Кузнецов Владимир Анатольевич

Алхимик

Часть первая

БОМБИСТ ИЗ СТАРОЙ ПИВОВАРНИ

Глава первая

Ночь перед началом

Эдуард Малышев, больше известный в ролевой тусовке как Эдвард Сол, снимает кепку и устало вытирает лоб клетчатым платком. Несмотря на говорящее прозвище, он не любит летней жары. Особенно в этих краях, рядом с водохранилищем, когда воздух не только горячий, но и влажный до невозможности. Стоит выйти из тени, как кожа тут же покрывается липкой плёнкой, а пальцы отекают так, что кольца намертво впиваются в них. По этой самой причине, Эд редко появляется на играх в летние месяцы — предпочитает весну и осень. А последний сезон было и вовсе не до игр.

Он сидит за столом в небольшой беседке. Рядом ноутбук и пачка бумаги — обычное снаряжение для мастера, сидящего на регистрации. Девочка, которая должна была заниматься этим, в последний момент соскочила — вроде бы заболела или что-то такое. Ну, обязательность никогда особо не числилась в добродетелях толкиенистов. Вот и приходится сидеть самому. Хорошо, что участников в этот раз предвидится чуть больше сотни, так что труда будет немного.

Очередной игрок появляется в беседке, бросает в углу видавший виды рюкзак, и направляется к столу. Эдвард смотрит на него без всякого выражения.

— Хау! — здоровается парень, худощавый, с плохо подстриженными усами и бородкой в викторианском стиле. — Я — Ингвальд…

— Я тебя помню, — кивает Эд. — Привет. Мы с тобой так и не договорились по роли. Ты же на сайт заходил? Видел, что я заявку твою отклонил?

Парень садится напротив, положив локти на стол.

— Слушай, ну что мы с тобой не договоримся? Давай я тебе прикид покажу…

— Ты мне фотографии присылал, — спокойно говорит ему Эд. — Этот прикид ты на прошлогодний «Стимтаун» делал. Ты помнишь, что я тебе тогда сказал?

— Да, помню. Слушай, у тебя что, так много игроков, что ты людей отшиваешь? Я смотрел — половина сетки вообще пустая.

— Это уже мои проблемы, — почесал подбородок Эд. — Кто надо, все заявились. А с тобой мы уже говорили. Моя игра не по стим-панку, извини.

Игвальд (что за имя такое? Не то Ингвар, не то Грюнвальд) корчит оскорблённую мину. Видимо, для него это означает, что он уже устал втолковывать очевидное этому здоровяку-тугодуму.

— Ну, антураж же подходит! И там, и там — Викторианская Англия. Впишется идеально…

Викторианская Англия. Эду в этот момент очень хочется сломать придурковатому толчку один или два пальца. А лучше три. Нет, совершенно зря он завязался с этой игрой. Раньше, пока эти вопросы решала Алина, ему мастерить было как-то легче. Она умело сглаживала и заворачивала таких вот. Но Алины уже год как нет…

— Лондон времен промышленной революции. Это на сто лет раньше, — со всем возможным терпением отвечает он. — Я об этом писал и на сайте, и в правилах по антуражу, и лично тебе на почту. Разница есть.

— Да ладно тебе! — возмущенно взмахивает тощей лапкой Ингвальд. — Ты мне хочешь сказать, что у тебя народ все как один приехали в прикидах восемнадцатого века? По нему игр вообще никто не делает. Давай поспорим, что…

— Давай не будем спорить, — веско обрывает его Эдвард. У него неплохо выходит быть веским. Сто девяносто пять сантиметров роста и за сто килограмм веса этому весьма способствуют. А угрюмое выражение лица, которое почти не сходит вот же год — и подавно. Ингвальд замолкает, но всё ещё пытается выглядеть гордым и независимым.

Эдвард тоже молчит, обдумывая, что делать с горе-игроком. С одной стороны, пропустить его, значит увеличить кассу на один взнос. А ради кассы, собственно, и затевалась эта игра. Хотя нет, не правильно. Затевалась игра ради Алины, чтобы поддержать её не только деньгами (сколько заработаешь на ролевой игре?), но и духовно. Алина очень хотела сделать эту игру, почти три года о ней мечтала. Эд всё время обещал, но не хватало то смелости, то терпения, то денег. Тема и правда редкая — хорошо, что получилось собрать хоть сотню желающих. Большинство, правда, по старой памяти. Эдвард устало закрывает глаза, надавливая на них кончиками пальцев.

— Так, дружище, — наконец говорит он Ингвальду, — Вот что я могу предложить. Есть места в банде Уродских Цилиндров, у них даже вроде как казначей не приехал. Есть недобор в команде Дулда.

— А кто там? — с явной неохотой интересуется Ингвальд.

— Уродские Цилиндры — Бегемотик…

— Бугуртщики конченые. Не, не пойду. У них игры не будет.

— Зато не бухают. Дулд — Капитан Крюк. С ним Катана, Герцог и ещё десяток молодых.

— Крюк нормальный. А что за Дулд? — совершенно невозмутимо интересуется Ингвальд. — Что? Не смотри на меня так. Я правила на играх принципиально не читаю. Прочитаю, а там какая-то ересь как всегда. Расстроюсь, начну на форуме с мастерами спорить, переругаюсь и в итоге всё впечатление заранее испорчу. Нафиг.

— Спорить и ругаться у тебя и без правил выходит, — спокойно констатирует Сол. — Так что, в Дулдиты? Давай оформляться.

— Дилдоты? — фыркает Игвальд. — Ну ты и названия придумал, Эд.

Мастер реплику пропускает мимо ушей. Раскрыв журнал, он вооружается ручкой.

— Паспорт давай, реликт девяностых, — оканчивает он переговоры, переходя к регистрации. Толкиенист послушно лезет в верхний карман рюкзака. Хорошо, что хоть этот момент прочитал. На игру Эд арендует турбазу, а это значит — строгая отчётность. Тут без паспортов никак.

Игроки ни шатко, ни валко подъезжают до самого вечера. Эд встречает их, регистрирует, а Просперо, мастер по АХЧ, расселяет по домикам. Игра начнётся только завтра, парад пока назначили на одиннадцать, но зная ролевую братию, его наверняка придётся перенести часа на два — пока народ проснётся, опохмелится и оденется, пройдёт немало времени, особенно учитывая, что первую ночь перед игрой мало кто будет спать. Традиция.

Эдвард с каким-то удивлением понимает, что скучал по всему этому. По этой мышиной возне, в которой медленно, но уверенно рождается игра. Он ходит по турбазе, глядя, как кто-то заантураживает домики, кто-то забирает заказанный у приехавшего на игру оружейника пистоль или шпагу, кто-то дефилирует в тертом камуфляже, берцах и судейском парике вкупе с белым воротничком. Сола зовут в домики, откуда слышится треньканье гитары и звяканье бутылок. Внутри его встречают дружным воплем «Мастер!» обещают удовольствий, заваливают вопросами. Он заходит, здоровается, перебрасывается парой слов, выпивает стакан «за удачную игру» и идёт дальше. Всего этого он не видел уже больше года — весь прошлый сезон было не до игр. Не до игр и теперь, просто Эд чувствует себя обязанным. Пообещал и не выполнил. Надо вернуть долг. Хотя бы так.

— Всё путём? — Просперо возникает из темноты, широколицый, черноволосый еврей, старый приятель и давний напарник Эда — не только в игроделе. Хваткий и дотошный, он отличный администратор. На нём вся техническая часть игры: покупной антураж, питание, вода, договор с турбазой, взносы.

— Ты, кстати в курсе, — спрашивает он. — Это наша с тобой десятая игра? Десять игр и одиннадцать лет нашему тандему.

Эд кивает.

— Наверное, последняя.

— Да перестань, — улыбается ему Просперо. — Всё наладится. Пошли-ка лучше выпьем.

Он тянет Эда за собой, куда-то в темноту, где прячется мастерский домик. Вообще-то Просперо зовут Вова, а прозвище своё он получил не от шекспировского мага, а от оружейника-революционера из «Трёх Толстяков» Юрия Олеши. Молодежь даже не слышала о такой сказке, но в Вовино с Эдом детство эта книжка продавалась везде, да ещё и фильм был по ней, и мультик, кажется. Они ещё тогда дружили, и часто играли вместе представляя себя героями этой книги. Эдик тогда был Тибулом, но кличка к нему не пристала. А вот Вова так и остался Просперо, даже группу свою так назвал — «Просперо и Калибан». Играли они мрачноватую такую вариацию бардовской песни, которая, как оказалось лет пять спустя, хорошо вписывалась в жанр «дарк-фолк». «Просперо и Калибан» часто играют свои песни на играх, правда неполным составом и в акустике, но всё же, группа имеет некоторые вес и признание в тусовке.

— Как там Алина? — доставая из сумки бутылку коньяка, интересуется Вова. Эд качает головой:

— Всё так же. Врачи говорят, что состояние хорошее, опасности нет.

Вова выдвигает тумбочку, устраивая импровизированный стол. Коньяк с бульканьем течет в походные стаканы.

— Что-нибудь обещают?

— Как всегда. «Пробуждение может произойти в любой момент». Шутят, — Эд бёрёт стакан и тут же опрокидывает его в себя. Просперо поддельно возмущается:

— Кто так пьёт? Это ж коньяк, а не водка.

— Это бодяженный спирт с красителем и ароматизатором, — вытерев губы, отвечает Сол. — Пить его нельзя. Можно только употреблять.

Просперо осторожно нюхает свой стакан.

— Нормальный коньяк, — пожимает он плечами. — А вообще правильно, что ты эту игру таки сделал…

— Ещё не сделал, — возражает ему Эд. Просперо отмахивается.

— Сделал-сделал. Оттарабаним парад, а дальше игроки уже сами разберутся. Правила толковые, люди адекватные, все вопросы решили…

— Как по взносам? В нули вышли? — Сол задумчиво крутит в руках мобильник, словно собираясь кому-то звонить.

— Ага, — ухмыляется Просперо. Это их старая шутка. Уже много лет под мудрым еврейским руководством игры приносят им стабильный, пусть и не большой (в пересчёте на затраченное время) доход. В этот раз договаривались, что доход пойдет Алине. Точнее, на уход за Алиной.

Вова разливает по стаканам вторую порцию, достаёт из сумки лимон. Клацает выкидной нож, слегка похрустывает под отточенным лезвием желтая корка.

— Алина была бы рада. Жалко, что она всего этого не видит.

— Кто знает? — Эд выпивает, подхватывает пальцами лимонный кружок, — Знаешь, она мне много рассказывала про этот город. Она ведь его не придумала. Ну, не совсем придумала.

— Это как?

— Алина не хотела, чтобы кто-то знал. Она говорила, что ей всё время снится один и тот же сон. Вернее, сны разные, но все происходят в одном городе, в Олдноне. Она даже карту его мне рисовала, рассказывала, где была и что видела.

Просперо задумчиво трёт подбородок. Это не мешает ему налить по третьей.

— Хочешь сказать, что ей это всё приснилось?

— Точно, — Эд берёт стакан, держит в руке. — Несколько лет подряд, еще до нашего знакомства. Каждую ночь — один и тот же город.

— Ничего себе.

— Я сначала не верил. Сначала. А потом, когда Алина стала по утрам пересказывать мне свои сны, поверил. И как по-другому? Она меня никогда не обманывала. Смолчать могла, а соврать — нет.

Сол выпивает. Теперь он смотрит куда-то сквозь Просперо, взгляд становится застывший. Он не может прогнать это странное оцепенение.

— Знаешь, а я ведь предчувствовал. Перед тем как всё случилось. Её сны, они стали особенно яркими… Алина стала долго спать, ложилась очень рано. Мне иногда даже казалось, что она торопится туда, что ей тут скучно, неуютно. Ну, я себя успокаивал… Теперь думаю — зря.

— Перестань, — Просперо выпивает свою порцию, спешно закусывает. — Ты не мог знать. А даже если бы знал?

Эд переводит на него потяжелевший взгляд.

— Сейчас я знаю только то, что моя жена провела уже тринадцать месяцев в состоянии чуть лучше комы. Не кома — летаргия. Неизвестно что хуже. Когда я утром разбудить её не смог, скорую вызвал… Эти придурки начали мне рассказывать, что Алина истеричка и всё это — последствия стресса. Говорили, что через час-полтора сама проснётся. А потом просто развернулись и уехали.

— Ублюдки, — кривится Просперо. — Весь институт балду пинали, потом пришли людей лечить. Точнее, лекарства выписывать подороже, за аптечные откаты.

— На скоряке откатов не получают, — качает головой Сол. — Там есть хорошие люди, но работа такая, что черствеешь быстро. Всё по фигу становится.

Они пару минут молчат, глядя на столик с остатками лимона и бутылкой, в которой на самом дне ещё осталось на два пальца коньяка. За стенами домика разогретый алкоголем хор нестройно выкрикивает какую-то народную ролевую. Сквозь хриплое пение слышен вистл, с трудом попадающий в неровный ритм гитары. Первая ночь — одна из лучших на игре. Это ночь предвкушения, когда вместо игры в голове иллюзия, волшебный мир, в который вот-вот нырнёшь, как в тёмный омут. Это потом всё становится на свои места и идет по привычной колее до самого конца. А в первую ночь ещё кажется, что всё будет по-другому. По-настоящему.

— Скучаешь без неё? — спрашивает Просперо. Эд смотрит на него, не торопясь отвечать.

— Сначала… Сначала было непонятно. Думал, что Алина вот-вот очнется, ждал. Потом как-то втянулся. Прочитал, что в летаргии человек все слышит. Стал с ней разговаривать. Первые месяца четыре. Потом устал. Знаешь, я не могу разговаривать с трупом. Стыдно, — Сол качает головой. — Последние три месяца я ей читаю по вечерам. А днём, пока на работе, заряжаю аудио-книги.

Просперо разливает остатки коньяка. Опустевшая бутылка уходит под стол. Пение за окном затихает, хор разбивается на десяток громких голосов, бодрых, но уже слегка неуверенных. Душный летний вечер постепенно уступает прохладной ночи. Мошки кружатся вокруг лампы, комары, наглые и многочисленные, атакуют беспрерывно.

— Есть не хочешь? — интересуется Просперо, метким ударом сбивая очередного кровососа.

— Нет, — мотает головой Сол. — Жара, ничего не хочется. Я спать.

— А я пойду в народ. Развеюсь, — Вова встаёт, разминая плечи. — Старт взят хороший, главное закончить нормально.

— Смотри там аккуратнее, — напутствует его Эд. Просперо фыркает:

— Обижаешь. Подъем в полседьмого. Я всё помню.

Хлопает дверь. Эд снимает ботинки, падает на кровать, Как всегда, она ему мала — ноги приходится согнуть.

— Паршивое пойло, — бормочет он. От выпитого голова тяжелая, хочется просто закрыть глаза и лежать. Вообще, странно — полбутылки коньяка для его габаритов обычно проходят не так заметно.

«Просто устал, — думает про себя. — С пяти утра на ногах. Высплюсь — и все будет путем».

Снаружи снова запели. Вещь была незнакомая, видно что-то из новодела. За ролевым фольклором Эд не следил уже лет пять. Поначалу его ещё как-то привлекали все эти КСП на фэнтези тематику, скорее по причине новизны. Потом, когда стало ясно, что все они на один мотив и в музыке их авторы разбираются примерно так же, как в ядерной физике, интерес заметно поубавился. Впрочем, пара вещей успела врезаться в память как следует. Интересно было бы их теперь послушать. Жаль, что больше их не поют.

Завтра, ещё до парада начнется суета. Народ гуськом потянется, начнутся вопросы, уговоры, споры, увещевания. Каждый игрок приезжает поиграть, и только мастер приезжает, чтобы сделать игру для всех присутствующих. А это значит, что каждый вопрос надо выслушать и ответить на него так, чтобы и вопрошающий не ушёл обиженным и остальные от этого не впали в агнст. Задача, временами, совсем не простая.

Эд вдруг садится на кровати — он кое-что вспомнил. Подтягивает рюкзак, начинает копаться в нем. Через минуту в руках его появляется небольшая тетрадь в твёрдой обложке. На обложке — ярко-желтые деревья на чёрном глянцевом фоне. Тетрадь кажется совсем новой. Эд осторожно раскрывает её, не вчитываясь, пробегает глазами по строчкам. Это дневник Алины. Во времена блогов и социальных сетей бумажный дневник выглядит странным рудиментом, утратившим всякий смысл. Для Алины смысл был. У неё была почти физическая потребность фиксировать свои впечатления, переживания, сны. Сны особенно.

Эд неторопливо листает тетрадь, пропуская особенно личные моменты. Он взял ее чтобы больше погрузится в атмосферу Олднона, чтобы вспомнить, каким его видела Алина. Коньячные пары мутят голову, не дают сосредоточиться на чтении. Слова перед глазами то и дело прыгают, словно мелкие зверьки, разбегающиеся от чужого присутствия.

Олднон. Интересно, получится сделать его таким, каким Алина видит его в своих снах? Нет, конечно. Никакая турбаза не заменит огромный город, с громадами фабричных зданий, рабочими кварталами, особняками богачей, дворцами правителей. Алина видела его во всех подробностях, заглянула почти в каждый уголок. Она бродила по Овощному рынку, что зажат между фабрикой Бауэра и диларнийскими трущобами, поднималась на Королевский мост, с опаской обходила заставы Заколоченного квартала. Раньше, Сол даже жалел, что не видит таких же снов. Теперь он гораздо больше жалеет, что их видела Алина.

Сон подбирается незаметно. Он медленно, исподтишка спутывает мысли, словно размешивая их в котелке черепа палочкой. Постепенно они теряют форму и определённость, превращаются в какие-то обрывки, смутные образы. Наконец и они растворяются в черноте, оставляя после себя только тяжелую, бесконечную пустоту.

Просперо входит в домик и видит друга спящим. Смешно подогнув ноги, он лежит на спине и, что необычно, даже не храпит. Наоборот, дышит он медленно и глубоко.

Просперо стягивает обувь, снимает жилет и футболку, проверяет небольшой чемоданчик, где хранятся взносы, прячет его под кровать и только потом ложится сам, едва слышно ругая Эда за упрямое желание травить комаров фумигатором.

Снаружи уже порядком поредевший хор допевает какую-то песенку об убийстве собственной матери.

Глава вторая

Ужасный новый мир

Эд просыпается от того, что лежать ему стало жестко и холодно. Сквозь сон он пытается нащупать одеяло, но рука его неожиданно натыкается на что-то липкое и холодное. В голове звенит, иски и затылок давит, словно тисками.

— Что за хрень? — сипло бормочет он, переворачиваясь на бок. Сон отступает и в носу начинает щипать — здесь воняет, и воняет общественным туалетом и помойной ямой одновременно. Руки и ноги от лежания на твёрдом затекли так, что едва слушаются. Поборовшись с собой немного, Эд наконец садится и оглядывается.

И тут оказывается, что он зажат в узком проходе между двумя глухими кирпичными стенами. Вверху, метрах в десяти, виднеется серая полоска неба, едва посветлевшая от приближающегося рассвета. Сол поднимается, держась рукой за стену, смотрит под ноги. Картина не самая приятная: утрамбованная земля, с небольшими лужицами, следами испражнений. Само по себе не примечательно, Эда больше интересуют стены. А точнее, кирпичи, из которых они сложены.

Не нужно быть строителем, чтобы понять — кирпичи в кладке отличаются от привычных глазу образцов и размерами и цветом. Они слишком плоские и длинные, а глина, из которой они сделаны, не ярко-красная, как у облицовочного и не землисто-жёлтая, как у внутреннего кирпича. Она рыжевато-бурая, почти коричневая. Да и сделаны стены куда аккуратнее, чем заведено у постсоветских каменщиков. Похоже, что кладка довоенная, а может даже — дореволюционная. Чего, само собой, на турбазе, построенной в восьмидесятых, быть не могло. Как и каменных домов в три этажа.

— Дебилы, — резюмирует Эд, потирая застывшие от холода руки. Дурацкая шутка товарищей, вот что это. Дождались, пока заснёт, и вывезли в посёлок. Может даже Просперо что-то в коньяк добавил. Нет, вряд ли — он его и сам пил. Пожав плечами, Эд разворачивается и направляется к ближайшему выходу.

Проход выводит его на небольшую улочку, плотно стиснутую между двумя рядами домов, каждый два или три этажа в высоту. И если кирпичную кладку их ещё как-то можно объяснить, то вот фасады — никак. Какие-то из них были отштукатурены, какие-то нет, окна были разного размера и устройства, но почти все — без больших стекол. Крыши встречались и плоские и двускатные, словно каждый дом строился сам по себе, без всякого общего плана.

Эд ошарашено оглядывается, переводя взгляд с домов на прохожих. Губы сами по себе беззвучно произносят единственную подходящую ситуации фонему:

— Да твою же мать.

Мимо него проходит девица в длинном коричневом платье, белом, застиранном переднике и потрёпанной шляпке с парой облысевших перьев. Одной рукой, она держит большую плетеную корзину, прижимая ее краем к берду. На вид ей можно дать лет двадцать, может двадцать пять. Руки у нее — со вздутыми венами и белёсой, потрескавшейся кожей. Ещё не заметив укрытого углом дома Эда, она негромко мурлычет себе под нос какую-то песенку. Мотив Солу незнаком, но слова явно английские.

Переулочек есть, кaких, в общем, не счесть,

Где в субботу бушует веселье;

Неширок он весьмa, ходят тaм кaк впотьмaх,

Но зовут его Рaйской aллеей.

Тaм девицa однa, хорошa и стройнa,

Дочкa вдовушки местной Мaк-Нелли…

Тут она замечает Эда. Широко раскрыв глаза, девушка смотрит на него, в шортах хаки и оранжевой футболке с тремя няшными девочками-подростками в корпс-пейнте и надписью «Gallhammer».

«Наверное, ощущения у нас похожие, — думает Эд, внимательнее рассматривая девушку. — Хотя нет. Я фигею всяко больше».

А ведь на ней точно не прикид. Ролевой шмот всегда узнается на глаз: он или новый, совсем не ношенный и без меры пафосный; или замызганный и непрактичный, сшитый как попало и из чего попало. Платье свое девушка явно носила не первый год и носила часто — застиранные пятна, потертые рукава, посеревший воротничок. Такого с прикидами, которые от сезона до сезона лежат по шкафам, случиться не может.

— Ну ты и вырядился, парень, — наконец заявляет ему девица. — Ты жонглёр что ли?

Говорит она на английском, только с жутким выговором, так что половину слогов словно заглатывает. Эд английский знает неплохо, но понимает её не сразу.

— Я не жонглёр, — отвечает он. Девушка презрительно фыркает.

— Тогда тебе лучше переодеться — пока мясники Уиншипа тебя не увидели. Ты ведь не один из них, да? Точно. Я бы такого красавчика запомнила.

Горделиво вскинув подбородок и одновременно одарив его игривым взглядом, она уходит. Сол слышит, как уже за его спиной снова раздаётся довольное мурлыканье:

Уж с десяток пaрней зaмуж звaли скорей,

Но покa онa всех отклонялa.

Впрочем, Томми Килин помнит, кaк онa с ним

Вечерком по рaйону гулялa.

Сверху падают мелкие, холодные капли. Подняв голову, Сол с досадой понимает, что небо, насколько его видно между домами, затянуто низкими серыми облаками. Дождя не избежать.

Он шарит по карманам, пытаясь найти мобильник — бесполезно. Видимо, выложил, когда укладывался. Зато в заднем кармане — небольшой мешок с образцами игровых монет. Вышли они в этот раз вполне прилично — заводская чеканка, договорились с мужиками на ремонтном за нормальные деньги. В боковом кармане шорт обнаруживается дневник Алины. Эд пытается вспомнить, когда его туда положил, но подходящего случая в памяти не находится.

— Да не, — бормочет он. — Это точно шутка. Мобильник забрали, дневник подсунули…

Дождь становится сильнее. Эд оглядывается. Навесы на улице есть, но под каждым навалено столько хлама, что и не втиснешься. Зато над дверями одного дома висит грубая вывеска «Дыра в Стене. Выпивка и Крысиные бега», а немного ниже красуется грубая надпись «Мела нет», сделанная тем самым мелом, наличие которого отрицается. Денег у Эда нет, да и отчего-то ему кажется, что родную валюту здесь не примут.

— Ну что, — ухмыляется он, направляясь ко входу в заведение. — Вы пошутили, и я пошучу.

Несмотря на ранний час, двери открыты. Входной колокольчик хрипло звякает, извещая о госте. Внутри кисло воняет потом, объедками и чем-то еще, совсем уж мерзким. Из мебели, одна только стойка, на которой стоит бочка, литров на пятьдесят с грубо намалёванным на боку словом «Всякое». Прямо под стойкой лежит какое-то тело, всхрапывает и пускает пузыри в луже не то спиртного, не то чего похуже. Над ним на стойке стоит стеклянный кувшин, полный мутной буроватой жижи, в которой плавают какие-то странные штуки. Из низкой двери за стойкой, согнувшись, навстречу Эду выходит женщина. Правда, понять, что это именно женщина, у Сола выходит не сразу.

Она высокая и костлявая, как смерть. Эд редко встречал девушек, которые были ему хотя бы до плеча, но эта ниже его всего на пару сантиметров. Одета она в длинную чёрную юбку висящую на широких красных подтяжках, с кожаным поясом на худых бедрах, за который заткнут угрюмого вида кремневый пистоль. Сверху на ней серая сорочка и жилетка, а на запястье правой руки на шнуре болтается длинная, почти в метр, дубина. Лохматые рыжие волосы жуткой копной торчат во все стороны вокруг вытянутого лица с длинным носом и широким, безгубым ртом.

— Ты что припёрся в такую рань, убогий? — смерив его рыбьим взглядом, спрашивает девица. Голос у нее сиплый и скрипучий.

— Дождь на улице, — указывает кивком на дверь Эд. Девица сплёвывает на пол.

— И что с того? Покупай выпивку или выметайся, бродяга.

Эд неспешно подходит к стойке, запускает руку в карман и, выудив оттуда монету, бросает на стойку. Девица ловко её подхватывает, шагает к лампе и придирчиво осматривает.

— Ты что, моряк? — спрашивает она, попробовав добычу на зуб. Эд в монете уверен. Сплав для чеканки в этот раз покрепче обычного олова. — Никогда не видала таких денег.

— А мне что с того? — ухмыляется он. Сомнения жуткой девки его веселят. Ее можно понять — монета ведь сделана на совесть, даром, что выглядит непривычно.

— И то верно, — наконец соглашается она, после чего прячет монету за пояс и кивает Эду на бочонок. Осмотрев его, он обнаруживает длинную трубку, которая ведет к днищу с внутренней стороны стойки. Девка подходит бочке и кивает Эду:

— Ну, чего встал, как столб? Давай, прикладывайся.

Эд смотрит на трубку с сомнением. Не похоже, чтоб ее часто мыли

— Ты бы какую-то кружку дала, что ли, — неуверенно заявляет он, при этом отмечая, что полок посудой за стойкой не видно. Девка сипло хихикает.

— А ты и правда не местный. Говор у тебя чудной. Тебя как зовут?

— Эд. Эдвард Сол.

— Имя вроде наше. А я — Подтяжка Мэг. Смекаешь? — она запускает пальцы за подтяжки и громко ими щёлкает. — Вот что Эдди: суй эту трубку в рот и тяни. Сколько в один вдох вытянешь — всё твоё.

Не то, чтобы Эду так хотелось выпить, но способ интригующий. Да и утренний холод ещё отдаётся в костях. Только внезапно появившаяся искра в рыбьих глазах Подтяжки Мэг настораживает. Наконец решившись, Сол поглубже вдыхает и прикладывается к трубке.

Чувство такое, будто он хлебнул чего-то забродившего или скисшего. Не удержавшись, Эд закашливается, плеснув из трубки на пол. Бдительная Мэг тут же перекрывает кран, заливаясь при этом смехом, больше похожим на кашель туберкулёзника.

— Это что за дрянь? — отдышавшись, спрашивает Сол, с запозданием вспоминая надпись на бочке.

— Что написано, — сквозь смех отвечает Мэг. — Всё спиртное, что остаётся, сносят Тику, а он сливает его в бочку. И бродяги вроде тебя, у которых нет денег на приличные напитки, прикладываются к ней.

— И что же он туда сливает? — с сомнением интересуется Эд. Подтяжка выдаёт кривую ухмылку, от которой лицо её, и без того некрасивое, совсем перекашивается.

— Да говорю же — всё, что остаётся. Пиво, наливку, вино, бренди, виски. Сегодня туда даже отправились пара стаканов отличного джина.

Сол опирается о стойку, так что стеклянная банка оказывается рядом с ним. Теперь он видит, что в мутной, вонючей жиже, плавают человеческие уши.

— Нравится? — замечает его взгляд Мэг. — Это мои.

— Твои вроде бы на месте, — шутит Эд, уже, правда, сомневаясь, что стоит шутить на эту тему. Подтяжка Мэг оскаливается. Зубы у неё все в чёрных пятнах.

— Когда я выставляю из «Дыры» очередного бродягу, я хватаю его зубами за ухо и волоку так до самого выхода. А если ему хватает дури сопротивляться — в эту банку отправляется очередной трофей. Здешним патронам такое представление по душе, и за каждое ухо Тик наливает мне стаканчик. Ещё пить будешь?

— Нет, — Эда передергивает от одной только мысли о пойле в бочке. — А поесть тут можно?

— Это паб, а не харчевня, — сплёвывает прямо на стойку Мэг. — Пей или проваливай.

В этот момент дверной колокольчик тихо тренькает, сопровождаемый скрипом не смазанных петель. Эд оборачивается, чтобы увидеть, как в паб вваливаются четверо парней, крепких и широкоплечих. У пары из них солидные животы и мясистые загривки, двое оставшихся похудее, но с жилистыми руками. Одеты они в простые штаны и синие сорочки, все в тёмных пятнах, у одного на запястье — мясницкий тесак, у остальных — короткие дубины.

— Здорово, Мэг, — приветствует Подтяжку обладатель тесака, после чего поворачивается к Солу. — Это ты тот жонглёр, что пристаёт к честным девушкам?

— А вы — мясники Уиншипа, — скорее утверждая, чем спрашивая, кивает Эд.

— Они самые, — скалится здоровяк с тесаком. — Зря ты припёрся на Райскую аллею, пень.

Потяжка Мэг спокойно кладёт руку на рукоять пистоля. Кажется, четверо громил её нисколько не пугают.

— Предупреждаю тебя, Слизняк Вилли. Устроишь тут драку — и я прострелю твой поганый ливер, а дружков твоих так отделаю, что им в воду глядеться страшно будет.

Угроза звучит весьма убедительно, мясники даже слегка отступают. Тот, кого она назвала Слизняком, примирительно поднимает руки.

— Спокойно, Мэг. Мы порядок знаем. Эй ты, жонглёр! — он поворачивается к Солу и голос его снова становится похожим на ворчание пса. — Давай на выход. Посмотрим, что у тебя по карманам.

Сол прикидывает варианты. Можно, конечно, их послать и остаться в пабе. Только вряд ли они уйдут — дождутся ведь. Да и Подтяжка Мэг может вытолкать — просто чтобы отношения не портить.

— Добро, — кивает он, — пойдем выйдем.

Двое мясников идут впереди него, двое пристраиваются сзади. Эд спокойно, без лишних движений отстёгивает карабин, который держит на поясе цепочку. Оружие против дубин и тесака то ещё, но Сол ещё в ранние года прикипел к кистеням и пользовался ими не только на играх — так что туз в рукаве таки имеется.

Он бьёт сразу, как только они оказываются за дверью. Идущий впереди костлявый получает хлёсткий удар в затылок, брызгает кровь. Сзади раздаётся взбешенный рёв, Эд бросается в сторону, пытаясь достать ещё и другого верзилу перед собой. Удар выходит смазанным, но рассекает мяснику ухо. Одновременно, Эд получает скользящий удар дубиной в плечо. Развернувшись, он сверху вниз полосует цепью по врагу. Тот прикрывается дубиной, но цепь огибает её и тяжелым концом припечатывает его прямо между глаз. Слизняк резво взмахивает своим тесаком, намереваясь вспороть Эду живот, но слегка не достаёт. Футболка Сола расходится — тесак острый, как бритва. Он отступает, разворачивается и бежит со всех ног. Четверо мясников с криками кидаются за ним, брызжа слюной и кровью. Эд выскакивает с Райской Аллеи, оказавшись на мощеной улице с узким тротуаром и фонарными столбами. Здесь дома выглядят приличнее, но любоваться ему некогда — погоня не отстаёт. Эд бежит так быстро, как может. Навстречу из-за угла выезжает повозка, лошадь испуганно всхрапывает, стуча копытами по мостовой. От неожиданности едва не упав, Эд оббегает её.

«Твою мать! — бьется в голове. — Куда я вообще попал? Мясники, кони, дубины…»

В груди начинает ломить — бег никогда не был сильной стороной Сола. Оглянувшись, он оценил ситуацию: двое толстяков, похоже, поотстали, а вот жилистые сокращают разрыв с каждым шагом.

Эд ныряет в ближайший переулок, перепрыгивает через какую-то корзину, врезается в женщину в чёрном платье с метлой, падает на бок, вскакивает на четвереньки, не прекращая движения пытается подняться. Его бьют дубиной поперек спины, он падает, перекатывается в сторону, рука его вдруг натыкается на что-то твёрдое и угловатое. Вцепившись в него, Эд переворачивается на спину и швыряет находку в мясника, уже занёсшего дубину для удара. Осколок булыжника попадает тому прямо в лицо, он роняет дубину. Эд тут же подхватывает её, но второй мясник успевает ударить его в плечо. Левую руку прошивает болью, и она бессильно обвисает. Эд бьёт в ответ, но мясник отскакивает, тут же отвечая. Опыта и прыти у него явно больше — Сол получает ещё один тяжелый удар. В проулок пыхтя и бранясь вбегают два здоровяка. Ситуация становится совсем паршивой.

Эд пинает мясника ногой в пах, тот сгибается, тут же отхватив дубиной по затылку. Навзничь рухнув в грязь, он остаётся без движения. Но тот, который получил от Сола камнем, уже оклемался и примеряет этот самый камень, готовясь метнуть его. Слизняк двинулся прямо на Эда, опустив резак, второй попытался обойти, прижимаясь к деревянной стене. Проулок шириной метра два, не больше, но тупиком не был. Эд набирает побольше воздуха, собираясь снова побежать — но в этот самый момент что-то оглушительно грохочет, и Слизняк Вилли, уронив тесак, хватается обеими руками за живот. В воздухе разносится едкий запах жжёного пороха, а за спиной раздаётся топот.

Эд оборачивается. С другого конца переулка на него бегут трое парней с котелками на головах и в чёрных кожаных жилетах с яркими красно-чёрными нашивками. Двое оставшихся на ногах мясников тут же бросаются бежать. Сол, не долго думая, лупит одного дубиной по затылку. Верзила по инерции пробегает ещё пару шагов, после чего падает на землю. Оставшийся скрывается за углом. Преследователи провожают его гиканьем и бранью, при этом награждая лежачих увесистыми пинками. Слизняк Вилли хрипит, скорчившись в кровавой луже. Эду его даже немного жаль — мяснику предстояла долгая и мучительная смерть. Что-то подсказывало Эду, что антибиотики здесь не в ходу.

— А ты кто? — не слишком дружелюбно интересуется один из парней в котелках.

— Тот, кто с мясниками Уиншипа не в ладах, — уклончиво отвечает Эд. Парень смотрит на него подозрительно.

— Ну это я и так вижу. Ладно, — сплёвывает его собеседник. — Давай за нами. Будь я проклят, если какой-нибудь бобби не услышал выстрела и не прёт сейчас сюда с парой товарищей. Заодно покажем тебя Однаду.

Эда аккуратно берут под локти и уводят из переулка — быстро, но с достоинством. Осторожно разглядывая попутчиков, Сол отмечает, что одеты они приличнее мясников: одежда выглядит новее и дороже, а самое главное — чище. Лица выбриты, а волосы, выглядывающие из-под котелков — подстриженные и чистые. Нашивки на жилетках — какой-то герб, орёл, только с длинным хвостом и крыльями. Он кажется Эду знакомым.

Они идут по улице, широкой и уже заполнившейся людьми. Только что рассвело и похоже, что большая часть прохожих спешит на работу. Двигаются они устало, заторможено, почти не поднимая взглядов, плечи опущены, спины сгорблены. Одежда большей части украшена заплатами, выцвела и истрепалась. Эд и парни в котелках движутся с толпой. Окружающие отводят от них взгляды, стараются уступить дорогу.

Наконец, они проходят мимо больших железных ворот, на арке которых висит внушительная вывеска: «Мыловаренная Фабрика Кантера Бигса. С 975». Рабочий поток сворачивает ворота, проходя сквозь них в огороженный забором двор, за которым темнела кирпичная громада фабрики. От длинных рыжих труб тянулся плюмаж чёрного дыма. Лужи у ворот по краям пенились коричнево-серым. Эд замечает кота, сидящего на мусорной куче, всего в мыльной пленке, облезлого и жалкого, но глядящего на людей голодно и зло.

Они проходят мимо фабричных ворот и сворачивают за угол. Там, на узком трёхэтажном доме из серого кирпича красуется деревянный щит, на котором по красному полю чёрным написано «Королевский Орёл» и нарисован такой же герб, как на нашивках у парней в котелках.

— Ты, видать, приезжий? — спрашивает Эда один из провожатых. Дружелюбия в его голосе мало.

— Да, — осторожно кивает в ответ Сол. Парень морщится, будто хлебнул горького.

— Тебе здесь не рады, — наконец цедит он сквозь зубы.

Внутри кабак мало отличается от «Дыры в стене», разве что по углам стоит несколько столиков, а бочки на стойке — не такие большие. За одним из столов, в дальнему углу сидит компания человек в пять. Ещё столько же слоняется по залу, засунув руки в карманы брюк и шаркая подошвами по полу. Смуглый, похожий на араба подросток елозит шваброй по полу, размазывая грязь, за стойкой стоит не старый ещё мужчина с длинной изрядно поседевшей бородой и блестящей лысиной. На носу у него очки, а на груди — видавший виды передник.

Эда подводят к дальнему столику. С первого взгляда понятно, кто здесь тот самый Однад, которому его обещали показать. Этот явно помешан на своей внешности — седеющий его чуб набриолинен так, что торчит, как рог единорога, серый сюртук с шелковыми лацканами блестит начищенной медью пуговиц. К столу справа прислонена трость с набалдашником в виде обезьяньей головы. Взгляд денди колючий и цепкий. Правая рука его лежит на столе. На большом пальце длинное медное кольцо, оканчивающееся трехсантиметровым когтем. Судя по многочисленным следам заточки и темным пятнам — это не простое украшение.

— Кто это? — вяло интересуется Однад.

— Мы нашли этого типа в Односторонней аллее, — ответил один из парней. — Он сцепился с четырьмя Мясниками Уиншипа. Дрался как чёрт, к нашему приходу свалил двоих.

Денди перевёл отсутствующий взгляд на Эда, осмотрел его.

«Сейчас спросит, чего я так вырядился, — мелькает в голове Сола. — Достали уже».

— Что не поделил с мясниками? — тем же безразличным тоном спрашивает Однад.

— Не я с ними. Они со мной, — чтобы потянуть время отвечает Эд. — Не ко времени заглянул на райскую аллею.

Закрученный рогом чуб слегка кивает.

— Приезжий?

— Да, — соглашается Эд.

— На падди или горца ты не смахиваешь. Откуда ты?

— Издалека.

В глазах денди появляется искра интереса.

— Я — Нодж Однад. Мои Чичестеры спасли твою шкуру сегодня. А это значит, — он со скрипом провёл когтем по столешнице, — ты мне должен.

В голосе слышится явная угроза. Но Сола сейчас не это интересует. «Чичестеры» — слово отозвалось в памяти, тут же связавшись с картинкой — чёрным геральдическим орлом на красном поле. Это всё ему уже знакомо. Но откуда?

— Денег… — слегка сбитый с толку запинается Эд. — денег у меня нет. Но я могу отработать.

— Вот как? — бриолиновый рог приподнимается кверху. — И что ты умеешь делать?

— Твои парни видели, — пожимает плечами Сол. Нодж презрительно кривит губы:

— Мне громилы не нужны. И без тебя немало здоровяков жаждет нашить на жилет Королевского Орла. Я спросил, что ты умеешь делать, — последнее слово он произносит с нажимом.

— По профессии я химик, — не подумав, отвечает Сол. Вранья в этом нет — он действительно химик-неорганик, магистр, уже восемь лет работающий на заводе с безобидным названием «Заря». За коротким и жизнеутверждающим словом скрывается пяток подземных цехов, где производят пороха и взрывчатку.

— На мой взгляд, ты обычный пень, — невозмутимо констатирует Нодж. — А это слово надо произносить так: «Ал-хи-ми-к».

«Да ты что!» — чуть не брякает Эд, но вовремя поправляется:

— Конечно. Алхимик. У вас значит так. У нас первый слог не говорят.

— Деревенщина, — бросает кто-то за спиной Однада. Ему отвечает негромкий смех остальных. Денди слегка постукивает когтем по столу и все умолкают.

— И что ты умеешь? Можешь свинец в золото превратить?

— Не могу, — качает головой Эд. Снова раздаются приглушенные смешки.

— А эликсир молодости приготовить? — уголки рта искривляются в презрительной ухмылке.

Эд осматривает стоящих вокруг парней. У большинства на поясе ножи, но кое у кого есть и пистолеты. Интересно, как у них дела с боеприпасами?

— Могу сделать порох, — наудачу бросает он. Молчание, которое тут же устанавливается над столом, говорит, что с вариантом он не прогадал. Медный коготь ритмично постукивает по столешнице.

— Значит, порох, — негромко произносит Однад, прищурившись. Во взгляде его появляется интерес, но вместе с ним — недоверие. Недоверие вполне обоснованное: приготовить дымный порох, в принципе, несложно. Но гранулировать его, сделав «жемчужным» — задача требующая специального оборудования и хорошего знания процесса. Какое-то время Эд вертит в голове разные варианты, чувствуя, как среди чичестеров растёт нетерпение.

— Особый порох. Который взрывается в пять раз мощнее обычного и при взрыве не дымит.

Казалось, эти слова рождаются у Эда сами по себе, без помощи головы. Как бы то ни было, решение правильное — пироксилин действительно мощнее пороха, а главное — значительно проще в изготовлении.

Над столом снова повисает тишина. Парни ждут решения своего главаря. Нодж задумчиво поглаживает полированную голову обезьяны на своей трости.

— Звучит заманчиво, — наконец заключает он. — Настолько заманчиво, что похоже на сказку, из тех, что рассказывала мне перед сном няня. Нужны доказательства.

Сол смотрит на него открыто и спокойно — теперь ему бояться нечего.

— Мне нужна комната для занятий, с хорошими окнами, но подальше от чужих глаз и носов. Ещё мне нужна жаровня и запас угля. Сверх того — керамическая, лучше — стеклянная посуда пара железных прутьев потоньше, клещи.

Однад коротко кивает. Эд отвечает таким же кивком и продолжает:

— Теперь по материалам. Мне понадобится… — он ненадолго замолкает, задумавшись. Вообще, ему нужна азотная кислота, но вряд ли её так легко раздобыть. Лучше пойти путём более сложным. — Мне понадобится селитра и серная кислота.

— Серная кислота? Это что ещё? — поднимает бровь Нодж. Эд вскидывает глаза к потолку, подбирая использование, наверняка известное в этих местах.

— Ювелиры и оружейники используют её для травления. Только мне она нужна чистая, неразбавленная. Если не сможете найти, то подойдёт пирит… гм, серный колчедан.

— Не волнуйся, — нехорошо улыбается Однад. — Найдем твою кислую серу. Ты главное помни, что сейчас чичестеры много будут для тебя делать. И лучше, чтобы они делали это не зря.

Он оборачивается в сторону стойки, кивнув бородачу-пабмену. Через несколько секунд, как по волшебству на столе появляются бутылка чего-то красновато-коричневого и два стакана мутного стекла. Нодж откупоривает бутылку, до краёв наливает оба стакана. Запах крепкого алкоголя щекочет ноздри Сола. Главарь берёт стакан:

— Выпьем. За успех твоих алхимических опытов.

От жуткого пойла в горле жжёт и горит. Эд выдерживает атаку на свой организм с каменным лицом. «По-крайней мере лучше „Всякого“, — успокаивает он себя. — И для дезинфекции неплохо».

Комнату ему выделяют тут же, на верхнем этаже. Не комнату даже — мансарду, со скошенным потолком и выходом на крышу, где устроена была небольшая площадка обнесенная железной решеткой, высотой Эду чуть выше колен. Высота этого забора вместе с расстоянием от крыши до земли, заставляют Эда немного нервничать — высоты он побаивается.

— Отец, а поесть у вас можно? — спрашивает он бородача, который провёл его сюда. Пабмен смотрит на чичестера, стоящего у входа. Тот пожимает плечами.

— Можно, — махает бородой пабмен. — Два орла.

— Орлов нет, — Эд лезет в карман и достаёт оттуда две монеты. — Есть такие.

Монеты подвергаются всестороннему осмотру, к которому присоединяется и чичестер. Вдвоём с пабменом они крутят монеты, разглядывают чеканку, пробуют кусать монеты и царапать гвоздём.

— Это не серебро, — уверенно заявляет бородач, сверкая очками.

— Не серебро, — соглашается Эд. — Это сплав. У меня на родине очень ценный.

— Мы не у тебя на родине, жонглёр, — кривится чичестер.

— В «Дыре» эти монеты у меня брали, — не сдаётся Эд. Он ещё не завтракал и перспектива остаться без еды ещё неизвестно какое время его совсем не радует.

— Может это из-за них тебя мясники Уиншипа отделать хотели, — недоверчиво бросает парень, поправляя жилетку. Но для пабмена этого аргумента, похоже, вполне достаточно.

— Ладно, — говорит он, пряча монеты в карман полосатых брюк. Эд замечает у него на запястье грубую татуировку — якорь и канаты.

Дверь за его провожатыми закрывается и Эд слышит, как щёлкает в двери замок. Ну что, вполне ожидаемо. Медный Коготь не позволит себя дурачить.

Сол садится на низкую, противно скрипнувшую кровать. Кроме неё обстановку составляют грубо сколоченный табурет, стол и платяной шкаф. За окнами, посеревшими от осевшей на них пыли, его взгляду открывается удручающий вид на трубы мыловарни. Верхушки их заросли сажей настолько, что напоминали шляпки диковинных грибов.

Эд размышляет. Чичестеры. Королевский Орёл. Хочется закурить, он машинально хлопает себя по карманам, достаёт помятую пачку. Внутри зажигалка и четыре сигареты, одна из которых сломана. Запас не впечатляющий. Зажигалка, щёлкнув, выдаёт небольшой огонёк. Глубоко затянувшись, Эд выпускает длинную струю дыма, кладёт руки на колени. Ладонь ложится на что-то твёрдое, с острым углом.

Сол достаёт из кармана дневник жены. Наугад открывает, перелистывает несколько страниц. Взгляд находит описание очередного сна.

«Банда из Старой Пивоварни называет себя Гвардия Филинов. Это — самые опасные из головорезов Западного края. Стража боится даже показываться на Мэдчестер-стрит, которая от винокурни Тулламора до Адмиральского моста всецело принадлежит этой банде.

Филины происходят из самых низов Олднона, по большей части приезжих диларнцев и тосков, которых нищета и голод заставили покинуть родину. Таким не находится места и в Олдноне, отчего они быстро опускаются до самого жуткого состояния, среди прочего переполняясь ненавистью к местным жителям.

Злейшие враги Гвардии — банда чичестеров. Её члены — все сплошь коренные шилгни и чужаков терпеть не могут. Филинов они ненавидят и за происхождение и за ту силу, какую они взяли под рукой Рипперджека. Чичестера всегда можно узнать по кожаной жилетке с нашивкой Королевского Орла на левой стороне…»

Эд застывает с сигаретой во рту, затем ещё раз перечитывает отрывок. Ну конечно! Он снова перелистывает страницы, находя рисунок, сделанный шариковыми ручками: чёрный орёл на красном поле, с удлинёнными вниз крыльями и хвостом, повёрнутый против правил геральдики не вправо а влево. Алина подписала рисунок: «Королевский Орёл, малый герб Империи Альбони». Сходство с нашивкой не абсолютное, но всё же, можно догадаться, что у обоих изображений один оригинал.

Эд закрывает дневник и, поставив локти на колени, подпирает ладонью лоб. Он сдерживается, чтобы не рассмеяться.

Щёлкает замок и в комнату входит подросток, тот самый, что возился с тряпкой в зале. Он тащит с собой поднос, на котором стоят глиняные тарелка и кружка, оловянная ложка и небольшая тёмно-коричневая булка. Сквозь приоткрытую дверь Эд замечает силуэт в котелке. Интересно, чичестеры постоянно дежурят у него под дверями или только провожают посетителей?

— Эй, парень, — окликает Сол подростка, — это ведь Олднон, да?

Мальчишка смотрит на него, как на сумасшедшего.

— Я спрашиваю, город, в котором я сейчас нахожусь, называется Олднон?

— Ты от рождения такой тупой или просто перепил вчера? — спрашивает из-за дверей чичестер. Подросток поспешно освобождает поднос и выбегает из комнаты. Дверь за ним закрывается, знакомо клацает замок. Эд пододвигает табурет к столу, садится.

— Иди к чёрту, — ворчит он, вооружаясь ложкой. — Вы все мне снитесь. Я тут поторчу ещё немного и проснусь.

В тарелке оказался густой мучной суп — однородная масса вообще без кусочков мяса или овощей. При этом суп оказался довольно жирным и наваристым. Познания Эда в кулинарии ограничены пятью годами студенческой общаги и парой холостяцких лет на съемных квартирах, но их хватает чтобы понять: бульон в супе какой-то необычный. Посмаковав немного, Сол решает, что у супа привкус жареного в кляре мяса. Наверное, мясо перед тем как залить водой слегка подрумянили на сковороде.

— Ничего так, — заключает он, принимаясь за еду в полную силу. Булка не очень свежая, зато обильно сдобрена тмином, а в кувшине обнаруживается вполне приличное пиво. По сравнению с порошковой газировкой из супермаркетов, так и вообще отличное. Немного смущает легкая кислинка, но её Эд относит к особенностям местных рецептов.

Едва он заканчивает с едой, как в комнату вваливается двое чичестеров. Один из них тащит настольную жаровню, другой — два небольших мешка. За ними входит пабмен с кучей посуды на подносе. Здесь и тарелки, и три бутылки, и какие-то плошки, и чашки без ручек. Всё это сгружается на стол и кровать. В довершение, один из парней, тот что нёс мешки, достаёт из кармана клещи.

— Держи, — суёт он их Эду. — В одном мешке уголь, в другом селитра. Купоросное масло привезут позже.

Эд несколько секунд напряженно соображает, что такое купоросное масло и зачем оно ему. Наконец откуда-то из институтских глубин вспоминается, что «Oil of vitriol» — устаревшее название серной кислоты.

— Сегодня? — спрашивает он, разбирая посуду.

— Сегодня, — с недовольным видом кивает чичестер.

— Тогда мне ещё понадобится бумага, — заявляет Эд. — Если бумага — дорого, можно ткань. Хлопок или лён. Не крашеную.

Его награждают неприязненными, почти враждебными взглядами. Один только пабмен старается не смотреть в его сторону.

— Моли Всевышнего, чтобы порох у тебя получился, — хмуро бросает Солу один из парней. — А то узнаешь, зачем Однад носит на пальце медный коготь.

— Да я и так догадываюсь, что не для красоты, — невозмутимо отвечает Эд. Лицо чичестера ещё больше перекашивается, но на рожон он не лезет. Развернувшись, все трое выходят из комнаты. Эд снова один и под замком.

— Да ну, — ухмыляется Эд, возвращаясь к посуде. Нет, это явно не лабораторный набор, но работать с этим можно. Всё кроме бутылок — глазированная глина, что в целом неплохо. Пробки у бутылок ни к чёрту — хранить под такими кислоту не получится. Ещё придётся соорудить себе повязку на лицо, а ещё лучше — поставить жаровню на крыше. А повязку всё равно надеть.

— Надо было попросить воды, — бормочет себе Эд. Вода в химии — вещь незаменимая, да и хорошо бы иметь под рукой что-то, чем можно быстро потушить пламя. Сгореть заживо из-за выстрелившей искры Солу совсем не улыбалось.

Кислоту приносят спустя пару часов. К этому времени Эд уже вытащил стол на крышу, расставил посуду и установил жаровню. Двое парней бережно тащат бутыль литров на пять, заполненную почти доверху. Внутри плещется бесцветная жидкость. Третий чичестер бросает Эду приличный кусок ткани, скатанный в трубку.

— Кислоты… купоросного масла, — Эд щупает ткань и откладывает её на кровать, — маловато. Нужно будет ещё. И было бы неплохо разжиться ещё одной такой бутылью, только пустой.

Один из чичестеров подходит к нему вплотную. Наверное, хочет запугать — только в итоге ему приходится задрать голову, чтобы посмотреть Эду в глаза. Парень ростом не больше метра семидесяти, для Эда — просто коротышка.

— Здесь тебе не мальчики на побегушках, жонглёр, — говорит он несколько менее уверенно, чем сам бы хотел. — Нодж скажет — мы принесём. Нодж не сказал.

— Добро, — кивает Сол. — Буду работать с чем есть. Пока не проснусь.

— Чего сказал? — хмурится бандит. Эд ухмыльнулся, покачал головой.

— Да так, не обращай внимания.

— Туземные штучки, — корчит презрительную гримасу чичестер. Эду на это плевать, он даже не замечает ужимок шилгни. Скоро он проснётся, а до этого, можно побаловаться школьной химией. Двое чичестеров выходят, но один остаётся. Сняв котелок, он усаживается на табуретку.

— Однад сказал проследить, что ты делать будешь.

— Ладно, — пожимает плечами Эд. — Нож у тебя есть?

Коротышка напрягается.

— И я вгоню его тебе между рёбер, можешь не сомневаться. Только дёрнись!

— Не дёрнусь, — хмыкает Сол. — Возьми ткань и порежь её кусками где-то с ладонь каждый. Сбережёшь мне время.

— Это ещё зачем?

— Затем.

Чичестер сплёвывает на пол:

— Сам порежешь.

— Тогда тебе придётся дать мне нож.

Эта перспектива коротышке явно не нравится. Он хмурится, взвешивая варианты, потом встаёт и идёт к кровати. Вскоре Эд слышит треск разрезаемой ткани.

Отрежь ещё два куска на всю длину полосы, — говорит он чичестеру. — Шириной ладони в две.

В ответ слышится недовольное ворчание. Эд вытаскивает бутыль с кислотой на балкон, возвращается и забирает одну из широких полос. Свернув её втрое, он заматывает нижнюю половину лица. Маска не слишком впечатляющая, но всё же лучше с такой, чем вообще без. Коротышка смотрит на него недоверчиво.

Снаружи снова срывается дождь. Здесь, наверху, вообще неуютно — холодный порывистый ветер, едкие миазмы с стороны мыловарни, сырость. Но желания работать в комнате без нормальной вытяжки эти неудобства не добавляют.

Эд осторожно отливает кислоты в одну из бутылок. Хорошая воронка помогла бы, но воронку он попросить забыл. Приходится держать тяжелую бутыль двумя руками и лить кислоту тонкой струйкой. Наконец, удовлетворившись количеством, он отставляет бутыль, поплотнее закрыв её пробкой. Теперь селитра. В приоткрытых дверях Сол замечает фигуру коротышки. Чичестер шпионит за ним, это точно. Ну что же, удачи.

Вообще, приготовить азотную кислоту не так уж и сложно. Реакция сама по себе простая, главное, хотя бы примерно знать пропорции реагентов, рассчитывать которые учат ещё в школе, классе, эдак, в восьмом. Жаль, что это знание Эду в его работе не особенно требовалось.

Копание в памяти и последующие вычисления отнимают у Сола минут пятнадцать. С некоторым удивлением он обнаруживает, что кое-как, но может воссоздать в памяти таблицу Менделеева. Решив на досуге обязательно попробовать её записать, Сол приступает к «аппаратному обеспечению».

В итоге, ему нужно осуществить простую перегонку, правда усложненную тем, что перегонного куба у него нет. Приходится изобретать чудную и не очень-то надёжную конструкцию.

Итогом трудов Сола становится установленная на жаровню бутыль с кислотой. К её горлышку приделана другая бутыль с аккуратно отколотым донышком, которое наклонено третьей бутыли. Всё это — грубая замена обычной выпарной реторте. Сол надеется, что всё кончится раньше, чем от него потребуют повторения опыта. А если не кончится, обещает себе вытребовать нормальную лабораторную посуду.

Чтобы получить чуть больше ста грамм азотной кислоты у Эда уходит остаток дня. Потери продукта в его конструкции весьма ощутимы, но приходится довольствоваться тем, что есть. Дважды чичестеры приходят с проверкой, недоуменно смотрят на стол, перебрасываются парой слов с коротышкой и уходят. Ближе к вечеру Сол заказывает себе обед, убеждаясь, что такими темпами денежных запасов ему хватит дня на полтора.

— Эй ты, — подаёт голос коротышка. — Быстро отдал мне тарелку.

— Пошёл ты, — меланхолично отвечает Сол. Чичестер замолкает, размышляя. Эд почти читает нехитрые мысли, которые сейчас перекатываются под черепом бандита. Отбирать еду кулаками явно не получится, браться за нож — рискованно. Если зарезать, придётся отвечать перед Ноджем. На вывод, который предсказывает Эд, у коротышки уходит минуты три, после чего он успокаивается. Солу даже немного жаль его — парень всё это время безвылазно сидит у него в комнате и наверняка тоже голоден. Жалость эта не вызывает желания поделиться обедом. Ничего хорошего из этого не выйдет: коротышка только решит, что алхимик испугался, и начнёт вести себя наглее.

К закату в бутыли собирается достаточно азотной кислоты. Не дымящей, но эту проблему можно решить. Избыток воды при нитрировании целлюлозы может забрать серная кислота, достаточно смешать её с азотной в соотношении пять к трём.

Оставшаяся процедура проста, но требует большой осторожности и тщательности: подготовленные лоскуты ткани Сол опускает в кислотную смесь, держит там минут пятнадцать, после чего достаёт, промывает водой и оставляет сушиться. Пока они сохнут, Эд занимается изготовлением трута. Медный коготь захочет демонстрации и лучше всего будет соорудить ему примитивную гранату.

— Что теперь? — интересуется коротышка. Эд, закончив возиться с трутом, ложится на кровать.

— Теперь — спать, — заявляет он невозмутимо. — Завтра кое-что закончу и можно звать Однада.

— А порох ты когда делать собираешься? — криво ухмыляется чичестер. Эд отворачивается к стене.

— Когда надо.

* * *

Утром его будят двое здоровяков. Солу требуется минут пять, чтобы сообразить, где он и кто они такие. Наконец всё становится на места.

— Хреново, — бормочет он. — А я надеялся, что проснусь на турбазе, в полседьмого и буду пинками поднимать Просперо, который наверняка ночью напился и теперь надеется спать до полудня.

— Что ты там бормочешь? — возмущается один из чичестеров, крупный парень с разорванной ноздрёй. — Давай, вставай!

Эд садится на кровати, трёт лицо ладонями. В комнате пахнет кислым — из-за дождя сушить листы пришлось внутри. Эд осторожно собирает плоды своих трудов. Общий итог — грамм пятьдесят. Для демонстрации должно хватить.

— Мистер Однад интересуется, когда будет готов порох? — хмуро спрашивает здоровяк со шрамом.

— Через пару часов, — не поднимая головы от своих тряпок, отвечает Сол. — Мне нужно место для демонстрации.

— Чего? — кривится здоровяк.

— Какой-нибудь глухой дворик, — поясняет Эд. — И чтобы взрыв никого не всполошил.

Чичестер смотрит на него с кривой ухмылкой.

— Добро.

Всё что нужно было теперь — сделать простую и надёжную фугасную бомбу. Для этого Сол собирается использовать горлышко от бутылки, трут и немного пороха для детонации. Бумагу для бикфордова шнура он заимствует из дневника Алины (благо чистых листов в нём хватает), а для замазки намеревается воспользоваться воском из свечей, которые нашлись в его комнате.

Его забирают из комнаты и под присмотром троих парней в котелках и жилетах, выводят из паба. Они снова плутают по узким улочкам, грязным и запутанным, и чем дальше забираются, тем безлюднее становятся окрестные кварталы. Всё чаще попадаются заброшенные дома, кучи мусора по краям улиц становятся всё больше, а грязь под ногами — всё глубже. Мощёные мостовые сменяются прогнившими дощатыми настилами, в итоге, скрывающимися под слоем вязкой бурой жижи. Наконец, они обходят перегородивший улицу дощатый забор с надписью «Закрыто указом короля».

Сола заводят в глухую подворотню, с трёх сторон закрытую домами. Две глухие кирпичные стены, одна дощатая, с зияющими проломами. В дальнем углу, скрытые густой тенью валяются странные тюки. Они большие и вытянутые.

— Что пялишься? Кровавых мешков никогда не видел? — зло гаркает на него один из чичестеров. — Этих гробокопатели не унесли. Сфилонили, твари. Теперь это чумное мясо будет тут валяться, пока не сгниёт до костей.

Алина упоминала, что Олднон только что пережил очередную вспышку чумы, которую в этих краях зовут Красной Смертью. Жуткая болезнь поражала всех без разбора. Капилляры становились ломкими, а кровь переставала свёртываться. Больной сначала покрывался жуткими синяками, как при гемофилии, а потом, разжиженная кровь начинала вытекать из всех пор и слизистых. Такого заживо зашивали в провощенный мешок, где несчастный проводил свои последние, мучительные часы. Заходить в подворотню Эду расхотелось.

— Боишься? — раздаётся за спиной голос Ноджа Однада. — Я тоже боюсь. Красная Смерть — единственная, кого действительно стоит бояться в Олдноне. Но другого места нет.

С Медным когтем — ещё пятеро чичестеров. Эд взглядом отыскивает у одного из них пистолет.

— Мне нужен порох, — говорит он Ноджу. Тот улыбается, слегка наклонив голову.

— А я думал, что он нужен мне и ты его дашь.

Парни поддерживают шутку босса короткими смешками. Эд остаётся невозмутим.

— Мне нужна щепотка. Не больше, чем на один выстрел.

Однад задумчиво смотрит на него, затем кивает. Один из чичестеров достаёт из кармана маленький бумажный сверток. Эд достаёт свою бомбу, открывает пробку, осторожно засыпает порох, снова закупоривает. В пробке он заранее пробил дыру, в которую вставил бикфордов шнур и замазал воском. Теперь, достав свечу и слегка растопив её зажигалкой, он так же залепил края пробки. Взрыва пороха должно хватить, чтобы детонировал пироксилин. Остаётся надеяться, что взрыв окажется достаточно мощным, чтобы убедить Однада.

Медный коготь нетерпеливо постукивает по набалдашнику трости. Пока, это просто напоминание, что его обладатель не привык долго дать. Эд осматривается.

Можно заложить бомбу у деревянной стены — мощности взрыва должно хватить, чтобы проделать в ней дыру — главное, положить так, чтобы осколки стекла не исполосовали зрителей.

Сол подходит к деревянной стене. «Кровавые мешки» лежат совсем рядом, буквально в десяти шагах. Он видит, как шевелится ткань — крысы или насекомые уже забрались внутрь. Поспешно находит небольшое углубление у стены, которое послужит экраном для взрыва, опускает туда бомбу, щёлкает зажигалкой.

Трут вспыхивает мгновенно, шнур начинает стремительно уменьшаться. Сол чувствует как внутри всё холодеет, как мышцы словно параличом сковывает. Секундная задержка — и он бросается назад, так быстро, как только может. Его провожает довольный хохот чичестеров. Не добежав до них шагов пять, он бросается на землю, накрыв голову руками.

Ничего не происходит — только новый взрыв хохота. Эд осторожно поднимает голову. Не может быть. Должен был взорваться хотя бы порох…

И тут же по ушам бьёт резко и тяжело. Грохот сопровождается треском и скрежетом, влажно стучат падающие на землю щепки. Кто-то сипло и протяжно воет, другие негромко и удивлённо бранятся.

Эд поднимается на ноги, отряхивая грязь с одежды. Нодж Однад смотрит на него, слегка склонив голову на бок.

— Ну как? — спрашивает Сол. На лице его нет ни тени улыбки, он даже не пытается повернуться и посмотреть на результат. Однад удовлетворённо кивает:

— Неплохо. Для первого раза. Можем обсудить оплату твоего долга.

Эд вздыхает и, наконец, оглядывается. В основании дома — дымящаяся дыра шириной метра три и метра полтора высотой. Взорвалось даже сильнее, чем он ожидал.

— Ты взорвал это щепоткой пороха и горлышком от бутылки? — спрашивает Нодж. — Или это какой-то трюк?

— Алхимия вообще один большой трюк, — пожимает плечами Сол.

Однад достаёт из кармана сигару, кто-то из парней тут же подносит ему зажженную спичку.

— Мясники Уиншипа из-за тебя потеряли троих парней. Они думают, что ты — из чичестеров. Хотят поквитаться, — Нодж держит сигару левой рукой. Правая опирается на трость, слегка постукивая когтем по обезьяньему уху. Эд терпеливо ожидает продолжения.

— Чичестеры сцепились с Мясниками из-за тебя, — выпускает Однад длинную струю дыма. — Тебе и разгребать эту проблему.

— Ты предлагаешь мне в одиночку разобраться с Мясниками Уиншипа? — криво улыбается Эд. — Боюсь, не смогу.

— Чичестеры могут сами постоять за себя. А шавки из других банд всегда должны помнить, на кого тявкают. Мы устроим набег на Скотобойни Уиншипа. И ты пойдешь с нами. Ты, и твоя алхимия. Справишься хорошо — чичестеры возьмут тебя под крыло. Будет где жить, во что одеться и что выпить.

— Какое соблазнительное предложение, — улыбка Эда становится совсем мрачной. — От такого грех отказаться.

— Воистину так, — кивает Однад. Обезьяна на его трости скалит зубы в издевательской ухмылке.

Глава третья

Скотобойни Уиншипа

«Мне всегда было интересно: какие сны я увижу, если засну в Олдноне? Если бы я засыпала там, мне могла бы присниться Украина. Наверное, тогда я бы не могла даже уверенно сказать какая реальность настоящая — эта или та. Но я никогда не засыпаю в Олдноне, а мои визиты туда всегда заканчиваются одинаково: словно сбивается настройка приёмника. В сон постепенно пробираются детали и люди из моей жизни: Эд, родители, работа… Как-то незаметно они вытесняют всё остальное, при этом делая сон всё менее реалистичным. А потом я просыпаюсь.

Я читала, что даже самое долгое и красочное сновидение длится всего несколько секунд, не важно сколько времени проходит во сне. В Олдноне мне доводилось видеть часы и даже засекать время. Я редко бывала там меньше чем три-четыре часа. Кажется невероятным, что сознание может прокрутить столько событий в пять или даже десять, секунд реального времени».

В дверь стучат. Эдвард прячет дневник под подушку, встаёт. На двери нет внутреннего замка, но чичестеры последние дни не спешат входить в его каморку без приглашения. Впечатления от демонстрации, подкреплённые случайным взрывом, случившимся пару дней спустя. Бабахнуло не то чтобы сильно, но стёкла в комнате вышибло начисто. К счастью для Эда, его в тот момент в комнате не было.

— Входите, — бросает он. В комнату вваливаются трое парней, хмурых и взвинченных. Их можно понять — на сегодня назначен набег на скотобойни.

— У тебя всё готово? — Чёрный Салли, коренастый, похожий на крысу бандит исподлобья смотрит на Эда. — Нодж сказал выступать.

— Давно готово, — кивает Сол, поправляя жилетку. По приказу Однада ему соорудили подходящий для местных костюмчик: холщовые брюки, серую рубашку, потёртый и заплатанный жилет и мятый войлочный котелок. Всё не очень хорошо подогнанное, плохо пошитое и уже порядочное время ношенное кем-то другим. Застиранные пятна крови наводили на нехорошие мысли о судьбе предыдущего владельца.

— Берите эти два, — указывает Эд, на стоящие в углу аккуратные ящики из плотно пригнанных досок. — И несите осторожно.

Третий ящик он берёт сам — нужная мера, чтобы заставить чичестеров даже подойти к ним. Бандиты до колик боятся взрывчатки, хоть и стараются никак этого не выдать.

Позади — четыре дня напряженного труда. Седой, с опухшим от пьянства лицом стеклодув делает по заказу Эда приличный набор лабораторной посуды. Однад расплачивается с мастером не скупясь, но передачу денег сопровождает словами: «Не стоит об этом болтать. Можешь без языка остаться». В распоряжении Эда оказывается ещё несколько комнат — теперь ему есть, где развернуться. Условия далеки от идеальных, но работать уже куда как полегче. А работать приходится почти круглые сутки.

К утру пятого дня в распоряжении Эдварда оказывается три самодельных пироксилиновых мины, каждая по триста грамм весом. Этого вполне хватит, чтобы устроить в скотобойнях настоящий переполох.

На улице уже совсем темно. Редкие фонари по углам мыловарни с трудом разгоняют влажный, липкий от глицерина сумрак, здорово смердящий вываренной костью. Чичестеры собираются на выходе из паба, их уже никак не меньше трёх десятков.

— Салли, — Однад даже перед боем не изменяет своей франтовской манере. Белизна его сорочки заметна даже в полной темноте, а волосы сверкают бриолином, — возьми двоих, и идите с жонглёром. Смотри, чтобы всё прошло как надо! После, как всё случится, я хочу видеть вас в драке. Тебя это тоже касается, Сол. Достань себе кусок кирпича и дубину покрепче. Пригодится.

— Лучше нож и пистолет, — Эд испытывающее смотрит на Ноджа. Тот нехорошо ухмыляется.

— На них ты ещё не заработал. Выдвигаемся, парни!

Банда в молчании начинает движение, заполняя собой улицу. Тяжелые ботинки стучат по булыжной мостовой, им вторит тяжелое сопение. Кто-то оглушительно высмаркивается, кто-то мрачно похлопывает полированной дубиной по затянутой в кожаную «обрезку» ладони. Красные пятна нашивок на жилетках похожи на пятна крови, котелки на тянты по самые уши, набитые всевозможным тряпьём, превратившись в импровизированные шлемы. Остаётся позади чёрная громада фабрики, не прекращающая дымить даже ночью. Узкие улочки вокруг пусты — только редкие бродяги-псы разбегаются, опасливо тявкая на мрачную толпу. Иногда слышно как впереди, предчувствуя беду, кто-то спешно захлопывает ставни. Эду на это плевать. Он несёт свой ящик, бережно, как ребенка и единственное, что беспокоит его сейчас — вопрос, всё ли он сделал правильно. Если со взрывами не заладится, дело может обернуться для чичестеров большой кровью. И для самого Эда не в последнюю очередь.

Чёрный Салли подхватывает Сола под локоть, уводя в один из проулков. Двое с ящиками идут следом.

— Шевели костями, — шипит Салли, ускоряя шаг. — До скотобоен ещё два квартала и срезать особо не получится.

Эд кивает. Взрывать надо точно по расписанию: перед самым налётом, ни раньше, ни позже. Неверный момент даст мясникам подготовиться или сбежать. Ни то, ни другое Однада не устраивает. Медный коготь желает седлать из парней Уиншипа наглядный пример того, как чичестеры обходятся с врагами. Что, само собой, требует кровавой и разгромной победы.

Крысы разбегаются из-под ног, бродячие коты недовольно шипят, вспрыгивая на заборы и подоконники. Вдали слышен протяжный колокольный звон.

— …шесть, семь, восемь, — считает удары Чёрный Салли. — Надо шевелиться. Сейчас Уиншип отзвонит конец смены, и мясники повалят смывать с себя кровь и кишки. Однад всё хорошо рассчитал.

Они ускоряются, переходя почти на бег. Вынырнув из какой-то подворотни, они упираются в кирпичную стену, выщербленную и покрытую тёмными пятнами. Салли останавливается, переводя дыхание.

— Всё. Пришли.

Эд оглядывается. Слева стена идёт метров пять, оканчиваясь углом. Справа шагов через пять она оканчивается тупиком — к ней вплотную пристроен какой-то дом, в три этажа высотой и совсем без окон. Этот угол засыпан целой горой хлама — гниющих отбросов, тряпья и ещё чёрт знает чего.

— Ворота там, — указывает Салли налево. Эд кивает. Одна из мин должна открыть банде проход, две других — устроить мясникам тёплое приветствие.

Минирование ворот — самая лёгкая часть. Две железные створки на тяжелом засове, висящие на кирпичных столбах. Эд ставит мину под одним из столбов, проводит шнур за угол.

— Зажжёшь сразу после того, как услышишь взрывы внутри, — говорит Эд чичестеру с порванной ноздрёй. — Или когда увидишь Однада с парнями.

Теперь начинается весёлая часть. Никакого плана скотобоен у чичестеров нет — только рассказы пары пойманных мясников. Но сначала — стена, четыре метра кирпича, перекрывших путь.

Салли взбирается наверх по куче отбросов, временами проваливаясь в них почти по колено. Чичестеры специально собрали эту кучу здесь, и в основе её были обычные бочки для масла, но маскировка чертовски убедительна — Эда тошнит от одного только вида этой кучи. Краб, второй чичестер, подаёт Салли ящик.

— Давай, жонглёр, — хлопает он Сола по спине. — Чего встал?

Под ногами мерзко хлюпает, подошва скользит. Чёрный Салли подхватывает Эда за руку, но помощи тому не требуется — ещё секунда и он взлетел бы на стену, лишь бы не оставаться по колено в этой дряни.

Салли уже внизу, принимает ящики. Эд спускается следом, спустя несколько секунд к ним присоединяется Краб. Темнота вокруг непроглядная, в горле першит от запаха тухлых потрохов.

— Куда теперь? — шепчет Эд.

— Сейчас свет должен гореть только в раздевалке, — сплёвывает Салли, — найдём.

Они крадутся мимо огороженных загонов, смердящих ям и длинных рядов бочек. Чёртовы скотобойни кажутся Солу бесконечными — за очередным ангаром всегда вырастает следующий, такой же тёмный и пахнущий запёкшейся кровью.

— Пришли, — дёргает его за рукав Чёрный Салли. Другой рукой он указывает на деревянное здание в два этажа высотой. Окна подмигивают жёлтоватым газовым светом, в них то и дело мелькают мужские силуэты.

— Ставим мины под дальний правый и нижний левый углы, — шепчет Сол. Вообще, в подрывном деле он не смыслит ровным чётом ничего, но такая расстановка кажется ему логичной. Была мысль швырнуть одну из мин внутрь через окно, но окажись потолки высокими, а комната — просторной, взрыв оказался бы просто дорогим фейерверком.

— Смотри-ка что я нашёл, — Краб стоит чуть позади у трёх бочек, приставленных к стене котельной.

— Чего там? — Чёрный Салли корчит недовольную гримасу, подходя к чичестеру.

— Керосин, — криво ухмыляется тот. Можно плеснуть на стены. Добавить огоньку.

— Хорошее дело, — кивает Салли, одобрительно хлопнув по плечу Краба. — Только не на стены. Ещё услышат. На землю под самый краешек. От взрыва загорится, а дальше эта деревяшка сама займётся. Жонглёр, ты к левому углу, я к правому. Краб, ты займись керосином. Только тихо, понял?

Они расходятся. Эд устанавливает свой ящик, аккуратно разматывает фитиль. Изнутри доносятся хриплые голоса — пара мясников совсем рядом, прям за стенкой.

— Это что ещё за блоха?

— Крысёныш пытался залезть в бочку с солониной.

— И на кой чёрт ты притащил его сюда? Всыпал бы и выкинул за ворота.

— Чтобы опять залез?

— Надо бить так, чтоб лезть уже неповадно было. Ты что, не женат?

Настороженный разговором, Эд ползёт вдоль стены к низкому подоконнику. Осторожно приподнявшись у угла рамы, он заглядывает внутрь.

В небольшой каморке на стене висит керосиновая лампа. В её свете видно, как два здоровых парня стоят над лежащим на полу ребёнком лет шести. Не угадаешь, мальчик это или девочка, настолько грязный и оборванный он.

Мясник пониже с уродливой дырой вместо левого глаза пожимает плечами.

— Не. Моя невеста умерла от чумы, пока я служил на Суллоне.

— Ты что служил? Не ври! — хохочет второй, хлопнув себя по массивному брюху.

— Чёрта бы мне врать? Меня продал на корабль родной отец, чтобы расплатиться с карточным долгом. Мне тогда чётырнадцать было. Моя Пеги обещала ждать… Дождалась.

— Скажи спасибо, что сам живой вернулся. И почти целый, при ногах и руках. А глаз — это что. Глаза два.

