетта…

— Кто? — воскликнули мы с Аннелизой.

— Мою жену зовут Бернадетта, в честь святой из Лурда. В свое время я был буквально зачарован столь благородным именем.

— Ей все хуже? — с притворным участием поинтересовалась Аннелиза.

— Трудно сказать. Когда речь заходит о Бернадетте, я никогда и ни в чем не уверен. Сколько помню, она всегда жаловалась, правда, ее действительно мучили сильные боли. И похоже, что за это время у нее выработался иммунитет ко многим медикаментам…

Эвальд вскоре замолчал и мрачно уставился в глубину сада.

— Давно дождя не было? — произнес он. — У вашей вишни в середине лета уже желтые листья.

— Это очень старое дерево, — пояснила Аннелиза, — к сожалению, оно свое отжило. Прошлым летом от него отвалилась большая ветка со спелыми ягодами. Изучив место, откуда она отломилась, я увидела, что ствол внутри частью пустой. Хорошо, что тогда Лора еще здесь не жила, потому что под веткой как раз ее любимое местечко.

Я с удивлением посмотрела на подругу. Почему она мне раньше об этом не рассказывала? А если бы отломилась и другая ветвь большого размера и убила бы меня насмерть?

— Да мы сами как старые деревья, — заметил Эвальд, — сгнившие, пустые внутри, по нам давно скучает топор садовника!

— Только не ты! — возразила я.

Лицо его мгновенно прояснилось, и он задушевно произнес:

— И не вы обе тоже!

Мы замолчали и какое-то время наблюдали за дроздом, который свил гнездо на ставне совсем близко от нашего обеденного уголка. Дрозд был занят кормлением птенцов и не обращал на нас внимания.

Зазвонил мой мобильный, и я стрелой понеслась на верхний этаж. Звонил Руди, который не объявлялся с того дня, как мы совершили вылазку в Баден-Баден. Никаких особенных новостей у него не было.

— Сегодня в магазин заходил солдат Первой американской танковой дивизии, — сообщил Руди. — Представь, он искал «Железный крест» времен Второй мировой войны! Я мог бы впарить ему дорогой французский орден Почетного легиона. — Видимо, ни Руди, ни его русские клиенты пока не обнаружили кражу драгоценностей.

С мобильником у уха я подошла к окну, откуда открывался чудесный вид на террасу. Аннелиза положила ладонь на руку Эвальда и что-то говорила ему. Он улыбался и внезапно притянул ее к себе.

Это меня настолько разозлило, что я резко наехала на Руди:

— Ради приличия давно бы мог объявиться, но благодарить ты, похоже, не приучен.

Я сразу опомнилась, но гордость не позволила набрать номер его телефона и извиниться. Я отправилась в спальню и, не успев отдышаться, бросилась к зеркалу. Разве я не привлекательнее моей толстой подруги? Как только мог этот дурень так грубо, неуклюже подъехать к Аннелизе? А почему, собственно, это меня взволновало? Неужели мне хочется, чтобы Эвальд поцеловал меня? Да мне такой Казанова даром не нужен! Взяв пятиминутную передышку и кое-как совладав с эмоциями, я спустилась вниз.

— Руди передал привет, — сказала я.

Оба голубочка состроили такие лица, словно их поймали на плутовстве. Эвальд вскоре попрощался и уехал.

— Вообще-то я думала, что он останется на ужин, — вздохнула Аннелиза, собирая кофейные чашки. — Пока ты находилась наверху, Эвальд изливал мне душу. У него с женой прямо беда!

— Значит, скоро надо ждать супчик из дикого лука, — усмехнулась я.

Аннелиза отнеслась к моим словам серьезно:

— Мужчины в таких делах ведут себя как тряпки, на его месте я бы давно что-нибудь предприняла.

Мое терпение лопнуло.

— Тебе не приходила в голову мысль, что Эвальд наверняка любит своего воробушка? Он специально поселился в отеле, чтобы быть с ней рядом и навещать два раза в день. Можно ли из всего этого сделать вывод, что он хочет от нее избавиться?

— Много ты знаешь, — буркнула Аннелиза.

Иногда лежа в постели, я пытаюсь подвести итог прожитой жизни. Приходится мириться с тем, что с годами я стала более обстоятельной и церемонной. Тем не менее в моем возрасте все равно уже не изменишься, и приходится признать, что совершенной во всех смыслах я так и не стала. Жизнь на пенсии французы называют troisième âge. В этом возрасте еще не чувствуешь себя по-настоящему старым, зато в чем точно не сомневаешься, так это в том, что молодость ушла безвозвратно. Утром спрошу у Аннелизы, чувствует ли она то же самое или замечталась со своей любовью и забыла, что она не тинейджер. Я заметила, что с тех пор, как к нам зачастил ее бывший партнер по урокам танцев, она стала тщательнее подбирать платья. Не исключаю, что Аннелиза начнет худеть, поскольку в последние дни после битвы с пирогом отказывается от ужина.

Вчера мы с Эвальдом обсуждали тему: в течение скольких десятилетий нашей жизнью управляют социальные мотивы, какие мы сами себе не выбираем? У мужчин на первое место выходит профессиональная карьера, которая на деле оборачивается постоянным раздражением, стрессом, рутиной, а то и неудачами, у работающих женщин к карьере добавляется домашнее хозяйство и семейные долги, каждый день требующие все новых и новых сил. И вот наконец мы освобождаемся от бесконечных забот, но используем ли мы дарованное нам время? Из-за того, что наши движения, реакция и мысли постепенно замедляются, практически все свободное время мы бездумно расточаем на мелочные повседневные дела и в итоге опять не успеваем добраться до самой сути — до того, в чем действительно нуждаемся. Кто-то из наших бывших одноклассников нашел для себя новое хобби, кто-то участвует в полезных мероприятиях или в программах милосердия, одна даже взяла к себе и воспитывает осиротевшую внучку, остальные ходят на лекции, в походы, путешествуют. А мы? Я читаю, а Аннелиза поливает свои растения. Разве этого достаточно?

Все в порядке, успокаиваю себя, мы можем делать и делам все, что только заблагорассудится. Многие знакомые завидуют нашей многолетней дружбе и самой идее провести старость вместе. Мы же, как правило, обосновываем наше решение практическими соображениями. Заболей одна из нас или кому-то потребуется помощь иного рода, и тогда не придется в спешке обзванивать родственников. Наши дети всегда заняты и находятся где-то далеко.

У Эвальда тоже двое, и он любит жаловаться на них. Аннелиза задала ему коварный вопрос: почему бы его дочери не взять отпуск и какое-то время не поддержать страдающую мать?

— Дети в пубертатном возрасте с трудом переносят папочек и мамочек, — откровенно ответил Эвальд. — Но во сто крат хуже, когда подросшая молодежь возвращается, чтобы опекать вас. Папа, тебе надо есть больше фруктов! Папа, почему бы тебе не сходить в кино? Папа, твой компьютер — ископаемое, его пора сдать в утиль! И так целый день.

Аннелиза с ним согласилась. Все ее четверо детей были трудными подростками и не слушались добрых советов. Компьютера у нее, к счастью, нет, зато один сын чуть не сдал в лом огромный радиоприемник, другой хочет устроить в подвале сауну, одна из дочерей стремится записать мать на курсы по обращению с мобильным телефоном, другая забила гараж солесодержащей минеральной водой, поскольку все пожилые люди, как она считает, мало пьют. Я не имею привычки клеветать на сына, но хорошо помню, как Кристиан хотел ополовинить нашу мебель. «Утилизация» — словечко, которое мы постоянно слышали от юного поколения, пока жили вместе.

А мы не могли просто так взять и выбросить в мусор полюбившиеся вещи, в окружении которых прожили долгую жизнь. В конце концов мы услышали, что нас самих в восемьдесят лет утилизируют, поскольку к тому моменту мы перестанем соответствовать духу времени.

10

Мне кажется, Аннелиза поступила нечестно. Не посоветовавшись со мной, она сделала Эвальду хорошо продуманное предложение, которое должно было прозвучать как бы невзначай: «Послушай, я тут подумала, если ты собираешься надолго задержаться в Гейдельберге, то можешь пожить у нас. Это экономнее, да и обстановка приятнее».

Эвальд сделал вид, будто озадачен, но я-то знаю, что все это театр, и они за моей спиной давно обо всем договорились.

— Нет, я не могу принять столь щедрое предложение, — ответил он, качая головой. — Но благодарен вам за любезность!

После непродолжительного обмена вежливостями он все-таки согласился, но с одной лишь оговоркой, которую мы должны были принять к сведению:

— Бернадетта будет ревновать. Бог знает, о чем она может подумать, если я не стану появляться в отеле вечером. В идеале надо бы познакомить вас с моей прелестной женушкой, чтобы она собственными глазами убедилась в невинности нашей дружбы.

Зная, в каком состоянии пребывает его жена, я подумала, что в скором времени он захватит ее с собой на послеобеденный кофе. Аннелиза поймала Эвальда на слове и предложила организовать встречу послезавтра, поскольку это удобный день.

Моя подруга взволнована, и я догадываюсь, что у нее творится внутри. В каком образе ей лучше предстать — в образе порядочной и благочестивой домохозяйки, которая хотя и печет вкусные пироги, но при этом определенно не femme fatale? В этом случае Бернадетта точно не будет возражать, чтобы муж временно пожил у нас. Или пустить в дело все свое остроумие и темперамент? Но если супруга что-нибудь заподозрит, то задаст мужу такого перцу, что веселость Аннелизы выйдет ему боком. Лично мне безразлично. И все-таки я буду чувствовать себя не очень хорошо, если Эвальд чего доброго переберется в нашу комнату для гостей.

Наконец мы можем удовлетворить любопытство. Из автомобиля вылезает маленькая и тоненькая персона, а мы оценивающе рассматриваем ее из окна прихожей. Бернадетта полная противоположность Аннелизе. Может, Эвальд потому и клюнул на мелкий кусочек.

На первый раз довольствуемся короткими фразами. Бернадетта, отвечая на наш вопрос, довольна ли она частной клиникой, отвечает, что довольна и хотела бы полежать в ней подольше.

— К сожалению, приходится платить самой, больничная касса мне отказала. Но на что только не пойдешь ради здоровья!

— Все, воробушек, все! — восклицает Эвальд.

Сегодня у нас изысканный торт из сырного крема, но Бернадетту кулинарные изыски оставляют равнодушной. От кофе она тоже отказалась под предлогом, что любит чай.

— Только не черный, а мятный или ромашковый.

Аннелиза послушно ставит на стол чайник и заводит беседу о нашей юности. Выясняем, что Бернадетта моложе нас. Но из-за болезни выглядит не на свои шестьдесят лет, — что было бы еще неплохо при хорошем уходе за собой, — а так, что краше в гроб кладут. Я смотрю на ее костлявые пальцы, на тяжелый перстень с печаткой, который переворачивается при каждом движении, и она его возвращает на место, на старческие пигментные пятна на тыльной стороне кистей, на усталую скучающую физиономию. На Бернадетте мальвовая двойка и широченные бежевые брюки. Это свидетельствует о том, что в последнее время она намного похудела. Голос у нее сиплый, словно пьет запоем. Может, у нее действительно проблемы с алкоголем?

Эвальд познакомился со своей женой после того, как мы посещали уроки танцев. Вспоминая дни молодости, он замечтался и со сладострастием признался, как они, юноши, балдели от нежных касаний щека к щеке, когда скользили по залу под сентиментальные мелодии. Я сидела прямо перед ним в своей соблазнительно-размашистой юбке, и он мог видеть меня во всей красе. Бернадетта почти не слушала, ее мысли витали где-то далеко. Она всегда такая скучная или на нее действуют лекарства? С большим трудом я привлекаю ее к нашей беседе.

Бернадетта училась танцевать намного позже нас, но все же за десятилетие до наступления эры мини-юбок; она еще помнит Катерину Валенте и ее шлягер «Весь Париж мечтает о любви».

— Эти непередаваемо сердцещипательные песни мне не нравились с детства, — признается она. — Всегда хотелось стать пианисткой. Но своей мечтой я пожертвовала ради мужа.

— А я, к сожалению, в музыке жуткий невежда, — жалуется Эвальд, — и как раз чувственные, слезливые песенки доставляют мне море удовольствия! Бернадетта заслуживает более музыкального мужа, тут она действительно прогадала.

— Что же вам тогда нравится из музыки? — интересуюсь я. В ответ слышу, что в последние месяцы она в состоянии слушать только одну кантату Баха, и у нее, мол, целых семь ее различных записей.

Аннелиза приутихла. Интуиция мне подсказывает, что сегодня до песни о свиньях и свином шпике не дойдет.

— О какой кантате вы говорите? — спрашивает моя подруга, будто это ее действительно интересует.

Бернадетта просыпается от летаргического сна:

— Для того, кому знакомы мои страдания, подходит только одна-единственная тема. «С меня довольно».

Я чуть не прониклась симпатией к этой придавленной жизнью Бернадетте. В противоположность Аннелизе меня тоже порой посещают мысли, что хорошо бы умереть, и в часы уныния я часто слушала подобные арии. И я процитировала строчки, в которых всегда находила для себя утешение: «Сомкнитесь, усталые очи, усните блаженно и кротко!»

Бернадетта с уважением кивает.

— А мне больше всего нравится пятая ария, — произносит она, обращаясь ко мне, и подхватывает своим ломким голосом, почти шепотом: «Радостно я встречу смерть свою, ах, скорее бы пришла она!»

Когда Бернадетта заговорила своим мертвецки-зловещим голосом, я поймала косой взгляд Аннелизы, такой коварный, что мне стало страшно. Аннелиза прекратила эту мрачную тему, переключив беседу на жизнь и — будь она неладна — на внуков и внучек. Я говорю с отчаянием, потому что не выношу, как она похваляется «сладкими малютками». Сама я не то что с чужими, но и с избалованными детками Кристиана, которые уже выдвигают мне требования, совершенно теряюсь. Однако повлиять на ситуацию не в силах. Аннелиза бежит в дом за фотографиями. Неудивительно, что с ее четырьмя детьми у нее больше всех внуков, даже при том, что старшая дочь и один из сыновей не создали семьи и живут без детей.

Даже Бернадетта полезла за очками и достала какую-то фотографию. На ней ее единственная внучка лет пяти — строгая, выглядит как настоящая принцесса. Между бабушками началась игра, кто кого перещеголяет.

Эвальд обратил свой взор на меня:

— Ну а у тебя?

— Двое парнишек, — отчиталась я, — но мне сейчас неохота искать снимки.

Он улыбается мне в ответ:

— Хорошо тебя понимаю. Пойдем, покажешь мне свое любимое местечко.

Мы встаем, пересекаем лужайку и присаживаемся под вишневым деревом.

— Бернадетте скоро пора ехать, к ужину нужно быть в больнице, — говорит он. — Надеюсь, ты не станешь возражать, если я завтра заявлюсь со своим чемоданом?

Мы опять смотрим друг на друга, я качаю головой и тихо отвечаю:

— У нас достаточно места.

Едва гости скрылись из виду, мы с Аннелизой в один голос выпалили:

— Как она тебе?

Мы невольно захихикали, — все было понятно без слов.

— У него хотя бы дорогой автомобиль, Лора? — интересуется Аннелиза, хотя совершенно не разбирается в машинах.

— Успокойся, он не спесивый индюк, это солидный средний класс.

— Я ничего не имею против спеси. Гляди-ка, она забыла свою сумку!

Аннелиза подлетает к сумке и вываливает содержимое на садовую скамейку. Очки для чтения и фотографию мы уже видели. Она копается дальше: кредитные карты, записная книжка, чернильная авторучка, коробочка с таблетками, губная помада, вышитый носовой платок, набитый наличными портмоне, связка ключей и мобильный телефон — обычный набор любой женщины, который она таскает с собой.

— Там есть водительские права?

Аннелиза качает головой, пролистывая блокнот. Мне это решительно не нравится. Кто знает, может, она так же бесстыдно роется в моих ящиках, когда меня нет дома? Собственно, мы не таим друг от друга секретов, но дело в принципе.

Аннелиза находит фотографию Эвальда, внимательно разглядывает ее и сует мне под нос.

— Как тебе это нравится? — спрашивает она и запихивает вещи Бернадетты обратно в сумку. — Сравнение с Джоном Уэйном, пожалуй, было поверхностным, я только что отыскала в его облике нечто фаустовское.

— У него больная жена, — напоминаю я, — хотя бы из женской солидарности я нахожу непорядочным твои попытки обвести эту женщину и повиснуть на шее Эвальда!

— Да я ни о чем таком и не думала! Впрочем, он симпатизирует тебе, а не мне, — заверяет Аннелиза.

От частой работы в саду ее лицо приобрело смуглый оттенок, голубые глаза соперничали в блеске с украшенными изумрудами сережками. Сегодня по случаю праздника подруга надела баварское национальное платье с вышитым узором из розовых цветов по черной ткани. Смелый вырез на груди демонстрировал покрытый веснушками, чуть помятый фрагмент груди. Должна признать, что в национальном наряде Аннелиза была хороша. Она — дитя природы, поэтому и в юные годы у нее практически не было комплексов, не то что у меня. Эвальд наверняка знает об этом. Он появился в кожаной жилетке поверх белой в синюю клетку рубашке и по виду лучше сочетался с Аннелизой, чем со своей бесцветной супругой. Настоящая мелодрама, подумала я: Луис Тренкер и «Гайервалли».

Пока Аннелиза прибирается в кухне, я нарезаю в саду букет для своей комнаты. Не хочу сидеть в почетной ложе деревенского театра, где в ближайшие дни сладострастные старички будут разыгрывать свою мелодраму. Я сделаю все, чтобы отстоять свой частный мир. Уже скоро мне дадут почувствовать себя в нижних помещениях нарушителем идиллии. Я просто влюблена в желтые английские розы, источающие нежнейший аромат. Ставлю букет в серебряную барочную вазу, доставшуюся мне из своего магазина. Какое счастье, как я благодарна судьбе за то, что этот вечер проведу в одиночестве перед раскрытым окном, наблюдая, как постепенно темнеет небо. Снизу не доносится музыка.

Перед тем как погрузиться в сон, опять вспоминаю строки из кантаты Баха и шепчу:

Там я узрю сладчайший мир,

незыблемый покой.

На следующий день мой тихий отдых был внезапно прерван. Едва пробило одиннадцать, как в дом ввалился Эвальд Штурм с чемоданом, потому что, как он сказал, ему пришлось освободить гостиничный номер. Но поскольку жене срочно потребовались очки для чтения, он сразу уедет в клинику, чтобы отдать ей сумку с вещами. Однако стоило мне удалиться с книгой под вишню, как Эвальд снова возник. По обыкновению, на очереди следует ожидать обхода сада; Аннелиза называет латинские имена растений, объясняет, на какой грядке что растет — в общем, блистает познаниями в ботанике. Я не вмешиваюсь и сбегаю из своего убежища, как только Эвальд начинает шумно косить газон. Позже он поведал, что Бернадетта категорически возражала против переселения мужа. Причем не по причине ревности, а скорее из-за гордости — им, мол, нет надобности экономить на отеле! И она, мол, не знает, как им выказать признательность за наше гостеприимство.

Ничуть не смутившись, Аннелиза отреагировала в типичном для нее духе:

— Пусть не ломает себе голову о таких вещах! Мне нужен новый телевизор. Причем такой плоский, с огромным экраном.

На обед у нас был картофель в мундире, охлажденное жаркое и знаменитый зеленый соус Аннелизы с пряными травами, выращенными на своем огороде.

Эвальд в восторге, он никогда такого не пробовал.

— Бернадетта не выставляла на стол подобных лакомств, — признается он, — жаль, что она не может попробовать!

— Нет проблем! — отвечает Аннелиза. — У нас еще много осталось. Я мигом наполню для нее стаканчик из-под мармелада!

Мне стало жутко.

11

В доме родителей Аннелизы царила благочестивая атмосфера; ее мать до конца своих дней молилась за пропавшего без вести отца. После того как он вернулся из русского плена, она в своей манере объяснила свое счастье тем, что так угодно Господу, откликнувшемуся на ее мольбы. Мне эта мысль пришлась не по вкусу, поскольку во время войны тысячи женщин так же молились о своих мужьях, но Небо осталось к ним глухо. Впервые оказавшись за обеденным столом в семье Аннелизы, я весело болтала и собиралась уже сунуть в рот картофельное пюре, как вдруг увидела, что все молча смотрят на меня. Подняв голову, я увидела, что семья молитвенно сложила руки и ждет меня. Мне стало неловко, и я, помню, обиделась на Аннелизу, что она не предупредила меня заранее.

Правила родительского дома она приняла близко к сердцу и выросла вполне послушной девушкой, да такой, какую во времена нашей юности днем с огнем было не найти. Ее мать, правда, рассказывала, что первым произнесенным словом Аннелизы было не «папа» или «мама», а «нет», но это, видимо, случайность. Ее природный норов прорвался лишь однажды: в скудное послевоенное время они, бывало, неделями варили повидло из домашней сливы и закатывали в банки, и все благодаря тому, что у бабушки с дедушкой имелся небольшой сад. И он спасал семью от голода. Детей тоже привлекали в помощь. Им поручали перемешивать кипящее месиво в большом котле. Порой брызги кипящего варева попадали на оголенные руки, и дети громко кричали от боли. Из сада поступали все новые партии собранных плодов, и дощатый стеллаж к гордости старательной матери семейства непрерывно заполнялся стеклянными банками вплоть до самого потолка. В конце концов, у Аннелизы закончились последние силы. Ее охватил припадок бешенства, который вошел в анналы семейной истории: с громким воплем она несколько раз топнула по раме стеллажа, тот не выдержал и опрокинулся, и банки разбились вдребезги о каменный пол. Из-за того, что повидло перемешалось с мелкими стеклянными осколками, спасти ничего не удалось. Этот поступок я оценила. У меня самой никогда не хватало отваги, чтобы восстать. Нашим современникам не понять, каким страшным святотатством тогда казалось преднамеренное уничтожение продуктов.

Разумеется, данный эпизод заставил меня задуматься о том, какой все-таки сильный потенциал ярости и отваги был заключен в Аннелизе, и мне бы не хотелось, чтобы однажды он выплеснулся на меня. Сегодня впервые между нами возникла напряженность.

— Что у нас сегодня на обед? — поинтересовалась я без всякой задней мысли, а в ответ пришлось выслушать от подруги, что она сожалеет, но ей сейчас не до варки.

Но она сама виновата: с тех пор как Эвальд поселился у нас, Аннелиза полностью взяла на себя кухонные дела. Очевидно, она полагает, что я не знаю, чем побаловать зрелого мужчину.

Ее агрессивный тон мне не понравился; и при следующем случае она не преминула перечислить и другие виды деятельности, к которым я не годилась якобы по причине изнеженности.

Я дала ей понять, что, в конце концов, на мои средства мы приобретаем продукты питания, оплачиваем уборщицу и все четыре недели — садовника. Кроме того, я напомнила, что наше общежитие ей более выгодно, чем мне, поскольку на ее нищенскую пенсию такой дом содержать не получится. Понимаю, что не дипломатично именно сейчас затрагивать тему неравенства наших финансовых положений.

Аннелиза возмутилась:

— Тебе хорошо известно, что я работаю по дому в три раза больше, чем уборщица и садовник вместе взятые, и все ради того, чтобы ты могла кататься как сыр в масле! Думаешь, мне бы самой не хотелось сидеть под вишней в шелковых платьях и почитывать книжечки? Я справлюсь и без твоего бабла, засунь его себе знаешь куда! — И хлопнув дверью, она скрылась в своей спальне.

К счастью, Эвальда в тот момент в доме не было, и он не стал свидетелем отвратительной сцены. Возможно, он сам косвенно причастен к возникновению между нами трений. С тех пор как Эвальд живет с нами, Аннелиза перестала довольствоваться ролью домашней мамочки и стала косо смотреть на наши с ним ежедневные короткие прогулки. Разумеется, она могла бы к нам присоединиться, но, если верить ее словам, она по уши загружена работой по саду, и меньше всего ей нужны дополнительные физические нагрузки. На самом деле из-за своей полноты Аннелиза стала тяжела на подъем и от быстрой ходьбы быстро выдыхается. Но обычно мы отсутствуем недолго, и после кофе она получает Эвальда целиком в свое распоряжение.

Тем временем совместная жизнь с Эвальдом вошла в свое русло. После завтрака он отправлялся навестить жену и обычно возвращался к обеду. Как и мы с Аннелизой, после обеда устраивал небольшую сиесту; далее следовала прогулка и послеобеденный кофе, после чего Эвальд регулярно помогал в саду, болтал с Аннелизой или читал газету. Иногда он что-нибудь чинил, например мою ночную лампу или тостер.

Поужинав, Эвальд обычно опять уезжал. Мы точно не знаем, сидел ли он возле кровати жены или мотался по каким-то другим делам. А недавно пошел один в кино. Мог бы все-таки поинтересоваться, не хотим ли мы составить ему компанию? Бывало, мы не видели его всю вторую половину дня, Эвальд появлялся лишь поздно вечером и тихонько пробирался в кухню, чтобы сделать себе бутерброд с ливерной колбасой.

— Твоей жене понравился зеленый соус? — попробовала я напомнить ему прежний разговор. Мне показалось, что между ними после пробы соуса произошла ссора.

— Спасибо, очень понравился, — ответил Эвальд.

Оставшись наедине с Аннелизой, я не могла удержаться и не обронить замечания по поводу ее пряного соуса:

— Собственно, я ожидала, что ты специально приправишь порцию для Бернадетты…

Аннелиза приняла реплику за юмор.

— Ты считаешь, что я буду за других таскать каштаны из огня? Тем более в ситуации, когда эта бабенка лежит в больнице? Думаешь, я такая тупая?

С тех пор как Эвальд поселился в нашем доме, я стала плохо спать. Часто я часами не сплю и прислушиваюсь к шагам в мансарде. Не Эвальд ли это крадучись спускается по лестнице в спальню к Аннелизе? Вот и сейчас он включил радиоприемник, правда негромко, но все-таки среди ночи. Что я, собственно, знаю об этом человеке? Я не могу даже определить, то ли он верный муж и хороший отец, то ли Казанова, что уж говорить о его частной жизни. О жене он говорит только в общих словах. Правда, для прогулок по замковому саду лучшего спутника не найти. Эвальда интересуют как архитектурные детали отдельных зданий, так и всевозможные экзотические и местные растения.

Мне пришлось высидеть долгую очередь к окулисту, но, на мое счастье, ни один из страшных диагнозов не подтвердился. Вернувшись домой и поставив машину, я услышала с улицы оглушительно громкую музыку. Вхожу в дверь, а там — хоть уши затыкай! На что бы нажать, чтобы немедленно прекратить этот грохот!

Однако они не замечают, что я наблюдаю за ними из прихожей. Гляжу — ковер свернут, стулья и стол сдвинуты к стене, чтобы расчистить пространство. Так они решили воскресить счастливые моменты тех самых танцевальных уроков.

Может, они уже вообразили, что парят на седьмом небе любви, как в любимой песне Эвальда? Едва ли тут можно говорить о воспарении. Смешно смотреть, как тучная Аннелиза с раскрасневшейся физиономией, тяжело сопя от одышки, вприпрыжку отплясывает деревенскую польку. Эвальд без пиджака, пот течет из всех пор. Со стороны можно решить, будто оба пляшут до последнего, пока не хватит инфаркт. Любопытно, как долго они продержались в этом спортивно-пенсионерском марафоне, если бы не обратили внимания на мое появление? И еще у меня возникло подозрение, что они оба так громко и чувственно пыхтели не только от усталости.

Заметив меня, Аннелиза с тяжелым вздохом плюхнулась на стул и стала глотать воздух ртом:

— Теперь пусть Лора, у меня больше нет сил!

Взмокший от пота Эвальд в выпущенной наверх рубашке задорно тащит меня на танцплощадку и командует:

— Не спорь!

Но мне не хочется, я вырываюсь и выбегаю из комнаты.

— Упрямая как осел! — кричит мне вслед Эвальд.

Я у себя в комнате, а снизу бьет в уши гул музыки вперемешку с зычным хохотом.

Снова пытаюсь проанализировать свои чувства к Эвальду. Может, я только воображаю, что произвожу на него сильное впечатление? Что со мной он держится серьезнее, чем с Аннелизой? Что он постоянно старается во всем иметь схожее с моим мнение, хочет мне понравиться, создать ощущение, будто между нами нечто вроде особого единства, как между заговорщиками? Эвальд ни разу не позволил себе дотронуться до меня нарочно или как бы случайно. Что это означает — уважение или дистанцию?

Вскоре разгульные пляски прекратились и музыка внизу затихла. За ужином я сделала вид, что не чувствую себя обойденной.

Эвальд вернулся из клиники притихшим и задумчивым. Что-то должно было произойти, отчего он подавлен. Скоро все выяснилось.

— Простите, что сейчас я скажу кое-что очень личное, — начал он, — но мне хотелось бы с вами посоветоваться. Случилось нечто неожиданное.

— Нет, пожалуйста, без масла, — тихо попросила меня Аннелиза. — Я решила намазывать на хлеб только томатную пасту; может, мне все же удастся немного похудеть.

Она вообще-то соображает, о чем говорит Эвальд? У меня чуть сердце не остановилось. Но все обернулось не так, как я вначале подумала.

Запинаясь, Эвальд сообщил, что установил причину, по которой Бернадетта собиралась пробыть в клинике дольше, чем они планировали:

— Вы не поверите, но моя жена влюбилась в какого-то пациента, который лежит там же.

Аннелиза вздрогнула и потянулась за маслом. У нее внутри — как впрочем, и у меня — все ликовало, но мы не выдали радости, напротив, сделали озабоченные лица и испытующе уставились на Эвальда. Я отважилась нарушить молчание и спросила, что это за человек, удостоившийся быть избранным его женой.

Он органист и так же, как она, обожает кантаты Баха.

— При этом, представьте, он тоже кожа да кости…

Первый раз мы услышали от Эвальда подобие откровенной критики.

— Сколько ему лет? — спросила Аннелиза.

Эвальд пожал плечами. Пожалуй, немного моложе Бернадетты и тоже женат.

— Как же ты узнал про ее интрижку? — удивилась я. — Неужели она сама призналась?

Оказалось, знак подала старший врач. Мы все еще не поняли, насколько сильно эта история ударила по самолюбию Эвальда. Я хотела поднять шум и объяснить, что у него не будет более удобного случая избавиться от старушки элегантным образом. При этом надеялась сделать это так, чтобы он не заподозрил здесь моего личного интереса. Поэтому участливо произнесла:

— Уж не хочет ли она с тобой развестись?

Эвальд нервно подернул плечами. У него на лбу образовались вертикальные складки. Он скомкал салфетку, бросил ее в тарелку с недоеденным супом и несильно наступил мне на ногу один раз и два на ногу Аннелизы. Его гнев начал ослабевать.

— Это же ненормально, — проревел Эвальд, — видеть, как двое озабоченных больных держатся за ручки в общей комнате! Над ними потешаются все кому не лень — врачи, санитарки, сестры. Я чуть сквозь землю от стыда не провалился!