Низкий набычивается:

— Что-то ты со своими расставаться не спешишь…

— Ну-ка тихо! — суёт ему под нос здоровенный кулак второй. — Лучше давай думать, куда денем твоего крысёнка…

Эд колеблется всего мгновение. Оборвав фитиль своей мины почти под край, он выглядывает из-за угла. Чёрный Салли и Краб уже закончили — они ждут его сигнала. Эд махает рукой, Салли достаёт трут и огниво.

Где-то внутри, кто-то рассудительный с ужасом кричит Эду, что его план — чистое самоубийство, только Эду некогда слушать «глас разума». Времени слишком мало.

Вернувшись к своей мине, он распрямляется, с силой швырнув кусок кирпича в окно. Звон стекла сопровождается ругательствами мясников, которые становятся только громче, когда Эд запрыгивает на подоконник.

— Чичестер! — орёт одноглазый. Эд тут же валит его, со всего маху залепив дубиной в висок. Второй достаёт Сола кулаком в челюсть — удар такой, что в глазах на секунду темнеет. Эд отвечает вслепую, попав мяснику по руке. Тот вопит, отпрыгивая. Второй удар, уже выверенный, идёт в голову. Мясник отскакивает, затем разворачивается и распахнув дверь, выбегает из комнаты. Сол его не преследует — подхватив ребёнка, он невероятным прыжком выскакивает за окно.

Взрыв прижимает Эда к земле, сдавливает уши. Ребёнок в его руках испуганно кричит. Поднявшись, Сол ползёт к мине, чиркает зажигалкой. Упрямая поделка китайцев никак не желает загораться — только на четвёртый раз вспыхивает язычок пламени и фитиль, дымя и плюясь искрами, загорается. Эд, подхватывает ребёнка и бросается прочь так быстро, как только может.

Его мина взрывается одновременно с той, что заложили на воротах. Через мгновения сквозь крики раненых и треск пожара слышатся дикие вопли чичестеров. Сол прислоняется к стене, парнишку в его руках бьёт крупной дрожью.

— Тише, тише, — шепчет Эд, не замечая даже, что говорит по-русски. — Всё хорошо.

Он бежит к воротам, стараясь избегать освещённых пожаром участков, держаться в тени зданий. У развороченного взрывами дома уже завязалась жестокая драка: чичестеры избивают оглушенных взрывом мясников. Над воплями дерущихся необычайно громко звучит голос Медного Когтя.

— Уиншип! Уиншип, ты слышишь меня, коровья башка?! Это я, Нодж Однад! Я пришёл научить твоих парней вежливости!

Эд пробегает через выбитые взрывом ворота, ставит ребёнка на землю.

— Дружище, — легонько трясёт он парня за плечи, — дружище, ты как — цел?

Мальчишка смотрит на Эда широко раскрытыми от ужаса глазами. Подбородок его мелко трясётся.

— Где твои родители? — продолжает допытываться Эд. Времени у него в обрез. Нужно успеть засветиться в драке, чтобы не разозлить Когтя. Мальчишка весь трясётся, похоже, он напуган до смерти.

— Где твой дом? Ты сможешь сам дойти туда?

Слабый кивок. Сол скептически цокает языком, но всё же вынужден удовлетвориться этим.

— Беги, — подталкивает он мальчишку. — Беги, пока не попал в ещё большие неприятности.

Снова кивок. Эд разворачивается, оглядываясь по пути — свою дубину он выронил сразу после взрыва, нужно найти какое-то оружие.

— Эй, — вдруг окликает его тонкий голосок. Оглянувшись, Эд видит мальчишку, отбежавшего шагов на десять и там остановившегося.

— Чего? — спрашивает он удивлённо.

— Как тебя зовут, чичестер? — неожиданно серьёзно спрашивает ребёнок.

— Эдвард Сол. И я не чичестер, — больше разговаривать некогда. Развернувшись, Эд бросается назад, туда, где бушует кровавая драка.

* * *

Спустя два часа чичестеры уже празднуют победу в «Королевском Орле». Среди них есть несколько человек с синяками и ссадинами, но у большей части нет ни царапины. Парни пьют, горлопанят и громко смеются. Женщин в зале нет — видно, по этому поводу у банды особое правило. В дневнике Алины о чичестерах написано мало, так что это — всего лишь догадка Эда.

Он старается держаться особняком — общий кураж его не привлекает. С этими ребятами нужно упиться вусмерть, может даже подраться с кем-то на кулаках… Нет, это всё не для него. Перед глазами у него до сих пор стоит освещённая пламенем пожара картина, где мясников, ослепших, обгоревших и полузадушенных от дыма, избивают палками и камнями. Чёрта с два это была честная драка! Избиение, жестокое и беспощадное, вот что это было. Сколько человек закончило свой жизненный путь в эту ночь? Не один и не два. Только взрыв и огонь наверняка унесли нескольких. А те, кому повезло пережить и их и дубинки чичестеров, наверняка очнуться с поломанными костями, выбитыми зубами, разорванными лицами.

— Э, жонглёр, — чья-то тяжелая лапа выхватывает его, разворачивая. Парень с разорванной ноздрёй смотрит на Эда тяжелым взглядом. Сол уже знает, что в банде этого верзилу зовут Агнец, иногда, после особых зверств им учиняемых уважительно прибавляя «Божий». Только на глазах Эда он жестоко забил троих мясников. Забил бы и больше, но сломалась дубина.

— Тебя мистер Однад зовёт. Давай, шевелись!

Они прокладывают себе путь сквозь колышущуюся толпу, пахнущую кровью, потом и алкоголем. Кто-то ободряюще хлопает Эда по плечу, другой суёт ему в руку стакан дешёвого виски, требуя с ним выпить. Агнец распихивает особо надоедливых, угрожающе ворча. Наконец, они пробираются в дальний угол, где за своим столом восседает Медный Коготь. Перед ним высокая винная бутылка и серебряная тарелка с жареным окороком.

— Садись, — указывает он двузубой вилкой на стул слева от себя. Эд не заставляет себя упрашивать.

— Твои адские машины сработали хорошо, — Нодж отрезает кусок окорока потемневшим серебряным ножом. — Было бы их четыре и моим парням вообще не пришлось бы работать.

Чичестеры, собравшиеся вокруг стола, взрываются одобрительными возгласами. Сол молчит. Слишком хорошее начало, чтобы расслабится.

— Чёрный Салли рассказал, что у вас была какая-то заминка, — продолжает Однад. — А Краб видел, как ты убегал к воротам и тащил с собой что-то большое. Что ты тащил, жонглёр?

На лице Эда проступает кривая ухмылка. Ожидаемо. Глупо было надеяться, что его похождения останутся незамеченными. Наверняка Коготь приказал Салли приглядывать за своим новоявленным алхимиком.

— Двое мясников поймали какого-то мальчишку. Лет десяти, — спокойно объясняет Сол. В правде, на его взгляд, нет ничего такого, что может рассердить Однада. — Взрыв бы отправил мальца прямиком на небо. Я его вытащил.

Нодж вскидывает бровь.

— Да неужто? Какой благородный поступок. Церковникам бы понравилось.

— Не думаю, что церковникам нужно знать о том, что случилось на скотобойнях, — Эд всеми силами старается сохранить спокойный вид. Медный коготь играет с ним, издевается. А может — проверяет на прочность.

Однад отправляет в рот приличный ломоть жареной свинины, запивает его вином из допотопного кубка, помятого и покрытого чёрными пятнами.

— Хорошо, если так, — кивает он. — Главное, не забывай, алхимик, что от моего глаза ничего не спрячешь. Вздумаешь плести против меня — умрешь. Медленно и в муках.

Эд не отвечает. Ответить на угрозу можно только ударом. Всё остальное — бессмысленная клоунада.

— Свою часть ты исполнил, — продолжает Нодж. — И я от своей отказываться не буду. Теперь ты с нами, жонглёр. Но Королевского орла на жилетку ты не получишь. Это — привилегия коренных олднонцев. В остальном же, ты будешь своим среди чичестеров. Жить будешь здесь. Платить тебе буду я. За каждое дело, в котором будешь участвовать. Будешь делать порох для ружей и пистолетов — буду покупать за честную цену. Всё понял?

— Понял.

— Тогда иди.

Эд проталкивается сквозь толпу, выбираясь к выходу. Всё, что ему сейчас хочется — это глоток свежего воздуха. Смрад в «Королевском Орле» стоит такой, что хоть топор вешай. Остановившись на убогом крыльце, Сол достаёт из кармана пачку. Вообще, он решил, что стоит бросить, раз уж обстоятельства располагают, но сейчас перекурить просто необходимо. Последняя, сломанная пополам сигарета выглядит неутешительно.

— Ещё одна алхимическая штука? — Чёрный Салли застаёт Эда врасплох. Инстинктивно отшагнув в сторону, он резко оборачивается.

— Не делай так больше, — говорит он хмуро, узнав товарища по набегу.

— Я тебя не боюсь, жонглёр, — оскаливается щербатыми зубами Салли. — А вот тебе стоит бояться. Медному Коготю может и понравились твои фокусы, но Медный Коготь нам не хозяин, а мы ему не шавки. И многим в банде не нравится, что с чичестерами бродит чёртов иностранец.

— Это угроза? — Эд не мигая смотрит в глаза собеседнику. Через несколько секунд Салли становится неуютно, он отводит взгляд и громко прокашливается.

— Я тебя просто предупреждаю, жонглёр. Почаще оглядывайся.

— Я запомню, — кивает Сол.

Чёрный Салли сплёвывает, переминается с ноги на ногу и, наконец, возвращается к своим, оставляя Эда в одиночестве. Он снова смотрит на пачку, которую до сих пор держит в руке.

— Папиросной бумаги у них точно нет. Надо трубкой разжиться, что ли… — вздыхает он.

— Старик Лемори делает хорошие вишнёвые трубки, — доносится из темноты тонкий голосок, женский, а скорее даже — детский. Эд сжимает зубы.

— Проходной двор, — бормочет он, после чего обращается в сторону подворотни. — Кто там?

— Это я, — раздаётся в ответ. — Подойди, дело есть.

— Хороший ты парень, — хмыкает Эд, надеясь, что голос принадлежит всё-таки мальчику. — Я не хочу получить дубиной по затылку.

— До твоего затылка я не дотянусь. Ты здоровый, как огр. Лучше побереги яйца.

Эд улыбается. Ну что — вариант конечно рисковый, но голос и правда кажется знакомым, а единственный здешний ребёнок, с которым Сол разговаривал — это мальчишка со скотобоен. Если это он, то вроде как зла на Эда держать ему не за что.

— Сразу предупреждаю, — говорит Эд, шагая в темноту, — денег у меня нет.

— Сойдут и ботинки, — голос паренька слышится совсем рядом. — Иди, не останавливайся. Мы же не хотим, чтобы нас вся чичестерская банда слушала.

— А что, дело серьёзное? — шутливо интересуется Эд. Под ногой что-то неприятно чавкает.

— Вот дерьмо, — бормочет он. Мальчик хихикает:

— Не, это цукини. Правда, уже хорошенько подгнивший.

— Какое облегчение, — Эд шаркает подошвой, пытаясь счистить с неё налипшее. — Ладно, стой. Чего хотел?

— С тобой хотят поговорить.

Эд незаметно достаёт из кармана зажигалку, быстро щёлкает. Мальчик, стоящий от него в паре шагов испуганно прикрывает глаза ладонью. Да, это тот самый ребёнок, которого Эд вытащил со скотобойни.

— Убери! — возмущённо шепчет он. — Нас заметят!

— Хорошо, хорошо, — Эд прячет зажигалку. — И кто же такой хочет со мной поговорить? И, самое главное, зачем?

— Я не могу сказать. Мне только сказали привести тебя на место.

— А с чего бы мне за тобой идти?

— Ну как же, — в голосе мальчишки слышаться удивление и обида. — Ты меня от смерти спас. Я тебе помочь хочу.

Сол делает глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями.

— Может, ты мне всё-таки скажешь? Знаешь, мне трудно тебе довериться вот так…

— А зачем тогда ты меня спасал?

Вопрос по эффекту сравним с крепким ударом в челюсть — проходит секунд десять прежде чем Эд отвечает.

— Грех на душу брать не хотел.

— Не взял грех, взял душу, — детский голос звучит пугающе серьёзно. — Если я вернусь один, меня точно убьют.

Сол задумчиво скребёт бороду. Малец, конечно, привирает насчёт «убьют», но и по голове его точно не погладят. Жизнь беспризорника и в цивилизованном двадцать первом веке стоит недорого, а в этом жутком клоповнике — и того меньше. Всыпят на орехи, кулаками и палками, а если разойдутся и убьют ненароком — никто даже не пожалеет.

— Если всё это, — задумчиво произносит Сол, — плод моего воображения, то насколько же сильно я болен?

— Чего? — удивлённо переспрашивает мальчишка. Эд мотает головой, разгоняя непрошеную рефлексию.

— Да так. Как тебя зовут?

— Спичка.

— М-да, — усмехается Эд. — Это прозвище. А имя у тебя есть?

— Имя? Наверное, есть — только я его не знаю. Так ты что, идёшь?

Сол вздыхает. В конце концов, с чичестерами перспектива у него не самая радужная. Будет клепать пироксилин, пока не взорвётся от случайной искры или не получит дубиной в висок в очередном набеге. Стоит задуматься о смене покровителя.

— Давай сделаем так. Ты посиди пока здесь. Пусть ребята в «Королевском Орле» как следует напьются. Когда вечеринка станет затухать, я выйду к тебе. Тогда и двинемся. Хорошо?

Какое-то время мальчишка не отвечает. Эд начинает даже сомневаться, здесь ли он.

— Ладно. Я тебя тут ждать буду.

Глава четвёртая

Монстр из Старой Пивоварни

Свет газовых фонарей, бледный и дрожащий, словно растворяется в темноте, неспособный одолеть ночную темноту. Всё что он даёт — слабые ореолы вокруг с Влажный, полный тяжелых ароматов воздух поглощает звуки как губка: Эд едва может расслышать звук собственных шагов. Спичка идёт немного впереди, тихонько насвистывая незамысловатую мелодию — его совершенно не беспокоят ни темнота, ни сырость. Дома вокруг все как один тёмные — даже случайного огонька не пробивается сквозь закрытые ставни.

— Где это мы? — спрашивает Сол негромко. Спичка перестаёт насвистывать, удивлённо оборачивается.

— Заблудился? Это Мэдчестер-стрит.

— Я не местный, — непроизвольно оправдывается Эд, хотя название кажется ему знакомым

— Ну так и что? — удивляется мальчишка. — Все знают Мэдчестер-стрит.

— Может и все, — Эд играет желваками, пытаясь вытащить из памяти нужный кусок. — А мост, который мы прошли, как называется? Адмиральский?

— Он, — довольно кивает Спичка. — Узнал?

— Догадался. Погоди-ка.

Они останавливаются. Спичка, ростом чуть больше метра, смотрит на Эда, запрокинув голову.

— Чего?

— Ты меня в Старую Пивоварню ведешь, так ведь?

Мальчишка улыбается. Переднего зуба у него не хватает. Хочется верить, что выпал молочный.

— А ты соображаешь. Пойдем, — улыбка исчезает с лица. — Он ждать не любит.

Эд понимает, кого имеет в виду Спичка. И от этого понимания ему становится немного не по себе.

— Лучше бы ты сразу мне сказал, — говорит он веско. Спичка пожимает плечами:

— Ты бы не пошёл.

— Я и сейчас ещё могу уйти, — Эд в этот момент действительно размышляет о том, не лучше ли вернуться в «Королевского Орла».

— Не. Уже не можешь, — вдруг заявляет мальчишка. Вид у него слегка виноватый. Эд оглядывается. Улица кажется пустой, но темнота и туман надёжно укрывают её закоулки и повороты. Они со Спичкой доходят до небольшого паба, уже закрывшегося, за которым сворачивают в узкий переулок.

— Крысиный тупик, — шепчет Сол. Увидеть живьём этом место, так подробно описанное Алиной для него что-то вроде откровения. До того он лишь косвенно осознавал связь места, в котором оказался со снами своей жены. Теперь это была уже не связь — это были ворота, широко распахнутые и неумолимо затягивающие. Покрытые плесенью стены, кислый запах помоев, грязь под ногами, едки, обжигающий ноздри туман — зарисовка из чужого дневника становилось объёмной, реалистичной. Настолько реалистичной, что сердце в груди словно сжалось, замерло.

Впереди, хищным мертвецом нависает Старая Пивоварня: выбитые окна, обвалившаяся штукатурка, щербатая кладка. Тяжелые деревянные ворота висят на позеленевших бронзовых петлях. Строки, написанные рукой Алины, против воли встают перед глазами.

Только в самых жутких кошмарах я посещаю это место. Ужас и отвращение, которое внушает Старая пивоварня, уступают только Заколоченным кварталам, где Красная Смерть властвует безраздельно.

В этом месте не любят света — темнота властвует здесь почти безраздельно. Редие свечи и лампы выхватывают из неё картины ужасные и отвратительные. Переполненные людьми комнаты, где не разобрать даже, кто жив, а кто мёртв. Заколоченные двери, из-за которых слышатся стоны умирающих от заразы. Могилы, выкопанные прямо в полу или трупы, ожидающие погребения так долго, что разложение сделало их неузнаваемыми. Мерзкие колдуны, проливающие кровь мелких зверей и птиц на рисованные мелом символы Арканы. Головорезы Гвардии Филинов, от зверств и жестокости утратившие людской облик… И самый ужасный из всех — тот, кто обитает на самом дне этой преисподней. Рипперджек.

Спичка двумя руками тянет тяжелую бронзовую ручку. Створка ворот с жутким скрипом поддаётся. Из открывшейся щели дохнуло парким, тяжёлым духом. Сера, аммиак, мускус — словно там, в темноте, не жильё, а свалка. Спичка ныряет в проём, Сол же замирает на пороге, не решаясь сделать шаг. Дело не в страхе. До того всё происходящее казалось ему не более чем галлюцинацией, пусть и затянувшейся. А теперь… Казалось, за этим прогом лежит иная реальность, рождённая уже не его, а чужим разумом. Разумом, чьи сны рождают чудовищ.

— Эдди, ты идёшь? — раздаётся из вязкого сумрака голос мальчишки. Сол кивает, делая решительный шаг.

— В любой ситуация есть своя логика, — говорит он Спичке. — Скрытый смысл.

— Не понимаю, — искренне признаётся ребёнок.

— Не обращай внимания, — отвечает ему Эд. — Это я так.

Они проходят по огромному холлу, закутанному в глубокий мрак. Границ его не видно, но слышно, как кто-то шевелится — десятки живых существ, поглощенных своими, странными делами. Над головой мелькают слабые огоньки лучин и сальных свечей, словно те, кто несёт их, передвигаются на бесшумных, как у сов, крыльях. Скорее всего, холл идёт через все этажи, до самой крыши, а свет горит на террасах и лестницах, ведущих на отдельные ярусы этого странного дома.

Как Сол и ожидает, Спичка ведёт его вниз, в катакомбы. Здесь ещё меньше света и почти нет воздуха — жуткая взвесь, которая висит здесь, оседает на гортани шершавой плёнкой, вызывая приступы кашля. В руках мальчишки неизвестно откуда появляется небольшой фонарь, дающий слабый, рассеянный свет шага на три не больше.

Эд заворожен картинами, которые свет открывает ему. Так, наверное, чувствует себя подводник, впервые опустившийся на глубину «вечной темноты» — настолько чужими кажутся эти краткие образы. Бледные, сутулые фигуры, жуткие лохмотья вместо одежды, выпученные, мутные, как у рыб, глаза. Обитатели подземелья избегают освещенного круга, но в то же время провожают идущих долгими, пристальными взглядами. Взглядами отнюдь не дружелюбными.

— Не бойся, — шепчет Спичка. — Подземные нас не тронут. Джек не позволит.

— Скорее, страх перед ним. Сам он вряд ли успеет прийти к нам на помощь.

Спичка бросает на Сола удивлённый взгляд.

— Джек и страх — одно и то же, — говорит он так, будто повторяет что-то самоочевидное.

Они опускаются всё ниже. За очередным поворотом вдруг оказывается освещённая комнатка. Под небольшой масляной лампой прямо на земле сидят двое жилистых, лохматых мужчин. На них грязная и заношенная одежда, а грубая кожа покрыта множеством шрамов. У одного на месте глаза — зияющая рана, похоже, не заживающая уже не первый месяц. Нижняя челюсть второго раздроблена до полной бесформенности — срасталась она явно как попало, и теперь бедолага едва ли может внятно говорить.

— Я этого… ахлимика привёл, — говорит им Спичка, потушив фонарь и повесив его на крюк, вбитый в стену.

— Пусть заходит, — скрипит одноглазый. — Ты здесь жди.

Мальчишка кивает и тут же усаживается на пол, прислонившись спиной к стене. Эд бросает на него вопросительный взгляд. Спичка кивком указывает ему на низкую, широкую дверь дальней стене отнорка. Эд кивает в ответ, идёт к дверям. С его ростом придётся сильно наклониться, чтобы попасть внутрь.

— Эй, дылда! — окликает его одноглазый. Эд оборачивается. — Помолись своему богу. В эти двери зашло гораздо больше народу, чем вышло.

— Знаю, — Сол разворачивается и тянет за ручку. Дверь поддаётся неожиданно легко. Внутри — кромешная темнота, свет снаружи будто встречает невидимую преграду, не в силах пройти сквозь дверной проём. Ноздрей касается острый запах, вроде того, какой стоит в бродячих зверинцах у клеток хищников. Эдвард входит внутрь, закрывает за собой дверь. Теперь тьма вокруг абсолютна — отчего словно оживает, начинает шевелиться, дышать.

— Ты пахнешь далёкими местами, — голос Рипперджека мощный и рокочущий, но вместе с тем вкрадчивый, словно мурлыканье гигантской кошки. — Гораздо более далёкими, чем даже те, откуда пришёл я.

Эд молчит, пытаясь угадать, где его собеседник. Голос Рипперджека заполняет собой всё пространство вокруг, звучит отовсюду — и ниоткуда, точно рождается в голове Сола.

— Ты мастеришь мины для чичестеров, алхимик.

— Знаю, — кивает Сол. Алина рассказывала, что ни разу не видела Джека, только слышала рассказы о нём. Рассказы жуткие и неизменно связанные со смертью. Его жертв находили в домах и на улицах, расчленённых, словно на бойне. Сколько их было — точно не могла сказать даже Стража.

— Ты сильно разозлил Уиншипа.

Лица касается чьё-то горячее дыхание. Эд понимает, что Джек стоит прямо перед ним, протяни руку — и коснёшься его.

— Он найдёт тебя и убьёт. Медный Коготь не сможет тебя защитить.

— Почему? — Сол стоит не шевелясь.

— Потому что Медный Коготь — всего лишь человек. В отличие от Мясника Уиншипа.

— И в отличие от тебя, так? — страх медленно отступает. С первых фраз ясно, что великий и ужасный Рипперджек заинтересован в скромной персоне Эдварда Сола. Заинтересован настолько, что собирается вести своего рода торги. А когда ведешь торги с кем-то более сильным, важно не сдаться сразу, не позволить взять себя даром. Главное — не перегнуть палку. В этой ситуации, такая ошибка может стоить жизни.

— Да. И я намерен воспользоваться тобой, пока ты всё ещё жив, — голос Джека становится громче, сжимая голову Эда стальными тисками. — С этого дня будешь делать бомбы для моей Гвардии. Или станешь кормом Подземных.

— Кормом не хочу, — шутка выходит натянутой, но Эд всё же чувствует некоторое облегчение. — А как быть с Уиншипом?

— Как быть? — взрыкивает Джек. — Рано или поздно кто-то из вас убьёт другого. Уиншип не забывает своих врагов.

— Что я получу, если буду работать на тебя? — спрашивает Эд, заранее предвидя ответ. Ожидания целиком оправдываются.

— Я тебя не убью.

— Значит, убьёт Уиншип.

— Или ты убьёшь его. Если будешь готов. Может быть, ты даже убьёшь меня. Но не сейчас. Сейчас — ты не воин, а еда.

— Я не воин, — Эд делает глубокий вдох. — Я алхимик.

Джек молчит. Сол больше не чувствует его дыхания — монстр отступил вглубь комнаты. Эд вздрагивает — в голове, словно вспышка, рождается озарение.

— Ты ведь знаешь, — говорит он, — что я пришёл из другого мира?

— «Сквозь стену сна, в кошмаров край и грёз, — рычание Рипперджека звучит гипнотически, бархатно, — где мысли обретают плоть, навеки поймана». Строки Рива де Лиша, поэта и еретика.

— И ты знаешь, что я не первый?

— Не первый, — рокочущим эхом откликается голос.

— Тогда ответь на мой вопрос. Девушка. Алина. Ты встречал её? — после этих слов Эд замирает. Ответ может многое изменить для него. Монстр не торопится с ответом.

— Девушка, — утробно ворчит он. — Я не видел её. Но слышал. Недавно.

— Ты расскажешь мне? — собственная дерзость мало беспокоит Сола. Тяжелый, угрожающий рык заставляет его вздрогнуть и отступить.

— Я не помогаю людям, — после этих слов повисает тишина, такая глубокая, что стук собственного сердца кажется Эду оглушительным. Он боится, что Рипперджек не произнесёт больше ни слова. Но проходит несколько мучительно долгих мгновений…

— Но я заключаю сделки.

Слышится странный шорох, словно кто-то расправляет кожаный плащ.

— Ты будешь делать для меня бомбы. Я найду твою девушку. Ты исполнишь для меня одно особое дело — и тогда я укажу тебе, где она.

— Что за дело? — Эд знает, что согласия его не требуется. Независимо от его желаний, сделка уже заключена. Сильные не терпят условий. И всё же, он спрашивает. Предупреждён — значит вооружён.

— Узнаешь, когда придёт время, — ещё один предсказуемый ответ. Сол кивает, не сомневаясь, что темнота не мешает Джеку его видеть.

— Этот разговор окончен, — заключает монстр. — Уходи. Об остальном тебе расскажут наверху.

* * *

Эд устало стягивает перчатки и бросает их в таз под ногами. Настроение у него — так себе. Уже больше недели он бьётся над получением фенола из каменноугольной смолы — единственный способ, для которого не требуется промышленного оборудования и сложных веществ в качестве сырья. Достаточно простой процесс имеет всего один недостаток — фенол получается очень грязный, с большим количеством примесей, а очистить его пока не удаётся.

Широко распахнув окно, алхимик Гвардии Филина наконец позволяет себе снять маску. Фенол — не самое полезное вещество на свете, особенно, когда в качестве фильтра используешь простую тряпку. Бросить всё к чёрту — эта мысль всё отчётливее вырисовывается в его голове. Вот уже месяц прошёл с его появления здесь — и что хорошего произошло с ним за это время? Туманное обещание Рипперджека указать на след Алины? Кто знает, может быть он врёт и ничего о ней не слышал! Конечно, была в этом вопросе и иная, отрезвляющая сторона. Бежать от филинов и Рипперджека было нереально, к тому же, за дверями дома на Мэдчестер-стрит, куда поселили Эда, его наверняка поджидали чичестеры и мясники.

Фенол был нужен Солу для получения пикриловой кислоты, более известной в народе как шимоза или мелинит. Этой взрывчаткой Эд планировал заменить более простой, но и более капризный пироксилин, которым сейчас снабжал Гвардию Филина. Дело в том, что с него требовали не столько мин, сколько патронов, а пироксилин в качестве ружейного пороха был слишком капризен. Пара стволов уже взорвалась в руках гангстеров, куда больше патронов не сработали или сработали плохо из-за сырости или пересушивания. Нужна была альтернатива. Для патронов шимоза была не лучшим выбором, но, занимаясь фенолом, Эд убивал сразу двух зайцев. Каменноугольная смола была побочным продуктом сжигания кокса, так что, покупая её, Сол заодно пробил возможность отлива из чугуна сферических корпусов. Штамп для литья он сделал сам, из гипса. В итоге, в его распоряжении оказался десяток чугунных шариков, полых внутри — будущих гранат. В качестве детонатора Эд предполагал использовать гремучую ртуть — получить её было достаточно легко, к тому же, необходимым компонентом реакции был этанол, что несколько скрашивало серые будни — дистиллировал его Эд из местного виски.

Пока не будет фенола, не будет и шимозы. Для пробы Эд сделал одну гранату с пироксилином, но особых иллюзий на её счёт не питал. Так, проверить работу детонатора.

В дверь осторожно стучат. Надев маску, Сол подходит к дверям. За порогом лаборатории — Спичка. Вид у него взбудораженный.

Все прошедшие недели мальчик жил с ним в одном доме, выполняя мелкие поручения и бегая в качестве посыльного. Они с Эдом были не единственными обитателями дома — были ещё двое филинов охраны и скрюченная пополам старуха, которую Спичка и филины звали Бабуля Таттерс, судя по всему — домовладелица. Гангстеры целыми днями просиживали на кухне, играя в кости и подворовывая продукты. Старуха днём где-то пропадала, готовила и убирала по ночам. Пару раз Эд сталкивался с ней — бабуля бормотала что-то невразумительное, делала странные жесты и жутко воняла. На Эда она тогда посмотрела с недоверием и интересом, вопросов не задавала, только бормотала что-то про «старые добрые деньки». Надо сказать, что и Спичка, и гангстеры боялись её как огня, упорно не желая назвать Эду причины своего страха.

— Что там? — сухо интересуется Эд. Спичка вытирает со лба пот грязной клетчатой кепкой, явно сшитой из обрывка ворованного тоскского пледа.

— Эдди, там такое! Война!

— С кем?

— Не знаю, — пожимает плечами мальчик. — Кажется с канфрами. Сейчас на Рыбной площади читали королевский приказ. Будет коснскрипция. Говорят, вербовщики уже договариваются со стражей. Рейды, рейды, рейды, тут к гадалке не ходи!

Эд прокашливается. От спичкиной болтовни у него в ушах зазвенит.

— Погоди, малый, — он кладёт руку на плечо мальчика. — Ты же помнишь, что я тут человек новый. Расскажи толком, что случилось и чем это нам грозит.

Спичка вздыхает:

— Ну, ты совсем… иностранец, — заявляет он с досадой. — Что такое конскрипция, знаешь?

— Это когда в солдаты забирают? — на всякий случай уточняет Сол. Спичка кивает:

— Ну да. По нынешнему приказу — каждый десятый мужчина от четырнадцати до сорока лет. Понятное дело, можно откупиться: пять сотен паундов и ты снова вольный парень. Только за пятьсот паундов можно дом на Восточном краю купить. Ну ладно, на восточном нельзя. А вот на западном — очень даже можно.

— А разве сыновья богатых не идут в офицеры?

— Ну ты сказал! В офицеры идут только благородные. Конторщикам и фабрикантам дороги в армию нет. Только рядовыми, если кому жить надоело.

— Добро, — кивает Сол. — А что за рейды?

— Вербовщики, — заявляет Спичка со значительным видом. — Добровольцами в армию мало кто идёт. А уж во флот — так тем более. Потому, для пополнения рядов у короля есть специальные люди. Ходят по домам, обычно ночью, вышибают двери, ищут подходящих в солдаты мужчин. И если у тебя откупной нет или там ноги, руки или обоих глаз — считай что тебя уже забрили. Ребята серьезные, драться не дураки. Даже банды от них откупаются — дают рекрутов, сколько те попросят.

Эд задумчиво почесал бороду. Если Спичка не привирает, то дело, конечно, дрянь.

— Что, и филины тоже?

— Не, — Спичка мотнул головой. — Филины на время призыва собираются в Старой Пивоварне. Туда вербовщики не суются. А что это у тебя?

Он попытался проскользнуть мимо Эда в комнату, но тот перекрыл ему дорогу.

— Не суйся. Отравишься.

— Ты же не травишься! — возмутился мальчишка, отступая.

— Я маску ношу. Лучше скажи — нам что, тоже в Пивоварне прятаться придётся?

Спичка пожал плечами, смешно выпятив нижнюю губу.

— Не знаю. Будем ждать.

Ждать долго не пришлось. К закату к охране Эда прибавляется ещё пятеро угрюмых парней, окна закрываются ставнями, а обе двери основательно баррикадируют. Когда Сол спускается на шум, долговязый мужик с длинными рыжими бакенбардами и уродливо перебитым носом вручает ему увесистую дубину с удобной, обмотанной кожаным ремнём рукоятью.

— Возьми-ка. И держи при себе.

Этой ночью на Мэдчестер-стрит шумно. Слышно, как чем-то тяжелым колотят в двери, как визжат женщины и бранятся мужчины. В щелях закрытых ставен мелькали рыжие отсветы открытого пламени, несло горелым дёгтем. Эд не спал — чутьё подсказывало, что и его дом не обойдут вниманием.

В двери стучат.

— Чужак, открывай, — это голос одного из филинов. Эд отодвигает щеколду. Дубина у него при себе. В дверях — гангстер с перебитым носом.

— Собирай что нужно, — времени на предисловия он не тратит. — Старшие сказали забрать все твои причандалы.

— Что случилось? — хмуро осведомляется Эд. Этого носатого он не знал, и доверять ему не спешил. В этом городе у него друзей не было. Разве что Спичка… Хотя и Спичку ещё надо проверить.

— Бунт, — гангстер оттопыривает нижнюю губу, показывая ряд гнилых, щербатых зубов. — Весь Западный Край полыхает. Говорят, началось с того, что Райтарк и Трок сдали вербовщикам своих тоскских и диларнийских работников. Чёртовы дикари устроили настоящую резню, отправив к праотцам целый отряд вербовщиков, да так разгулялись, что пошли громить всё, на что глаз упал. Святоша Уолзи бросил на усмирение бунтовщиков своих чёрных мундиров. Сейчас на Адмиральском мосту такая драка, что слышно на милю вокруг.

Рыжий опасливо оглядывается через плечо, словно бунтовщики с гвардейцами уже стоят за его спиной.

— Лучше нам убраться и поскорее, чужак.

На улице в этот момент кто-то долго и протяжно кричит — такого страшного крика Эду ещё не приходилось слышать.

— Спичка! — кричит он. Мальчишка тут же выскакивает из-за спины гангстера — видать ждал. Эд оглядывает спальню, прикидывая, что можно забрать, а что стоит оставить.

— Мне нужны ящики. Чем больше, чем лучше. У старухи найдутся?

— Дьявол её знает, — бросает Спичка. — Только я спрашивать не буду.

Эд коротко матерится. Спичка повторяет пару слов, довольно кивая — до новых ругательств этот шкет всегда охоч.

— Не стой, как столб! — прикрикивает на парня Эд. — Снимай с кроватей простыни, одеяла, тащи все тряпки, какие найдешь.

Они спускаются в лабораторию. Прежде всего нужно забрать посуду и дистиллятор — эти штуки дорого стоят и долго делаются. Эд заворачивает пробирки и реторты в тряпье, которое ворохом приволок Спичка. Дальше — реагенты. Гремучая ртуть в небольшом пузырьке идёт Эду в карман. В соседний он суёт «пробную» гранату. Стеклянная бутыль с азотной кислотой заворачивается в одеяло и обматывается бечевой.

— Понесёшь ты, — Сол тычет пальцем в грудь носатому. — Смотри, если разобьёшь — она сожжёт твою кожу и выест парами нутро.

— Я не понесу, — тут же отпихивает руку Эда гангстер. — В руки эту колдовскую дрянь не возьму.

— Возьмёшь, — Эд уже вернулся к сборам и на носатого даже не смотрит. — Или будешь сам объясняться с Джеком.

В ответ слышаться невнятные, очень тихие ругательства. Джек в качестве аргумента оказывается более чем весомым. С серной кислотой дело обстоит сложнее. Эд хранит её в свинцовой бочке. Сам по себе сосуд надёжный, но адски тяжелый.

— Спичка, нам нужна тачка, — заявляет Сол, — или носилки. Что-то, на чём можно отнести эту дуру. Сам не иди, возьми с собой кого-то из парней.

Парень кивает и пулей вылетает из комнаты.

— Если тачка будет большая, туда же погрузим и эту, — указывает на бутыль с азотной кислотой Эд. Остальные реагенты занимают места куда меньше. Перемотав банки и кувшины тряпками, Сол складывает их в простыню и собирает в узел. Крики снаружи не утихают, а запах гари становится всё более ощутимым.

— Тебя как зовут? — спрашивает Эд у гангстера, тревожно прислушивающегося к звукам с улицы.

— Накнад. В банде кличут Красной Шапкой.

— Это ещё почему?

— Говорят, что как нос перебили, больно стал на гоблина похож, — криво усмехается гангстер. Эд улыбается в ответ.

— Много они в гоблинах понимают. Сами-то хоть одного видели?

Накнад смотрит на Сола непонимающе.

— Да почитай половина Болотных Ангелов — гоблины или полукровки. Кто ещё согласится в канализации жить? Наши с ними каждый божий день дерутся, кроме только святого воскресенья.

Эд вскидывает бровь, про себя отмечая ещё один момент, не описанный в дневнике жены.

— Алина, Алина, — бормочет он по-русски, — как же мало ты знаешь про этот треклятый город!

Вбегает Спичка, весь в саже.

— Нашли, — задыхаясь, выпаливает он. — Быстрее… Там такой пожар!..

— Нехорошо, — замечает Эд, подхватывая узел с реагентами. — Накнад, зови парней. Давай грузиться и сматываться.

Тачка стоит на заднем дворе — обычная одноосная, плоская, наверное Спичка утащил её у какого-то лоточника, торгующего овощами. Гангстеры с бранью и кряхтением громоздят на неё свинцовую бочку, докидывают остальные пожитки, хватают оглобли.

Эдвард, как завороженный смотрит поверх крыши их дома. Небо со стороны Мэдчестер-стрит всё залито грязно-рыжим заревом. Похоже, горит не один десяток домов.

— Давай, чужак, не стой столбом, — окликают его недовольно. Они волокут тачку по подворотням, двигаясь в сторону пивоварни. Хлопья сажи кружатся в воздухе, налипают на кожу, забиваются в нос. Воздух горчит и оседает в горле смолистой плёнкой.

— Стоять! — Эд резко останавливается. — Нельзя нам в пивоварню.

— Какого чёрта!? — Накнад набычивается, разминая челюсть. Похоже, он готов пару раз приложить строптивого алхимика.

— Сам посмотри, Кранная Шапка! — Эд подхватывает дубину и обводит ей вокруг, поверх крыш. — Весь квартал в огне! Твоя пивоварня загорится, если не сейчас, так через минуту. Ты как хочешь, а я не хочу оказаться там, когда вся ваша братия полезет наружу.

Слова эти заставляют гангстеров замереть на месте. Сомнения явственно проступают на их грубых лицах. Старая пивоварня всегда была им защитой, но сумеет ли он защитить от огня?

— И куда нам тогда? — неуверенно спрашивает Накнад.

— Подальше отсюда, — Эд указывает в сторону, где нет зарева. — Пока огонь нас в кольцо не взял. Лучше всего к реке.

— На реке хозяева — Рассветные и Причальные Крысы. Нам вскроют животы раньше чем «мама» сказать успеем.

— Останемся тут — сгорим.

Гангстеры колеблются. Первым преодолевает сомнения Спичка.

— Эдди дело говорит, — заявляет он неожиданно веско. — Надо к реке. Там угони лодку и на ней пожар переждём. Или вообще за город поплывём.

Неожиданная решимость мальчишки разрешает сомнения филинов. Они разворачивают тачку и поворачивают к югу. Отсюда до берега Зетмы — не больше километра по прямой, но идти по Мэдчестер или другой крупной улице никто не собирается.

— Оставим бочку здесь, — решает Сол. — С ней мы далеко не уйдём.

Гангстеров упрашивать не надо — они резво снимают емкость с кислотой, поставив её у стены. Теперь беглецы перемещаются почти бегом, с трудом вписываясь в многочисленные повороты узкие проходы между домами. Не проходит и пяти минут, как огонь преграждает им путь. Он движется поверх, перебрасываясь с крыши на крышу. Искры и угли падают сверху, заставляя повернуть. Ветер приносит дым, дышать становится тяжело.

— Кто там?! А ну стой!

Суровый окрик звучит слева от бегущих. Эд оборачивается и видит как в подворотню один за другим вбегают солдаты в незнакомых чёрных мундирах с белым шитьём. В руках хищно поблескивают короткие шпаги и темнеют пистоли. «Епископальная стража», — вспоминается Эду. Алина описала их довольно подробно. В народе зовутся «чёрные мундиры» — что-то среднее между испанской инквизицией и гвардейцами Ришилье.

— Вот дьявол! — шёпотом ругается Спичка. Накнад даёт ему подзатыльник.

— За угол! — орёт Эд, выхватывая из кармана гранату. Времени поджигать фитиль нет, остаётся надеяться, что от удара гремучая ртуть сдетонирует. Со всего размаху Эд запускает гранату в стену над головами гвардейцев. Те бросаются в стороны, филины, оставив тачку, прячутся за поворотом.

Граната глухо ударяется о доски стены. Ничего не происходит.

Эд бросается за угол, уже не от взрыва, а от пуль. Граната в этот момент палат на землю. Точнее — на кусок кирпича, кем-то здесь брошенный.

От взрыва у Эда закладывает уши. Свист осколков и крики раненых он слышит словно сквозь вату.

— Дальше, дальше, дальше! — вопит он, не прекращая движения. Сейчас ему наплевать, идут за ним или нет. Только через минуту дружный топот за его спиной пробивает звон, стоящий в ушах. Они пробегают так ещё несколько домов, пересекают небольшую улочку, снова ныряют в подворотни, поворачивают…

Наконец, после целой вечности отчаянного бегства, Эда жестко хватают за плечо.

— Стой, чужак. А то в воду свалишься.

Эд с удивлением видит, что стоит почти у края выложенной камнем набережной. Внизу, метрах в трёх, плещется вода.

— Спичка, — слышится голос Накнада. — Найди нам лодку. Живо!

* * *

Вода в Зетме больше похожа на нефть — жирная, остро пахнущая, с радужными разводами на поверхности. Сол рассматривает её меланхолично — сил не осталось даже удивляться. Левый берег раскрашен оранжевым. Огонь распространился на несколько кварталов — тушить его уже нет смысла, нужно рушить здания на его пути, не дать распространиться дальше. Лодок на реке должно быть сотни — крупных и мелких, до отказа набитых людьми.

— Я не я буду, если речные банды не решат откусить от этого пирожка, — бормочет Накнад. — Смотрите в оба, парни.

— Может, пристанем к тому берегу? — осторожно спрашивает Спичка, показывая на правый берег, свободный от пожара. Эду такая идея кажется логичной.

— Чёрта с два! — презрительно отрезает Красная Шапка. — Смотри внимательней, коротышка. У всех пирсов дежурят кожаноголовые. Это чтобы беженцы не устроили на правом берегу ещё один бунт. Сунемся — отведаем дубинки или даже пули. Я считаю так — болтаемся пока тут. Всё равно идти нам некуда. Будем ждать, пока пожар кончится.

— Ты тут неделю собрался плавать? — интересуется Эд. — Этот пожар быстро не стихнет. Разве, если дождь пойдёт.

— Пойдёт, — уверенно заявляет Накнад. — Его Величество прилюдно Архиепископа привечает и поддерживает, но всякая тля на Овощном рынке знает, что тайных колдунов при дворе — хоть отбавляй. Зуб даю, часа не пройдёт, как задождит.

— Задождит, если огонь до Герцогства дойдёт, — буркнул один из филинов. — А до западного края ни королю, ни колдунам дела нет.

Эд отворачивается, созерцая плывущий мимо город. Огненное зарево резко очерчивает его, делая контрастнее, чётче. Нет, не таким он представлял его со слов Алины. Олднон был… ещё более странным. В нём причудливо смешивались самые разные эпохи: даже в архитектуре здесь можно увидеть особняки в стиле барокко соседствующие с безликими многоквартирными строениями, больше подходящими утилитарному Нью-Йорку начала девятнадцатого века. Дома деревянные, дома каменные, Высокие шпили церквей, ещё более высокие трубы фабрик, ростовые каменные стены и лабиринты приземистых лачуг. Город похож на лоскутное одеяло, небрежно брошенное на землю.

Основную массу лодок медленно сносило течением к старым докам, где реку уже перекрывал ряд из крупных парусников, освещённых и со множеством людей на палубах.

— Правь к берегу, — бросил сидящим на вёслах парням Накнад. — У меня нет желания попадаться страже. Эти крысы уже наверняка решают, как поделят пожитки погорельцев. Увидят наши — начнутся глупые вопросы.

Они швартуются у пустого причала, окруженного высокими глухими стенами каких-то складов. Эду это место не нравится — ему здесь неуютно, словно кто-то большой и недружелюбный следит за ним из темноты. Спичка разделяет его беспокойство, старается держаться поближе. Остальные вполне спокойны — пожар отсюда далеко, даже дым несёт не с берега, а от воды. Филины разгружают лодку, попутно обмениваясь скабрезными шутками и рассуждая о том, пострадала ли от огня Старая Пивоварня:

— Думаю, старушке таки пришёл конец. Не могла она уберечься — вокруг всё горело, помнишь?

— Думаешь, Джек даст ей так просто сгореть?

— Хочешь пари?

— Иди к дьяволу со своими пари. У меня есть на что тратить свои кровные.

— Кровные? И когда ты кровь успел пролить? Когда разбил стакан виски, хлопнув им по столу?

Ощущение чужого взгляда не пропадает. Эд поднимает голову. На краю крыши, прямо над головой, вне всяких законов архитектуры висит статуя горгульи — с расправленными крыльями, из тех, что лепят на готических храмах. Сол зажмуривается, пытаясь прогнать наваждение, но когда он открывает глаза, статуя вдруг оживает, расправив крылья и взмахнув ими. Как завороженный, алхимик наблюдает её полёт. Сделав нисходящий круг, горгулья садится на невысокий каменный бортик, идущий вдоль набережной. В темноте её черты трудно разглядеть, но отчётливо видны широкие кожистые крылья, длинный лоснящийся хвост и массивная олова с жёлтыми кошачьими глазами. Передние конечности у него, как у гориллы заметно длиннее нижних, так что за бортик он держится всеми четырьмя, лишь слегка согнув ноги в коленях. Остальные только теперь замечают его. Филины замирают, а один падает на колени, подняв руки в жесте не то подчинения, не то восхищения.

— Уходите, — голос Эдвард узнаёт. Не голос даже — рычание, то самое, которое он слышал месяц назад на дне пивоварни. — А ты, алхимик, останься.

Филины бегут так быстро, как только могут — спотыкаясь и толкая друг друга, а Спичка исчезает ещё до того, как Рипперджек произносит первое слово. Эд остаётся один, стоя прямо перед чудовищем, в существование которого ещё пару месяцев назад просто не мог поверить.

— Зачем сбежал? — спрашивает Джек. Странно, но на нём длиннополый двубртный сюртук и белая сорочка с шелковым галстуком. Эд набирает полную грудь воздуха.

— Не от тебя. От пожара. Не хотел заживо сгореть в твоей пивоварне.

Похожие на два крупных янтаря глаза смотрят не мигая. Взгляд тяжелый, испытывающий.

— Пивоварня не сгорела.

Сол кивает.

— Это хорошо.

— Хорошо? В этом нет ничего хорошего, равно как нет ничего плохого, — философский смысл слов плохо сочетается с рычащим басом. — Пожар продолжится. Пройдёт не один день, прежде чем его потушат. Вопрос не в том, кого он пожрёт, а кого пощадит. Вопрос в том, что случится после.

Эд, слегка наклонив голову, усмехается.

— Города горели с древних времен, и будут гореть ещё очень долго. Как и после любого пожара, станет больше нищих и бездомных, а власти начнут грандиозную стройку. Даже в разных мирах всё происходит по одной схеме: чтобы не произошло, всегда найдутся те, кто на этом потеряет, и те, кто приобретёт.

Рипперджек глухо рычит — словно работает на холостых оборотах двигатель грузовика. Возможно, эти звуки означают для него смех.

— Люди всегда поражали меня умением говорить пустыми словами и реальных вещах. В Олдноне через несколько недель освободится много места. Война банд прекратится — их основной задачей станет выживание.

— И что это значит? — Эду не нравятся слова чудовища. В плохом кино после них героя обычно пытаются убить. В хорошем — таки убивают.

Ты мне больше не нужен, алхимик.

Они застыли друг напротив друга. Эд чувствовал, как от напряжения начинают мелко дрожать мышцы. Рипперджек смотрел на него не мигая, без всякого движения. Только ветер, тяжелый и несущий с собой хлопья пепла слегка шевелил кирпично-рыжую шерсть на голове монстра. Кажется, он готов ударить в любую секунду.

— Я всё ещё могу быть полезен, — спит Сол, не в силах совладать с нервами. — Не только, как бомбист.

— Несомненно, — страшная голова опускается в знак согласия. Огромные клыки поблескивают в темноте. — Я даже знаю, как именно…

— Я могу…

— Тихо! — рык, короткий и повелительный, заставляет Эда замолчать. — Не трать моё время. Я здесь с одной целью.

Он распрямляется, скрестив огромные лапы на груди. Фигура его возвышается над Солом на добрых два метра. Высота бортика — едва ли по пояс Эду. Змеиный взгляд приковывает к месту, лишая сил. Нельзя убежать. Нельзя спрятаться.

— Твоя женщина, — медленно произносит Рипперджек. — Она среди плакальщиц. Ищи её там — и помни, что за тобой долг.

Тяжело взмахнув крыльями, он поднялся в воздух. Это движение породило мощные потоки воздуха, заставило Эда пригнуться, закрыв лицо руками. Когда всё стихло, и он поднял голову, в ночном небе уже было пусто.

Глава пятая

Заколоченный квартал

В Альбони существует множество монашеских орденов, но два из них в Олдноне стоят особняком: мужской — Орден Божественного Упокоения, и женский — Скорбящих Сестёр. Свою громкую, но печальную славу они получили в прошлом столетии — когда город оказался во власти Чумы, больше года безраздельно властвовавшей над людьми, простыми и знатными. В те дни смерть собирала обильную жатву, и целые городские кварталы превращались в могильники, полные зловония и миазмов. Даже священники не решались посещать свою паству, бросая людей умирать без покаяния и отходной. Тогда сто двадцать монахов и монахинь приняли на себя обет служения и отправились в охваченные болезнью приходы, чтобы подарить людям утешение и благословение. Многие из них заразились и умерли, но когда чума ушла, выжившие основали Ордена Божественного Упокоения и Скорбящих Сестер. И такова была народная любовь к их братьям и сёстрам, что с тех пор оба ордена существуют, ни на йоту не изменив своим изначальным уставам. Болезни неоднократно поражали Олднон с той поры, и каждый раз монашество вставало на борьбу с ними, презрев страх. Не прошло и полувека, как в народе Плакальщицы и Гробовщики (так их прозвал простой люд) стали почитаться святыми. Слухи приписывали им борьбу с ужасными созданиями, порождёниями тёмной силы, воплощённой болезнью.

Эти строки, многократно перечитанные, огнём горят в памяти Эда. Алина много писала о Плакальщицах и ещё больше рассказывала — казалось, она очарована этими молчаливыми монахинями. Сол в чём-то разделял увлечение жены — у Ордена Скорбящих Сестёр было своё мрачное очарование. Теперь же, когда сон и реальность поменялись местами, а сама Алина, по словам Рипперджека оказалась среди Плакальщиц, они уже не кажутся Эду такими очаровательными.

Монастырь Скорбящих Сестёр располагается всего в паре кварталов о Мэдчестер-стрит. Плакальщицы заняли его сравнительно недавно, сам же монастырь стоит здесь уже добрых полтысячелетия. Алина писала, что его выстроили ещё в те времена, когда окраины Олднона были в нескольких часах пути отсюда. После монастырские строения неоднократно перестраивались, и теперь весь комплекс представляет собой удивительное смешение архитектурных стилей. Замшелые каменные стены высотой в два человеческих роста окружают его, оставляя доступным для паствы только фронтальный вход в небольшую церквушку. Её украшает невысокая остроконечная башня с круглым витражом, от времени потемневшим и почти неразличимым.

Мелкий дождь неприятно холодит кожу. Он пахнет гарью и оставляет после себя чёрные следы — небо отвергает копоть, которой наградил его Олднон. Эд прячет руки в рукава и поднимает выше воротник сюртука. Поднявшись по ступеням, он останавливается у церковных дверей, массивных и чёрных от старости. Бронзовая колотушка от дождя стала скользкой и норовит вырваться из пальцев.

На решительный стук Эда отвечают почти сразу. Щёлкает изнутри засов, двери со скрипом приоткрываются, и Сол видит перед собой пожилую монахиню в чёрной широкополой шляпе и чёрном же платье, застёгнутом по самый подбородок. Она смотрит на гостя вопросительно, не произнося ни слова.

— Добрый день, — Эд приподнимает цилиндр. — Могу я войти?

— Двери храма всегда открыты, — сипло отвечает женщина, отступая и пропуская Эда. Он входит в проём. Шаги его звонко отзываются под сводчатым потолком. Здесь пахнет сыростью и плесенью.

— Я ищу женщину, — оборачивается к монахине Сол. — Люди сказали, что она вступила в Орден Скорбящих Сестёр. Её зовут Алина…

Старуха смотрит на него недовольно, дверь закрывать не торопится.

— Если и так, то, став Скорбящей Сестрой она отринула мирские заботы. Теперь её жизнь посвящена служению…

— Я знаю, — кивает Эд нетерпеливо. — И всё же, я хотел бы знать, действительно ли она здесь, среди вас? Я давно не видел её и хотел бы просто перемолвится парой слов.

— Это не допускается, — пождав губы, сипит старуха. И всё же видно, что где-то в глубине ей любопытно. Наконец, чувство находит лазейку и проникает наружу.

— Кем она приходится тебе?

— Сестрой, — Эд заранее решил, что не станет называть Алину женой. Монахиня задумывается.

— Алина, — говорит она наконец. — Может быть, Эйлин?

— Может, — кивает Сол. — Мы родом издалека и здесь имя её могут произносить иначе. — Она ростом мне по плечо и у неё рыжие волосы и круглое лицо, но веснушек мало, почти нет.

Монахиня задумчиво кивает в такт его словам.

— Да, это Эйлин, — наконец, произносит она. — Только вот увидеться с ней ты не сможешь.

— Клянусь, я не стану понукать её к нарушению обетов, — Эд старается говорить спокойно, но пульс стучит в ушах и отзывается щемящей болью в груди. Слишком близко, чтобы просто взять и уйти.

— Не клянись, — морщится старуха. — Это грех. Твоя сестра неделю назад покинула монастырь и отправилась исполнять свой долг. Она и ещё три монахини. С тех пор их не видели. Теперь судьба их в руках Всевышнего.

Эд замирает, чувствуя, как приливает к лицу кровь. Перед глазами — та подворотня, где навалом лежат зашитые в окровавленные мешки тела. Жужжание мух. Тяжелый, удушливый одор гниения.

— Куда… — голос его становится сиплым. — Куда она ушла?

— Приория Святого Остина, — отвечает монахиня, — но я предостерегаю тебя от путешествия в это место. Красная Смерть особенно сильна там. Королевский указ запрещает входить туда под страхом смерти. Все улицы, ведущие туда, перегорожены и охраняются Стражей. Останься. Если Всевышнему угодно — твоя сестра вернётся невредимой.

Эд не сдерживает кривой ухмылки.

— И когда же это случится?

— Когда Красная Смерть отступит, — невозмутимость старухи пугает. Она говорит об эпидемии как о дожде или тумане.

— Через год? Или даже два? — сарказм в голосе Эдварда звучит слишком явственно. Впрочем, старуха не обращает на него никакого внимания. — Разве они не умрут от голода там?

— Не умрут. Каждое утро им оставляют еду у порога церкви Светлого Воскресенья. До сего дня, насколько мне известно, еду забирали.

Эд растерянно кивает — мысль его уже стремится к приории Святого Остина, храму Светлого Воскресенья. Монахиня успокаивающе касается ладонью его рукава.

— Иди с миром. Всё в руках Всевышнего. Он не даст невинной душе пропасть.

Тяжелая дверь с глухим стуком закрывается за спиной Сола. Дождь из лёгкой мороси превратился в затяжной осенний ливень. Крупные капли глухо стучат по влажно брусчатке, хлюпают в широких лужах. Нужно было возвращаться: выяснить, где расположена приория Святого Остина и как обойти сторожевые посты; собрать «джентльменский набор» — воду, еду и оружие.

Эд почти не чувствует холодных капель на своей коже. Сейчас необходимо сосредоточится — иначе мысли сами собой начнут вертеться вокруг Алины, плакальщиц и Красной Смерти. Плохое сочетание — с таким в голове ничего толкового сделать не получится. Тяжелое, серое небо над головой, кажется, сверлит его сотней неприязненных взглядов. Волнение смешивается со страхом, но вместе с этим приходит — впервые за много дней — что всего этого на самом деле не происходит.

* * *

До рассвета остаётся ещё пара часов и улицы погружены в чернильный, густой мрак. В этой части города не зажигают фонарей и не ставят на подоконники зажжённых свеч. Этого попросту некому делать — большая часть домов покинута, а те немногие, кто решился остаться (или не осмелился уйти), стараются ничем не привлекать к себе внимания. И мародёры отнюдь не главный из их страхов.

Спичка описал состояние заколоченных кварталов весьма ярко. Слухов о них ходило предостаточно, какие-то походили на правду, какие-то казались больным бредом. Оборванцы из мелких банд, которые разоряют брошенные дома — это одно, а голодные призраки, упыри-трупоеды и воплощённые демоны болезни — совсем другое. Ну, как минимум, Эд не хотел в это верить. Даже невзирая на то, что своими глазами видел одетого в дорогой сюртук мантикора Рипперджека. Если верить во всё рассказанное Спичкой, то к заколоченным кварталам нельзя приближаться и на ружейный выстрел.

Сейчас беспокоится нужно о другом — впереди тускло горят костры сторожевого поста. Красные мундиры муниципальной стражи кровавыми пятнами проступают в темноте, то появляясь в освещённом круге, то исчезая. Обойти их непросто — дома вокруг заперты, а двери накрест заколочены толстыми досками. Сама улица перекрыта рогатками из брёвен, на стенах краской намалёваны надписи: «Квартал закрыт Королевским Указом», «Не входить! Красная Смерть!» Невесёлые напутствия.

Эд подбирается ближе, замирая в густой тени небольшой подворотни, всего в десятке шагов от поста.

— Что-то сегодня тихо, — доносится до него сиплый голос одного из стражей.

— Перекрестись! — зло одёргивает его другой. — Тебе мало прошлой ночи?

— Бр-р! — в голосе первого звучит страх и отвращение. — Такой свистопляски давно не было. Я уж боялся, что пойдут на нас.

Сол внимательно осматривает подворотню. Узкое пространство между двумя обшитыми доской стенами, не шире метра. Дерево уже порядком подпортилось, там и тут зияют бреш, обнажающие известняковую кладку. Можно рискнуть и, упираясь ногами, попробовать подняться на крышу. Во всяком случае, иного способа обойти пост пока на ум не приходит.

— Это всё гробовщики с плакальщицами, — недовольно рявкает второй. — Разворошили очередное бесовское гнездо. Святоши, как же! Чёрта с два! Их там перережут, как свиней, а у нас потом неделю всё ходуном ходит.

— Не гневи Бога, — осторожно заявляет первый. — Это святые люди и делают они богоугодное дело. Или ты сам хочешь вместо них туда отправиться?

— На кой оно мне надо? — глумливо интересуется его собеседник. — Наше дело — никого не пускать, никого не выпускать. Пусть чёрные мундиры с больными разбираются.

— Пока призывные бунты не утихнут, у чёрных мундиров работы и так по горло будет.

Эд начинает подъем — не спеша, размерено. Обшивка немилосердно скрипит под его весом, от того приходится часто останавливаться, чтобы эти жуткие звуки выглядели естественными. Сильный ветер, который поднялся ночью, помогает ему — он отчаянно треплет перекосившиеся рамы, свистит в щелях, хлопает ставнями. Наверху Эд оказывается минут через двадцать, весь в поту, отчаянно сдерживая отдышку. Без малого сотня кило собственного веса — неприятное дополнение для таких упражнений, тем более что последний раз он так лазал лет в четырнадцать. Черепичная крыша вся словно покрыта какой-то жирной слизью. Понюхав руку, Эд с некоторым облегчением понимает, что это смешанный с дождём пепел. Стражники внизу сидят спинами к костру: один лицом к заколоченной приории, другой — в противоположную сторону. Они не видят друг друга — даже оглянись один из них, костёр бы не дал ему разглядеть товарища.

— Так вот почему вы болтаете, как две кумушки, — неслышно бормочет себе Эд. — Боитесь упустить момент, когда одному вскроют глотку.

Голоса часовых с крыши почти неразличимы — Сол улавливает только обрывки: о выпивке и ставках в «Крысиной Яме», о чьей-то блудливой жене, об очередном несчастном, попавшем в когти Рипперджеку. Стараясь не скрипеть осклизлыми черепками, он осторожно ползёт по крыше на четвереньках. Не самый благородный способ перемещения, зато самый надёжный — ухватиться тут не за что, а ограждений по краям нет.

Два шпиля церкви Светлого Воскресенья возвышаются над окружающими их крышами, как два гнилых зуба во рту старика. В ночной темноте они — не более чем тёмные силуэты с рваными краями на фоне чуть менее тёмного неба. Нужно торопиться — монахиня не сказала, когда точно приносят плакальщицам еду, но Эд подозревает, что на рассвете. Простонародье в этом городе вообще любит всё делать на рассвете. Главное не упустить момент, когда плакальщицы придут забирать посылку. Разыскивать их зачумленным улицам — удовольствие сомнительное.

Пост уже позади — голоса стражи почти не слышны, только щекочет ноздри запах табака из их трубок. Теперь перед Солом стоит новая проблема — нужно спуститься вниз. Не самая простая, надо сказать. С этой стороны здание выходит торцом на перекрёсток, соседней стены, чтобы упереться в неё, нет. Есть чердачное оконце, даже не заколоченное — в отличие от всех остальных, да и плутать в темноте Эду совсем не хочется. Стоило взять с собой верёвку — теперь об этом думать несколько запоздало. Глядя на мостовую, от которой его отделяет почти семь метров по вертикали, Эд немного сожалеет, что не родился маленьким и худощавым.

Внезапно для себя, перекрестившись, он начинает спуск. Нащупав ногой выступ, осторожно переносит на него вес. Доска хрустит и уходит вниз на пару сантиметров — но выдерживает. Так. Теперь вторая нога.

Наконец, после мучительно долгих секунд, он добирается до окна. Выбитое стекло, крепкие ставни — хорошее место. Эд садится на подоконник, одну ногу свесив в комнату, другую — на улицу. Курить хочется жутко. В кармане трубка и кисет с местным табаком, крепким до слёз и странно отдающим какой-то пряностью. Можно будет закурить сразу после спуска…

Тихий шорох под самым ухом заставляет его резко обернуться.

Совсем рядом, не дальше вытянутой руки от окна, в абсолютной черноте комнаты стоит женская фигура. Тусклый, мёртвенно белый ореол окружает её. Это женщина в длинном сером балахоне, густо покрытом тёмными пятнами. Её лицо бледное и обескровленное, щёки впали, волосы слиплись. От глаз носа и рта по коже идут полосы чего-то чёрного. Она медленно поднимает исхудавшие руки с почерневшими, вздувшимися суставами и отслоившимися ногтями.

Эд непроизвольно подаётся назад, теряет равновесие и, едва сдержав крик, выпадает из окна. Секунду он задерживается, зацепившись за что-то ногой, хватается за подоконник, высвобождается и, повиснув на руках, прыгает.

Земля больно бьёт по ногам, Сол падает на бок, до крови прикусив губу. Так он лежит несколько секунд, скорчившись от боли и страха, не решаясь открыть глаза. Вокруг мёртвенно-тихо.

— Всё как Спичка рассказывал, — осторожно раскрыв глаза, шепчет Эдвард. Вокруг никого нет, только слабые блики костра видны из-за угла дома. С опаской взглянув на окно, из которого выпал, Эд с облегчением убеждается, что там никого нет.

— Интересно, кто это был? Упырь или привидение? — поднимаясь, ободряет себя Сол. — Без разницы.

Спичка несколько раз повторил Эду: «Не позволяй им до тебя дотрагиваться! Никому!» В принципе, предупреждение вполне логичное, особенно для человека с современными понятиями о медицине. Эд надел перчатки, повязал на рукава и штанины тесёмки, а лицо закрыл своими лабораторными маской и очками — вид получился весьма экстравагантный.

Дорога до церкви занимает минут десять. Мертвый квартал встречает гостя тоскливой какофонией шорохов, стонов и вздохов. Эти звуки уже через пару минут начинают казаться зловещими и потусторонними — разум отчего-то отказывается верить тому, что это просто свист ветра в щелях и скрип ржавых петель. Небо над головой понемногу светлеет — где-то на востоке солнце поднимается над краем горизонта, первым даруя свои лучи богатым и владетельным.

Ворота церкви распахнуты. Уходя, их, похоже, заколотили, но кто-то сорвал доски и бросил их прямо тут на ступенях. Внутри можно разглядеть перевёрнутые скамьи и разбитую кафедру.

Прямо у входа стоит небольшая кожаная сумка, влажная от ночного дождя, с небольшими лужицами в складках. Видно, что оставили её здесь не только что. Эд подходит, распускает тесёмки. Внутри — нехитрый паёк. Сухари, сушёное мясо, три фляги, сухофрукты. Трудно сказать как давно всё это принесли, в таком состоянии они могли бы лежать тут и месяц. Одно было понятно наверняка — едва ли кто-то принёс бы продукты посреди ночи, а значит — это предыдущая партия. И судя по её размерам, такого запаса должно хватать не на один день.

Эд выпрямляется, застывшим взглядом буравя створку церковных ворот. Разной барельеф на ней изображает сцену жертвоприношения — бородатый старик закалывает ягнёнка. Резьбу раньше украшала бронзовая ковка — теперь о ней напоминали только гнёзда креплений.

— Этого треклятого квартала — километр на полтора, — негромко произносит Сол, — пять улиц, два перекрёстка, площадь. До вечера можно осмотреть его весь, до последней лачуги.

«Явное преувеличение,» — шепнул внутренний голос, на что Эд мысленно посоветовал ему заткнуться. Масштабы поиска — вопрос десятый. Главное, не задумываться на тем, что именно ты ищешь. Сколько дней Алина находится здесь, без еды и воды? Три? Пять?

Он подхватывает рюкзак с пайком, вешает его на спину, сбоку от своего. Заколоченный квартал пялится на него пустыми провалами окон. Солу этот взгляд кажется глумливым.

* * *

Семь часов. Семь часов проведенных в месте, где из живых существ остались только крысы. Даже кошек и собак не встречается — только обглоданные скелеты или вздувшиеся, как бочки, тела. Запекшаяся кровь повсюду — тёмными дорожками от заколоченных дверей, огромными кляксами на мостовой, заскорузлым настом в подворотнях, среди обрывков мешковины и расколотых крысиными зубами костей. Глядя на это, Сол понимает, почему в других частях города люди выглядят такими запуганными, подавленными. Страх, страх вкупе с невозможностью хоть как-то себя защитить — вот что гнетёт их. Каждое утро они вынуждены выходить из дому, отправляясь на фабрики, общаясь с десятками других, подозревая в каждом заболевшего. В приории Святого Остина было три крупных завода: шерстопрядильный, кирпичный и керамический. Три очага заразы — Эд на деньги готов спорить, что среди рабочих было больше всего заболевших.

Как давно люди оставили это место? Трудно сказать. Наверняка бегство шло волнами, сначала уехали самые осторожные и пугливые, потом основная часть — поддавшись панике. Последними уходили самые упрямые — не потому, что боялись болезни, а потому что жить в безлюдном квартале невозможно. Торговые лавки, колодцы… Церкви, в конце концов.

Вечер наступил рано — город всё ещё накрывало густое облако дыма, упрямо не желавшее рассеиваться. К ночи дым этот опускался ниже, почти до самых улиц, похожий на туман, но едкий и удушливый. Нужно было возвращаться, переночевать и продолжить поиски завтра — если в этих поисках есть хоть какой-то смысл.

Эд возвращается по Дорфер-стрит, идущей с севера на юг. Её он осмотрел ещё утром, не обнаружив ничего заслуживающего внимания. Тем удивительнее было для него заметить свет в окнах одного из домов.

Похоже, это был какой-то магазин. Утром он стоял, с дверями нараспашку, раскуроченный с разбитой мебелью. Это была лавка гробовщика — в этом царстве смерти его товары, разбросанные и разбитые, оказались никому не нужны.

«Смерть в чистом, истинном своём виде отвергает ту ритуальную мишуру, которой её обвешивают люди, — после семи часов на ногах, внутренний голос Эда звучит отрешённо-философски. — Наверное, потому, что этими ритуалами люди пытаются показать, что смерть — это и не смерть вовсе, а просто переход к иной форме жизни. Будь я смертью, попытки выставить меня „пересадочной станцией“ меня бы тоже злили».

Он осторожно подходит к похоронной конторе, стараясь не оказаться на свету. Конечно, это могли быть плакальщицы или братья-гробовщики. Но знать заранее было бы совсем неплохо.

Внутри горит несколько грубо смотанных факелов, кое-как прицепленных к стенам. Потолок над ними чёрен от копоти и почти скрыт дымом. Посреди зала на двух бочках стоит крышка гроба — массивная, с бронзовыми ручками, словно скатертью укрытая надорванным, в грязных пятнах саваном. За этим странным столом сидят трое. В центре — необычно высокий, худой мужчина, с похожим на топор желтушным лицом и глубоко посажеными глазами. Его конечности похожи на лапы паука — в них словно есть лишние суставы, хотя под чёрным сюртуком и в слабом свете наверняка не скажешь. На нём высокий цилиндр и шёлковый галстук с жемчужной булавкой. Справа от него — женщина с уродливо перекошенным лицом, опухшим и раскрасневшимся. Её руки ужасно отекли, вены на них вздулись и почернели. С другой стороны стоит от высокого сидит глубокий старик, скрюченный и похожий на скелет. Его сухая кожа, вся в складках морщин кажется слишком большой, свисая отвратительными складками. От каждого из сидящих веет чем-то жутким, нечеловеческим — настолько, что по хребту пробегает неприятный холодок. Непроизвольно, Эд прикрывает глаза.

— Нежданный гость, — голос, похожий на скрежет камня по стеклу, заставляет Сола обернуться. Высокий мужчина, ещё секунду назад сидевший за столом в холле стоит позади него, возвышаясь над присевшим на корточки Эдом на добрых полтора метра.

— Этот ужин не задумывался званым, — оскал неизвестного полон мелких жёлтых зубов. — Но раз уж гость заглянул к нам на огонёк… всегда приятно видеть новое лицо.

Н протягивает костлявую руку, одетую в ветхую чёрную перчатку. В дырах, протёршихся на внутренней стороне ладони, виднеется белёсая, гладкая кожа, больше похожая на кость.

«Не позволяй до себя дотрагиваться. Никому!»

Эд поднимается, одновременно отстранившись на шаг.

— Я не хочу быть обузой, — осторожно произносит он. Глаза высокого маслянисто поблескивают в густой тени глазниц.

— Напротив, — хрипит он. — Вы станете прекрасным дополнением нашему вечеру. К тому же, отвергать приглашение королевской особы — неподобающе и крайне оскорбительно.

— Королевской? — машинально переспрашивает Эд. Высокий расправляет плечи, выпячивая костлявую грудь, лишь слегка натягивая сюртук, висящий на нём, словно на вешалке.

— перед вам — один из владетельнейших монархов этих мест, — произносит он трубно. — Никакой смертный король не сравниться со мной, ибо я — Король Чума.

Эд чувствует, как его сердце замирает, точно чья-то рука с силой сжимает его. Король Чума. Спичка упоминал о нём, правда говоря, что его давно не видели и даже Алина писала о нё, пересказывая городские легенды. Из всех, кого можно повстречать в этом проклятом месте, Король Чума — едва ли не самый плохой вариант.

Под сухой стук каблуков, Эд входит в холл. Жестом его приглашают за стол. Заняв свободный табурет, он садится напротив жутковатой троицы, которая вблизи выглядит ещё более отталкивающей. Старик, облачённый в рваный офицерский мундир, с трудом фокусирует на госте взгляд мутных глаз без зрачков. Сол никак не может вспомнить, упоминал ли его и пухлую женщину Спичка, но мысли от страха путаются и память отказывается служить. Король собственноручно наливает ему вина из пыльной бутылки в позеленевшую медную кружку.

— Выпей за короля, — сипит стрик. Его голос похож на шипение куска мяса на раскалённой сковороде. Под внимательными взглядами Эд протягивает руку к кружке. Сердце колотится так, что кажется вот-вот разорвётся.

— Я здесь по делу, — говорит он, замерев. — Если Вашему Величеству будет угодно его выслушать.

— По делу? — саркастично интересуется Король Чума. — И какое же дело привело тебя сюда?

— Я ищу… — начинает было Сол, но его прерывают. Толстая женщина визгливо хохочет, сотрясаясь всеми складками своего необъятного тела. Просторное платье на ней грубо смётано из нескольких меньших по размеру.

— Все вы ищите здесь одного — наживы. Всё что вы, глупцы, хотите — обогатиться за счёт мертвецов и беглецов. Богатство или смерть — что ты выберешь?

— Я пришёл не грабить, — так спокойно, как только может, произносит Эд. Это провоцирует его собеседников — они истошно смеются, стучат по столу кружками, хлопают себя по бёдрам.

— Не грабить? — наконец спрашивает Король. — Зачем же тогда?

— Я ищу человека, — Эд убирает руку, надеясь, что про стакан его собеседники пока забыли. — Монахиню Ордена Скорбящих Сестёр. Кому как не Вашему Величеству, знать о её нахождении.

Троица замолкает, уставившись на Эда зло и пристально. Кажется, ещё немного и они бросятся на него.

— Ты спрашиваешь нас об этой мерзости? — голос Короля кажется доброжелательным, но в этой доброжелательности легко различить ненависть и отвращение.

— У вас нет причин любить плакальщиц, — кивает Сол. — Но вы — истинные хозяева этих владений.

Король Чума кивает, затем вдруг отрицательно машет головой.

— Нет. Не я. Красная Смерть потеснила Чёрную. Моя власть уже не так безгранична и всеобъемлюща. Но ты прав — кому как не мне знать, где твоя плакальщица.

— Ваше Величество скажет мне?

Распялив широкую пасть, Король долго и раскатисто смеётся. Смех этот звучит отвратительно и зло, а зияющем провале та можно видеть чёрное, гниющее нутро чудовища. Оно словно наполнено доверху дурной кровью, тёмной и полной паразитов.

Легенды говорят, что Король Чума появился в те дни, когда первые сёстры-плакальщицы и братья-гробовщики встали на борьбу с жуткой болезнью. Зараза избрала себе носителя — Тим Шарманщик, бродячий артист из Уайтчепела, принёс чуму домой, где заразил старика отца и жену. Надежд на спасение не было, но Тим решил опробовать иной путь — он обратился к самой болезни, моля спасение от жуткой и неминуемой смерти. Таковое было ему дано — но за ужасную цену. Он и его семья обратились в чудовищ, материальные воплощения Чумы, ни живые, ни мёртвые, единственной целью которых стало распространение заразы. Больше года они внушали ужас простому народу, пока, наконец, небыли пойманы чёрными мундирами и сожжены в подвалах епископата. С их уничтожением эпидемия пошла на спад и вскоре завершилась. Но спустя пятнадцать лет, когда Чума вновь явилась в Олднон, Тима снова видели в самом сердце заражённых кварталов. Те немногие, коу удалось пережить встречу с ним, рассказали, что чудовище носит корону из человеческих костей и зовёт себя Король Чума. С тех времен его трижды пытались упокоить, но каждый раз Король чума возрождался, появляясь на гребне новой эпидемии. Но сейчас, когда над городом владеет Красная Смерть, говорят, что Король стал слаб, утратив большую часть своего могущества.

Эти строки молнией проносятся в голове Сола. Алина знала о Короле, писала о нём. А теперь, возможно, повстречалась лично.

— Выпей за меня, — требовательно провозглашает монстр. — И я расскажу тебе.

Костлявый палец указывает на медную кружку.

— Я не стану пить, — Эд чувствует, что бледнеет.

— Тогда ты не узнаешь о судьбе своей монашки.

— Судьбе? — Эд не отводит взгляда. — Она мертва?

— Увы, нет, — скулит толстуха. — Живёхонька. Ты ведь говоришь о той, что пришла из тех же мест, что и ты? Она одна выжила. Остальные быстро увяли.

— Пей, — Король неумолим. — Не разделив со мной хлеба и вина, ты не можешь быть моим гостем.

— Если я выпью, ты скажешь мне? — Эд поднимается на ноги. Властный кивок служит ему ответом. Сол протягивает руку к кружке.

— А если откажусь?

— Мы силой вольём его тебе в глотку, — сипит старик. От копоти и чада в комнате тяжело дышать. Потемневшие и облупленные фигурки ангелов смотрят с резных обломков слепо, их улыбки — жуткие гримасы.

Эд резко подхватывает кружку, опрокинув её содержимое в себя. К его удивлению это оказывается вино — неплохое к тому же, и довольно крепкое.