Прежде я думала, что жена Эвальда алкоголичка, но мое подозрение не подтвердилось. Бернадетта страдала лекарственной зависимостью и потребляла транквилизаторы сверх всякой меры. И в данный момент она как раз проходила лечение от этой своей страсти методом воздержания.

— Надо полагать, что здоровье Бернадетты идет на поправку? — поинтересовалась Аннелиза. — Любовь порой творит чудеса.

Эвальд ничего не хотел об этом слышать.

— Подай на развод, — посоветовала я. — По своему опыту знаю, что спустя некоторое время жизнь налаживается.

— Я не могу себе этого позволить. Забудьте о моей жалкой пенсии! Дом принадлежит Бернадетте, у нее есть деньги. Я что, должен окончить свои дни в нищете? Да я лучше своими руками придушу эту святошу!

Так, это уже ближе к делу. Мы с Аннелизой перекинулись взглядами и послали Эвальду приветливые улыбки.

12

Семья Аннелизы проживала под одной крышей с дедушками и бабушками; домик был хоть и небольшой, но многоэтажный. Когда моя подруга праздновала день рождения, то приглашенные дети были вынуждены прятаться либо на чердаке, либо в подвале, либо в одной из двух квартир. Игра в прятки была у нее любимой, наверное, потому, что она имела перед нами значительное преимущество, поскольку лучше знала все укромные места в родном доме. Но чаще Аннелиза выражала желание «водить», и мы носились по дому, чтобы найти самую скрытую норку. Помню, какая меня охватывала паника, пока я, согнувшись в три погибели, пряталась под пахнущей чем-то кислым кроватью дедушки, среди паутины и рухляди в кладовке, в деревянном чане в прачечной, а то и в испачканном землей картофельном ящике в ожидании, когда меня обнаружат. Мне не нравилось, когда меня находили сразу, поскольку тогда бы считалось, что мое укрытие было слишком нехитрым, но, с другой стороны, еще больше я боялась, что меня вообще не отыщут, и я сгнию в подвале.

Мои страхи не являлись такими уж абсурдными, ведь в нашей школе уже был жуткий случай подобного рода: во время перемены одиннадцатилетний паренек укрылся в подвале от мстительных одноклассников, угрожавших ему побоями. Но выйти не успел, потому что ничего не подозревавший старший дворник вскоре закрыл подвал на замок. Дело происходило летом, школу не топили, и в подвал редко кто заглядывал. Паренька нашли в последний момент, когда он едва не умер от жажды.

Вот уже несколько дней, как эти давно, казалось бы, забытые страхи вновь ожили. Эвальд потерял интерес не только к прогулкам по парку, но и к самому шветцингерскому замку. Наконец мы заставили-таки себя выйти на прогулку и у входа записались на экскурсию. Естественно, охотничий замок курфюрста Пфальцского не тянул на второй Версаль. Кроме прочего, в нем не было пышных залов, его покои, которые скорее можно было назвать скромными, Карл Теодор и супруга Елизавета Августа оборудовали для гостей. И все же было в его внутреннем убранстве некое очарование.

В XVIII столетии просители, как и сегодняшние туристы, чтобы попасть в спальные покои или кабинет князя, следовали через два вестибюля. В первом, где принимали подданных из низших сословий, пол выстлан грубыми досками, стены выкрашены, а мебель проста и целесообразна. Тех же, кого допускали во второй, встречало уже более элегантное убранство. Здесь стены были затянуты набивной хлопчатобумажной тканью с рисунком. Однако паркет и шелковые обои можно было видеть лишь в примыкающей спальне.

Лично мне больше всего нравились грациозные потолочные росписи в письменном кабинете княгини, где она пудрилась, и в ее гардеробной, а также очаровательная кофейная комната. Но изящная мебель, захватывающие виды из окна и рассказы о придворном этикете не завораживали Эвальда, как большинство туристов. Его больше интересовали массивные, тяжелые сундуки в приемных, которые служили в качестве писчих столов или архивов бумаг. Чтобы хоть как-то приукрасить сундуки, их накрывали ситцевыми покрывалами. Дежурные и, надо думать, до смерти устававшие лакеи могли, приподняв тяжелое покрывало, незаметно залезть в ящики для постельного белья, а когда потребуется — быстро снова оказаться на своих постах. Как бывший инженер, Эвальд умел ценить практичные решения подобного рода.

— В таком сундуке у меня бы развилась клаустрофобия, — сказала я, — это все равно что очутиться в гробу!

Эвальд кивнул и шепнул мне на ухо:

— Ты навела меня на одну мысль! Если положить сюда труп, то его найдут очень не скоро.

Я не могла с ним согласиться. Запах тления не заставит себя долго ждать.

— Давай немного подождем, пусть туристы пройдут дальше, потом я незаметно приподниму покрывало, — тихо произнес Эвальд. — Я проверю — заложу здесь бомбу замедленного действия! — Порывшись по карманам, он достал кусок лимбургского сыра и ухмыльнулся, как школьник, когда я в ужасе закачала головой. Вонь от сыра пробивалась через упаковку.

— Староваты мы для таких проказ, — заметила я. Если нас, двух пенсионеров, арестуют в почтенном музее за детскую выходку, то мы окажемся не просто в неловком положении. Ко всему прочему я, как на беду, еще и живу по соседству с замком.

У меня возникли подозрения, что это могла быть вовсе не шутка. А если Эвальд на полном серьезе подыскивал сухое местечко, куда можно пристроить задушенную собственными руками Бернадетту? Она, похоже, все еще ни о чем таком не подозревает и, наверное, радуется, что со здоровьем нелады и у нее появился предлог подольше задержаться в клинике. Но с тех пор как Бернадетта сошлась с этим любителем кантат, Эвальд стал навещать ее реже. Однако и не уезжал насовсем.

Вчера я видела странный сон, о котором не могла никому рассказать: будто мы едем втроем в кабриолете, Эвальд, как Кэри Грант, сидит за рулем, Аннелиза поет знаменитую песню Софи Лорен «Presto, presto, do your very besto». Мне шесть лет, я скачу на заднем сиденье и громко подпеваю в припевах: «Bing, bang, bong». Эвальд с Аннелизой — мои родители, и они пребывают в прекрасном настроении. Мне нравится быть у них избалованной дочуркой, я ощущаю их заботу, я в надежных руках, и мне хорошо. Папа везет на себе семью, мама готовит.

Я проснулась с мыслью, что недавно мы в очередной раз смотрели этот старый фильм. Пожалуй, было бы разумнее и в настоящей жизни принять нейтральную роль, а не изображать тайком Софи Лорен. Во сне я была счастлива, и мои родители относились ко мне не как к назойливому и вечно докучающему обстоятельству. Так кто нам, троим, мешает добиться гармоничного существования на этой основе?

Гардероб Аннелизы снова заиграл пестрыми красками: киперовые брюки в красно-зеленую клетку, розовые летние туфли из лакированной кожи, голубая «русская» блузка и рукавицы для работы в кухне с серебряным отливом.

— А теперь у нас на повестке дня вопрос жизни и смерти, — говорит она, вызывающе поглядывая на Эвальда. — Нас ждет крапива. — Тот послушно достает из машины перчатки из оленьей кожи и встает перед своей повелительницей. Все-таки она сменила свои смешные туфли на резиновые сапоги.

Я тоже отправляюсь в сад и делаю скромный букетик из ползучих настурций. Они дают оранжевые, желтые или алые бутончики, а почти круглые светло-зеленые листочки в шарообразной стеклянной вазе вообще будут смотреться великолепно и украсят мою спальню. Замечаю, что Аннелиза со своим помощником занимаются не только выпалыванием сорняков. Они срезали кучу ростков мяты, связали в пучки и развесили их вверх корнями в сарае для инструментов. Мне стало любопытно, и я решила рассмотреть поближе урожай нынешнего года. В сарайчике, судя по состоянию, уже не одну неделю сушились не только травы для разнообразных чайных отваров, но также приправы и всевозможные цветы. Семенные коробочки безвременника осеннего, стебельки живокости, маковки и ветки рябины создавали прелестную картину. Аннелиза уже сейчас думает о зиме. Когда наступят холода, и в саду не останется ни одного живого цветка, она будет составлять букеты и композиции из высушенных цветов и трав. Откровенно говоря, мумифицированные цветы мне нравятся не больше, чем венки из цветов шиповника и высушенных фруктов на проволочном каркасе. Впрочем, о вкусах не спорят.

Пока я в виде исключения готовлю овощную запеканку, Аннелиза и Эвальд в саду негромко, но оживленно о чем-то переговариваются, — как я догадываюсь, на узкоспециальные темы.

Во время обеда зазвонил мобильный телефон Эвальда. Он отвечает на вызов, обещает сразу же перезвонить и больше не притрагивается к еде. Может, ему не понравилось, потому что сегодня готовила я?

— Что-то с Бернадеттой? — интересуется Аннелиза.

— Это мой сынуля, — отвечает Эвальд и напряженно дожидается, когда мы опустошим свои тарелки. Не выдержав, он с серьезной миной на лице извиняется и уходит в самый отдаленный угол сада, откуда можно звонить и быть уверенным, что тебя никто не подслушает.

— Ты по-прежнему убеждена, что Эвальд счастлив в браке? — тихо спрашивает Аннелиза.

— Разумеется, нет. Но что вообще означает «быть счастливым» в многолетнем супружестве?

— Что понадобилось от него сыну? — взволнованно восклицает вслух Аннелиза. — Раньше дети ему не звонили. Может, до них уже донеслись слухи о весенних чувствах матери.

Наше любопытство было удовлетворено через полчаса. Эвальд объявил, что завтра должен уехать. По просьбе Бернадетты сын заберет ее домой на следующей неделе. Она потребовала, чтобы Эвальд не показывался больше в их доме и забрал свои пожитки до того, как ее отпустят из клиники.

— Таким образом, мне велено очистить территорию, — раздраженно закончил он свой короткий отчет. — Мне в голову не приходит, что́ она могла вообразить. Мне что, купить дом на колесах и встать лагерем прямо на улице?

Эвальд вскочил и начал нервно расхаживать по саду. Аннелиза, с трудом переводя дух, бегала за ним по пятам:

— Ну а что говорит по этому поводу твой сын?

— Младший вообще ничего не понимает в том, что в жизни происходит, — усмехнулся Эвальд. — Не удивлюсь, однако, что жена успела рассказать ему всяких небылиц.

— Ты мог бы пока пожить у нас, — предлагает Аннелиза. — Хотя тебе, пожалуй, лучше отправиться домой как можно скорее и, собрав последние силы, определиться, что тебе по-настоящему дорого и чего ты сам хочешь. Я не возражаю, если ты воспользуешься моим чердаком для временного хранения своих вещей, только, пожалуйста, кроме мягкой мебели…

Мне тоже пришла в голову неплохая мысль:

— Захвати ключ от подвала или гаража на тот случай, если жена вставит новый замок в парадную дверь. Ведь если ты забудешь что-нибудь важное, тебе надо будет как-то проникнуть в дом.

Эвальд кивнул в знак благодарности.

— Вы сегодня будете дома во второй половине дня? Примерно в районе четырех?

Излишний вопрос, поскольку послеобеденный кофе для нас — святое.

За минуту до четырех в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина в синем комбинезоне.

— Приветик! — задорно крикнул он. — Куда прикажете заносить?

Тут подоспел сам Эвальд и отправил нас в кухню, где мы должны были подождать несколько минут. Разумеется, мы прильнули к окну. Двое мужчин с трудом втащили в дом большую картонную коробку. На автомобиле для развозки товаров крупными буквами было написано «Elektro Müller».

— Неужели он… — Догадка чуть не сорвалась с языка Аннелизы. Из жилой комнаты доносились звуки, подтверждавшие наши предположения.

Через полчаса, когда сюрприз был готов, нас позвали.

— От меня лично, — с гордостью объявил Эвальд. После чего объяснил, какими функциями обладал телевизор класса люкс, и распрощался.

Аннелиза, пораженная в самое сердце, отнесла бутылку шампанского обратно в подвал.

— Я совсем по-другому представляла прощание, — разочарованно говорит она и включает новый телевизор.

— Он скоро вернется, — утешаю я, а сама размышляю, где и как Эвальд проведет сегодняшний вечер.

Аннелиза жестом призывает меня замолчать, потому что в эту минуту обнаружила на экране танцевальный турнир. Она уже давно увлекается бегом на коньках, верховой ездой и художественной гимнастикой. Эвальд, как нетрудно догадаться, обожал рев гоночных моторов, отчего даже готовая примириться с чем угодно Аннелиза не могла долго находиться в жилой комнате.

Приятно было снова есть в одиночестве. Аннелиза не могла оторваться от своего нового телевизора, я же положила на поднос хлеб, масло, сыр и отнесла к себе в комнату, предупредив подругу, чтобы сегодня меня не искала.

Вот, не хотела, а все думаю и думаю про Эвальда. Перед отъездом он переоделся. Не в костюм, нет, — выбрал небрежный наряд: джинсы, розовую рубашку и темно-синий пуловер. Благодаря работе в саду его лицо посвежело. Неужели Эвальд вознамерился опять покорить сердце Бернадетты? В задумчивости я намазываю масло на хлеб.

Масло — единственное, чего Эвальд не переваривал. Любой человек может назвать какую-то еду, которая ему не нравится. Чаще всего это потроха, рыба или дичь. Аннелиза не исключение, она не выносит вспученных продуктов. Но вот что мне бросилось в глаза: при всем при том, что Аннелиза нежила своего Эвальда, словно какая-нибудь итальянская мамаша, столь любимое ею масло она незаметно подкладывала в больших количествах во все что угодно — в соусы, супы, овощные и макаронные блюда.

— Эвальд этого не замечает, у мужчин не такой тонкий вкус, как у нас, — оправдывалась она. — Я и с детьми всегда мухлевала. Да если бы я потакала прихотям каждого, то мне нечего было бы ставить на стол!

Повару приходится верить. Но только я, пожалуй, не стала бы слепо доверять Аннелизе.

13

Вот уже три дня мы живем без мужского общества. Аннелиза — наверное, от безутешного разочарования — пригласила на осенние каникулы двух малолетних внуков. Я долго говорила по телефону с Руди и пыталась заманить его к нам, когда у него будет просвет.

— В этом месяце не получится, — вздыхает он. — Винтики за ролики зашли.

Я с гордостью отмечаю, что сразу врубилась: он имеет в виду свой старенький автомобиль, который стал чудить. Что ж, нам с Аннелизой и дальше придется развлекаться самим без гостей мужеского пола.

— Что ты имела в виду, когда любопытствовала, как-то там пойдут дела дальше у Эвальда и Бернадетты? — задаю я вопрос. — Медвежий лук ведь еще не скоро подрастет…

— Помолчи уж, — морщится Аннелиза, — нельзя действовать по одной и той же схеме! И к тому же я тебе говорила, что не хочу лишиться головы ради кого бы то ни было.

— Что ж, с этим трудно не согласиться. В принципе это и не твоя проблема, тут ведь как — человек сам себе хозяин!

— Верно, — соглашается она, — однако мужчины в подобных делах туго соображают. А мне неловко тыкать носом интеллигентного человека в напрашивающееся само собой решение. Надеюсь, что теперь он все понял!

После обеда Аннелиза пошла в парикмахерскую. Она отважилась покрасить волосы в серый цвет. Сомневаюсь, однако, что из этого выйдет что-то путное. Я осталась одна, и сердце у меня часто забилось. Самое время Эвальду дать о себе знать. Но это не он. Из трубки доносится пронзительно резкий голос Бернадетты.

— Мне необходимо поговорить с мужем, а он не берет трубку!

С притворным сожалением я сообщаю, что его здесь нет. Наступила угрожающая тишина, а потом на меня обрушился в буквальном смысле смерч, какого я никак не ожидала от столь флегматичной женщины.

— Значит, он у вас! — кричит она в трубку во все горло. — Надо было раньше догадаться! А я-то, тупая корова, поверила ему на слово, будто он нашел пристанище у двух бабулек!

Хотя я и не стану отрицать, что ее подозрения небеспочвенны, тем не менее реплика о бабульках меня задела.

— Ваш муж до недавнего времени ночевал у нас в гостевой комнате, — холодно произношу я.

И тут мне пришлось выслушать скверную историю: никто не рассказал Бернадетте подлинные причины, заставившие Эвальда выбрать для нее именно гейдельбергскую клинику. Она поверила всему, что он наплел ей о качестве лечения и уникальных методиках. Откуда ей было знать, что он давно крутит роман со старшей докторшей?

— Где он подцепил эту шлюшку, мне тоже неизвестно, — вставила она.

Год назад Бернадетта нашла в письменном столе Эвальда письма от какой-то женщины; он поклялся всем, что ему дорого и свято, что речь идет о невинной дружбе. Увы, Бернадетте не удалось выяснить, где проживает пассия мужа и как выглядит, потому что на конвертах не был указан ни отправитель, ни число, не говоря уже о приложенной фотографии. Но все письма подписаны одним именем — Йола.

Увидев мужа, прогуливавшегося в больничном парке рука об руку со старшей докторшей, она узнала от медсестры, что госпожу докторшу зовут Йола и она разведена.

Я вклинилась в непрерывный поток речи:

— На вашем месте я не стала бы рубить сгоряча. Ведь вы сами встретили новую любовь!

— О чем вы? Об органисте? Этот человек верный и заботливый отец семейства и к тому же неизлечимо болен. Эвальд наплел вам всяких небылиц, а вы и поверили! — Она сделала паузу, а я от волнения прервала связь.

Так кто кому рассказывал сказки? — задаю себе вопрос и пробую сложить факты в сколько-нибудь убедительную версию. По всему выходит, что прыткий Эвальд своего не упустит. А Бернадетта, это ставшее притчей во языцех дитя печали, нынче робко решила с ним в этом посоревноваться. Оба, наверное, открыли только часть правды. Как на это отреагирует Аннелиза? Или лучше не травмировать ее, пусть остается в неведении о том, каков хитрец наш Эвальд?

Я и сама вот-вот заплачу. Эвальд обманул не одну Бернадетту, он обманул и нас с Аннелизой. Безусловно, Йола в отличие от нас находится в репродуктивном возрасте, что для мужских инстинктов имеет решающее значение. А мы — снисходительные, все прощающие бабульки, которых можно использовать. Если верить Бернадетте, Эвальд сказал о нас с Аннелизой, что мы уже «по ту сторону добра и зла». Но тут он глубоко заблуждается.

Парикмахер заметно омолодил Аннелизу. Прежде чем надеть свой травянисто-зеленый жакет, она критически осмотрела себя в зеркале и по моему выражению лица определила, как я нахожу белокурые пряди.

— Неплохо, — похвалила я, однако меня немного смутило одно обстоятельство. Раньше Аннелиза походила на добрую матушку или, еще точнее, на бабушку. Если она и дальше продолжит так же худеть, как в последние три дня, то через полгода будет конкурировать со мной.

Словно прочитав мои мысли, подруга спросила:

— Ты помнишь, какие у нас были хулахупы? В то время у нас талии были как у Скарлетт О’Хара. Может, мне еще удастся взять под контроль свой жирок.

— Зачем себя мучить? — удивляюсь я. Но Аннелиза лишь смеется.

Я наливаю ей кофе, она отодвигает подальше от себя сахар, сливки и продолговатое печенье «кошачьи язычки». Я замечаю, что она расщедрилась и на маникюр, так как она с удовольствием посматривает на свои покрытые пигментными пятнами руки.

Я сделаю ей больно, если расскажу о Йоле. Но что-то объяснить придется, надо быть осторожнее со словами.

Поначалу подруга притворяется спокойной и хладнокровно утверждает, будто давно предполагала, что по вечерам Эвальд встречается с женщиной, она, мол, способна сложить дважды два. Впрочем, ей совершенно безразлично, с какой козочкой этот козел запрыгнет в сено. Потом у Аннелизы потекли слезы, все сильнее, и вот их уже не остановить. Закончилось тем, что мы захныкали обе. Это подействовало на нас благотворно, и мы не удержались, чтобы не посмеяться над собой. Несмотря на это, мы все же не решались искренне поговорить друг с другом о том, что мы обе стремились понравиться одному мужчине и более молодая конкурентка нам совсем некстати.

— Бернадетта уверяет, что с органистом ее связывает лишь душевное родство, и нам остается в это только поверить, — говорю я. — Даже такая зануда, как кантор, вряд ли западет на ходячий скелет! Следовательно, Бернадетта подает на развод не потому, что снова собралась замуж, а просто не может простить Эвальду бессовестного обмана.

Аннелиза представила, как Бернадетта застукала мужа с Йолой, и прониклась к ней состраданием.

— Это очень унизительно, — говорит она, — еще и потому, что весь персонал больницы наверняка знал об их связи. Теперь я и сама жалею, что…

Любопытно, что Аннелиза затеяла? Она мне пока ничего не рассказывает. На все мои вопросы отвечает примерно одно и то же — мол, Бернадетте так или иначе осталось недолго жить. Когда же ей наскучили мои расспросы, она прибегла к давно испытанному отвлекающему маневру, когда каждую фразу начинают с «а помнишь…».

— А помнишь, однажды мы пришли в школу в одинаковых серых юбках? Наши мамы выписали их независимо друг от друга по «Некерману».

— А помнишь, как мы впервые услышали о противозачаточной таблетке? По-моему, это было в 1963 году…

— А помнишь, когда убили Кеннеди, мы в тот момент разговаривали с тобой по телефону?

Я кивала, а потом пошла в контрнаступление:

— А ты помнишь, сколько раз ты спала с Эвальдом?

Аннелиза пугается и клятвенно заверяет, что ни разу в жизни — раньше или совсем недавно — не состояла с Эвальдом в интимной близости. Осеняет себя крестным знамением:

— Вот те крест! Клянусь!

— Ну что, мне сходить за Библией? — усмехаюсь я.

— Раньше я была слишком зажатой, а сегодня я бы постеснялась оголяться, — объясняет Аннелиза. — А если бы это и случилось? Тебе какое дело?

— Аннелиза, — говорю ей, чтобы снова вернуть к главной теме, — Бернадетта пока живой человек, а нам сейчас нужно поглядывать и за Йолой!

Подруга молчит, ей жаль, что в данный момент они не могут пообщаться с Эвальдом. Очевидно, он не дома, а может, и вообще переехал. Эвальд не подходит ни к домашнему телефону, ни по мобильному не отзывается.

Листаю телефонную книгу в поисках номера, звоню в клинику, прошу соединить с главным врачом, но мне сообщают, что госпожа доктор Шэффер в отпуске. Телефонный справочник у меня в руке, и я нахожу в нем номер последнего в списке Шэфферов, проживающих в Гейдельберге, — д-ра Й. Шэффер. Мне отвечает автоответчик.

«Они вместе уехали в отпуск» — это первое, что приходит мне в голову.

Мы молчим, потом Аннелиза, к моему удивлению, предлагает прогуляться перед ужином. Раньше она редко находила в себе силы на такой подвиг, но, видимо, сейчас решила сжечь пару калорий.

Естественно, я соглашаюсь, и мы спешим обуться в удобную, хотя и страшенную обувь. Много лет я клеветала на пенсионерские кеды на липучках, пока самой не пришлось из-за молоткообразного пальца перейти на мягкие просторные сникеры.

— А после прогулки я приглашаю тебя на шикарный ужин, — обещаю я, — не век же тебе самой готовить.

Эта идея, правда, плохо сочетается с диетой, но Аннелиза принимает предложение. Меню хорошего ресторана способно привести в восторг любого человека, и я посчитала своим долгом посоветовать подруге выписать для себя кое-какие названия на будущее, а еще лучше стащить его.

Меня всегда тянуло в замковый парк, и постепенно я стала считать его чуть ли не своим садом. Мы неспешно бродили по крытым аллеям, которые будто специально были созданы для доверительных бесед.

— А помнишь… — Аннелизу опять потянуло на воспоминания, однако она не успела произнести свое заветное «как» и внезапно перескочила на другую тему. — Идея поселить у нас Эвальда была не самой удачной, и я раскаиваюсь. Прыгаешь, суетишься вокруг гостя, а что в благодарность? Ночует, кормится у нас, а вечера проводит с молоденькой. Если он снова объявится, я ему скажу без обиняков, чтобы не рассчитывал на наш чердак как на склад для своих вещей.

Я не стала выкладывать ей все, что думаю на сей счет, а только кивнула. В сущности идея принять у себя очаровательного друга сама по себе неплоха, но лучше не растягивать этот визит надолго. К тому же с молодыми общаться интереснее.

— Это верно. Не помню ничего веселее, чем тот день в Баден-Бадене с Руди, — произносит Аннелиза. — Тогда я прониклась уверенностью, что мы еще свое наверстаем. Наша молодость была тусклой, супружеская жизнь — что затхлая тюрьма, так неужели нам вдобавок превратиться в брюзжащих старух? Необходимо придумать что-нибудь такое, чем можно было бы позабавиться, чтобы оно нас расшевелило, но не перегибая палку.

— Верно, нам надо завести придворного шута, каких держали в замке в давние времена.

— Не поискать ли в Интернете, — предлагает Аннелиза.

— Или сразу позвонить на биржу труда.

В ресторане Аннелиза в приподнятом настроении садится за накрытый стол, и мы, успев здорово проголодаться, налетаем на маленькие кружочки белого хлеба со смальцем. Подруга забыла дома очки, и я зачитываю вслух праздничное меню:

Парфе из куриной грудки и утиной печени.

«Султанский салат» с яблоками, покрытый фисташковым суфле.

Суп «Леди Керзон», заправленный желтком и сливками с морскими языками и рулетом из семги.

Фаршированная кроличья спинка с белыми грибами под хересовым соусом на глазурованном пастернаке и поленте из гречневой муки.

Сырой бифштекс в сыре бри с редисом и черешковым сельдереем.

«Наполеон» с белым кофейным муссом и шербетом.

— Ладно, уговорила! — восклицает Аннелиза. — Никаких возражений, я бы только редиску пропустила.

Дружит ли она с белыми грибами, я уж не стала спрашивать.

Вслед за рислингом заказали бутылку бордо. Аннелизу потянуло на философию.

— Естественно, в силу солидарности мы встаем на сторону женщин, если вдруг выясняется, что мужья им изменяют. Однако позже находится какая-нибудь добрая подруга, в чьей интеллигентности и этических взглядах мы не сомневаемся, и исповедуется в любовной связи с неким женатым мужчиной. Достаточно выслушать ее версию, как дело принимает иной оборот. Во-первых, мы не знаем, сколько лет этой Йоле, а во-вторых, может, Эвальд искренне влюблен в нее.

Столь сильное сочувствие и великодушие приводят меня в замешательство, и мне приходится немного умерить ее пыл.

— Ты и без искренней любви, недолго думая, связалась с Эвальдом, — замечаю я, — вот только его, к сожалению, не заинтересовал секс с матроной.

Аннелиза не решается спорить со мной, и все же данная щекотливая тема ее не отпускает.

— Между желаниями и возможностями всегда непреодолимая пропасть. Если обратиться к Гёте и другим гигантам мысли, то и для мужчин положен предел возможностей. У дедуль в возрасте Эвальда получается обычно лишь в том случае, если они употребляют парное мясо, а еще лучше, если успеют проглотить виагру.

Ну, парным мясом мы обе были полвека назад, даже дочери Аннелизы в эту категорию больше не попадают.

— Я начала читать в очках лишь в сорок пять, — рассказывает она, — и перенесла это стоически. Но когда на Рождество моя старшая открыла свой новенький очечник, я не выдержала и заплакала.

Я поняла, что пора отвлечь подругу от мрачных мыслей.

— Если уж ты столь критически настроена по отношению к мужскому источнику вечной молодости, то придется тебе честно признаться, что сама ты предпочла бы в постели хорошенького юношу.

Она возражает:

— Если я такое и говорила, то шутки ради! Молодой Адонис разве что заработал бы себе серьезный эдипов комплекс, но потом бы потребовал денег! Нет уж, уволь меня от этого!

Мы опустошили бутылку до последней капли, не пропадать же добру.

— Несмотря ни на что, танцы с Эвальдом доставили большое удовольствие, — произнесла Аннелиза больше для собственного утешения. В конце концов мы, взявшись за руки, побрели домой, поскольку часы показывали половину десятого.

14

Мое приглашение в ресторан принесло плоды: Аннелиза хорошо проштудировала украденное меню. Вчера у нас были тыквенные равиоли на карпаччо из тушеных бычьих хвостов, завтра она запланировала обжаренный ячмень с белой свеклой и креветками. Поскольку сегодня моя очередь готовить, я в замешательстве. Впрочем, супермаркет помог решить ситуацию — там я нашла ньокки. Упаковка готовой еды в холодильном стеллаже; подаю блюда по-сардински с мелкими печеными помидорами, артишоками и рикоттой. Ничего особенного, легкая еда, красиво выглядит и быстро готовится. Аннелиза добавляет пару каперсов, измельченные цветки базилика и уплетает за троих.

— Я опять потерпела поражение, — жалуется она, не прерывая чревоугодничества, о своем диетическом воздержании, — надо же чем-то компенсировать недостаток других радостей.

Она права, думаю я и выставляю на десерт две порции миндального мороженого, которые хранила в морозильнике. Не знаю, как я помещусь и помещусь ли вообще когда-нибудь в свое самое красивое, в бело-серую полоску, шелковое платье, зато точно влезу в светло-бежевую флисовую комбинацию, которая намного удобнее и хорошо переносит стирку в машине.

— Ты каждый раз совершает одну и ту же ошибку, — говорю я, соскребая остатки мороженого с картонного стаканчика. — Не нужно было приглашать ни Эвальда, ни внуков.

Аннелиза прикидывается удивленной. Дети живут в большом городе, пусть хотя бы раз в году побесятся в бабушкином саду. Ее отговорка не производит на меня впечатления.

— Ты как была, так и остаешься мазохисткой, тебе бы самой куда-нибудь уехать, а не лезть из кожи вон, чтобы угодить кому-то другому.

Летом необходимо регулярно поливать цветы и газон, а кроме того, у нее нет денег на поездку. Я уже давно вынашивала мысль пригласить ее в путешествие, но чтобы подать это эффектно, прибегаю к хитрости и начинаю жаловаться на переутомление и сильную потребность в смене обстановки. Но поскольку без интересного общества никакого удовольствия от отпуска не жди, прошу подругу составить мне компанию, например, в солнечную Португалию.

— Меня и десятью конями не затащишь в самолет, — заявляет Аннелиза.

— А как насчет альтернативного способа передвижения? Поездом? — интересуюсь я, теряя энтузиазм.

Подруга лучше всего чувствует себя на заднем сиденье автомобиля. Однако я больше не готова ездить на дальние расстояния, и вообще в чужих городах я плохо ориентируюсь.

— Тогда Руди? — нерешительно предлагает Аннелиза молодого человека в качестве водителя.

— Это невозможно, Руди требуется свободное время для отношений на расстоянии. Мы могли бы нанять какого-нибудь молодого парня. Остроумного и склонного к авантюрам оптимиста, владеющего парой иностранных языков, который бы таскал наши чемоданы, мог бы спланировать путешествие и останавливался бы там, где мы пожелаем!