— За Короля Чуму! — он с силой бросает кружку об пол. — Трижды сожжённого и вновь возродившегося!

— За Короля!!! — подхватывают старик и толстуха жутким скрипящим воем. Тим Шарманщик стоит напротив Эда, самодовольно скалясь.

— Дело сделано, — наконец произносит он. Эд так не считает:

— Монахиня. Ты обещал.

Монстр кивает:

— Монахиня… Как по мне — слишком много желающих спасти эту полуженщину. Ты опоздал, незваный гость. Твоя пташка тмилась в подвале этого самого дома, запертая с остальными. Две ёё подружки здорово скрасили нам вечер, а она… Она нашла лазейку и бежала. Прежде чем я успел вернуть её, некто встретил её и забрал с собой. Прочь из моих владений. Живую. Невредимую. Я долго горевал о потере.

Эд тяжело дышит, стараясь обуздать чувства обуревающие его:

— Кто её забрал?

— Этого я не знаю. Знаю только, что и этого оборванца его холуи звали «королём», но чаще — «генералом».

— Ну что же, спасибо за ответ, ваше величество, — кивает Эд. — Одну лишь услугу хочу просить у вас. Я хочу пожать вашу руку.

Жуткий хохот разносится вокруг — просьба Сола изрядно веселит троицу. Тем временем он осторожно опускает руку в карман.

— Ну что же, — отсмеявшись, скрипит Король. — Давно я не обменивался рукопожатием с живым. Вот моя рука.

Он протягивает костистую ладонь Эду. Тот отвечает на рукопожатие, с силой сжимая твёрдую, как дерево, руку монстра. Второй рукой он выхватывает и кармана нож и резким движением поддевает большой палец Короля. Не отпуская руки он с силой полосует ножом по пальцу. Тим ревёт — скорее от гнева, чем от боли. Палец поддаётся легко, словно бумажный. Подхватив его, Эд тут же разворачивается и бросается прочь. Вслед ему летят гневные вопли и жуткий вой.

* * *

— Выйди вон! — хрипит Сол, когда Спичкина голова показывается в приоткрывшемся дверном проёме. — Сколько тебе говорить!

— Я принёс то, что ты просил, — невозмутимо заявляет мальчишка.

— Оставь на пороге. И не забудь как следует вымыть руки. Ты понял? — Эд заходится в приступе тяжелого надсадного кашля.

— Да понял, понял, — обычный тон сменяется недовольным ворчанием. — Надо было меня слушать, Эдди.

— Не умничай, — сил спорить, тем паче уже в который раз, у Сола нет. Спичка ещё что-то ворчит, хлопает, закрываясь, дверь.

Из раскрытого окна в комнату доносится многоголосый городской гомон. Вечереет — начинают закрываться магазины, уличные торговцы не спеша собирают свои лотки, усталые рабочие неспешно бредут домой после очередной двенадцатичасовой смены. Эдвард отрешенно смотрит в потолок. Нужно подняться, забрать то, что принёс Спичка. Сомнений уже давно не осталось — зараза всё-таки достала его. Теперь остаётся выяснить, хватит ли у него сил выздороветь.

— Чёртова дрянь, — едва слышно бормочет Сол. — Не с тем ты связалась. Я не какой-то дикарь-заморыш. Я знаю, как надо лечиться… А, чёрт… кого я обманываю.

Как готовится противочумная сыворотка, Эд знает сугубо теоретически. К счастью, полученных на лекциях ОБЖД знаний хватило, чтобы вспомнить, что проще всего такую сыворотку получить из убитых температурой чумных палочек. Сыворотка из живых палочек эффективнее, но для её приготовления нужно грамотно применить бактерицид. О том, что это такое, у Эда сохранились только смутные воспоминания.

Эд переводит дыхание. Спичка принёс пенициллин. Точнее, плесень, которую Эд намеревался использовать как антибиотик. Биосинтез, которым из плесени должен получиться бензилпенициллин, для Сола — тайна за семью печатями. К тому же, он понятия не имеет, поможет ли ему употребление плесени в сыром виде.

— Так что, немногим ты лучше чем эти самые дикари-заморыши, старина, — от кривой ухмылки, адресованной самому себе, на душе становится только гаже. При каждом вдохе в глотке что-то хлюпает, а лёгкие начинает саднить. Хочется прокашляться, даже зная, что от этого будет только хуже. В паху уже начинают воспаляться лимфоузлы. Паршивый признак.

— Вижу, ты вернулся с подарком, — рокочущий голос болезненно отзывается в голосе Сола. Повернув голову, он видит Рипперджека — мрачную громаду на фоне окна.

— Взял поносить. Собираюсь вернуть через пару дней, — пытается шутить Сол.

— Думаешь, бульон из пальца Короля Чумы поможет тебе?

— Уверен.

Джек какое-то время молчит. Слышно как он мерно дышит, с глухим сипением втягивая и выпуская воздух.

— Я пришёл убить тебя, — наконец произносит он. Голос его не меняется, но что-то внутри подсказывает, что намерение это твердо. Может так оно и лучше? Лучше, чем мучительно умирать, пожираемым чумой?

— Я чем-то провинился? — спрашивает Сол.

— Нет, — чудовище издаёт довольный рык. — Не всё в нашем мире имеет причину. Я не имею.

— Ты можешь себе это позволить, — кивает Сол. — Но я могу дать тебе причину не убивать меня.

— Чума — не причина. Меня не волнует, когда ты собирался умереть — завтра или через сто лет. Моё появление всегда перечёркивает планы смертных.

— Нет. Причина в другом. Я стану твоим источником дохода.

Джек коротко взрыкивает — это, видимо, означает насмешку.

— Твой порох — плохой товар.

— Это так, — Сол закашливается, тяжело и надсадно. — Хватит кустарничать. Индустриальная эпоха… Другие масштабы. Я построю…химическую фабрику.

— В том случае, — назидательно произносит монстр, — если чума не заберёт тебя.

— Не заберёт, — Эд говорит с уверенностью, которой не ощущает. — У меня ещё есть здесь дела.

Он слышит, как стучат по полу когти Рипперджека. С трудом повернувшись, видит, как чудовище подходит к окну. Почувствовав взгляд Эда, Джек оборачивается.

— Я вернусь, через три дня. Если я увижу, что твой подарок ещё с тобой — ты умрёшь.

— Принеси с собой золото, — саркастически улыбается Сол. — Много золота. Оно нам понадобится.

Часть вторая

ИМПЕРСКИЙ ФАБРИКАНТ

Глава шестая

Голос чувств и доводы рассудка

— Мистер Эдвард Сол, — хозяин дома, средних лет мужчина в коротком черном парике и флотском мундире с золотыми эполетами, указывает кистью в сторону Эда. Тот вежливо кивает. Хозяин поворачивает голову направо, указав на невысокую, болезненно-худую девушку. — Мисс Анна Лоэтли.

Эдвард улыбается вежливо, но немного натянуто. В узком, неудобном камзоле и жестких туфлях, с гладко выбритым лицом и надетым на голову парике он до сих пор ощущает себя «не в своей тарелке». Олднонская светская мода ближе всего к европейской конца восемнадцатого — начала девятнадцатого столетия. Уже не в ходу расшитые золотом и кружевами камзолы и пышные платья, но все же удобство во многом становится жертвой внешней эффектности. Одно лишь немного утешает — женщинам, по традиции, приходится куда тяжелее мужчин.

— Замечательно выглядите, — комплимент, обязательный в этом случае, выходит как-то неуклюже. — Рубины замечательно подчеркивают белизну вашей кожи.

— Спасибо, — едва заметно кивает девушка, старательно избегая встречаться взглядом с партнёром на вечер. Едва ли ей много больше двадцати, но, похоже, что она перенесла долгую, изнуряющую болезнь. Слишком худая и слишком бледная, чтобы казаться симпатичной даже по меркам зацикленного на теме диет и похудания двадцать первого века. Для олднонцев же мисс Анна Лоэтли и вовсе должна казаться дурнушкой. Это вполне объясняет причины, по каким хозяйка дома свела её с Эдвардом Маллистером Солом.

Перед обедом хозяин дома подводит мужчину к той женщине, которая была уготована ему в партнерши на вечер, и знакомит их. Мужчина кланяется, не протягивая даме руки, и развлекает ее легкой беседой. Когда наступает время обеда, он сопровождает ее в столовую и садился рядом с ней. Как правило, чем ниже социальный статус мужчины, тем страшнее, дурнее и хуже доставалась ему партнерша. Званный обед — это не время чтобы рушить социальную стратификацию.

Званые обеды, устраиваемые богатым сословием Олднона, Алина описывала в своем дневнике часто и подробно, за что Эдвард был ей безмерно благодарен. Теперь, когда из трущоб Западного Края он начинает стремительное восхождение к особнякам Восточного, умение вести себя в приличном обществе ему требуется как воздух. И сегодняшний вечер — едва ли не самый важный в намеченном пути — прежде всего, потому что первый.

Приглашение на обед Эдвард Маллистер Сол получил три недели назад — и спустя два месяца после того, как на золото Рипперджека приобрел землю для будущей фабрики. Приглашение прислал сэр Сейджем Данбрелл, баронет, что для Эдварда, иностранца публично не назвавшего даже страны, откуда прибыл, было несомненной удачей.

— Я читала о вас в «Ежедневной газете», — неожиданно произносит Анна. — Вы собираетесь построить ахимическую фабрику в приории святого Эдвинда.

— Эм-м… да, — несколько смущенный словами девушки, Сол отвечает с запинкой. — Вы прекрасно осведомлены, мисс Лоэтли. Даже удивительно, что юная девушка интересуется подобными новостями.

— Мы живем в просвещенный век, мистер Сол, — кажется, слова Эдварда немного задели Анну. Смутившись, он попытался загладить вину:

— Я не хотел вас обидеть, мисс Лоэтли. Просто… Я хочу сказать, не часто встретишь девушку, которая интересуется строительством фабрик.

— Вы правы, мистер Сол.

Этот короткий ответ кажется Эду вуалью, под которой прячется целая буря сложных чувств и переживаний. От этого у него вдруг непривычно начинает тянуть в груди и пересыхает во рту. За месяцы, прожитые на Мэдчестер-стрит, он успел отвыкнуть от таких женщин — скромных, сдержанных, образованных. Грубость, кичливость и нахальство ценятся в Западном краю куда как больше, особенно если ты имеешь дело с подругами гангстеров.

— Вы можете сказать откровенно? — Анна впервые поднимает взгляд на Эдварда. У нее большие карие глаза, в свете свечей отблескивающие золотистыми искрами. — Почему вы выбрали Олднон? Сейчас, когда…

Она замолкает, не решаясь продолжить. Эд тоже молчит. Уже дважды за эту короткую беседу мисс Лоэтли застает его неподготовленным.

— Прошу, не думаете, что я хочу сделать состояние на бедах этого города, — Сол с трудом подбирает слова. Его английский, и без того не идеальный, сильно огрубел, пройдя гангстерскую школу. Полновесные предложения и вежливые обороты упрямо не желали сходить с его языка. — Я прибыл в Олднон не для того чтобы стать фабрикантом.

— Для чего же тогда?

— Я, — Эд вновь запинается, — не могу сказать вам. Простите.

— Не извиняйтесь, — впервые слабая улыбка проступает на губах мисс Лоэтли. — Я догадываюсь, что причины эти глубоко личные и оттого не смею винить вас в нежелании открывать их персоне, с которой едва успели познакомиться.

— Я надеюсь, наше знакомство не закончится вместе с этим обедом…

От слов этих на щеках Анны появляется легкий, почти незаметный румянец. Эду тоже становится немного неловко. Кажется, он слишком пристально на нее смотрит. Негромкие шепотки доносятся от стоящих рядом пар, подтверждая это.

Эд непроизвольно поводит плечами, словно на них сверху что-то давит. Это место, на его взгляд ничем не лучше притонов Западного Края, таких как «Дыра в стене» или «Крысиная яма». Нет, конечно, шелковые обои, дорогие ковры и картины в массивных позолоченных рамах — не чета растрескавшейся штукатурке и темным от плесени доскам. И все же, нечто неуловимое объединяет эти, такие разные места. Внимательный взгляд объясняет это чувство: упадок и разложение присутствуют и здесь, просто на фоне блистающей роскоши они не так заметны. Вот голова кабана, висящая над камином: моль выела в её шкуре проплешины а набивка просела, заставив чучело утратить форму. Коллекция сабель на пышном бордовом ковре — серебро оковки потемнело, кожа ремней сморщилась и потрескалась, ковёр же потускнел от пыли и копоти. Рассматривать эти детали неприятно, но кроме того — невежливо. Вынужденно Эд переводит взгляд на гостей.

Справа от него баронет — это ясно по висящему на шейной ленте знаку с изображением фамильного герба и обращению «сэр». Он общается с хозяйкой дома, нестарой еще женщиной, не очень красивой, но дорого одетой. Ее водянистые, бледно-голубые глаза преданно смотрят в рот собеседнику, на тонких, густо напомаженных губах — преданная улыбка. Этот человек выше её мужа — как иначе объяснить такую слащавую любезность? Гость слева щеголяет драгунским мундиром, но достаточно молод, чтобы быть даже полковником. Майор, может даже лейтенант. В партнерши ему досталась дочка хозяина — лет восемнадцати, совсем еще свежая, но внешностью, увы, сильно похожая на мать. Хотя, судя по оживленной беседе, отнюдь не противная драгуну. Без пары остался молодой еще юноша, одетый в строгий черный фрак. Он не носит парика, зато в левом ухе поблескивает крупным аметистом серьга.

— Прошу к столу! — объявляет сэр Данбрелл, подавая руку своей партнерше. Они входят в столовую первыми. За ними следует драгун с хозяйской дочкой. Третьей парой идут Сол и Анна, Баронет-гость под руку с леди Данбрелл замыкает процессию. Одинокий молодой человек входит позади всех, на некотором отдалении.

Алина, кажется, писала о таком. Напрягшись, Эд вспоминает:

«В столовую гости входили по очереди, причем была в этом строгая очередность. Процессию возглавлял хозяин, сопровождавший наиболее высокопоставленную даму, за ним выстраивались остальные пары, с социальным статусом в порядке убывания. Завершала процессию хозяйка дома под руку с наиболее высокопоставленным мужчиной. Если таковой присутствовал, за ними следовал одинокий мужчина, оставшийся без партнерши. Хозяин и хозяйка сидели на противоположных концах стола. Справа от хозяйки сидел наиболее высокопоставленный гость, справа от хозяина — самая знатная гостья. Ближе к центру стола обычно усаживали мелких сошек».

Под потолком столовой висит большая свечная люстра, окна закрыты тяжелыми гардинами, багровыми с золотой бахромой. Стол накрыт белой скатертью и на нем уже расставлены блюда. Гости неспешно рассаживаются. Эд бросает короткий взгляд на Анну, умолкшую и не поднимающую взгляда.

— Вы давно знакомы с почтенным семейством Данбрелов, мисс Лоэтли? — спрашивает он, чтобы прервать неловкую паузу.

— Моя матушка была сердечной подругой леди Данбрелл. В детстве мы часто посещали этот дом.

— А сейчас? — спросил Эд и тут же понял, что вопрос получился глупый и бестактный.

— Моя матушка скончалась восемь лет назад. А батюшка год тому погиб в колонии от рук туземцев. Леди Арлина взялась помочь мне устроить мою судьбу…

Анне передают тарелку с мучным супом, которую она тут же ставит перед Эдвардом. Тот в свою очередь, ставит ей переданную со стороны хозяина тарелку с печеной треской. На какой-то момент разговоры стихают — тосты здесь произносить не принято, так что гости без проволочек приступают к еде.

— Мистер Сол! — Подает голос драгун. Густые бакенбарды делают его старше своего возраста, но голос, юношеский, еще не огрубевший, эту разрушает иллюзию. — Скажите, как вы находите Олднон?

Эдвард вежливо улыбается:

— Наверное, это величайший из виденных мной городов, — угодливая, льстивая фраза, но для откровенности не место в такой беседе. — Хоть сейчас на его долю выпали тяжкие испытания.

— Итогом их будет лишь вящее величие его и всей Империи, — драгун отсалютовал Эдварду вилкой.

— Не сомневаюсь, — вежливо кивнув в ответ, Эд замечает осторожный и внимательный взгляд Анны. К разговору присоединяется баронет

— Признаюсь, я удивлен, что вам удалось получить разрешение на строительство. Все-таки иностранец…

— Ваши сомнения вполне понятны, — кивает Сол. — Признаюсь, разобраться в вашей системе законов чужаку решительно невозможно. Посему, за успешное разрешение всех правовых вопросов я должен благодарить моего поверенного, мистера Барнинга.

— Это не Альбардиш Барнинг из конторы «Барнинг и Уолк»? У него сомнительная репутация, — бросает баронет, отрезав на своей тарелке кусок рыбы. Эд пожимает плечами:

— Мне не к кому было обратиться за советом в тот момент. Пришлось положиться на собственное чутье. И, скажу вам, за прошедшие месяцы поводов усомниться в честности этого человека у меня не было.

— Все равно, я советовал бы вам подыскать другого поверенного. Могу рекомендовать замечательную контору — «Амад Тарсерс и сыновья». Уважаемое адвокатское семейство, богатый опыт ведения дел с промышленниками и предпринимателями.

— Благодарю за совет. Не премину посетить.

Слухи о репутации Барнинга не были досужими. Этот низкорослый, сутулый старикашка вот уже не один десяток лет вел дела преступных воротил Западного Края. Рипперджек был у Барнинга на особом счету: Альбардиш безумно боялся мантикора, но вместе с тем, похоже, весьма неплохо на нем зарабатывал. Появление Эда, как посредника между ним и Джеком, Барнинг воспринял как дар судьбы, хотя работа ему досталась не простая и не самая привычная. Страх или усердие помогали ему, но в итоге все необходимые бумаги Эдвард получил.

Разговор прерывается — до тех пор пока дамы остаются за столом, вести мужские разговоры считается невежливым. Подают первую перемену блюд. Теперь перед хозяином — седло барашка, перед хозяйкой — вареная индейка. С небольшой задержкой слуги выставляют «угловые» блюда — котлеты, тушеную капусту, овощное пюре и запеченные куриные сердечки. Снова звенят передаваемые тарелки, гости осторожно хвалят гостеприимство хозяев. Эд, заметив, что Анна опять опустила взгляд в тарелку, чувствует какую-то неловкость. На самом деле, это первый раз за последние пару лет, когда ему нужно поддерживать светский разговор с малознакомой девушкой. С этим не было особенных проблем до женитьбы, еще меньше стало после, но вот с того времени, как уснула Алина, он вообще не знакомился с девушками. И уж тем более не посещал такие вот мероприятия.

— Знаете, — начинает он, с удивлением обнаружив, что голос звучит хрипло. Пришлось прокашляться. — Я все никак не привыкну к здешней погоде. Сырость, постоянные дожди, снега почти нет…

— А на вашей родине выпадает снег? — не поднимая глаз, спрашивает Анна.

— Не то чтобы очень, — задумавшись, произносит Сол. — Но пару недель в году стоят крепкие морозы, и снега может выпасть много. Бывало, за ночь машины по крышу заваливало…

Мисс Лоэтли смущается, а Эду остается только ругать себя последним дураком.

— Простите, я ещё не до конца освоил ваш язык. «Машины» — так у нас называют брички и омнибусы.

— Спасибо, — видимо, девушка не нашлась с ответом. Эду её смущение кажется… милым, что ли. Притягательным.

— Последнее время всем тяжело в Олдноне, — говорит Анна негромко, стараясь не привлечь внимание сидящих рядом. — После Великого Пожара неба совсем не видно, а дождь оставляет черные потеки. Это сажа смешалась с облаками. Многие уезжают к морю, на курорты. Подальше от Смога, Красной смерти и Великого пожара.

— Вы тоже хотели бы уехать? — грусть в голосе Анны трогает Эдварда. Девушка качает головой — с неожиданной страстностью.

— Даже не знаю. Здесь меня мало что держит. Свой жизненный уклад я с легкостью воссоздам даже в самой глухой деревне; подруг у меня нет, ну или почти нет. Думаю, с ними мы могли бы поддерживать переписку. Близких родственников не осталось, дальние все живут далеко отсюда и едва ли даже думают обо мне…

— Выходит, вы совсем одна?

— Нет, отчего же. Леди Данбрелл очень добра ко мне, я вижу, что всеми силами она старается заменить мне мать. Тинк… я хотела сказать мисс Тинкер Данбрелл, дочь леди Арлин, моя подруга. Наши взгляды на жизнь различны, но… но мы ладим.

Эдвард ловит на себе взгляд хозяйки дома. Контрастно очерченные помадой губы, заметив его, складываются в улыбку, в которой ощущается нечто неприятное. Эдакая смесь сочувствия и брезгливости. Сол готов спорить, что в равной степени эти эмоции относятся и к нему и к мисс Лоэтли.

За разговором незаметно приходит третья перемена блюд — десерт. Эдвард уже вполне сыт, но совсем отказываться от еды считается предрассудительным и может истолковаться как знак неуважения. Приходится взять переданного хозяйкой пудинга и предложенного слугой сырного фондю.

— расскажите о своей родине, — просит Анна. — Мне всегда хотелось побывать на континенте. Кажется, там все совершенно по-другому. Особенно в дальних колониях. Офицеры, возвращаясь, рассказывают удивительные вещи.

«Например, что Красную смерть привезли в трюме военного корабля, — некстати вспоминает Сол одну из услышанных в Западном краю баек. — Чудесная аллегория, если конечно не предположить, что и не аллегория вовсе. Если существует Король Чума, то почему бы Красной смерти во плоти не бродить по олднонским улицам?»

— Так вы расскажете что-нибудь? — вопрос Анны заставляет его вздрогнуть.

— Да, конечно, — кивает он. — Моя страна… что бы вам рассказать… Моя страна не слишком богата. Это осколок распавшейся империи, до сих пор живущий плодами былого величия. Наши правители столь же активно пользуются ими, сколь и поносят ушедшие порядки. Простые жители более равнодушны — их более заботит хлеб насущный. Раньше многие учились… участя и теперь, но не для того, чтобы научится, а потому что диплом университета стал нужен для любого служащего. Наши женщины могут работать наравне с мужчинами, но их неохотно берут на службу…

— Могут работать, но их не берут? Почему?

— Ну, — Эд задумывается, насколько принято говорить олднонской девушке о беременности и родах, — не каждая мать может пригласить няню и кормилицу, чтобы самой вернуться на службу сразу после… родов.

Никакой особенной реакции это слово у Анны не вызывает. Ну что, уже легче.

— К тому же, многие матери не хотят оставлять своего ребенка. Из-за этого, они могут не появляться на службе очень долго — даже годами. Нанимателям это не очень нравится.

Мисс Лоэтли кивает:

— Благодарю за разъяснение. Теперь мне понятно.

Эд кивает. Наверное, Анне такое объяснение даже понятнее, чем большинству женщин того, реального мира. Эта мысль только сейчас приходит в голову Эдварду: ведь на самом деле у всей истории женской эмансипации всего одна краеугольная причина. Контрацепция. О каких правах женщины могла идти речь, когда вся ее взрослая жизнь была, по сути, чередой беременностей и родов? Даже если средства позволяли переложить воспитание детей на сиделок, содержание дома — на слуг и управляющего, все равно. Только когда люди изобрели действенную защиту, только тогда у женщин появилась реальная возможность вмешиваться в мужские дела. Хорошо ли это? Не получится ответить на этот вопрос, слишком много тут факторов. С одной стороны — установленный природой порядок вещей, с другой — прогресс и развитие общества. Даже секс сам по себе изменил свою суть и природу, обратившись из акт продолжения рода в обычное удовольствие. А зачатие стало нежелательным побочным эффектом.

— Знаете, я хотела бы посетить вашу страну, — слова мисс Лоэтли прерывают размышления Сола.

— Боюсь, это невозможно, — качает он головой. — Границы моей родины… закрыты для чужаков. Я и сам уже не знаю, смогу ли вернуться туда.

Девушка поднимает взгляд на Эдварда. В глазах ее читается осторожное, сдерживаемое сочувствие.

— Должно быть, это тяжело, — говорит она после некоторого молчания, — знать, что можешь никогда не вернуться домой.

— Я не знаю, — пожимает плечами Сол. — До сих пор у меня не было времени задуматься об этом всерьез. Слишком много дел.

Обед подходит к завершению — дамы, следуя за леди Арлин, переходят из столовой в гостиную, оставляя мужчин за столом, куда тут же приносят очередную перемену блюд — в основном закусок, присовокупив к ним пару бутылок крепкого.

— Не скучаете, мистер Сол? — интересуется сэр Данбрелл. — Эта молодая особа не утомила вас своей холодностью? Хотел бы я вам сказать «взбодритесь», но скоро танцы — и ваша партнерша вернется к вам снова.

— Спасибо за заботу, сэр, — Эд сдержано кивает. — Скажу честно: мисс Лоэтли — милая девушка. Беседовать с ней было приятно.

— Вот это мнение, какое не часто услышишь от моих гостей! — хохотнул баронет. — Видимо, сказывается разность культур. Как долго вы намерены остаться в Олдноне, друг мой?

Смена тем получилась довольно резкой. Эдвард задумался ненадолго.

— Достаточно, чтобы окончить стройку и воспользоваться ее плодами. Срок не коротки, как вы понимаете.

— Действительно, — Сэйджем Данбрелл поднимает бокал, салютуя Эдварду. — В таком случае, предлагаю выпить за ваш успех, мистер Сол. Вы затеяли начинание, какого Олднон еще не видывал. Если чужаку удастся построить в городе фабрику, к тому же — алхимическую… Кстати, а что вы собираетесь производить?

— Купоросное масло, — Эд отпивает из своего бокала. В напитке не меньше пятидесяти градусов, но вкус приятный.

— Купоросное масло? — удивляется драгун. — Зачем?

— Причин много, — спокойно отвечает Сол. Распространяться о том, что серная кислота нужна ему в качестве сырья он пока не собирается. — Это вещество используется часто и во многих ремеслах. Я думаю, дешевый, качественный продукт легко найдет своих покупателей.

— Признаюсь, я даже не очень-то знаю, что это, — смеется драгун. — Но, если спросите моего совета, то я скажу так: Империи по-настоящему нужно лишь то, что обеспечивает ее морскую и сухопутную мощь.

— Именно потому вашего совета никто и не спрашивает, лейтенант, — обрывает его второй баронет, кажется сэр Ноджем Элстли. — Военная сила империи всегда строилась на двух столпах. Первый — золото, а второй — прогресс. Предприятие мистера Сола обещает Альбони и то, и другое.

— Притом, что и сам он в накладе не останется, — шутит неунывающий драгун. Выпад со стороны старшего и более именитого товарища он переносит удивительно легко.

— А вот об этом судить пока рано, — спокойно резюмирует сэр Данбрелл. — Мистер Сол, не составите мне компанию? Я хотел бы показать вам свой сад. Джентльмены, вы простите наше недолгое отсутствие. Обещаю, к танцам мы вернемся.

Они выходят через большие застекленные двери. Просто удивительно, что в Олдноне, где на одном конце господствуют теснота и грязь, в другом можно найти столько свободного пространства, нужного только чтобы раз или два в день доставить эстетическое удовольствие хозяевам. В темноте оценить размеры сада было нелегко, но маленьким он не выглядел.

Каблуки стучат по плиточной дорожке сухо и отчетливо. Влажный воздух, уже подернутый белесой дымкой словно впитывает эти звуки, растворяя их в себе. Не успели отойти и на пару десятков шагов, как уже не слышны звуки дома и даже свет окон кажется бесформенными желтыми пятнами.

— Мне нравится ваша затея, Эдвард, — произносит Данбрел. Слова он выводит медленно и неспешно, позволяя собеседнику проникнуть в мельчайшие смысловые оттенки. — Мы выпало жить в эпоху перемен и хоть мне, осколку прошлого, нелегко в эти новые времена, я понимаю их силу и требования. Сейчас не так трудно заработать состояние и обрести положение в обществе. Военная карьера, юридическая практика, торговля с колониями — все эти пути хорошо известны нам. Чужаку тут нет места. Стезя промышленника — нова, и кажется не такой закрытой… для чужаков. Полагаю, вы разделяете эту точку зрения?

«Эту точку зрения, — мысленно повторяет Сол. — Старый прохвост, ты не сказал „мою“. Пытаешься поймать меня? Черта с два!»

— Чужакам везде нелегко, сэр. Такова их участь.

Баронет смотрит на собеседника с одобрительной улыбкой.

— Вы отнюдь не глупый человек, Эдвард. Проницательность — ценное качество. Я верю в вашу проницательность и потому позволю себе предположить, что вы понимаете, что проблемы вашего дела с получением разрешительных бумаг не окончились, а только начались?

Эд осторожно кивает. Данбрелл явно клонит к чему-то. Интересно, почему званый обед? На обедах не принято обсуждать дела — для этого назначают отдельные встречи. Выходит, что баронет не желает, чтобы в обществе узнали о том, что он ведет дела с чужаком. Преждевременно не узнали.

— Вам понадобятся не только покупатели. Вам понадобятся торговые дома, которые будут торговать для вас за пределами Олднона. Вам понадобятся договоры с судовладельцами и железнодорожными компаниями для того, чтобы доставлять ваш товар до покупателей. И в итоге, вам понадобятся фабриканты, крупные потребители вашего купоросного масла. Ведь вы намерены выпускать много купоросного масла, Эдвард?

Эд снова кивает. Сейджем Данбрелл ухмыляется, обнажив редкие желто-коричныевые зубы.

— Все они для вас закрыты. Ни один не станет работать с человеком, чья репутация не подтверждена. Вы прогорите раньше, чем успеете убедить их в своей состоятельности.

Они останавливаются. От влажности кожа на лице покрылась пленкой, в горле першит. Потерев ладонью по щеке, Эдвард смотрит на нее — на коже черные разводы. Прошло два месяца, а сажа все еще выпадала с вместе дождем. Данбрелл молчит, ожидая реакции собеседника.

— Думаю, сэр, вы не только озвучите проблему, но и предложите решение, — спокойно произносит Сол. Баронет удовлетворенно кивает:

— Хорошо сказано, Эдвард! Не нужно большого ума, чтобы увидеть, что не так. Ум требуется, чтобы понять, как с этим справиться. Мое решение просто и очевидно — вам нужен партнер, чья репутация не подвергается сомнению. Он устроит вам нужные знакомства и станет гарантом вашей честности и надежности. Впрочем, довольно предисловий. Я предлагаю вам взять меня в партнеры. О равных долях мы не говорим — меня вполне устроят пятнадцать процентов.

Эдвард поправляет галстук — эти удавки раздражали его и в реальном мире, а здесь, куда менее удобные, и вовсе вызывали постоянное и почти непреодолимое желание сорвать и вбросить мерзкую тряпку куда подальше.

— Мой замысел требует значительных вложений. Пятдадцатипроцентный пай потребует от вас около…

— Нет-нет, Эдвард, вы все неправильно поняли, — Данбрелл поднимает руку, намереваясь положить ее на плечо Эда, но вовремя понимает, что из-за разницы в росте это будет выглядеть нелепо. — Я не намерен вкладывать денег в ваше предприятие. Довольно и того, что я ставлю на кон свое доброе имя. Свои пятнадцать процентов от вашей прибыли я буду получать за то, что представлять вашу компанию будет не какой-то «мистер Сол», а сэр Сейджем Данбрелл, баронет. Эта разница стоит много дороже.

— Возможно, — Эд смотрит на своего визави открыто и прямо. Интересно, узнай Данбрел, к кому на самом деле он намерен напроситься в партнеры, был бы он так же настойчив? Едва ли. Истории о Рипперджеке, неуловимом убийце Западного края, отправляющем на тот свет всякого без разбора столь умело расписаны местными газетами, что респектабельные обитатели Восточного края бояться его до дрожи в коленях. Они возмущались, созывали комитеты, писали жалобы на стражу — короче делали все, чтобы высвободить энергию собственного страха, клокотавшую внутри них. Могла ли городская стража остановить Рипперджека? Навряд ли. Да она и не пыталась — говорят, он орудует уже не первый год, за это время можно было весь Западный Край лопатами перекопать.

— К сожалению, сэр Данбрелл, — Эдвард изображает вежливое сожаление, — я не могу принять вашего предложения. Я связан обстоятельствами. Мой инвестор… поставил условие. Никаких пайщиков.

— Предлагаю вам обсудить этот вопрос с вашим инвестором, Эдвард, — похоже, отказ баронет воспринял, как намерение поторговаться. — Обсудить и взвесить все последствия вашего отказа. Моя репутация… она может работать и против вас.

— Я непременно донесу ваши слова до… — Эд запинается, едва не сказав «Джека». Данбрел прищуривается.

— Кто он, ваш покровитель? Я его знаю?

— Наверняка, — не удерживается Эд. Зануда-баронет буквально сам напрашивается. — Но едва ли знакомство личное.

— Кто он?

— Этого я вам не скажу, извините. А теперь прошу меня простить — много важных дел. Придется покинуть вас рано.

— Вас проводят, — короткий кивок отпускает гостя. Сощуренные глаза смотрят настороженно и недоверчиво. Эд возвращается в дом.

Негромко играет музыка, танцующие пары мягко скользят по навощенному паркету. Мисс Лоэтли сидит в дальнему углу залы, задумчиво разглядывая развешенное на запыленном ковре оружие. Потемневшие без ухода, оно выглядит устрашающе — не как украшение, но как истинные орудия смерти. Что видит в них Анна? Чем они привлекают ее?

— Мистер Сол, — негромкий, вкрадчивый голос за спиной заставляет Эдварда напрячься. Едва ли кто-то из слуг. Скорее, «черный фрак» — ни разу не подал голос за столом, теперь решил вдруг заговорить. Ну-ну.

Обернувшись, Эд кивает новому собеседнику. Молодой человек не проявляет признаков смущения, смотрит открыто, прямо.

— Вы интересный человек, мистер Сол. Я хотел бы познакомится с вами ближе.

Эдвард вежливо улыбается. Намек? Кто может стоять за этим мальчиком?

— Все возможно, мистер?..

— Рейг. Диарон Рейг.

— Все возможно, мистер Рейг. Свободного времени у меня, пока, немного, но если оно вдруг появится…

— Нет-нет, — неожиданно перебивает юноша. — Не так. Если судьбе будет угодно, мы встретимся… в иных обстоятельствах.

Он кивает и, развернувшись, уходит. Приблизившись к Анне, подает ей руку, приглашая на танец. Мисс Лоэтли украдкой бросает взгляд на Эда. Тот, едва заметно кивнув, выходит.

Запах улицы не похож на запах сада. Здесь пахнет дегтем и конским потом, а фонари вырисовывают в тумане светящиеся желтоватые сферы. Кэб подъезжает к воротам — Эд приказал дожидаться его.

— Давай домой, — бросает он устало. Кэбмен без лишних вопросов трогает поводья, прищелкнув языком. Цоканье копыт и сухой стук колес о булыжник мостовой отвечают ему.

«Мистер Эдвард Маллистер Сол, — про себя произносит Эд. — А странно звучит. Особенно для Эдуарда Малышева».

Сегодня ночь должен закончиться разогрев печей установки. Этот факт означал, что в следующие пару недель Эду придется мало спать, мало есть и вообще делать очень мало всего, что не касается его фабрики. Завтра начинается пуск.

Глава седьмая

Корзина сэндвичей

— Держать давление! Эй ты, олух, чего встал! Живо за лопату!

— Жара не хватает! Нужен ещё кокс!

— Н-но! Пошли!

Шипение пара, хриплые крики, лошадиное ржание, натужный скрип металла — для стороннего человека жуткая какофония, оглушающая и подавляющая. Пространство вокруг заполнено движением, на первый взгляд хаотичным, бессмысленным. Так пляшут молекулы под электронным микроскопом, так копошатся муравьи в своей куче. И точно так же, движение это имеет свой смысл и систему.

Эд протискивается в проход, сквозь который втаскивают тележку с трубами, огибает рабочих, склонившихся над пронзительно свистящим вентилем, поднимается по стальной лестнице вдоль кирпичного бока печи — туда, где застыл над приборами сутулый, широкоплечий джентльмен в пропаленном в паре мест парике, серой холщовой рубахе и кожаном фартуке.

— Мистер Барди! — кричит Сол, перекрывая грохот цеха. — Мистер Барди!!!

— Какого дьявола?! — старик резко оборачивается, наградив его взглядом человека уже пару дней не спавшего. — Вы мешаете!

— Что с температурой? Нужно поднять до восьмиста!

— Идите ко всем чертям! — Барди не церемонится. — Делайте свое дело, а я сделаю свое!

— Так делайте быстрее! Времени мало!

В этот раз ответа Сол не удостаивается. Хаамбар Барди вообще не разбрасывается словами — опытный сталевар, первым в Альбони переделавший свои домны под кокс, он знает цену и себе, и жизни вокруг. Солу он стоил целую кучу денег, но вложение себя оправдывало. Ворчун и склочник, он буквально нутром чуял домны, без всяких приборов угадывая малейшие колебания жара и тяги.

Спустившись, Эд отправляется в соседнее помещение. Уже пятый день идет пуск, все это время он безотступно проводит на фабрике. Без приборов, без центральной системы управления, эта работа напоминает дирижирование оркестром пьяных мартышек: аппаратчики, инженера, механики, все они носятся вокруг как угорелые, каждый проворачивая что-то свое. Солу приходится контролировать каждого, наблюдать за тремя десятками аппаратов и машин, следить за подачей кокса, воды, пара, воздуха. Установка контактного получения серной кислоты, в реальном мире простая и понятная, в реалиях сновидческого восемнадцатого века превращается в капризную и требовательную даму со скверных характером.

Это момент истины — пуск и без того задержали на два месяца, дальше тянуть нельзя. Если установка не заработает — золото Рипперджека закончится и фабрика умрет, не успев родиться. За время строительства Эдварду пришлось вспомнить все, чему его учили в институте и на работе. Хуже всего было то, что олднонские алхимики оказались закрытым сообществом, резко отвергающим всякие попытки Сола наладить сотрудничество. Единственный, кто откликнулся, был приезжий ученый Демо-Мисон, маркиз де Паллас, человек богатый и увлеченный. Сам не будучи химиком, он все же оказал немалую помощь Солу. Именно де Паллас создал математическую модель установки, позволив рассчитать материальный и тепловой балансы.

— Мы можем рассматривать настоящее состояние Вселенной как следствие его прошлого и причину его будущего, — говорил математик. — Разум, которому в каждый определённый момент времени были бы известны все силы, приводящие природу в движение, и положение всех тел, из которых она состоит, будь он также достаточно обширен, чтобы подвергнуть эти данные анализу, смог бы объять единым законом движение величайших тел Вселенной и мельчайшего атома; для такого разума ничего не было бы неясного, и будущее существовало бы в его глазах точно так же, как прошлое.

Принцип неопределенности Гейзенберга, само собой, Демо де Палласу знаком не был. Рассказывать о нем Эд не стал — как минимум потому, что едва ли припомнил убедительные доказательства его верности. К тому же, вера маркиза в детерминизм вселенной была настолько непоколебимой, что Эдвард опасался ставить ее под сомнение.

И вот сейчас и познания Эдварда в химической технологии, и математические способности де Палласа проходят суровое испытание.

Оглушительно грохочет дробилка. Туда рабочие тачку за тачкой засыпают пирит — основное сырье для производства. Из дробилки пирит по желобу пересыпается во флоатационный чан, где его заливают водой. Пустая порода всплывает, а увлажненный пирит пересыпается в вагонетки, которые отправляются в соседний цех, к печи над которой сейчас колдует Барди.

— Эдди! Вот ты где! — Спичка, взъерошенный и чумазый, отчаянно машет Солу рукой из проема цеховых ворот. Второй рукой он прижимает к себе картонный ящик. Эд подходит к парню — все равно сейчас нужно идти во второй цех — кажется, печь заработала — оттуда слышен грохот опрокидывающихся вагонеток и рев пламени.

— Эдди, я тебе поесть принес, — когда Сол проходит мимо, Спичка бросается за ним.

— Оставь в конторе. Я потом съем.

— Нет уж, дудки! — мальчишка отчаянно трясет головой. — Так я тебе и поверил! Я отнесу, а ты потому туда и не заглянешь! Как вчера было. И позавчера. Остановись и поешь. Можно прямо здесь — я сэндвичей взял. И чай в бутылке.

— Некогда сейчас, Спичка, — Эд задирает голову, рассматривая, как ссыпают в жерло печи дробленый пирит. Паровые компрессоры, подающие воздух в нижнюю часть напряженно шипели и тяжело тряслись, паропроводы мелко дрожали.

— Газ пошел!!! — надрывно кричит кто-то сверху. Эд бросается по лестнице вверх, грохоча ботинками по железным ступеням. Наверху, на перекидном мостике, построенном вдоль газопроводной трубы, он столкнулся с Сейджемом Таутом, механиком, который разработал большую часть динамического оборудования для фабрики — насосы, компрессоры, паровые машины.

— Что с циклоном? — Сол не тратит время на церемонии. Таут, как и сам Эдвард, за время пуска еще ни разу не отлучался с фабрики. Воспаленные глаза механика смотрят устало, но азарт в них еще не угас. Замысел Эдварда — самый масштабный из всего, в чем Тауту довелось участвовать, и этот заставляет Сейджема работать на пределе своих сил. А может даже и за пределами.

— Готов, — голос механика сорван от долгих часов непрерывного крика. — Главное чтобы хватило центробежной силы вихря.

Сол кивает. Расчеты маркиза говорят, что начальная скорость входящего в завихритель потока газа будет достаточной, чтобы создать мощный смерч внутри аппарата. Там, после очистки, газ — четырехвалентный оксид серы — попадет во вторую печь, где под температурой в пятьсот градусов с ванадиевым катализатором станет шестивалентным и пойдет на теплообмен и дегидрацию, на выходе обратившись в вожделенный олеум.

Шестиметровая свеча циклона вибрирует и гудит, словно гигантская туба. Эд наклоняется к стенке, чувствуя жар разогретого металла. Закрыв глаза, он прислушивается. Да, вот он — шорох множества мелких песчинок, прижатых вихрем к стенкам аппарата. Сейчас по ту сторону металла они медленно сползают вниз. Газ же поднимается вверх и по трубе уходит в третий цех.

Эд сбегает вниз по лестнице, направляясь дальше. Пока все идет, как по написанному. Еще бы ему не идти — после стольких дней отладки и доделок!

Спичка снова оказывается рядом, упрямо толкая Эда своей коробкой.

— Эдди! Эдди, стой!

— Хорошо! — Сол замирает на месте так резко, что мальчишка, не успев затормозить, врезается ему в спину. — Давай свои сэндвичи. Нет, погоди. Пойдем вон туда.

Они направляются в небольшой закуток между контактным аппаратом и теплообменником. Спичка ставит коробку прямо на пол. Эд приседает на корточки, раскрывает и достает оттуда слегка помятый бутерброд и бутылку в оплетке. Только с первым укусом он понимает, насколько ему хочется есть.

— Спасибо тебе, Спичка, — с набитым ртом бормочет он. — Ты настоящий друг.

— Должен будешь, — самодовольно заявляет мальчишка. Засунув руки в брюки и пиная несуществующие камешки, он делает несколько шагов в сторону — просто чтобы подчеркнуть свою значимость. Глаза его при этом неотрывно следят за Эдвардом — горящий взгляд ребенка, который вдруг почувствовал себя важным и нужным для взрослого.

Эд напрягается — к общей какофонии цеха присоединяется тихий, едва различимый свист. За дни, проведенные здесь, Сол выучил все звуки, которые издает его установка: визг, лязг, скрип, грохот, все. И этого свиста он не помнит.

Эд рывком понимается на ноги, надкушенный сэндвич падает на пол. Спичка в пяти шагах от него открывает от удивления рот. Свист резко усиливается — от него уже больно ушам.

— На пол!!! — Эд кричит так, что закладывает уши. Или это снаружи на них так давит? Свист становится ниже, раскатистей, теперь он звучит так, будто на бетонный пол упало что-то неимоверно тяжелое, и от этого падения задрожало все здание. Пространство вокруг, словно выдранное из ткани мироздания божественной дланью, срывается куда-то в сторону, унося с собой все — людей, предметы, даже само здание, все круша и ломая.

Спичку отрывает от пола, Эд прыжком пытается достать до него, но неведомая сила подхватывает и его, швыряет с такой силой, что трещат кости. Они падают, прокатившись среди обломков, Эд чувствует, как сверху его сдавливает чем-то угловатым и громоздким. В ушах звенит, в глазах пляшут багровые пятна…

В то же мгновение все стихает. Эд пытается подняться. Пока ничего не болит, в голове звон, но зрение и слух восстанавливаются быстро.

Достаточно быстро, чтобы увидеть, как начинает изгибаться отводящий парубок на аппарате. Стальная труба со стенкой в три миллиметра толщиной, как живая начинает выкручиваться. Время становится вдруг вязким и медленным, странно оцепенение сковывает Сола. С неимоверным усилием мозг пробивает эту пелену. Рывком Эд оборачивается, находит взглядом Спичку. Паренек лежит совсем рядом, ноги придавлены деревянной балкой. Лицо — белое, как погребальный саван, в глазах — искреннее удивление ребенка, толком и не уразумевшего, что произошло вокруг.

Сол обхватывает балку руками, с хриплым криком отбрасывает ее в сторону, сгребает мальчика в охапку, тут же скакнув в сторону. За спиной с оглушающим хлопком рвется патрубок, и струя кипящей кислоты ударяет, как из брандспойта, в то место, где они стояли секунду назад. Брызги попадают на одежду, что-то похожее на мелкие угольки обжигает щеку. Сразу три пары рук подхватывают Эда, волокут дальше, прочь от установки. Он вырывается, отчаянно ругаясь, но собственный крик кажется ему тихим, словно доносящимся из-под воды. Чувства приходят в норму быстро — через секунду он уже видит контактный аппарат с вырванным штуцером, рабочих, в отчаянно спешке затягивающих вентили на подающих трубопроводах, вырванные взрывом фермы, дымящуюся лужу кислоты на полу.

— Во второй цех! — Эду требуется несколько секунды, чтобы оценить ситуацию. — Сбросить температуру в обеих печах на двести! Стравить пар на подающих насосах!

Только теперь, когда его приказы выполняются, он оглядывает себя. Спичка все еще висит у него на плече, изо всех сил обхватив руками шею Сола. Штаны у мальчишки изодраны и выпачканы чем-то темным.

Эдвард оглядывается, тут же наткнувшись на Сейджема Таута, щекастого толстяка в черном парике, съехавшем на бок, в фартуке и крагах, надетых прямо на камзол.

— Мистер Таут! — Эд хватает его за плечо, подтягивает к себе и кричит прямо в ухо. — Я отнесу этого малого в лазарет! Вы должны уменьшить подачу на обоих компрессорах — но сделать это постепенно, соразмерно сбросу температуры в печах. Помните — печи останавливать нельзя — на их повторный розжиг у нас может уйти месяц! Найдите Барди, согласуйте сброс мощности с ним! Вы поняли?!

— Да, мистер Сол!

Эти слова Эд уже не слышит — он разворачивается и широким, размашистым шагом идет к выходу. Мальчишка-беспризорник, которого он сейчас держит на руках, для него важнее, чем вся эта чертова фабрика и все то золото, которое в нее вложено.

За воротами толпа — с десяток рабочих сгрудились вокруг кого-то, крича и размахивая руками. Бригадир, вооруженный палкой, орет, как резанный, пытаясь привести толпу к порядку.

— Это что еще?! — напрягая глотку, выкрикивает Эдвард. Мощи его легких хватает чтобы перекрыть шум цеха и галдеж рабочих. Замерев, они расступаются, открыв лежащего на земле человека. Одежда его изорвана, а лицо перепачкано кровью. Похоже, его били.

— Эта собака перекрыл шестой вентиль! — раздается из толпы выкрик. — Это он все устроил!

— Вот как? — Эд подходит ближе, поудобнее перехватив Спичку, сипло застонавшего. Парня нужно было отнести в лазарет. Остальное могло ждать.

— Бригадир! — Сол развернулся к усатому обладателю полированной палки, крепкому мужчине лет пятидесяти. — Возьмите этого человека и заприте во втором складе. И чтоб никого к нему не пускать!

— Ну что, парни! Вы слышали босса! Давайте этого петушка под замок!

Лазарет — невысокое одноэтажное здание — находился прямо на территории фабрики, прямо за проходной. Сол договорился с орденом Скорбящих Сестер и пятеро плакальщиц теперь работали на него, внимательно следя за здоровьем рабочих. Каждый на фабрике дважды в день, в начале смены и в конце, проходил обязательный осмотр. Эпидемии на своей фабрике Сол допускать не собирался.

Встревоженные взрывом монахини стояли в дверях. Приняв из рук в руки Спичку, они скрылись во внутренних палатах, запретив Солу ходить. Напряженный, он прохаживался по приемному покою, пока одна из плакальщиц, пожилая дама, сухая как жердь с льдистыми, почти бесцветными глазами, не вышла к нему.

— У мальчика сломана правая берцовая кость. Перелом очень тяжелый.

— Что значит тяжелый? Очистите и прижгите рану, наложите гипс… я хотел сказать, закрепите ногу дощечками. Главное — не допустить заражения…

— Мы знаем, как лечит переломы, мистер Сол, — монахиня остается невозмутимой, в упор глядя на него своим стеклянными, прозрачными глазами. — Этот мальчик… кто он вам?

Старая ворона думает, что Спичка приходится Эду сыном. Незаконно рожденным, понятное дело. Иначе как объяснить такое покровительство джентльмена оборванцу?

— Никто. Мальчик на побегушках, которого я подобрал на улице. Толковый малый, я к нему привязался…

— Побегушки его сегодня закончились, — сухо констатировала плакальщица. — Если гангрены не будет, он на всю жизнь останется хромым.

— Чсно, — кивает Сол. На душе становится гадко, какой-то червячок шевелится внутри, холодный и противный. Как будто это он сбросил на ноги ребенка злосчастную балку. Развернувшись, Эд выходит. Теперь — ко второму складу. Если рабочие и правда поймали саботажника… лучше этой крысе даже не знать, что сейчас на уме у Сола.

Дверь распахивается резко, грохнув о стену. Сол, наклонившись, проходит в кирпичный мешок второго склада — продолговатый, с низким потолком и вообще без окон. Саботажник сидит в углу, взгромоздившись на порожнюю водяную бочку.

Эдвард медленно подходит к нему, снимает камзол, бросает его на груду пустых мешков. Поводит плечами. Бригадир, вошедший за ним, нехорошо ухмыляется.

— Так это ты устроил? — Сол останавливается в паре шагов от пленника. Тот смотрит в пол с упрямым выражением на лице. С таким выражением картины Ренессанса изображали святых мучеников. Хотя нет — у тех на лице было куда больше страдания, нежели упрямства.

— На каторгу пойдешь, отродье поганое! — вмешивается бригадир, угрожающе вскинув палку. Пленник вздрагивает, но головы не поднимает.

— Нет, — Эд старается говорить спокойно. — Одной каторгой этот проходимец не отделается. Есть места и похуже.

Он делает шаг вперед, наклоняется к сидящему.

— Я не зря плачу Гвардии Филина, — шепот Сола слышит только саботажник. И от этих звуков он вздрагивает куда сильнее, чем от вида палки. — Пусть делают свою работу.

Эдвард распрямляется, складывает руки на груди.

— Кто тебя надоумил это все устроить? Расскажешь все здесь — и не придется говорить в другом месте.

Пленник поднимает голову, награждая Сола тяжелым, ненавидящим взглядом.

— Твоя фабрика… — хрипит он, — воплощенное зло. Машины работают сами, нет нужды в людях. Куда прикажешь податься нам? На что кормить семьи? Только генерал Дулд думает о рабочих. Пока он жив, покоя вам, проклятым фабрикантам, не будет!

Саботажник распаляется от собственных слов. Выпучив глаза, он вскидывает дрожащую, в ссадинах кровоподтеках руку, тыча пальцем в грудь Эдварда:

— Будьте вы прокляты! Красная смерть — кара за ваши прегрешения! За вашу надменность, презрение, спесь! Он придет за вами! Одетый в красный плащ и маску мертвеца, он придет! От воздаяния не уйти! Дулд приведет его, укажет истинных виновных!

Эд молча смотрел на хрипящего пленника. Только теперь два куска в его голове сложились в один.

Давний разговор воскрес в памяти Эдварда так отчетливо, словно случился вчера. Голос похожий на треск сухих веток, голос не принадлежавший живому человеку язвительно выводил слова:

— Прежде чем я добрался до твоей монашки, некто встретил и забрал ее с собой. Прочь из моих владений. Живую и невредимую.

— Кто это был?

— Этого я не знаю. Знаю только, что холуи звали его «королём», но чаще — «генералом».

Генерал Дулд. Король Дулд. Дэн Дулд неуловимый, почти мифический предводитель олднонского рабочего движения. Эд много читал о нем в дневниках Алины, но сама она никогда не встречалась с этим разбойником. По его указке рабочие устраивали бунты и громили фабрики, противясь механизации производства. Он играл на страхах простого народа, угрожая, что машины оставят людей без работы. Последний его бунт подавили еще до вспышки Красной смерти, сам генерал по слухам не то был убит, не то бежал из города. Оказалось, что нет. Оказалось, все это время он был здесь, в Олдноне, скрывался в заколоченных кварталах.

Оцепенение сменилось яростью. Подхватив пленника, Эд одним движением поднял его в воздух. Загрохотала, опрокинувшись, бочка.

— Где Дулд? Говори, мразь! Кишки выпущу!

— Черта с два! — слова эти еще не слетают с губ, как саботажник отлетает к дальней стенке, сбив сложенные там деревянные поддоны. Эд налетает на него, несколько раз приложив кулаком по лицу. Брызгает кровь.

— Если ты не скажешь, то клянусь, я сам отправлю тебя в Старую Пивоварню и буду смотреть, как там из тебя сварят суп. Ты хочешь в суп? Говори, тварь! Хочешь?

— Нет! Нет! — надменность сменяется мольбой. — Я не знаю, где прячется генерал. Раньше скрывался в чумных приориях, но теперь его там нет!..

— Это я и без тебя знаю. Где конкретно?

— Клянусь святым Джонстаном, не знаю!

— Я очень хочу убить тебя, — Эд подхватывает саботажника за грудки, притянув к себе. — Ты покалечил моего приемного сына. Ты испортил мое имущество. Я очень хочу тебя убить.

Вытянувшееся от страха лицо саботажника мелко дрожит. Залитый кровью, с опухшими скулами и заплывшими глазами, он выглядит жалко. Можно отдать его филинам — эти пропустят его через пару кругов ада, мало не покажется. Можно отдать страже — соляные рудники или матросская роба означают жизнь короткую, но полную страдания и лишений.

Только вот, что изменится? Сейчас, когда Эд сломал этому уродцу нос и пару ребер, злость отступила. Теперь понятно, что хоть кожу с него живого сними, ничего не изменится. Спичка так и останется хромым — или вообще безногим, если пойдет заражение. Эд разжимает руки. Как соломенный тюфяк, саботажник падает к его ногам.

— Делайте с ним что хотите, — Сол разворачивается и выходит. Бригадир, скорчив презрительную гримасу, плюет на пол.

— Богатей не хочет руки марать, — сквозь зубы цедит он. — Только ты, тряпка, не думай, что остальные здесь такие же чистоплюи.

Эд слышит, как за спиной волоком тащат куда вяло сопротивляющегося пленника. Рабочие, словно голодные собаки притаившиеся по темным углам, начинают сходиться вокруг него, медленно сжимая кольцо. Эд замечает камни и палки в их руках. Хриплый вскрик ужаса сменяется дружным ревом толпы. Дальше Сол старается не слушать.

Выходит, из всех присутствующих, судьба фабрики волнует его меньше всех. Даже в этих парнях, вынужденных по двадцать часов работать в удушливой душегубке цеха, больше любви к этому месту. Не удивительно. Фабрика — единственный источник пропитания для них. За фабрику они будут драться насмерть. А за что будет драться мистер Эдвард Маллистер Сол?

Почему-то, в этот момент он вспоминает бледное лицо Анны Лоэтли.

Алина писала в своем дневнике:

«Молодые леди с Восточного Края делятся на две категории: выгодные приобретения и бесполезные мечтательницы. Последние часто бывают начитанными, интересными в разговоре, не слишком красивыми, иногда — умными, но никогда — житейски мудрыми. Они лишены главного качества — умения находить достойного мужчину, способного составить удачную партию. Партию, которая, на самом деле, определяет всю будущую жизнь девушки. Так и выходит, что основное различие между олднонскими девушками состоит в том, насколько хорошо они умеют женить на себе мужчин. Учитывая, что попытка, по большому счету, всего одна, это важное отличие».

Анна относилась ко второй категории, это очевидно. Умная, некрасивая, лишенная достойного приданого. Незамужняя. И все же, была в этой девушке искра, которая раз за разом заставляла Эдварда думать о ней. И каждый раз мучительно стыдиться своих мыслей.

Алина была все так же далека от него, как и до прибытия в Олднон. А мисс Лоэтли вдруг оказалась… слишком близко.

Глава восьмая

It will be By Our Lady

— Землю грызи, но найди мне его! — Эд с силой бьет кулаком о стол. Филин неразборчиво бормочет себе под нос какие-то ругательства. Уродливое лицо его кривится от сдерживаемой злости. Оно и понятно — нелегко принимать приказы от холеного господина в дорогом сюртуке. Встреться ему такой в темной подворотне — остался бы лежать с пробитой головой и пустыми карманами.

— Его нет в заколоченных кварталах, — продолжает Сол уже спокойней. — За город он не выйдет, карантинные посты никого не выпускают из Олднона, не помогут ни деньги, ни связи. Значит, прячется где-то на окраинах, среди покинутых фабрик и пустых торговых складов.

Филин тяжело кивает и, не дожидаясь разрешения Сола, выходит прочь. Эд устало откидывается в кресле, закрыв глаза и помассировав их пальцами. За окнами успокаивающе дышит его фабрика — огромный, живой зверь с прожорливыми ртами печей и могучими легкими паровых котлов. Сейчас, как никогда, она требует его внимания. И все же, имперский фабрикант Эдвард Маллистер Сол тратил день за днем на поиски неуловимого генерала Дулда, по чьему приказу две недели назад была устроена диверсия… Того самого генерала Дулда, что вытащил из лап Короля Чумы Алину.

Раскрыв дневник жены на одной из закладок, Эд еще раз пробежал глазами уже раз десять прочитанные строки:

«Кажется удивительным, что армию Дэна Дулда до сих пор не уничтожили, а самого его — не повесили. Как могут скрываться от властей сотни вооруженных людей? Мне кажется, как и с любыми партизанами, секрет в том, что это и не армия вовсе. Это простые рабочие, которые вооружаются, когда их позовут. Все, кем Дулд располагает постоянно — едва ли пара десятков доверенных соратников, разбросанных по городу и способных быстро поднять большую массу людей.

После того, как последний крупный мятеж Дулда был подавлен, его тактика изменилась. Дулд использует своих противников себе во благо. Он выходит на одного промышленника, чтобы тот спонсировал нападение на другого. В последнее время среди дулдитов появилась особая категория бойцов — их зовут „легионеры“. Это члены самых жестоких банд Западного Края, закаленные уличными боями громилы. По сути своей — наемник, лишенные вской идейно составляющей. Ближе всего Дулд сошелся с Рассветными — бандой, кормящейся ограблениями речных судов в устье Зетмы. По сути своей, это настоящие пираты. Это удивительно и странно — пираты в одной из самых прогрессивных столиц мира! Они используют юркие паровые катера, нападая на суда и причалы в самое глухое время — перед рассветом. От того и название. Говорят, что в банду может попасть мальчишка не старше тринадцати и только доказав свою „пригодность“ убийством».

Рассветные. Отчаянные головорезы, которых, как и Дулда, Олднонские власти не могли приструнить вот уже который год. Сол понимает, что как бы он не кричал на филинов, как бы ни требовал, но если Дулд распустил своих людей и залег на дно, искать его все равно, что лист на ветру — не угадаешь, куда его занесло. Рассветных больше, у них должна быть постоянная база… Но где?

За прошедшие недели Эд использовал все очевидные варианты. Самое время начать использовать неочевидные.

— Как же тяжело без курева, — ворчит он, чувствуя тяжесть в желудке. За прошедшие месяцы он так и не сумел отучить себя от земного табака. В этой реальности табак тоже существовал, но какой-то другой — дурманящий и крепкий до боли в горле. Курить его с непривычки было невозможно, а привыкнуть так и не получилось. На самый крайний случай у Эда припасена коробка сигар, но курить их страшно — очень могло статься, что это и не табак вовсе, а более серьезный наркотик. В конце концов, среди олднонцев, не зависимо от положения, было очень мало курильщиков.

В голову ничего не приходит. Эд сидит с закрытыми глазами, пытаясь унять в себе никотиновую жажду, наконец, не выдерживает, встает и подходит к секретеру. Там, в небольшом отделе слева — фляга и стакан. Он наливает себе виски, залпом выпивает, морщится.

— Чертова дрянь.

От спиртового удара голову заполняет звенящая пустота. В этой пустоте медленно проступает образ…

Анна. Только этого сейчас и не хватало. Проблем и без того хватает, куда еще заводить их на любовном фронте? Было бы хорошей мыслью просто переспать с ней, надеясь, что этим все и закончится. Так не закончится ведь. И не этого Эдварду нужно. Кровь приливает к щекам, в горле першит. Он наливает еще, но в этот раз пьет понемногу.

Анна. Хорошо бы увидится с ней, поговорить… А, к черту!

Бросив флягу и стакан на крышке секретера, Эд набрасывает на плечи плащ и поспешно выходит из кабинета. Хватит, нужно развеяться. Еще до саботажа он заставил Спичку узнать, где живет мисс Лоэтли. Данбреллы снимали ей меблированные комнаты на правом берегу — дикая глушь, практически предместье, но зато район спокойный. Да и рента невысока.

Уже сидя в кэбе, Сол размышляет, что не очень-то вежливо заявляться к девушке без приглашения и с пустыми руками. В конце концов, ее может не быть дома… Но где-то в глубине он понимает, что стоит ему остановиться — и он так и не доберется до заветного дома.

Паром перевозит его на правый берег. Эти места скорее похожи на деревню — небольшие дома в два-три этажа, просторные дворики и широкие аллеи, засаженные высокими тополями. Даже дороги здесь грунтовые, размокшие от частых дождей, грязь смешана с навозом. Мостовая всего одна — набережная. Промышленный бум еще не докатился сюда, если не считать длинного ряда торговых складов, выстроенных вдоль пирса. Сейчас они стоят пустые, многие — с заколоченными дверьми и окнами. Карантин не особенно способствует торговле. Одинокие прохожие, большей часть — полупьяные мужчины, скитаются по улицам, оглашая их хриплым пением. Видя кэб они отступают к обочине, провожая его долгими, тяжелыми взглядами.

Колеса шлепают по липкой грязи дороги. Где-то слышится гогот гусиной стаи, довольное хрюканье свиней. Наконец, кэбмен останавливает у невысокого дома с выцветшей зеленой крышей.

— Здесь кажется.

Расплатившись и отпустив кэбмена, Сол поднимается на крыльцо. На стук в дверях появляется полная дама средних лет.

— Приветствую, мадам, — вежливо приподняв цилиндр, произносит Сол. — Могу я видеть мисс Анну Лоэтли?

Кажется, вопрос изумляет женщину. Какое-то время она молча смотрит на Сола, потом спохватывается.

— Анну? Ну конечно! Входите, прошу!

Они проходят в небольшую гостиную с высоким окном, прикрытым застиранными портьерами. Мебель здесь видела лучшие дни — обшивка кресел выцвела и пестрела заплатками, лак на дереве поблек и растрескался.

Эд встал у окна, рассматривая унылый, серо-коричневый пейзаж. Зима в Олдноне не могла похвастаться обильными снегопадами и крепкими морозами. Казалось, что все три месяца тянулся бесконечный, опостылевший ноябрь, туманный и дождливый.

— Мистер Сол? Какая неожиданность, — голос Анны заставляет Эда развернуться. Немного резче, чем требовали приличия.

— Добрый вечер, мисс Лоэтли. Я надеюсь, мой визит не помешал вам?

— Нет, но… Как вы узнали, где я живу? Хотя не отвечайте. Леди Данбрелл сказала вам? Я очень ценю ее заботу, но порой она слишком уж навязчиво стремиться помочь мне устроить личную жизнь…

— Погодите, — Эд поднимает руки. — Ничего такого. Я сам узнал ваш адрес. С леди Арлиной Данбрелл с того памятного вечера я не встречался. Мне… Просто я очень хотел увидеть вас, мисс Лоэтли.

Девушка опускает взгляд.

— Я польщена. Прошу, садитесь.

Они садятся в кресла друг против друга, каждый боясь нарушить молчание.

— Вы выглядите уставшим, — наконец произносит Анна, на доли мгновения опередив Эда с каким-то банальным комплиментом.

— Я… последнее время много проблем с фабрикой. И не только. Почти сюжет для приключенческой книги. Только участвовать в нем отнюдь не так весело, как читать.

— Вы не очень похожи на авантюриста, мистер Сол, — произносит Анна. — Хотя нет, похожи. Вы просто пытаетесь это скрыть.

— Пытаюсь, — честно признается Сол. — И очень устал от этого.

— Вы можете быть откровенным со мной, — слабо улыбается Анна. — И даже не потому, что я умею хранить секреты. Кто поверит незамужней девице, к тому же мечтательнице и дурнушке?

— Я вам верю, — Сол улыбается в ответ. — И считаю, что вы очень красивая.

Они снова замолкают, глядя друг на друга с некоторым ожиданием.

— Я ищу логово банды Рассветных, — вдруг произносит Эдвард. — Это пираты, которые грабят суда в устье Зетмы. Их база должна быть где-то на берегу за границей города, но внутри кольца карантина.

Мисс Лоэтли смотрит на него широко раскрыв глаза.

— Вы меня разыгрываете, — наконец произносит она. Эд отрицательно мотает головой:

— Нет. Я считаю, что у них скрывается Дэн Дулд, по чьему приказу на моей фабрике был устроен поджог.

Он задумывается, стоит ли бы откровенным до конца. «Сказав первое слово, говори и девятое» — учит старая поговорка. Сол какое-то время формулирует в голове следующую, завершающую фразу. «Дэн Дулд похитил и держит пленницей мою жену». Идиотизм! Зачем ты тогда пришел сюда, к этой девушке? Чего тебе нужно от нее?

Мисс Лоэтли избавляет его от необходимости договаривать.

— Мне кажется, я могу вам помочь, — говорит она, стараясь придать голосу решимость. — Я понимаю, насколько странно это звучит, но поверьте, настолько же странно мне было услышать от вас…

— Мисс Лоэтли, — Эдвард, повинуясь внезапному порыву, накрывает своей ладонью ладонь девушки. — Я приму любую помощь. Вы же помните — на моей родине женщины участвуют в делах наравне с мужчинами.

Анна освобождает руку. Прежде чем Сол успевает раскаяться в своей смелости, теплая улыбка успокаивает его. Но уже через секунду мисс Лоэтли снова абсолютно серьезна.

— Есть один человек. Его зовут Рифтел Симт. Они с моим отцом были друзьями. Мистер Симт водил торговые суда по Зетме от устья, до Олднона.

— Он лоцман? — уточняет Сол. Анна кивает:

— Бывший лоцман, если позволите. На его корабль напали речные пираты. Я не знаю, что именно произошло, отец не рассказывал, но в той схватке мистера Симта сильно покалечили. Насколько мне известно, он теперь сидит дома. Мне кажется, ему назначили какую-то пенсию, на которую он и живет.

— Вы думаете, он может знать, где скрываются Рассветные?

— Если кто-то и знает, так это он. Отец очень лестно отзывался о мистере Симте. Говорил, что он знает Зетму до последнего камня на ее дне. Он живет неподалеку — я вижу его иногда, сидящего на крыльце дома миссис Нелгни. Мистер Симт снимает у нее комнату в подвале.

Через полчаса Эдвард и Анна уже идут по улице в направлении нужного дома. Грунт под ногами разбит колесами и сочится влагой. Большие лужи то и дело преграждают путь — приходится петлять, чтобы не испачкаться в грязи до самых колен. Наконец, они на месте: обветшалый деревянный дом с высоким цоколем. Его покрывает растрескавшаяся деревянная обшивка с облупившейся белой краской, а крыша густо поросла мхом. Сквозь мутное оконное стекло виден слабый огонек свечи.

Миссис Нелгни, удивленная неожиданным визитом, впускает их внутрь и указывает на лестницу, ведущую в подвал:

— Там он. Уже три дня не выходит. Вы уж его расшевелите, пусть проветрится! Воображаю, какая вонь стоит сейчас в его конуре!

Эд поддерживает Анну за руку, пока они спускаются по скрипучим, крутым ступеням. Узкий коридор, куда едва попадает свет от лампы наверху, дверь с позеленевшей бронзовой ручкой, вся рассохшаяся. Эд осторожно стучит.

— Убирайся прочь, старая карга! — слышится из-за двери.

— Мистер Симт, это Анна Лоэтли, — отвечает ему девушка. — Дочь коммандера Джайнела Лоэтли.

Какое-то время за дверью тихо. Потом слышится странный скрип — что-то тяжелое и плоское волокут по полу. Этому звуку вторит другой — равномерный стук, будто бьют тяжелые копыта.

С той стороны, у самой двери кто-то возится. Щелкает замок.

В открывшемся проеме — жуткий обрубок, который назвать человеком не повернется язык. Он восседает на привязанной к остаткам бедер подставке, в серой, заношенной до дыр рубахе, обвисшей на его старческом теле словно тряпка. Абсолютно лысый череп весь покрыт буграми шрамов — похоже, несчастный сильно обгорел. Нос разорван, слезящиеся, красные глаза затянуты бельмами.

— Здравствуйте, мистер Симт, — в голосе Анны слышится дрожь, но девушка держится изо всех сил. Эд про себя восхищается ей — даже сам он едва сдерживает страх и отвращение.

— Анна, девочка моя, неужели это ты? Заходи, заходи скорее… Прости, у меня тут не прибрано.

Сол осторожно оглядывает жуткое лежбище за спиной Симта. Само собой, слепому калеке едва ли под силу содержать его в порядке, но…

— Я не одна. Со мной… друг. Нам нужна ваша помощь, — Анна кивает Солу, призывая заговорить со стариком. Эд прочищает горло.

— Приветствую вас, мистер Симт…

— Мужчина? У вас странный выговор.

— Меня зовут Эдвард Сол.

— Мое имя вы уже знаете, — слепой отступает от двери, приглашая войти. Анна отважно входит в комнату. Сдерживая отвращение, Сол следует за ней.

Сесть здесь негде — только кровать, больше похожая на гнездо огромной крысы, все из грязны, вонючих тряпок. Гости встают у стены, глядя как хозяин замыкает дверь, наощупь найдя засов.

— Одного не пойму, — говорит он, глядя прямо на Эда невидящим взглядом. — Чем поможет убогий калека такому мужчине — молодому, сильному и богатому? Когда я был в ваших годах, я сторонился инвалидов. Боялся их до чертиков.

— Вы хороший лоцман.

— Я был хороший лоцман. Теперь я ни хороший, ни плохой — просто труп, который по странной причуде судьбы еще шевелится и разговаривает…

— Мы ищем базу Рассветных.

Слова эти заставляют Симта замолчать. Он задумчиво жует бесформенными губами, что-то едва слышно бормочет. Странное оцепенение его длится с минуту.

— К этим у меня особый счет. Это они меня так уделали… А силенок хватит? Эта речная нечисть может за себя постоять…

— Я не один приду. Главное покажите, где их искать.

Калека хрипло смеется. От этих булькающих звуков Анна заметно бледнеет. Сол осторожно касается ее плеча, стараясь успокоить.

— По одним моим словам вы их не найдете, — снова пустой взгляд буравит Эда. Кажется, в этом взгляде есть особая проницательность, словно слепец видит не тело, а душу. — Вам придется взять меня с собой. И пусть рулевой ваш делает в точности, как я скажу.

* * *

Подготовка заняла почти неделю. Не последней задачей было убедить гвардию Филинов. Самоуверенные на земле, на воде они мигом теряли свой гонор — с Рассветными, известными убийцами, связываться никто не хотел. Но потом ситуация изменилась словно сама по себе — Эд подозревал, что здесь не обошлось без Риперджека. Мантикору стало известно о походе и, отчего-то, он решил поддержать его. Может от того, что чувствовал в дулдитах угрозу фабрике, а может по другой причине. Так или иначе, двадцать крепких парней стали «мускулами» операции.

По совету старика Симта Эдвард зафрахтовал паровой катер, с мелкой осадкой, плоский, как корыто, с длинной закопченной трубой и брезентовым тентом на корме. Владелец посудины, пропойца-капитан с грязными, похожими на сосульки, усами, лишних вопросов не задавал.

Отчалили глубокой ночью — нужно прибыть на место до восхода, как раз в то время, когда рассветные устраивают свои рейды. Эд не без опаски косится на воду — борт поднимается над ней сантиметров на тридцать, не больше. В ней плавают жухлые листья, дохлые рыбы и масляные пятна — подарки стоящего выше по течению мегаполиса. Филины негромко переговариваются, проверяя оружие. Между двумя лавками, на которых они сидят, закреплен небольшой ящик с полусотней гранат внутри.

— Правь к левому берегу, — слышится хриплый бас Симта.

— Ты сбрендил, слепой. Там старая верфь! Одни столбы и балки, напоремся на какую — перевернемся и утонем все!

— Делай, как сказано! Это большому кораблю здесь не пройти, твое корыто проскользнет и не заметит.

Из темноты впереди проступают мрачные остовы каких-то наводных строений. Тут и там торчат покосившиеся опоры, ржаво позвякивают цепи от поднятой катером волны. Борта трутся о какие-то выступающие из воды обломки.

— Лево руля, — голос лоцмана падает до шепота. Сразу за кирпичной будкой — канал.

— Откуда ему там взяться? — ворчит капитан, приложившись к фляге с виски. Эд, подумав, достает свою и делает хороший глоток.

Катер огибает высящийся на стропилах домик. Кажется, там в маленьком оконце, горит огонек. Сразу за ней открывается невидимый снаружи канал — достаточно широкий, чтобы прошел даже морской корабль.

— Это сухой док, — поясняет Симт. — Раньше был. Теперь, как верфь забросили, он затопленный стоит.

— А почему забросили? — интересуется Сол. — Чума?

— Хуже, — неподвижные бельма старика белыми пятнами выделяются на его темном лице. — Деньги. Пять лет назад построили новую верфь в Рувде. Морским судам туда легче заходить, да и рабочие там порасторопнее, и к морскому делу ближе. Все ценное отсюда вывезли, а остальное — бросили.

— А почему ты решил, что Рассветные тут прячутся?

— Решил? — Симт заходится тяжелым, лающим кашлем. — Ничего я не решил. Эти дьяволы сами меня сюда затащили.

— Зачем? — удивляется Сол.

— Много спрашиваешь, — в голосе калеки слышится раздражение. — Долго мы состязались. Они мои корабли ловили, а я от них уходил. Много добычи из-под носа у них увел. Вот их атаманша, Коза Дэси, и затаила зло на меня.

— Как же ты выбрался, старик? — один из филинов, слыша рассказ Симта, решил вставить слово. Сол, не оборачиваясь, поднимает сжатый кулак.

— А ну тихо! Гранаты разбирайте.

За спиной слышится тихая возня. Слепой лоцман широко ухмыляется, демонстрируя черный, щербатый рот с редкими полусгнившими пеньками зубов.

— А кто сказал, что я выбрался? Сотворив со мной это все, Рассветные отвезли меня вверх по реке и уложили на родном пирсе. Там бы мне и подохнуть — ан нет, выжил!

Старик вдруг оборачивается к Солу, хватает его за рукав.

— Теперь-то я понял, зачем Всевышний мне жизнь сохранил… Смотри хорошо, парень! Вот оно — логово рассветных!

Впереди, накрененный так, что врос бортом в берег, стоит черный от времени и непогоды клипер. Некогда гордые обводы судна искорежены, мачты и реи сломаны, такелаж сгнил и висит лохмотьями, как лишайник. Вдоль заросшего мхом борта пришвартованы три плоскодонных катера. Воды в доке — гораздо ниже ватерлинии судна. Сол прикидывает, что тут и двух метров до дна не будет. Грубо сколоченные лестницы ведут на палубу, в окнах на квотердеке виднеются слабые огоньки.

— Кто там? — раздается сверху оклик. Голос звучит расслаблено — часовой уверен, что чужие сюда не заходят.

Капитан, повинуясь приказу Эдварда пристает к борту. Катер глухо ударяется бортом о борт клипера.

— Чего молчишь? — слышится с палубы.

— Свои, — добавив голосу хрипоты, отвечает Сол. Филины начинают споро подниматься по лестнице.

— Угорь, ты что ли? — неуверенно переспрашивает часовой. Его фонарь появляется над фальшбортом. Через секунду один из парней хватает его одной рукой за горло и тащит вниз. Рассветный отчаянно хрипит, роняет фонарь. Тот с тихим всплеском падает в воду. Часовой выхватывает из-за пояса нож, вгоняет его в плечо филина. Тот, сдавлено вскрикнув, разжимает руку. Протяжный крик проносится над доком:

— Тревога!

— Вперед, tvoyu mat'!!! — орёт Сол, забыв местные ругательства. Раненый спрыгивает в воду, освободив дорогу остальным, мокрый влезает на катер, отплевывается.

— Чертов урод! — хрипит он, зажимая рану левой рукой. Эд некогда его слушать — он лезет наверх с остальными. Несколько филинов перепрыгивают на соседний катер, с него поднимаясь по второй лестнице. Сквозь борт, в трюме слышатся выкрики и топот ног.

Голоса рассветных раздаются и на палубе. Один из филинов зажигает фитиль своей бомбы и перебрасывает ее через фальшборт. Глухой стук, крики ужаса — и взрыв, раскатистым эхом пролетевший над верфью.

— Еще! — орет Сол, но парней учить не надо. Второй взрыв отстает всего на пару секунд. Рассветный перегибается через фальшборт. Лицо его от крови кажется черным, в руке пистолет. Грохает выстрел, один из филинов беззвучно срывается, сбив ползущего за ним товарища. Оба падают на палубу катера. Раздается протяжный вопль.

Первые филины уже наверху — завязывается жестокий бой. Здесь не уличная драка, дубинки и булыжники заменяют ножи и тесаки, короткие палки с гвоздями и цепи с шипованными набалдашниками на конце. Рассветные вооружены стальными баграми в полметра длиной с крюком и пикой на конце тесаками и топорами, кое у кого попадаются пистолеты.

Натужным рывком Сол перекидывает себя через фальшборт. Тут же его пытается достать худощавый мальчишка-рассветный, еще совсем сопляк. Получает ногой в живот, отлетает почти на метр. Сол вооружен кистенем с метровой цепью и небольшой гирькой на конце. Этим оружие он наловчился пользоваться еще в ролевую бытность, когда ходил в бугурты. Тогда его интересовал вопрос — как себя покажет оружие в реальном бою? Теперь, когда появился повод проверить, особой радости Эд не испытывает. Надо огреть мальчишку по затылку, пока не встал…

Рассветный поднимается, зло смотрит на застывшего перед ним Эдварда. Багор в его руке угрожающе покачивается, парень пригнулся как кошка, готовясь к прыжку.

Один из филинов вырастает сбоку, бьет мальчишку ногой по ребрам, добавляет шипастой дубиной поперек спины, а когда тот, вскрикнув, падает, заканчивает четким ударом в основание черепа. Рассветный дергается и замирает.

— Чего встал, алхимик! — хрипит филин. Тут же ему в бок вонзается пика. Эд, словно очнувшись, замахивается кистенем, достает пирата. Гиря приходит тому точно в темечко, рассветный падает навзничь, на палубе его догоняет второй удар Сола. Раненый филин бранясь, отползает к фальшборту.

Еще один взрыв сотрясает палубу — кто-то бросил гранату в открытый люк. На палубе рассветных теснят — уже все филины на борту, их почти вдвое больше. Палуба скользит от крови, тут и там корчатся раненные. Пахнет пороховым дымом и паленым мясом. Рассветные отступают к квотердеку, где запираются в капитанской каюте. Их там пятеро или шестеро.

Один из филинов, Мейджис, многозначительно подбрасывает в руке гранату. Сол останавливает его.

— Надо разделиться. Возьми десять человек, и зачистите трюм. Держите ухо востро.

Мейджис кивает, парой выкриков собирает ватагу и спускается в трюм. Вскоре оттуда раздаются звуки борьбы.

— Эй вы, рассветные! — орет Сол тем, кто заперся. — Где Коза Дэси?! Я хочу говорить с ней!

— А не пошел бы ты, урод сухопутный! — раздается из-за дверей прокуренный женский голос.

— Пойду не я, а гранаты, — невозмутимо отвечает Сол. — В этой коробке парочка их сделает из вас отличное рагу. Я хочу поговорить.

Какое-то время ответа нет. Филины поднимаются к корме, готовые забрасывать гранаты в разбитые окна. Но Сол блефует — велик шанс, что Дулд, а может и Алина — в этой каюте. Он не даст приказа бросать.

— Что тебе надо? — наконец отвечает Дэси.

Эд сдерживает вздох облегчения.

— Мне нужен Дэн Дулд. Я знаю, он и его люди прячутся у тебя.

За дверями слышаться возбужденные переговоры, возня. Наконец, Коза Дэси подает голос:

— Чума на ваши головы! Не нападайте, я выхожу.

Не дожидаясь ответа, она распахивает дверь. Перед Солом стоит тощая, низкорослая женщина с выдубленным ветром лицом, изрезанным морщинами и шрамами. На лбу у нее вытатуирована корона с козлиной мордой над переносицей, а выше прикреплены два здоровых козьих рога. Черт его знает, как они держатся, но следов повязки или бандаж не видать. Дэси оскабливается обнажая подпиленные треугольниками зубы. По сравнению с рогами это мелочь: многие бой-бабы с Западного края устраивают себе такой «апгрейд».

— Вы вроде не из кожанноголовых, — с сомнением произносит Сэди. За спиной Эда раздаются смешки. Он выпячивает челюсть.

— Гвардия Филина. Слыхала про такую? У Дулда перед нами должок.

— Интересно, какой? — ухмыляясь, спрашивает Коза. Похоже, тянет время. Через пару часов вернутся ее ребята с рейда — и для филинов все может обернуться плохо.

— Не твое дело, — отрезает Сол. — Сейчас на этом корыте в живых не осталось и десятка твоих ребят. Я могу уменьшить это число до нуля, а само корыто подорвать в щепки. Не зли меня, tvar'.

Атаманша смотрит на него исподлобья, плотно сжав губы.

— Легче, филин. Ты опоздал. Дулд отбыл еще позавчера и забрал с собой полтора десятка рассветных. Похоже, какой-то толстосум опять его нанял.

— Кто?

— Мне откуда знать? Эти поганые сэры сюда не заходят — на свое счастье. У Дулда люди в городе, через них он «заказы» и принимает.

Сол кивает. Похоже на правду. Из трюма поднимается Мейджис. Щека у филина разорвана, рубашка и сюртук в крови. С ним только семеро.

— В трюмах чисто, — шепчет он на ухо Эду. — Двое прятались у лестницы, еще трое засели у самого днища, по пояс в воде. Мы их утихомирили. Много добычи.

— Ничего не брать, — резко отвечает Сол. — Перегрузим катер — рассветные нас нагонят и потопят к чертям.

Он оборачивается к пиратке.

— С Дулдом была девушка. Алина.

— И что с того? Ну, была.

Эд чувствует как в груди все сжимается. Дышать становится тяжело.

— Где она?

— С собой забрал. Та еще фифа. Монахиня, да?

Эд не отвечает. Коза Сэди негромко смеется:

— Вот почему он с ней так цацкался… Она заложница! Я бы давно пощекотала ее своим багром, только Дэн не давал.

Эд секунду размышляет. Ситуация складывается паршиво — след генерала потерян. Удерживать базу рассветных для засады — не по силам. Но кое-что сделать все-таки можно.

Размахнувшись, он захлестывает цепь вокруг шеи Дэси, рывком тянет на себя.

— Эту живой! Остальных — в расход.

Коза падает на палубу, рвется, но Мейджис наваливается на не, прижав коленом, вырывает из руки багор. Парни на корме бросают гранаты. Взрывом Рассветных выбрасывает на палубу где они, ошалелые, становятся легкой добычей филинов. Через несколько минут все оканчивается.

Коза Сэди извивается и шипит как кошка.

— Будь ты проклят! Бездна тебя сожри! Урод!!! Мразь!!!

На веревке ее спускают в катер. Рифтел Симт подползает к ней, дрожащими руками щупает лицо. Коза пытается укусить его за пальцы, но старик успевает одернуть руку.

— Это ты, — визгливо смеется он. — Это ты! Что, не ожидала? Надо было убить меня, Сэди. Надо было убить меня!

— Чертов старик. Крыса! Я выгрызу тебе печень!

— Давай! — Симт упивается бессилием атаманши. — Ну что же ты? Не можешь?! Теперь тебе конец, Коза Дэси, теперь тебе конец! Я сам задушу тебя!

— Нет, не задушишь. — Сол садится рядом. — Она поедет с нами. Как заложница, на случай, если рассветные погонятся за нами. А в Олдноне мы сдадим ее властям.

Симт замолкает, жуя рваными губами.

— Я буду там, — наконец бормотание его становится разборчивым. — Я буду там, когда тебя повесят. Я услышу, как сломается твоя шея, а потом помочусь на твой труп. Слышишь, Коза? Скажи, что слышишь…

Катер отчаливает. Солнце уже окрасило горизонт в серо-рыжий. Нужно спешить — скоро вернутся рейдеры рассветных. Филины спускают раненых и мертвых, добивают тех из пиратов, кто еще шевелится. Едкий, омерзительный запах смерти, кажется, пропитывает все вокруг, побеждая даже гниющую вонь стоялой воды. Эд ощущает тошноту.

На его глазах сегодня погибли почти два десятка людей. Ради чего? Все оказалось бессмысленным. Дулд ушел, выскользнул из рук. Интересно, кто нанял его? Насчет цели Сол не сомневался…

Густой дым начинает сочится из щелей и люков клипера — взрывы подожгли что-то внутри, большой пожар неизбежен. Интересно, не подумают ли рассветные на Дулда? Не исключено.

Катер покидает верфь. Коза Дэси уже не сопротивляется, лежит молча. Она раскрывает рот спустя час, когда становится ясно, что никто не придет их выручать.

— Лучше тебе самому утопить или прирезать меня. Не оставляй это другим. Не повторяй моей ошибки.

Сол бросает на нее косой взгляд. Рассветная смеется — натянуто, фальшиво.

— Ты знаешь, кто этот убогий? — она кивает на Симта.

— Молчи! — шипит старик, подбираясь к ней.

— Он был наш наводчик. Заводил корабли прямо к нам в лапы…

Эд удерживает калеку, змеей бросившегося к Дэси.

— Не верь ей!

— А потом эта крыса решила, что заработал достаточно и пора подумать про совесть и бога — а заодно заработать прощение. Береговая охрана устроила нам засаду…

— Заткнись!..

— …но мы отбились. Отбились, а потом взяли предателя спящим, в его теплой кроватке. Я три дня пытала его — по одной ране за каждого моего рассветного. Огнем и железом. Я бросила его подыхать, но червяк оказался на беду живучим…

Симт угрюмо молчит и уже не пытается достать Козу. Сол усмехается.

— Если ты думаешь, что после этой истории я убью старика, ты ошибаешься. Можешь сдать его на суде, если тебе поверят. А на сегодня резни хватит.

Впереди показался пирс. Эд старался не думать о произошедшем. Одно радовало — Алина действительно в руках Дулда, жива и невредима. По каким-то своим причинам, генерал ее не тронул. Дело, как и три недели назад, было за малым — найти Дэна Дулда, главного Олднонского бунтовщика последних десяти лет.

Глава девятая

Последний выход генерала Дулда

— Здорово, Спичка, — Эд входит в комнату, садится на край кровати. Парнишка, побледневший и осунувшийся, все же глядит живчиком. Рядом с койкой стоит пара костылей, специально заказанных Солом. Мальчишке уже разрешают понемногу ходить, правда, только по комнате. Сейчас мальчик сидит на кровати, меланхолично изучая потолок.

— Привет, Эдди. Хорошо, что зашел. Тоска смертная.

— Это ничего. Немного осталось — сестра сказала, что уже скоро тебе разрешат выходить из комнаты. И вообще, со всеми этими занятиями тебе должно быть не до скуки.

— Да это и есть самое скучное, занятия твои. Зачем мне это нужно?

— Уметь читать и писать? Это всем нужно, Спичка.

— Ага, как же! Расскажи это парням с Западного края. Они без твоих закорючек неплохо живут. И я жил.

— Тебе же все равно делать нечего, — возражает Сол. Спичка недовольно морщится.

— И что с того? Нельзя придумать дела поинтереснее?

— Это какого например?

— Посадил бы ко мне вместо учителя одного из Филинов. Мы бы в карты хоть поиграли. Или в кости. Все толку больше.

Эд замахивается, чтобы дать мальчишке подзатыльник. Бить он не намерен, просто хочет обозначить свое резкое несогласие. Как показала практика, самый действенный способ. Спичка втягивает голову в плечи.

— И на что бы ты играл? — спрашивает Эд строго. — Деньги лишние появились?

— Вот если б играл, может тогда бы и появились, — самоуверенно заявляет Спичка. Похоже угроза оказалась не очень убедительной.

— Так бы и стал филин тебе, сопляку, проигрывать. Даже если бы проиграл, не расплатился бы.

— Еще как расплатился! Вся гвардия уже знает, что за мной ты приглядываешь, а ты на особом счету у Джека.

- 'На особом счету', - передразнивает его Сол. — Еще вопрос, хорошо это или плохо. Спорить готов, их сюда Джек отправил не только фабрику стеречь.

— А зачем еще? — спрашивает Спичка с детским удивлением. Неглупый малый, бойкий. Старше своих лет. Но все-таки ребенок. Эд криво ухмыляется.

— Чтоб я сбежать не задумал. Пока фабрика не начнет приносить Джеку деньги, он, да и не только он, будет на нее смотреть как на большое надувательство.

— А когда она начнет приносить деньги?

— Скоро, я надеюсь. Она уже приносит, но пока еще не окупила расходов. К тому же, процесс пока не отлажен и без меня в любой момент все может развалиться. Понадобится еще пара месяцев, чтобы выйти на рабочий режим.

Спичка озадаченно моргает. Не похоже, чтобы он понял, что хотел сказать ему Эд.

— Кстати, — Сол достает из кармана оранжевый шар в два спичкиных кулака размером и бросает его мальчишке. — Держи.

Спичка ловит подарок, смотрит на него с недоверчивым удивлением.

— Это что? — он подносит шар к носу, осторожно нюхает. — Хорошо пахнет.

— Это апельсин. Такой фрукт, очень вкусный, — Спичкино удивление забавляет Сола. Для украинца из двадцать первого века странно видеть такую реакцию на самый обычный апельсин. — Надо только кожуру с него счистить. Давай помогу.

— Еще чего! — Спичка отворачивается, прижимая фрукт к груди. — Я сам!

— Ну давай.

Какое-то время парень вертит в руках оранжевый шар, пытаясь сообразить с какой стороны ему подступиться.

— А его точно надо чистить? — наконец интересуется он. Эд, широко ухмыляясь, кивает. Спичка бросает на него сердитый взгляд, после чего, вдохнув поглубже, вгрызается в апельсин зубами. Цедра у фрукта явно горькая — мальчишка долго отплевывается, но суть все же улавливает, подцепив кожуру в месте укуса пальцем, он ловко начинает ее счищать.

— Так значит, — говорит он, не поднимая глаз, — Джек ждет, пока твоя фабрика заработает как следует? По-моему ты при козырях. Ты ему нужен. А это неплохо — не припомню, чтобы Рипперджеку по-настоящему нужен был хоть кто-то.

— Это не значит, что он не хочет меня убивать. Можно сказать, он хочет убить меня даже больше, чем кого-то еще.

— Почему так? — спрашивает Спичка, разглядывая очищенный от кожуры фрукт.

— Раздели его на дольки, и ешь по одной, — советует Сол. — Рипперджек хочет меня убить потому что меня нельзя убивать. Он может убить любого, стоит ему только пожелать. А меня — не может. И от того хочет убить меня еще сильнее.

— Ну, он же знает, что ты ему нужен. Что без тебя фабрика остановится. Да ты еще и гранаты делать можешь…

— И что с того? У тебя что, рассудок всегда побеждает эмоции?

— Кого побеждает?

— Хм, прости, — Эд задумывается. — Эмоции. Чувства… то, что говорит твое сердце. Ты всегда поступаешь как надо или все-таки иногда — так как тебе хочется?

— Так как мне хочется — и есть как надо, — Спичка, наконец, заканчивает разделять на дольки апельсин и осторожно кусает одну из них. Та лопается, обрызгав лицо и руки парня соком.

Ошарашенный, Спичка часто моргая, смотрит на Сола. Вид у него такой смешной, что Эд, не выдержав, фыркает.

— Их лучше целиком в рот класть, — говорит он. — Так и с эмоцией. Бывает и знаешь, что лучше так не делать, а все равно делаешь.

— Ничего не понял, но ладно. Твой пельзин и правда вкусный.

— Апельсин. Ешь на здоровье. Я еще принесу.

Спичка тут же отправляет в рот еще дольку.

— Где ты достал такую вкуснотищу? — осторожно жуя спрашивает он. Сол пожимает плечами:

— Их возят с континента и продают здесь по соверену за фунт. А сейчас, из-за карантина, вообще по два.

Спичка застывает с открытым ртом.

— Вот так дела! Да на эти деньги можно месяц кормиться! Ты рехнулся, Эдди!

— Успокойся. Я их не покупал — это подарок. Один из партнеров решил меня задобрить, чтобы я отпустил его заказ раньше очереди. Прислал целый ящик.

— Целый ящик!? Я понял — рехнулся не ты, а он!

— Ну, там кое-где уже завелась гниль, да и вообще… Короче, съесть надо быстро, пока совсем не испортились.

Спичка с готовностью подался вперед.

— Скажи, пусть принесут ящик прямо сюда. Уж я быстро с ним расправлюсь!

— Слишком много их есть тоже нельзя. От этого кожа пойдет прыщами и чесаться начнет. Мальчишка застыл, с опаской поглядев на дольки, которые лежали перед ним.

— Не бойся, это если их много съесть. А если по чуть-чуть тогда они полезные. Почти что лекарство.

— Если бы все лекарства были такие, я бы почаще наведывался в лазареты. Да только там все больше коровья моча, пиявки и кровопускание. Дверь приоткрывается и в комнату заглядывает один из посыльных, парнишка лет пятнадцати, худой как щепка, с большим кадыком и торчащими скулами.

— Мистер Сол! К вам посетитель. Сэр Сейджем Данбрелл, баронет. Несколько удивленный, Эд встает.

— Поправляйся, Спичка, — хлопает он по плечу мальчишку. — Мне пора.

— Важная птица? — мальчик выпячивает подбородок скорчив надменно-аристократическую рожицу. Эд улыбается.

— Важная. Давай, не скучай.

От дома до конторы — десять шагов через дорогу. У парадного входа торчит Красная Шапка, гангстер с которым Эд познакомился еще во время Большого Огня. Вид у него угрюмый. По настоянию Сола он сменил лохмотья на наряд более приличный, но костюм-тройка и котелок смотрятся на нем примерно так же, как смотрелись бы на орангутанге. Особенно выделяется лицо — темное, морщинистое, с серой кустистой щетиной, сизым, переломанным носом и глубоко посаженными глазами. Никакой наряд не может скрыть истинной натуры этого человека, хоть формально приличия и были соблюдены. На фабрике Накнад был кем-то вроде начальника службы безопасности — командовал филинами, которые околачивались вокруг фабрики, оберегая имущество и рабочих от посягательств других банд. Надо сказать, что рабочим чаще требовалась защита от самих филинов, чем от кого-то еще. Так что Красной Шапке работы хватало — приходилось осаживать особо бравых молодчиков и приглядывать, чтобы те, кто похитрей ничего не стащили.

— Чужак, — кивнул он Эдварду. Он явно был чем-то недоволен. Недоволен заметно больше обычного. Сол остановился рядом с ним.

— Здорово, Накнад. Хорошо, что тебя встретил. Вопрос есть.

— Спрашивай.

— Последнюю неделю вокруг фабрики почти не видно твоих людей.

— Гвардия Филина — не 'мои люди'. Они мои товарищи. Но в одном ты прав — с прошлого воскресенья твою мануфактуру стережет человек десять, не больше. Остальные сейчас патрулируют Мэдчестер-стрит.

— Что стряслось? — Эд чувствует как в груди начинает нехорошо потягивать. Обычно филинам нет нужды охранять свою вотчину. Все прочие банды (да и городская стража) хорошо знают, что туда лучше не соваться. Если Мэдчестер-стрит патрулируют — значит, кто-то бросил Гвардии Филина серьезный вызов.

— Чичестеры, — короткое, но вполне понятное объяснение. — Если с кем мы больше враждуем, так только с Болотными Ангелами. Проклятые шилгни! Раньше смелости хватало только в питейных нас ругать, в драке всегда слабаки были…

— А теперь нет?

— Теперь они где-то разжились пистолетами. Стража за милю от Адмиралтейского моста разворачивается

— боятся. У нас, почитай настоящая война: у них пистолеты, у нас гранаты. Парни поговаривают, что неплохо бы тебе чего посерьезнее придумать…

— Парни могут болтать что хотят, — обрывает его Эд. — У меня свое дело, и за него я в ответе. А ты помни, что твое дело — стеречь фабрику. Если чичестеры и правда всерьез взялись за вас, то со дня на день могут и сюда заглянуть. Медный коготь не дурак и газеты читает.

— И что с того, что читает?

— А то, что лицо мое там не раз и не два появлялось. А то, что я с вами повязан только слепому не видно. Да и про дулдитов забывать не стоит. Ладно, Накнад, мне спешить надо. Держи меня в курсе.

— Чего?

— Говорю, если что случится, сразу дай знать. В крайнем случае, можем и рабочих вооружить.

— Этих цыплят ощипанных? Да они только кровь увидят, разбегутся…

— Посмотрим. Как по мне, лучше такие бойцы, чем вообще никаких. Накнад недовольно ворчит за спиной, Эд входит в контору, поднимается в свой кабинет. Данбрелл ждет его с чашкой в руке. Лицо баронета невозмутимо — ни брезгливости, ни надменности, флотский мундир застегнут на все пуговицы, поблескивая золотом галунов и эполет. Значит, настроился на серьезную беседу.

— Добрый день, сэр, — Эд проходит за свой стол, садится. — Чем могу быть полезен? Данбрелл аккуратно отставляет чашку на столик слева, оборачивается к Солу.

— Я ждал известия от вас, мистер Сол. Касательно нашего вопроса. Вы беседовали с вашим инвестором?

— Нет, сэр. Как я уже говорил вам, он не рассматривает привлечение иных пайщиков. Таковы его условия.

— В таком случае, я хотел бы, чтобы вы устроили нам встречу. Я уверен, мы сможем договориться.

— К сожалению, это невозможно. Он предпочитает сохранять инкогнито. Баронет качает головой.

— Неудивительно. Мы живем в эпоху масок, они окружают нас повсюду. Даже первый министр скрывает лицо и имя. Что в таком случае говорить о гражданах более низкого статуса? Но этот карнавал рано или поздно обернется плохим. Вы так не считаете, мистер Сол?

— Я чужак и мне сложно судить об обычаях вашей страны.

— Действительно, — Данбрелл откидывается в кресле, сцепив руки в замок. — Мне в голову пришел замечательный афоризм. Хотите услышать?

— Извольте, — Эдвард кивает, подавшись вперед. Напряжение беседы нарастает.

— Когда человека окружают одни лишь маски, волей-неволей он учится глядеть сквозь них. Не сочтите пустым бахвальством, но я заглянул под вашу маску, мистер Сол.

Ожидаемый поворот. Само собой, Данбрелл навел справки — в этом такие как он схожи независимо от времени и эпохи. Неплохо бы выяснить, что он раскопал.

— И что же вы увидели там, баронет?

— Кое-что весьма и весьма удивительное. Вам стоило бы поостеречься, называя имена ваших делоуправителей. Народная мудрость гласит: 'Скажи мне, кто стелет твою постель, и я скажу тебе, кто ты'. Мистер Барнинг же, как оказалось, предпочитает иметь в качестве своих клиентов весьма определенный круг лиц. Не допуская исключений. Так кто же вы мистер Эдвард Маллистер Сол, таинственный незнакомец? Где ваша родина? Под каким именем она отмечена на карте? Ошибусь ли я, назвав ее Западный Край? Что скрывается под вашим дорогим костюмом? Бандитские татуировки — тузы и девятки, ножи, игральные кости?

Эдвард сохраняет невозмутимый вид. Данбрелл ухватил суть. Ошибся в деталях — принял его за эмигранта-бандита, головореза, возжелавшего попасть в высшее общество. Такое 'разоблачение' было только вопросом времени. Было бы глупо не подготовиться к нему.

— Допустим, — Сол слегка наклоняет голову вбок, — что сказанное вами правда. Разве это не повод приличному джентльмену всячески избегать всякой связи со мной? Или вы рассчитываете, что я испугаюсь? Мне нечего бояться, сэр. Я не совершил ничего незаконного, а логика ваших обвинений не удовлетворит даже жадных до сенсаций газетчиков. Мне трудно понять вас. И тем не менее, я готов представить вам встречное предложение.

Данбрелл выдерживает небольшую паузу, сохраняя достоинство.

— Я слушаю, — наконец произносит он.

— Мое предложение простое и честное. Вы способствуете заключению сделки — я выплачиваю вам вознаграждение по факту ее исполнения. Ваше имя не появляется в документах, и таким образом вы не рискуете его запятнать. Вы свободны от всяких обязательств. Вместе с тем, в случае удачной сделки, вы получаете ровно тот же доход, на какой рассчитывали как пайщик. Что скажете?

— Скажу 'нет'. Моё поручительство не примут, если я не смогу доказать свое прямое участие в деле.

— В таком случае, я не смогу вам помочь, — Эдвард поднимается со своего места, указывая на окончание разговора. Данбрелл остается неподвижен.

— Боюсь, вы неверно оценили ситуацию. Как и ваш покровитель. Ну что же, ничего не поделаешь! В конце концов, моя совесть чиста — я предупредил вас.

Он степенно встает и, не прощаясь, покидает кабинет. Сол некоторое время задумчиво глядит в закрывшуюся за баронетом дверь.

— Ларри! — зовёт он помощника. Худой парень с заостренным лицом, из породы потомственных конторщиков, заглядывает в кабинет.

— Беги в 'Барнинг и Уолк'. Узнай у мистера Альбардиша, кто и когда в последний раз интересовался делами фабрики. И если сам не знает, пусть выяснит через других. Давай, пулей!

Ларри исчезает за дверью. Сол задумчиво потирает подбородок. У Данбрелла явно туз в рукаве — слишком уж уверенно он себя держал. А тут ещё неприятности с чичестерами… Да и Дулд где-то рядом, со счетов его сбрасывать нельзя. Коза Дэси говорила о новом заказе, а кроме фабрики Сола достойных целей в Олдноне просто нет…

Между тем, повседневных забот никто не отменял. Новые технологи и механики — вчерашние студенты и фабричные мастера — сегодня учились управлять технологическим процессом на фабрике. Эдвард вынужден присутствовать на большей части занятий. Разъяснять, показывать, расписывать. Кроме него было некому. Немало времени отнимала работа с клиентами. Точнее сказать — превращение в клиентов спесивых олднонских торгашей. Дела в городе идут ни шатко, ни валко — эпидемия и пожар не лучшие спутники промышленного роста. А соседние герцогства пока тайна за семью печатями. Более всего привлекает Мербигмен — крупный промышленный центр, где расположились крупнейшие металлургические и машинные заводы Альбони. Там делают пушки и ружья, котлы, паровозы и вагоны, отливают рельсы, катают трубы и листовую сталь. Это место может поглотить все, что производит сейчас фабрика Сола — и все еще желать большего. Не менее лакомо выглядит Равд — морской порт в тридцати милях южнее Олднона. Там денно и нощно работают имперские судоверфи, исправно спуская со стапелей военные и торговые суда. Пароходы уже известны в Альбони, но правят морями пока смешанные парусно-паровые корабли. Купоросное масло в корабельном деле так же весьма полезно. Но и в Мербигмен и Рувд пока были для Сола недосягаемы. Нужно было выходить на нужных людей, убеждать, задабривать…

Работа привычной, знакомой трясиной поглотила Эдварда, и он сам не заметил, как день за стенами фабрики сменился вечером, а вечер — ночью.

К одиннадцати он закончил переписывать начистовую письмо к хозяину торгового дома Рудри, скользкому типу, вознамерившемуся получить с Эда почти троекратную прибыль. Отложив перо и посыпав лист песком, Эд устало откидывается в кресле.

— Ларри! — зовёт он. В общей суете он совсем забыл о посыльном и поручении, которое ему дал. — Ларри, черт тебя дери, ты где?!

В конторе тишина — клерки давно разошлись по домам. Но подручный Эда никогда не уходил раньше начальника. Он мог оставаться в конторе до глубокой ночи — часто Сол будил его, уснувшего прямо за столом.

Эдвард выходит из кабинета в конторский зал. Здесь темно — все лампы потушены, окна закрыты и задернуты занавесями. Эд подходит к одному из окон, отодвигает ткань.

За стеклом содрогается и шипит его фабрика — черный силуэт с оранжевой окантовкой, огненными глазницами-окнами и коптящими отростками труб.

— Завтра надо послать кого-то к парнишке, — сам себе говорит Сол. Ему хочется разорвать гнетущую тишину повисшую вокруг. — А сегодня — спать.

Отсюда до Кенвот-гардена добираться не меньше двух часов — не считая времени, которое потребуется, чтобы разбудить кучера и подготовить кэб. Значит, как обычно, спать Эд будет на диване в кабинете.

Только вот спать пока не хочется и мысль о пустой, темной комнате не вызывает приятных эмоций. Сон давно не приносит отдыха — черное забытье без сновидений, кажется, только ослабляет и выматывает. Подумав, Эдвард решает пройтись по фабрике. Такие ночные рейды для него — не редкость, рабочие уже привыкли к ним.

На улице сыро. Туман, неотъемлемый спутник осенних ночей, стелется по земле, густой как вата. Ночная темнота из-за этого кажется серой, как ветошь. Эд жалеет, что не накинул плащ — холодная влага тут же забирается под пиджак, вызывая непроизвольную дрожь.

— Мистер Сол, — из будки охранника ему кивает один из Филинов. Щелкает замок, и Эдвард входит в цех. Здесь из-за флотатора и печи стоит влажная, удушливая жара. Рабочие почтительно здороваются, стараясь говорить погромче — чтобы предупредить товарищей дальше по цеху. Дежурный выбегает из-за аппарата, пристраиваясь к размашистому шагу Сола.

— Доброй ночи, — стараясь заглянуть в лицо начальнику, произносит он. — У нас всё в порядке. Давление и температура в норме…

— Колчедан, — коротко бросает Сол. Дежурный морщится.

— Флотируем. Много пустой породы.

— Объемы держите?

— Стараемся…

— На этом заводе нет такого слова, мистер Халди, — Сол искренне надеется, что правильно вспомнил имя дежурного. — Есть конкретные цифры. Сколько сырья подано в печь с начала смены? Халди мнется, смотрит в потолок, беззвучно бормоча что-то.

— Тысяча фунтов… чуть меньше.

— Насколько меньше?

— Трудно сказать… не особенно, мистер Сол. Не меньше девятисот, это точно.

Дежурный останавливается у двери в соседний цех. Эдвард кивает ему, отпуская. Теперь к реакторам. Если подача сырья снизилась почти на треть, именно там должны начаться основные проблемы.

Сзади, перекрывая грохот дробилки, раздаются крики, следом за ними — выстрел. Развернувшись, Сол видит, как в цех врывается толпа. Их человек тридцать, вооружены длинными дубинками, камнями, кое-у-кого блестят в руках ножи. Среди нападающих Сол замечает Рассветных — красные платки на головах, татуировки на лицах, знакомые багры.

— Круши здесь все, ребята! — раздается из толпы зычный голос. — Ломай дьявольские машины!

Толпа отвечает нестройным ревом. Рабочие Сола бросаются в стороны, как испуганные крысы. Кого-то настигают, ошарашивают дубиной по затылку, другой падает на спину, умоляюще поднимая руки — его бьют ногами, бьют с яростным остервенением.

— Вон он! — один из громил указывает на Эда концом дубинки.

'Бежать!' — проносится в голове мысль. Тело, подстёгнутое адреналином, срывается, не дожидаясь команды мозга. Сол выскакивает за межцеховую дверь, с грохотом захлопывает её. С той стороны о дерево створок глухо ударяется пущенный кем-то булыжник.

Эд оборачивается. Рабочие смотрят на него со страхом.

— Чего встали! — как ни странно, страх придает ему уверенности. — Вооружайтесь как можете! Или хотите, чтобы вам за просто так головы разбили?

Жаль, что Накнад поздно рассказал о проблемах филинов. Мысль вооружить рабочих была хороша, но пришла слишком поздно.

Люди вокруг хватают молотки и гаечные ключи. Один снял рубашку и набрав горсть болтов и гаек, замотал их в ткань, сделав себе кистень. Другой вытащил откуда-то обрезок трубы. В дверь тяжело ударили — дулдиты вознамерились выбить ее.

— Стой! — Эд поднимает голову к идущему над дверью паропроводу. Там, на фут выше проема видно предохранительный клапан. — Найди муфту и прикрепи эту трубу так, чтобы она свисала прямо вниз. Живо!

Рабочий бросается выполнять приказ. Взобравшись по лестнице, он прикрепляет к выходному отводу каучуковую муфту. На другой конец он вешает трубу.

— Хомутом стяни, простофиля! — кричит ему Сол. — Теперь стой там. Когда я скажу — открывай клапан!

От ударов дверь ходит ходуном. Скрипят скобы и гвозди, трещат доски. Наконец, она поддаётся, и первая пара дулдитов вваливается в цех. Сол стоит впереди, вооружившись рукоятью от кувалды. Двумя быстрыми взмахами он встречает нападающих. Дубовое древко отзывается на удар мелкой дрожью. Оба дулдита, закрывая за головы, падают на колени. Не сдерживаясь, Эд добавляет упавшим еще пару крепких ударов. Работяга с кистенем встречает следующего, наотмашь ударив кистенем в челюсть.

Кто-то пытается протиснуться вдоль стены, но его принимают ударом слесарного молотка. Брызгает кровь, дулдит пронзительно вскрикивает.

Эд размахивает древком, стараясь бить как можно быстрее. Кисть начинает болеть — голое дерево на каждый удар тонко зудит, пробирая до самых костей. Сверху оружие уже густо покрыто кровью. И все же натиск дулдитов не ослабевает. Они валят парня с молотком — он не успевает даже вскрикнуть. У рабочего справа перехватывают его кистень, он наотмашь бьет кулаком, получает по голове дубиной. Эд бьет по руке дулдита, который уже заносит дубину для добивания. Слева раздается булькающий хрип — одного из рабочих насадили на нож. Обороняющиеся отступают от дверей.

— Давай!!! — орёт Эд. Слышится скрип вентиля и нарастающий свист пара. Тут же ему отвечает громкий крик — первые дулдиты почувствовали на себе, что такое перегретый пар. Атака на время захлебывается, рабочие валят на землю тех, кто оказался впереди. Гаечные ключи и молотки с мерзким хрустом ломают кости, крики покалеченных режут слух.

— Сзади! — раздается крик. Эд разворачивается — из дальних ворот выбегают трое или четверо рабочих, все в крови, одежда изорвана. За ними, не спеша, как победители, идут дулдиты, десятка два, не меньше. Впереди вышагивает коренастый рыжий шилгни с кривым шрамом через всё лицо и порванной губой. Одежда его — мундир офицера стражи с грубо приделанными к нему эполетами и аксельбантами из шпагата. Широкое лицо обрамляют нечесаные боцманские бакенбарды, свисающие почти до плеч. На голове

— грубое подобие треуголки, сшитое из черного фетра. В руке — молоток на длинной рукояти с кожаной обмоткой. На дереве грубо вырезан непонятный девиз. Именно таким Алина рисовала в своем дневнике генерала Дена Дулда.

Сол выступает вперед.

— Ты напал не на ту фабрику, — говорит он спокойно. — Отзови парней, иначе Гвардия Филина выпустит тебе потроха.

Дулд презрительно сплевывает.

— Ну и где твоя гвардия? — спрашивает он насмешливо. — Я видел только пяток трусов, которые разбежались, стоило нам припугнуть их.

— Разбежались? Или отправились за подмогой? — Эд криво усмехается. — Подумай! Скоро они будут здесь.

— Нет, не будут. Чичестеры устраивают твоим филинам хорошую взбучку сегодня. Никто не поможет тебе, чужак. Тебе и твоей дьявольской фабрике. К утру от нее останутся одни только воспоминания.

'Давай поспорим', - мысленно произносит Сол. Говорить больше не о чем — отчаянным прыжком он бросается к генералу. Дулд ниже его, но широк в кости и крепко стоит на ногах. Эд обрушивает на врага хлесткий удар, стараясь попасть по лицу. Его атака — сигнал для остальных. Рабочие и дулдиты с криками бросаются друг на друга. Люди Сола в меньшинстве, но сдаваться не собираются — они видели, что сделали с их товарищами.

Дулд вскидывает руки, блокируя молотком удар Эда. Тот, без паузы наносит еще три, не давая генералу опомнится. У него преимущество — оружие Дулда куда тяжелее. Он пытается пнуть Сола ногой, отступает, надеясь на помощь товарищей. Кто-то справа пытается достать Эда дубиной, удар приходится в плечо. Больно, но не особо.

Сол бьет быстро и точно. Дерево со звонким стуком ударяется о дерево, Дулд пятится, едва успевая отражать удары. Лицо его раскраснелось, сквозь сжатые зубы со свистом вырывается тяжелое дыхание.

Но и Эд начинает уставать. Кто-то со всего размаху бьет его поперек спины, острая боль заставляет выгнуться, сбавить темп. Дулд шанса не упускает — пригнувшись, бьет Сола по ногам, угодив древком по голени. Теряя равновесие, Эд успевает ответить — попадает сбоку в основание шеи. Дулд хрипит, непроизвольно вцепившись в сюртук Сола. Они падают, перекатываются. Эд хватает коротышку за горло, сдавливает. Кто-то бьет его сверху, по рукам, плечам, голове. В глазах темнеет, пульсирующая боль заволакивает сознание.

— Черта с два… — хрипит Сол. Нет, сдохнуть вот так, в драке с люмпенами-ретроградами — это не для него. Он отталкивает обмякшего генерала, прикрывает голову руками, пытается подняться. На него наваливаются сразу двое или трое, пытаются прижать к земле. С хриплым криком Эд встает на колени, потом распрямляется. Кто-то бьет его в живот, но этого удара Сол будто не замечает. Разбежавшись он врезается в ближнюю балку — так что дулдит, висящий на нем оказывается между плечом и деревом.

Бедолага хрипит, разжимает руки. Еще один сам в ужасе отпрыгивает. Эд ускоряет его мощным пинком в поясницу, повалив на пол. Древко выпало из рук, но в кармане как всегда верный кастет. Он сбивает ближайшего дулдита мощным хуком, отчетливо услышав как хрустнула височная кость. Следующего достает уверенным кроссом, отправляя валяться в кровавых соплях. Третий бросается с дубиной, но страх уже победил его. Эд перехватывает руку, забирает оружие и валит дулдита мощным ударом сверху.

Между тем, из рабочих на ногах осталось всего трое — против десятка дулдитов. Они отступили по лестнице вверх, на крышку реактора. Выходило, что дулдиты, хоть и в большинстве, оказались между ними и подоспевшим сзади Солом. Кое-кто запаниковал.

Эд ищет глазами генерала. Иллюзий он не питает — почти два десятка нападавших не смогли пройти в цех из-за пара. За прошедшие минуты им должно было достать ума обойти фабрику и выйти со стороны цеха дегидрации, через который прошел сам Дулд. Нужно достать генерала — так появлялся шанс запугать остальных.

Дулд не заставляет себя ждать. С ревом он таранит Сола головой в живот, валит на землю, попытавшись отскочить. Эд пинает его ногой, отбрасывает, перекатывается в сторону — молот Дулда с глухим звоном бьет о бетонный пол. Вскочив, Эд рвет дистанцию, хватает Дулда за плечо, метя кастетом в висок. Генерал выворачивается, отталкивает Сола, бросается бежать. Он удирает в цех дегидрации — к своим, не иначе. Сол кидается за ним.

В цехе никого нет — если не считать валявшихся на полу рабочих, окровавленных и неподвижных. Дулд рвется к выходу, но Эд нагоняет его, бьет в плечо. Генерал бросается в сторону, проворно взбирается по лестнице к дегидратору. Эд прыгает за ним, хватает за ногу, валит. Прижав Дулда к полу, он надавливает локтем на горло

— Слушай меня, падаль, — хрипит он в лицо генералу. — Отзовешь своих уродов. И быстро.

— Отправляйся в пекло, из которого пришел, чужак, — лицо Дулда наливается дурной кровью, на губах выступает пена.

— В пекло я отправлю тебя. Отзови!

— Они все равно не услышат…

— Тогда я пробью тебе череп и покажу им твой труп. Как думаешь, сработает?

В цех с улицы вбегает толпа дулдитов. Эд рывком поднимается, увлекая за собой генерала. Придушив его и вцепившись всей пятерней в рыжие космы, Сол надсадно кричит. Дулдиты оборачиваются, но узнав предводителя, замирают в нерешительности.

— Убирайтесь, или я ему башку оторву! — хрипит Сол. Люди внизу переглядываются. Наконец, один достает из-за пазухи пистоль, наводит на Сола. Сухо щелкает курок.

— Не выйдет. Если не отпустишь генерала, я тебя пристрелю.

— Промахнуться не боишься? — сейчас Сола беспокоит другое: брошенное без присмотра производство быстро выходит за рамки безопасности.

— Господь Всемогущий направит мою руку, чужак. Он поможет мне поразить безбожника.

— Не стреляй! — в голосе Дулда звучит животный страх. — Делайте, что он говорит… Мы еще вернемся…

Стрелок замирает, в задумчивости отведя взгляд.

— Ты боишься, генерал, — говорит он. — Страх недостоин истинного вождя.

Щелкает курок, шипит, загоревшись порох. Грохочет выстрел, пуля в клубах дыма устремляется к цели. Генерал пытается вырваться, но Эд держит его крепко. Мгновение…

Скрипит разрываемое железо. Выстрел угодил в корпус дегидратора, пробил железо и выпустил горячую смесь пара и кислоты. Струя ударила в Эдварда и Дулда. Отшатнувшись, они перевалились через ограждение, упали вниз. Эд приземлился на спину, почувствовав только глухой толчок — огнем горела левая половина лица. Дулд, вывернулся, отполз. Из последних сил Эд схватил его за руку.

— Стой… Женщина… из заколоченного квартала… Алина… Она у тебя, я знаю.

Кашляющий смех Дулда звучит как скрип камня по стеклу.

— Всем нужна эта девка… не продешевил я с ней?

— Где… она?

— Отдал. Опоздал ты, — Дулд снова смеется, смех переходит в кашель. — Часть сделки, небольшой довесок тому, кто заказал тебя, чужак. Очень уж она ему понравилась. А меня все равно не признавала… Пришлось в клетку посадить.

Сол чувствует, как тонет в боли сознание. Мысли становятся вялыми, тело перестает слушаться.

— Кто… Кто продал?

— Тебе не все ли равно? — Дулд вырывается, встает на ноги. Подходит стрелок. Эд различает на его груди королевского орла.

— Упырь, — сипит генерал. — Ты мог меня подстрелить!

— Мог, — кивает чичестер. — Жаль, промахнулся.

Дулд замирает, открыв рот. Сол, сквозь туман боли, наблюдает как чичестер коротким движением вгоняет нож в живот генерала — точно в печень. Потом еще раз и еще. Дулд хрипя и булькая, складывается пополам, потом падает. Чичестер брезгливо осматривает окровавленную руку.

— Если бы попал, не пришлось бы руки марать в твоей требухе, рыба, — он сплевывает на корчащегося в агонии Дулда. Никто не пытается ему помешать. Спокойный, он прячет нож, затем смотрит на Сола.

— Ты, жонглер, наверное, думал, тебе все сойдет с рук? — он криво ухмыляется. — Чичестеры не прощают предателей. Чичестеры всегда мстят. Всегда.

Резкий удар ботинком в висок выбивает из Сола остатки сознания. Черная бездна жадно глотает его.

Часть третья

КАНОНИР ФЛОТА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Глава десятая

Все еще жив

Первое чувство, которое проступает сквозь густую черноту небытия — боль. Бесформенная, всепоглощающая, лишенная всяких привязок и ориентиров. Кажется, что болью заполнена вся вселенная и никуда от нее не скрыться. Требуется бесконечно долгий промежуток, прежде чем она обретает конкретные выражения: тянет в спине, горячо пульсирует в руке, нестерпимо жжет щеку и висок.

Следом приходит ощущение тела. Становится понятно, что болит оно целиком, просто в других местах боль не так остро ощущается. Требуется еще одна вечность, чтобы открыть глаза — кажется, никогда в жизни не было дела сложнее.

— Смотри-ка! Оклемался, — каркающий голос неприятен слуху. Перед глазами — серое, размытое пятно на темном фоне.

— Ты должен мне крону, Шарс, старая ты калоша, — другой голос, сиплый бас, отвечает ему.

— Это еще почему?

— Потому! Не ты ли держал заклад, что этот рыжий не протянет и трех дней?

— Дьявол тебя сожри, Лэмт! Три дня еще не прошли, а выживет он или нет, это мы еще посмотрим.

— Ты только не придуши его за эту крону, Шарс, жадный ублюдок…

Эдварду удается, наконец, сфокусировать взгляд. Левый глаз его заплыл и не желает открываться, правый видит доски, поеденные жучками и покрытые тёмными пятнами плесени. Похоже это потолок, только низкий. Рядом толпятся люди — вроде обычный рабочий люд, а вроде и нет. Одежда другая, лица тёмные, в глубоких морщинах, волосы выгоревшие.

— Вставай, доходяга! — кто-то пинает Сола ногой под ребра. — Разлегся тут, что твой граф. Места и так мало!

— Да, да, вставай! — вторит ему несколько голосов. Приходится подниматься. Дело это непростое: тут же темнеет в глазах, начинает кружиться голова, а суставы пронзает острая боль. Сол едва не падает, чьи-то руки подхватывают его, оттаскивают к стене. Прислонившись, он немного приходит в себя.

В комнате вместе с ним еще человек десять. Места так мало, что даже сесть не получается — только стоять. Не похоже, чтобы тут были окна или двери — только решетчатый люк в потолке. Пол и стены ощутимо качаются. Вкупе с тяжелой людской вонью, эта качка заставляет желудок болезненно сжиматься.

— Где я? — ни к кому конкретно не обращаясь произносит Сол. Из толпы раздается смешок:

— Айе! Еще один чокнутый.

— Заткнишь, недоумок! — свистит дыркой в передних зубах старик прямо перед Эдвардом. Обернувшись к Солу, он прицокивает языком:

— Не повезло тебе, парень! Я б подумал, что ты перебрал с выпивкой или хорошо приложился к янтарной шмоле, да только по виду твоему яшно, что память тебе импрессоршкой палкой выбило. Уж не знаю, в чем твоя вина перед Королем и Богом, но теперь рашплатишься за нее семькрат!

— Я в тюрьме? — Сол зажмуривается, пытаясь очистить голову от царящего в ней шума. Ему отвечают дружным хохотом.

— Ишь куда хватил! Не дрейфь! — старик хлопает его по плечу. — Это Флот Его Королевского Величештва!

— Можешь считать, тебе повезло, — добавляет дюжий детина, всего на пару дюймов ниже Сола. Ему, как и Солу, приходится стоять, согнувшись — потолок слишком низкий для них.

— И сколько здесь длится служба? — заранее зная ответ, Сол все же спрашивает.

— Добровольцам — пять лет. Таким как ты… пока капитан не отпустит. Что случается, когда потеряешь или руку, или сразу две ноги, или оба глаза. На флоте всегда недостача в людях! Боже, храни Короля!

Эд замолкает, осторожно касаясь пальцами левой щеки. Даже легкое прикосновение вызывает острую боль. Кожи нет — есть сочащаяся сукровицей корка — от подбородка до виска, почти в поллица. В остальном все не так плохо — руки и ноги слушаются, хоть и болят — ничего вроде не сломано.

Из обрывков фраз Эд начинает составлять общую картину. Погреб, в который их засунули — обычное место, где держат рекрутов пока корабль не выйдет в открытое море. Трое или четверо здесь были добровольцами, остальных забрали импрессоры. Кто это такие Эд не знает — Алина не писала об этом, да и сам он не слышал. Правда, была в обиходе Западного Края угроза — «Продам в матросы!» Выходит не просто для красного словца.

Люк над головой со скрипом откидывается, сверху спускают деревянную лестницу.

— Давай наверх, доходяги! — зовет раскатистый баритон.

Толпясь и толкаясь, люди выбираются на палубу. Здесь порывами дует ветер, соленая влага вперемешку с мокрым снегом хлещет лицо, щиплет, попадая на ожог. Перед квотердеком стоит ряд морпехов в потертых красных с синим мундирах и кожаных шапках с кокардами. В руках у них ружья с пристегнутыми байонетами.

Над ними, опершись о перила, стоят офицеры. Щурясь, Сол недоверчиво мотает головой. Нет, не может этого быть…

— Добро пожаловать на Корабль Его Величества «Агамемнон»! — сильный тренированный баритон легко перекрывает скрип снастей и рокот волн. — Я капитан Сейджем Данбрелл и мне наплевать, кто вы и кем были раньше. Отныне этот корабль для вас — весь мир Божий, а я — ваш отец, ваша мать и ваш приходской священник.

— Будь я проклят, — шепчет Сол. Нет, ему не показалось. На квотердеке стоит Данбрелл. Темно-синий мундир, эполеты, черный галстук и белая жилетка с высоким воротником-стойкой.

— Это, — указывает он на худого человека в линялом сюртуке, стоящего слева от морпехов, — корабельный доктор, мистер МакКатерли. Он осмотрит каждого из вас по очереди. Кого он признает морепригодным, подходит к писарю, потом — к квотермастеру.

Капитан отступает от перил квотердека. Тут же раздаются понукающие крики матросов:

— Шевелитесь, селедки! Ленивых на этом корабле бьют веревками! Шевелитесь!

Новобранцы суетливо выстраиваются в очередь. Вдоль нее проходит тройка офицеров: Эд с удивлением отмечает, что двое из них — совсем еще дети, не старше двенадцати.

Осмотр идет быстро — доктор не тратит на каждого и пяти минут. Его монотонный бубнеж с завидным постоянством прерывает одно-единственное слово, которое он говорит громко и внятно: «Морепригоден!». Это — своеобразная веха, после которой один матрос переходит к писарю, а его место занимает другой. Когда подходит очередь Сола, доктор бегло ощупывает его руки и ноги, заглядывает в рот, оттягивает обожженное веко. От боли Эд вздрагивает.

— Очень прискорбно, мистер… — доктор смотрит на него снизу вверх. Его глубоко запавшие глаза подернуты желтой пленкой.

— Эдвард Сол. Что прискорбно?

— Чем вы обожгли лицо?

— Кипящим купоросным маслом.

МакКатерли удивленно приподнимает бровь, потом отворачивается.

— У вас сильно повреждена роговица левого глаза, мистер Сол. Боюсь, вы не сможете им видеть. Какие болезни перенесли?

— Чуму. Шесть месяцев назад.

— Чуму? Каким невезучим надо быть, чтобы в дни царства Красной Смерти заболеть чумой? Или везучим?

— В моей болезни не было ни грамма удачи сэр. Ни плохой, ни хорошей.

Доктор скептически хмыкает, после чего теряет интерес к Эдварду.

— Морепригоден!

Эда слегка подталкивают в спину, он отходит, оказавшись напротив установленного на палубе стола писаря.

— Имя? — бесцветным голосом спрашивает плешивый коротышка с потертыми очками на носу. Перед ним лежит толстый, разбухший от многократного использования гроссбух.

— Эдвард Маллистер Сол.

Писарь хмыкает и выводит в строке два коротких слова. «Эд Сол» — коряво выведенные буквы заставляют улыбнуться.

«Два „Л“ только для офицеров», — вспоминается цитата из старой антивоенной книжки.

— Возраст?

— Тридцать два.

— Рост?

— Шесть футов, пять дюймов.

— Вес?

— Двести десять фунтов.

Писарь делает еще несколько записей в книгу. Подняв блеклые, воспаленные глаза он несколько секунд пристально изучает Сола.

— Татуировки, шрамы, родимые пятна — есть?

— Нет.

Словно не соглашаясь, левая щека отдает уколом острой боли. Дернув уголком рта, Эд указывает на нее:

— Ну, кроме этого.

— Это я и так вижу, — отвечает писарь. — Откуда родом?

— Олднон, — решив не усложнять ситуацию, говорит Сол.

— Морской опыт есть? С парусами обращаться умеешь? Плотницкому делу обучен? Бондарь? Слесарь? Котельщик?

Эд отрицательно мотает головой на каждый вопрос.

— Ладно хоть ростом вышел, — ворчит писарь, выводя очередную строку. Эд читает «Лэндсмен». Писарь откладывает перо.

— Повторяй за мной: «Перед Богом Всемогущим клянусь верой и правдой служить Его Величеству Королю…»

Через полчаса Эдвард Сол уже полноценный матрос. В трюме квотермастер выдает ему форму: полосатые парусиновые брюки, такую же рубаху, жилет и форменную синюю куртку. В довесок к ним идет пара стоптанных ботинок и клетчатый шейный платок. Боцман ведет его и других новобранцев вниз. Эд не знает, как это место называется по-морскому, но сухопутным языком выходит «минус второй этаж».

Между полом и потолком не будет и двух метров, так что идти приходится согнувшись. Большую часть свободного места занимают массивные громады корабельных орудий. Между ними расположены подвешенные к потолку на тонких веревках прямоугольные столы, за которыми теснятся моряки. Там же устроены небольшие полки. Ближе к центру подвешены парусиновые вещмешки, похожие в темноте на паучьи коконы.

— Ты, — боцман хватает одного из матросов за плечо, — давай туда.

Бедолага, получив должное ускорение, отлетает к ближнему столику, споткнувшись о какое-то ведро. Его встречает дружный хохот.

Сол получает «прописку» один из последних. Боцман определяет его к столу у самого бака. Четверо за столом встречают его молчанием и хмурыми взглядами. Двое из них, как видно, старые моряки, с кожей темной, задубевшей от ветра и соли, с тяжелыми серьгами в ушах и татуировками, покрывающими тела до самой шеи и кистей. Двое других — совсем еще молодые ребята, не старше восемнадцати. В их глазах Эд явственно различает испуг.

— Здорово, — кивает Сол, ищет взглядом место, где сесть. Широкое деревянное ведро с веревочной ручкой кажется ему вполне подходящим. Перевернув его, он садится.

— В этом котле нам харч приносят, салага, — сорванным голосом хрипит один из «старших». Нос его переломан пополам, от края рта, как уродливая улыбка, уходит к уху длинный шрам. — Убери с него свою задницу.

Эд не спешит выполнять приказ, внимательно глядя на сослуживцев. Как себя поставишь с самого начала, так к тебе и будут относиться потом.

— Я не шучу. Вставай.

Медленно поднявшись, Эд переворачивает котелок. Скосившись, смотрит в него. Изнутри чистый, ухоженный. Похоже, и, правда, для еды.

— Я — Хорст, — произносит моряк без лишней помпы. — Это — Ридж, а эти двое — Ратта и Дилнвит.

— Сол, — кивает Эдвард.

— Ты, Сол, садись прямо на пол. С твоим ростом так удобнее всего выйдет. Я гляжу, ты первый раз на корабль попал?

Врать смысла нет — раскусить такую ложь даже последнему матросу труда не составит. Эд отвечает коротким кивком:

— Бывал на одном клипере, только не долго.

— Силой, гляжу, тебя бог не обидел, — усмехается Хорст. — Это хорошо. Пригодится. Отдыхай пока — наша вахта через час. Наверх погонят — палубу драить. Ты, небось, и святого камня в руках еще не держал?

Эд садится на пол, прислонившись спиной к лафету. Из-под пушки недовольно пищит крыса, слышно как дробно стучат ее лапки по дереву палубы. Качка усиливается. Не самое приятное ощущение. Кажется, что доски шевелятся, словно конечности туго связанного чудовища, силящегося вырваться. Тяжелый застоявшийся воздух першит в горле. Здесь пахнет всем и сразу — потом, грязью, испражнениями, гнилью…

Сол прикрывает веки. Проходит всего мгновение — и тут же его будят выкрики и шум. Кто-то без всяких церемоний пинает Эда ногой в бок.

— Вставай! — это Хорст. — Первая собачья вахта! Наша, стало быть. Вставай! Мидшипмен увидит — не пожалеет.

Эд, чувствуя, как ломит от боли затекшие мышцы, поднимается на ноги. Выкрики становятся ближе, и вместе с ними приближается трусливая, показная суета. Матросы подскакивают, спешно оправляются, мечутся по палубе, бегут к люкам. Через это столпотворение, как раскаленный нож сквозь масло, движется мидшипмен — парень лет тринадцати, с по-детски пухлым личиком и серыми злыми глазами. В руках у него — кусок веревки в палец толщиной с тремя узлами на конце. С ним нет никого — ни морпехов, ни старшин. И все же, движение его вызывает волну физически ощутимого страха.

— Ригстоун, чтоб его море взяло, — шепчет Эду на ухо Ратта. — Злой, что твой бес.

Первое морское правило, которое выясняет Сол — на военном корабле матросы пешком не ходят. Сол вслед за остальными бежит по палубе, согнувшись и защищая голову руками, таранит подвешенные к потолку мешки, спотыкается о канаты. Лестница, люк, первая орудийная палуба. Там снова крики мидшипменов, лестница, еще один рывок вверх — и соленый, пропитанный запахом мокрой парусины воздух заполняет легкие. Пронзительный свист боцманской дудки режет уши.

— Хорст! — хрипит боцман выплюнув дудку. — Ты знаешь, где ведра и святые камни. Чтоб до обеда шкафут сиял, как бальная зала! Молодой пусть не филонит, — он оборачивается к Солу, — а то я лично обновлю ему шкуру. Чего встали?! За дело!

У фальшборта стоят четыре ведра. Хорст ловко вяжет к одному веревку, бросает за борт, потом осторожно тянет вверх. Снегопад усиливается — крупные хлопья налипают на лицо, лезут в глаза. За первым ведром отправляется второе. Ридж достает откуда-то четыре камня, каждый размером с толстую книжку.

— Святой камень, — ворчит он, пихнув один в руки Солу. — Смотри за Раттой.

Молодой матрос скидывает ботинки, упрятав их под парусиной, закатывает штаны и падает на колени. Макнув камень в ведро, он принимается скоблить им палубу, сдирая с досок темный налет.

— Новобранец, — окликает кто-то Сола. — Не стой! Драй палубу!

Обернувшись, Эд видит офицера в брезентовом плаще, заложившего руки за спину и с прищуром глядящего на него. Не желая неприятностей, Сол послушно падает на колени и принимается возить камнем по досками. Офицер подходит и становится прямо над ним, следя за работой. С десяток матросов, как обезьяны лазают по мачте прямо над головой Сола. Дурно становится от одной только мысли о том, каково им там. На высоте в десять-пятнадцать метров должен быть посильнее. Офицер недовольно кривится:

— Паршиво драите, мистер…

— Сол, — подсказывает Хорст.

— …мистер Сол. Учитесь у своего товарища и работайте усердно, если не желаете быть наказанным.

Эд опускает взгляд в палубу и начинает резче тереть пористым камнем влажные доски. Опытный Ратта держится ближе к фальшборту, где есть хоть какая-то защита от ветра и снега. Солу же достается средняя часть, почти у мачты, где на него с рей и парусов падают снежные комья. Уже через час от этой работы он впадает в некий транс — от тяжелого труда ему жарко, от сырого снега — холодно, пальцы на руках одеревенели, лицо задубело от ветра, промокшая одежда, соприкасаясь с разгоряченной кожей, вызывает ощутимую боль. Когда в очередной раз отбивают склянки и Хорст с Риджем и Раттой поднимаются на ноги, он не сразу соображает в чем дело.

— Вставай! — Хорст хватает его за руку и удивительно легко поднимает с колен. — Обед! Давай в трюм!

Они спускаются вниз, и в сухом тепле Эду становится совсем дурно. Его бросает в озноб, тело бьет крупная дрожь. Его буквально доносят до столика, стаскивают одежду и всей толпой растирают.

— А на вид был крепкий! — бросает запыхавшийся Ридж. Хорст фыркает:

— Я б на тебя поглядел, просиди ты, избитый в хлам, два дня в «корзине». А он еще и полтора часа на палубе оттарабанил. Квотермастер, скотина, плащей нам не выдал. Я и сам чуть живой.

Сола заворачивают в какие-то тряпки. Появляется Дилнвит в руках то самое ведро, полное бурой массой, похожей на густую, глинистую грязь. Над ведром поднимается пар, пахнет прогорклым жиром и чем-то еще, кислым и едким. Матросы достают тарелки, квадратные, из дерева. Они отполированы так, что палец, проводя по поверхности, не ощущает даже малейшей щербины. Дилнвит большой ложкой на длинной рукояти раскладывает варево по тарелкам. Оно похоже на пудинг, вроде тех, что готовят на Западном краю к большим праздникам.

Когда в тарелку перед ним плюхается порция исходящей паром еды, Сол понимает, как сильно он хочет есть. Не задумываясь о том, из чего и как это приготовлено, он начинает поглощать пищу с отчаянным напором. Желудок сводит от боли, в голове запоздало всплывает что-то о долгом голодании и завороте кишок… Но через несколько секунд боль успокаивается и и по телу расходится приятная истома. В пудинге попадаются рубленные овощи и жесткие куски мяса. Эд замечает, что остальные разбирают принесенные Дилнвитом галеты и стучат ими по столу. Взяв свою, он понимает почему: галета вся изъедена личинками. Резким ударом он выбивает пару из них и смотрит, как белесые и жирные, они извиваются на столешнице.

— Ударь еще, — советует Ратта, — а потом замочи в воде. Эти штуки насухую тверже камня.

Слышится свисток боцмана и Дилнвит снова куда-то исчезает.

Матросы едят не спеша, с чувством. На Сола, прикончившего порцию в пять минут, смотрят неодобрительно. Старые матросы разделяют пудинг доставая оттуда кусочки мяса и овощи и оставляя их на краях тарелки. Покончив с остальным, они едят их медленно, тщательно разжевывая, закусывая размоченными в воде галетами. Опустевшие тарелки они тщательно вылизывают, не оставив и крошки. Пока трапеза не оканчивается, они не произносят ни слова. Еда поглощает их целиком.

— Мясо дают только на ужин, — говорит Хорст, отставляя тарелку. — Так что ты ешь его вдумчиво. Правда мясо сушеное, его день перед варкой вымачивают. Когда варится — бурой пеной берется. В пене — весь жир собирается. Будешь на камбузе — пену не ешь. Отрава это. Ее потом собирают и канаты ей смазывают. Кто по глупости ест, долго не живет.

— А что ваш… наш капитан? — спрашивает Сол. Сытость немного упорядочила мысли, и он уже оценивает ситуацию. Если удастся поговорить с Данбреллом, предложить ему долю на фабрике. В его праве списать моряка на берег…

— А что капитан? Мы его зовем Преподобный Данбрелл — от того, что любит воскресные проповеди читать.

— А еще отходные, — шепотом, подавшись вперед, добавляет Ратта. — И неизвестно, что больше.

Хорст легким тычком в зубы отбрасывает молодого назад, к лафету.

— Думай, что мелешь, — шипит он, затем оборачивается к Солу. — А ты его не слушай.

Появляется Дилнвит. В руках у него деревянный кувшин с заткнутым пробкой широким горлышком. Матросы оживляются, слышатся ободренные возгласы и от других столов.

— Вечерний грог, — шепотом поясняет Ратта, опасливо глядя на Хорста. Матросы выставляют большие деревянные кружки, стянутые медными кольцами, Дилнвит откупоривает кувшин и разливает по ним какую-то полупрозрачную жидкость. Выходит примерно по пинте на брата. Появление грога служит своего рода сигналом — матросы расслабляются, за столом затевается разговор, незатейливый, но добродушный.

— Я слышал как лейтенант говорил с доктором. Мы идем на юг! — заявляет Дилнвит. Ратта довольно хлопает себя по бедрам:

— Это хорошо. Этот снег уже в печенках сидит. И холод!

— Дурак ты, Келл, — фыркает Ридж. — сразу видно, не моряк еще. Если идем к берегам Динхи, то будем на месте как раз к сезону штормов. В лучшем случае будем торчать на приколе и конвоировать шхуны вдоль побережья. Еда будет гнить, вода — цвести, а через пару недель от сырости начнет гнить одежда. А еще через две — и плоть. Лихорадка и дизентерия — лучший вариант, а может статься, что с продуктами к нам завезут и что похуже. А за лечение заразных болячек мистеру МакКатерли платят из матросского жалования! К тому ж, я не отказался бы от призовых денег, а в сезон штормов нам даже голодного приватира не поймать, не то что жирного торгаша.

Эд слушает вполуха. Куда бы ни шел корабль, оставаться на нем он не намерен. Данбрелл здесь капитан. Небывалое везение! Знал ли чичестер, к кому попадет его жертва? Если б знал, добил бы сразу.

Теперь нужно было улучить момент и остаться с Данбреллом наедине. Хватило бы пары слов, в конце концов у Эда есть что предложить… Самый простой вариант — просто прийти к нему в каюту. Может же матрос попасть к капитану? Главное, чтобы Данбрелл был один.

Эд прикладывается к кружке. Грог был горячий, подслащенный и с лимонной кислинкой. Они сильно скрадывали крепость, хоть и чувствовалось, что напиток немногим слабее виски.

— А офицеры едят в одно время с нами? — спрашивает он у товарищей. На него косятся с недоумением. Хорст подается вперед:

— Кроме вахтенных. Мидшипмены — здесь, за перегородкой, мичманы, лейтенанты и командор — в кают-компании. Капитан есть отдельно, если только не вздумает пригласить кого-то к себе. Тебе зачем?

— Могу я поговорить с капитаном?

Ридж усмехается, Ратта и Дилнвит удивленно переглядываются. Один Хорст остается невозмутимым.

— Если убедишь стюарда, что дело твое важное. Иначе не пустит. А зная Бульдога Трампа — и с важным не пустит. К тому же, шляться по кораблю за просто так не позволяется. Ты должен будешь договориться с мидшипменом или мичманом, чтобы тебя проводили.

Хорст допивает грог и хлопает кружкой об стол.

— Короче говоря, у тебя должна быть чертовски убедительная причина для разговора. И не только с капитаном, смекаешь?

Эд отвечает коротким кивком, разглядывая свое отражение на дне кружки. Похоже, путешествие может затянуться.

Глава одиннадцатая

Корабль третьего ранга «Агамемнон»

Один день сменяется следующим. Непрерывная рутина и тяжелый физический труд оставляют мало места досужим размышлениям и дают мало шансов авантюрным предприятиям. Бригада к которой определили Сола — расчет двадцатичетырехфунтовки. Этот монстр весит больше тонны, а каждое ядро тянет за десять килограмм. В расчете Эд заменяет худосочного и нерасторопного Дилнвита. Он подает ядра и заряды, набивает ствол, вместе с остальными выталкивает отброшенную отдачей пушку назад в орудийный порт. Учебные стрельбы капитан устраивает часто, день через день, а когда стрельб нет, мичман-канонир заставляет расчеты тренироваться без стрельбы. Помимо того, Мастер время от времени выгоняет матросов на верхнюю палубу, заставляя упражняться с абордажными саблями. Эти упражнения приносят Эду некоторый опыт и несколько неглубоких порезов, от которых остаются тонкие шрамы.

Они в море уже неделю, но Сол за это время видел Данбрелла всего раза три и всегда — на приличном расстоянии. Матросы начинают говорить о скорой стоянке — корабль идет к какой-то военной базе на пустынном острове — Кайорма, кажется.

Снегопады сменяются дождями, ветра становятся теплей. Настроение у матросов поднимается, протяжные и унылые песни — «шанти» — которые они поют за работой, сменяются более резвыми и веселыми. Кое-кто начинает петь и по вечерам, за кружкой грога.

Утром восьмого дня раздается звонкий крик мальчишки-впередсмотрящего.

— Земля по носу!

Отбивают вторые склянки и остров Накорта, приземистый конус серого камня, становится виден и с палубы. Несколько кораблей дрейфуют у его берегов — шхуна и два брига. Несколько судов помельче пришвартованы у причалов.

— Мы сойдем на берег? — спрашивает Сол, вдруг понимая, как страстно желает почувствовать ногами твердую почву. Хорст усмехается:

— Черта с два! На берег сойдут офицеры, может с десяток матросов для погрузки припасов. Да ты не волнуйся — все что надо маркитанты привезут прямо сюда!

— А что надо? — Эд догадывается, что надо матросу на берегу, но…

— Девок и выпивку, а что еще? — смеется Хорст. — Ну, кому надо — шмотки, всякую мелкую утварь. Только тебе не повезло, парень. Жалования нам давать не собираются. Попробуй — может, кто займет…

— У меня идея получше есть, — задумчиво говорит Сол. Мысль эту он вынашивает уже несколько дней. Кажется, сейчас самый повод попробовать.

— Я хочу в кулачных боях поучаствовать. Можешь договориться? — он смотрит на Хорста выжидающе.

За время, которое Сол провел на «Агамемнон», такие бои устраивались всего раз. Тогда подряд прошли шесть поединков, каждый минут пятнадцать. Эд посмотрел и решил, что шансы у него есть. Моряки дрались неплохо, умело пользовались качкой и ограниченным пространством, но силы и быстроты многим недоставало. А уж техникой и разнообразием приемов похвастаться не мог никто. Теперь, когда раны его успели зажить, а силы — восстановиться, Эд хотел попробовать себя. Бойцы получали пятую часть поставленных на них денег. А деньги Эду были нужны — и не на потаскух и спиртное.

Хорст ухмыльнулся, задумчиво оглядел Сола.

— Нужно заплатить входные, — сказал он, наконец. — По кроне за бой.

Эд наклоняется, так что они почти касаются лбами.

— Если заплатишь за меня — верну две.

Хорст улыбается шире, обнажив ряд кривых коричневых зубов.

— Можешь начинать готовиться, — он хлопает Сола по плечу.

* * *

Два удара колокола глухо звучат через толстое дерево палуб. Вторые склянки ночной вахты — значит, девять вечера. Сол уже привык к морскому распорядку, колокольный звон распознает почти так же легко, как раньше — стрелки на карманных часах. Сверху слышится топот множества ног — матросы уже собираются поглазеть на бои. Из офицеров и мичманов на корабле этой ночью остались только второй лейтенант и лейтенант морпехов. Оба уже пару часов как засели в кают-компании. Мидшипмены, Бейтс и Карлайл, по словам Риджа, сами охочи боев, так что бояться их не стоит. Эд поднимается и не спеша начинает разминаться. Моряки за соседними столами, те что предпочли зрелищу карты и выпивку, смотрят на него недоуменно. Все эти гимнастические изыски они связывают разве что с бродячими циркачами.

— Одноглазый, — бросает один из них. — Сегодня тебя отделают.

— Это пари? — фыркает Сол. — Сколько ставишь?

Матрос замолкает, слышатся смешки его товарищей. Эд поднимается на первую палубу. Большая часть экипажа здесь — кроме, пожалуй, тех, что стоит на вахте. Ну и тех, кто остался внизу — от безденежья, жадности или еще по какой причине.

Здесь шумно и душно. Матросы громко переговариваются, стучат кружки, кое-где слышится визгливый женский смех. Протолкавшись сквозь толпу, Сол оказывается на краю свободного круга чуть больше пяти шагов впоперек. Под крики толпы в круге идет поединок. Точнее, уже заканчивается. Рослый, белобрысый детина нещадно лупит коренастого, с бочкообразной грудью, противника. Оба уже хороши — лица в ссадинах и кровоподтеках, губы разбиты, ухо низкорослого распухло и налилось темной кровью. Белобрысый проводит удар за ударом, заряжая то в плечо, то в грудь, а то и в челюсть. Наконец, коренастый падает на руки ближних зрителей и обвисает. Нокаут. Матросы собираются вокруг боцмана, раздающего выигрыши по ставкам.

— Вот и ты, — Хорст появляется откуда-то из-за спины. — Следующий бой — твой.

— С кем буду биться? — интересуется Эд.

— Вон с ним, — Хорст кивает в сторону жилистого паренька лет двадцати. Он легче Сола килограмм на двадцать и почти на двадцать сантиметров ниже. Хорошо, что здесь не слышали про весовые категории.

— Не лыбься так, — предупреждает Хорст. — Это — Полубак Нэд. Уже три года плавает и два — дерется на кулаках. А проигрывает один раз на четыре, а то и реже. Его поставили, чтоб народ потешить — показать как он тебя, здоровяка, уделает.

— Это мы еще посмотрим, — кивает Сол. — Какие ставки?

— Три к одному. Не в твою пользу, понятно.

— А ты на кого поставил?

Хорст смеется:

— На кого? А когда крону тебе давал, ты не заметил, или не сообразил? Давай, пора.

Сол вразвалку выходит в круг. Толпа возбужденно гомонит, тугодумы проталкиваются к боцману, чтобы поставить.

Полубак Нэд становится напротив. У него длинные, жилистые руки — такие длинные, что почти достают до колен. Из-за низкого потолка Эду приходится наклонять голову вперед — еще одно преимущество. Ну и, конечно же, глаз. Все это противник наверняка использует.

Боцман, кончив принимать ставки, становится между ними.

— Ниже пояса не бить. Локтями и коленями не бить. Не лягаться. Лежачего не добивать. Кто захочет сдаться — пусть поднимет обе руки. Все ясно.

Бойцы кивают. Боцман оскабливается, отступая к границе круга:

— Я поставил на тебя, Нэд! Уделай его!

Полубак бросается на Эда — стремительно, как кошка. Он бьет слева — так, что это не видит удара. Кулак впечатывается в челюсть, в ухе раздается звон. Эд, не целясь, отвечает прямым, но Полубак уходит вбок, добавляет хуком в корпус. Удары у него поставлены хорошо — дыхание сбивается. Эд бьет левой — этого удара противник не ждет, получив в ухо так, что невольно отступает на пару шагов. Не теряя темпа, Сол добавляет двоечкой. От правого Нэд уходит, а левый снова достает — прямой в грудь, чуть выше солнечного сплетения. Полубак отвечает, но тут Эд разыгрывает свой козырь — закрывается в блоке. Наблюдая за боями он понял, что блок здешним драчунам неизвестен. Так и с Нэдом — он явно не ожидал такой реакции — за что получил уверенный кросс с правой. Брызнула кровь — похоже, Эд рассек бровь. Еще удар, еще — Нэда повело, он попытался ответить, снова попал в блок, получил под дых, согнулся, поймал дропкик в затылок. Полубак падает навзничь, тяжело грохнув о палубу. Секунду или две Эд стоит в полной тишине, оглядывая моряков застывших вокруг. Он встречается взглядом с боцманом, вопросительно поднимает бровь. Полубак Нэд лежит без движения. Боцман с досадой сплевывает ком жевательного табака.

— Ты не убил его часом, парень? — негромко интересуется он. Эд пожимает плечами:

— Не знаю.

Пара молодых подбегает к Нэду, переворачивают его, поливают водой. Пару раз моргнув, тот приходит в себя. Глаза его смотрят бессмысленно.

— Живой! — радостно заявляет один из молодых. Напряжение, сковавшее палубу, разом отпускает — матросы разражаются выкриками, смехом, воплями ободрения, досады и удивления. Немногие подходят к боцману получить свой выигрыш. Подходит и Сол.

— Где мой выигрыш? — спрашивает он. Бок болит, на скуле вздулся кровоподтек. Боцман ухмыляется.

— Ты хорошо заработал сегодня, — монеты тихо лязгают в его мозолистых ладонях, когда он отсчитывает долю Эда. Десять крон — неплохой подъем. Два месячных жалований рабочего на его фабрике — или стоимость блюд для одной персоны на званом обеде у какого-нибудь лорда.

Эд кивнув, отходит. Найдя глазами Хорста, он протискивается к нему.

— Отличный бой, — ухмыляется матрос. — Знал бы, что ты так хорош, поставил бы на тебя.

Он протягивает руку для пожатия. Эд вкладывает в его ладонь три кроны. Зжав их в кулаке, Хорст хмыкает:

— Договаривались на две.

— Ставки были три к одному, — невозмутимо парирует Сол. Моряк отвечает ему коротким кивком.

— В следующий раз будет один к трем. Если кто-то вообще захочет встать против тебя.

«Следующий раз не понадобится», — про себя думает Эдвард.

— Лучше подскажи, к какому мичману лучше подкатить. Чтобы к капитану провел.

* * *

Эд, не мигая, смотри в глаза Трампу, прозванному матросами Бульдог. Трамп стоит, скрестив руки на груди. На правом запястье у него скрещенные сабли, вдоль левого предплечья тянется длинный белый шрам — распороло канатом, не иначе. Горбатый, не раз ломанный нос похож на хищный клюв, кустистые брови низко нависают над глазами, седые бакенбарды сердито торчат в стороны.