Аннелиза кивает. Она знает, на кого я намекаю. Когда нашему Кристиану было семь лет, мы отправились в отпуск на машине, и отец останавливал автомобиль не раньше, чем ребенок наделает в штаны. А муж Аннелизы так долго выискивал «особенно привлекательную» гостиницу для изголодавшейся семьи, что все рестораны успевали закрыться.

— Лучше уж какого-нибудь беднягу, — продолжает подруга, — который был бы нам благодарен, неизбалованного и нетребовательного. Завтра же позвоню в агентство по найму студентов в Гейдельберге. До сентября у них каникулы.

Тем временем заканчивался август. Пока нам позвонили четыре человека, согласных отправиться с нами в роли водителя. Еще звонила молодая женщина, отметившая наше объявление, но была им сильно задета, поскольку нам требовались кандидаты-мужчины. Мы объяснили тем, что сами давно не молоды и речь идет не только о вождении, но также о погрузке-выгрузке тяжелого багажа.

Первый студент, видимо, неправильно понял свою задачу. Перед нами предстала гора мышц, от анаболиков он был уже не в состоянии бегать.

— Лифт для поднятия из ванной? Мобильный унитаз? — спросил он, окидывая нас оценивающим взглядом.

Мы с Аннелизой посмотрели друг на друга, и я мягко произнесла:

— К сожалению, пять минут назад мы договорились обо всем с вашим предшественником. Сожалеем, что не смогли заблаговременно известить вас об этом.

Как только он ушел, Аннелиза бросилась хвалить меня:

— Браво, Лора! Я бы не сумела так быстро сообразить. Телохранитель с куриными мозгами нам не нужен.

Следующий был чуть лучше, но тоже не произвел на нас впечатления. Мне он показался скорее скучающим честолюбцем — уверенный в победе, в наглаженной рубашке, с лэптопом под мышкой. Меня не удивило, когда он сообщил, что изучает информатику. Первым делом проверил мою машину и поинтересовался, какая у нее максимальная скорость, затем захотел вычислить маршрут, для чего поставил в компьютер отличную, как он сказал, программу. Как человек воспитанный, он скрыл разочарование, что мы до сих пор не определились с конечной целью путешествия. На всякий случай мы записали номер его телефона и пообещали сообщить о своем решении завтра.

— Нет, и этот не мужчина моей мечты, — произнесла Аннелиза. — Слишком консервативен и лишен чувства юмора. Надеюсь, мы дождемся кого-нибудь с фантазиями.

Номер три нам понравился. Долговязый молодой человек в пестрой рубахе с перуанскими птичьими мотивами, в кожаной шляпе с широкими полями и серебряными кольцами почти на каждом пальце. Он изучал историю искусств и в настоящий момент писал магистерскую работу. Он c охотой и подробно поделился с нами знаниями о деревянных резных украшениях церквей, наиболее посещаемых туристами, и рвался в сей же час доставить нас на землю франков. Но узнав о том, на какое время мы планируем путешествие, пошел на попятную.

— Кое-что все-таки я от него узнала, — сказала Аннелиза, когда мы снова остались вдвоем, — о прекрасном монастыре капуцинов и Вюрцбургской капелле. При всем том я еще долго не соберусь в паломничество, чтобы на них посмотреть.

— Ты опять запомнила больше меня, — похвалила я. — И все-таки, куда бы нам отправиться? Португалия — не слишком ли это далеко, если мы рассчитываем на две недели?

Аннелиза, собственно, никогда не рвалась в далекие земли. Единственный раз в жизни она захотела посмотреть знаменитый Блаутопф. Во всем был виноват живший неподалеку от него Эвальд, он-то и наговорил ей много восторженных слов о Блаубойрене. Да так увлекательно, что в какой-то момент у подруги проснулось неутолимое желание собственными глазами взглянуть на неземную голубизну озера. Что ж, это не очень далеко, туда я и сама могла бы отвезти ее.

— А ты сама куда бы хотела? — поинтересовалась подруга.

Давным-давно мы с Удо провели пару жарких солнечных дней на Зюльте. Я подумывала съездить туда еще разок и посмотреть, осталась ли там прежняя красота. Знаю, что Аннелизу в отличие от меня решительно не тянет на север. В течение многих лет она с семьей каждой лето проводила на каком-то датском острове. Единственный способ договориться с ней — предложить тур через всю Германию.

Вскоре в дверь позвонил четвертый кандидат. Точнее, их оказалось двое — совсем молоденький паренек под руку с еще более юной подружкой.

Устроившись на нашем диване, неразлучная парочка нарисовала нам пленительную картину. Наблюдая за юными пташками, невесть каким образом залетевшими в наше гнездо, мы растрогались. Можно было предположить, что совсем недавно они поменялись майками. На розовой майке парня был изображен гном, на плотной майке девушки, которая была ей явно на несколько размеров велика, красовалась обезьяна, а под ней крупными буквами: «MANILLA GORILLA».

— Мы с Рикардой все делаем вместе, — сообщил молодой человек, — но вы оплатите услуги только одного!

— Во время вождения вы хотя бы позволяете себе держаться за руль обеими руками? — строго спросила я.

— Ясное дело! — дерзко ответила девушка.

Молодой человек поспешил заверить:

— Стопроцентно! Дружба дружбой, а служба службой, как говаривал мой дед!

Сегодня мы позвонили долговязому и отказались от его услуг, а с парочкой обговорили твердые сроки двухнедельного путешествия. Я поинтересовалась, кто же из них двоих получит вознаграждение, и получила в ответ:

— Да какая разница!

— Моритц — красивое имя! — прокомментировала Аннелиза. — Ко всему прочему двое свежевлюбленных лучше, чем одиночка-зануда. Можно ведь будет немного пофлиртовать с молодым человеком! Красавцы ведущие эстрадных телепрограмм тоже больше всего любят побалагурить с какой-нибудь бабулькой, потому что потом дома их за это не будет пилить жена и сотни тысяч других сидящих перед экраном бабушек подумают: «Вы только посмотрите, какой приятный молодой человек!»

Эвальд не звонил и не появлялся, чему я не находила никакого объяснения; точнее говоря, это меня очень тревожило. Мне не хотелось заражать Аннелизу своими смутными страхами, поэтому я снова позвонила главному врачу. Решила опять услышать ее голос, в прошлый раз я не вслушалась в сообщение автоответчика. Мне ответил не автоответчик, а какая-то иностранка, которая меня не поняла. Тогда я попробовала по-английски. Донеслось приглушенное хихиканье, а затем лаконичная справка:

— Miss Yola honeymoon!

Аннелиза работала в саду — собирала семена бархатцев. В виде исключения ее голова была покрыта соломенной шляпой, чтобы недавно покрашенные белокурые пряди не позеленели от солнца.

Домработница имела в виду медовый месяц или она что-то перепутала?

Тем временем мы с Аннелизой разработали конкретные планы поездки, но у меня отчего-то пропало отпускное настроение. Первый и самый короткий отрезок должен был закончиться в одном из тюбингенских отелей. Затем посещение Блаутопфа, а под завершение мы предусмотрели поездку на Боденское озеро — самую южную точку нашего маршрута. Далее отклоняемся в сторону — во Фрайбург с более продолжительной остановкой в Эльзасе, а затем с остановками в любом месте, где пожелаем, движемся в Гамбург. Самым северным пунктом поездки мы определили остров Зюльт, чтобы передохнуть пару дней, прежде чем отправиться домой. Не сильно ли мы размечтались и одолеем ли такой маршрут, мы пока не думали.

Аннелиза стоит у садовой калитки и что-то говорит без остановки. Мне, к сожалению, не видно ее лица. Глядя на желтый служебный автомобиль, догадываюсь, что к нам прибыла почтальонша, открываю окно и напрягаю слух.

— Вы выражаетесь как мой папа, — произносит молодая женщина, — он тоже все время говорит кру-у-у-то…

Подавляю смех. Моя подруга, судя по всему, ошиблась в тональности лет этак на двадцать. Покрасневшая Аннелиза с открыткой в руке топает в дом.

— Смекаешь? Открытка из Лигурии не могла идти целых две недели! А теперь угадай, кто нам ее прислал?

Она очень взволнована, из чего я заключаю, что это должен быть Эвальд. Вырываю открытку у нее из рук.

Мои дорогие!

Выполняю тайную миссию в Кастелларо, где у друзей загородный летний дом. Здесь такой крестьянский рынок! Аннелиза бы порадовалась. А мы с Лорой могли бы часами бродить по окрестностям. Я извещу вас, как только вернусь в Германию.

С любовью, Эвальд.

С любви начал, любовью закончил. Я в замешательстве. Аннелиза бормочет под нос:

— По всем углам сердечки.

Ее тоже озадачило загадочное сообщение про какую-то тайную миссию. На передней стороне открытки было изображено древнее оливковое дерево и подписано: Bella Liguria.

Скрепя сердце, рассказываю подруге все, что узнала по телефону Йолы.

— Чудовищно! — возмущенно восклицает Аннелиза. — Пусть этот подлец и не думает даже показываться у нас! Самое время уезжать, и пусть он торчит перед запертой дверью!

Мы обе испереживались, но гнев немного помог сгладить разочарование.

— Подумайте только, ну как можно назваться Йолой! — распаляется Аннелиза. — Наверно, это сокращенное от Йоланта. Так свиней кличут!

Догадываюсь, что она об этом узнала из какой-нибудь комедии или оперетты.

— Может, он коллекционирует эксцентричные имена? — предполагаю я. — Следующая должна была в чем-то перещеголять Бернадетту!

— Или работает по алфавиту. После А, как, например, Аннелиза, следует Б, например Бернадетта, а за Йолой может еще быть Зоя!

Мы решаем, что ко всему прочему Эвальд еще и трус, ведь мог бы просто позвонить нам. Кроме мобильного в кармане, сегодня едва ли не в каждом летнем доме имеется стационарный телефон. Аннелиза вообще предполагает, что ее танцевальный кавалер ни в какой не в Италии, а эту открытку бросил в почтовый ящик один из его сообщников.

— Для алиби, — объясняет она.

15

Когда началась Вторая мировая война, моего отца призвали в армию. Помню, как я гордилась, что к тому времени научилась читать и писать, одно только мне удавалось с трудом — рисовать свастику. Хорошо помню, как моя тетя посоветовала вывести цифру четыре, а к ней уже подрисовать три ветви. У меня сразу получилось, я ликовала, но мама была не в восторге от моих успехов и лишь тихо вздыхала. Еще маленькой девочкой я чувствовала, что национал-социализм вызывает в ней стойкое отвращение, но причину понять не могла. Из осторожности мама молчала.

Мы, дети войны, были лишены защищенности — страхи взрослых невольно передавались и подрастающему поколению.

А позже невысказанные желания наших матерей так или иначе повлияли на наш выбор супругов: безопасность стояла на первом месте. Нам казалось, что наша любовь глубока и чиста, но мы же считали себя порядочными дочерьми и старались угодить родителям. Не было матери, которая бы не мечтала, чтобы дочь нашла приличного мужчину, способного обеспечивать семью. На первом месте в списке порядочных стояли чиновники с пожизненными контрактами. Стоит ли удивляться, что практически ни для кого из нас брак не стал источником радости. Парни оказались не в лучшем положении. В послевоенной мещанской атмосфере стремление сделать карьеру и гарантировать себе благополучие пользовалось абсолютным приоритетом. К картине благополучия полагалась подобающая правильная супруга, которая должна произвести на свет несколько детей, содержать в идеальном состоянии домашнее хозяйство и во всем поддерживать мужа.

Назвать нашу жизнь из-за этого безотрадной все-таки нельзя. Нынешнее поколение лишь посмеется над теми маленькими радостями, какие нам преподносило прогрессивное, как мы тогда считали, послевоенное время. Помню, как мы с Аннелизой в пятидесятые годы впервые попробовали пиццу, и она показалась нам высшим кулинарным наслаждением, доселе невиданным и таким шикарным. Наши внуки, вероятно, поймут наше состояние после своего первого посещения китайского ресторана, где подают змей.

Очень надеюсь, что объединившись с нашими молодыми провожатыми, мы еще переживем нечто волнующее. Завтра влюбленная парочка заедет за нами, и можно считать, что путешествие началось. Чемоданы упакованы; Аннелиза только что отнесла теплый яблочный пирог соседке, вознаграждая ее заранее за полив своих любимых растений. Я решила быстренько кое-что прогладить, чтобы не оставлять невыполненной работы.

Зазвонил телефон. Я сняла трубку. Раздались вопли незнакомого пронзительного женского дисканта. Это дочка Эвальда, отчаянно разыскивающая отца. Сообщаю, что мы недавно получили от него почтовую открытку из Италии, в которой Эвальд обещает в скором времени вернуться.

— Моя мама умерла! — восклицает незнакомый голос и громко всхлипывает.

От ужаса по телу пробегают мурашки, язык словно онемел. Кое-как справившись с волнением, спрашиваю, что произошло.

Как и было договорено, сын Эвальда заехал за матерью в клинику и привез домой. В тот же день Бернадетта позвонила дочери и заверила, что лечение принесло результат — она чувствует себя намного лучше. На следующей неделе дочь тщетно пытается дозвониться до матери, и до нее наконец доходит, что с той что-то случилось. Бернадетта не любила выходить из дома.

Сегодня, в выходной, обеспокоенная дочь спозаранку села за руль и проделала пятидесятикилометровый путь до родительского дома, чтобы лично убедиться, все ли в порядке. И нашла в доме два трупа: своей матери и неизвестного мужчины. Одетая, под несколькими шерстяными одеялами Бернадетта лежала на диване, а неизвестный на кровати в гостевой комнате.

Девушка сообщила, что она ничего не трогала и сразу же позвонила в полицию, однако на первый взгляд никаких следов насильственных действий она не обнаружила. Не нашлось и посмертного письма. Врач установил, что смерть по всем признакам наступила несколько дней назад, но о ее причинах пока ничего сказать не может. Вскрытие покажет.

Разумеется, я пообещала, что как только Эвальд объявится, я незамедлительно направлю его к детям. Под конец разговора я позволила себе задать вопрос: не знает ли девушка некую докторшу по имени Йола Шэффер?

Дочь Эвальда ответила, что впервые слышит про такую и быстро попрощалась, поскольку собиралась продолжить разыскивать пропавшего отца. Ни о каком домике в Лигурии она также не слышала. От волнения я не успела запомнить ни ее имени, ни спросить номер телефона.

Увидев выходящую из соседского дома Аннелизу, я в полной растерянности бросилась ей навстречу. Господи, оставалось только надеться, что двойное убийство не на ее совести!

Своим принципиальным спокойствием и полной невозмутимостью при известии о трагедии подруга довела меня до белого каления.

— Для начала пойдем-ка в дом, — хладнокровно говорит она, — в конце концов, не нужно, чтобы об этом слышала вся улица. — Прежде чем усесться поудобнее в кухне, она достает из холодильника минеральную воду и пьет прямо из бутылки. — Теперь давай по порядку. Кто звонил, кто умер?

— Аннелиза, Бернадетта и неизвестный мужчина, предположительно органист, несколько дней мертвы! Отвечай немедленно: ты приложила к этому руку?!

— Разумеется, нет! — возмущенно заявляет она. — Тебе ли не знать, что все это время мы находились здесь, в доме, вместе. Единственно, куда мы выезжали, это в Баден-Баден. Кроме того, Эвальд не раз говорил нам, что и Бернадетта, и ее приятель одной ногой стоят в гробу.

— Вероятно, — говорю я, — но это же не оправдание, дающее кому бы то ни было право по своему усмотрению определять день их смерти. И вообще, с какой стати вы решили за бедного органиста? Может, он вовсе не собирался умирать? Боюсь, тут вы допустили ошибку.

— Что значит «вы»? — возмутилась Аннелиза. — Я невинна, как новорожденный младенец. Мне начинает казаться, что ты хочешь испортить мне предвкушение радости от нашего путешествия!

Я пришла в ужас. Какой нормальный человек после всего, что произошло, отправится в путешествие за удовольствием? А что мы скажем Эвальду?

— Ах, полно, — утешает Аннелиза. — Эвальд взрослый человек и в любом случае позвонит своим детям. А если не позвонит, то сам будет виноват.

В общем, я сдалась: подруга убедила меня в том, что мы не можем отказать очаровательным студентам, к тому же не должны отвечать за поступки Эвальда.

Ровно в десять наши водители дожидались у парадной двери, их собственный багаж состоял из двух набитых под завязку и местами оттопыривавшихся спортивных сумок. Они так радовались предстоящей поездке, что нетрудно было догадаться: возможность попутешествовать являлась для них не только необходимым побочным приработком. Мы подождали, пока они погрузят наши чемоданы, и залезли в машину. Первой за руль села девушка, ее приятель был на подмене. Оба в черных очках, в темных кепи с козырьками. Наверное, таким способом они решили обозначить свой новый статус — своего рода униформа. По дороге молодые люди рассказывали нам про свои прежние работы, которые почему-то приходились главным образом на гастрономическую область.

— Рикки приходилось столько раз сервировать столы, что она накачала двуглавую мышцу, — говорит ее друг и для подтверждения задирает девушке и без того короткий рукав. — Потаскай с утра до вечера поднос с пол-литровыми пивными кружками, мускулатура станет как у чемпиона по боксу!

— Убери свой палец, Моритц, — произносит Рикарда с легкими нотками раздражения в голосе, но все же соглашается, что работа в пивной на открытом воздухе не та профессия, о которой можно мечтать.

Узнаем, что оба учатся первый год на ветеринарном факультете.

— Моритц чуть старше меня, — объясняет девушка, — он альтернативщик, да еще оставался на второй год в школе.

— Это она мне мстит за бицепсы, — комментирует Моритц, и оба смеются.

Затем он рассказывает, как прошлым летом работал в службе охраны в роли ассистента детектива при супермаркете.

— Что, и оружие выдавали? — любопытствует Аннелиза.

— Только дубинку, — отвечает он. — Однако если вы думаете, что в магазинах тырят только школьники или уголовники, то заблуждаетесь. Мы ловили священников, профессоров и домохозяек с толстыми книжками в пластиковых пакетах.

— Я бы от стыда сквозь землю провалилась, — признается Аннелиза. — Это каким же тупым надо быть, чтобы дать себя поймать?

Моритц зааплодировал, но Рикарда зашипела на него:

— Ничего смешного не нахожу! — И обратилась к Аннелизе: — Если я украду у вас из кошелька пятьдесят евро, вы посчитаете меня жалкой воришкой. С какой стати нам считать учителя, укравшего третий том «Истории искусств», утонченным эстетом? Лично я никакой разницы не вижу, и у меня нет сострадания к книжным воришкам!

Меня порадовало, что девушка устроила нагоняй моей бессовестной подруге.

В Тюбингене я сразу зарезервировала в замке номер на двоих — на меня и Аннелизу. Студенты собрались переночевать у друзей, но перед тем как отправиться к ним, пообедали с нами в ресторане «Мауганештле». У входа над скамейкой висела большая табличка: «Здесь сидят те, кто всегда сидит».

Мы изрядно попотели, прежде чем раскусили эту швабскую задачку и хорошо отдохнули от трудностей пути за кислой печенкой, картофельной лапшой и бутылочкой «Троллингера». Рикарда нас просветила, что Тюбинген находится в самом центре земли Баден-Вюртемберг, а экзотическую табличку при входе в ресторан нужно понимать в том смысле, что люди с удовольствием приходят сюда снова и снова. После обеда мы оставили наших провожатых и двинулись в отель прикорнуть на часик. В конце концов, это увеселительная прогулка.

Я крепко уснула. Прошло полчаса, Аннелиза пришла будить меня и напугала. Знаю, ее тянуло посмотреть на Башню Гёльдерлина, где больной психическим расстройством поэт жил до самой смерти в семье Шрайнеров.

Когда Аннелиза не вымотана работой по саду и у нее перед глазами цель, то она готова прошагать не один километр. Два часа мы болтались по старому городу и по берегу Некара, прежде чем она согласилась передохнуть. В летнем кафе под деревьями мы нашли своих студентов в кругу приятелей, попивающих эспрессо.

— Мы только что решили для разнообразия пригласить вас сегодня вечером в нашу компанию, — говорит Моритц. — Рикки знает тут один необычный ресторанчик.

— Но там довольно громко, — предупреждает Рикарда. — Вас это не смущает?

— Там поют? — интересуется Аннелиза.

— Gaudeamus igitur и другие старые хиты там не распевают, — предупредил Моритц, — зато… Клецки по-швабски с сыром, суп с пельменями и другие местные пальцеоблизунчики.

— Если там не будут орать во все горло, я согласна, — говорю я, — вот только моя подруга будет разочарована. Что-что, а по части пения она бы попыталась заткнуть за пояс студенческую корпорацию, показав, как это надо делать, личным примером!

Парочка с любопытством уставилась на крашеную блондинку Аннелизу. В световом отражении ее волосы вдруг как-то померкли и приобрели вульгарный вид.

— Так вы из тех, кто не может жить без поклонников? — усмехается Рикарда и своим замечанием выводит Аннелизу из себя.

Мы снова у себя в отеле, прихорашиваемся для вечернего выхода. Аннелиза не выдерживает и начинает возмущаться:

— Не нравится мне эта малышка, она меня ни во что не ставит! По возрасту я ей в бабушки гожусь! Надо было взять одного Моритца. Не надеть ли мне новое платье в крапинку? Жаль, что к нему не подходят спортивные тапочки, с этим пластырем я не влезу больше ни в какую другую обувь, а мне не хочется мозолей на ногах.

Мы посчитали, что ресторан, куда нас пригласили, не может быть дорогим, и в конце концов решили всего лишь сменить блузы.

Вечерок выдался веселым. Рикарда с Моритцем веселились по поводу чего-то такого, о чем мы лишь смутно догадывались, однако хохотали вместе с ними.

— А завтра едем на Блаутопф, — радостно объявила Аннелиза. — Там совсем не обязательно бегать, а можно тихонько сидеть на берегу и часами всматриваться в таинственную голубизну озера. Если повезет, мы даже увидим русалку.

Будущие ветеринары, к нашему удивлению, знали легенду о прекрасной даме из озера. Их больше интересовал вопрос, какого размера рыба могла бы обитать в карстовом озере, которую в давние времена люди принимали за русалку.

Рикарда даже напела народную песенку и пошутила:

— Может, за русалку приняли тело фрейлейн Кунигунды, которое утащил в Регенсбург большой сом. Она потом появлялась на поверхности озера Блаутопф, чем приводила людей в восторг, позже сменившийся на страх и благоговейный ужас.

Услышав эту историю, Аннелиза вздрогнула и собралась уходить в отель.

16

Вода в озере Блаутопф очень интенсивной окраски. Внутри она уплотняется, а ближе к краям сверкает изумрудно-зеленым цветом. Глубокая воронкообразная впадина лежит в окружении лиственных деревьев и медитирующих туристов. Они, погрузившись в свои мысли, неподвижно созерцают это древнее чудо природы и не удивятся, если вдруг на их глазах вынырнет длинноволосая наяда.

Интересно наблюдать, насколько по-разному ведут себя люди: среди туристов встречаются здравомыслящие, с умом исследователя, как Рикарда, блаженные друзья природы, как Моритц, радостно-возбужденные, как Аннелиза, и меланхоличные романтики вроде меня. Чем объяснить волшебное воздействие голубизны? Может, тоской по голубым далям, по далекой мечте и последнему покою, неизбывным стремлением к небу и морю, что таятся в душе любого из нас?

Не могу сказать, как долго мы тут стоим, но здесь как в сказке — мгновение становится вечностью. Наконец Аннелиза напоминает, что пора возвращаться.

— Ты не будешь возражать, если мы заскочим еще в одно место? — спрашивает она.

Почему бы и не заскочить? Куда хотим, туда и едем.

— А что ты задумала? — поинтересовалась я.

Тут неподалеку в пригороде Ульма дом Эвальда, точнее, Бернадетты. Аннелизе очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на него.

— А если нас застукают за шпионажем?

— Полно! Нас там никто не знает, — успокаивает меня Аннелиза, разыскивая адрес в записной книжке.

Рикки принялась изучать карту и в шутку отдавать команды электронным голосом, как навигационная система.

Незадолго до нашего прибытия на меня снизошло прозрение. Поездку к озеру Блаутопф Аннелиза затеяла только как предлог, тогда как ее единственной целью с самого начала было понаблюдать за домом Эвальда.

— Хотите заглянуть к друзьям? — спрашивает Рикарда.

Ответ у Аннелизы был уже наготове:

— Да, если они не отъехали, мы забежим поздороваться. Будет лучше, если вы поставите машину у опушки леса и немного погуляете. Через полчаса встречаемся у автомобиля.

Моритц с подружкой обменялись веселыми взглядами, и мы разошлись в разные стороны. Нам с Аннелизой пришлось несколько минут побегать кругами, пока мы не нашли дом номер 61. Улица была не для бедных людей, и виллу Бернадетты тоже нельзя было отнести к социальному жилью. Вход охраняли две импозантные плакучие ивы, в палисаднике маленькая девочка поливала из пластмассового чайника сорняки.

— Это, наверное, внучка Эвальда, — шепчет Аннелиза. — Видимо, сын с семьей приехал, и дочь должна находиться где-то тут.

И действительно, на улице стояли две машины с нездешними номерами.

— Что дальше? — спрашиваю я, поскольку прошло всего пять минут из тридцати, на которые мы договаривались.

— А дальше мы войдем! — восклицает Аннелиза и нажимает на кнопку звонка.

Нам открывает неприветливая женщина лет сорока.

— Что вам угодно?

У нее заплаканные глаза и утомленный вид. По голосу я узнаю в ней дочь Эвальда.

— Вы мне звонили позавчера, — отвечаю я ей, — но я, к сожалению, забыла записать номер вашего телефона.

Мое обращение прозвучало не слишком элегантно, хотя в подобных ситуациях любому пришлось бы оправдываться. Однако печальная женщина, казалось, была далеко со своими мыслями и впустила нас в дом.

Красавицей дочь Эвальда нельзя назвать ни при каких оговорках. Она представила нас невестке и брату, который внешне очень походил на отца.

Теперь пришла очередь вступить в дело Аннелизе, и она назвалась партнершей Эвальда по урокам танцев в молодости и пояснила, что они возобновили связь лишь недавно, а в юности были милой парой.

— Он нам об этом никогда не рассказывал, — недоверчиво промолвила дочь.

— Это было так давно! Позже мы познакомились и с вашей мамой, и вот теперь подумали, что вам понадобится помощь, — неуверенно оправдывается Аннелиза.

Сын, нахмурив брови, сообщает, что отец тем временем объявлен пропавшим без вести, поскольку нельзя исключать, что он стал жертвой несчастного случая или преступления.

— Преступления? — восклицаю я. — А как идет расследование случая с вашей матерью? Полиция уже вышла на след?

Нет-нет, причины двойной смерти в доме по-прежнему не выяснены, но вряд ли это преступление. Разумеется, личность мужчины установлена, да и сама Бернадетта рассказывала детям, что познакомилась с церковным музыкантом. Они вместе слушали кантаты Баха. Результаты вскрытия будут известны чуть позднее.

Размышляю: жил ли органист у Бернадетты постоянно или приехал ненадолго погостить?

— Что же, у гостя не было чемодана? — интересуюсь я у них. — Он был в пижаме или в обычной одежде?

Невестка Эвальда едва заметно улыбнулась. Похоже, данное обстоятельство ее тоже волновало.

— Нет, у органиста не было багажа; необъяснимым образом он залез под толстое пуховое одеяло в джинсах и свитере.

— Наверное, он привез несколько компакт-дисков, — ответила дочь, которая переживала за честь матери. — Ничто не указывает на какие-либо тесные отношения между ними.

После некоторых колебаний сын все же отваживается сказать правду:

— Вам так или иначе известно, что наша мама по причине тяжелого заболевания страдала медикаментозной зависимостью. Она познакомилась с органистом в специальной клинике, где пациентов лечат воздержанием от употребления сильных средств. Таким образом, можно предположить, что и он… Что у них обоих случился рецидив, они приняли прежнюю большую дозу и не справились.

— У ваших родителей наверняка была уборщица? — предполагает Аннелиза, рассматривая в это время на окне узамбарские фиалки. У цветов хоть и поникли головки, но жизнь в них не высохла окончательно. — Как же так получилось, что вашу маму не обнаружили раньше?

— Пока Бернадетта отсутствовала, домработница регулярно забирала из ящика почту, поливала цветы и иногда производила уборку, но, как нарочно, перед самым возвращением своей хозяйки улетела в Турцию.

В доме все выглядело ухоженным и прибранным. Я пыталась определить, какую мебель Эвальд с Бернадеттой выбирали по своему вкусу. Множество оловянных и латунных декоративных предметов и мягкий гарнитур с цветочной обивкой в коттеджном стиле, скорее всего, появились по воле хозяйки дома. Черный кожаный диван и гнутые тонетовские стулья, видимо, выбирал хозяин. Дорого, но как-то нарочито мелкобуржуазно. На мой вкус, на всем отпечаток мещанства, при том, что хозяева явно старались сделать свое жилище представительным. Мне очень хотелось посмотреть книги и обойти все комнаты.

Дочери Эвальда было не просто в ситуации, когда баловень судьбы в семье твой брат. Природа в очередной раз показала, насколько порой может быть несправедливой, сделав сына Эвальда импозантным, дельным, любезным и вдобавок наградив его прелестной женой и хорошенькой дочуркой. Семейный конфликт на этой почве не закончится никогда.

Неожиданно Аннелиза начинает рыться в своей сумочке, извлекает оттуда, будто козырную карту, почтовую открытку от Эвальда и вручает сыну Эвальда. Тот читает, качая головой, передает открытку сестре и заверяет, что ничего не слышал ни о какой тайной миссии отца, и никакие мысли на сей счет ему в голову не приходят.

Что и требовалось доказать! Я сразу поняла, что это была не спонтанная идея. Аннелиза подготовилась к посещению детей Эвальда. Иначе чем объяснить, что открытка оказалась в ее сумочке?

— А это точно почерк Эвальда? — усомнилась невестка, но дети подлинность подтвердили.

— Не хотим вам больше мешать, — говорит Аннелиза и встает. — Вы позволите на минуту забежать в туалет?

Пока она отсутствовала, сын Эвальда рассказал о последней размолвке родителей. Сестра незаметно толкнула его локтем, но он не замолчал.

— Иногда у нашей мамы случались приступы сильной ревности. Правда, по соображениям лояльности она не посвящала нас во все детали супружеских проблем. Мы знаем только, что мама запретила отцу переступать порог дома, но вряд ли он воспринял это всерьез. Скорее всего, папа отреагировал излишне эмоционально, уехал в Италию, но рассчитывал все же на примирение с мамой.

На какое-то время установилась тишина, и я смотрела в окно. Сад выглядел так же скучно, как и жилая комната, лишь неподстриженный газон и пара цветущих кустов крапивы выделялись на общем фоне.

— Я во всем упрекаю себя, — вздохнула дочь. — Видимо, мама вместе со своим знакомым слушали кантату Баха «С меня довольно»; компакт-диск еще в проигрывателе, а ведь в ней речь идет об окончательном прощании. Если бы я о ней больше заботилась! В общем, похоже на самоубийство!

— Тогда почему она не оставила прощальное письмо? — удивляюсь я. — Полиция искала письмо или какое-либо другое указание на это?

— В порядке обычной процедуры они взяли из холодильника вскрытые продукты и коробку с лекарствами, — сообщила невестка. — Мы же не могли от них скрыть, что она хронически злоупотребляла лекарствами. Догадываюсь, что Бернадетта глотала транквилизаторы и бензодиазепиновые препараты килограммами.

Дочь Эвальда с едва скрываемой антипатией смерила всезнающую невестку взглядом. Однако в этот самый момент вернулась Аннелиза. Я поднялась с черного дивана Эвальда, на котором как минимум сутки пролежала его мертвая жена. Мы обменялись номерами телефонов и попрощались.

На улице маленькая девочка по-прежнему играла в садовницу.

— Я только чуть-чуть потренируюсь. Если у бабушки будет настоящая могила, я каждый день буду поливать на ней цветы! — обещает она, сияя от радости.

Нам с Аннелизой важно было поговорить наедине. Мы открыли рты почти синхронно, но она все же меня опередила.

— Могли бы ради приличия предложить выпить, — жалуется подруга. — На месте невестки я как минимум сварила бы кофе!

— Как выглядит туалет для гостей?

— Бежевый кафель, на каждой десятой плитке маковый цветок. Зато кухня в синих васильках.

— То есть как? Ты и в кухне побывала?

Она кивнула и ухмыльнулась, как школьник, пойманный с поличным.

— Захотелось пить. Как тебе понравился паренек? По-моему, прелестный!

— Если ты о сыне Эвальда, то он действительно производит впечатление, — соглашаюсь я, — чего не скажешь о дочери!

У Аннелизы нет сострадания к той, кого судьба обошла своим вниманием, зато ее восхитила юная копия Эвальда.

— При виде таких прекрасных молодых людей мне хочется снова стать двадцатилетней! Чтобы меня обнимали, ласкали, целовали, любили! Как подло, что данная потребность живет в нас всю жизнь, однако шансы получить все это в нашем возрасте равны нулю.

— Такова цена, которую мы платим за статистически долгую жизнь. И штраф за то, что кто-то преждевременно становится вдовой. Смотри-ка, вон и Моритц с Рикардой дожидаются нас.

Словно желая продемонстрировать, какой золотой может быть молодость, наши студенты обнимались. Чтобы предупредить их о нашем приближении, я громко воскликнула:

— Сейчас самое время зарулить в какой-нибудь сад-ресторан!

Проехав немного, Рикарда заметила кафе, и вот мы уже изучаем меню мороженого.

— Похоже, я где-то оставила свои очки, — ворчит Аннелиза, копаясь в сумке.

На следующий день рождения надо будет подарить ей модель поэлегантнее. Рикки потрясена сумкой-монстром и хотела бы знать, не работала ли Аннелиза ранее акушерской.

Подруга качает головой, продолжая рыться в сумке.

— Без паники, — говорю, — я часто думала, что потеряла связку ключей, и каждый раз они находились либо в боковом отделении, либо там, где им и положено быть. Вытряхни все барахло, очки наверняка где-нибудь в самом низу!

Аннелиза не слушает меня, а я успеваю заметить в ее сумке две средней величины жестяные коробки. Что это? Запасы печенья? Меня разбирает любопытство, и к тому же нельзя упустить случай съязвить на сей счет. Но только я собираюсь расспросить ее про коробочки, как она находит очки и надевает их.

— Вам не понять, — огрызается подруга на ухмыляющихся студентов, — что значит ходить как неграмотная дура, не будучи в состоянии разобрать ни единой буквы!

Еще хорошо, думаю, что она не забыла в чужом туалете свою вставную челюсть, ведь иногда Аннелиза вытаскивает ее и споласкивает. Вчера, перед тем как лечь спать, она в очередной раз вывела меня из себя допотопной пошлой остротой.

— Мы с зубами спим отдельно.

Я уже жалею, что и в следующем отеле забронировала один номер на двоих.

— Теперь отправляемся во Фрайбург? — спрашивает Рикарда, позевывая. — Из Тюбингена это было бы вдвое короче, ну да ладно. Едем по автобану или по федеральной трассе? По самой быстрой дороге это займет часа три.

Решаем ехать по хорошей дороге. Боденское озеро мы из программы вычеркнули, потому что и без него впечатлений достаточно.

17

Во Фрайбурге мы намерены попробовать местную кухню после того, как изучили вывешенное в гостиничном холле заманчивое меню.

Узнав, что им причитается комфортабельный номер на двоих и они приглашены на ужин, Рикарда с Моритцем от удивления вытаращили глаза. Поскромничав для приличия, выбрали дорогущие блюда, но мы не стали возражать — уж больно соблазнительно звучит:

Имбирно-морковный суп-пюре с зелеными равиоли с омарами.

Каре молочного поросенка с жареными белыми грибами.

Вермишель с меренгом, сбитыми сливками и под шоколадным соусом с корицей.

Пока Аннелиза ищет очки, я замечаю, что она разгрузила свою сумку. У меня нет сомнений в том, что подруга прикарманит и это меню.

— Мы теперь слаженная команда, так почему бы нам весной не совершить новое путешествие? — спрашивает Рикарда, раскатывая в ладонях кусочек хлеба. — Мне понравилась эта поездка, но ведь есть еще, наверное, очень живописные места!

— Что вы предлагаете? — интересуюсь я. Люблю, когда дерзкая молодежь фантазирует, хотя порой их заносит не туда.

Похоже, они уже обдумывают конкретный план, и у Моритца появилась возможность эффектно преподнести его.

— Можно, например, полететь в Севилью, взять напрокат машину и проехаться по Андалусии. В Альмуньекаре маргаритки и касатики зацветают уже в марте!

Хитрый паренек знает, что пожилые дамы неравнодушны к цветам.

Однако Аннелиза, намазывавшая толстым слоем масла с зеленым сыром крошечную посыпанную солью булочку, качает головой. Разумеется, я знаю, что за этим последует.

— И десятью лошадьми меня не затащить в самолет!

Кто бы сомневался, что в ответ Рикарда громко рассмеется.

— Ну а вы? — обращается она ко мне. — Тоже боитесь летать?

Это я-то, мечтавшая стать пилотом? А все-таки, как здорово было бы полететь на юг с Эвальдом, уж он-то способен насладиться полетом!

Моритц участливо справляется, не послужил ли причиной непереносимости полетов неприятный опыт попадания в турбулентность, но Аннелиза уклоняется от ответа.

— Ладно, давайте наслаждаться едой. Может, позже я раскрою тайну, почему мне так неприятны самолеты.

Баденское красное поразило нас изысканным вкусом, первые две бутылки мы выпили в один миг, и официант открывал для нас третью. Аннелиза вычерпывала ложкой вторую порцию пюре из каштанов, потому что Рикарда была сыта и отказалась от десерта. Я наблюдаю, как себя ведет за столом молодежь и задаю себе вопрос: почему родители не втолковали им, что салфетки служат не для декорации?

Чувство сытости приятно разливалось по телу, и мы, утомленные обильной трапезой, разговорились. Моритц вновь подкатил к Аннелизе с вопросом, отчего та боится летать.

— В этой истории нет ничего привлекательного, — отвечает она, и я напрягаю слух.

В последний год войны Аннелиза и я жили в разных местах, поэтому до сих пор я ничего не слышала о том, что ей пришлось пережить и что оставило в ее душе столь сильную психическую травму. В деревне с продуктами было получше, и ее мать перебралась с детьми в Эйфель. Однако даже там, в тихом краю, время от времени звучала воздушная тревога.

Горожан в тех краях не жаловали. Местные мучили чужаков на вспомогательных работах. Мать Аннелизы вкалывала на полях, а обеих ее дочерей каждый день посылали в лес с тележкой собирать хворост.

— Нагруженную тележку так тяжело толкать, что этот каторжный труд мы были готовы с удовольствием променять на школу. И все же по дороге успевали объедаться малиной и пели, — рассказывает Аннелиза. — Ведь дети не осознают всю тяжесть жизни в трудные времена. К шуму самолетов мы почти привыкли.

Однажды, собирая ягоды, они чуть не натолкнулись на человека, который жестко приземлился на краю заказника прямо перед ними. Его разорванный парашют запутался в ветвях высокой ели. Младшая сестренка от страха закричала и со всех ног бросилась домой. Аннелиза не побежала за ней, ее одолевало любопытство. Оставшись на месте, она слушала, что говорил ей солдат на чужом языке. У него, видимо, была сломана нога, из-за чего он не смог встать. Уже тогда Аннелиза была не из робкого десятка, и она решила выяснить, что за редкая птица залетела в их края и не следовало ли оказать помощь беззащитному врагу.

Аннелиза побледнела и замолчала. Мы приготовились услышать нечто страшное, например, что ее изнасиловали. Но нет, после паузы она продолжила.

В тот момент она заметила, что к ним приближаются старые мужики из деревни, вооруженные лопатами и вилами. Толпа выглядела настолько грозной, что Аннелиза решила на всякий случай спрятаться за поленницей. Из укрытия ей пришлось наблюдать, как мужики насмерть забили раненого летчика. Она не издала ни звука. Ее охватил смертельный страх при мысли, что ее как свидетельницу также подвергнут скорой расправе.

Неожиданно подруга разрыдалась, и я отвела ее в номер. Шестьдесят лет она хранила в себе эту историю, не смея никому рассказать.

Ночью меня разбудили стоны, — похоже, Аннелизе снились кошмары. Я щелкнула выключателем ночника и протерла глаза.

— Проснись, — говорю и мягко глажу подругу по плечу, — все это было давным-давно. Не надо чувствовать себя ответственной за это убийство, ведь ты была совсем ребенком!

— О, мой желчный пузырь! Мне кажется, я сейчас умру! — жалобно стонет Аннелиза.

Я в нерешительности, не знаю, что делать с человеком, когда его так сильно прихватило. Тут, пожалуй, требуется помощь профессионала. Но как только я потянулась к телефонной трубке, Аннелиза стала ворчать:

— Довольно, остановись! Не поднимай по тревоге врача! К счастью, я захватила с собой бускопан. Свечки действуют почти так же быстро, как и укол. Ты не посмотришь там, в красной кожаной коробочке?

Я не сразу нашла лекарство в ее чемодане. Под новым летним платьем лежали две жестяные коробочки. На этикетке одной была написано «Ромашка», на другой — «Мята перечная». Как тут не улыбнуться? А ведь я действительно думала, что Аннелиза возит с собой свою фирменную настойку из трав!

Коробочка была завернута в сиреневую вязаную кофту. Подруга запаслась лекарствами на любой случай. Вероятно, как знахарка она чувствовала ответственность за здоровье всей нашей команды.

— Вот твоя свечка! Я могу заварить чай, к счастью, в шкафу есть скороварка. Твоя ромашка будет очень кстати!

Аннелиза вдруг приподнимается на локтях, и я вижу, как сильно она напряжена.

— Руки прочь от этого чая! — грубо произносит она. — Положи на место, мне скоро станет легче.

И в самом деле, минут через десять стенания затихли и доносилось размеренное шипящее дыхание.

Меня терзают самые разнообразные сомнения. Это были желчные колики или нечто иное? И насколько оно опасно? Мне не хочется ночью разыскивать в незнакомом городе врача «неотложки». После обильной еды и питья я чувствовала себя усталой. К тому же Аннелиза сама знает, что ей лучше всего помогает. Через полчаса я задремала, а когда открыла глаза, наступил новый день.

Я тихонько проскользнула в ванную. Аннелиза все еще спала глубоким крепким сном. Как понять, выздоровела ли она и можем ли мы сегодня куда-нибудь сходить? Но сначала пусть выспится.

Моритц с Рикардой уже завтракали. На тарелках громоздились лосось, яичница-болтунья и жареная грудинка. Я попиваю апельсиновый сок и рассказываю, какая проблема возникла вчера у Аннелизы. Будущие ветеринары заверили меня, что ничего удивительного в этом нет.

— Бедняга, вчера она сильно переволновалась, — говорит Моритц.

— Так она же уплетала за обе щеки все, что было на столе! — добавляет Рикарда, выглядящая весьма грациозно, хотя общий портрет немного портил ее непростой характер. — Хотя она знала о своем холелитиазе! Две порции пюре из каштанов, белые грибы — да это свалит Геркулеса.

— Ее можно понять, все было так аппетитно, — с восторгом припомнил вчерашнюю трапезу Моритц. — Я бы жизнь отдал за то, чтобы посмотреть, как на этой кухне чревоугодия готовят и как они успевают все сделать одновременно, чтобы все блюда сразу подать на стол.

Наверняка у них оборудование, о каком мы и не слыхивали. На каждой кухне полно своих трюков. У моей матери, к примеру, был ящик-термос. Никто из детей в ту пору не догадывался, что это такое.

Часто подручные устройства делали своими руками. Для этого требовался плотно закрывающийся ящик, который обивали древесной шерстью, старыми газетами и тряпками; под крышкой прибивали подушку. Далее: надо было впихнуть эмалированную кастрюлю точно в свободное пространство.

— Проще говоря, по принципу термоса-контейнера, — комментирует Моритц, — изолировать и держать в тепле, это понятно, но варить?!

Вся суть в медленном приготовлении. Ставишь вечером на плиту рис с говядиной или гороховый суп, на ночь переставляешь в ящик и на следующий день получаешь готовый густой суп, не тратя при этом никакой энергии.

— Для экологически мыслящих домохозяек это и сегодня достойное решение, — замечаю я, — однако микроволновка тоже позволяет делать много полезного.

— Я тоже хочу ящик-термос, — говорит Рикки, — ты мне сделаешь такой, Моритц?

— Не вопрос, только вместо тряпок я возьму пенопласт и стиропор.

— Ну, супер! У вас в запасе много еще таких хитрых штучек? — интересуется Рикарда.

Аннелиза часто поступала следующим образом: ставила на плиту курицу, наливала побольше воды, добавляла приправ и, поварив какое-то время, выключала плиту. Потом втыкала серебряную ложку в бледную тушку птицы и плотно закрывала крышку. Спустя двенадцать часов мягкое мясо легко отделялось от костей, а из компонентов можно было приготовить куриный суп или превосходное фрикасе. Аннелиза больше меня знает кухонных секретов. А как у нее, собственно, дела? Оставляю молодежь наслаждаться завтраком и иду искать мою больную подругу. Открываю дверь в номер тихо, чтобы не помешать. Смотрю на пустую кровать и открытое настежь окно. Дверь в ванную открыта, и я вижу, как Аннелиза старательно смывает туалет. Может, ее вырвало?

Я вздыхаю и вхожу. Из-за шума воды она не услышала, как я приблизилась, и испугалась. На Аннелизе только ночная рубашка в цветочек, ноги босые; в руках коробочка с надписью «Ромашка». Сквозняк поднимает в воздух сушеные листики, они определенно не из ее желудка.

— Сокровище мое, — говорю ей, — что ты тут делаешь? Я сама могла бы заварить тебе чай!

Подруга стряхивает последние крошки ромашки в туалет и спускает воду. Ее поведение кажется совершенно бессмысленным. Я осторожно беру Аннелизу под руку и снова укладываю в кровать.

— Ты должна избавиться от пустых коробочек! — словно в горячке повторяет она. — Сама я сегодня, к сожалению, не смогу выйти из отеля. Лучше всего бросить их в мусорный контейнер.

Я сообразила, в чем дело. Жестяные коробочки были не из нашего дома, она прихватила их на кухне Бернадетты. Настало время прояснить ситуацию. Я села на край кровати, решив, что не уйду, пока она мне не выложит все в подробностях. Мало-помалу правда стала выходить на свет.

— Представь последствия, если бы дети Эвальда попили этого чайку! У меня было мало времени, я не могла пойти на такой риск!

— Ты же клялась, что не имеешь отношения к смерти Бернадетты! — воскликнула я.

Видимо, Аннелиза решила немного посодействовать своему танцевальному партнеру, рассказав о свойствах ядовитых растений. Особенно она рекомендовала Эвальду обратить внимание на крайне ядовитый аконит, который, по случайному совпадению, растет в нашем саду. При этом продемонстрировала на небольшом примере, что высушенные и истолченные листики растения в жестяной коробке из-под травяного чая ни у кого не вызовут подозрений.

— Бернадетта очень любит с мятой или ромашкой, — объясняет Аннелиза, — а они очень похожи по запаху на… аконит. Эвальд внимательно выслушал и позже собрал в саду все, что только могло помочь в его деле, и рассортировал по пластмассовым пакетикам. При этом не признался прямо, что преследует конкретную цель и у него есть план. Редко случается, когда вы с мужчиной понимаете друг друга без слов, но это очень приятное и весьма благотворное чувство!

Я не сразу нашлась, что ответить.

— Ты принципиально не хочешь за других таскать каштаны из огня! — напоминаю ей в гневе. — С какой стати ты теперь спасаешь неверного кандидата от катастрофы и ради него крадешь из кухни его жены вещественные доказательства?

— Спасаю потому, что он не заслужил, чтобы его дети в это поверили, — угрюмо бурчит Аннелиза. — Послушай, я все еще плохо себя чувствую!

— Да ты, оказывается, в высшей степени благородный человек, прямо-таки самаритянка, — говорю я ей, накрывая поудобнее одеялом. — В награду велю принести тебе чайничек с ромашковым чаем из гостиничной кухни.

Перед тем как отправиться с молодыми людьми осматривать город, задумчиво рассматриваю жестяные коробочки. Почему, собственно, от них надо избавляться? Растолковываю подруге, что когда-нибудь с помощью этих коробочек Эвальд сможет доказать, как отважно поступила Аннелиза, спасая детям жизнь. Подруга со мной соглашается.

— Ах, Лора, вдвоем мы непобедимы. А теперь иди развлекайся, а я немного вздремну. Ты не могла бы достать мне на обед сухарь?

18

Прогулка по исторической части города, где столько весело бегущих ручейков, доставила огромное удовольствие. Мои провожатые сняли сандалии и ходили по прозрачной воде, словно цапли. Ноги начали уставать, приближалось время обеда. Поэтому я попрощалась с молодежью и отпустила их на всю вторую половину дня.

— Надо взять напрокат велосипеды, — предложила Рикарда, завистливо поглядывая на стремительно пролетавших мимо других студентов. Во всяком случае, мою машину они не получат, она стоит в гараже отеля, а ключи от нее я ношу в сумке.

Запасаюсь пачкой сухариков и направляюсь в отель посмотреть, как дела у Аннелизы.

Она все еще в постели, однако я вижу, что первую половину дня бодрствовала.

— Я тоже не бездействовала, — заявляет подруга с гордостью, грызя сухарь, мелкие крошки которого сыплются ей на грудь в разрез рубашки и на постель. — Только что позвонила домой Эвальду. Представь, незадолго до моего звонка он сам звонил детям и сказал, что уже на подходе. Жаль, что я его не застала!

— И что же? Где он находился все это время? Ты говорила с сыном великолепного Джона Уэйна или с дочерью?

Аннелиза хватает пульверизатор и брызгает себя духами. Сухарю тоже достается. Что бы она там ни говорила, перспектива в скором времени снова установить контакт с Эвальдом ее окрыляет. По всему номеру теперь витает запах ландышей, возбуждая весенние чувства.

— Трубку взяла дочь, мне показалось, она в полной растерянности. Мне было неловко наброситься на бедняжку с расспросами, поэтому я лишь поинтересовалась, где болтался ее отец. Она ответила, что в Италии, но это мы и сами знаем.

Аннелиза попросила передать Эвальду привет и сообщить, что мы путешествуем и чтобы не искал нас дома в Шветцингене.

— Вот бы мне поговорить с ним без свидетелей, — заявляет она, — уж я бы его отчитала за милую душу!

— А в чем тебе его упрекнуть? Он ведь не обещал ни жениться на тебе, ни что будет верен до гроба. Мы даже никогда у него не спрашивали, где он пропадал по вечерам. Его нельзя обвинить в том, что он нам лгал.

Аннелиза полагает, вина Эвальда в том, что он подлым образом снискал наше расположение, использовал нас и пробудил в нас смутные надежды. И еще она утверждает, что не стала бы помогать ему решить супружескую проблему, если бы знала про Йолу.

Вскоре я тоже легла, и мы предались приятному послеобеденному сну. Во второй половине дня подруга решила покинуть постель и вечером поесть супчику.

— Может, томатного супа-крема, от него моему пустому желудку будет хорошо!

Часто во время послеобеденного отдыха я засыпаю, но минут через двадцать снова ни в одном глазу. Рядом спит Аннелиза, и у меня редкая возможность рассмотреть ее лицо в непосредственной близости. Я размышляю над вопросом, почему, собственно, мы считаем свой сельский дом таким уж красивым — эти стертые каменные ступеньки, полусломанные притворные ставни, ржавый замок и одичавший сад? Может, потому, что дом хранит некую тайну, а эстетика подкрадывающегося тления задевает определенные струны души?

Черты лица Аннелизы тоже могут о многом рассказать, они навевают печаль и приводят в сентиментальное расположение духа. А какой очаровательной она была в детстве! Под морщинами со складками все еще дремлет знакомое детское личико.

Узнаю на ее щеках ямочки веселого ребенка. А когда Аннелиза смеется, резкие черты вокруг уголков рта и под крыльями носа пропадают. Даже морщинки в уголках глаз во время смеха становятся обычными складками смеющегося человека. Все, что ей довелось пережить, запечатлелось на лице: скорбь, радость, беременность, роды, расставания, сбывшиеся и разбитые надежды. Ну какой мужчина, если он не обделен сердцем и умом, не полюбит это лицо с той же страстью, с какой он любит лица молоденьких, с кожей гладкой, как попка младенца? Или права Аннелиза, что мужчины запрограммированы исключительно на воспроизводство? И все же она не списала со счетов своего Эвальда, хоть это давно надо было сделать, в противном случае она не обиделась бы так сильно за его медовый месяц в Лигурии. Вон как Аннелиза приободрилась, узнав о его возвращении.

Пока я рассматривала лицо подруги, она проснулась и уставилась мне прямо в глаза.

— Это не честно, — говорит она, скаля зубы. — Спящих нельзя рассматривать, они безоружны.

— Но ведь тебе от меня нечего скрывать, — замечаю я. — Не хочешь ли попробовать встать? Для посещения музея ты, пожалуй, еще нетвердо стоишь на ногах. Но со временем мы решим, продлить ли нам номер на одну ночь или, как запланировали, ехать дальше.

Всего пятнадцать минут Аннелизе потребовалось для того, чтобы умыться, причесаться и одеться в фиолетовое — она захотела пройтись со мной немного на свежем воздухе. И при случае купить мобильный.

— Зачем он тебе? До сего дня мы хорошо обходились без этого всеобщего бедствия! — восклицаю я, но тут же соображаю, что она хочет быть на связи с Эвальдом.

Свой предлог у нее уже наготове.

— Представь, я теряю сознание, и мне срочно нужен врач, или мы попали в аварию! Позвонить, конечно, можно и из отеля, но мы же постоянно в дороге!

Разумеется, у наших неимущих студентов мобильные имелись. Припоминаю, что эту штуку видела даже у моего десятилетнего внука. Иногда я кажусь себе такой старухой и поэтому решительно заявляю подруге:

— Я себе тоже куплю.

Вскоре мы оказываемся у витрины со сладостями. Аннелиза останавливается, я тщетно пытаюсь оттащить ее от этого зрелища.

— Будь же благоразумна, — прошу я, — я не возражаю против сухарей и томатного супа, но марципановые свинки полагается есть только в канун Нового года!

Она протестует:

— Я же не собираюсь покупать. Но ты только посмотри, тут у них прекрасный шоколад!

Да, в самом деле, на витрине лежал шоколад в классической темно-коричневой упаковке. Он пробудил в нас обеих давние воспоминания.

Первый американец, с которым сразу после войны Аннелиза решила завести шашни, стоял на обочине и наливал бензин в бак своего джипа. Она улыбнулась ему и храбро поздоровалась: «How do you do?» Я стеснялась и не знала, чем это закончится. Солдата это явно забавляло, он подергал ее за белокурые косички и назвал «маленькой барышней», а потом вытащил из нагрудного кармана небольшую плитку шоколада. Это был неслыханный подарок, многообещающий, райский, и мы долго не могли успокоиться. Солдат предопределил наше отношение ко всем американцам, — отныне и впредь мы были о них высокого мнения. Позднее появились жевательная резинка и Гленн Миллер, — их мы любили больше всего остального, — и они же служили доказательством безграничных возможностей Америки. Впрочем, Аннелиза была очень способной к обучению и вскоре достигла совершенства в попрошайничестве. Вместе мы основательно облегчили сладкие запасы еще не одного американского солдатика.

Словно читая мои мысли, Аннелиза напевает вполголоса песенку и, вероятно, думает об Эвальде и своих визжащих подошвах из микропористой резины.

Вскоре мы зашли в магазин, оказались в полной растерянности перед огромным выбором мобильных телефонов. Один из них по цвету напоминал озеро Блаутопф, и для меня этого было достаточно, чтобы остановить на нем свой выбор.

— Ты с ума сошла? — возмущается Аннелиза. — Он стоит четыреста пятьдесят девять евро! У них, видимо, есть и бесплатные без основного тарифа и платы за подключение!

— Тут наверняка какой-то подвох, — сомневаюсь я, — если уж покупать, то голубой! Качество для меня всегда было на первом месте.

— Ладно, — соглашается Аннелиза, — поступай как знаешь, если у тебя принципы, но помни, что эти жулики тупо зарабатывают на глупцах типа тебя. В наказание им свой я просто стырю, вот это я и называю бесплатным мобильным.

Из магазина мы ушли с дорогим «Блаутопфом» и вторым, незаметно прикарманенным телефоном для Аннелизы. Ее дорожная сумка пригодилась в очередной раз, а моя теория на счет невидимости пожилых женщин получила еще одно подтверждение. И все же я немного сердилась на Аннелизу.

— Господь праведный все видит, — говорю я прежде, чем каждая из нас пойдет в свою сторону.

Она осеняет себя крестным знамением и отправляется с добычей обратно в отель. Я немного побродила по площади Августинцев и присела на скамью. Вокруг звучала преимущественно французская речь, на ступеньках лестницы разместились студенты. Я наслаждалась жизнью так, будто ко мне вернулась молодость.

Вечером мы вчетвером снова сидели в ресторане и изучали меню.

— Аннелизе сегодня можно будет съесть лишь небольшую порцию томатного супа, поэтому предлагаю и нам воздержаться от обжорства и не искушать ее, — строго призношу я. — Поедим сегодня что-нибудь простенькое. Для себя я выбрала красное тальятелле с моцареллой.

Студенты разочарованно посмотрели на меня, послушно кивнули и снова погрузились в перечень заманчивых кулинарных предложений.

— Так и быть, — говорю, пересиливая подступающий приступ жадности, — если вы объясните, как пользоваться мобильным телефоном, можете выбрать что-нибудь по собственному усмотрению.

Вот так и получилось, что Аннелиза прихлебывала свой супчик, я ела макароны, а молодежь гуляла по полной программе:

Картофельный суп-пюре с луком-пореем с рыбными клецками и трюфельным маслом.

Запеченный молочный теленок с тыквенным пюре и сельдереем двух сортов.

«Виноградный супчик» со сладким кремом сабайон.

Поскольку Аннелизе явно полегчало, мы решили на следующий день отправиться в путь. В самый последний момент в наши планы вмешалось непредвиденное обстоятельство.

— Собственно, я хотела попасть в Эльзас только для того, чтобы покутить, — заявила Аннелиза. — Но поскольку в ближайшие дни мне это заказано, то мы могли бы сразу ехать на север, там можно попробовать жареного картофеля с селедкой.

Ее слова меня насторожили. Неужели подруга вознамерилась сократить наше путешествие? Эвальд незримо сопровождает нас в поездке, он ночует между Аннелизой и мной на месте, отводимом гостям, и мешает нам обеим.

Этой ночью он мне даже явился в странном сне: три фигуры, как на картине Каспара Давида Фридриха, над скалистым обрывом на фоне причудливых меловых скал, но все они удивительного цвета, как вода в озере Блаутопф. Эвальд указывает на глубины и говорит в своей неподражаемой галантной манере умудренного пожилого человека: «Милому слабому полу положено уступать дорогу!»

Я долго не могла снова заснуть и все размышляла, что означает этот сон. В сущности, у Эвальда имелись основания посягать на жизнь Аннелизы и мою, поскольку нам известно о причине смерти Бернадетты и мы могли бы его шантажировать. Или мои опасения высосаны из пальца? С кровати напротив в этот момент послышался стон.

На следующий день ночные тени развеялись без следа, не оставив воспоминаний, но возникла другая напасть — дождь лил как из ведра.

— Кто-нибудь слышал прогноз погоды? — спрашивает Аннелиза, поскольку следить за погодой тоже входило в обязанности наших сопровождающих. Оба мобильных телефона лежали на столе, где был накрыт завтрак.

— До нас сегодня добрался циклон из Скандинавии; здесь на юге все последующие дни, к сожалению, будут дождливыми, — печально докладывает Рикарда. — На севере, напротив, солнечно, но ветрено.

— Тогда все ясно, — заключает Аннелиза. — Едем на Зюльт!

Но прежде она хотела разобраться в мобильном. И была сильно разочарована. Моритц установил, что в телефоне нет пин-карты, и телефон вообще не зарегистрирован. Вместе с подругой он отправился в филиал «Телекома», чтобы все уладить.

Через час мы в машине. «Дворники» скользят по стеклу, издавая отвратительные скребущие звуки. Плохая погода ничуть не повлияла на настроение Аннелизы. Она принялась напевать, и мы подхватили. К моему удивлению, Рикарда знала все слова из «Высоко на желтой повозке». Снаружи лил дождь, но в салоне было уютно. Потренировавшись в пении, мы достали свои мобильные телефоны и стали практиковаться — одну за другой посылали друг другу эсэмэски. Вскоре я попробовала позвонить Руди.

— Я тебя еле слышу, ты откуда звонишь? — поинтересовался он.

— Приблизительно в районе Франкфуртского креста, — отвечаю я, — едем в машине к острову Зюльт.

— В таком случае самое время сделать остановку на чашечку кофе в Висбадене, — произносит он. — В такую погоду хозяин и собаку не выпустит, что уж говорить о двух пожилых леди!

19

Когда я вступила на порог моего бывшего магазина «Золотое дно» в Висбадене, меня охватили воспоминания. Первая мысль была об искренне любимом мною Перси, которому я сильно благодарна за все, что он для меня сделал. Без его помощи я вряд ли смогла бы освоиться и успешно работать в такой специфической области в относительно зрелом возрасте, да что говорить, без него я не могла бы позволить себе играть роль мецената в нашем маленьком туристическом коллективе.

Руди удивился, увидев, что, кроме меня и Аннелизы, из машины выходят двое молодых людей.

— Твои внуки? — спрашивает он мою подругу, которая обиженно трясет головой. Дочери старшего сына Аннелизы недавно исполнилось пятнадцать.