— Не пущу, — в голосе его злая уверенность.

— Пустишь, — Сол не собирается пресмыкаться или упрашивать. Что-то говорит ему, что с таким надо говорить жестко. К гадалке не ходи, этот тип даже на капитана ворчит и ему это с рук сходит. Такого лестью не удивишь.

— Ты что, с мачты упал? — оскаливается Трамп. — Или тебе Полубак последние мозги отбил?

— Четыре кроны, — Сол не ходит вокруг да около. — Прямо здесь и сейчас.

Глаза Бульдога вспыхивают. Деньги немалые. И все же…

— И как это все будет? — издевательски спрашивает он. — «Господин капитан, тут один лэндсмен хочет с вами поболтать о том о сем!» Так что ли?

— Не так. Ты можешь ночью вызвать его из каюты? Куда угодно, по любому поводу?

— Это еще зачем?

— За тем. Можешь или нет?

— Ну если и могу…

— Вызови сегодня к полуночи. Скажи, где мне его ждать.

Трамп задумывается ненадолго.

— На квотердеке. Деньги давай!

Сол протягивает кулак с зажатыми в нем монетами, задерживает над раскрытой ладоню Бульдога.

— Не обмани.

Трамп смотрит тяжело и зло. Монеты с тихим звоном падают на раскрытую ладонь и тут же исчезают.

— В полночь.

Назначенный срок подступает незаметно — офицеры не дают матросам отдыха даже на приколе. Сегодня бригада Сола как раз н средней вахте. Эд поднимается на квотердек, проверяет и подтягивает такелаж. Недовольное ворчание капитана раздается минут через десять. Вскоре Данбрелл поднимается на шканцы, подходит к борту, прикладывает к глазу подзорную трубу, осматривает морской горизонт.

— Трамп, бездельник, я тебе покажу, — на капитане нет мундира и жилета, только сорочка с развязанным воротником.

Эд решительно направляется к нему. Момент настал.

— Сэр Данбрелл?

Капитан резко оборачивается, окидывает Сола неприязненным взглядом.

— Почему не отдали честь, матрос?

— Вы не узнали меня, сэр? Эдвард Маллистер Сол, промышленник.

Данбрелл молчит, оставаясь неподвижным.

— Не промышленник, — наконец веско произносит он. — Матрос. К тому же, недисциплинированный.

— Я оказался здесь по недоразумению. Я хотел бы поговорить с вами… о моем списании на берег и отправке в Олднон. И о вашем предложении.

Язвительная улыбка проступает на лице капитана.

— Списании? Не вижу причин списывать здорового матроса. Это было бы прямым нарушением моих обязанностей как капитана «Агамемнона».

— Я не матрос, и вы это знаете, — Эд говорит тихо и спокойно, но внутри у него начинает копиться злость. — На мою фабрику напали и меня похитили, продав вербовщикам пока я был без сознания.

— Даже если так, — Данбрелл явно наслаждается ситуацией. — Я ничем не могу вам помочь. Эд Сол, лэндсмен, уже внесен в корабельные списки и списать его я могу лишь согласно принятой процедуре. Например, если ему оторвет руку.

— А ваше предложение… о фабрике? — внутри Эд понимает, что продолжать бессмысленно — но не может так просто отступить.

— Мое предложение? — пожимает плечами Данбрелл. — Уже утратило свой смысл.

Эд наклоняет голову, глядя на капитана исподлобья.

— Это ты нанял Дулда, ведь так? Ты?!

— Молчать! — выкрикивает Данбрелл. Матросы на шкафуте оборачиваются. Двое морпехов без проволочек поднимаются на квотердек. Эд меланхолично наблюдает за ними. Злость разом отхлынула, оставив место апатии. Все напрасно. Выхода нет.

— Вы плохо усвоили Военные статьи, мистер Сол, — уже спокойнее произносит капитан. — И за один разговор нарушили добрый десяток из них. Это не может остаться безнаказанным. Взять его!

Морпехи заламывают Солу руки, пинками отправляют его на шкафут.

— Запереть на баке, — распоряжается Данбрелл. — Завтра перед завтраком — порка. Трамп! Трамп, бездна тебя сожри, ко мне!

Бульдог, сердито ворча, поднимается на шканцы.

— Разбуди мастера! Скажи, что завтра к девяти — публичная порка матроса Сола. Двенадцать ударов за неуважение к капитану. И еще пять за самовольный уход с поста и пренебрежение своими обязанностями!

Трамп кивает и, кряхтя, отправляется к офицерским каютам. Морпехи гонят Сола на бак, время от времени подталкивая прикладами. Вскоре дверь за ним с грохотом захлопывается.

— Готовься, — через дверь бросает один из них. — Завтра будет тебе худо. Мастер управляется девятихвостой кошкой лучше, чем со своей пятерней. Мой тебе совет: там должна валяться палка. Найди и завтра возьми в зубы.

Сол не отвечает. Слышно, как уходит один из морпехов. Второй, похоже, остается стеречь.

Уснуть не получается. Не только от страха утренней порки. Куда страшнее тот факт, что Данбрелл не собирается отпускать его. Один из голосов внутри Эда старается успокоить, убедить: «Он просто отыгрывается перед тобой. Запугивает и продавливает. Когда он убедится, что ты в его власти, он отпустит. Никто не променяет доходную фабрику на удовлетворение мелочной мести…»

Объяснение кажется логичным — слишком логичным, чтобы поверить в него. Наверняка есть что-то, чего Сол не знает. И это «что-то» и является определяющим фактором. Фактором, из-за которого капитан Данбрелл не станет торговаться со своим матросом.

К утру Эд забывается тревожным сном. Его будит щелчок замка и скрип петель.

— Просыпайся! — в грубом окрике почти угадывается сочувствие. Сол поднимается на ноги, выходит на палубу. Морпех дает ему деревянную кружку.

— Выпей. Твои приятели притащили.

В кружке грог. Эд старательно процеживает напиток сквозь зубы делая мелкие, скупые глотки. Уловка, подсмотренная у опытных пьяниц — таким способом можно стаканом водки упиться в дрова. Только вот грог не водка — крепость не та.

И все же, в голове начинает приятно шуметь. На шкафуте, вдоль фальшбортов выстроилась вся команда. Красные мундиры морпехов очерчивают место экзекуции — поставленную вертикально Люковую решетку. Мастер-эт-армс стоит рядом с ней — без мундира, с закатанными по локоть рукавами сорочки. В руке у него та самая «девятихвостая кошка». Укрепленные тонким шпагатом концы негромко скребут по палубе, когда рука слегка шевелится.

Данбрелл тоже здесь — в окружении офицеров он стоит на квотердеке, скрестив руки на груди. Когда Сола подводят к решетке он кивает первому лейтенанту.

— Начинайте, мистер Паттерли.

Лейтенант прочищает горло:

— Присутствующий здесь лэндсмен Эд Сол повинен в нарушении двадцать второй военной статьи Флота Его Величества, а именно — выражение неуважения и провокация в обращении к офицеру. За данный проступок названный лэндсмен Сол будет подвергнут публичной порке и получит двенадцать ударов плетью. Так же, за пренебрежение прямыми обязанностями во время вахты, лэндсмен Сол получит пять ударов плетью. Пусть это послужит назиданием для иных матросов!

С Эдварда стягивают рубаху, растягивают руки, привязывают запястья и лодыжки к решетке. Она установлена так, что находится прямо перед квотердеком, так что Сол может смотреть прямо на Данбрелла.

— Зря деревяшку не взял, — шепчет морпех, затягивая узлы.

Воцаряется тишина. В ней отчетливо слышно, как мастер поудобнее расставляет ноги, скрипит, поднимаясь, плеть. И все же, первый удар внезапен.

Острая боль, кажется, охватывает всю спину целиком. От неожиданности Эд вскрикивает, выгнувшись.

— Один! — зычно отсчитывают за спиной.

Снова свист, второй удар еще больнее первого. Эд чувствует, как что-то течет по спине.

— Два!

Хвосты разрывают кожу, вгрызаются в мясо. Чувство такое, будто со спины ножом срезали всю шкуру.

— Три!

Теперь плеть захлестывает на бока, обжигает ребра. Зубы скрипят, из глаз брызжут слезы.

— Четыре!

Спина — один сплошной рубец, опухший и воспаленный. Он горячо пульсирует в такт уларам, отдаваясь болью в висках, наползающей краснотой в глазах.

— Пять!

Уши закладывает, слышно только, как бешенно стучит пульс. Грудь вздымается мелко и часто — от глубокого вдоха боль становится невыносимой.

— Шесть!

Похоже, достал до костей.

— Семь!

Перешел на плечи. Тело перестает отзываться на удары — боль властвует в нем безраздельно. Кричать уже нет сил — не хватает воздуха.

— Восемь!

«Еще немного… и в отключку. Скорее бы…»

— Девять!

Тело держится, упорно сопротивляясь истязанию, не желая сдаваться. Сквозь багровую пелену видно, как спокойно наблюдает за поркой Данбрелл. Кажется, он даже улыбается.

— Десять!

Теперь остаться в сознании — дело принципа. Эд не мигая смотрит на капитана, глаза в глаза. Очередного удара он словно не чувствует.

— Одиннадцать!

Очередной взмах, влажный, чавкающий звук удара. Боль властвует безраздельно — так, что невозможно даже думать. Она горячим комком пульсирует в мозгу, поглощая все иное без остатка.

— Двенадцать!

Первый лейтенант что-то шепчет на ухо Данбреллу. Тот отрицательно мотает головой. Порка прекращается. Кто-то подносит ко рту Сола чашку. Вода. Эд делает несколько мелких глотков, но много выпить не в силах. А через мгновение девятихвостая кошка снова издает свое противное шипение.

— Один!

Удар отправляет Сола в бесконечное падение, куда-то сквозь палубы и днище корабля в бездонную глубину моря.

— Два! — это последнее, что он слышит, прежде чем темные воды поглощают его.

* * *

— А вы крепкий малый, — голос доктора рывком выдергивает Сола из темноты на свет. Спина горит огнем, во рту словно насыпали песка.

— …пить… — едва слышно хрипит он. Ему в рот суют гибкую трубку. Теплая, немного отдающая прелым вода приносит заметное облегчение.

Сол лежит на животе на жесткой лежанке. Доктор колдует над его спиной — шьет, судя по тычкам и натягиваниям. На общем фоне эти манипуляции кажутся безболезненными.

— Неделю или две вам придется туго — не представляю, как можно спать в гамаке не на спине.

Сол не отвечает — это слишком трудно.

— Вы не первый, кого на этом корабле подвергали порке. И каждый раз я недоумевал, как проходит процесс заживления. Подняться сможете? Герджин, помогите.

Чьи-то руки подхватывают Сола подмышки, помогают сесть. Слышится треск холста, доктор накладывает на спину тампоны, потом в паре с помощником уверенно обматывает торс Эдварда полосой холста.

— Завтра снимаемся с якоря, — сообщает Герджин. От него пахнет луком и мочой. Ни в голосе, ни в выражении лица нет ни капли энтузиазма. — Будем конвоировать «купцов» на юг.

— Поменьше болтай, — ворчит МакКаттели. — Лучше помоги уложить. Бедолаге надо поспать. Найди кого-то из его бригады, пусть принесут ему грога. Без алкоголя ему вряд ли уснуть сегодня.

Герджин недовольно ворчит, но вскоре уходит — слышно, как хлопает дверца. Врач отходит, садится за стол. Слышно, как скрипит перо по бумаге.

Сол закрывает глаза, стараясь не думать о боли. Спина горит огнем, пульс разносит этот огонь по всему телу. Суставы ломит, тело начинает колотить озноб. Только бы не инфекция.

Впрочем, что-то подсказывает Солу, что это лишь одна из мрачных перспектив. Едва ли Данбрелл настроен оставить его в живых.

— Иди к черту, баронет, — едва слышно шепчет Сол. — Я тебя еще переживу.

Глава двенадцатая

Кровавая десница

— Тревога! — надсадный крик на мгновение опережает боцманскую дудку. Пронзительный свист режет уши, мидшипмены бранью и ударами подгоняют матросов, в отчаянной спешке укладывающих свои столы и разбирающих вещи.

— Открыть орудийные порты! Пушки к бою!!!

Палубу пронзает странная, незнакомая вибрация — это разводят пары в котле, первый раз за все плавание. Матросы выстраиваются цепочкой, передавая от трюма к пушкам заряды и ядра. Сол, последний у своей двадцатичетрыехфунтовки, укладывает ядра в отгороженный угол.

— Приватир? — спрашивает Ридж, недобро оскалившись.

— Не иначе, — согласно кивает Хорст. — Бедные ублюдки.

Заряды уложены, старшие матросы орут на младших, заставляя затягивать канаты вокруг корабельных пушек. Мера не праздная: отдача отбрасывает орудие так, что, не закрепи его — выбьет противоположный борт.

Эд выглядывает через порт. Сырой, холодный ветер обдает лицо колючими брызгами. Тяжелые облака висят низко, закрывая небо от края до края, пряча горизонт в неясной дымке. Справа линией идут «купцы» — низко сидящие, неповоротливые шхуны из которых только одна оснащена паровым двигателем. Массивные колеса по бортам едва шевелятся, из длинной трубы не идет дым. Корабль-угроза едва различим далеко впереди — идет на всех парусах, удачно поймав ветер.

Эда рывком затягивают назад, суют в руки конец:

— Тяни, здоровяк! Крепче!

Краснея от натуги, скользя подошвами по палубе, Сол затягивает узел. С другой стороны такой же узел вяжет Дилнвит. Ридж проверяет обвязку со всем тщанием, невнятно бормочет себе под нос — не то ругается, не то молится. Но уже через несколько минут общая суета постепенно спадает — пушки готовы, матросы застывают вокруг них в тревожном ожидании. Лишь кое-где отставшие или особо ретивые доводят готовность своих орудий до идеальной. С верхней палубы доносится топот, скрежет снастей, выкрики мичманов — корабль готовится к маневру.

На орудийных палубах воцаряется тишина. Матросы, каждый на свой лад, готовится к битве: кто-то поглаживает пушку, нашептывая ей, как любимой жене, ласковые слова; кто-то, сжимая в пальцах нашейный оберег, читает охранные заговоры. Один матрос спешно справляет нужду прямо в орудийный порт, рядом с ним другой с хрустом разжевывает галету, запивая водой из плошки. Канонир проходится вдоль борта, придирчиво оглядывая пушки.

— Бедные ублюдки, — негромко повторяет Эд слова Хорста. — Почему так сказал?

Старый моряк недобро ухмыляется.

— Ублюдки — потому что охотятся на наших купцов. А бедные потому что в этот раз им не повезло. Приватиры — чаще всего бригантины, чистые парусники. По всем статьям слабей. Им даже борта нашего не пробить. Если их капитану хватит сметки — прикажет драпать. А не хватит — тут им и конец. А нам — абордаж и призовые. Только до абордажа дело не скоро дойдет.

— Почему?

Хорст опасливо оглядывается, не желая провоцировать гнев мичмана или мидшипменов.

— Капитаны будут маневрировать, — поясняет он, убедившись, что рядом нет офицера. — Ловить ветер, стараться зайти друг другу бортом в корму. Потом заговорят пушки — будут ломать мачты, рвать паруса. И только уж потом, когда одному из кораблей будет никак уж не убежать — тогда наступит время пистоля и сабли. Наше время.

— А морпехи? — спрашивает Сол. Хорст тихо смеется.

— А что морпехи? Пойдут со всеми. Или ты думал за их спинами отсидеться? Когда дело доходит до абордажа, каждая пара рук на счету. Тут или мы их или они нас, разумеешь?

Суета сверху усиливается. Кто-то сбегает по лестнице, коротко выкрикивает что-то канониру. Удивленный ропот волнами расходится от офицеров. Матросы смущены и даже встревожены.

— Пушки перевязать в безоткатное положение! — кричит канонир. Сол кидается выполнять приказ еще до того, как умом понимает его. Хорст как-то рассказывал, что такое бывает…

Обычно, пушки швартовались канатами так, чтобы при выстреле, отдача закатывала их на пару метров вглубь палубы. Там их заряжали и снова выталкивали наружу для стрельбы. В безоткатном положении канаты крепились так, что выстрелы вовсе не сдвигали пушек. Поскольку все они были дульнозарядными, одному из расчета приходилось стоять с наружной стороны борта. Ядра подавали ему через порт, он заряжал, набивал, работал банником — а потом молился, чтобы пламя выстрела не сожгло его, а вражеское ядро — не размазало по железным листам обшивки.

— Ты… ты… ты… — голос канонира становился все ближе. Наконец он добрался до их пушки. Бегло осмотрев матросов, суетливо отдавших честь, он ткнул пальцем в Эда. — Ты.

Хорст проводил мичмана тяжелым взглядом, потом обернулся к Солу.

— Не свезло тебе. Помолись, если умеешь.

На перевязку орудия ушло минут двадцать. Эд, надев брезентовый плащ и опоясавшись пеньковым канатом, выбрался через орудийный порт. Теперь понятно, зачем с внешней стороны борт имеет полуметровый выступ под каждой орудийной палубой. Стволы орудий хищно торчат наружу, рядом с каждым стоит заряжающий — кроме Сола еще пятнадцать обреченных, тревожно глядящих в сторону уверенно приближающегося корабля. Судя по голосам сверху, вторая палуба так же выставила заряжающих.

Сол с любопытством разглядывает массивный силуэт вражеского корабля. Никогда раньше он не видел парусных судов вживую. От величественности зрелища захватывает дух.

Хорст ошибся — это не бригантина. Это двухпалубный военный фрегат, не меньше, а может даже больше «Агамемнона». И он явно не намерен уклоняться от боя. Ветер на его стороне, из трубы клубами валит черный дым, огромные колеса пенят лопастями воду.

— Заряжай! — слышится из порта. Ратта протягивает Солу заряд. Сол, пользуясь спокойствием момента, тщательно набивает ствол, затем принимает ядро. Когда чугунный шар в десять килограмм весом оказывается в его руках, «Агамемнон» поднимает крупной волной. Едва удержавшись на ногах, Эд буквально всем телом загоняет ядро в ствол, секунду или две застыв, переводя дух. Утрамбовав ядро банником, он отходит в сторону, прижавшись к борту спиной.

— Что, страшно!? — орет заряжающий от соседнего порта. Крик его тонет в реве волн и свисте ветра.

— До чертиков!!!

— Мне тоже!!!

Тянутся мучительные минуты ожидания. Корабли сходятся быстро, но «быстро» воспринимается по-разному на сухой, теплой оружейной палубе и на продуваемом всеми ветрами, скользком от влаги карнизе. Пальцы начинают коченеть, холод пробирается под плащ, выдувая остатки тепла, глаза слезятся от порывов ветра.

Корабли идут встречным курсом, метрах в двухстах друг от друга, по широкой, дуге. Носовая фигура вражеского фрегата смотрит Эду прямо в глаза — гневный ангел с широко раскинутыми крыльями, сжимающий в вытянутой вперед руке огненный меч. Последние секунды кажутся бесконечными…

— Залп!!! — протяжный крик канонира растворяется в раскатистом грохоте. Едкий, густой дым окутывает борт, но прежде чем проходит оцепенение, эхом раздается ответный залп. Мгновение — и ядра с тяжелым грохотом врезаются в обшивку, отскакивают, словно мячи. От мощи попадания борт содрогается, как живой. Скрипят вырванные заклепки, дым режет глаза. Кто-то кричит где-то совсем рядом — внизу или позади, с той стороны портов.

Эд не слушает и не смотрит. С хриплым выдохом он работает банником, вычищая ствол. Мысли теряются где-то на краю сознания, остается только набор действий, который он должен исполнять.

— Прими заряд!!! — орут Солу. Без промедлений и колебаний, словно автомат, он протягивает руки сквозь орудийный порт, принимает пакет с зарядом, загоняет его в ствол, набивает.

— Ядро!!!

В этот раз он готов к тяжести и легко отправляет чугунный шар в ствол. Просмоленный канат немилосердно трет руки.

— Готово!!!

— В сторону!!!

Эд снова вжимается в борт, жалея, что не заткнул паклей уши. Снова язык пламени и облако дыма, снова стальными тисками сжимает голову, сдавливает уши. Снова банник уходит в ствол всего через секунду после выстрела.

— Заряд!!!

— Ядро!!!

— В сторону!!!

Два залпа сливаются в один. Ядро ударяет в борт всего на пару дюймов в стороне, платину от удара выворачивает, заклепки вылетают, край, выгнувшись, толкает Эда в спину. Отчаянно взмахнув руками он летит вниз. Пальцы сжимают страховочный канат, скользят по нему, обжигаясь.

Он уходит под воду, волна бьет его о борт, мощный рывок тянет вверх. Один, второй, третий… Грохочет еще один залп, Сол цепляется за карниз, карабкается, встает на четвереньки.

— Чертов Дилнвит не затянул конец! — орет ему Ридж. — Едва успели подхватить!

— Заряд давай! — Сол, шатаясь, поднимается. Плащ отяжелел от воды, он сбрасывает его, швырнув через порт. Ему протягивают пакет, он загоняет его в ствол, набивает.

Снова залпы звучат почти одновременно.

«Мы на один отвечаем двумя», — мельком отмечает Сол. Сверху слышен визг фальконетов и ружейная стрельба — значит, сошлись еще ближе. Еще немного…

Ратта протягивает заряд, но что-то в мгновение ока сносит его, откинув вглубь. Слышится надрывный крик и отчаянная брань.

Заряд уже в руках Риджа. Сол подхватывает его, заряжает… Ружейная пальба набирает силу, ей вторят крики раненных на верхней палубе.

— Цепи! — орет Хорст. Эд закидывает более легкое цепное ядро в жерло ствола, набивает.

— Готов!

Ствол задирается вверх, грохает выстрел. Щеку Сола обдает горячими искрами.

— Давай внутрь!!! — орут ему. Без проволочек Эд ныряет в распахнутый люк порта, червем ползет по раскаленному стволу пушки, слыша, как шипит на раскаленном чугуне мокрая одежда, падает на палубу.

Он едва успевает подняться, когда в руки ему суют короткую саблю и пистолет.

— А пули? — спрашивает он тупо глядя на оружие.

— Перезаряжать будет некогда! — кричит ему Хорст. — Давай наверх!!!

Сол замечает Ратту, лежащего рядом с пушкой. Грудь его — кровавое месиво, глаза широко раскрыты, на лице — удивление. Его даже не стали оттаскивать — возиться с мертвецами будут после боя.

На палубе — кромешный ад. Обрывки канатов, щепки размолотых картечью надстроек, кричащие в агонии люди. Морпехи с мачт обстреливают врага, враги отвечают тем же. Фальконеты и легкие пушки собирают кровавую жатву. Сол едва успевает нырнуть за Хорстом под прикрытие грот-мачты. Картечь с мерзким хрустом впивается в дерево рангоутов.

— Ребята!!! — надсадный голос капитана перекрывает грохот битвы. — Там — проклятые республиканцы! Стойте крепко и бейте их изо всех сил!!!

Враг первым идет в наступление — с грохотом падают абордажные трапы, отчаянные рубаки бросаются по ним, чтобы напороться на штыки морпехов или поймать пулю. Напор не ослабевает — бой идет уже на палубе и Сол с криком бросается вперед. Он отбивает вражескую саблю, наотмашь рубит, промахивается, выставляет вперед пистолет. Щелчок курка, выстрел — республиканец стоит удивленный — пуля должна была войти ему в грудь, но ничего не произошло. Пока он мешкает, Сол достает его выпадом в живот. Тут же его толкает морпех, они оба мешкают, потом красный мундир вздрагивает и валится на бок. Сол вслепую машет клинком, случайно достав вражеского матроса скользящим ударом. Тот вскрикивает и умирает от удара штыком. Подоспевший солдат колет еще одного, промахивается, ловит пулю, падает. Эд скрещивает клинки с еще одним республиканцем — совсем еще молодым парнем, похожим на цыгана — смуглым и курчавым. Навалившись, Сол опрокидывает его на палубу, придавливает ногой, вгоняет клинок в грудь.

Обжигающий удар заставляет отшатнуться. Плечо горит огнем, в шаге впереди — офицер в шнурованном мундире и низкой треуголке с пучком перьев. В левой руке — дымящийся пистоль, в правой — длинная шпага. Сол с хрипом бросается на него, но республиканец отскакивает, хлестко рубанув шпагой. Удар рассекает одежду на груди, но лишь слегка царапает кожу. Эд вскидывает пистолет, нацелив его на офицера. Тот отшатывается, подарив Солу нужную секунду. Он бросается вперед, таранит, прижимает к борту и насаживает бедолагу на саблю. Клинок проходит насквозь и застряет в дереве. Вырвав из слабеющей руки шпагу, Эд снова бросается в бой. Длинным клинком ему обходиться сподручней — он рубит и колет, никого не подпуская ближе чем на метр.

Атака захлебывается. Первые матросы «Агамемнона» уже вступили на абордажные трапы, тесня отступающих. На вражескую палубу летят гранаты, взрывы рвут строй защитников. Сол отбивает чей-то штык, схлестывается в поединке с неуклюжим верзилой с тяжелой дубинкой в руке. Парировать здесь бесполезно — Эд прыгает в сторону, достает режущим бок врага, таранит его. Верзила хрипит, обхватывает Сола руками и тянет за собой. Эд роняет шпагу, высвобождает руку, давит на лицо, пытаясь попасть пальцами в глаза. Матрос сжимает кольцо рук, да так что трещат ребра, и легкие не принимают воздух.

Появляется Хорст, двумя короткими ударами абордажной секиры раскрывая республиканцу череп. Сол вырывается из ослабевших рук врага, тут же пихает Хорста в сторону, уводя от налетевшего сверху. Подхватив шпагу, Эд колет врага в живот. Тот хрипит и валится вперед. Лезвие под его весом лопается. Обломком Сол швыряет в ближайшего противника, откатывается в сторону, оглядываясь в поисках оружия. Слетевший с винтовки байонет лежит совсем рядом — Сол тянется к нему, но тут на него наскакивает вражеский морпех, того ударом наотмашь валит Ридж, Риджа пинком в живот отталкивает жилистый седоволосый моряк. Товарищ Сола зависает у фальшборта, с трудом удерживая равновесие. Грохает выстрел — и он летит вниз. Короткий всплеск извещает о его кончине. Сол, придавленный трупом солдата, с трудом выбирается. Бой вокруг начинает стихать — держится только квотердек, где среди матросских шапок и солдатских киверов видна треуголка капитана.

Эд видит, как перетаскивают к баку «Агамемнона» фальконеты. Один картечный залп — и защитникам придет конец. Понимает это и вражеский капитан. Он выкрикивает что-то и бой постепенно останавливается. Первый лейтенант Паттерли выходит вперед. Капитан республиканцев становится напротив, протягивая шпагу рукоятью вперед.

Это сигнал. С победным гиканьем матросы разоружают противников и сгоняют их в одну кучу. Мичманы отправляют людей тушить начавшийся пожар. Хорст, неизвестно как оказавшийся рядом, хлопает Сола по плечу.

— Пережил свой первый абордаж. Взял шпагу у офицера. Герой.

— Надо отлить, — в тон ему отвечает Сол. Теперь, когда горячка боя отпускает, его начинает колотить от холода. Хорст и еще пара матросов, стоявших рядом, взрываются хохотом.

— Не стой, — старый моряк толкает Эда в бок. — Нужно найти Мастера и отправить тебя переодеться и отогреться.

* * *

Похороны на корабле. Эд чувствует себя чужим на этой скупой церемонии. Зашитые в мешки тела, темные пятна крови на серой ткани, уложенные в ногах ядра. Головы живых скорбно опущены, ветер треплет выгоревшие волосы, скрюченные пальцы мнут шапки. Данбрелл читает отходную — неуклюжие слова, мало похожие на гладкую, отточенную речь священника. По трапу один за другим покойники отправляются за борт. Тяжелый всплеск и короткое бурление воздушных пузырьков — последние звуки, которые издает умерший. Один за другим растворяются в темной глубине серые силуэты. Океан вокруг неизменен — темно-зеленое под светло-серым. Солнце бледным пятном висит над горизонтом.

Церемония окончена. Двадцать семь мешков, медленно уходящих на дно, остаются позади. Тем, кому посчастливилось выжить, возвращаются к привычной рутине. У них много дел — «Агамемнон» порядком потрепало, нужно вернуть его в форму. Да и призовой корабль требует того же. Команда разделилась. Хорст, Сол и Дилнвит остаются на борту «Агамемнона», чем не особенно расстраиваются — на захваченном фрегате работы куда больше. Сол рассчитывает, что из-за раны сможет немного отдохнуть, но доктор МакКатерли, наложив пару стежков, заявляет, что матрос пригоден к службе. Теперь морщась от боли при каждом усилии, Сол карабкается по вантам, натягивает штаги и леера, даже толком не понимая зачем это нужно. Огромное количество канатов, опутывавших парусник, для него чем-то напоминает тайнопись, эзотерический шифр.

Чувствуешь себя сумасшедшим, когда ты забираешься метров на двадцать вверх, повиснув на куске дерева раскачивающемся с амплитудой метров в пять. Если же в этот момент ты еще выполняешь сложную, непонятную работу одновременно с еще десятком таких же, то чувствуешь себя адептом тайного культа. Соленый ветер обжигает кожу, море внизу — обсидиановая чернота расчерченная белыми прожилками. Топсель-кэпт затягивает песню, долгую и тягучую, выстраивая ритм работы. Он поет о девушке в порту, коварной красавице, обманом продавшей матроса на военный корабль. Через каждую строку остальные отвечают ему: «Wey-hey, blow the man down!» С удивлением Сол замечает, что песня помогает работе, делая дыхание ровней, а движения — слаженней.

Когда вахта оканчивается, Сол чувствует, что от усталости и нервного напряжения едва может стоять на ногах. Не спасает даже обильный ужин и двойная порция грога. Алкоголь, наоборот, окончательно валит с ног. Не помня себя, Сол засыпает прямо за столом.

Хорст расталкивает его — как раз вовремя, чтобы успеть выбежать к лестнице на глазах у Ригстоуна, жадно выискивающего, кого бы отхлестать.

Наверху спокойно. Сильный, ровный ветер раздувает паруса, успокаивающе скрипят снасти. Огни «Агамемнона» и купцов отчетливо видны в ночной темноте — воздух чист и прозрачен.

По палубе бродят морпехи-часовые, трое стоят у бака, где держат пленных офицеров. Матросы кругом сидят у фок-мачты, подальше от второго лейтенанта Харшкина, которому Данбрелл поручил командовать призовым судном.

— Плохой корабль, — со знающим видом заявляет старик Шарс, тот самый, что ставил крону на смерть Сола. — Злой, говорю вам. Я, как ангела на носу увидел, сразу понял. А имя, имя-то какое!

— Какое? — интересуются в толпе.

— Кровавая десница!

— И что с того?

— Десницею кровавой покарает Господь, всякого, кто презрит законы его и отвернется от него! — дребезжащим от напряжения голосом декламирует Шарс. Зловещие слова заставляют матросов умолкнуть, тревожно глядя на старика. Обведя всех остекленевшим взглядом, он указывает себе под ноги.

— Нет человеку права назвать творение рук своих таким именем! Это богохульство! Демон сидит в этих досках! Он погубил безбожников-республиканцев! Они ждали бриг, а встретили фрегат. И погибли! Так и мы погибнем, злой демонической волей!

Сол не слушает. Отступив к борту, он смотрит на черные волны. С корабля, идущего под двадцать узлов, они кажутся неподвижными, застывшими.

Неожиданно, он видит какое-то движение в волнах. Крупная рыба, не меньше двух метров, на мгновение появляется на поверхности воды. Крутой изгиб спины блестит золотом в свете фонарей. Она скрывается в темной воде, затем снова выныривает.

Эд, застывает, пораженный. Там, в волнах он видит женщину. Он совершенно в этом уверен — тонкие руки, плечи, высокая грудь, овальное лицо с неестественно большими, темными глазами. Она по пояс возвышается над водой, удивительно неподвижная, волны нисколько не тревожат ее. Кожа русалки переливается матовым, ртутным блеском. Несколько мгновений они смотрят друг на друга…

Сол чувствует, как внутри его головы оживает чужой голос, звеняще-певучий, как вода в горном ручье. Он не понимает слов, да и сомневается, что они вообще есть. И все же, смысл проступает словно бы сам собой.

«Я вижу тебя, когда ты падешь в воду. Я чувствую твой запах — сквозь грязь и дым. Ты пахнешь другим миром. Я вижу тебя, когда ты завтра смотришь в воду, ищешь мои глаза. Я говорю с тобой, и ты поешь мне о своем утраченном доме»

Иначе нельзя передать те образы, которые калейдоскопом проносятся в голове Сола. Как будто русалка живет вне времени — или одновременно в каждой секунде. Для нее нет прошлого и будущего, только настоящее — бесконечное и всеобъемлющее. Эд не шевелится, даже не дышит. Русалка смотрит на него еще секунду — бесконечно долгую секунду — после чего уходит под воду. Оцепенение проходит, но на душе становится тоскливо. Подавленный, Эд отступает от фальшборта.

Глава тринадцатая

На другой стороне мира

Идет третья неделя со дня выхода «Агамемнона» из порта Кайормы. Полярная звезда всегда стоит за кормой, но холод упорно преследует корабль. Сырой ветер кажется теплым, но за два часа вахты пробирает так, что коченеют руки и ноги. На орудийных палубах гуляют злые сквозняки. С десяток матросов уже отправились в лазарет с лихорадкой, остальные кашляют и гнусавят в заложенные носы. Опасаясь вспышки инфлюэнцы, капитан приказывает растопить котел для обогрева. Для этого на «Агамемноне» предусмотрен примитивный однопоршневой компрессор и трухлявая трубная система. В первый же час трое отправляются в лазарет с паровыми ожогами, а матросы-ремонтники, вооруженные паяльными лампами устраивают скрупулезную проверку. На пайку многочисленных дыр уходит целый день, но после нее на нижних палубах заметно теплеет.

Купцы, которых охраняет «Агамемнон» по одному покидают конвой. Они забирают восточнее, к невидимой отсюда земле. Матросы говорят, что там они будут торговать с туземцами, почти задаром скупая у них слоновую кость, эбен, каучук и амарант. Амарант ценится особо — его древесина при сушке и обработке становится фиолетового цвета. Его оценивают просто и изящно: собственный вес в серебре. Но даже при такой стоимости материала аристократы Альбони переплачивают за амарантовую мебель четырехкратно.

— разве мы не в тропических широтах? — спрашивает Сол Хорста. Тот согласно кивает:

— Уже скоро.

В это трудно поверить. Слышно как за столом напротив матросы ругаются за право сидеть у трубы отопления.

— Почему так холодно?

Хорст пожимает плечами. Вид у него безмятежный.

— Сезон дождей. Через неделю будешь с тоской вспоминать прохладные деньки.

На восемнадцатый день впередсмотрящие замечают на востоке парус. Поднятые по тревоге, матросы приводят корабль в боевую готовность: подтягивают снасти, разбирают палубу, обвязывают пушки. Эд чувствует, как в груди собирается холодный, тяжелый ком. Воспоминания о битве с «Кровавой десницей» до сих пор заставляют его просыпаться в холодном поту. Пороховая гарь, спекшаяся кровь, крики умирающих и тяжелый треск ломающихся рангоутов — все это слишком живо восстает в его воспоминаниях.

Но проходит меньше часа и тревогу отменяют. На корме незнакомого корабля реет флаг Альбони. Юркий, скоростной бриг «Ренегтия» идет встречным курсом. К следующей вахте корабли встают борт о борт, на расстоянии метров двадцати. С брига спускают шлюпку, и вскоре на борт поднимается престарелый лейтенант с одутловатым, пропитым лицом в заношенном, выгоревшем мундире.

— Капитан Данбрелл? — спрашивает он. Сейджем кивает, созерцая гостя с хмурым недоверием. Лейтенант поводит плечами, чувствуя себя неуютно под колючим взглядом старшего по званию.

— Вам прибыл пакет. Предписано вскрыть немедленно, — он протягивает смятый конверт с массивным печатями красного сургуча. Среди остальных матросов оказавшихся на палубе и тревожно вытягивавших шеи, стоит и Сол. Вокруг роятся шепотки:

— Новый курс?.. Война?.. Проклятые республиканцы совсем потеряли страх…

Капитан молча вскрывает конверт, извлекает из него сложенный вчетверо лист приказа. Читает молча, затем прячет бумагу во внутренний карман мундира.

— Благодарю вас, лейтенант. Это все, я полагаю.

Посланник кивает, нерешительно тянет руку для пожатия, но передумав, отдает честь, коснувшись пальцами края треуголки.

— Всего доброго, сэр. Попутного ветра.

Данбрелл спокойно дожидается, пока шлюпка отплывет от борта, затем что-то бросает стоящему рядом Паттерли. Оба офицера удаляются в капитанскую каюту.

На следующее утро перед завтраком объявляют общий сбор. Матросы стоят на пронизывающем ветру, старясь поглубже запахнуть брезентовые плащи. Дождя нет, но ветер настолько сырой, что палуба лоснится, а на смазанных жиром снастях собираются мелкие капельки.

Данбрелл выходит на квотердек, оглядывает собравшихся. В этом взгляде есть что-то хищное, какая-то необъяснимая злая радость. Он опирается руками о перила.

— Две недели назад, семнадцатого дня месяца септима одна тысяча шестого года Империя Альбони объявила войну Соединенным провинциям Рифланда.

Среди матросов поднялся гомон: «Не республиканцы! А что если они поддержат датчей?». Поднявшаяся вверх рука капитана прекращает разговоры, словно в этом жесте заключается некая магическая сила.

— Фрегату третьего ранга «Агамемнон» приказом Адмиралтейства предписывается проследовать к Порту Рокхарт для обороны порта от возможного нападения с моря.

По реакции матросов Эд не может понять, хорошо это или плохо. Кто-то улыбается, довольно похлопывая соседа по плечу, кто-то хмурится, сквозь зубы сплевывая черной от табака слюной. Слышится произнесенное шепотом «Призовые деньги», «черные шлюхи». Сол поворачивается к Хорсту. Вид у того не слишком обрадованный.

— Невольничий берег, — сухо заключает он. — Дикари, вода, смешанная с маслом, гнилая еда. Неделя — и на корабле начнутся болезни. Малярия, дизентерия или еще что похуже. Дерьмо. Датчам не придется даже убивать нас.

Подгоняемая окриками мичманов и мидшипменов команда расходится по своим постам. Послушный приказу, «Агамемнон» меняет курс, забирая на восток. Подгоняемый попутным ветром, он достигает земли на рассвете второго дня.

Утренний воздух кристально прозрачен. В нем, как в линзе можно рассмотреть мельчайшие детали берега — поросшей джунглями дельты, такой огромной, что рукава ее скорее похожи на бухты, с тем только отличием, что пологие берега их покрыты тростником, а вода, вытекающая в океан — темная и будто покрытая маслянистой пленкой. Небо удивительно чистое — точно не было еще пару дней назад от горизонта до горизонта затянуто серым покрывалом туч.

И все же, вид этой земли вызывает гнетущее впечатление. Подступающий к самому берегу лес кажется темным. Вместо ожидаемой зелени здесь царствуют коричневый, серый и рыжий. На якоре стоят три или четыре купца и военный шлюп, темные и неопрятные, с пятнистым, выгоревшим деревом бортов и потемневшими до черноты снастями. На мелководье снуют примитивные лодки, гребные и парусные. Большинство негров в них полуголые — весь их гардероб составляют набедренная повязка или короткие парусиновые штаны. Одежда женщин не отличается от мужской, голые, обвисшие груди покрыты пирсингом и татуировками. Сол, который раньше видел такое только в этнографических программах канала «Дискавери», чувствует смесь смущения и брезгливости.

«Агамемнон» ложится в дрейф, капитан отправляется на берег, оставив мастера следить за кораблем. Призовой фрегат бросает якорь на пару миль ближе к берегу. Фигура ангела на носу, кажется, следит за «Агамемноном», неспешно дрейфующим в спокойных утренних водах.

— Что-то не видно торговых лодок, — недовольно ворчит Дилнвит. Хорст дает ему увесистого подзатыльника. После боя с «Кровавой десницей» он не особенно ласково обращается с парнишей.

— Ратта и Ридж, оба стоили десятерых таких как ты, недотепа! — ругается он. — И все ж таки они отправились к Дэви Джонсу, а ты, болван, сидишь тут, живехонек, да еще и умудряешься пороть чушь!

Сол не пытается защитить Дилнвита. Не то, чтобы он одобряет Хорста, но и удерживать его не считает правильным. Старик потерял двух друзей и никакие призовые деньги, и уж тем более — обещание призовых денег, не могут заглушить обиды.

Последующие дни наполнены унынием и тягостным, беспросветным трудом. Основная часть работы матросов — починка «Агамемнона» и «Кровавой десницы». Для этого, приказом капитана плотник снаряжает отряд матросов на берег, возвращаясь оттуда с досками, гвоздями и краской. Туда же наведывается боцман с помощниками, заменяя поврежденный такелаж. Все они возвращаются пьяными и довольными.

Хорста, Сола и Дилнвита отправляют на «Кровавую десницу» помогать в ремонте. Эд жалеет, что в прошлом мало времени уделял плотницким делам да и вообще работе руками. Он пытается советовать мичману, но в благодарность получает только зуботычины. Оно и понятно — советы у Сола дрянные, он понятия не имеет как управляться с плотницким инструментом, а без шуруповерта и электролобзика вообще не может ничего толком сделать.

На третий день одного из матросов отправляют в лазарет — у него сильные боли в животе, рвота и непрерывный понос. Страшное слово «Холера» электрическим разрядом проносится по кораблю. Матросы избегают пить воду, предпочитая грог, в котором даже мясо отмачивают. Галеты становятся желанной пищей, на кашу и суп стараются не налегать.

— Началось, — хмуро заключает Хорст в одну из ночных вахт. Эд не уточняет, ему и так понятно. Здесь, в замкнутом пространстве корабля, болезнь распространится быстрее, чем огонь по сухой соломе.

— Как думаешь, долго нам здесь торчать? — спрашивает он. Хорст задумчиво смотрит на него.

— Странный ты парень, Сол, — говорит он. — Ты ведь не из Олднона. Бывал там, но город тебе не родной. Чтоб говорить как чертовы кокни нужно родиться в Западном Краю. А ты и года там не прожил, так ведь?

Неожиданный поворот разговора. До сих пор Сол считал, что на корабле всем плевать на твое прошлое — кому какое дело, если вселенная твоя на долгие годы ограничена деревянными бортами морского фрегата?

— А зачем спрашиваешь, Нодж? — Сол пристально наблюдает за реакцией товарища. Хорст остается невозмутимо-задумчивым.

— Я давно голову себе ломаю — кто же ты такой все-таки? — невнятно произносит он, достав из кисета щепоть табаку и отправив ее за щеку. — Я много видел чужаков, даже таких у кого кожа черная или желтая. Видел даже таких, у кого тело покрыто шерстью, зубы наружу торчат, а уши как у собак. Уж куда те чужими были, а все же не такими чужими как ты.

Сол задумывается, не торопясь с ответом. Нежданно, этот разговор выходит очень важным. Если Хорст решит, что Эд врет, доверия между ними не будет. А если что Сол за время службы на флоте и понял, так то, что на корабле без доверия не выжить. Но скажи он сейчас правду — поверит ли ему старый матрос? Уж больно такая правда похожа на бред безумца…

— Что молчишь? — Хорст сплевывает за борт. Сол невесело улыбается.

— А тебе и правда нужно знать? Вдруг я беглый убийца?

— Тут таких полкоманды, — язвительно ухмыляется Хорст. — Ты не убийца. Если и убивал, то в бою. На это у меня глаз наметанный.

— Верно, — кивает Сол. — И что чужак, тоже верно. В Альбони я приплыл за женой. Она сбежала от меня. По своей воле или по принуждению — не знаю. Но хочу узнать.

— Теперь уж вряд ли, — качает головой Хорст. — А откуда ты такой взялся? Где твой дом?

Уйти от вопроса не удалось, хватка у бывалого моряка была железная. Сол снова взвешивает все возможные ответы. Нет, слишком часто в его жизни правда оказывалась вреднее лжи. Ложь — великий умиротворитель. Говори, то, что ожидают услышать, и тебе поверят. Скажи неудобную правду — и тебя тут же запишут в обманщики или выставят дураком. В выдобре между словом и молчанием — выбирай молчание. В выборе между словом и делом — выбирай дело. Правду оставляй при себе, ложь отдавай другим. Такова жизнь.

— Я с континента. Из самой его середины, где от восточного океана так же далеко, как и до западного. Я не знаю, как называют мою страну у вас.

— Сковам, — Хорст глядит недоверчиво. — У нас говорят, что там носят бороды до пояса и долгие шубы.

— Бороду я сбрил, — честно признался Сол, не уточняя, правда, что была она далеко не до пояса. — А одежду купил в Олдноне более подходящую. Хотя, там где я жил, шубы особо не носят. Зимы у нас холодные, но короткие. А летом жара такая, что еще и здешней фору даст. А ты, Хорст, сам откуда будешь?

Моряк задумывается, улыбаясь сухими, тонкими губами.

— Я уже лет тридцать в Королевском флоте. Уже и забыл, откуда. Мать с отцом, наверное, умерли уже, братья погибли на Суллоне и в песках Питжи, сестры… черт знает, где они сейчас. Собирают устриц на побережье Эльвесса, небось, замуж повыходили, детей нарожали.

Взгляд его стал мутным, Хорст смотрел сквозь Сола, сквозь покрытый пятнами плесени борт, куда-то в далекое прошлое.

— Когда я был мальчишкой, отец держал постоялый двор. Это был старый двухэтажный дом в десяти милях от Диркаффа. Его построил еще при Лифхельме и Нанне какой-то мелкий дворянин, рода и имени чьих никто в нашей семье и не помнил. Сын его, картежник и гуляка, пустил отцово наследство по ветру, спился и умер. Наследников у него не было, и дом продали с молотка. Так он достался моему деду, который и решил устроить в нем постоялый двор. К несчастью, расчет его вышел плохим — народу к нам захаживало немного. Того дохода, что мы имели едва хватило, чтобы сводить концы с концами. Часто мы ложились спать голодными, бывало и так, что и утром нечего было в рот положить. Берт, мой старший брат, попался в ярмарочный день вербовщику и сам того не уразумев, оказался морским пехотинцем. С тех пор о нем я ничего не слышал. Тогда была большая вона с датчами за остров Суллон. Думается мне, там он и сгинул. Средний, Марх, в голодный год сам подался в армию и отправился и Питжи, воевать с республиканцами. Он погиб в первом же бою, едва успев ступить на эту проклятую всеми землю.

Отец, помню, тогда сильно занемог, матери приходилось самой управлять делами, да еще и за ним ходить. В тот год короновали Бертала второго, отца нынешнего монарха. И вот заявился к нам на постоялый двор одноногий моряк. Удивительный был человек, скажу я тебе. Лицо в шрамах, кожа, грубая, дубленая, руки все синие от татуировок. За ужином стал рассказывать о своих морских приключениях, платил щедро, угощал зевак выпивкой. Больше всего мне, глупому мальчишке, тогда понравились россказни об геройских боях и призовых деньгах. А еще про то, что еды на корабле всегда вдоволь. Короче, наутро я собрал в узелок свои пожитки и ушел с этим моряком в Диркафф, где записался волонтером на бриг «Энжи». За подпись на пять лет службы я получил тридцать фунтов. Таких денег я отродясь в руках не держал, да и отец мой, пожалуй, тоже. Это потом я узнал, что юнге положены пятьдесят, а бывалому моряку — все семьдесят. Деньги я передал двоюродному дяде с просьбой передать их матери. Не знаю, передал ли он их или нет… Вряд ли. Я бы не передал.

Так я и стал моряком. Прошли первые пять лет. Из юнги я сделался матросом, а после — и опытным матросом. Когда срок мой истек, меня перевели на фрегат «Виктория». Само собой, премии за это я уже не получил. Это только говорят, что морская служба заканчивается. На самом деле, уволить тебя могут только если ты станешь совсем негодным калекой. Видал я таких — слепые, глухие, безрукие, безногие. Старухи-матери катают их в тележках по ярмаркам, собирая подаяние. Те, кто поудачливее, кончают службу лишившись ноги или руки, как тот моряк, что сосватал меня на «Энжи». Если такой не пет горькую, у него достанет деньжат, чтобы открыть себе лавку или питейню в каком-нибудь порту, обзавестись толстухой-женой и спокойно доживать свой век. Но куда больше нашего брата сходят на берег без гроша в кармане, одинокие и никому не нужные. Такие оканчивают свой путь в придорожной канаве, захлебнувшись собственной блевотой.

Хорст хмурится, сплевывает изжеванный ком табака и лезет за новой порцией. Огромная, оранжевая луна висит над бухтой, заливая все вокруг холодным, мертвенным светом.

— На «Виктории» мы гоняли приватиров, — продолжает он. — Неблагодарное занятие. Приватиры — добыча скудная. Трусливые, на плохих кораблях… Если дело дойдет до абордажа, дерутся, как загнанные крысы. Оно и понятно — им кроме виселицы ничего не светит. Редко когда возьмешь такой корабль, а если и возьмешь, получишь от призового агента сущие гроши.

Так я отходил еще года четыре. Потом коммандеру Митсу улыбнулась фортуна. Он заполучил новое звание, а вместе с ним — призовой фрегат «Фиарка», в честь проклятого черного континента. Оно и верно — чернокожих там служило немало. Глупые, как пробки, с морским делом дружат хуже, чем портовая шлюха. Но, как бы его не назвали, у него было две палубы и шестьдесят четыре пушки, совсем как у нашего «Агамемнона». Тогда случилась новая война с республиканцами и мне довелось побывать в настоящем морском сражении. Если и ждет меня после смерти ад, то в тот день я увидел, каким он будет. Трехдечный мановар вышел на нас и угостил калеными ядрами. Начался пожар, нас отправили качать насосами забортную воду. Огонь разошелся по первой и второй палубам, а мы оказались в трюме, запертые в чаду с ревущим пеклом над головами. Не знаю, сколько времени мы там пробыли, но вскоре матросы стали задыхаться от скопившегося угара. Я держался не дольше других — упал без чувств, что твой мешок с потрохами. На мое счастье были на помпах люди покрепче меня. Им хватило сил затушить пожар. «Фиарка» вышла из боя и нас, бездыханных, вытащили на верхнюю палубу. Много народу тогда угорело, но я выжил. Фрегат отправили на ремонт в метрополию, а меня перевели на один из трофейных трехпалубников…

Хорст умолкает, тревожно вслушиваясь в тихий плеск волн и поскрипывание снастей. Эд замолкает, стараясь понять, что обеспокоило товарища. Кажется, ни один посторонний звук не нарушает ночного спокойствия. Тревожно и пугающе звучат склянки. Оканчивается вахта.

— Пойдем спать, — поднимается на ноги старый моряк. — Отдохнуть надо, а то что-то мне неспокойно…

* * *

На оружейной палубе душно. Тело мгновенно покрывается скользкой пленкой пота, в горле начинает першить от влаги. Усталость тяжелым грузом давит на грудь, но из-за духоты уснуть не получается. Кожу саднит от грубой, просоленной парусины, промокшие потом волосы жесткой паклей давят на череп. Голову как тисками давит — видимо поднялось давление. Устав веретется в узком, неудобном гамаке, Сол встает и поднимается на верхнюю палубу. За такое можно получить веревкой — матросу запрещено самовольно перемещаться по кораблю. Но офицеров не видно — может, им удушливая ночь спать не мешает. В капитанской каюте, где расположился Лим Паттерли, трепещет слабый огонек. У бака стоят двое морпехов — стерегут пленных республиканцев. Там, в отдельном закутке, устроенном плотниками, сидит капитан «Кровавой десницы» — единственный выживший офицер, насколько Солу известно.

Невероятное, пугающее спокойствие царит в бухте. Не слышно даже дуновения ветра и плеска волн. Вода внизу похожа на стекло — гладкая и неподвижная. Такую даже в пруду не часто увидишь. Стараясь не попасться морпехам на глаза, Эд садится у грот-мачты, закрывает глаза… Может хоть здесь получится задремать.

Тревожную, беспокойную дремоту нарушает тихий шум. Эд раскрывает глаза, внутри уже готовясь получить удар веревкой или кулаком. Перед ним, всего в шаге, замирает огромная крыса. Таких больших Эд еще не видел — она размером с крупную кошку или даже собаку. Маленькие, злые глазки не мигая смотрят на человека. Д косится по сторонам, подыскивая что потяжелее, чтобы кинуть в зверя. Крыса ощеривается, показав длинные передние зубы и не спеша уходит, скрывшись между бочек.

— Diky ludi… — бормочет Сол. — Могли бы хоть кота завести…

Непонятно почему, но крыса испугала его. Необычно крупная, но все же — крыса.

— А ты что тут сидишь? — резкий оклик заставляет Сола вздрогнуть. Обернувшись, он видит одного из караульных с ружьем наперевес. Примкнутый штык нехорошо поблескивает в неровном свете фонарей. Морпех подозрительно оглядывает Сола.

— Ты бы шел отсюда, — наконец говорит он. Ствол ружья слегка опускается. — Пока тебя вахтенный офицер не заметил.

Под пристальным взглядом морпеха Сол нехотя поднимается на ноги и идет к люку. Когда он уже ставит ногу на первую ступеньку, за спиной раздается короткий надсадный хрип. Обернувшись, Эд замирает в оцепенении. Морпех, только что угрожавший ему оружием, полулежит, прислонившись к мачте, глаза его широко раскрыты, язык вывалился из перекошенного рта. Осторожно, Сол подходит к нему, наклоняется, трогает за плечо.

— Эй! Что с тобой, приятель?

От прикосновения солдат медленно заваливается на бок. Эд пытается нащупать пульс, но тут же в страхе одергивает руку — тело несчастного холодное, как лед.

— Дарби! — раздается с бака окрик. — Ты что там застрял, рыжий дьявол?!

Эти слова звучат для Сола как сигнал — н бросается к люку. Стараясь при этом не шуметь, со всей возможной быстротой он возвращается на свое место. Забравшись в гамак, он замирает. Рядом похрапывает Хорст, что-то сонно бормочет Дилнвит. Эд старается дышать ровно и глубоко, изображая крепкий сон, но до самой побудки дремота даже издали не подбирается к нему.

Утром, перед завтраком, матросов выстраивают на шканцах. Здесь же почти два десятка морпехов, замки взведены, штыки пристегнуты. На лицах многих — подозрительность и досада. Лейтенант Паттерли, раскрасневшийся, в расстегнутом мундире нервно меряет шагами квотердек. Говорить он не начинает — ждет.

Данбрелл появляется спустя минут двадцать — в треуголке, с короткой саблей на поясе, в глухо застегнутом мундире. Опершись о перила он окидывает построенных перед ним матросов.

— Я не хочу, чтобы в моей команде ходили пересуды и слухи, — хрипло выкрикивает он. — У меня нет тайн от моей команды. Сегодня ночью на палубе призового фрегата умерли два человека: морской пехотинец Дарби Камгроу и матрос Арк Винделл. Мы не нашли на их теле ран или иных следов насилия. Доктор МакКатерли сейчас выясняет, что могло привести к их кончине. Те же из вас, кто вчера ночью во время вахты видел этих людей, упокой Господь их души, и заметил что-то подозрительное… пусть расскажет.

Над строем пронесся шепоток, матросы завертели головами, что-то выспрашивая друг у друга. Новость удивила и напугала многих.

— …неизвестная хворь… может, эпидемия?.. разве бывает так, чтобы на тот свет за одну ночь, без мук и криков?.. Яд?.. ни воды, ни пищи с континента еще не привозили…

— Тихо!!! — надсадный крик Данбрелла разом обрывает бормотание. — если кто хочет сказать — пусть говорит перед всеми! Я не для того стою здесь, чтобы слушать базарные пересуды!

После его слов воцаряется молчание. Матросы опускают глаза в палубу, изредка искоса поглядывая друг на друга. Капитан уже собирается что-то сказать — видимо распустить команду по своим постам — как вдруг из строя выходит пожилой матрос. Эду виден только затылок с блинной, седой как лунь косой.

— Сэр, я знаю что погубило этих несчастных.

Данбрелл недоверчиво склоняет голову к плечу.

— Я не помню вашего имени, матрос. Вы из последнего пополнения?

— Так точно, сэр. Меня звать Лэмюэль Шарс, сэр.

— Говорите, мистер Шарс.

Теперь Сол узнает его. Ну да, сухощавый старик с широкими костлявыми плечами и длинными как у обезьяны руками. Это тот самый матрос, что ставил две кроны на то, что Сол не переживет два дня. И он же нес на вахте религиозную чушь о «Кровавой деснице».

— Это корабль, сэр. Безбожники-республиканцы навлекли на него проклятие Всевышнего. Нельзя было называть корабль таким именем. Он привел их к гибели, а теперь начал забирать жизни наших солдат и матросов. Его нужно оставить — как можно скорее. Пусть ему дадут новое имя и снимут эту ужасную фигуру… и священник освятит его под новым именем и новым флагом. Иначе нельзя… Иначе — горе всем нам!

— Довольно! — прерывает Данбрелл путанную речь старика. — Иди назад в строй.

Он осматривает беспокойно переглядывающихся матросов, нервно сжимающих оружие солдат.

— Слушайте все! Корабль не может убивать — это делают только люди. Наши враги или мы сами — по неосторожности, глупости или злому умыслу. Корабль не может убить! Он бездушное орудие в людских руках. Помните это! А всякого, кто будет распространять слухи о проклятии, ждет телесное наказание. Всем вернуться к своим постам! За работу!

Но угроза Данбрелла не помогает. Весь день матросы кучкуются по углам и перешептываются. Шарс постоянно бормочет о проклятии, взвинчивая своих товарищей, а заодно и тех, кто оказывается достаточно близко, чтобы расслышать его. Ненависть к призовому кораблю отчетливо зарождается в сердцах матросов. Это изменение чувствуется во всем — в их обращении с такелажем и рангоутами, бочками и инструментом.

А на следующее утро еще троих находят мертвыми.

Глава четырнадцатая

Пленники тьмы

Страх. Страх становится основой словам, действиям, мыслям. Теперь уже никто не сомневается, что на «Кровавой деснице» лежит проклятие. Пятеро пропали без следа в первые две ночи. После была неделя тишины, но по истечении ее исчез мидшипмен Ригстоун.

— Джентльмен и будущий офицер не может изменить присяге! — Данбрелл, налитыми кровью глазами оглядывает выстроенных перед ним матросов. Опущенные головы, надсадное сопение, шевеление, похожее на морскую рябь. Голос капитана вот-вот сорвется на крик.

— Я узнаю правду! Даже если придется обшарить дно бухты на милю вокруг этого фрегата, я найду тело моего мидшипмена! Я клянусь, если один из вас, мерзавцев, решил, пользуясь ситуацией, подло напасть на него, он будет повешен на рее. А перед повешением я велю сечь негодяя, пока мясо не начнет отставать от ребер!!!

Над палубой — гробовое молчание. Матросы не раскрывают ртов, не поднимают тяжелых взглядов. Ощущение угрозы витает в воздухе. Сол хребтом его чувствует. Кажется, команда, не сговариваясь и не планируя, уже вынашивает мятеж, точно блудливая, бесшабашная мать — нежданного ребенка. Как скоро он родится? Ясно одно: страх есть первооснова всякого иного чувства на этом корабле. Чем сильнее он завладеет командой, тем страшнее будет выплеск порожденных им гнева и ярости.

Мастер и его помощники обыскивают палубы по два раза на дню. Порядки на «Кровавой деснице» все больше напоминают тюремные. Матросам запрещают покидать свои столы, все работы сводят к минимуму, морпехи непрестанно патрулируют корабль, от верхней палубы до трюма. Пленных республиканцев сторожат утроенным караулом, кормят один раз в день, так, чтобы только не умирали. Офицеры, кому достало смелости роптать, лежат избитые прикладами, не в силах даже подняться.

— Команде нужен козел отпущения, — говорит Паттерли. Сол случайно подслушивает его разговор с Мастером-эт-армс на квотердеке. Мастер, коренастый, кривоногий тоск по имени Диверли, согласно кивает:

— Они не успокоятся, даже если ни один человек не пропадет больше. Команда многое может стерпеть, но не такое. Колдовство победишь только огнем и кровью. Скорее бы капитан договорился с призовым агентом…

— Да он уже договорился. Только из-за войны Адмиралтейство не может ни прислать сюда нового капитана, ни разрешить перевод фрегата на другую базу. А здешний комендант, поганый слизняк, не желает брать на себя ответственность за военный пароходофрегат. Знает, что торгаши мигом растащат с него все, что можно использовать или продать. Мы крепко сели на мель, дружище Рабнар…

Нескончаемая жара угнетает. Даже ночь не приносит облегчения. За долгий день корабль разогревается словно печь и с наступлением темноты продолжает неохотно отдавать накопленный жар. Не ощущается ни малейшего дуновения ветра — влажный воздух застывает словно кисель, вдыхать его неприятно. Постоянно преследует чувство, будто задыхаешься.

— К дьяволу все, — ворчит Хорст, напряженно всматриваясь в темноту. — Если в этих досках и правда поселилось вражье колдовство, то нам его не миновать.

— Разве республиканцы не безбожники? — спрашивает Дилвинт. Хорст смотрит на него с нескрываемой злостью.

— Я тебе сейчас передние зубы выбью, полудурок. Ты что несешь?

Дилнвит сжимается, втянув голову в плечи:

— Я просто хотел сказать, что если они не верят в такие штуки, как они могли заколдовать корабль?

Хорст замахивается. Дилвинт испуганно дергается, но старый матрос в последний момент останавливает руку. Он досадливо сплевывает за борт, не утруждаясь объяснениями. За него говорит Сол.

— Проклятие могли наложить и не республиканцы. Да и то, что в массе своей они атеисты, еще не значит, что они все как один такие… А, забудь.

Дилвинт старательно кивает. Похоже, из объяснения Сола он ничего не понял.

— Иди-ка лучше, убери вон тот канат, — кивает ему Хорст. — Плохо он лежит. Боцман увидит — как пить дать, получишь по зубам.

Дилвинт поспешно отправляется выполнять поручение. Хорст достает щепоть табака, засовывает ее за щеку.

— Еще двоих сегодня забрали с горячкой, — произносит невнятно. — Морпехи по вахтам меняются, три вахты здесь, три — на «Агамемноне». А мы здесь торчим как привязанные, ждем когда темная сила по новую душу явится.

Сол не отвечает. Взгляд его скользит по палубе, непривычно ярко освещенной. Это Паттерли приказал — надеется хоть как-то успокоить команду. Сам он почти каждую ночь на ногах, выхаживает по квотердеку, как сыч, отсыпается днем. Сейчас его не видно, но он где-то рядом, это точно. Противный, лающий кашель его то и дело разносится над палубой — похоже, лейтенант скоро сляжет, доведут его ночные бдения. Дилвинт кряхтит, волоком тащит канатную бухту. Сутулый, бледный как полотно — тяжело ему даются последние дни. Сол точно знает, что Дилвинт тот еще трус — и в лучшее время собственной тени боялся. В своем мире Сол презирал бы такого человека, а тут — не получается. Когда воочию видишь чудовищ, ощущаешь их горячее дыхание, отвратительные прикосновения… Дилвинт боялся не напрасно. Да и сам Эдвард не сомневался, что рационального объяснения пропажам матросов и морпехов нет.

Думать об этом не хочется. Жаль, что русалка больше не приходит. А может и к лучшему… что если сказки не врут, и она просто заманивала его, желая утянуть на дно?

«Я вижу смерть над тобой. Смерть и спасение».

Вереница образов вдруг появляется в голове. Сол готов поклясться, что слышит особый плеск за бортом.

«Плавучий дом погибает в огне. Многие сгорают, других берет черная вода. Спасения нет. Хозяин не отдаст своего. Ты помнишь это. Я не пою тебе больше. Я не слушаю твои песни».

Эдвард не в силах пошевелиться. Тревожное, леденящее чувство сковывает его по рукам и ногам. Внезапно, ощущение чужого присутствия в голове пропадает. Громкий всплеск звучит завершающим аккордом.

— Здоровая рыбина, — сонно бормочет Хорст. Сол машинально кивает.

Понимание приходит нежданно: что-то не так, чего-то не хватает. Дилвинт. Только что сипел под тяжелым канатом, волоча его по палубе. А теперь — ничего. Только плеск волн и тихий скрип снастей.

— Хорст, — Эд толкает задремавшего товарища. — Хорст, проснись.

— Что? — моряк вздрагивает. Похоже, он и сам не ожидал, что его сморит. Сол оглядывает палубу. Никого. Только у бака слышится возня — часовые топчутся, разминая затекшие ноги.

— Дилвинт.

— Что Дилвинт? — непонимающе переспрашивает Хорст.

— Ничего. Смотри за мной, а я пойду, посмотрю у левого борта. Не теряй меня из виду, но держись подальше. Понял?

Хорст кивает. Сол обходит мачту, накрытые сеткой бочки. Дилвинт должен быть здесь, больше негде.

Огромная крыса, та самая, что напугала его неделю назад, застыв, буравит его красными, как угли глазами. Дилвинт лежит лицом вверх, раскинув руки. Глаза широко раскрыты, рот перекошен, каждая черточка говорит о пережитом перед смертью ужасе — если сам по себе ужас не был причиной смерти. Крыса внимательно следит за человеком, напряженная и готовая к прыжку.

«Хорст видит меня, — медленно, как сквозь гутой туман, поднимаются мысли. — Нужно подать знак. Махнуть рукой…»

— Тс-с-с… — крыса вдруг разражается тихим, долгим шипением. Разве крысы умеют шипеть? Эд замирает, как загипнотизированный. В этот момент зверь прыгает.

Оцепенение спадает в доли секунды. Эд падает в сторону, сам не понимая, как успел среагировать. Крыса скребет когтями по палубе, проносится между ящиками, вспрыгивает на фальшборт, а затем сползает вниз, как насекомое держась на отвесной поверхности. Эд хватает первое, что попадает под руку — какой-то запасной блок с обрывком каната, бросается к фальшборту, перегибается, бьет. Блок грохочет о доски, но крыса уже далеко — тенью скрывается в оружейном порту.

— Что там? — Хорст рядом, наклоняется, смотрит вниз. Сол отступает, дышит тяжело. Холодный пот покрывает кожу.

— Ты видел? — хрипло спрашивает он. Хорст хмурится.

— Какая-то тварь прыгнула на тебя. Не будь мы на корабле, я б подумал, что собака…

— Крыса, — переведя дух, Эд оборачивается туда, где лежал Дилвинт.

Тела нет.

Тень от грот-мачты широкой полосой перечеркивает место, кольца каната спутались, один из ящиков перевернут. Там, где лежал Дилвинт — пусто.

— Эй, вы! — раздается суровый окрик морпеха. — Что за шум?

Сол молчит, исподлобья оглядывая подоспевших солдат. Рябые шестигранные дула, блеклые лезвия байонет все в зазубринах. Глаза недобро поблескивают из-под козырьков.

— Что тут происходит? — Паттерли спускается с квотердека, тяжело топая по ступенькам. Палуба вдруг кажется маленькой и тесной. Удивительно, что еще секунду назад все эти люди, казалось, находятся невероятно далеко.

— Вас ведь трое было так? Мистер Хорст, отвечайте, когда вас спрашивает офицер!

Хорст поднимает глаза на Сола, словно извиняясь.

— Так точно, сэр, трое.

— Где еще один?

— Не могу знать, сэр. Мы всего на миг потеряли его из виду, а потом он пропал…

Лицо Паттерли перекашивает от гнева. Даже в неясном свете фонарей видно, как дурная кровь приливает к щекам, вздуваются вены на лбу. Он разворачивается к Солу:

— Ты что видел, матрос? Ну же, не тяни!

— Ничего, сэр. Дилвинт нес канат, мы потеряли его из виду, а потом его не стало. Вот тот канат, что он нес.

— За дурака меня держите? Я слышал шум! Вы оглушили своего приятеля, а тело выбросили за борт!

— Мы бы слышали всплеск, господин лейтенант, — возражает один из морпехов. — Плеска не было, только стук.

— Значит, он где-то здесь! Поднять тревогу! Искать матроса Дилвинта живого или мертвого — и найти! Слышали меня!

— так точно, сэр! — морпехи и привлеченные выкриками матросы разбегаются. Рында — корабельный колокол — разражается частым, тревожным звоном. Паттерли оборачивается к Солу и Хорсту.

— А этих двоих — сдать под склянку!

* * *

— Дайте воды!

Деревянная плошка со стуком ударяется в запертую дверь. Снаружи слышится недовольный окрик, но не больше. Хорст ворочается в гамаке, что-то невнятно бормоча. Его спокойствию можно позавидовать — старый матрос уверен, что их скоро отпустят. Сол эту уверенность не разделяет.

— Зачем шуметь? — раздается из темноты каюты голос. Эд оборачивается. Каюта разделена деревянной решеткой, за которой можно разглядеть силуэт худого, невысокого мужчины.

— Разозлите их только, — говорит он с сильным акцентом, картавя и смягчая согласные. — Вода принесут скоро, две склянки.

Республиканец. Офицер, судя по сдержанному тону и приличному знанию языка. Сол вглядывается в фигуру. Мужчина, делает шаг к решетке. Слабый луч света, падающий от дверной щели, освещает его. Темные, вьющиеся волосы, длинный, заостренный, нос, густые брови, широкий, безгубый рот, похожий на хирургический надрез. На плече — поблекшее золото эполета. Бывший капитан «Кровавой десницы»!

— Я устал и хочу спать, — говорит он спокойно. — Не шумите, прошу.

— Excusez moi, — французского Сол почти не знает, к тому же нет гарантий, что республиканцы — это здешний аналог французов. Но уж больно узнаваем акцент. — Je ne veux pas vous dИranger. Essayez d'Йtre plus silencieux.

— Не утруждайтесь, — улыбается капитан. — Ценю ваше старание, но вижу, что мой язык для вас малознаком. Вы не альбониец? У вас выговор урски.

— Да, — кивает Сол, про себя отмечая новое слово. Кажется, Алина не упоминала этот народ… Жаль, ее дневник остался в Олдноне.

— Лучше спите, как ваш друг, — советует республиканец. — Скоро вас выпустят.

Эд замирает. Странные слова. Особенно от человека, сидящего взаперти.

— Вы не можете этого знать.

Капитан слегка качает головой.

— Могу. Вас отпустят, когда пропадет еще матрос. А он пропадет. Скоро.

Он отступает в тень, так, что различим становится только его силуэт. Эд стоит неподвижно, стараясь отогнать тревогу. Щелкает замок, яркий свет на мгновение ослепляет.

— Эй, ты, рыжий! Давай на выход!

Щурясь от яркого солнца, Сол выходит на шкафут. Два морпеха становятся позади него, ружья наготове, байонеты пристегнуты.

— Капитан Данбрелл хочет тебя видеть, — поясняет один. — Давай, шагай.

Вахтенные матросы провожают конвой тяжелыми, подозрительными взглядами. Кажется, весть о пропаже Дилнвита уже облетела команду, и все видят в странном чужаке ночного убийцу. И хорошо, если убийцу, а не дьявола-колдуна. Шарс, когда Сол проходит мимо, суеверно сплевывает через плечо, другие отворачиваются, стараясь не смотреть в глаза.

В капитанской каюте за большим столом сидят Данбрелл и Паттерли. Морпехи, остановив Сола в шаге от стола, выходят, закрыв за собой дверь. Офицеры молча разглядывают стоящего перед ними. Паттерли выглядит плохо — темные круги под глазами, щеки впали, заросли пегой с проседью щетиной. Данбрелл кажется прямой противоположностью — гладко выбрит, угловатый подбородок выпячен вперед, глаза прищурены, на губах — легкая улыбка превосходства и высокомерия.

— Матрос Сол, что вам известно о пропаже вашего товарища, матроса Дюка Дилнвита?

Сол смотрит прямо на капитана — в блестящие щелочки-глаза.

— Ничего, сверх того, что уже рассказал лейтенанту Паттрели, сэр, — произносит он ровным тоном. — Дилвинт на секунду пропал из виду, а когда мы стали искать его, то не смогли найти.

Лейтенант сжимает лежащую на столе ладонь в кулак — так что суставы хрустят.

— И это все? — невозмутимо интересуется Данбрелл. Сол кивает:

— Так точно, сэр.

— И никого больше на палубе вы не видели?

— Ну почему не видели? Видели, — Сол кивает в сторону Паттерли. — Господин лейтенант нес вахту на квотердеке. Морпехи сторожили бак. Еще трое или четверо матросов были на мачтах, но в тот момент они были проверяли паруса и не могли видеть нас… сэр.

Данбрелл кивает в такт словам Сола, с тем же выражением превосходства.

— Мистер Паттерли, — говорит он, когда матрос замолкает, — вы не могли бы оставить нас ненадолго?

Лейтенант бросает на Данбрелла удивленный взгляд, но приказ не оспаривает.

— Как будет угодно, господин капитан.

Он поднимается и выходит, наградив Сола колючим, злым взглядом. Эд невозмутимо смотрит прямо перед собой, поверх головы капитана, куда-то сквозь мутные кормовые окна. Дверь за лейтенантом захлопывается. Данбрелл выдерживает паузу. Вскоре снаружи доносятся командные выкрики Паттерли, сгоняющего злость на первых попавшихся матросах. Сол рассматривает паука, поселившегося в дальнем углу под потолком. Паук большой, лимонно-желтый в черную полоску, с огромным брюшком и маленькой головогрудью, тонкими и длинными лапками. Интересно, местный уроженец или прибыл из других широт?

— Я еще раз спрошу, мистер Сол: вы видели убийцу Дилнвита? Предлагаю вам хорошо обдумать свой ответ, — голос Данбрелла меняется, становясь почти угрожающим. — От него многое зависит. Продолжите отпираться — отдам вас под трибунал как убийцу. Вас повесят в этом же порту, и ни одна душа не будет знать, где ваша могила. И плевать, виноваты вы или нет. «Десницу» заберут у меня через неделю, максимум две — и темной матросне станет уже все равно, проклята она или нет.

Сол спокойно продолжает смотреть поверх головы капитана.

— За чем же дело стало, сэр?

Данбрелл поднимается, их взгляды встречаются.

— У меня есть свои причины найти истинного убийцу. И по твоим глазам, чужак, я вижу — ты его знаешь. Знаешь ведь?

Сол улыбается краешком рта. Вот как поворачивается дело! Он слега опускает голову, рассматривая лицо собеседника. Маска показного спокойствия почти спала с Данбрелла. Похоже, эти дни дались ему не легче, чем Паттерли. Не удивительно…

— Я знаю, что это за причины, — произносит Эд размеренно и спокойно. — Вы теряете авторитет. Команда перестает уважать вас. А это может плохо кончиться, сэр. Мятежом, например. И если вас не убьют свои же матросы, то потом Адмиралтейство разжалует, так ведь?

— Молчать! — Данбрелл грохает кулаком по столу. — Я задал вопрос и жду ответа!

Сол остается невозмутим. Он чувствует, что ухватил правильную жилку. Теперь главное не выпустить ее.

— Ответ у меня имеется, — он делает шаг вперед, подойдя вплотную к столу, упирается в столешницу кулаками. — Весь вопрос в том, что я буду иметь с этого.

— Выбор у тебя невелик, — оскабливается Данбрелл. — Если ты, конечно, не хочешь сплясать в петле.

— Не хочу, — кивает Сол. — Но и в матросах не останусь. Я хочу свободы. Хочу вернуться в Олднон. За это я отдам тебе ночного убийцу.

Данбрелл замолкает, не переставая сверлить Эдварда подозрительным взглядом. Похоже, он что-то прикидывает в голове, взвешивает варианты.

— Хорошо, — наконец произносит он сдавленным голосом. — Но ты же понимаешь, что пока идет война, я не смогу списать тебя на берег…

— Сможешь. Иначе, сделки не будет. Спиши меня в этом порту и дай денег на билет до Олднона. Или бумагу, гарантирующую мне место на «купце». Дальше я сам справлюсь.

Данбрелл колеблется. Предложение ему явно не нравится. Словно есть еще какой-то фактор, который Сол не учитывает в своих решениях. Что-то, что сдерживает Данбрелла, заставляет бояться Эдварда как злейшего врага.

— Хорошо, — согласие дается ему тяжело. Но Сол понимает, что само по себе слово стоит не много. Данбрелл, едва получив нужные сведения, может легко забыть о своем обещании. Тем более, что «размена на месте» не получится — для этого нужно действительно знать, кто убивает и куда пропадают тела. У Сола же — только смутное подозрение.

— Вот мои условия, — Сол изо всех сил старается выглядеть невозмутимо. — Завтра на рассвете я назову тебе убийцу. К этому времени ты должен подготовить бумагу о моем списании, деньги на билет до Рувда и спустить на воду ялик. На веслах буду я и Хорст, больше никого. Хорст потом вернется к тебе.

— Куда он денется. Невольничий берег — не Диркафф. Что еще?

— Ночью убери с палубы людей. Кого можно — забери на «Агамемнон». Чтобы никто мне не мешал.

— Еще?

— Пистоль.

Данбрел приподнимает бровь:

— Один?

— Один, — кивает Сол. Капитан недобро усмехается:

— Охоту решил устроить? Принесешь мне язык дракона, юный Иртснат?

Сол замирает, пораженный. Пустая фраза: сильный иронизирует, чтобы подсластить горечь подчинения слабому. Но имя… «Принесешь мне язык дракона, юный Иртснат». Ну конечно! Как же он раньше не понял?!

— Не думаю, — наконец, произносит он. — Просто хочу дожить до рассвета.

* * *

Огромная, рыжая луна висит над обсидианово-черной водой. Дорожка протянулась от нее к кораблю, неподвижно застывшему, и кажется, что время остановилось. Только тихий плеск воды о борт нарушает тишину. Сол разглядывает далекую линию берега, темную и безмолвную. Порт давно заснул и даже стоящие на приколе корабли светят фонарями так слабо, что в свете луны свет их почти не виден. Только на самом горизонте, в глубине неизведанного и загадочного континента горят трепещущие огни огромных костров, и ветер иногда доносит дробный стук множества барабанов. Неизвестная жизнь, темная и загадочная, течет там по своим, неведомым белому человеку законам. Это изумляет Сола. Он размышляет о бесконечных пространствах этого мира: как они появились, насколько далеко простираются, существуют ли вне его восприятия, вне восприятия Алины? Прошло много времени, случилось множество событий — он почти поверил в реальность происходящего. Но вскользь оброненная Данбреллом фраза снова заставила его вспомнить кто он и где находится.

Холодок вдруг пробегает по спине. Вздрогнув, Сол оборачивается. Пустая палуба, никакого движения. И все же кто-то смотрит на него. Смотрит пристально и враждебно. Страх удушливыми щупальцами касается горла, слегка сдавливает, затрудняя дыхание. Предательский лунный свет рождает сотню серых теней, легкая качка заставляет их шевелиться. Невозможно отличит фантома от живого существа.

— Выходи, — бормочет Сол, разминая шею. Оружия при нем нет. — Ну же. Вот он я.

Огромная крыса появляется на освещенном пятачке. Она движется лениво, словно нехотя. Огромный розовый хвост волочится по земле, когти стучат о доски палубы. Усы слегка шевелятся, когда она замирает, чтобы принюхаться. Красные глазки внимательно следят за Эдвардом. От взгляда этого мороз пробегает по коже — зверь так не смотрит. Слишком осмысленный взгляд. Или так только кажется?

Крыса начинает медленно подступать к Солу. В этот момент, словно сами по себе меркнут фонари на квотердеке и баке, а лунный свет словно бы меркнет. Темнота начинает клубиться в углах и закутках, постепенно выбираясь оттуда, словно ядовитый дым, черный чад от сгоревшей смолы или резины. Этот отвратительный дым подбирается к Солу вместе с крысой, опережая ее. Вскоре он уже касается ступней матроса и прикосновение это холодно как лед.

— Это все галлюцинации, — собственный голос кажется Солу чужим и далеким. — Это видения. Этого на самом деле нет…

Крыса уже в пяти шагах. Еще немного — и она прыгнет. Прыгнет прямо в лицо, закроет его отвратительной шерстью, в ноздри проникнет запах мертвечины, пыль забьет горло, так, что спазмом его скрутит в узел. Судороги, корчи, огонь в легких… все это представляется так ясно, что в ушах начинает звенеть. Глаза под веками начинают чесаться, слезы текут по щекам, во рту — сладковатый привкус гнили. Крысе до него — четыре шага. Она не спешит. Пальцы на руках и ногах колет, мышцы начинают ныть, но нет сил шевелиться. Дым-темнота поднялась уже до пояса, сплетая вокруг Сола надежный кокон. Пистоль — он спрятан в канатной бухте, здесь, рядом… Между Солом и крысой — три шага.

— Этого всего не происходит. Это мои страхи. Это фобии, потаенные, глубокие фобии, о которых я и сам не знал…

— Разве? — знакомый голос разрывает оковы оцепенения. Крысы больше нет. Вместо нее — закутанная в дымный саван фигура, сутулая, со спутанными черными волосами и длинным носом. Красные глаза горят дьявольским огнем. — Нет. Ты сам в это не веришь: ведь вот он я перед тобой, бессильным и напуганным. Я твой хозяин и ты сам отдал себя в мою власть.

— Ты кто? — Сол скорее удивлен, чем напуган. Разум, ухвативший в развитии событий свою, известную логику, успокаивается. Всесильный убийца, полностью овладевший разумом и чувствами жертвы, превращается в обычного киношного негодяя, вдруг решившего пофорсить перед героем. Такие выходки всегда плохо заканчивается для негодяя. Всегда.

— Это имеет значение? — ехидно ухмыляется широкой пастью существо. Два тонких, длинных резца выглядывают из-под верхней губы.

— Имеет, — Сол говорит медленно и раздельно, стараясь успокоить дыхание. — Я хочу знать, кто меня убьет.

— Убьет тебя страх, — темнота поднимается к самому лицу твари, вплетаясь в волосы, оставляя только горящие красным глаза — два уголька в живой, изменчивой черноте. Рука, длинная, с крючковатыми, когтистыми пальцами протягивается к Солу. На ней пульсируют черные, вздувшиеся жилы, словно вместо крови у этой твари — нефть. Холодный ужас снова сдавливает грудь Эдварда, в ушах начинает оглушительно стучать пульс. Застыв в каких-то миллиметрах от лица, рука застывает. Сол отчетливо может разглядеть когти, толстые, щербатые, грязные.

— Я уже видел таких, — Эд старается говорить спокойно. — И ты далеко не самый страшный из них.

Тварь одергивает руку, мерзко хихикнув.

— Я и не должен быть. Важно другое. Важно — боишься ли ты меня.

— Не боюсь.

— Врешь! — пронзительное шипение заставляет Сола содрогнуться. Более противного звука он еще не слышал. Тварь подается вперед, задирая голову — ростом она едва доходит Солу до груди.

— Я — Крысиный капитан, истинный хозяин этого судна! Я решаю, кому тут жить, а кому умереть. Я сожру твою плоть, перемелю кости в муку и засыплю ее в пороховые заряды.

Удар ногой в живот опрокидывает тварь на палубу. Сол прыгает сверху, с размаху добавляя кулаком. Прежде чем капитан успевает прийти в себя, он добавляет еще два тяжелых удара, всем своим весом придавив крысу к доскам. Каждый такой отправил бы обычного человека в нокаут, но тварь с неожиданной ловкостью выворачивается и с размаху полосует Сола когтями. Щеку пронзает острая боль. Полуослепший, Эд наотмашь бьет кулаком, попадает в плечо, ударом, валит противника и тут же прыгает к канатной бухте. Наощупь он находит ее, шарит внутри…

Крысиный капитан падает сверху, когти глубоко вонзаются в плечи Сола, Рядом с лицом щелкают зубы, от жуткой вони перехватывает дыхание. Рука нащупывает ствол пистоля, хватает его. Как дубиной, Эд бьет капитана пистолетной рукоятью по голове. Тварь на мгновение теряется, получает еще один удар, пинок, и отлетает назад. Сол перехватывает оружие, приставив дуло к груди Крысиного Капитана, спускает курок.

От грохота закладывает уши. Слышится противное, режущее верещание, серый дым лезет в глаза, ничего не разглядеть.

Через секунду дым рассеивается, но на палубе уже никого нет. Озадаченный, Сол оглядывается. Пусто. Даже темнота отступила. Снизу слышится возня и крики матросов, всполошенных выстрелом. Эд устало садится на бочонок, роняет пистолет и обхватывает ладонями голову. Его бьет крупная дрожь. На палубу одна за одной капают темные, густые капли.

* * *

— Удачная была охота? — Данбрелл выжидающе смотрит на Сола. Левая щека, и без того в ожоговых шрамах, теперь похожа на рваную тряпку. МакКаттерли как мог заштопал ее, но шрам обещал остаться жуткий. Эд вместо ответа кивает — говорить больно.

— Бумагу, — стараясь не тревожить щеку, шепчет он. Данбрелл кивает, достает из-за пазухи два сложенных листка.

— Ваше освобождение и письмо к капитану «Эржебет», торговой шхуны, которая отбудет в Рувд через неделю. Ваш ход.

Сол смотрит на него пристально, ожидая подвоха.

— Ялик, — требует он. Данбрелл кивает. Они выходят на шкафут, становятся у фальшборта. Внизу, качается небольшая лодка. В ней Сол видит Хорст, удивленно взирающего на них с капитаном.

— Довольны? — Данбрелл с трудом сдерживает гнев. Всю команду мастер и его помощники загнали на нижние палубы, из свидетелей — только сам Диверли. Сол снова отвечает кивком. Прохладный утренний ветер приятно холодит кожу. Похоже, у него жар. Лишь бы не заражение. Он промывал рану и водой и алкоголем, но этого могло не хватить.

— Республиканец. Бывший капитан «Десницы».

Гримаса гнева искажает лицо Данбрелла. Он делает шаг вперед, намереваясь схватить Сола за одежду.

— Оборотень, — продолжает Эдвард. — Крыса.

Слова не убеждают Данбрелла. Сол прикидывает, кого валить первым — мастера или капитана. Данбрелл ближе и у него пистоль за поясом. У Диверли — дубина и кортик. Данбрелл стар, Диверли — быстр и опытен.

— Издеваешься надо мной? — шипит капитан. — Да я тебя…

Внезапный грохот заставляет всех троих обернуться. Из трюма стоящей в миле «Кровавой десницы» столбом поднимается черный дым. Доносятся выкрики Паттерли и мидшипменов, матросы спешно спускают на воду шлюпки.

Эд вырывает из рук застывшего Данбрелла бумаги, перескакивает через борт. Бесконечная секунда падения — и он погружается в воду, выныривает. Хорст подает ему руку, вытягивает.

— На весла! — орет Сол. Морская вода нестерпимо жжет разорванную щеку. Сверху отчаянно бранится Данбрелл, слышатся команды мастера. Нужно спешить или с корабля их расстреляют, как уток.

Сол хватает весло, оборачивается к Хорсту, завозившемуся на корме.

Перед глазами мелькает что-то темное и страшный, тупой удар бросает Эдварда на дно ялика. В ушах звенит, перед глазами плывут черные круги. Сол мотает головой, пытаясь прийти в себя, но второй удар окончательно вырубает его.

Глава пятнадцатая

Le bataille en rХgle

— Трибунала не будет. В Порт Рокхарте нет морского офицера званием выше Данбрелла. Тебя повесят прямо здесь, на «Агамемноне».

Эдвард молча разглядывает пальцы своих ног. Он сидит в грубо сколоченной клетке, установленной прямо на шкафуте, между грот-мачтой и дымовой трубой. Солнце нещадно печет затылок, но шляпы у Сола нет, как нет и тени в которой можно спрятаться. Клетка высотой чуть больше метра, площадью полтора на полтора. Не то что встать, даже сесть нормально негде.

— Не держи на меня зла. Не уходи на тот свет с проклятием.

Сол поднимает голову. На губах — слабая улыбка, настолько спокойная, что кажется безумной. Хорст встречает взгляд Сола как встретил бы пулю — с отчаяньем и решимостью. Но в этом взгляде нет ни обвинений, ни злости.

— За что мне на тебя злиться? Ты правильно сделал. Нас бы расстреляли из ружей и фальконетов еще до того, как мы отошли на сотню ярдов. А даже если бы не расстреляли, взяли бы в порту. Бежать вглубь континента? Без припасов, без оружия — самоубийство. Ты все правильно сделал. А я сглупил. Иди с миром, Хорст. Я не злюсь на тебя.

Матрос сокрушенно качает головой, поднимается с корточек.

— Преподобный Сейдж говорит, что повесит двоих: тебя и капитана-республиканца. Вроде бы, это он людей убивал и взрыв устроил.

Сол кивает. Даже из клетки он видит «Кровавую десницу», похожую отсюда на заросшую ракушками спину исполинского кита. Фрегат перевернулся, в корме собрался воздушный пузырь, который не давал ему окончательно затонуть. В боку «Десницы» зияет огромная дыра. Судя по обрывкам разговоров, которые слышал из своей клетки Сол, виновника взрыва так и не нашли. Такое предприятие требовало серьезной подготовки — просто взорвать одну из бочек в корабельном арсенале было недостаточно. Порох там хранился так, что взрыв одной бочки не приводил к детонации остальных. Стальные перегородки, умелое чередование взрывчатки и снарядов, создающих мощное, тяжелое препятствие на пути взрывной волны — все это было плодами опыта и изысканий многих лет и многих умов. Взрыв такой мощности требовал перемещения значительных объемов пороха к «слабым местам». Как все это было сделано перед носом у десятка морских пехотинцев, дежурных офицеров, команды? Похоже, только Сол знает ответ. Ну и еще Данбрелл — если он решил поверить словам Эдварда и повесить Крысиного капитана.

Если только Крысиный капитан даст себя повесить.

По разогретым доскам стучат подкованные подошвы. Загорелая, с вязью татуировки по запястью, рука протягивает деревянную плошку с водой. Сол, прижимается лицом к решетке, хватает ее, жадно пьет. Плошка слишком велика, чтобы пройти между прутьями, а воды в ней — едва половина. Жара медленно и мучительно убивает, жажда становится постоянной спутницей. Тот мизер, который ему дают, не в состоянии даже на минуту заглушить ее. Морпех выхватывает плошку из рук Сола, уходит. Эдвард прижимается спиной к решетчатой стенке, натягивает рубашку на голову, чтобы хоть как-то защититься от палящего солнца. В Олдноне октим — холодный месяц, туманы сменяются ливнями, морские ветра несут леденящую сырость. Здесь же стоит невыносимая жара. Какая-то жуткая чехарда с климатом в этом мире. Меньше чем за два месяца Сол прошел через туманную осень в штормовую зиму, затем в дождливую весну и вот оказался в палящем лете. Как такое возможно, он до сих пор не понимает, да и не хочет понимать. С некоторым удивлением для себя он осознает, что даже не задумывался, сколько часов в здешних сутках. Нет, часа-то двадцать четыре и циферблат ничем не отличается от привычного, земного. Но соответствует ли минута здешняя минуте земной? Какова длительность дня? Теперь он понимает, что в Олдноне он жил словно в бесконечной осени — темнело всегда рано и светало поздно. Здесь же, наоборот, дни казались бесконечными, а ночи — короткими, хотя на экваторе они должны быть примерно равны.

— Смешно, — бормочет Сол себе под нос. — До сих пор мне было недосуг думать об этом. Интересно, все эти отличия появились только сейчас, когда я о них задумался или существовали всегда, вне зависимости от моего внимания?

Между тем, на палубе вокруг клетки что-то происходило. Тревожная суета, понукаемая выкриками офицеров. Спускали на воду шлюпки, швартовали их, пополняли запасы. Матросы о чем-то перешептывались, беспокойно поглядывая на подобравшихся мидшипменов, мичманы: плотник, кузнец и канонир, сосредоточенно проверяли свои епархии, наспех ладили и ремонтировали что-то. Морпехи возились с оружием, просушивали на расстеленных платках порох.

Корабль начал готовиться к отплытию. Война все-таки нашла его, притаившийся у чужого берега, и уверенно потянула его в свой водоворот.

Вечером сам Данбрелл явился к клетке Сола.

— Ты изменник и преступник. Тебя нужно вздернуть на рее в назидание другим.

Сол поднимает воспаленный взгляд на капитана. В нем нет особенного беспокойства — ничего нового Данбрелл сейчас не сказал. Но сама формулировка говорит о том, что сейчас баронет со значительным видом скажет «Но…»

— Но проклятый республиканский корабль забрал у меня слишком много хороших парней. Нам предстоит битва, большая битва. Объединенная армада датчей и республиканцев собралась и готовится дать бой Грандфлиту адмирала Лонсена. «Агамемнону» приказано присоединиться к флоту.

Сол молчит. Не трудно догадаться, что хочет предложить Данбрелл. Не трудно предсказать и его, Сола, ответ на это предложение. Но сцена должна быть сыграна полностью.

— Я даю тебе шанс. Примешь участие в битве и покажешь себя достойно — будешь помилован и продолжишь службу. Струсишь или попытаешься перебежать — свои же пристрелят тебя, как собаку. Откажешься — через час спляшешь джигу в петле.

Они буравят друг друга взглядами. Наконец, Сол кивает.

— Согласен.

Данбрелл уходит, бросив по пути короткую команду охраннику-морпеху. Тот, ворча под нос ругательства, достает из кармана ключ и отпирает ржавый, в белых пятнах соли замок. Сол выбирается из клетки на корточках, не опускаясь на четвереньки. Распрямляется, пошатываясь на слабевших, затекших ногах. Странно, но за пределами клетки воздух кажется свежей и прохладней.

Хорошо. Сегодня он не умрет.

* * *

Данбрелл спешит: уже второй день корабль идет под полными парусами и паром. Гребные колеса вспенивают воду, выпирающий книзу нос вздымается над водой, поднимаясь на гребнях волн. Морпехи дежурят при полном снаряжении, черные кожаные цилиндры блестят от ваксы, медные кокарды начищены, белые отвороты мундиров сияют чистотой. Слух ползет от солдата к матросу, от топсейлсмена к трюмному: будет жестокая битва. Объединенная армада врага больше и сильнее нашей, но не зря же сам Лонсен возглавляет Хоумфлит. Слухи об этом адмирале ходят совершенно фантастические. Говорят у него нет глаза и правой руки; он участвовал в десятке абордажей; в молодости, на фрегате он взял три линкора; из-за древнего заговора пули ранят его, но не могут убить; он никогда не спит и как орел может фокусировать взгляд сразу на двадцати разных точках…

Сол из палубных разговоров старается брать только сухие факты. А факты таковы: объединенная армада пытается оттянуть Хоумфлит из территориальных вод Империи Альбони, дабы обеспечить беспрепятственную высадку десанта на территорию метрополии. Так что Лонсену требуется не только выиграть битву, но и сделать победу быстрой и разгромной, дабы успеть вернуть флот на охрану пролива. Замешкайся он — и десант успеет высадиться и закрепиться. Если же объединенная армада не будет полностью разбита, она может обеспечить десанту достаточное прикрытие.

Еще из олднонских газет Сол знал о длящейся уже десятилетие войне с Республикой Кранф. Рисовальщики изображали двух военачальников: альбонийского Лорда Адмиралтейства Типпа и республиканского главнокомандующего Апарбонте, разрезающих глобус на обеденном блюде. Альбони получала океаны, Кранф — сушу. В этой игре карта Соединенных провинций Рифланда, обладающих могучим военным флотом, могла изменить положение дел. Несмотря даже не правило «один, как два», установленного Адмиралтейством. Об этом правиле Сол узнал уже на «Агамемноне» и означало оно следующее: военный флот Альбони всегда равен двум всегда равен двум самым крупным флотам других государств. Метод не самый дешевый, но очевидно действенный. Когда живешь на острове, который вмещает явно больше людей, чем способен прокормить, волей-неволей приходится полагаться на морское снабжение. А флот торговый, само собой, требует флота военного.

Двадцать первого октима, на рассвете, впередсмотрящие прокричали о скоплении военных кораблей впереди. Поднятые по тревоге матросы увидели множество мачт, плывущих в рваных клубах темно-серого дыма. Еще через несколько минут раскаты орудийных залпов достигли «Агамемнона». Они опоздали — битва уже началась.

— Команда к бою! — разносится над палубой, но опережая ее матросы уже бросаются к своим постам. Меньше чем через час им предстоит ад, такой, что по сравнению с ним схватка с «Кровавой десницей» покажется детской забавой. Сол бросается вниз, к своей пушке, рядом бежит Хорст. Им в помощь определили двух чернокожих из Порта Рокхарт, бывших рабов, которые три дня назад впервые увидели пушку, к тому же почти не понимают языка шилгни. Взрыв на «Кровавой деснице» упокоил два десятка хороших матросов, им требовалась замена.

— Пушки к бою! — хрипит канонир, пробегая вдоль палубы. — Черт возьми, адмирал и корона ждет, что мы до конца исполним свой долг! Выше головы, парни! Вы уже в раю!

Сол кряхтя от натуги затягивает канаты, проверяет заряды, выставленные у борта, жестами объясняет неграм, в каком порядке их подавать.

— Открыть орудийные порты!

Соленые брызги попадают на лицо, ветер приносит запах пороховой гари и тлеющей парусины. Раскаты орудийных залпов сливаются в могучий, непрерывный гул. Время вдруг ускоряется, понесшись вперед неудержимо. Кажется, еще минуту назад до ближайшего судна было не меньше мили — и вот уже огромный, окованный медью борт, проплывает совсем рядом, так близко, что, кажется, можно коснуться его рукой через порт.

«Polyphemus» — читает надпись на корме Сол. Над ней развевается альбонийский флаг, закопченный и прожженный во многих местах. Рваные снасти свисают вдоль бортов, разломанные рангоуты торчат, как обломки костей. «Полифем» горит, и команда его сейчас занята пожаром, а не врагом. «Агамемнон», равный ему по рангу, занимает место в строю, на полном ходу ворвавшись в битву.

Трехдечный рифландский линкор встречает его бортовым залпом. Тяжелые ядра с грохотом таранят борт, одно влетает в соседний порт, рикошетит от ствола пушки, сбивает одного из матросов. Долгий влажный хруст сменяется надсадным воем — вместо правой руки у несчастного — кровавое месиво. Его оттаскивают, оставляя длинный багровый след.

— Заряжай! — ревет канонир, но Сол уже загоняет заряд в ствол, набивает, посылает ядро. С дружным вскриком, Хорст и чернокожие выталкивают пушку из порта.

— Залп! — орет канонир. Грохот бортового залпа на мгновение оглушает, палубу затягивает едким серым дымом, пушки отбрасывает назад, веревки тяжело скрипят. Стреляли оба борта — значит, враг с обеих сторон. Слышится ответный залп, жуткий треск и крики сверху. Обслуга пушек не обращает на это никакого внимания. У них всего одна цель — следующий залп.

И он раздается — еще до того, как рассеялся дым предыдущего. «Агамемнон» не сбавляет хода. Он проносится мимо своего противника так быстро, что третий залп приходится уже по носовым рангоутам рифландского линкора.

Палуба кренится — закладывают поворот. Котел под полными парами, Сол чувствует, как вибрируют доски от напряженной работы колес. Противник тоже маневрирует — в отличие от «Агамемнона» он чистый парусник и потому уступает в скорости и дает куда больший радиус. И все же, удача на его стороне. Корабли сближаются, сокращая расстояние до полусотни ярдов, становясь борт к борту. Здесь у рифландца преимущество в залповой мощи и высоте борта. Швал ядер обрушивается на палубу «Агамемнона», слышно, как трещат мачты, рвутся с глухой вибрацией снасти, кричат раненные и умирающие.

Пушки не умолкают, посылая залп за залпом. Эд уже мало отличается от своих негров-напарников — копоть и сажа налипли на вспотевшую кожу, сделав ее угольно-черной. Дым лезет в глаза и ноздри, дерет горло. Враг переводит огонь с палубы на орудийные порты. Тяжелые ядра с утробным воем проносятся над палубой, крошат переборки, сбивают матросов. Кто может — жмется к лафетам, но и они не дают надежной защиты. Ядра рикошетят, скользят вдоль стволов, ломают пальцы, ступни. Ударная волна едва не рвет барабанные перепонки, с грохотом сражения смешивается монотонный, гудящий звон.

Очередной маневр — «Агамемнон» пытается зайти в корму теряющему маневренность противнику, но сам получает залп в правый борт от второго подоспевшего корабля — республиканского на этот раз.

Палуба задымлена так, что не разглядеть вытянутой руки. Наверху слышится ружейная стрельба — значит, сошлись совсем близко, дело идет к абордажу.

— Заряжай цепями! Пушки поднять на третью отметку! — пронзает общую какофонию крик канонира. Сол действует машинально, не задумываясь. Мысли вообще оставляют его, он действует словно механизм, работающий выше установленных пределов. Любое нарушение привычной рутины, сбой в заданном алгоритме грозят коллапсом. Паникой, обмороком, еще бог знает чем. Думать нельзя. Оглядываться нельзя. Нужно делать, что говорят Морской бой отличается от боя на суше. Здесь не думаешь, как выжить. Если тебе суждено умереть — ты умрешь, и никакие уловки тебе не помогут. Картечь, ядро, деревянный обломок, огонь и вода — все это нельзя предвидеть, нельзя контролировать. Ты не предугадаешь, откуда явится смерть. Ты можешь только исполнять свою работу и надеяться, что твоя команда справляется лучше вражеской.

Снова залп, еще один. Воздух вокруг целиком состоит из порохового дыма. Борт рифландского линкора совсем рядом, он приближается неотвратимо и страшно. Помощники мастера уже раздают матросам оружие и закопченные и чумазые они бросаются наверх.

Сол получает перевязь с пистолетами, короткую саблю и ощутимый толчок в плечо. Ноги сами выносят его наверх, где уже кипит схватка. Над головой пылает ад: горят грот, грот-марсель и грот-стаксель. Пламенные языки разрванных парусов реют на ветру, серый дым стелется над водой. Рифландцы уже на палубе, сцепились с морпехами и матросами. Визжат фальконеты, стрелки с мачт собирают свою жатву. Сол едва успевает увернуться от удара саблей, колет в ответ, видит, как падает мастер Диверли — его голова разлетается как перезревшая дыня. Негры с оглушительным воем бросаются на рифландцев, обезумевшие от обрушившегося на них ада. Говорят, на Невольничьем берегу им пытками внушают покорность белому человеку. Зрелище беспощадной бойни стирает эту покорность без следа — многие уже не различают своих и чужих, разя всякого, кто оказывается слишком близко.

Рифландцы напирают — их больше, они дерутся яростно и умело. Матросы и солдаты «Агамемнона» отступают к квотердеку, частично бой перемещается на нижние палубы.

— Мои бомбы могли бы решить исход дела, — вдруг сам себе бормочет Сол. Он схватился со здоровенным датчем в коротком жилете с плечами, синими от татуировок. Датч орудует саблей и и длинным крюком, но у Сола руки длиннее, он держит врага на расстоянии. Наконец он изворачивается и пинает верзилу ногой в живот. Тот сгибается, получает саблей по затылку, падает. Сол коротко тыкает его в загривок, высвобождает клинок — и чувствует тупой удар в предплечье, от которого по левой руке начинает разливаться жар. Кто-то хватает его, оттаскивает назад. Хорст. Матрос секунду смотрит в лицо Эдварда, потом взгляд его застывает, а изо рта вытекает тонкая темная струйка. Хорст падает прямо на Сола, хрипя и подрагивая. На полспины у него темное пятно с рваным, бугристыми краями. Эд сбрасывает с себя умирающего, принимает на саблю удар абордажной секиры, отпихивает датча ногой, поднимается, рубит сверху, рассекая плечо. Кто-то достает его сбоку, правую руку обжигает чуть пониже локтя. Сол отвечает той же монетой, сабли скрещиваются, а через секунду рифландец падает с простреленной грудью. Его место тут же занимает другой, в руке его — пистоль. Эд сбивает удар, выпадом достает врага, отступает на пару шагов — на него наседают сразу трое. Кто-то рассекает ему рубашку на боку, слегка режет кожу. Сол отмахивается, отступает еще, прижимаясь к стене квотердека. Его хватают за плечи, рывком поднимают вверх. Треск выстрелов оглушает, один из тех, кто тащил Эда, валится на бок. Сол бросает на него беглый взгляд. Морпех лежит скрючившись, прижав к себе ружье, из разорванного горла фонтаном бьет кровь. Мучения его длятся пару мгновений.

— Капитан, надо сдаваться! — хрипит кто-то совсем рядом. — Сдаваться!

Сол оборачивается, видит Данбрелла со шпагой в руке, белые отвороты мундира перепачканы сажей и кровью, треуголки нет, на лбу поверх седеющих волос — повязка с темным пятном. Внизу датчи разворачивают палубные фальконеты в сторону квотердека — еще немного и картечь успокоит тех, кто еще жив. Сол наклоняется, высвобождает из рук мертвого морпеха ружье, целится. Выстрелы звучат с обеих сторон, люди рядом падают, пули находят кого-то из датчей… но Эд знает, в кого целился. Офицер у ближайшего фальконета корчится на палубе, пуля пробила ему грудь. Сол срывает с лежащего под ногами морпеха заряд, возится с ружьем. Руки не слушаются. Снова визгливо отзываются палубные пушки — с рифландского линкора. Рядом слышатся вопли и треск снастей.

— Стойте!!! — надсадный крик Данбрелла разносится над окровавленной толпой. — Мы сдаемся!!!

Драка продолжается — гораздо легче начать ее, чем закончить. Но похожая команда звучит и со стороны нападающих. В задних рядах начинается замешательство. Сол и сам замирает.

«Это конец, — раскаленными буквами в выгорает мозгу мысль. — Плен, чужая страна, каторга, рудники, смерть от туберкулеза… Бессмысленная смерть, глупое завершение пути. Черта с два!»

Сам не понимая как, он находит взглядом рифландского капитана, пробивающегося через своих к квотердеку. Сол вскакивает на перила, отталкивается и прыгает прямо в толпу датчей, ошарашенных безумной выходкой. Смяв своим телом троих или четверых, Эд оказывается в нескольких шагах от вражеского капитана. В ушах бешено стучит, тело словно утратило чувствительность. Левой, простреленной рукой он выкручивает запястье ближайшему врагу, завладевает его саблей; правой закалывает морпеха в коричневом мундире, пинком в пах валит еще одного, вкруговую взмахивает обеими клинками… Дикий, звериный крик вырывается у него из глотки, рифландцы, пораженные, пятятся, он рубит одного, второго. Вокруг все будто окаменели. Капитан оказывается перед ним, вскидывает пистоль, стреляет… Сол сбивает оружие, пуля свистит над ухом, левая рука делает короткий, точный выпад…

Капитан с хрипом падает на колени. Сзади раздается дружный рев — матросы «Агамемнона» бросаются в атаку — отчаянную, самоубийственную. На Сола бросаются со всех сторон, он хватает ближайшего врага, прижимает к себе, падает на палубу, прикрывшись им. Сабли с хрустом врезаются в плоть, датч содрогается и кричит… В этот момент где-то внизу рождается дрожь столь ужасная, что хочется вжаться, врасти в доски. Раздается оглушительный треск и волна жара, мощная и неостановимая, сносит людей, такелаж, снасти. Что-то сильно сдавливает ногу, чуть пониже колена.

«Котел, — проносится в голове. — Взорвался котел…»

Два корабля надежно сцеплены снастями и абордажными трапами, но это не значит, что рифландский линкор не даст затонуть пароходофрегату с дырой на полднища. Сол пытается подняться, выбираясь из-под груды тел. Прямо перед ним, лежит упавшая дымовая труба, под ней зияет рваная яма, сочась густым, жирным дымом. Взрыв убил, ранил и контузил едва ли не всех рифландцев на палубе. Словно по волшебству ситуация изменилась — теперь преимущество на стороне альбонийцев. И они рвутся на вражеский линкор. Сдаваться никто и не думает — теперь бой идет до полного истребления. Остатки датчей отступают на свою палубу, команда «Агамемнона» преследует их. Данбрелл куда-то пропал — забинтованная голова и золотые эполеты не мелькают в поле зрения Сола. Сам он едва стоит — будто плывет в густом вареве, заглушающем звук и искажающем зрение. Ноги подкашиваются, движения кажутся замедленными и преодолевают постоянное сопротивление. Но и враги вокруг двигаются так же медленно и плавно.

— Пушки! — крик с трудом пробивается в уши Сола. Залп оглушает, как сквозь вату доносится чей-то крик. Обернувшись, Эд видит капитана Данбрелла — всего в трех шагах позади. Картечь рассекла ему плечо и шею, он шатается, отхаркивая кровью. Не отдавая себе отчета, Сол подхватывает его, взваливает на плечо, тащит назад, на «Агамемнон».

— Куда?.. — хрипит ему в ухо Сейджем.

— Там врач. Пока корабли в сцепке, «Агамемнон» останется на плаву, — здравость рассуждения удивляет и самого Сола. Будто за него говорит кто-то другой.

Он втаскивает Данбрелла в капитанскую каюту, валит на койку. Оставив раненного бросается назад, на шкафут.

МакКатерли уже наверху, пилит ногу раненному матросу. Матрос орет, доктор сосредоточенно следит за пилой. Еще пятеро выложенные в ряд ждут своей очереди.

— Капитана ранило, — сипит Сол, сплевывая черным. — Картечь.

— Где он? — не отрываясь спрашивает МакКатерли.

— В своей каюте.

— Я сейчас.

Эд, повинуясь странному наитию, возвращается к Данбреллу. В капитанской каюте царит покой и неподвижность. В воздухе неторопливо пляшут пылинки, тонкие лоскуты дыма медленно извиваются под потолком. Карты и бумаги разбросаны на столе и на полу, в беспорядке валяются письменные и навигационные приборы. На своей койке Сейджем тяжело, булькающе дышит, бессмысленный взгляд его устремлен в потолок.

Сол замирает. Горячка боя отпускает его, боль разом отзывается во всем теле. Рана в предплечье ноет и тянет, множественные порезы саднят, кожа, покрытая едким пеплом, горит, словно обожженная. Но кроме боли приходят и мысли. Здравые. Спокойные. Сол бегло осматривает капитана. Не нужно особенно разбираться в здешней медицине, чтобы понять: осталось ему недолго. Картечью разорвано плечо и шея, в груди и животе — рваные раны, сочащиеся черной жижей. Из верхней при каждом вдохе поднимаются бурые пузыри.

— Поганые твои дела, Данбрелл, — бросает Сол оборачиваясь к столу. — Скажи, моя вольная… ты сохранил ее? Я все равно найду, время у меня есть. А если не найду, сам напишу.

Данбрелл с трудом поворачивает голову.

— Это ты, — хрипит он. — Чужак… демон… из-за тебя…

— Стоило повесить того республиканца, — спокойно отмечает Сол, перебирая бумаги. — Или хотя бы оставить на берегу. Готов спорить, это он взорвал котел.

Данбрелл сипит что-то невнятное. Сол заглядывает под стол. На глаза попадается резная шкатулка черного дерева, украшенная слоновой костью. В такой обычно хранят бумаги и письма. На крышке — серебряная пластина с вензелем «СД».

— Что тут у нас, — Эд задумчиво рассматривает шкатулку, слегка трясет ее. Слышитсся мягкий стук. — Кажется ее-то мне и надо. Где ключ?

Сол оглядывается, по очереди открывает ящики стола.

— Иди… к дьяволу, который… прислал… тебя…

— Знал бы как его найти, сходил бы, будь уверен. Ключ? А, вот он…

Сол достает большую связку на медном кольце, находит подходящий — совсем крохотный из начищенного серебра, пробует. Замочек мягко щелкает. Внутри, на черном бархате лежит стопка бумаг. Эд бело просматривает их. Письма жене и дочери — не то. Ага, вот.

Знакомый типографский бланк. Документ о передаче собственности.

— Значит, все как я и предполагал? Узнал, что фабрика записана на меня, прижал Барнинга, заставил переписать документы на себя… Интересно, как ты уговорил его?

Данбрелл молчит — может не слышит, может уже не в силах говорить. Эд прячет бумагу себе в башмак. Потом берет чистый лист, перо и чернильницу и, стараясь писать ровно, выводит на бумаге строку за строкой. Надо спешить — МакКатерли справится быстро, полевая ампутация — дело пустячное. На одном из документов, валяющихся на столе — подпись капитана. Сол тщательно копирует ее, потом подходит к Сейджему.

— Вот и все, Данбрелл. Пора прощаться.

Капитан фокусирует на нем подернутый пеленой взгляд.

— Никуда… тебе не деться… чужак. Бой еще… не окончен.

— Для меня — окончен.

Действовать надо быстро — вот-вот появится МакКатерли. Один хороший удар — и все. Это не убийство, он только ускорит неизбежное. Один удар — в рану на шее, в сторону гортани, любым длинным острым предметом. Хотя бы вот этим перочинным ножом…

Костяшки пальцев белеют, деревянная рукоять, кажется, готова расколоться от давления. Один удар.

— Эйлин… — вдруг произносит Данбрелл. — Кто она тебе? Что между вами? Зачем?

Сол наклоняется к нему — резко, вплотную.

— Откуда ты ее знаешь? Откуда?!

Данбрелл беззвучно шевелит губами. Рана в груди пузырится и шипит.

— Дулд… Дулд отдал мне ее… Как жест доброй воли…

Сол молчит.

— Только это не он… и не я… Ее судьба не в нашей власти…

— Где она сейчас? — выталкивает сквозь зубы каждое слово Эдвард. — Где? Она? Сейчас?

— Я оставил ее в своем доме… Но вряд ли… она… еще там…

— Посмотрим, — Сол подносит нож к шее Данбрелла. Их взгляды встречаются.

«Этот человек натравил на меня гангстеров, обманом лишил фабрики, публично выпорол и хотел повесить. Он не сомневался и не мешкал. Он наслаждался моими мучениями».

Острие ножа едва заметно подрагивает в каком-то сантиметре от окровавленной шеи. Сол ощущает на коже горячее, прерывистое дыхание Данбрелла

— Отойдите! — МакКатерли появляется в дверях, похожий на мясника в своем кожаном фартуке и нарукавниках. — Что вы нависли над ним как стервятник? Пропустите меня…

Сол послушно отходит, пряча руку за спину.

— Боюсь, уже поздно, сэр…

Доктор проходит мимо него, склоняется над капитаном, проверяет пульс, оттягивает веко, прикладывает ухо к груди.

— И верно. Как давно?

— Только что, сэр.

МакКатерли оглядывает его, словно только что заметив.

— Вы?.. Удивительно…

Эдвард, следя за взглядом доктора осматривает себя. Левая рука от самого плеча залита кровью. Из правой ноги на пару дюймов торчит кусок дерева, острый как шип.

МаКатерли спешными движениями смахивает со стола бумаги.

— Ложись! Ложись я сказал!!!

Сол и не думает сопротивляться. Покорно он укладывается на столешницу, вперив взгляд в низкий, скрытый в дыму потолок. Он слышит как трещит разрезаемая одежда, как звенят хирургические инструменты.

— Сейчас будем извлекать пулю… — ворчит МакКатерли. Рану в плече обжигает острой болью.

— Только не отрезай…

— Лучше однорукий, чем покойник, — резонно замечает тоск. — Но вам повезло, мистер Сол. Пуля прошла навылет, рана поверхностная. Промоем, прижжем и зашьем. И молитесь, чтобы не началась гангрена.

Сол молча терпит. Боль кажется не такой сильной — может потому, что нога болит сильнее.

— Здесь все хуже, — констатирует доктор. — В ране много осколков и грязи, раздроблена кость. Как вы вообще ходили с такой ногой?

— Старался сильно не наступать… — неуклюже шутит Эдвард.

— Похвально, — кивает МакКатерли и оборачивается к ассистенту. — Жгут и пилу.

* * *

За прошедшие полгода Олднон сильно изменился. Великий Пожар и Красная Смерть окончательно истребили друг друга, и город снова ожил. Конец месяца децима подарил ему чистый, легкий снег, надежно укрывший грязь и пепел безупречно белым покрывалом. Олднон из вздорной, паршивой старухи превратился в жизнерадостную леди, румяную и цветущую. Люди возвращались, заселяли пустующие приории, снова открывали лавки и конторы. Силами городских властей заново отстраивались целые кварталы. Очередная тьма, похоже, рассеялась, уступив очередному рассвету.

Черная, лакированная трость стучит о булыжники мостовой начищенным стальным наконечником. Серебряный набалдашник ее сжимает массивная ладонь в серой замшевой перчатке. Выше перчатки можно наблюдать элегантный черно-серый плащ тонкой шерсти с литыми серебряными пуговицами. Снизу под плащом виднеются полосатые шелковые брюки — последняя республиканская мода, шик и бунтарство для чопорного Альбони — и лаковые башмаки с массивными квадратными пряжками.

Эдвард Маллистер Сол, только что покинувший контору Барнинга и Уолка, поднимает голову к небу и мечтательно улыбается. Впервые за последние полгода он ощущает внутреннее спокойствие, и, что более важно, контроль над ситуацией. Эти забытые чувства приятно согревают его изнутри.

Шесть месяцев матросской службы кажутся дурным сном. Точнее, казались бы, если бы в этом мире Сол видел сны. И если бы не просыпался каждое утро с болями в правой голени. Голени, которой у него давно уже не было.

«Из меня получился отличный пират, — улыбается он в усы. — Деревянная нога, повязка на глазу. Недостает только попугая».

Впрочем, это было явным преувеличением. Анатомически точная деревянная копия голени и стопы, снабженная хитроумными пружинными амортизаторами, отлично пряталась в брючине и ботинке и почти не натирала культю. А к повязке прилагался еще и замечательный грим, скрывавший ожоги и шрамы на лице. Нет, внешне Эдвард Сол мало походит на морского волка.

Он останавливается на перекрестке, достает из кармана небольшую серебряную коробочку. Нюхательный табак. Наконец-то удалось подходящий заменитель земному табаку. Отправив щепотку себе в нос, он осторожно вдыхает. Ноздрю приятно обжигает, на глаза наворачиваются слезы, и Сол с наслаждением чихает.

Данбрелл, мир его праху, провернул отличную аферу. Теперь, зная ее во всех подробностях и, что главное, нейтрализовав последствия, Сол мысленно преклонял голову перед этим человеком. Сейджем знал и о его связи с Рипперджеком и о юридической уязвимости фабрики, и о вражде Сола с чичестерами… И даже о связи с Алиной. В последнем Эдвард, конечно, не был уверен до конца, но подозревал, что именно по этой причине Данбрелл выторговал ее у Дулда. Пусть даже не до конца понимая, что связывало Эда и Алину.

Финалом стал возврат баронета из уютного кабинета в Адмиралтействе назад к командованию боевым кораблем. Это был единственный способ избежать мести Риппердждека — уплыть на другую сторону мира. Риск был — о переводе пришлось хлопотать заблаговременно, чтобы к моменту перехода фабрики в его собственность, Сейджем был уже далеко. План сработал хорошо, все этапы прошли на должном уровне и в срок. Ошибся Данбрелл только в одном.

Не нужно было потакать своим низменным чувствам.

Если бы чичестеры убили Сола прямо на фабрике, кто знает, как обернулись бы события? Крысиный капитан мог бы остаться в Порт Рокхарте, так и не вызвав подозрений, а может даже, не взорвав «Десницу». Рифландцы приняли бы шпагу капитана Данбрелла и его корабль, но в итоге проиграв битву, тут же обменяли бы его на кого-то из своих. Баронет вернулся бы домой с призовыми деньгами, наградами за участие в судьбоносной Фартельрагской битве, завел бы себе имение подальше от Олднона, поставил над фабрикой управляющего — того же Таута — и преспокойно прожил бы остаток своих дней на доходы с продаж серной кислоты. Но такому счастливому концу помешала воплотиться уязвленная гордость мелкопоместного дворянчика. Она не могла стерпеть нахальства безродного иностранца и требовала поставить негодяя на место. Что называется, погорел на мелочи. Даже странно, что разработав такую сложную схему, Данбрелл позволил себе так подставиться. Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.

Кэб останавливается рядом с ним. Козлы, по новой моде устроены за коляской, так что вожжи протянуты над крышей.

— Не желаете ехать, сэр? — спрашивает кэбмен. Лицо его перечеркнуто сабельным шрамом, а на запястье между перчаткой и рукавом виднеется татуировка: якорь и сабля. Не так часто встретишь военного моряка на суше.

— Мистер, — поправляет он. — Желаю.

— Прошу, садитесь. Куда едем?

Эдвард поудобнее устраивается на мягком, хоть и потертом сиденье.

— Правый берег. Хочу навестить старую знакомую.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава шестнадцатая

Черные мундиры

Странное чувство. Эд задумчиво поглаживает выцветшую обивку кресла, бледно-розовые полоски на кремовом фоне, украшенные мелкими цветами. Реликт безвозвратно ушедшей моды, властвовавшей лет эдак десять назад. В гостиной стойкий запах застарелой пыли, но в сравнении с ароматами орудийной палубы, воздух здесь благоухающе свеж. Эдвард до сих пор не может привыкнуть к высоким потолкам, большим окнам и неподвижному полу. Вот и сейчас, стоит ему отвлечься, как тело начинает подавать тревожные сигналы: «Где качка?», «Где морская соль в воздухе?». Интересно, как долго он будет вычищать из своей души матросский налет?

Тихо скрипит дверь. Эд поднимает взгляд, поспешно поднимается — получается немного неуклюже, протез неприятно надавливает на ногу. Анна Лоэтли, такая же трепетная и невесомая, как и в день их знакомства, застывает в пороге, глядя на Эдварда широко распахнутыми глазами.

— Это вы… — удивленно шепчет она. — Я… в газетах писали, что вы погибли…

Сол сглатывает, стараясь избавиться от спазма в горле. Он знал, что встреча с мисс Лоэтли взволнует его, но не предполагал, что настолько.

— Как видите, я жив. И даже вполне здоров, — он улыбается, но улыбка выходит немного вымученная. Мысленный взор очень ясно рисует ему собственное лицо — без грима и повязки, уродливое до невозможности. Анна делает несколько порывистых шагов, на лице — тревога и облегчение. Она поднимает руку, намереваясь коснуться щеки Эдварда, но останавливается, отступает.

— Что случилось с вами? — спрашивает она, стараясь скрыть волнение в голосе. — Вы уезжали на родину?

Сол отрицательно качает головой.

— «Олднонский курьер» писал, что на вашу фабрику напали дулдиты с самим генералом во главе. И что вы… зарезали генерала в драке. И сами погибли из-за взрыва.

— Прошу вас, садитесь, — Сол указывает на кресло Анна, рассеянно кивнув, занимает одно из кресел. Эд с некоторым облегчением следует ее примеру. Он все еще не привык долго стоять на протезе. Потерев пальцами лоб, он прочищает горло.

— Знаете, я не думал, чтобы рассказывать вам историю моих злоключений. Она не предназначена для ушей юной леди, в ней слишком много… жестокости и ужасов. Давайте ограничимся сухим изложением фактов: я был против воли продан в матросы на военный корабль, где провел почти пять месяцев. Отличившись в Фартельрагском сражении, я сумел добиться рассмотрения моего дела и списания на берег. Путь домой занял еще месяц. Вернувшись, я обнаружил, что фабрики моей более не существует, и нет никакой возможности восстановить ее.

Анна смотрит на Сола в молчании. Он глубоко вздыхает и расправляет плечи.

— И все же, впервые за долгое время я чувствую себя свободным и счастливым. Ну, почти счастливым, если быть до конца честным. Я снова пришел к вам за помощью, мисс Лоэтли.

Анна смущается, румянец приливает к ее щекам. Она отводит взгляд, Эд видит как ее тонкие пальцы нервно перебирают кружевную салфетку, лежащую на подлокотнике.

— Я… с радостью помогу вам, мистер Сол, — наконец произносит она. Эд избегает смотреть ей в лицо. Чувство вины сдавливает грудь, мешает произнести следующую фразу. Теперь уже не вывернуться, иного пути нет. Придется сказать. Интересно, кому тяжелее: Солу признаться или Анне услышать это признание?

«С чего ты вообще взял, что эта девушка что-то чувствует к тебе?»

Молчание затягивается, становясь неловким.

— Вы еще вхожи в дом Данбреллов, мисс Лоэтли? — наконец произносит Сол. — Я должен увидеться с леди Данбрелл.

— Это как-то связано с фабрикой? — негромко спрашивает Анна. — Я слышала, что покойный сэр Данбрелл каким-то странным для меня образом стал ее новым владельцем… До того, как там начались все эти страшные события…

События? Сол почувствовал холодок в груди. Барнинг при их недавней встрече явно не все рассказал. Сказал коротко — разорилась, оборудование распродали с молотка, инженеры большей частью покинули Олднон, обосновавшись в Мербигмене, где всегда имелся спрос на таких людей. Тогда Эдварду показалось, что Альбардиш что-то недоговаривает. Слова мисс Лоэтли только укрепили это подозрение.

— Мистер Сол? — голос Анна выводит его из задумчивости.

— Прошу, простите меня, мисс Анна. Ваши слова… впрочем не важно. Мой визит не имеет отношения к фабрике. Я имею основания полагать, что в доме леди Данбрелл проживает одна дама… Или, возможно, леди Данбрелл известно ее место проживания…

— Вы говорите об Эйлин Чайльд?

Слова Анны огорошивают Сола. Требуется несколько секунд, чтобы справится с нахлынувшей волной чувств. С трудом восстановив сбившееся дыхание, он кивает:

— Да, мисс Лоэтли, о ней. Вы знакомы?

— Немного. Леди Арлина представила нас друг другу однажды. Месяц или полтора назад. Мы немного поговорили. Она показалась мне какой-то отстраненной…

— А сейчас? — в висках Сола бешенным барабаном стучит пульс. Уши словно заложило от взрыва, губы онемели, сделались чужими. — Она все еще в доме леди Данбрелл?

В Анне происходит перемена. Взволнованный услышанным, Сол замечает ее не сразу. Между тем, девушка вдруг справляется со смущением, еще недавно властвовавшим над ней, бледнеет, взгляд ее становится холодным и внимательным.

— Боюсь, что нет. Она переехала недавно. Об этом много писали в газетах.

— В газетах? — переспрашивает Сол, тут же устыдясь своего глупого тона. Мисс Лоэтли оглядывается, встает со своего места и подходит к секретеру. Раскрыв один из ящиков, она достает стопку газет, перебирает их. Наконец, извлекает один из номеров и протягивает его Солу.

«Ежедневная газета», выпуск от десятого октима. Передовица бросается в глаза огромным заголовком: «ХРАНИТЕЛЬ ТАЙНОЙ ПЕЧАТИ ПРИВЕЛ В ДОМ НАЛОЖНИЦУ!» и ниже, шрифтом меньшего размера: «Очередной плевок загадочного Д в сторону морали и традиций Альбони. Терпение нации на исходе!»

Рисунок справа не особенно натуралистичен. На нем изображен высокий мужчина в белой полумаске, который жестом приглашает в раскрытую дверь некую даму. Лицо дамы скрыто вуалью. Слева рисунок сопровождается текстом, по большей части — набором пламенных обвинений и безадресных воззваний. Информативны в нем всего несколько предложений:

«Вчера утром хранитель тайной печати, скрывающий свою личность под серебряной полумаской и монограммой „Д“ привел в свой дом женщину. На вопрос репортера о том, в какой связи хранитель состоит с этой женщиной, Д отвечать отказался, отметив, однако, что женщину зовут Эйлин Чайльд и она „находится в его доме в качестве гостьи“. Известно, что Лорд-Хранитель не женат, и, учитывая покров тайны, скрывающий его прошлое, разумным будет предположить, что означенная дама — супруга Д, которую он скрывал все это время. Однако, самое внимательное расследование, проведенное редакцией, не позволило найти никаких упоминаний Эйлин Чайльд в списках рождения и смерти Олднонской ратуши. Посему, де-факто мы имеем женщину и мужчину, которые не только проживают совместно в нарушение всяких моральных и общественных норм, но и скрывают свои личности.»

Эдвард откладывает газету в сторону. О знаменитом Д он слышал и раньше. Скандальная фигура, пользующаяся безусловным покровительством монарха. Загадочный человек, никогда не снимающий маску и не имеющий (официально, во всяком случае) никаких аристократических титулов. То, что он занимал пост хранителя тайной печати, само по себе вызывало бурю негодования среди лордов Альбони. Многие возликовали бы, увидев его мертвым — возможно потому Д ведет замкнутый образ жизни, не выходя в свет и ограничивая свой круг общения весьма малым числом людей. Встретиться с таким, а тем более попасть в его дом для безвестного чужака было невозможно.

— Спасибо. Вы снова выручили меня, Аня, — Эд откладывает газету, совершенно ошеломленный. Как Алина могла попасть к такому человеку, по сути — премьер-министру Империи? Что может связывать их? Она писала о Д в своем дневнике, но это не были «сведения из первых рук», только слухи, которые будоражили город…

Он поднимает глаза, встретившись с изумленным взглядом мисс Лоэтли. Только сейчас он понимает, как назвал ее.

— Простите. Простите меня, ради бога. Так ваше имя звучит на моем родном языке.

— Anya, — неуверенно повторяет девушка. — Как… необычно.

— Да, немного. Я и сам уже успел отвыкнуть…

— Я рада, что смогла вам помочь, — голос девушки становится совсем тихим. — В награду… могу я задать вам вопрос, мистер Сол?

— Да, да, конечно, — поспешно соглашается Эд. Анна смотрит на него внимательно. В глазах ее читается страх и одновременно — затаенная мольба. Она ждет ответа, но одновременно — не хочет его.

— Эта женщина… мисс Чайльд. Она… кем она приходится вам?

Эд почти поверил, что этот вопрос не прозвучит. Внутри холодеет, невидимая ледяная рука сжимает горло.

— Женой. Эйлин — моя жена. Она уехала сюда… почти два года назад. Я прибыл чтобы забрать ее домой.

В молчании Анна и Эд смотрят друг на друга. Нужно что-то сказать, как-то объяснить, в конце концов сознаться, рассказать, как все обстоит на самом деле. Про сон длиной в год, про дневник, про чужой мир. Про то, что все вокруг…

— Я догадалась сразу, как только заговорила с ней, — нарушает молчание Анна. — У вас очень похожий акцент. И вы оба ведете себя так, будто на родине у вас все совсем по-другому. Даже мебель и посуда. Вы даже одежду носите… иначе.

— Да… — Сол не знает, что еще сказать. Ему неловко находится здесь, он чувствует себя виноватым перед этой девушкой, словно он совершил какую-то подлость.

«Это мир вокруг. Он заставляет тебя чувствовать неправильный поступок, даже если твой мозг — мозг чужака — не считает такой поступок неправильным».

— И все же, я надеялась, что она — ваша сестра. Ваши волосы одного цвета…

— Мне лучше уйти, — произносит Сол. Мисс Лоэтли не отвечает. Он разворачивается к выходу, жалея, что не может просто оказаться за дверью. Он делает всего пару шагов, когда Анна окликает его:

— Мистер Сол. Я знаю человека… который знает близкого друга Д. Может быть, он сумеет вам помочь?

Эд останавливается, чувствуя, как пылают огнем щеки. Требуется усилие, чтобы повернуться к мисс Лоэтли лицом.

— Его зовут Аридон Рейг. Вы должны помнить его — он был гостем на том ужине где мы… на званом ужине у Данбреллов.

Сол кивает. Анна перебирает пальцами ткань юбки.

— У него есть приятель, скорее даже покровитель. Профессор Гирен Леклидж. Однажды, Аридон хвастался, что Д приглашал Леклиджа прокатиться с ним на яхте «Лилия», — девушка замолкает, опускает глаза, но затем решительно вскидывает голову.

— Если мы хотим застать Рейга дома, лучше отправиться прямо сейчас.

* * *

В полутемной гостиной на стене висят несколько картин. Тяжелые портьеры задернуты, деталей почти не разглядеть, но одно из полотен насколько контрастно, что бросается в глаза. Сол медленно подходит ближе, не в силах оторваться. Полотно в массивной резной раме изображает женщину, расчесывающую густые медно-рыжие волосы. На абсолютно черном фоне ее кожа резко выделяется своей белизной. Из деталей фона — только бутоны роз, словно левитирующие в глубоком мраке, окружающем фигуру и далекое окно перед котом стоит канделябр с потухшими свечами. Зелень весенней рощи за нарисованным окном кажется чужеродной в сравнении с живым мраком комнаты, окутывающим женщину.

— Это она? Я видела ее всего раз, но нахожу сходство поразительным…

Анна стоит рядом, взгляд ее так же устремлен на портрет. Сол не спешит с ответом. Знакомые черты на портрете отчего-то кажутся ему чуждыми, отстраненными…

— Аридон очень гордится этим полотном. Это подарок автора, его близкого друга. Зелби Тиртоссе, вы наверняка слышали о нем…

Эд кивает. Да, слышал. Точнее, читал — в дневниках Алины. Художник, поэт и бунтарь, иностранец, сын заговорщика, бежавшего в Альбони от расправы. Один из столпов нового художественного направления, крайне осуждаемого зрелой, академической школой искусства, но с восторгом принятого молодежью. Алина писала о его картинах с нескрываемым восхищением, но никогда не рассказывала. Эд узнал это имя уже после того, как жена уснула, читая ее дневник.

— Аридон говорит, что Тиртоссе перерисовал портрет специально для него.

— Это действительно так, — молодой, звучный голос с оттенком лености и небрежения раздается в гостиной. Рейг появился незаметно. На нем лиловый стеганный халат с подкладкой из персикового шелка, под ним, черная, атласная пижама с неожиданно высоким, глухим воротником. Волосы в беспорядке, словно он только что встал с постели. Но небрежность, даже неряшливость в его внешнем виде отнюдь не кажется отвратительной. Кажется, со времени их последней встречи Аридон нисколько не изменился. Молодость и красота его даже в такой неподобающей «упаковке» остаются безупречными.

— Мистер Рейг, — Сол слегка кивает, приветствуя хозяина. — Рад видеть вас в добром здравии и бодром расположении духа.

— Зелби написал «Леди Лилит» еще в прошлом году, — невозмутимо продолжает Аридон. — Но картине недоставало живости. Говоря откровенно, натурщица была плоха. Совершенно не соответствовала задуманному образу. Картину купили — более из уважения к прочим заслугам бедолаги Зелби. Потом… кажется это было в середине септима… нас пригласила на ланч леди Данбрелл. Там мы оба и познакомились с мисс Чайльд. Стоило моему другу увидеть ее, как образ, доселе эфемерный и невоплощенный, предстал перед его мысленным взором. Надо сказать, мисс Чайльд согласилась не сразу. Только моя личная просьба…

Сол чувствует, что еще немного — и он разобьет в кровь эту смазливую мордочку.

— К тому же, леди Арлина рада была избавиться от непрошеной гостьи хоть ненадолго. Я могу понять ее — нелегко каждый день лицезреть воплощение собственного позора! Сэр Данбрелл, мир его праху, не мог более явственно указать супруге, что между ними все кончено…

— Вы не находите, что это странно? — голос Эдварда звучит спокойно, но руки едва заметно подрагивают от напряжения.

— Что именно странно, мистер Сол? — вскидывает бровь Рейг.

— Зачем Данбреллу приводить в свой дом любовницу, если сам он тут же уходит в плавание? Вернуться он должен был самое раннее через год, насколько я знаю.

Юноша улыбается, проходит к софе и падает на нее так, точно обессиленный. Расценив это как приглашение, Сол и Анна тоже садятся, занимая два мягких кресла с высокими спинками.

— Именно так, именно так, — Аридон отстраненным взглядом изучает лепнину на потолке. — Вернувшись домой, он рассчитывал застать там лишь одну женщину. И, само собой, не ту, что была его женой последние десять лет. Что же, баронет всегда демонстрировал отвагу и достоинство в битвах… чего нельзя сказать о делах сердечных.

Он поворачивает голову к гостям, на губах блуждает слабая улыбка. Встретившись с ним взглядом, Сол замечает в глазах Рейга туман.

— Чем обязан столь неожиданному визиту? — лениво интересуется Аридон. — Признаюсь, я сегодня не в настроении принимать гостей.

Сол на секунду задумывается. Осторожная, дипломатичная беседа, похоже, здесь не пройдет. Кем бы ни был этот хлыщ, сознание собственного величия сквозило в каждом его движении.

— Я хотел бы встретиться с вашим другом, — Сол говорит твердо, с нажимом. — Гиреном Леклиджем. Как можно скорее.

В подернутом дымкой взгляде Рейга проступает что-то похожее на интерес:

— Это забавно. А зачем вам встречаться с доктором Леклиджем?

— А зачем вам это знать?

Такой ответ несколько отрезвляет Рейга. Дурман в его глазах немного рассеивается, поза становится более напряженной.

— В таком случае, нам не о чем разговаривать, — тон почти не изменился, но нотки тревоги появляются в нем. Сол невольно прищуривается, стараясь угадать причину этого страха.

— Думаешь, лучше, если говорить с тобой буду не я? — эти слова Эд произносит раньше, чем успевает пожалеть о них. Блеф никогда не был его сильной стороной.

Рейг смотрит на Сола долгим, пустым взглядом. Кажется, он мучительно решает что-то, устроив в своей голове схватку двух страхов. Анна переводит недоуменный взгляд с одного мужчины на другого.

— Быстрее, Рейг. Не пытайся тянуть время.

Аридон опускает голову, резко мотает ей из стороны в сторону, словно пытаясь прийти в себя после нокдауна.

— Хорошо, хорошо! — наконец выпаливает он, с трудом сдерживая злость. — Еще один черный мундир не испугает ни меня, ни тем более его. Ждите. Доктор Леклидж будет здесь через полчаса.

«Черный мундир… — знакомый термин отзывается неприятным, тревожным чувством. — черный мундир… Нет, не стража. Кто тогда? Черт, пока болтался по морям, успел подзабыть здешние словечки…»

* * *

— Где я? — голос Анны, тихий и напуганный звучит в кромешной темноте словно голос призрака. Жуткое ощущение — когда слышишь голос, но не видишь абсолютно ничего вокруг себя. Голова раскалывается, в ушах гудит, в горле застрял липкий комок.

Сол спиной и затылком ощущает что-то твердое, холодное и влажное. Сырость, отвратительная ледяная сырость, проникает сквозь одежду, от нее начинают болеть кости.

— Что случилось? — снова голос Анны. Эд пытается сглотнуть, но во рту сухо, горло сжимается в болезненном спазме, сухой, режущий кашель сжимает грудь.

— Мисс Лоэтли? — хрипит Сол. Он едва узнает собственный голос. — Это Эдвард. Вы меня слышите?

Несколько мгновений проходят в тищине, но затем Анна отвечает.

— Слышу. Где мы? Почему так темно?

— Я не знаю. Последнее, что я помню… — Сол напрягается. Воспоминания — хаотичная чехарда образов, смутных и бессмысленных. — Мы разговаривали с Рейгом, и он сказал, что надо подождать.

— Он говорил о черных мундирах… — шепчет Анна. — Почему он говорил о них?

Голос ее звучит совсем рядом. Сол осторожно садится, протягивает руки в стороны. Левая касается чего-то мягкого, под тонкой тканью. Анна вскрикивает.

— Это я… это я, мисс Лоэтли… — Эд старается, чтобы голос его звучал успокаивающе. Он подвигается в сторону девушки. Секунда — и они сталкиваются, нечаянно прижавшись друг к другу. Анна дрожит, кожа ее покрыта мурашками. Сол осторожно приобнимает ее за плечо. Девушка доверчиво прижимается к его груди.

— Кто такие эти «черные мундиры»? — спрашивает он тихо. От вопроса Анна замирает.

— Епископальная гвардия, — шепчет она едва слышно. — Люди архиепископа Лэбба.

Теперь Сол вспоминает. Да, именно так. По сути военное подразделение, опытное в подавлении бунтов, обысках и арестах. «Сторожевые псы Олднона» — уважительное прозвище, которое употреблять куда безопаснее нежели «черные мундиры». Как там сказал Рейг? «Не испугаюсь еще одного черного мундира»? Он что, принял Сола за одного из этих инквизиторов?

— Безумие какое-то, — бормочет он. — Почему мы здесь? Почему не помним как здесь оказались? Это что, глупая шутка?

Анна молчит. Сол какое-то время размышляет. Головная боль не проходит, продолжая терзать его. Откуда-то доносится тихий плеск и редкое шлепанье капель.

— Надо осмотреться, — наконец произносит он. Анна сильнее прижимается к нему, сжимает в кулаках одежду.

— Нет, не надо…

— Я буду здесь, и все время буду говорить. И вы все время будете говорить, мисс Лоэтли. Ни секунды в тишине.

Он осторожно отстраняет от себя девушку, встает, делает первый осторожный шаг, выставляя вперед руки.

— Я постараюсь дойти до стены. Неплохо бы понять, насколько большая наша тюрьма.

Сол делает еще один шаг, стараясь не отрывать подошвы от земли: перспектива угодить в яму или упасть со ступеней его совсем не прельщает.

— Ну что же, во всяком случае, для склепа здесь слишком просторно. Едва ли нас похоронили заживо, — произносит Сол бодрым тоном, тут же сообразив, что шутка вышла слишком мрачной для воспитанной олднонской девушки. — Извините меня, Анна, я не хотел вас пугать. Просто, в моей стране есть такой страшный рассказ, про темницу, маятник и…

Он резко замирает — твердый пол под ногой сменяется пустотой. Отступив, Эдвард присаживается на корточки.

— … и колодец.

Снизу веяло сыростью, край пропасти закруглялся. Выломав из обрамления камешек, Сол бросил его вниз. Через несколько секунд послышался негромкий всплеск.

— Анна, не молчите. Вы здесь?

— Да-да, я здесь. Простите…

— Не извиняйтесь. Мне тоже сейчас очень страшно.

Сол осторожно огибает колодец, рука его касается стены. Металлической стены рябой от ржавчины и облупившейся краски.

— Так и есть, — он едва сдерживается, чтобы не сплюнуть. — Мисс Лоэтли, я нашел стену. Сейчас я пойду вдоль нее, поищу дверь.

— Мне больше нравится, когда вы называете меня Анной.

— Хорошо, Анна. Мне тоже так больше нравится. Я пойду в вашу сторону.

Помещение оказалось почти квадратным, примерно по десять шагов на сторону. Колодец в центре был примерно два метра в диаметре — как раз достаточно, чтобы нельзя было упереться в стенки ногами и спиной.

— Очень хочется пить, — жалуется Анна. Сол снова ощущает укол вины.

— Прости меня, — он садится рядом с девушкой, не решаясь дотронуться до нее.

— За что? — бесцветным голосом спрашивает Анна.

— Я втравил тебя во все это. Я не хотел, не думал, что так получится.

— Божественным силам нет дела до наших мыслей, — в голосе девушки не было ни тени страха или отчаяния. Кажется, она смирилась со своим заключением. — Мне не за что вас прощать. Было… было приятно знать, что для кого-то я могу быть полезной, важной. Хоть немного. Наверное, умереть, как герой бульварного романа интереснее, чем дожить до одинокой, бессмысленной старости.

— Героиня… — машинально поправляет Сол.

— Герой. У героинь должна быть большая любовь, множество испытаний и наконец — обретение возлюбленного. Умирать в опасных авантюрах — удел мужских персонажей.

— Никто не умрет, — Сол набирает в грудь побольше воздуха и обнимает Анну. Девушка доверчиво прижимается к нему, кладет голову на плечо.

— Ваша жена… — начинает она тихо, — Эйлин… Вы любите ее?

Сол чувствует, как на грудь словно укладывают бетонную плиту. Не так просто ответить на этот вопрос. Любовь — это обоюдное чувство. Трудно любить ту, которой нет… даже если телесно она всегда рядом с тобой. Еще дома Сол часто спрашивал себя, любит ли он Алину такой, какой она стала. И если откинуть самообман, самоубеждение, он понимал, что не может ответить на этот вопрос.

— Я любил ее, — произносит он. — А потом она сбежала. Теперь… теперь я не знаю.

— Но вы же отправились за ней? Почему? — шепот Анны, такой близкий, такой живой. Кровь начинает стучать в висках. Сколько времени Сол не был с женщиной? С женщиной, которая по-настоящему нравится?

— Я… я не хотел, не собирался. Я даже не знал, куда она отправилась. То, что я оказался здесь, в том же городе, где очутилась и она — скорее случай, даже не случай, некая высшая воля…

— Я не понимаю.

— Если я объясню, ты решишь, что я сумасшедший.

Какое-то время Анна молчит.

— Вы не похожи на сумасшедшего Эдвард, — произносит она уверенно. — Но еще меньше вы похожи на обычного человека. Даже на иностранца.

— Я… — начинает Сол, чувствуя, как внутри в нем что-то проваливается от страха и облегчения. В этот момент раздается громкий металлический скрип и сноп яркого света ослепляет пленников.

* * *

— Кто вы?

Золотые галуны мертвенно отблескивают на черном бархате камзола. Витиеватый знак, смесь двух окружностей и косого креста — знак епископальной гвардии. Лицо инквизитора болезненно бледное, взгляд мутный, как у беспробудного пьяницы или опытного наркомана.

— Эдвард Маллистер Сол, промышленник.

— Какие обстоятельства связывают вас с Гиреном Леклиджем?

— Я не знаком с этим господином.

— С Аридоном Рейгом?

«Это классический литературный персонаж», — язвит внутренний голос.

— Познакомились на званом ужине сэра Сейджема Данбрелла, баронета, ныне покойного.

— Что вы делали у него дома?

Сол задумывается.

— Отвечать!

— Искал полезных знакомств.

— Конкретнее!

— Мне сказали, что через него можно быть представленным Хранителю тайной печати.

— Каков ваш интерес к столь важному государственному лицу? Вы шпион?!

— Нет! — Сол решает, что ложь сейчас будет опаснее правды. — Я читал в газете… В доме Хранителя сейчас находится одна дама… Мисс Эйлин Чайльд. Я… я хотел познакомится с ней.

— Ага!!! — крик инквизитора оглушает Сола. Костлявый палец обвиняюще упирается в грудь пленника:

— Это хорошо, что ты не отпираешься.

— Мне нет причин…

— Молчать!!! Мы все знаем про тебя! Ты Эд Сол, бомбист из Гвардии Филинов. Твои гранаты отправили в иной мир немало душ. Ты прислужник мерзкого чудовища, чьи кровавые деньги использовал для того, чтобы стать уважаемым членом общества. Ты убил своего капитана, Сейджема Данбрелла, подделал документы о списании и дезертировал!

— Данбрелл скончался от раны, полученной в бою…

— Не лги, мерзкая тварь! Ты убил своего капитана, ибо ты ненавидел его. Никакие оправдания не смоют с тебя эту кровь! Или ты будешь отрицать, что Данбрелл обманом заполучил твою фабрику? Что устроил нападение дулдитов на нее?!

— Не буду, — Сол старается остаться спокойным. Страх сковывает его. Проклятая ищейка знает все… А то что не знает, с готовностью заменяет удобной фальшивкой.

— Месть — не оправдание убийству. Тем более, убийству офицера. Это смертная казнь, слышишь?! Но и без того преступлений твоих хватит на десятерых висельников! Шашни с колдуном Леклиджем — лишь последний твой грех. Повод, не причина.

Сол не мигая смотрит в мутные глаза инквизитора.

— За последний год меня приговаривали к смерти уже три… даже четыре раза. Выходит, я чертовски удачлив.

Резкий удар кулаком в горло заставляет Сола захрипеть, ослепленного и оглушенного внезапной болью.

— Сжечь тебя я могу и с раздробленной глоткой, — шипит черный мундир. — А заодно, без пальцев и причетных мест. Не вздумай мне дерзить.

Эдвард пытается восстановить дыхание. Ищейка бьет умело — больно ужасно, но гортань, кажется, цела. Инквизитор отступает на пару шагов, закладывает руки за спину. У него вид художника, любующегося свеженаписанным полотном. В каменном мешке, где проходит допрос стоит тяжелый запах спекшейся крови, пота и испражнений. Мебели нет. Есть только вделанные в стену кольца, к которым прикован пленник. На противоположной стене, рядом с ржавыми дверями в стену вделан газовый рожок. В его мерцающем свете инквизитор похож на восковую фигуру.

— Мисс Лоэтли, — начинает Сол. — Она не имеет никакого отношения…

— Нам известно все, к чему имеет отношение мисс Лоэтли, — обрывает его инквизитор. — В каких отношениях состоите с мисс Эйлин Чайльд?

— Ни в каких…

Быстрый, болезненный удар в печень, заставляет Сола обвиснуть на цепях. Инквизитор хватает его за челюсть, заставляя смотреть в глаза.

— Не лгать мне! — процеживает он сквозь сжатые зубы. — Эта ведьма — твоя жена!

«Они подслушивали наш разговор в камере», — запоздало соображает Сол. Снова удар, в солнечное сплетение, так, что темнеет в глазах и перехватывает дыхание.

— Что вы замыслили? В какой связи состоите с Хранителем Тайной Печати? Как он связан с Филинами и Рипперджеком? Кто направлял удары дулдитов?! Отвечать!!!

Твердые, холодные пальцы сжимают горло Эдварда. Сол повисает на удерживающих его веревках. Ноги тоже привязаны, но кольца явно не рассчитаны на его рост. Инквизитор получает коленом в пах, отпускает горло пленника, невольно отступает, скорчившись от боли.

— Ты… — хрипит он, — ты сам себя жрать будешь… я с тебя всю кожу сниму, лоскутами…

В этот момент сумрак за его спиной словно сгущается, обретает форму силуэта. Невысокий и сутулый, с длинными, как у орангутанга руками, в висящей мешком одежде, этот человек с первого взгляда вызывает страх и отвращение. Не сумев сдержаться, Сол застывает глядя на неизвестного за спиной инквизитора. Черный мундир перехватывает этот взгляд.

— Не пытайся меня дурачить…

Эти слова, как в плохом кино, прерываются, когда покрытые бурыми волосами ладони сжимают горло инквизитора. Неизвестный, всем весом наваливается на жертву, валит ее пол, где происходит недолгая, ожесточенная борьба. Наконец, странный человек поднимается на ноги, а инквизитор остается лежать — с посиневшим лицом и черными синяками на шее. Человек находит в кармане мертвеца ключ и освобождает Сола.

— Зови — Шкура, — произносит он. Голос его — что среднее между карканьем и лаем. — Иди за мной. Или хочешь тут остаться?

— Не хочу, — Сол потирает отекшие запястья. — Надо забрать Анну.

— Уже. С ней проще было, ее не допрашивали.

Шкура разворачивается к Эдварду, вперив в него маленькие, глубоко сидящие глазки, почти скрытые в тени надбровных дуг. От этого взгляда становится неприятно, жутко. Внезапно, Шкура выбрасывает вперед руки, сграбастав Сола за лацканы пиджака, и одним мощным рывком подтягивает к себе. Прежде чем Сол успевает удивиться, в глазах у него темнеет, а пол под ногами словно исчезает.

Чувство падения длится не более нескольких секунд. Потом зрение возвращается, равно как и другие чувства. Сырая затхлость подвала сменяется уютным запахом людского жилья — немного пыли, немного пота, немного запахов еды и парфюма.

Шкура отпускает Эдварда.

— Садись, — тычет он в бархатное кресло. — Жди. — И, прежде чем Сол успевает удивиться, выскакивает за единственную дверь. Она глухо хлопает за ним, щелкает замок. Эд оглядывается.

Комната, в которой он оказался, невелика — три на три метра, не больше. Излишня меблировка еще более ущемляет свободное пространство: два кресла, книжный шкаф, небольшой круглый столик на резной ножке. На стене — накрытая плотной темной тканью картина. Эд поднимается, подходит к ней. Отчего-то он знает, кто изображен на полотне. Рука, словно по собственной воле сдергивает завесу.

Да, это она. В глубоких, удивительно живых зеленых глазах — отчуждение и одновременно какой-то скрытый призыв. Одежда — красный атлас с желтой подкладкой, темно-зеленый платок свободно спадающий на плечи — основа цветовой гаммы картины. Античные барельефы цвета слоновой кости, желтые бабочки, бледно-розовые гвоздики, кровавые маки — все лишь подчеркивает чистую белизну кожи, медную россыпь волос. Она прекрасна — художник сумел запечатлеть ту красоту, которая не передавалась ни одной фотографией, словно красота эта была не внешней, телесной, а внутренней — красотой души…

Сол отступает, садится в кресло, устало прикрыв глаза, надавив на них пальцами. Последние события смешались в жутком хаосе, память отказывается служить. Как получилось, что он оказался в застенках черных мундиров? Где Анна? Впервые за месяцы, прожитые в этом мире, Сол ощущает, что реальность происходящего начинает разрушаться. Как во сне, события начинают смешиваться, нарушается их естественная последовательность…

Щелчок замка заставляет его вскинуться, тревожно уставившись на дверь.

В комнату входит незнакомый мужчина. У него длинные седые волосы, свободно лежащие на плечах, орлиный нос и пронзительные серые глаза с янтарным отливом. На вид ему, кажется, лет пятьдесят, но выдают возраст только седина и морщины на лице. Осанкой, мускулатурой и движениями он кажется моложе.

— Кажется, вы хотели меня видеть, — он уверенным шагом подходит к Солу, прикладывает руку к сердцу. — Гирен Леклидж, доктор натурфилософии Риджкембского Униврситета.

Глава семнадцатая

Воссоединение

— Они ворвались в дом через окна и черный ход. Плен был неизбежен. Бедняга Аридон получил палкой по затылку, с вами обошлись еще хуже. Первый удар вас не свалил, вы стали отбиваться… Вас ударами свалили с ног, потом били уже лежачего.

— Бред. Почему не осталось синяков? Почему я не ощущаю боли? Такое не проходит за пару часов…

— Это уж вам виднее. Завидная способность, скажу я вам. Многие желали бы обладать ею.