Студенты недоверчиво посмотрели на Руди. Для меня человек, которому под сорок, молод, для Моритца с Рикардой Руди уже старик.

Как радостно видеть, что дорогостоящая машина для варки эспрессо служит в полной исправности. В серебряной вазе красуются розовые бурбонские розы, словно я сама оформляла салон. Я испытывала гордость от того, что Руди принял и продолжал мои обычаи. Но заметила и одно новшество: спустя несколько минут из-за кассы нам навстречу выполз щенок охотничьей породы, осторожно обнюхал всех и выбрал себе в друзья Моритца.

— У Вальтера Ребхуна, от которого мне в наследство достался магазинчик, тоже была собака, только такса, — посвящаю остальных в свою историю, и меня снова захлестывают эмоции. — Какая порода, как его зовут?

— Венгерская выжла, а зовут Эвальд, — отвечает Руди и не понимает, почему мы с Аннелизой смеемся.

— Да, веселое имя, — произносит Рикарда, словно извиняясь. Ей стало стыдно за нашу веселость.

— Вам повезло, что он сам вышел. Все мои друзья борются за то, чтобы погулять с Эвальдом. Только потому, что сейчас за окном дождь, он соблаговолил у меня вздремнуть. Ну ладно, давай я покажу тебе славную вещицу, — говорит Руди и открывает сейф.

Я заранее трепещу от мысли, не приобрел ли он в очередной раз сокровище, которое потом можно будет сбыть лишь с огромными проблемами.

Но я ошиблась. С этим приобретением у Руди трудностей не возникнет, такая вещь долго не залежится. Изящное колье, сделанное в Англии. Отдельные коралловые камеи изображают женские портреты по античному образцу. Промежуточные звенья выполнены из мелких бирюзовых камушков в форме цветка.

— Как мило! Вероятно, начало девятнадцатого века. Красиво сработано. Сколько ты отдал за него?

— На удивление немного, — отвечает Руди и задумчиво глядит на Аннелизу. Та повесила на шею украшение и довольная до самозабвения любовалась собой в зеркале. — Человек, продавший мне колье, показался подозрительным. В подобных случаях… — Он снова смотрит на Аннелизу.

— А, ладно, пойдем-ка, — обращается Руди ко мне, — давно хочу показать тебе кое-что.

Иду за ним следом в крошечную контору, где Руди держит компьютер.

— В таких случаях, — продолжает он, — по соображениям осторожности я пытаюсь выяснить, не было ли украшение украдено. Знаешь, я натолкнулся на нечто интересное!

Руди постучал по клавишам компьютера и открыл страницу Федерального управления уголовной полиции, в частности розыск вещей. От того, что я прочитала, у меня часто забилось сердце:

«Полиция обращается к тем, кто что-либо знает о местонахождении следующих предметов».

К тексту было приложено изображение княжеского колье с красивыми изумрудами, которое Руди продал русским. Под фотографией написано:

Вместе с колье пропали подходящие к колье по стилю кольцо, браслет, брошь и серьги.

Руди испытующе глядит на меня.

— Что скажешь? Ясно, что речь идет о той самой парюре, которую мы перепродали русским. Поскольку они выложили фото, то и оставшиеся предметы были украдены вскоре после сделки. Ты не считаешь, что Аннелиза могла…

— Ни в коем случае! — восклицаю я, краснея. — Я бы об этом рано или поздно узнала. — Потом энергично встаю и выхожу из комнаты.

Моритц с Рикардой разлеглись на полу и рассматривают недавно прооперированную пупочную грыжу на животе венгерской выжлы. Рикарда интересуется, может ли она вытянуть нитки. Когда в магазине появляется покупательница, мы все встаем, Эвальд начинает тявкать, и идиллия прерывается.

Дождь все еще льет как из ведра, но мы, несмотря ни на что, отправляемся дальше.

— До Кампена сегодня, пожалуй, не доберемся, — заявляет Моритц после нескольких утомительных часов езды. — Давайте найдем отель в ближайшем городе.

— Съезжай с автобана, — командует Аннелиза. — Поищем уютную сельскую гостиницу, не все же нам жить в дорогущих дворцах!

Студенты обмениваются взглядами. Я понимаю, что они не лягут спать рано, скорее всего, поколесят по округе и завернут в какую-нибудь пивную.

— И что нам делать в такой дыре? — усмехается Рикарда.

— Вы же собираетесь стать ветеринарами, — отвечает Аннелиза, — может, захотите заглянуть в хлев…

Моритц надувает губы. Дальше мы узнаем, что оба наметили работать вместе и специализироваться на мелких домашних животных, причем в берлинском районе Далем, и ни за что не встанут в пять утра, чтобы ехать неизвестно куда и потом вытаскивать на свет ослизлых телят. На худой конец, они были готовы обдумать второй вариант — работу в питомнике орангутангов на Борнео.

Вечером мы сидели в ресторане уютной сельской гостиницы. Меню состояло из различных свиных вариаций. Моритц заказал обычный охотничий шницель с консервированными шампиньонами в густом коричневом соусе, Аннелиза шницель а-ля Гольштейн, сардины в масле и яичницу-глазунью, Рикарда — шницель с кетчупом карри, я — запеченный шницель по-швейцарски. Хозяйка поставила на стол два блюда картофеля фри с зеленым салатом и пожелала приятного аппетита.

Поскольку здесь все дешево, я хочу снять для себя и Аннелизы отдельные номера, но в гостинице свободны только два номера на двоих. Выздоравливающей подруге хоть и не пришлось на сей раз насладиться десертом, но все-таки она утешилась гигантской порцией свинины. Сразу после ужина Аннелиза отправилась наверх. А мы со студентами еще выпили по последней.

Через полчаса я пошла к нам в номер и, стоя у двери, услышала, как подруга с кем-то разговаривает. Я притихла и навострила уши.

— У тебя есть под рукой карандаш? Запиши на всякий случай номер моего мобильного… — Очевидно, она оставила нашу компанию, чтобы позвонить Эвальду.

Услышав шаги в коридоре, я проскочила в номер. Какое было бы унижение, если бы наши студенты застигли меня за подслушиванием. Аннелиза подняла голову и попрощалась с собеседником.

— Тебе удалось застать его дома? — спрашиваю я.

К счастью, она не стала увиливать и сочинять истории, а просто ответила:

— Он, к сожалению, находился в этот момент в комнате, рядом сын, дочь и невестка. Я смогла лишь поздравить его с кончиной супруги. Надеюсь, он перезвонит, когда никто не помешает.

Едва я удалилась в ванную и намазалась кремом, как зазвучала торжественная мелодия звонка. Аннелиза установила в качестве звонка гимн бывшей ГДР: «Возрожденная из руин». Как она объяснила, столь экстравагантный выбор был вызван не ностальгической тягой по бывшему государству рабочих и крестьян, а тем, что она уловила в нем обнадеживающий символ ее собственной ситуации.

Я завершила свой вечерний туалет и вошла в спальню. Я бы не удивилась, если бы застала Аннелизу читающей нотацию своему вероломному другу. Но тут ничего подобного.

— Не беспокойся, полиция забрала только лекарства, обе жестяные коробочки я вынесла из дома, — объясняла подруга, кивая после каждой фразы, словно Эвальд мог ее видеть.

— Думаю, завтра во второй половине дня, — говорит она в заключение. — Наш отель в Кампене вроде расположен совсем близко от моря. Ты записал адрес? Тебе все понятно? Пока!

Интересуюсь:

— Что там у Эвальда?

Аннелиза энергично вытирает слезы.

— Послезавтра он вылетает на Зюльт, — бурчит она, — но ни слов благодарности, ни словечка радости от новой встречи я от него не услышала. Его беспокоят только коробочки из-под чая!

— Ты здорово задала ему перцу с этими коробочками, — усмехаюсь я.

Она удивленно смотрит на меня и начинает плакать. Все ее накопленные за годы страдания и скорби слезы вырываются наружу.

— Все думают, что у меня веселый нрав и я легко порхаю по жизни. В юности про меня говорили, что у такой ухажеров не сосчитать, а вот кукиш с маслом! Да кто вообще знает, что у меня в душе…

Жалость к самому себе — опасная штука, и мы обе себе такого никогда не позволяли. Что же должно было с Аннелизой произойти, чтобы она расплакалась.

— Лишь однажды в жизни я пожелала полюбить мужчину без страха забеременеть, как в юности, без чувства ответственности и обязанностей, как в браке, из одного чистого удовольствия! Почему ничего не получается? Я такая жирная или что-то еще?

У меня чуть не сорвалось с языка: «слишком старая», но это было бы правдой только отчасти. Бывает, люди находят друг друга, когда им уже за восемьдесят.

Втайне я радуюсь, что скоро увижу Эвальда, и размышляю, во что бы мне послезавтра принарядиться.

На следующий день, проведя несколько часов в пути, мы благополучно добрались до острова. Несмотря на то что Аннелиза, как она утверждает, не жалует север, она с радостью вдыхала морской пощипывающий воздух, восхищалась бескрайним небом, светлыми, почти прозрачными красками и, конечно же, солнечным светом, который приветствовал нас после двух суток почти непрерывного дождя. На обед мы явились с опозданием, на ужин слишком рано. Доброжелательная владелица заведения послала нам в сад официанта, с намазанными маслом булочками из недробленого зерна и свежих крабов. На свежем воздухе еда показалась нам очень вкусной. Потом мы пошли к морю, — мне не терпелось увидеть, все ли выглядит так же, как много лет назад. Моритц с Рикардой, взявшись за руки, направились в противоположном направлении, им хотелось понаблюдать за птицами на мелководье. У Аннелизы на губах заиграла язвительная улыбочка. И лишь когда мы остались с ней вдвоем, я наконец решилась сообщить ей о том, что́ Руди обнаружил на полицейском сайте, посвященном розыску вещей. Судя по реакции, это известие не произвело на нее впечатления. Не прошло и нескольких минут, как ее вниманием завладело другое.

— Нудистский пляж, — испуганно читает Аннелиза по буквам и смотрит на меня. — Ну, и куда же все они попрятались?

Большинство женщин со стройной фигурой, как мы установили путем наблюдения, одеты в цельные купальники, их спутники в бермудах.

— Пожалуй, для них слишком холодно, — предполагаю я, потому что мне самой зябко даже в длинных брюках и красной шерстяной кофте. Такого штормового ветра я еще не помню.

Неожиданно Аннелиза толкает меня в бок и шепчет:

— Это неслыханно!

Теперь и я замечаю, что ее так ошеломило, и не могу оторвать глаз.

Навстречу шествовала пара нашего возраста. Мужчина в белых брюках и голубом кашемировом свитере, ботинки в одной руке, другой обнимает партнершу. Его женщина в чем мать родила. Они держались совершенно естественно, медленно прогуливаясь по пляжу и о чем-то тихо беседуя. Аннелиза от волнения сильно раскраснелась, застыла и глядела вслед, разинув рот, словно деревенская простушка.

— Как тебе это нравится? — спрашивает она, задыхаясь от волнения, после того как парочка исчезла из виду. — Бесстыдство или что-то, чего я не понимаю?

— Весьма смело, — усмехаюсь я, а сама размышляю о своем.

Надо побыстрее выбросить из головы образ этого холеного загорелого мужчины. Мужиков того же сорта, как Эвальд, тут полным-полно. Больше всего меня удивило в нем то, что он, несомненно, проводит отпуск со своей женой. При всем том эта женщина с вялыми грудями, со слегка обозначившимся животом и глубокими складками под ним, со скудной растительностью на срамном месте и четко обозначенными чертами лица задала мне загадку. Если не заниматься фитнесом, то все люди в возрасте за семьдесят — и мы в том числе — без одежды будут выглядеть более-менее одинаково.

— Я нахожу такое объяснение, — заявляет Аннелиза. — Ему холодно так же, как мне, а она закаленная. А ты бы не хотела…

— Никогда! — восклицаю я, вспоминая, как в 1960 году, когда была молода, а тело упруго, мне с большим трудом далось пойти с Удо вдвоем на дикие дюны и загорать нагишом.

— Что будем делать, если Эвальд захочет с нами искупаться в костюме Адама? — спрашивает Аннелиза.

Я тихо засмеялась.

— При таком холодном ветре этого можно не бояться. По мне, так ради бога, пусть погибает, но это не значит, что нам нужно следовать его нелепому поведению!

Затем мы разделились. Аннелиза пошла в свой номер. Она хотела немного отдохнуть перед ужином. А я нашла укромное местечко, где меня не продует, в плетеном кресле с тентом, откуда можно созерцать волнующееся море; высокие волны всегда казались мне немного одиозными. Неподалеку расположились двое молодых мужчин, одетых изысканно, но непринужденно, как и полагается праздно проводящим время людям. Они не обращали на меня никакого внимания. Один плаксивым тоном говорил другому:

— Фактор блаженства здесь ощущается как нигде больше.

А второй как бы нехотя со скукой отвечал:

— Действительно, ничто не сравнится с комфортом на Зюльте.

Вскоре они меня достали своей болтовней, я от них ушла и наткнулась недалеко от отеля на промоину. Вокруг на полупесчаной пустоши росли кусты, и я потрогала несколько бутонов шиповника, насколько они успели созреть. Аннелиза, наверное, не стала бы дольше ждать, и начала варить из них мармелад. Но тут я услышала голоса, показавшиеся мне знакомыми.

— Разве тут не здорово? — говорил Моритц. — Такая работенка выпадает раз в жизни! Зюльт самый крупный немецкий остров и самый дорогой. У нашей доброй Лоры, похоже, водятся денежки!

— Неудивительно, если тебе принадлежит магазин с названием «Золотое дно», — ответила Рикарда. — Но она клевая, мне она больше нравится, чем толстушка, которая к тебе все время прилаживается.

— Не будь у меня особого шарма, они бы нас не наняли.

Рикарда смеется:

— Не много ли ты о себе возомнил? Ах, я уже предвкушаю ужин, наверное, за эти дни я поправилась килограммов на пять!

— А я предвкушаю кое-чего послаще, — усмехается Моритц.

Местная кухня нас не разочаровала: только что выловленная в Северном море камбала, политая желтым пикантным эстрагоновым соусом, и зеленая спаржа. На десерт кремовый пудинг «Амаретто» с плодово-ягодным желе из пассифлоры. Прибавьте к этому две бутылки рислинга. Раз уж наши молодые гости считают меня богатой и щедрой, то не стану их разочаровывать. Перелет в Португалию, включая трехнедельный полный пансион, обошелся бы существенно дешевле.

— Так когда появится Эвальд? — задаю вопрос Аннелизе, что вызывает дружный смех у студентов. Они думают, что я о собаке Руди.

— Мы должны забрать его завтра в 15.20 с аэродрома Вестерланд, — отвечает она. — Это недалеко от Кампена. Сначала он летит в Гамбург, а затем сюда на самолете «Зюльт Эйр». Кажется, он произнес слово «Сессна». Это не опасно?

Мы втроем торопимся убедить Аннелизу в безобидности самолета, несмотря даже на сомнительную реплику Рикарды о том, что при таком ветре маленький шаткий самолет вообще не сможет взлететь. Откупорили третью бутылку, и Аннелиза неожиданно предлагает студентам перейти на «ты». У меня тоже было хорошее настроение, и я освободила молодых на весь следующий день. До аэропорта сама поведу машину.

Наконец-то мы с Аннелизой лежали порознь, каждая в своем номере. С моей кровати можно было наблюдать вересковую пустошь и маяк.

20

Мы с моим бывшим мужем в пору молодости не могли похвастаться такой же самоуверенностью, веселостью и естественностью, как у Моритца с Рикардой. Постоянно следили за собой, стараясь вести себя подобающе и ни в коем случае не выделяться чем-либо таким, что могло бы вызвать неприятные эмоции окружающих. Невозможно было и помыслить, чтобы даже в момент сильного гнева у такой благовоспитанной дочери, какой была я, из уст вырвались «грязные» ругательства. «Ladylike»[1] — вот наш девиз. Когда Удо со своими подвыпившими друзьями остроумничали по поводу книги о сексуальном поведении «Отчеты Кинси» или секс-шопов Беате Узе, то при моем появлении в комнате все замолкали.

С нашей первой поездки на Зюльт миновало сорок пять лет. Тогда мы решили доказать самим себе, что способны быть такими же раскованными и современными, как поборники нудизма; по существу же мы оставались жеманными, как наши родители, и стыдились своей наготы.

Приходится, к сожалению, признать, что я и сегодня не решилась бы оголиться, правда, уже по другим причинам. Если вернуть молодость и красоту, я с величайшей радостью подставлю оголенное тело солнцу, ветру и соленой воде, но вчерашнее зрелище потерявшей стыд старухи все еще стоит у меня перед глазами.

Лора, ты была и останешься мещанкой! — ругаюсь на саму себя. Общество должно признать, что между молодым и старым телом существует разница. В конце концов, пусть тот, кто смотрит, сам себе устанавливает эстетические критерии. И молодые, и старые становятся жертвами навязываемого им через СМИ одностороннего идеала красоты, и ни у кого не хватает смелости восстать против подобной дискриминации. Вчерашняя голая на пляже — вольнодумица, и нам остается лишь восхищаться ее независимостью.

Сегодня я задержалась в постели. На часах уже десять, все позавтракали, за столом ни Аннелизы, ни молодых. Сходила за газетой, сижу, пью кофе и механически просматриваю страницы — на самом деле меня занимают совсем иные проблемы, нежели политика и экономика. Зачем Эвальд торопится сюда, когда только похоронил жену? Что за причина заставила его мчаться на Зюльт после того, как он несколько недель даже не звонил нам? Неужели все дело в коробочках?

Аннелиза устроилась загорать в шезлонге. Оттого что она практически все лето работает в саду, у нее и без того здоровый цвет лица, но подруга, наверное, хочет покраснеть до такой степени, чтобы походить на омара. Я желаю ей доброго утра и пускаюсь в короткую прогулку по окрестностям. С изумлением рассматриваю всякую всячину в витринах магазинчиков, настолько ярких, что они не затерялись бы даже в снобистском Висбадене. Свитеры и сумки, за которые просят столько, сколько за полгода зарабатывает наша уборщица. Очень дорогие украшения и наручные часы, предназначенные либо для отринутых супружниц в качестве отступных, либо для новых подружек в качестве утреннего дара. Было бы интересно пересечься здесь с кем-нибудь из мифических ВИП-персон, кто все это покупает. Однако значительная часть здешней публики такие же туристы, как и я, они бесцельно шатаются и глазеют, разинув рот.

Настало время ехать за Эвальдом. Мы с Аннелизой из крошечного терминала взволнованно наблюдаем за посадкой совсем маленького самолетика. Первым выходит Эвальд. Однако он не смотрит в нашу сторону, а помогает пилоту выгрузить из самолета бесформенный тюк багажа.

— Типичный гольфист, — замечает стоящий рядом молодой человек.

Когда же из машины вылезает владелица этого спортивного багажа, бледная как мел Аннелиза поворачивается ко мне и шепчет:

— Не может быть! Он что, обнаглел до такой степени, что притащил с собой эту Йолу?!

— Ерунда, — успокаиваю подругу, — Эвальд ведь забронировал номер на одного.

Третьим и последним пассажиром, кое-как вывинтившимся из кабины, к нашему удивлению, был не кто иной, как долговязый и мертвенно-бледный Руди. Стоявший рядом молодой человек бросился к нему с распростертыми объятьями.

Сохраняя присутствие духа, Аннелиза молниеносно снимает краденые серьги.

Что до Эвальда, то он не торопится. На какое-то время его внимание привлек стоявший на зеленом лугу планер. До нас отчетливо доносится его голос:

— На таком же D-5701 много лет назад я учился летать! Эх, да что там, рано или поздно становишься стар для всех занятий. Желаю вам хорошо отдохнуть и удачи на турнире!

Когда Эвальд наконец-то двинулся к терминалу, Руди с товарищем поравнялись с нами. Собаку он, видимо, оставил дома.

— А все-таки хорошо снова встать обеими ногами на твердую почву, — говорит Руди с облегчением. — Я готов целовать землю! Думал ошарашить своим внезапным появлением моих любезных тетушек, а они, оказывается, благодаря сверхъестественным способностям уже выяснили, что я на подлете! А как вы узнали?

Подошел сильно загоревший Эвальд; он еще издали подавал знаки своей кепкой принца Германа. Увидев, что мы беседуем с двумя молодыми людьми, он растянул губы в своей неподражаемой улыбке и заметил:

— Уже успели завязать знакомство?

Аннелиза обрадовалась, что гольфистка оказалась не Йолой, и бросилась Эвальду на шею. Я молча стояла рядом. Руди познакомил меня со своим приятелем.

— Лора, ты ничего не знаешь про Лукаса. У его родителей на Зюльте небольшой домик с традиционной камышовой крышей, и я подумал, что мы могли бы при случае нанести им визит и остаться переночевать.

Все это прекрасно, но Руди вклинивался в наши планы. Вместо того чтобы приняться за попавшего к нам в руки Эвальда, мы браво колесим следом за арендованным «Порше» приятеля Руди. Лукас пригласил нас на кофе.

Долго ехать не пришлось, и вот мы уже сидим в саду «Медного чайника» и едим пирожные из голубики. При виде горбатых сосен, коричневых вересковых пустошей и серо-голубого мелководного моря при ярком свете северного солнца начинаешь понимать, чем притягивало это место многих художников.

— А как ты собирался нас найти? Ты ведь не мог знать, где мы устроились? — обращаюсь я к Руди.

— В некотором смысле вас выследили, — объясняет он и добавляет, что хотя не обладает даром ясновидения, как мы, но все же он смышленый парень. Его любезный товарищ смотрит на него с обожанием и лучится от счастья и восхищения.

— Точно, full of pepper and energy![2]

Не прошло и часа, как они нас оставили, чтобы пропустить по рюмочке «Просекко» в ресторане «Гогэртхен». Мы трое — Аннелиза, я и Эвальд едем в отель, чтобы он смог наконец распаковать свой чемодан.

— Ах, девочки, как же здесь хорошо! — восклицает Эвальд.

До сих пор он нам не раскрыл тайну — как долго хочет или может пробыть на острове. Нам троим было непросто начать разговор, в котором бы прояснилось многое. Эвальд описал свой воздушный перелет на крошечной «Сессне», но ни о скорбящей семье, ни тем более о своем таинственном путешествии в Италию не проронил ни слова. Аннелиза от негодования не выдержала:

— Ты лучше ответь, почему неделями не включал свой мобильный?

Он не специально отключал, последовал ответ, телефон у него к, сожалению, украли. Разве мы не получили почтовую открытку?

— Эвальд, от чего умерла твоя жена? — поинтересовалась я.

Мой вопрос насторожил его. Он бросает взгляд на Аннелизу, как бы прося помощи, и подозрительно оглядывается по сторонам, потому что мы сидим в саду отеля не одни.

— Естественно, Лора обо всем знает, — поясняет Аннелиза, — однако нам лучше отойти в дюны.

Мы нашли солнечную скамейку, мимо которой лишь изредка проходили отдыхающие.

— Я не был на острове с 1965 года, — начал свою историю Эвальд, — мои приятные воспоминания связаны с бистро «Буне-16». Что тогда здесь творилось!

Однако пришло время говорить напрямую.

— Что показало вскрытие? — спрашиваю я и слышу, что данные осмотра ожидаются на следующей неделе. В полиции придерживаются версии, что вины другого лица в ее смерти нет, поэтому они не спешат и занимаются самыми важными своими делами.

— А как прошел медовый месяц в Италии? — продолжаю я инквизиторский допрос.

— Откуда тебе известно? — смущенно произносит Эвальд.

— Мы знаем о Йоле, — подливает масла в огонь Аннелиза.

Наступила полная тишина, если не считать далеких криков чаек и шума ветра.

— Вам хочется на нее взглянуть? — наконец говорит Эвальд, но мы обе возмущенно качаем головой.

Но его этим так просто не собьешь. Он вытаскивает бумажник и извлекает фотографию, а я надеваю очки. Мы с любопытством рассматриваем главного врача гейдельбергской клиники. В снятом ракурсе она не похожа на молоденькую девушку. Изящная женщина сорока лет с темным цветом лица, с яркими светлыми глазами; на ней красное декольтированное платье с игривыми оборками. По диагонали на все фото серебряным карандашом написано: «Моему любимому Sugar-Daddy».[3]

На мгновение я остолбенела, настолько безвкусной показалось мне это посвящение. Но Аннелиза не собиралась отсиживаться в тени и выразила возмущение со свойственной ей непосредственностью:

— Бесстыдник! Она тебе в дочери годится!

Эвальд, явно польщенный, ухмыльнулся:

— Вот тут ты угадала!

Да уж, думаю я, его настоящая дочь в сравнении с этой роскошной женщиной кажется убогой Золушкой-замарашкой. Любопытство в Аннелизе пересиливает, и ей не терпится узнать побольше.

— Она немка?

— Да, разумеется, — отвечает Эвальд, — но ее мать из Бразилии. Йола родилась в Германии, здесь училась в школе и университете, позже вышла замуж за учителя, но несколько лет назад они развелись.

— Значит, она может выйти замуж второй раз, — едко замечает Аннелиза.

Эвальд кивает:

— Это была неповторимо красивая свадьба, в Италии знают толк в празднествах.

Постепенно начинаю соображать, что он не в себе. Решаю говорить с ним осторожно и как можно дружелюбнее, и ни в коем случае не пробуждать агрессию.

— А что, служащие итальянского загса не потребовали документов? — интересуюсь я.

— Как же не спрашивали? — возражает он. — Сан-Ремо находится на Цветочной Ривьере, а не в Неваде!

Мы с Аннелизой посмотрели на его пальцы, но ни старого, ни нового кольца не обнаружили. Кончилось тем, что Аннелиза, как самая смелая из нас двоих, набросилась на Эвальда с криком:

— Бернадетта была еще жива, когда ты втихомолку справлял свадьбу в Лигурии! Это называется бигамией, и мне хотелось бы знать, за какую сумму ты подкупил итальянцев.

Эвальд уставился на нас, открыв рот от удивления, после чего все-таки решил объясниться:

— Только недавно вы утверждали, что все знаете о Йоле! Но тут какая-то путаница! На такие грязные фантазии способны только две старые бабы! Не я женился, а Йола! Я выступал в роли свидетеля бракосочетания, потому что она моя дочь.

В общем, ситуация прояснилась. После свадьбы с Бернадеттой у Эвальда завелся тайный роман с одной бразильянкой, в то время тоже несвободной. Когда через несколько месяцев она призналась в беременности, он еще не мог представить себя отцом и не поверил. Дело принимало скверный оборот еще и потому, что Бернадетта тоже ожидала ребенка. Сомнения Эвальда глубоко обидели его возлюбленную, и она заявила, что не желает продолжать отношения. Тем более что муж бразильянки — ныне покойный — ни разу не усомнился в том, что Йола является его дочерью. Через два года мать Йолы вернулась в Бразилию и там, выбрав удобный случай, открыла дочери правду об отце. После этого Йола пустила в ход все средства, чтобы разыскать неизвестного отца. Она пожелала лично удостовериться в своем происхождении, и Эвальд согласился сделать тест ДНК, который бы окончательно разрешил догадки и сомнения.

— Бернадетта была очень ревнивой, и в данном случае у нее имелись основания. Она никогда не смирилась бы с тем, что я практически в одно и то же время произвел на свет двух дочерей от разных женщин. Когда она нашла письма от Йолы, началось такое… Лучше бы она думала, что это моя любовница!

Чувствуя себя пристыженными, мы с Аннелизой отвели взгляды в сторону. Что нам после всего было делать? Извиниться?

— Вероятно, с моей стороны это был смелый шахматный ход — положить Бернадетту именно в ту клинику в Гейдельберге, где работает Йола. Я и раньше искал возможнось поближе узнать свою дочь, а тут представился такой случай — я мог чуть ли не каждый вечер ездить к ней из Шветцингена. Наверное, надо было с самого начала выложить все начистоту…

Мы с Аннелизой громко вздохнули.

— А мать Йолы тебя простила? — интересуюсь я.

— Не знаю, — пожимает плечами Эвальд, — кажется, у Луизы не все в порядке со здоровьем. Скоро ей потребуется операция по замене тазобедренного сустава.

— А не пройтись ли нам немного? — предлагаю я. — Нагуляем аппетит к ужину.

— С удовольствием, — подхватывает Эвальд и за руки поднимает Аннелизу. — Девочки, вы сегодня разволновались. Уж не приревновали ли вы меня к ней?

21

В этот вечер мы опять пировали в полном составе: мы с Аннелизой, Эвальд, Моритц с Рикардой и Руди с Лукасом.

Несмотря на изысканное меню, у меня возникло ощущение, что вечер закончится провалом. Наверное, из-за того, что нас слишком много. Аннелиза говорит о чем-то своем с Эвальдом, причем так тихо, что я не могу разобрать слова, и это меня злит. Моритц с Рикардой, поначалу оживленно рассказывавшие о велосипедной поездке по шести заповедным зонам, замолчали. Даже к советам Лукаса непременно совершить экскурсию в городишко Рантум они не прислушались. Выпитое вино не помогло создать веселое настроение, напротив, я то и дело замечаю, как то один, то другой подавляет зевоту, незаметно посматривает на часы или ослабляет ремень на штанах. В итоге встали из-за стола рано и, пожелав друг другу спокойной ночи — хотя до нее еще было далеко, — разбрелись по своим номерам. Руди с приятелем сели в машину — к счастью, Лукас воздерживался от рюмки. Думаю, нашу общую усталость можно объяснить переменой погоды.

И все-таки я не сразу погрузилась в сон. Аннелиза при любой возможности ворчит, что студенты — не наши внуки и что я их слишком балую. Вероятно, она права. Наверное, надо было дать им какие-нибудь дополнительные поручения, я плачу им посуточно за водительские услуги, плюс оплачиваю еду и проживание, но, когда мы делаем остановку, им нечем заняться. Не отпустить ли их? Домой нас мог бы довести Эвальд. Правда, они очень милые молодые люди, и у меня не хватило бы духу вот так запросто кинуть их и испортить им радость от отпуска.

Я встала очень рано, тем не менее застала Аннелизу с Эвальдом уже уплетающими завтрак за столом. Они даже не заметили моего появления, настолько были погружены в беседу. Нужно было подойти к ним вплотную, чтобы они обратили на меня внимание и забыли о своих проблемах. И следующие пять минут мы говорили о погоде.

— Я уже предвкушаю долгую прогулку, — говорит Эвальд и отодвигает от себя в направлении Аннелизы ненавистное ему масло. — Нет ничего прекраснее, чем бродить босиком по песку вдоль бесконечного пляжа. И для ног нет ничего полезнее!

Я киваю. Аннелиза, правда, замечает, что пока прохладно, но она уже решила идти с нами. Мы направляемся в свой номер, чтобы подобрать подходящие туфли и кофту. Через полчаса встречаемся у выхода из отеля.