Леклидж смотрит на Сола с выжидающей иронией. Кажется, он ждет от собеседника раскрытия некой тайны. Кольцо с черным камнем на мизинце его левой руки притягивает взгляд Эдварда.

— Где Анна? — спрашивает он. Леклидж отвечает еще одной загадочной улыбкой.

— Спит. Девушка сильно испугалась. Понадобится время, чтобы силы ее восстановились.

— Кто был тот человек… Шкура? Как он проник в подвалы гвардии? Как сумел вытащить меня оттуда?

— Мой ассистент, — Леклидж рассматривает картину, которую Сол так и оставил открытой. — Способный малый, не правда ли?

— Предпочитаю не иметь дело с такими «способностями».

— Это напрасно. Но не будем об этом. С какой целью вы искали встречи со мной?

Сол напрягается. Ситуация сильно изменилась. Трудно представить, что сейчас, будучи разыскиваемым преступником, он сможет просто так наведаться в гости к Лорду-Хранителю. К тому же, епископальная гвардия знает об этом его намерении и наверняка устроит засаду.

— Сейчас это уже не важно, — отвечает он после некоторой паузы.

— Разве? — усмехается Леклидж. — Ваша супруга в опасности. Если Лэбб избрал ее объектом охоты, он ее достанет — и протекция Д не сможет защищать ее… Ибо и сам Д сейчас на волоске от гибели.

Сол делает глубокий вдох, затем с шумом выпускает воздух из легких.

— Меня уже начинает раздражать всеобщая осведомленность обо мне и моей семье. Не помню, чтобы делился с вами…

— Делилась миссис Эйлин, ваша жена. Ваши действия вызывали у нее немалое беспокойство.

— Как вы познакомились? — с некоторым недоверием спрашивает Сол. Доктор пожимает плечами.

— В доме Д. Знаете, у вас удивительная жена. Начнем с того, что она — первая известная мне женщина, постигшая Аркану.

— Кого?

Леклидж удивленно приподнимает бровь:

— Я полагал вас более осведомленным. Аркана — тайное искусство обращения с разумом и реальностью. То, что простонародье зовет колдовством.

Сол озадаченно качает головой. Час от часу не легче.

— У нас на родине… в нашем мире… она не могла этим похвастаться.

— Аркана — не предмет хвастовства. К тому же, она могла не осознавать своей причастности к Великому Таинству. Равно как и вы.

— К черту все это, — Сол обрывает Леклиджа, не заботясь о вежливости. — Я хочу видеть жену. Это можно устроить?

— Вполне. Но что вы будете делать после того, как увидите ее?

Сол задумывается. Теперь сказка уже не окончится счастливым воссоединением любящих сердец. Для них уже приготовлены костры, а епископальная гвардия не отпускает своих жертв. Нужно бежать — на материк, за море… домой?

— Я хотел бы вернуться в свой мир.

— Вы знаете, как это сделать? — Леклидж снова улыбается, слегка покровительственно, но без скрытого яда. Сол качает головой:

— Пока нет. Но намерен выяснить. Мне кажется, в какой-то момент нас просто перестанет удерживать здесь. И мы вернемся.

— Хорошая гипотеза. А что держит сейчас?

— Мы сами… — Сол произносит эти слова без уверенности. Действительно: если он прибыл сюда, чтобы найти Алину, то почему она все еще здесь? Что если…

Леклидж молчит. Молчит и Сол. Наконец, доктор поднимается.

— Пойдемте со мной. Вам нужно поесть и выспаться. С рассветом мы отправимся к вашей жене.

Сол встает, бросает взгляд на картину. Алина смотрит на него тем же холодным взглядом, на самом дне которого можно не увидеть, но почувствовать скрытый призыв.

— Почему не сейчас? Разве время не работает против нас?

Леклидж оборачивается, во взгляде читается легкий интерес.

— Хороший оборот. «Время работает против нас». Надо будет запомнить. Не беспокойтесь. Вы правы, но правы в целом, а не в данном конкретном случае. До тех пор пока королевская защита Д еще тверда и нерушима, вашей супруге будет куда безопаснее с ним, чем с нами. Другое дело, что вскоре эта защита может дать трещину: слишком многие слишком долго старались добиться этого. И к этому моменту, лучше будет находиться от него как можно дальше.

Он задумывается ненадолго, затем продолжает:

— Знаете, вы и ваша жена очень похожи. Но это лишь внешнее сходство. Внутри вы очень различны. Это может сыграть свою роль.

— Роль? — себе под нос переспрашивает Сол. Он не испытывает симпатий к этому человеку. Только подозрение и опаску. И такие вот пространные рассуждения только усиливают эти чувства. Доктор Леклидж и его способный ассистент Шкура… Как же, черта с два!

* * *

— Выходи, — Шкура соскакивает с козел, встает рядом с каретой. Прежде чем открыть дверь, Сол отодвигает пальцем занавеску и выглядывает в открывшуюся щель. Улица снаружи пуста, выпавший ночью снег не тронут ни одной цепочкой следов. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но предрассветная темнота уже нарушена бледно-серым заревом, разрастающимся на востоке. Вокруг нет ни одной живой души — Восточный Край спит самым глубоким своим сном. Это время когда хозяева уже заснули, а слуги еще не проснулись, «мертвый час». На корабле это время называли собачьей вахтой.

Сол выходит из кареты, неуклюже спускаясь по откидной лестнице. Протез, каким бы хорошим он ни был, никогда не будет так же хорош, как живая нога.

Дом в три этажа, обнесенный высоким кованым забором, погружен в темноту. Только фонарь у ворот отдает остатки света, слабо моргая в чернильном мраке. Шкура уже внутри, с той стороны запертых решетчатых ворот. Сол хмурится — еще секунду назад он был рядом с каретой, кажется, перемещение произошло всего за один миг, на который Эд отвел взгляд.

— А как мне… — начинает он, но ворота с тихим скрипом приоткрываются.

— Заходи, — каркает Шкура, тут же устремляясь к дому.

Парадный вход он оставляет без внимания. Обходит дом, выбирается на задний двор, находит какую-то дверцу, ведущую, похоже, в полуподвал, склоняется над замком, невнятно бормоча что-то. Меньше чем через минуту, замок остается в его руках, раскрытый. Откинув дверцу, Шкура спускается вниз, в темноту. Сол следует за ним.

Какое-то время они движутся в абсолютном мраке, но, кажется, провожатому Эдварда это нисколько не мешает. Наконец, он останавливается, резко, так что Сол едва не сбивает его. С легким щелканьем проворачивается ключ в замке, затем, скрипнув, открывается дверь. Темнота сменяется слабым светом свечей, оплывших и почти догоревших.

— Заходи. Жди здесь, — приказывает Шкура.

— Кого? — спрашивает Сол. Идея остаться в подвале чужого дома одному его совершенно не прельщает.

— Доктора, — хрипит Шкура, закрывая за собой дверь. Сол пытается ухватиться за ручку, не дать ему закрыть замок, но тщетно — Шкура куда быстрее и проворнее Сола.

— Vot gadstvo, — Эд отходит от двери, сплевывает. Оглядывается. Комната, в которой он заперт, мало похожа на обычный подвал. Здесь стоит письменный стол, керосиновая лампа с зеленым стеклянным плафоном, на стенах — два подсвечника на три свечи каждый. Чуть в стороне — книжный шкаф на шесть полок, со множеством небольших ящиков для бумаг. В дальнем углу установлен мольберт, укрытый куском плотной ткани, черной или красной — в полумраке не понять.

— Еще одна картина, — Сол саркастически ухмыляется. — Снова Алина? Интересно, ее портрет есть у каждой темной личности Олднона?

— Не у каждой, — Леклидж выступает из теней, словно просочившись сквозь каменную стену. — Тиртоссе успел сделать лишь три ее портрета. Она вдохновляла самые лучшие его творения. Возможно потому, что это была единственная натурщица, с которой он не состоял в связи… Каждый из нас находит один из трех портретов наилучшим. Рейгу нравится Лилит, я, как вы видели, предпочел Сибиллу…

— А Лорд-Хранитель? — спрашивает Сол. Леклидж усмехается:

— Почему бы вам самому не взглянуть?

Эд кивает, направляясь к мольберту. В этот момент дверь открывается и в комнату входит еще кто-то. Сол стоит спиной к дверям. Он не видит вошедшего. Застыв, он напряженно вслушивается — что-то не дает ему развернуться сразу.

— Доктор Леклидж? Какой сюрприз. А кто этот…

Она замолкает на средине фразы. Сол оборачивается, медленно, словно опасаясь разрушить некую неосязаемую хрупкость происходящего. Словно во сне, когда разум уже понимает, что все происходящее иллюзия, но боится проснуться.

Они смотрят друг на друга в молчании. Алина одета в простое белое платье с высокой талией, легкое и свободное — почти такое же, как на картине Аридона. Волосы ее выше лба перехваченные обручем, свободно падают на плечи. В широко раскрытых глазах — удивление и растерянность.

— Здравствуй, — Сол говорит спокойно, стараясь лишить голос всякой эмоции. Он не понимает, что сейчас чувствует та, что раньше была его женой.

— Здравствуй, — эхом откликается она. — Ты все-таки выжил.

— А что мне еще оставалось?

Сол краем глаза замечает, что Леклиджа уже нет в комнате. Там где он только что стоял — лишь густая тень.

— Как ты нашел меня?

— Было нетрудно. Все мужчины, которые крутились вокруг тебя, любили поболтать. Перед смертью в основном.

«Удивительное дело, — отмечает в голове Сола кто-то посторонний, — ты говоришь с ней на местном английском».

— Все вы такие, — слегка улыбается Алина. Сол улыбается в ответ:

— Зато вы — совсем нет. Знаешь, наши дела плохи. Надо уходить. Как можно дальше.

— Это почему?

— Инквизиция. В смысле, черные мундиры. Они подбираются к тебе. И к этому твоему Д, и к Леклиджу.

Алина молчит, слегка склонив голову набок. Сол с удивлением ощущает, что не может отвести от нее взгляда. Он очень давно не смотрел ей в глаза. Бесконечно давно. Он уже успел забыть, как они прекрасны.

— Как получилось… что ты здесь? — он боится ответа, но все-таки спрашивает. Черт, наверно так же чувствовала себя Анна вчера вечером…

— Я сама так решила. Монашеская жизнь мне не пришлась, с Дулдом так же было полно проблем… Данбрелл не прожил достаточно, чтобы я могла понять, стоит ли продолжать. Но после баронетова дома возвращаться в Западный край уже не хотелось. Через Рейга я вышла на Леклиджем, а тот устроил меня к Д. Мы неплохо друг другу помогли — в накладе остался только Лорд-Хранитель. Хотя он все еще не догадывается об этом.

Картина выстраивается слишком ясная, чтобы оставаться спокойным.

— Ты… — кровь приливает к лицу Сола, в висках начинает тяжело стучать. Алина вздыхает.

— Давай не сейчас. Я не хочу. Мы обо всем поговорим, все друг другу расскажем. Не надумывай того, чего нет.

— Хорошо. Когда ты будешь готова?

— Готова к чему? — в голосе Алины появляются нотки превосходства. — Лэбб и его черномунддирники меня мало волнуют. Второй вопрос — куда бежать? С чем? Денег у меня нет, у тебя тоже.

— Вернуться домой, — хмуро предлагает Сол. Алина качает головой.

— И как ты собираешься это провернуть? Самое главное — где дом? Ты уверен, что он там, в Украине? В этом богом забытом месте?

— Зато Олднон просто-таки залит божественным светом, — Сол не выдерживает. — Это место отвратительно от самой последней хибары до королевского дворца! Грязь, жадность, смерть! Что нам тут делать? Ждать еще одной эпидемии? Пожара? Инквизиторских костров?! Посмотри на меня!

Алина, уже показательно отвернувшись, невольно переводит на него взгляд. Сол шагает к ней, так что лицо попадает в освещенный коптящими свечами круг.

— Я прожил в Украине тридцать лет, — он понижает голос почти до шепота, — без переломов, смертельных болезней, голода. А здесь меньше чем за год я едва не подох от чумы, обзавелся десятком шрамов, мне изорвали и сожгли кислотой лицо и в качестве промежуточного итога — ампутировали ногу. Сколько я еще протяну здесь? Месяц? Полтора?

Алина поджимает губы, бледнеет. Она старается отвести взгляд, но глаза точно против воли возвращаются к изуродованному лицу мужа.

— Думаешь… — в ее голосе звучит апатия, — думаешь, мне было легко? Я здесь уже второй год и только сейчас сумела подняться над грязью, в которую меня окунула чья-то невидимая рука. Ты думаешь, я не хотела вернуться? Не искала пути? Эдик, его нет. Его просто нет. Это все — не иллюзия. Не дурной сон. Это реальность. Самая настоящая реальность, а сон — то, что было раньше. Тот удивительный, спокойный, благополучный мир, в котором мы не знали других потрясений кроме семейных ссор и ожидаемой кончины пожилого родственника. Там было слишком хорошо, слишком уютно. В реальности так не бывает. Нам отсюда не убежать, можешь мне поверить.

Эд молча смотрит на Алину. Ее слова обескуражили его, сбили с толку.

— Послушай себя, что ты говоришь?.. — он протягивает руки, касаясь ладонями ее плеч. Алина вздрагивает, опускает голову, избегая смотреть в глаза. Сол глубоко вздыхает.

— Это бред, болезненный бред. Ты слишком долго провела в плену собственных иллюзий. Посмотри внимательнее. Все здесь — это тени, уродливые, выпуклые тени того, что существует в нашем мире. Чичестеры, Рассветные, Старая Пивоварня, мясник Уиншип… Неужели ты не помнишь? Это все — из книги! Герберт Осбери «Банды Нью-Йорка». Дешевое бульварное чтиво, газетный нуар о старом Манхэттене, который ты подарила мне, когда последний раз ездила в Харьков. Король Чума — герой Эдгара По. Вспомни, мы даже ставили этот рассказик в Днепропетровске в театре у Аты! Аридон Рейг, вечно молодой гедонист, разве ты не узнаешь его имени? Дориан Грей, персонаж любимого тобой Уайлда, как живой. Я таким его себе и представлял. Хотя почему представлял — представляю! Ведь это все и сейчас существует только в наших головах…

— В двух одновременно? — интересуется Алина. — Или кто-то из нас так же плод воображения другого? Кто же? Ты или я? Ты готов признать себя иллюзией, или лучше поспорим, кто из нас настоящий? Нет, Эдик, нет. Все это я уже прошла и прошла давно. Это — не фантазия. Я чувствую усталость, боль, голод и жажду. Время течет вокруг меня, минуты складываются в часы, часы — в дни. Это течение просто и понятно, как и должно быть. Во сне так не бывает. Возможно, наша прошлая жизнь так же была реальной. Все то, что я только что сказала, легко применить и к ней. Может быть. Может, эти миры существуют одновременно, в одной и той же вселенной — или в разных, кто знает? Может быть, события и люди здесь, отражаются в нашем мире и наоборот. В любом случае, мой билет был в один конец. Я испробовала все варианты.

Сол молчит. Он мучительно ищет, что возразить, какие аргументы привести. Трудно противостоять очевидному.

— И что мы будем делать?

Алина смотрит на него. В глазах ее Сол боится увидеть отвращение, но там его нет. Там нет вообще ничего.

— А что должны делать? Если Лэбб и правда решил взяться за нас, то безопаснее, чем дома у Д нам нигде не будет.

— Леклидж говорит, что у Д скоро будут проблемы.

Алина с сомнением качает головой. Слова Эдварда заронили в ней сомнение, и сейчас она искала способ его развеять. Сол невольно улыбнулся — прошло два года, а повадки у жены остались прежними. Человек всегда остается человеком, в какой бы ситуации не оказался

— Я бы не стала верить доктору. Особенно, когда речь идет о Д, — Алина улыбается. Она всегда так улыбается, когда хочет придать словам уверенности.

— Почему? — спрашивает Сол. — Я думал, они друзья.

— Друзья? — Алина фыркает, состроив на лице выражение из разряда «Ну да, конечно!» — Дай им волю, зубами вцепились бы друг другу в глотки. Насколько я понимаю, соперничают они очень давно, но около года назад соперничество стало открытой врждой. Д пыьался подставить Леклиджа, а доктор выкрутился, да еще и украл у Лорда-Хранителя какую-то ценность. Не просто украл, а еще и отдал Лэббу. С того времени этот замечательный треугольник: епископ, министр и колдун, танцует танго, страстный и смертоносный танец.

— Это прекрасно, но что будем делать мы? Лэклидж вытащил меня прямо из пыточной, где весьма убедительный джентльмен задавал мне всякие вопросы. В том числе и о тебе. И местами, сам знал больше чем я.

Сол замолкает, пристально глядя на жену. Та выдерживает взгляд, но в глубине ее глаз проступает растерянность, неуверенность.

— Ты колдунья? На это намекал инквизитор и прямо говорил Леклидж. Может объяснишь?

— Попробую…

* * *

— Я бы советовал вам помолчать, доктор! — голос, сильный, но неприятно высокий, болезненно отдается в ушах. Сол удивленно трясет головой. Зрение проясняется. Он сидит в кресле, обтянутом мягким вельветом. В двух шагах стоит Алина, гордо вскинув голову и демонстративно игнорируя пару мужчин, спорящих на гране драки. Комната — не та, где они только что были. Это просторная зала, с высокими стрельчатыми окнами, сводчатым потолком и огромным камином. В камине жарко пылает огонь, окна прикрыты тяжелыми портьерами с золотыми кистями, стены поблескивают шелковыми шпалерами, резная мебель украшена начищенной медью, у дальней стены застыл вороненый готический доспех, сложивший перчатки на крестовине внушительного двуручника.

— Что происходит? — хмурясь, бормочет Сол. На него не обращают никакого внимания.

— Мисс Чайльд не может уйти! — один из мужчин, в сером с серебряной нитью камзоле пальцем в белой шелковой перчатке тычет в грудь собеседнику. — Больше того! Она не желает уходить! Не так ли, дорогая?

Алина, которой адресовано последнее предложение, не отвечает. Только сейчас Сол замечает, что лицо говорившего скрыто полумаской. В сумраке помещения на ней играют блики, отражая причудливый танец огня в камине. Иных источников света в зале нет. Подбородок Лорда-Хранителя такой гладкий и тонкий, что скорее подошел бы женщине, шею скрывает пышный галстук с крупной брошью. В серебро оправы вставлен крупный изумруд. Второй мужчина — доктор Леклидж. Странно видеть его таким — разозленным, несдержанным.

— Теперь тебе одна дорога, и она ведет вниз, на дно. У тебя был шанс достигнуть вершины. Ты использовал его как мог. Но теперь все кончено!

— Что кончено?! Кто остановит меня? Лэбб? Ты сам не веришь в это, старик!

— Хочешь проверить, чего стоит королевская любовь? — в голосе Леклиджа слышится насмешка. Д запинается, хватает ртом воздух.

— Лэбб… не станет порочить…

— Лэбб не станет. Но и король не остановит его, если у черных мундиров будет достаточно доказательств твоей причастности к Арканам. И стоит ли объяснять, что эта женщина — доказательство лучшее и неоспоримое?!

Д вдруг выбрасывает руку и с силой толкает Леклиджа ладонью в грудь. Леклидж, не удержавшись, падает, неуклюже сев на паркет. Алина вскрикивает, На лице Д появляется торжествующая гримаса. Небрежным жестом он поправляет кружевной манжет.

— Прочь, старая ворона! Ни один черный мундир не переступит порога этого дома!

Леклидж смотрит на Д снизу вверх. Глаза его, кажется, чернеют — исчезает радужка, затем белок. Возможно, это просто игра теней.

— Ты понимаешь, что сделал? — в голосе доктора ледяное спокойствие. — Понимаешь, чем это закончится?

— Убирайся из моего дома, — Д презрительно кривит губы. — Пока я не велел вытолкать тебя взашей!

Леклидж медленно поднимается. Кажется, в фигуре его что-то изменилось — он ссутулился, плечи опустились — как будто стал меньше в размере. Волосы из-за игры света и тени стали темнее, седина в них почти не просматривается.

— Не смей угрожать мне, — голос его звучит низко, хрипло. Д пятится, затем вдруг опрометью бросается к секретеру, рывком открывает один из ящиков, достает что-то, целиком поместившееся в ладонь.

— Назад! — в голосе его проступают истерические нотки. Он поднимает руку с неизвестным предметом над головой, словно угрожая. Леклидж делает первый шаг в сторону Лорда-Хранителя. Сол переглядывается с Алиной. Она, похоже, лучше знает эту парочку и должна понимать, чем все кончится. И все же, во взгляде Алины — растерянность. Сол прикидывает расстояние: до Леклиджа ему добраться несложно, даже на протезе. Он почти уверен, что одним хорошим ударом отправит доктора в нокдаун. Только вот нужно ли это?

— Перестали! — вдруг выкрикивает Алина. — Быстро!!!

Эти слова словно спускают взведенную пружину. Леклидж бросается на Д, тот прыгает в сторону, швырнув неизвестным снарядом в доспех у стены. Небольшой шарик ударяется в металлическую грудь, взорвавшись облачком серого дыма. Леклидж хватает Д за руку, рывком швыряет себе под ноги. Только это уже не Леклидж. С удивлением Сол понимает, что на месте и в одежде доктора стоит Шкура. В этот момент доспех со скрипом начинает двигаться.

Шесть футов вороненой стали сходят с пьедестала, поднимая тяжелый клинок. Острие указывает на Шкуру, похожего на встревоженную обезьяну — ноги полусогнуты, руки почти касаются пола, шея вытянута вперед, челюсть выпячена.

Сол принимает решение. Схватив Алину за руку, он бросается к дверям — благо путь к ним свободен. Сзади слышится свист рассекаемого клинком воздуха, хриплый лай, лязг и скрежет железа. Сол плечом вышибает дверь, ни на секунду не отпуская руки Алины. Они оказываются в темном коридоре, одно из окон раскрыто. Сол выглядывает в его — третий этаж, до земли метров шесть, не меньше.

— Сюда! — Алина почти кричит. — Я знаю, где выход!

Коридор делает поворот, за ним холл и большая лестница до первого этажа. Дом вокруг оживает, слышатся чьи-то крики, поспешный топот ног. Они сбегают по одному пролету, выходят на второй, центральный, шириной почти в пять метров, ведущий на первый этаж.

Шкура уже стоит перед дверями. На рукаве сюртука расплывается темное пятно, волосы всклокочены, сквозь спутанные космы кошачьим желтым сверкают глаза.

— Стоять! — хрипит он.

— С дороги, — угрожающе произносит Сол. Шкура оскабливается. Зубы у него темные, мелкие и кажется, заостренные.

— Анну мне оставишь? Отдашь на поругание? — каркает он. Это заставляет Сола остановиться. Он совсем забыл про мисс Лоэтли. Но замешательство длится меньше секунды.

— И что ты с ней сделаешь? Убьешь мне назло? — он поводит головой и плечами, разминаясь, сжимает и разжимает кулаки. — Не отойдешь — нос в голову затолкаю.

В этот момент холл оглашается криками. С десяток человек вбегают, вооруженные кто чем: палками, ножами. Двое дюжих молодцов сжимают в лапах тесаки. Д появляется секундой позже двумя пистолетами.

— Эйлин, отойди, — властно приказывает он. — Ты останешься в этом доме.

— Что там говорили про колдовство? — негромко произносит Эд. — Самое время продемонстрировать.

Алина зло смотрит на него, свободной рукой лезет куда-то в декольте. Сол не смотрит на нее — следит за толпой вокруг, ожидая атаки. Боковым зрением он замечает, как Алина вдруг замирает, словно увидев привидение. Замешательство длится не больше секунды, затем она бросается в сторону, хватая мужа за руку. Одновременно, двери за спиной ГШкуры с треском распахиваются, в стороны летят щепки и осколки стекла. Сквозь проем бьет ослепительно яркий свет, из которого, словно призраки материализуются черные силуэты. Холл оглашается криками, люди начинают метаться. Силуэты действуют слаженно и уверенно: одного за другим, слуг Д укладывают на пол — короткими, четко выверенными ударами под колени, в пах или в поясницу. Сквозь общую какофонию воплей слышится гневный голос Д:

— Немедленно остановитесь! Это дом Хранителя Тайной Печати! Я нахожусь под защитой короля!!!

Алина тянет Сола в тень, туда, прочь от слепящего света. Эд, оценив своевременность маневра, ускоряется, и вместе он вбегают в один из боковых коридоров. За спиной он слышит отрывистые команды — резиденцию Лорда-Хранителя атаковал хорошо подготовленный отряд. Плохо — ведь если так, то стоит ожидать, что подходы к ней надежно перекрыты.

Они бегут по пустому коридору, Алина уверенно выбирает дверь за дверью, поворот за поворотом. Сол то и дело прислушивается к звукам за спиной, но пока их не преследуют. Сейчас они где-то в комнатах для слуг — обстановка здесь более чем скромная, много узких, однообразных дверей.

— Куда мы? — спрашивает Сол негромко. Алина отвечает, не повернув головы:

— Есть потайной ход. Д тот еще параноик.

Она останавливается у одной из дверей, внешне ничем не примечательной, дергает ручку.

— Заперто.

— Отойди, — Сол пару секунд изучает замок, затем боком прижимается к створке, тянет ручку вверх, так что дверь немного поднимается на петлях, и с силой таранит ее плечом. Раздается короткий хруст и дверь распахивается.

Внутри темно и пахнет пылью. Можно разглядеть какие-то полки, примитивную утварь — обычная кладовая, заполненная не особо полезным хламом. Алина проходит внутрь, шарит руками по полкам. Слышится глухой деревянный стук. За спиной Сола явственно звучат короткие команды — нападающие приступили к обыску дома. Алина, наконец, находит то, что искала. Раздается сухой металлический щелчок.

— Помоги мне, — в голосе жены звучит явное облегчение. Эд подходит, Алина берет его за руку, кладет ее на небольшую, совершенно неразличимую в темноте ручку. От этого прикосновения у Сола начинает тянуть в груди, а по коже пробегает электрическая волна. Усилием воли он сбрасывает оцепенение, тянет ручку на себя. Стена вместе с закрепленными на ней полками с трудом поддается. Голоса слышны уже совсем близко. Алина пытается помочь, но вдвоем в узкой каморке не развернешься. Эд сдерживает хрип напряжения. Щель становится щире, открываясь достаточно, чтобы Алина могла в нее пролезть. Еще несколько бесконечных секунд — и Сол сам протискивается в узкий проем. Внутри так же непроглядно темно. Нащупав с другой стороны железную скобу, он тянет тяжелую панель. Закрывается она легче, чем открывается. Сол тратит еще секунду на поиск запора, но здесь его нет.

— Давай! — дергает его за одежду Алина. — Надо уходить.

Они молча идут по узкому коридору, спускаются по узкой, крутой лестнице. Сол не решается заговорить — возможно, стены здесь тонкие, и голоса могут быть услышаны в комнатах. Тем не менее, из-за стен никаких звуков не доносится — или нападавшие еще не добрались до этой части дома, или устроитель потайного хода таки позаботился о звукоизоляции.

— Можешь не красться, — негромко произносит Алина, — нас не услышат.

— Откуда знаешь? — с сомнением интересуется Сол.

— Д рассказывал. Дом строился по его проекту. Больной. Хвалился тем, что сменил около десяти строительных бригад, четырежды менял чертежи, кое-что даже сам достраивал. Три этажа жуткого лабиринта из шахт, тупиков, отдельных комнат и такого прочего. Плюс подвал.

— Зачем ему это?

— Опыты, — буднично сообщает Алина. — Изучал Аркану. Такие занятия многим не по душе. Я думаю, он на людях эксперименты ставил.

— Ты очень спокойно говоришь об этом.

Алина останавливается, разворачивается.

— Я знаю, о чем говорю. Отчего бы мне нервничать?

— Генри Ховард Холмс.

Алина молчит.

— Кто это? — наконец спрашивает она. — Я понимаю, тебе поумничать охота, показать свою крутость. Давай показывай. Я уже успела отвыкнуть от твоих демонстраций.

— Прекрати. Дело не в крутости…

— Только в ней. Всегда только в ней. Тебе очень важно чувствовать себя самым умным…

— Давай не сейчас. Все что я хочу сказать, что в Чикаго был маньяк, Холмс, который устроил отель, такой же, как этот дом — с кучей тайных ходов и прочей фигни. Заманивал туда одиноких девушек и убивал. По разным оценкам убил больше сотни. Очень похоже на твоего Д. Здесь вообще все на что-нибудь похоже. Просто земля победившего постмодерна, blyad'!

— Может быть, — на Алину пламенная речь мужа, похоже, не производит впечатления.

Минут через пять блужданий в кромешной темноте, они выходят к двери. Сол кладет руку на плечо Алины, шепчет на ухо:

— Погоди. Видишь?

Сквозь щели пробивается едва заметный свет. Может назло, может просто не успев среагировать, она в ту же секунду открывает дверь.

Неяркий свет пары свечей первые секунды ослепляет. Когда зрение восстанавливается, Сол видит небольшую комнату с двумя выходами. Из мебели здесь колченогий стол, под ним — небольшой сундук и пар табуретов. Посреди комнаты, выставив перед собой два пистолета, стоит Д. Его полумаска отбрасывает яркие блики и в свете свечей кажется золотой.

— Эйлин, это ты, — спокойно произносит он. — Я знал, что стоит тебя подождать.

— От черных мундиров так просто не убежать, — подает голос Сол. Неизвестно, что сейчас выводит его из себя больше: направленное на него оружие, разговор с маньяком или то, как этот маньяк обращается с Алиной.

— С чего ты взял, что они… — начинает Алина. Сол перебивает ее:

— Я тоже немного знаю Олднон. Стража вооружена короткими дубинками. Банды пользуются чем попало. Только у епископальной гвардии на вооружении полуторадюймовые шесты, четыре фута длиной. Именно такими избивали слуг уважаемого Д.

— Похвальная наблюдательность, — кивает Лорд-Хранитель. — Эйлин, кто это?

Алина молчит. Тогда Сол, чувствуя, как злость начинает брать в нем верх, продолжает:

— Наблюдательность моя говорит мне вот еще что: ты идешь на дно. Королевская протекция больше не работает и Лэбб не успокоится, пока не упрячет тебя в свои застенки. Особенно после того, что черные мундиры обнаружат в этом доме. Сколько трупов ты прячешь здесь? Ты хоронишь их в подвале или сжигаешь? Готов спорить, что сжигаешь…

— Эйлин, кто этот человек? — голос Д становится злым.

— Это мой муж, — Алина произносит это с каким-то вызовом. Непонятно только, кому он адресован — Д или Эдварду.

В Д на секунду проступает нерешительность. Сол, не размышляя бросается на него — их разделяет всего метр, но думать о риске получить пулю не хочется. Протаранив долговязого министра всем весом, Сол опрокидывает его, хватает за запястья, разводит в стороны. Д не стреляет, борется молча, но силой явно уступает. Эд выкручивает сначала одно запястье, потом второе. Алина подбегает, подхватывает один пистоль, второй Сол отпихивает в сторону. Наконец Д перестает сопротивляться.

— Что… дальше? — сипло дыша, произносит он.

— Дальше? — Сол нехорошо ухмыляется. — Дальше мы оставим тебя здесь, связанного. Если повезет, черные мундиры отыщут тебя до того, как ты умрешь от обезвоживания. Что в сундуке? Подозреваю, деньги и другие полезные при побеге вещички…

Нижняя половина лица Д искривляется в бессильной злобе.

— Сол, остановись, — тихий голос Алины заставляет Эда замереть. Медленно, он оборачивается к ней. Дуло пистолета смотрит прямо ему в лицо.

— Khoroshy dela, — по-русски произносит он. — И ты меня пристрелишь? Серьезно?

— Эдик, успокойся. Ты сейчас натворишь глупостей, — в голосе Алины слышится сомнение. Сол невесело хмыкает:

— Что ты ему не сказала это, когда он на нас стволы наставил?

— Не успела. Отпусти его.

Эд смотрит Алине прямо в глаза. Злость клокочет в нем. Злость и усталость, внезапно обратившиеся в отчаянную, упрямую, идиотскую решимость.

— Стреляй, — произносит он дрожащим от эмоций голосом. Алина закусывает губу. Сол отворачивается, переводя взгляд на Д, замершего под ним.

— Я думаю, ты спала с ним, — переходя на русский, произносит Эд. — Наверное, не только с ним. Сейчас это не важно, но это было. Наверно у тебя были причины. Это вообще твое дело, не мое. Твоя совесть. Но сейчас ситуация такова: мы в одном шаге от пыточных застенков и публичного аутодафе. И вот этот замечательный парень может нас туда отправить, а может и помочь их избежать. Я считаю, надо его бросить здесь и уходить самим. В первую очередь ищут его, а не нас.

— Ты придурок, — говорит Алина, но в голосе ее уже слышны сомнения. — Ты ни черта не знаешь вообще.

— Тогда стреляй. Зачем тебе придурок-муж, когда есть красивый колдун-министр?

— Ничего умнее не придумал? — Алина швыряет пистолет на пол. Кажется, она готова расплакаться. — Делай, как знаешь. Главное делай до конца, а не как обычно.

— Как обычно? — Эд наступает коленом на горло Д, тот хрипит, стараясь вывернуться. Сол, тем временем, подхватывает второй пистоль. — Сними с него ремень. У него вообще есть ремень?

— Есть, — Алина приседает за спиной Сола, несколько секунд возится, потом протягивает мужу длинную кожаную полоску.

— Отлично, — Сол переворачивает министра на живот, заламывает руки, делает из ремня петлю. Д ведет себя как тряпичная кукла, совершенно не сопротивляясь. Сол подтягивает его руки к ногам — благо длина ремня позволяет. Выходит почти как в кино про крутых американских копов.

— Вот теперь расскажи мне, что я зря страдал фигней, и эти все это было моим недоигранным детством, — самодовольно заявляет Сол. Алина гримасничает, выражая снисходительное презрение.

— Кляп, — резюмирует она. Сол достает из кармана платок, тщательно комкает его, запихивает Д в рот. Секунду колеблется, не снять ли маску, потом срывает с него галстук и перевязывает им лицо, чтобы нельзя было выплюнуть кляп. Потом достает сундук, открывает. Внутри пачки ассигнаций, золото в тугих мешочках, какие-то бумаги. Эд распихивает все по карманам.

— Пойдем, — кивает он. Алина, не глядя на него, проходит к одной из дверей. Сол следует за ней.

«Сейчас нам надо успокоиться. Мы выберемся из этой передряги и все станет на свои места».

Отчего-то сам он не очень верит этой мысли.

Глава восемнадцатая

Спичка

Снег под ногами уже начал таять. Он гадко чавкает, силясь проникнуть сквозь обувь, брызгами попасть под брюки. Алина одета не по погоде — домашние туфли, легкое платье с короткими рукавами. Сол отдает ей свой сюртук, обнимает за плечи, прижимая к себе. Увы, это не очень-то помогает. Пронизывающий ветер и всепроникающая сырость мгновенно поглощают тепло человеческих тел, кожа застывает, теряя эластичность, каждый вдох болезненно отдается в горле.

Они стараются избегать широких аллей, пробираясь узкими проулками и подворотнями. Сейчас главное выбраться из Восточного Края. В Западном не составит труда затеряться. Там, в заколоченных кварталах, можно будет спрятаться, а потом, уже без спешки, организовать себе путешествие в ближайший порт, а оттуда… Куда отправиться дальше Сол пока не думал. У него еще будет на это время. Сейчас нужно устроить побег из города. А для этого нужно решить еще одну небольшую задачку.

Алина громко чихает. Они прибавляют шагу, старательно обходя островки талой каши. Церковные колокола отбивают три тяжелых удара, когда Сол и Алина выходят, наконец, к Зетме. Мост — широкий на массивных цепях с высокими башнями опор, чернеет на фоне серо-черного неба. На подъеме мелькают огоньки ручных фонарей — городская стража стережет ночной покой Олднона.

— Они не пропустят нас, — шепчет Алина.

— Пропустят, — Сол не разделяет ее беспокойства. Убедившись, что набережная в обе стороны пуста, он решительно направляется к мосту. Алина колеблется, но все же следует за ним.

Стражники замечают их ярдов с двадцати — на белом снегу фигуры идущих заметны даже в темноте. Когда Эд и Алина подходят к мосту их уже ожидает троица хранителей порядка. На них застиранные, с въевшимися пятнами на груди мундиры и потертые по швам кожаные шлемы. Рукояти дубинок лоснятся от частого употребления, дерево «рабочей части» покрыто темными пятнами и глубокими зазубринами. Сержант, обладатель выдающихся размеров живота, делает шаг вперед.

— Доброй ночи, ув-жамые! — произносит он с влажным хрипом. — Куда а-апправляетесь?

— Доброй ночи, сержант, — кивает Эдвард, стараясь говорить спокойно и непринужденно. — Нам необходимо на тот берег.

— Так поздно? — удивляется толстяк. — Я б советовал а-ам дождаться утра. Западный край небезопасен для ночных прогулок.

— У нас дело, не терпящее отлагательств.

Сержант окидывает Сола внимательным взглядом, в котором легко читается «Знаю я ваши дела». Эд осторожно подшагивает ближе, медленно достав из кармана заранее приготовленные монеты. Он слегка встряхивает кулаком, чтобы сержант услышал звон.

— Значит, гр-рите, дела, — сержант вразвалочку подходит вплотную к Эду. Его широкая, мясистая ладонь, скрытая от остальных стражников разжимается. Сол быстро и незаметно перекладывает туда монеты.

— Ну-у, если дела и пр-равда не-тложные, — взвесив в руке монеты, протягивает толстяк. — Пр-рохдите. А вы, леди, если позволите… Вы одеты странно.

Алина не удостаивает его ответом. Под глухие смешки и скабрезные ухмылки стражников, они преодолевают пост, проходят по темной громаде моста, через несколько минут растворившись в вязком мраке Западного Края. Алина спотыкается, снова чихает, но Сол не останавливается. Нужно убраться как можно дальше — это слишком очевидное место для поиска, буде за ними отправлена погоня. Прочесать пару-тройку приорий возле Смитхаммерского моста — задача для черных мундиров не самая сложная.

Теперь Сол постоянно оглядывается, пытаясь понять, где они оказались. Заколоченных кварталов еще полгода назад в Западном краю было предостаточно, но надеяться, что наткнешься на один такой просто наудачу — глупо.

— Я пить хочу, — шепчет Алина. Сол сдерживает желание немедленно броситься на поиски воды. Он никогда не умел отказывать ей, не важно, что и когда она просила. Даже во время ссор он не мог оставить просьбу жены без внимания. Алине нужно было повести себя особенно грубо и бесцеремонно, чтобы спровоцировать отказ.

— Придется потерпеть, — произносит он, но тут же останавливается. Место впереди ему знакомо. Это «Крысиная Яма», популярная точка на территории Филинов. Ее владельцем был Тик Бернс, он же владел «Дырой в стене» на территории Мясников — первым заведением Олднона, которое довелось посетить Солу. Деньги у них были, можно было остановиться на пару минут, выпить и отогреться.

— Пойдем, — Сол берет Алину под руку. — Держись ближе ко мне и не поднимай головы.

В «Крысиной Яме» народу сейчас немного — сказывается поздний час. Омерзительно липкий пол забросан ореховой скорлупой и шелухой от семечек, щедро присыпан пеплом и расцвечен темными пятнами плевков. Под круглым столом дремлет крупный терьер с уродливой впадиной на месте левого глаза, без половины верхней губы и с покалеченной задней ногой. Эд слышал о нем, хоть никогда и не видел — это Арни, один из лучших бойцовых псов заведения, за былые заслуги оставленный здесь «на пенсии». Правила здешних боев были таковы: в огороженную яму выпускали нескольких крыс и терьера. Народ же делал ставки на то, успеет ли терьер в отведенные три минуты прикончить всех грызунов. Против обычного пса выпускали не больше десятка — иначе крысы могли и сами загрызть собаку. Арни в зените своей славы входил против двадцати одной, всегда укладываясь в три минуты.

Эд с Алиной подходят к стойке. Вислоусый бармен с огромным родимым пятном на всю щеку, лысый и сутулый, окидывает их мутным от усталости взглядом. Видно, еще пару минут назад он надеялся, что посетителей больше не будет.

— Чего налить? — спрашивает он бесцветным голосом. Сол достает из кармана монеты.

— Горячего чая даме. Мне виски.

— Где я тебе возьму чая?

Эд старается не смотреть в лицо бармену. Его пятно, малинового цвета, бугристое и покрытое клочковатой щетиной, вызывает тошноту.

— Меня это не волнует. Налей, что попросили.

Ворча, бармен достает из-под стойки квадратную бутыль и стакан, умелым жестом наполняет его на два пальца.

— Лей еще, — кивает Сол.

Убрав бутылку, бармен сгребает со стойки монеты и уходит куда-то за витрину. Алина перехватывает стакан, решительно прикладывается к нему, закашливается.

— Vot dryan'! — не выдерживает она. Эти слова, сказанные слишком громко, выводят одного посетителя из пьяной дремы. Он поднимает голову и фокусирует взгляд на паре у стойки. Сол оборачивается, чувствуя, как неприятный холодок пробирает кишки.

Это Накнад. Тот самый Накнад, с которым они бежали от Великого Пожара. Тот самый, что стерег фабрику. Он узнает Сола. Не может не узнать. Если, конечно, не пьян вусмерть.

Накнад медленно, шатаясь, поднимается и бредет к стойке. Сол настороженно ждет, сжав руку Алины и выразительно взглянув на нее.

— Чужак, — Накнад буквально падает на стойку, упершись в нее широко расставленными локтями. — Я думал, ты подох.

— Жив, — коротко отвечает Сол. — А ты?

— Жив, — кивает гангстер. — Дела идут… паршиво. Без твоих бомб.

— Как Спичка? — Сол не может не спросить. За месяцы, проведенные на корабле, он не часто задумывался о парнишке, но иногда, в особенно одинокие вахты, Спичка вспоминался ему. Казалось, что больше они никогда не встретятся, что он растворится в прошлом, как множество других…

Накнад долго пялится в стену пьяным, невидящим взглядом.

— Еще хуже, — говорит он, скосившись на стакан с виски. — Нога срослась плохо, парень охромел. Ну, его отправили… попрошайничать.

Он замолкает, наткнувшись глазами на виски в руке Сола. Сол пихает стакан в его сторону. Грязные пальцы со стуком обхватывают стекло, руку бьет крупная дрожь, край стакана мелко стучит о зубы. Сделав большой глоток, Накнад возвращает стакан Эду.

— Сглупил Спичка. Решил пошарить по карманам одного ротозея… Забыл, что на костылях быстро не поскачешь.

— Что с ним стало? — спрашивает Сол, стараясь говорить спокойно. Накнад закашливается, забрызгав стойку темной слюной.

— Забрали в Блэкчеппельский Работный Дом. Бедолага. Сколько протянет там, мелкий хромой калека?

Появляется бармен со щербатой глиняной кружкой в руках. Он ставит ее перед Алиной. Та скептически оглядывает кружку, осторожно принюхивается. В чашке — темная жижа с тонкой бело-желтой пенкой, с горьковатым запахом, как у полыни.

— Сахар тут есть? — спрашивает она с сомнением. Бармен отвечает ей саркастической ухмылкой, на усталом, оплывшем лице выглядящей и вовсе гротескно. Алина решительно берет стакан с виски и отливает из него в чашку. Накнад, пошатнувшись, пару шагов пятится, натыкается на колонну и сползает по ней. Уткнувшись подбородком в грудь, он так и отключается.

— Хорошо бы, чтоб с утра он не помнил этого разговора, — ворчит себе под нос Эд, потом поворачивается к Алине, осторожно потягивающей горячее пойло. — Надо уходить. И чем скорее тем лучше.

— Боишься черномундирников? — по-русски интересуется она. Сол качает головой:

— Филинов. Если Рипперджеку доложат обо мне…

— Рипперджек, — Алина делает еще глоток, удерживая чашку двумя руками. — Спелся с ним, а теперь не расхлебаться.

— Не то, чтобы это было мое решение, — пожимает плечами Сол. — Когда я вернулся и нанес визит Альбардишу Барнингу, я знал, что Джеку доложат обо мне. Но рассчитывал, что не стану появляться в Западном Краю и, соответственно, Джек меня не сможет найти. Теперь, когда мы здесь мило побеседовали с одним из Филинов…

— Я все поняла с первого раза, — обрывает его Алина. — Ты решил скормить меня мантикору. Круто!

— Я спас тебя от инквизиции.

— Да? А мне показалось, что я тебя спасла. Нашла потайной ход, вывела. Нет?

Эд не отвечает. Дождавшись, когда Алина допьет чай, он молча отправляется к выходу. Жена, помедлив, следует за ним, не пытаясь, впрочем, нагнать. Эду приходится подождать ее у выхода.

* * *

Светает. Густой туман окутывает улицы — такой, что не видно даже собственной вытянутой руки. Белесый сумрак оглашают протяжные фабричные гудки — начинается новая смена на фабриках. Эд с Алиной находят заброшенный дом, пробираются внутрь. Входной двери нет, кто-то снял ее с петель — возможно просто на дрова. Внутри много негодного хлама — обломки мебели, какое-то полусгнившее тряпье, кострища прямо на полу. Они находят комнату в глубине, кое-как очищают ее от мусора, Эд сооружает из досок какое-то подобие лежаков. Холод стоит невыносимый, от сквозняков ноют суставы.

— Долго здесь не останемся, — обещает Сол жене. — Переждем пару часов, пока пройдет основная волна рабочих.

— И куда потом? — интересуется Алина.

— В Блэкчеппел.

— Это из-за хромого парнишки, о котором болтал тот пьяница?

— Из-за него.

Алина подтягивает колени к подбородку, стараясь поплотнее закутаться в сюртук Эда. Подняв голову, она смотрит на мужа — внимательно, с каким-то странным интересом.

— И что потом? — спрашивает она негромко. — Что будешь с ним делать?

Сол усмехается.

— Что делать? Выкуплю из работного дома, для начала. С собой его заберем. Спичка — хороший парень. Он это заслужил.

— Что заслужил? Ты вообще о чем? — Алина всем видом старается выразить превосходство. — Ты уж определись: во сне ли мы или в реальности.

— Во сне, — уверенно заявляет Сол. — Но пока я не вижу способа разорвать его цепи. Его цепи…

Он задумчиво смотрит на жену. Та, словно смутившись чего-то, отворачивается, щекой опершись о колени. Снаружи доносятся голоса прохожих. Люди, много людей, проходят по улице единым потоком, практически все — в одну сторону. Может быть, это смена фабричных рабочих, а может среди покинутых домов и целых приорий — это единственный путь между двумя заселенными районами.

Когда они покидают свое убежище, на улицах снова тихо и пустынно. Туман понемногу рассеивается — теперь видно, что здесь большая часть домов пустует. Снег под сотнями ног перемешался в студенистую, жирную грязь, которая налипает на ноги, противно чавкая при каждом шаге.

— Ты знаешь дорогу? — спрашивает Алина, побледневшая и дрожащая.

— Приблизительно. По пути попробуем купить тебе одежду получше.

Они выходят на улицу более оживленную. Здесь им встречаются женщины, торопящиеся по своим, домашним делам. Остановив одну из них, Эд спрашивает, есть ли поблизости лавка готового платья. Потрепанного вида дама смотрит на него, как на умалишенного. Впрочем, ростом и фигурой она приблизительно совпадает с Алиной.

— А вы можете продать нам теплое платье и ботинки? — спрашивает Сол. Женщина недоверчиво щурится, но демонстрация пары купюр разгоняет ее сомнения. Спустя полчаса Алина, одетая уже более подобающим для этих мест и погоды образом, идет рядом с Эдом. Получив штопанную шерстяную шаль, она возвращает мужу сюртук. Настроение у обоих становится заметно лучше.

Работный дом приории святой Фаустины, в народе прозванной Блэкчеппел, возвышается темной, бессмысленной громадой. Высокий кирпичный забор, с чугунными пиками по верхней кромке, неприветливые, потемневшие блоки, не то жилые, не то рабочие, пронзительный лай собак. Пара останавливается у ворот. Сол стучит дверным молотком в потрескавшуюся деревянную колотушку.

Окошко в воротах приоткрывается, являя старушечье лицо, мерзкое и сморщенное. С выражением крайнего недовольства она оглядывает посетителей.

— Вам чего? — шамкает она.

— Старшего надзирателя, — Сол становится вперед, демонстрируя дорогую одежду и надеясь, что карга сослепу не разглядит пятен и разрывов. Окошко захлопывается, и некоторое время Сол и Алина проводят в ожидании. Проходит минут десять, прежде чем двери перед ними открываются. Двое высоких мужчин в застиранных, бесформенных сюртуках и натянутых до самых бровей котелках, провожают Сола и Алину внутрь. На рукавах у них — красные повязки с королевским орлом — знак надзирателей. Впрочем, эти повязки делают их чем-то похожими на чичестеров. Угрюмые, пропитые рожи только усиливают сходство.

Пару проводят по начинающемуся прямо от ворот коридор с узкими зарешеченными окнами. Он тянется долго — метров десять не меньше. Потом окна сменяются дверями, из-за которых доносится шум и голоса людей. Тяжелые запахи псины, пота, дрянной еды и крысиных испражнений заполняют воздух. Сквозь тонкий слой побелки на стенах можно различить плохо затертые пятна — грязь или что-то похуже. Приглушенные стенами доносятся выкрики надзирателей, резкие, повелительные. Наконец, посеттители проходят в одну из дверей, охраняемую еще парой молодцов, и оказываются в месте более привлекательном — коридор становится шире, окна больше и без решеток. Провожатые подводят их к одной из дверей, один из них вежливо стучит, приоткрывает створку и засовывает в открывшуюся щель голову. Изнутри доносится чье-то ворчание. Увалень прикрывает дверь, оборачивается к гостям:

— Можете заходить.

Сол решительно открывает дверь, заходит. Кабинет старшего надзирателя встречает его блеклой краской стен, потемневшей побелкой потолка и старой, затертой мебелью в которой к тому же явный недостаток. Надзиратель восседает за письменным столом, крышка которого оббита потертой кожей и засыпана грудами бумаг. Это нестарый еще мужчина с пышными с проседью бакенбардами и огромной залысиной. Глубоко запавшие глаза окружены сеткой глубоких морщин.

— Чем обязан? — голос у него рыхлый, невнятный, как у больного или недавно переболевшего.

— Эдвард Маллистер Сол, промышленник, — представляется Эд. — А это моя спутница — Эйлин Чайльд.

— Дервад Айрс, старший надзиратель, — хозяин кабинета нехотя поднимается, демонстрируя объемистое брюхо, на котором с трудом сходятся пуговицы жилета. Эд пододвигает стул Алине, потом садится сам.

— Меня интересует один из ваших обитателей. Ребенок.

Айрс награждает его скептическим взглядом и старательно надувает щеки.

— В моем заведении сто восемьдесят пять детей, мистер Сол.

— Этот особенный. Ему восемь или десять лет и он серьезно хромает на левую ногу.

— У него есть имя, мистер Сол?

— К сожалению, мне известно только прозвище. Спичка. Он попал к вам недавно, меньше года назад.

Надзиратель задумывается, со скрипом потирая плохо выбритый подбородок.

— Год — это е мало. Для ребенка в Работном Доме год — что для детей Восточного края десять. Но мне кажется, я знаю, о ком вы говорите. С какой целью вам понадобился этот мальчик?

Во взгляде мистера Айрса явственно читается совсем другой вопрос: «Сколько ты готов отвалить за этот хромой кусок мяса?» И все же, Сол ощущает некоторое беспокойство: почти две сотни людей детей и еще Бог знает сколько взрослых, но надзиратель, не посмотрев бумаг, меньше чем за минуту опознает мальчика по краткому описанию. Похоже, пытается надуть покупателя, всучив первого попавшегося ребенка.

— Прежде чем разговор наш пойдет дальше, — Сол поправляет манжет, стараясь не обращать внимания на пятно грязи на рукаве сюртука, — я бы хотел увидеть мальчика.

— Я прикажу его позвать, — кивает Айрс. — Не желает чаю?

— Не откажусь, — опередив Сола, отвечает Алина.

* * *

— Признаюсь, вы прекрасно разбираетесь в военных кораблях. Не будь вы иностранцем, я бы предположил, что вы служили во Флоте Его Величества, — старший надзиратель Айрс отставляет опустевшую чашку и с чрезмерным тщанием вытирает губы платком. Сол позволяет себе осторожную улыбку.

— Флот Альбони — сильнейший в мире. Слава его гремит во всех частях света.

Затянувшаяся беседа о службе Айрса мидшипменом на парусном бриге уже порядком утомила Эдварда, хотя кроме себя винить ему было некого. Он сам начал этот разговор, приметив на стене у окна литографию с изображением военного парусника. Оказалось, надзиратель несказанно рад поводу вспомнить былые деньки. Впрочем, сравнительно недолгая беседа имела и свою положительную сторону — мистер Айрс подобрел и смотрел на гостей уже куда мене подозрительно, чем вначале.

Дверь за спиной Эдварда тихонько скрипит. Слышится стук костыля и чьи-то неуверенные шаги.

— Ну же, входи, — женский голос звучит сухо и строго. — Живо, живо.

Сол оборачивается. Спичка, слегка вытянувшийся и сильно похудевший, стоит в дверях, опираясь на грубый костыль. Он смотрит на Сола широко раскрыв глаза и слегка приоткрыв рот. Медленно поднявшись, Сол подходит к нему, садится на корточки, так что они смотрят друг другу прямо в глаза.

— Привет, Спичка, — говорит он хрипло. В горле собирается комок. — Я пришел забрать тебя.

На бесконечную секунду все замирает, но потом мальчик вдруг бросается вперед, крепко обхватив Эдварда. Костыль со стуком падает на пол. Спичка держится так крепко, что, кажется, вот-вот задушит. Сол осторожно разжимает его руки, поднимается.

— Да, это тот самый мальчик, — обращается он к надзирателю. — Я хотел бы забрать его, если вы не возражаете.

— Да, конечно, — кивает Айрс. — Вы… родственники? Могу я увидеть документы, дабы сделать соответствующую запись?

— Документов нет, — качает головой Сол. — Великий пожар, сами понимаете. Многое забрал огонь. Возможно, есть другой способ?

Надзиратель смотрит на него, слегка наклонив голову. Во взгляде его нет недоверия или подозрительности. Кажется, он с чрезмерным тщанием молодого актера играет свою роль.

«Прикидывает, сколько сможет получить с меня»

— Я отвечаю перед королем и отчизной за вверенные мне души. В особенности это касается детей-сирот, — произносит Айрс, впрочем, без лишней патетики. — Иногда за самыми благородными намерениями скрываются преступные мотивы.

— Спросите у ребенка, — Сол кивает на Спичку, сникшего и не произнесшего ни слова. — Он работал у меня посыльным.

— Теперь плохой из него посыльный получится, разве нет? Зачем он вам, мистер Сол? Ответьте, только честно.

— Я… — Сол замирает, но лишь на мгновение, — я хочу усыновить его.

Алина резко оборачивается, устремив на Эдварда изумленный взгляд. Рука Спички, которую Сол все еще не отпускает, заметно вздрагивает.

— Вот как? — усмехается надзиратель. — Ну что же, подобная процедура законом предусмотрена. Садитесь, вам понадобится заполнить несколько документов.

* * *

Спустя два часа они сидят в небольшом пабе в паре улиц от Блэкчеппела. Спичка склонился на тарелкой супа, целиком поглощенный едой. Алина, напротив, к своей пока не притронулась. Вообще, с того момента как они покинули Работный дом, она все время молчала. Сол украдкой смотрит на нее. Последние сутки в их жизни были… немного сумбурными. Нет, он не ожидал, что их ждет романтическое воссоединение с бегом навстречу друг другу и долгим поцелуем в лучах заката. У нах, как и у всякой другой семьи, были свои проблемы, ссоры, мелкие бытовые обиды. Но все вышло как-то совсем уж плохо. Удивительно, они с Алиной за прошедшие годы стали совсем чужими. Узнал ли Эд свою жену? Да. Узнала ли она его? Само собой. Но даже первой проверки хватило, чтобы понять — эти два года прошли для них очень по-разному. Сол старается не думать о том, чего стоил Алине «путь наверх». Сначала генерал Дулд, потом Данбрелл, потом Д. Революционер, аристократ, министр. Бог знает, кто еще… Как убедить каждого из этих мужчин, как заставить подчиняться? Самый очевидный способ. И самый простой.

Нет. Не об этом надо думать. Разве он сам не хотел Анну? Только обстоятельства удержали его, не сила воли и не супружеская верность. Даже сейчас Анна кажется «лучшим вариантом». Куда легче построить новое, нежели пытаться восстановить старое, давно угасшее и развалившееся. Нет, такой путь кажется обманчиво легким. Да и не до любовных дел сейчас. Сейчас главная задача — выживание.

— Ловко ты обманул надзирателя, Эдди, — вдруг произносит Спичка. Голос его сильно изменился — стал слабым, бесцветным. — Спасибо, что вытащил меня из этой дыры. Только вот нам бы лучше разойтись.

Сол смотрит на него удивленно.

— Погоди, парень. Что значит «обманул»? И с чего бы нам расходится?

Спичка смотрит Эду в глаза. Этот взгляд заставляет мужчину вздрогнуть — в нем чувствуется страх и тоска, такие, что становится не по себе.

— Про усыновление… — тихо произносит мальчишка. — Ты не подумай, я тебе очень благодарен. В работном доме совсем плохо было. Только вот мня туда из-за тебя упрятали.

— Как это? — хмурится Сол. Алина, до того безучастная к разговору слегка скидывает бровь.

— Джек знал, что ты вернешься. И знал, что станешь меня искать. Вот и приказал отправить в Работный дом и слух об этом пустить. Теперь он по следу пойдет, будь уверен. Лучше тебе бежать и подальше. А с таким хромоножкой разве побегаешь?

— Лошади все равно кого везти, хромого или вовсе безногого, — пожимает плечами Эд. — К тому же, еще неизвестно, кто из нас медленнее.

Он слегка постукивает костяшками по протезу. Услышав отчетливый деревянный стук, Спичка удивленно открывает рот.

— Да ты что, тоже на костыле? Как так получилось?

— Потом расскажу. Лучше объясни, если знаешь, как Джек думал выследить меня? Ну, забрал я тебя из Дома, дальше что? Слежки за нами не было вроде.

Спичка опускает голову, нервно теребя полу сюртука.

— Я должен дать знак.

Сол чувствует на себе взгляд Алины. И во взгляде этом нет ни одобрения, ни сочувствия.

— И что думаешь делать, парень? — вздохнув, интересуется Сол. Спичка резко выпрямляется, глядя ему прямо в глаза.

— Сдавать тебя не буду. Ты уходи, уезжай из Олднона совсем. Я спрячусь, пережду. Я маленький, меня попробуй найди…

— Ты поедешь с нами, — уверенно отрезает Сол. — Лишний билет на пароход мы как-нибудь отыщем. Да и с тобой точно повеселее будет.

Мальчик улыбается — впервые с момента их встречи. Алина сидит мрачная. Сол, справедливо решив разбираться с проблемами по мере поступления, пододвигает к себе тарелку и быстро расправляется со своей порцией супа.

— Алина, ешь, пожалуйста, — бросает он, не прекращая жевать. Супруга награждает его недовольным взглядом и к тарелке демонстративно не притрагивается. Похоже, история со Спичкой здорово ее разозлила.

— Это кто? — шепотом спрашивает мальчик. Сол улыбается.

— Это моя жена Эйлин. Как-то совсем забыл вас познакомить, простите.

— Да ну, глупости. Зачем мне знакомится со своим пасынком? — язвит Алина. — Особенно учитывая, что еще утром я и не знала, что у меня есть пасынок. И мантикор, который за нами охотится.

— Перестань себя накручивать, — Сол говорит спокойным, миролюбивым тоном. Сейчас не время и не место для выяснения отношений. — Еще до заката это все перестанет иметь какое-либо значение. Сейчас мы кое-куда заедем, а потом отправимся на Вокзал Королевского Креста, откуда первым же поездом выедем в Рувд. Там сядем на паром и уже завтра будем на континенте.

Он наклоняется ближе к столу, так, чтобы никто посторонний не услышал его.

— За все время, что я пробыл здесь, я узнал про Джека только одно: он очень территориален. Думаю, он не покинет Олднона.

— Меня больше волнует, где ты возьмешь деньги на билеты, — Алина явно настроена скептически. — Не говоря уже про то, что «на континенте» нам тоже надо будет на что-то жить. Что будешь делать? На работу устроишься?

Спичка косится на Алину, скорчив скептическую рожицу:

— Эдди, она точно твоя жена?

— Точно, Спичка, точно.

— И зачем тебе такая жена?

— Ты помолчи, малявка, — отрезает Алина. Сол поднимает раскрытую ладонь:

— Ну-ка тихо. Деньги у меня есть. Здешние крючкотворцы понятия не имеют что такое бизнес по-русски и слова «откат» отродясь не слышали. Кое-что с фабрики я успел отложить. Теперь надо будет просто наведаться в один банк и спокойно отчаливать. Гудбай, Олднон!

— Не хочу тебя расстраивать, но у Альбони республиканцами война. Твои деньги на континенте — не больше чем простые бумажки.

— Бумажки? — Сол довольно улыбается, подогретый приятным чувством, что его действия на шаг опережают рассуждения жены. — Посмотрим.

Они покидают паб, каждый занятый своими мыслями. Когда входная дверь закрывается за ними, Спичка дергает Сола за рукав.

— Пойдем быстрее, Эдди.

— Что случилось?

— В пабе сидел филин. Сидел и очень внимательно нас разглядывал.

* * *

Ощущение чужого взгляда на коже не пропадает до тех пор, пока двери купе не закрываются за ними и поезд не трогается. Перрон медленно уплывает назад, тонкий узор из стали и стекла, куполом укрывающий вокзал Королевского креста сменяется унылой чередой серых однообразных построек. Те что крупнее — цеха и склады, те что мельче — жилые дома. Лишь иногда эта однообразная последовательность разбавляется шпилем кирпичной церквушки, не многим более выразительной, чем окружающие строения. Темные провалы окон похожи на пустые глазницы, из высоких кирпичных труб валит густой, жирный дым. Смог, низкий и тяжелый, нависает над городом. Хочется верить, что скоро этот унылый пейзаж останется позади. Навсегда.

Сол не хочет думать о том, что ждет их впереди. Для него, все происходящее все еще не является реальностью. Это сон, болезненный бред, непостижимым образом объединивший в себе множественные осколки памяти, сокровенные тайны разума, темные эмоции и светлые чаяния.

«Каждый из людей — это целая вселенная. Такая забавная метафора. Оказывается нет. Сколько времени я уже путешествую по закоулкам своего сознания? Сколько еще доведется мне путешествовать. Сколько коматозников, летаргиков, кататоников на самом деле исследуют собственные вселенные, невообразимо огромные, может даже бесконечные?»

Спичка, разомлев в тепле, на мягком диване, уснул. Сол накрыл его пледом, снял ботинки — жутко грязные, изношенные и многократно латанные, с подошвами истертыми до бумажной тонкости. Алина молча наблюдала за его действиями. Теперь, оставшись наедине, они просто смотрят друг на друга.

— Ну? — первой не выдерживает женщина. — Мы же с тобой скандалить собираемся. Начинай.

— Нет, не собираемся, — Сол бросает взгляд на пейзаж за окном. — Я тут подумал… Скажи, Д ведь гомосексуалист? Пассивный.

Алина невольно улыбается:

— Как догадался?

Сол пожимает плечами:

— Наудачу стрельнул. Выскочка, протеже короля, получивший высокий пост без прав и предпосылок. Очень уж похож на герцога Бэкингема. Настоящего, не из «Трех Мушкетеров».

— Зануда.

Несколько секунд проходя в молчании. Мерно стучат колеса.

— Ты знала?

— С первых минут догадалась. Это вы, мужики, на такое внимания не обращаете.

— Зачем тогда он тебя взял?

Алина отворачивается, сделав вид, что изучает обивку своего дивана.

— Для прикрытия. Поползли слухи, намечался крупный скандал.

— Не лучше ли было жениться?

— Нет, не лучше. Во-первых, никто приличный бы за него дочь не отдал. Во-вторых, жена — такое себе прикрытие. Любовница, а тем более — наложница — куда лучше. Ну и вдобавок, скандал вокруг меня и Д затмил скандал вокруг Д и короля.

— Кругом победа, — кивает Сол. Алина хмыкает, потом спрашивает:

— А у тебя с Джеком что?

— А ты не знаешь?

— Догадываюсь. Кто-то спонсировал тебя на фабрику. Похоже, это манткорье золото было, так?

— Да.

— А потом тебя турнули, а Джек потерял фабрику. И затаил.

— Не думаю. Рипперджек не злопамятный. Но убить меня он давно собирался. Слишком уж вольготно я себя чувствовал. Защищенно. Это его раздражало гораздо больше денежных вопросов. Потому сразу же я начал откладывать деньги. Побег я планировал с самого начала. А потом узнал, что ты у Дулда. Я из-за тебя, между прочим, устроил пару серьезных драк. С трупами и калеками на выходе.

— Я знаю, — Алина пожимает плечами. — Честно, не думала, что ты справишься. Но в итоге тебе повело, что Данбрелл оказался напыщенным индюком.

— Ты знаешь, кто именно забрил меня в матросы? Я до сих пор гадаю — чичестеры ли настояли или покойный капитан решил эго потешить.

— Точно не знаю. У Данбрелла был разговор с Однадом, главарем чичестеров. Что-то они там нарешали, но что… Баронет не успел рассказать.

Следующий вопрос — щекотливый. Можно его и пропустить, но…

— А как ты у него оказалась? Почему Дулд тебя отдал? Почему Данбрелл взял?

Алина умолкает, глядя в пробегающий за окном пригород. Здесь дома стоят уже куда реже, разделенные унылыми серо-коричневыми лужайками и одинокими, кривыми деревцами.

— Дулд давно хотел от меня избавиться. Боялся. Но боялся и без меня.

— Не понял. Чего боялся?

— Того же, что и остальные. Моих предсказаний.

— Чего-чего?

— Чего слышал! Как по-твоему я угадала приход черных мундиров?

Сол хмурится, пытаясь сопоставить факты:

— И как же, позволь узнать?

Алина молча снимает с шеи небольшой замшевый мешочек, протягивает Солу. Тот принимает. Пальцы нащупывают внутри две бусины.

— Что это?

Алина пожимает плечами.

— Если бы я знала. Леклидж как-то их назвал, но я не запомнила. Гадательные камни, если коротко.

— И как это работает?

— Я задаю вопрос, на который можно ответить «да» или «нет». Потом достаю камни. Если оба камня черные — значит ответ «нет». Если оба белые — «да».

— А если один черный, один белый?

— Значит вопрос неправильный.

Сол усмехается, взвесив мешочек в руке. Он кажется удивительно легким, почти невесомым.

— Урим и Туммим. И что, для всех работает или только под тебя настроен?

— Только под меня.

— И где достала такое сокровище?

— Скепсиса меньше в голосе. Нашла. Сразу как «окончательно переехала». Правда разобралась не сразу.

— Кто-то подсказал?

Алина кивает:

— Леклидж.

— Стой, погоди, — Сол мотает головой. — Леклидж сказал, что познакомился с тобой в доме Д.

— Так и было, — соглашается Алина. — Только дом тогда был другой, и Д еще был не Д. Они — члены одной секты. Даже не секты, общества… не знаю, как правильно сказать. Говоря короче, они — колдуны. Когда я там появилась, их осталось всего трое. Леклидж тогда взял Д в ученики, хотя Вилког и был против.

— Вилког?

— Их главный. Жуткий тип. У меня от него до сих пор мороз по коже. Но Д и Гирену до него — как до неба. Да ты сам мог оценить — видел его лучшее творение…

Неожиданно, Сол вздрагивает, вскинув руку. Удивленная, Алина собирается возмутиться, но он тут же закрывает ей рот ладонью. Кивком указывает на дверь в коридор, потом бережно подхватывает сопящего во сне Спичку.

— Открой, — едва слышно шепчет он. Сбитая с толку Алина отпирает, раскрывает ее. Сол выходит в коридор, оглядывается. Никого — все пассажиры сидят по своим купе, кондуктора тоже не видно. Колеса мерно постукивают, поезд идет быстро и ровно. Алина следует за Эдвардом, прикрыв за собой дверь. За окнами сгущаются ранние зимние сумерки, пригородный пейзаж сменяется сельским, серо-коричневая грязь — на рыхлый, с темными талинами снег.

— Что происходит? — шепчет Алина в спину Солу. Тот ни на секунду не замедляется, уверенно шагая к выходу из вагона. Бросает не оборачиваясь:

— Об этом не грех у твоих камешков спросить… Хотя нет, лучше не надо.

И, не обращая внимания на возмущения жены, продолжает движение. Его ноздри все еще щекочет едва уловимый мускусный запах. Запах большой, мокрой кошки.

Глава девятнадцатая

Don't fear the Reaper

Страшно. Эду страшно так, как не было даже на «Кровавой деснице», когда он чувствовал тьму, парализовавшую его, и взгляд Крысиного капитана. Джек выследил их, и теперь им никуда не скрыться. Ошибся, Сол, просчитался. Территориальность мантикора оказалась понятием относительным. Само собой — разумное существо не может быть всецело и безоговорочно подчиненным инстинкту.

Сверху раздается противный стук — кто-то царапает жестяную кровлю вагона десятком мелкий лезвий. Теперь и Алина понимает, что происходит. Они выбегают из вагона, перепрыгивают сцепку… на мгновение слабый свет меркнет до полной темноты — что-то огромное проносится над вагонами, распространяя едкий, мускусный запах. Бежать бесполезно — Джек встал на их след.

— Запри дверь! — бросает Сол.

— Как будто это поможет! — нервно фыркает Алина.

— Поможет! — Сол останавливается, разворачивается. Спичка на его руках вздрагивает, сонно моргает. Эд пихает его в руки Алине, едва не упавшей от тяжести, затем рывком раскрывает ближайшее купе. Одинокий джентльмен с моноклем и пышными пшеничными усами удивленно глядит на них. Без приветствий Сол вталкивает Алину со Спичкой в проем, усаживает их на диван.

— Посидите здесь минут десять, потом возвращайтесь в свое купе, — говорит он Алине по-русски. Спичка трет глаза:

— Эдди, что случилось?

— Ничего. Просто делай, что Алина тебе говорит.

Он разворачивается к застывшему в изумлении шилгни. Тот, кажется, собирается устроить скандал — дряблая кожа его багровеет, усы гневно топорщатся. Сол невозмутим.

— Доброго вечера, сэр. В нашем купе таракан, а жена не выносит этих насекомых. Вы не против, если они с сыном побудут у вас в гостях, пока кондуктор не избавится от мерзкой твари? Буквально пару минут. Премного благодарен.

— Таракан? — удивленно переспрашивает джентльмен, но двери за Солом уже захлопываются.

Он бежит по вагону, стараясь, производить как можно больше шума. От его топота из дверей некоторых купе начинают высовываться головы потревоженных пассажиров. Он добегает почти до конца вагона, когда двери тамбура перед ним распахиваются и навстречу ему вламывается похожий на бочку коротышка в черном мундире епископальной гвардии. На мгновение он застывает на месте, выпучив глаза и раскрыв рот. Этих секунд Солу хватает — он с размаху бьет гвардейца ногой в грудь, свалив на спину. В тамбуре слышатся голоса — еще черномундирники. Развернувшись, Эд бросается назад. За спиной грохает выстрел, рядом звенит разбитое стекло. Распахнув двери, Сол прыгает на сцепку, подтягивается, лезет на крышу. Там Джек, но может это и есть единственный шанс.

Холодный ветер сдувает с ног, в лицо бьет жуткая смесь мокрого снега и угольной сажи. Закашлявшись и согнувшись, Сол бросается вперед, в сторону локомотива — нужно убежать как можно дальше от Джека, чтобы черные мундиры поднявшись на крышу, оказались между ними.

Гвардейцы оказались расторопнее чем хотелось бы — голова первого появляется над карнизом буквально через несколько мгновений. Еще секунда и за головой показывается рука с пистолем. Выстрел едва различим в грохоте состава, Сол непроизвольно пригибается, но пуля проходит мимо. Черный мундир взбирается на крышу, за ним показывается второй, потом третий.

Сол бежит так быстро как может, понимая, что скоро бежать будет некуда — еще два вагона и локомотив — закономерное завершение пути. Он оборачивается — ровно в тот момент, когда последний из гвардейцев, едва успев подтянуться на жестяной карниз, вдруг взлетает вверх, как тряпичная кукла. Черная тень за его спиной, до того неразличимая, обретает объем и подвижность. Когтистые лапы впиваются в плечи солдата, тянут его вверх, легко и ужасающе быстро. Протяжный крик его заставляет остальных обернуться. Мантикор отшвыривает тело прочь и оно, пролетев метров десять, остается на осыпи.

— Демоны Бездны, — слышит Сол чей-то полный ужаса голос. Рипперджек складывает крылья и одним прыжком налетает на застывших гвардейцев. Они словно кегли падают с крыши. Те, кому не посчастливилось, попадают под широкие взмахи когтистых лап, рассекающие тела как бумагу. Резня длится лишь краткие секунды и вот уже мантикор стоит в трех шагах от Сола, слегка наклонив голову набок. Эд замирает, каждое мгновение ожидая удара. Но мантикор медлит. После минутной паузы он разражается медленным, раскатистым рыком:

— Никто свои страданья не сочтёт столь малыми, чтоб добиваться больших. Потому союз теснее наш, чем ангелов союз на Небесах.

— Я знал, что ты не отпустишь меня, — Сол кричит, перекрывая грохот состава. — Но верил, что смогу убежать.

Мантикор делает шаг навстречу. Завитая кольцами борода его развевается на ветру, золотые глаза смотрят не мигая, не обращая внимания на дым и сажу.

— Прими Хозяина, чей дух не устрашат ни время, ни пространство. Он в себе обрёл своё пространство и создать в себе из Рая — Ад и Рай из Ада он может.

Сол хмурится. Странные, кажется, лишенные смысла слова Рипперджека вызывают в нем странное содрогание.

— Что с тобой, Джек? Ты не мой хозяин! Ты фантом! Ты всего-навсего плод моих страхов, моих темных эмоций. Ты — мое творение! У тебя нет власти надо мной!

— Где б я ни был, все равно собой останусь. Я в этом не слабей Того, кто громом первенство снискал.

Локомотив протяжно свистит, сбрасывая пар. Рипперджек бросается вперед, словно ожидая этого сигнала. Сол падает на бок, скатывается с крыши, хватается рукой за скользкую от влаги жесть. Тело с размаха бьется о стену вагона, хрустит, стекло. Прежде чем голова успевает обработать этот сигнал, свободный кулак бьет — коротко, без размаха. Острая боль волной проходит от кисти, сухо звенит о доски пола битое стекло. Сол давит коленом, выталкивая обломки внутрь и сам проваливаясь за ними. Рвется об острые края одежда, в паре мест стекло обжигает кожу. Падает на пол, на несколько мгновений замерев, не в силах пошевелиться. Сейчас, лежа на полу, он понимает, что Джек не поместится, не пройдет по коридору, не сможет даже попасть в дверь. Он не сможет достать их… Пока не придет время покинуть поезд.

Шатаясь Сол поднимается, бредет, придерживаясь рукой о стенку, оставляя на полированном дереве длинные кровавые полосы. Это его вагон. Смешно — так долго бежать и в итоге оказаться в своем же вагоне. Навстречу выбегает кондуктор, что-то кричит, машет руками. Сол отпихивает его в сторону, идет дальше. Доходит до купе, рывком раскрывает дверь. Алины и спички еще нет. Надо было уезжать на север, в горы. И плыть из Глазго. Швеция ничуть не хуже, чем Франция. Хотя здесь нет ни Швеции, ни Франции, н даже Глазго. Сол достает с багажной полки саквояж, проверяет его. Деньги на месте. Когда речь идет о полновесном золоте, чеканка уже не так важна, но альбонийские империалы ценятся во всем мире. Там же — два пистоля. Разумно было припрятать их в банковском сейфе вместе с деньгами. По три патрона к каждому. Зачем три? Все равно, выстрел будет только один.

Двери раскрываются, внутрь буквально вваливается Алина. Короткий осмотр — и лицо ее сначала охватывает страх, а через мгновение — тревожная решимость, такая же, какая бывает у военных медсестер, когда они готовят раненного солдата к ампутации ноги. В голове Сола шумит, под ногами — темная лужа.

— Это что, из меня столько крови? — спрашивает Сол, удивляясь, как тихо звучит его голос. — А где черные мундиры? Я думал их тут больше будет…

В этот момент он очень ясно ощущает, что сознание его держится сейчас на очень тонкой нитке. Стоит немного расслабиться — и нитка эта оборвется. И тгда — долгое забытье. Этого нельзя допустить.

Он с трудом фокусирует взгляд на Алине, перематывающей его руку куском ткани.