На улице пасмурно, ветрено и прохладно, однако для прогулки в самый раз. Какой отпускник вылезет из-под теплого одеяла в такую рань, разве что мы — трое пенсионеров. Минут через десять скидываем обувь. Аннелиза переживает, что мы понесемся в быстром темпе. Ее внимание привлекают то блестящий камешек, то розовая ракушка, то неизвестная птица. Через час она утомилась и предлагает устроить привал. Эвальд расстилает свою кожаную куртку, и мы устраиваемся на ней, тесно прижавшись друг к другу. Свой безобразный молоткообразный палец незаметно прячу в песок. Если с утра воздух был еще свеж, то сейчас стало даже жарко. Пахнет солью и вереском.

— Кто бы мог предположить, что погода здесь меняется так быстро? Жаль, что мы не захватили купальных принадлежностей, — сетует Эвальд, с завистью наблюдая за парочкой отчаянных туристов, которые с радостными визгами бросались в набегающие волны.

Мы сбросили кофты и свитеры и закатали брюки по колено, при этом Аннелиза обнажила варикозно расширенные вены. Эвальд ограничился тем, что расстегнул на рубашке три верхних пуговицы, чтобы не показывать всем заметно обозначившийся живот. Ногти на его пальцах пожелтели, но ему, похоже, это безразлично. Слава богу, мы захватили солнечные очки, — сверкающее море слепило и засасывало, отчего становилось жутковато.

Первой не выдержала Аннелиза:

— Плевать я хотела на купальник, хочу прямо сейчас в воду! В конце концов, это нудистский пляж! — восклицает она, скидывает брюки, блузу и кричит нам:

— Трусы!

Эвальд не смог проглотить такую обиду и, слегка смущаясь, стал раздеваться. Я последней решилась сбросить одежду, поэтому делала это в большой спешке. Какое-то безумие заставило нас забыть про стыд. Мы не разглядывали друг друга, побросали вещи в кучу, взялись за руки — Эвальд в середине — и стремительно, насколько это слово вообще применительно к нам, бросились к воде. Вода обдала ледяным холодом, так что дух перехватило, а ведь мы забежали только по колено.

— Закрыли глаза, и вперед! Через пару секунд будет легче! — на последнем дыхании выкрикивает Эвальд и увлекает нас дальше, пока нас не накрывает с головой большая волна.

Мы кричим визгливыми голосами, скачем в волнах прибоя, словно дети. По правде сказать, со стороны это просто отвратительное зрелище, и мне стыдно. А скоро будет еще неприятнее, когда мы переохладимся, и придется вылезать на берег, демонстрируя сморщенные тела. В общем, пора выходить из воды, пока мы окончательно не потеряли достоинство, дойдя до жалкого во всех отношениях состояния. Робко посматриваю на товарищей по несчастью. У Аннелизы отчетливо загорели лицо, горло, шея и руки, а тело розовое, как у поросенка. У Эвальда бронзовая грудь — результат поездки в Италию, — однако ниже пупка кожа серовато-белая, покрытая пятнами, будто грязная салфетка. Я синяя от холода. Дрожа и покряхтывая, спешим к нашим шмоткам, а полотенца-то мы не прихватили. Аннелиза громко хихикает. С нас еще капала вода, и зубы стучали от холода, а мы уже договаривались бежать наперегонки в отель, как вдруг Эвальд падает на песок, как подрубленное дерево.

Аннелиза мгновенно оказывается рядом и кричит:

— Лора, где у тебя мобильный?

Мы склонились над Эвальдом, пытаясь нащупать пульс на запястье.

— Инфаркт? — спрашиваю я более опытную в таких вопросах Аннелизу.

— Думаю, сосудистый коллапс, лучше всего влить ему сейчас какой-нибудь горячий напиток…

Пока никто не подошел, мы молниеносно надеваем трусики и бюстгальтеры. Затем внимательно осматриваем распростертое перед нами мокрое, голое и белесое тело. Золотисто-коричневый цвет лица Эвальда стал мертвенно-белым. Голени напоминают тонкие, присыпанные песком жерди. Вдвоем мы попытались натянуть на лежавшего без сознания Эвальда теплый свитер.

В тот момент, когда мы продевали его голову в ворот свитера, Эвальд открыл глаза, моргнул, увидев над собой пышную грудь Аннелизы, и растерянно спросил:

— Воробушек, ты прибавила?

Более глубоко задеть Аннелизу было невозможно, поскольку он спутал ее с Бернадеттой. Я нервно рассмеялась. Эвальд снова открыл глаза. Дыхание стало слышимым, и он немного подвигал конечностями. Сообразив, что пролез в свитер только головой, он торопливо потянулся к ближайшему предмету одежды и частично прикрыл наготу. Затем любопытным взглядом смерил Аннелизу и тихо, как он это всегда умел, заметил:

— В каждой женщине сидит Венера.

— Здорово же ты нас напугал! — говорю Эвальду, а сама думаю воспользоваться тем, что он находился без сознания. — Целых полчаса мы делали искусственное дыхание «рот в рот» и массаж сердца. Если бы Аннелиза не постаралась сделать все возможное, ты бы умер у нас на руках.

— И нам было бы не очень-то жаль, — сердито ворчит она и втаптывает солнечные очки Эвальда в песок, хотя от этой расправы пострадала лишь одна дужка.

Эвальд пролежал еще десять минут в покое, потом оделся и объявил, что готов потихоньку с нашей помощью двинуться в сторону ближайшего выкрашенного в оранжевый цвет домика на сваях, где дежурный спасатель по радиосвязи позаботится о том, чтобы забрать его с пляжа.

В половине двенадцатого нам навстречу потянулись толпы отпускников с огромными сумками, бамбуковыми циновками, зонтиками, мячами и лопатками. Постепенно все плетеные кресла с тентом были заняты. Хорошо еще, что сейчас не время школьных каникул, поэтому с родителями отдыхают только маленькие дети. Хочется надеяться, что детки не станут относить в море найденных бедных червячков.

— Вернемся в отель, поедим теплый супчик и сразу в кровать, — произносит Аннелиза.

— Сначала надо бы узнать, как там Эвальд. Санитары для перестраховки отвели его к врачу. Ты не знаешь, раньше с ним такое случалось?

— Нет, меня это не касается, — отвечает Аннелиза.

В отеле нам сообщили, что Эвальд отдыхает в своем номере, он выпил грог и больше не производит впечатления больного. Ну, раз все так обернулось, мы не стали беспокоить его и тоже завалились спать.

В половине четвертого мы сидим в саду за чашкой кофе и размышляем, не пойти ли к Эвальду посмотреть, как он там. В этот момент больной в прекрасном настроении появляется в саду и подсаживается к нам за столик.

— Я только что прошелся вниз по улице и принес вам небольшую благодарность за массаж сердца! — При этих словах он выложил перед нами пакетик с искусно запакованными предметами. — Для спасительниц моей жизни! Один для Лоры, один для Аннелизы! — торжественно произнес Эвальд, уверенный в том, что подарки произведут впечатление.

Мы схватили их и развернули. Эвальд каждой из нас купил по сердечку — одно из розового кварца, другое из аметиста. Еще один пакетик лежал перед нами нераскрытым. Аннелиза тотчас попалась на удочку нашего мецената.

— Нет, ну как символично! И восхитительно! — воскликнула она. — А для кого третий?

— Для моей дочери, — говорит Эвальд и прячет лишнее сердечко в пакет.

— Для которой? — уточняю я.

— Для Йолы, естественно, — отвечает он. — Пожалуй, надо было купить сердечко и для Михаэлы. Тогда уж нужно еще одно для моей невестки.

— Не забудь потребовать в магазине скидку, — усмехнулась я.

Аннелиза поглаживает гладко полированную поверхность:

— Большое спасибо, Эвальд, мне всегда приятно, когда мужчины дарят сердце.

— Даже если сердце из камня? — замечаю я.

К сожалению, не могу разделить радость с подругой. Почему бы Эвальду не купить разные подарки? Резко встаю и оставляю их наедине.

Наверное, я пошла той же дорогой, что и Эвальд, поскольку скоро оказалась возле магазина, где он приобрел подарки. Эксклюзивные украшения для богатых и различные сувениры для туристов. Сердечки из топаза, лунного камня, огненного опала и агата, так называемые кольца из нефрита, авантюрина, гематита и тигрового глаза. Господи, уж кто-кто, а я-то разбираюсь в полудрагоценных камнях. Как же я могла не поинтересоваться ценами! Аметистовое сердечко, с удовлетворением выяснило я, стоило дороже остальных, и оно досталось мне, а не Аннелизе. Но это не сделало меня счастливее, ведь Эвальд предоставил дело случаю: мы взяли по пакетику не глядя.

Странно, что лежащий без сознания Эвальд не выходил у меня из головы, хотя в таком своем виде он определенно не возбуждал эротические фантазии. Не было бы рядом подруги, я прижала бы его к груди и согрела своим теплом.

Нет, это просто удивительно, что две поживших на свете женщины ведут себя как тинейджеры, когда заходит речь о мужчине. Вместо того чтобы соревноваться в ревности и зависти, нам бы лучше вспомнить про женскую солидарность и призвать в помощь нажитую годами мудрость.

Зависть относится к семи смертным грехам. С трудом пытаюсь припомнить остальные шесть. Наверняка в них входит чревоугодие и скупость. По мне, так пусть Аннелиза забирает себе Эвальда, я не скряга.

Они все еще сидели вдвоем, когда я вернулась; на тарелке подруги замечаю остатки торта.

— Вы можете назвать все семь грехов? Кроме обжорства?

Эвальд и Аннелиза настроены игриво и сразу засмеялись.

— Гнев, леность и гордыня, — тоном проповедника перечислил Эвальд.

— Похоть, — тяжело выдохнула Аннелиза.

Я хотела углубиться в тему, но тут зазвонил мобильный телефон Эвальда.

Мы знаем за ним привычку отходить подальше, когда он с кем-то говорит. Подслушать невозможно. И все-таки мы за ним бдительно наблюдали. Похоже, он получил хорошие известия.

22

Для кризиса среднего возраста я устарела. Вероятно, меня изматывает какой-то общий кризис смысла. Я лежу в своем прекрасном гостиничном номере, гляжу на маяк через окно и задаю себе вопрос: как все это назвать? Отпуск на Зюльте? Что, собственно, я здесь делаю? Чего мне вообще хочется и хочется ли вообще в отпущенный остаток жизни?

Муж мне больше не понадобится, хорошая еда тоже не доставляет прежней радости. Хотела отдохнуть и немного развлечься, но разве раньше, когда была по уши в работе, я не ощущала большего удовлетворения от жизни? И зачем пенсионерам вообще отпуска?

Эвальду передали, что теперь он может похоронить жену. Как и ожидалось, токсикологическое обследование установило лекарственный абузус,[4] который с высокой долей вероятности привел к смертельному исходу. Эвальд засобирался домой вместе с детьми организовывать траурное мероприятие. Сегодня последний вечер, когда мы все в сборе, поскольку Руди не хочет надолго оставлять магазин закрытым. Мы с Аннелизой могли бы задержаться на Северном море на пару дней, но у меня пропала охота. Вздыхая, встаю — надо перед ужином освежиться.

Меню заинтересовало только студентов, поскольку сами они не могли позволить себе ресторан.

— Когда завтра буду дома, пожарю картошечки — единственное, что у меня хорошо получается, — произнес Эвальд. — А к ней соленый огурчик, холодец или ливерную колбаску.

Я тут каждый день трачу огромные деньги на устройство княжеских пиров для моей свиты, но в глубине души все мы мечтаем поскорее вернуться к нормальной жизни, где нас ждут простые удовольствия. Я бы сегодня тоже с большей охотой съела картошечки в мундире с творогом, чем дурацкий гуляш из оленины под ореховым соусом.

— Не могу дождаться, когда снова сяду в самолет, — признается Эвальд, — это были самые прекрасные минуты во всей поездке!

Руди содрогнулся:

— А для меня самыми отвратительными! Я бы предпочел обратно ехать с вами в машине, но, наверное, у вас нет свободного места.

Мы могли бы потесниться, но с пятью пассажирами плюс багаж мой автомобиль будет забит под завязку.

— А знаете что? — вдруг восклицает Эвальд. — Лора могла бы полететь по билету Руди, а он поехать в машине с Аннелизой. И все будут довольны! В Гамбурге мы встретимся.

На мгновение меня, словно озарение, охватило всепронизывающее ощущение счастья: вот оно то, о чем я давно мечтала! Как Эвальд сумел прочесть мои самые сокровенные мысли? Смотрю на него, а сама сияю от счастья, и мы улыбаемся друг другу как заговорщики. Только Аннелизе наш план явно не по вкусу, ей хотелось остаться еще на неделю. Вдобавок она не позволит увильнуть с Эвальдом.

Руди предупредил ее возражения.

— Ах, Аннелиза, чудесная идея, не правда ли? Тебе ли не понять, как я ненавижу шумные болтающиеся самолеты и готов поменяться на место в автомобиле. И кроме того, я предвкушаю, что ты исполнишь мне по дороге парочку арий!

Лукас поднял голову от своей тарелки.

— Арий? — удивился он.

— Что, в самом деле? — спрашивает Рикарда.

— Кру-у-то! — восхищен Моритц.

Любопытство еще более разожгло Лукаса.

— Это было бы кульминацией нашего прощального ужина, — говорит он Аннелизе.

— Без фортепьянного аккомпанемента едва ли что выйдет, — оправдывается певица, которой не может не нравиться, когда ее просят.

Бросаю на нее предупреждающий взгляд. Но поздно, подруга уже весело напевает песню, какая мне приснилась на днях. Аннелиза представила Софи Лорен, сидящей в кабриолете:

Presto, presto, do your very besto.

Don’t hang back like a shy little kid.

You’ll be surprised that you did what you did!

Мы подхватываем хором:

— Bing bang bong! — и потерянное доброе расположение духа вернулось, как ни в чем не бывало.

К счастью, в это время в ресторане никого кроме нас не осталось. После еще трех песен две пары решают уйти. Эвальд тоже откланивается, целует нам руки и произносит:

— Доброй вам ночи, да приснится вам червонный валет!

Рано утром следующего дня все, кто предпочел автомобиль, отправляются в дорогу. Нам с Эвальдом предстояло освободить номера к одиннадцати, поскольку самолет вылетал в полдень. У нас оставалось время на последнюю прогулку.

Мне показалось, будто Эвальд хотел распросить меня об Аннелизе.

— Неужели между двумя живущими вместе женщинами никогда не случаются конфликты? — осторожно интересуется он.

Разумеется, я отрицаю, несмотря на то что это неправда.

— Мы же не весь день проводим вместе, — объясняю я, — у каждой своя личная зона. И кроме того, мы слишком стары, чтобы как дети провоцировать друг друга в борьбе за власть.

— Мне придется продать дом после похорон, — говорит Эвальд. — Для меня он слишком велик, к тому же наполовину принадлежит детям. Михаэла не хочет заводить семью и едва ли станет в нем жить. Для сына этот вопрос вообще не стоит, у него вилла, да и по профессиональным обстоятельствам он не переедет. Я отдам им их доли деньгами.

— Эх, был бы дом Аннелизы более вместительный! — размечтался он. — Я бы с радостью устроился жить рядом с Йолой, естественно, с вами тоже. Втроем мы создали бы отличное общежитие пожилых.

Неплохо задумал старый лис, размышляю я, как готовить или стирать, то тебя не дозовешься.

— Если ты собрался устроиться надолго, то домик тесноват, — замечаю я. — Ведь ты, наверное, захочешь перебраться со всем своим имуществом?

— Ни в коем случае, — возражает Эвальд. — И мне известно, сколько разных вещей у вас находится в доме. Не говоря о том… — Он наклонился и поднял с земли блестящий предмет, лежавший прямо перед нами в песке.

— Покажи-ка, — попросила я и с любопытством взяла у него из рук золотые наручные часы.

Перламутровый циферблат украшен мелкими бриллиантами. Черт возьми! Приблизительно три тысячи евро! Кто-то сильно расстроится! Чтобы искать бюро находок, у нас нет времени, но мы могли бы отдать часы в отель.

Эвальд взял часы и спрятал в брючный карман.

— Лора, — говорит он, — выброшенные морем предметы можно оставить себе.

— Это женские часы, — заметила я.

— Точно!

Не так давно я нашла красную кофту в шветцингенском замковом парке и сейчас ношу ее. Должна ли я сама бросить первый камень? Притворно рассмеявшись, выдаю свою историю в качестве оправдания. В качестве поощрения последнюю часть пути мы идем с Эвальдом рука об руку. Нам радостно от того, что мы скоро полетим. Любезная хозяйка отеля пообещала доставить нас к маленькому аэропорту. Эвальд уверен, что мы полетим на «Сессне».

Как только мы сели за спиной девушки-пилота и самолет с резким шумом стартовал по взлетному полю, моя душа переполнилась счастьем от восторга. Эвальд оказался прав: мы летели совсем низко, так что можно было чуть ли не заглянуть коровам в глаза, и вскоре северофризские соседние острова лежали под нами, словно на географической карте. Еще более захватывающим было зрелище игры света и облаков. Несмотря на то что в таком маленьком самолетике мы получили каждый по своему иллюминатору, происходящее в моем иллюминаторе, похоже, представляло собой более любопытную картину, иначе как объяснить, что Эвальд все теснее прижимался ко мне, чтобы обратить мое внимание то на какую-то корову, то на крестьянский дом. Я пыталась бороться с вызывающей тяжестью его тела, но в то же время по мне каждый раз прокатывалась волна блаженства. А когда его рука, всегда казавшаяся мне мужественной и красивой, легла на мое плечо, то кожу в этом месте начало жечь, будто на нее направили сконцентрированный в увеличительном стекле солнечный луч. Вдруг я перестала различать что-либо — под нами расстилалась бескрайняя степь. Глаза видели только переливавшиеся на солнце волнами рапсовые поля.

Мне хотелось остановить время, чтобы бесконечно наслаждаться каждым мгновением полета, но, увы, мы были у цели. Наверное, в этот восхитительный час я успела еще и влюбиться в Эвальда вопреки здравому смыслу.

В гамбургском аэропорту нас ждало расставание.

— Всего хорошего! — улыбается Эвальд. — Скоро появлюсь!

Мы машем руками ему вслед, пока не замечаем, что он остановился и говорит по телефону. Аннелиза внимательно смотрит на меня:

— Как прошел полет? Ты сияешь, как медовый пряник с глазурью!

— Н-да! — задорно отвечаю я. — Ты даже не догадываешься, что упустила!

Чем дальше мы продвигались на юг, тем угрюмее становилась погода. Аннелиза видит в этом подтверждение своей позиции, что надо было задержаться на море на пару деньков. При этом она становится все мрачнее. Оба водителя, кажется, о чем-то спорят, но говорят очень тихо, да и то лишь намеками.

— Что тебе сказал Эвальд на прощание? — шепотом спрашивает меня Аннелиза, поскольку она, видимо, ломала себе голову над тем же вопросом, что и я: что потом?

После долгого молчания она произносит:

— А если Эвальд на время переедет к нам?

Не знаю, злиться мне или радоваться.

— Ему, думаю, хотелось бы жить со мной — соответственно, с нами — более тесно, — замечает Аннелиза.

Что я могла сказать? Что Эвальд говорил мне совсем другое?

Он сожалел, что дом Аннелизы немного тесноват. Теперь же Аннелиза рассуждает о более тесном сожительстве. Если Эвальд собрался делить с ней постель — или она с ним, — то ему не потребуется отдельная спальня, а небольшой кабинет он смог бы оборудовать в одной из мансард.

Эти рассуждения осадили разбушевавшиеся во мне свежие чувства вернувшейся молодости. Осознавая свое бессилие перед судьбой, отвечаю подруге:

— Мы же решили не приглашать в дом никаких пожилых мужчин!

Со своими проблемами мы совсем забыли про студентов, но они, почувствовав неловкость, тактично включили радио.

— Эвальд тебе, случайно, не рассказывал, что у него вскоре появится еще один внук? — продолжила Аннелиза. — На свадьбе Йола была на третьем месяце.

— Интересно, кто у него в зятьях?

— Йола вышла замуж за коллегу, который открыл собственную практику в районе Хандшусхейм в Гейдельберге. Она рассчитывала до родов и потом работать у мужа на почасовой ставке.

— Почему бы дедушке Эвальду не перебраться сразу к своей красавице Йоле? — усмехаюсь я, поскольку передо мной всплывает фатальное видение. Когда ей в скором времени потребуется кто-то, кто стал бы присматривать за ребенком — а этой любящей задерживаться на работе рабочей пчелке такой человек, безусловно, понадобится, — она привлечет к делу отца, а он чего доброго навяжет орущего младенца нам. Я буду катать по замковому парку детскую коляску, а Эвальд с Аннелизой в это время будут танцевать на столе. Эта картина столь живо предстала перед моим взором, что на глаза навернулись слезы.

Естественно, Аннелиза заметила мое волнение, но ей, похоже, это доставляло удовольствие.

— Может, нам переделать гараж под жилую пристройку? — фантазирует она. — Ты все равно оставляешь машину на улице.

Да что же это такое? Сначала речь шла о том, что Эвальд найдет у нас временное пристанище, пока не подыщет себе подходящее жилье. А теперь мы обсуждаем переделку дома? А кто будет за все это платить? Или Аннелиза рассчитывает, что я удалюсь из ее дома, и тогда они с комфортом расположатся на освобожденной площади? Но куда я пойду в мои-то годы? Невестка меня не больно-то любит, да и я не нахожу с ней душевного контакта. И они с моим сыном никогда не заводили речь о том, чтобы взять меня к себе в Берлин. Мне нечего было возразить.

— Почему мы позволяем этому человеку безгранично властвовать над собой? — Аннелиза неожиданно идет на уступки. — Почему все наши мысли постоянно крутятся вокруг Эвальда, и между нами едва не доходит до ссоры? Что в нем, собственно, такого особенного?

Я с изумлением отмечаю, что прежде подруга никогда так четко и открыто не формулировала честное отношение к данному вопросу. Она ждет, что я тоже открою карты.

— Наверное, в нас накопилось слишком много нереализованной любви, и теперь она ищет отдушину, — объясняю я и слегка краснею. — В своих чувствах мы недалеко ушли от пятнадцатилетних девчонок. Когда припрет, они кидаются на первого встречного, кто в нужный момент окажется под дверью.

— В нем есть нечто бесстыдное, — вдруг заявляет Аннелиза, — и оно магическим образом притягивает женщин!

23

В Шветцингене наступила осень, и к нам пожаловали приглашенные на каникулы гости Аннелизы.

По утрам она с видом львицы лежит в постели, а вокруг нее ползают маленькие внуки. Детей младшей дочери зовут Мира и Рубен, и нельзя не признать, что они прелестны. Мне горько вспоминать о своих, которых я редко вижу. Перед Рождеством или днем рождения они присылают мне список желаемых подарков, что каждый раз приводит меня в раздражение. С таким же успехом могли бы требовать с меня сразу деньги, поскольку пожелания с включенными ценами напоминают торговый каталог. И я по долгу бабушки, но без особой радости, покупаю затребованные велосипедные шлемы, мини-клавиатуры или джойстики.

Когда-то моя бабушка своими руками связала для меня норвежский свитер. Она очень удивила меня этим подарком, но я носила его долго и с удовольствием. Почему мне не дают возможности сделать что-нибудь похожее, подарок, в котором запечатлелась бы моя любовь? Пару лет назад я хотела оборудовать у Кристиана старый магазин, мне и самой это было бы в наслаждение. Я бы оклеила стены свежими обоями, заставила полки марципановыми фруктами, наполнила высокие стеклянные сосуды карамелью, положила маленькие пакетики, огрызок карандаша и счеты у кассы. Они мне отказали под предлогом, что для этого нет места. Между тем мальчики подросли, и им такие очаровательные игры стали неинтересны; их уже не привлекает обслуживать покупателей, взвешивать, заворачивать товары, получать в оплату шоколадные монеты и тут же запихивать их в рот. Они часами сидят уткнувшись в компьютер, ко мне же равнодушны, и если реагируют, то из сострадания.

Что я сделала не так? У Аннелизы, наверное, природный дар обращаться с детьми свободно и весело. Она порой выговаривает им, пресекает шалости, но всегда делает это с юмором и душевно; у меня так никогда не получалось. Между мной, невесткой и внуками постоянно существовала дистанция, омрачавшая и наши отношения с Кристианом. Он старался навещать меня без семейства, как правило, подгадывая визиты под деловые командировки.

Вероятно, Аннелиза испытывает счастье от физического контакта с маленькими детьми. Да я и сама сегодня обомлела, когда четырехлетняя Мира рано утром шмыгнула в мою постель, чтобы показать мне книжку с картинками. В комнате довольно прохладно, я обычно сплю с раскрытым окном, и она доверчиво прижалась ко мне всем своим теплым маленьким и мягким тельцем. После столь необычного начала дня я не стала завтракать у себя, а спустилась к Аннелизе и ее гостям, где веселая компания оживленно размешивала кукурузные хлопья в молоке.

Потом бабушка прочитала детям лекцию по ботанике. Первым растением, с которым она их познакомила, был лаконос с блестящими красно-черными ягодами. Они и сами уже догадались, что не все плоды, выглядящие аппетитно, можно есть.

— У лаконоса ядовиты в первую очередь корни, — учит меня Аннелиза, — дети до них обычно не добираются.

Тем временем мы пришли на детскую площадку и в который уже раз гадали, почему молчит Эвальд. Несмотря на увлеченность беседой, Аннелиза ни на секунду не упускала детей из виду. На мгновение отвлекшись, она пронзительным окриком запретила им спускаться с горки. Из-за нескончаемых дождей внизу, куда они съезжают на попе, в ямке образовалось целое озеро с грязной коричневой водой.

— И кроме того, — печально говорю я, — он звонит только тебе.

— Потому что ты не дала ему номер своего мобильного, — объясняет Аннелиза.

На самом деле нам давно можно звонить по стационарному телефону. Почему мы, со своей стороны, не звоним ему, непонятно. Наверное, нас останавливает гордость.

— Ничего, он еще меня узнает, этот неверный пес! — мстительно угрожает Аннелиза.

Неподалеку сидит зрелая мамаша с тремя детьми и внимательно прислушивается к нашему разговору.

— Правильно! Как вернется, задай ему! — соглашается она с Аннелизой. — Мой старый пропойца намедни приполз на четвереньках и думал, что ему это сойдет с рук. Пусть спит где угодно, сказала я ему и вышвырнула вон! А весь его шнапс я в наказание выпила сама в тот же вечер!

Мы с Аннелизой переглянулись, и она невозмутимо произнесла:

— Скажите, дорогуша, вы вообще-то о равноправии что-нибудь слышали?

Тем временем Рубен все-таки приземлился в лужу, и теперь надо домой, чтобы переодеть ребенка. Мира ревет, ей не хочется уходить. Буксиром втаскиваем двух ревунов в машину.

Подъезжая к дому, замечаем, что у калитки припаркован автомобиль. С более близкого расстояния узнаем и его владельца: у двери на пороге стоит Эвальд с двумя букетами. На заднем сиденье его машины громоздятся чемоданы. От радости у меня сердце чуть не выскочило из груди. Аннелиза шепнула:

— Пусть сам бросится к нам.

Не удостоив Эвальда взглядом, мы помогаем детям выбраться с заднего сиденья.

— Приветик! А вот и я! — бодро кричит Эвальд, размахивая цветами.

— Добрый день, — говорю я немного натянуто, наверное, от смущения.

Аннелиза небрежно протягивает ему два пальца и объясняет, что сначала ей нужно заняться внуками. Мы вместе входим в дом. Аннелиза и я делаем вид, будто очень заняты, и оставляем Эвальда стоять в прихожей. Я размышляю: принять ли мне тактику подруги или не противиться эмоциям?

— Я некстати? — громко спрашивает Эвальд, чтобы слышно было в кухне, где я вытаскиваю тарелки из посудомоечной машины, словно это самое важное в мире дело. — Где ваши прелестные малышки?

Он знает, что это внуки Аннелизы, однако старый льстец всегда готов подыграть, чтобы заслужить благосклонность.

Я слышу, как Мира интересуется:

— У тебя есть дети?

У Эвальда этого не отнять: он ловко поладил с малышкой и быстро втянул ее в беседу. Восторгаюсь, как мило он умеет болтать с ребенком. Неожиданно Мира пронзительно вскрикивает, да так громко, что я роняю из рук эльзасскую формочку для выпечки. Мы с Аннелизой подбегаем к ребенку. Я не видела раньше, чтобы она так быстро слетала по ступенькам вниз.

— Злой дядя! — хнычет Мира.

В ту же секунду Аннелиза отвешивает пощечину своему партнеру по танцам и рычит:

— Ты свинья! Вон отсюда! И больше здесь не показывайся!

Эвальд с ошеломленным видом стоит у порога и клятвенно заверяет, что ничего девочке не сделал. У него в протянутой раскрытой ладони все еще лежит конфетка, и я постепенно начинаю соображать, что здесь произошло чудовищное недоразумение. Кое-как мне удается успокоить Аннелизу.

Когда мы все вместе уселись за кухонным столом — Аннелиза с Мирой и я с Рубеном на коленках — ситуация прояснилась. В детском саду Миру научили немедленно кричать, если чужой человек будет предлагать сладости. Разумеется, Аннелизе теперь неловко от того, что позволила себе ударить человека. Она извинилась перед Эвальдом и пригласила его перекусить, когда все будет готово.

— У нас, правда, будут только сладкие гренки с повидлом, — предупреждает она. — Я всегда их делаю, когда к бабушке приезжают мои любимые внучатки. — И ни слова о том, чтобы внести в дом чемоданы.

— Можешь разобрать свои вещи, — невинным тоном говорю я, — а нам некогда, нужно готовить еду.

— Может вам помочь? — спрашивает он. — Например, очистить яблоки от кожуры?

— Даже Лора справится с этим лучше тебя, — усмехается Аннелиза, — но ты мог бы постричь газон, пока снова не начался дождь.

В общем, мы все занялись делами. Аннелиза срезала твердую корку со старого хлеба, Мире и Рубену позволили разбить по одному яйцу и смешать с ванильным сахаром, я готовила яблочный компот, с улицы доносился гул газонокосилки. Гренки были вымочены в молоке с яйцами, пожарены на топленом масле и посыпаны сахаром с корицей. И мы радостно набросились на это классическое и вкусное детское лакомство. Эвальд принес на кухню на своих подошвах запах свежескошенной травы, который смешивался с ароматом подслащенных яблок и испарениями от сушившейся на батарее одежды Рубена. Это был отрадный дух родного очага и безопасности.

— Моя мать делала гренки с кремом «винная пена», — меланхолично поделился с нами Эвальд, но, заметив строгую физиономию Аннелизы, быстро добавил: — Но с мелконарезанными яблоками они вкуснее.

Обманчивая идиллия, думала я, здесь разыгрывается спектакль с ролями отца, матери и ребенка. Но две матери — многовато для одной пьесы. Кстати, ни Аннелиза, ни я не горим желанием удовлетворять вечную мужскую потребность в материнской заботе — даже пожилых женщин эта роль порой оскорбляет.

Мира молчала, завороженно глядя на злого дядю. Куртка Эвальда висела на спинке стула; углубившись в свои мысли, незаметно от владельца, она крутила пуговицу из оленьего рога, пока та, к ее удивлению, не оказалась в пальцах. И вдруг она дала о себе знать, спросив своим тонким серебристым голосочком:

— Ты муж тети Лоры?