— Я понял… — он говорит едва слышным шепотом. — Я понял, как нам вернуться. Моя смерть разрушит цепи сна… когда мы будем вместе. Только так.

— Тебе не кажется, что действовать по строчке русского говнорока — плохая идея? — деловито интересуется Алина, всецело поглощенная повязкой. Сол улыбается.

— А как иначе? Все остальное мы уже попробовали. Спокойствие… страх… отторжение… все. Больше ничего не осталось. Только смерть.

— И ты умаешь, что смерть возьмет тебя? — Алина вдруг останавливается, глядя мужу прямо в глаза. — Ты думаешь, я не испробовала этот способ?

Сол мотает головой, пытаясь справится с головокружением.

— Ты пыталась покончить с собой?

— Через месяц или два. Поняла, что не смогу. Мне не дадут. Этот мир удержит меня. Я искала смерть долго и целенаправленно. Последним шагом были Скорбящие сестры. Потом появился ты, и я решила, что надо попытаться с другой стороны.

— Не понял… — Сол хмурится, пытается встать, но Алина удерживает его.

— Я узнала о тебе из газет. Еще до того, как ты затеял аферу с фабрикой. Газеты писали о самодельных бомбах и пироксилиновых патронах, оказавшихся в распоряжении филинов и чичестеров. Я поняла, что без тебя тут не обошлось, хоть и удивилась. Ты ведь не покидал меня. Ты всегда был рядом.

Она замолкает глядя в глаза мужу. Эд ощущает, как слабость и головокружение понемногу отступают. В цшах все еще шумит, но уже не темнеет в глазах и не холоднеют пальцы.

— Это я навела Дулда на тебя. Вынудила сотрудничать с чичестерами. А потом, когда появился Данбрелл, переключилась на него. Данбрелл не хотел устраивать серьезный рейд — планировал просто отправить тебя в больницу, чтобы у его адвокатов было время лишить тебя фабрики. Это я настояла на полноценной атаке, я устроила переговоры с Однадом, я настаивала на твоем убийстве. И потом, когда этот напыщенный индюк отправил тебя на свой «Агамемнон», я писала ему, умоляла, чтобы он при первой возможности убил тебя. Последней попыткой стало твое возвращение. Это я донесла черным мундирами о тебе, указала на дома Анны и Рейга. Все складывалось хорошо, но вмешался Леклидж.

Слова Алины не укладываются у Сола в голове. Горло сковывает жуткая сухость, собственный голос едва слышен:

— Алина, зачем ты так? Это же неправда… Ты не могла так поступить…

— Я виновата. Но я сделала то, что сделала. Я хотела, чтобы ты ушел. Вернулся домой. Ты не принадлежишь этому миру. Я так думала. Теперь понимаю, что ошиблась. Ты такая же часть его, как и я.

Она умолкает, словно не решаясь произнести следующую фразу. И в этот момент Сол замечает, что стука колес за окном больше не слышно.

— Эдик, мы с тобой бессмертные. Мы не можем умереть. Как бы ни старались.

— Есть кому постараться за нас, — хмуро отвечает Сол. Этот разговор уже исчерпывает свою важность. Алина упрямо мотает головой:

— Нет! Почему Рипперджек не убил тебя сейчас? Как ты смог уйти живым? У него нет власти…

— Где б я ни был, все равно собой останусь, — вдруг произносит Сол голосом, снова сильным и отчетливым. — Я в этом не слабей Того, кто громом первенство снискал.

Алина смотрит на него удивленно. Сол поднимается, все еще чувствуя слабость. Теперь он смотрит на жену сверху вниз:

— Все — лишь плод нашей фантазии. Ты застряла в этом болте из маний и фобий, и рядом не оказалось того, кто мог бы вырвать тебя. Но я пришел. Возможно, пришел только ради этого. Я не знаю, что будет со мной, когда мы проснемся. Я не знаю, будем ли мы помнить об этом, не знаю, чей это сон, твой или мой. Но я абсолютно уверен в том, что это сон. И я могу это доказать.

Алина отворачивается, глядя в темноту за окном.

— У меня три доказательства. Первое — картина в доме Д. Я не видел ее, но знаю, в какой ипостаси ты предстала на ней. Венера Вертикордия. Яблоко, стрела и обнаженная грудь. Леди Лилит для Рейга — недоступная, высшая ипостась женщины. Для тебя Аридон Рейг был воплощением мужчины как такового — эгоиста, гедониста и сластолюбца, способного лишь на бессмысленное раскаяние. Для Леклиджа — Сибилла, пророчица. Леклидж — воплощение умного, сильного, всезнающего мужчины. Мужчины-отца. Выше него может быть только пророчица — знание божественное всегда превалирует над знанием земным. И наконец Д. У него могла быть только Венера, ибо Д был мужчиной-образом, воплощением романтической мечты. Физически недостижимым и умственно непознаваемым, но в итоге — подчиненным идеалу женской красоты. Потому третий образ — это образ всепобеждающей власти любви.

Алина улыбается. В этой улыбке — превосходство, снисхождение к наивным рассуждениям. Сол старается не обращать внимания. Ему все еще нехорошо от потери крови, но адреналин, кажется, добавляет ему сил.

— Доказательство второе: Анна Лоэтли. Ты никогда не рассказывала мне и не писала об этом в дневнике. Ты говорила о Вилкоге, третьем адепте Арканы, сильнейшем из трех, и о его лучшем творении. Сейчас я расскажу тебе о трех колдунах и их творениях — то о чем я не мог узнать ниоткуда. Первый и сильнейший — Амад Вилког. Его творение — Анна Лоэтли, женщина кукла. Странная пародия на Суок Юрия Олеши, замешанная на образах героинь Джейн Остин. Я не знал, что это кукла, но догадался, когда ты сказала. Теперь я понял, почему у нее была такая холодная кожа. И почему она казалась такой… особенной. Хотя, если честно, я думал, что она лесбиянка.

Сказанное звучит как шутка, неуместная и глупая. Но все-таки, это немного снижает общее напряжение. Сол и Алина улыбаются друг другу, но в глазах женщины все еще стоит напряжэенное ожидание. Эд сдерживает вздох: это Алина, она такая всегда. Всегда колеблющаяся и всегда упрямая. Он продолжает.

— Творение Леклиджа — Аридон Рейг. Скульптура, шедевр телесного и духовного, сотканный из живой плоти, чувств и мыслей. И одновременно — вызов закрепощенному, агонизирующему обществу, одновременно консервативному и стремительно меняющемуся. Спорить готов, для Леклиджа Рейг — воплощение противоречий Олднонского общества. Так же, как Дориан Грей был таким воплощением для Уайлда.

Сол умолкает, переводя дух. Алина молчит, неотрывно глядя в окно.

— Я думаю, у каждого колдуна есть высшее творение, Magnum Opus. Это — смысл его служения Аркане, возможно даже, смысл жизни. Прекрасная концепция. Должна быть такая цель и у Д. Но, мне кажется, он не успел ее воплотить, только стоял на пути к ней. Так ведь?

— Нет, — Алина качает головой, не поворачиваясь к мужу. — Д не разделял этой философии. Из-за этого он поссорился с Леклиджем, даже попытался подставить своего учителя. Если бы все получилось, Леклидж сейчас бы гнил взастенках у Лэбба. Д видел в Аркане иное предназначение. Не хранитель возвеличивает Аркану, а Аркана возвеличивает хранителя. Как бы иначе он стал Лордом-Хранителем?

— Мне казалось, его путь к власти проходил через другое место…

— Не паясничай. Ты обещал третье доказательство.

Сол какое-то время молчит. Они подошли к финалу. Все это время он действовал интуитивно, следуя не фактам, а ощущениям. Если происходящее вокруг — только сон, то именно такой путь и является верным. В реальности бытие определяет сознание. Во сне, сознание властвует над бытием. Он надирает в грудь воздуха и произносит — чеканно, коротко:

— Рипперджек. Он не убьет нас.

Алина фыркает:

— Это не доказательство! Я только что говорила тебе тоже самое!

— Он не убьет нас не потому, что мы бессмертны. Хотя, в общем причина именно такая… Он не убьет нас потому, что он — это ты Алина. Это твое воплощение, деструктивное, хищное, ретроградное. Часть не может убить целое не убив себя. А себя он убить не может.

Эд замолкает, ожидая ответа. Алина какое-то время молчит, потом поворачивается к нему. В уголках глаз блестят слезы:

— Нет, Эдик. Нет. Не я. Джек — это ты. Ты всегда был в моих снах. Именно такой — жуткий, беспощадный, неодолимый. Мне часто снилось, как Джек преследует меня по темным закоулкам и я не могу убежать, я не могу скрыться. И всегда настигал. Всегда я просыпалась через секунду после того, как его когти касались меня. Я долго не могла понять. Потом поняла. Это ты. Это тебе всегда нужно быть круче, умнее, опытнее. Ты всегда в себе уверен и будешь гнобить всякого, кто в твоей уверенности сомневается. Ты питался моим страхом, моей слабостью. Это ты Джек, а не я. Потому он и нашел тебя здесь, потому не убил, хотя мог это сделать множество раз. Потому филины слушали тебя беспрекословно, нутром чувствуя в тебе их жуткого хозяина. Потому тебя боялся Данбрелл, потому не убил Крысиный Капитан…

— Ты не могла знать о капитане. Я не рассказывал. Данбрелл не мог написать. Даже камни твои говорят только «да» или «нет». Ты понимаешь теперь? Это сон, и он рушится, он сжимается и корежится вокруг нас, как сухие листья от пламени. Он больше не выдерживает нашего присутствия. Нам нужно уйти. И мы можем это сделать.

Алина невесело улыбается. Сол замечает, что руки ее слегка дрожат.

— Будем стрелять друг в друга? Приставим стволы к вискам? Лучше к вискам, так надежнее. Если в сердце, может срикошетить от ребер…

Они молчат, вслушиваясь в мерный стук колес. Сомнения, черными змейками вползают в мысли. Сомнения и страх. Неизбывный страх смерти.

Нельзя умереть понарошку.

— Я должна тебе сказать… — Алина говорит тихо, почти неслышно. — Я хотела сказать еще там, но не успела. Попала сюда… Я… Я хочу развестись с тобой. У нас не получилось. Мне плохо с тобой. Очень плохо. Наверное, я потому и оказалась здесь.

Сол не отвечает. Он молча раскрывает саквояж, достает бумагу, перо, чернильницу. Он подготовился к этому моменту, хоть и надеялся, что он произойдет позже. Это странно и глупо — оставлять послание собственным фантазиям, но он не может иначе. Он пишет быстро и размашисто, не заботясь о каллиграфии и чистописании. Заканчивает, дует на бумагу, чтобы чернила быстрее высохли. Потом достает пистолеты, тщательно проверяет, заряжает, выкладывает на стол. Пока он занимается ими, Алина пробегает взглядом письмо, дописывает несколько строк. Сол, прочитав, одобрительно кивает.

Письмо, вместе с саквояжем он передает кондуктору, обалдело разглядывающему окровавленного пассажира. Золотая монета снимает оцепенение. Уже совсем не чувствуя слабости и боли, Сол возвращается в купе.

Глава двадцатая

Утро после конца

По шумному вокзалу Рувда бредет странный мальчик. Грязный и одетый в заношенное рванье, одной рукой он опирается на грубый костыль, во второй несет небольшой, но видимо, тяжелый саквояж. Взгляд у него растерянный. Остановив случайного прохожего, он спрашивает как пройти к банку Баринга. Удивленный джентльмен дает короткие объяснения, и парень направляется в указанном направлении. Город вокруг словно обтекает его, хотя ничего странного или отталкивающего в этом ребенке нет. Разве что глаза. Но разве кроме собственных родителей кто-то смотрит в глаза ребенку?

Спичка очень устал. Ему не хочется никуда идти, ничего делать. Нахлынувшие в первые минуты обида и горечь давно ушли куда-то на дно, их вытеснила странная пустота, холодная и в то же время, умиротворяющая. Все, что осталось в этой пустоте — это строчки письма, оставленного Эдом. Спичка запомнил их до последней буквы. Теперь ему кажется, что ради этого письма Эдди и заставлял его учиться читать.

Спичка!

Так случилось, что до Рувда ты доедешь один. Нам с Алиной придется уйти. Ямного не успел тебе сказать и не успею и сейчас, но одно скажу: я не обманывал того надзирателя. Я действительно считаю тебя своим сыном. Мне очень жаль, что я не успел сказать это, глядя тебе в глаза.

Мы Алиной — чужаки в этом мире и теперь должны покинуть его. Но я не хочу, чтобы ты снова остался совсем один. Возьми этот саквояж. В нем — деньги. Много денег, и все они — твои. Но прежде чем ты начнешь их тратить, я прошу послушать моего совета. В саквояже — три письма. Первое — в Банк Барнинга, второе — в Колледж Уэсли и третье — для Городской стражи, на случай неприятностей.

Как только прибудешь в Рувд, отправляйся в банк. Там отдашь клерку это письмо и все деньги в черных мешочках и бумажные ассигнации. Себе оставь серый кошелек — на первое время этих денег будет достаточно. В банке по моей рекомендации тебе откроют счет. С этого счета они будут платить Колледжу Уэсли за твое обучение. Да, Спичка, я очень хочу, чтобы ты выучился. Это не займет много времени, зато даст тебе крышу над головой и избавит от опасности попадания в работный дом. Потому, когда банкир примет деньги и заключит с тобой договор, ты должен забрать от него письмо для ректора колледжа.

В колледже Уесли отдай мое письмо и письмо банкира ректору. Ты будешь жить и учится в этом колледже, а бак будет платить за твое обучение. Когда тебе исполнится восемнадцать, ты можешь окончить учебу. С этого дня все деньги будут в твоем полном распоряжении. Их достаточно чтобы прожить скромную, спокойную жизнь или провести пару лет в кутеже и удовольствиях. Как ты ими распорядишься — дело твое. Я не буду давать тебе советов и наставлений. Но до восемнадцатилетия прошу тебя сделать, как я сказал. Иначе, тебя легко могут обокрасть или иначе лишить средств.

Третье письмо носи с собой, на случай неприятностей со Стражей. В нем написано, что ты мой сын, и я отправил тебя учится в Рувд. Это защитит тебя от произвола и грабежа, но не спасет от суда за преступления. Помни об этом.

Я прошу, не считай, что я предал тебя. Если бы я мог, я бы забрал тебя с собой, но дело в том, что и сам я до конца не верю, что выбранный мною путь — правильный. Я боюсь ступить на него, но еще больше боюсь остаться. Здесь меня ждут лишь муки и безумие, которые неизбежно коснулись бы и тебя, останься ты со мной. Вспоминай меня иногда, Спичка, и если сможешь — вспоминай хорошее.

Остаюсь всегда любящим тебя,

Твой приемный отец, Эдди Сол.

Ниже была приписка, сделанная другой рукой, женской.

P.S. В саквояже — небольшой мешочек на веревочке. В нем два камня. Когда не будешь знать, как поступить, задай себе вопрос, на который можно ответить только «да» или «нет» и достань камешки. Если оба камня белые — ответ «да». Если черные — ответ «нет». Если камни разного цвета — ты задал неправильный вопрос. Не потеряй их и никому о них не рассказывай. Надеюсь, они помогут тебе больше, чем помогли мне.

Эйлин Чайльд

Маленький кожаный мешочек висит у Спички на шее. Он кажется странно легким, почти невесомым. Спичка старается не думать о том, что видел в том купе. Наверное, он даже не помнит этого. Помнит разбитое стекло и кровь в коридоре. Помнит подозрительный, жадный взгляд кондуктора, в котором, впрочем, в равной степени угадывается суеверный страх. Помнит, как черные мундиры придирчиво оглядывают его, но отпускают — без обыска и вопросов. Помнит лужицу крови на полу и порванную занавеску, словно кто-то оторвал полосу для перевязки. Помнит два пистоля.

Два пистоля аккуратно лежащие на столе. Со взведенными курками.

Рувд, шумный портовый город, поглощает странного хромого ребенка. Он растворяется в бесконечном движении, всего несколько мгновений выделяясь в нем — живой, настоящий. Когда он исчезает, толпа вновь становится серой и безликой и глаз уже не в силах выделить в ней отдельную фигуру, личность. Все они существуют лишь в комплексе, каждый, как винтик в часовом механизме созданный для единственного, бесконечно повторяющегося движения. В сером утреннем солнце они кажутся особенно контрастными и от того, еще более неестественными.

Наступает новое утро. Новое утро после конца мира.

Олднонские истории

Аркана Омега

— Очень увлекательная игра. И очень простая, — Гирен Леклидж, указывает на карту, висящую на стене. — Один из нас находит название, а другой пытается его отгадать. Прекрасное упражнение для аналитического ума.

Другие пассажиры кают-компании яхты «Лилия» смотрят на него с некоторым недоверием. Только Нейдж Рей выглядит заинтересованной.

— При чём здесь ум, позвольте узнать? — интересуется сидящий в глубоком кресле мужчина. Он курит сигару с золотым кольцом и носит на пышном галстуке брошь с крупным изумрудом. Известная личность — и большая тайна для многих, не только в кают-компании, но и во всей Империи. Уже полтора года как он занимает пост Хранителя Тайной Печати в Кабинете Его Величества, и никто не может сказать, кто он и откуда родом. Подписывается и представляется Хранитель монограммой «Д», а лицо скрывает литой серебряной полумаской, которую, по слухам, не снимает даже во сне.

— Объяснять — занятие для монаха в приходской школе, — делает небрежный жест Леклидж. — Не желаете разрешить наш спор практически?

Присутствующие с интересом ожидают продолжения. Оно не заставляет себя ждать: двери кают-компании раскрываются, впуская Уолзи Лэбба, архиепископа Альбони в сопровождении двух гвардейцев.

— Неслыханно! — обрывая попытки приветствовать его, произносит Лэбб. — Я требую ответа!

— Какого, Ваша Святость? — лениво интересуется Д, выпуская несколько дымных колец.

Архиепископ клокочет от гнева. Сейчас на нём повседневное облачение — длиннополый белоснежный камзол с золотым шитьём и рубинами, бриджи и шелковые чулки с завязками сплетёнными из золотой нити. Раскрасневшееся лицо священнослужителя особенно выделяется на этом фоне.

— Кто-то из присутствующих проник ко мне в каюту и украл… принадлежащую мне вещь! — он слегка запинается на средине этой гневной тирады. Леди Рей берёт со стола хрустальный фужер с вином и делает небольшой глоток. Лицо её непроницаемо — это означает, что подобное обвинение для неё крайне оскорбительно. Королевский врач, иностранец Бюлментрост, задумчиво играет желваками на скулах. Лорд Бэллкем, виконт Гайрел, вскинув подбородок, делает вид, что поглощен изучением ближайшей картины. Невозмутимыми остаются только Леклидж и Д.

— А почему, собственно, кто-то из присутствующих? — интересуется Гирен, единственный из всех, кто не носит громкий титул и не занимает важный государственный пост. — Не правильнее ли предположить, что это был кто-то из матросов? Вещь, я полагаю, ценная?

— Вам не нужно ничего «полагать», — с неприязнью отвечает Лэбб. — Мои гвардейцы уже обыскали матросов, их сундуки, трюмы. Со всем тщанием они осмотрели яхту, от носа до кормы.

— Чёрные мундиры привыкли к обыскам, — согласно кивает Д. — И весьма поднаторели в них. Запрещённая литература, подмётные письма, недозволенные предметы… Если кто и знает, как надо искать, то это Епископальная Гвардия, не так ли, Ваша Святость?

— Истинно так, — архиепископ оставляет иронию Д без ответа. — Они разделили все палубы и переборки на квадраты, тщательно пронумеровав их и обыскав один за другим. Потайные ящики, ниши, подпольные тайники — ничто не скрылось от их внимания.

— Большой труд, — подаёт голос виконт Гайрел. — Требует времени.

— Я обнаружил пропажу вчера утром, — с некоторым трудом признаёт Лэбб. — Но не стал преждевременно поднимать шум. Предпочёл проверить всё самостоятельно.

— Я полагаю, наши каюты вы уже осмотрели, — улыбнулся Леклидж. Эти слова похожи на стилет, завернутый в шёлковый платок. И Рей, и Бэллкем — древние фамилии и посягательств на свою честь просто так не спустят.

— Не все, — на лице архиепископа на мгновение появляется хищная улыбка. — Я уверен, что ни прекрасная леди, ни благородный виконт не причастны к этому вопиющему преступлению.

На отстраненном лице Нейдж Рей появляется тень интереса. Бэллкем всё ещё игнорирует разговор. Тоскман по отцу, он унаследовал его, подобный пороху, нрав. Первая сказанная архиепископом фраза уже была достаточным оскорблением.

— Нашли что-то интересное? — елейным голосом спрашивает Д. Инкогнито накладывает свои ограничения — он не отвечает на подобные вызовы открыто. Повадками Хранитель похож скорее на змею, чем на льва — предпочитает внезапный удар из надёжного укрытия.

— Пока нет, — отвечает Лэбб и в голосе его нет ни тени смущения или страха. — Я прошу вас отдать мне украденное добровольно. Это избавит нас обоих от неприятной процедуры. Вы знаете, я в своём праве.

Столь неожиданный поворот обращает присутствующих в слух.

— Вы говорите о Сердце? — тем же тягучим тоном спрашивает Хранитель. От этих слов лицо архиепископа резко белеет. Он оглядывается, но остальные, похоже, не понимают, о чём идёт речь.

— У меня его нет, — заявляет Д.

Воцаряется тишина, слышен только скрип снастей и плеск волн снаружи.

— В таком случае, — тяжело произносит Лэбб. — Леди, виконт, вы не желаете покинуть кают-компанию? Боюсь, я вынужден буду запереть её до… конца разбирательства.

— Мистер Леклидж предложил интересную игру, — вздыхает леди Рей. — Не хочу пропустить первый раунд.

— Я тоже, — кивает виконт.

— Да будет так, — соглашается архиепископ. Двери за ним закрываются. Ключ со скрипом проворачивается в замке.

От кают-компании он следует по узкому коридору к каюте Д. Она заперта, но один из гвардейцев достаёт из кармана связку ключей и, один за другим пробует вставить их в замок. Наконец, раздаётся щелчок, и дверь открывается.

Леклидж стоит у иллюминатора, спиной к вошедшим. Один из гвардейцев кладёт руку на эфес шпаги.

— Не нужно, — останавливает его Лэбб. — Гирен, оттрудитесь объясниться.

— В чём, Ваша Святость?

— Как вы покинули кают-компанию и оказались здесь? Коридор один и он не так велик.

— Чёрные мундиры — не лучшие слушатели, — пожимает плечами леклидж. — Пусть подождут за дверью.

Архиепископ коротко кивает гвардейцам. Те выходят, закрыв за собой дверь.

— Это ваших рук дело? Вы выкрали Сердце? — требовательно спрашивает Лэбб. Леклидж поворачивается к нему. Его длинные седые волосы растрёпаны, словно только что он стоял на сильном ветру. Он молчит.

— Вы сделали это по приказу Д, — продолжает Уолзи Лэбб. — Я трижды отказал этому выскочке в просьбе продать Сердце. Оно принадлежало святому и его нетленность…

— Святость, в том понимании, какое вкладывает Епископальная Церковь, никогда не касалась этого предмета, — перебивает собеседника Гирен. — Это плод нашего искусства.

— Аркана запрещена Королевским законом, — лицо архиепископа багровеет.

— И всё же я здесь, — разводит руки Леклидж. — Тот, кто посвятил Аркане жизнь. Прошёл сквозь стены и двери, не затратив на путь и секунды. И не покинув своего прежнего места.

— Я сам поднесу факел к твоему костру, колдун, — Лэбб касается небольшого украшения, подвески, закреплённой на широкой атласной ленте.

— Нет, — улыбается Гирен. Глаза его становятся тёмными, словно заполняясь чёрным дымом. — Ваша Святость не сделает этого — ибо украл не я.

— Я должен поверить безбожнику?

— У вас нет иного выбора, — кажется, то чернота в глазах Лэклиджа распространяется, заполняя глазницы. — Зачем ещё Д пригласил меня сюда? Кого ещё заподозрить, как не колдуна и богоотступника?

— Вы сами раскрыли себя. У меня не было особого повода подозревать вас.

— Я раскрыл себя, чтобы этого не сделал истинный преступник. Если бы Д обличил меня, наш разговор бы не состоялся. Я предлагаю вам сделку.

— Сделку? — нервно хихикает Лэбб. — Архиепископ и колдун могут заключить сделку?

— Вам не найти Сердца. Д слишком хорошо знает методы чёрных мундиров, чтобы дать себя раскрыть. А протекция короля не даст вам его арестовать. Как только «Лилия» бросит якорь в Олднонской гавани, Сердце будет для вас потеряно. Забавно: вы ведь полагали, что такой способ его перевозки наиболее безопасен, не так ли?

— Я прикажу обыскать его каюту. И его самого.

— Попробуйте, — кивает Леклидж, повернувшись в сторону кровати. Лэбб машинально следует за его взглядом. Этой доли мгновения достаточно — рядом с ним уже никого нет.

— Ко мне! — срывающимся голосом он зовёт гвардейцев. — Обыскать всё! Разбирайте мебель! Проверьте иглами обивку! Простучите все стены, осмотрите пол! Прощупайте портьеры, разберите картинные рамы!

Спустя два часа двери кают-компании открываются. Уолзи Лэбб, разгорячен ещё более.

— Как продвигаются ваши поиски? — осведомляется Д.

— Лорд-Хранитель! Извольте встать! Вас подвергнут личному досмотру.

Присутствующие обмениваются изумлёнными взглядами.

— Вы исчерпали свой список подозреваемых, Ваша Святость? — спокойно интересуется Д, вставая. — Я снова говорю вам, что Сердца у меня нет.

Архиепископ кивает гвардейцам. Они действуют умело и решительно — обыск занимает меньше минуты.

Лэбб переводит гневный взгляд с Д на Гирена, после чего выходит. Дверь за ним остаётся открытой.

На верхней палубе, у фальшборта, он видит Леклиджа. Для матросов и гвардейцев вокруг его словно нет.

— Убедились? — спрашивает он, глядя на пляску волн.

— В том, что вы лжете? — гневно шипит архиепископ. — У Д нет Сердца.

— Вы, несомненно, правы. Но не касательно артефакта, — улыбается колдун. — Мы оба в затруднительной ситуации, и оба — по вине и замыслу Д. У нас общий враг, Ваша Святость.

— Что это меняет?

— Ничего, кроме необходимости сделки. Я верну вам Сердце, а в качестве платы хочу сойти с борта «Лилии» свободным человеком.

— А если сердце у вас и всё это — просто спектакль?

— Каков его смысл? Ради чего я подверг себя такому риску? Нет, это Д оказался достаточно хитёр, чтобы заманить меня на эту яхту. Одним выстрелом он хочет убить двух зайцев: избавиться от меня и невозбранно завладеть Сердцем.

Архиепископ хмурится, напряженно размышляя:

— Вы опасны для него?

— Да.

— И чем же?

— Только одним: я знаю, кто скрывается под маской.

Они замолкают, глядя, как ветер вздымает пенные буруны на гребнях волн. Приближается шторм.

— Жду вас в каюте Д, — тихо произносит Леклидж. Обернувшись, Лэбб снова видит лишь пустоту.

В каюте всё кажется нетронутым: чёрные мундиры весьма искусны в своей работе. Леклидж сидит в кресле, кивая вошедшему.

— До вашего прихода я рассказывал об игре, — говорит он, — в которую играют с помощью географической карты. Один играющий предлагает другому найти любое название, задуманное им, среди массы надписей, которыми пестрит карта. Новичок обычно пытается перехитрить своего противника, задумывая название, напечатанное самым мелким шрифтом, но опытный игрок выбирает слова, простирающиеся через всю карту и напечатанные самыми крупными буквами. Такие названия ускользают от внимания из-за того, что они слишком уж очевидны. Эта особенность нашего зрения — аналогия тому, как интеллект обходит те соображения, которые слишком уж навязчиво самоочевидны.

Он встаёт и выходит на средину каюты.

— Епископальная Гвардия крайне внимательна к мелочам. Зная это, Д не стал следовать пути, которым наверняка направлялись его преследователи. Он не лгал, говоря, что Сердца с ним нет. Вот оно.

Он указывает на раскрытую шкатулку, стоящую на столике рядом с креслом.

— Это — грубая подделка, созданная безбожным шарлатаном, — презрительная гримаса искажает лицо Лэбба. — Д сам показывал мне её, сетуя, как жестоко он был обманут.

Леклидж достаёт сердце из шкатулки: оно чуть больше кулака размером, твёрдости и цвета морёного дуба, стянутое серебряными кольцами. Металл покрыт тонкой вязью, слишком мелкой, чтобы различить символы.

— Удивительный реликт, — задумчиво произносит колдун. — Аркана Омега, Последняя Тайна. Закатное творение древних мастеров.

Он осторожно поддевает ногтями выступ на поверхности. Тот, с лёгким шелестом, отделяется, открыв под бурой коркой серебряный треугольник с изображением глаза внутри.

— Это же… — удивлённо шепчет архиепископ.

— Да, — кивает Леклидж, передавая ему сердце. Потом достаёт из кармана такое же, только без треугольника и укладывает в шкатулку. — А это — та самая подделка.

— Д выбросил её за борт сразу после того, как показал вам. По счастью, я увидел это и успел достать эту вещицу, прежде чем её поглотил океан.

— Зачем?

— И для вас, и для меня победа будет полной, если Д уверится в своём успехе. На закате «Лилия» войдёт в устье Зетмы. Под присмотром Чёрных мундиров вы ступите на берег, и Сердце отправится в Аббатство Риджкэмб.

Архиепископ задумчиво смотрит на артефакт, покоящийся в его ладонях.

— Достойный финал для такой истории.

— Скорее, достойное начало, — без тени улыбки отвечает Леклидж.

Завтрак для Джека

До чего же ужасная стоит погода! Весь день моросит холодный дождь, а к вечеру, как будто дневной непогоды было недостаточно, поднимается туман. Густой и грязно-серый он заволакивает дома и гасит фонари. Бредущие со смены фабричные работники, понурые и молчаливые, в этом мареве кажутся настоящими привидениями.

Нейдж Тинсоу чувствует себя чужой в этом мрачном месте. Еще полгода назад ей бы и в голову не пришло, что она может так вот запросто оказаться на улице после восьми вечера одна, да не просто на улице, а в Западном Краю, самой бедной части Олднона. Она старается держаться в тени, идти вдоль стен, так, чтобы не привлекать к себе мужского внимания. Эти люди кажутся ей грубыми и жестокими. В большинстве случаев так оно и есть. Тинсоу знает об этих местах только из рассказов прислуги, пересуд и сплетен, обрывки которых можно случайно услышать, когда заходишь на кухню или в кладовую. Нейдж находила их отвратительными, но реальность оказалась отвратительнее многократно. И всё же, выбора у неё нет.

«Пойдешь по Мэдчестер-стрит пока не увидишь паб на углу с переулком. Это Крысиный тупик. Сворачивай туда и иди, пока не дойдешь до самого конца. Там будет большой дом из красного кирпича, на котором будет написано „Старая пивоварня“. Заходи внутрь и спускайся вниз, до самого дна. Рискованное это дело — не всякий возвращался оттуда живым. Не забудь сказать, как я учила».

Страшные эти слова снова и снова звучат в голове Нейдж. Вот она видит паб с дверями в углу и тусклым фонарём над ними. У крыльца ничком лежит бродяга. Одежда на нём — собрание обмоток, рванины и заплат и уже нельзя наверняка сказать, чем они были тогда, когда могли зваться одеждой. Бродяга не шевелится: может быть мертвецки пьян, а может просто мёртв. Нейдж отводит глаза и спешит повернуть.

Света в Крысином тупике ещё меньше, чем на Мэдчестер-стрит. Редкие окна здесь плотно закрыты ставнями, а свет из них тусклый. Вскоре Тинсоу видит нужный ей дом — это мрачная громада с тёмными провалами вместо окон и проплешинами обвалившейся штукатурки. Выгоревшая от времени вывеска полукругом висит над старыми воротами.

Коснувшись их рукой, Нейдж чувствует, как внутри неё всё замирает. Ворота поддаются с противным скрипом, открывая дорогу в мрачную, наполненную смрадом темноту.

Таинственные обитатели этого места — голодные и обездоленные, расступаются от неё, настороженно изучая. Скоро они поймут, что Нейдж Тинсоу — всего лишь беззащитня женщина, и тогда бросятся на неё, готовые разорвать на части. Ей хочется убежать, а ещё лучше — проснуться. Пусть это всё окажется глупым сном, кошмаром, который мучит ей, но обязательно закончится.

Нет.

Нейдж решительно ступает в темноту Старой Пивоварни. Кошмар ждёт её впереди, но ещё больший кошмар остаётся за спиной, и преодолеть его можно лишь спустившись на самое дно этого ада.

Потёмки здешние нарушаются лишь слабым свечением лучин и сальных ламп. Эти огоньки, точно болотные виспы, влекут её на погибель. С трудом отыскивает она лестницу, которая ведёт её вниз, в катакомбы ещё более мрачные, чем строение наверху. Нейдж чувствует, как десятки голодных глаз ощупывают её. Для здешних обитателей её чистая одежда, ботинки, даже волосы и зубы — немалая ценность. Наконец, ожидание становится для кого-то из них невыносимым — из темноты перед Тинсоу вырастает мрачная фигура, сутулая, со вздутым животом и лихорадочным блеском глаз — единственным, что можно различить на тёмном от грязи и волос лице. Он не намерен говорить — в его руках тяжелая дубина, уже поднятая для удара, точного и смертельного. Страх сковывает Нейдж, словно заключая в ледяную глыбу.

— Я пришла к Джеку! — едва успевает выкрикнуть она. Фигура разом замирает, словно даггеротип, затем пятится, через мгновение растворяясь в темноте. Нейдж продолжает свой путь, и теперь никто не пытается её остановить, словно сказанное ей вдруг разнеслось по всему дому и достигло каждого уха.

Наконец, путь женщины окончен. Она стоит у входа в пещеру, откуда пахнет гнилью и шерстью, словно из клетки в зоосаду. У входа в пещеру в стену вделан газовый фонарь. Двое оборванцев сидят под ним прямо на земле, играя в кости.

— Я пришла к Джеку, — шепчет заветный пароль Тинсоу. Один из игроков недовольно морщится.

— Это мы и без тебя знаем, — говорит он. — Заходи, не копошись!

— Будь Всевышний милосерден к её заблудшей душе, — под нос себе бормочет второй. — Поспела как раз к ужину.

— Цыц! — обрывает его первый и зло косится на Нейдж. — Ну, давай, чего встала?

Женщина ступает в проход, чувствуя, что сердце её вот-вот разорвётся от страха.

— Стой.

Впереди вдруг вспыхивают золотым два глаза — больших, словно блюдца. Нейдж замирает.

— Кто ты такая? — голос звучит низко и утробно. Это не голос человека — звериный рык, который вдруг облёкся в форму человеческих слов.

— Нейдж Тинсоу, сэр. Я пришла к вам за помощью.

— За помощью? — в рычании девушка, кажется, слышит нотки интереса. — А с чего ты взяла, что я помогаю людям? У меня с ними другие дела. Тебе ведь сказали, кто я, Нейдж Тинсоу?

— Да, — стараясь сдержать в голосе дрожь, отвечает девушка. — Вы — Рипперджек, мантикор.

Из темноты раздаётся удовлетворённый рык.

— Какой помощи ты ищешь от меня?

Нейдж глубоко вздыхает.

— Мой муж, Джастер… Он много проиграл в карты и, чтобы отыграться, поставил на кон… он поставил…

— Что именно? — требовательно спрашивают золотые глаза. Нейдж показалось, что они приблизились — настолько, что она даже ощутила на лице горячее дыхание чудовища.

— Нашу дочь, — едва сдерживая рыдания, почти выкрикивает она. — Совсем кроху!

— И что ты хочешь от меня?

— Барбот, человек, которому проиграл мой муж, назвал цену, за которую готов уступить Милдред. Таких денег у нас нет, даже если мы продадим всё, что имеем. Люди говорят, что казна Рипперджека не меньше королевской…

— А что ещё люди говорят? — обрывает её причитания властный рык. Нейдж понимает, к чему идёт разговор.

— Люди говорят, что вы не даёте деньги за деньги.

Снова обжигающее, влажное дыхание касается кожи Тинсоу.

— Люди так много болтают обо мне? Может мне разорвать десяток-другой, чтобы меньше трепались? Пожалуй.

В пещере воцаряется тишина. Нейдж слышит только, как бешено стучит её сердце.

— Я знаю тебя, Нейдж Тинсоу. Ты и твой муж — известные повара. Лорды Олднона ссорятся из-за вас, каждый норовит перетащить на свою кухню. Дурная слава.

— Как скажете, сэр.

Чудовище смеётся. В этом раскатистом рёве Тинсоу распознает смех не сразу — первые несколько секунд ей кажется, что мантикор сейчас разорвёт её.

— Скажу так, Нейдж Тинсоу. Я не помогаю людям. Но иногда я даю им то, чего они хотят. И назначаю за это цену. От цены моей нельзя отказаться — если ты пришла сюда, ты уже приняла эту сделку. Так слушай: я оплачу твой долг и верну тебе дочь, если ты приготовишь мне завтрак. Этот завтрак должен заменить мой обычный, и я должен остаться доволен им. Иначе, я позавтракаю в обычной своей манере. Ты знаешь, чем?

— Нет, сэр.

— Мою утреннюю еду составляет младенец. В Старой пивоварне в них нет недостатка. Бродяги плодятся как блохи, и, как блохи, не думают о будущем собственных чад. Многие несут их мне. Я не отвергаю такие подношения. Через три дня принеси мне замену этому блюду. Если не принесешь или блюдо мне не понравится — его заменит твоя собственная дочь. Не спрашивай, как и когда, просто знай, что это случится. А теперь иди! Сейчас время ужина, и твой запах раздражает меня.

Охваченная ужасом, Тинсоу выбегает прочь. Она не помнит, пути наверх, не помнит, как покинула Старую Пивоварню, Крысиный Тупик, Мэдчестер-стрит… Придя в себя она понимает, что находится дома, в тёмной и пустой гостиной.

— Что я наделала, — шепчет она. — Зачем я пошла туда?

В комнату, пошатываясь, входит муж. На нём грязные кальсоны, сорочка с пятном на груди и помятый котелок. Его шатает. Он пьян.

— Уходите, мистер Тинсоу, — шепчет Нейдж, — уходите, я не могу видеть вас сейчас!

— Ты всё-таки пошла к нему? — с трудом ворочая языком, спрашивает Джастер. — Послушалась эту старую ведьму?

Нейдж вскидывает голову:

— А как я должна была поступить? — с вызовом спрашивает она. — Утопиться в бутылке, как это сделали вы?!

Мужчина молчит. Ему нечего ответить.

* * *

Восточный Край пробуждается поздно — с этой стороны Зетмы жизнь не подчинена фабричному гудку. Долгие партии в джентльменских клубах, званые ужины a la russe, тайные свидания — всё это продлевает вечера здешних обитателей глубоко за полночь. А значит, и утро отступает к десяти, а иногда и к двенадцати часам.

Сейчас время длинных теней и настороженной тишины. Солнце ещё не успело подняться, и улицы покоятся в холодной тени особняков, а проснувшаяся раньше хозяев прислуга трудится так, чтобы ненароком не потревожить их.

В этот трепетный час Нейдж Тинсоу встречается с Бабулей Таттерс, полубезумной старухой, которую не слишком любят богатые хозяева, но привечают их слуги. Бабуля — опытная травница, и те, кто не может позволить себе доктора, готовы терпеть её чудачества и несуразный вид. Чтобы не дразнить констеблей, она приходит во время осторожных теней, обтираясь у чёрных входов богатых имений.

— Ты была у него? — спрашивает Бабуля. Нейдж кивает.

— Теперь я не знаю, верно ли поступила, — говорит она с тихим отчаянием. — Джек выслушал меня и назначил цену. Он потребовал, чтобы я приготовила ему завтрак.

Бабуля хихикает — словно смычком водят по куску стекла:

— И это испугало лучшую повариху Олднана?! Ты должна Всевышнего благодарить, что такой подарок сделал тебе!

— Подарок? Он сказал, что если завтрак ему не понравится, он съест мою дочь!

Старуха перестаёт смеяться, вперив мутный взгляд в Нейдж.

— Что с того? — сварливо говорит она. — Таков его обычай. Джек не помогает людям, ему до людей есть одно только дело — кулинарное. Думаешь, тебе одной такое выпало? Всем он задает что-то ему сготовить. Обычно, правда, на кон ставится тушка самого повара.

Нейдж замирает, глядя на Бабулю Таттерс почти с ненавистью.

— Ты знала? Мерзкая старуха, ты знала и промолчала?

— Рипперджек всегда требует ставки. Видать, считает, что человек так больше стараться будет.

Тинсоу не слышит её. В голове колоколом бьётся мысль: «Если бы она сказала сразу! Почему она не сказала?!»

Силой заставляя себя успокоится, Нейдж буравит Бабулю горящим взглядом

— Что ещё? Что ещё ты мне не сказала?

Старуха кривляется, распахивая беззубую пасть и высовывая жёлтый язык.

— Что, что? Ты ведь не благородная, чего ж ты не понимаешь? Принеси Джеку обычный его завтрак, только приготовь как следует, точно королю на стол подаёшь. Вот и вся премудрость. Мантикор, он только человечье мясо ест, иного и на зуб не возьмёт.

— Ты совсем из ума выжила, старуха? Он на завтрак ест младенцев! Ты говоришь мне приготовить младенца?

— Приготовь. Или он твою дочку сырой съест. С костями. Даже похоронить нечего будет, разве что кучу мантикорьего дерьма, — она визгливо-скрипуче смеётся, довольная своей шуткой. Нейдж чувствует, как подступил к горлу горький комок.

— На Западном Краю любая рабочая семья продаст тебе новорожденного, даже не спросив, что ты задумала сотворить с ним. Им лишь бы голодных ртов поменьше. Иди туда и купи то, что тебе нужно.

Старуха горбится, снимает со спины сумку, забираясь в неё обеими руками, что-то выискивая.

— Младенец чист и безгрешен, душа его пойдёт прямо ко Всевышнему, — бубнит она. — Подумай: когда он вырастет, кем станет? Пьяницей, бандитом, прелюбодеем. Будет бить жену и детей, воровать на фабрике, а может даже и убивать. Такая жизнь противная и Владыке Земному, и Владыке Небесному.

Нейдж смотрит на Бабулю Таттерс с отвращением. Жуткая старуха всё ещё бормочет, перебирая в своей суме какие-то мешочки, бутылочки и пучки. Развернувшись, Тинсоу уходит прочь, не сказав ни слова. Ей противно говорить со старой ведьмой, но ещё противнее от другого. Нейдж Тинсоу понимает, что иного пути у неё не будет — или это будет чужой ребёнок, или её собственный.

У обочины стоит двуколка — извозчик дремлет, знаком вопроса согнувшись на своём месте, кнут почти выскользнул из ослабевшей руки.

— Мистер, — слегка постучав по лакированному борту, произносит Тинсоу. Лошадь вздрагивает, разбуженная чужим голосом.

— Мистер, — снова зовёт женщина, в тот раз дёргая извозчика за обшлаг. Тот вскидывается, всполошенный, но, видя перед собой леди, успокаивается.

— Мне нужно на Западный Край. К Овощному рынку.

* * *

Овощной рынок — единственное место Западного Края, которое Нейдж Тинсоу знает и посещает. Это шумная, заставленная убогими прилавками площадь, полная неряшливых торговок, сутулых грузчиков, облезлых псов и наглых крыс. Рынок начинает работу ещё до рассвета и затихает только к одиннадцати, оставляя запоздалых пьяниц вести бессвязные разговоры и горланить похабные песни. Вопреки названию, торгуют тут не только овощами — в лабиринте прилавков найти можно было самую разнообразную снедь. Тинсоу всегда скрывали, что покупают здесь продукты к своему столу. Заносчивым и чванливым лордам нет дела до того, что их поставщики давно проворовались и вконец обнаглели, раз за разом привозя непригодный, порченый товар. Им куда важнее соблюсти границу — джентльмен не будет есть одну и ту же пищу с рабочим. Большая глупость больших людей.

Нейдж идёт по торговым рядам, рассеяно кивая торговкам, узнающим её. Сегодня она пришла за иным товаром, таким, какого доселе не покупала и не думала даже, что когда-нибудь станет искать.

В тяжелом воздухе, среди запахов сырого мяса, гниющих овощей, южных фруктов и рабочей похлёбки, носятся миазмы слухов и сплетен. Овощной рынок для жителей Западного Края — то же, что свежие «Ежедневные новости» для обитателей Восточного. Здесь можно услышать обо всём: от войны и мировой политики, до семейных ссор Мясника Уильяма. Слова, словно назойливые насекомые, жужжат вокруг, норовя забраться в уши. Нейдж давно научилась не замечать их, но сейчас её слуха касается что-то, тревожной струной отозвавшееся в груди.

— Ещё одна несчастная душа! Да примет её Всевышней! Хоть и блудлива была, как кошка, да всё же и самой распоследней потаскухе не пожелаешь такой смерти!

— Если бы Финчи не позволяла прожорливой дырке у себя между ног верховодить собой, ничего бы этого не было. Зачем она среди ночи вышла из дому? Хотела запрыгнуть на очередной кочанчик. А получила Джековых когтей. Поделом!

— Спаси Владыка небесный! Что же он сделал с ней?

— Лучше себе не знать. Я утром проходила в том месте, где тело нашли. Там на земле пятно крови больше твоего прилавка и на стенах вокруг тоже.

— Покарай Всевышний этого людоеда!

— Молчи! Ты не знаешь разве, что нельзя про Джека плохо говорить? Кто знает, сколько народу прячется в Старой пивоварне? Я слышала их там целая тысяча!

— Не может такого быть!

— Может! Мне тётка Мэдди говорила, а эта женщина зря болтать не станет. Помнишь, как она вторую войну с дикарями предсказала? Вот то-то же. И кто знает, вдруг, один из этих, из Пивоварни, сейчас рядом стоит и слушает тебя! Или ты тоже с Джеком пообниматься захотела?

— Спаси Владыка! Да Джек на меня вряд ли позарится. Что во мне? Одни кости — разве в суп, и то жидкий будет.

— Я слышала, что Джеку мясо — вопрос десятый. Другим он кормится. Вот вроде, какой человек его до смерти боится, такой ему, Джеку, самый сладкий будет. От того и мучит он их, чтобы страха побольше было. Поняла?

Нейдж долго обдумывает подслушанный разговор. Что-то было в нём, чего сама женщина пока понять не могла. Она всё идёт между лотков, бездумно заглядывая в них, кивая на призывные выкрики продавцов. На этом пути Тинсоу встречает трёх или четырёх женщин с младенцами в руках или свёртках, примотанных к груди, но каждый раз не может набраться смелости, чтобы обратиться к ним.

Наконец, извилистые проходы вывели женщину к южному тупику, месту, где глухие стены рыбной фабрики образуют сплошное полукольцо. Тут сыро, сумрачно и воняет тухлятиной. Рыночники, видя, что покупатели это место обходят, лет пять назад устроили здесь свалку. С тех пор в густой тени стен, которая стояла здесь с утра до ночи, с каждым днём всё выше вырастают огромные груды мусора, похожие на могильные курганы. Здесь и правда не редко находят мертвецов: бродяг, пьяниц или просто ограбленных и убитых. Тинсоу собирается тут же повернуть, уйти, но слух её вдруг улавливает звук, какого не должно быть на свалке. Сквозь гул рынка за спиной, сквозь машинный рокот из-за стен, он прорывается, едва слышный. Это плач ребёнка.

Она находит его совсем рядом — завёрнутого в невообразимое тряпье, уже едва способного кричать, искусанного насекомыми. Она разгоняет жирных крыс, с голодным интересом подбирающихся к нему, поднимает, высвобождая хрупкое тельце из стягивающих его лохмотьев. Младенцу едва хватает сил, чтобы шевелиться, но чувствуя тепло, он жмётся к женщине, хватает беззубым ртом выпуклую пуговицу и начинает отчаянно её сосать. Нейдж медлит, — но лишь потому, что в голове составляет маршрут в запутанной системе проходов Овощного рынка. Она уже знает, что ей нужно купить, а через минуту уже понимает где.

Торговки провожают её насмешливыми взглядами. Для них поступок Тинсоу — блажь богатой леди. Одобрение она замечает лишь однажды и женщина, выказывает его одним только взглядом, словно стесняясь.

Малыш усердно тянет из небольшой бутылки тёплое молоко. Нейдж держит его на груди, так чтобы кроха слышал стук её сердца. Она укрывает его собственной шалью, грязного, всего покрытого язвами. Извозчик бросает на сидящую с младенцем женщину косые взгляды.

— Клянусь, — бормочет он себе под нос, — никогда ещё не видел, чтобы на Овощной рынок ездили покупать грудничков!

* * *

— Зачем ты притащила этого крысёныша? — Джастер держится рукой за голову. Сегодня он ещё не пил, но выпитого вчера хватило, чтобы страдать от похмелья. — Думаешь, он заменит тебе Милдред?

Нейдж не смотрит на мужа. Младенец спит в её кровати, она сидит рядом, листая «Современного Повара» Франка Маркателли, известного кулинара, готовящего для королевской семьи. Газовая лампа горит тусклым жёлтым светом. Мистер Тинсоу с выражением страдания прикрывает глаза.

— Я знаю, — шепчет он, — я знаю, любовь моя, я совершил ужасную вещь. Я…

— Ужасную вещь совершила я, Джастер Тинсоу, — отрывисто произносит Нейдж, — Когда вышла за вас замуж. А теперь помолчите и дайте мне исправить хоть какую-то часть из содеянного.

Джастер вскакивает, опрокинув стул, лицо его перекошено от гнева. Он открывает рот, намереваясь что-то сказать, но затем передумывает. Резко развернувшись, он выходит из комнаты.

Нейдж остаётся одна. Она занята составлением рецепта. Рождение нового блюда — всегда особый процесс, часто мучительный, блюдо должно появиться в голове, а потом воплотиться в наборе компонентов и процедур. Мясо, овощи, масла, приправы, варка, жарка, тушение… Все эти вещи существуют словно сами по себе, связать их воедино, представить будущий результат… Обычно, это захватывающий процесс, своего рода полёт на крыльях вдохновения, сродни экстазу поэта или художника.

Но не сейчас.

Нейдж мучительно тяжело думать о том, что ей предстоит сделать. Всякий раз, когда мысль её, удалившаяся было в умозрительную плоскость, неизбежно возвращается к главному предмету, женщина чувствует как грудь сжимает стальными обручами. Ноющая, неумолимая боль рождается в сердце, с каждым его ударом растекаясь по телу. Каждый раз, когда она смотрит на фигурку спящего ребёнка, вымытого и спеленатого, Нейдж чувствует дрожь в руках.

— Я смогу, — говорит она себе. — Я должна. Он и без того обречен. Без имени, без таинства крещения, забытый всеми, он уже умер. Пытаться задержать его здесь — только увеличивать его страдания… Соус. Здесь важен соус.

Впервые для неё это была обратная процедура — не от готового вкуса, не от ощущения во рту, а от компонентов, дедуктивный процесс совмещения деталей для единого результата.

Растопить немного масла в сковороде, медленно, не давая закипеть. Добавить грибы, лук и бекон, всё измельченное максимально. Томить под крышкой — совсем немного, пока кипит красное сухое вино. Добавить трюфели, петрушку, специи, и вино к грибам, всё размешать и томить ещё немного, пока трюфели не вберут достаточно влаги. Снять с огня, добавить сливки и желтки, тщательно размешать. Не давать остыть.

Нейдж закрыла глаза, снова и снова представляя себе получившийся соус. Да, именно так. Соус достойный короля. Собственно, королю он и будет подан.

Она слышит, как рядом шевелится, просыпаясь, младенец. Он спит уже долго и сейчас должен проснуться, чтобы поесть. В этом возрасте, когда от рождения не минуло и месяца, они только спят, едят и испражняются.

Но ребёнок молчит. Нейдж поворачивается, чтобы посмотреть, и встречается с ним взглядом. Большие голубые глаза смотрят на неё внимательно и серьезно. В них словно читается немой вопрос: «Как ты поступишь, странная женщина? Что сделаешь со мной?»

Нейдж закрывает глаза. Ей нужно быть сильной. Ей нужно исполнить сделку.

* * *

Рабочие Мэдчестер-стрит взбудоражены. Вчера Генерал Дулд призвал их выступить против фабрикантов, которые закупили для себя новые машины в Королевских Механических Мастерских. Дулд говорил, что эти машины станут делать за людей всю работу и тысячи окажутся на улицах, без единой монетки, чтобы купить еды. Он призывал громить проклятые творения, громить жестоко и беспощадно. Бездушное железо не должно творить, только живыми людскими руками могут создаваться вещи, таков замысел Всевышнего. Искуситель же изобрёл машину, чтобы проклятие его множилось и распространялось, принося кругом лишь горе и лишения. И вот, сегодня утром рабочие идут к своим фабрики, переговариваясь глухо и зло. Иные воровато озираясь, прикладываются к флягам, которые прячут под сюртуками. Воодушевлённые Деном Дулдом, готовые постоять за себя, они не замечают хорошо одетую женщину, которая идёт по Мэдчестер-стрит в сторону Крысиного тупика. Женщина несёт тяжелую корзину, в которой виднеется небольшой продолговатый свёрток и широкое горлышко бутылки, плотно замотанной в шерстяную ткань. Нейдж так же не замечает рабочих. Не замечает она и утреннего холода, который забирается под одежду. Она переполнена тревогой и ожиданием. Внутри себя она непрерывно молится, надеясь, что Всевышний поможет ей и простит, если она сделает всё неправильно.

Крысиный тупик молчалив и хмур. Ночь ещё не покинула этого места, оно закутано сырой темнотой, словно старыми тряпками. Щербатые окна Старой Пивоварни смотрят на Тинсоу как пустые глазницы мертвеца. В этом взгляде — злоба, но женщине всё равно.

Она знает, зачем пришла и что на кону. Она проходит в ворота Старой Пивоварни так, будто явилась навестить родственников. Никто не решается встать у неё на пути.

В этот раз пещера Джека ярко освещена. Несколько больших масляных светильников коптят потолок — бронзовые чаши на длинных подставках. К удивлению Тинсоу, это место вовсе не похоже на логово зверя. Животный запах, как и в прошлый раз, режет ей обоняние, но сама пещера напоминает ей смесь вавилонского храма и министерского кабинета. Перед ней — массивный дубовый стол с резьбой и тончайшим лаковым покрытием, с высоким креслом, покрытым бархатной обивкой. За креслом — барельеф, изображающий крылатых львов и воинов в длинных халатах с копьями и диадемами.

Джек стоит немного в стороне, у книжного шкафа. Он листает толстый фолиант, и когти его тихо скребут по плотной бумаге страниц.

— Ты всё-таки пришла, Нейдж Тинсоу, — он оборачивается, представая перед ней во всём своём ужасающем величии. Его массивная фигура облечена в дорогой шёлковый фрак, белую сорочку и элегантные бриджи. Туфлей нет — едва ли даже самый лучший мастер сможет сделать обувь для этих, похожих на птичьи лап. Три пальца впереди расходятся почти на фут, каждый увенчанный двухдюймовым когтем. Их покрывает густая красная шерсть. У ног виден чёрный, ороговевший хвост. Похожее на запятую жало хищным остриём указывает на пришедшую.

За широкими плечами — кожистые крылья, сейчас сложенные и недвижные. Слухи говорят, что когда Джек расправляет их, между дальними их концами может уместиться повозка.

Обрамлённые белыми манжетами руки — комки красной шерсти, украшенные чёрными кривыми когтями.

Наконец, Нейдж хватает смелости взглянуть мантикору в лицо. К её удивлению оно мало отличается от человеческого. Завитая в кольца чёрная борода идеальными локонами спадает на грудь. Орлиный нос, ровные брови, волосы, завитые в толстые косы, перетянутые золотыми кольцами. Только глаза чужие — глаза кошки, круглые и ярко-золотые, с узкими вертикальными зрачками.

— Я пришла, Рипперджек. Я пришла заплатить по сделке.

Мантикор смотрит на корзину, которую держит Тинсоу.

— Что у тебя там? — спрашивает он требовательно.

— Ваш обычный завтрак, — говорит Нейдж, сдерживая дрожь в голосе. — Обычный и необычный. Такого вы ещё не пробовали.

— Посмотрим. Вот стол — сервируй.

Нейдж замерла, чувствуя как бешено колотится сердце. Страх переполнял её.

— Нет.

Джек склонил голову набок, зрачки его расширились.

— Ты думаешь, я не смогу взять его? Ты думаешь, ты сможешь меня удержать?

В ушах звенело, точно Нейдж оказалась внутри гигантского колокола.

— Не смогу. Но я… не отдам его добровольно.

Джек делает шаг вперёд. Крылья его подрагивают, хвост оживает, медленно поднимаясь за спиной.

— Ты затеяла опасную игру, Нейдж Тинсоу, — его рык становится глухим и утробным. — Смотри не оступись.

Нейдж молчит, парализованная ужасом. Всё, что она придумала себе там, в безопасности собственной спальни в Восточном Краю, теперь кажется глупым и бессмысленным. Её начинает бить крупная дрожь. Джек подступает к ней, скрипят когти о камень пола, с шипением вырывается из глотки дыхание. Ребёнок в корзине шевелится и тревожно всхлипывает.

— Я разорву тебя на части. И, пока ты будешь истекать кровью, на глазах съем твоего младенца.

Нейдж падает на колени, сгибаясь над корзиной, укрывая её руками. Страх властвует ей целиком, бесконечно. Джек делает ещё шаг. Всхлипывания ребёнка сменяются громким плачем.

«Теперь…теперь… — бьется в голове. — иначе будет поздно…»

Она вырывает из манжеты булавку и с силой вгоняет её в запястье. Боль огненной стрелой пронзает её, отрезвляя.

Мантикор замирает, удивлённый.

— Я… — с трудом поднимает голову женщина, — заплатила вам, Рипперджек.

Молчание повисает в пещере, даже младенец затихает, испуганный. Нейдж поднимается на ноги.

— Я знаю, что ваша пища — страх Вам не нужна людская плоть, чтобы насытится. Вы убиваете, чтобы страх жил в сердцах людей. Младенцев, которых подносят вам, вы принимаете, потому, что подносящие их бояться. Но их страх — ненастоящий, ведь они знают, что подношение удержит зверя от нападения. Я же дала вам истинный ужас. За себя и за этого ребёнка.

Она смотрит прямо в огромные золотые глаза.

— Вы довольны, сэр?

Джек запрокидывает голову и издаёт протяжный, раскатистый рык. Спустя мучительно долгие мгновения, женщина понимает, что он смеётся.

— Правду говорят: истинный повар не тот, кто в совершенстве знает вкус еды, а тот, кто в совершенстве знает вкус едоков. Ты великолепна, Нейдж Тинсоу, твоя слава хоть и дурна, но правдива. Я принимаю твою плату. Твоя дочь будет дома сегодня к вечеру.

Женщина низко кланяется, стараясь скрыть слёзы облегчения.

— Спасибо, сэр! Спасибо вам…

— Иди, — рычит мантикор, — не позволяй себе обмануться. Я не помог тебе, я лишь заплатил за твой труд.

Нейдж кивает и, подхватив корзину, пятится к выходу. Джек отворачивается, возвращаясь к шкафу.

— Стой, — властный рык останавливает Тинсоу, словно замораживая её изнутри. Она медленно оборачивается.

— Как ты смогла родить в себе истинный страх, если знала, что я не стану убивать ни тебя, ни младенца?

Нейдж не находит в себе сил взглянуть на чудовище.

— Я не знала. Я хотела в это верить, когда выходила из дома, но я не могла в это поверить, когда переступила через этот порог.

Удовлетворённый рык эхом отражается от каменных сводов.

— Воистину, для людей незнание — величайшее из благ. Теперь иди. И никогда больше не приходи сюда.

* * *

— Но дорогая моя! Я прошу тебя — подумай ещё раз. Ты представляешь, что будут говорить люди?

Рандсакса Иль, старшая сестра Нейдж, говорит, не прерывая своего вязания — обычного для неё занятия в последние годы. Нейдж занята младенцем — она держит бутылочку, которую он, с обычной своей жадностью, сосёт.

— Развод для женщины твоего статуса недопустим. К тому же, с этим ребенком, как ты рассчитываешь найти нового мужа? Да и работа — кто из этих богатых джентльменов знал, что именно ты была автором тех замечательных блюд, которые прославили поварскую чету Тинсоу? Тебя не возьмут главным поваром просто потому что ты — женщина.

— Оставь это сестрица, — наконец отвечает Нейдж, — Всё уже решено. Я не могу жить с мужчиной, который продал собственную дочь. К тому же, у меня есть, кем заменить его.

— О! У тебя есть на примете богатый вдовец?

— Боюсь, что нет. Он сирота и за душой у него ни гроша. Но этот мужчина был дарован мне Всевышним, и отказаться от него было бы преступлением против Вышней Воли.

Рандсакса морщится, выражая так крайнее недовольство.

— Ты слишком привязываешься к нему. Он может не пережить этой зимы.

Нейдж качает головой и улыбается ребёнку.

— Он переживёт. Дважды он должен был покинуть этот мир и дважды спасся. Нет, смерть не скоро придёт за ним, Ранди.

Сестра сокрушенно вздыхает.

— Я слышала, вы познали таинство крещения. Как священник назвал его?

— Джекфри, — улыбается Нейдж. Рандсакса озабоченно цокает языком.

— Плохое имя. Плохое. Не нужно тебе дразнить его, дорогая моя.

Нейдж Тинсоу молчит — она должна молчать. Никто не узнает, что у дверей церкви жуликоватого вида громила сунул ей записку. Всего три слова было в ней.

«Назови его Джекфри»

Подписи не было. Она и не была нужна.

Закатные лучи проникали в открытые окна. Олднон, столица империи Альбони, прощался с ещё одним днём.

Твоё сердце в моих руках

Церковный хор похож на тончайший отзвук хрусталя. Детские голоса звонкие, но хрупкие, парят под куполом храма, отражаясь от выбеленных извёсткой стен. А стены, лишенные всякого украшения, кроме трещин и пятен плесени, давят, смыкаются вокруг тяжелым кольцом.

У алтаря — украшенный бронзой и позолотой гроб, в нём — прекрасная молодая девушка, едва ступившая на порог юности. Она похожа на мраморное изваяние, бледная, как полотно, без следа румянца на лице. Родные и близкие окружают гроб — траурно-торжественные, молчаливые. Серебро и драгоценные камни на чёрной ткани блестят особенно ярко.

Рив де Лиш, поэт и чужак, стоит в отдалении, отчаянно теребя перчатки. Его затуманенный взгляд блуждает по белым стенам, раз за разом возвращаясь к неподвижному, умиротворённому лицу в ореоле белоснежных кружев савана. Стоящие вокруг гроба сердито косятся на него: именитые родственники и богатые друзья семьи. Священник монотонно читает отходную, чёрное пятно на белёсом фоне.

Мужчина и женщина, стоящие у изголовья гроба о чём-то перешёптываются. Мужчина выглядит решительно, женщина пытается успокоить и остановить его. Наконец, попытки её проваливаются окончательно — высокий господин, лорд Стэг Либэлл, отец усопшей, решительно направляется к поэту, под обеспокоенные взгляды и шёпоты толпы скорбящих.

— Как ты смел прийти сюда? — шипит он, нависая над де Лишем, низкорослым и тонким, как трость. Подёрнутые туманом глаза поэта смотрят без страха. В них вовсе нет чувств — только бесконечная, затянутая дымом пустота.

— На это у меня больше прав, чем у любого из вас, — произносит он отрешённо. — И скорбь моя глубже…

— Ты убил её, — Стэг поднимает руку, словно намереваясь схватить поэта за горло, но растопыренные как когти пальцы лишь сжимаются в кулак. — Ты убил мою девочку, мою Анну! Молчи! Если ты не уйдешь, я, не побоясь греха в Божьем Доме, выставлю тебя вон, а на улице мои люди превратят тебя в отбивную.

Рив де Лиш не мигая смотрит на раскрасневшегося лорда. Лицо того перекашивается от гнева и с утробным рычанием он хватает поэта за полы сюртука, потащив к выходу. Рив висит в его руках безвольно, словно тряпичная кукла. Стэг сбрасывает его с церковных ступеней, и поэт, свалившись по ним, падает в грязь. Рядом с хозяином вырастают лакеи в траурных ливреях.

— Отделайте его как следует, — голос клокочет от сдерживаемого гнева. — Только не убейте.

Богиня-Ночь касается разгорячённого лица поэта холодными пальцами цвета индиго. Он раскрывает глаза — с трудом разорвав слепившую веки кровавую плёнку. Его тело — сплошной комок боли, сознание — разбитое зеркало.

«Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморских земель), —

Ветер ночью повеял холодный из туч

И убил мою Анну Либэлл».

Стихи де Лиша звучат из чужих уст. Голос сухой, лязгающий, словно производится не человеческим горлом, механизмом из шестерёнок и пружин. Как он узнал? Этих стихов Рив не читал никому, он едва успел записать их, вынырнув из забытья, что дарует Янтарная смола, и тут же провалившись в него вновь.

Поэт с трудом поворачивает голову. Действие дурмана уже прошло, теперь ничто не сдерживает боли, которая сковывает тело огненными цепями. Перед ним присел на корточки мужчина, в просторном плаще и с саквояжем, отделанным хромированной сталью. Его глаза скрыты чёрными телескопическими окулярами, казалось, вживлёнными прямо в плоть.

Рив приподнимается на локте, глядя на странного человека в упор. Разбитыми и непослушными губами он шепчет:

«Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны дна,

Разлучить никогда не могли…»

Мрачная подворотня вокруг них, казалось, усиливает тихие слова поэта, подхватывая и умножая их жутким эхо.

— Я — Амад Вилког, — скрипит жестью голос, — и я могу помочь тебе.

— Чем? — поэт со стоном садится, не обращая никакого внимания на грязь и отбросы вокруг себя. Небо почерневшего серебра висит над головой, в узкой трещине между домами бурого кирпича. — Её не вернуть, а больше в этом мире мне…

— Кто сказал «не вернуть»? — перебивает Вилког, и в слабом отблеске света, случайно попавшим в это пространство тьмы, поэт замечает, что нижняя половина лица его скрыта платком. Цилиндр, неестественно высокий и тонкий, придаёт силуэту макабрический вид.

— Я могу вернуть её тебе, — его голос звучит как череда сухих щелчков. — Не тело, нет, но душу. Но тебе и только тебе. Ваша любовь не даёт ей уйти, и это наш шанс. Ты готов?

— Что, — сбиваясь, от удивления и внезапного страха, шепчет поэт, — что ты хочешь сказать этим?

— Мои опыты, — Вилког встаёт на ноги, — показывают, что хотя вместилищем разума человека и является мозг, в его сердечной мышце заключена некая особенная субстанция, та, что церковники в скудоумном упрощении зовут «душой». Эта субстанция столь удивительна, что и после смерти тела может некоторое время сохраняться в сердце — тем дольше, чем сильнее чувства, которые привязывают умершего к этому миру. Ваша любовь была сильна. Сильнее, чем всё, что я наблюдал ранее.

— Ты, — поэт поднимается, шатаясь, словно на палубе в шторм, — говоришь, что можешь воскресить её?

— Да, — кивает Вилког.

Рив де Лиш чувствует, как ветер касается его кожи. Словно прохладные пальцы Анны, чьи касания едва ощутимы. В едва слышном шелесте поэт угадывает её шепот. Может это эфиры янтарной смолы всё ещё играют с его разумом? Но Амад Вилког здесь, его громоздкая фигура в просторном плаще выделяется среди прочих теней, словно мерцая, пульсируя темнотой.

— Я согласен.

Либэллы, богатый и знатный род, два века назад построили на берегу моря усыпальницу, место, где в последующие года находили последний приют все усопшие члены семейства. Это строение, больше иных домов Западного края, украшено античными колоннами, статуями серафимов и рельефами райских садов. Арочные ворота, закрытые бронзовой решеткой искусной ковки, ведут в просторный зал, где на пьедесталах покоятся саркофаги резного мрамора. Место Анны — у высокого витражного окна, откуда открывается вид на скалистое побережье, омываемое седыми волнами. Она не любила моря — вид его всегда вызывал в ней тревогу и смущение. Ни её отец, ни мать не знают этого — они слишком знатные, слишком занятые особы, чтобы уделять внимание девичьим страхам.

Вилког легко справляется с запертыми воротами — какие-то тонкие инструменты в его руках, словно механические змеи проникают в скважину и через мгновение замок, скрипнув, раскрывается. Свет луны, словно в саван закутанной в рваные серые облака, проходит сквозь витражи, падая на гранитные плиты пола бледным многоцветным узором.

— Помоги мне, — скрипит приглушенный платком голос. — Нужно сдвинуть крышку.

Вместе они упираются в массивную мраморную плиту, отделяющую Анну Либэлл от мира живых. Плита с тяжелым шорохом поддаётся. Ноздрей поэта касается запах увядших цветов и дорогих масел. Распрямившись, Рив замирает — его взгляд падает на лицо возлюбленной. Таким живым оно кажется, таким спокойным… Кланкер раскрывает свой саквояж. Внутри — сверкающие инструменты: скальпели, ланцеты, пилы, щипцы.

— Что это? — пораженный, шепчет поэт.

— Необходимые приспособления. Теперь ты должен делать всё точно, как я скажу. Иначе, труды наши пропадут втуне.

Вооружившись ланцетом, он аккуратно вспарывает платье на груди Анны. Ужас охватывает Рива, ужас от понимания того, что сейчас произойдёт.

— Нет, — шепчет он, — нет, так нельзя. Это…

— Это шанс воскресить твою возлюбленную.

Поэт колеблется, глядя на сверкающее в лунном свете лезвие ланцета.

— Мы будем аккуратны. Сделаем только то, что необходимо. И Анна Либэлл снова будет с тобой. Навсегда.

Повинуясь странному наитию, Рив стремительным движением срывает платок с лица Вилкога. Увиденное сковывает его леденящей волной ужаса.

— Что ты? — чувствуя, как отчаянно стучит сердце. И вместе с ним, словно в унисон, стучит ещё одно. Совсем рядом.

— Я — Амад Вилког, — без платка щёлкающий голос звучит ещё более чуждо. Нижняя половина лица сверкает сталью и бронзой. На месте рта — серебристая сетка, из щёк выходят медные трубки, прячутся за воротником, фарфоровые кольца блестят в лунном свете, обозначая место где каучуковый шланг соединяется с живой гортанью. — Когда-то я был человеком. Инженером, посвятившим жизнь механике. Иные говорят, что от любви к машинам разум мой помутился. Но один я знаю правду: ко мне пришло Понимание. Понимание, что плоть несовершенна. Слаба. Механизм надёжнее. Механизм подлежит ремонту, улучшению, переделке.

— И это ты уготовил Анне? Стать механической куклой?

— Нет. Иное. Совсем иное. Решайся.

— Зачем… зачем это тебе?

Вилког застывает. Взгляд его направлен куда-то вдаль, за пределы мраморных стен гробницы.

— Передо мной готова открыться величайшая из тайн. Тысячелетиями говорилось, что Бог познаваем сердцем, но не разумом. Это ложь. Я стою на пороге богоподобия. Я могу творить сам себя и в акте творения обрести власть над любой из материй этого мира, даже самой тонкой. И даже душа может быть податливой глиной в руках опытного гончара. Анна — лишь шаг к грядущему величию. К торжеству человеческого разума. К обращению его в разум бога посредством научного совершенствования!

Рив снова смотрит на Анну. Слова Амада Вилкога для него — не более чем пустой звук, лепет безумца. Сомнения, как голодные черви терзают его сердце. Страх и желание борются в нём, точно лёд и пламень.

— Делай, что задумал, — наконец кивает он.

Рассвет над морем — игра серости и багрянца. Обрывки туч плывут, словно истлевший саван, вода черна, как обсидиан, только белые пятна чаек, плывущих по волнам, нарушают её монолитность.

Рив де Лиш сидит на прибрежном валуне, и прибой лижет носки его башмаков. Поэт держит в открытой ладони странный предмет — смесь хрома, стекла и плоти, причудливый сосуд, внутри которого можно угадать очертания чего-то небольшого, пульсирующего.

Глаза поэта закрыты, губы едва слышно шепчут, хотя рядом нет никого, кто бы слушал.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Анне Либэлл;

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Анны Либэлл;

Стеклянная сфера в его руках вдруг словно начинает светиться. Внутри её, среди тонких механизмов, маховиков и пружин становится различим главный предмет — человеческое сердце, едва заметно стучащее в такт тихим словам поэта. Изящный золотой ключ висит на тонкой цепочке на шее де Лиша. В наружном механизме сосуда видна скважина, идеально подходящая вычурной форме ключа. Поэт неподвижен. Он слышит голос — её голос, который подхватывает его слова:

И в мерцанье ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной — с невестой — с любовью моей

Рядом с ней я на бреге вдали,

Среди скал у приморской земли.

Вдалеке, со стороны города, появляются два человека в мундирах и кожаных шлемах. Один из них указывает на поэта. В руках «кожаноголовых» длинные, в три фута, палки обтянутые выбеленной кожей. Они устремляются в сторону де Лиша.

— Они пришли за тобой, — шепчет ему сердце Анны Либэлл.

— Пускай, — пожимает плечами поэт.

— А как же я? Ты позволишь им разлучить нас?

Эти слова заставляют Рива встрепенуться. Он переводит взгляд на лодку, спрятанную им среди камней.

— Куда мы поплывём? — спрашивает сердце.

— На восток, — поднимаясь, произносит поэт. — Навстречу солнцу. Поплывём, чтобы никогда больше не вернуться сюда.

Видя, что поэт намерен ускользнуть, кожаноголовые переходят на бег. Тщетно — лодка соскальзывает с камней и в несколько гребков оказывается уже недостижима. Беглец устанавливает мачту и поднимает парус. Остановившись у кромки воды, сержант достаёт пистолет и долго целится, прикрыв один глаз. Грохот выстрела заставляет чаек с испуганными криками подняться в небо.

Фигура, сидящая на корме, остаётся неподвижной. Заполненный ветром парус уносит лодку всё дальше, навстречу взошедшему солнцу, чьи багровые лучи режут глаз.

— Может уведомить морской патруль? — спрашивает второй кожаноголовый у сержанта. Тот отрицательно мотает головой:

— Нет нужды. Я не промахнулся.

Полицейский с сомнением смотрит на него — попасть с такого расстояния можно было лишь благодаря удаче.

— Кто это был? — спрашивает он.

— Иностранец, — отвечает сержант, убирая оружие. — Поэт и пропойца. Осквернил могилу знатной особы.

— Всевышний! Какой демон толкнул его на такое?

Сержант молчит. Он простой человек, и вся эта история кажется ему жуткой. Но где-то внутри есть и другое чувство, чувство, которого он раньше не знал.

— Любовь. Умершая была его тайной невестой. Он вырезал ей сердце и забрал с собой.

— Сумасшедший. Эти чужаки все сумасшедшие, — сплёвывает полицейский, опираясь на свою дубинку.

— Разве только они? — пожимает плечами сержант. Амад Вилког, человек-машина, скрывается в тени старого причала, всего в получотне шагов от стражей. Хитроумные приспособления его ушей позволяют слышать каждое их слово. А замысловатые линзы глаз позволяют видеть сидящего в лодке поэта, кровь, запятнавшую его камзол. Рив де Лиш обречен на новую встречу с машиной — иначе он просто умрёт. У Вилкога есть прекрасное предложение для этого чужака. Тем более что и самому инженеру давно хотелось узнать — каково будет человеку жить с двумя сердцами?

Content

Кузнецов Владимир Анатольевич
Алхимик

Часть первая БОМБИСТ ИЗ СТАРОЙ ПИВОВАРНИ

Глава первая Ночь перед началом

Глава вторая Ужасный новый мир

Глава третья Скотобойни Уиншипа

Глава четвёртая Монстр из Старой Пивоварни

Глава пятая Заколоченный квартал

Часть вторая ИМПЕРСКИЙ ФАБРИКАНТ

Глава шестая Голос чувств и доводы рассудка

Глава седьмая Корзина сэндвичей

Глава восьмая It will be By Our Lady

Глава девятая Последний выход генерала Дулда

Часть третья КАНОНИР ФЛОТА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Глава десятая Все еще жив

Глава одиннадцатая Корабль третьего ранга «Агамемнон»

Глава двенадцатая Кровавая десница

Глава тринадцатая На другой стороне мира

Глава четырнадцатая Пленники тьмы

Глава пятнадцатая Le bataille en rХgle

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава шестнадцатая Черные мундиры

Глава семнадцатая Воссоединение

Глава восемнадцатая Спичка

Глава девятнадцатая Don't fear the Reaper

Глава двадцатая Утро после конца

Олднонские истории

Аркана Омега

Завтрак для Джека

Твоё сердце в моих руках