Мы, взрослые, посмеялись. Эвальд объяснил:

— Нет, я друг твоей бабушки и тети Лоры. А теперь я покину вас и поищу гостиницу. Мансарды, похоже, заняты дорогими маленькими гостями.

Рубен, который в это время выбирал остатки сахара указательным пальцем, запротестовал. С недавних пор он начал ходить в школу и сильно шепелявил из-за того, что у него стали выпадать молочные зубы:

— Мы спим в бабушкиной комнате! На двух матрацах!

Последнее его уточнение снова заставило нас засмеяться, и даже Аннелиза подобрела от того, что у нее такой милый внучек.

— Обе мансарды пустуют, и я не возражаю, если ты поселишься там на время.

Эвальд снова сел.

— А не чокнуться ли нам шампанским по такому случаю? — предложил он. — Наконец-то нашелся покупатель на мой дом. Поэтому я вам и не звонил так долго.

Мы с Аннелизой молча внимательно выслушали его. Уж не вознамерился ли он остаться с нами навсегда? Насколько я помню, первоначально речь шла только о временном приюте и хранении мебели. Или они с Аннелизой уже обсудили расширение жилплощади?

На мгновение у меня промелькнула льстивая мысль, что его сюда привела любовь ко мне. А то, что он не сразу ввалился в дом вместе с дверью, так это чтобы не ранить Аннелизу. К тому же я никогда раньше не намекала ему, что жду его с распростертыми объятьями.

После еды я почувствовала усталость и покинула компанию. Аннелиза тоже была непрочь отдохнуть, но из-за любви к малышам принесла игру «Память», и Эвальд пожелал поучаствовать. Я лежала на диване, не сомкнув глаз, и думала, как бы так половчее дать Эвальду ощутить мое расположение.

Ближе к вечеру у меня даже появился шанс: мы гуляли по парку без Аннелизы и детей. Сегодня мне было не до цветов, деревьев и изысканных видов. Все мое внимание сосредоточилось на поведении Эвальда. Нет ли в нем каких-либо осторожных намеков, которые мне следовало разгадать и ответить на них?

Он держался как обычно — приветливо, галантно, независимо.

— Обрати внимание, какой филигранный силуэт у мечети, — говорит Эвальд, показывая на купол и минареты, красиво очерченные на фоне вечернего неба. — Она напомнила мне поездку в Стамбул. Мы были молоды и…

Видимо, он ждал, что я сделаю первый шаг навстречу.

— Не могу забыть наш полет, — произношу я. — Мы хоть и не молоды, но для меня это было неповторимое и великолепное путешествие.

— А кто сказал, что оно должно остаться в прошлом? — улыбнулся Эвальд и протянул мне руку, чтобы помочь перешагнуть через валявшуюся на земле сломанную ветку. — Нам обоим под силу еще разок оторваться от земли!

— Одной будет не интересно, — возражаю я, и он заверяет, что у него всегда найдется время для небольшого приключения.

Небольшого приключения? Подозрительно, что Эвальд клюнул так быстро, или он думает, что я ему откажу? Все-таки лучше воздержаться от однозначных толкований. Если он мне даст от ворот поворот, будет обидно. И я предпочла спрятаться за пустой болтовней.

— Сейчас рано темнеет, а сегодня после обеда похолодало. Аннелиза уже неделю как запустила отопление. Что ни говори, а осень — моя любимая пора.

— И моя, — кивает Эвальд, — во всяком случае, при хорошей погоде. Странно, всего две недели назад мы купались в Северном море!

Что это, эротическое заигрывание или просто воспоминание? Пожалуй, мне следовало вспомнить что-нибудь смешное из нашего отпуска, разумеется, чтобы Эвальд не оказался в смешном положении. Аннелиза наверняка нашла бы нужные слова, а мне, к сожалению, ничего в голову не приходит.

В довершение всего Эвальд заводит речь о внуках и еще раз подчеркивает, как он радуется будущему ребенку Йолы.

— Своим детям я, как большинство отцов, уделял мало времени, но в качестве дедушки приложу все усилия. Хочешь — верь, хочешь — не верь, недавно я битый час проторчал в магазине детских игрушек.

Нашел о чем говорить! После ужина я хотела уединиться в своей комнате и почитать. Или, может, надо было, как пылко любящей бабушке, несколько часов просидеть на корточках возле детских матрацев и рассказывать сказки на ночь?

Около девяти вечера я услышала звук отъезжающей машины Эвальда. Чтобы не показаться излишне любопытной, подождала минут десять и спустилась к Аннелизе.

— Дети уже спят? — поинтересовалась я, изображая заботливую тетушку.

— Слава богу, улеглись, — вздыхает Аннелиза, — а вот Эвальд опять не сообщил, куда отправился. Ты можешь представить, чтобы человеку пришла в голову мысль в это время проведать занятую на работе беременную дочь? Когда он туда доберется, будет уже одиннадцатый час!

— Он переоделся?

— Разумеется. И если хочешь знать мое мнение, на сей раз у него действительно появилась любовница!

24

Очень мало по-настоящему знающих людей. Правда, есть такие, кто не придает значения статусным символам, тем не менее они весьма заметны, порой даже блистательно выделяются на общем фоне. Разумеется, в привилегированном положении всегда находятся одаренные разными талантами, кто выделяется остроумием и обаянием; и все же основная часть добивается похвалы и восхищения благодаря успехам в работе.

Свои творческие силы Аннелиза развила на устройстве восхитительного сада и в приготовлении кулинарных изысков. Много лет она не придавала значения ни элегантной одежде, ни поддержанию фигуры. Теперь, наверное, из-за этого страдает.

Вот уже две недели мы в виде опыта ведем странную жизнь втроем, этакая община пожилых, где никто не позволяет себе заглядывать в личную жизнь другого. Никто из нас троих не желал признавать, что жизнь нас поизносила. У каждого имелись свои секреты, но больше всего их было у Эвальда. Он продолжал регулярно исчезать, якобы для того, чтобы сыграть с зятем партию в шахматы, помочь перевести дочери детскую кроватку, но чаще без каких-либо объяснений. Может, тайно посещал фитнес-клуб или солярий? В компании с ним мы получали удовольствие, да и за столом всегда царило веселое живое общение, но в то же время Эвальд был беспокойным элементом в нашей женской коммуне.

В бесформенной картонной коробке он принес подарки практического назначения, если так можно назвать предметы домашнего хозяйства. Едва ли его собственные дети порадовались бы подобным дарам. С этой поры в кухонном шкафу валяются уже третья ржавая резка для огурцов, третья салатная центрифуга и третья чесночная выжималка, третья по счету машинка для удаления с ткани катышков ворса лежит перед зеркалом в прихожей, а в подвале всегда спотыкаешься о третий громоздкий ящик для хранения принадлежностей для чистки обуви. Больше всего он гордился швейной машинкой, настоящим «Зингером», что он постоянно подчеркивал; в шестидесятые годы это считалось чудом техники. Когда мой сын приедет к нам в следующий раз, он придет в ужас. Никто не мог уже точно сказать, не дойдет ли очередь и до мебели, которую Эвальд попробует втиснуть в и без того непросторное жилище Аннелизы.

К неудовольствию подруги, мы с Эвальдом каждый день ходим гулять, но я бы не сказала, что это малое утешение компенсирует все те многочисленные скандалы, которые из этого следуют. Большой ущерб происходит от рассеянного напряжения, воцарившегося между нами троими. Мы с Аннелизой состязаемся за благосклонность Эвальда, поглядываем друг на друга с недоверием, педантично отмечаем, кто во что одевается, кто какими духами пользуется, вызывает ли это критику или одобрение со стороны высокого господина. Даже Аннелиза прекратила ходить в пятнистых купальных халатах и стоптанных шлепанцах.

Миру и Рубена родители забрали два дня назад, и даже мне стало не хватать их детской веселой непосредственности, тех забавных и умилительных моментов, какие нам дарило общение с малышами. Пока они спали в бабушкиной комнате, я могла не опасаться, что ночью к ней попробует пробраться еще один гость. Без детей отныне мы целиком предоставлены самим себе, и нам больше не требуется исполнять роли бабушки или дедушки, матушки и дитя.

Жаль только, что Эвальд стал пропадать не только по вечерам, но и в течение дня. И отмечаться лишь в тех случаях, когда мы назначали общий обед. По вторникам и пятницам он покидал нас сразу после завтрака.

— Хоть детектива нанимай! — сетует Аннелиза. — Как ни крути, но с ним что-то не то. У тебя нет ощущения, что от влюбленности мы потихоньку ослепли?

Ее слова заставили меня вздрогнуть, поскольку она озвучила именно то, о чем я сама не отваживалась думать.

— Не пора ли нам взять его за жабры? — предлагаю я. — Мы ходим на цыпочках вокруг да около, боясь спугнуть удачу, а он забавляется тем, что водит нас за нос. Самое время раскусить интригана.

Эвальда не было дома, когда к нам пожаловали студенты с букетиком розовых астр. Видимо, они очень дорожили деловыми отношениями с нами. Рикарда, впрочем, открыто заявляет о своих желаниях:

— Когда вы планируете следующее путешествие? Дело в том, что важно учитывать календарь каникул.

— Как только, так сразу мы к вам обратимся, — отвечает Аннелиза. — Да вот, кстати, и задание для вас, прямо сейчас. Правда, для него потребуется машина.

— Если дело важное, то мы могли бы одолжить «Ниссан» у родителей Рикки, — говорит Моритц.

— Вы могли бы незаметно понаблюдать за Эвальдом? — спрашиваю я.

От удивления у обоих полезли глаза на лоб.

— Я думала, Эвальд ваш друг, — смущенно произносит Рикки.

— В принципе да, — киваю я, — но иногда он избегает говорить нам правду. Чтобы окончательно определиться, брать нам его в свое товарищество или нет, нам хотелось бы, чтобы воцарилась ясность. Может, речь идет о невинных вещах. Тем лучше. А пока вам задание: пару раз сесть ему незаметно на «хвост».

Моритц с Рикардой заинтригованы. А поскольку задание пока ограничивается вечерним временем, то им не придется прогуливать лекции.

— Он вооружен? — интересуется Моритц.

У практичной Рикарды другие опасения.

— Мы же не можем постоянно торчать у вас перед дверью в ожидании, пока Эвальду вздумается куда-нибудь дернуть!

— Как только он в очередной раз откажется от ужина, — поясняю я, — мы немедленно звоним вам. До выезда Эвальд обычно час копошится. За это время до нас можно трижды добраться и проследить его путь от самого Шветцингена. У каждого из вас есть мобильный, так что мы вам сообщим, когда за ним закроется дверь.

Мы договорились, что завтра они возьмут машину у матери Рикарды и с этого момента будут держать мобильные телефоны включенными.

Студенты уехали, а мы все еще обсуждаем, правильно ли поступаем. Для меня слежка за другом принципиально гнусное занятие. А со стороны Эвальда это не нахальство, что он не информирует нас о каждом своем шаге? Мы же так делаем! Я ни разу не уходила в парикмахерскую или в парк, не поставив в известность Аннелизу.

Случай пошпионить выдался через два дня. После обеда Эвальд намекнул, чтобы к ужину его не ждали. Студентам был послан сигнал, и они стерегли Эвальда у выезда на главную автостраду в маленьком японском автомобиле. Около восьми часов он вышел из дома в голубой рубашке, серых брюках и темно-синем блейзере.

— Куда собрался? — спросила Аннелиза, чтобы дать человеку последний шанс. Может, он еще способен на искренность.

— Какая любопытная! — усмехнулся он. — У каждого мужчины есть своя сладкая тайна!

Этого было достаточно. Мы немедленно звоним нашим детективам. Они сообщают, что готовы к слежке и будут регулярно нас информировать.

Сидим будто в засаде около телефона в возбуждении, ощущая себя двумя генералами в командном бункере. Чем все это закончится? Миром, перемирием или войной?

Эвальд достиг Гейдельберга — поступило первое сообщение — и заезжает на крытую стоянку на Хлебном рынке. Студенты интересуются, следует ли им выйти из машины и преследовать его?

— Да! — орем мы в трубку.

Потом на некоторое время воцаряется покой.

— Преследуем объект по главной улице! Он входит в отель «Цум Риттер»! — докладывает Рикарда. — К счастью, здесь много людей, и он нас не заметил.

— А хоть бы и заметил, — усмехаюсь я, — в конце концов, Моритц с Рикардой учатся в Гейдельберге, городе не слишком большом, и они вполне могли случайно встретиться.

— Видимо, он забронировал столик, — сообщает Моритц, — потому что столик накрыт на двоих. Нам тоже зайти в ресторан? Кажется, в углу есть незанятый стол, но этот зал нам не по карману.

— Сохраните все чеки, — советую я, — за бензин, платную парковку, еду и напитки, они пойдут по статье накладных расходов. — Аннелиза не удержалась от смеха — наши чревоугодники опять дорвались до расточительного меню.

— Он изучает меню, — говорит Рикарда, — но пока никто к нему не присоединился. Кого вы, собственно, ждете — киллера с футляром для виолончели или белокурую нимфу?

Не успели мы ответить, как услышали кое-какие подробности о незнакомке:

— Все оказалось круче! Она цветная!

— Ясно, — говорит Аннелиза. — Что еще можете сказать по ее виду?

Рикарда не понимает, что мы от них хотим услышать.

— Ну, например, что эта женщина ждет ребенка, — подсказываю я.

— Нет, — возражает Моритц.

— Для этого она старовата! — восклицает Рикарда и отключает телефон.

Мы сидим хмурые. Все это отнюдь не забавляет. Опыт наших агентов ограничивается изучением беременности домашних животных. Йола хоть и немолода, но вполне способна рожать.

— Для двадцатилетних женщина сорока лет уже старуха, — объясняет Аннелиза. — Боюсь даже думать о том, кем они считают нас.

— Мы видели только одну фотографию Йолы, — говорю я. — На ней она хорошо сохранилась, но кто знает, когда этот снимок был сделан.

— Ты можешь представить, чтобы отец приглашал дочь на свидание и делал из этого тайну?

Снова звонит телефон.

— Хотите знать, что ему сейчас подают? — спрашивает Моритц. — Насколько я могу судить издалека, это первый номер в меню — суп из зеленого хлебного зерна.

— Женщина только что погасила сигарету, — сообщает Рикарда, — на вид она моложе вас.

— На сколько?

— По смуглой коже нелегко определить. Вы не будете возражать, если мы закажем оденвальдский сливочный суп из дичи с лесными грибами?

— Ешьте, что хотите, — произношу я. — Из какой предположительно страны незнакомка?

— Трудно определить, возможно, из Южной Америки. Женщина встает и направляется в туалет, стройная, как ель, но едва заметно прихрамывает. Примерно так прихрамывал мой дед после того, как ему вставили искусственный тазобедренный сустав.

И тут вдруг до меня доходит. Я кладу трубку, чтобы объяснить Аннелизе.

25

У Аннелизы сильные пальцы. Ее руки приспособлены, чтобы сажать растения, ласкать детей, чистить овощи и приводить в порядок мировой хаос.

— Я его убью! — восклицает она, и каждое свое слово сопровождает ударом кулака по столу, накрытому скатертью с вышитыми ветками омелы.

— Что ты говоришь, Аннелиза? В случае с Харди я еще как-то могу понять, с годами он стал невыносим. Но Эвальд не был на тебе женат и даже не был твоим любовником, ты можешь его просто вышвырнуть, и дело с концом.

— Он нас обеих обманул, — гремит Аннелиза, — и мы не заслужили такого обхождения! Мы его кормим, а он испытывает нас информационным голодом, не подпуская к своим секретам на вытянутую руку! Нет, дорогой Эвальд! Ты у меня будешь как примула без полива!

— Тихо! Кажется, подъезжает машина. Эвальд возвращается!

Половина одиннадцатого, наш друг, похоже, не столь порочен, как мы решили, — после ужина сразу домой. Мы с Аннелизой сошлись на том, что сейчас лучшее время для допроса.

Эвальд появляется в прихожей, и мы приглашаем его в комнату.

— Вы еще не спите? В чем дело? — невинно спрашивает он.

— Где ты был? — интересуюсь я.

— Бог мой, опять вы за свое! Я уже вышел из школьного возраста, — вздыхает Эвальд. — Бернадетта годами истязала меня своей ревностью, и вы ничуть не лучше!

Вопреки всему мне стало больно от того, что он негодует и собрался уйти, не пожелав доброй ночи. Аннелиза не позволяет ему сбежать без объяснений:

— Тебя видели в гейдельбергском «Рыцаре». Почему бы тебе честно и открыто не поведать нам о своих намерениях? Ты живешь в моем доме, и у меня полное право быть в курсе!

— Вот тебе раз, — усмехается Эвальд, однако пододвигает стул к столу и садится.

Мы с нетерпением ждем исповеди. Эвальд мастер по части многозначительных пауз.

— У тебя пятно от помидоров на кофте, — обращается он к Аннелизе. И только затем переходит к сути: — На свадьбе у Йолы я встретил свою старую любовь, которую не видел почти сорок лет. Все это время я не осознавал, как глубоко в свое время обидел Луизу. Через пару месяцев на свет родится наш внук, и было бы ужасно, если бы мы не помирились.

— А почему нам нельзя об этом знать заранее? — спрашиваю я.

— Потому что это касается только меня и Луизы! Это была идея Йолы: дважды в неделю мы ходили к психотерапевту. А вечера проводили с нашей дочерью и зятем. Рано или поздно я бы вам признался, но для пожилого человека терапия — дело непростое, и в настоящий момент мне бы не хотелось об этом говорить. Ну, вы довольны, наконец? Могу я нижайше просить о праве пойти спать?

Прежде чем мы нашлись, чем ответить, Эвальд встал и вышел из комнаты.

Из кухни послышался хлопок закрываемой двери холодильника.

— Он еще пивка решил с собой прихватить, — комментирую сцену, — будто все заранее оплатил своим супертелевизором!

Гнев охватывает.

— Знаешь что, если бы ты был моим избранником, — кричит она ему через коридор, — я бы как-нибудь приняла твое поведение. Но неизвестно откуда взявшаяся черная баба — такого я сносить не стану!

Расизма я тоже не выношу:

— Следи за языком! Мы пока не знаем, получится ли у них оживить былые чувства.

— Как ты все же наивна! Кто-кто, а я-то лучше знаю этих старых ловеласов!

Ситуация накалилась до такой степени, что мы вот-вот вцепимся друг другу в волосы. На сей раз больше благоразумия проявила Аннелиза. Она встала и пожелала мне спокойной ночи; в глазах у нее мелькали слезы. Я тоже очень устала, но осталась на своем месте и продолжила обдумывать наше положение.

Аннелиза пожелала смерти своему другу юности. Моя любимая подруга мне соперница, но, несмотря на это, я никогда не желала ей всяческих напастей. Я все еще сижу в жилой комнате. Интересно, почему это плюшевое помещение выглядит уютнее, чем мой салон со светлой мебелью в стиле бидермейер? Вот и Эвальд частенько любит посидеть в доставшемся от Харди потертом вольтеровском кресле и очень редко стучится в мою дверь.

Эвальд не из тех, кто любит говорить о своих чувствах или посвящать кого-нибудь в свою частную жизнь. Но именно эта черта мне в нем близка. Аннелиза называет его сердцеедом, но она ошибается. Безусловно, в юные годы жизнь научила его уму-разуму, но по отношению к нам он ведет себя вполне пристойно — не пытается втереться в близкие друзья, не опускается до бестактной фамильярности, по отношению ко мне лично так и вовсе держится в высшей степени корректно. И я не допущу, чтобы Эвальда кто-то хотя бы пальцем тронул. Специально ложусь спать поздно.

За завтраком мы втроем произнесли:

— Сегодня, поразмыслив… — И рассмеялись.

Мы с Эвальдом замолчали. Аннелиза, как любительница поесть перед сном, похоже, спала лучше всех и выглядела миролюбиво. Она-то и решила закончить мысль.

— Я пришла к выводу, что мы поступили неправильно, столь назойливо пристав к тебе с расспросами. Не будет ли лучше для всех, если ты познакомишь нас с твоей новой семьей? Я бы с удовольствием пригласила на чай Луизу, Йолу и твоего зятя.

Эвальд рассмеялся, он тоже был настроен на примирительный лад.

— Странно, что я пришел к этой же мысли. Нам надо встретиться всем вместе за ужином у Йолы!

Мы с Аннелизой не возражали. Нам было очень любопытно не только посмотреть на Луизу и Йолу, но и оценить их жилище и кулинарные способности.

— Когда? — спрашиваю я.

— Ну, пока я не могу сказать определенно, — отвечает Эвальд. — Думаю, что лучше всего в выходные дни.

Аннелиза накрыла стол изящнее, нежели обычно. Перед ее чашкой лежит сердечко из розового кварца, подаренное Эвальдом. Сегодня в виде исключения она пьет чай. По мере очистки сияющая желтая лимонная кожица сворачивалась спиралью, обнажая светлую мякоть и белую внутреннюю оболочку. Каждая лимонная долька напоминает изящное колесо, составленное из многих небольших сегментов. Поджаристые светло-коричневые хлебцы, грубая головка сыра гауда, которую Эвальд с удовольствием раскромсал и умял по кусочку — все напоминало о пышной вещественности натюрмортов эпохи барокко. На душе было празднично. Будто я видела эту сцену много раз, и в то же время меня не оставляло ощущение, что все это происходит во сне.

— Луиза не собирается вскоре возвращаться в Бразилию? — спрашивает Аннелиза.

— Она пока не определилась, — отвечает Эвальд, — во всяком случае, до рождения первого внука она останется в Гейдельберге.

Я болтаю всякий вздор, который лезет в голову.

— Ты на ней женишься?

Едва договорив эту роковую фразу, я покраснела. В восхищении моей смелостью Аннелиза уставилась на меня и долго не могла отвести взгляда. Эвальд рассмеялся.

— Могу обещать одно: чего я точно не добиваюсь, так это впасть в новую зависимость. — Он содрогнулся, будто хотел сбросить груз. — Один раз и больше никогда! — И в сторону Аннелизы: — Тебе нехорошо? По утрам ты обычно пьешь кофе?

— Это новый сорт чая, который мне хотелось попробовать, — отвечает она. — «Ройбуш», очень вкусный, но я, к сожалению, весь его выпила. Хочешь, я тебе быстренько заварю чашку?

Эвальд покачал головой.

— Я так рад, что у вас есть приличный кофе! Бернадетта меня годами мучила своими отвратительными травяными сборами; даже если твой превосходен, с меня довольно, больше никого чая.

Не повезло, дорогая моя Аннелиза, думаю я и бросаю на подругу взгляд, полный притворного сожаления.

— У вас не только кофе экстра-класса, — продолжает Эвальд, — Аннелиза уже попотчевала меня столькими лакомыми блюдами, названия которых выпали у меня из головы. Например, рагу из заячьих потрохов, мясной рулет, суп с манной крупой, карамельный пудинг или лимонный крем. А незабываемые гренки!

Аннелиза проглатывает комплименты как само собой разумеющиеся факты. Погруженная в мысли, она намазывает следующий тост растаявшим маслом и сверху желе из бузины. Потом рассказывает свой сегодняшний сон, чтобы еще больше вырасти в наших глазах. Она, мол, придумала специальную машину для женщин, избавляющую от проблем с этим чертовым задним ходом.

— В наше время у всех поездов на каждом конце по кабине машиниста, так что по прибытии на главный вокзал не нужно переставлять головной вагон. По этому принципу я и сконструировала автомобиль во сне. У него руль, педаль газа, тормоза и сцепления спереди и сзади.

Эвальд, как инженер-машиностроитель, слушает очень внимательно, словно идея женской машины его очень заинтересовала.

— Отлично! И абсолютно осуществимо! В пятидесятые годы фирма «Цюндап» разработала автомобиль «Янус», вход у которого был впереди и сзади, а пассажиры сидели спина к спине. — Немного помолчав, он добавил: — У «Януса» был одноцилиндровый воздухонаддувный двухтактный двигатель и…

Аннелиза зевнула. Вот отчего мы находим мужские профессии скучными? Правда, очень мило, что Эвальд не стал с ходу отпускать шуточки в адрес женщин, не умеющих подавать машину назад. Удо или Харди на его месте не стали бы стесняться.

Джентльмен встает.

— Чтобы не держать вас долго в напряжении, позвоню-ка я Йоле прямо сейчас. Если повезет, застану ее на посту медсестры. В это время никто в клинику обычно не приходит.

Аннелиза начинает убирать со стола, потому что скоро обед и нужно позаботиться о еде.

— Ты не знаешь, как приготовить испанские «Фрикко»? — спрашивает она меня, но в этот момент к нам снова спустился Эвальд.

— Все складывается превосходно! — объявляет он. — Завтра обедаем у Йолы, и вам не придется ничего готовить. — Он, очевидно, гордится тем, что позаботился об Аннелизе, избавив ее от стояния у плиты.

26

Завтра он, пожалуй, сыграет с Андреасом, своим зятем, партию в шахматы, заявляет Эвальд, потому что, когда четыре женщины собираются за столом, слова не вставишь. Аннелиза возражает, мол, Эвальд — прирожденный статист для немого кино, и усмехается. То же самое недавно говорила Луиза, сознается он. Наверное, в головах старых подруг его анекдоты лучше сохраняются, чем у него самого.

Затем Эвальд посвятил и меня в эту старинную историю. Рассказал, что его отец какое-то время работал осветителем. Однажды он услышал, что для участия в короткой сцене подыскивают новорожденного младенца, и обратил внимание режиссера на свою жену, которой вот-вот предстояло рожать. Вот так Эвальд, еще не родившись, уже получил роль статиста.

— И как называется фильм? — интересуюсь я.

Аннелиза злорадно комментирует, что Эвальд изображал только что родившуюся Снегурочку.

— И была она бела как снег, румяна как кровь и такая черноволосая, как черное дерево, — процитировала я сказку «Снегурочка». — Тебя хоть хорошо загримировали?

Эвальд пригладил свои редкие волосы и ответил, что его мать потом всю свою жизнь хвалилась славой новорожденной звезды. Снегурочку же он сыграл восхитительно, хотя в кадре находился всего несколько секунд.

— Несмотря на это, я уже с раннего детства глотнул, так сказать, театрального воздуха, что не могло пройти бесследно!

В котором часу нам завтра выезжать? Не посоветовавшись со мной, Аннелиза решила надеть свой костюм трубочиста, который ее стройнил. К этому наряду, естественно, полагались серьги, браслет, кольцо и брошь с изумрудами — в общем, полный комплект русских украшений. Я тоже недолго раздумывала, так как в сером шелковом платье с шифоновой косынкой гарантированно выгляжу стройной. Проблемы возникли с обувью. Поскольку у нас не было намерения подвергать себя истязаниям, пришлось покориться необходимости и влезть в проверенные мокасины со стельками. В сущности, нас больше волновало, как нас оценят Луиза с Йолой, а не сказочный принц. Что до его партнера по шахматам, то его мнение и нам и вовсе было безразлично.

Эвальд поинтересовался, не станем ли мы возражать, чтобы уже в шесть часов выехать в Гейдельберг. Несмотря на беременность, Йола пока оставалась на работе полный день и вечером быстро уставала.

Короче, нам лучше не засиживаться, но мы, собственно, и не собирались.

В машине Эвальда пахло парфюмом с утроенной силой. Все мы немного нервничали. Меня лично беспокоило то, что отношения Эвальда с Луизой только на первый взгляд могли показаться невинными. Впрочем, я тут же поймала себя на мысли, что снова ревную, и мне должно быть стыдно.

Эвальд, напротив, полагал, что должен был подготовить нас к встрече осторожно.

— Йола с головой в своей работе и, следовательно, не может соревноваться с Аннелизой по части кулинарии. Поэтому не ждите каких-то изысканных блюд.

Мы поспешили заверить его, что нам это совсем не принципиально. Тем временем оставался последний отрезок пути — дорога тянулась в гору и привела к жилому сооружению в виде террас.

— Они купили одну из этих элитных квартир, — пояснил Эвальд. — Хотя из окон и открывается сказочный вид на Некар и замок, однако у нее есть недостаток — не слишком просторная. Луиза пока спит в детской. Для меня уже места не нашлось.

Нас приветствует хозяин дома. На нем передник с рекламным логотипом какой-то фармацевтической фирмы.

— Еду я почти приготовил, — сообщает он, — но дамы еще не переоделись.

Он отводит нас в светлую жилую комнату. У конторки так, чтобы не бросаться в глаза, стояла пара костылей. Раздвижные двери в зимний сад были открыты, и Аннелиза отправилась изучать растения. Мы же подошли к стеклянной стене и восхищались красотой последних живых роз на природе на фоне закатного неба. Запоздалая птица, вяло взмахивая крыльями, пролетела в сторону вершины холма, чтобы найти себе место на ночлег на одном из высоких деревьев.

— Как у вас тут восхитительно, — улыбается Эвальд, хотя по логике эту фразу должна была произнести я или Аннелиза.

Я осмотрела мебель. На стенах современная графика, на полках ряды всевозможных богатых сувениров из далеких стран, на полу темно-синий китайский шелковый ковер. Три белоснежных дивана. Очень скоро на них появятся отпечатки маленьких грязных ручек.

Зять Эвальда снял фартук, швырнул на один из диванов и принес рюмки, чтобы выпить за знакомство.

Андреаса можно было отнести к тихим мужчинам, и свои обязанности хозяина он исполнял без лишнего шума и суеты. Пару раз взглянув на часы, вдруг устремился в кухню, откуда доносился сильный запах чеснока. Эвальд налил мне и себе по рюмке шерри, однако не решился сделать глоток первым. И тут наконец открылась дверь, и в комнату вошла Йола. Ее лицо светилось.

Несомненно, светлые глаза достались Йоле от Эвальда. Но как они выделялись на ее смуглом лице! Кожа цвета кофе с молоком, как говорят в таких случаях, подумала я. Очень привлекательная и уверенная в себе женщина. Она с гордостью несла впереди себя свой округлившийся живот. Золотая цепочка наверняка из Бразилии. Несмотря на беременность, она вышла в туфлях на шпильках, правда, спустя несколько минут сбросила их на середине комнаты, и мы на них не раз натыкались. Рукопожатие Йолы крепкое, как у сильного мужчины.

— Значит, вы папины подруги, — скорее констатировала она, чем спросила, и смерила нас своим бесстрашным взглядом. — Он всегда был многопрофильным!

Эвальд хмыкнул и поспешил опротестовать такую характеристику.

— Как вы могли заметить, я произвел на свет довольно дерзкую дочь! У этого ребенка нет уважения ни к чему на свете!

— Это потому, что мне не хватало твоего воспитания, — заметила она и, уловив доносившиеся с кухни пряные запахи, пошла разведать, что там происходит. — Когда, в конце концов, будет готова еда? Мы с Густавом голодны как волки! И куда подевалась мама?

— Кто такой, Густав? — спрашивает Аннелиза, и Йола показывает на живот.

— Кто-нибудь может мне помочь? — зовет из кухни Андреас и, что примечательно, первым откликается Эвальд. Вскоре он появляется с подносом и начинает несколько неуклюже накрывать на стол. Йола без церемоний, по праву хозяйки, быстро распределяет работы.

— А где мама? — опять спрашивает она и, не получив ответа, отправляется на ее поиски.

Выход Луизы примечателен во всех отношениях. За подобным темпераментом нам просто не угнаться, подумала я, а судить о внешнем виде лучше пусть будут мужчины. Про таких они говорят: горячая задница. Хоть нашим студентам и показалось, будто Луиза едва заметно прихрамывает, но я сразу обратила внимание только на бешеный темп, с каким она ворвалась босиком в жилую комнату. Протянула каждому из нас свою маленькую костлявую ручку, опрокинула чью-то полную рюмку и бросила пару ироничных фраз в адрес Эвальда, который по неловкости вставил свернутые салфетки в высокие бокалы для вина.

— Где ты этому научился? — спрашивает она, ласково поглаживая его по спине. — Не у своей ли жены? Сейчас умру от смеха! — Затем она положила руки на плечи мне и Аннелизе и сказала: — Вы уже видели зимний сад? А наши дивные растения?

Похоже, для нее обращаться на «ты» было само собой разумеющимся, что не пришло бы в голову ни нам, ни более молодым поколениям. Таким образом мы во второй раз побывали в стеклянном дворце, несмотря на то что на улице почти стемнело. Луиза зажгла много свечей и заодно прикурила сигарету.

— Здесь я чувствую себя ближе к дому, — объяснила она, — потому что позаботилась, чтобы тут росли тропические растения. Вы обратили внимание на статный душистый дурман?

Аннелиза благосклонно разглядывает достижения конкурентки — в этом сохранном месте дурман цвел великолепно.

— Моему дурману, к сожалению, приходится зимовать в подвале, — с прискорбием сообщает она и переключается на другие растения.

— Эритрина и тибухина тоже привезены из Бразилии, — продолжает Луиза. — У этой осенью были синевато-фиолетовые цветочки, но ей требуется много воздуха и тепла. Бугенвиллея тоже с моей родины, хотя в Германии многие думают, что она растет только на побережье Средиземного моря.

Луиза превосходно говорит по-немецки, разве что ее выдает едва уловимый акцент. Цвет ее лица темнее, чем у дочери, и при свечах кажется почти коричневым. Платье сшито из нескольких ярусов, каждый имеет свой цвет — розовый, желтый и светло-зеленый. На левой руке я подметила дорогие часы, которые Эвальд нашел на пляже. Что нам с Аннелизой оставалось, как не восхищаться этой женщиной? Столько теплоты и жизнерадостности редко встретишь в представителях наших широт. Разумеется, такой бурный темперамент немного утомлял. Скоро меня стала раздражать ее неспособность приглушать громкость смеха и еще парочка нюансов. Но мне повезло, что она в основном обращалась к Аннелизе, в которой сразу нашла родственную душу.

— К сожалению, у Йолы мало времени, и многие из ее растений чахнут. Я подрезала все новые ростки, причем при убывающей луне, это очень помогло.

Аннелиза с ней соглашается.

— А черенки сажай, когда луна в созвездии Девы.

В этой теме я вообще мало понимаю, поэтому обрадовалась, когда в зимнем саду появилась Йола и протянула матери костыли. Луиза правой рукой потушила сигарету, а левой швырнула постылые костыли в угол.

— Что, мама, нашла место подымить и поболтать на узкоспециальные темы? К сожалению, мне придется расстаться с некоторыми из твоих любимцев. Когда наш малыш начнет ползать, в доме не должно остаться ни одного ядовитого растения.

Йола вопросительно взглянула на Аннелизу:

— Может, вы возьмете дурман себе?

Подруга не успела ответить, как послышался громкий клич Андреаса: «Еда готова!», и мы двинулись к столу.

На закуску был поджаренный хлеб с добавлением чеснока, салат из помидоров и свежее португальское вино. Страдающая желчным пузырем Аннелиза, как бывало уже не раз, набросилась на еду. Говорила только Луиза. Рассказывала о футбольной лихорадке и инфляции на родине, поинтересовалась, не находим ли мы имя Густав не менее красивым, подражала попугаям, смеялась и пила. При этом она искала физического контакта не только с Эвальдом, но и со всеми остальными. Муж Аннелизы был любителем погладить по спинке, и она постоянно норовила дотронуться или взять за руку. Влюблена ли Луиза в Эвальда? Скорее нет, решила я, поскольку очевидно, что она получает удовольствие от того, чтобы при любой возможности подразнить его или высмеять.

Время от времени, когда ее веселость переходила грань, Эвальд бормотал извиняющимся тоном:

— Ну да, без шуток никак нельзя.

Пустые слова, лишенные чувства юмора. Я бы принципиально не стала терпеть.

После хлеба с чесноком я наелась и силилась угадать по столовым приборам последовательность следующих блюд.

Эвальд наконец вытащил из горячей печи тяжелое керамическое блюдо и подал на стол. Это пироги эмпанадос, объяснила Йола, с мясным фаршем, оливками, луком, салом и изюмом, а жгучую остроту им придает перец чили. Кроме того, есть черная фасоль и вполне приличное вино из штата Риу-Гранди-ду-Сул. В общем, еда простая, к тому же возбуждающая жажду, но благодаря чужеземным пряностям и непривычно грубоватым тостам мы подпали под очарование экзотики вечера.

Мы едва проглотили черный как смоль и очень сладкий кофе, которым завершалась трапеза, как Йола встала из-за стола и с извинениями удалилась. Ей надо было рано вставать на следующий день. Но мы не должны понимать это как сигнал к уходу, заверила она. Эвальд с Андреасом понимающе переглянулись. Наверное, они с самого начала запланировали сыграть в шахматы.

Аннелиза проворчала в мою сторону:

— Вспомни Баден-Баден, Руди в дуэли с очаровательным Николаем. Такая партия может продолжаться вечность.

Мы сделали вид, будто испытываем глубокое уважение к королевской игре, а сами с Луизой пошли в зимний сад. Тяжело вздохнув, она прикурила сигарету и зажгла новые свечи.

— Знаете, — говорит она, пуская дым мне в лицо, — я очень горжусь дочерью. В отличие от меня у нее есть все немецкие достоинства — прилежание, пунктуальность, любовь к порядку. Но она строгая и хочет отучить меня от курения. Что ж, у нее смягчающие обстоятельства — она беременна и врач по профессии. Кстати, я не спросила, может, вы тоже желаете сигарету?

На самом деле мы избавились от этого порока много лет назад. Но Аннелиза хотела понравиться хозяйке и поэтому ответила:

— Сигарета — лучшее завершение доброй трапезы. А ты куришь только бразильские сорта?

Луиза, как она объяснила, сама смешивает табак и вручную крутит из него сигареты, а для любимых друзей у нее припасено кое-что особенное. И на манер ветреного Папагено[5] она выпорхнула из зимнего сада за тем, что так нахваливала.

Подождав, когда Луиза удалится на надежное расстояние, Аннелиза тихо произнесла:

— Славная, но общение с ней — испытание для нервов.

— Истинная правда! И к тому же змея! Ты видела когда-нибудь, чтобы хромая баба вертела задницей, как танцовщица самбы?

Луиза вернулась с резной коробкой.

— Но не выдавайте меня мужчинам, а тем более Йоле, — предупредила она и налила себе пятую рюмку кайпириньи.[6]

Мне стало любопытно. Свою последнюю сигарету я выкурила лет сорок назад, но не настолько же я зануда, чтобы портить людям праздник! Нельзя исключать, что Луиза облагородила свою смесь марихуаной. Почти все молодые люди, включая Руди и Кристиана, пробовали курить марихуану, и выкуренный при случае косячок никому из них не повредил. Столько разных выпитых напитков давно поколебали мои принципы, и я закурила сигарету.

— Ну как, пробирает? — с нетерпением любопытствует Аннелиза.

— Практически нет, — говорит Луиза, — скорее делает счастливой.

И она поведала о своей бабушке, бывшей жрице культа кандобле, которая обладала магической силой. Аннелиза слушала как завороженная, а мне эти истории быстро надоели. Я выкурила уже три сигареты, но никакого воздействия ни на себе, ни на других не ощущала. Все это обман, думаю, но так вроде бы неплохо. Не хватало мне на старости лет стать торчком! Не-ет, пора нам отправляться восвояси.

Я встаю и смотрю сквозь стеклянную дверь на уголок, где стоит обеденный стол и где двое шахматистов смотрят на шахматную доску. Права Аннелиза, это может длиться часами.

— А Эвальд с Андреасом хорошо играют? Вид у них серьезный, — замечаю я.

— Без понятия, однако для них это единственная форма положительного общения, — считает Луиза. — Мы с Йолой нередко спорим и болтаем о своих проблемах, иногда я забываюсь и перехожу на португальский, и тогда Андреас надолго перестает нас понимать. Кроме того, ему весь день приходится говорить с пациентами, отчего вечером он предпочитает лишний раз не открывать рта.

— Но с Эвальдом он мог бы найти интересные темы для беседы, — произносит Аннелиза.

Луиза усмехается:

— Думаешь? Да, мы, женщины, пожалуй, но только не мой зять.

Некоторое время Луиза молча смотрела на Аннелизу, а затем воскликнула:

— У тебя очень красивые украшения! Такие крупные изумруды могут быть из Бразилии, но тебе они, вероятно, достались от бабушки.

Аннелиза гордо кивнула и стала отстегивать брошь. Затем она проворно сняла браслет и серьги, только с кольцом не вышло — уж очень крепко оно сидело.

— Можешь примерить, тебе они больше к лицу, чем мне.

Так оно, собственно, и было. На смуглой коже Луизы зеленые камни по-настоящему заиграли. Я снова присела и внезапно почувствовала головокружение. Зимний сад стал то увеличиваться, то уменьшаться, как в лихорадочном бреду.

— Пожалуйста, откройте окно, — прошу я, — здесь хоть топор вешай!

Луиза сверкает глазами и хихикает, как кобольд. Этот желтоватый блеск напомнил мне глаза животных, которые внезапно выныривают на обочине дороги прямо перед машиной и дикими прыжками летят на противоположную сторону. В таких случаях надо прибавлять газу.

27

Аннелиза хоть и была под хмельком, но все же позаботилась обо мне. Наверное, я выгляжу как зомби.

— Не проветрить ли помещение? — спрашивает она.

Глупая гусыня! Какую чепуху она несет, мне бы сейчас в постель, и гори все синим пламенем! У меня хватает сил лишь на то, чтобы кивком выразить готовность двинуться с места, когда Луиза с Аннелизой попытались меня поднять. Не пересечь комнату было невозможно, однако наши шахматисты не удостоили нас и беглым взглядом. Не переставая хихикать, Луиза влезла в красные сапоги на высоких каблуках. Теперь она похожа на дьяволицу. Мы втроем топчемся на пороге, и я стараюсь дышать как можно глубже.

— Пойдемте-ка, сестрички, прогуляемся немного, — предлагает Аннелиза. — Поглядите, как празднично светится огнями город, как мирно Некар несет свои воды в долину!

Луиза закрыла за собой дверь. Ее костыли остались внутри.

— В горку и вниз я могу только потихоньку, — предупреждает она, — но, если взять машину Йолы, мы могли бы быстро спуститься и погулять по берегу.

Послышался звон ключей, и она открыла «Мерседес» дочери.

— Тебе не следует садиться за руль, — предупреждаю я, — мы все выпили лишнего.

— А, ерунда, — улыбается она, — под горку тачка сама пойдет, она знает дорогу с закрытыми глазами.

Машина не лошадь, думаю сама, но решила не перечить и тихо забралась на заднее сиденье. Самое опасное сиденье спереди, где вальяжно расположилась Аннелиза. Луиза ведет автомобиль плавно, даже элегантно, да и ехать недалеко.

Внизу у реки она оставляет тяжелую машину там, где стоянка запрещена, прилепляет к лобовому стеклу пластмассовой присоской табличку «За рулем инвалид» и выходит.

Мимо нас идет компания горланящих молодых людей. Они, не стесняясь, громко отпускают в наш адрес недвусмысленные насмешки.

— Три старые клячи, а накачались под завязку, — говорит один.

Остальные оборачиваются и злорадно аплодируют нам.

В более неприятной ситуации я еще не оказывалась, но Луиза мгновенно приходит в бешенство и орет вслед парням:

— На себя посмотрите, нажрались, говнюки!

— Закрой пасть, ты, черная чума! — раздается в ответ оскорбительный крик.

Луиза успевает крикнуть только:

— Нацистские свиньи!

Остальные ругательства остаются при ней, потому что у нее подворачивается нога, и она воет как собака, которой наступили на лапу. Взбешенная Аннелиза хочет броситься вдогонку за парнями, и у меня едва хватает сил, чтобы удержать ее.

— Будем надеяться, что у нее не перелом, — шепчу я.

Однако бразильянка со стоном опускается на бордюр, снимает сапог и, потирая больное место, громко ругается.

— Что с ней? — спрашивает Аннелиза, а я чувствую себя словно в кошмарном сне.

У Луизы, как мне показалось, осталась капля благоразумия, и я обращаюсь к ней:

— Что с нами не так? Ты что, фунтами подмешиваешь в табак травку? Аннелиза сама не своя!

Луиза снова пронзительно вскрикивает от боли, но по крайней мере способна внятно ответить.

— Проклятие, как же больно! Ну ты прям святая простота! Неужели ты думаешь, что в доме Йолы можно найти хоть один грамм конопельки? Это моя фирменная марка — самосад! Для чего, как ты думаешь, я купила душистый дурман?

Страх на меня действует лучше всякого вытрезвителя. Аннелиза тоже опустилась на тротуар и укачивала в своих руках тщедушную Луизу, словно малого ребенка.

— Вставайте, девочки, — прошу я, — нельзя сидеть на камнях, так и помереть можно!

Никто из нас не захватил кофту. Луиза в своем дрожащем на ветру платье сильно продрогла. Чтобы хоть как-то защитить ее от холода, я повязала ей на горло свой шелковый платок, который отлично гармонировал с попугайской расцветкой ее одежды.

— У тебя в машине, случайно, нет чем накрыться? — спрашиваю я.

— Мое габардиновое пальто висит в гардеробе, — отвечает она, хватает мою протянутую руку и пробует встать.

Аннелиза, с трудом переведя себя в горизонтальное положение, опять падает Луизе на шею и весело напевает:

Вилья, о, Вилья, летая по лесам,

Я тебя, может, выдумал сам.

Вилья, о, Вилья, наверное, ты мне

Просто приснилась во сне.[7]

— Разве там поется не «бродя по лесам»? — уточняю я и ловлю себя на мысли, что мне нравится ее пение.

Неприятно только одно — обе они не сдвинулись ни на шаг, так и продолжали шататься на ровном месте на проезжей части. До машины было дальше, чем до старого моста, который находился неподалеку.

— Ну, давайте, вперед! — командую я. — Посадим Луизу на балюстраду и обмотаем ей лодыжку чулком. Потом я подгоню автомобиль, и мы двинемся домой.

Осторожным усилием у меня получилось привести в движение покачивающиеся фигуры. Метр за метром мы продвигались к цели. Под фонарем я посмотрела на часы: было уже поздно. Эвальд с Андреасом наверняка беспокоятся. Голова у меня снова закружилась, я увидела, как из Некара поднимаются шары света и покачиваются в воздухе, будто мыльные пузыри.

— Уж полночь близится, — тихо произносит Аннелиза, и вдруг меня осеняет, что мы заколдованы.

Если немедленно не сяду, то свалюсь от усталости. К счастью, мы добрались до промежуточной опоры; парапет достигал нам до талии, и мы, оперевшись о широкую стенку из песчаника и поддерживая друг друга, с горем пополам сохраняли равновесие. Как изможденные птицы, присевшие перевести дух, мы сидели на парапете и смотрели вдаль на ворота, зажатые между двумя тонкими башнями. Вода тихо и неспешно огибала арки моста, время от времени доносились молодые голоса или музыка, гремевшая из открытого автомобиля.

Луиза что-то говорит под нос по-португальски, из чего я поняла только «звезда» и «пляж». Аннелиза бормочет какие-то стихи, но мне они незнакомы. Впервые в жизни мне самой хочется выступить с чем-нибудь, и я решаюсь запеть: «Скоро буду косить у Некара, скоро буду косить у Рейна, скоро будет у меня сокровище, и скоро буду я один». Однако пение нагнало на меня тоску, потому что я давно не сокровище, и впору завыть.

— Ты иногда тоскуешь по родине? — спрашиваю я Луизу.

– Às vezes,[8] — отвечает она, — но с Фернандо я порвала и поэтому не могу вернуться.

— И теперь хочешь выйти замуж за Эвальда?

Луиза молча улыбается, причем так язвительно, словно я отмочила шутку на злобу дня.

— Fontana di Trevi,[9] — напевает она и кидает ключи от автомобиля в Некар.

Аннелизу такие мелочи не волнуют. Она декламирует:

Словно птица лесов, вровень с вершинами

Над рекою твоей, струями блещущей,

Мост надежный протянут

И легко под шагом звенит.

— Вы счастливы? — спрашивает Луиза.

Аннелиза кивает, а я качаю головой. Из воды выползают, извиваясь, зеленые змеи, тянутся вверх своими раздвоенными головами с рассеченными языками и шипят. Вот русалка помахала мне хвостом и исчезла. Вдруг я чувствую маленькую, но сильную руку на своем плече, она ищет во мне опору. Прежде чем я сумела понять, что происходит, Луиза взобралась на парапет.

— Мы можем летать! — издает она ликующий крик и поворачивается лицом к воде. — Пока, boa sorte![10]

Мы с Аннелизой быстро — насколько это слово уместно в нашем состоянии — развернулись на сто восемьдесят градусов. Луиза зависла с наружной стороны парапета. Мы увидели, как она расправила свои крылья и была такова. Над водой клубился густой туман, а в воздухе парила моя пестрая шаль, и мы ее провожали взглядами до тех пор, пока она не скрылась в темноте.

— Прощай, голубка! — крикнула я и помахала ей рукой.

Ошеломленная Аннелиза обрела дар речи.

— Моим ангелом-хранителем была Люцифера, но она покинула меня, — произнесла она чуть не плача. Но вслед за тем доказала, что для каждой ситуации знает подходящий стих:

Когда мы вновь сойдемся втроем?

К семи на мост давайте придем.

К быку, что в центре.

Внезапно она запнулась на балладе Фонтане, так как мы услышали знакомые голоса Эвальда и Андреаса.

— Они не могли отойти далеко от машины. Луиза плохо ходит пешком!

— Аннелиза тоже.

Услышав свое имя, моя подруга испугалась.

— Горе мне! Демоны! — завизжала она и чуть сползла, чтобы оттолкнуться и убежать.

Я с трудом удерживала ее, но она рванулась вперед, и мы повалились на землю. Последним, что я услышала, был мощный аккорд ангельской трубы, вокруг меня взорвались тысячи стекол, боль разорвала все конечности, а затем холодная как лед рука русалки потянула меня к себе.

Ангельские трубы загудели по новой, хотя я была уверена, что спаслась от шума. Пронзительный ритмичный тон небесного оркестра пронзал до мозга костей, и мне казалось, будто это меня встречали в сверкающем промежуточном мире между небом и землей. Куда улетели мои сестры? Что за толстое царапающееся существо из меха липнет к моему телу до самого подбородка? Что за вампир кусает в локти? Главное — не открывать глаза, что бы ни случилось.

— Она приходит в себя, — раздается чей-то голос.

Мне хочется, чтобы меня повезли на прогулку, покачали и поносили на руках, распеленали, искупали и снова запеленали, потому что я чувствую себя совсем маленькой.

— Мама! — кричу я.

— Хотелось бы посмотреть, какое заключение дадут в лаборатории, — звучит чужой женский голос.

Медленно открываю глаза и смотрю по сторонам. Я лежу в больничной палате. Кроме меня никого нет. Солнце слепит в глаза через окно. Хочется пить. На столике рядом стоит пластмассовый стаканчик со своеобразной насадкой на крышке. Я еще не успела решить, пить ли мне из этого поильника, как открылась дверь, и вошла медсестра. Наморщив лоб, сестра измерила у меня пульс и поинтересовалась, как дела.

— Где остальные? — спрашиваю я медсестру.

— Очень скоро вы узнаете, — холодно отвечает она, — я не уполномочена давать справки. Кстати, вами уже интересовалась полиция.

Она быстро удалилась, но вскоре возле моей кровати возникла Йола, пододвинула стул и произнесла:

— Вы знаете, кто я?

Она выглядит скверно, невыспавшейся и заплаканной.

— У вас зрачки сильно расширены. Вы не могли бы вспомнить, что употребляли вчера вечером? — продолжила Йола.

Разве я могла выдать того, кто подговорил нас покурить травку? Предпочла лишь упомянуть пару безобидных напитков и сигареты, которыми со мной поделилась Луиза.

— Могу представить, что это была за трава, — вздыхает Йола, окидывая меня взглядом и качая головой. — Жаль, если моя мама причинила вам вред.

— Где она? Где Аннелиза?

— Ваша подруга в отделении интенсивной терапии. Она пребывала в делирантном состоянии, и потребовалось держать ее под постоянным контролем. Думала, что одержима бесами! Но сейчас успокоилась. Моего отца тоже держат под наблюдением.

— А ваша мама?

Йола потеряла самообладание и заревела навзрыд:

— Маму до сих пор не нашли!

Тем не менее, поплакав, она немного успокоилась и сообщила о деталях произошедшего. За те галлюцинации, которые мы с Аннелизой испытали впервые в жизни, следовало благодарить мать Йолы, а за своевременное спасение — ее мужа и отца. Дело было так: когда Андреас и Эвальд увидели, как три фигуры почти разом ринулись с моста, они забили тревогу и немедленно позвонили в службу экстренной помощи. А поскольку медлить было нельзя, они прыгнули в холодную воду. Андреас вытащил Аннелизу, Эвальд — меня.

— Если бы не их решительный поступок, вы бы утонули, — говорит Йола.

Луизу все еще ищут. На рассвете речная полиция в паре километров вниз по течению в камышах обнаружила клочок ее одежды.

— Но у нее же получилось полететь, — бормочу я.

Этого не следовало говорить, потому что Йола опять разрыдалась. Вскоре она решила продолжить рассказ, для самоуспокоения во время разговора поглаживала свой округлый живот.

Два года назад Луиза вернулась на родину, где связалась с одним местным, который был значительно моложе ее. Человек был связан с наркоторговцами. Йола сумела вырвать мать из этого чертового круга, но у той произошел ожесточенный конфликт с одержимым болезненной страстью Фернандо. Он грозил отомстить. Луиза сбежала в Германию, не подумав о последствиях. Она чувствовала себя оторванной от корней, безродной.

— А почему Эвальда положили в больницу? — спрашиваю ее, хотя об этом следовало поинтересоваться раньше.

— Он спас вас и потерял сознание, — сообщает Йола, — скорее всего, шок. Но он снова бодр и весел, возможно, сегодня я заберу его домой. Вам с подругой тоже не придется здесь долго лежать, но решать будет врач. В этой клинике я простой посетитель.

— Я долго была без сознания?

— Вероятно, нет. Скополамин начинает действовать через несколько часов, так что после спасения вы находились всего лишь в сильно экзальтированном состоянии. Пришлось дать вам седативное средство, и вашим друзьям тоже. Но как вы могли в вашем-то возрасте совершить такой поступок? Ладно бы молодежь! Ведь могло закончиться гораздо хуже!

От стыда я была готова провалиться сквозь землю.

Даром что это мать Йолы соблазнила нас на авантюру, так еще и ее дочь, врач по профессии, несмотря на это обстоятельство, устраивает мне головомойку.

— Муж сегодня был вынужден отменить прием, и не только из-за сильной простуды. Вам следовало бы взглянуть, как ваша подруга расцарапала ему лицо, приняв за демона! У него такой вид, словно его бросили в яму со львами. Господи, будто у меня мало проблем на работе с наркоманами!

Она ушла узнать, как дела у отца, а я погрузилась в сон. Я не имела представления ни о времени, ни где я нахожусь, тем не менее заметила, что в палату вкатили вторую кровать.

Аннелиза вяло помахала мне рукой и задремала. Разве не чудо, что в свои годы ей удалось побороть страх перед полетом и прыгнуть вслед за Луизой?

28

Приближается годовщина моего переезда из Висбадена в Шветцинген, и со времени позорного низвержения с моста минуло семь месяцев. Мы не любим вспоминать и о неудачной попытке подняться в воздух, делая вид, будто плохо помним подробности. Аннелиза скорбит в первую очередь о русских украшениях, поскольку в память о баден-баденском приключении у нее осталось только кольцо с изумрудом.

Мать Йолы нашли через два дня после несчастного случая; вскрытие выявило, что у нее тяжелая черепная травма, и смерть наступила в результате проникновения воды в легкие. Медэксперты предполагают, что она ударилась головой об опору моста и мгновенно потеряла сознание. Внушительный вес Аннелизы стал для нас подлинным спасением, ведь благодаря ему нас не унесло в полете, и мы шлепнулись в воду, как обыкновенные грузила.

Найденные на Луизе броские украшения возбудили интерес одной женщины-полицейского, которая незадолго до события заглянула в список разыскиваемых вещей Федерального управления уголовной полиции. Брошь и серьги — браслет, видимо, покоится на дне Некара — предъявили дочери. Йола заверила, что никогда не видела этих вещей на матери, но, учитывая обстоятельства, она могла привезти их из Бразилии.

Вероятно, украшения были возвращены русским, поскольку Руди мне потом рассказывал, что они исчезли из списка разыскиваемых предметов. Мы с Аннелизой предположили, что погибшую Луизу в полиции посчитали воровкой, но ввиду обстоятельств ее уже нельзя было привлечь к ответственности.

Иногда у меня возникает ощущение, что дочь Эвальда что-то заподозрила, потому что она не стала поддерживать с нами связь. И все-таки она должна быть нам благодарна за то, что мы столь самоотверженно заботимся о ее отце. А может, я все это воображаю, так как все мысли Йолы в настоящий момент сосредоточены на ребенке. Маленький Густав появился на свет в положенное время, совершенно здоровым. Вскоре после известных событий Эвальд перевез из зимнего сада Йолы к нам душистый дурман, два олеандра, клещевину и несколько кактусов.

Аннелиза пришла в восторг от этого дара.

Эвальд снова перебрался жить к нам, и мы не хотим больше легкомысленно рисковать его благорасположением. После смерти Луизы в квартире Йолы хоть и освободилась комната, но ее отвели для ребенка. К сожалению, в связи с постоянным присутствием Эвальда у нас стало тесновато, поскольку он peu à peu[11] перевез к нам кое-какие предметы мебели.

Но мы не стали особо переживать на сей счет. Смертельный полет с моста излечил нас от мелочных волнений. Аннелиза оставила демонов в покое. Сад, ее излюбленные «сказочные домики»[12] и наша дружба — вот подлинные ценности.

— Не люблю рано вставать утром, — признался Эвальд, — впрочем, и вечером мне не хочется ложиться.

Поэтому с тех пор мы часто завтракаем поздно и подолгу. Когда вечерами нечего смотреть по телевизору или неохота читать, мы спорим о Боге и мироздании. А если дело доходит до политики, случается, входим в настоящий раж. Моя семья всегда голосовала за социалистов, Аннелиза — старая приверженка зеленых, а Эвальд стоял на стороне свободной демократической партии.

Поскольку Эвальд в отличие от меня все еще с удовольствием садился за руль, то раз в неделю мы выезжали в дальние экскурсии и на прогулки, каждый раз выбирая новый маршрут. Будучи любителем природы, Аннелиза вдохновлялась демонстрационными и созерцательными садами. Недавно мы посетили удивительно красивый парк Херманнсхоф в Вайнхайме, на этой неделе собираемся в сад лекарственных растений в Лорше, а в июне подруга предлагает съездить в Эльтвиль на дни роз. Моя мечта — посетить музей украшений в Пфорцхайме или прокатиться до Эрбаха — старинного центра резьбы по слоновой кости. Эвальд, напротив, заинтересовался народной обсерваторией в Дармштадте и еще планирует посетить Музей техники и труда в Мангейме. Надеюсь, что мы и впредь благодаря нашему водителю сможем каждую неделю выбираться куда-нибудь и переживать минуты высшей радости.

К счастью, Аннелиза справилась с боязнью летать, и хотя это произошло чисто теоретически, она твердо верит в это. Мы договорились следующей зимой уподобиться ласточкам и вместе слетать на Канары. Если понравится, то в мрачное время года мы собираемся регулярно покидать свое гнездо. Планированием путешествий, естественно, занимается Эвальд.

Не надо позволять ему у нас скучать. Он спокойно взял на себя обязанности нашего садовника и делал даже больше, и в дополнение к этому всегда предлагал себя в качестве курьера. Однажды он отнес свежеиспеченный Аннелизой торт в общежитие для лиц, ожидающих предоставления убежища, в другой раз мы послали Эвальда на Мангеймскую улицу заказать книгу. Он приносил лекарства из аптеки и покупал свежую рыбу. Иногда дочь просила его посидеть с ребенком, Эвальд с готовностью выполнял и другие ее просьбы.

Иногда я гуляю с детской коляской по замковому парку, а в последнее время и с собакой Руди, которую он на время поселяет у нас. Но чаще я все-таки гуляю с ним, Эдвард в отличие от собаки или ребенка способен разговаривать и, будучи кавалером, всегда берет для меня зонтик. Аннелиза опять получила исключительное право танцевать со своим другом молодости в любое время, когда ей вздумается. Правда, своей привилегией приглашать кавалера на танец подруга пользуется не часто, поскольку ее чувства со временем остыли, впрочем, как и мои тоже.

— Старая любовь не ржавеет, — повторяет Аннелиза, — но может покрываться плесенью.

Чтобы брак был удачным, требуются годы притирки друг к другу. Так и мы с Аннелизой решили мирно поделить Эвальда между собой, поскольку хорошие мужчины на седьмом десятке лет — редкость чисто статистическая. Однако в нашем случае данное решение вовсе не стало крайней мерой, поскольку все и так шло превосходно. Очарование жизни втроем начинаешь ценить только в нашем возрасте.

И если Эвальд порой бывает невыносимым, то против его заскоков в саду Аннелизы всегда отыщется какая-нибудь травка.

Примечания

1

Дамы с хорошими манерами (англ). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Горячий, как перчик, и полон энергии (англ.).

3

Богатый покровитель, папик (англ.).

4

Злоупотребление лекарственными средствами

5

Персонаж из оперы В. Моцарта «Волшебная флейта».

6

Бразильский коктейль на основе водки, лайма, льда и тростникового сахара.

7

Песня Ганны из оперы Ф.Легара «Веселая вдова».

8

Иногда (порт.).

9

Популярная песня, с которой итальянский певец Акилле Тольяни выступил на первом фестивале в Сан-Ремо в 1951 году.

10

Удачи! (порт.).

11

Мало-помалу (фр.).

12

Кондитерские изделия типа пряников в форме домиков.

Content

Ингрид Нолль
Почтенные леди, или К черту условности!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания