Евгений Вишневский

Нет билетов на Хатангу

Записки бродячего повара. Книга третья

Безалаберные и отрывочные, но абсолютно достоверные путевые заметки о путешествиях в различные экзотические уголки нашей страны, сделанные в промежутках между поимкой рыб, добычей зверей и птиц, а также варкой, жарением, печением, пассированием, солением, вялением, копчением и последующим поеданием созданного.

Предисловие к книге третьей

И вновь я приглашаю тебя, мой благосклонный читатель, на свой любимый Крайний Север, в высокоширотную Арктику, где я провел не менее десяти полевых сезонов. Боже мой, сколько (и каких!) было у меня путешествий за эти тридцать с лишним лет! Только на Таймыре я был в шести экспедициях, проехал по Оби и Иртышу от Омска до Салехарда; плавал по Лене и Енисею; работал на Заполярном Урале севернее Константинова Камня, на озере Ямын-Лор, там, где расположены погребальные капища ямальских ненцев; сезон проработал в ямальской тундре, возле знаменитой полярной станции Мааре-Сале, где в свое время из-за мухи застрелили двух полярников (муху зимой случайно привез в чемодане с вещами один из зимовщиков, она долго была любимым домашним животным полярников, а потом ее случайно зарезал у себя на щеке, бреясь, радист); был на Рудном Алтае в районе Змеиногорска; на завьюченных лошадях пытались мы пройти в верховья бешеной саянской реки Китой, что течет в Тункинских гольцах Восточных Саян; дважды бывал на Курильских островах, Сахалине и в Приморье; работал на легендарной и страшной Колыме, причем в самом жестоком ее сердце — Нексиканской долине («Долине смерти», как называли ее тогда зеки); был на станции МГГ[1] в бухте Тикси, причем зимой, в декабре месяце; в июне месяце в Туркмении умудрился попасть под дождь в пустыне Каракумы (совершенно невозможное, казалось бы, приключение), там же (в другой раз) стал свидетелем начала нашей войны с Афганистаном, в котором даже принял косвенное (кулинарное) участие; был в самом сердце сибирского раскольничества — далеких скитах глухой сибирской тайги на северо-востоке Томской области; был на таинственном плато Путорана, где встретился с Джеральдом Дарреллом (там по моему сценарию снимали фильм); прокатился в поезде по только-только отстроенным веткам Большого и Малого БАМа; месяц прожил на Диксоне; посетил острова Земли Франца-Иосифа (ЗФИ, как зовут их на Севере); почти полгода плавал по Тихому океану в составе международной геолого-геофизической экспедиции, посетив Сингапур, Новую Зеландию и острова Океании. А совсем недавно, уже в девяностых годах, довелось мне попасть в Таджикистан в самом начале разгорающейся там гражданской войны (едва-едва сумел я унести тогда оттуда ноги). Путч 1991 года встретил я на юге Таймыра в составе международной палеонтологической экспедиции (то-то перепугались тогда работавшие с нами американцы!). И некоторые из этих путешествий я описал на страницах своих «Записок бродячего повара», третий (последний) том которых ты, дорогой читатель, держишь в руках.

Как-то в городе Ашхабаде купил я на рынке прекрасный (хотя и ужасно изданный) роман Стефана Цвейга «Магеллан». В предисловии к нему автор рассуждал о том, что является первопричиной написания той или иной книги. В частности, первопричиной написания романа «Магеллан» было чувство угрызений совести, которое испытал автор, совершая путешествие, то самое, которое прежде совершил Великий Мореплаватель. Автор пересек океаны в комфортабельной каюте на борту роскошного лайнера, Магеллан же — на хрупкой и вонючей скорлупке. И вот этот роман (а вернее, предисловие к нему) еще раз убедили и меня в моей правоте, ибо я писал эти строки вовсе не для того, чтобы прославиться или потешить свое тщеславие, и уж тем более не для того, чтобы разбогатеть (какие нынче с литературы заработки?!), а для того, чтобы всякий, кто захочет прочесть эти мои «Записки бродячего повара» (и прежде всего я сам), вместе со мной пережил те неповторимые моменты моих путешествий, которые в свое время пережил я.

1975 год

Восточный Таймыр

Побережье моря Лаптевых, мыс Цветкова

15 июля

На этот раз я еду в поле рабочим в составе смешанного отряда стратиграфов (часть — из СНИИГГиМСа[2], другая — из Института геологии и геофизики СО АН СССР[3]). Причем впервые в отряде нет ни моих друзей, ни друзей моих друзей — все незнакомцы, а возглавляет отряд профессор, Триасовый Гений, как сообщили мне мои друзья.

Весь день льет дождь, а, как известно, дождь в дорогу — к удаче. Но самое начало нашего путешествия следует признать крайне неудачным: в багажнике такси через неплотно завинченную крышку банки вылилось около полулитра спирта-ректификата. Однако затем фортуна немного смилостивилась и стала оказывать нам незначительные знаки внимания: при посадке служители аэропорта не обнаружили карабина, который был упрятан внутрь моего спального мешка (все документы на это оружие у нас, разумеется, были, но, если все делать по правилам и инструкциям, хлопот не оберешься, так что много проще вот так — втихушку); вылетели мы строго по расписанию и строго по расписанию сели в аэропорту города Красноярска (в дороге мы с моим коллегой по отряду, Валерой, спали, и оба открыли глаза, когда наш самолет коснулся колесами посадочной полосы).

Мой нынешний попутчик, Валера, юридически является начальником нашего отряда, то есть человеком, который несет за все полную ответственность. Но фактически начальником является Шеф (тот самый Триасовый Гений), который ни за что никакой ответственности не несет, но слово которого в отряде решает все. Шеф был руководителем диссертационной работы Валеры, о чем напоминал «начальнику» едва ли не ежедневно. Кроме того, всем было известно, что в институте сразу после поля грядет большое сокращение штатов, и Валера может быть одним из первых претендентов «на вылет» (о чем также непрерывно намекал ему Шеф).

В Красноярске первым делом сунулись мы в бюро транзита, чтобы узнать возможности нашего вылета (а у нас еще будет с собою около полутонны груза!) на Хатангу. Дежурила там совершенная мегера, которая буквально рычала на пассажиров. Я-то по простоте душевной думал, что такие типажи нынче встречаются только в фельетонах, да и то банальных, ан не тут-то было! Но к тому времени, когда подошла наша очередь, мегера смену сдала, и ее сменила довольно миловидная вежливая дамочка, которая тем не менее не смогла сообщить нам ничего утешительного: рейс на Хатангу всего один, проходящий (Абакан — Красноярск — Подкаменная Тунгуска — Норильск — Хатанга), идет он к тому же не каждый день (понедельник, вторник, четверг и суббота), пассажиров на него всегда — пропасть, так что никто пока никаких гарантий нам дать не может.

Ужинали в совершенно непотребном ресторане аэропорта. Полно пьяных; в меню только одно блюдо — бледная, небритая аэрофлотовская курица; обслуживала нас толстая надменная официантка (почему все они такие: толстые, неопрятные, надменные?), возмущенная тем, что мы не спрашивали спиртного. И ко всему этому — все тут очень дорого.

Ночевать мы отправились к моим стародавним приятелям, которые прежде работали неподалеку от Тикси, на станции МГГ, занимаясь там ионосферными исследованиями. В декабре шестьдесят седьмого года они приглашали наш театр на гастроли к себе в Тикси — это была одна из самых ярких и запоминающихся поездок (одни северные сияния чего стоили!), которую я описал в одной из своих книг. Теперь мои тиксинские друзья получили прекрасную четырехкомнатную квартиру в Красноярске (оба они, и Володя, и Наташа, кандидаты наук, а Володя вскорости защитит тут и докторскую диссертацию), но к моменту нашего приезда хозяев дома не было — они всей семьей уехали отдыхать на юг. Однако в квартире хозяйничал другой мой тиксинский приятель, Валера (он тоже переехал на жительство в Красноярск, но квартиры своей пока не получил), который встретил нас весьма любезно.

16 июля

С утра отправились мы с начальником Валерой в аэропорт. Наша главная забота нынче — багаж, который мы неделю назад отправили из Новосибирска. Коммерческий склад, где хранится наше имущество (багаж прилетел три дня назад), перенесли черт знает куда, на самый дальний конец аэродрома, и туда надо топать пешком километра четыре. Вместе с нами коммерческий склад искала какая-то ярко крашенная блондинка средних лет. Причем, в отличие от нас, была она на машине (на небольшом грузовичке). Мы попросили, чтобы она подвезла нас, но дамочка наотрез отказалась и, впорхнув в кабину, совсем собралась уж было умчаться.

— Чтобы ты одна всю жизнь спала! — пожелал я ей вослед.

Дамочка вдруг застыла на пороге кабины, часто-часто заморгала ресницами, и из ее глаз двумя потоками хлынули слезы.

— Попал в десятку! — крякнул Валера.

Тем временем шофер рванул машину с места, и она исчезла в клубах пыли, унося от нас рыдающую экспедиторшу.

А вот и он — наш груз, целехонький лежит возле свежевыбеленной стенки на складе. Против ожидания все дошло в наилучшем виде, только картошка начала прорастать, и острые свеженькие побеги высовываются сквозь ткань мешка во многих местах. Что же нам с ним делать-то, с нашим грузом: брать с собой или отправить в Хатангу грузовым самолетом? До Хатанги и так-то улететь непросто, а ежели с нами будет еще более четырехсот килограммов багажа — и подавно. А ежели отправить его грузовым самолетом, кто знает, когда он будет на месте: через день, через неделю, через месяц (ведь служба перевозок Красноярского аэропорта наверняка будет ждать, пока до Хатанги наберется полный «грузовик», полупустым в такую даль его заведомо никто не погонит).

— Ну, решай, начальник, — говорю я Валере.

Валера долго чесал голову, подбородок и другие части тела, прежде чем решился: багаж берем с собой.

И вот уже договорился я с шофером грузовика (совсем другого, того, с рыдающей дамочкой, мы больше не видели), который возит учебные пособия для школ города Норильска; мы с Валерой вдвоем погрузили все наше экспедиционное имущество (при этом я умудрился вывозиться в мелу, как нечистая сила) и в пять минут были возле камеры хранения. К сожалению, все деньги у Валеры были только в крупных купюрах (слава богу, что нашлась хоть одна пятерка), так что ее и пришлось отдать нашему благодетелю. Честно говоря, ему вполне хватило бы и трояка, но не спрашивать же было у него сдачу!

Еще раз ходили к авиационному начальству: к старшему диспетчеру, к начальнику смены, к ответственному дежурному. Показывали наши красивые бумаги с гербовыми печатями, льстили, грозили карами, требовали, но, похоже, необходимого впечатления произвести не сумели. Так что завтра, когда мы собираемся улетать в Хатангу, придется рассчитывать только на собственные силы.

Далее нанесли мы визит в Красноярское отделение СНИИГГиМСа, в лабораторию, которую в не столь еще давние времена возглавлял незабвенный Лев Васильевич. Теперь Лев Васильевич работает профессором в Красноярском институте цветных металлов и золота и ныне находится со студентами на геологической практике где-то на берегах озера Шира, на юге Красноярского края, в Хакасии. Эдик (теперь лабораторией заведует он) — в отпуске. Зато все наши тулай-кирякские дамы[4] на месте, а вместе с ними еще одна таймырская путешественница — Инга Даниловна. Нынче в поле они не едут — у них отчет. Дамы, не скрывая, завидуют нам. (Правда, Инга еще лелеет надежду и нынче под каким-то благовидным предлогом махнуть на недельку на мыс Челюскин.) Наша встреча с дамами была тепла и слегка окрашена грустью, а когда я, как бы невзначай, вспомнил, что у Люси где-то на днях должно быть тридцатилетие, виновница даже зарделась от удовольствия.

— До чего же приятно! — сказала она. — Это же надо, вычислил, не забыл!

Нечего и говорить, что мы с Валерой тут же были приглашены на этот юбилей, который, оказывается, должен состояться через четыре дня, то есть в понедельник. Мы с удовольствием приняли приглашение и заверили, что ежели до понедельника не улетим, то непременно будем.

Наташа остригла свои роскошные волосы и носит теперь совсем короткую прическу ежиком, а на руках у нее сорваны почти все ногти. Этой осенью на Красноярских Столбах будет проходить чемпионат СССР по скалолазанию, вот она к нему и готовится.

Наталья Ивановна, провожая нас с Валерой до троллейбуса, рассказывает:

— В позапрошлом году остриглась я перед полем наголо и все соблазняла Наталью необыкновенно приятными ощущениями, которые испытывает голая голова. Да и волосы потом растут лучше и пышнее. Ну, она и решилась. В прошлом году тоже перед полем остриглась наголо. Вот теперь ждет, когда вырастут такие же, как были, а может, и лучше. Конечно, и половины той красоты, что была, не осталось, да что делать, за новые ощущения и за новые надежды надо платить.

Перед сном вышли погулять. Очень красива Красноярская башня в поздних сумерках. Ее черный силуэт разрезает узкую золотистую полоску неба над высоким левым берегом реки Качи.

17 июля

Сегодня из Новосибирска прилетает Шеф. Встречать его отправляется Валера, строго-настрого наказав мне быть дома к двум часам и продумать варианты обеда и ужина.

Вдвоем с Наташей отправились мы по магазинам и базарам Красноярска делать покупки. Моросит мелкий противный дождичек: мокро, холодно, грязновато. То приятное впечатление, которое оставил Красноярск в прошлый приезд, должно быть, определялось солнечной погодой и, главное, тем, что тогда мне не надо было ходить по магазинам.

— Жить тут негде, есть нечего, пойти вечером некуда, — жалуется Наташа, — одна радость — Столбы... Вот у меня сейчас тренировки пять раз в неделю. После работы пока доберешься, да после тренировки обратно — уже темно. Помылся — и спать. Ни почитать, ни постирать — ни на что времени нету... Бросить бы надо это скалолазание, да зачем тогда тут, в Красноярске, жить?.. У нас на Столбах сейчас детскую спортивную школу организовали, между прочим единственную в мире, меня в нее тренером зовут. Я совсем уж было хотела в профессионалы уйти, а как подумала, что никогда больше на Таймыр не попаду...

— Ага, — злорадно закричал я, — значит, не одни только Столбы держат тебя в Красноярске. Еще и Таймыр.

— Конечно, и Таймыр тоже, — улыбнулась и развела руками Наташа, — как же я без Таймыра.

За этими разговорами купили мы всяческих овощей и фруктов да впридачу три гвоздики: белую, алую и бордовую. Их я, прощаясь, подарил на счастье своей очаровательной помощнице. А подходя к дому, увидел я прямо на улице небольшую очередь к лотку, где дядька с бегающими глазками продавал тушки довольно упитанных кроликов. Я тут же занял очередь и менее чем через полчаса стал обладателем замечательного трофея. Стать-то я им стал, но зато опоздал к условленному сроку на пять минут. Валера и Шеф уже ждали меня. Валера слегка пожурил меня за опоздание и объявил, что обедать они не будут, поскольку уже посетили ресторан, но вот ужин нужно готовить серьезный — нам предстоит тяжелая ночь: нынче мы будем пытаться улететь в Хатангу. Шефу для отдыха выделили отдельную комнату, и он покойно расположился в ней, снисходительно одобрив удобства.

На ужин я решил изжарить в духовке приобретенного кролика, гарнировав его купленными на базаре овощами. Валера куда-то ушел, я — человек некурящий, у хозяев спичек тоже не оказалось, пришлось обеспокоить Шефа.

— Зачем тебе спички? — изумился Шеф. — Плита-то электрическая.

— Да мне не зажигать их, — начал я оправдываться, — я им головки пообломаю и спичками по всей тушке равномерно приколю маленькие кусочки свиного сала. Тогда сало, оплавляясь, будет равномерно смазывать всю тушку, а потом мы эти спички со шкварками выкинем. А иначе кролик либо сырой останется, либо пересохнет. Я всегда так — на спичках — мясо в духовке жарю, если оно большим куском и не очень жирное.

— Да кто же кролика жарит? — удивился Шеф. — Кролика тушат. Каноническое блюдо: кролик тушеный. — Но спички дал.

Кролик у меня вышел на славу: и вкусен, и красив. Однако Шеф, хотя и уплетал его за обе щеки, был хмур и неразговорчив.

— Что, невкусно? — спросил я его.

— Вкусно, вкусно, — пробурчал он. — Да дело-то не в этом. Я все о другом думаю: летим мы сегодня или нет? Только это сейчас и важно, остальное — чепуха и пустяки. Эх, надо было нам поодиночке вылетать, распределить груз по частям и по одному пробиваться в Хатангу. Черт, дотянули до последнего момента!..

И вот мы уже в аэропорту. Наш самолет из Абакана прилетает в половине второго ночи, а сейчас только девять часов, но мы решили подготовиться к штурму заранее и основательно. Сперва мы перетаскали все наши вещи из камеры хранения к стойкам регистрации (Шеф сразу же предупредил, что у него небольшой порок сердца, и врачи категорически запретили ему таскать какие-либо тяжести). Затем Валера побежал трясти своими замечательными удостоверениями к начальникам и, к нашему неописуемому удивлению, добился успеха: начальник смены заверил его, что мы полетим в первую очередь. Однако опытный Валера решил подстраховаться и с другой стороны: он пошел уговаривать толстую начальницу регистрации, предварительно выяснив, что зовут ее Галей, а меня послал за коробкой шоколадных конфет для нее. Конфет я конечно же нигде не нашел (попробовали бы вы купить коробку шоколадных конфет в Красноярске в первом часу ночи!), но добыл большую плитку шоколада «Басни Крылова». Валера игриво сунул взятку толстой регистраторше со словами:

— Несладкая тут работенка у вас, Галя. Нате-ка вот, подсластите.

Галя засмеялась и шоколад приняла.

И вот по радио объявили, что самолет, следующий нашим рейсом, прибыл из Абакана. Толпа пассажиров тотчас ринулась к стойке регистрации (мы — в первых рядах!), но все служители аэропорта (и Галя тоже) заняты регистрацией рейса Красноярск—Рига, а на наш рейс не обращают ни малейшего внимания. А желающие улететь до Хатанги все прибывают. Вот стоят две интеллигентного вида долганки, возвращающиеся с учебы домой; какая-то молоденькая нганасанка, скорбно прикрывая рот платком, сует телеграмму о смерти (ей лететь на Попигай); рядом со стойкой регистрации с самого утра сидит молодая тетка в платке, с тремя детьми и необъятным багажом, а в довершение всего появились еще два летчика в форме полярной авиации и какая-то развеселая компания служащих Хатангского рыбзавода с огромным фанерным ящиком (как он влезет в самолет?). А регистрации на наш рейс все нет и нет.

Наконец, после многочисленных понуканий, свирепого вида служительница (и отнюдь не Галя!) начинает регистрацию, причем всем своим видом показывает, что хочет управиться с этим канительным делом как можно быстрее. Разумеется, мы были первыми. И вот уже наши билеты в горсти у сердитой регистраторши, и верная наша Галя кричит ей из-за своей рижской стойки:

— Тоня! Геологов отправляй первыми, про них тут все знают!

И вот уже схватил Валера мешок с картошкой и по ногам пассажиров поволок его на весы, но строгая начальница вдруг насупила брови и заорала, но не нам, а почему-то Гале:

— Что-о-о-о?!! У них же рейс не проставлен! Да вы что все, обалдели тут, что ли?! Мне загрузку дали две четыреста. Дай бог всех очередных отправить. Ну, у кого в билете проставлен этот рейс?

И веселая компания служащих Хатангского рыбзавода, которая явилась всего каких-то полчаса назад, схватила свой страшный ящик и через головы людей бросила его на весы.

— Еще?!

И еще нашлись пассажиры на этот рейс, которых мы прежде и в расчет-то не принимали, поскольку стояли они в сторонке у стеночки и к стойке продираться не пытались. Мы с тоской смотрели на тощую стопочку посадочных талонов, которая таяла у нас на глазах.

— Все?

Повисла длинная пауза, терпеть которую не было сил. Потом оформили нганасанку с похоронной телеграммой. Потом летчиков полярной авиации с их служебными билетами.

— Теперь с детьми. С детьми есть?

— Есть, — сказала тетка в платке, встала с чемодана и подняла вверх спящего грудного ребенка, чтобы сердитая дамочка смогла его как следует рассмотреть. (А между тем талонов осталось всего ничего: может, четыре, а может, всего три.)

— Давайте багаж сюда! — скомандовала сердитая дамочка и искоса посмотрела на нас.

Но тетка в платке регистрироваться не могла, потому что сопровождавший ее потный пожилой мужик (скорее всего, дед этих детей, хотя черт его знает, может, и отец), весь день проторчавший у стойки, теперь, в час ночи, запропастился неизвестно куда. Какие-то доброхоты, правда, сунули было на весы огромный куль, обшитый мешковиной, но, во-первых, это оказался куль какого-то студенческого стройотряда, во-вторых же (и это было главным), мужика тетка бросить одного никак не могла: у него с собой не было ни билета, ни документов и всех денег — пять рублей.

— Ладно, — сказала сердитая регистраторша, — полетите завтра. К завтрему ваш кавалер, глядишь, и отыщется.

— Да какой кавалер! — захныкала детная мамаша. — Погодите маленько, а? Может, он через пять минут найдется. Мы ведь уже вторые сутки сидим. С детьми ведь, а? А завтра самолета нету, только послезавтра.

— Хорошо, жду пять минут, — смилостивилась регистраторша и посмотрела на часы.

Мы тоже посмотрели на часы. Тетка, оставив детей на попечение добровольцев, кинулась на привокзальную площадь, но никого там конечно же не нашла.

Прошло шесть минут.

— Ну ладно, давайте, — скомандовала нам сердитая регистраторша.

Мы опрометью бросились к своим вещичкам и в считанные секунды перекидали все четыреста с гаком килограммов через весы в служебное отделение.

— Может, вы кого-нибудь из нас возьмете? Скажете, что и мы с вами, — грустно попросила интеллигентная девушка-долганка. — Там один посадочный талон остался. У нас с собой никаких вещей нет — вам меньше за багаж платить придется.

Мы ничего не успели ответить ей — за нас ответила регистраторша:

— Все! Полная загрузка. Даже семнадцать килограммов лишних у этих геологов. Снять кого-нибудь из них?

Мы затаили дыхание.

— Ладно, — из недр железного ящичка ответил какой-то усталый голос, — семнадцать килограммов — пустяк. Нехай летят.

Я кинулся в кассу платить за багаж (двести семьдесят три рубля тридцать четыре копейки). Не тут-то было! У кассы стояла плотно сбитая толпа. С третьей попытки я ее протаранил (уже объявили посадку на наш рейс!), работая локтями, коленями и едва не зубами.

— У меня нет мелочи, — заявила мне кассирша, — идите меняйте рубль.

— Да какая там мелочь! — заорал я. — Квитанцию давайте! Квитанцию! Никакой мелочи мне не нужно!

Слегка поколебавшись, кассирша сдачу мне все-таки выдала (почти полностью).

К окошечку кассы была плотно прижата нганасанка с похоронной телеграммой: билет она купила, а вот выбраться из толпы не могла. Я явился ей как избавитель.

Валера поехал вместе с грузчиками, чтобы погрузить наши вещички в «АН-24» (помочь, а главное — присмотреть). Мы с Шефом, взяв авоськи с овощами и бутылками, пошли на посадку. И тут вдруг появился тот самый пропавший мужик: теперь он был слегка навеселе, пиджак его был расстегнут, галстук съехал на сторону, на лице была улыбка.

— Где же тебя черти носили, ирод?! — заплакала тетка в платке.

— Так всего две кружечки пива, Валя, — оправдывался мужик, — я же тут сварился, в горле сухость образовалась. Две кружечки — это же пустяк, всего ничего.

Продолжения этой сцены мы не видели — нас увели на посадку.

Валера уже ждал нас в самолете. Наши вещички плотно забили оба багажника: и передний, и задний, да так, что летчики могли пройти к себе в кабину только боком. При этом часть вещей пришлось положить даже на сиденья. Но никто по этому поводу не протестовал и не возмущался: видимо, на северных рейсах это типичная картина. Как обычно, мне везет на всякие приключения и на неожиданных знакомцев. Вот и здесь рядом со мной оказался пьяный словоохотливый мужик, летавший из Диксона в Абакан хоронить мать. Сперва он, одну за другой, прямо из горла выпил три бутылки пива, затем, осоловев, начал рассказывать, причем нес совершенную ахинею:

— Ты не смотри, что я такой... У меня дом на Украине есть, а вокруг целый год вишни цветут, хочешь верь, хочешь нет... И еще машина «Лада», зелененькая, как травка... Нет, земляк, жить надо на Украине... Или на Диксоне... Но лучше все-таки на Украине... Я-то раньше думал, что только у нас, на Севере, и можно ее заколотить, копейку, а оказывается, бывает, что и на материке люди не меньше нашего имеют... На Украине вот, к примеру... Так на кой же ляд, скажи, тогда на этом Диксоне мерзнуть, в темное окошко глядеть?.. Ну, на Диксоне-то еще куда ни шло, жить можно... Это же настоящий Север. Это тебе не Хатанга... Ну какой же Хатанга — Север? Смех да и только... Там и лес растет, и морды эти копченые кругом, колабашки чертовы, якутня вонючая... Да пусть хоть одна такая харя на Диксоне появится, я же первый карабин возьму... И так любой и каждый... — После этого он вдруг выронил из руки пустую пивную бутылку и захрапел.

А мы втроем еще раз поужинали остатками жареного кролика (все-таки мы уже здорово успели проголодаться) и стали устраиваться в креслах на ночлег.

— Как говаривали мы в молодости, — пошутил Шеф, гнездясь в кресле, — нам хоть на оглобле, лишь бы лететь!

18 июля

Утром мы приземлились в Хатанге. Пограничный наряд отобрал у нас паспорта и документы. За ними начальнику (то есть Валере) велено прийти на заставу.

Во все небо — незакатное полярное солнце. Выгрузили вещички. Меня оставили сторожить их, а Шеф с Валерой пошли искать машину. Ждать пришлось довольно долго, однако всему бывает конец — и вот уже во весь опор летит к аэродрому грузовик, в нем стоит Валера, а с ним еще двое каких-то неизвестных мне крепких парней. Это наши коллеги по отряду из другой, СНИИГГиМСовской части: Альберт и Коля.

Для жительства нам отвели вагончик в обширном лагере геологов, раскинувшемся на окраине поселка между необъятной вонючей свалкой, заброшенным кладбищем и вертолетной площадкой. Если в прошлый раз, в семьдесят втором году, жили мы в бывшей пошивочной мастерской, на берегу реки, в фешенебельном районе Хатанги, то ныне квартируем в типичном бидонвиле, но зато возле самого аэродрома. Состоялось представление одной половины нашего отряда (академической, то есть нашей) другой — СНИИГГиМСовской. Кроме уже упоминавшихся Коли и Альберта, в той половине отряда есть еще две дамы: Нина Кузьминична и Тамара. Нина Кузьминична — опытный геолог, палеоботаник, а Тамара — молоденькая невестка одного геолога-академика. Как видно, имеет она на своего свекра значительное влияние, поскольку он устроил ее к нам в отряд. Еще в Новосибирске ее отговаривали от этого тяжелого путешествия, ярко и убедительно рассказывая о том, какие трудности и лишения ждут ее на мысе Цветкова, в высоких широтах Арктики. Но Тамара осталась непреклонной. Альберт — тоже довольно опытный геолог (как и Нина Кузьминична), литолог по геологической специальности; Коля — молодой специалист, выпускник нашего университета, биостратиграф, мечтающий попасть в заочную аспирантуру к Триасовому Гению, то есть к нашему Шефу.

В соседнем с нами вагончике живет, ожидая заброски в поле, маленький полевой отряд из того же СНИИГГиМСа: геолог и с ним двое рабочих, длинноволосых переростков, татуированных от темени до пят. На куртке одного из них запечатлены слова: «Мир начинается с меня». Целый день нынче оба этих труженика на железной печечке, стоящей неподалеку от вагончика, готовили какое-то жуткое варево. Причем, судя по количеству (а готовили они на троих), это блюдо придется им разогревать раз восемь—десять, никак не меньше.

А Хатанга все та же, только много меньше стало собак (видимо, недавно их отстреливали), да магазины «Овощи—фрукты» и «Мясо—рыба», разделенные прежде легкой фанерной перегородкой, теперь объединили в один, и уже нет там, разумеется, того виртуозного продавца из Одессы, что продавал нам рыбу в семьдесят втором году. И еще в Хатанге нет хлеба — кончились дрожжи.

19 июля

Вчера наш Валера ходил на пограничную заставу и рассказал, где мы будем работать, как передвигаться и когда думаем возвратиться в Хатангу. После этого нам все документы, завизировав их, возвратили.

При перевозке в моем спальном мешке пострадал карабин: с него почему-то исчезла мушка. Я предложил заменить мушку простой спичкой, но это предложение все посчитали шуткой, причем шуткой дурного тона. Валера будет пытаться добыть новую мушку на погранзаставе или в милиции.

Как всегда в таких случаях, главная наша забота теперь: как заброситься на рабочую точку, то есть на мыс Цветкова. Ситуация складывается довольно кислая: вертолет, который заказала СНИИГГиМСовская половина нашего отряда (они сидят в Хатанге уже неделю), уже ушел на восточное побережье; причем ушел вчера. Они и заказывали его на восемнадцатое число, надеясь, во-первых, что мы прилетим чуточку раньше, а во-вторых, полагая, что сроду авиаотряд заказов день в день не выполнял. Но тут по закону бутерброда он как раз проявил несвойственную ему аккуратность: обратным путем летчики рассчитывали из бухты Марии Прончищевой забрать группу гидрологов; таким образом, авиаотряд получил бы за один рейс двойную плату (и тем и другим конечно же выставили бы счет за полет «туда-обратно»). А мы вот припозднились. Правда, мы могли бы и успеть: вертолет ушел на восточное побережье через два часа после приземления красноярского рейса, но куда бы мы могли лететь без документов (у нас их, напомню, забрал пограничный наряд). А теперь красавец «МИ-8» ушел туда порожняком, и вертолетное начальство, то есть ПАНХ[5] во главе со старшим инженером по спецприменению товарищем Пищаевым (однофамильцем известного в прошлом тенора) на нас в большой претензии, а это ничего хорошего нам не сулит. Для заброски нам нужен только большой вертолет — «МИ-8», а их в Хатангском авиаотряде всего два, причем один из них уже умудрился выработать месячный план (а ведь нынче только девятнадцатое число!) и находится на так называемой «форме» (то есть на профилактике), рейсы же второй машины расписаны до конца месяца. Можно, конечно, забрасываться «малышами» «МИ-4», но тогда нам нужно будет сделать несколько рейсов вначале в Косистый, а уже оттуда тоже несколькими рейсами улетать на мыс Цветкова. Но в Косистом вот уже несколько лет совершенно нет горючего; его специальными самолетами завозят из Хатанги.

Во втором томе своих записок я, помнится, рассказывал о ребятах-сварщиках из Красноярского политехнического института, которые все лето варили емкости под керосин для самолетов и вертолетов. Работу свою они выполнили отменно и сдали ее заказчику «под ключ» с первого предъявления. Обрадованные летчики из Косистого тотчас дали радиограмму об этом на базу, и в Косистый вышел танкер с керосином. Погода в тот год была отменная, ледовая обстановка — как на заказ (было это, напомню, в 1972 году), танкеры пришли вовремя, керосин в новые емкости закачали, а потом, как положено по инструкции, в Красноярск и Москву послали пробы горючего на анализ. И как гром среди ясного неба, причем из двух городов разом (!), пришел категорический запрет летать на этом горючем. Оказывается, кто-то из морского начальства в Архангельске, сильно торопясь в отпуск и мысленно уже нежась на золотом песке под пальмой или кипарисом у самого синего в мире моря, забыл отдать приказ промыть и продуть танки перед загрузкой керосина (а это совершенно необходимо для авиационного горючего) — прежде в тех танках возили солярку.

Теперь прошу оценить сложившуюся в Косистом обстановочку: нового горючего нет и до новой навигации быть просто не сможет — танкеры через льды не провести; но этого мало — даже ежели оно на будущий год и прибудет, куда его прикажете закачивать? Все емкости полны под завязку, сжечь такое количество горючего в одночасье невозможно — вместе с ним сгорел бы не только целиком поселок Косистый, но и вся тундра на много километров в округе; вылить в море — отравить все живое вокруг (а это Арктика, тут все восстанавливается не годами, а десятилетиями), да и пожарная опасность остается; вылить в тундру — те же проблемы. Что же делать? А ничего — жечь керосин в примусах, керосинках, переделать под это горючее все отопление, всю наземную технику и все моторы (когда это вообще возможно) и таким образом жечь треклятый этот грязный керосин[6].

Так что, если бы мы решились прибегнуть к помощи «МИ-4», нам бы пришлось забрасывать в Косистый еще и горючее. Мало того, что это увеличило бы наши транспортные расходы, мы потеряли бы много времени и сил. Есть, правда, еще один выход — самолеты «АН-2». У них большой дефицит летных часов, а потому они готовы лететь с кем угодно, куда угодно и когда угодно. Правда, те времена, когда пилоты «АН-2» могли сами выбирать площадки для посадки, давно прошли (может, они и были потому, что, поскольку не было тогда вертолетов, не было и другого выхода), да и тех асов, что прежде, уже не осталось (вспомним хоть того же Ляхова), теперь на «АН-2» летают какие-то зеленые пацаны, которые, похоже, даже стесняются своей машины. И садиться они могут только на аэродромы либо на временные посадочные площадки, которые прежде должна принять специальная комиссия. Коля, правда, сказал, что у него уже есть два прыжка с парашютом и прыгать — это совсем не страшно, а даже приятно. Шеф сухо возразил, что прыгать с парашютом категорически отказывается: радикулит.

— Ну что же, Валера, — сказал Шеф, — пойдем завтра на поклон к производственникам. Неохота, конечно, унижаться перед этими жлобами, но, похоже, другого выхода просто нет. Тот самый «МИ-8», что остался, возит им на буровую трубы — я узнал. Прихватим коньяк, лимон, представимся; я надеюсь, мои работы они читали... А в крайнем случае — будем действовать именем Трофимука[7]. Я думаю, машину мы у них все-таки вырвем...

— Попробуем, — вздохнув, согласился Валера, — нам бы только геологов уговорить, а летчики, я думаю, согласятся нас везти с удовольствием... Наш рейс им очень выгоден: туда да обратно — вот и семь часов летного времени, полная суточная санитарная норма.

Пока суд да дело, я ходил в авиаотряд искать вертолетчиков с «нашего» «МИ-4», тех, что были с нами так дружны в семьдесят втором году и которых я описал во втором томе своих записок. Никого из них, к сожалению, сегодня в Хатанге нет: Юра — он теперь командир «МИ-8» — в месячной командировке в Косистом, и его машина как раз и стоит «на форме» (ах, как бы сейчас мне пригодилось наше старое знакомство!); Олег сам летает теперь командиром на «МИ-4» и работает на обслуживании вновь созданного заповедника на Бикаде, на юго-восточном берегу озера Таймыр, возит овцебыков в клетках — зверей, за большие золотые рубли купленных в Канаде. (Это очень свирепые и своенравные звери в несколько центнеров весом каждый. Между прочим, когда-то они заселяли Таймыр и острова по всей Арктике. У них очень теплая и дорогая шерсть и вкусное мясо.) А радиста Шуру списали подчистую из авиации за пьянку.

20 июля

Шеф с Валерой, несолоно хлебавши, вернулись от производственников поздно ночью. Не помогли ни коньяк с лимоном, ни работы Шефа, ни грозное имя Трофимука.

Утром Валера ходил на гидробазу, узнать, можно ли до мыса Цветкова добраться водой. Вернулся разочарованный: устье реки Хатанги напрочь забито льдом, без ледокола пройти никак не возможно. Нам же ледокол, конечно, не по карману; да нам его никто и не даст.

Сегодня воскресенье, и по этому случаю в Хатанге большая культурная программа: два футбольных матча и вечер поэтесс Таймыра (диковинную афишку, возвещавшую об этом вечере, написанную на куске обоев, я после вечера снял со стены Дома культуры и храню ее в своей коллекции).

На футбол мы не ходили, но из разговоров узнали, что последний матч (между геологами и рыбаками) кончился тем, что футболисты сообща побили судью.

Днем прилетел Большой Геологический Начальник из Новосибирска, благостный интеллигентный вельможа, тихий, улыбчивый, с мягкими, вкрадчивыми манерами. С ним — мама и какая-то бледная худосочная девушка с грустными глазами и очень большим горбатым носом (референт, секретарь или просто любовница?). К нам Начальника привел Хозяин базы ИГиГ СО АН СССР[8], которую содержит в Хатанге этот институт. Начальство со свитой отобедало с нами на улице, возле вагончика (Колю срочно посылали за тундровыми цветами, а походные раскладные столы застелили чистыми полотенцами — скатерти у нас нет); я получил множество комплиментов за обед (согудай из сигов, солянка из муксуна, оленина по-суворовски), а Начальник пообещал завтра лично посетить производственников и попросить у них для нас вертолет.

Нынче в Хатанге стоит небывалая, какая-то среднеазиатская жара. Наш вагончик буквально раскаляется (солнце-то жарит круглые сутки), а снизу — вечная мерзлота: такая вот получается термопара.

Вечер поэтесс Таймыра в Доме культуры начался с опозданием на час, потому что к объявленному времени, кроме нас с Колей, в зале не было ни одного человека. Титаническими усилиями местного начальства удалось собрать за час двадцать пять человек. Поэтесс оказалось две: долганка Евдокия Аксенова и ненка (а вот ее-то фамилию я и позабыл записать). Вначале две те самые интеллигентного вида долганки, которые просились с нами в самолет в Красноярске, по бумажке прочитали биографии поэтесс. (Сперва было я подумал, что они-то и есть поэтессы, и усовестился: надо же, кого мы не взяли с собой — поэтесс, но вскоре выяснилось, что это просто девушки из краевого культпросветучилища.) Поэтессы на своих языках прочитали довольно звучные стихи (их никто и не думал переводить), а потом толстые пионерки (судя по всему, дочери директора клуба) по-русски прочитали стихи и спели песни о том счастье, которое пришло в тундру в наше замечательное время. Все это сопровождалось игрой на баргане. Барган — это музыкальный инструмент, на котором играют, вставив его в рот; исполнитель зубами зажимает конец инструмента и пальцем дергает струну из оленьей жилы, при этом рот исполнителя служит резонатором. Звук получается глухой, дребезжащий, но очень интересный (кстати, исполнители современной рок-музыки частенько используют в виде украшения музыкальные «кружева», очень похожие на музыку баргана, с гораздо большей силой звука, разумеется). И хотя более трех нот исполнителям извлечь не удавалось, музыка была прекрасна в своей дикости и первозданности. Впрочем, наслаждаться долганской музыкой мешал современный вокально-инструментальный ансамбль, который долго и утомительно настраивал свои гитары в фойе дома культуры. Запомнился культурный мальчик, игравший на бас-гитаре. Он не мог просто бросать окурки на пол, для этого приходилось ему выходить на улицу. Он пересекал зал мимо поэтесс и долганок с барганами в зубах, деловито выплевывал окурок и возвращался назад (вновь через зал, разумеется).

Неподалеку от нас, в таком же, как у нас, вагончике живет маленький пузатый старик радист, лысый, с огромной седой бородой, всегда одетый в тельняшку и полусползшие с живота брюки. Пытались узнать его частоту, позывные и время выхода в эфир, чтобы иметь лишний (запасной) сеанс связи — не говорит.

— Оформляйте меня на полставки, как другие экспедиции делают, тогда — пожалуйста. Буду каждый день выходить на связь, а так — дудки! Дураков нет.

— Откуда они у нас, полставки-то? — грустно говорит Валера. — Мы же не производственники, у нас денег — кот наплакал.

— Ну а на нет и суда нет, — разводит руками пузатый радист.

— А если у нас, не дай бог, несчастный случай? — встреваю я.

— А мне что за дело? Платите, будет вам гарантия от несчастного случая.

Вот такой, значит, нынче разговор. Да, это вам не Кирилл Головенок. Нет, не те, не те сейчас времена!

21 июля

Альберт с Валерой с утра ходили на прием к командиру эскадрильи, а Шефа с собой не брали: он очень портит все отношения с начальством своим обостренным чувством значительности. Вернулись ребята окрыленные: на завтра нам обещан «МИ-8». В два часа дня все они (Шеф настоял в этот раз, чтобы и его взяли с собой) ушли на диспетчерский час, надеясь, что нас поставят в план на завтра. Но вертолет у нас отобрал райком партии, при этом нас заверили, что послезавтра мы непременно улетим.

Весь день закупали в магазинах продукты, а потом упаковывали их в мешки, баулы, ящики. Коля, ловко орудуя топором, заколачивал консервные банки и мешки с крупой в ящики.

— Молодец, — похвалил я его, — это ты здорово придумал. В поле каждый кусок дерева на вес золота. Будет чем печку топить.

— Ну да, — отвечает Коля, — как же, отдам я эти ящички на дрова! Я каждый как зеницу ока беречь буду.

— Да для чего?

— Как для чего? Образцы упаковывать. Мне с поля большую коллекцию привезти надо. Вот они, — он указал пальцем на вагончик, имея в виду наших геологов, — в поле у меня ящики клянчить будут, а я не дам. Вон сколько их здесь, ящиков-то, валяется, вольно же им все наше снаряжение в них заколотить.

В обед у меня случилось несчастье: я пересолил суп. Шеф устроил грандиозный скандал по этому поводу. Оказывается, кроме радикулита и небольшого порока сердца, у него еще и больные почки, так что пересоленная пища для него — просто яд, и каждый такой вот пересоленный суп — диверсия, ведущая к срыву важнейших полевых работ.

Поздно вечером (напомню, только по часам, солнце все так же сияет на небе) втроем — Валера, Тамара и я — ходили купаться на реку Хатангу. Против ожидания, вода в реке оказалась довольно теплой, градусов около десяти. Мы втроем даже заплыли; ребята, правда, быстро вылезли, а я проплыл метров около четырехсот (все-таки я — бывший морж). Странно, что местные жители не только не купаются, но и смотрят на нас с нескрываемым удивлением и, похоже, подозревают, что у нас не все дома.

22 июля

Сегодня с утра на речку Маймичу улетели на «МИ-4» наши соседи, те, с которых «начинается мир». А накануне ночью (при ярком солнце) они ходили на кладбище копать могилы. Им нужны были человеческие черепа.

— Зачем вам черепа, ребята? — поинтересовался я.

— Как зачем? — удивился тот, что подлиннее и поразговорчивей. — Череп — это же здорово: ни у кого нет, а у меня есть. Пепельницу из него сделать можно, да и вообще неплохо, дескать, «бедный Йорик»!

Вместе с юными гробокопателями на кладбище ходил и наш Коля. Ему, видно, тоже не из чего сделать пепельницу (замечу при этом, что Коля совершенно не курит). К счастью, никаких черепов они не принесли, и это избавило нас от многочисленных хлопот.

— Мерзлота, — тяжко вздохнув, сказал Коля, — трупы никак не перепревают, черепов чистых добыть совершенно невозможно.

— Коля, — укоризненно сказал я, — ну с тех-то что возьмешь, дети-переростки, инфантилы без царя в голове, но ты-то ведь взрослый мужик, с университетским образованием. Я уже не говорю о том, что вскрытие могил — дело уголовное.

— А я все меры предосторожности принял, — ответил Коля, — мы с собой консервные банки взяли, дескать, просто червей идем копать для рыбалки.

Вертолета «МИ-4», который забрасывал наших соседей на Маймичу, не было очень долго — более четырех часов, а по нашим прикидкам в одну сторону туда не более часу лету. (Как я уже говорил, наши вагончики стоят возле самой вертолетной площадки, и потому вся летная жизнь — у нас на виду.)

— Может, они на обратном пути присели где-нибудь, рыбачат или охотятся, — предположил Альберт, — а потом это время запишут как полетное и выставят в счет.

— Как же, держи карман шире! — усмехнулся опытный Шеф — У них ведь под пломбой самописец стоит. И он все фиксирует — полеты, посадки, снижения, набор высоты... Это где-нибудь на выселках, на каком-нибудь маленьком таежном или тундровом аэродромчике, они художествами занимаются: пломбу сорвут, механик спичку очинит, в чернила окунет (у них уж и чернила всегда припасены, те самые, что в самописце) и начинает выписывать дрожащую линию. Особенно хорошо она с похмелья выходит — рука дрожит очень натурально. «Так, где посадки делать будем?» — спрашивает механик. «Здесь, здесь и здесь», — тычет пальцем в карту командир. «Промеряй линейкой километраж и пиши. Да что же ты пишешь, горе мамино! Тут же горы, а ты какую высоту показываешь?! Давай все сначала...» И эти вот произведения искусства отсылают потом в бухгалтерию. А здесь попробуй вскрыть пломбу — тебе вскроют!.. Тут уж что самописец написал, то и оплатят. А платят им, между прочим, не то что нам, грешным, — семь рублей каждый летный час да десять каждая посадка (ну, зарплата-то само собой разумеется). Вот так-то...

Поздно вечером из авиационной диспетчерской вернулся Валера и сообщил, что наш рейс поставлен на завтра в план, но в резерв. Мы жутко расстроились.

— Да вы что, ребята, — рассердился Валера,— мы же еще и недели в Хатанге не сидим, а вы уже бузите. Совесть иметь надо.

23 июля

Встали очень рано, быстро позавтракали, собрали и упаковали все вещички; Валера убежал в ПАНХ. Сидим, ждем, гадаем: улетим нынче или не улетим.

Часов в одиннадцать прибежал взмыленный Валера:

— Быстренько, ребята! Собирай вещички, поехали!

Вылетаю из вагончика и носом к носу сталкиваюсь с Олегом. Да-да, с тем самым, дорогим другом Олегом, которого я так долго и безуспешно искал все эти дни в Хатанге, вторым пилотом того, нашего, тулай-кирякского «МИ-4». Олег же искал вагончик, где квартируют ленинградские геологи треста «Аэрогеология», и по ошибке сунулся в наш. Теперь уже он сам командир, на голове у него командирская фуражка с дубовыми листьями.

— Женька! — заорал Олег. — Черт! Как ты здесь?! Ну, теперь так просто я тебя не отпущу, я нынче в аккурат месячную саннорму отлетал, теперь до первого числа я — вольный казак. Ух, и врежем же мы сейчас с тобой!

— Да кого там врежем, — грустно развел я руками, —- нам вон посадку объявили; на мыс Цветкова летим. Прямо сейчас. Вот ведь какая непруха — надо же нам было встретиться за пять минут до отлета.

— Ладно, — сказал Олег, — это мы еще посмотрим. Кто у вас тут начальник?

— Фактический или юридический?

— Фактический, конечно, — ответил опытный Олег.

Я указал пальцем на Шефа, который в этот момент руководил выносом вещей. Олег подошел к Шефу, козырнул.

— Здравия желаю! Вот, случайно с другом встретился. — Он кивнул в мою сторону. — С дорогим другом. Много чего нас с ним связывало... Впрочем, это долго рассказывать. Три года не виделись. Через пять минут он будет на месте. Обещаю.

Шеф внимательно посмотрел на командирскую фуражку Олега и, видимо, решив, что ссориться с вертолетчиками смысла нет (все-таки здорово, что Олег был в полной форме), согласился.

Мы опрометью бросились в вагончик к аэрогеологам — он стоял по соседству с нашим, — там быстро тяпнули по стопочке (у начальника партии, сухонького, хитрого, верткого еврейчика в аккурат оказалась едва начатая бутылка превосходного грузинского марочного коньяку), закусили хорошо вывяленной, но слегка пересоленной семужкой, и я побежал помогать ребятам грузиться — пять минут в аккурат истекли. За это время Олег успел сообщить мне свой новый адрес — он буквально на днях получил однокомнатную квартиру с ванной и центральным отоплением, на Севере по тем временам это была огромная ценность — и взял с меня клятву, что на обратном пути я непременно загляну к нему.

Возле нашего вагончика уже стоял огромный военный грузовик, в кузов которого ребята кидали наше имущество. Шеф, увидев меня, демонстративно посмотрел на часы, но ничего не сказал. Мы подвезли наши вещички к вертолетной площадке (и ехать-то пришлось всего метров четыреста—пятьсот), выгрузились и уселись рядом. Сидим, ждем.

— Чего зря сидеть-то? — спросил Коля. — Вертолет, вот он, «МИ-8», других таких тут нет, раскрыт он настежь, давайте грузиться.

— Нет-нет, — строго сказал Шеф, — никакого самоуправства. Пока не придет экипаж, пока не получим команды, сидеть и ждать.

И вскоре мы увидели экипаж во главе с командиром, фамилия которого была Кречетов (прекрасная фамилия для летчика, не правда ли?). Он шел, опираясь на тросточку, а за ним шли три молодых летчика, чуть сзади — очень солидно и красиво получалось. Козырнув, командир сказал, что наш рейс нынче отменяется и по срочному распоряжению все того же райкома отправляется на маяк. Ну что же, меня эта отсрочка только обрадовала, остальные же участники нашего отряда очень расстроились. Чтобы не везти все наше снаряжение назад, сложили его здесь же, у вертолетной стоянки. Кречетов сам придирчиво осмотрел наш временный склад, заставил все тщательно увязать, а некоторые, наиболее легкие тюки, отнести подальше. Когда «МИ-8» начал крутить свои винты, мы поняли, как прав был командир: один из рюкзаков покатило по болотистой низине, как перекати-поле.

Установили очередность дежурства у нашего временного склада (хоть на Севере, как правило, и не воруют, а все же, как говорится, береженого Бог бережет). Первым досталось дежурить Коле. Но просто так сидеть возле вещей он без дела не мог. Быстро сбегал к нашему вагончику за лопатой и стал копать болотистую тундру до вечной мерзлоты, чтобы установить прямо на лед ящик со сливочным маслом.

Шеф с Валерой (фактический и юридический начальники) пошли в райком партии стучать кулаком по столу, требуя справедливости. Нина Кузьминична решила развернуть и проверить нашу рацию. Я же начал готовить обед и ужин разом, с тем, чтобы вечер провести у Олега.

Нина Кузьминична успешно опробовала рацию, убедившись в ее полной работоспособности (на этой можно работать не телеграфом, то есть морзянкой, а телефоном, то есть просто голосом), вновь собрала и упаковала ее вместе с антенной, и тут к нам пришел тот самый маленький еврейчик с бегающими глазками, начальник партии ленинградских аэрогеологов. Он поковырял носком сандалии тундру, зачем-то постучал своим железным ногтем по рукомойнику, висевшему на стене вагончика, и затем спросил:

— Князь дома?

— Нету, — ответил я, — в райком они пошли ругаться. Вертолет у нас нынче забрали, на маяк лететь. Говорят, по приказу...

— Райком, говорите?.. Ну да, ну да... Это зря вы, ребята, с Пищаевым ссоритесь, невыгодно тут с ним ссориться. Это... Вы мне питание от рации не дадите? Нам нашу рацию проверить надо, чтой-то у ней там не в порядке, а свое питание у нас не тянет. Нам всего на пять минут.

— Возьмите, — пожала плечами Нина Кузьминична, — на пять-то минут можно, только вы уж хотя бы к вечеру принесите его назад, пожалуйста. Завтра мы, может, все-таки улетим.

Радостный ленинградский начальник потащил питание к своему вагончику и, как ни странно, действительно принес его назад минут через десять. Ах, как были мы не правы, что связались с этим жуликом!

Сварив обед и ужин, я еще раз быстренько пробежался по всем продовольственным магазинам Хатанги. Их всего четыре: бывшие «Овощи—фрукты» + «Мясо—рыба» (два этих магазина, ныне объединенные в один, в народе уважительно зовут «Гастрономом»); магазин на центральной площади поселка, самый старый и заслуженный, обремененный всевозможными Почетными Грамотами и Переходящим Красным Знаменем (все это под стеклом развешано здесь же, по стенам), единственный магазин в поселке, где соблюдают советские законы и не торгуют питьевым спиртом по воскресеньям; рыбзаводской магазинчик, расположенный на самом краю поселка, прямо возле рыбзаводских причалов, самый беспардонный магазин, торгующий питьевым спиртом совершенно нагло и открыто в любое время суток, магазин, в котором постоянно происходят драки и всяческие приключения; и, наконец, загадочный магазин, расположенный возле обрыва в реку Хатангу, по большей части запертый на большой висячий замок. Сейчас во всех магазинах поселка из свежих овощей и фруктов (из «свежанины», как говорят тут) торгуют чесноком и почему-то персиками. Чеснок-то превосходный, а вот персики либо совершенно зеленые (при мне какой-то шутник запустил одним таким фруктом в стену, и персик отскочил от нее, словно мячик), либо гнилые. Впрочем, хорошие персики, я думаю, продавцы и торговые начальники давным-давно разделили среди своих родственников и знакомых.

Сказать, что Олег обрадовался, когда вечером я явился к нему, значит не сказать ничего. С горлом, обмотанным полотенцем, он лежал дома на диване в совершенном одиночестве: жена на дежурстве (она работает администратором в местной гостинице на одиннадцать мест — все остальные места заняты постоянно живущими там летчиками с семьями; сам Олег с семьей до недавнего времени жил там же), сын у деда с бабкой на материке. Олег простудился и совершенно охрип (возле вертолетов всегда сквозняки) — он и утром-то, когда мы встретились, говорил еле-еле, а теперь просто сипел. Тем не менее мигом слетел он со своего дивана и потащил на стол коньяк, водку, спирт, рыбу (семгу, омуля и муксуна), вяленую оленину, какие-то консервы, свежий лук, чеснок, персики (отнюдь не зеленые и не гнилые), и вскоре стола под яствами и напитками не было видно. Мы сели и быстро вмазали пару тостов. Тут из-за стола Олег увидел своего друга летчика-наблюдателя (есть, оказывается, и такая профессия) Леонида Ивановича, который шествовал в баню. Ну конечно же после того, как Олег позвал его к себе, представил меня и мы быстро выпили за знакомство, ни о какой бане не могло быть и речи. Вскорости, неизвестно откуда, квартира Олега битком набилась его друзьями-летчиками. Своими рассказами, анекдотами, тостами, песнями побирушного содержания и романтическими байками, а также рассказами о кино, театре и тому подобных вещах я совершенно расположил к себе всю компанию. После одного из таких рассказов Олег растрогался до слез, достал большой красивый аккордеон, заиграл на нем, положив голову на меха, и запел. Врал при этом Олег непереносимо, петь ему было практически нечем, но в свое музицирование он вкладывал столько страсти и души, что не уважать эту ужасную музыку было невозможно.

Мимо окна Олеговой квартиры (а она располагалась на первом этаже) шел командир эскадрильи. Он показал на меня почему-то пальцем, потом этим же пальцем погрозил Олегу и прошел мимо. Впрочем, одет я был более чем непрезентабельно, небрит (в поле я никогда не бреюсь), и начальник, видимо, принял меня за бича. Это ужасно развеселило Олега.

— Вот мне завтра комэск скажет: «Опять ты со всякими бичами, Олег, пьянствуешь, форму позоришь!», а я ему: «Бич этот, между прочим, профессор, писатель, артист и кинорежиссер!»[9]. Вот у него физиономия-то вытянется!

В разгар нашего веселья, сердцем почувствовав неладное, прямо с дежурства прибежала жена Олега, полная, красивая блондинка с высокой прической, уложенной крупными локонами (почему-то администраторши маленьких гостиниц и диспетчерши аэропортиков в поселках предпочитают носить вот такие нелепые прически, как видно очень красивые, по их мнению, и, как мне кажется, очень неудобные). Возник скандал со слезами, оскорблениями, боем посуды, в котором Олег вел себя твердо. Кончился скандал тем, что жена, хлопнув дверью, убежала.

Чтобы как-то сгладить эту шероховатость, Олег повел нас всех в свою ванную. Там, высунув за края ванны с одной стороны хвост, с другой — морду, лежала гигантская, по моей прикидке килограммов на семьдесят, семга. Рядом с нею валялись несколько довольно хороших чиров и муксунов, но они рядом с этим чудовищем казались просто мальками.

— Послезавтра на материк лечу, — небрежно сказал нам Олег, — к брату на свадьбу, в Казань. Вот подарочек хочу прихватить. Как, ничего?

— Ничего, — решили мужики. — Годится. Где они там, на материке-то, приличную рыбину увидят...

Дальнейшая судьба этой гигантской семги была ужасна. Олег не принял поправки на жару, которая обычно бывает в это время в средней полосе, сделал семгу (как она того и заслуживала) малосольной. До Москвы-то он долетел благополучно, а дальше трое суток был вынужден протолкаться на Казанском вокзале, пытаясь уехать на поезде — лето! В результате, когда он добрался до дому, великолепная рыбина напрочь протухла. Ее со слезами хоронила вся свадьба (ничего себе, подарочек получился!); рыбе пришлось копать могилу, потому что никуда такого монстра, к тому же источавшего несусветную вонь и уже кишевшего червями, деть было невозможно. Вот, значит, такая история, полная драматизма.

Не успели мы вернуться за стол, не успели выпить еще по одной за нержавеющую мужскую дружбу, как снова хлопнула дверь, и в квартире вновь появилась жена Олега. Но теперь с ней произошла разительная перемена: никаких следов ни слез, ни недавней истерики на лице не было, напротив, там сияла улыбка. Жена Олега прошла в комнату, села за стол, хлопнула с нами стопку разведенного спирта, и веселье вспыхнуло с новой силой. Однако после этого я уже практически ничего не помню. Правда, до дома я дошел самостоятельно и, судя по тому, что одежда моя была совершенно чиста, ни разу не упал по дороге.

24 июля

Сегодня Шеф с Валерой основательно потрясли секретаря райкома партии и выяснили, что никакого отношения райком ко вчерашнему инциденту не имеет: на маяк вертолет послал сам товарищ Пищаев, прикрываясь высоким именем партии. Этот тенор никак не может простить нам того, что мы не смогли улететь восемнадцатого числа, и авиаотряд получил за этот рейс только одинарную плату. Нас заверили, что за эти художества товарищу Пищаеву вломят по первое число по партийной линии.

На мыс Цветкова везет нас сам командир звена Кречетов (как я уже указывал, более везти некому). К вертолету нынче он снова пришел сильно хромая и с тросточкой: у нашего командира разыгрался радикулит.

Да, трудненько мне нынче лететь с похмелья-то. К тому же, для центровки машины, нас с Колей отправили в самый хвост. Но мы там великолепно устроились: настелили палатку, на нее — спальные мешки, накрылись меховыми куртками и проспали до самого Косистого.

И вот он — Косистый! Сколько воспоминаний — и каких! — связано у меня с этим поселком. Пока наш вертолет заправляли (горючее для нас Кречетов забросил вчера, когда пустой шел на маяк), я быстренько пробежался по знакомым местам. В Косистом холодно; правда, снег и лед уже вовсю начали таять и теперь остались лишь в тех местах, где лежит тень. В заливе еще плавает лед, но уже битый. Пришлось доставать телогрейки и полушубки.

Я подошел к окошку местной столовой, заглянул в него. И тотчас там произошло движение: поварихи (они все те же, с семьдесят второго года) меня узнали. И хотя, согласно расписанию, столовая должна быть сейчас открыта, на дверь изнутри моментально набросили крюк, а седая толстая повариха стала что-то кричать мне и строить рожи, но через двойные рамы ничего услышать я конечно же не мог. Здорово же напугал я их тогда, в семьдесят втором году. И зачем, интересно, они заперлись от меня на крюк?

А тем временем наш вертолет заправили. Вместе с нами в него садится какой-то черный, заросший бородой по самые глаза охотник, осоловевший от цивилизации, а с ним грузят здоровенную дубовую бочку, лодочный мотор «Вихрь» и молодого лохматого черного кобеля (ездового пса), чем-то сильно похожего на своего хозяина.

И вот уже наша машина, заложив крутой вираж, заходит на посадку возле мыса Цветкова на берегу моря Лаптевых. Пригибая головы под работающими винтами (похоже, командир звена выбрал для посадки самое зыбкое место в округе), прямо на болотистую тундру выгружаем наше имущество, после чего вертолет уходит на юг, увозя с собой волосатого охотника с его волосатым кобелем.

Вот теперь можно и оглядеться. Перед нами, насколько хватает глаз, торосящийся лед. Берег моря Лаптевых не просто покрыт, но завален льдом. Торосы белого, зеленоватого, голубого, розового и даже черного цвета причудливо нагромождены вдоль берега и дальше до самого горизонта. Если долго и внимательно смотреть на эти разнообразные ледяные фигуры, то начинает казаться, что некоторые из них движутся. Что это: моржи, медведи? Нет, просто так кажется. Приблизительно в километре к югу от нас в ледяное море вонзается узкая коса черного песка, и в основании ее стоит невзрачная избушка, из трубы которой идет дым. Мы уже знаем, что в той избушке живет промысловик Кеша (промышляет он зимой песца, летом — рыбу и морского зверя). Наш Валера два года назад уже был здесь и с Кешей хорошо знаком. Прямо возле нашего будущего лагеря в море впадает бойкий ручеек с очень чистой и вкусной водой — питают его близлежащие снежники. Далее берег моря повышается, становится обрывистым, довольно крутым и высоким, а у самого мыса Цветкова, где и находится тот самый канонический триасовый разрез — место паломничества многих палеонтологических и биостратиграфических экспедиций, — обрыв достигает нескольких десятков метров. До разреза отсюда идти километров семь, но нигде ближе поставить лагерь невозможно: во-первых, нет воды; во-вторых, не спуститься к берегу и не насобирать плавника (дров, выброшенных морем); в-третьих, тундра там болотиста и зыбка, а жить в болоте — неприятно да и вредно.

Под свирепым северо-восточным ветром и мелким моросящим дождем с ледяной крупой ставим палатки и разбираем наше снаряжение.

Минут через пятнадцать прибежали пять огромных лохматых ездовых собак, а следом за ними вскоре показался и их хозяин — промысловик Кеша. Они обнялись с Валерой, остальным Кеша солидно пожал руки.

— А чего же это вы здесь, посреди тундры, стали? — спросил он. — Возле меня-то удобней. Экспедиции завсегда возле меня останавливаются.

— Да нам отсюда до разреза ходить ближе, — ответил Шеф. — В поле да с грузом лишний километр много значит.

— Ну, смотрите, дело ваше...

— Цыган, — ласково говорит Валера, гладя по голове старого черного пса, — старый приятель. А где же Байкал-то? — спросил он у Кеши.

— Убили Байкала прошлым летом в Косистом. Хороший пес был. Вожак...

— Кто убил?

— Известно кто, — улыбнулся Кеша. — Люди.

— А Полюс где? — продолжал расспросы Валера.

— Полюса я опять же прошлым летом в Косистом оставил по пьянке. Эх, пропади она пропадом, пьянка эта! Ну ладно, вы, как с делами управитесь, ко мне все приходите. Я вам печеночки нерпичьей изжарю, уток натушу...

— А что же это вон у тебя из трубы дым валит? — спросил Шеф. — Печь без присмотра бросаешь затопленную. Смотри, так ведь и без дома остаться можно!..

— Да нет...— нехотя ответил Кеша. — Нынче курва тут одна со мной летует... — С этими словами он побрел восвояси, следом за ним побежали его собаки.

Вскоре дождь с крупой перешел в какую-то мелкую водно-ледяную пыль, и она затем превратилась в промозглый, пробирающий до самых костей синий туман. В этом тумане мы чуть не ухлопали Кешину собаку Турпана, приняв ее за оленя. Как известно, в тумане все предметы кажутся больше, а Турпан и сам был размером с доброго теленка, вот мы и решили, что тундра в первый же день захотела преподнести нам такой царский подарок. К счастью, мы решили подпустить «оленя» поближе: карабин наш был не пристрелян, да и вообще без своей родной мушки.

Часов около восьми вечера, прихватив с собой свежей картошки, лука, чеснока и добрую фляжку спирта, отправились в гости к нашему соседу. Кеша живет здесь, в основании Моржовой косы, аж с пятьдесят третьего года, то есть более двадцати лет. Рубил он этот дом вдвоем с напарником Женькой Белоноговым (где он теперь, этот Женька?!) из плавниковых бревен, собранных здесь же, на побережье (видимо, из разбитых плотов), о чем напоминает всем мемориальная табличка, прибитая возле большого окна. (Эту табличку сделал Женька Белоногов на полоске жести с помощью гвоздя и молотка.) Дом состоит из трех основных частей: просторных сеней, увешанных сетями, шкурами, ружьями, уставленных ларями, кадками и всякими неизвестными мне диковинными предметами, там же в углу навалена гора ржавых капканов; большой кладовки, тоже плотно увешанной и заставленной различными припасами и охотничьими трофеями; и так называемой «горницы», большую часть которой занимает железная печь, обложенная со всех сторон кирпичами; у окна стоит большой стол, возле него полати, застеленные чистым лоскутным покрывалом. Над полатями на крюке висит карабин. Окно со стеклами (редкость для таких избушек), правда, рамы, как ни странно, одинарные, но зато есть большая ставня, обитая оленьей шкурой с длинным ворсом. Зимой раму накрепко запирают: полярная ночь и все равно ничего не видно, а расход тепла огромный. Щели между бревнами накрепко законопачены мхом и войлоком, а со стороны преобладающих ветров стена обита также оленьими шкурами. Крыша плоская (покатой крыши здесь не требуется: ветер все равно сдувает весь снег), над ней — невысокая железная труба. В «горнице» довольно чисто: стол и половицы не только вымыты, но и выскоблены ножом. У печки хлопочет невзрачная, довольно-таки подержанная бабенка неопределенного возраста. В сковородке и чугунке что-то аппетитно шкворчит, распространяя соблазнительные ароматы.

Вошли, представились Маше (так зовут нынешнюю подругу Кеши), выложили гостинцы, уселись за стол. Очень вкусной оказалась нерпичья печенка, изжаренная в нерпичьем же жире (я впервые тогда попробовал это замечательное кушанье), да и жирные северные утки (кряквы), тушенные в собственном соку, тоже были превосходны.

Вмазали за знакомство, причем Маша не только не отказалась, но, напротив, следила за тем, сколько наливают ей в кружку, с напряженным вниманием.

— У тебя, Кеша, я видел, медвежья шкура новая, — сказал Валера. — В прошлый раз не было.

— А-а, это я медведя, кстати, в тот год взял, как вы у меня были, — ответил Кеша. — Только вы уехали, на другой же день и взял. Здоровенный парень был, поболее тонны, однако. Из-под собак я его брал.

— В одиночку полярного медведя брать, — покачал головой Шеф, — ну, не знаю! Вон ведь махина какая, сила!

— Да и что же что сила! — опять улыбнулся Кеша. — Гитлер, однако, тоже вон какая сила был, поболее медведя. А взяли, ничего; поднапружились и взяли. Собаки у меня на мишу сильно злые. Они у него одно слабое место знают — какое, при всех сказать не могу, — вот и хватают за него. Миша вертится, от боли ревет, ничего не видит. Ну вот, тут-то я его и беру.

Выпили еще по одной за охотничьи успехи.

— А медведя здесь много? — спросила Тамара.

— Самое медвежье тут у меня место, — солидно сказал Кеша. — На конце Моржовой косы к концу лета, когда льды уйдут, у меня всегда моржовые лежбища бывают: моржи со всей округи собираются. Ну вот медведь тут и крутится. Сам-то он моржа взять не может, не по силе ему взрослый-то морж, он поболее миши будет, а вот на моржат миша зарится. Как пустит он страху в лежбище, моржи-то на суше неповоротливые, вот и бывает, что одного-двух моржат сами и задавят. А потом и двуногие звери, летуны в особенности, за клыками ко мне приезжают. На суше моржа убить ничего не стоит: подошел вплотную, карабин ему в ухо сунул — готов. Топором бивни вырубят, а всю тушу бросят. Вот мише и пожива. Он же жоркий, миша-то, за раз килограммов сорок жира схлебать может.

— А ведь белого медведя стрелять нельзя, — сказал я, — он в международную Красную книгу занесен. А морж — во всесоюзную Красную книгу.

— Знаю-знаю, — засмеялся Кеша. — На мишу у меня есть уже два заполненных акта о нападении на человека. Только число проставить и месяц. При таких актах его стрелять можно. А моржа нам одного в год бить разрешают: песцам на приваду. Да у меня их там штук семь уже набитых летунами валяется. — Затем Кеша пожевал в нерешительности губами и добавил: — И вот еще что: женщинам поосторожней с мишей надо, много несчастных случаев на Севере с женщинами бывает, в то самое время, понимаете? Медведь запах крови за несколько километров чует и просто теряет от него голову, ничего не боится. Так что тут надо в лагере сидеть у костерка и чтоб всегда карабин, а еще лучше собачки под рукой.

— Ну, об этом нам могла бы и Маша сказать, — заметила Тамара, — не при всех и не за столом.

— Машка, что ль? — махнул рукой Кеша. — Какой с нее спрос, с Машки-то! А дело серьезное.

— А как с рыбой нынче? — спросил Шеф, меняя тему разговора.

— Покамест рыбы нету. Какая нынче рыба, вон он, лед-то какой — торос! Сейчас бы нам денька хоть на два запад ударил, вся бы бухта чистая была. Все бы тогда у нас было: и рыба, и нерпа, и морж. И уток бы взяли, и гусей сколько надо. Птицу-то тоже проще с воды брать. А рыба в этом году, однако, богатая быть должна. Больно много нынче нерпы. А это примета верная: ежели нерпа есть, то и рыба будет.

После этого мы выпили еще пару тостов, и Кеша понес совершенную околесицу. Чтобы не портить добрососедских отношений, мы встали, откланялись и ушли, а Валера остался, чтобы прогулять Кешу по косе (то есть протрезвить его, насколько это возможно).

Возвращаясь домой, вспугнули огромную стаю уток. А на льдине, совсем недалеко от берега, лежали и с любопытством пялили на нас свои круглые глаза три большие нерпы.

25 июля

И опять дует все тот же противный северо-восточный ветер. Изморось, холод. Весь день нынче занимались устройством и оборудованием лагеря. Прямо против наших палаток, совсем недалеко от берега в полынью уселась здоровенная стая уток. Коля схватил ружье и в резиновых сапогах полез в торосы. Уток он конечно же не добыл, но при этом чуть не свалился в торосящиеся льды (как бы мы тогда его, интересно, оттуда вытаскивали?!) и совершенно расстроенный вернулся обратно.

Под одобрительным взглядом Шефа Валера непрерывно понукает меня:

— Не стой без дела! Это потом сделаешь, сейчас не до этого... Да брось ты эти дрова... Иди за камнями, палатку крепить... Да не туда, там камень мелкий, ступай вверх по ручью...

Огрызаться неохота, поэтому молчу, сохраняя силы.

Часов в одиннадцать Шеф заявил, что нынче после обеда все мы отправляемся за мясом: оленем, ленными гусями, а также любой другой съедобной дичью, какая только попадется.

— Без свежего мяса на Севере не наработаешь, так что этот поход прошу рассматривать как неотъемлемую часть производственного процесса.

В обед к нам в лагерь явился хмурый Кеша. Предложили ему опохмелиться, но он отказался:

— Нет-нет, в тундре я не пью. Вчера — это так, для знакомства. Тут только начни — ни песцов, ни хрена не будет, да еще и замерзнешь к едрене Матрене. Вот в Хатангу приеду, там и попью, а здесь — ни-ни... Вон Витька Осипов[10] за весь прошлый сезон дюжину песцов добыл. Зато спиртик попивал...

— А вы в прошлом сезоне сколько добыли? — спросила Нина Кузьминична.

— Я в прошлом годе на пять семьсот сдал, за вычетом аванса, конечно... Нам ведь сети, продукты, одежду — все авансом дают, а потом мы за это рассчитываемся. Вот у меня, значит, пять семьсот в остатке вышло. На руки, чистыми.

— А это много или мало? — поинтересовалась Тамара.

— Это средне, — пожал плечами Кеша. — Бывает и больше.

— Как в этом году с гусями? — спросил Шеф. — Много их?..

— Есть нынче гусь в тундре, — подтвердил Кеша. — Он ленной сейчас, летать не может, только плавает да бегает. Мы намедни пошли с Марией, да вдвоем разве много их возьмешь? Их же окружать надо, а мы собак-то на поводок не взяли, они уток увидали да и удули в тундру. А без собак, да вдвоем нешто много гусей возьмешь: с десяток, должно быть, добыли, и все. Вас-то вон сколько, хороший загон устроить можно, собак моих возьмите, ведите их на поводке и только когда гусей загонять будете, тогда отпустите.

— А ружье у тебя можно одно взять? — попросил Валера. — А то у нас на всех одно ружье да один карабин.

— Вообще-то охотник свое ружье никому отдавать не должен, — вздохнул Кеша, — примета такая: потом из того ружья ничего не добудешь... Но тебе, Валера, так уж и быть, я дам, но с условием: ты его из своих рук выпускать не будешь.

— Слово! — поклялся Валера.

Затем Шеф разложил на столе карту и с помощью Кеши стал выяснять, где же располагаются те благословенные озера, у которых и воды не видать — так забиты они ленными гусями. И тут выяснилось, что Кеша, который, безусловно, всю тундру на много километров в округе знает как свою ладонь, карту читать совершенно не умеет, так что пришлось нам объясняться с ним на пальцах. Кое-как уяснив себе местоположение этих водоемов, взяли на поводок Кешиных собачек (всех, кроме Цыгана — он уж совсем стар), прихватили с собой все имеющиеся в наличии мешки и рюкзаки и — давай Бог удачи! — полным составом отправились за мясом.

Прошарашились мы по тундре часа четыре, но никаких озер так и не нашли, хотя, по Кешиным рассказам, ходу до них было не более часу. Не встретили мы ни одного оленя, ни одного зайца, ни одной куропатки, ни одной утки и ни одного гуся. Словом, никакой дичи вообще! И когда мы уже повернули назад, поняли, что озерами по своей географической малограмотности, Кеша, видимо, считал речку Цветкова, которая бойко бежала по кочковатой тундре, а в трех местах разливалась довольно широко. Вот эти-то разливы и считал Кеша озерами. Но когда мы поняли это, наши собачки уже были спущены с поводков и свободно носились по тундре, распугивая все живое на несколько километров вокруг. Правда, гусей на дальнем, противоположном берегу «озера» мы заметили, но, пока добрались туда, птиц уже и след простыл — они попрятались в необозримом кочкарнике. Попробуй, найди их тут без собак!

Наши дамы запросились домой, потеряв всякую надежду на удачу. Сопровождать их отправился Валера, мы же вчетвером (Шеф, Альберт, Коля и я) решили углубиться еще на несколько километров к западу — вдруг да повезет! Верный своей клятве, Кешино ружье Валера оставить не решился, так что на четверых у нас было всего две единицы оружия: карабин на плече у Шефа и двуствольное ружье двенадцатого калибра у Коли.

Однако в этот раз в удаче нам было, видимо, категорически отказано. Глубокой ночью вернулись мы в лагерь, и единственным нашим трофеем были роскошные оленьи рога, которые Альберт нашел в тундре. Дома мы с удивлением обнаружили, что наших дам с Валерой нет, и они не приходили. Мы уже начали строить планы розысков, когда под утро они явились, но не с запада, а почему-то с севера, чуть живые от голода и усталости. Ай-ай-ай, геологи-тундровики, имея компас и карту, умудрились заблудиться в абсолютно ясной ситуации.

26 июля

Свирепейший пурговый северо-восток дул всю ночь и здорово набедокурил у нас в лагере. В моей палатке (она кухня, столовая и склад одновременно) он порвал проволочные(!) растяжки и повалил печь.

Шеф в гневе: ходит и рычит на всех, в особенности же на меня. То ли вчерашняя неудача тому виной, то ли погода, то ли просто дурное настроение — бог весть! Вчера за утренним чаем (тогда у него было хорошее настроение) он рассказывал нам, как работал по контракту с королевской фирмой в Афганистане. Сколько было у него там слуг и как они ловили любое желание, едва мелькнувшее в глазах хозяина. Чувствовалось, что здесь ему этого очень недостает.

Исправив все, что набедокурил у меня в палатке ветер, приготовил я завтрак (пришлось перейти на тушенку и другие консервы — рыба и мясо, купленные в магазинах Хатанги, кончились). Сегодня все наши геологи идут в свой первый маршрут на тот самый канонический разрез мыса Цветкова. Обед заказан мне к четырем часам. Всех собачек они взяли с собой — я в лагере совершенно один. Часов около двух, когда я возился с обедом возле большого костра, разложенного на галечной терраске у нашего ручейка, в море у меня за спиной раздался громкий треск и сильный плеск воды. Я подумал было, что это рухнула одна из бесчисленных ледяных глыб торосящегося льда, оглянулся, и волосы под шапкой встали у меня дыбом: в крошеве льда, огибая огромные ледяные глыбы, наш лагерь обплывал огромный белый медведь. Повернув морду, он смотрел на меня маленькими сверлящими глазками, морда его была вымазана какой-то кровавой мерзостью (видно, жрал недавно падаль), а северо-восточный ветер доносил до меня (так мне, по крайней мере, казалось) его смрадное дыхание. Проплыв метров сто пятьдесят, медведь вылез на берег, отряхнулся и вразвалочку пошел на север, пару раз оглянувшись на меня. (Там, на севере, на разрезе работают наши геологи, но, во-первых, у Шефа с собой карабин; главное же — с ними собаки.) Как же медведь так незаметно подкрался-то ко мне?! Хорошо, что я сидел у костра (белый медведь совершенно не переносит дыма и огня, как, впрочем, и большинство зверей), хорошо, что здесь, на побережье, так много дров (не то что в континентальной тундре, где каждая щепка — редкость). Хоть этот красавец и занесен в Красную книгу, но не дай бог с ним встретиться: существо это гораздо более коварное и свирепое, чем наш добродушный бурый мишка. Ведь белый его собрат — охотник, испокон веку привык считать все, что движется (кроме, разумеется, ледяных торосов), своей добычей. В данном случае — меня.

Геологи вернулись к обещанному сроку (их нынешний маршрут был рекогносцировочным). Все они веселы, возбуждены: против их ожиданий обнажения вовсе не закрыты льдом и снегом, работать вполне можно. Более того, торосящиеся льды, подходящие вплотную к многометровому обрыву мыса, позволяют работать с моря даже в полный прилив. С завтрашнего дня Шеф объявил большую «потную» работу. Правда, уж и не знаю, как отправятся завтра на работу наши дамы. На них сейчас жалко смотреть: продрогшие от ветра и холода, в сырой одежде, с грязными спутанными волосами, со слезящимися от ураганного ветра глазами... Кроме того, Нина Кузьминична напрочь сбила себе сапогами ноги (в основном, я думаю, вчера, а сегодня еще и добавила).

— Ничего, ничего, — подбадривает ее Альберт, — день-два, ноги обобьются, будут как новые.

Ну, Нина Кузьминична, старый полевик, знала, на что шла, да и выхода у нее не было, а вот зачем нечистая сила принесла сюда Тамару, непонятно. Альберт потихоньку сфотографировал их, таких красивых:

— Всем дамочкам, которые захотят работать в высоких широтах на побережье, перед отправкой в поле буду показывать этот снимок.

Я рассказал о страшном визитере, показал его свежие следы на косе. Дамочки долго ахали и охали, а Шеф издал категорический приказ: отныне хотя бы одна собака и одна единица оружия (лучше всего ракетница: выстрела, даже карабинного, медведь, как правило, не боится — он привык к «выстрелам» торосящегося льда, а вот ракет, особенно если пустить их не вверх, а прямо у него над головой, сильно пугается) должны оставаться в лагере непременно. На обнажении они медведя не видели: наверное, он, учуяв собак, ушел во льды.

27 июля

По-прежнему дует этот проклятый северо-восток! Сегодня утром я проснулся и ахнул: здоровенный кусок моей палатки вырвало напрочь! Да, тут погодка такая, что не соскучишься... Все ушли в маршрут. Со мной оставили Турпана: умного, но шкодливого огромного ездового пса, того самого, которого Шеф чуть не убил, приняв в тумане за оленя. И под рукой у меня — ракетница с пятью ракетами разного цвета. Нынче множество хозяйственных дел, самое сложное из них — в одиночку при сильном ветре зашить палатку, не снимая ее. Это, доложу я вам, развлечение для сильных личностей! Ну и конечно, обед (до чего ж противно готовить из консервов!).

Ближе к вечеру мимо моего лагеря прошли Кеша с Машей. В руках у них мешки: собирают по берегу уголь (топливо —- вот главное богатство здешнего промысловика).

— Нету нынче лета, — вздыхает Кеша, — нету! Вторую неделю северо-восток дует — какое же это лето?! Эх, денечка бы на два-три всего нам сейчас западного ветра — все море было бы чистое, а так что, ни охоты, ни рыбалки... — Они побрели домой, сопровождаемые стариком Цыганом.

Нынешний день оказался днем первой добычи. Неподалеку от обнажения Коля из ружья убил трех огромных и жирных полярных зайцев. Зайцы были совершенно непуганые: он стрелял их практически в упор, метров с пяти.

— Прекрасно! — обрадовался я. — Отныне тушенку заколачиваем в ящики! Начинается настоящий полевой рацион!

— Погоди радоваться-то! — огрызнулся Шеф. — Еще накаркаешь! Тоже мне добыча на севере — зайцы!

28 июля

И опять нынче дует все тот же северо-восток. Но сегодня, в отличие от предыдущих дней, светит солнце, а потому— относительно тепло. В лагере остались мы вдвоем с Ниной Кузьминичной — она взяла на сегодня бюллетень, поскольку сбила ноги и почти совершенно не может ходить.

Я ободрал и освежевал зайцев, расчленил на куски, поставил отмокать, добавив в воду несколько капель уксуса: к ужину буду готовить заячье рагу с чесноком и фруктами (из компота). Прекрасно ассистировал мне Турпан: он сожрал подчистую все отходы, включая и заячьи шкуры. Эх, если бы его приучить еще сжирать картофельные очистки, луковую шелуху да золу из печей, нам бы и помойки было не нужно.

А тем временем ветер начал потихонечку меняться на северный, и впереди, возле мыса Цветкова, там, где работают наши геологи, показалась большая чистая вода. Ну что же, видно, скоро по Пути[11] в устье Хатанги пойдут пароходы — пора!

Пошел в гости к Кеше.

И вот уж мы сидим в горнице, пьем компот, калякаем о том о сем.

— Землячок подул, — говорит Кеша. — Может, завтра и на запад повернет. Ах, как нужен бы сейчас запад!

— Да, — вздыхаю я, — запад — это хорошо! Надоел уже этот лед!

— Гляди, прилив какой, — показывает Кеша в окно, — при таком приливе два дня западу — и вся вода чистая будет. А сколько времени-то?

— Три часа.

— Сейчас мы с тобой, паря, Америку будем слушать. — Кеша снял с полочки «Спидолу», начал крутить ее ручки. — Я наши «Последние известия» не слушаю. Там про что говорят: где сколько хлеба скосили да кто на какую вахту встал. На хрена мне, скажи, ихние вахты? А американец мне и про политику расскажет, и про Бога, и про Брежнева, и про Солженицына. У них просто: что плохо — и говорят «плохо», а что хорошо — говорят «хорошо». А у нас: и плохо, и хорошо — все хорошо!

— А что, Кеша, — спрашиваю я, — вот эта «Спидола» и есть вся твоя связь с внешним миром?

— Ну почему, — пожал плечами охотник, — вон, прямо напротив — остров Преображения, там полярная станция большая, человек тридцать, должно, будет. Вот вода очистится, они непременно ко мне приедут. Да и сам я к ним попозже съезжу. У меня же вон всего четыре ездовые собачки остались: Моряк, Турпан, Таймыр да Тарзан. А мне без собачек зимой как? Потом, бывает, вертолетчики садятся. Прежде-то, как тут вторая экспедиция работала, они ко мне часто прилетали, у меня за домом для них вон даже площадка размеченная есть. Сейчас, правда, редко прилетают... Летчики-то хорошие ребята есть, но большинство — рвачи. Прилетит, бутылку спирта покажет — шкуру ему дай, рыбу дай. А на кой он мне, его спирт-то? Я, ежели выпить захочу, и сам самогон свободно выгнать могу: у меня и сахар, и дрожжи, и мука — все есть. Ихний-то спирт из опилок гонят, а у меня тут весь продукт натуральный... Вот ваш брат, геолог — тот с понятием, не рвач, подходит по-человечески. Потому — труженик. Копейку свою хребтом да ногами заколачивает. А летчик, он что — извозчик: сел, кнопку нажал — поехали! Потому-то он и труд человеческий не ценит. Да и не в копейке дело. У меня копейка есть — мне не жалко. Мне обидно, что труд мой не ценят. Я потому ведь и рыбу в рыбкооп не сдаю. Они мне уж сколько раз предлагали, а я не хочу. Они же ведь омуля, да какого, северного красавца, по четыре да по пять кило каждый, принимают по полтиннику за кило. Мне же за рыбу обидно! Разве это цена ей?! Я уж и не говорю, что торгуют они его по три да по пять рублей за кило... Не-е-ет! Я лучше этого омуля собакам скормлю, песцам на приваду разбросаю, хорошим людям задарма отдам. И ведь все-то наше государство так устроено — лишь бы ему на трудовом человеке нажиться. Ну, на мне-то они не шибко наживутся...

Потом мы с Кешей прослушали выпуск «Последних известий» «Голоса Америки», однако ничего такого, что заслуживало бы описания в дневнике, в тот раз не передавали. Я отправился домой — пора уже было начинать готовить ужин: наши геологи часа через два должны вернуться. Кеша вышел меня провожать со «Спидолой» в руках и с карабином за плечами.

— А зачем ты «Спидолу»-то с собой взял? — спросил я его.

— Да поставлю на бережке и включу на полную громкость, пусть ее играет...

— Зачем же зря батарейки-то жечь? — удивился я.

— Батареек у меня много, — усмехнулся Кеша. — А на музыку нерпа хорошо идет. Шибко любопытная она и музыку любит. Особливо когда на скрипках играют... — Кеша поставил «Спидолу» на большой валун, который, похоже, лежал здесь специально для этого, включил на полную громкость программу «Маяка», и тут, как по заказу, зазвучал вальс Штрауса «Сказки Венского леса». — Вот погляди, полчаса, много — час, и штук десять тут их соберется, не меньше...

Простившись с Кешей, побрел я в свой лагерь. Следом за мной отправился и Турпан.

— Гляди, как он полюбил тебя, — мотнул головой Кеша. — И за что?

— Известно за что, — пожал я плечами, — мясца ему от меня перепадает.

Рагу у меня вышло таким отменным, что даже Шеф растаял и приказал начальнику Валере выдать всем нам по стопке, отметив таким образом собственно начало полевого сезона, которое тоже оказалось очень плодотворным.

К вечеру, впервые за все время нашего пребывания тут, ветер совершенно стих, и сразу установилась такая теплынь, что впору было снимать полушубки и телогрейки.

29 июля

С утра — полный штиль и яркое, во все небо солнце. По прекрасному синему морю плывут белые, голубые, зеленые, розовые льдины. Красота!

— Наши физики проспорили ихним физикам пари! — кричит Альберт, вылезая из своей палатки. — И где полюс был, там тропики!..

Сегодня у меня легкий и приятный день: все геологи ушли на обнажение (на «стриптиз», как говорю я), хозяйственных дел нынче очень мало, заготовки на ужин у меня уже сделаны, так что готовка отнимет, видимо, совсем мало времени. Сегодня я могу погулять и расслабиться.

Помыв посуду после завтрака, отправился я в гости к Кеше (разумеется, вместе со мной — Турпан). Но ни Кеши, ни Маши дома не застал. Как видно, они опять ушли собирать по берегу топливо (как снег ляжет, тут уж ни дров, ни угля не найдешь). Возле верстака стоит то самое ружье двенадцатого калибра, значит, охотиться они не собираются. Жаль, что нет Кеши дома: я хотел договориться о выпечке хлеба (хлеб, захваченный из Хатанги, у нас уже на исходе) да заодно узнать, когда и где будем ставить сети.

Возле Кешиного дома в живописном беспорядке валяются на верстаке, что стоит у южной стены, под верстаком и прямо на мху и короткой траве различные инструменты: пилы, топоры, ножовки, стамески, зубила, ножи, гайки, болты, пешни, скребки, молотки и какие-то штуковины, предназначения которых я не понимаю; на стенах растянуты и сохнут нерпичьи и оленьи шкуры; висят и лежат сваленные комом сети; повсюду валяются обрывки шкур, кож, а также шкуры и кожи целиком. На большом деревянном чурбаке лежит истекающий кровью и салом задний ласт моржа — корм собакам. В том же чурбаке торчат два острых и окровавленных зазубренных топора. Везде, сколько хватает глаз, разбросаны позвонки, клыки, черепа, ребра и берцовые кости моржей, медведей, лахтаков, нерп, а также птиц и рыб. Под ноги попадаются все время и ободранные песцовые тушки. Очень странно выглядит голый песец: у него совершенно рыбья голова — драная кошка с рыбьей головой. На берегу бухты брошены два убитых баклана для устрашения живых — чтобы не выклевали рыбу из сетей. Валяются они, видимо, тут не первый год — кругом естественный холодильник и ничего трупам не делается. Неподалеку, на высоком бугре в больших лужах сала, валяются три моржовые туши, здесь же стоят капканы, но они не насторожены: сейчас ловить песцов бессмысленно. Песцы этим вовсю пользуются и безнаказанно грызут туши (сколько же надо силы и сноровки, чтобы прогрызть железную, в два пальца толщиной моржовую кожу!). Впрочем, Кеша, наверное, специально сделал песцам такой подарок: пусть привыкают — зимой-то там будут стоять настороженные капканы. В лагуне возле самого дома стоит сетешка, и в ней, похоже, запуталась хорошая рыбка. Но хотя рядом стоит лодка, сеть в одиночку я проверять не стал, постеснялся. Кругом летают во множестве утки и прямо стаями садятся в лагуну, как будто понимают, что я безоружен. Правда, возле верстака стоит то самое Кешино ружье двенадцатого калибра, и оно заряжено дробью-тройкой, но я ружье без разрешения взять не решился. Попытался подбить утку камнем и один раз даже чуть не попал.

Отправился побродить по той самой Моржовой косе, которая узким и длинным лезвием в пять километров вонзается в море Лаптевых. Эта коса — самое большое достояние Кеши. Благодаря ей возле дома есть удобная бухта, где можно ловить рыбу с гораздо меньшим риском потерять сети, чем в открытом море. Кроме того, как только ветра отгонят ледяные поля на север и восток, сюда приплывут моржи и устроят лежбища. А главное — море на эту косу выбрасывает много плавника. А ведь топливо, я уже не раз говорил об этом, главное богатство полярного охотника. Моржовая коса узка — местами ширина ее не превышает пятнадцати метров. Слева и справа от меня торосы образуют причудливые скульптуры, которые движутся, налезая друг на друга, рушатся и возникают вновь. Я же иду сквозь этот ледяной ад совершенно невредимый, как Дант, сопровождаемый Вергилием. Ни с чем не сравнимые ощущения! Верный Турпан бежит рядом, а потому медведя я не боюсь, остальное же мне только интересно. Долгое время никакой живности, кроме птиц, мы с Турпаном не видели. Затем вдруг неизвестно откуда прямо из-под наших ног прыснул горностай в своей королевской мантии. Деваться от зубов Турпана ему, казалось бы, было некуда, но отчаянный зверек ринулся прямо в торосящиеся льды и спрятался в карнизике, который вода, солнце и ветер сделали в большой ледяной глыбе. Турпан бегал вокруг этой льдины долго — облаял ее со   всех   сторон, залезал сверху на нее, заглядывал с боков, но достать горностая, запах которого щекотал ему ноздри, не мог. Лезть же в торосящийся лед пес не стал: горностай-то спасал свою жизнь, а для Турпана тут была всего лишь легкая закуска. Промучившись с полчаса, Турпан махнул на это дело хвостом (тем более что сейчас для собак сытые времена), и мы отправились дальше. Кругом стоит какая-то звенящая тишина, которую изредка нарушает лишь гул упавшей льдины, скрежет льда, журчание воды и капель тающего льда, да еще крики куличков и уток, которых здесь превеликое множество. До конца косы мы с Турпаном не дошли — пора уже было поворачивать назад, возвращаться к своим кухонным обязанностям.

А Кеша с Машей все еще гуляют где-то.

30 июля

Сегодня утром, когда геологи обсуждали планы своих работ, прекрасную фразу сказал Валера:

— Нынче с работой пойдем в направлении, обратном противоположному.

Как ни странно, все поняли его мысль, и никто не удивился этому яркому обороту, и, лишь когда я обратил внимание на него, стали шутить и веселиться.

Сегодня в лагере осталась Тамара. Она собирается устроить в своей палатке баню. Однако, как выяснилось впоследствии, из этой затеи ничего не получилось: тундра в палатке тотчас начала оттаивать, и вскорости Тамара была уже по щиколотку в грязи.

Я же, освежевав и расчленив заячьи тушки, поставил их вымачиваться и мариноваться, а сам отправился к Кеше.

Нынче хозяева дома. Маша щиплет уток (должно быть, из той самой стаи, что села вчера возле Кешиного дома), а мы с Кешей отправляемся на его лодке инспектировать бухту: ему (да и нам тоже) не терпится поставить сети. Верный Турпан бежит по берегу и скулит — разлука со мной для него невыносима. В море полно плавучего льда, и ставить сети сейчас чистое безумие: их или порвет, или унесет льдом.

— Уж лучше тогда их сразу в печке сжечь, — шутит Кеша, — мороки меньше, а результат будет тот же.

—- Ага, еще и согреешься, — поддакиваю я и вспоминаю, как сидели мы в тундре на Тулай-Киряке без горючего и для того, чтобы приготовить хотя бы по кружке чаю, жгли свое имущество, в том числе и сети.

Пытались убить большую любопытную нерпу, приманивая ее свистом. Нерпа ныряла вокруг нашей лодки, но убивать ее не было никакого смысла: мертвая, она держится на воде не более минуты, а затем тонет, так что бить ее имеет смысл либо на мели, либо с близкого расстояния. Вскоре, наигравшись с нами, нерпа ушла, мастерски прячась во льдах.

Назад плыли очень осторожно, внимательно вглядываясь в воду: внизу полно черного донного льда, сейчас он оттаивает, «отпревает», как говорит Кеша, и, бывает, огромные черные айсберги, всплывая, переворачивают и не такие суда, как наша лодка.

Вечером из маршрута возвратились геологи, работа у них пока идет хорошо, настроение превосходное, и Шеф склонен шутить:

— Ну что, господа геологи, когда кока выпорем — до или после его именин?

Я же в тон ему отвечаю:

— В таком случае, дорогой Шеф, вам придется устроить здесь, на мысе Цветкова, конюшню и кого-то из членов отряда переводить в конюхи, потому как всякий уважающий себя барин сек холопов на конюшне. А вы, как я уже успел заметить, еще тот барин, верно?

— Ничего, — криво усмехнувшись, хохотнул Шеф, — заместо конюшни для тебя и псарня вполне сгодится.

31 июля

Опять нынче полный штиль, яркое солнце, синее небо. Прямо против нашего лагеря отчетливо виден сквозь льды остров Преображения — приземистая черная трапеция, верхняя линия которой слегка подрагивает в дымке. Одно ребро этой трапеции почти вертикально, там на совершенно отвесных склонах во множестве гнездятся кайры и чайки — один из самых знаменитых в нашей Арктике птичьих базаров; другое ребро длинное, полого спускающееся к основанию, там все причалы полярной станции острова и еще, говорят, там стоят военные. Дальше, далеко на юге, едва виден низкий берег Большого Бегичева[12]. Впрочем, долго любоваться этими красотами не пришлось: вскорости вновь подул сильный ветер, тот же проклятый (чтобы его черти взяли!) северо-восток. Ну что за погоды стоят здесь нынче!

Приготовив обед, отправился к Кеше и застал его всего в крови и с ножом в руках. Он потрошил нерп. Приманил-таки их великий Иоганн Штраус, не кончилось для них добром увлечение музыкой. Кеша шлепнул их прямо на мели возле своего дома.

— Мог бы и поболее взять, — говорит он, мастерски снимая пласты сала, — да мне сейчас столько не надо.

Я взял скребок и стал помогать Кеше. Мы вдвоем быстро сняли шкуру и, растянув ее на бревне, стали обезжиривать (снимать сало до самых корней ворса). Как и большинство северных зверей, нерпа не имеет теплой шубы (исключение составляет, пожалуй, лишь песец), а греется жиром. Поэтому сала на ней очень много.

— На-ка вот, возьми кусок старой рубахи, — говорит Кеша, — руки вытирать будешь. Сало у зверья тут шибко едкое, рубахи от него горят, как на огне. А у меня тут вся работа такая: и зиму и лето — все с салом. Нерпа на голову слабая, у ней, гляди, и черепа-то, считай, нету. Ее в голову бить надо. Одна дробина попала — и хватит. Зимой в халате к ней подползешь, в голову угадал — твоя, а ежели и попал, да не в голову, она — бульк в лунку и нету. Все равно потом сдохнет, а не твоя... А чего зазря зверя переводить? Я без толку зверя не бью. Витька Осипов, тот, с которым вы летели, в кого хошь стрелять станет. Ему бы только потешиться, душу отвести. Спасибо, из него охотник — как из моей Марьи... Бросовый, однако, мужик — ни стрелять толком не может, ни плотничать...

— Да как же не может плотничать? — попытался я восстановить справедливость. — Когда мы сюда летели, в аккурат его домик пролетали... Шеф сказал, что Витька этот его в одиночку срубил. А срубить дом в одиночку — это, знаешь...

— Да врет он все, этот Витька, — прервал меня Кеша. — Он вообще врать здоров... Тут лет семь назад гидрологи баню бросили, вот он ее подобрал и себе под избу приспособил. Да разве же из вертолета не видать было, что балок это санный, а не дом? Ишь ты, дом он себе срубил в одиночку. Да знаешь, какой он есть охотник? Достал он себе где-то красный фонарь с аэродрома, со взлетной полосы. Может, отдал ему кто по пьянке, а вернее, украл он его где-нибудь. Вот поставил он себе этот фонарь на крышу, капканы едет проверять — зажигает. Покамест видит свет — едет, как света не видать — он назад. Боится... Да какую холеру он с такой охотой поймает?! Потому и ходит в долгу как в шелку. В рыбкооп тыщу четыреста должен. Они ведь ему и продуктов уже в зиму не дают... Говорят, поработай годик в порту грузчиком, долг вернешь, потом и говорить об охоте будем. А он не привык с начальством-то работать, свободу, вишь ты, любит. Ну вот, он за лето рыбки помаленьку подналовил, на пароход продал, сотню с небольшим выручил. Купил на эти деньги продуктов — и к себе на участок. Договорился, его геологи, тоже вот вроде вас, забросили. Да поехал-то он не один, а вдвоем с бабой. Приехали они из Хатанги сюда уже под осень... Ну что, моржа не набил, рыбы не наловил, дров не запас и угля тоже... Привады песцам нет, собак кормить нечем, самим жрать нечего, печь хоть штанами топи... Спасибо, он в октябре пару оленей стукнул, последних, приблудных — основной-то олень к тому времени уже на материк ушел. А дальше что, известное дело: полярка[13], зима, мороз, темень, хоть глаз коли... Он и раньше-то спать был здоров, а теперь, с бабой-то, вовсе из постели не вылазил. Ну, у них к февралю-то все припасы и вышли. А дальше что: ночь — не ночь, пошли они, однако, родимцы, пешком в Косистый. А это верст сто пятьдесят будет, ежели напрямик, да через торосы и разводья. Охотничек! Собак своих бросил... Хорошие у него были собаки. Шесть штук, небольшая вроде упряжка, а добрая была, из лучших по всему побережью... Все сдохли с голоду, однако. Зимой-то им верная смерть. Сперва, наверное, друг дружку посжирали —  сильный слабого, а последних волки прибрали. Летом-то они бы, может, и не пропали: мышковали бы в тундре, птенцов ловили, гусей ленных... У меня самого вон тоже всего четыре собаки осталось. С этой пьянкой, пропади она пропадом, я всех собак в Косистом порастерял.

— Да почему же четыре-то, Кеша, — удивился я, — вон же они, пять штук по Буренину-Малинину с картинками[14]. — Я показал пальцем на Кешиных собак, лениво таскавших по берегу лужи клубок нерпичьих кишок.

— Ездовых-то четыре, — ответил Кеша, — Цыгана я не запрягаю. У него уже от старости и тяжелой работы зад парализованный сделался, какой из него работник! Сработался парень. Они бы, — он кивнул на собак, — давно бы ему глотку перервали, да я не даю. Пес работал всю жизнь, пущай спокойно околеет. Да и Марии с ним веселей, когда я капканы проверять уезжаю, ей одной, без собачки-то страшновато... А вообще собачки — это, я тебе скажу, дело тонкое... С ними надо очень справедливо политику вести, иначе толку не будет. Не дай бог приласкать собаку, которая той ласки не заслужила, — загрызут ее, не сразу, не сейчас, выберут время и загрызут, всей упряжкой...

— А может, зря я тогда Турпана так привечаю?..

— Сейчас ничего, сейчас можно: время сытое и ленивое, а вот зимой, когда настоящая у них работа, да ежели еды в обрез — тогда держи ухо востро. Опять же кого вожаком запрягать — тоже сообразить надо. Тут кого попало не поставишь. Вот, к примеру, твой Турпан — самый умный и самый, пожалуй, сильный пес, а попробуй я его вожаком поставить, дела не будет. Потому — жулик, лентяй и захребетник, ни авторитета у него, ни ярости в работе. И вожаком ему не быть никогда. Загрызть его, может, и не загрызут, силен и хитер он для этого, а вот слушаться ни за что не станут, а Моряк — он хоть и мельче, и силы у него той нет — вожак по сути, и все псы его слушаются. Эх, ну зачем этому прохиндею, — Кеша кинул в Турпана куском нерпичьего сала, — такие стати?! Вон какая грудь, в две совковые лопаты!

Из избы вышла Маша и стала собирать во дворе щепки для печки, прислушиваясь к нашему разговору.

— А отчего это у тебя все псы, Кеша, кобели? — спросил я. — Им, поди, с сучкой-то веселее бы было. Да и щенки тебе бы пригодились.

— Да ну их, сучек, к такой матери, одна морока с ними... Тут и так-то, как они свалку затеют, шерсть до потолка, пока их растащишь, а была бы сука — они бы день и ночь из-за нее грызлись, визг бы до самого Преображения стоял. Был у меня кобелек один, Мишка, маленький, серенький, но ничего, работящий, в упряжке хорошо бегал, так он зимой по торосам на Преображение ушел. Сучка там, понимаешь ли, потекла, так он, стервец, за тридцать километров это учуял.

— Кобели, они все такие, — вдруг встряла в наш разговор Маша.

— Чего-о-о?!! — взвился Кеша, и Маша, подхватив свои щепки, опрометью кинулась в избу.

— И где же он теперь, этот Мишка-то? — спросил я.

— Известно где, там, на острове, где же ему еще быть? Вот лед уйдет, ребята с Преображения ко мне непременно будут: рыбки половить да гусей пострелять. Тогда они Мишку-то с собой и прихватят. Да еще одну собаку мне Валерка-радист пообещал дать. Потом, лесу они мне посулили березового и елового на полозья к нартам... Валерка-то этот на будущую зиму сюда, на мой участок, просится. А что, участок хороший: главное — на косу моржи приплывут. Большущее стадо бывает — голов по четыреста. А уж как поплывут, рев стоять будет — что от пароходов... Ну и нерпы здесь, как видишь, хватает, омуль годами хорошо идет в сети. Опять же капканов у меня по тундре штук семьсот стоит, не меньше. Все в полной исправности... Привады года на три по тундре разбросано. Изба теплая, да и еще избы по участку есть... Чего же так-то не охотиться?..

— А как же ты?

— А я все, шабаш, завязываю с этим делом... Последнюю зиму[15], однако, охотничаю. Потом на пенсию пойду. Куплю себе где-нибудь на Украине домик с яблонями и там помирать буду. Копейка-то у меня добрая есть, я тебе не Витька Осипов.

В продолжение этого длинного разговора мы в два ножа обезжирили нерпичью шкуру, выполоскали ее в море и затем, изо всех сил растянув, прибили к бревнам на восточной стене избы для просушки.

А у наших геологов на обнажении (на «стриптизе», как шучу я) случилось происшествие: Тамаре в голову угодил довольно приличный камень и набил здоровенную шишку. Однако поначалу я подумал, что пострадала не она, а Валера: он был бел как мел, и лоб его был покрыт испариной. Свое состояние он пытался скрыть шутливым тоном.

— Ты уж поаккуратней работай, Тамара, — вроде бы и шутил он, а у самого дрожали губы, — а то как я перед Владимиром Степановичем[16] оправдаюсь?.. Случись с тобой что, он меня разом отовсюду уволит, да так, что никто никуда потом не возьмет.

Шутки шутками, но склоны, где работают наши геологи, лавиноопасны, в особенности в такую погоду, как нынче: моросит мелкий, противный дождичек, который всегда бывает (да еще и с ледяной крупой) при треклятом северо-восточном ветре. Хорошо еще, что работают наши ребята в меховых шапках, которые служат им некоторыми амортизаторами, а надо бы сюда строительные каски, да вот не запас их наш начальник, не предусмотрел.

1 августа

Сегодня Шеф объявил выходной, тем более что дует все тот же проклятый северо-восток с ледяной изморосью. Ребята приводят в порядок свои коллекции, устраивают баню. Учтя горький Тамарин опыт, они делают ее не посреди тундры, а на галечной терраске — там от тепла земля уже не поплывет. Сняли «мужскую» палатку, поставили ее на косе, заволокли туда железную печку, наготовили дров и воды.

Сегодня к вечеру Кеша с Машей должны нанести нам ответный визит — мне заказан большой торжественный ужин. Самое же главное — я должен испечь хлеб. Прикатил к Кешиному дому железную бочку с дверцей (импровизированную печь для хлеба, сделанную, может, самим Кешей, а может, кем-то из наших предшественников-геологов), вкопал ее в галечник, вставил трубу, заложил жестянками дыры, что прострелил, развлекаясь, пьяный якут. Потом все доверху забросал галечником, так что на косе осталась торчать лишь труба. Ну вот печь и готова. Сделал пробную — санитарную — топку, а заодно проверил тягу. Тяга хороша, особенно при северо-восточном ветре (вот и от него, оказывается, есть польза). Замесил тесто, поставил его в избе возле печки, а сам пошел собирать дрова: на выпечку их надо много.

Вот уже и четвертый час на часах, а мое тесто подходить никак не желает: как видно, никуда не годятся наши дрожжи. (Кстати, с дрожжами у Кеши та же морока.) Потому-то они с Машей предпочитают лепешки, изжаренные на нерпичьем жиру. А поскольку визит назначен на семь вечера, ясно, что тесто наше никак не выходится, и хлеб мне придется печь ночью, после торжественного ужина.

И вот стол в нашей кают-компании накрыт (Коля сумел раздобыть даже пару веточек полярного одуванчика— пушицы). Стол, правда, довольно скромен: свежие лук и чеснок, болгарские консервированные помидоры, заяц, тушенный с картошкой и специями. И разумеется, домашняя перцо-вочка («солоуховка»[17]). Гости к мясу относятся равнодушно, зато охотно употребляют все остальное. Разговор поначалу идет вокруг национального вопроса.

— Глупый это народ, якуты[18], — говорит Кеша, понюхав корочку черного хлеба (из последней буханки, что привезли мы с Хатанги), — ленивый, злой...

Одно слово: бестолковщина. Был тут в Косистом учитель один, якут — так он на уроки каждый день пьяный приходил. Не выпивши, нет, пьяный, да такой, что на ногах еле стоит и даже языком почти не ворочает... Ну, писали, писали родители на него жалобы — и в Хатангу, и в Красноярск, и в Москву. Наконец добились своего: прилетают за ним... Ну, слава Богу, обрадовались все: сейчас ему, касатику, сорок седьмую статью врежут. Как же, врезали ему, держи карман шире... Русскому бы вломили, за мое поживаешь, да еще и посадили бы при случае... А этого увезти-то увезли, да только на повышение — дальше учиться послали. Чему уж такого дурака научить можно, не знаю. Вон мой Турпан, однако, куда умней!.. Эх, Рокоссовского на них нету! Загнал бы он их всех в болото да и перестрелял там к едрене Матрёне! Всем бы больше пользы было.

— Да, — подтвердил Шеф. — Бросовый народец. Дерьмо!

— Ну зачем же так, — вступился я за несправедливо обиженный народ. — Что за манеры это — обобщать. Во всяком народе есть и пьяницы, и никчемные люди, и умницы, и люди широкой души. Есть, между прочим, в Якутии поселок такой Верхне-Вилюйск, там физику и математику преподает учитель, якут. Так половина, а иногда и побольше, выпускников этой школы поступают в Московский, Новосибирский и Ленинградский университеты. Я сам принимал экзамен у этих якутов и могу сказать вполне ответственно: самого высокого класса знания у выпускников из этой школы.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Шеф, — лично мне что-то ничего такого не попадалось... — И разговор на некоторое время затух.

— Вы лучше про белых медведей расскажите, — попросила Тамара. — Много вы их тут добыли? И страшно было?

— Да уже говорил я: в том году, как Валера с ребятами у меня был, одного, однако, взял. — Кеша кивнул в сторону Валеры. — А с тех пор за четыре года — ни одного. Прошлую зиму мог, однако, медведицу взять, да не стал. Нашел я свежие следы и лежку. Ходила по моему участку медведица с двумя медвежатами. Медвежата уж большенькие, пестуны, поболее моего Турпана ростом. Конечно, я бы ее свободно мог взять: собак бы выпряг, они бы в момент ее на задницу (я извиняюсь) посадили — и делать нечего. Да у меня в тот раз почему-то с собой спичек не оказалось. Сроду я без спичек из дому не выезжал, а тут вот так получилось... А без костра на морозе мне ее нипочем не ободрать, до дому такую махину не довезти, а ежели бросить да за спичками на собаках слетать, туша на морозе так схватится, что потом ее и топор не возьмет. Опять же в тех местах у меня и капканов не было — так-то можно было на приваду песцам тушу оставить... А зазря чего же зверя губить?..

— Тем более занесенного в Красную книгу, — уточнил Альберт.

— Ну, думаю, значит, такое твое счастье, маша, — продолжал Кеша, оставив без внимания реплику Альберта, — что у меня нынче спичек нету. Живи да радуйся!

Вскоре, однако, интеллигентным разговорам за столом пришел конец: Кеша довольно быстро охмелел и стал невменяем. Мы с Валерой отправились провожать гостей до дому. Валера тут же вернулся, а мне пришлось остаться: нужно было печь хлеб, тем более что тесто все-таки хоть как-то да выходилось.

Далась же мне эта ночка! Кеша бузил и безобразничал. Впрочем, эти слова бесцветны и слабы для того, чтобы описать его поведение. Я таких пьяных в своей жизни не видал и, Бог даст, не увижу. Это было даже не опьянение, а какое-то буйное помешательство с белыми сверкающими глазами, пеной у рта, горячечной бессвязной речью, неожиданными поступками. То без каких-либо видимых причин брался он лупить свою Марию чем попало по чем придется (сама Мария, впрочем, воспринимала все это как должное); то вдруг хватал свое прекрасное ружье (слава богу, я предусмотрительно разрядил его) и бросался мешать им горящие угли в печке; то начинал орать на Марию, спрашивая, почему она ведет себя, как нерпа: то ныряет, то опять выныривает... Потом говорил жутким, свистящим шепотом:

— Ну погоди, Машка, я тебе не Женя. Вот уйдет он, тут я тебя и убью. При нем не буду. А вот как он уйдет...

Словом, хлебнул я полной ложкой. С огромным трудом уложил я его спать в два часа ночи и только затем принялся печь хлеб. Против ожидания (какой хлеб, казалось бы, можно было испечь в такой обстановке?!) хлеб вышел хорошим, пышным и по своим статьям приближался к моему лучшему, тулай-кирякскому[19].

В лагерь я пришел уж под утро и сразу стал готовить завтрак. С сегодняшнего дня Шеф распорядился объявлять подъем в шесть утра. Значит, мне придется вставать в половине пятого. Столь ранний подъем не прихоть, а необходимость: к месту работы ребятам нужно подходить теперь, пересекая прибойную террасочку. А сделать это можно только в полный отлив.

2 августа

Как только ребята ушли в маршрут, я сразу улегся спать. После этой веселенькой ночки мне требовалось восстановить силы. Проспал я до трех часов дня. Возможно, я спал бы и больше, но пора было готовить обед (или ужин?). Наконец-то подул долгожданный западный ветер, и лед от наших берегов потащило в открытое море. Но этот, такой нужный нам, долгожданный и теплый ветер дует теперь мне точно в створ палатки и создает тем самым множество неудобств. Вот ведь до чего я привередлив: ничем-то мне не угодишь!

3 августа

Сегодня опять надо идти печь хлеб. Что-то очень уж ходко он у нас идет. Тамара, к примеру, все, даже кашу, ест с хлебом (говорит, так приучена с детства). К счастью, из-за хмурой, ненастной погоды в маршрут не пошла Нина Кузьминична. У нас в отряде она — палеоботаник, то есть занимается окаменелой флорой: отпечатками на камнях разных трав, листьев и цветов (доисторических, разумеется), а в такую погоду, как нынче, рассмотреть ничего невозможно. Нина Кузьминична рада нежданному отдыху (каждый выход в маршрут дается ей с таким трудом!) и потому предлагает взять все заботы по обеду на себя, тем более что все у меня в основном уже готово. Только сварить картошки да разогреть суп и жаркое из все тех же зайцев (пока зайцы — наша единственная дичь). Сегодня тесто на хлеб буду ставить сам, без Кешиной помощи.

Поставил опару, подмесил ее, насобирал дров (для выпечки их надо довольно много), протопил печь, обезжирил две нерпичьи шкуры. Нерпы попались вчера в специальную нерпичью сеть, крупноячеистую и очень прочную (чем-то напоминающую волейбольную), которую Кеша поставил в своей бухте.

На обед Мария угощала нас жареной нерпичьей печенкой и жареной рыбой (в ту сеть, что стоит у них в лагуне, действительно влетел здоровенный чир), а заедали мы все это лепешками, изжаренными на все том же нерпичьем сале. Это, между прочим, единственный кулинарный жир, который признают тут промысловики. Пища, приготовленная на нем, горячая, с пылу, со сковороды, очень вкусна, но стоит ей остыть, как моментально превращается она в необыкновенную гадость, и, сколько потом ни разогревай ее, вкусней не становится. Вообще я давно заметил, что вкус пищи во многом определяется жиром, на котором она приготовлена. Так что те наивные рекламы, которые я, бывало, читал в стародавних газетах: «Домашние обеды, приготовленные на чистом животном масле», на самом деле имеют большой смысл. (Вторую, не менее важную роль в приготовлении еды играет еще и время — двумя минутами раньше снять с огня кастрюлю или сковороду либо двумя минутами позже оптимума — и вкус совсем другой. Но это уже отдельный разговор, сюда отношения не имеющий.)

Нынешняя выпечка была гораздо менее удачной: хлеб я пересушил и даже слегка поджег. Кроме того, по неопытности завел я слишком мало теста (к этим дрожжам и к этой таре я еще не применился), так что вместо запланированных шести булок вышло всего четыре, к тому же небольших, и еще одна крохотная: булка — не булка, лепешка — не лепешка. Однако и этот хлеб был принят с благодарностью, и даже Шеф воздержался от едкого замечания.

4 августа

Завтра день моего рождения, а сегодня я сам, не дожидаясь никого, решил сделать себе небольшой подарок: вымыться и выстирать белье, чтобы завтра быть совсем чистым. Кеша с Машей ушли на косу собирать дрова и возиться с сетями, а я как следует натопил печь, принес много воды и с наслаждением вымылся в двух корытах. Затем выстирал все белье и даже вкладыш спального мешка. И тут передо мной неожиданно возникла сложная задача: как высушить это белье на веревках при здешних-то ветрах без единой прищепки? (А дует все он же — треклятый северо-восток!) Кое-как, с помощью английских булавок и проволоки, решил эту, казалось бы, безнадежную задачу. Странно, что у Кеши с Машей нет никаких прищепок. Как же, интересно, они сушат свое белье?

А Кеша с Машей целый день колдовали на косе с сетями. В бухте полно льда, а омуль здесь идет считанные дни. И рыбы поймать хочется, и сети жалко. Потому-то они целый день то ставят сети, то вновь снимают их. Представляю, какими словами поминает Кеша сейчас этот чертов северо-восточный ветер, это треклятое ледяное лето, эту распоганую Арктику.

Вернувшиеся с поля геологи ахнули, увидев меня чистым, красивым и ухоженным. Я рассказал им про подарок, который сделал себе сам. И тут, совершенно неожиданно, взорвался Альберт:

— Мать-перемать! Промысловик, называется! Двадцать лет у такой богатой косы живет, не мог бревен насобирать и хотя бы худенькую баньку изладить! Ну что это, скажи, за мытье: в избе натопит, ковш воды принесет, задницу помочит — вымылся! И главное, мы из-за него мучайся! Как бы оно сейчас было ничего — после маршрута да попариться!

Нынче днем, готовя обед, услышал я, как мне показалось, четыре карабинных выстрела. Кого сейчас можно стрелять из карабина? Только медведя. За ужином рассказал об этом ребятам, и Шеф тотчас собрался к Кеше, а вместе с ним — любопытствующие Тамара и Нина Кузьминична. Вернулись они через полчаса. Шеф зол. Оказалось, что Кеша действительно стрелял, но не из карабина, а из ружья, и, как едко заметил мне Шеф — «слушать надо ухом, а не брюхом, чтобы не гонять попусту добрых людей после маршрута неизвестно зачем за два километра». Кеша добыл четырех нерп: двух убил из ружья, а две попались все в ту же нерпичью сеть. А вот рыбы по-прежнему нет как нет.

Пока Шеф с женщинами бегал смотреть на предполагаемого медведя, Валера по секрету признался мне, что он, кажется, здорово потянул мышцы живота. Да так, что боится, как бы не случилось у него грыжи — работа у ребят очень тяжелая. Рюкзаки килограммов по тридцать—тридцать пять, нести их приходится по раскисшей тундре, где нога, временами, проваливается в болотягу по колено. При этом ни Шеф, ни женщины практически ничего не несут, так что мужикам приходится пахать за двоих. Да, врачей-то тут у нас нет, случись что — никто не поможет, а рация наша глухо молчит, не работает то есть совершенно. Уж кажется, все мы сделали как надо: и антенну выставили по азимуту, и противовесы навесили, и специальную палатку под рацию соорудили, но пока что Нина Кузьминична (она у нас по совместительству еще и радистка) никого в эфире даже не слышала. Мы подозреваем, что дело в питании. Уж не посадил ли тот ленинградский прощелыжистый начальничек нам батареи? Коля опасается, что он их нам просто-напросто подменил. Коля даже уверен в этом.

— А за такие вещи, — прищурившись, говорит Альберт, — голову отрывают сразу и безо всяких объяснений.

Полагаю, что в этом он совершенно прав.

Поздно вечером вместе с Колей пошли мы к Кеше за тем хлебом, что я выпек вчера. Коле очень не нравится Тамара, и всю дорогу он только и говорит об этом:

— Ну как по-вашему, рабочий это в поле или нет? Ведь она же у нас рабочим числится. Ни в маршрут, ни с рюкзаком, ни сварить, ни по дрова. Как говорится, ни в дудочку, ни в сопелочку! А место это она, между прочим, у моего брата отбила. Вот вы скажите, кого лучше было бы рабочим сюда, в Арктику, взять: ее или моего брата? Ему хоть и восемнадцати нет, а он поздоровее меня будет, и как рвался он сюда, как хотел! Парень он такой, что сам себе работу ищет, его по дрова, к примеру, посылать бы не пришлось... Вот сегодня в маршрут пошли — она в море провалилась. Пришлось ее в лагерь отправлять, да она, вишь ты, одна идти боится, ей провожатого надо, пришлось Валеру с маршрута снимать. Крррасавица!!! И главное, я ведь уже с Ниной Кузьминичной насчет брата совершенно договорился. Его уже оформлять начали, а тут, откуда ни возьмись, вдруг эта красотка! Позвонил директору, вишь, ее свекор — академик! Ну, директор и приказывает: зачислить ее — и никаких гвоздей. Ей, дескать, диплом писать надо, а тут она материалу наберет себе интересного, и опять же такого руководителя, как наш Шеф, ей больше нигде не найти. А против директора не попрешь. Против лома нет приема! Хотя, с другой стороны, могла бы, конечно, Нина Кузьминична, если бы захотела, сказать: мол, все, мы уже его оформили и приказом провели, а больше, вакансий в отряде нету, так что извините... Да не захотела, похоже, с начальством ссориться. И запела другую песню: «Извини, Коля, я и не знала, что брату твоему только семнадцать, а ведь это Арктика, не шуточки, тут все случиться может. А я тогда за него, несовершеннолетнего, отвечай. Ведь под суд пойду...» Ну и все такое прочее... А вы гляньте-ка на нашу Тамару, тут всякий скажет, что ежели с кем тут и случится какое происшествие, так только с ней... Особливо когда она в мороз да в ветер стоит распустив перья... А Альберту каково? Он же литолог, ему же вон сколько камней поперетаскать надо, образцов. Ему рабочий вот так нужен... Ее-то к нему брали, а какая от нее польза? Так что Альберт теперь за двоих вкалывать должен. Это что, честно? — И вновь, в который раз: — Крррасавица!!!

Я же шел рядом, молчал, а сам думал: «Удивительное дело, ежели говоришь с женщинами и о женщинах, сам смысл слов имеет гораздо меньшее значение, чем интонация, окраска речи, общий контекст. Вот, к примеру, тут слово — «красавица» — просто ругательство. А бывают ситуации, когда женщину можно назвать дурочкой — и это будет лаской. А попробуй, изобрази все это на бумаге!»

5 августа

Сегодня мне тридцать восемь лет. Восьмой раз отмечаю я свой день рождения в поле. Были подарки и поздравления: Альберт преподнес мне томик стихов А. Т. Твардовского с памятной надписью, а Шеф милостиво потрепал рукой по спине. Однако праздник на сегодня он отменил — перенес его на предвыходной день, а сегодня всего-навсего «четверг»[20].

Вчера из маршрута Коля принес двух убитых им якобы уток-тундровок (на самом деле — кайр) и одну куропатку, которую он отнял у канюка (уже убитую этим хищником и наполовину разорванную). Канюк летел за Колей километра три и истошно вопил, требуя свою добычу назад. Сегодня из этого сомнительного материала я попробую сварить суп. Да, скудновато нынче наше поле, может, попозже, как унесет льды, будет посытнее?

Ох, и намучился я, ощипывая этих кайр! Перо сидит в них так крепко, что впору дергать его пассатижами. Ко мне в гости зашел Кеша, принес в подарок нерпичьей печенки, жиру и немного мяса (нерпичье мясо — довольно специфического, неприятного вкуса, приготовлю чуть-чуть, на гурманский извращенный вкус), помог щипать злополучную дичь. А потом мы вдвоем с ним отправились искать Кешин якорь, брошенный в оны времена его неудачным компаньоном, якутом. По дороге мы все время подбирали куски угля, вымытые талыми водами (сейчас Кеша почти не расстается с «угольным» мешком), а Кеша рассказывал:

— Этот якорь мне якут в лед вморозил... Один год я решил себе якута в компаньоны взять. С того, первого года, когда мы с Женькой Белоноговым летовали и избу себе срубили, я все один да один зимовал. А тут, дай-ка, думаю, себе товарища возьму, все ночью-то веселей будет. Вот и взял этого якута. Ох, и принял же я с ним греха на душу! Летом, только мы приехали, я его здесь, на косе, в избе оставил, а сам по берегу поехал капканы проверить, привады завезти, дров да угля на зиму запасти в избушках. У меня ведь на участке еще три избушки есть, но поменьше, похуже этой. Недели две, однако, меня не было. Приезжаю, смотрю, он пьяный валяется, посуда вся бардой загажена, наблевано во всех углах. И весь, почитай, сахар и все дрожжи на нуле — все на брагу перевел. Ни полена, ни куска угля не запас, ни одной нерпы, ни одного хвоста рыбы — ничего! Это за две с лишком недели! Вот так компаньон! Да еще зачем-то спьяну хороший якорь под самый мыс Цветкова увез и там в лед вморозил! Ну, я ему сразу говорю: «Шабаш, парень, продукты пополам делим». Я свою долю взял да в дальнюю избу к устью Чернохребетной речки увез. А потом ему и говорю: «Жить я там один буду, а ты тут без дров и угля один хоть околей, мне на твою копченую морду плевать! А еще лучше вот что: перед самой поляркой вертолет непременно будет — рыбкооп нас завсегда проверяет, как да что перед зимней ночью, — садись на него и катись отсюда к едрене Матрёне! А не уедешь — смотри, я шутить с тобой не стану, карабин у меня завсегда в исправности, и я из него не по бочкам с пьяных глаз стреляю. Ну, он от меня в ноябре и улетел в Хатангу. Стал было там на меня жаловаться рыбкооповскому начальству. А начальство-то, оно хоть на словах вроде бы за них, за якутов, а на самом деле русского промысловика перед якутом в обиду ни за что не даст. Потому как и пушнину и рыбу в основном русские дают. У нас ведь даже план разный: на одинаковом участке у якута раза в полтора поменьше. Есть даже какой-то Герой Труда среди якутов. Так вот я, средней руки, между прочим, промысловик, есть и лучше меня, раза в два поболее этого Героя добываю. У меня, вон видал, на стенке в избе диплом ВДНХ за пушнину висит.

— Ну, мне кажется, тут ты, Кеша, заливаешь, — усомнился я. — Они же потомственные рыбаки и охотники. Деды-прадеды их тоже охотниками и рыбаками были. На много колен вглубь веков. У них охотницкая сноровка должна быть в крови. Я где-то даже читал, что в последнюю войну лучше их снайперов не было.

— Да кого там, — всплеснул руками Кеша, — вояки из них!.. Нет, ты их просто не знаешь, а уж я-то насмотрелся. У них в крови только одно: спирту нажраться да нагадить в переднем углу. Вот тут они точно на первом месте будут. А зверя добыть или рыбы — тут русский промысловик десяти якутов стоит. Кому нужна эта нация, не понимаю. И зачем только ее начальство терпит?

— Просто, наверное, есть у них свои обычаи, свой уклад жизни, который мы не понимаем, — не сдавался я.

— И обычаи ихние мне известны, — махнул рукой Кеша, — и уклады. Рассказывали мне охотники, что задумало как-то начальство в Сындаско всех тамошних якутов в дома переселить из чумов. Ну, понастроили им хороших щитовых домов, а они туда — ни в какую! Это как, по-твоему, а?! Наконец загнали чуть не силком две семьи, а они все чохом, вместе с собаками поселились в одной комнате, там же и шкуры выделывать стали, и мочиться по углам — шкуры-то они в основном мочой выделывают... Загадили одну комнату—- перешли в следующую — и так, пока весь дом в сортир не превратили. Тогда и вовсе его бросили, а сами назад в чум перебрались... Вот так-то. А ты говоришь, нация! А уж какие они охотники!.. Вот поздней осенью олень, бывает, шибко идет на юг. Дня три-четыре, а то и всю неделю. Русский-то, порядочный охотник, набьет оленей себе впрок, чтобы на всю зиму хватило, про завтрашний день думает. А эти?.. Оленя убили, все бросили — есть его всем кагалом уселись. И пока всего не съедят, не встанут... Нажрутся так, что, бывало, животы по коленкам стучат. А олень тем временем ушел, все, тю-тю, теперь только по весне будет. А что дальше? А дальше кулак соси! Ну не дураки, скажи на милость?! А уж как напьются, чисто чумные делаются. Тут только ножи да ружья от них хорони...

— Да ведь ты и сам, Кеша, — усмехнулся я, — во хмелю хорош. Хлебнул я с тобой позапрошлой ночью...

— Это верно, — потупился Кеша, —- есть грех. Да ведь столько лет рядом с якутней живу. Тут поневоле таким же станешь.

Тем временем вырубили мы вдвоем изо льда здоровенный Кешин якорь (я рубил ломом и топором, а Кеша раскачивал его), с трудом вытянули на береговую полосу и по-бурлацки вдвоем потащили его домой.

— А что, — спросил я, — нынешнее лето обычное или из рук вон холодное? Какого ты и не упомнишь?..

— Лето сегодня шибко холодное, — отозвался охотник. — И льду много. И ветер паршивый... Но мне не в диковинку. Однако с шестьдесят пятого по шестьдесят девятый, пять лет кряду вот так же лед до самой зимы стоял. Нынче хоть нерпы полно, а тогда ничего не было: ни моржа, ни нерпы, ни медведя... Правда, в те года шибко густо олень по осени шел. Так что мяса-то хватало и мне, и собакам, и на приваду.

— Может, это все взаимосвязано, — предположил я, — что в холодный год олень гуще идет, чем в теплый. Так что и нынче, глядишь, ты с оленем будешь...

— Дай-то бог, — вздохнул Кеша. — Уж как нынче этот лед некстати! Главное, мне ребята с Преображения лесу на полозья привезти должны. А то у меня нарты совсем никуда стали... А в такие-то льды куда же они сунутся?.. Вчера ваш начальник был у меня, говорил, что с краю мыса видать кругом только чистую воду. И уже пароходы восточным берегом Преображения в устье Хатанги идут... А тут кругом льды да льды, чтоб они пропали!

— А знаешь, Кеша, — ни к селу ни к городу вдруг сказал я, — нынче ведь у меня день рождения. Тридцать восемь лет мне сегодня. Может, вмажем по стопочке, а?

— Нет-нет, — замахал он руками, — пить я нынче не буду. А вот подарок тебе сделаю. Красивую нерпу я вчера шлепнул. Возьми — твоя. Мясо-то ее тебе ни к чему, а вот шкуру, печенку и сало — бери.

Нерпа и вправду оказалась очень хороша: большая, серебристая, с легким золотым отливом и маленькими перламутровыми пятнышками. В два ножа мы быстро сняли шкуру, обезжирили ее и бросили вымокать в море.

Вечером, возвратившись из маршрута, Коля скинул на землю свой чудовищный рюкзак с образцами (килограммов под сорок было в нем, не меньше!), быстро и плотно пообедал, а потом, ни слова не говоря, схватил ружье и скрылся в тундре. Вернулся он поздно, когда уже все спали, и бросил к моим ногам прекрасный подарок — еще теплую тушку красавца полярного куропача.

6 августа

Как долго мы ждали этого дня! Пошел наконец омуль![21] В маленькую рваную сетешку, что стояла в самом основании Моржовой косы, влетело шесть таких красавцев! Пуда полтора отменной рыбы! Трех омулей Кеша подарил нам. Одного на уху, другого на малосол, третьего на согудай (туда же, на уху, головы и плавники всех трех рыбин).

Ах, какой трудный, какой напряженный день у меня будет сегодня! Сети поставить надо (пока всего одну — лед плавает все-таки довольно близко, да и нерпы кругом полно); да еще сделать две выпечки, при этом старые, но хоть немного ходкие дрожжи у меня закончились, остались новые, купленные в Хатанге, судя по всему, совершенно «мертвые»; довести до ума подаренную мне вчера прекрасную нерпичью шкуру, ну и конечно же обед и хлопоты по лагерю с меня никто снять не сможет.

Очень долго возился я с тестом. Господи, чего только я с ним не делал! И «веселил» его сахарком, и ежечасно подбивал и грел своим собственным теплом — не хочет оно подходить, хоть ты тресни! Придется делать закваску — с этих дрожжей толку не будет. А тут еще эта печка-каменушка. Приспособиться к ней мне никак не удается (первый раз была просто необыкновенная, случайная удача), режим ее работы зависит от многих погодных обстоятельств: ветра, давления, температуры. Промучился я до двух часов ночи, а хлеб вышел никудышным. Мои буханки были похожи на красивые золотистые кирпичи: сверху прекрасная румяная корочка, а под нею маленький тяжелый брус вареного теста. Доставая их, с грустью вспоминал я те превосходные пышные караваи, которые удавалось мне выпекать (на примусе!) на Тулай-Киряке-Тас в прекрасном поле семьдесят второго года. Впрочем, тогда все у меня вообще получалось прекрасно. Что поделаешь, ничто в жизни не повторяется, все бывает только один раз!

Уже под утро нас всех разбудил низкий и хриплый гудок парохода, который, похоже, собирался швартоваться к нашему берегу. Ошалелые, вылетели мы из своих спальных мешков. Какой пароход?! Почему?! Как он подойдет к нам  сквозь береговые льды?! Кого он привез?! Зачем?! А никакого парохода и не было. Просто в разводьях чистой воды мимо нашего лагеря плыли, весело резвясь, два огромных моржа и трубили во всю мощь. Долго стояли мы, онемев от удивления, а потом Альберт кинулся в свою палатку за фотоаппаратом. Но хороших снимков не получилось (выяснилось это, разумеется, впоследствии), потому что в воздухе висит мелкая мерзкая ледяная пыль, да к тому же, хотя моржи и плыли совсем близко от берега, метрах в пятидесяти, не более, заметить их среди плавающих льдин было очень непросто. Но ничего, главное — моржи поплыли на свою косу. Значит, скоро будет там моржовое лежбище. Выберем время и вместе с верным Турпаном сделаем туда визит для более близкого знакомства.

7 августа

Ах, как трудно вставал я нынче (обычно-то на подъем я очень легок), да и то сказать: лег-то в третьем часу ночи, да еще эти моржи, а вставать пришлось в половине пятого. Не надо было мне ложиться вовсе. Тем более что погода стоит прескверная: ветра почти нет, но сеет тот маленький, серенький нудный дождичек, на который и внимания-то никто толком не обращает, но который пропитывает человека насквозь хуже любого ливня. Лежит туман, низкое серое небо, кажется, давит на льды, и они, похоже, съежились, посерели. Ничего величественного в них теперь нет — просто грязные серые глыбы, словно где-нибудь на свалке городской окраины в такую же вот ненастную погоду. Мужчины ушли в маршрут, а дамы по такой погоде идти отказались и продолжают спать дальше. Я, убрав завтрак и вымыв посуду, последовал их примеру.

Проспал до обеда. Разбудили меня Коля с Валерой. Коля пришел с обнажения белый как мел: он едва не погиб. Подточенная дождями глыба известняка тонны в полторы весом падала ему прямо на голову. Он же, собирая образцы, не видел этого и даже не попытался отскочить в сторону. Валера, видевший это, страшно закричал и в ужасе бросился в море. К счастью, глыба, пролетая, зацепила за какой-то выступ и рассыпалась на множество кусков. Три здоровенных камня ударили Колю по спине, да так, что парня тотчас вырвало (с кровью!), и он упал навзничь. Шеф, разумеется, тотчас отправил его домой в сопровождении Валеры (сам же с Альбертом остался работать). Я быстро сварил крепкого чаю, добавил в него стопку спирта, дал Коле. Тот выпил и сразу уснул.

Побежал и разбудил наших дам. Тамара отправилась лечить Колю, но тут же вернулась: он уже спал. Нина Кузьминична, развернув рацию, попыталась выйти в эфир, но и эта отчаянная попытка успехом не увенчалась. И вновь, в который уже раз, помянули мы недобрым словом того юркого прохиндея из «Аэрогеологии». А тут еще эти проклятущие льды — до острова Преображения никак не добраться. Ох, и опасно, опасно мы живем!

Сегодня у нас «суббота»[22], а потому Шеф распорядился устроить праздничный ужин с выпивкой и пригласил соседей. Но как быть теперь, неясно. Какой теперь может быть праздник? Тем не менее начистил я много картошки (еду-то все равно готовить нужно!), поставил мариноваться омулевое филе на согудай, затем отправился собирать дрова.

Прошарашился я по берегу часа два в самом препоганом настроении (да и чему нынче радоваться?!), потом стал мучиться с печью. Как я уже говорил, режим ее работы сильно зависит от погоды. Нынче же погода такова, что у меня не готовка, а чистое мучение. Огонь все время гаснет, дым валит в палатку, а не в трубу, а готовить мне нужно три блюда разом: варить уху, жарить печенку на нерпичьем сале, варить картошку (а дыра-то в печке, между прочим, одна). Да еще всякие нехорошие мысли лезут в голову. Жизнь мне скрашивает лишь приятель — лемминг, которого я зову Сережей. Сережа живет у меня в палатке едва ли не с самого нашего прилета. Он довольно быстро сообразил, что собакам в нашу палатку вход категорически воспрещен, что под печкой тепло, что у меня здесь временами собирается довольно приятная компания. Нас он не боится совершенно: сидит возле печки, смотрит своими бусинками и смешно пережевывает какой-нибудь бурый стебелек. Потом вдруг юркнет под печку, вильнув своим толстым бесхвостым задиком, и появляется уже с другой стороны и оттуда блестит своими бусинками. В палатке Сережа не гадит, на нашу крупу не претендует и поэтому живет у нас совершенно свободно, а иначе давно бы познакомился он с Турпановыми зубами.

Проспав часа три или четыре, Коля вылез из палатки и пришел помогать мне по хозяйству. Он утверждает, что все у него уже прошло и чувствует он себя превосходно. Дай-то бог! Но все равно я гоню его прочь, заставляя лечь в спальный мешок. Ничего из этого, правда, у меня не выходит.

Вскорости вернулись с обнажения и Шеф с Альбертом. Увидев Колю на ногах, Шеф хохотнул и развел руками:

— Говорил же я вам, что такого богатыря так просто с ног не свалить. Молодец, Коля, мы еще поработаем, верно?

— Верно, — улыбнулся Коля.

— Ну, так что, сегодняшний праздник не отменяется? — спросил я.

— А почему это он должен отмениться? — вопросом на вопрос ответил Шеф.

И вот уже праздничный стол накрыт. «Солоуховка», как обычно, хороша («Прочищает мозги, как выстрел» — сказал про нее как-то один мой приятель), согудай вышел неплохо, а вот в остальном у меня сплошные неудачи: уха перестояла; картошка в одной стороне кастрюли разварилась почти в труху, с другой — вполсыра; печенка пережарилась и затвердела (ах, как тут нужно следить за готовностью, все время тыкая в ткань мяса тупой палочкой — только-только кровь выступать перестала, снимай сковороду моментально, каждое последующее мгновение катастрофически портит блюдо). Да и то сказать, какой результат может быть, ежели готовить с таким настроением?! Про то, что на сегодняшний вечер собирались перенести празднование моего дня рождения, все конечно же позабыли (я же из гордости напоминать не стал). И вновь (в который уже раз!) с грустью вспомнил я таймырское поле семьдесят второго года, роскошный праздник моего дня рождения, плиты песчаника с лозунгами «С днем рождения, Женя!» и «Живи, Евгений, наш добрый гений!», которые и по сию пору стоят в Косистом на завалинке дома, где мы тогда квартировали.

Кеша в этот вечер от выпивки практически отказался: он выпил одну небольшую стопку водки и больше ни капли спиртного в рот не взял. Но зато совершенно напилась Маша. Сперва она все плакала, каталась по тундре, рвала на себе волосы, а потом решительно отправилась топиться в море. Мы все бросились удерживать ее от этого опрометчивого поступка. Один лишь Кеша был совершенно спокоен и никакого участия в уговорах Марии не принимал. Напротив, он даже нас удерживал от этого:

— Да плюньте вы на нее. Хай себе топится...

— Да как же так? — возражали наперебой Тамара с Ниной Кузьминичной. — Человек все-таки. Жалко.

— Да кого там ее жалеть, Машку-то. Никуда она не утопится. Там же холодно, в море-то. Что она, дура, что ли? Говорю вам, плюньте на нее.

Мы послушались этого мудрого совета, и, как вскоре выяснилось, поступили очень разумно, потому что Кеша оказался прав. Как только на Марию перестали обращать внимание, она сразу же затихла. Мало того, вскоре она куда-то исчезла, и про нее все тут же позабыли.

Постепенно торжества затихли. Кеша ушел домой один. Мы завалились спать по своим мешкам. И вот тут-то вновь объявилась Мария. Она всю ночь шарашилась по нашему лагерю, не давая никому покоя. Звала она то меня, то Валеру, то Тамару. Ни свет ни заря она разбудила меня, попросив разрешения допить остатки спирта, оставшегося на столе после вчерашнего пиршества. Я позволил ей. Она слила остатки из всех кружек и стопок, выпила и с песней отправилась спать в ту одноместную палатку, где у нас стоит рация. (Я полагаю, что там она и скрывалась вчера вечером.) Завалилась спать Мария прямо на вечную мерзлоту, не постелив на землю даже никакой тряпки. (С той поры нашу радиопалатку мы стали именовать «вытрезвителем».) Наши дамы все волновались, не замерзнет ли там Мария, не простудит ли она себе все свои дамские подробности на ледяной земле, и все порывались идти будить ее. Но ничего особенного с Марией не случилось. Часов около одиннадцати утра, свеженькая как огурчик, проснулась она и, явившись ко мне на кухню, удивленно спросила:

— А где же Кеша?

— Как где? Дома, — ответил я.

— Ой, я уж тогда пойду, пойду, — заторопилась она, предчувствуя недоброе.

8 августа

Первый вопрос, который волновал с утра всех: как самочувствие Коли. Оказалось — превосходное. Он прекрасно проспал всю ночь и встал как ни в чем не бывало. Мало того, сегодня он собирается с ружьем на весь день за мясом в одиночку, и, как ни странно, Шеф не только не препятствует ему в этом, но даже поощряет. (Как я уже говорил, в поле нынче геологи не идут — Шеф объявил хозяйственный аврал.)

С утра переносили мою палатку (то есть кухню, столовую и кают-компанию) в ту самую маленькую лощинку у ручья, на галечную терраску, где мужики устраивали себе баню. Это место удобно во всех отношениях: и ветер тут потише, и вода в ручье рядом, и сухо, и превосходный вид открывается прямо на остров Преображения. Там же, где стояла моя палатка прежде, теперь образовалось огромное вязкое болото по колено.

Шеф прекрасен. В своей кожаной меховой куртке и шапке, заломленной на затылок, ходит он энергичной, пружинистой походкой и отдает короткие, четкие приказы:

— Так, взяли! Все, все взяли!

— Держи кол. Я говорю: держи, а не ворон считай!

— Камней сюда наложи вот до этой отметки. Ни больше, ни меньше. Ровно столько.

— Это брось, это ты потом сделаешь.

— Ку-у-да пошел? А ну, вернись назад.

— Да не этой рукой держи, а другой!..

— Так, все дружно навалились!.. И-и — раз!

— Делать только по моей команде!

И вот уже моя палатка уютно стоит у ручья, печка на месте, растяжки, труба — все прочно, надежно, удобно. Продукты уложены так, чтобы все было у меня под рукой. Наша раскладная мебель: стол, стулья — все расставлено толково, со смыслом. И я отправился за своим Сережей. Свистнул ему в норку, которая была у нас под печкой. Он тотчас вынырнул и юркнул в рукав моей телогрейки.

— Что это там у тебя? — спросил Шеф.

— Да Сережа, — показал я своего приятеля.

— Дай-ка его сюда, — протянул руку Шеф и прежде, чем я успел что-либо сообразить, выхватил у меня лемминга. — Турпан! Алле — оп! — подбросил он несчастного доверчивого зверька в воздух.

Хлоп! — щелкнули железные Турпановы челюсти, и Сережи не стало.

— Для чего это вы сделали, Шеф? — грустно спросил я.

— Для порядка, — ответил тот. — Нечего, понимаешь, на кухне мышей разводить. Антисанитарию устраивать. А собака — животное полезное, ее кормить надо.

Ну что же, прощай, Сережа! Оно конечно, с точки зрения пользы и порядка сплошной от тебя вред. А что мы с тобой подружились и весело мне с тобой было — это просто сантименты и преступная мелочь в здешних суровых условиях!

Поздно вечером явился смертельно усталый, но сияющий Коля и принес много дичи: трех гусей и двух здоровенных уток-крякв. Вот мы и с мясом!

9 августа

Небо с утра хмуро, собирается дождичек. После небольших колебаний геологи все-таки решаются идти на разрез.

— Все, — энергично сказал Шеф, — на этом с ритмичным графиком работы завязываем. Отныне выходной только в ненастную погоду. Воскресенья торжественно упраздняются!

Вымыв посуду и приготовив все, что нужно для обеда, отправился я к Кеше, захватив с собой гусей и уток, добытых вчера Колей. Щипать и палить их буду там: во-первых, потому что перо и пух Мария собирает для подушек и перин, а во-вторых, нашу паяльную лампу Кеша взял, чтобы гнуть полозья из того леса, который ему обещан ребятами с острова Преображения. Правда, лесу этого пока что нет и может случиться так, что нынче летом и вовсе не будет, но лампу на всякий случай Кеша взял.

Хозяев дома нет — они на косе возятся с сетями. К ним в сети попало много разной добычи, да все не той, что им хотелось бы. Омуля всего два, средненькие, а остальное — гагары, да утки, да огромные льдины. А еще нерпы понаделали дыр. Наша сеть, которую я в расчете на богатую добычу рискнул поставить третьего дня, тоже валяется на песке. Кеша вытащил ее на берег со всем содержимым. В ней запутались две гагары, одна утка-тундровка и один бычок. Самое же обидное: огромная и острая как бритва льдина располосовала дель от верхней до нижней тетивы. Тут же лежит, истекая соком, и сама эта льдина: прилив нынче был очень высоким, и много льда выбросило на берег.

Ах, какое мучение выпутывать из сети этих чертовых птиц, особенно гагар. Утка-то, запутавшись в сети, захлебнулась, а эти паскуды живые, орут, щиплются, бьют до крови крыльями, лапами, все более и более сматывая в комок многострадальную нашу добытчицу. Часа два я мучился, безжалостно отрубая проклятым птицам крылья, лапы, головы, выпачкался в крови, как вурдалак, изуродовал себе все руки, да вдобавок одна птичка клюнула меня в нос, посадив здоровенный фингал (спасибо еще, что не в глаз!).

— Самая для нас это, можно сказать, никчемная птица, — философствует Кеша, освобождая свою сеть от гагары, — мясо у них, у гадов, черное, жесткое и рыбой воняет. Ежели его готовить — неделю варить надо, а есть только с голодухи можно, когда выбирать приходится: либо сапоги жрать, либо этих вот распроклятых гагар. Из них, правда, некоторые перья выдергивают, а пух с кожей оставляют, и, говорят, красивые женские шапочки получаются. Мне однова из Хатанги заказывали, так я пока эту гагару щипал, все проклял. Ты возьми, попробуй, как у нее перо крепко в мясе сидит, ущипни. Попробуй, попробуй...

Я попробовал. Перо действительно сидело очень крепко, и я с трудом вырвал одно.

Потом мы втроем распутывали нерпичью сеть. Нерпа, попавшая в нее, долго ныряла, выныривала, наматывая дель на себя, и так все перепутала, что хоть волком вой. А тут еще дует свирепый ветер, сверху сыплется какая-то ледяная крупа, сеть мокрая да с песком — очень холодно и неуютно работать. Кеша покрикивает на Машу:

— Давай, давай, шевелись, ишь, крылья-то пораспустила — курица мокрая! Это тебе не спирт пить — там-то ты со стаканом самая первая лезешь, а как работать, так тебя нету. Вот попробуй, поднеси сейчас ей соточку, так она тебе в момент десяток таких сетей распутает! У-у, зараза!..

Маша краснеет, смущенно отворачивается и неумело пытается перевести разговор на другую тему.

Вечером Валера с Шефом пошли к соседям (то есть к Кеше с Машей): Шеф захотел и себе такую же нерпичью шкуру, как и та, что подарена мне. Я же рано лег спать — мне вставать в половине пятого. Визит Шефа с Валерой оказался необыкновенно удачным: поздно ночью к охотнику пришла большая лодка «Дора» со стационарным мотором и рацией. Ребята-полярники с острова Преображения ездили охотиться на ленных гусей на Чернохребетную речку. Здесь-то пока проехать нельзя — льды, а вот южнее можно. Ребята были чуть живые от голода, холода и смертельно хотели спать. Да и охота была у них неудачной: добыли они всего пару десятков птиц. На зиму для всей станции — это крохи. Ни лесу на полозья, ни собак Кеше они, разумеется, не привезли. Для этого нужно делать специальный рейс, а будет ли вообще нынешним летом для этого возможность — неизвестно. Шеф дал полярникам нашу частоту и позывные, и те пообещали помочь нам связаться с Хатангой или, может быть, даже с Игаркой. (Это-то и было той самой удачей, о которой я говорил: было бы жутко обидно, если бы во время этого визита никого из наших у Кеши не оказалось.)

10 августа

Нынче мне категорически приказано весь день никуда не отлучаться из лагеря: к нам в отряд намечается визит Большого Начальника, того самого, что навестил нас в Хатанге с мамой и неизвестного назначения грустной девушкой с большим носом. Большой Начальник тоже геолог, и его интересует здешний разрез. Ах, догадался бы он привезти с собой хлеба! Я просил его об этом, и Начальник обещал, но боюсь, позабудет он за делами и заботами.

Нынче дует ураганный северный ветер («землячок», по Кешиному определению). Он выдергивает колья, рвет палаточное полотно и проволоку, катит камни. Мою печку обрушивало дважды, дважды я чинил ее (в одиночку!), дважды заново начинал готовить обед. Очень опасаюсь, как бы не бросило всю мою палатку прямо на горящую печь — только пожара нам сейчас недостает.

На море жестокий шторм. Огромные льдины носятся по воде, и волны, разбиваясь о них, поднимают водяную пыль до небес. Величественная и жуткая картина. Но, бог даст, этот шторм угонит от нас льды.

Никто в такую погоду конечно же не прилетел.

За ужином Шеф отчего-то разоткровенничался. Может, внутренне напрягшись, ждал он Большого Начальника и теперь просто расслабился? Бог весть.

— Нет, что вы там ни говорите, а членкорское звание — это такая индульгенция, которая все прощает заранее. Про действительного члена академии, попросту академика, я уж и не говорю. Вот был у нас один потрясающе наглый жулик, в научных работниках, между прочим, числился. Господи боже мой, чего он только не вытворял! Спиртом государственным в Якутске в открытую прямо на рынке торговал; в полевой сезон из местных мужичков рыболовецкие артели сколачивал, одевал-обувал, кормил и платил им — все за экспедиционный счет. Спецрейсами рыбу с Индигирки продавать возил не только в Якутск, а и в Иркутск, Хабаровск, Красноярск и даже в Новосибирск. Посадили бы его, как миленького — тут ведь даже никакого следствия бы не понадобилось — жулик тот все в открытую делал, да все эти аферы каким-то боком его шефа коснулись, членкора, Секса[23] нашего.

И шабаш! Членкора не трожь! И чем все кончилось?! А считай, что ничем: из партии жулика этого, правда, выгнали, а посадить не посадили. Да в какой-то дальний филиал на работу перевели: то ли в Читу, то ли в Абакан, а там впоследствии и в партии восстановили[24]. Или возьмите того же Помидора Помидоровича. Таких бездельников и сибаритов, да и дураков, добавлю, свет не видел. Куда только не пытались его пристроить, чего он только в науке не возглавлял, и везде полным нулем был. Над его некомпетентностью чуть ли не в глаза смеялись. Был он директором СНИИГГиМСа, так туда даже за зарплатой не ездил, на дом ему специальный курьер привозил ее; потом сделали его деканом геолфака в нашем университете — не пропадать же добру! Так и там его отродясь никто не видывал. Другого за такое безделье давно бы посадили или на худой конец с треском отовсюду выперли, а этого ни-ни. Как же, членкор! А уж про нашего Забулдыгина и говорить неохота — пьяница и хулиган, каких поискать. Господи, что он вытворял! — Шеф зажмурил глаза и в восторге развел руками. — В обкомовских дачах зеркала венецианские бил, на персидские ковры в присутствии женщин гадил. И все как с гуся вода! Единственное, что смогли с ним сделать, — дали полного академика и в этом звании сослали директором академического института, который под него же и основали в срочном порядке в Хабаровске. Забулдыгин, тот прямо говорил: «Если ты не членкор, значит, просто дерьмо». Нет, что ни говорите, а членкорское звание — это такая стена, за которой... — Шеф не договорил, вздохнул и махнул рукой. — И заметьте, за двести с лишком лет ни один из членов Российской академии ни под судом, ни под следствием не был. И помяните мое слово, не будет!

— Да как же, Шеф! — изумился я. — А Николай Иванович Вавилов? Академик, и притом не только российский, всемирно известный ученый...

— При чем здесь Вавилов, — усмехнулся Шеф. — Вавилов — это совсем другое дело. Кстати, и он ни под судом, ни под следствием не был. Просто арестовали его да, недолго думая, шлепнули в саратовской тюрьме.

— Да-а, — подлил масла в огонь Альберт, — вот вам бы членкорское звание. Вот бы уж вы всем тогда показали, что такое настоящий членкор, верно?

— Да нет, ребята, — грустно сказал Шеф, совершенно игнорируя Альбертову иронию, — мне уж, видно, этого звания не дождаться. Вот раньше были времена: докторскую защитил, год-два для приличия в этом звании походил — пожалте в членкоры. Ну а совсем на заре Сибирского отделения всем без исключения докторам, которые не побоялись в Сибирь ехать, членкоров сразу присваивали, автоматом. А теперь дождешься у них, держи карман шире!

11 августа

«Землячок», который натворил вчера мне столько дел, к утру вроде бы стих, но с обеда разыгрался пуще прежнего. Льды действительно унесло в открытое море, и в бухту валом повалил омуль. Но взять его в такой ветер невозможно: выходить сейчас в открытое море — чистое самоубийство.

Рассудив, что в такую погоду вертолет не придет ни за что, отправился я к Кеше: надо договориться о хлебе. Правда, эти хлопоты могут оказаться излишними, если вертолет все-таки придет и Большой Начальник привезет хлеба, ну да береженого Бог бережет. Нынче вечером на закваске поставлю тесто (на дрожжи надежды никакой), а завтра займусь выпечкой.

— Ах, боже ж мой! — ходит и вздыхает Кеша. — Посмотри, Женя, сколь рыбы в сетях: ни одного наплава не видать, чайки кружатся, нерпа кругом так и шныряет. Ведь уснет, уснет же рыбка в сетях, а там, как сикомора[25] на нее навалится, одни скелеты обглоданные доставать будем. Хитрая эта тварь, сикомора, все живое, считай, тут ею питается: и рыба, и птица, и нерпа, и даже олень не брезгует. А она сама питается всем мертвым, что в воду попало. Я раньше шкуры так выделывал: мало-мало обезжирю, потом в воду брошу. Сикомора в момент соберется, весь жир и все мясо подберет. Да только тут глаз да глаз нужен, а то она и ворс весь поест — вынешь из воды кожу, голую как коленка.

Замесив тесто, снял со стены подаренную мне красавицу шкуру, которая высохла так, что звенит. Скатал ее в рулон.

— Вот и довели до ума твой подарок, Кеша, — говорю я, указывая на тугой, как свернутый стальной лист, сверток.

— Это ты погоди говорить «гоп»! — усмехается охотник. — Ты еще ее по-настоящему до ума доведи. Ты, помяни мое слово, еще не один день с ней попестаешься.

И как оказалось впоследствии, Кеша был совершенно прав. Как же намучился я с этой шкурой, пытаясь выделать ее! А так ничего толком и не вышло: шкура гремела, как жесть на крыше.

Собаки слоняются по двору сытые, ленивые, одуревшие от безделья и обильной жратвы. Неподалеку валяются четыре ободранные нерпы — собачий деликатес, но псы даже и не смотрят на него. Лишь изредка кто-нибудь отхватит зубами кусок, и тотчас на него бросаются остальные — начинается драка. Прямо как дети: пока игрушки лежат свободно, никто на них не претендует, но стоит одному ребенку взять какую-нибудь, как она тотчас требуется всем остальным.

— Непорядок, — говорю я и указываю Кеше на собак, — гляди, они у тебя от сытости и безделья вконец одичают.

— Пущай, — лениво кивает Кеша, — придет зима, они свое наверстают. Все тогда до кусочка подберут: и нерп, и моржей... А сейчас, летом, пущай лентяя празднуют... Вот якутня, та собак не жалеет: и зимой, и летом их запрягает. Да разве же можно так?

— А если ты с Преображения больше собак не получишь, чего тогда зимой делать будешь?

— На четырех придется ездить... А чего делать? Кормить их лучше буду, омуля давать, оленину варить... Не пешком же мне капканы проверять... Концы-то у меня — в ту сторону двадцать верст и в ту столько же... Правда, Лешка, сосед мой, он на севере, к Прончищевой бухте поближе промышляет, вот уже пятнадцатую зиму, однако, вовсе один, и без собак живет. Пешком ловушки проверяет — ни полярки, ни пурги, ни медведя, ни черта не боится. Ну да он мужик двужильный, да и опять же это ведь как повезет: и замерзнуть запросто можно, и на мишу ненароком без карабина наскочить...

В лагерь нынче я отправился один: Турпан идти со мной впервые не пожелал. Свернулся клубком, поджал хвост, нос в него уткнул и за избу спрятался. Да, вот даже и псу при таком «землячке» неуютно, а спрятаться у нас негде — в палатки псам вход строго воспрещен... Да и столько мяса, сколько сейчас у Кеши, у нас нет. А плохо мне без Турпана: и скучно, и страшновато.

— Эх ты, — говорю я неверному псу и треплю его огромную лобастую голову, — предатель!

Турпан смущенно отворачивает морду и прячет глаза, словно понимает мои слова (черт его знает, может, и вправду понимает: очень уж он, стервец, умен).

«Землячок» принес с собой довольно сильный холод: вода в ручье покрылась льдом, на море начал образовываться припай. Очень холодно даже в палатке.

Глубокой ночью меня разбудил шум вертолетных винтов. Наконец-то прилетел к нам долгожданный Большой Начальник. Но пока я вылезал из теплого мешка, пока одевался, вертолет, накреняясь вправо, уже начал набирать высоту. А за рулем сидел Юра! Да-да, тот самый дорогой тулай-кирякский друг. Вот какая ужасная обида: даже парой слов не сумел я с ним перекинуться, ничем не смог угостить (да ничего деликатесного у меня, правда, в этот раз и не было, разве что фрикасе из гуся с сушеными белыми грибами). А еще обиднее, что он, видимо, и не подозревает, что сижу я здесь, на мысе Цветкова, а то непременно бы задержался на минуту-другую.

Большой Начальник прилетел один и хлеба с собой конечно же не привез (ах, хорошо, что я, не очень-то надеясь на него, поставил тесто). И вообще никаких продуктов он с собой не захватил, кроме большой плитки шоколаду, но зато привез замечательный кассетный японский магнитофон на батарейках, который он собирается использовать в работе на обнажении как диктофон, вместо общепринятого у геологов полевого дневничка-пикетажки.

12 августа

Сегодня весь день пек хлеб. Сделал две полные выпечки. Тесто отлично выстоялось и подошло (оно даже убежало из ведра), а потому тут хлопот не было никаких. Зато столько хлопот было с печкой-каменушкой! «Землячок», то стихая, то вновь набирая силу, дул ей прямо в дверцу и выстуживал ее напрочь. И только-только я приноровился к нему, он возьми да и переменись на восточный. В результате вторую выпечку я здорово поджег. Да, большое это и филигранное искусство — печь хлеб на берегу моря (да еще с такими, как у нас, дрожжами). Тут и погоду надо понимать, и ветер чувствовать, и время ощущать, и, главное, виртуозно обращаться с тестом. А этот опыт приходит с годами. Даже Кеша, проживший тут больше двадцати лет, и тот, по его же собственным словам, делает одну удачную выпечку из пяти. Да, здесь, конечно, не тайга, и рецепты виртуоза Кольки Хвоста[26] не работают, хотя бы потому, что просто не найти тут никакой ветки с зелеными листьями. Тут только опыт, интуиция и, если хотите, талант.

Ветер к вечеру стих совершенно, и Кеша с Машей решили вновь поставить сети в своей бухте. Но рыбы нет — очень холодно. И первый тому признак — нигде, сколько хватает глаз, не видно ни единой нерпы.

— Да что же нынче за год такой! — ворчит себе под нос Кеша. — То лед стоял, плавал туда-сюда, рвал сети, то ветер ураганный, то вот теперь мороз. Вам-то что? Хорошо, конечно, домой этакой-то рыбки привезти, а и не привез — не беда. А мне зимой без рыбы как? Да если еще в сентябре олень не берегом пойдет, а тундрой? Да если в ноябре куропатки не будет? Тут ведь магазин — море, и продавец Миша Медведев, да уж шибко дорого берет.

Нынче из маршрута Коля вернулся часом позже других, но зато принес зайца и семь куропаток. При этом за плечами у него, как обычно, был двухпудовый рюкзак с образцами. Да, не напрасно, выходит, Коля повсюду таскает с собой ружье. Сам-то Шеф, прежде не расстававшийся с карабином, теперь носить его бросил. Да и вообще из карабина пока что не сделано ни единого выстрела. Даже новая мушка (ее все-таки удалось достать на погранзаставе в Хатанге) не пристреляна.

— На куропаток тут охотиться одно удовольствие, — возбужденно рассказывает Коля, — главное — приметить стаю. Я сперва было крался к ним, а потом понял: ни к чему это, можно идти в полный рост. Метров на семь—десять подошел, выстрелил — штуки две-три есть, остальные — фыррь! — поднялись, пролетели метров пятьдесят—семьдесят и опять сели, подходишь к ним опять метров на десять — и все сначала. Ну, этак и идешь, пока всю стаю не выкосишь.

— И все с таким рюкзаком за плечами? — спрашиваю я.

— А как же! — разводит Коля руками. — Это же тундра, она же вся серая да зеленая, если рюкзак снял, потом попробуй найди его!

— Гляди, Николай! — грозит пальцем Альберт. — Этак ведь и сердце сорвать недолго. Это только по молодости кажется, что сносу тебе не будет, а на самом деле...

— Ничего, — хлопает Колю по плечу Шеф, — он у нас парень молодец. Трехжильный!

Поскольку Большой Начальник будет теперь жить в одной палатке с Шефом и Валерой, Коля перешел на жительство ко мне в кухонную палатку. Мы освободили от продуктов один угол (благо продукты существенно истаяли), поставили там Колину раскладушку со спальным мешком, рядом Коля организовал себе нечто вроде книжной полки, на которую вместе с палеонтологическими книжками и определителями поставил и украшение — окаменелый позвонок не то ихтиозавра, не то бронтозавра, найденный на обнажении. Получилось очень мило и уютно.

С приездом Большого Начальника поведение Шефа несколько изменилось. Нет в нем теперь уже того откровенного барства, не та уже осанка, не тот голос, не тот жест. Он теперь уже не изрекает, а просто говорит. И лишь иногда, видно спохватившись, вспоминает свои прежние замашки, понимая, что такая его метаморфоза сильно бросается в глаза окружающим.

— Что-то вы второй день как поскучнели, Шеф, — говорю я ему. — Трудно перестраиваться, да? Теперь и у вас появился свой Шеф, голова, так сказать. Отец родной. Кончилась ваша горькая безотцовщина?

— Да ну, чего там, — надменно произнес Шеф и сделал паузу, наполненную слишком уж нарочитым равнодушием, — подумаешь, отец родной, Шеф, голова, понимаешь... Это ведь еще как посмотреть: с административной точки зрения— да, Большой Начальник, тут я ничего не скажу, а вот с точки зрения научной — тут еще очень большой вопрос, кто из нас выше да кто кому отец... Он ведь и докторскую-то только на днях защитил. Ну конечно, утвердят его без звука и в пожарном порядке, да только поговаривают, очень уж у него странная диссертация была... Я бы даже сказал, двусмысленная.

13 августа

То ли моя вчерашняя шпилька возымела на Шефа действие, то ли просто с утра было у него игривое настроение, но только стал он за завтраком шутить:

— Ну вот, теперь и у нас своя парторганизация есть. Все, кок, кончилась твоя беспартийная лафа, теперь уж ты так свободно рассуждать не будешь...

Большой Начальник почему-то очень смутился, быстро доел последний оладышек (на завтрак нынче были оладьи с омулевой икрой, паштетом из заячьих и куропаточьих потрохов, ну и, разумеется, с маслом), встал, поблагодарил и ушел, чтобы не поддерживать этого скользкого разговора. А Шефа вдруг прорвало — он пустился в воспоминания:

— В сорок четвертом году, помню, учился я в школе, и квартировали мы вчетвером у хозяйки в городе. Родители-то наши на хуторах жили... У нас, в Литве, война без особенных зверств и осложнений проходила, и народ при немцах очень даже прилично жил, много лучше, чем, к примеру, сейчас. Масла, сала, муки было с избытком, и родители доставляли продукты на квартиру бесперебойно. И вот, как сейчас помню, испечет нам хозяйка к завтраку блинов, да каких! Таких блинов я уже больше и не едал: тонких, нежных, румяных! Вот принесет она их нам, горяченьких, с пылу с жару, с маслом, высоченную стопку, а сверху всегда лежал большой толстый блин-последыш. А мы сидим вчетвером и друг на друга выжидательно смотрим: кто этот первый, неуклюжий блин возьмет. И был у нас там один парень, Эдуард, отличный малый, высокий, сероглазый блондин, настоящий прибалт, он в сорок восьмом году погиб, в лесу, в «лесных братьях» — так наших литовских партизан называли... Так вот он, бывало, как только хозяйка отвернется, хвать этот толстый блин — и за окошко. И мы тогда враз на стопку блинов накидываемся. — С этими словами Шеф подцепил самый толстый оладышек, намазал его маслом, затем паштетом и отправил себе в рот.

Вечером Валера взял свой собачий спальный мешок и окончательно ушел на жительство к Кеше под тем предлогом, что со дня на день должен пойти омуль, и теперь придется по ночам и рано утром проверять сети. Шеф попытался было уговорить вернуться к ним в палатку Колю, но тот наотрез отказался. Так что теперь начальники будут жить в палатке совершенно одни. Некому теперь устраивать их быт, некому раздраженно говорить: «Сделай то» и «Сделай это», некому задавать риторические вопросы:

— А почему дрова сырые?

— Почему до сих пор золу не выгреб?

Альберт, между прочим, живет в палатке с двумя женщинами и, несмотря на все очевидные неудобства такого существования, в палатку к начальникам переселяться тоже не собирается, а те, как ни странно, даже и не зовут его к себе.

Вообще Альберт старается держаться как бы в стороне от всех наших великих страстей, с Шефом и Большим Начальником общается только исключительно по работе, по-отечески заботится о наших бедных женщинах, на правах старшего товарища жучит Колю, а душу в разговорах отводит только со мной. Вот и нынче пришел он с разреза много позже других и за ужином, когда уже все отправились спать, разговорился:

— Да, веселенькое у нас поле, сколько ездил, где и с кем только не побывал, а такое встречаю впервые. Надо же, как повезло! А ведь мне в этой компании еще пару сезонов работать. Ох, не сорваться бы! Никак мне сейчас срываться нельзя.

— А хочешь, Альберт, я устрою небольшой спектакль? — с вызовом спросил я. — Вот возьму и публично высеку нашего Шефа самым безжалостным образом. Это, на самом деле, совсем несложно. С чувством юмора у него слабовато, он не сразу и разберет, что я над ним издеваюсь, а как разберется, уже поздно будет. Я ведь не Валера, мне-то с ним, с Шефом, детей не крестить...

— Нет, Жень, не надо этого делать, — попросил меня Альберт, — тебе-то что, а нам нашу работу сделать надо. Тут и так вон какие условия: то, что добрые люди за три месяца делают, мы за один месяц сделать должны. А если ты нам еще и революционную обстановку в отряде устроишь, мы и половины нашей работы не сделаем. А на бедного Валерку посмотри, неужто тебе его не жалко? Вон он как на брюхе перед Шефом ползает. А теперь их, шефов-то, двое стало. Каково ему? А ведь он у нас в отряде еще и начальником числится.

— Да какой он к матери начальник!.. Вот не понимаю я его, взрослый же мужик, кандидат наук к тому же, зачем уж так-то вышестериваться?..

— Это тебе просто рассуждать, а у него вся карьера, вся, можно сказать, дальнейшая жизнь от Шефа зависит. У нас, в геологии, да еще в биостратиграфии особенно, все специалисты очень узкие. Так что по его профилю ему в науке больше податься некуда, только под жесткое крылышко к Шефу[27]...

— Ну, не знаю, — усмехнулся я. — Был бы я на его месте — послал бы Шефа к нехорошей матери да и махнул куда-нибудь в Хабаровск, чем вот эдак-то мучиться. Что он, работы себе не найдет? Да любая экспедиция его с руками и ногами оторвет. Стратиграфы всем нужны!

— Ну, во-первых, ты — не он, — возразил Альберт, — во-вторых, после вольготной «научной» жизни, когда вся твоя работа — размышлять, сопоставляя факты и события, словом, вести интеллигентную жизнь, впрягаться в настоящую геологическую лямку далеко не каждому по силам, а в-третьих, у нашего Шефа в стратиграфии, особенно в триасе, очень длинные руки, где угодно достанет, если захочет. Вот так-то, брат Женя...

14 августа

В нашу сеть влетело пять роскошных омулей, но вместе с ними — огромная льдина. Вот эта последняя добыча и наделала нам бед: всю сеть притопило, а накат быстро набросал в нее тонны полторы гальки. До самого обеда промучился я, пытаясь спасти все, что возможно, причем работать мне пришлось в ледяной воде, полной к тому же острых как бритва льдин. Продрог, промок до нитки, изрезался весь до неузнаваемости, однако сеть спас. И рыбу тоже (бокоплав, слава богу, не успел добраться до нее). Правда, с обоих концов пришлось отхватить метра по четыре дели, ну да, как говорят опытные рыбаки, в дырявую сеть попадает больше рыбы. Потом вместе с Кешей поставили мы эту истерзанную льдами, нерпами и гагарами страдалицу на противоположном конце бухты: там меньше льда.

Большой Начальник, весь день вчера проработавший на разрезе, нынче в маршрут не пошел. Где-то в обед посетил он нас с Кешей. В это время мы, уже отмучившись с моей сетью, возились с Кешиной. А в нее, кроме трех омулей, попали еще и четыре гагары, которые эту сеть вместе с рыбой намотали на себя, превратив ее в жуткий грязно-ледяной ком.

— О, какая прелесть! — восхитился Большой Начальник, указав на гагар. — Подарите мне одну, пожалуйста.

— Да берите всех! — буркнул Кеша. — Мне этой гадости не жалко.

Большой Начальник вынул прекрасный норвежский складной нож в чехле, довольно бойко снял с гагар шкуры и даже попробовал обезжирить их. Но эта грязная и тяжелая работа ему не понравилась.

— Ладно, — решил он, — возьму с собой в лагерь. Там на досуге и доведу эти шкуры до ума.

— Трудно это с непривычки, — сказал Кеша. — Особливо потом, когда перья рвать из них придется.

— Ничего, — бодро ответил Большой Начальник, — не боги горшки обжигают.

— Не боги, — подтвердил я, — но мастера.

Сегодня мне заказан большой праздничный ужин — у Тамары день рождения. Причем именинница пожелала, чтобы на торжестве были только свои (то есть Кешу с Машей пригласить она категорически отказалась).

И вот я хлопочу с кушаньями. Большой Начальник пассатижами пытается обработать своих гагар, а тем временем певица Мария Пахоменко старается что-то спеть нам из кассетного японского магнитофона. Но ничего у нее не получается: батареи садятся почти мгновенно, и потому страшно плывет звук.

— Не годится здесь эта зарубежная диковина, — вздыхает Большой Начальник, с усилием выдергивая очередное перо, — батареи не тянут. В нашей ледяной сырости, как видно, они не могут работать, пять минут — и напрочь садятся. Я уже пробовал их на костре отогревать и сушить — помогает, конечно. Но, помилуйте, что же это за работа на обнажении: пять минут говоришь, потом полчаса батарейки сушишь. Нет, как видно, прогресс здесь не годится, придется возвращаться к допотопным методам работы: писать дневничок-пикетажку.

Я ничего не ответил Большому Начальнику, а про себя подумал: «А может, не так уж и виноват тот прощелыжистый начальник из ленинградской «Аэрогеологии»? Может, и не менял он нам вовсе батареи? Может, в этой ледяной сырости батареи просто не могут работать? Хотя работает почему-то исправно «Спидола» у Кеши, причем не только в избе, но и на берегу моря, приманивая нерп. Или он слово какое петушиное знает?..»

А потом был праздничный ужин. Нынче он мне вполне удался. Кроме обычных уже согудая, фрикасе из зайца с белыми грибами (сушеными, разумеется), была бастурма из гуся (соус черносливовый), омуль в пряном кляре и куропатки табака. А ежели добавить, что на столе сияла ослепительная скатерть, сделанная из чистого вкладыша, стоял буке-тик полярной пушицы (расстарался Альберт), и время от времени пела все та же Мария Пахоменко (к сожалению, это была единственная кассета, которую привез с собой Большой Начальник), то легко представить себе и всю атмосферу праздника. Из напитков была все та же неизменная «солоуховка», сама именинница предоставила бутылку полусухого шампанского, а Большой Начальник добавил сюда плоскую фляжечку марочного армянского коньяка.

— Просто какой-то пир патрициев, — развел руками Большой Начальник. — Древний Рим в Арктике. Что ни блюдо, то произведение искусства...

— Причем созданное специально для того, чтобы быть уничтоженным, — добавил я.

— Ага, — согласился Коля, — я вот когда там, на обнажении, сильно проголодаюсь, ближе к вечеру уже, то все думаю, как же это, интересно, я вот ел-ел, и больше в меня не влезало, и неохота была... Сейчас бы, кажется, все смел подчистую, что на столе стояло, а тогда, помню, смотрел равнодушно. Непонятно...

— Я где-то читал, — вставил Альберт, — что в Древнем Риме на пирах специально рвотное подавали. Потому что возможности человеческого чрева сильно ограничены. А рвотного принял, очистился — и давай, тащи на стол новые произведения!..

— Альберт! — поперхнулась куском куропатки Нина Кузьминична.

— И все-таки кулинария — это высокое искусство, — сказал Большой Начальник, — и в Древнем Риме почиталось оно так же высоко, как поэзия, история и философия...

— Потому-то и извели империю под корень варвары, — вставил Шеф. — Я так думаю, что упадок Древнего Рима от обжорства и наступил.

— Ну, это вопрос спорный, — пожал плечами Большой Начальник. — Одно несомненно: кроме чисто утилитарного назначения — пополнять энергетический запас, хорошее кушанье — это еще и источник наслаждения, то есть предмет эстетический.

— И опять же оно сближает людей, роднит, — добавил Альберт. — Вот и в религии: преломление хлеба и все такое прочее. Да и принято так: все праздники, все торжества за столом отмечать. Взять хоть и нынешний праздник...

— А Новый год? — спросил Коля. — Ведь как у нас принято: весь год будет таким, как его первый день. А потому все сидят за столом, пьют и едят всякие кушанья...

— И к утру наедаются так, что животы каменными становятся, — буркнул Шеф, — потом валятся спать, и снятся им весь первый день нового года кошмары... И что, выходит, весь год таким будет?..

— А вот мне свекор рассказывал, — завладела общим вниманием именинница, — как он однажды Новый год в Вене встречал. В Австрии, — добавила она Коле.

— Вот спасибо, что пояснила, а то бы я подумал, что в Бразилии... — буркнул тот.

— Там Новый год в опере встречают. И дают всегда один и тот же спектакль вот уже лет пятьдесят — «Летучую мышь». Причем все устроено так, что антракт приходится как раз ровно к двенадцати ночи. Бьют часы, все поздравляют друг друга, выпивают по бокалу шампанского, а потом идут слушать оперу дальше.

— Оперетту, — вставил я. — «Летучая мышь» — это оперетта Иоганна Штрауса.

— Это не важно, — ответила мне Тамара, — а главное — что если верить той примете, то весь год будет вас окружать прекрасная венская музыка. Вальс... Кстати, никто не хочет потанцевать?

Однако танцевать в телогрейках и резиновых сапогах на вязкой кочковатой тундре оказалось невозможно, несмотря на то что в репертуаре Марии Пахоменко удалось найти вальс (батареи для этого специально поджарили на печке). Поэтому вновь пришлось вернуться за стол и налечь на кушанья и в особенности на напитки. И вскоре все, а особенно виновница торжества, довольно здорово набрались.

— Анекдот! — заявила она. — Я рассказываю анекдот. Анекдот к месту. Про чукчу...

— Может, не надо? — предчувствуя недоброе, спросила Нина Кузьминична.

— Нет, надо! — упрямо твердила именинница. — Надо, потому что я хочу рассказать анекдот. Про чукчу. К месту. — Она обвела руками тундру и льды на море. — Женился чукча на француженке, а через неделю разводится. «Чего разводишься-то?» — спрашивают его. «Шибко грязная, — отвечает, — каждый день по два раза моется — утром и вечером».

Тамара засмеялась своему анекдоту, следом за нею хохотнул Шеф, а потом и Валера.

— Ты бы, Тамара, это... — крякнул Альберт, — не рассказывала таких анекдотов-то, про то, кто да сколько раз моется.

— А что такое? — надменно спросила именинница.

— А то, — бухнул Коля, — что чья бы корова мычала, а уж твоя бы молчала...

— Хамы! — выскочила из-за стола Тамара. — А ты, ты... — она ткнула пальцем в сторону Коли, — быдло! — И, залившись слезами, вылетела из кают-компании, однако в дверях ноги ее подкосились, и она рухнула прямо в ручей.

Нина Кузьминична и Альберт подбежали к ней, подняли и под руки увели в палатку. После чего праздник закончился сам собой. Шеф с Большим Начальником отправились к себе. Вместе с ними ушел и Валера — к Кеше он не пошел: тот сразу поймет, что у нас был праздник, на который его не пригласили.

Мы с Колей вымыли посуду, прибрали по кастрюлям недоеденные яства (их хватит еще на пару дней, а холодильника здесь не требуется). После чего торопливо заснули.

15 августа

Вновь подул треклятый северо-восток, и опять все льдины оказались у нашего берега. Правда, Кешина бухта очистилась от льда совершенно. Ветер опять принес холод, ледяную крупу и плохое настроение.

Сегодня я в первый раз иду в маршрут — Нина Кузьминична попросила меня помочь ей принести образцы, которые она оставила на обнажении. Так что на сегодня я от хозяйственных работ в лагере освобожден. Там останутся Тамара и Большой Начальник. Обед и ужин, в сущности, готовы, так что никаких значительных усилий им прилагать не придется. (Да Тамара, как мне кажется, ни к каким работам сейчас не годна: она лежит в своем спальном мешке и стонет — веселенький был у нее вчера день рождения!) Впрочем, и меня тоже слегка мутит после вчерашнего, но так, чуть-чуть.

До разреза, то есть до места работы, можно идти двумя путями: длинным, по берегу моря, зато там твердый грунт и идти легко; и коротким, напрямик, но по кочковатой и болотистой тундре. Выбираем второй путь, тем более что берегом можно пройти лишь в отлив, а мы нынче с поздним подъемом его уже прозевали.

И вот он — мыс Цветкова! Высокий крутой обрыв упирается прямо в ледяные торосы. Спуск к воде (вернее, ко льду) очень крут, спуститься можно только по узкой лощине, у края которой прямо в болотягу тундры вбит лом. К этому лому привязан

трос (без него спуск был бы почти невозможен). Поскольку разрез на мысе Цветкова является каноническим, а место это — местом паломничества многих стратиграфов, спуск к обнажению оборудован давно и как следует. Птицы — кайры, чайки и топорки — видимо, уже поняли, что селиться здесь опасно, а потому склон чист от гнезд. А справа и слева совсем рядом шумят птичьи базары.

Вид, открывающийся отсюда, сверху, не может не потрясать. Море Лаптевых распахнуто на три стороны, а остров Преображения кажется совсем рядом, рукой подать. Неподалеку, тоже на высоком и крутом обрыве, стоит старый маяк, и хозяйственный Коля давно притащил оттуда добротный ящик для своих образцов, предварительно выкинув из него старые аккумуляторы. (Коля посчитал, что маяк брошенный и бесхозный.) Возле маяка почему-то много зайцев. Что им там? Море почти чисто ото льда, лишь кое-где плавают обломки ледяных полей, и по чистой этой воде один за другим в устье реки Хатанги идут пароходы. А весь лед собрался возле нашего берега, и голубые и салатные поля, покрытые причудливыми скульптурами, подчеркнуты черной линией Кешиной косы, в основании которой можно заметить жирную точку — Кешину избушку.

С трудом по канату спустился я вниз, по неопытности пустив на голову своим спутникам лавинку из увесистых камней. (Шеф довольно внятно матюгнул меня за это.)

Сперва мне было поручили ответственную работу: молотком выколачивать образцы, но после того, как по неопытности и никчемности я разбил две какие-то очень редкие и важные ракушки, Шеф произнес гневную тираду, которой категорически запретил использовать этого косорукого кретина (меня то есть) на какой-либо работе, кроме кухни, работ по лагерю и перетаскиванию тяжестей. И затем отправил меня в лагерь с огромным рюкзаком, набитым камнями.

В лагерь я отправился напрямик, через болотистую тундру. На середине пути из-за небольшого бугорка неторопливо вышел красавец олень и, остановившись, в упор уставился на меня. Он стоял метрах в двадцати и ждал, словно знал, что я один и совершенно безоружен. У меня даже камня под рукой не было — кругом, насколько хватало глаз, простиралась болотистая кочковатая тундра. Я уже собрался было сбросить рюкзак, с тем чтобы запустить в нахала хотя бы образцом, но олень, словно догадавшись о моих намерениях, повернулся и величественно исчез за тем же бугром, откуда и появился.

В лагере тишина. Большой Начальник ушел в гости к Кеше, забрав гагарьи шкуры (я думаю, понял, что самому ему их не выделать); Тамара все еще лежит в своем мешке и, похоже, вылезать из него нынче не собирается вовсе. Ну что же, ладно, мне не привыкать. Вымыл посуду, оставшуюся после завтрака (для этого пришлось растопить печь и нагреть воды), приготовил все, что нужно, к ужину и отправился к Кеше. Сегодня придется ставить тесто — завтра попробую сделать две или даже три хлебные выпечки.

Кеша в большом возбуждении: пошел омуль.

— Дождались, дождались праздничка, — суетливо потирает он руки, — пошла рыбка-то! Полны-полнехоньки сети. Ну, теперь держись, паря, теперь спать некогда. Омуль-то, он ведь дня три-четыре, много, если неделю идет.

В нашу истерзанную сеть, которую мы поставили на дальнем берегу, попало аж четырнадцать штук омулей, причем два гиганта, килограммов по пять-шесть каждый. Я срочно сбегал в лагерь, принес все сети, распутал их (причем в этом мне здорово помог Большой Начальник, которому, похоже, наше возбуждение передалось тоже) и выбросил в море с обеих сторон бухты. Ну, теперь ловись рыбка большая (маленькой не будет: слишком велика для нее ячея).

16 августа

Спать почти не пришлось. Во-первых, поставил большую квашню теста (на дрожжи мы уже давно махнули рукой, теперь пользуемся только закваской), а во-вторых (и это главное), трижды за ночь проверял с Валерой сети (рыбу желательно выбирать из дели живой, пока на нее не бросился бокоплав). Ах, если бы не нерпа, не гагары, не эта чертова сикомора (бокоплав то есть), мы бы за сутки добыли полную бочку рыбы. При таком обилии рыбы нерпа всю ее целиком не ест, а только откусывает головы да выжирает потроха (самые вкусные, по ее мнению, места у рыбы), а потом на эти окровавленные обрубки бросается сикомора. Она за час оставляет от рыбы только скелет (кстати, жуткая картинка — сеть, битком набитая скелетами).

Сделал две большие выпечки. Против ожидания довольно-таки удачные. Теперь хлеба нам хватит дня на три-четыре, не меньше, и это очень кстати: много возни с рыбой.

Кеша с Машей работают, почти не разгибаясь: проверяют сети, пластают рыбу, солят ее в больших деревянных бочках.

— Шевелись, шевелись, — покрикивает Кеша на свою подругу, — понимать должна и ценить: у моря Лаптевых живешь, не в какой-нибудь вонючей Хатанге!..

Завтра и мы объявляем рыбный аврал — будем балычить.

17 августа

Аврал, однако, вышел неполным: Шеф и Большой Начальник решили отправиться на обнажение и пригласили с собой Альберта и Нину Кузьминичну. Так что авралить будем вчетвером: Валера, Коля, Тамара и я. Впрочем, с Тамары толку немного — она сразу сказала, что по-прежнему чувствует недомогание, что ей нужно привести в порядок и себя, и свою палатку; и вообще, она считает, что материала для своего диплома она набрала предостаточно, а потому на обнажение ходить больше не будет. О том же, что она фактически числится рабочим и получает за это зарплату, северные надбавки и полевое довольствие, начальник Валера ей не напомнил, остальные члены отряда и подавно. Лишь Коля в очередной раз процедил сквозь зубы: — Крррасавица!

По-прежнему наши сети полны рыбы, по-прежнему портят нам все удовольствие от этой роскошной рыбалки гагары и нерпы. По-прежнему все втроем работаем, работаем, работаем. Самую крупную и самую жирную рыбу я солю в мешках сухим семужным посолом; помельче и посуше пускаем на малосол, уху, согудай и в различные острые и пряные кляры.

Днем сильно провинился Турпан. Он забрался в мою кухонную палатку (что собакам категорически запрещено), нашел таз с вычищенным и выпотрошенным омулем (для кляра) и сожрал там все головы. Но тушек не тронул вовсе. То ли ему, как и нерпе (да и гагарам тоже), голова кажется самым лакомым куском, то ли понимал он, что головы так и так достанутся ему (потроха и головы я выбрасываю на помойку), а потому грех его будет не столь уж велик, — судить не берусь. Однако факт остается фактом и провинность провинностью. Так что пришлось мне своего любимца выпороть карабинным ремнем. И хотя Турпан вполне мог свалить меня ударами лап наземь или просто убежать, он, повизгивая от боли, терпел наказание, как видно, понимал, что бьют его за дело. Потом свернулся клубком и улегся за дальней стенкой моей палатки, время от времени обиженно поглядывая на меня.

Поздно вечером Валера пригласил меня прогуляться по косе для конфиденциального и, я бы даже сказал, интимного разговора.

— Вот и омуль пошел, — начал он.

— Пошел, — ответил я, не понимая пока что, куда клонит начальник и вообще чего от меня хочет.

Повисла пауза — начальник искал, видимо, тон для разговора, очень непростого для него и, похоже, неприятного.

— И домой рыбки увезем... Знатная рыбка. Такой рыбки-то на материке и не нюхали, верно? Все почему-то думают, что омуль только на Байкале и водится... А что такое байкальский омуль против северного, верно?..

— Верно...

— А ты балыки делать умеешь?

— Умею...

— Тут, понимаешь, какое дело, надо бы тонко подойти. Без уравниловки...

— Куда подойти?..

— Ладно, — решительно махнул рукой Валера, — чего там володоением заниматься. В конце концов, я тут начальник, и ты, пока мы здесь, работаешь у меня. Я тебе деньги плачу...

Опять повисла пауза. Я молчал, а Валера, ожидавший, видимо, отпора с моей стороны, растерялся.

— В общем, так: всю рыбу пускаем на балыки для Шефа и для Большого Начальника. Ну и конечно, тебе самому тоже... Чтобы был принцип заинтересованности... — Он натянуто засмеялся.

— А тебе? Ты что же, вовсе без рыбы домой уедешь?

— Да что я?.. Не про меня речь... Мне вон Кеша даст от щедрот своих пару-тройку хвостов, и ладно.

— Понятно... А как быть с Тамарой? Ежели ее без рыбы оставить, ну-ка она своему свекру-академику пожалуется... Тогда не только тебе, но и Шефу нашему костей не собрать... Ты правильно сказал, дело это тонкое. Тут по пословице надо: семь раз отмерь — и отрежь!.. Ты сам до этой операции додумался или тебе подсказал кто?..

— Кого там сам, Шеф подсказал...

— А-а-а, понятно. Недодумал, недодумал тут наш Триасовый Гений, не просчитал все варианты... Альберту с Ниной Кузьминичной тоже этой рыбкой рот затыкать придется. Они же ведь по науке-то в институт вхожи, представляешь, чего они о тебе да и о Шефе твоем рассказывать станут... Нет, непременно им тоже выделить придется. А заодно и Коле...

— А этому зачем?

— Так ведь он мужик простой и очень здоровый... Не понравится, боюсь, ему все это, и в сердцах так он тебе по шеям накостылять может, что ты за неделю не очухаешься... Так что только вот нас с тобой обделить рыбкой и можно, а более — никого!.. Так-то, дорогой начальничек.

Только здесь Валера понял, что я над ним издеваюсь.

— Но-но, — погрозил он мне пальцем, — ты шутить-то шути, да меру знай! Деньги тебе тут я плачу!

— Ты мне, Валера, деньги тут платишь не за то, чтобы я вам запасы домой на зиму делал. И вот тебе мой ответ на это: отныне я для тебя и твоих начальников делаю только то, что положено мне тут делать. Готовлю обед, занимаюсь хозяйственными делами, хожу, если потребуется, в маршрут. А более — ничего! Ты понял: ничего!

— А! Пропади все оно пропадом! — вспылил начальник и, круто повернувшись, пошел прочь.

— А про Колю тебе грех и говорить так, и думать! — крикнул я ему вслед. — Все мясо, которое мы тут ели, добыл он. Всех гусей, уток, куропаток и зайцев. И делать он этого был не обязан! Потому что его работу с него никто не снимал, да он ею, кстати, и не манкировал!

Вечером, вернее уже ночью, пересказал я весь этот наш разговор Коле, когда мы укладывались спать. К моему неописуемому удивлению, Коля даже обрадовался.

— Вот сука! — весело обругал он то ли Шефа, то ли Валеру. — Ну, теперь все хорошо, теперь наши руки развязаны.

И мы торжественно постановили, что отныне будем делать балыки только для себя, Альберта и Нины Кузьминичны. Причем сети будем проверять сами, вдвоем. Вернее, не общественные сети, а ту многострадальную и самую уловистую сеть, которая стоит сейчас на дальнем конце бухты (кстати, эта сеть моя, личная). Из общественных же сетей рыбу будем брать только на еду, в общий, так сказать, котел. Валера же, если хочет, пусть для своих начальников балычит сам. И вообще отныне мы с ним и его мандаринами — рупь-слово. Так наш отряд сам собой раскололся на две половины: в одной — начальник Валера, Шеф, Тамара и Большой Начальник; в другой — Альберт с Ниной Кузьминичной да мы с Колей.

18 августа

Утром, когда к нам в кают-компанию заглянул за теплой водицей Альберт (я обычно грею воду для чистки зубов, бритья и умывания всем ежедневно), мы с Колей наперебой пересказали ему наш с Валерой разговор на Моржовой косе и наш с Колей договор о содружестве. Альберт поморщился, плюнул и в сердцах сказал:

— Фу, дерьмо какое! Ну, Валера, ну, орел! Это уж точно: сказал «а», скажешь и «б»! Но вы — молодцы, все верно, так и надо: переходим на формальные отношения! Жаль, я ничем пока помочь не могу — мне же за двоих пахать приходится. Ладно, я свое в конце отработаю, когда вертолет ждать будем.

Все, кроме нас с Тамарой, ушли в маршрут, на разрез. Я быстро сделал заготовки для обеда и ужина, после чего бегом отправился к Кеше: омуль не ждет (и бокоплав тоже).

А у Кеши приятная новость: ночью были ребята с острова Преображения. Наконец-то во льдах появился проход, и «Дора»[28] была тут как тут. Кеше привезли множество подарков: во-первых, двух собак — того самого блудливого Мишку, что зимой убежал к сучке на остров, и молодого кобелька, почти щенка, Ваську; во-вторых, привезли ему долгожданного елового и березового лесу на полозья к нартам; в-третьих же, большую кошелку крупных, поболее куриных, крапчатых яиц. Как я уже говорил, на острове Преображения с северной стороны, на крутом, почти вертикальном обрыве, один из крупнейших и известнейших в Арктике птичьих базаров, а потому свежие яйца — единственная добыча на острове, разнообразящая стол полярников. Собирать эти яйца непросто: нужно по веревке спуститься вниз и аккуратно собрать нежную добычу. При этом из гнезда можно забрать не более одного яйца — эту пропажу птица потом восполнит: снесет еще одно. Собирать яйца — занятие довольно опасное. Тысячи кайр, чаек и топорков атакуют непрошеного гостя и, бывает, больно исклевывают своими железными клювами. Базар этот существует испокон веку, промысел — тоже очень давно и, поскольку ведут его полярники с умом, не скудеет.

Кеша от своих щедрот подарил нам десяток свежих яиц — для меня это царский подарок, и теперь мои кулинарные возможности возрастут во много раз (яйцом можно не только замечательно осветлять бульоны, но и делать, например, домашнюю лапшу).

Однако не было мне счастья от этого подарка. Я отнес его домой, к себе на кухню, и там оставил на видном месте. И покамест я возился с рыбой, Тамара, восхищенная возможностью приобрести великолепные сувениры, все десять штук сварила вкрутую (совершенно справедливо рассудив, что сырыми ей их до дому ни за что не довезти). Со мной же посоветоваться об этом она не сочла необходимым. Пришлось мне еще раз идти к Кеше и вновь клянчить у него яйца. Кеша побухтел, поморщился, но дал пару штук. Ладно, уж не до осветления бульонов, хоть лапшу заведу. Тем более что с хлебом у нас по-прежнему туго, а Коля добыл еще пару гусей...

...На этом записки, которые я вел на берегу моря Лаптевых у мыса Цветкова, обрываются. Не привык я к такой обстановке в поле, обычно я там всегда отдыхал душой, получая в основном положительные эмоции, которых мне хватало потом на год, а то и на два. А тут... До такой степени измучили меня эти непреклонные начальники, что вернулся я домой с сильной сердечной болью. Боль эта не проходила у меня более месяца, так что я, практически ничем не болевший прежде и ни к каким врачам не обращавшийся (я где-то в глубине души полагал даже, что никаких болезней на свете вообще не существует, их просто выдумали врачи — ведь если бы они были, я бы ими хотя бы изредка болел), вынужден был обратиться к своим друзьям-медикам, работающим в клинике сердечных болезней имени Е. Н. Мешалкина. Они записали мою кардиограмму, всего меня простучали, просветили и проанализировали, после чего вынесли диагноз: сердце в полном порядке, а у меня просто межреберная невралгия, — назидательно добавив при этом, что все болезни от нервов и только некоторые — от удовольствия (один из врачей, впрочем, тут же уточнил, что и те — тоже, скорее всего, от нервов). А писать свой дневник я бросил задолго до конца поля, потому что не было у меня уже к тому ни сил, ни настроения, ни желания.

Вывезли нас в самом конце августа, числа, кажется, тридцатого, день в день, согласно заказу — совершенно небывалый случай в истории Хатангского авиаотряда. Впрочем, дело, я думаю, было в том, что находился у нас в отряде Большой Начальник, и начальник Таймырской базы Института геологии и геофизики СО АН просто встал на уши, чтобы услужить любимому начальнику. Вывозил нас на своем вертолете Юра (тут-то наконец мы и встретились!), однако он страшно торопился и никакого угощения принять от меня не смог. Остатки свежей картошки, лука и чеснока мы, разумеется, подарили Кеше с Машей, а Кеша, в свою очередь, подарил нашим начальникам две замечательно выделанные шкуры (Большому Начальнику — оленью, а Шефу — шкуру белька, детеныша нерпы). Как видно, Валера провел с Кешей большую и содержательную работу. Когда наш вертолет, заложив вираж, уходил на юг, мы с Колей, глазевшие в иллюминатор, увидели, что молодой пес Васька вместе с Турпаном (и под его руководством) зубами вытягивают на косу Кешину сеть, как видно, для того, чтоб полакомиться рыбкой воровским образом. Ох, несдобровать, несдобровать теперь моему любимцу. И ведь все сообразил, мерзавец: дождался, когда мы улетим, и в напарники себе взял кого надо — молодого шалопая, который пока никаких высоких собачьих принципов не приобрел, и потому спросу с него быть не может.

Вывезли нас в Косистый, где мы пробыли пару дней. На второй день в гостинице, где поселились все, кроме меня (я жил с новым летным экипажем Юры в летном общежитии), Шеф праздновал свой день рождения. Я не только не готовил никакого стола (да в гостиничных условиях это было и невозможно), но и вообще отказался присутствовать на торжестве под тем предлогом, что надо же кому-то охранять наше экспедиционное снаряжение, сложенное у взлетной полосы и укрытое брезентами. Уловка была, конечно, липовой (кто и когда что-то крал в Арктике?), но все ее приняли.

Первого сентября, когда наш вертолет улетал в Хатангу (к сожалению, вывозил нас не Юра, а какой-то совершенно незнакомый нам экипаж «МИ-4»), начальники решили было меня оставить в Косистом, потому что мы с нашим багажом не проходили по загрузке (все образцы геологи везли с собой). Но Юра поговорил с командиром, и меня взяли тоже (правда, взлетел вертолет с большим трудом).

Наш вертолет встречали мама Большого Начальника и та самая интеллигентного вида грустная девушка с большим носом. Оказывается, все это время они жили здесь, в поселке, и ждали своего ненаглядного. Ну а в Хатанге наш отряд попросту рассыпался, как карточный домик: каждый стал заботиться сам о себе. Заботу о Большом Начальнике, Шефе и Тамаре взял на себя хлопотливый Начальник Базы. Валеру в эту компанию не пригласили, но вместо него туда вошла Нина Кузьминична. Мы летели втроем (Коля, Альберт и я) и везли с собой много превосходных балыков (все же мы с Колей не сидели сложа руки), и лишь Валера остался в совершенном одиночестве. И к тому же с пустыми руками.

Из того, что выпало из моих записок, отмечу визит маячников, нанесенный к нам в лагерь. Маячники были очень рассержены на Колю, который разорил питание к импульсным лампам. Коле ящик пришлось вернуть и принести извинения. (Хорошо еще, что он не выкинул и не разбил батареи, а аккуратно сложил их у основания маяка.) Впрочем, сердились ребята недолго. Я угостил их обедом, и вскорости мы уже были друзьями. Ребята были колоритные, интересные, много проработали в Арктике, много чего порассказали, и очень жаль, что этот визит не вошел в мои отрывочные и безалаберные, но абсолютно правдивые записки.

Ну а совсем уж в заключение добавлю, что на мысе Цветкова, в основании той самой Моржовой косы, был я в поле еще раз, в восьмидесятом году. Начальником отряда был у нас в тот раз Коля (к тому времени он уже защитил кандидатскую диссертацию под научным руководством Шефа), была в отряде и Нина Кузьминична (она здорово сдала и потому поле вынесла на самом пределе своих возможностей). Кеши на его участке уже не было, и вообще не было никого: изба была пуста, не было и собак. Мы жили в Кешиной избе, пользуясь богатым припасом, оставшимся в наследство после знаменитого на все побережье промысловика. Полярники с острова Преображения к нам не приезжали в тот год ни разу: годом ранее на какой-то из полярных станций льдами затерло шлюпку с людьми (все они погибли), и начальство Управления Севморпути отдало приказ, запрещающий не только выходить в море с островных станций, но и вообще иметь там какие-либо плавсредства. Обстоятельства сложились так, что в тот раз свои дневниковые записи я вел весьма небрежно, то бросая их, то начиная вновь. Возможно, я тем не менее соберусь и дополню свои «Записки» еще одной главой, касающейся мыса Цветкова, а возможно, и нет. Как говорят на Севере, само покажет.

1983 год

Центральный Таймыр

Озеро Таймыр, залив Нестора Кулика, исток Нижней Таймыры[29]

8 июля

И вновь нам предстоит Таймыр! Я не оговорился: именно «нам», поскольку в этот раз я собираюсь взять с собой в поле старшего сына Петьку. Сейчас, по прошествии довольно значительного времени, сам себе диву даюсь: как это я, такой разумный и рассудительный, пустился на столь опасное во всех отношениях и сомнительное предприятие и (тут как раз главное — удивление) как нам не только все благополучно сошло с рук, но и разрешилось самым лучшим, самым оптимальным образом. Правда, с возвращением мы опоздали более чем на две недели (Петька пропустил в школе полмесяца занятий), наша Зоя (моя жена и мать Пети) так измучилась неизвестностью, что стала просто шарахаться ото всех знакомых, боясь расспросов, но это все мелочи. Главное же — у нас с Петькой было замечательное поле, и после него он твердо решил стать геологом.

Но теперь все по порядку. Работать в высоких широтах Арктики разрешено только совершеннолетним лицам, то есть гражданам, достигшим восемнадцатилетнего возраста. Петьке же не было еще и шестнадцати, то есть вместо паспорта личность его удостоверяло лишь свидетельство о рождении да запись в моем паспорте. В Арктику же для работы необходимы пропуск и другие документы, которые нам непременно придется визировать на полярных погранзаставах. Мне-то, разумеется, был выдан специальный пропуск в пограничную зону, и в этом пропуске моя лаборантка подписала красиво черной тушью: «с сыном». Это была чистейшей воды легкомысленнейшая афера, почти наверняка обреченная на провал. Разумеется, я поставил об этом в известность своих товарищей по отряду, но поскольку все они очень хотели, чтобы я поехал с ними в поле, то на эту аферу согласились. Правда, Петьке, разумеется, дорогу никто оплачивать и не думал. Удовольствие это (поездка на Таймыр) довольно дорогое, и, чтобы сэкономить нам с ним деньги, была предпринята такая акция: от Красноярска до Игарки, до базы СНИИГГиМСа, мы отправились вниз по Енисею на барже, с которой знаменитый Иван Филиппович[30] отправил много всяческого геологического снаряжения (а я был сопровождающим, ответственным за этот груз), а до Красноярска мы везли этот груз на огромных грузовиках «Уралах»; из Игарки до Хатанги мы летели самолетом, а оттуда на озеро Таймыр — вертолетом «МИ-8» (все это, разумеется, спецрейсами), так что дорога в одну сторону для Петьки была бесплатной. Обратно же ему пришлось лететь за мои кровные. Мы договорились, что, если пограничники завернут его из Хатанги назад, придется ему одному лететь сначала до Красноярска, а оттуда до Новосибирска. Но Петька был убежден, что ничего такого с ним не случится, все будет в полном порядке. Вообще он считает, что мир создан специально для него, что ежели из тысячи вариантов существует только один удачный, то этот единственный удачный выпадет в аккурат ему, и никому более.

Итак, вот уже неделю сидим мы дома на рюкзаках и ждем звонка от Ивана Филипповича. А звонка нет и нет. Но все имеет свой конец — и ожидание тоже. Вчера Иван Филиппович наконец позвонил нам и сообщил, что сегодня мы выезжаем.

На автобазу СНИИГГиМСа прибыли мы, как нам и было велено, сразу после обеда, но никаких машин там не было и в помине, и никто про них ничего не знал. Иван Филиппович, которому Петька звонил каждые полчаса, просто уже рычал в трубку:

— Вам сказано ждать, вот сидите и ждите. И никаких отлучек!

Ну что же, ждать, так ждать. Сидим и ждем.

Наконец, уже в шестом часу, появились на базе четыре тяжело груженных «Урала» (в них всевозможное геологическое снаряжение) — три машины Новосибирского территориального геологического управления (НТГУ), наше же снаряжение только в одной машине. Все четыре машины пойдут своим ходом до Красноярска, там наш «Урал» разгрузят в баржу, а три другие, груженые, и пустая «наша» водой поплывут до Игарки, где и будут работать на обслуживании какой-то производственной нефтяной партии. Водители на этих машинах завербованы для работы на Севере: один из Новосибирска, один из Искитима, один из Красноярска и один из Кургана.

Выехали мы с автобазы около шести часов вечера, а из города аж в половине десятого, а до этого долго колесили в поисках семьдесят шестого бензина; потом ждали, пока один из шоферов, Вася — веселый, золотозубый матерщинник, чем-то похожий на артиста Спартака Мишулина, получал свой багаж на железнодорожном вокзале (он оставил его в автоматической камере хранения неделю назад, и срок хранения давным-давно истек); потом обстоятельно ужинали в столовой мелькомбината; потом довольно долго стояли в очереди за пивом и т. д. и т. п.

В первый день проехали всего километров сто двадцать и, немного не доехав до Болотного, стали на ночлег в мелком березовом лесочке неподалеку от дороги. Поужинали пивом, самогоном и консервами «Ланчен мит» (консервы с самогоном хранились у Васи в камере хранения вокзала, так что не зря мы угробили столько времени, выручая этот багаж) и улеглись спать в спальных мешках на огромном брезенте, расстеленном на ромашковой поляне под большими мерцающими звездами.

9 июля

Ни свет ни заря, в половине шестого утра, баламут Вася поднял всех нас, врубив на полную мощность сирену своего «Урала». Не умывшись и не позавтракав (поблизости от нашей стоянки не было воды), тронулись в путь.

Завтракали мы уже в городе Кемерове, в заводской столовой объединения «Азот»; кормят там вполне прилично и недорого, много лучше, чем в нашем благословенном городе.

Двинулись дальше. Нашим мастодонтам дорога через центр города, разумеется, закрыта, так что пришлось колесить какими-то закоулками, по самым грязным и мерзким заводским окраинам. (Вот опять будут меня упрекать, что везде у меня одна только грязь и мерзость, но что же я сделаю, если все так оно и было.) Повсюду переплетения каких-то труб, змеятся рельсовые пути, валяются полуразбитые бетонные плиты, гниющее железо, отовсюду сочится какой-то разноцветный ядовитый пар или дым, в воздух летят сера, уголь, аммиак, селитра. Словом, ад! Першит во рту, щиплет глаза, зверски болит голова. Зато в магазинах совершенно свободно продаются сливочное масло, куры и колбаса. Что же, как говорится, за все заплачено.

По мосту переехали самую большую сточную канаву Сибири — реку Томь: в нее последовательно вливают свои сбросы (и промышленные, и бытовые) такие гиганты индустрии, как Новокузнецк, Кемерово и Томск, так что, когда эта речка доносит свои воды до великой Оби, там уже, как утверждают специалисты, больше фенола, чем воды.

Теперь, пока наша небольшая колонна движется в сторону Мариинска, есть смысл описать наших шоферов. На первой машине едем мы с водителем Сашей (Александром Филипповичем), мы возглавляем колонну и везем наш, СНИИГГиМСовский груз. Саша — солидный приземистый мужичок, красноярец; он старший в нашей колонне, однако никакой власти ни над кем не имеет, и все шоферы (и в особенности баламут Вася) ни во что его не ставят. Саша трусоват, прижимист и все время боится, что все его обманывают.

На втором «Урале» едет уже неоднократно упоминавшийся мною Вася. Вася все время рвется вперед, звучными гудками и матерными шуточками провожает каждую встречную юбку. Весь он, блатоватый, шикарный, веселый, разбитной, словно опьянен свободой, дорогой, скоростью. Впрочем, так оно и есть: буквально на днях Вася освободился из заключения, где сидел за хулиганство.

Третий «Урал» ведет шофер Володя, и с ним едет мой Петька. Вначале Петьку Володя брать к себе в кабину категорически не хотел, полагая, по-видимому, что тот станет стеснять его свободу, но потом они быстро сдружились и, как мне показалось, с удовольствием принимали общество друг друга. Володя — высокий, красивый, спортивного вида парень, отец двух дочерей. Завербовался он на Север мир посмотреть, ну и, конечно, деньжат подзаработать. Сам он из Кургана, и жена отпустила его в этот вояж с большим трудом: она ревнует (я думаю, что у нее есть к тому основания).

Последний шофер нашей небольшой автоколонны Витя — аккуратный, обстоятельный и довольно приятный парень. Едет он медленнее всех: во-первых, у него самый тяжелый груз (листовое железо), во-вторых, наши машины все совершенно новые (на нашем «Урале», к примеру, к моменту выезда из гаража СНИИГГиМСа на спидометре было всего шестьдесят пять километров пробега). Поэтому едет Витя со скоростью километров пятьдесят, максимум шестьдесят в час, и быстрее ехать отказывается. В результате мы довольно часто стоим на обочине, ожидая его. Особенно сильно страдает от этого Вася. Он вообще сразу же возненавидел Витю, зовет его жлобом, жмотом, хохлом и Бендерой.

Едва выехав за городскую черту Кемерова, повсюду — справа и слева — увидели мы множество гигантских ям, в которые серпантинами спускались ленты дорог, и по ним один за другим ползли тяжеловесные самосвалы. Ах, как грустно видеть эту развороченную плоть земли!

Возле поселка Березовского, где дорога разветвлялась (одна ветвь шла на Мариинск, другая на Анжеро-Судженск), Вася остался сторожить отставшие машины (Володю и Витю), а мы с Сашей рванули вперед. Вскоре нам проголосовал молоденький и весь какой-то очень справный сержант милиции с «дипломатом» в руках, и мы взяли его в кабину. Сержант этот оказался очень приятным, разговорчивым деревенским пареньком. Он рассказал нам, что голосует уже давно, но все машины идут на дачные участки (их тут все почему-то зовут «мичуринскими»), а ему нужно много дальше, в Красный Яр (сколько их по Сибири, этих Белых и Красных Яров?) на похороны бабушки. Похороны сегодня, и он очень боится опоздать. По дороге словоохотливый попутчик рассказывал нам обо всех речках, перевалах, перекатах и бродах, что мы встречали на своем пути. Где и какая водится рыба, где места, богатые дичью (рябчиками и тетеревами), где ягодой, где грибами. Указывал места, где случились самые яркие (трагические либо, наоборот, смешные) дорожно-транспортные происшествия, чем очень скрасил нашу длинную дорогу.

При въезде в этот самый Красный Яр мы увидели небольшую грустную процессию, двигавшуюся к сельскому кладбищу. Наш сержант на ходу выпрыгнул из кабины (Саша едва успел затормозить) и, поблагодарив и махнув нам на прощанье рукой, наперерез дунул к траурной процессии.

— Поди, недавно в милиции-то служит, — предположил Саша, — ишь, вежливый какой да уважительный. Другой-то милиционер посчитал бы, что честь нам оказывает, а этот, погляди, даже поблагодарил!

Мы остановились возле сельского магазина подождать остальные наши машины. Вскоре подкатил Вася, сразу же шмыгнул в магазин и возвратился оттуда счастливый, держа в руках перед собой бутылки с пивом, сложенные как поленья. Чтобы не терять драгоценного времени, тут же у дороги начал он открывать их одну за другой зубами и жадно, взахлеб пить. Саша глядел-глядел на это, подумал, почесал в затылке и, махнув рукой, тоже выпил одну бутылку. Тем временем к магазину подкатил Витя и сказал, что более никого нет, что как выехал он из Кемерова последним, так никого из наших не обгонял. Видимо, Володя с Петькой, не разобравшись, махнули другой дорогой, на Анжеро-Судженск. Я конечно же ужасно расстроился: где же мы теперь искать их будем?! Но тут вдруг из-за поворота выскочил Володин «Урал». Оказалось, они действительно дунули на Анжеро-Судженск, но вовремя спохватились и повернули назад. Вася щедрым жестом указал на батарею бутылок с пивом: дескать, угощайтесь, я не жадный, но Витя с Володей от пива категорически отказались:

— Да ты что, мы же за рулем!

— Ну и за рулем! — развел руками Вася. — Ты поглянь, они же все вон тоже за рулем, а кто из них тверезый?! И ничего!..

А вокруг магазина действительно колобродила всяческая техника: машины, мотоциклы, трактора выписывали немыслимые кривые. И все до одного водители были в лучшем случае вполпьяна.

В городе Мариинске мы вымылись в бане при железнодорожном вокзале и пообедали в привокзальной столовой, при этом Вася с Сашей вновь выпили пива, а Витя с Володей от этого напитка вновь отказались. Совершив эти приятные акции, Вася почувствовал себя настолько бодро, что начал горячо уговаривать всех нас тут же, в Мариинске, на несколько дней пуститься в хороший загул. К счастью, его никто не поддержал.

Из Мариинска первым выпустили Витю с его тяжелым грузом, за ним Володю с Петькой, затем шалопута Васю, замкнули же колонну мы с Сашей. Вскоре, впрочем, Вася уже летел впереди всех, а неподалеку от райцентра Тяжин Витю обогнали и Володя с Петькой. Лишь мы с Сашей продолжали замыкать шествие (это я настоял, чтобы именно мы непременно шли последними, напирая на то, что Саша — старший в автоколонне, а потому, случись что, спрос будет именно с него).

В глубоких сумерках на симпатичном лужке возле причудливо петляющей речушки за Тяжином мы с Сашей заметили два наших «Урала», ставших на ночевку (машины Васи и Володи). Витя же, бегущий впереди нас, умудрился проехать мимо них буквально в десяти метрах и не заметить товарищей (несмотря на то, что те долго и пронзительно гудели ему вслед). Мы бросились за Витей в погоню, но на длинном и крутом тягуне у нас стал глохнуть мотор. Саша, помучившись с ним, грязно выругался и добавил:

— Ну и пусть один в чистом поле ночует, дурак слепошарый!

С большим трудом мы развернулись на грязной, крутой и очень узкой дороге и двинулись к той кудрявой зеленой лужайке на берегу речушки, где остановились наши попутчики. По дороге встретили мы красные «Жигули» с новосибирским номером, почти завалившиеся набок. «Жигули» были битком набиты наглыми и развязными юнцами, похоже нетрезвыми. Один из них вразвалочку подошел к нашему «Уралу».

— Ну-ка, мужик, выдерни нас, — попросил он тоном, более похожим на приказание.

— А у тебя трос или хотя бы веревка есть? — неприязненно спросил Саша.

— Нету у меня ничего.

— А чем же я тебя дергать буду, пальцем?

— Есть, есть веревка! — закричали из «Жигулей».

— Ладно, — неохотно согласился Саша и стал разворачиваться.

Но оказалось, что сделать это на такой дороге не так-то просто. Минуты три он поелозил туда и обратно, потом плюнул, дал газу и умчался прочь.

— Надо бы было помочь ребятам, — укоризненно попенял я.

— Этим?! — возразил Саша. — Пусть им черт с рогами помогает! Не понимаю, — горячо заявил он после небольшого молчания, — ни хрена не понимаю. Молокососы какие-то, рвань, золотая рота, а на тебе — с «Жигулями»! Тут горбатишься-горбатишься, по четырнадцать часов пуп рвешь — и ни хрена! А этим — пожалуйста. Не понимаю!..

На лугу рядом с нашими «Уралами» теперь стоял огромный обшарпанный «ЗИЛ» голубого цвета, возле него на траве полулежал длинный шофер с испитым лошадиным лицом и ел кашу из котелка. Возле него гудел примус «Шмель» — на нем кипела вода для чая.

— Ох, счас разговеемся! — приплясывая, тер руки Вася. — Счас супчику сварим, чайку скипятим! Похлебаем горяченького, как люди! А хохол этот, жмот зеленый, Бендера кислая, пусть хоть до самого Ачинска один бежит!

Пока я варил суп и готовил чай, наши парни вожделенно поглядывали на близлежащий бугор, где располагался местный клуб. Сегодня там по случаю субботы предполагался большой вечер отдыха с танцами.

— Погоди! — вдруг ударил себя по лбу Вася. — Сегодня, кажись, праздник. День животновода! Сегодня все доярки тут гулять должны. Верное дело!

— Не-а! — лениво поправил его шофер «ЗИЛа». — Сегодня праздника нету. Завтра праздник — День рыбака.

Несмотря на это, от предложенной ему выпивки — «Агдама» (когда же вездесущий Вася сумел его раздобыть и где?) и пива шофер «ЗИЛа» категорически отказался:

— Нет, парни, не буду я пить. Я и так целую неделю керосинил, сейчас на нее, проклятую, и глядеть-то не могу!

— Чегой-то они все по трое в туалет бегают? — заинтересовался Петька необычным поведением доярок.

— Известно чего, — хохотнул шофер «ЗИЛа», — пить да курить, а по трое — так это, значит, бутылка на троих.

— Все, идем на танцы! — решительно заявил Володя, окончив трапезу. — Зря, что ли, мы нынче мылись?!

— Да какие там танцы, — попытался я урезонить их, — ночь на дворе — глаз коли. Двенадцатый час...

— Плевать! — сказал Володя и стал переодеваться. Следом за ним на танцы стали собираться все, даже Петька.

— Шофер я или нет? — задал сам себе риторический вопрос Вася и уселся за баранку своего «Урала».

Следом за ним оседлал свой «Урал» и Володя. Лишь мы с длиннолицым шофером «ЗИЛа» пренебрегли местным весельем и стали устраиваться спать. Я, расстелив на травке брезент, вытащил спальные мешки (свой и Петькин), шофер же отправился на покой в свою кабину.

10 июля

Спал я по обыкновению крепко, но очень смутно сквозь сон ощущал, что у нас на поляне происходят какие-то значительные события. Чудилась мне какая-то ругань, погоня, крики, звуки отъезжающих и приезжающих машин, снопы света, полосующие тьму, и однажды даже мне показалось, что в нескольких сантиметрах от меня проехала машина, едва не отдавив мне уши. Проснувшись, я увидел вместо трех «Уралов» только один, наш с Сашей. В кабине его, обнявшись, спали Саша с Петькой. Длиннолицый шофер «ЗИЛа» сидел возле колес своей машины и готовил на «Шмеле» утренний чай.

— А где же наши остальные «Уралы»? — спросил я у него.

— А хрен их душу знает... — задумчиво произнес тот, — я так думаю, что в КПЗ[31], где же им еще быть. Хотя... — Он усмехнулся, пожевал губами и вдруг спросил: — А ты что же, неужто так крепко спал, что ничего не слышал? Они же тут всю ночь колобродили... Такую езду устроили, как тебя не задавили, это я просто удивляюсь. Тот, золотозубый-то, жбан самогону из деревни привез да полон кузов дружков пьяных... Что они тут выделывали, как куражились, этого я тебе и передать не могу... Такой концерт устроили, что деревенские из самого Тяжина ГАИ для них вызвали. Тут милиция за ними целую охоту устроила, а ты все проспал. Это же какой сон иметь надо!..

Тем временем проснулись Саша с Петькой, и Саша сразу же стал ныть:

— Ведь говорил же я ему, говорил... Машины наши заметные: «Уралы», да и перегон до Игарки тут не каждый день идет, а груз, это же ведь не груз, а конфетка — фанера, древесная плита, веревка — да на такой груз у всех глаза да зубы разгорятся... Я у черта этого, у Васьки, руль силком из рук рвал-рвал. «Куда же — кричу, — ты такой-то, а?! А за тобой следом и нас потащат, хоть и трезвые мы, но ведь пивка-то приняли да «Агдамцу» по стакану, а от пива с «Агдамом» прибор сильней, чем от водки, показывает»... Да нешто он послушал меня, кого там!..

Не успел я сварить чаю и сервировать на травке немудреный завтрак, гляжу, идет по косогору грустный-прегрустный наш Володя. Пижонская курточка его разорвана, брюки испачканы навозом, на заднице отчетливо виден след сапога, но на лице ни фонарей, ни ссадин нету.

— Где машины?! Где Васька?! — набросился на Володю Саша.

— Известно где, — грустно махнул рукой Володя, — в милиции. Васька в КПЗ сидит, весь в навозе с ног до головы. Машины наши во дворе поставили, груз по акту описали, кабины опечатали. Все документы у нас забрали... Мне трубку в пасть полчаса пихали, да слава богу, ничего не показала она — я же самогону-то не пил, вот меня и отпустили... Сказали, что оштрафуют, а потом права отдадут, а Ваську, говорят, вашего мы судить будем. Он ведь, варнак, всю тяжинскую милицию так обматерил, как они сроду и не слыхивали, ногой следователя в живот ударил, один со всей милицией дрался, двоим таких фонарей навесил... Они же ночью на него целую облаву устроили, он по каким-то скотным дворам колесил да вляпался в навоз по самую кабину... А сперва они наши машины перепутали — и давай меня гонять...

— А ты-то чего от них удирал?! — горестно всплеснул руками Саша.

— Так ведь гонют, тут каждый побежит... Догнали они меня, вытащили из кабины и давай лупить, потом следователь подъехал, посветил фонариком мне в морду. «Нет, — говорит, — это не тот!» Ну, тут они мне еще добавили, от расстройства, и за Васькой кинулись. До самого утра его гоняли, покамест он в этот навоз не залез. Вытащили его оттуда, следователь шарахнул было Ваську кулаком по морде да весь кулак в дерьме коровьем вымазал. Ну и больше они его бить не стали. Сидит теперь, голубчик. Чего делать-то будем, старшой? — обратился он к Саше.

— Вот теперь я старшой, — горько усмехнулся тот. — Как вам чё путное говоришь, нешто вы слушаете? А как в дерьмо залезли, сразу — старшой. Ладно, поехали в милицию, права-то Васькины у меня, хорошо, что я вчера ночью их у него отнял. А как он себя потом в милиции-то держал, хорошо?

— Да кого там! — махнул рукой Володя. — Кричал, что лычки и звезды им всем поснимает, требовал звонить в Новосибирск, орал, что у него брат — начальник ГАИ по всей Сибири... Плохо себя вел, очень плохо.

— Вот это зря! — философски заметил длиннолицый шофер «ЗИЛа». — Уж коли вляпался в такое дерьмо, молчи и кайся. Виноват, дескать, бес попутал, больше такого не повторится. Вот у нас в прошлом месяце так же двоих шоферов замели. Один все молчал да сопел, а второй всю ночь, вроде вашего золотозубого, выступал. А наутро начальник и говорит им: «Вот его я отпущу, потому как вижу — нагрешил мужик и кается, а тебе, козлу, врежу на всю железку, чтобы в другой раз в бутыль не лез». Так и сделал. Но вы еще погодите, нынче воскресенье, начальство отдыхает, в девять в ГАИ пересменка, может, утренний в хорошем настроении будет да и отпустит вашего Ваську. Хотя навряд ли — Васька же весь по уши в дерьме...

— Вот и выпустят его, чтобы не вонял, — предположил я.

— Ну, вони-то они не боятся, — сказал опытный шофер «ЗИЛа».

— Ладно, — хмуро и решительно произнес Саша, — чего рассуждать, поехали. До Тяжина тут всего километров восемь, мы мигом...

— Только вы уж там поаккуратней с этими мастерами машинного доения... — посоветовал длиннолицый.

— Чего? — не понял Володя.

— Да у нас на автобазе так гаишников зовут, — обнажил в улыбке свои желтые зубы длиннолицый.

Володя с Сашей уселись в кабину, и «Урал», взобравшись на косогор, быстро скрылся за поворотом.

Вот теперь сидим мы с Петькой на берегу речки вдвоем — голубой «ЗИЛ» уже умчался на запад, в сторону Новосибирска — и внимательно следим за дорогой: вдруг Витя решит искать нас и опять попытается промчаться мимо. На речку пришел рыбачить удочкой дед-инвалид на костылях. Попросил закурить, я было отказал (люди мы с Петькой некурящие), но у Петьки оказалась почему-то пачка Васькиного «Беломора».

— А я вже тут спозаранку бул, пустые бутылочки собрал — и мусору нет, и мне, убогому, на табак, — кланяясь, сказал дед. — Как говорится, дзенькую бардзо.

— О, — удивился я. — Пан разумеет польску мову? Пан поляк?

— Нет, — смутился дед, — белорус я. Католики мы, вот и разумеем польску мову.

— Католик? — удивился я. — Да где же ты здесь, дед, католический костел найдешь, посреди Сибири-то?

— И откуда тут католическая вера возьмется? — добавил Петька.

— Вера вот тут, — постучал себя старик по груди в области сердца, — кто верит, тому везде костел... Тому больше ничего и не надо. Хотя, если бы был костел, ну, тогда хорошо бы було... — Он грустно улыбнулся. — Еще раз дзенькую, панове. Всякой вам удачи и здоровья. - И он заспешил (если это слово можно употребить, описывая его ходьбу) к тихой заводи с нависшими над ней ивовыми кустами. А мы вдруг увидели на косогоре Сашин «Урал».

— Ну, что там, в милиции? — чуть не хором закричали мы с Петькой, едва Саша выпрыгнул из кабины на траву.

— А я не знаю, — огорошил он нас, — я решил туда не ездить. Подумал я, подумал да и высадил Володьку на полдороге. Как вляпались, так пускай и выкручиваются. Дал я ему шестьдесят рублей, права Васькины, оставил красноярский телефон своих родственников. Ниче, права ему отдадут, свой «Урал» до Красноярска он пригонит сам, там втроем и решим, как Васькину машину перегонять. А этот гусь в яблоках...

— В дерьме... — поправил Петька.

— Ну да, — согласился Саша, — пусть сидит, раз он такой дурак.

— Недолго погулял он на свободе, — вздохнул я. Наскоро заглотив кружку полуостывшего чая и бутерброд все с теми же консервами «Ланчен мит», Саша вскочил в кабину и скомандовал:

— Живо вперед, покамест они тут нас не хватились!

И вот уже мы с Петькой вдвоем сидим в кабине «Урала», мчащегося в сторону Красноярска, а наш водитель продолжает рассказывать:

— Володьке-то штраф платить надо, вот он и собрался домой, в Курган, телеграмму отбивать. Я ему посоветовал: ты, говорю, так и отбивай: пошел, дескать, по бабам, да неудачно, попал в КПЗ, так что выручай, дорогая женушка! — Саша засмеялся, но, не встретив ответной улыбки, стал озабоченно оправдываться: — Ну а что, что я, по-вашему, должен был делать? А если бы они мне там, в милиции, тоже трубку совать в пасть стали, и она, трубка-то эта, показала бы чего-то этакое, что тогда, а? Куда бы тогда вы с вашим грузом делись, ежели бы меня рядом с Васькой посадили? Я ведь вчера и пиво пил, и «Агдам»!.. Нет, я так решил, что мне лучше к черту на рога не лезть. Я об вас думал...

Настроение у нас было прескверное, дорога от Тяжина до Боготола, а затем от Боготола до Ачинска такая, хуже которой и представить себе трудно, так что ехали мы в грустном молчании. И в довершение всего этого на колдобинах и рытвинах, до краев налитых жидкой грязью, потеряли мы гайку и шайбу, которыми кабина нашего «Урала» крепилась к станине, а потому машина наша громыхала и дребезжала, как старое корыто.

И вот, постепенно вырастая из-за реки, стал приближаться к нам город Ачинск. Сначала мы увидели, что горизонт начал окрашиваться в разные ядовитые цвета, потом мы увидели контуры труб, из которых шли вверх разноцветные дымы (они-то и красили горизонт), а потом мы увидели мрачные бастионы заводских корпусов (это был, судя по всему, знаменитый АГК — Ачинский глиноземный комбинат), следом за ним мелькнули домишки, а потом из-за поворота сверкнула серебром лента большой сибирской реки Чулым (сколько этих Чулымов по Сибири!). И вот он перед нами — Ачинск!

Может быть, незначительный этот городишко не стоил бы такого внимания, если бы не события, случившиеся в его окрестностях с Петькой двумя годами позже. Тогда, по дороге в Красноярск, мы были совершенно уверены, что посещаем сей град в первый и последний раз в нашей жизни. Откуда мы тогда могли знать, что в восемьдесят пятом году во время работы в электроразведочном отряде геологической экспедиции Томского университета, двенадцатого июля (в Петров день!) в двенадцать часов дня в двенадцати километрах от вот этого самого Ачинска перевернется грузовик, и Петька будет доставлен в Ачинскую районную больницу с диагнозом: «Множественный перелом костей свода и основания черепа»[32].

К великому нашему счастью, в зачуханном этом городишке оказалась превосходная больница и первоклассный нейрохирург Геннадий Николаевич Мельников, благодаря мастерству и упорству которого Петька, можно сказать, заново родился в этом Ачинске, столице «химиков» и алкашей, городе, где мы встретили столько любви и участия.

На понтонной переправе через Чулым (переправа стоит три рубля) контролерша игриво спросила нас:

— А вы, случаем, по дороге никого не потеряли?

— Потеряли! — радостно закричал Петька. — Вот такой же самый «Урал»!

— «Урал» ваш поехал обедать в столовую на Партизанскую улицу. Там он вас и ждать будет.

Однако в указанной столовой нашего Вити не оказалось (попутно замечу, что столовая была ужасной). Саша на машине отправился назад, на переправу (вдруг Витя вернется и станет ждать нас именно там), а нам строго-настрого велел находиться возле столовой и никуда далеко от нее не отлучаться. Я остался дежурить на углу, а Петька отправился шляться по Ачинску в поисках общественной уборной. Возвращаясь назад, он обнаружил наш пропавший «Урал». Тот был припаркован возле местного кинотеатра, правда, самого Вити в нем не было, он смотрел кинофильм «Найти и обезвредить».

И вот у нас вновь образовалась автоколонна (правда, теперь всего из двух машин). Петька пересел в кабину к Вите (всю дорогу он будет пересказывать ему тяжинские приключения), и мы тронулись в путь. Дорога от Ачинска до Красноярска была хорошей, так что добрались мы туда засветло и без всяких приключений.

Мы с Петькой вылезли из кабин возле дома, где живет Саша. Машины с грузом будут ночевать здесь, во дворе. Завтра в девять утра мы придем сюда и поедем к причалам речного порта, где нас будет ждать судно «Топограф» с баржой. Мы погрузимся на них и отправимся в Игарку прямым ходом.

В красноярском Академгородке почти никого из знакомых найти не удалось (разгар лета, да к тому же еще и воскресенье). Квартира Льва Васильевича была пуста; Валеры, того самого, что приютил нас с Триасовым Гением в семьдесят пятом году[33], тоже дома не оказалось. Валера вчера улетел на Сахалин — там при весьма загадочных обстоятельствах погиб его друг, и Валера со вдовой и следователем поехали разбираться в этом темном и страшном деле, происшедшем среди нехоженой сахалинской тайги в охотничьей избушке. На это он решил истратить свой отпуск. К счастью, дома оказалась Люся, жена Валеры (да куда бы она могла деться, беременная, на восьмом месяце?), а также старший Валерии сын Олег. Олег, хоть и намного моложе Петьки, — уже заядлый и довольно умелый скалолаз. Неделями пропадает он на Красноярских Столбах (Странно, что Люся относится к этому совершенно спокойно и нисколько не волнуется за жизнь и здоровье старшего сына), а нынче приехал на воскресенье помыться, сменить бельишко, подкормиться да запастись харчами на следующую неделю. Я уже давно спал на раскладушке, а Петька с Олегом все говорили и говорили о горах, скалах, страховках, дюльферах, шкуродерах и прочих прекрасных и ужасных вещах.

11 июля

Напрасно Иван Филиппович уверял меня в Новосибирске, что катер «Топограф» будет ждать нас у причала в Коркине или в Кубекове, что шофер «Урала» все знает: куда, как и когда вести нас и наш груз. Ничего этого Саша не знал, и в Кубекове, куда поутру привез он нас с Петькой и наш груз, никакого катера не оказалось. Стояло там, правда, унылое, насквозь проржавевшее судно «Академик Жук», но было оно наполовину разобрано на запасные части. В Коркине про наш «Топограф» тоже никто ничего не знал, там вообще никаких катеров не было, а сплошь стояли лихтера под погрузкой (грузились они в основном вином и водкой). Мы вернулись на базу в Кубеково и там совершенно случайно выяснили, что это отнюдь не база Красноярского отделения СНИИГГиМСа, а какая-то другая, абсолютно посторонняя геологическая база. Впрочем, сторож этой базы (единственная живая душа, которую мы там встретили) даже обрадовался нам. Во-первых, он безумно маялся от одиночества; во-вторых, ему нужен был напарник, чтобы ловить бреднем рыбу. Он сразу рассказал нам, что база это точно какая-то геологическая, но какая, убей его бог, не знает, знает он лишь, что хранится тут пропасть всяческого барахла, что тут грузятся суда до Игарки, что фамилия начальника Попов, что он иногда приезжает сюда на своей машине, но, слава богу, довольно редко. Последний раз, правда, наведывалась кладовщица, но было это в начале прошлой недели. После паузы сторож добавил, что зовут его Сашей.

Что же нам делать-то? Вот положеньице-то: «Урал» держать дольше мы не можем (тем более что шофер Саша волнуется о судьбе своих товарищей, застрявших после необдуманного веселья в Тяжине), а в кузове, между прочим, три с лишком тонны груза, который где-то надо хранить, потом грузить на «Топограф» (где он и когда будет?), нам самим где-то надо искать Ивана Филипповича и этот сгинувший неизвестно куда катер и т. д. и т. п. Почесав в затылке, решил я машину разгрузить и отправить заметно тосковавшего шофера Сашу на все четыре стороны. Груз мы сложили аккуратным штабелем и покрыли его большим брезентом на случай дождя. Петьку я оставил сторожем при этом грузе, а сам на опустевшем «Урале» отправился в центр города, в Красноярское отделение СНИИГГиМСа в надежде, что мне помогут там разыскать Ивана Филипповича и провалившийся невесть куда «Топограф».

В КО СНИИГГиМСа было совершенно пусто: все были либо в полях, либо в отпусках, но зато в отделе снабжения (похоже, единственном месте, где были люди) собственной персоной сидел... Иван Филиппович, а прямо против него — щуплый и вертлявый капитан нашего «Топографа». Трудно сказать, кто из нас этой встрече обрадовался больше: я или Иван Филиппович. Он уж и не знал, что делать и где искать нас с нашим грузом, и собирался организовывать из Новосибирска поисковую группу. Я доложил обстановку, и Иван Филиппович совершенно одобрил все мои действия. Еще он добавил, что сегодня, судя по всему, в рейс мы не выйдем, а вот завтра — непременно. После этого возникла неловкая пауза, и я понял, что мешаю разговору Ивана Филипповича с капитаном. Мы договорились, что я вернусь сюда, в отдел снабжения, к четырем часам, когда и получу все инструкции к дальнейшим действиям.

Однако в четыре часа ни Ивана Филипповича, ни капитана в отделе снабжения не оказалось. Вахтерша сказала мне, что они ушли обедать (а может, ужинать?). Вздохнув, уселся я у запертых дверей отдела снабжения и стал ожидать: без наставлений Ивана Филипповича уйти я не мог.

Иван Филиппович появился в шестом часу, один, без капитана и, как мне показалось, слегка навеселе. Он велел мне отправляться в Кубеково и завтра с утра ждать там «Топограф» с баржей. Кроме того, он сказал, что в городе Енисейске нам придется взять на борт еше тонн двадцать пять груза; объяснил, где, как и кого искать там, в отделе снабжения Енисейской геофизической экспедиции. Потом, грустно разведя руками, он добавил, что нынче до Кубекова придется добираться мне своим ходом, так как никакого транспорта тут у него нет (то есть придется мне ехать на троллейбусе до алюминиевого завода, а далее километров семь-восемь топать пешком).

На базе в Кубекове в мое отсутствие произошли значительные события. Во-первых, сторож Саша вместе с моим Петькой наловили бреднем рыбы (щук, лещей, карасей и, как ни странно, довольно больших карпов). Во-вторых, оказалось, что завтра у этого Саши день рождения, и он решил начать праздновать это событие с разгону, то есть с сегодняшнего дня. Для этого он пригласил к себе на базу жену, брата и друга Олега. Сперва они довольно здорово надрызгались все тем же «Агдамом», а потом втроем (Саша, Петька и Олег) пошли рыбачить. Когда же они вернулись с добычей, то Саша обнаружил, что его жена в совершенно возмутительном виде лежит в обнимку с его братом в вагончике, где обычно ночуют сторожа. И это Саше очень не понравилось, особенно в свете наступающих именин. Он высказал жене и брату все, что думал о них, но драться не стал. В-третьих, совсем рядом с базой, прямо за забором, весело гуляет компания красноярских врачей, прибывших на пикник прямо на машине «Скорой помощи». Люди в белых халатах уже прилично поднабрались, говорят на повышенных тонах, временами затягивают песни, а трое из них, двое мужчин и одна женщина, раздевшись, полезли купаться в широкое устье речки Кубековки, несмотря на категорическое отсутствие купальных костюмов.

Вообще, судя по всему, место это является идеальным для таких вот милых пикничков. Во-первых, это совсем близко от города и сюда, в Кубеково, ведет хорошая дорога, притом дорога тупиковая. Так что местечко это и близкое, и укромное одновременно. Во-вторых, здесь можно купаться. Надо сказать, что в самом Енисее купаться никак нельзя, так как температура воды зимой и летом в нем приблизительно одна и та же: около шести градусов из-за этой чертовой Красноярской ГЭС (не к ночи она будь помянута). Гигантское это несчастье сконструировано таким образом, что вода из-за плотины в русло реки попадает снизу, из придонной части. Поэтому Енисей зимой не замерзает на огромном протяжении (едва ли не до устья Ангары), а летом вода на том же пространстве остается ледяной. Так что даже рыбы никакой, кроме мелкого хариуса (этому чем холоднее вода, тем лучше), в Енисее поймать невозможно. Отсюда и третье притяжение Кубекова: здесь, в устье Кубековки, на границе теплой и холодной воды можно неплохо рыбачить. А ежели сюда добавить, что Кубековка при впадении в Енисей образует очень милое озерцо, окруженное плакучими ивами, что на стрелке этих рек лежит чистенький миленький пляжик с золотым песочком, а позади его раскинулся огромный заливной луг (тут Кубековка разливается во всю ширь в половодье), полный крупных и ярких цветов, то легко понять, отчего безумствовать сюда являются не только местные, деревенские жители, но и любители из огромного индустриального Красноярска (те, разумеется, у кого есть машины, свои или служебные).

Пока Саша с братом и женой выясняли родственные отношения, мы с Петькой и Олегом отправились купаться. Олег разделся, и я ахнул: это был не человек, нет, но ходячая Третьяковская галерея. Конечно, немало на своем веку повидал я всяческих татуировок: восходящих солнц с пояснением — «Сибирь», якорей, сердец, пронзенных стрелами, крестов, но более всего мудрых и трогательных изречений («Нет в жизни счастья», «Не забуду мать родную»), но такого!.. Олег весь от шеи до пят был густо заполнен произведениями искусства: на бедрах у него красовалось по разбитной голой девице в ковбойских сапогах и шляпах, с кольтами и хлыстами; на спине была многофигурная жанровая композиция, где гордый красавец одной рукой убивал соперника, а другой тискал грудастую одалиску в шароварах; на груди синела картина религиозного содержания с ангелами, крестами и поверженными чертями. На это пиршество вкуса вскоре явились и врачи, которые стали рассматривать Олега с нескрываемым восторгом.

— Идите сюда! — зазывно кричал грузин в длинных белых трусах. — Поглядите, тут такая красота! Где вы еще такое увидите?! Мы-то хоть иногда, в бане.

— Видали мы всякую красоту, — лениво отозвалась врачиха в белом халате, надетом на голое тело (ее трусики и лифчик розового шелку сохли на ветках ивы), — к нам, бывает, такие красавцы на прием приходят, глаз не оторвешь. Помню, был один, так у него на ягодицах были вытатуированы кошка и мышка — на одной половинке кошка, на другой — мышка. Он идет, задницей вертит, и кошка вроде как мышку ловит... — Однако к нам подошла и Олега, как и все прочие, стала рассматривать с большим интересом.

Олег, которому поначалу всеобщее внимание было очень лестно, вскоре стал тяготиться своей популярностью. Он зевнул, потянулся и, лениво протянув:

— А-а, идите вы все к такой матери! — прыгнул в теплую воду Кубековки.

Проплыв саженками несколько метров, выскочил он на берег и дунул в сторону базы, откуда через непродолжительное время вернулся с початой бутылкой «Агдама». Как человек широкой души, он эту бутылку протянул нам с Петькой, но мы от напитка отказались. Тогда он гигантскими глотками опорожнил ее, забросил опустевшую тару в кусты и, перевернувшись на спину, стал блаженствовать.

— Вон, видишь излучину? — показал он вдаль, ниже по течению Енисея. — Там у нас прежде деревенский толчок был. Место кра-а-а-сивое: черемухи полно, цветов всяких и, главное, года три кряду соловей свистел. Ох, и здорово же свистел, стервец. Сроду я не слыхал, чтобы в Сибирь соловьи залетали, один этот, сумасшедший. Представляешь: полная луна, Енисей катится рядом, гроздья черемухи везде смутно белеют, крупные — они в темноте еще крупней кажутся, — запахи такие, что голова крутом идет, и тут еще этот стервец со своими трелями... Как засвищет, засвищет, как распустит рулады — с ума сойти охота!..

— А где же тот соловей сейчас? — спросил Петька.

— Убили...

— Кто убил-то?!

— Да я и убил... Из ружья... — Олег перевернулся на живот. — Все мне этот соловей покою не давал: уж больно хотелось увидеть его... Что же это, думал я, за птаха такая, как выглядит?.. Года два все его подкараулить хотел — никак не получалось. Ну и в позапрошлом году вот тоже так выпил, взял ружье, пошел туда, к излучине. Ка-ак вмазал в эту черемуху пятеркой... Это дробь такая, — пояснил он Петьке, — черемуховый цвет дождем полетел, и в нем птаха... Вот этакая, — он согнул в щепоть свою гигантскую ладонь, — смотреть не на что... А ведь как пел, и чем?.. Сильно тогда парни осерчали на меня. Всем миром бить хотели...

— Ну и что, били? — поинтересовался Петька.

— Не-а. Я им ящик «Агдаму» поставил, и все мне простили.

Тем временем опустились сумерки, и люди в белых халатах стали собираться домой, да не тут-то было. Выяснилось, что у того самого грузина (он оказался шофером «скорой помощи») пропали джинсы и двенадцать рублей из кармана пиджака. Тогда врачи, предводительствуемые грузином в белых трусах, пошли на базу выяснять отношения.

Теперь уже сторож Саша находился со своей женой в вагончике, а его брат сидел на деревянной колоде и преувеличенно отсутствующим взглядом смотрел на загорающиеся звезды.

— Это ты! Ты — вахлак! — кинулся к нему грузин. — Отдавай штаны, скотина! Что же мне, в трусах в город ехать?! Ты думаешь, я пьяный, да?! Я все видел: как ты по кустам шарашился, в траве ползал... Что это, думаю, мужик на брюхе ползает?.. — пояснил он своим товарищам.

На шум из вагончика показались сторож Саша с женой.

— Да на кой они мне, твои штаны? — горячо возражал Сашин брат. — У меня вон свои лучше. Хочешь, я тебе их за так отдам, чтобы не выступал?.. На, бери. — Он начал расстегивать свои довольно жалкие брюки, но делал это как-то неуверенно.

Грузин подошел к нему вплотную, взял за пуговицу, притянул к себе и с силой прошипел в лицо:

— Хрен с тобой, паскуда! Носи мои джинсы на своей дешевой заднице. И двенадцать рублей мне не жалко — для настоящего мужчины это не деньги, а для такого ублюдка, как ты, — капитал. Пользуйся! И помни: дешевкой ты родился, дешевкой и подохнешь! — Резко оттолкнув обидчика, грузин в трусах, сверкающих в лунном свете, пошел к своей машине.

— Нет! — кинулся ему вслед Саша. — Нет! Ты и думать так не моги! Конечно, брат мой — последняя скотина, но брать чужого не станет! Нет! Нет! Вернись! Давай разберемся!

Растрепанная Сашина жена стояла рядом, и глаза ее горели огнем: чувствовалось, что она просто обожает всяческие скандалы (в особенности, я думаю, те, которые связаны лично с нею).

Мы с Петькой тщательно обшарили все близлежащие кусты (я по своей наивности думал, что грузин где-то снял свои джинсы и попросту забыл их), но конечно же ничего не нашли.

Врачи уехали на своей «скорой помощи» в Красноярск, а мы с Петькой вернулись на базу. База была совершенно пуста: сторож Саша с женой, братом и другом Олегом бросили свой пост (даже не предупредив нас об этом) и отправились праздновать день рождения в деревню. Мы с Петькой расстелили брезент среди ящиков, мешков и баулов, устроили нечто вроде навеса на случай дождя (правда, небо полно звезд, ну да береженого Бог бережет) и, утомленные обильными впечатлениями, уснули в своих спальных мешках.

12 июля

Рано утром я отправился в деревенский магазин за покупками. У нас с Петькой, кроме рыбы, наловленной вчера бреднем, сливочного масла, а также соли и сухарей, оставленных сторожем Сашей, нет никакой еды.

К сожалению, хлеба мне в магазине не досталось (тут это, оказывается, дефицит), купил я лишь чая, сахара и кофейного напитка. Ни один покупатель — будь то ветхая старуха либо бойкая молодка — без одной-двух бутылок водки или вина не уходил. Кроме того, запомнилась еще одна характеристическая особенность: в очереди стояли только женщины (да я с ними), мужчины же очередью категорически пренебрегали (они брали только выпивку и курево), и это, как ни странно, ни у кого не вызывало (то, что мужчины не стояли в очереди) никаких протестов.

Сторожа Сашу сегодня сменила пожилая тетка в теплом платке и толстых чулках. Целый день, не шелохнувшись, просидела она на том самом чурбаке, что стоял возле вагончика, и все грустно смотрела на пробегающую мимо воду великого Енисея.

Мы с Петькой аккуратно подготовили наше имущество к погрузке и стали ждать обещанный на сегодня «Топограф».

В полдень на собственной «Волге» приехал наш будущий попутчик, геолог Геннадий Павлович, и сказал, что Иван Филиппович уже улетел в Игарку, что катер капитан обещал подогнать нынче к вечеру, при катере будет баржа и на ней пойдет вездеход, на котором он, Геннадий Павлович, и будет работать весь этот полевой сезон. Вместе с ним будут еще двое рабочих: вездеходчик Валера и геолог Андрей (студент геологического факультета Томского политехнического института). Часам к трем они должны этот вездеход подогнать сюда, на базу, загрузить его и подготовить к полевым работам. «Топограф» довезет их до Подкаменной Тунгуски, а оттуда по горному правому берегу реки они будут двигаться самостоятельно. Мы с Петькой стали варить уху и жарить рыбу, а Геннадия Павловича послали на его «Волге» за хлебом.

Только-только он уехал, как случилось событие, совершенно поразившее наше воображение. Из деревни пришел хромой мужик с малюсеньким (метров семь-восемь, не больше) бредешком, попросту с большой авоськой. С этой своей смехотворной снастью он переплыл Кубековку, воткнул одну палку бредня возле камышей, а другую взял наперевес, обошел камыши и в одиночку (!) вытащил на песок полную авоську (килограммов тридцать—сорок, не меньше) рыбы, да какой: были там лапти (в основном карпы и лещи) килограмма по три-четыре каждый! Просто сходил за рыбой, как к себе в погреб: подошел, выгреб, сложил рыбу в здоровенный рюкзак (да вся она туда не вошла, часть ее пришлось замотать в бредень) и, хромая, ушел домой, не проронив ни слова. Петька даже позеленел от зависти и тут же заставил меня лезть с бреднем в воду. Но кроме полуведра окуньков в палец длиной ничего нам поймать не удалось.

Часов около трех притарахтел на базу вездеход с ребятами Геннадия Павловича, а следом за ним пришла машина с двумя начальниками: начальником отдела снабжения КО СНИИГГиМСа и начальником Борской базы СНИИГГиМСа. Начальники распорядились погрузить на вездеход кое-какое имущество для Борской базы и, кроме того, принесли нам грустное известие: Иван Филиппович выдал команде катера аванс, и вся команда дружно ударилась в загул, так что сегодня их, скорее всего, не будет. Это известие обрадовало только Геннадия Павловича — он решил уехать ночевать домой.

— Эх, рискну! — тряхнул он чубом. — Конечно, по закону бутерброда они объявятся, пьяные, сегодня вечером, ну да будь что будет! В крайнем случае пусть они переночуют здесь, а завтра спозаранку я буду на месте.

Рисковый Геннадий Павлович с начальниками укатил в Красноярск, а мы с Валерой и Андреем стали загружать вездеход. При этом тетка-сторожиха по-прежнему сидела на своем чурбаке и все так же, не отрываясь, смотрела на воду.

Поздно ночью вчетвером рыбачили мы бреднем, причем не только в Кубековке, но и в самом Енисее (вглубь, в ледяную воду ходил я и так замерз, что согрелся в своем мешке только под утро). Рыбы поймали прилично, хотя и не так много, как одинокий хромой мужик днем. А ночью на том самом месте, где вчера гуляли врачи, нынче была какая-то ужасная вакханалия: в темноте пылали гигантские костры, в колеблющемся свете пламени мелькали какие-то полуобнаженные (а может, и вовсе обнаженные, кто их там разберет) фигуры, визжала гармошка, слышался истерический женский смех, и женские пьяные голоса орали такие жуткие похабные частушки, что даже у меня, человека вроде бы все видавшего и слыхавшего, вяли уши.

13 июля

Как и положено, этот день был днем сплошных несчастий (вот и не верь после этого в приметы!). Сперва у Петьки открылся сильный понос (где и чего он умудрился сожрать неподходящего?). Потом вдруг меня скрутил сильнейший приступ лихорадки: моментально, в течение получаса резко подскочила температура, меня всего начал колотить озноб, голова была словно в огне, все вокруг плыло перед глазами, однако, как ни странно, ничего не болело. Я выпил таблетку аспирина, огромную кружку крепчайшего огненного чаю, залез в спальный мешок и заставил себя заснуть, приказав не просыпаться до тех пор, пока не вылечусь (это многократно проверенный мною и совершенно безотказный способ лечения, никакие другие мне не помогают). Однако долго мне спать не пришлось, потому что на базу вместе с Геннадием Павловичем прибыл и хозяин — начальник Попов, тот самый, о котором говорил нам сторож Саша. Сторожиха (уже не вчерашняя, а другая — испуганная рябая тетка средних лет) разбудила меня и представила пред грозные очи начальства.

— Кто вас пустил сюда?! — загремел начальник. — Какое право имели вы здесь располагаться?!

— Сторож Саша пустил, — влез в разговор Петька, — он так и сказал: располагайтесь, дескать, пожалуйста, мне места не жалко.

— Сашка?! — пуще прежнего взвился начальник. — Ну, я ему сейчас врежу. Сашку сюда! — скомандовал он онемевшей от ужаса сторожихе, и та кинулась в деревню.

Замечу, что местом сторожа на этой базе кубековские жители весьма дорожили и претендентов на него было предостаточно: все село, в сущности. Во-первых, это не работа, а сплошная синекура; во-вторых, работать-то (если по кубековским понятиям это вообще можно назвать работой) приходилось через двое суток на третьи; в-третьих, я полагаю, изредка сторожам с этой базы кое-что перепадало из списанного имущества, чтобы они держали язык за зубами.

— А ну! — продолжал между тем строжиться начальник Попов. — Сей же час сгребайте ваши манатки — и катитесь вон, за ворота! Чтобы через час и духу тут вашего не было!

— Ну куда, куда мы отсюда покатимся? — устало сказал я (все-таки был я довольно болен, а мне это в новинку). — Куда, скажите на милость, денем мы вот эти три тонны груза, что нам в Игарку везти? Вездеход с вещичками, ладно, мы за ограду выставить можем...

— А если у нас тут после вашего отъезда вещи пропадут, тогда что?! — кричал начальник. — Вы сели на катер — фью-и-ть! — только вас и видели! А у меня тут мешки спальные пуховые, полярные куртки на волчьем меху, унты собачьи!..

— Ой! — в притворном ужасе закрыл голову руками студент-геолог Андрей. — А мы тут сидели, ушами хлопали.

— А если уж вы так хотите нас отсюда выставить, — продолжал я, — черт с вами, мы уйдем. Только в таком случае давайте нам грузовую машину и грузчиков.

— Позвольте, позвольте, — вмешался в разговор Геннадий Павлович, — ваша экспедиция, между прочим, два года пользовалась здесь, в Кубекове, нашими СНИИГГиМСовскими складами, пока вы вот этот, свой, не выстроили. И мы, заметьте, не брали с вас за это ни одной копейки. Ни единой!

— Не брали, верно, — взвился Попов, — но попрекали каждый день. Каждый божий день!

Тем временем на базу прибежали рябая сторожиха и с нею развеселый (в прошлом) сторож Саша. Теперь, впрочем, ничего ни веселого, ни удалого в его облике не было. Он весь как-то съежился, посерел, кроме того, как видно, мучился он с глубочайшего похмелья.

— Явился, — перенес на него весь свой гнев начальник, — герой! Да за это я с тобой знаешь что сделаю?! Я тебя за эти художества в три шеи отсюда! И под суд! Места ему, видишь ли, не жалко!.. А себя тебе жалко?! Ты тут, на базе, пьянки устраиваешь, мне докладывали. Что ты позавчера в вахтенном журнале написал при сдаче дежурства, а?! «Шабаш. Всем гулять — день рождения сторожа!» Я вот покажу тебе день рождения, сторож!

— Да это не я писал, — запинаясь от страха, пролепетал Саша, извинительно улыбаясь.

— Не ты?! — вновь свел брови начальник. — Тогда кто? Кому вахтенный журнал доверяешь? Мало того, что ты посторонних на базу впускаешь, так еще и вахтенный журнал, важнейший государственный документ, у тебя по рукам ходит, как детектив. Ну, погоди у меня! Ладно! — перевел дух товарищ Попов и отер пот с лица. — Пусть эти на базе пока остаются, чего с ними поделаешь... Но более без моего приказа — никого!.. Слышите, никого! Только по моему письменному разрешению.

— Хорошо, хорошо, — испуганно кивала головой рябая сторожиха.

— А придет ихний «Топограф», пускай становится вон там, за забором. Ничего, пускай туда таскают, разомнутся, им в охотку. И не давать им загружаться, пока не будет нашей кладовщицы. Пусть грузятся только в ее присутствии. Все! — И хлопнув дверью машины, непреклонный начальник базы убыл в Красноярск.

Меня по-прежнему колотила дрожь, все тело ныло, и голова была огненной, так что я мало что соображал. Я выпил еще одну кружку горячего чаю, надел свитер и вновь залез в спальный мешок продолжать гнать из себя хворобу.

Проснулся я, весь мокрый как мышь, уже под вечер. Дрожь моя совершенно прошла, голова была ясна, но во всем теле ощущал я неимоверную слабость. В ушах у меня звенело, перед глазами плыли какие-то неровные круги. На совершенно ватных ногах пересек я двор базы, через дыру в заборе вылез наружу и там упал, потеряв сознание.

Сколько я пролежал в обмороке, не знаю, но думаю, что недолго, так как меня на базе не хватились. Надо сказать, что испугался я здорово: никогда прежде ничего подобного со мною не случалось. Испугались и мои попутчики, когда я рассказал им об этом происшествии. Кроме того, слабость моя возросла настолько, что я не мог даже самостоятельно ходить. Особенно испугался Петька. Он все ходил вокруг меня, заглядывал в глаза и с тоскою повторял:

— Значит, мы теперь никуда не поедем, да? Раз ты заболел, значит, нам теперь придется возвращаться домой, да? — И столько горя было в этих его словах, что мне даже стало немного совестно.

Мои попутчики быстро завели вездеход и все вместе повезли меня в деревню, к местному фельдшеру (вернее, фельдшерице). Но той дома не оказалось, мы пробовали искать ее по всей деревне, но успеха в этом предприятии не добились. Тогда мы решили вернуться на базу, чтобы нанести визит местной медицине попозже. Однако постепенно моя слабость стала уходить, и вскоре я начал все прочней и прочней становиться на ноги. Как видно, обморок пошел мне на пользу. А тут еще мы увидели, что к причалу нашей негостеприимной базы, разворачиваясь против течения, подходил, толкая впереди себя носом здоровенную приземистую баржу, долгожданный «Топограф». В наше отсутствие рябая сторожиха, получившая грозный наказ своего начальника, ушла домой убираться со скотиной, а вместо нее на базу прибыл ее муж, совершенно пьяный нахальный мужичонка в полосатом кургузом пиджачке. Он сразу же объявил нам, что является Героем Советского Союза, а звезду не носит из скромности. Мы не поверили ему, тогда он обиделся и, махнув рукой, заявил, что раз так, то никаких дел с нами он иметь не желает и разговора тоже поддерживать не станет. После этого он выразительно плюнул, растер плевок сапогом и отправился в вагончик. Более до самого отплытия мы его не видели.

Тем временем «Топограф» лихо подошел к причалу. Сперва вездеходчик Валера ювелирно точно поставил на палубу баржи свой вездеход, закрепил его растяжками, затем мы начали загружать баржу нашим имуществом. Грузили, разумеется, прямо с территории базы и без всякого присмотра кладовщицы, потому что, во-первых, никакой кладовщицы не было; во-вторых, лже-Герой Советского Союза, которому, возможно, жена и сообщила строгий приказ начальника (а может, и не сообщила, бог весть), совершенно нас игнорировал. И нас это вполне устраивало. Командовал погрузкой веселый разбитной рулевой, как нам показалось прилично выпивший (вот опять меня будут корить за то, что все кругом у меня либо вовсе пьяные, либо, как минимум, вполпьяна, но ей же богу, так все оно и было, что вполне может подтвердить мой Петька), а принимал наш груз и командовал его размещением в трюме грустный матрос (тоже довольно-таки выпивший) с четырьмя огромными желтыми зубами, торчавшими изо рта наружу. Как выяснилось впоследствии, мои предположения насчет нетрезвости команды были абсолютно верны; мало того, вся остальная часть команды, включая повариху (кока, по речному наименованию), мертвецки пьяная лежала в кубриках. А я постепенно настолько пришел в себя, что уже помаленьку начал принимать участие в погрузке и к концу ее работал совершенно на равных с остальными нашими мужиками. А про мою недавнюю слабость никто и не вспоминал.

— Когда приплывем в Енисейск? — сразу же начал любопытствовать Петька.

— Приплывем? — весело оскалился рулевой Володя. — Плавает, парень, дерьмо в проруби, а в Енисейск мы придем нынче к ночи. Нам это очень просто.

И, лихо развернувшись против течения, мы отправились в длинное и прекрасное путешествие вниз по великому Енисею от Красноярска до самой Игарки. В пути мы совершенно вольны: можем где угодно причалить, отдохнуть, порыбачить — словом, все в наших руках. Ах, как завидовала наша Зоя именно этой части нашего путешествия! Она даже было хотела прилететь в Красноярск, с тем чтобы отправиться в это путешествие до Игарки вместе с нами. Но, несмотря на всю заманчивость и простоту этого проекта, она на него так и не решилась. А вот мы с Петькой плывем. Пусть возражает против этого глагола рулевой Володя — мы именно плывем. И это — прекрасно!

Впрочем, проплыли мы недолго. Часа через полтора, уже ночью, пришвартовались у села Кононово.

— Ночью мы идти не можем, — пояснил мне рулевой Володя, — катер-то у нас как следует оборудован, а вот на барже треугольника нету. Ну и потом, Кононово — это, братцы мои, ого-го! Тут экспериментальное подсобное хозяйство Красноярской девятки и знаете какое снабжение — высший класс! Мы тут завсегда швартуемся и продукты на весь рейс берем. Так что — шабаш. Ночуем! Завтра поутру придем в магазин — ахнете.

14 июля

Первым проснулся я, и довольно рано. Наши суда все так же стояли, уткнувшись в берег носом, и никто из моих попутчиков — ни члены команды (половину ее мы еще и не видели), ни геологи, устроившиеся вместе с нами в трюме баржи среди экспедиционных грузов, что везем мы с Петькой, — признаков жизни не подавали. В трюме полным-полно комаров, они буквально облепили марлевые пологи, и вылезать из спального мешка очень не хотелось. Тем не менее вылезать пришлось, пришлось одеваться, обуваться, умываться и чистить зубы. Грохот моих сапог по железной палубе разбудил всех моих попутчиков, и они тоже потянулись к ледяной енисейской водице. А вот о команде по-прежнему ни слуху ни духу (а уже десятый час утра). Сидим на палубе баржи, голодные, злые, ждем, пока проснутся наши адские водители.

Но вот завизжали дверцы каюты катера, и на свет появился рулевой Володя в шароварах и майке, веселый, бодрый, но дрожащий мелкой дрожью то ли от холода, то ли с похмелья.

— Уж проснулись? — удивился он. — Молодцы! Ну что же, айда в магазин.

Поднявшись по довольно крутому откосу, очутились мы перед сплошной высокой стеной. Ведомые опытным Володей, завернули мы за угол и там увидели ворота, а рядом с ними — проходную с вертушкой. Как ни странно, ни в проходной, ни возле ворот не было ни души, поэтому без всяких затруднений мы проникли на огороженную территорию и со всех ног кинулись в магазинчики, расположенные поблизости. Промтоварный магазин был еще закрыт, но продовольственный был открыт, однако в нем буквально ничего не было из того, на чем можно было бы остановить взор. То есть самый обыкновенный сельский нищий продмаг. Вот тебе и Кононово! Вот тебе и пресловутая девятка! Чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками, купил я банку грузинского острого соуса и пачку молотого красного перца.

И вот опять наш трудяга катер, толкая носом баржу, пошел вниз по великой реке. Где я найду слова, которыми можно было бы описать проплывающие мимо нас роскошные ландшафты?! Как рассказать об этих берегах, поросших высоким строевым лесом, о картинах, открывающихся за каждым изгибом Енисея, в которых так прихотливо и гармонично соединены все гаммы зеленого, от нежно-салатного до почти черного?! Как передать ту тоску, что охватывает путешественника, провожающего взглядом большие и маленькие деревушки (чаще всего брошенные), десятки лет стоявшие по берегам реки, дававшей им прежде все для жизни?! Нет, не годится тут мое слабое перо, и пусть читатель простит мне мои литературные несовершенства — тут надобен большой, настоящий талант!

Я стою в рубке катера рядом с рулевым Володей. Геннадий Павлович с Андреем возятся в кузове своего вездехода, а Петька с Валерой забрались в кабину вездехода, подняли стекла, перебили там всех комаров и теперь наслаждаются окружающими красотами в комфортной обстановке.

— Мы ведь почему к вам в Кубеково-то опоздали-то, — между тем рассказывал мне веселый рулевой Володя. — Мы же на мель в Красноярске уселись. Да как уселись — с размаху на все днище! Хозяин нам аванс выдал, ну, мы и устроили хорошую отходную, у нас, у речников, испокон веку так принято. Это третьего дня еще было. Ну, как всегда бывает, показалось мало. А у кэпа дома, на правом берегу, четыре бутылька в заначке были. Ну, вот мы на катере-то пьяные ночью и двинули за ними. Темнота — глаз коли, все под газом, вот и вляпались. Так на мели и заночевали. За ночь-то нас накрепко засосало. Утром проснулись — кругом вода, а мы — ни туды и ни сюды! — Он весело засмеялся. — Ну, кое-как добрались мы до берега, кэп побежал по знакомым капитанам — он тут на реке всем друг-приятель. Договорился с капитаном лихтера, он нас с мели и выдернул. А уж как стаскивал-то он нас, скрежет такой стоял, что я подумал: «Ну все, сорвем у катера обшивку!» — ан нет, ничего, выдержало днище. Ну, потом уже мы с ребятами этого лихтера пили, потом все-таки за заначкой к кэпу ездили, так что только ко вчерашнему вечеру и освободились. И все бы было путем, да Витька, младший матрос, он вчера вам грузиться помогал, проволокой от железного троса руку себе насквозь проколол. Ну да покамест пьяный он, ему все равно! — Володя вновь весело рассмеялся.

На палубе появилась повариха Клава, толстая добродушная тетка.

— Завтракать, мальчики! Завтракать! — позвала она нас на камбуз (все названия на нашем крошечном катерке, разумеется, исключительно морские), а рулевому Володе принесла завтрак прямо в рубку (здоровенную фарфоровую кружку горячего крепкого чаю и блюдце со свежеиспеченными оладьями, а к ним — большой шмат яблочного повидла).

За обедом увидели мы еще одного члена нашего лихого экипажа — моториста Колю, а вот с капитаном никто, кроме меня, до сих пор не знаком (я имею в виду, разумеется, наших геологов). Капитан появился в рубке в пятом часу. Был он в тапочках на босу ногу, шароварах и дырчатой легкомысленной маечке с коротким рукавом. Через правильные промежутки времени он икал и дрожал крупной дрожью.

— У нас там ничего не осталось поправиться? — спросил он рулевого Володю.

— Да откуда? — махнул тот рукой. — Вот дойдем до Предивинска, там и поправимся, если, конечно, в магазин успеем.

— Надо успеть, — строго сказал капитан. — Предивинск — место особенное.

— Надо — так успеем, — легко согласился рулевой Володя и представил меня своему начальству, — а это вот, Евгений, наш хозяин.

— Сергей, — солидно сунул мне руку капитан, — кэп всего вот этого. — Он обвел рукой катер, баржу и енисейскую бегущую воду. Потом помолчал, подумал и, ничего не сказав, вновь скрылся в своей каюте.

— В Предивинске у нашего кэпа младший брат похоронен, — сказал мне рулевой Володя, — провод с высоким напряжением там оборвался и убил его, совсем еще молоденького пацанчика, фэзэушника. Мы, как по реке идем, всегда на могилу к нему заглядываем. Святое дело!

Предивинск оказался довольно милым городком, с крупным лесозаводом. Берег, как и следовало ожидать, был завален прекрасными сосновыми бревнами, и Володя с трудом нашел местечко, где можно было причалить. Все мы кинулись на берег, кроме младшего матроса Вити, того самого, что проколол себе руку проволокой троса. Рука его сильно распухла, пошла красными пятнами, похоже, у него начинается жар. Вместе с ним на барже остались и Геннадий Павлович с Андреем — они все еще копошатся в своем экспедиционном имуществе, что сложено в кузове вездехода.

В местном овощном магазинчике я купил около десяти килограммов (забрал весь, что был там) превосходного свежего и чистого чеснока. В таймырском поле очень он скрасит нам наши будни. Ну а удалой наш экипаж интересовало более всего, разумеется, спиртное. Лишь повариха Клава, взяв себе в помощники Петю с Валерой, отправилась закупать продукты на нашу большую и, видимо, прожорливую семью.

Капитан и Володя с авоськой, в которой покоилась пара «огнетушителей» с «Агдамом», двинулись узенькой улочкой вверх, туда, где на окраине Предивинска, на опушке густого бора, располагалось маленькое запущенное кладбище. Я пошел вместе с ними, опасаясь, как бы свидание с покойным братом не затянулось у кэпа дня на два-три. Могилу брата кэп искал довольно долго, что, впрочем, и понятно: никто за ней не ухаживал, и она почти сровнялась с землей. Наконец он указал на какой-то слегка вытянутый бугорок под сосной.

— Здесь! — потом подумал и добавил: — Точно, здесь.

Быстро выхватив из авоськи первый «огнетушитель», он ножом лихо срезал у него пластмассовую пробку, обильно полил вином бугор: «Выпей с нами, Толя!» — потом налил сперва себе стакан, выпил, утер рот рукой, затем в тот же стакан налил Володе, а следом — мне. А дальше... упал вдруг на этот бугор, обнял его руками и в голос зарыдал:

— Ах, Толька, Толька, ну почему ты, а не я?! Мне, мне, старому козлу, гнить бы здесь, а тебе — жить да радоваться! Ведь мы с ним одни на всем белом свете, — пояснил он мне, — мы же с ним оба детдомовские... Ах, Толька, Толька! Ну почему, почему такая несправедливая судьба?! — Потом он решительно поднялся с бугра, вытер слезы и потянулся за второй бутылкой «Агдама».

— Нет, — твердо сказал Володя. — На сегодня будет, кэп.

— Да ведь с родным брательником, по последней, а?! Ну как ты можешь мне отказать выпить с Толяном?!

— Ладно, хватит. Пошли, пошли, — заторопился на катер рулевой Володя (все-таки молодец он — что бы я без него делал?!).

В ранних сумерках вернулись мы на свои суда и почти сразу же двинулись вниз. Однако, пройдя совсем немного, мы стали на ночевку возле крутого яра, наверху которого рос величественный бор (рулевой Володя оказался прав — наша баржа действительно не оборудована опознавательными огнями, и плыть ночью мы не имеем права).

15 июля

Проснулся я по обыкновению первым (из числа тех, кто ночевал в чреве баржи). Было семь утра, но наши суда уже были в пути. За штурвалом стоял сам кэп. Был он выбрит, чист, свеж, хотя, впрочем, от него слегка наносило все тем же «Агдамом» (полагаю, что на поправку пошла та самая бутылка, в которой рулевой Володя вчера так твердо отказал своему капитану).

— Капитан, — обратился я по всей форме, — давайте с этой пьянкой завязывать, иначе мы до Игарки и к первому сентября не доберемся.

— Есть, — охотно согласился кэп, — с сего дня ввожу на корабле сухой закон. По праву капитана.

Обнадеженный пошел я на камбуз завтракать, все время, впрочем, припоминая по этому поводу американскую пословицу: «Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Погода по-прежнему великолепная: солнечно, дует легкий ветерок, разгоняющий с палубы комаров, на небе ни облачка. Нежимся на горячей палубе нашей баржи, лениво отмахиваясь от кровососущих. Сегодня главная забота — пройти знаменитые Казачинские пороги. Большие суда и вверх и вниз водят через них специальные буксиры, а вверх даже такие суденышки, как наш катер (мы же будем идти вниз, и потому самостоятельно). Пристав к берегу, заросшему земляникой и ежевикой, долго ждали своей очереди пройти пороги. От души полакомились спелыми ягодами, хотя здесь нас комары уже не миловали. Один лишь Витя (у него, похоже, сильная температура), люлешкая свою больную руку, со стоном ходит по палубе — как бы не схватить ему гангрены, так ведь и без руки остаться недолго.

Ну вот наступила и наша очередь. Суда (катер и баржу) ведут через пороги Володя и капитан. Вокруг нас вода кипит, как в котле, сами пороги из воды не выступают, но наши рулевые по известным им приметам уверенно ведут небольшой караван по этому опасному участку реки.

Пройдя пороги и проплыв вниз еще с полкилометра, мы встали посреди реки на якорь. Капитан отцепил нашу баржу, и команда на катере в полном составе отправилась в большое село Казачинское, в тамошнюю больницу — матросу Вите необходима квалифицированная помощь хирурга, и нужна она, похоже, немедленно (при этом капитан объяснил мне, что с баржой нам, во-первых, там, возле порогов, не пристать, во-вторых же, надо торопиться, а с нашей шалайбой не очень-то развернешься).

До чего же идиотское положение: болтаемся мы посреди реки на якоре, болтаемся час, второй, третий. Делать абсолютно нечего. Мимо нас идут катера, буксиры, пароходы, нас рассматривают в бинокли, пожимают плечами, но никакой помощи не предлагают и ни о чем не спрашивают. Устроили себе хороший обед: вскрыли пару банок тушенки, банку земляничного джема (хорошо, что хозяйственный вездеходчик Валера запасся буханкой хлеба), кружкой на веревке зачерпнули из Енисея воды. Вода оказалась почти ледяной — ломило зубы.

— А вдруг они совсем тут нас бросили, чего тогда делать будем? — испуганно спрашивает Петька.

— Ну, это-то вряд ли, — сказал Геннадий Павлович, размешивая джем в енисейской воде, — а вот загулять денька на два-три, это они могут.

— Придется тогда вплавь до берега добираться и идти искать их, — храбро предположил Петька.

— В такой воде? — спросил Валера и невольно поежился.

Я же мысленно костерю себя на чем свет стоит: надо было и мне на катере идти в Казачинское вместе с ними, а теперь что же — сиди и жди у моря погоды.

Наш катер появился часов через шесть. К моему неописуемому удивлению, вся команда была трезва как стекло. Оказалось, что Вите пришлось делать на руке серьезную операцию.

— Хирург сказал: еще бы часа три-четыре — и руку пришлось бы отхватить по самый локоть, а может, и по плечо,— с гордостью сообщил мне Витя. — В самый раз успели... В больницу клал на поправу, да вот команда отстояла: кэп сказал, не волнуйтесь, дескать, на катере будем делать все, что положено, не хуже, чем в больнице... Опять же кругом — солнце, воздух и вода. Для поправы лучше нету... — Витя прослезился и сказал, обращаясь к команде: — Да вы все мне после этого как братья! — И покосившись на Клаву, добавил: — И сестры. Да я за вас теперь что хотите и куда хотите!..

Тем временем рулевой Володя и моторист Коля под командой капитана вновь прицепили катер к нашей барже. Теперь всю работу Вити придется делать Коле с Володей, по крайней мере первые два-три дня. Витя же стоит возле рубки, обняв свою огромную, запеленутую в снежно-белые бинты руку, и умильно смотрит на всех нас. Из бинтов торчит у него какая-то тоненькая трубочка, и по ней стекает, капая на палубу, желто-розовый сок.

Весь вечер исправно и без всяких приключений мы шли вниз по реке и встали на ночевку, немного не доплыв до устья великой сибирской реки Ангары.

16 июля

А утром мы были уже в Стрелке. Так называется поселочек речников, и в самом деле расположенный на стрелке впадения Ангары в Енисей. Весь берег, борт к борту, утыкан самыми разными речными судами, и на каждом судне (или почти на каждом) капитан — друг-приятель нашему капитану, а речная традиция велит друзьям непременно встретиться, и желательно в теплой и дружеской обстановке. Но мы с Володей были на стреме и, зная наперед, чем чревата для всех нас эта встреча, твердо держали нашего слабого капитана в своих руках.

— Ну вот ведь он, — почти плачет он у нас в руках, — «Капитан Чижиков», на нем же кэпом Семен Валдаев, да ведь ежели он узнает, что я рядом был и не пришвартовался, он же в жизни мне этого не простит! Это же ведь смертельная обида!

— Ничего, ничего, — успокаиваю я его. — Он все поймет и все простит.

— На неделю ведь такая встреча, кэп, — грустно говорит Володя, — я с вами не первый год по Енисею хожу.

— Оно конечно, — горестно соглашается капитан. — Но как же быть-то?!

Тем не менее к «Капитану Чижикову» мы пришвартовались, но на пароход пошел не капитан, а рулевой Володя. Минут через десять он вернулся и сообщил, что капитана на борту нет, он уехал в какую-то контору (правду сказал Володя или соврал, чтобы успокоить нашего капитана, дело его совести). На «Капитане Чижикове» сидели и отдыхали члены его команды, а среди них волчком вертелся бойкий белобрысый мальчишечка лет четырех-пяти в военной фуражке, надетой на затылок, и в военном же ефрейторском кителе до самых пят.

— А ну-кось, Мишка, выдай военную песенку! — скомандовали ему, и Мишка тут же выдал, приплясывая и отбивая босыми пятками чечетку о горячую палубу:

Я — салага, синий гусь.

Я торжественно клянусь:

Сало, масло не рубать,

Все годочкам отдавать!

— Молодец! — хлопнул его по плечу здоровенный матрос в тельняшке. — Добрый салага из тебя выйдет. Ужо полижешь языком гальюны! И за себя, и за дедков...

В городе Енисейске пришвартовались мы у грузовой пристани и впятером (Геннадий Павлович, Валера, Андрей, Петька и я) отправились искать начальство Енисейской геофизической экспедиции. Никто из команды с нами идти не пожелал. Напомню, что Иван Филиппович еще в Красноярске дал нам указание взять отсюда на борт тонн двадцать пять разного груза для нашей Игарской базы.

Сегодня суббота, и никого нигде мы, естественно, не нашли. Контора была на замке; здание экспедиции тоже было на замке, и никого — ни сторожа, ни вахтера, ни дежурного — там не было. Мало того, все близлежащие дома тоже были пусты (в них, как это везде в таких местах принято, живут в основном работники экспедиции). Вообще окраина Енисейска, где располагается экспедиция, почти безлюдна. Солнечно, жарко, пыльно. Лишь две-три курицы разгребали лапами что-то на газоне, да под крыльцом деревянного домика в тени развалилась кудлатая собачонка, вывалив до самой земли узкий розовый язык. Наконец нашли мы какого-то мужика, и он сообщил нам, что кого бы то ни было искать сейчас просто глупо: во-первых, суббота; во-вторых, лето; в-третьих, такая погода; в-четвертых, вообще... Кто на рыбалке, кто на сенокосе, кто просто отдыхать уехал, а большинство в отпусках: главные полевые работы у геофизиков (и прежде всего — у сейсмиков) — зимой. Еще он сказал, что найти кого-либо из начальства до понедельника — и мечтать нечего, да и неизвестно, можно ли будет найти и в понедельник. Посовещавшись с Геннадием Павловичем, решил я приказом Ивана Филипповича относительно догрузки нашей баржи пренебречь. Во-первых, иначе нам пришлось бы простоять здесь, в Енисейске, не менее двух суток (а может, и трое, и четверо и т. д. — кто знает, когда объявится местное экспедиционное начальство?); во-вторых, ниоткуда не следует, что мне этот груз выдадут, — никакими документами меня Иван Филиппович не снабдил, и единственное, чем я располагаю, — его устное распоряжение; в-третьих, как, куда и чем будем мы грузить на нашу баржу эти двадцать пять тонн груза — непонятно. Но прежде, чем двинуться дальше, решили мы осмотреть этот старинный сибирский город (прежде всего, его центр, потому что тот район, где квартировала геофизическая экспедиция, более напоминал современную безалаберную сибирскую деревню) — на этом настояли Валера, Андрей и Петька (думаю, они просто немного стосковались по берегу).

До чего же грустное зрелище являет собою нынешний Енисейск! А ведь город этот старше и в не столь уже далеком прошлом был значительнее, чем сам Красноярск. Был он прежде славен лесом, рыбой (и какой — километровыми обозами отправляли осетров на юг, в Красноярск!), пушниной. Енисейские купцы, промышлявшие извозом, были столь богаты, что считали своим непременным долгом раз в год съездить на тройке в Париж выпить шампанского! Какие соборы здесь стояли, монастыри, лабазы, дома! От всего этого теперь остались только следы. Следы — и ничего более! Жалкие развалины величественных прежде церковных сооружений (как и везде по нашей многострадальной державе, война с «опиумом для народа» велась здесь последовательно и до полного искоренения); десятки лет неремонтируемые дома, глядящие на свет божий прочной, на века, обнаженной кирпичной кладкой; магазины, расположенные в тех же, что и в прежние времена, лабазах, за железными ставнями и коваными дверьми, но в них, кроме хлеба, консервированного минтая в масляно-томатной заливке, березового сока и соуса «Южный», ничего нет, а потому вид их производит тоскливое впечатление на всякого путешественника. И люди в этом замечательном прежде городе какие-то вялые, сонные, ленивые. Да и этих-то, вялых и сонных, раз, два и обчелся, все улицы сплошь пустынны. Лишь у пивного ларька (в довершение всего и пиво отвратное — кислое и теплое) небольшое оживление, тоже, впрочем, довольно унылое. По настоянию настырного Петьки пообедали мы в местной столовой, после чего у всех нас началась изжога (у меня, кстати, она бывает крайне редко). Команда катера была в полном сборе. Я изложил свои соображения капитану (относительно того, что нам нет смысла стоять здесь, в Енисейске, и ждать дополнительный груз), и он со мной торопливо согласился. Хотели отплыть тотчас же, но Клава сказала, что у нас осталась всего одна булка хлеба. Послали за хлебом Петьку с Андреем, но они быстро вернулись, сообщив, что магазины только что позакрывались на обед, а обедают продавцы в Енисейске почему-то вместо привычного часа — два.

— Ладно, — решил капитан, — отдавай концы, Коля! Одна булка на обед есть, вечером в Подтесове хлеба возьмем. Там своя пекарня есть с вот таким хлебом. — Он показал большой палец правой руки с огромным черным, треснувшим пополам ногтем.

В Подтесове до закрытия магазинов, расположенных прямо на высоком енисейском берегу, оставалось еще около часу, но хлеба там уже не было. Я так расстроился, что все местные жители стали меня дружно жалеть, а какой-то толстый мужик даже вызвался отвезти на мотоцикле с коляской в сельскую пекарню: вдруг да осталось у них там несколько булок про запас.

Когда мы подъехали к пекарне (а перед этим мы довольно долго колесили по каким-то узким деревенским улочкам, так что ежели бы мужик с мотоциклом меня вдруг там бросил, я бы ни за что не нашел дороги назад, и пришлось бы мне навечно поселиться в этом Подтесове), пекарка вешала на двери большой амбарный замок. Но, выслушав мою горячую просьбу, подкрепленную к тому же просьбой моего мотоциклиста, открыла двери и выдала четыре первоклассных каравая. При этом я с большим трудом, буквально силком, сунул ей в руку мятый рубль.

Мотоциклист от меня деньги взять наотрез отказался и даже обиделся:

— Да ты что, мужик, я же просто так, по-человечески...

И все было бы просто замечательно, но в самом конце фортуна подложила мне очень крупную свинью: на берегу, вылезая из коляски, подвернул я ногу и, теряя равновесие (за плечами у меня был рюкзак с хлебом), инстинктивно ухватился за высокий прозрачный щиток из органического стекла, служивший укрытием мотоседоку от ветра. Щиток треснул пополам, и одна половинка его осталась у меня в руках. Мужик ахнул, переменившись в лице, и после небольшой паузы (по-моему, от горя он ненадолго потерял дар речи) запричитал:

— Да ты что, что?!. Как же я теперь осенью ездить-то буду?! Да ты почему же это?! За что же ты меня так? Ведь я же к тебе по-человечески...

А уж как тут расстроился я, просто и не передать.

— Извини, мужик, — горячо стал я оправдываться. — Я же ведь нечаянно: у меня просто нога подвернулась. Я тебе заплачу. Я тебе заплачу за стекло, сколько запросишь. Так получилось, извини...

— На хрена мне твои извинения, — грустно махнул рукой мотоциклист (он уже, видимо, пришел в себя), — и деньги мне твои не нужны. За какие такие деньги, скажи на милость, я тут, в Подтесове, это стекло достану. Мне же за ним в Красноярск ехать надо, да и то — неизвестно...

17 июля

Нынче весь день шли мы без единой стоянки. Окружающие красоты, восхищавшие нас в первые дни, стали привычными, мы пресытились ими. Всей тяжестью на нас стало наваливаться безделье. Особенно страдает Петька, ежечасно мучая меня бессмысленными вопросами:

— Ну когда, когда мы в Игарку придем? Сколько нам еще по этой воде болтаться?

Сперва я пытался ему отвечать, а потом просто махнул рукой и послал его с этими вопросами куда подальше.

Чтобы как-то занять себя, я решил устроить ревизию нашему с Петькой личному снаряжению. Здесь подстерегали меня два удара. Первый: пропала поллитровая бутылка со спиртом-ректификатом (наверняка это дело шкодливых рук кубековских сторожей — то-то я изумлялся, как они так надрались вчетвером с двух бутылок «Агдама»!); второй: в большой коробке с лекарствами, которыми снабдила нас Зоя на все возможные случаи жизни, пролилась бутылочка с облепиховым маслом. И масла жалко, и почти все прочие медикаменты пришли в негодность, ну да будем надеяться, что они нам в поле не понадобятся, как не надобились мне до сих пор никакие лекарства. Тем не менее все, что еще можно было спасти, я выложил сушиться на палубу баржи. Геннадий Павлович осмотрел нашу аптечку и оживился:

— О, у вас и но-шпа есть. Не дадите ли таблеточку-другую? А то я по сию пору маюсь от изжоги после нашего опрометчивого посещения енисейского общепита.

Я отсыпал из пузырька три таблетки, Геннадий Павлович принял их все разом, запил водой и, пожевав губами, сказал:

— Извините за нахальность, но, может, вы мне несколько штучек про запас с собой дадите? Честно сказать, у меня здоровенная язва кишечника, и в поле мне бы ваша но-шпа очень пригодилась.

— Да как же вас врачи в поле-то такого выпустили? — спросил я, щедро отсыпая геологу в горсть таблетки. — Да еще в такие суровые края.

— Ну, у меня ведь гигантский опыт, — засмеялся Геннадий Павлович, — я с ней, с язвой-то, со студенческих лет. Что же мне теперь, профессию бросать? Вот пришлось научиться врачей обманывать. И это, кстати, тоже часть моего профессионального мастерства, если хотите.

Перед обедом, маясь от безделья, предложил я Клаве свою помощь на камбузе, но помощь эта была с гневом отвергнута.

— Да чтобы при мне, нормальной бабе, мужик у плиты стоял?! — воскликнула Клава. — Что я, без рук, без ног? Не потерплю!

И никакие мои доводы, что, дескать, повар — профессия по преимуществу мужская, что невозможно себе даже вообразить ресторацию высокого класса (особенно авторскую) где-нибудь, скажем, на Западе, где поваром была бы женщина, на Клаву не подействовали.

— Там, на этом Западе, пусть они как хотят, но здесь, у себя в Сибири, я мужика к плите не допущу!

После обеда Петька стал приставать к капитану, давайте, дескать, причалим к берегу и хоть порыбачим на удочку, а то ведь при такой жизни и от тоски удавиться недолго.

— Нет, Петька, — твердо сказал капитан, — тут везде рыбачить бесполезно. Сейчас рыба на Енисее с Подкаменной Тунгуски начинается. Вот как Подкаменную Тунгуску пройдем, тогда и порыбачим. Я такие места знаю — всю баржу рыбой завалим! И вообще, нынче последнюю ночь у берега стоим, — это уже он сказал мне, — дальше ходом идти можно, все — полярный день. Дальше только вахты менять будем.

18 июля

Часа три пропетляв среди бесчисленных островов, вышли мы наконец к устью великой реки Подкаменной Тунгуски — главной реки безбрежной Эвенкии. Здесь, неподалеку от речной пристани, расстались мы с нашими геологами. Рулевой Володя, ювелирно работая рулями катера, умудрился поставить нашу баржу бортом к берегу; все вместе мы настелили шесть здоровенных сосновых бревен с борта баржи к песчаному береговому откосу (благо, что бревен этих, как и везде по большим и малым сибирским рекам, валялось там в изобилии); Валера аккуратно сполз на своем вездеходе на берег. На прощанье выпили мы все (кроме Петьки, разумеется) по глотку коньяка из маленькой стеклянной фляжечки, что припас для такого случая Геннадий Павлович, обменялись адресами. Валера снабдил нас рекомендательным письмом к своим родителям. Они живут на Енисее в деревне Селиванихе, что километрах в пяти-шести ниже по течению от Туруханска. Валера просил нас посетить его родителей, рассказать о том, что все у него путем, что он велел кланяться им, что он их помнит и любит. Нам же Валера обещал самый теплый и радушный прием в его родной Селиванихе.

Вот и расстались мы с нашими попутчиками, расстались навсегда. Ни о Валере, ни о Геннадии Павловиче ничего более я не слышал. А вот о студенте-геологе Андрее два года спустя получил я известие. И известие более чем грустное. Рассказал мне эту историю Петька: он в ту пору был студентом первого курса геолого-разведочного факультета Томского политехнического института, где Андрей был уже дипломником. Случилась там большая драка между общежитиями: геологи дрались то ли с механиками, то ли с химиками, а может быть, с электронщиками. Драка была глупая, бестолковая и бессмысленная (как это почти всегда бывает по воскресеньям). Кто-то без шапки с вытаращенными глазами пробежал по этажам с воплем: «Наших бьют!» И, ничего толком не прояснив, кинулись десятки (а может, и сотни парней) выручать своих коллег, попавших в беду (у геологов всегда велика взаимовыручка, хотя и не всегда бывает она во благо). Драка в тот раз вышла грандиозная, с обильным членовредительством как с той, так и с другой стороны. Как и бывает, схватили тех, кто под руку попался, и на них выместили все зло, врубив этим несчастливцам на всю катушку, в назидание другим, чтобы прочим неповадно было впредь. В числе нескольких горемык попал тут под горячую руку и наш Андрей. А потом был в актовом зале Томского политехнического института открытый процесс, и получил наш многострадальный попутчик пять лет строгого режима, ну и, разумеется, вылетел из института, не дойдя всего месяц до диплома.

На противоположном, левом берегу Енисея стоит поселок Бор, а в нем — довольно известная в геологических кругах Борская геофизическая экспедиция. Три года назад я тут едва не встретил новый, тысяча девятьсот восьмидесятый год. А случилось тогда вот что. Информационно-вычислительный центр нашего СНИИГГиМСа сбагрил этой экспедиции свою честно послужившую ему старушку БЭСМ-4М, и не просто сбагрил, а перевез ее в Бор, смонтировал там и запустил. Но впоследствии оказалось, что по правилам, принятым в геологии, ЭВМ считается запущенной в строй лишь тогда, когда на ней обработан хотя бы один километр геофизического профиля. А на той БЭСМ-4М никакого математического обеспечения не было, одно железо. А на носу конец года, а взяты обязательства, за которые должна идти премия. Словом, вызывает меня шеф и говорит, так, дескать, и так, надо лететь в Бор (аэропорт называется: Подкаменная Тунгуска). А на календаре, между прочим, двадцать пятое декабря.

— Да вы что, — говорю я ему, — допустим, завтра я вылечу в Красноярск, послезавтра — в Бор. За пару дней мы там все запустим. И как же мы оттуда тридцатого декабря выбираться будем? А ведь я, как все добрые люди, Новый год привык дома встречать, в кругу семьи. Да мало того, мне ведь с собой системщика надо взять да и геофизика тоже. Неплохо бы, конечно, и электронщика, ну да уж ладно. А втроем надо быть непременно.

— Согласен, — говорит шеф, — системщица и геофизик вам будут, и насчет вылета оттуда можете не беспокоиться. Я уже навел все справки. Правда, прямой самолет Красноярск — Подкаменная Тунгуска ходит один раз в неделю, по понедельникам, и, значит, будет он только второго января, но зато там садятся на дозаправку практически все самолеты, идущие с севера — из Хатанги, из Диксона, из Туруханска, из Игарки. Мало того, на крайний случай у экспедиции есть свой собственный самолет, «АН-2», и уж на нем-то вас вывезут в Красноярск в любой момент, я договорился об этом с руководством экспедиции.

— А если на эти проходящие рейсы будет много желающих, — продолжал я, — тогда что? Ведь под Новый год многие стремятся в разные места.

— Ну, это вы можете не беспокоиться, — с улыбкой развел руками шеф, — геофизическая экспедиция в Бору, — царь и бог, для нее — все в первую очередь.

Короче, уломал он меня. На другой день утром вылетели мы в Красноярск, со мной две дамы, у обеих, разумеется, семьи, и обе, разумеется, Новый год хотят встречать только дома. Поначалу все шло великолепно. В положенное время прилетели мы в этот Бор, нас ждали, встретили очень тепло, прекрасно разместили. Погода стояла превосходная: морозец, солнце, на небе ни облачка, в воздухе ни ветерка. Работу свою мы сделали довольно быстро (тем более что в этом Бору и делать больше было нечего) и стали собираться домой. И тут выяснилась ужасная вещь. Оказывается, билеты на самолет в местном аэропорту не продают (кстати, эта ситуация везде распространена на Севере, я же ничего о том тогда не знал лишь потому, что обычно пользовался спецрейсами), а лишь записывают в список, и при посадке в самолет (если на него, разумеется, есть свободные места) сразу выписывают билет и регистрируют его. Но в эту пору свободных мест на проходящие самолеты просто не бывает. Кинулись мы к начальству — давайте нам, дескать, ваш «АН-2». Но тут, на Севере, темнеет зимой очень рано, а «АН-2» может летать только днем. Хорошо, договорились, что назавтра, то есть рано утром тридцатого числа, мы вылетаем в Красноярск. Правда, лететь часа четыре и в кабине довольно холодно, но ничего, потерпим. Утром новый удар: погода для «АН-2» есть только до Енисейска, а далее — низкая облачность и туман[34].

Правда, из Енисейска автобусом можно доехать до Лесосибирска (это всего полтора часа езды), оттуда лесовозным поездом до Ачинска — это уже восемнадцать часов езды, а уж от Ачинска до Новосибирска каких-то девять часов на поезде. Но с учетом пересадок, стыковок самолета, автобуса и поездов если мы и успеем домой к Новому году, то, как говорится, тик-в-тик. Этот вариант решили отбросить как нереальный. Сидим и ждем, а вдруг найдутся на одном из проходящих рейсов свободные места (а нужно их целых три!). Но рейс идет за рейсом: из Игарки, из Туруханска, из Хатанги, а мест нет и в помине. Остался один, последний рейс из Диксона, но уже известно, что свободных мест на нем нет. Расстроенные, дамы ушли ночевать домой к девочке-оператору, я же остался на машине и стал отлаживать какую-то свою программу (честно говоря, просто хотелось хоть чем-то занять это тоскливое время). И вдруг в первом часу ночи звонок. Звонит диспетчерша из аэропорта:

— Вы готовы? На диксоновском рейсе образовалось два свободных места — женщине стало плохо в самолете, командир запросил карету «скорой помощи», а женщина летит вместе с мужем.

Я кинулся искать наших дам. Попробуйте-ка вы в незнакомом поселке (нигде ни огонька) в час ночи отыскать нужный дом и достучаться в него. Разумеется, мне стало еще грустнее, теперь я останусь тут вообще один. Торопливо одевшись и покидав свои вещички, мои дамы кинулись на улицу. Ночь, мороз, луна, ни души. А до аэропорта километра два ходу. К счастью, подвернулся нам какой-то мужик в тулупе и с заиндевевшей бородой, мчавшийся куда-то на «Буране», к которому были прицеплены обычные сани-розвальни. Мы втроем упали на сено, настеленное в этих санях, и рванули в аэропорт. «ЯК-40» приземлился точно по расписанию, и его уже ждала «скорая помощь». Больную женщину на носилках вынесли из самолета, вместе с санитарами шел и нес носилки здоровый малый в меховых торбазах под самый пах, который все причитал:

— Ну, блин, ну это надо же так... Вот повезло — так повезло...

В аэропорт вошли летчики, и командир весело спросил диспетчершу, проводив взглядом наших дам:

— А нет ли у вас еще одного хорошего пассажира, которому вот так надо домой под Новый год? — Он провел ребром ладони себе по горлу. — А то нам один козел в салоне всю плешь переел. Покамест взлетали, он сидел тихо да смирно. А как взлетели, так выступать начал, хоть стой, хоть падай. И к стюардессе приставал, и к нам в кабину ломился... Мы ведь горючим под самое горло залились, нигде до самого Красноярска посадки делать не хотели, да вот, вишь, пришлось...

— Да как же, — всплеснула руками диспетчерша и указала на меня. — Вот он, математик из Новосибирска, за него все начальство просит.

— А у меня все вещички на работе, я же с собой сюда ничего не захватил, — растерялся я.

— В полчаса управитесь? — спросил командир и посмотрел на часы. — Полчаса я подожду, но не больше.

— Попробую, — крикнул я и выскочил на улицу.

— Да милиционера с собой прихватите, — крикнул мне вслед командир.

— А еще лучше двух, — добавил второй пилот.

К счастью, мужик с «Бураном» и санями все еще стоял возле аэропорта (я так и не понял, куда он гнал посреди ночи и почему столько времени посвятил нам). Мы рванули в Вычислительный центр экспедиции. Оттуда я позвонил в милицию, и обратно мы ехали уже на машине ПМГ[35].

Я в аккурат управился в отведенные мне полчаса, но вылететь нам пришлось много позже, потому что с «козлом» оказалось очень много хлопот: он никак не хотел выходить из самолета и защищался из последних сил, несмотря на то что был вдребезги пьян. Он бил напропалую все и вся подряд, ругался чудовищными матами, цеплялся за все стойки руками, ногами и даже зубами, а в тесном салоне «ЯК-40» не так-то просто было развернуться. Правда, милиционерам помогали все пассажиры (мужчины, разумеется), которым «козел» за дорогу надоел даже больше, чем пилотам.

И вот уже «козла» вытащили из самолета и поволокли к милицейскому «газику». Теперь этот охальник уж не орет, не кричит, не матерится, а плачет навзрыд:

— Пустите, пустите меня! У меня же тут никого и ничего! Что я тут делать буду?! У меня же ни денег, ничего, как я отсюда выберусь?! Меня же в Красноярске невеста встречать будет! Помилосердствуйте!

Вот так я, можно сказать чудом, в шесть утра тридцать первого декабря был в Красноярске, а к трем часам дня уже в Новосибирске, у себя дома.

Все это живо вспомнил я, когда мы проплывали мимо высокого левого енисейского берега, на котором и располагается та самая Борская геофизическая экспедиция.

Километрах в пяти ниже Бора на левом берегу реки увидели мы посреди тайги добротный одинокий деревянный дом с надворными постройками, и капитан уверенно зарулил к берегу.

— Друг тут у меня в бакенщиках, — пояснил он мне, — сейчас мы у него осетринкой и медвежатинкой разживемся.

Дом, однако, оказался на замке и, кроме трех прекрасных собак, поднявших в три голоса звонкий лай, ни одной живой души поблизости не оказалось.

— Ну что же, значит, не судьба, — вздохнул капитан, и мы отправились восвояси.

И только было собрались мы отчалить, как увидели крепкого бородатого мужика (он появился из-за поросшего листвяшкой мыска), который волоком тащил здоровенную сухую сосну.

— Привет, Матвеич! — радостно закричал капитан. — Вот на минутку заскочить к тебе решили.

— Здравствуйте, — настороженно ответил мужик. — Коли не шутите. А вообще-то я Иннокентьич, а не Матвеич.

— Извини, дорогой, перепутал. А меня-то ты помнишь?..

— Нет, не припоминаю что-то...

— Да как же!.. Мы же у тебя третьего года с Митькой Спиридоновым были. Выпивали, закусывали. Осетринкой да медвежатинкой ты нас угощал. Дрожжей мы тебе свежих тогда привезли... Неужто не помнишь?.. Вот это номер! — Капитан всплеснул руками и с улыбкой посмотрел на меня.

— Да многие ко мне тут приезжают... Всех нешто упомнишь...

— И Митьку Спиридонова не помнишь? — продолжал упорствовать капитан.

— Митьку-то? — криво усмехнулся мужик. — Митьку-то Спиридонова как мне не помнить...

Повисла пауза. Разговор явно зашел в тупик.

— Извините нас, — сказал я. — Тут, наверное, какое-то недоразумение получилось. Мы пойдем. Вы извините нас.

— Нам еще до самой Игарки плыть, — неизвестно откуда взялся Петька и сразу же встрял в разговор. — Мы на базу к Иван Филиппычу стройматериалы везем. И снаряжение всякое.

— Стройматериалы? — встрепенулся мужик. — А листика фанеры у вас, случаем, не найдется? Я заплачу.

— Вообще-то имущество у нас государственное, — сказал я, почесав в затылке, — и продавать его мы не будем. А вот просто так, в знак дружбы, пожалуй, один листик и подарим.

Мужик залез с нами в трюм, вытащил лист фанеры и, покуда тащил его по барже, все ахал:

— Ровненькая, да пятислойная!.. Красавица...

— А уж ты нам, — как ни в чем не бывало, сказал капитан, — от щедрот своих осетринки да медвежатники...

— Нет у меня сейчас рыбы, — огорченно сказал мужик, — я перетяги только сегодня утром поставил, заново перебрал и вычистил. Раньше завтрашнего вечера проверять их бесполезно. Вот ежели вы до завтрашнего вечера подождете...

— Нет-нет, — замахал руками капитан, — мы страшно торопимся, — и значительно посмотрел на меня.

— А как насчет медвежатинки? — влез в разговор Петька.

— Медвежатинки маленько дам, — сказал мужик. — Свежемороженой и копченой.

Вдвоем с Петькой потащили они лист фанеры, и вскоре Петька вернулся с двумя кусками медвежатины (сырой и копченой). Однако наш кок Клава готовить что-либо из медвежатины категорически отказалась:

— Ну ее, эту вашу медвежатину, противная она, и люди говорят: на человечину похожа...

Кусок медвежатины довольно долго валялся у нее в холодильнике, а потом, как мне кажется, Клава в подходящий момент просто выкинула его за борт. Копченой же медвежатиной мы (капитан, Петька, я и младший матрос Витька с запеленутой рукой — остальные наотрез отказались) лакомились два дня, причем Петька, который обычно в еде очень разборчив, съел больше всех.

Несмотря на заверения капитана, что теперь мы будем идти круглые сутки, в двенадцатом часу ночи в густых сумерках встали на недолгую стоянку, немного не дойдя до большого села Сумароково, на левом берегу реки.

19 июля

И опять весь день все то же: прекрасная погода, великая река, почти не тронутая человеком безбрежная тайга. Река настолько широка и полноводна, так пустынна, что катерком нашим можно почти и не управлять. Во всяком случае, в охотку стоял за штурвалом не только я, но даже и Петька. Рулевой Володя сказал мне просто:

— Правь вот так: все время прямо и никуда не сворачивай, а я сейчас.

Он исчез в трюме и вернулся оттуда минут через сорок. В течение всего этого времени я был на «капитанском мостике» нашего судна совершенно один, но ничего необыкновенного за это время не произошло.

Часов около четырех в рубку явился собственной персоной капитан и сказал:

— Ладно, хозяин, дальше я сам поведу, тут сейчас повороты начнутся.

Я стал сторонним наблюдателем, а капитан, лениво управляя нашим суденышком, неторопливо рассказывал:

— Вон за тем поворотом места грибные... И что характерно: сплошной рыжик. Мы по осени, как домой в Красноярск возвращаемся, всегда тут причаливаем и грибы рвем. Прямо сплошной ковер из грибов, и все кругами, «ведьмиными кольцами»... По пять, по шесть лодок грибами доверху нагружаем... Да, тут грибы не ищут, их тут берут.

А вон на юру пару домов видишь? Деревушка тут симпатичная была с чудным названием — Лебедь. Потом все поразъехались, один старик на все село остался. И лет пять, а может, поболее жил он совсем один, как и чем жил, неизвестно. В прошлом году помер, теперь вовсе никого не осталось. Вот пониже идти будем — там деревень этих брошенных — пропасть!

А вон там видишь бор какой — самая шишка. Тут знатные кедрачи, говорят, самые северные, и потому шишка особенно вкусная. Мы, когда по осени домой идем, всегда тут шишкуем.

А вон видишь, обрыв высоченный, а на нем разными красками на скале черт нарисован: здесь очень место опасное. Идешь вот так, идешь, расслабишься, а тут поворот, да еще с прижимным течением. И сколько тут посудин побилось — не перечесть, поболее, наверно, чем на Казачинских порогах.

А вон возле того острова мы лося завалили, прямо в воде. Он вздумал Енисей переплывать, а в воде-то нам его взять — плевое дело. Дождались мы, пока он на мелководье вышел, чтобы тушу потом сподручней разделывать, да в два жакана и жахнули. Мясо, правда, пока мы его домой, в Красноярск, привезли, слегка попортилось, но ничего, зимой за милую душу уплели.

А вон там, на правом берегу, сразу за гривкой, здоровенное болото, да какое богатое — и дичью, и клюквой...

За такими вот разговорами плыли мы и час, и два, и три. И навстречу нам не попалось буквально никого, то есть ни единой посудины — великая река была пустынна. Часов около восьми вечера приплыли мы к какой-то тихой заветной заводи.

— Шабаш, ребята! — весело сказал капитан. — Рыбачить будем. Что же мы на реке, а без свежей рыбы. Стыд, да и только!

— Ура! — закричал Петька и кинулся в трюм баржи за удочками.

Моторист Володя выскочил на топкий бережок, густо заросший тальником, быстро вырубил с десяток удилищ, потом схватил лопату, консервную банку и вскорости притащил в ней сплетающихся в клубок здоровенных дождевых червяков. А над тихой заводью многослойными, движущимися пластами параллельно воде, вертикальными столбами и даже крутящимися спиралями буйствовали полчища комаров. Разумеется, они тут же кинулись на нас, но мы загодя намазались «Дэтой», которую я раздобыл в трюме. Поначалу все, кроме Клавы, забросили удочки в воду, но постепенно рыбаки позорно ретировались в кубрики, плотно задраив окна и двери. Лишь мы с младшим матросом Витькой (он как-то ловко умудрялся забрасывать удочку и вытаскивать рыбу одной рукой, но, правда, насаживать червяка и снимать пойманную рыбу с крючка приходилось ассистенту — то есть мне) продолжали рыбачить. А рыбалка была простая: бросаешь наживку, рыба сразу же хватает ее, и ты выдергиваешь добычу на палубу. Правда, рыба-то была, к сожалению, вся одинаковая: мелкий, в пол-ладони жадный окунь. Через час на палубе появилась Клава, до самых глаз обмотанная платком, собрала пойманную рыбу (мы к тому времени напластали ее ведра четыре) и грозно сказала:

— Рыбаки, так вашу разэтак. Я вот самих вас эту рыбу чистить заставлю. В аккурат вам до Игарки хватит.

После этого мы рыбачить бросили, но суда наши почему-то еще часа два стояли, уткнувшись в берег, а в путь мы отправились уж в двенадцатом часу ночи и шли всю ночь, меняя вахты.

20 июля

С утра Клава попробовала было заставить Петьку потрошить пойманных вчера окуней, но уже на третьей или четвертой рыбине он плавником проколол себе палец и, охая от боли, убрался на железную крышу баржи. Пришлось заняться этим мне. Вдвоем с Клавой мы довольно быстро выпотрошили с ведро окуней, остальных же она решительно выкинула за борт. Впрочем, уха удалась на славу, и неудивительно: рыба была свежайшая, и было ее больше, чем бульона.

Весь день без особенных происшествий шли и шли вниз. Эта бездельная жизнь, похоже, стала угнетать и меня: я уже не так остро воспринимаю прелесть окружающих красот, так же, как и Петька, начал считать часы и километры, сам себе (не вслух, разумеется, а про себя) задавая все тот же риторический вопрос: «Ну когда же, когда появится наша Игарка?!»

— Сегодня к вечеру, — сказал за обедом моторист Коля, — до Верхне-Имбатовска дойти должны, а там, между прочим, большой рыбзавод. И при нем женское общежитие, полное вербованных сезонниц, так что, я думаю, нынче ночью оскоромимся.

— Оскоромимся! — дружно заорали мужики, и даже Витя со своей забинтованной рукой поддержал общий порыв.

— Кобели вы, кобели! — грустно взмахнула половником Клава. — Все вы, похоже, одним миром мазаны. И что вас всех, окаянных, так на сладкое тянет?..

— Сама-то давно ли в монашки записалась? — сально усмехнулся Коля. — Кобели!..

Клава отвечать не стала, и разговор этот утих сам собой.

Спать мы с Петькой улеглись в двенадцатом часу ночи, когда до вожделенного Верхне-Имбатовска еще не дошли, а проснулся я в восьмом часу утра — баржа наша (вместе с катером, разумеется) огибала какой-то лесистый остров.

— Ну и как Верхне-Имбатовск? — спросил я у рулевого Володи. — Оскоромились?

— Да кого там! — горестно махнул он рукой. — Пришли мы туда во втором часу ночи. Магазины все закрытые; мы — трезвые как стекло, с пустыми руками! Кому мы нужны такие?.. В один барак сунулись, в другой — нас оттуда по сусалам... Плюнули мы и решили идти дальше. Видно, не судьба... — И он грустно вздохнул.

21 июля

Путь наш продолжается без особенных происшествий. Давно уже изменились и ландшафт и растительность. Теперь вместо величественной ангарской сосны по берегам растет все больше лиственница («листвяшка», как зовут здесь это дерево). Солнце круглые сутки жарит и жарит с небес; все так же свирепствует комар (впрочем, на середине реки, обдуваемой ветром, его гораздо меньше, чем по берегам).

Днем на моторной лодке догнал нас небритый рыбак с красными глазами. После переговоров с капитаном он за длинную веревку прицепил свою лодку к корме нашего катера, сам же перебрался к нам на баржу — он пойдет с нами до Туруханска (сэкономит бензин). В уплату за провоз выдал он Клаве на кухню трех больших стерлядей и кострючка (маленького осетра) килограмма в четыре-пять весом.

— Рыба-то вся колотая, — говорю я рыбаку, — самоловами, поди, добывал ее.

— Ну да, — охотно согласился мужик, — краснуху[36] больше чем возьмешь? Спокон веку ее самоловами[37] берут. И мы, и отцы наши, и деды-прадеды. Самая верная снасть...

— Снасть-то варварская. Рыба не столько ловится, сколько калечится, а потом болеет и дохнет. Небось сам чувствуешь — в Енисее меньше рыбы стало, и с каждым годом все хуже и хуже.

— Рыбы все меньше — это верно, — согласился рыбак. — Только самоловы наши тут вовсе ни при чем. Я ведь уже говорил: и отцы наши, и деды-прадеды самоловами рыбу в Енисее брали, а не скудела река. Всем для жизни хватало... И ведь никаких рыбнадзоров в прежние времена не было, никто на реке никого не ловил.

— А кто же тогда виноват? — спросил я.

— А вот он виноват, — махнул головой рыбак, указывая на свой лодочный мотор. — И вот он виноват. — Он ткнул пальцем в наш катер. И самолет виноват, и вертолет... Отцы-то наши на долбленках ходили, на веслах да бечевой. И рыбы брали из реки столько, сколько могли взять, съесть или продать случайному человеку. Да и откуда в прежние-то времена здесь ему было взяться? А теперь все норовят загрести поболее да поболее сбыть.

— И ты тоже? — уточнил я.

— А что же, и я, конечно. Ну, я-то ладно, я не жадный. А есть на реке такие оборотистые мужики!.. — Рыбак зажмурился и замотал головой. — Миллионами ворочают, рыбу в Красноярск, в Новосибирск да в Москву вертолетами да самолетами гонят. И все кругом у них куплены — и рыбнадзор, и милиция, и летчики... Вот эти действительно гребут. Этим никто и ничто не указ... Никто их и пальцем не тронет, а вот такого, вроде меня, — это пожалуйста. Вы откуда идете-то?

— Из Красноярска.

— Во-от. Видали, сколько деревень вдоль Енисея брошенных стоит? А все он виноват, рыбнадзор. Это что же такое — жить на реке, а рыбу не ловить? Зачем же жить здесь тогда? Какая тут еще радость, кроме рыбалки да охоты? Никакой. Нет, рыбнадзор — это утеснение похуже колхоза будет.

— В Африке есть такая пословица, — подзудил я рыбака. — «Ты ловишь маленькую рыбку, а тебя ловит большой крокодил». Это, видно, про нынешнюю рыбалку на Енисее.

— Точно, — грустно согласился со мной рыбак. — Оно конечно, говорят: ловите, дескать, другую рыбу, а краснуху выпускайте назад. Да кто же ее выпустит? Да и чего ее колотую выпускать, она все равно сдохнет, так пусть лучше ко мне на стол попадет. Опять же ничего другого тут нету: ни хлеб сеять, ни картошку сажать нельзя, ни скот кормить. Тут только и дел, что рыбачить. А рыбнадзор говорит — нельзя! Остается что — или бежать отсюда, или воровать по крупной, чтобы рыбнадзор тот скупить весь с потрохами — а он, вы знаете, дорого стоит! — так что, выходит, они сами нас в хищники толкают. Нет, будь моя воля, я бы первым делом на Енисее весь рыбнадзор запретил, а всех рыбнадзоровцев посадил, потому как честных там — ни одного. Да и как будешь честным — жить у воды, да не замочиться?.. — Он махнул рукой и сплюнул в Енисей.

В Туруханск наш караван пришел уже под вечер, причалили у какого-то плашкоута, и мы с Петькой дунули вверх по косогору искать Туруханскую базу СНИИГГиМСа, для которой мы привезли много груза. Базу эту мы нашли довольно легко: неподалеку от устья Нижней Тунгуски на высоком берегу стояли несколько симпатичных деревянных домиков (камералка, склад, гараж, жилой дом, баня) — это и была нужная нам база. Нашли начальницу базы, я представился и попросил побыстрее освободить нас от того груза, который мы должны были оставить в Туруханске. Хозяйка базы долго уговаривала нас остаться: отдохнуть, попариться в баньке, перекусить чем бог послал и т. п. Она уже все знала от Ивана Филипповича и обо мне, и о нашем караване, и о том имуществе, которое мы везем (в том числе и для нее), правда, ожидала она нас почему-то неделей раньше. На уговоры мы с Петькой так и не поддались, начальница в момент кликнула шофера, тот в момент выкатил из гаража свою полуторку, в кузов прыгнули трое ребят-грузчиков, и мы рванули к причалу. Надо сказать, что мы здорово торопились: километрах в пяти—семи пониже Туруханска стоит деревня Селиваниха, в которой живут родители вездеходчика Валеры, с которым мы плыли до устья Подкаменной Тунгуски (он нам, напомню, дал к родителям письмо и строго-настрого наказал их посетить), а времени — десятый час вечера; нам же еще надо разгрузить баржу (правда, частично) да дойти до той самой Селиванихи, а прибывать туда среди ночи, среди ночи шарашиться по деревне и будить незнакомых людей очень не хочется, да к тому же мы ведь здорово спешим в Игарку.

К моему немалому удивлению, начальница Туруханской базы никаких документов от меня не потребовала и сама никаких расписок в получении товара мне не выдала. Она спустилась со мной в трюм баржи («Ну-ка, давай я посмотрю, сколько там у тебя его всего»), на глазок отсчитала одну треть и эту треть приказала своим молодцам грузить в автомобиль. А я-то волновался, как буду отчитываться перед Иваном Филипповичем за тот лист фанеры, что подарил бакенщику на Подкаменной Тунгуске.

Несмотря на все наши старания, в Селиваниху мы приплыли во втором часу ночи. Надо ли говорить, что вся деревня спала, и нигде не видно было ни души. По начерченной Валерой схеме мы легко нашли дом его родителей и не без некоторой робости постучались в окошко. После долгих расспросов («кто такие, откуда, зачем») нас пустили в дом, а когда я выложил на стол письмо Валеры, рассказал, что все у него путем, что работает он в районе Подкаменной Тунгуски, что он велел кланяться родителям и передавать всяческие приветы и наилучшие пожелания, нас усадили за стол, на котором вскорости появилась необъятная сковорода с молодой жареной свининой и огромная миска с малосольным тогунком. Мы, хоть и не были голодны, с удовольствием закусили (все было свежайшее и нежнейшее), а хлебосольные хозяева уговорили нас взять в подарок еще и трехлитровую банку все с тем же очаровательным тогунком.

— Давайте и мы тоже дадим вам чего-нибудь, — сказал я. — Айда к нам на баржу. У нас там стройматериалы всякие есть: фанера, плита древесно-стружечная...

— Веревки разные, — влез в разговор Петька, — «Дэта» от комаров, накомарники, штормовки, марля...

— И веревка есть? — ахнул отчим Валеры. — Нам веревка до зарезу нужна... Хоть того же тогунка неводить.

— Хорошо, — солидно ответил я. — Дам я вам метров двести-триста.

— А чем мы рассчитаемся? — встревоженно спросила Балерина мать.

— А ничего не надо, — сделал я широкий жест, — примите от нас в подарок за знакомство и в знак уважения.

— А тогунка мы вам еще дадим, — торопливо сказал отчим и к трехлитровой банке прибавил еще литровую, — жаль, другой рыбы нету. Не сезон сейчас.

Витая капроновая веревка в палец толщиной привела наших новых знакомцев в совершенное восхищение; в свою очередь, литровая банка тогунка, которую я внес в наш корабельный общепит, вызвала восторг. Один лишь Петька, несмотря на все уговоры, насмешки и даже угрозы, попробовать тогунка категорически отказался.

Теперь, я думаю, самое время рассказать, что же это за рыба такая — тогунок, потому что многие не имеют о том ни малейшего представления. Тогунок — очень маленькая рыбка, не более пальца в длину, состоящая почти целиком из нежного, тающего во рту жира. Он относится к отряду сиговых или белых лососей, к тем же рыбам, что и муксун, омуль, чир, сиг, нельма и т. п. Одним движением отрывают ей головку вместе с кишочкой и целиком кладут тушку в рот. Если зажмурить глаза, ощущение, что ешь нежнейшую икру. Единственное, чем подкачала эта рыбка (кроме, разумеется, размера), так это внешним видом. Для неопытного взгляда очень похожа она на обыкновенную кильку. Петька же, всегда придававший огромное значение внешнему виду пищи, именно на этом основании есть ее и отказался (так ни одной за все время и не попробовал, дурачок). В Игарке тогунок стал нашей драгоценной валютой и роскошным экзотическим подарком.

Покинули мы Селиваниху уже в пятом часу утра и сразу же в своем трюме завалились спать, накрывшись марлевыми пологами.

22 июля

Проспали мы с Петькой до самого обеда, а вскоре после обеда за одной из излучин Енисея, далеко-далеко над зеленой полосой лиственничного леса, увидели большой белый куб. Это было здание нового дома культуры Игарского лесопильного комбината. Куб этот, поворачиваясь в разные стороны, все приближался и приближался к нам, а вместе с ним к нам приближалась и долгожданная Игарка, город моряков и лесопильщиков.

И вот входим мы в глубоководную протоку между коренным берегом и большим островом (а на острове этом располагается Игарский аэропорт; говорят, что на острове он был построен для того, чтобы у тамошних служащих был более высокий, «островной» коэффициент надбавки к зарплате) и вскоре причаливаем к берегу прямо против Игарской базы СНИИГГиМСа, рядом с рыбнадзоровским катером «Нерест». Неподалеку, у покрытого крупной галькой крутого откоса, купались в Енисее посиневшие от холода подростки (как того, так и другого пола).

Всей командой, радостные, довольные тем, что путешествие наше наконец закончилось, предстали мы пред светлые очи Ивана Филипповича. Иван Филиппович был суров, глаза его метали молнии, он стучал кулаком по столу и кричал на нас:

— Безобразие! Вы сорвали важнейшие экспедиционные работы! Весь полевой сезон — под угрозой! Где вас черти носили две недели, а?! Тут ходу-то пять суток, ну шесть от силы! Я поднял на ноги все пароходство! Авиацию подключил на ваши розыски! Сколько суток вы болтались на причале в Верхне-Имбатовске, а?! Думаете, я про ваши художества там ничего не знаю?!

— Да в Верхне-Имбатовске мы... — открыл было рот капитан.

— Молчать! — взревел Иван Филиппович. — Мне все про вас известно. Сегодня буду связываться с Новосибирском и ставить вопрос о вашем увольнении за пьянку на рабочем месте. А вы, вы... — обратился он вдруг ко мне: — Вы — солидный, трезвый и серьезный человек, как могли вы...

— Да он-то что, — вступился вдруг за меня рулевой Володя. — Он-то тут вовсе ни при чем. Он — непьющий.

— Нет, вы виноваты, — продолжал тыкать в меня пальцем Иван Филиппович, — и обвиняю я вас в одном: почему вы сразу же не дали мне сюда телеграмму: «Команда пьянствует. Положение критическое». Из Красноярска, из Казачинска, Енисейска, откуда угодно! Ладно, идите пока. Сегодня я буду решать вашу судьбу. — Последняя фраза относилась, конечно, не ко мне, а к экипажу нашего «Топографа».

— А уволит — и хрен с ним! — беспечно сказал Витя с забинтованной рукой. — Что, мы себе в Игарке работы не найдем, что ли?

— Смотря какую работу, — пожал плечами Володя, — на реке, пожалуй, сейчас и не найдем.

— А он-то где сейчас тут экипаж на катер с баржей найдет? — резонно спросил наш капитан. — Ему же работать надо. Никуда он не денется. Побухтит, побухтит да и успокоится.

Нам с Петькой Иван Филиппович выделил отдельную комнатку. Мы бросили в угол наши рюкзаки и сразу же побежали осматривать базу. Следует сказать, что Игарская база СНИИГГиМСа, безусловно, заслуживает того, чтобы рассказать о ней подробнее. Не видывал я лучшей базы и, должно быть, уже никогда не увижу (по крайней мере, в нашей стране). Итак, представьте себе: вы идете по Туруханской улице, сплошь состоящей из кособоких развалюх, наполовину завалившихся в засыпанную опилками и обрезками гнилых досок жижу; идете, проваливаясь по колено в грязь; убожество повсюду такое, какое бывает только здесь, на Севере; слоняются какие-то небритые, полутрезвые (а часто и просто нетрезвые) личности, шастают грязные лохматые собаки со свалявшейся шерстью, крысы шныряют, совершенно не опасаясь дневного света. Словом, помойная окраина северного поселка, и вдруг ваш взгляд упирается в новые тесовые (струганые!) ворота. Отворяете калитку и попадаете в совершенно другой мир. Прежде всего — газоны с аккуратно подстриженной травкой, среди которой мелькают изредка неяркие цветочки. Настелены деревянные тротуарчики, которые, кажется, не только вымыты, но даже выскоблены (как столы в чистоплотных деревенских домах). Нигде ни окурка: места для курения специально оборудованы, и там, в этих местах, все предусмотрено не только в смысле чистоты и противопожарной безопасности, но и в смысле комфорта курильщиков. Все дома, выполненные из прекрасного теса (материал-то вот он, под рукой, со знаменитой на весь мир Игарской лесопилки), чисты, ухоженны, удобны. И еще одно потрясение: нигде никаких лозунгов и призывов. Домов много: общежития, склады, столярная и слесарная мастерские, оборудованные практически всем необходимым станочным парком и инструментарием, столовая с кухней (плиты электрические и газовые) и подсобными помещениями (одна большая комната сплошь уставлена холодильниками), кладовки с очень удобными полатями, гараж на три грузовые машины и даже коптильня, замаскированная почему-то под сортирчик. Имеются, конечно, и сами эти заведения, просторные и идеально чистые. Есть небольшой тир, где можно пристрелять карабины и пистолеты, и даже довольно глубокий бассейн, наполненный цветущей тяжелой жидкостью, в которой масла и бензина больше, чем воды (здесь испытывают лодочные моторы). Но главная достопримечательность Игарской базы — баня. Ах, что это за баня! С прекрасной парилкой, с бассейном, выложенным голубым кафелем, с удобными просторными комнатами отдыха (стоят там, сверкая, два новых самовара), с отдельным прачечным отделением (а в нем — стиральные машины). Говорят, что в этой бане Иван Филиппович принимает иногда местное начальство, которое любит отдыхать здесь, на краю поселка, подальше от любопытных глаз, и потому отношение у хозяина базы с авиаотрядом, торговыми организациями, речниками, советской и партийной властью самые распрекрасные. У СНИИГГиМСовских отрядов нет никаких проблем ни со снабжением (разумеется, в рамках того, что имеется на местных складах), ни с заброской и снятием отрядов, ни с властями, ни с формальностями.

К вечеру встретились мы наконец и с членами нашего будущего отряда: Константином Ивановичем, начальником (впрочем, юридическим начальником был не он, а геолог Саша — я уже писал в своих дневниках, что такая ситуация довольно распространена в геологических отрядах), а также с двумя молодыми геологами: уже упоминавшимся мной Сашей и совсем молодым геологом Лешей (по характеру и безалаберности недалеко ушел он от моего Петьки, хотя уже закончил Томский политехнический институт, женился и даже имел дочь). Все трое живут в Игарке уже второй месяц, работают на местных скважинах, отбирая и систематизируя необходимый для нынешнего полевого сезона материал.

— Мы тут нашли хорошее месторождение керна[38], — пошутил за ужином Саша.

— Ладно, бог с ним, с этим керном, — засмеялся Константин Иванович, — не о керне теперь разговор... Главное — кончилась наша столовская безалаберная жизнь, язвожелудочная и никчемная. Переходим с нынешнего дня на нормальное полевое питание.

— Извольте, — поклонился я. — Чего завтра приготовить? Принимаю заказы.

— Из мяса чего-нибудь, — быстро сказал Леша. — Побольше.

— Я уже тут пробежался по магазинам, — ответил я. — С мясом в Игарке хорошо: и свинина, и говядина лежат свободно. Могу завтра к ужину бифштексов с кровью нажарить. Хотите?

— Это вариант, — сказал Константин Иваныч. — А мясорубку можно взять в моей кладовке.

— Мясорубку?.. — удивился я. — Спасибо, конечно, но зачем для бифштексов мясорубка?

— Как зачем? — спросил, удивившись в свою очередь, Саша. — А как же вы фарш для бифштекса приготовите?

— Для бифштекса не нужен фарш...

— Как это не нужен, — усмехнулся Саша, — у меня двоюродная сестра повар, и уж в чем, в чем, а в этом деле она хорошо понимает: бифштекс — это ведь те же котлеты, только без хлеба и разных там наполнителей...

— Ну уж нет, — категорически возразил я, — настоящий английский классический бифштекс — это отбитая говяжья вырезка, обжаренная на раскаленной почти докрасна сковороде или жаровне без капли жира...

— Так она без жира-то пригорит, — удивился Леша.

— У меня не пригорит. А из фарша...

— Бывают только котлеты, — наставительно вставил Петька, демонстрируя свои кулинарные познания.

— Ну нет же, нет, — поморщившись, сказал я. — При чем здесь котлеты. «Котлета» от французского слова «cotelet» — ребрышко... Истинная котлета — это, скажем, котлета по-киевски, то есть мясо на ребрышке, испеченное на угольях...

— А как же тогда называется эта штука из фарша, что мы всю жизнь держали за котлету? — спросил Леша.

— Или за бифштекс? — дополнил вопрос Саша.

— А это всего-навсего обычный гамбургер, — пожал я плечами.

— Гамбургер... — почесал в затылке Леша. — Понятно. Гамбургер. Самый, значит, обычный.

Тем не менее бифштексы на завтра были утверждены, а в конце ужина Константин Иванович сказал (хотя юридическим начальником отряда является! у нас Саша, но фактически распоряжается всем именно Константин Иванович):

— Завтра последний день работаем на керне и все работы кончаем. Послезавтра полный аврал — собираемся в поле. На двадцать пятое Иван Филиппович обещал поставить нас в план. Будет у нас, видимо, грузовик[39], «АН-26»; с нами еще три отряда до Хатанги, а уже оттуда будем самостоятельно забрасываться на озеро.

— Продукты для поля в Игарке закупать будем или в Хатанге?

— По возможности здесь: вдруг нам сразу же на озеро улететь удастся.

— Это вряд ли, — грустно сказал я.

— Посмотрим, — бодро сказал Петька.

23 июля

С утра озадачил Петьку важной работой: отсортировать для нашего поля лук и чеснок, обломать у картошки молодые побеги (она в тепле уже начала прорастать). Сам же отправился по магазинам за теми покупками, что можно унести на себе (продуктовыми, разумеется). Петька претендовал было отправиться со мной, но я на него цыкнул, сказав, что пожалуюсь на непослушание Константину Ивановичу (Петька его боится и страшно уважает).

По дороге зашел на наш катер (с баржей), чтобы забрать наши вещи. Как и предполагал капитан, Иван Филиппович, построжившись для порядка (он же в прошлом — офицер и привык устраивать разносы подчиненным), команду простил, и все они на катере (баржу оставят здесь, в Игарке) с каким-то отрядом отправятся в поле куда-то в низовья Енисея. В команде же катера тем временем случилось ЧП, да какое! Младший матрос Витя, тот самый, с запеленутой рукой, который (помните?) клялся, что теперь вся команда ему как братья (и сестры), проник в каюту капитана и украл все общественные деньги (около трехсот рублей), хранившиеся в незапертом сейфе (остатки аванса и деньги на питание). Случилось это вчера вечером, а ночью его, уже пьяного, видели в компании друзей и разбитных бабенок, которых он угощал широким жестом.

— Сука! — рычит капитан. — Какая сука! Он же со слезами на глазах всем нам в любви до гроба клялся! Мы же его чуть ли не на руках носили! А он... Сегодня же поймаю и удавлю собственными руками эту сволочь!

— Погоди, кэп, — со зловещей улыбкой сказал рулевой Володя, — сегодня к вечеру он до гроша пропьется, а назавтра этим своим дружкам и на хрен будет не нужен. Вот тут мы его и встретим. А сегодня не надо...

— За один-то день он все пропить не успеет, пожалуй, — усомнился я.

— Делать нечего! — махнул рукой моторист Коля. — В Игарке же сейчас сухой закон, так что водка дорогая. Я думаю, он уже все пропил. Но денек подождать, пожалуй, стоит.

В Игарке и вправду почему-то сухой закон (как на Курилах во время путины и в нашей сельской местности во время уборочных работ). Тем не менее на улице довольно часто встречаются подвыпившие люди, как видно, закон этот им не указ. Купил я на весь сезон индийского чаю, вермишели, разной крупы, лаврового листа. В Игарке, к сожалению, нет никаких специй: ни перца, ни горчицы, ни хмели-сунели, ни томатной пасты, никаких соусов. Ничего! Зашел в местную столовую и там с помощью уговоров и грубой лести добыл поллитровую баночку острого томатного соуса. Одну на весь сезон!

Часов около шести вечера ко мне на кухню (я был там один и возился с бифштексами) вошел здоровенный малый с огромной нельмой на плече (видимо, только что выловленной).

— Во! — сказал он, указывая на красавицу рыбину. — За две бутылки водки отдаю. Или же за бутылку спирта. Гляди, в ней же не меньше пуда, а?

Ах, нельма, моя любимая рыба! Может быть, самая вкусная из всех рыб, какие мне довелось пробовать (а уж я-то рыбки на своем веку отведал столько и такой, что дай бог всякому!), нежная, удивительная на вкус хищница с чешуей, отливающей перламутром, и голубыми (да! голубыми) глазами. Но не было у меня двух бутылок водки. Спирт, правда, был, но всего одна бутылка, и она нам в поле будет просто необходима. Так что скрепя сердце малому я отказал, и заманчивая эта сделка не состоялась.

— Те! — сказал малый, уходя за ворота нашей базы. — Где же мне ее взять, бутылку-то?! Не бабу же свою за нее предлагать?!

— И правильно сделали, что отказали, — одобрил мои действия Иван Филиппович после того, как я рассказал ему о визите рыбака. — Это публика известная: сегодня он этот спирт выпьет, а завтра встанет с похмелья да на вас же в милицию жаловаться побежит. Была бы водка, другое дело: товарный обмен, баш на баш. А спирт, что ни говори, это же хищёнка.

Мои бифштексы за ужином отряду весьма понравились, и даже Саша, который, как мне кажется, недоверчиво относится к моей поварской известности, поднял вверх большой палец. Несмотря на сухой закон, выставил Саша на стол при молчаливом согласии Константина Иваныча бутылку неизвестно откуда добытого армянского коньяку.

— Со свиданьицем, — пояснил он.

— И отходная, по геологической традиции, — добавил опытный Леша.

— Да какой же отход, — удивился Петька. — Мы же только послезавтра улетаем.

— И даже не послезавтра, — уточнил Константин Иваныч, — а двадцать шестого, но все равно будем считать, что нынче у нас отходная.

— А почему двадцать шестого? — удивился Леша.

— Так распорядился Иван Филиппович.

— Это же замечательно, — сказал Саша. — А то я все переживал, что мы за один день не управимся со сборами. А два дня нам в аккурат хватит.

— Где же вы эту благодать достали? — спросил я, вспомнив о визите рыбака с нельмой на плече. — Тут же сухой закон.

— Места знаем, — загадочно усмехнулся Саша.

24 июля

С утра, разбившись на две пары (я с Константином Ивановичем, а Леша с Петькой) и захватив с собой необъятные геологические рюкзаки, отправились мы по магазинам закупать продукты. Причем Леше с Петькой велено непременно достать специй: перцу и горчицы.

— Достанем, — заверил нас Леша, — я тут одну столовую знаю, где перец с горчицей прямо на столах стоят. В крайнем случае просто сопрем — и всех делов!

Саша остался на базе работать в столярной мастерской: он должен заготовить каркасы для наших палаток, а кроме того, сделать из дерева обвязку к нашим резиновым надувным лодкам, чтобы можно было вешать на нее лодочный мотор — в планах Константина Ивановича движение с работой через исток Нижней Таймыры вниз до самого озера Энгельгардта. А вечером, в том самом мерзком водоеме, будем мы испытывать наш лодочный мотор.

Мы с Константином Ивановичем закупили много продуктов: сахара, подсолнечного масла, мешок муки. Причем Константин Иванович все время ужасно волновался, что мои расчеты окажутся неверными и еды в поле нам не хватит. Он каждый раз говорил мне:

— А вы уверены, что нам этого хватит? Может быть, возьмем побольше, а? Пусть уж лучше останется, чем там, в поле, голодать?

Я же успокаивал его, как мог, показывая свои расчеты и уверяя, что имею большой опыт в этом деле (что было чистой правдой).

Как и следовало ожидать, перца с горчицей наши молодые добытчики не нашли, хотя обошли все столовые Игарки.

— Ну вот только вчера горчица на столах стояла, — сокрушался Леша, — а нынче нету. Просто невезение какое-то.

Накупили они с Петькой в основном всяких лакомств: ирисок, леденцов, мармеладу, две килограммовые банки яблочного повидла, сухого молока, яичного порошка (два последних продукта по моей заявке). И еще одна неприятность: в Игарке нет дрожжей — ни свежих, ни сухих. Соль, спички, курево (правда, курит у нас в отряде один Саша), хлеб и вот теперь еще дрожжи будем покупать в Хатанге.

25 июля

Леша, Саша и Петька остались на базе получать снаряжение, а мы с Константином Ивановичем отправились на местную автобазу за бензином и машинным маслом (для нашего лодочного мотора). Отправились на экспедиционном грузовичке, за руль которого уселся собственной персоной Иван Филиппович: получить горючее здесь не так-то просто, и эту акцию Иван Филиппович решил осуществить сам (мы же будем лишь грузчиками).

Тем временем Леша с Сашей отбирали и упаковывали снаряжение, одежду и обувь, посуду, рацию, питание к ней, ружейные и карабинные патроны (оружие у нас еще из Новосибирска), резиновые лодки, сети, веревки, геологические молотки и т. д. и т. п. Петьке выдали список получаемого нашим отрядом имущества, так называемую «арматурку», и он, гордый оказанным доверием, солидно ставил в ней огрызком карандаша галочки.

Как только мы вернулись, Петька тотчас погнал нас на вещевой склад примерять одежду и обувь.

В этот раз экипируют нас почти прекрасно: из обуви, правда, все те же резиновые сапоги, зато всем выделены меховые полушубки, а Константину Ивановичу даже шуба до самых пят, толстые суконные портянки, ватные и меховые штаны на лямках, верблюжьи и собачьи меховые спальные мешки.

В довершение всего Иван Филиппович от щедрот своих выделил нам ящик импортного (голландского) сливочного масла, а также бутылку шампанского (полусухого, новосибирского, правда, производства) и бутылку армянского коньяку (Константин Иванович прознал, что в поле будет мой и, возможно, Петькин дни рождения и шепнул об этом Ивану Филипповичу).

26 июля

Ранним утром на грузовом самолете «АН-26» улетели мы в Хатангу. Железное чрево самолета набили до почти немыслимого предела (с превеликим трудом удалось там разместить имущество четырех отрядов, что будут работать на Таймыре). Я по своему обыкновению почти сразу заснул и проснулся, лишь когда колеса нашей машины коснулись посадочной полосы (спал я на спальных мешках, накрывшись кошмой — все-таки в самолете было довольно холодно), а вот Петька все три часа не отрываясь смотрел на проплывающую внизу тундру.

А Хатанга все та же. Практически никаких изменений со времени моего последнего визита в эту столицу не произошло, а потому от подробных описаний ее воздержусь и отошлю читателя к предыдущим страницам моего повествования.

Поселились мы в том доме, где размещалась раньше и размещается ныне база треста «Аэрогеология». Дом этот, и прежде не блиставший чистотой и исправностью, за эти годы еще более разрушился и обветшал — теперь он просто дышит на ладан, и, если во втором этаже, где живет местное аэрогеологическое начальство, где стоит рация и принимают почетных гостей, хоть что-то похожее на нормальное человеческое жилье имеется, нижний этаж, куда селят бедолаг вроде нас, производит совершенно удручающее впечатление. Прежнего начальника базы, с которым мы имели дело последний раз в восемьдесят первом году (именно тогда я был в последний раз на Таймыре, хотя, к сожалению, дневника тогда не вел), теперь нет — его перевели куда-то на БАМ, но за несколько лет работы он сумел довести базу до такого состояния, что просто диву даешься. Особенно это убожество бросается в глаза после прекрасной базы Ивана Филипповича. Нам выделили в нижнем этаже две комнаты, одна из которых была увешана вялящимися на веревках янтарными гольцами (чьими — неизвестно). В одной комнате мы поставили раскладушки и на них расстелили свои спальные мешки; в другой (той, где вялятся гольцы) устроили склад экспедиционного имущества.

На базе все пьяны. И пьянее всех шофер со всклокоченной черной бородой и глазами, горящими сумасшедшим огнем. Константин Иванович пробовал было договориться с ним о грузовой машине (перевезти наше снаряжение из аэропорта на базу), но тот не понимал даже смысла говоримых ему слов и только нечленораздельно мычал. Тогда Саша, махнув на шофера рукой, сам сел за руль и быстро проделал эту несложную операцию.

Никакого начальства на базе нет — все в поле (может, потому-то тут все и пьяны?). Един во всех лицах лишь радист Виктор Иванович (он-то и пустил нас на постой), который, похоже, сильно мается с похмелья. Он попросил у нас бутылку водки (взаимообразно). Вежливо, но твердо отказали (да у нас и не было этой бутылки).

Обедать и ужинать пришлось идти в ту самую знаменитую хатангскую столовую, описанную мною многократно в предыдущих дневниках. За эти годы она нисколько не изменилась.

В местных магазинах пока удалось купить лишь спичек да курева и, к вящей радости Петьки и Леши, ящик сгущенки (ею буквально завалены все торговые точки). Самое же печальное для меня обстоятельство — нет дрожжей. Мне, правда, посоветовали сходить за ними в пекарню.

В пекарне (я договорился там о двадцати буханках хлеба, но брать их мы будем в самый день отлета, о чем предупредим накануне) с дрожжами тоже напряженка, но мне пообещали дать немного, если не будут возражать в продотделе местного рыбкоопа.

В местном рыбкоопе начальницей продовольственного отдела оказалась наша землячка, которая, узнав, что мы из Новосибирска, обрадовалась нам, как родным. Она тут же позвонила в пекарню, и все вопросы с дрожжами были мгновенно согласованы. Очень настойчиво стала она спрашивать, нет ли у нас нужды еще в чем-нибудь. Я тут же озадачил ее, попросив достать для нас томатной пасты, соусов и специй. Ничего этого в Хатанге, к сожалению, не оказалось, но зато нам были обещаны три килограмма сухофруктов (в магазинах их тоже нет).

За сухофруктами мне пришлось идти на склад. Продовольственные склады — гигантские сараи, крытые гофрированным белым металлом (похоже, алюминием), почти совершенно пусты — за зиму почти все продукты тут подобрали, а суда с продовольствием начнут подходить лишь недели через три-четыре (тогда, видимо, эти сараи будут забиты товаром под самую крышу). Сухофрукты лежали в «крапивном» мешке, одном-единственном, и оказалось их всего пять с половиной килограммов. Чтобы не возиться, кладовщица продала нам все разом и даже с мешком вместе.

В магазине встретил я Льва Васильевича, с которым были мы на Таймыре в семьдесят втором году на горном массиве Тулай-Киряка-Тас (это путешествие описано мною во втором томе моих «Записок»). Был Лев Васильевич со своей неизменной лаборанткой Ирой, которая впоследствии стала его новой женой. Они днями улетают к устью реки Шренк, что впадает слева в великую Нижнюю Таймыру (в истоке Нижней Таймыры будем, напоминаю, работать мы). Они нынче квартируют у топографов, куда на завтра пригласили нас всех от имени хозяев.

Вечером (деление на времена суток, напоминаю, тут чисто условное, поскольку круглые сутки в небе висит полярное незакатное солнце) я пошел на рыбзавод за солью, остальные ребята — на берег реки Хатанги за углем (нам надо взять с собою не менее шести мешков его, потому как без печки у подножия Бырранга обойтись невозможно).

Как и в прежние времена, Хатангский рыбзавод никем не охраняется, и пройти туда беспрепятственно может всякий в любое время суток. Без особенного труда нашел я огромный штабель мешков с крупной посольской (не от слова «послы», а от слова «солить») солью, лежащих прямо под открытым небом («их моют дожди, посыпает их пыль», как сказал поэт). Штабель, правда, уже совершенно окаменел, и отделить от него один мешок мне удалось с большим трудом. Излишне и упоминать, что за все время этой «операции» никто мне не сказал ни одного укоризненного слова и вообще никто не повстречался на пути.

В Хатанге стоит очень теплая (для этих мест, разумеется) погода. И потому полно комаров.

27 июля

Несмотря на то что заявка в авиаотряд на заброску нашего отряда к заливу Нестора Кулика составлена совершенно неправильно и в ней даже отсутствует гербовая печать (а ведь это как-никак финансовый документ!), мы на завтра поставлены в план. (Совершенно непростительная оплошность для такого делового аса, как Иван Филиппович, хотя, может быть, теплые отношения с местным авиаотрядом за все эти годы и «размагнитили» этого делового гиганта.) Дело в том, что у авиаотряда сейчас очень мало работы, а потому они заинтересованы в заказчиках.

Константин Иванович с Сашей идти в гости к топографам отказались. Они решили нынешний день употребить на обсуждение планов будущей работы, а потому и Леше (хотя он и хотел пойти с нами) пришлось остаться «дома». Ну а поскольку мы с Петькой ничего в геологии не понимаем и наше мнение ни по каким вопросам никому не интересно, нас в гости отпустили.

Топографы жили превосходно. Рубленый дом-пятистенок, где помещалась их база, был хорошо протоплен, несмотря на летнюю жару (как-никак Арктика!), до блеска отмыт, заботливо ухожен и битком набит всяким топографическим и геодезическим снаряжением. На небольшом чистеньком дворике стояли два солидных сарая и маленькая уютная банька. Сегодня у топографов банный день. Все уже вымылись — распаренные, с расчесанными бородами и чубами, умиротворенные и притихшие, сидят они за огромным столом в кухне-столовой. Нам тоже предложили попариться (банька еще не простыла), но мы с Петькой от этого удовольствия отказались — только вчера мы парились в роскошной бане Ивана Филипповича в Игарке. Вместе с хозяевами за столом сидят Лев Васильич (тоже распаренный и умиротворенный) и несколько геологов из ВСЕГЕИ[40] и Севморгео (бывшего НИИГАА[41], я уже рассказывал об этом институте на страницах своих дневников); одного из этих геологов я как-то даже здесь же, в Хатанге, кормил обедом, и он (этот геолог) тотчас вспомнил и меня, и тот обед.

Пока накрывали на стол, мы с Петькой отправились бродить по дому. Дом как дом, ухоженный деревенский очаг жизни, который хозяева любят и почитают. Стоят повсюду раскладушки со спальными мешками, некоторые покрыты цветастыми пледами; на стенах карты, где флажками обозначены места работы отрядов; развернутая рация, рядом с нею вахтенный журнал и наушники; на гвоздях, вбитых в стены, висят меховые куртки, ватные штаны на помочах, шапки-ушанки, негнущиеся брезентовые плащи; в углу стоят ружья и карабины. Петька хотел было сунуть нос в вахтенный журнал, но я шуганул его из радиорубки, и он, обидевшись, ушел на кухню.

Как водится, после бани и со встречей выпили водочки и коньяку (все, кроме, разумеется, Петьки). За столом хлопочет хозяин Виктор Терентьевич, круглолицый здоровяк с большой, аккуратно подстриженной бородой. На столе — оленина, тушенная с черносливом, малосольные гольцы, маринованные огурцы и помидоры (венгерские, из банки) и какой-то диковинный закарпатский охотничий салат (тоже консервы).

— Уж больно сильно в нынешнем годе у нас рыбнадзор лютует, — сокрушается Виктор Терентьевич, накалывая ломтик янтарного гольца, — меня на прошлой неделе, однако, тыщи на четыре нагрели. Понагнали этого рыбнадзору, не поверите, аж из самого Гурьева, вот откуда! Один перелет сколько стоил!

— Да ведь здешний-то рыбнадзор вам, поди, друг, товарищ и брат за столько-то лет, а? — засмеялся Лев Васильевич и похлопал хозяина по плечу.

— Ну, мы столько раз их выручали и транспортом, и горючкой, и запчастями...

— Погодите, — удивился я. — Какой же рыбнадзор кого и как может поймать на этих безбрежных просторах?

— Никого на точках-то, конечно, не поймаешь, да и дорого это: никакими штрафами расходов не перекрыть, — согласился Виктор Терентьевич. — Да они никуда и не летают, сидят здесь, в Хатанге, и просто встречают отряды, возвращающиеся с поля.

Проверяют содержимое вертолетов да знай себе штрафы выписывают...

— Особенно когда отряды с рыбных мест летят: с Ленивой, с Усть-Таймыра, с устья Шренка, с Гольцовой... — перечислял опытный Лев Васильевич.

— Нет, с Гольцовой встречать отряды бесполезно, — махнул рукой геолог из Севморгео, — там лучшие рыбные улова высший генералитет уже лет десять как облюбовал, на военных вертолетах маршалов да ихних сынков возят туда рыбачить. Бывал я в тех местах — все у них там по высшему разряду оборудовано и даже специальная рота солдат эту рыбалку обслуживает. И что удивительно, десять лет выгребают оттуда гольцов, да каких — пуда по два, по три да поболее, а все равно река не скудеет...

— А чего ей скудеть? — пожал плечами Виктор Терентьевич. — Химию в воду там не льют, нерестилища не гадят, а простой рыбалкой Таймыр так просто не разоришь.

— Тем более ловят-то сетями, — встрял молчавший до того топограф, — а сеть для рыбы вещь безвредная и, главное, калибровочная: если ячея крупная, рыба сквозь нее свободно идет, а если, наоборот, слишком мелкая, рыба от нее, как от стенки отскакивает. А запутывается только та, что точно по размеру...

— Но не дай бог сеть ту упустить — вот тогда уже она погибель всему живому, что в реке, что в озере... — задумчиво сказал геолог из ВСЕГЕИ. — Рыба, та, что в нее попалась, сдохнув, начинает разлагаться и, пожирая кислород из воды, убивать в округе все, что дышит. И этот плавучий гроб носится в воде, набиваясь до отказа все новыми и новыми жертвами.

— Не-ет, — решительно сказал Петька, — уж мы-то на озере ни за что сетей терять не будем.

— Смотри, дорогой, — усмехнулся геолог из ВСЕГЕИ, — на тебя только и надежда.

Когда мы вернулись в наше общежитие, то никого из нашего отряда там не застали: все ушли в местный дом культуры смотреть боевик «Среди коршунов» (что-то про индейцев). Не дожидаясь их, улеглись спать: завтра рано вставать, завтра вылет, завтра будет, скорее всего, большой и трудный день.

Стоит все та же теплынь, но поднялся хороший ветерок, и все комары исчезли.

28 июля

Как и следовало ожидать, поднявшийся вчера ввечеру ветер принес непогоду: резко похолодало, низкие тучи закрыли все небо, из облаков сыплется наземь мелкая водяная пыль, дует резкий сильный и промозглый ветер.

Встали очень рано — в половине шестого. Константин Иванович сбегал в аэропорт и узнал, что рейс для нас будет выполняться в восемь утра — погода на пределе, надо быстрее вылетать, пока она не испортилась окончательно. Сегодня, как ни странно, протрезвел шофер. Он сам в семь утра вышел во двор и уселся на приступочку своего грузовичка, ожидая нашей команды. Быстро, в два приема, перевезли наше снаряжение в аэропорт и сразу же начали грузить вертолет «МИ-8» (сейчас в авиаотряде старичков «МИ-4», возивших нас на Тулай-Киряке-Тас, уже не осталось). Петька в вертолете полетит первый раз в жизни, и все ему там ужасно интересно.

Летели очень долго — часов около трех. Ветер сильно раскачивал машину, да и лететь пришлось довольно низко — плотные ватные облака, укутавшие все небо, прижимали нас к земле. Страшновато и весьма неуютно.

И вот оно под нами — великое озеро Таймыр. Я уже писал, что во многом аналогично оно великому Байкалу: так же с юга, запада и востока впадает в него неисчислимое количество рек, речушек и ручейков; так же подпирает гигантскую массу воды горная система: здесь это горы Бырранга (аспидно-черные со снежными прожилками скалы, которые мы видели с вершин Тулай-Киряки-Тас, и совершенно соглашались тогда с повериями нганасан, что именно там, в Бырранга, расположен ад — ладно, нынче и посмотрим); так же вытекает из этого великого озера одна-единственная река — могучая Нижняя Таймыра; так же чисты и вкусны воды грандиозного водоема; так же кишат они рыбой, птицей и зверем (деликатеснейшими, между прочим!); так же царят здесь красота и величие. Есть, впрочем, и много различий: вокруг Байкала стоит тайга, в воду смотрятся могучие сосны и кедры, здесь же — тундра, ни деревца, ни кустика, только мхи, да и то не везде, а чаще — лишайники; на Байкале часто бывают тишь и безветрие (за исключением, правда, тех случаев, когда налетают всякие там баргузины и прочие экзотические ветра), здесь же почти всегда волнение, в таймырские воды, как в зеркало, не поглядишься. Впрочем, хватит сравнений — наш вертолет уже уселся на галечную косу по правому берегу залива Нестора Кулика. Летчики торопят нас с выгрузкой и сами помогают: погода продолжает портиться, и они торопятся домой.

И вот мы остались одни. Первое и главное наше дело — поставить дом (палатку, и непременно с печкой). Затем по возможности — разобрать и укрыть все снаряжение. И поскорее приготовить ужин (непременно горячий и чаю, огненного чаю!). Если останутся время и силы, неплохо бы поставить сеть (хотя бы одну), а для этого надо разыскать ее в наших баулах и тюках, и вместе с нею —- резиновую лодку, надуть ее (слава богу, сеть я снарядил еще в Хатанге), придумать якорьки и, главное, выставить снасть в этакий ветрище.

Палатку (всего одну) ставили более двух часов под сильным ветром и намучились страшно. Место выбрали низкое, за двумя пологими буграми, чтобы не так чувствовались эти выматывающие всю душу ветра. Низина эта в некотором смысле рукотворная: лет, должно быть, пять—семь назад работали здесь на вездеходах какие-то отряды, и вездеходный след, размываясь водами, опускался все ниже и ниже к каменному основанию тундры, вот и образовалась эта низинка, по которой бежит теперь бойкий и довольно полноводный ручеек (мне это удобно: не нужно далеко ходить за водой). В крыше нашей палатки вырезана большая квадратная дыра — в ней мы закрепили кусок жести, сквозь который будет торчать труба железной печечки. Саму же печь установили на основание из крупного галечника и прочно прикрепили проволочными растяжками к деревянному каркасу палатки. Петька попробовал затопить ее, сунув пару щепок, но дым почему-то пошел не на улицу, а в палатку, и отопительный эксперимент пришлось отложить: сперва все установим, а уже потом займемся печкой. По периметру нашей большой семиместной брезентовой палатки поставили пять раскладушек (моя — у самого выхода, рядом с печкой), на них положили надувные матрацы, поверх — спальные мешки. Посреди палатки, рядом с центральным столбом, поставили раскладной стол и раскладные же стулья. Рядом со своей кроватью я расставил мешки и ящики с обиходными продуктами.

— А что, палатку всего одну ставить будем? — спросил я.

— Одну, сейчас, дай бог, только устроиться, сейчас не до роскоши, а там видно будет, может, и еще одну поставим, — сказал Константин Иванович. — Кстати, — обратился он к Саше, — у нас еще палатки есть?

— По-моему, есть у нас еще одна маленькая, двухместная, — пожал плечами Саша, — а может, и нет, не помню.

— Неуютно без запасной палатки-то, — поежился я. — Не дай бог, случится что, все-таки не в Крыму.

— А что может случиться? — поинтересовался Петька.

— Там увидишь, — пообещал Саша.

Сети все-таки поставили, и даже две: сороковку и тридцатытятку (это размер ячеи), использовав в качестве якорей бутылки с прибрежным песком. Ставить сети в такой ветер было почти подвигом. Поставили их поначалу очень неудачно, а когда выравнивали, то увидели, что в дели уже сидят пять рыбин (два чира и три сижка).

29 июля

Константин Иванович отправился в свой первый маршрут, хотя в лагере полно дел, большинство которых просто неотложные (вот как не терпится ему дорваться до работы!). Мне тоже не терпится проверить сети: уж если при постановке влетело туда пять красавцев, то сколько же их сейчас там? Ветер тем временем чуточку стих и дует теперь прямо с севера. Сразу здорово похолодало. Петька ходит грустный и нахохлившийся: тоскует. Мы с Лешей отправились проверять сети. Леша сел на весла, я выпутываю рыбу (вода очень холодна, но мои руки холодной воды не боятся). Поймали совсем неплохо — двенадцать рыбин (это, пожалуй, побольше пуда), большинство из которых чиры.

Я сварил на примусе ухи, нажарил чиров в кляре (нежнейшая получилась горячая закуска), сделал согудай из сигов и даже пару муксунов пустил на малосол.

За обедом Саша рассказал историю, полную драматизма, случившуюся с одним отрядом из ВСЕГЕИ в прошлом сезоне здесь же, на Таймыре.

— Работали они на правом берегу Малахай-Тари, неподалеку от устья ее, то есть приблизительно вот в этих самых местах, — пояснил он в основном Петьке, — только по южному берегу озера. Забрасывались, разумеется, из Хатанги. Люди бывалые, в высоких широтах не в первый раз, а потому учли все до последней мелочи...

— Здесь вам не Крым и даже не Нарым, — вспомнил я любимую присказку Натальи Ивановны.

— Точно, — подтвердил рассказчик. — Ну, забросились они в наилучшем виде, стали лагерь обустраивать и вдруг — батюшки-светы! — видят, что огромный рюкзак, в котором была вся, повторяю, абсолютно вся посуда, они забыли в аэропорту. Лежал он, родимец, в сторонке, да так там лежать и остался. Что прикажете делать? В тайге-то хоть деревянных ложек можно было бы понаделать, деревянных тарелок и всего такого прочего, а здесь? Были у них, правда, с собой два охотничьих ножа, и это все! На целых полтора, а может, и все два месяца. Ни чайника, ни кастрюли, ни кружки, ни тарелки — ничего! Хоть в пригоршнях чай да суп вари. Поставили они антенну, развернули рацию, а она не работает. Бились, бились да и бросили...

— Ну и что? — вытаращил глаза Петька. — Пешком назад в Хатангу пошли или весь сезон сырьем питались?

— Да нет, — пожал плечами Саша. — Первым делом сели и успокоились. Подождали, пока первый шок пройдет...

— Вот это правильно, — заметил я. — Первое правило, ежели заблудился в тайге или в тундре: сядь и переобуйся, то есть успокойся и приди в себя.

— Ну да... Потом выкатили пятикилограммовую банку сгущенки, открыли ее и сели всем отрядом есть. Непростая, между прочим, задача — втроем за раз сожрать пять килограммов сгущенки...

— Подумаешь, — сказал Петька, — с такой задачей я бы легко справился.

— Не скажи, — засмеялся Леша, — я раз на спор в общаге пять банок сгущенки съел, так меня чуть-чуть не вырвало.

— Ну вот, — продолжал Саша, — съели они сгущенку: какая-никакая кастрюлька, считай, уже есть. Потом вскрыли три банки тушенки, в новенькой кастрюльке заварили похлебку — вот у них уже и по кружке на брата... Так потихоньку-помаленьку весь сезон и отработали с божьей помощью... Так-то, Петька, в поле ничего забывать нельзя: каждую минуту предельная собранность и аккуратность. Иначе...

— А кто в Красноярском аэропорту карабин чуть не забыл, Пушкин? — ехидно сощурился Леша.

— Ну, было дело, — смутился Саша. — Так ведь вспомнил же...

— Вспомнил, — ухмыльнулся Леша, — после того, как я тебе про него напомнил. А ведь это не кастрюльки, а нарезное оружие.

После обеда часа четыре мучились мы с печкой: дым категорически не желал идти в трубу, а шел в палатку. Чего только мы не делали: меняли местами колена труб, горящей бумагой выжигали сажу и ржавчину из печки и из трубы, ножной помпой (от резиновой лодки) устраивали дополнительную тягу — ничего не помогало. Перепачкались в саже и золе, как черти; глаза у всех слезились от дыма; нас беспрерывно бил кашель, но мы продолжали трудиться, ибо понимали, что без печки тут не выжить. Наконец кое-какая тяга появилась, но все-таки большая часть дыма по-прежнему лезла в палатку.

Вечером пришел из маршрута Константин Иванович и принес мне подарков, да каких диковинных: золотого корня и даже грибов-сыроежек. Вот тебе и Бырранга!

— Не в Бырранга тут дело, а в озере. Вон какая махина тепла, я имею в виду воду озера, градусов семь-восемь есть, а это уже немало, — говорил Константин Иванович, стаскивая сапоги. — Растет эта благодать только у самого берега, а чуть дальше и чуть выше уже льды да снега. И обнажения открыты у озера лучше, — это уже он говорил, обращаясь к Леше и Саше. — И разрезики, я вам доложу, просто конфетки.

— А завтра вы опять в маршрут пойдете или нам помогать будете устраиваться? — спросил Петька.

— Нет вопроса, — с полным ртом ответил Константин Иванович, — конечно, в маршрут пойду. — И, спохватившись, добавил: — Вы уж тут без меня пока обойдитесь, ладно? Мне нужно быстренько обежать ближние склоны и план работ наметить.

— А мы с Сашей? — спросил Леша.

— Завтра работайте в лагере. Послезавтра начнем втроем, а может, и вчетвером, — сказал Константин Иванович, покосившись на Петьку. — Кстати, что это за еда такая обольстительная, — спросил он, отправляя в рот кусок золотистой рыбины.

— Ничего обольстительного, — пожал я плечами, — всего-навсего чир в пикантном кляре.

30 июля

Константин Иванович с утра опять ушел в маршрут, а у нас опять начались мучения с печкой.

Часа через два мы с удивлением увидели, что он возвращается.

— Берите рюкзаки, ножи, топор, — улыбаясь, сказал Константин Иванович, — я оленя добыл.

— Далеко отсюда? — быстро спросил Леша.

— Нет, километра три, не больше.

— Ура! — закричал Петька. — Идем за добычей!

— А ты останешься в лагере, — остудил его пыл Константин Иванович. — Негоже лагерь без присмотра оставлять.

— Да от кого его тут сторожить? — захныкал Петька.

— Мало ли чего, береженого бог бережет.

Красавец бык (побольше центнера весом) пяти лет от роду (судя по отросткам на рогах) лежал на бережке ручейка в небольшом распадке и широко раскрытыми остекленевшими глазами смотрел в небо, затянутое тучами. В два ножа мы с Константином Ивановичем освежевали его; я топором расчленил тушу, предварительно отрубив голову (хоть и говорят гурманы, что голова копытного — самый лакомый кусок, и на пиршествах у националов ее подают почетному гостю, мы голову всегда выбрасывали, вырезав только язык, слишком много с нею хлопот). Из потрохов взяли только печенку и сердце, все остальное оставили на разживу песцам, канюкам, чайкам и леммингам. Можно, конечно, было бы взять с собою и кишки (делать колбасу), и желудок, да отмывать все это, возиться и, главное, тащить в лагерь три километра страшно неохота. Выбросили также и ноги: выделывать камус нет у нас ни времени, ни возможностей, а варить холодец из лыток — и подавно.

С тяжеленными окровавленными рюкзаками (в каждом побольше пуда) побрели в лагерь. Идти и налегке по тундре не так-то просто, а тут частенько приходилось проваливаться по самое колено (особенно когда под ногой оказывалась леммингова нора); в одном же месте пришлось переходить бойкий и довольно полноводный ручей по ледяному мосту, оставшемуся еще с зимы. К счастью, обошлось без эксцессов, и добычу мы донесли в лагерь благополучно.

Вечером я жарил оленье седло, а ребята тем временем разворачивали рацию. Я уже говорил как-то, что истинная вырезка — это та мышца, которая не несет никакой нагрузки: та, что придерживает брюшину, и вот эта, лежащая в ложбинке между хребтиной и основаниями ребер. Вот из этого нежнейшего мяса я и состряпал жаркое. Затем, взяв в помощники Петьку, повесил вялиться огромные куски оленины (окорока и грудинку) под ледяные таймырские ветра. Так испокон веку консервируют тут мясо без крупинки соли. Главное — чтобы до образования черной, как гуталин, корочки на мясо не попало ни капли воды, ни луча солнца. Никаких мух здесь, слава богу, нет (а там, где они есть, мясо и рыбу надо смазать слабым раствором уксуса — на него не сядет никакое насекомое), и наши враги лишь дождь и яркое солнце. Мы прикатили две здоровенные пустые железные бочки (этого добра по всей Арктике полным-полно), положили на них кусок доски, оставшейся от каркаса (мы брали дерево с таким расчетом, что часть его уйдет на растопку), и на веревках вывесили нашу добычу. Погода для этой акции ну просто заказная: холодно, пасмурно, сухо.

Забегая вперед, скажу, что уже к концу следующих суток все мясо у нас покрылось ровной черной плотной коркой без единой трещинки. И когда один такой окорок мы с Петькой привезли домой, в Новосибирск (а лететь нам пришлось более двух суток по жаре более двадцати пяти градусов), мясо нисколько не пострадало. Когда же мы разрезали его, то под этой защитной корочкой («мясо забыгало», говорят в Сибири) было оно розовое, нежное и практически парное. Мало того, и сама эта асфальтно-черная корка, пропущенная через мясорубку, превратилась в замечательный фарш.

Но вернемся к нам в лагерь, на берег залива Нестора Кулика.

Вечером был у нас праздничный ужин с водкой. Во-первых, отметили мы прибытие («обмыли лагерь», как сказал Саша); во-вторых, обмыли первого оленя; в-третьих, выпили за то, чтобы это наше поле было удачным (в смысле геологическом). Вместе с огромной миской жареного мяса выставил я на стол малосольных муксунов. Однако Петька наотрез отказался их есть: его не устроил внешний вид рыб, и никакие уговоры не помогли.

Ветер между тем набирает силу. Что же, нам это только на пользу: мясо лучше забыгает. Не переусердствовал бы этот ветер: не повалил бы нам палатку и не сорвал бы сети.

31 июля

Ветер разыгрался не на шутку. Правда, палатка наша выстояла (печь ночью мы не топили и потому не боялись за нее), а вот сетей наших нет. Наши несерьезные якорьки (напомню, бутылки с песком) их конечно же не удержали. К счастью, ветер был прижимной, и наши сети, скатав в большой грязный ком, попросту выбросило на берег (а в сетях сидели два муксуна и два сига). Целый день мы с Петькой под ледяным ветром распутывали эти наши снасти (все наши геологи ушли в маршрут).

— Это еще, спасибо, ветер был прижимной, — говорю я, — а то сорвало бы наши снасти и унесло в открытое озеро: только бы мы их и видели...

— И превратило бы в плавучие гробы, — добавил Петька, — помнишь, что мужики у топографов рассказывали?

— Ну, из наших-то сетей навряд ли гроб получился бы, — сказал я, — эвон в какой ком их скатало. А вот без сетей да без рыбы остались бы мы за милую душу. Правда, есть у нас еще одна сеть — семидесятка. Если успеем, снарядим и ее да выставим подальше в озеро. В нее-то должна крупная рыба пойти.

С сетями промучились мы целый день, но распутали и разобрали их, практически ничего не потеряв. Затем взяли шесть здоровенных пробных брезентовых мешков (емкостью почти с ведро каждый), набили их песком и крепко-накрепко завязали: вышли прекрасные грузила.

Ветреная сухая погода, столь благоприятная для консервирования мяса, несет мне и свои неудобства: почти совсем пересох бойкий (прежде такой полноводный) ручеек. Теперь за водой приходится ходить на озеро.

После ужина состоялся первый сеанс радиосвязи (радист у нас по совместительству Саша). Позывной СНИИГГиМСовского радиста на базе в Игарке — «клычок», а каждый отряд — тоже «клычок», но уже с цифрой. Мы — «клычок-6». Поэтому проводить сеанс связи на нашем отрядном жаргоне означало: «клычковать». Первый блин вышел отнюдь не комом — прохождение волн было превосходным, мы легко связались с базой и передали микрофоном, то есть обычным текстом, первую радиограмму: «У «клычка-6» все в полном порядке. Уже едим горчицу». Это означало: убили оленя (горчицу-то едят с мясом, а говорить о своем браконьерстве открытым текстом отряды не решаются — лицензий на отстрел оленей ни у кого из нас нет). При упоминании горчицы Леша поперхнулся куском жареной оленины, а Константин Иванович засмеялся:

— Молодец! Совестливый человек. Смущается.

Уже после сеанса связи, дав радисту отбой, Саша вспомнил, что забыл передать про неправильно составленную заявку в авиаотряд. Забросить-то они нас забросили, а вот ну-ка не захотят вывозить: дескать, нет печати на вашем документе, и все тут!

Ночью вдвоем с Лешей далеко от берега поставили на новых якорях наши сети, в том числе и высокую, зеленую, вязанную из толстой нитки семидесятку. На нее у меня особенная надежда.

1 августа

К утру ветер стих совершенно, и повисла в воздухе холодная неподвижная хмарь. Небо плотно укутано толстыми тучами, моросит мелкий, почти незаметный дождичек, вернее, просто водяная пыль. И очень холодно. С самого утра я затопил печку и тем самым разбудил всех, кроме Петьки. Он просто залез в глубь своего мешка и умудряется спать, неизвестно как осуществляя жизненно важный процесс дыхания. За эти дни мы с грехом пополам укротили нашу печку, и большая часть дыма сейчас выходит через трубу на улицу, но довольно много его все-таки лезет к нам в палатку.

— Что выбираем, джентльмены? — спросил Саша, вылезая из своего мешка. — Тепло или чистый воздух?

— Нет вопроса, — ответил Константин Иванович, — конечно, тепло. От тепла еще не умер ни один полярник. — После этого он разделся догола; на голое тело надел свою меховую шубу и шапку, на голые ноги — валенки и побежал на берег озера делать зарядку и купаться.

— Отчаянный мужик, — ежась от холода, кивает на голого Константина Ивановича, прыгающего по прибрежной гальке, Саша.

— Железный человек, — соглашается Леша, — смотреть на него — и то холодно.

Паштет из оленьей печенки, поданный мною к завтраку, имел большой успех. Кроме него и, разумеется, чая, была горячая рисовая каша и жаркое из оленины (как и все полевики, основательно мы едим утром и вечером, причем еда непременно должна быть горячей), Константин Иванович слегка переусердствовал с едой, а потому после завтрака прилег было на часик отдохнуть. Однако уже через десять минут он волевым усилием поднял свое могучее тело с постели:

— Нет, спать после завтрака — это не вариант! — и, быстро собравшись, отправился в маршрут, прихватив с собой и Сашу.

А мы с Лешей, подкачав резиновую лодку, отправились проверять заново поставленные вчера сети. Улов оказался превосходным: восемнадцать отличных рыбин (все до одной живые!) — чиры, муксуны, гольцы и сиги — более двух пудов деликатесной рыбы. Но весь улов сидел в наших старых сетях, а в замечательной семидесятке лениво шевелил плавниками лишь один здоровенный (килограммов, должно быть, на семь) налим.

— В прошлом году у нас в поле на Верхоянском хребте этих налимов было до пропасти, — говорит Леша. — Конечно, рыба эта сорная, и мы из нее только печенку брали, а саму ее ели, когда уже никакой другой рыбы не было, а рабочий наш Коля, главный рыбак, звал налима знаете как?

— Как?

— Нельмин муж. «Ну, чего там, — спрашивали мы, бывало, у него, — нельма?» — «Нет, — отвечает, — нельмин муж».

Когда я распорол налима, чтобы достать его знаменитую печенку (максу, как зовут ее якуты), меня ждало еще одно разочарование: рыба была больная — вся печень ее напрочь была изъедена какими-то гадкими червяками. Пришлось и самого налима, и его печень выбросить, к вящей радости чаек и песцов.

В полдень встал наконец Петька. Бродит он по лагерю голодный, холодный, грязный и несчастный. С большим трудом, угрожая насилием, удалось заставить его умыться и почистить зубы. Сперва я не хотел давать ему горячей еды, но потом сжалился и заново раскочегарил примус, чтобы разогреть чай, кашу и жаркое.

— Вот что, дорогой, — строго сказал я ему при этом, — давай кончать с этим полуденным подъемом. Если я каждый день тебе специально завтрак разогревать буду, нам бензину до конца поля ни за что не хватит. Отныне, значит, так: проспал завтрак — или ешь его холодным, или жди обеда или даже ужина.

Тем временем мелкий дождь перешел в хороший ливень, и буквально за пару часов вновь наполнился водой наш ручеек да и все колодцы тоже. А вода все продолжала прибывать. Пришлось нам заняться ирригационными работами: прокопать канал для отвода воды от палатки и насыпать из мелкого галечника небольшую дамбочку.

Поскольку погода стоит очень холодная и очень мокрая, печь топим не переставая (тяга у нас с каждым днем становится все лучше и лучше, и вот сегодня дыма в палатке практически нет). Перед тем как забраться в спальные мешки, набили печь углем так, чтобы большую часть «ночи» было тепло. Однако среди ночи неожиданно поднялся сильный ветер и напрочь вырвал нам трубу. Константин Иваныч с Лешей, выскочив из своих постелей, голые (но в брезентовых верхонках), выломали печь из галечного фундамента и выбросили ее, раскаленную и полную красных углей, на улицу в ручей. А что, вполне могли бы мы либо сжечь наш дом (то есть палатку), либо попросту угореть.

2 августа

Я по обыкновению встал рано, чтобы приготовить завтрак, а остальные члены нашего отряда все еще нежатся в своих меховых спальных мешках: сегодня очень холодно.

— Леша, — кричит Саша, — ты намедни говорил, что тебе тема для диссертации нужна. Могу предложить. Причем задаром — помни мою доброту.

— Давай, — соглашается Леша.

— Исследование длины «хыха» на Таймыре в зависимости от разных обстоятельств.

— Замечательная тема, — соглашается Константин Иванович, вылезает из мешка и резко выдыхает.

«Хых» летит через всю палатку. А Константин Иванович, как обычно, надевает свой тулуп и валенки и идет к озеру делать зарядку и купаться.

Константин Иванович с Лешей ушли в маршрут, а мы втроем (сегодня Петька, на удивление, поднялся вместе со всеми) занялись сборкой «Романтика», разборной легкой металлической лодочки. Из нее и двух резиновых лодок мы сделаем тримаран и на нем от истока Нижней Таймыры с работой поплывем вниз по течению дней через пять—десять, когда Константин Иванович даст на то соответствующую команду. Целый день, время от времени согреваясь горячим чаем, собирали мы эту лодку и таки собрали ее, несмотря на все мучения с крепежными болтами (они категорически не желали подходить к положенным отверстиям), причем Петька показал хорошие столярно-слесарные способности, за что и был поощрен юридическим начальником отряда (то есть Сашей) — Петьке позволили выстрелить в воздух из ружья.

Вечером состоялся наш второй сеанс связи, и вновь он был успешным: нас хорошо слышали, и мы хорошо слышали игарского радиста. Сообщили о том, что наша заявка в Хатангский авиаотряд составлена неправильно, и у нас могут возникнуть осложнения при снятии отряда с поля. Иван Филиппович, специально приглашенный радистом, заверил нас, что примет все меры, и попросил ни о чем не беспокоиться.

Глубокой ночью в очень сильный ветер и холод на резиновой лодке отправились мы проверять сети. Намучились ужасно, промокли до нитки, продрогли до синевы, оторвали один груз (конец сети теперь просто болтается в воде, и ветром его непременно скатает в комок), а поймали всего две рыбины: сижка да муксунка, недомерков.

— Нет, ребята, это не вариант, — сказал Константин Иванович, — в такую погоду сети больше не проверяем. Жизнь дороже рыбы. Заведомо.

За ужином опять ужасно объелись.

3 августа

Сегодня всем отрядом, включая даже Петьку, отправляемся в маршрут.

— А как же вы говорили, что лагерь без присмотра оставлять нельзя? — хитро прищурившись, спрашивает Петька Константина Ивановича.

— Один разик ничего, попробуем, — отвечает тот.

И вот мы всем отрядом бредем кочковатой, пропитанной вчерашним дождиком тундрой к предгорьям Бырранга, к тому месту, где из распадка между довольно-таки крутыми холмами вытекает ручей Скалистый (я уже, помнится, писал в своих записках, что в Бырранга и их предгорьях нет ни нганасанских, ни долганских, ни ненецких названий — сюда, на северный берег Таймырского озера, националы никогда не заходили, считая, что именно тут располагается ад, а вот геологи, топографы и геодезисты, разумеется, бывали и дали ручьям, речушкам и горам свои названия). По дороге Петька, прыгавший с кочки на кочку, умудрился пару раз шлепнуться в грязь и вымазался, как нечистая сила, но это его, впрочем, нисколько не расстроило. Саша же, провалившись ниже колена в лемминговую нору, чертыхается вовсю:

— Нет, надо перед бухгалтерией ребром вопрос ставить: этот район просто леммингоопасный, за это надо надбавки и коэффициенты к зарплате беспощадно поднимать. Есть же районы лавиноопасные, селеопасные, полярные и всякие прочие, почему бы не быть и леммингоопасным?

— Я полагаю, коэффициент в одну и восемь десятых будет вполне оправданным, — соглашается Леша, — а то что же это такое: идешь по тундре, а они кругом снуют... Да и нор вон сколько нарыли.

В подтверждение его слов из-под сапога Константина Ивановича выскочил маленький толстозадый зверек, испуганно пискнул и скрылся в норе.

По долине Скалистого ручья, как по трубе, дует сильный холодный ветер, пронизывающий до костей, да и от ледяного ручья несет холодом (вот только теперь я понял, сколько тепла приносит нам озеро), так что мы стараемся все время интенсивно двигаться. Скоро нам начинают открываться удивительной красоты картины, которые, наверное, увидишь только здесь, в высоких широтах Арктики (да, может, еще и в горах): дикие ущелья, на крутых поворотах которых ветер образует почти видимые вихри; причудливые ледяные и фирновые снежники; ледяные мостики над ручьями; живописные скалы, покрытые мхами и лишайниками, и даже, как ни странно, кое-какие растения и грибы (эти встречаются ближе к озеру). Я накопал большой пробный брезентовый мешок золотого корня, насобирал с полведра грибов (дождевиков и сыроежек). Геологи разбрелись по распадкам и колотят свои камни (мы с Петькой используемся просто как тягловая сила). Правда, Константин Иванович пытается Петьке кое-что рассказывать, возбуждая интерес к осмысленной работе. Однако того интересует в нашем походе совсем другое: он носится по крутым склонам и распадкам, рискуя сломать себе шею, катается на заду со снежников, орет во всю глотку от восторга — словом, вовсю наслаждается жизнью. Пару раз он попытался залезть по довольно отвесной скале на вершину горы (у Петьки первый разряд по спортивному скалолазанию), но тут уж Константин Иванович рассердился не на шутку:

— Вот что, дорогой, тут у нас работа, а не дом отдыха. Случись что с тобой, Саша под суд пойдет, да и нам все работы сворачивать придется, чтобы тебя, поросенка, спасать. Ну-ка, сейчас же слезай со скалы, и чтобы я тебя больше там не видел!

— Да ну, подумаешь, — хнычет Петька, — я и не по таким скалам лазил. Мы вон на соревнованиях...

— Кончай рассуждать! — рявкнул Саша и, схватив камень, запустил им в Петьку. — Дома с мамой торговаться будешь! А то сейчас сниму с тебя штаны да всыплю по первое число!..

— Уж так и всыплешь... — пробубнил Петька себе под нос и слез со скалы.

На обратном пути увидели мы на снежнике следы полярного волка.

— Смотрите, — сказал Константин Иванович, — когда мы сюда шли, этих следов не было. За нами идет...

— Зачем? — в испуге вытаращил глаза Петька.

— Сожрать тебя мечтает, — хихикнул Саша, — да больно уж у тебя шея грязная, боюсь, волк побрезгует.

— Правда, что ль? — обратился Петька к Константину Ивановичу.

— Да нет, — засмеялся тот, — я думаю, он сожрал за нами остатки того оленя, что я шлепнул. Ну и рассчитывает еще полакомиться.

Уже неподалеку от выхода с предгорий к пологой приозерной тундре увидели мы высоко на скале укрытое со всех сторон камнями и устланное мхом гнездо канюков (полярных коршунов) с уже довольно крупными птенцами. Петька тотчас собрался лезть вверх.

— Тебе что сказали! — вновь рявкнул Саша.

— Да я только птенцов потрогаю — и назад!

— А вот это уже вдвойне опасно, — наставительно сказал Константин Иванович. — И вообще ни к чему: чего зазря птицу тревожить.

— Так она же хищник, все живое тут истребляет — сами говорили...

— А это не твое дело, кто кого в природе истребляет, — сказал я. — Тоже мне Господь Бог нашелся: этих караю, потому как они — твари хорошие, а этих милую. Брысь!

На равнинной тундре, совсем недалеко от нашего лагеря, у Петьки из-под ног выпорхнула куропатка, отлетела совсем недалеко и спряталась в кочкарнике.

— Бегом в лагерь! — закричал Петька. — Хватаем ружье и на охоту! Куропатки стаями живут. Сейчас такого мяса добудем — пальчики оближете!

— Ну, во-первых, куропатки сейчас еще с птенцами, — урезонил его я.

— Во-вторых, попробуй-ка, найди ее потом в этом кочкарнике, — добавил Леша.

— В-третьих же, у нас оленины полно, зачем нам куропатка. Оленина-то вкусней, — поставил точку Саша.

— Неужели вкусней? — усомнился Петька.

— Вкусней, вкусней, — успокоил я его. Вечером за ужином опять страшно объелись.

— Нет, — сказал Константин Иванович, отдуваясь перед сном, — это не вариант. Нельзя так наедаться на ночь. Завтра устраиваем разгрузочный день.

4 августа

Как и следовало ожидать, никакой особенной разгрузки не получилось: завтракали как обычно, плотно.

С утра потеплело, полный штиль, пасмурно, накрапывает дождичек. Тем не менее в маршрут геологи пошли. А мы с Петькой остались возиться с сетями. В том, что сеть-сороковку, у которой мы позавчера оторвали один якорь, волнами и ветром скатает в ком, сомневаться не приходилось; а вот что то же самое произойдет и с толстой нашей семидесяткой, у которой при этом и наплава и грузила уцелели, было для нас полной и, признаться, неприятной неожиданностью. В тридцатьпятке (это единственная сеть, которая стояла нормально) сидел один маленький сижок, причем у самого края, почти на веревке. Обе пострадавшие сети вытащили на берег и целый день распутывали их, однако ставить не стали: я решил их заново и получше снарядить.

В небе над нами открылось большое движение: сперва на север прошел краснохвостый «ИЛ-14» с белым медведем на фюзеляже — ледовый разведчик, потом пропыхтел трудяга «АН-2» и сразу же следом — голубой кузнечик «МИ-8», тот самый, что забрасывал нас сюда.

— Видать, на реку Шренк пошел, — солидно сказал Петька (других мест вниз по Нижней Таймыре он не знает). — Помнишь, топографы говорили, что в устье реки Шренк у них большой лагерь стоит?

А к вечеру серенький нудный дождичек вдруг превратился в ливень. Да какой! Перед нами вновь стала проблема спасения палатки от наводнения. Бросив сети, энергично занялись ирригационными работами, а для начала я велел побросать топоры, геологические молотки — словом, все, что имеет деревянные ручки, в ручей. Петька выполнил эту работу с видимым удовольствием: бросать в воду разные предметы ему очень понравилось.

Наши геологи вернулись из маршрута довольно рано насквозь мокрые, но сразу же кинулись помогать нам в ирригационных работах, ибо было очевидно, что вдвоем с Петькой нам не управиться.

— Чем думали, — бухтит Саша, — когда палатку в самом низком месте ставили? Что имели в виду?

— Известно что, — сказал я, пожав плечами, — искали самое затишное место. Помнишь, какой ледяной ветрище был, когда мы прилетели сюда?

— А самое затишное место оказалось к тому же и самым мокрым, — ехидно заметил Петька.

— Нет, пусть уж лучше мокро, чем ветрено, — сказал Константин Иванович. — Конечно, неприятно ходить мокрым, но здешние ветра — это, я вам доложу, особенное испытание. Мало того что мерзнешь от них сильнее, чем от мороза, но это еще и опасно, потому как и палатку изорвать в куски может, несмотря на прочный каркас...

— Что и бывало у нас на мысе Цветкова, — вставил я.

— И дым от печки загнать в палатку... — продолжил Константин Иванович.

— Что бывает у нас сплошь и рядом, — добавил Леша.

— А ведь бывали случаи, когда ветер просто бросал стенку палатки на горящую печку, и в считанные секунды люди оставались в Арктике без дома. Считай, что голые... Но есть у здешних ветров еще одна особенность: нагоняют они на человека такую страшную тоску, что начинает щемить сердце, голову схватывает словно железным обручем, и хочется выть, рвать на себе волосы и кататься по земле. Бывали такие случаи в Арктике, бывали неоднократно...

— Да, — солидно согласился Петька, — Арктика не для слабаков.

— Ну конечно, — поддержал его Саша, — а исключительно для таких героев, как ты, Петька.

— А что, — сказал я, пожав плечами, — вот газета «Комсомольская правда» снарядила экспедицию, которая взялась пересечь страну от Чукотки до Мурманска. Нашли героев где-то в Свердловске и отправили на собачьих упряжках в это путешествие. С проводниками...

— Вот именно, — сказал Константин Иванович, — то есть с теми, кто всю жизнь в этих местах живет и, таким образом, по мнению газеты и ее читателей, ежедневно совершает подвиг. Смешно...

— А между тем, — продолжал я, — в этих самых местах работали и работают десятки отрядов геологов, геодезистов, топографов, биологов, да мало ли еще кого. И никакими героями они себя не ощущают — работают, только и всего. А эти, видишь ли, проехались из края в край — и уже герои; всего-то проехались, а те-то, прочие, работают, дело делают[42].

5 августа

С утра дует свирепый северный ветер («землячок») и, как ни странно, моросит дождик (обычно при северном ветре дождя не бывает — либо вообще сухо, либо летит с неба ледяная пыль). Очень не хочется вылезать из спальных мешков. Лежа в постели, Леша сделал небольшое научное открытие; «хых» стал распускаться вширь. Тем не менее в маршрут геологи пошли.

Мы же с Петькой целый день готовили праздничный ужин — сегодня день моего рождения, мне стукнуло сорок шесть лет. Я приготовил рыбу под майонезом, оленью грудинку под соусом тар-тар и олений же окорок в пряном соусе. Вообще соусы — это высший пилотаж (если мне позволят так выразиться) кулинарии. Впоследствии, будучи в Соединенных Штатах Америки, посетил я один замечательный китайский ресторан. И нам сказали там, что все кушанья готовят «обычные» (это их термин) повара, а вот соусы приезжает раз в неделю готовить какой-то легендарный китаец-кулинар. И именно благодаря ему и этим его соусам ресторан и считается знаменитым.

Мой праздник удался на славу (могло ли быть иначе?). Наш стол был оценен по достоинству (комплиментов моему мастерству было несколько больше, чем обычно); было много теплых и трогательных тостов, а также много подарков, причем не только мне, но и Петьке, хотя день его рождения впереди (причем не просто день рождения, а день юридического совершеннолетия). Правда, не знаю, отметит ли он его на берегу озера Таймыр: вертолет мы заказали на первое сентября, а Петькин день рождения третьего, но авиаотряд редко выполняет заказы в срок (особенно при вывозе, когда им не надоедают, не канючат, не требуют, не угрожают, не стучат кулаком по столу).

6 августа

Этот день был днем сплошных удач. Утром, несмотря на довольно свежий отжимной (восточный) ветер, нам с Сашей удалось проверить сеть (пока что она стоит у нас одна). В этой маленькой рваненькой мелкоячеистой «авоське» сидело всего пять рыбин, но среди них здоровенный, килограмма на четыре, краснобокий красавец голец (он зацепился за дель сети зубами). Очень осторожно я выпутал его (так легко было упустить эту сильную рыбину) и донес до лодки.

А днем нас буквально одолели дикие олени. Они небольшими группками бродили вокруг нашего лагеря (причем в основном самцы-рогачи), не обращая на нас ни малейшего внимания. Восхищенный и возбужденный Петька только ахал и вертел биноклем из стороны в сторону. Саша вынес карабин, вставил обойму, положил на ящик с образцами на вершине небольшого покатого холма возле нашей палатки и, как выяснилось вскорости, совсем не напрасно (Саша с Лешей в маршрут нынче не пошли; они приводят в порядок собранные материалы). Какой-то одинокий красавец бык-трехлетка подошел к нашему лагерю совсем близко. Ветер, как я говорил, был отжимным, то есть дул от оленя к нам, зрение у оленя очень слабое, вот он и решил выяснить, что же там такое, уж не опасность ли (всякий зверь более всего страшится непонятной опасности и непременно стремится разъяснить ее). Саша с карабином залег на холме; олень галопом бросился к нему навстречу; прозвучали один за другим два выстрела (одна пуля попала оленю в брюхо, другая — в голову); бык упал на спину и засучил всеми четырьмя ногами.

— Готов, — сказал Саша, поднимаясь с земли, — а то я уж боялся, что он меня насмерть стопчет.

Когда с топором и ножами мы подошли к зверю, он был уже мертв. Петька отправился было смотреть, как мы разделываем тушу, но когда я взял в руки топор и начал отрубать оленю голову, счел за лучшее удалиться и потом целый час выглядывал из-за палатки, ожидая, когда мы закончим свой кровавый труд. Как и в первый раз, шкуру, ноги, потроха и голову мы брать не стали (вырезали лишь язык). Легкие, кишки и желудок я выкинул на берег озера чайкам, а голову, шкуру и ноги отнес далеко в тундру и бросил на разживу песцам и канюкам (а может, и полярный волк набежит, хотя вряд ли — этот зверь уж очень осторожен). Мясо, разрубленное на куски (окорока, грудинку, вырезку, пашину и т. д.), я присоединил к тем кускам, что у нас уже «обуглились» под северными ветрами до совершенной черноты (эти мясные запасы заметно оскудели — едим мы очень хорошо!).

— Вот так-то, — сказал Саша, — и никуда идти не надо. Сам к нам в лагерь пришел. Вот это вариант, это, я понимаю, охота. Нет вопроса.

Тем временем чайки устроили возле нашего лагеря неимоверный базар. Собралось их со всей округи несколько сотен (если не тысяч), они парили над брошенными потрохами и резко пикировали на них, при этом кричали пронзительными голосами так, словно это их, а не оленя резали. В этом птичьем бедламе было много бестолковщины: птицы не столько ели, сколько ревниво следили друг за другом — кто сколько съел — и непрерывно дрались; пух и перья вместе с отчаянными криками летели во все стороны (хотя было очевидно, что еды тут хватит на всех).

— Вот, пожалуйста, — философски заметил Леша, — все имеет свою теневую сторону. Даже и тот факт, что оленя добыли прямо в лагере.

Потом мы вчетвером заново насадили две большие сетки и поставили их подальше от берега на прочных якорях (все тех же пробных брезентовых мешках, набитых песком).

Вечером из маршрута пришел Константин Иванович и принес полрюкзака грибов (дождевиков и сыроежек) и пробный мешок золотого корня.

— Ну и денек же сегодня! — потирая руки, радуется Леша. — Вот если бы еще и «Спартак» у «Зенита» выиграл, тогда совсем можно было бы считать его удачным. Видать, так здорово планеты для нас нынче расположились.

А «Спартак» и вправду выиграл со счетом 2 : 0.

7 августа

Ветер, с вечера постепенно усиливаясь, достиг почти ураганной силы. Тем не менее наши геологи в маршрут ушли. Константин Иванович говорит, что этот маршрут здесь, на берегу залива Нестора Кулика, последний. С завтрашнего дня начнем готовиться к переезду, поплывем вниз по Нижней Таймыре. Под щедрым таймырским солнцем, под рев и свист ветра сварили с Петькой ведро компота. Затем изготовили казан оленины в грибном соусе; сварили олений язык (это холодное блюдо), потом уху из муксунов и котел пшенной каши. Затем я выстирал все кухонные полотенца, а Петька замочил в луже, что стоит против нашей палатки, свои серые шерстяные штаны с красными штрипками. Между делом каждые полчаса я бегал проверять добытое вчера мясо (чтобы не попали на него лучи солнца, я смастерил из куска брезента специальный тент). А кроме того, мы постоянно укрепляли палатку: растяжки буквально звенят под ветром, и железные штыри, к которым они крепятся, лезут из земли вон.

Геологи вернулись из маршрута на час раньше условленного времени и принесли с собою много старых ящиков (на дрова). Увидев издалека, что они выходят из распадка Скалистого ручья с чем-то громоздким на плечах (чем нагружены эти маленькие фигурки, не сразу стало понятно), Петька ахнул и кинулся ко мне в палатку с воплем (я тем временем читал книгу — «Детство» М. Горького):

— Папа, они еще одного оленя несут!

Вечером вокруг нашей палатки бегали два гадких, облезлых здоровенных песца (летний песец выглядит отвратно), привлеченные, видимо, запахами нашей помойки. Нас они совершенно не боятся, знают откуда-то, что никакого интереса сейчас ни для кого они не представляют.

— В прошлом году в отряде у Николая, — Леша назвал фамилию довольно известного геолога, — ребята песцов, летних конечно, приручили прямо из рук есть. Наглое, доложу я вам, зверье — летний песец.

А Константин Иванович вновь удивил меня, да как: он принес из маршрута довольно много малорослого, но совершенно настоящего щавеля.

— На завтра заказываю щавелевые щи, — сказал он, широким жестом бросив мне на стол замечательную и неожиданную здесь зелень.

8 августа

Ночью начался дождь и шел затем весь день. Леша сказал, что когда рано-рано утром (все эти понятия: утро, день, ночь, напоминаю, чисто условные — круглые сутки одинаково светло) он вышел из палатки, то видел на небе здоровенную радугу. Ему, однако, никто не поверил.

Сегодня в маршрут геологи не идут: будем готовиться к переходу. Почти весь день сидели геологи в палатке за нашим раскладным столом и обсуждали геологические результаты своих маршрутов. Время от времени я слышал жаркие споры, упоминание о Быррангах, речках, ручейках, речушках, и главное — все чаще называлось загадочное озеро Суровое, то самое, на берегах которого в свои времена великий геолог Владимир Анатольевич Вакар нашел валун самородного серебра, о котором мне рассказывали Лев Васильевич и Сергей Леонидович (мои друзья, геологи, знавшие Таймыр вдоль и поперек) и который до сих пор украшает музей геологии НИИГАА[43]. Вывод их был и неожиданным, и, признаться, печальным: еще два-три маршрута здесь надо сделать непременно, так что наш отъезд откладывается (хочется надеяться, что ненадолго).

Тем временем я успел сделать трехлитровый эмалированный бидон паштета из оленьей печенки и здоровенную миску салата из сырых чиров-маломерков (подчирков, как зовет их Константин Иванович) — блюда, пользующиеся у нас наибольшей популярностью.

Петькины штаны (те самые, серые с красными штрипками) вот уже двое суток отмокают в луже напротив палатки. Грозный начальник Саша сказал, что своею властью запрещает давать Петьке сгущенку до тех пор, пока тот штаны не выстирает. Услышав это, Петька сразу кинулся стирать и вскоре вывесил продукт своего труда на палаточной растяжке: штаны, может, и стали чище, но зато все покрылись красными пятнами.

Сеть-семидесятку (ту самую, крупной вязки, на которую я возлагал и продолжаю возлагать столько надежд) опять скатало в ком: в качестве груза поставил я кусок толстого резинового шланга, на всю длину сети его не хватает, обрезать дель жалко, а обезгруженные крылья даже в небольшой ветер скатываются в ком. Сеть вновь сняли, и я весь вечер заново снаряжал ее и снарядил-таки как следует. Завтра поставим ее подальше в озеро.

После каждого даже небольшого дождя наша палатка становится полуостровом, с трех сторон омываемым водой, текущей в трех разных направлениях, причем близлежащий бурный поток бодро бежит буквально в десяти сантиметрах от нашего порога. (Я уже писал, что русла этих ручьев — следы от вездеходных траков.)

Поздно вечером, в полный штиль (ах, какая это здесь, на Таймыре, редкость), под моросящим дождичком, Саша, Леша и Петька пытались запустить лодочный мотор «Ветерок». Промучились до двух часов ночи, но успеха так и не достигли. Неужели наш неуклюжий тримаран (две лодки-резинки и посредине сборная лодка «Романтик») придется тащить вниз по реке на веслах?

Перед сном решили попить чайку (с маслом, паштетом, рыбкой и мясом, разумеется) — это шестая трапеза за сегодняшний день.

— В позапрошлом году,— сказал Константин Иванович, макая сухарь в кружку со сладким чаем, — работали мы тоже здесь, на Таймыре, вернее в Предтаймырье, к югу от Хатанги, на Котуе. И именно восьмого августа кончились у нас продукты, завезенные с Большой земли. И прежде всего, сухари, вермишель, сахар. Правда, еще с неделю выдавали нам по одной столовой ложке сухарных крошек на человека. А сняли нас, между прочим, только двадцать второго сентября. Вот и посчитайте. Пили мы тогда бульон, мясной или рыбный — чаю у нас тоже не было (не было и табаку, но серьезных курцов, к счастью, в отряде не оказалось), — а заедали бульон котлетами. Ах, как же мы все это время тосковали о хлебе! Очень мы в тот раз легкомысленно отнеслись к покупке продуктов да к тому же еще и в реке утопили половину их — одна лодка у нас на перекате перевернулась. Так что день этот — восьмое августа — долго мне еще помниться будет. Особенно в поле.

9 августа

Если верно говорят, что Арктика — кухня погоды, то ее повар нынче приготовил нечто совершенно невообразимое: очень холодно (длина «хыха» достигает метра), сеет мелкая водяная пыль, туман клочьями лезет даже к нам в палатку, дует довольно приличный «землячок», а на озере страшнейший накат. Тем не менее геологи в маршрут ушли.

Я готовил щавелевые щи из принесенных вчера Константином Ивановичем подарков здешней природы, а Петька, взяв инструкцию по эксплуатации «Ветерка», решил до конца разобраться в этом хитром механизме. Время от времени он громко выкрикивал: «А, так вот в чем, оказывается, было дело!», «Какие же мы все-таки дураки!» или «Да он и не должен был у нас работать!».

В полдень мимо наших палаток прошли две довольно упитанные важенки (самки дикого оленя).

— Да что же они нас совсем ни в грош не ставят! — возмутился Петька. — Давай ухлопаем обеих, чтобы тем двум быкам, что у нас на бугре вялятся, не скучно было.

Петькин игривый тон я не поддержал, и юный полярник сник и больше об охоте не заикался.

К ужину наши геологи опоздали — пришли около десяти часов вечера. Петька кинулся к ним навстречу по кочковатой тундре и с восторгом дотащил до лагеря тяжеленный рюкзак с образцами (пер его метров четыреста).

— Я понял!— гордо завопил он, придя в лагерь. — Я понял, Саша, почему наш «Ветерок» не хотел работать. — И начал, захлебываясь, излагать свои технические гипотезы.

Саша терпеливо выслушал его, тяжело вздохнул и спросил только:

— Издеваешься?

Поздно вечером, когда ветер почти затих, мы с Лешей отправились ставить здоровенную сеть-семидесятку подальше от берега, а заодно решили проверить и обе стоящие сети. С нами просился на рыбалку и Петька, но Константин Иванович настоял, чтобы мы его оставили на берегу: накат на озере все еще силен. Поймали хорошо (трех хороших гольцов, пару муксунков и четырех подчирков) и сеть-семидесятку выставили отменно — «в струнку». Ну, теперь крупная рыба должна пойти вовсю!

Стоило только утихнуть ветру, как на нас сошла (как главная северная благодать) теплынь. Впрочем, гордый Леша заявил, что лично ему совершенно наплевать, тепло ли, холодно ли:

— А мне все равно... Знаете, как я одеваюсь, когда на обнажение иду работать? Значит, так: сперва толстая нижняя рубаха с начесом, потом простая фланелевая рубаха, потом верблюжий свитер, потом куртка-энцефалитка из брезентухи, а поверх всего — меховой полушубок. И мне плевать — в холод не мерзну, в жару не потею.

Весь вечер слушали радиопрограмму «Маяк». Передавали погоду в республиках Закавказья (двадцать семь — двадцать девять градусов тепла), а потом репортаж про уборку персиков в Туркмении.

10 августа

С утра на озере полный штиль, воздух неподвижен, стоит теплынь, и сеет мелкий моросящий дождичек. Эта погода на всех (и даже на железного Константина Ивановича!) навеяла невообразимую лень. В маршрут геологи не пошли. С утра и до обеда всем отрядом лепили пельмени, потом варили и ели их, потом опять лепили, опять варили и опять ели.

Петька был публично уличен начальником Сашей в неимоверно грязных ушах. По грязи они могли соперничать только с его же, Петькиной, шеей. Чтобы развязаться с неприятным разговором на эту тему, Петька (сам!) вызвался идти стирать. Надел брезентовый плащ до пят, резиновые сапоги, взял таз, мыло и полез в озеро. Впрочем, Саша утверждает, что Петьке просто не хотелось вместе со всеми лепить пельмени.

После обеда все (кроме, правда, меня) опять возились с лодочным мотором и после двухчасовых мучений все-таки завели его. Но проработал он всего пару минут, после чего заглох. Потом еще часа два он то заводился, то глох.

— Вот поганец! — возмущается Леша. — Мы же его в Игарке проверяли — работал как зверь. Нет, никакой это не «Ветерок», это скорее «Матерок». Так и предлагаю именовать его впредь.

К вечеру это Лешино предложение было всем отрядом единогласно принято.

А потом опять до глубокой ночи лепили пельмени, варили их и ели. Петька, обычно очень разборчивый и умеренный в еде, просто неузнаваем. На него напал какой-то пельменный жор.

— У тебя, однако, Петька, видать, болезнь открылась, — шутит Саша, — называется «яма желудка».

11 августа

Рано утром, едва разлепив глаза и еще лежа в мешке, Леша сделал заявление:

— Вчерашний день считаю крайне неудачным. Судите сами: в маршрут не пошли; рыбы не поймали; мотор так и не запустили; по сто граммов к пельменям не получили. Потому настаиваю, чтобы вы, Евгений Венедиктович, в своем дневнике вчерашний день окрасили черным цветом.

Нынче стоит отменная погода: тихо, тепло, сквозь тучи изредка прорываются лучи солнца, и потому всем отрядом отправляемся в маршрут. (Возможно, читателю покажется некоторым занудством то, что чуть не четверть моих записей посвящена погоде, — но я же пообещал скрупулезно и правдиво описывать нашу полевую жизнь, а погода в ней едва ли не главное.) Константин Иванович настоял, чтобы все взяли брезентовые плащи, он уверен, что нынче будет хороший дождь.

И вот мы идем пологим склоном холма к предгорьям Бырранга, собирая по дороге грибы, и беседуем.

— Опять лагерь без присмотра оставили, — укоризненно говорит Петька, — а ну как в него нагрянет кто-нибудь?

— Разве что песец, — пожимает плечами Леша, — больше некому.

— Песец нам в палатке дел понаделать столько может, что не дай бог, — вздыхаю я.

— Это точно, — соглашается Константин Иванович. — Помню, как-то на Верхоянье ушли мы вот так же на пару дней в маршрут и лагерь оставили. Приходим, смотрим, вот тебе раз — нам зайцы рацию напрочь из строя вывели: всю изоляцию с проводов обожрали. Причем травы кругом — завались, да и в самой палатке — мука, крупа, соль, — нет, им изоляция по вкусу пришлась...

Только поднялись мы на гребень первого холма (отошли от лагеря не более километра), как начался дождь, который вскоре перешел в настоящий ливень. Мы с Петькой бросились назад, домой (геологи все-таки решили маршрут продолжить), и как же мудро мы поступили! Вода, которой в момент пропиталась вся тундра, по вездеходным колеям хлынула к нашей палатке. Насыпанные нами дамбочки из гравия стали сочиться водой, и уже через час она вплотную подошла к стенкам палатки. Мы с Петькой, схватив тазы, стали таскать щебенку и укреплять наши хилые водозащитные сооружения, при этом Петька все норовил отчерпывать воду лодочным черпаком. Минут через двадцать стало ясно, что эта героическая работа нашу палатку не спасет: вода прибывала со всех сторон. Мы бросили этот мартышкин труд (я имею в виду ирригацию) и стали спасать наше имущество: оружие, патроны, продукты, документы, личные вещи, спальные мешки. Сперва мы пытались все это водрузить на стол, но скоро поняли, что стола нам явно не хватит. Тогда на холме (это самая высокая точка поблизости) я поставил резиновую лодку (предварительно накачав ее), укрепил камнями и сверху накрыл брезентами, увязав их крепко-накрепко веревками. Вот в этот склад мы и начали перетаскивать вещи, продукты и одежду. Часа через три изматывающей работы (все приходилось делать бегом!) мы решили отдохнуть и немного перекусить. На примусе сварили кофе, сделали бутерброды. Между тем вода в нашей палатке уже достигла щиколоток, повсюду плавает грязная посуда (Петька должен был вымыть ее после завтрака — это его прямая обязанность), грибы, пустые и полупустые банки, стельки и (а это вот самое печальное) пачки Сашиного «Беломора» (кроме Саши, никто у нас в отряде, напомню, не курит).

— Прошу в Венецию! — широким жестом пригласил меня Петька к столу.

Мы отобедали, сидя на складных стульчиках, стоящих в воде (слава богу, вода не достигала сидений), а потом вновь приступили к аварийно-спасательным работам.

Когда поздно вечером вернулись из маршрута наши ребята, мы с гордостью показали им результаты своего труда. Ничего у нас существенно не пострадало, кроме девяти пачек «Беломора» (четыре пачки мы выловили из воды — они плавали по палатке, еще пять пачек намокли во вьючном ящике — вода проникла и туда). Вода (она стоит в палатке, но прибывать перестала), хотя кое-где и касается наших раскладушек, но до спальных мешков не достает — у всех внизу надувные резиновые матрацы.

— Вот какие мы герои, — говорит с гордостью Петька, — а если бы не Саша, то и вовсе были бы молодцы.

— А я-то тут при чем? — вытаращил глаза Саша.

— А если бы ты не курил, у нас никаких папирос не было бы и тогда вообще ничего не намокло бы.

— А-а, вон ты про что... Была у меня зимой мысль бросить курить...

— Вот и бросил бы в поле, — не унимался Петька. — Очень это бы для всех было удобно.

— Э-э-э, нет, — сказал опытный Константин Иванович, — страшное дело — курильщик, бросивший курить в поле. Во-первых, характер человека портится до неузнаваемости. Это раз. Далее, ему непременно нужно что-то держать во рту, а еще лучше постоянно что-то сосать: грызть семечки или орехи (а где их возьмешь в поле?!), сосать сахар-рафинад или конфетку-леденец (напасись для него на весь сезон сахару или конфет!). В-третьих же, он начинает обвинять во всех своих тяготах остальных членов отряда... Нет, в поле лучше курить не бросать.

— И пить тоже, — ни к селу ни к городу добавил Леша и привел случай (совершенно не к месту, как мне кажется). — Был у нас один геолог, жуткий пьяница, и рабочим у него был такой же пьяница, а может, и похлеще. Вот вернулись они в Игарку с поля — надо их домой в Новосибирск отправлять. Самолет в два часа идет, а они каждый день уже к двенадцати такие пьяные, что ни «тятя», ни «мама» сказать не могут, — кто же их таких в самолет пустит? Неделя кончилась, вторая идет — каждый день та же история. Тогда мудрый Иван Филиппыч решил пригласить их к себе на осетровую уху. К трем часам. У тех главный вопрос, конечно: «Будет ли к ухе бутылка?» Иван Филиппыч даже обиделся: «Как же можно осетровую уху без бутылки употреблять?» Ну, пьяницы геологи стиснули зубы, не пьют, ухи ждут. Тут-то Иван Филиппыч их домой и отправил — в два часа пополудни.

— Да, — сказал я, — история, полная драматизма.

— Я это к тому рассказал, — продолжал Леша, — что надо бы нам сегодня по стопочке пропустить по случаю успешного спасения лагеря героическими усилиями...

— И просто для сугреву, — добавил Саша.

— Хорошо, — засмеялся Константин Иванович, — давайте выпьем по стопочке перцовки.

12 августа

Геологи нынче опять идут в поле, и Петька просится с ними. Однако Константин Иванович взять его отказался: у Петьки нет ни сухих сапог, ни сухих портянок, вообще ничего сухого. Вчера он умудрился вымочить все, что только можно. А кроме того, у нас в лагере много работы: надо просушить все, что подмокло вчера, проветрить наш дом (то есть палатку), выяснить, много ли урону мы понесли за вчерашний день, устроить ревизию оленьему мясу (я, правда, надежно укрыл его от солнца и дождей, но вдруг да что-то с ним все-таки случилось), постараться высушить (если это вообще возможно) подмоченные пачки Сашиного «Беломора», вывернуть и проветрить все спальные мешки. И все это нужно сделать быстро, пока светит солнце и дует приятный легкий ветерок.

Операция по спасению Сашиного «Беломора» закончилась частичным успехом: выбросить пришлось только четыре пачки (те самые, что плавали у нас по палатке), а пять пачек, подмоченных во вьючном ящике, удалось просушить, причем, как утверждал впоследствии Саша, плесенью от этих просушенных папирос хоть и наносило, но совсем немного. Оленина же наша в полном порядке: на черной плотной корке нигде ни трещинки, а под этой новой плотной «кожей» мясо совершенно розовое, парное и в руках просто «играет», как бы перетекая плотной массой.

Только-только просушили, проветрили и обревизовали мы все наше имущество, как с запада нанесло опять тяжелые тучи; они мигом закрыли солнце, и вскоре вновь хлынул ливень.

Геологи вернулись под вечер промокшими до нитки.

— Вот какая погода нынче поганая, — говорит Леша, стаскивая промокшие сапоги (сапоги хоть и резиновые, вроде бы и не промокают, но вода с мокрых штанов и рубах стекает вниз, к портянкам), — ни дня без дождя, считай, нету.

— Зря Бога гневите, Леша, — укоризненно говорит ему Константин Иванович, — с погодой нам нынче просто везет. Ну, подумаешь, и намокли. Чай, не сахарные, переживем. Зато холодов свирепых не было, ни снегу, ни ледяной крупы с неба толком не сыпалось...

— Как же не сыпалось, — обиделся Петька.

— Ну, это мелочи, — продолжал Константин Иванович, — ураганом палатку ни разу не срывало, печка цела...

— Это вы просто не знаете, — продолжал упорствовать Петька, — у нас тут такие ветра бывали, что железные штыри из земли лезли, приходилось все время укреплять палатку...

— А чего же ты хочешь, дорогой, — усмехнулся Саша, — это же Арктика.

— Здесь вам не Крым и даже не Нарым, — в который раз привел я нашу тулай-кирякскую поговорку.

— И потоп скоро закончится, — сказал Леша, — вот увидите. Вода тундру пропитала не столько от дождей, сколько от таящих снежников. А они, снежники эти, уже здорово похудели. Скоро опять ручей у палатки высохнет, на озеро за водой бегать придется — еще и жалеть об этой воде будем.

После ужина (суп-харчо из оленьей грудинки и оленьи же отбивные) всем отрядом перебирали лук и картошку.

— И куда эти проросшие луковицы потом? — спросил Петька.

— В бульон. И как можно быстрее, — ответил я.

— По этому поводу, если хотите, могу рассказать одну старую и мудрую байку, — сказал Саша и, не дожидаясь согласия, продолжил: — Жила-была бабушка, не то чтобы скупая, а скорее мудрая и очень хозяйственная. И было у той бабушки много красных помидоров...

— Хорошее начало, — похвалил Константин Иванович.

— И поскольку была она хозяйственная, то в первую очередь всегда съедала подпорченные, то есть подгнившие помидоры, рассуждая так: коли я нынче их не съем, завтра-то они и вовсе сгниют. А назавтра подгнивали другие помидоры, и бабушка, рассуждая так же, съедала уже их. Вот так прожила бабушка долгую жизнь и каждый день ела только подгнившие помидоры. Умерла она в твердой уверенности, что вкус помидора — это вкус подгнившего помидора, потому что никаких других помидоров в своей жизни не пробовала.

— Понял? — ехидно спросил у меня Петька.

— Чего же тут не понять, — ответил я. — Но попрошу заметить, что именно проросший и даже чуточку подпорченный лук особенно хорош в бульоне: он гораздо лучше свежего лука собирает на себя из бульона все нежелательные компоненты и гораздо лучше осветляет его.

Перед самым отходом ко сну увидели мы вдруг вертолет. Он, постепенно снижаясь, шел в нашу сторону с юга, из Хатанги. Однако сел он не на нашем, а на противоположном берегу залива. В бинокль можно было видеть маленькие фигурки, которые копошились на берегу и словно что-то искали там. Часа два мы рассматривали пришельцев и все гадали: кто это, зачем и что они там ищут. Потом я ушел спать, а когда поутру проснулся, то ни вертолета, ни людей на том берегу залива не было. Кто это был, зачем прилетал, кого (или что) искал, так и осталось для нас загадкой. Дня два или три вспоминали мы этот странный визит, а потом и вспоминать бросили.

Ночью дождь кончился, и утром мы увидели огромную радугу, разноцветное коромысло которой было перекинуто как раз через залив Нестора Кулика.

— Видал, чудо какое, — толкает Петьку в бок Константин Иванович, — радуга в Арктике, да еще в таких широтах. Ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами.

13 августа

Геологи ушли в маршрут. Перед уходом Саша (как-никак он все-таки начальник, а для Петьки — в особенности) строго-настрого велел ему согреть воды и вымыть уши и шею.

— Иначе вечером будем мыть принудительно, — добавил он, — и отнюдь не теплой водой.

То ли Петька действительно испугался этой угрозы, то ли хотел потрясти весь отряд и особенно Константина Ивановича (его он и боится, и уважает), но решил он вымыться целиком. Он нагрел два ведра воды, посреди огромной лужи, что раскинулась за нашей палаткой, поставил три раскладных стула (на один поставил ведро с горячей водой, на другой положил мыло, мочалку и другие принадлежности для «купания», на третий уселся сам) и не только как следует вымылся (я даже от души потер ему спину), но впервые без всякого принуждения вычистил зубы. Пришлось и мне повторить его подвиг. Правда, мылся я не в луже, а в озере (в остальном технология была та же — ведра с горячей водой и раскладные стулья, стоящие в холодной воде). Заодно устроил я и постирушку: выстирал вкладыши и полотенца.

В обед Петька признался мне, что уже давно тоскует о «тушеночке» (и это при нашем изобилии нежнейшего и вкуснейшего мяса — вот извращенец!). Пришлось вскрыть ему одну банку и разогреть на сковороде. К моему изумлению (я-то думал, что он ковырнет это варево и отставит прочь), он действительно сожрал банку этой мерзости целиком. Ничего не понимаю!

Для испытания наших дрожжей поставил я кислое тесто, укутав его в свою шубу. Дрожжи оказались такими «ходкими», что тесто наше даже убежало. К возвращению ребят стал я жарить оладьи на постном масле, и тут ждало меня большое огорчение: наша глубокая чугунная сковорода (ах, как я был рад в Игарке, когда разыскал ее на складе!) имеет трещину, через которую масло льется прямо на горящий примус. Какая жалость! Оладьев тем не менее я напек, хотя помучился при этом изрядно.

Вечером, едва разглядев на склоне холма фигурки возвращающихся геологов, Петька бросился им навстречу, чтобы похвастаться своим подвигом. И подвиг был оценен по достоинству: Петька был награжден персональной банкой сгущенки.

Весь вечер Константин Иванович собирался в большой одиночный маршрут (то есть отправится он туда один) на озеро Неприветливое — напрямик до него километров пятнадцать, не меньше. После этого мы будем сворачивать лагерь и двинемся вниз по Нижней Таймыре. Да и то сказать: пора. Петька давно уже тоскует — надоело ему сидеть на одном месте, да и мне маленько наскучило, если честно признаться. Но это будут решать геологи (работа — прежде всего!). А кроме того, наш мотор «Ветерок» (вернее «Матерок») пока толком не работает. А двигаться вниз на веслах — безумие.

Перед сном возле нашего лагеря появился вдруг одинокий полярный волк. Постоял, посмотрел на нас, потом сам испугался своей смелости и скрылся в одной из бесчисленных лощинок.

14 августа

Ночью налетел сильнейший (почти ураганный) северо-восточный ветер, который принес основательный холод. Полночи мы с Константином Иванычем, голые, бегали по тундре, спасая наше имущество, расшвырянное разбушевавшейся стихией, укрепляли растяжки, заваливали их камнями, вбивали колья и т. д. и т. п. Легли под утро, а потому подъем в семь утра Константин Иванович отменил (я уже не говорю о том, что отправляться в маршрут в этакий ураган бессмысленно, да и опасно). Поэтому встали в десятом часу. После завтрака, видя, что погода к лучшему меняться не собирается, Константин Иванович, вздохнув, отправился в свой маршрут, а следом за ним отправились в маршрут и Леша с Сашей, вверх по Скалистому ручью (на одних картах он именуется Скалистым, на других — Безымянным), где они будут исследовать какое-то неведомое нам с Петькой пластовое тело.

Вечером Саша «клычковал». Связаться удалось, прохождение волн было хорошим, но ужасно мешали китайцы, которые лезли в эфир на всех частотах.

— Надо же, — возмущается Саша, — и на Таймыре от китайцев житья нету!

Тем не менее Саша передал, что у нас в отряде все нормально, и узнал, что ничего экстренного для нас нет. Ну что же, как гласит чья-то пословица: «Отсутствие новостей — не такая уж и плохая новость».

Поздно вечером Леша с Сашей на резиновой лодке отправились проверять сети. У здоровенной сети-семидесятки (в которую, кроме больного налима, пока ничего путного не попалось) пропал большой белый поплавок (это был футляр от примуса «Шмель»). Утонуть он не мог, но сам собою отвязался и куда-то исчез — загадка!

Петька, кое-как домыв посуду, кинулся встречать рыбаков: ему издалека показалось, что ребята поймали грандиозную рыбу (на самом же деле это просто бликовал на солнце борт резиновой лодки). Уже на берегу, жонглируя ножами (зачем это надо было делать?!), он один из них уронил прямо в лодку. К счастью, нож упал в лодку плашмя, а Петька получил хорошую выволочку (от Саши) и вдобавок по шее (от меня).

15 августа

Ребята закончили свою работу на ручье Скалистом (Безымянном). Константин Иванович сидит на Неприветливом озере, и, если он не погонит и их туда же, завтра-послезавтра мы двинем вниз по реке (если удастся наладить мотор, разумеется). Еще вчера вечером мы решили, что сперва снимем, разберем, почистим и заново поставим сети (поближе к берегу, чтобы было их проще снять перед отъездом), а потом отправимся в прогулочный маршрут: набрать золотого корня (я добавляю его в чай), если удастся — грибов и щавеля, да и просто прогуляться.

Но все наши планы спутал дождь, который начал лить с самого утра. Правда, к обеду он закончился, но выходить было уже бессмысленно. А потому до обеда занимались хозяйственными делами: Саша взялся стирать свой вкладыш (решил повторить мой подвиг); Петька стал мыть посуду и едва не сжег палатку — поднял высоко длиннопламенный примус так, что огонь начал лизать брезент, за что вновь получил выволочку (от Саши) и по шее (от меня).

После обеда Леша с Петькой взялись разбирать образцы, Саша начал налаживать паяльную лампу, я же готовлю рыбу — буду жарить сигов в пряном кляре.

Тем временем у Петьки созрела, оказывается, идея: приготовить квас. Для этого он в теплую воду набросал сухих хлебных корок, муки, сахару, добавил дрожжей и потом бидон с этой адской смесью сунул в самое теплое, по его мнению, место — к себе под кровать. Сегодня же акция стала известна и сразу вызвала град насмешек.

— Однако это у тебя, Петька, не квас, а бражка получится, — говорит Саша. — У нас в армии вот этак же солдатики бражку в огнетушителе заводили. И однажды ночью она ка-а-ак ахнет, прямо у старшины над головой. И смеху и греху — всего было достаточно. Вот как она у тебя ночью-то рванет, с перепугу да спросонья как бы греха какого не случилось...

— А у нас в отряде тоже вот так брагу в большом молочном бидоне делали, — вспомнил Леша, — а потом над костром ее катали до тех пор, пока замок у бидона не сорвало. Долго мы потом всем отрядом от этой браги отмывались, да все равно наносило от нас, как из поганого погреба...

— Погодите, погодите, — бухтит Петька, — вот поспеет у меня квасок, вы все ко мне пробовать его прибежите, а я еще посмотрю: кому дать, а кому нет.

После обеда у нас — полное солнце, а напротив, в горах Бырранга — черные тучи и, похоже, сплошной проливной дождь. Впрочем, путь наш лежит туда, а потому чаша сия нас не минует.

— Интересно, найдет ли Константин Иванович на этом Неприветливом что-нибудь интересное? И если найдет, то заставит ли и нас ходить туда в маршрут? — размышляет Леша.

— Не бойсь, — успокаивает его Петька, — чего ему там, на Неприветливом, искать, одно название чего стоит: Неприветливое.

— А вот я думаю, что как раз и найдет, — вздыхает Саша. — Все эти озера — сплошная геологическая загадка: глубокие трещины, идущие поперек гор, заполненные водой, разумеется.

— Почему поперек? — спрашивает Петька.

— А никто не знает. Вот Константин Иванович и пошлет нас выяснять, — заключил Леша.

Вечером перед ужином мы с Сашей сняли сети, чтобы, распутав и прочистив их, поставить поближе к лагерю. В большую так ничего и не попалось, всего же было семь рыбин, вернее, даже восемь, потому как из пасти одного из крупненьких гольцов торчал хвост приличного сижка. А Петькино жонглирование ножами даром не прошло: в днище лодки появилась маленькая дырочка, и из нее фонтанчиком бьет вода.

Как ни странно, Константин Иванович вернулся почти вовремя.

— Ну что? — спросил его Петька. — Как там, на Неприветливом, разрезы интересные?

— Сказочные разрезы, — сказал Константин Иванович, снимая сапоги. — Удивительно интересные. Значит, так: если Саша мотор не запустит, ничего страшного — будем втроем ходить на Неприветливое. Там работы — невпроворот. И на пару сезонов хватит. Ах, какие там потрясающие базальты! Нашел я себе укромное местечко под отрицательным склончиком на этих базальтах, так хорошо, так уютно; прохладно, правда, но ведь это...

— Арктика, — солидно сказал Петька. — Здесь вам не Крым и даже не Нарым.

— Так, — сказал Саша, — придется чинить мотор. Выхода нет.

Уже глубокой ночью возле самого нашего лагеря полярный волк гонял песца. Тот боялся волка и боялся нас. Волка, впрочем, больше. Волк же так и не решился приблизиться к нам и, наверное, проклиная нас на своем волчьем языке, скрылся в долине Скалистого ручья.

— Хорошо, что волки так человека боятся, — сказал Петька. — Приятно, что он меня боится, а не я его.

— Всякое бывало тут в Арктике, — сказал Леша. — Мне ребята из ВСЕГЕИ рассказывали, что был у них такой случай. Вывезли по глубокой осени отсюда вот, с Таймыра, весь отряд. Остался один начальник. Все у него было как положено: палаточка, спальный собачий мешок, а из оружия — пистолет Макарова с одной обоймой. И это-то оружие ему вроде для проформы оставили — кого здесь, вдали от побережья, бояться? Ну вот, и вдруг на другой день после отлета вертолета осадила его палаточку волчья стая. Дал он один выстрел в воздух, волки отбежали, сели, сидят — смотрят. Только он засыпать начнет — они к нему. Одного он все-таки застрелил, но к тому времени у него всего один патрон остался. А они, волки то есть, совсем уже близко подошли, метров на двадцать, словно знали, что у него всего один патрон, сели и ждут, когда он заснет. Сняли его через неделю, он поседел совершенно, не спал всю неделю, словом, досталось мужику... А ты говоришь, волк человека боится. Всякое бывает.

— А еще было, — сказал Саша, влезая в свой спальный мешок, — один отряд из НИИГАА уже по глубокой осени долго не вывозили. Так они техника пешком с Бикады в Хатангу послали. Представляете себе? Это же просто какой-то акт отчаяния был... Вот ему, родимому, тоже небось и с волками, и с медведями пришлось встретиться...

Я сразу вспомнил, как мы, работая на Тулай-Киряке, послали ребят на полярную станцию (кстати, эта полярная станция совсем недалеко отсюда, не более пятидесяти километров, причем на нашем же берегу озера), но не стал ничего говорить, сунул нос поглубже в мешок и быстро заснул.

16 августа

Сегодня медианный день нашего полевого сезона — ровно середина (при условии, разумеется, что нас вывезут в оговоренный срок). Что же, обстановка пока замечательная: еды полно, отношения в отряде прекрасные, все здоровы, и даже Петька большого урону не нанес. Я предложил отметить середину поля, но Константин Иванович меня не поддержал:

— Нет, это не вариант. Таких поводов каждый день по паре штук найти можно. Будем спокойно работать.

И они с Лешей ушли в маршрут, несмотря на густой туман, которым укутаны Бырранга.

Я, как обычно, вожусь на кухне, а Петька с Сашей хлопочут с мотором. К вечеру им удалось выяснить, что причина неполадок — топливный насос. Но почему он, этот насос, не желает работать, пока неясно.

К вечеру туман сгустился необыкновенно, и к восьми часам из него вышел один Константин Иванович. В маршруте они с Лешей разошлись, работали каждый сам по себе, а к обратному пути встретиться так и не сумели.

К десяти часам вечера мы начали беспокоиться. Пять раз выстрелили из ракетницы, пять — из ружья. Стрелял Петька (в воздух, разумеется), и с большим удовольствием.

Леша явился примерно через час. Вовсе он не блудил в тумане, как мы полагали, а просто не сориентировался во времени: часов у него с собой не было, а биологические часы — голод — почему-то подвели его.

— Слышал, как мы тебе стреляли? — спросил Петька.

— Слышал, слышал, — ответил Леша, — ты небось и стрелял?

— Я, — гордо ответил Петька.

— То-то у тебя рот до ушей от удовольствия.

— А за всякое удовольствие, Петька, надо платить, — наставительно сказал Саша, — поэтому завтра вычистишь и ружье, и ракетницу. Да смотри, как следует!

17 августа

Всю ночь шел дождь, и нас опять начало заливать. В три часа ночи Леша поднял всех криком: — Вода в палатке!

Быстро убрали все вещички на стол, стулья, раскладушки. А потом уснули опять. И проспали аж до одиннадцати часов: все ждали, когда вода уйдет из палатки. За завтраком услышали мы вполне явственные громовые раскаты: словно бы где-то стреляли из пушек. Высказывались самые разные гипотезы, вплоть до такой: в море Лаптевых испытывают ракеты, выпуская их с подводных лодок. А оказалось, что это всего-навсего гроза, но гроза какая-то необыкновенная: после каждого раската нас била по ногам ударная воздушная волна. Вообще говоря, гроза на Таймыре, да еще вот такая — событие чрезвычайно редкое. Самое удивительное — небо над нами совершенно чистое, голубое, воздух хоть тяжел и влажен, но дождя нет, только гром и молния. Теплые массы воздуха, пришедшие с материка, столкнулись с массами холодного арктического воздуха, и произошел небольшой метеорологический катаклизм.

После завтрака, вычистив ракетницу и ружье (как ни странно, работа эта Петьке очень понравилась), он вдруг решил самостоятельно и единолично заняться рыбалкой. Причем рыбачить вздумал Лешиным спиннингом. Всем отрядом долго отговаривали мы его от этой затеи: во-первых, проблем с рыбой у нас нет — сети кормят нас вполне исправно; во-вторых, ловить рыбу спиннингом в таком огромном водоеме дело практически безнадежное; в-третьих же, рыба в озере сыта и бросаться на металлическую приманку (блесну с крючковатым тройником) ни за что не станет. Все было напрасно — Петьке до страсти захотелось самому поймать рыбу. Он ушел на конец косы и с полчаса бросал блесну в озеро. Потом вернулся в палатку со спиннингом в руках и жалобно спросил:

— Леша, ты меня простишь?

— Что такое? — чуть не поперхнулся Леша оладьей с паштетом.

— Вот, — сказал Петька и показал замечательную блесну, у которой теперь был отломан один рог. — Извини, так получилось...

— Ведь говорили же тебе, обормоту, — взорвался Леша. — Попробуй у меня еще раз взять спиннинг!..

Днем решили перенести нашу палатку на самое высокое и самое сухое место. Погода нынче стоит практически безветренная, поэтому работу эту сделали быстро, легко, с шутками и прибаутками. Правда, висит нынче в воздухе какая-то влажная духота (совершенно невозможная на Таймыре погода!), поэтому я беспокоюсь за нашу добычу: рыбу и мясо. Впрочем, мои опасения оказались напрасными — пока с продуктами все в полном порядке.

И вот наша палатка стоит на новом месте. Просто и не палатка теперь, а терем. Никакое затопление нам больше не грозит, в палатке сухо, светло, весело, правда, теперь она открыта всем ветрам. Ну что же, время покажет, выиграли мы или проиграли от этой перестановки. А лощинка, в которой прежде стояла наша палатка, превратилась в довольно большое и топкое болото. Теперь даже непонятно, как мы там жили все это время.

Весь день Саша возился с лодочным мотором, но особенных успехов не достиг.

Поздно вечером наблюдали волчью охоту: три волка отбили от стада заметно прихрамывающего олешка и погнали его в сторону устья Скалистого ручья. При этом они так увлеклись, что совершенно не обратили внимания ни на Сашу, который копался в моторе, ни на меня, чистившего песком котел. Я очень хотел, чтобы эту охоту увидел Петька (когда еще он увидит такой интересный сюжет?!), но он, надев на голову наушники, самозабвенно слушал какую-то западную станцию, передававшую тяжелый рок. Я пытался бросать в Петьку камешками, делал ему знаки — все было бесполезно. Потом, крадучись, кинулся я к палатке, волки заметили движение и ретировались, оставив свою жертву.

А вычищенную до блеска ракетницу Петька хранит теперь у себя под подушкой и даже во сне не расстается с нею (тем более что Константин Иванович как-то обмолвился, что именно из ракетницы лучше всего отпугивать зверя — полярного волка или белого медведя).

18 августа

Рано утром все геологи ушли в долгий маршрут на Неприветливое озеро, где, по словам Константина Ивановича, «оч-чень, ну просто оч-чень интересный разрез». Саша с Лешей должны к ночи вернуться в лагерь, день отдохнуть, а затем опять уйти к Константину Ивановичу (он сам останется там, на Неприветливом), проработать еще один день, после чего вернуться уже втроем и затем, бог даст, будем сворачивать наш лагерь, чтобы двигаться вниз по Нижней Таймыре (правда, при условии, что Саша запустит лодочный мотор). Такая вот намечена у них замечательная программа. Константин Иванович взял с собою даже чехол от спального мешка и примусок, чтобы варить чай.

А мы с Петькой прибрали в лагере, помыли посуду, сделали заготовки к обеду и ужину (заготовки делал, правда, я), вычистили ружье (чистил его Петька, хотя особой необходимости в этом не было — он его вчера уже чистил, но чистка оружия — единственная работа в лагере, которую Петька делает с удовольствием) и отправились вдоль берега на север просто прогуляться. К тому же Петька не оставляет надежды настрелять куропаток.

Никаких куропаток конечно же мы не встретили и, подгоняемые плотным туманом, ползущим с севера, мелким противным дождем и холодным пронизывающим ветром, вернулись в лагерь, залезли в палатку и сразу же затопили печку.

Леша с Сашей вернулись около часу ночи.

— Ну, — сказал Саша, стаскивая сапоги, — завтра костьми лягу, а мотор починю. Потому как Константин Иванович начал уже и об озере Суровом поговаривать.

— Когда я напомнил ему о наших планах, — подхватил Леша, — и сказал, что мы все втроем послезавтра в лагерь вернемся и станем собираться в путь, он даже сердиться начал. «Да вы что, — говорит, — с ума посходили?! Самая работа! Такие разрезы — вы только посмотрите! Да мы меньше чем за неделю тут не управимся! Какое послезавтра?!»

— Это нечестно! — возмутился Петька. — Мы так не договаривались!

— Вот послезавтра пойдешь с нами на Неприветливое — там и скажешь это ему, — засмеялся Саша.

19 августа

Нет, граждане, как хотите, а такая погода на Таймыре просто невозможна! Тишина, теплынь, благодать такая, что все мы нынче ходим голые по пояс, и все (включая даже и Петьку!) купались в озере. Рано утром, когда бодрствовал я один (геологи, а с ними заодно и Петька, проспали до двенадцати часов дня), к нашей палатке подбежал маленький наглый облезлый песец с крысиной мордочкой и, совершенно не опасаясь меня, стал копаться в нашей помойке.

Впервые обедали на улице, на вольном воздухе, так как в палатке душно! Сегодня первый раз у нашего озера совершенно гладкая, без единой морщинки, кожа. Гигантское синее зеркало лежит у наших ног. Вскоре, впрочем, морщины появились, но вовсе не от ветра — посередине залива Нестора Кулика на север, к истоку Нижней Таймыры летела моторная лодка: то ли на рыбалку (или охоту?) отправился кто-то из полярников из Бухты Ожидания, то ли кто-то из рыбаков, летовавших на полярной станции, отправился домой, бог весть.

— Если рассказать Попелухе[44], что мы обедали на улице, — говорит Саша, — на Таймыре, у подножия Бырранга, он наверняка подумает, что вариант тут возможен один — у нас сорвало ураганом палатку.

— А вообще-то такая аномалия не к добру, — добавил Леша, — всякая аномалия кончается неприятностью.

Вечером Саша с Лешей на дырявой резиновой лодке поехали проверять сети. Улов был неплохой: с полдюжины хороших рыбин. Был улов и в нашей здоровенной семидесятке — опять треклятый «нельмин муж», причем в брюхе у него мы нашли полупереваренного приличного подчирка.

— Лучше бы нам просто подчирок попался вместо этого крокодила, — сказал я, вырезая налимью печень.

Самого же «мужа» выбросили на усладу песцам и чайкам.

С большим крапивным мешком я прошелся берегом озера и насобирал довольно много хвороста. Ах, какое все-таки это богатство — наше озеро! Чем только не снабжает оно живущих на его берегах!

Весь вечер провел у примусов — надо было приготовить много всяческой еды и для себя, и для ребят, и, главное, для Константина Ивановича. Завтра поутру ребята идут к нему на Неприветливое — там у него уже, поди, кончилась еда. А без нее в тех суровых местах — погибель от холода и истощения.

До глубокой ночи провозился Саша с мотором, но ничего путного с ним сделать так и не сумел.

20 августа

Недолго мы блаженствовали: нынче с утра задул холодный северо-восточный ветер и (это самое неприятное) пошел мерзкий холодный дождь. Все небо обложено тучами, значит, такая погода надолго. А к Константину Ивановичу на Неприветливое идти все равно надо. Ребята встали в семь утра (я, разумеется, еще раньше), позавтракали, собрали рюкзаки, оделись, обулись. Но в самый последний момент Саша решил выход отложить: может, дождь хоть чуточку утихнет.

— Самое обидное будет, — говорит Леша, — если Константин Иванович, промокнув до нитки и продрогнув до костей, двинется сюда, в лагерь, а мы с ним разминемся в пути и промокшие и продрогшие будем шарашиться по ручью до самого вечера, разыскивая его.

А печь между тем дышит жаром, возле нее тепло и сухо, дождь, стекая по трубе тонкой струйкой, приятно шипит. Ах, как мучительно выходить сейчас на улицу! И дождь не только не стих, а ударил с новой силой.

— Если говорят, что Арктика — кухня погоды, — вздыхает Саша, — то там, на Неприветливом, самая плита этой кухни. И мы своими глазами видели, как она, эта погода, там готовится.

Наконец, часам к двенадцати дождь вроде бы начал утихать, и ребята, вздохнув, тронулись в путь. Не успели они одолеть первый склон (словно кто-то неведомый ждал, когда они покинут лагерь), как тучи начало разносить, дождь перестал, вскоре показалось солнце, а с ним пришла и вчерашняя теплынь.

Часа через два Петька отпросился у меня погулять с ружьишком по окрестностям. Я отпустил его, строго-настрого наказав, во-первых, ходить только в виду лагеря, а во-вторых, вернуться никак не позднее пяти часов. Кроме ружья и патронов (я выдал ему четыре штуки: три с дробью тройкой и один — с двойкой), он захватил с собой крапивный мешок для предполагаемой добычи.

Вот пять, полшестого, а его все нет и нет. Я начал уже было волноваться и соображать, как мне отправляться на его поиски, как вдруг увидел его тонкую фигурку, обремененную большим мешком. Неужто что-то добыл? Что — гусей, уток, куропаток?

Никакой дичи конечно же он не настрелял, а нашел остатки трех брошенных лагерей (геологических, разумеется). В мешке принес обломки деревянных каркасов от палаток и еще отличную шумовку (этот подарок я принял от него с особенной благодарностью).

— А еще, еще, — захлебываясь, говорил он, — я три прекрасные лужи нашел, довольно глубокие, выше пояса, и вода в них прогрелась — вполне можно купаться. И полярного волка видел.

Я слегка пожурил его за опоздание, но в общем был рад, что он совершил эту прогулку, да еще в одиночку (насчет волка, думаю, он приврал).

Когда я, сидя на складном стульчике, чистил к ужину картошку, прямо на плечо мне села пуночка (полярный воробей) и, повернув головку набок, стала заглядывать мне в глаза. Очень обаятельная, хоть и беспардонная птаха!

Вдвоем с Петькой на резиновой лодке проверили все наши сети и впервые ни одной рыбины не поймали. Бывали у нас и прежде неудачные рыбалки, но чтобы ни одной, ну ни единой рыбины не попалось — это впервые.

Только мы вытащили лодку на берег, как небо вновь заволокло тучами, подул ветер, правда, на этот раз теплый, юго-западный, но такой свирепый, что на озере моментально поднялся шторм, который оторвал от большой сети один наплав (пустую черную канистру из-под бензина) и прямо у нас на глазах унес ее вдаль.

Саша с Лешей вернулись около часу ночи, а Константин Иванович вновь остался на Неприветливом озере, в своем каменном мешке.

— У него там даже довольно уютная каменная щель, — говорил Леша, хлебая гороховый суп с олениной, — он ее от ветров каменным барьерчиком отгородил, постелил прямо на трапповое тело полиэтиленовую пленочку, чехол от спальника поверх пленки, в общем, замечательно устроился. Ложится, ноги в рюкзак сунет, на живот кружку с горячим чаем поставит — очень даже уютно получается.

— Четвертые сутки завтра, как он там один — без спального мешка, без палатки, без горячей еды, не считая, правда, чаю, — вздохнув, говорю я.

— И еще суток двое просидит, никак не меньше, — добавляет Саша. — Завтра у нас с Лешей день отдыха, а послезавтра он к Константину Ивановичу пойдет, а я с мотором возиться буду.

— И что обидно, — значительно говорит Петька, — никто этого героизма не оценит. Никаким орденом его не наградят.

— Орденом? — усмехнулся Саша. — Да ежели в институте, не дай бог, узнают, ему такой орден выпишут — надолго запомнит. Ведь это самое вопиющее нарушение правил техники безопасности, какое только вообще можно себе вообразить. И за это такую клизму вставят...

— Тебе в первую очередь, — уточнил Леша. — Как начальнику полевого отряда.

— Это точно, — грустно вздохнул Саша.

Для сугрева и с расстройства выпили мы по стопке водки и в четвертом часу утра улеглись спать.

21 августа

Утром вдруг ветер совершенно стих, всего на полчаса, а потом внезапно налетел настоящий северный ураган, с мокрым снегом, ледяной крупой, ветром, валящим с ног, и пронзительным холодом. Трубу из печки (печка конечно же топится) все время вырывает, железные штыри, которыми крепится наша палатка, вылетают вон, звенят и лопаются растяжки, стенки палатки летают по ветру, сбросив груз, а в довершение всего ледяная крупа иссекла брезент палатки прямо у меня над кроватью и на спальный мешок теперь капает вода. Вот он — настоящий норов Севера! Впрочем, чему удивляться: не все же погода будет нас ласкать да нежить, да и конец августа — зима на носу! Петька совершенно сник и поджал хвост. У нас же только одна мысль: а каково там, на Неприветливом, Константину Ивановичу?!

— Вся надежда, что хватит у него здравого смысла собраться и уйти оттуда, — говорит Саша. — Ведь это метров на двести — триста выше и много дальше от благословенной теплой чаши озера. Сидеть там сейчас — это не вариант.

А палатка наша продолжает ходить ходуном, каркас скрипит, каждую минуту грозя рухнуть, труба печки (раскаленной почти докрасна) танцует. И все-таки это — дом. Ведь в сущности — кусок брезентовой тряпки, и более ничего, а тем не менее дом, тепло и даже какой-никакой уют. К третьему часу урагана у нас вырвало восточную стенку палатки. Мы бросились ее укреплять: если не сделать этого за пять, максимум за десять минут — палатку сорвет целиком, намотав на каркас. Сперва я принес деревянные брусы, предназначенные для тримарана (они лежали неподалеку, так как я на них рубил мясо), но это конечно же не помогло. Тогда мы с Лешей притащили здоровенные вьючные сумы с образцами и ими кое-как, в последний момент, укрепили стенки. Причем с этими сумами, в каждой из которых было более центнера весу, мы умудрились перепрыгнуть через ручей. (Впоследствии, в спокойной обстановке, мы с ним и от земли-то отрывали эти сумы с трудом.)

Я пошел было за дровами, но тут же вернулся: в такую погоду из палатки лучше не выходить. Распилили один брус и им продолжали топить печку. А Петька с Лешей решили проявить героизм и отправились за бревном, которое Леша давно уже присмотрел на берегу. Вернулись они с этим бревнышком через час, продрогшие, промокшие насквозь, все облепленные мокрым снегом. Они полагали, что мы с Сашей станем их чествовать, как настоящих героев, а мы устроили им выволочку: в такую погоду от палатки лучше не уходить. Во-первых, незачем зря мокнуть; во-вторых, приключиться может в ураган что угодно; в-третьих, нам могла бы понадобиться их помощь, если бы пришлось спасать лагерь. Теперь они переоделись во все сухое, сидят возле горящей печки, сушатся, греются, хлебают огненный суп-харчо. А их обледенелые вещички, развешанные на веревках вокруг печки, сушатся, истекая ледяной водой.

Я ненадолго вышел на улицу. Ветер валит с ног, долина и предгорья в снегу, а на озере — жесточайший шторм. Впрочем, я вижу, что один из наших наплавов, голубая канистра, взлетает вверх-вниз среди белых бурунов, в которые оделась вода озера. Выдержат ли этот ураган наши сети?

Часов около восьми вечера пришел весь покрытый ледяной коркой Константин Иванович. Он шел в кромешной пурге более пяти часов по компасу. Его конечно же тут же раздели, налили водки, дали любимую меховую шубу до пят, а вещи разложили сушить (к этому времени одежда наших «героев» уже просохла).

— Супчику, — попросил Константин Иванович, — горячего супчику. Все эти дни там, на Неприветливом, я мечтал о нем, о супчике. И побольше. Не надо тарелок, налейте прямо в тазик.

Я налил ему полный тазик супа-харчо.

— Да у меня и кроме супа еще кое-что вкусненькое есть, — сказал я.

— Ничего не надо, — сказал Константин Иваныч, глотая огненно-горячий суп. — Только супчику. Ох, что творилось там, на Неприветливом, я и пересказать вам не могу. Ужас! Камни летели, как перья; ветер выл, снегу нанесло по колено. Кошмар! Долго не решался я из своей норы вылезти: сплошная пелена пурги, ни зги не видать, только рев водопада да грохот летящих отовсюду камней.

Признаться, я не верил, что Константин Иванович одолеет весь таз супа, но он с этой задачей блестяще справился, после чего сразу же завалился спать.

22 августа

К утру ураган маленько утихомирился, хотя ветер дует по-прежнему северный («землячок»), но по сравнению с тем, что было вчера, это сущие пустяки.

С утра занимались восстановлением нашего хозяйства, разрушенного вчерашним ураганом: заново перетянули все растяжки у палатки, зашили, заклеили и зашпаклевали все дыры. Досушили у печки все, что не просохло вчера. На озере по-прежнему свирепый шторм, так что сети проверить совершенно невозможно (ах, как я волнуюсь — что с ними, целы ли?!).

Сегодня руководство отряда решило, что вниз по Нижней Таймыре мы, скорее всего, не пойдем (впрочем, я догадался об этом уже давно).

Петька с Лешей, взяв ружьишко, отправились поохотиться.

Вернулись они в оговоренное время (часов около восьми), принесли золотого корня и дров (остатки разоренного лагеря). Петька якобы видел куропатку и даже хотел в нее стрелять, но патрон оказался мокрым и не влез в ствол ружья. Леша, впрочем, уверен, что никакой куропатки там не было, просто Петьке захотелось выстрелить. И Петька опять получил от Константина Ивановича выволочку, но не за псевдокуропатку и не за желание стрелять во что бы то ни стало, а за то, что взял с собой мокрые патроны. Заодно пришлось ему прослушать нравоучительную лекцию о мокрых патронах, осечках и вообще аккуратном отношении к оружию, полную ярких и жутких примеров.

Спать легли рано, часов около одиннадцати. Константин Иванович сказал, что, ежели завтра будет приемлемая погода, они с Лешей уйдут на Неприветливое, а Саше будет дана последняя попытка запустить лодочный мотор.

23 августа

Погода с утра просто замечательная: ветер стих, на небе ни тучки, вовсю жарит солнце, и Константин Иванович передумал.

— На Неприветливое идем все втроем, — твердо сказал он и смущенно добавил: — В последний раз. Все там закончим, втроем-то, поди, сумеем. А потом вернемся и будем лагерь сворачивать.

— Ура! — закричал Петька. — И поплывем на север!

— Да нет, — покачал головой Константин Иванович, — теперь уже, пожалуй, на юг.

— Как на юг?! — едва ли не хором воскликнули мы.

— Километрах в шести-семи отсюда к югу есть хорошие выходы угля, а у нас всего два мешка угля осталось да немного дров. Когда нас вывезут — неизвестно...

— Как неизвестно, — удивился Петька, — мы вертолет на какое число заказывали?..

— Это ничего не значит, — отмахнулся от него Константин Иванович. — А на носу серьезные холода. Да, судя по карте, и избенка там имеется... Ну и на Суровое оттуда ходить проще...

— Как на Суровое? — поперхнулся Леша.

— А вот так, — сказал Константин Иванович. — И нечего рассуждать. Пошли помаленьку.

Днем, когда озеро немного утихомирилось, поехали мы с Петькой проверять наши сети. Однако попытка эта оказалась неудачной: в большой сети, семидесятке, как обычно, ничего не было. Две же другие сети я выбрать так и не смог: шторм так закатал грузила в дно, что было это мне не под силу, да и сети я порвать боялся (тем более что ощущался все-таки еще приличный накат).

Днем Петька снова отправился гулять по тундре с ружьишком. Ему, как обычно, велено было ходить только в пределах видимости лагеря и вернуться не позднее восьми часов вечера. Меня же буквально одолели песцы. До чего же это беспардонные и наглые твари!

Петька пришел вовремя, принес одно полено и сказал, что все время за ним по пятам крался полярный волк, но он пуганул его из ружья, и волк убежал (врет конечно же!).

Саша с Лешей, как обычно, пришли около часу ночи и сказали, что на Неприветливое, видимо, придется идти еще раз.

— А как же, Константин Иванович говорил, что... — начал было Петька.

— Мало ли что он говорил, — махнул рукой Леша, — там работы еще — во! — И он рубанул себя ребром ладони по горлу. — Пахать и пахать!

— Да, господнего дерьма не перетаскать, — процитировал я великого Исаака Бабеля.

— Точно, — согласился Саша. — Константин Иванович, правда, постеснялся нам сразу об этом сказать, но, я думаю, послезавтра, когда мы вернемся к нему на Неприветливое, скажет непременно.

24 августа

Саша придумал прекрасный способ поднимать утром Петьку из спального мешка: с помощью его же, Петькиного, кваса. Все эти дни Петька по нескольку раз (едва ли не каждый час) пробует содержимое бидона, но пока его, как взыскательного автора, качество напитка не устраивает, и он со вздохом вновь закатывает бидон к себе под кровать.

— А ну! — кричит Саша, подняв бидон высоко в воздух. — Считаю до трех, если не вылезешь из мешка, выливаю адский напиток на землю. Итак, раз, два...

Петька пулей выскакивает из мешка, выхватывает из Сашиных рук бидон (а что, ведь и вправду выльет, с него станется!) и прячет драгоценный сосуд под кровать. Вновь залезать в спальный мешок смысла уже нет, и хмурый Петька бредет умываться, посылая дозволенные проклятия на голову вероломного начальника.

Днем мы с Сашей поехали спасать наши сети. Озеро почти успокоилось. С огромным трудом подняли мы сети, оторвав почти все грузила, но практически не повредив дель (на грузила-то наплевать, пробных брезентовых мешков у нас полно, сделаем еще), правда, едва не перерезали веревкой, натянутой как струна, резиновую лодку. Но сколько же было в тех сетях рыбы! Я насчитал аж двадцать семь штук — килограммов семьдесят, причем сплошь сиги и муксуны. И что удивительно, несколько таких крупных, что вполне могли бы попасться и в семидесятку, а вот поди ж ты — семидесятка-то пустая (мы проверяли ее вчера с Петькой, и нынче проверили еще раз, хотя и были уверены, что там пусто). В сороковку попался и приличный «нельмин муж».

— Неужели опять циррозный? — волнуется Саша (он очень любит налимью печенку).

Дель сети, да и саму рыбу пришлось довольно долго очищать от ила (нижнюю часть сети все-таки здорово закатало), но это пустяки. Налим оказался здоровым, а потому на ужин была жареная налимья печенка (вместе с печенками сигов и муксунов), самого же налима, как обычно, бросили на пиршество чайкам и песцам.

К вечеру сети, разобранные, вычищенные, с новыми грузилами и наплавами, были выставлены нами с Сашей в озеро.

Полярный день идет к концу. Ночью в палатке уже довольно темно. Солнце хоть и скрывается теперь за горизонтом, но на улице — белая ночь: можно свободно читать. А нынче ночью впервые из-за горы показался краешек огромной, ослепительно желтой луны, оправленной в разводья чернильно-синих туч.

Поздно ночью, когда все мы уже спали, пришел усталый Константин Иванович с тяжеленным рюкзаком, полным камней (Петька не смог даже рюкзак оторвать от земли), но чехол от спального мешка и полиэтиленовую пленку оставил он на Неприветливом. Оказывается, у Константина Ивановича сломался примус — полетела прокладка.

25 августа

Когда утром отправился я на нашу помойку выбрасывать объедки завтрака, впервые ко мне не слетелись чайки. Эти милые пташки, похоже, узнают меня по голосу и по походке, в особенности если я иду выбрасывать что-то на помойку. Нынче же все они сидели на воде у нашей сетки и клевали нашу рыбу. (Выклевывали они в первую очередь самые вкусные, по их мнению, места — кишки и печень.) Да, рыба, похоже, пошла, и пошла густо (сегодня взяли шестнадцать здоровенных хвостов) — потому ли, что близится зима (а перед зимой рыба жирует и особенно активна), или виною тому прижимной ветер и небольшой накат — впрочем, это не важно.

Целый день при отличной погоде занимались хозяйственными делами: стирали белье, возились с мотором (запустить его, правда, за весь день так и не удалось), жарили рыбу в кляре, сортировали образцы, приводили в порядок дневниковые записи, обсуждали геологические результаты (этим, разумеется, занимались геологи). И еще весь день чинили примус, но и здесь успехов достичь так и не сумели.

26 августа

Проснулся я оттого, что к нам в палатку кто-то стучался. Ритмично и очень нежно: тук-тук-тук, потом опять — тук-тук-тук. Следом за этим я услышал, что по коньку палатки кто-то ходит вприпрыжку. Выскочил я из мешка, выбежал на улицу и увидел маленькую пуночку, которая скакала по верху нашей палатки и склевывала кусочки сажи, принимая их, видимо, за насекомых.

Тем временем поднялись геологи.

— Ох, опять солнце, — притворно ворчит Саша, — хоть бы дождичек прошел, что ли, — пыль прибило бы да жарищи этой проклятой поубавило. — И, не выдержав, сам засмеялся своей шутке.

Сегодня все геологи ушли в маршрут. Петьке дано задание починить примус (он сам и вызвался), а для этого — вырезать из куска резины прокладку. Я при всех торжественно заявил, что, ежели ему это удастся (починка примуса, разумеется), я выдам герою персональную банку сгущенки.

Вскоре после завтрака отправились мы с Петькой проверять сети. Правда, нынче чаек возле них не было, зато были явственно видны наплава, так что много рыбы не предвиделось, но мы так твердо решили, что она, то есть рыба, пошла, что в пустые сети как-то не верилось. Но рыбы не было, если не считать одинокого беспутного сижонка граммов на триста, неизвестно как попавшего в сеть-сороковку.

— Всего один сиг, — грустно вздохнул Петька, — и менее пяти кило весу.

— Какие пять кило? — вытаращил я глаза.

— Я же и говорю: менее пяти кило, — пожав плечами, сказал Петька, — или, может, ты считаешь, что более? Так давай взвесим.

И я, усмехнувшись, вынужден был согласиться с Петькиной характеристикой нашей нынешней добычи.

Потом целый день Петька возился с примусом (не давала, видно, ему покою премиальная сгущенка!) и, как ни странно, починил-таки его. После этого он запросился прогуляться с ружьишком по окрестностям. Взяв десять патронов, отправился он нынче на юг, в сторону устья Неприветливого ручья (того самого, что вытекает из Неприветливого озера), заявив, что по его, Петькиному, мнению, вся куропатка должна быть именно там. Я наказал ему вернуться не позднее половины десятого, о том, чтобы из пределов видимости не терять озеро, я не говорил, это само собой подразумевалось.

Часов около десяти пришли с Неприветливого озера Леша с Сашей. А Константин Иванович остался один. Он собирается работать там двое суток (в этот раз даже без примуса, только с термосом горячего чаю) и закончить наконец замечательный разрез. Петьки же между тем все нет и нет. Мы начинаем волноваться, и я пускаю в воздух одну за другой три зеленые ракеты.

Появился он с опозданием в тридцать семь минут и за это навсегда лишился права гулять в одиночку.

— Знаешь, какое есть правило в полевом отряде? — спрашивает Петьку Саша.

— Какое?

— Когда проходит контрольный срок, искать человека выходят всем отрядом, а потом, если, конечно, человек виноват, всем отрядом бьют ему морду. Это ведь, дорогой, Таймыр, тундра. Это тебе не на свидание к девочке опоздать.

— А я примус починил, — невпопад ответил Петька.

— Правда, что ль? — спросил Леша.

— Правда, — ответил я. — Вон он, вовсю пашет. — Я кивнул на починенный Петькой примус, на котором как раз и разогревалась кастрюля с супом.

— Это, конечно, молодец, — сказал Саша.

— Я здоровенную стаю куропаток видел, — не дал ему договорить Петька, — почти в упор стрелял, метров с десяти—пятнадцати, а ни в одну не попал, что за чертовщина!

— Чертовщина?! — засмеялся Леша. — Стрелять тоже надо уметь. Ты ведь, поди, первый раз в жизни охотишься-то...

— И еще я оленей видел, волков, песцов...

— Медведей, мамонтов и крокодилов, — добавил я. — Ладно, герой, держи премиальную банку сгущенки. При всех вручаю!

— Ты, Петька, смотри, всю ее зараз съедай, а то, помню, на Верхоянье я как-то не доел сгущенку, где-то так с треть банки осталось, так туда муравьи со всей округи собрались. Полная банка муравьев была, под самую крышку, — рассказывает Леша.

— Да тут-то откуда муравьи? — говорит Петька, вскрывая премиальную банку. — Но банку все равно съем всю, так что не беспокойся.

Сегодня Леша из потаенных мест своего рюкзака достал маленькую, но довольно яркую (как вскоре выяснилось) лампочку на два с половиной вольта. Он, оказывается, спелеолог, и такая лампочка крепится на каску, когда спускаются они в пещеры. Батарей у нас взято с большим запасом (для рации), так что теперь в палатке по вечерам будет у нас электричество (я уже говорил, что по вечерам стало темновато). Часов до двух ночи мы все читали (Леша — «Идиота» Ф.М. Достоевского, Саша — Анатоля Франса, я же писал дневник), а Петька, лежа в наушниках у себя в постели, слушал по радио опять какой-то тяжелый рок.

27 августа

И опять сегодня стоит какая-то совершенно невозможная, райская, погода: солнце, легкий ветерок, на небе — ни облачка.

— Ах, не к добру, не к добру такая погода в конце августа на Таймыре, — вздыхает Саша. — Надо, ребята, готовиться к хорошему урагану. Помните, такая же благодать была перед прошлым кошмаром с ветром, снегом, ледяной крупой и светопреставлением?

Весь день был полон лени, какой-то расслабленности, неги и удовольствий. Мылись, стирали, купались в озере, обедали на воздухе и даже играли в подкидного дурака (тоже на воздухе). А вокруг красота: аспидно-черные горы Бырранга, прихотливо изукрашенные снежниками, отражаются в темно-синей воде (я уже писал, помнится, что холодная вода имеет какой-то особенно насыщенный синий цвет); посреди залива возвышается серый камень Макарьего Носа (это остров такой), как тут не вспомнить Шаман-камень в истоке Ангары на Байкале! Чайки лениво клюют рыбу в наших сетях (похоже, что и на них снизошла такая же нега), а у нас нет ни сил, ни охоты гонять их. Нет, прав Саша — не к добру все это, не к добру!

Петька целый день приставал к Леше, уговаривая его пойти на охоту (самого-то Петьку, напомню, от охоты пока отлучили), но Леша отмахивался от него, как от назойливой мухи. Тогда Петька решил наколотить для сувениров своим друзьям каких-нибудь красивых камешков. Отсутствовал он с полчаса, а потом явился со смущенной физиономией и грустно спросил:

— Леша, ты меня простишь?

— Что там еще?! — вскочил Леша.

— Вот. — Петька достал из-за спины Лешин геологический молоток, у которого теперь была сломана ручка.

— Ну чего тебе, скажи на милость, на месте не сидится?! — заорал Леша.

— Сам виноват, — наставительно сказал Саша, — ведь звал же он тебя на охоту, пошел бы, глядишь, от Петьки меньше урону было бы.

К вечеру здорово похолодало. Затопили печку и перебрались в палатку — дым столбом поднимается в небеса, как на рождественских открытках. Бырранга все так же величественно отражаются в воде, но с севера уже ползут к нам страшные, видимо, снежные тучи.

Вечером опять читали при Лешиной лампочке — мы зовем ее «лампочкой Альбертыча» (полное Лешино имя — Алексей Альбертович). Лампочка, к сожалению, всего одна, а потому, боясь, что она быстро перегорит, если мы будем ее столь нещадно эксплуатировать по пустякам (а чем дальше, тем темнее и длиннее станут здесь ночи), я прикрыл эту избу-читальню.

Ночью, лежа в спальных мешках, слушали прогноз погоды на завтра (воскресенье). Узнали, что ожидается в Антарктиде (очень актуально для нас!), Южной Африке, Латинской Америке, столицах союзных республик, а также на курортах Крыма, Кавказа и Прибалтики. И лишь о Таймыре нам не сказали ни слова.

28 августа

А никакого снежного урагана вовсе и не было. Черные снежные тучи за ночь куда-то унесло, и над нами опять было полное солнце, синее небо, в воздухе веял легчайший ветерок.

Днем, когда я возился с обедом в палатке, внимание мое привлек какой-то странный звук. Я вышел и ахнул: мимо наших сетей лихо катил на лодке «Романтик» Саша, закладывая крутые виражи. Потом с полчаса катал он по озеру Лешу, затем Петьку, и мотор за все это время ни разу не чихнул и не заглох.

— А чего, — сказал Петька за обедом, — раз мотор заработал, может, на озеро Энгельгардта поедем?

— Да, это было бы неплохо, — поддержал его Леша.

— Нет, — сказал Саша, — это не вариант. Константин Иванович придет сегодня вечером либо завтра утром. В лучшем случае выйдем тридцатого числа. Ходу не менее двух суток, да лагерь ставить, да обживаться, а числа пятого—седьмого уже снег ляжет, для работы времени не останется. Так что нам, братцы, на озере Энгельгардта нынче не бывать.

В сеть «веревку» (так мы зовем рваную-перерваную, почти без дели, сеть, что стоит у самого берега, метрах в трех-четырех) попался нам первый хариус. Эта рыба вообще-то живет в горных ручьях и только к зиме скатывается в озеро, там зимует, а весной опять уйдет вверх по ручьям нереститься.

— Вот вам и еще один звоночек к зиме: черная рыба пошла в сети. Пора, пора перебираться к югу.

Сегодня Петька уговорил-таки Лешу отправиться на охоту. Леша взял карабин, а Петька ружье, и они ушли на юг, к устью Неприветливого ручья, где Петька, по его словам, видел пропасть дичи: куропаток, оленей, песцов и волков.

Вернулись они уже в сумерках и принесли только дров (опять остатки какого-то лагеря).

— Какие куропатки?! — смеется нашему вопросу Леша. — Да он любую птицу больше воробья за куропатку считает. «Вон она, — кричит, — в траве спряталась!»

— Ну да, — хохочет Саша, — в высокой и густой таймырской траве.

А Константин Иванович так и не пришел. Но, если честно сказать, я его сегодня и не ждал.

29 августа

Погода все-таки испортилась: дует хоть и не сильный, но холодный отжимной ветер, с гор по распадкам к озеру (и значит, к нашей палатке) ползет туман. Весь день был какой-то тусклый: серый, мокрый, тоскливый.

Леша целый день возился со своими образцами. Я целый день готовил еду и наготовил ее впрок на несколько дней целую гору. Саша продолжал возиться с мотором, а мы умоляли его оставить все как есть — ведь мотор-то, слава богу, работает, а лучшее — враг хорошего.

— Саша, ты меня простишь? — раздался виноватый голос Петьки.

— Это что-то новенькое, — философски заметил Саша, — прежде мы слышали: «Леша, ты меня простишь?»

Петька умудрился нанести сразу два урона нашему отряду: сломал дужку у печной дверцы и антенну у «Спидолы». Нанес урон отряду и я: потеряв равновесие, плюхнулся с размаху на брезентовый раскладной стул и сломал его. В наказание за провинность Петьке поручено чинить сломанный мною стул. (Меня, разумеется, наказывать ни у кого духа не хватило.)

А Константин Иванович опять не пришел. Мы прождали его до двух часов ночи, трижды стреляли в воздух зелеными ракетами (стрелял конечно же Петька). Легли спать, решив, что, если Константин Иванович не явится завтра, всем отрядом пойдем искать его.

30 августа

С утра у меня большое несчастье: сломался примус, тот самый, за починку которого Петька получил (и уже сожрал) банку сгущенки. Прокладку из резины он вырезал быстро (использовал ЗИП надувной резиновой лодки), а вот металлический колпачок, который в прошлый раз он сделал из карабинной гильзы, сейчас сделать не из чего — под рукой нет ни одной стреляной гильзы. Целый месяц, как дите малое, играл он этими гильзами, а вчера зашвырнул их все в озеро, вспугивая чаек с наших сетей (хотя можно было бросать в наглых птиц и камнями). Пришлось стрелять из карабина в пустую бочку (и патрон зря истратили, и бочку изуродовали). Примус починили, но надолго ли?

Пока Леша с Петькой занимались примусом, мы с Сашей из второй надувной резиновой лодки и большого куска брезента сделали нечто вроде тамбура перед нашей палаткой. Сразу стало меньше дуть, и от этого в палатке сделалось теплее.

Часов в десять Леша, Саша и Петька ушли в недолгий маршрут, взяв с собою ружье и карабин, и, хотя прихватили они с собою молотки, я думаю, главной их целью было встретить Константина Ивановича. Вернуться они обещали не позднее семи часов и заказали мне на ужин согудай.

Днем я пытался было затопить печку, но эта попытка кончилась полной неудачей: весь дым шел в палатку. Промучившись часа два, охрипнув от кашля, со слезами на глазах, я отказался от этой затеи. Ведь буквально третьего дня (да почти весь этот месяц, кроме первых трех-четырех дней) наша печка работала замечательно, что же такое вдруг с нею случилось? Уж не новый ли тамбур виноват в том, что она отказывается работать? Я сразу же вспомнил наши мучения с нею в первые дни пребывания здесь.

Ребята вернулись раньше обещанного срока. Еще издалека я сосчитал на склоне холма маленькие фигурки — их было только три. Все подавленны, молчаливы, про Константина Ивановича никто не упоминает. Чтобы чем-то занять себя (да и, если честно сказать, холодно в палатке: когда горели примусы, было еще ничего, а теперь зябко), Саша с Лешей стали заниматься печкой. С помощью двух жучков из горящей бумаги кое-как удалось организовать тягу, и печка с горем пополам затопилась, и дым пошел в трубу (но в палатке все-таки его многовато, так что пришлось ее основательно проветривать и, следовательно, выстуживать).

— Ну что, — грустно вздохнув, сказал Саша, — на ночь-то глядя идти бесполезно. А завтра с утра разобьемся на пары, наметим маршрут и с богом двинем на поиски.

Саша попробовал было «поклычковать», но и здесь нас постигла неудача: рация почему-то вышла из строя.

Часов в восемь вечера пришел наконец-то Константин Иванович, измученный, изможденный, голодный как волк. На лице у него была смущенная улыбка.

— Константин Иванович, — укоризненно сказал ему Саша, — что же вы с нами делаете-то? Ведь так недолго и инфаркт получить. Мы ведь уже собирались идти завтра с утра искать вас, бросив лагерь и все работы.

— Но у меня ведь еще около двух часов в запасе было, — виновато улыбаясь, говорил смертельно усталый Константин Иванович, — на поиски выходят через полтора суток после оговоренного срока. Ух, какой же там, на Неприветливом, ураганище был! Пострашнее, чем прошлый. Я ведь даже не сомневался, что ни палатки этой, ни лагеря нашего уже не существует. Я понимал, что вы меня ждете, беспокоитесь, но ей же богу, не было никаких сил вылезать из моей каменной норы. Извините, но я просто боялся попасть в камнепад. Причем, что удивительно, ветер был исключительно верховой. Там, в горах, валит с ног, а тут, внизу, возле озера, его почти и нет.

— Может, из-за этого у нас и печка не работает сегодня, — предположил Петька, — перепад давлений.

— И вправду, пожалуй, так, — сказал Саша, впервые за все время согласившись с Петькиным суждением.

Константин Иванович вновь (как и в тот раз, когда вернулся он, весь одетый ледяной коркой) попросил тазик горячего супа (и больше ничего!), съел его и улегся спать. Однако ночью он дважды вставал, мучимый голодом, и снова ел, ел и ел.

Сегодня посуду после ужина вместо Петьки мыл я — карточный долг (мы играли в подкидного дурака, и я немного поддался, чтобы устроить Петьке небольшой выходной). А на завтра назначен наш поход на юг — сворачиваем лагерь, снимаем сети, строим тримаран из лодки «Романтика» (в центре) и двух резиновых лодок (по бокам) и под мотором «Ветерок» (или «Матерок») плывем восемь километров на юг к самому основанию залива Нестора Кулика, где ожидают нас изба и неиссякаемые запасы каменного угля.

31 августа

Проснулся я довольно поздно, в девять часов, а все остальные спят без задних ног, спят так сладко, что будить их (а особенно измученного до последней степени Константина Ивановича) мне просто жаль. Поэтому я не стал этого делать, а потихоньку возился с примусами и съестными припасами (упаковывая их и готовя в дорогу) и так провозился до одиннадцати часов, когда ребята продрали наконец-то глаза. За эту свою милосердную акцию получил я от Константина Ивановича основательный нагоняй: погода превосходная, солнце, штиль, и каждый час в таких условиях буквально на вес золота. Вместе с тем, по каким-то приметам, известным только ему одному (может, по ноющим костям или легким позывам радикулита — профессиональной болезни геологов), Константин Иванович предполагает, что благодать эта ненадолго, что очень скоро погода переменится к худшему.

Все утро отряд полным составом (кроме, правда, меня — я упаковывал наши вещички) строил из брусьев и досок, запасенных еще в Игарке, тримаран. Я же внимательно следил, чтобы не только все обрезки досок, но и все стружки были аккуратно собраны в мешок (топливо в Арктике — самая дорогая вещь).

Первое испытание построенного тримарана закончилось полным фиаско: скобы, с помощью которых крепился мотор, и доска, соединявшая основные несущие брусья, оказались жидкими, и наш «Ветерок», едва начав работать, вывернул их с мясом наружу. Пришлось строить тримаран заново.

Сняли сети. В них оказалось двенадцать хороших рыбин, в основном сигов и муксунов. Сперва я очень расстроился: мне показалось, что все рыбы исклеваны чайками, а такую добычу ни солить, ни оставлять впрок нельзя, можно лишь пускать на уху да на согудай. Но при более внимательном осмотре оказалось, что испорчены только четыре рыбины (птицы сожрали у них потроха и жабры), остальные же совершенно целы.

Свернули лагерь, погрузили все имущество на новый тримаран (предварительно испытали его на прочность, полчаса прогоняв по озеру нагруженным камнями) и отвалили от берега только в девять вечера при уже начинавших сгущаться сумерках. Поднялся довольно-таки сильный и, к сожалению, отжимной ветер (не обманули Константина Ивановича его старые кости). И сразу же начались неприятности, да какие: сперва долго не могли завести мотор; потом, когда он наконец-то застучал, одна из веревок, крепивших гору нашего снаряжения, намоталась на вал двигателя. А тем временем наше огромное неуклюжее сооружение ветер начал тащить в открытое озеро, где оно непременно стало бы жалкой игрушкой бушующих волн. Бросили возиться с мотором и все впятером веслами, обломками досок изо всей мочи стали грести, стараясь загнать наш тримаран на узкую косу. Целый час изнурительной, без единой секунды отдыха, работы, целый час страха и надежды, и вот наше огромное неуклюжее судно со скрежетом втыкается в песок у самого кончика благословенной косы. Заново разобрали все веревки, заново стянули ими все брезенты, накрывающие наше имущество (стянули так, чтобы ни один конец не болтался), заново разобрали и прочистили мотор, завели его возле самого берега и медленно-медленно двинулись к югу. Вскоре мы вымокли до нитки, потому что волны хлестали в наш тримаран здоровенные, ветер срывал с них белую пену и швырял ее нам в лицо, а над нами в совершенно темном небе загорелись в разрывах фиолетово-лиловых туч яркие крупные звезды, а на западе видна была кроваво-алая полоска какого-то тревожно-зловещего заката.

Эти восемь километров мы шли более двух часов. Причем наш распроклятый «Ветерок» («Матерок») еще раз заглох, нас снова потащило в открытое озеро, но, к счастью, мотор быстро удалось завести. Потом случилось еще одно несчастье: сама собой открылась канистра с машинным маслом, и оно густыми тяжелыми каплями стало стекать в идеально чистые воды озера. Слава богу, что это несчастье мы обнаружили довольно быстро.

И вот наконец наш тримаран причалил к узкой полоске берега, за которой возвышаются почти отвесные скалы (сложенные углями, напоминаю) Бырранга, а метрах в двухстах от берега стоит ветхенький, но еще довольно крепкий балок (дом, что там ни говори!), где мы будем жить.

Глубокой темной ночью развязывали, разбирали наше имущество. Первым делом выгрузили посуду, часть продуктов, необходимых для приготовления ужина (почти завтрака), после чего я оставил ребят, копошащихся в темноте на узкой прибрежной полосе, а сам пошел кухарничать.

Предмет моих надежд и опасений — главный источник тепла, а сейчас, в кромешной темноте, еще и света — печка. Печка очень хороша — бочка из-под горючего, с удобной дверцей, хорошей тягой и даже железной кочергой. Однако готовить на ней, к сожалению, невозможно, она годится только для обогрева балка. Почти в полной темноте, озаряемой лишь всполохами огня в печке, я пытался готовить уху: чистил рыбу, лук, картошку (кто не пробовал, попробуйте приготовить уху практически вслепую), но вскоре благодетель Леша принес мне батареи и свою знаменитую спелеологическую лампочку («лампочку Альбертыча»), и дело у меня пошло бойчее и веселее. Приготовил я всего одно блюдо (в таких условиях и это-то непросто) да еще сварил чаю.

— А что, может, по случаю новоселья вмажем по маленькой? — спросил Леша за ужином.

— Ну нет, — вдруг заупрямился Саша, который прежде от рюмочки никогда не отказывался. — Что это за удовольствие — выпивать наспех, в темноте... Да и спать сильно охота, устали.

Выпивать не стали, но для праздничности открыли заветную трехлитровую жестяную банку яблочного повидла и съели с чаем почти треть его.

После ужина (почти завтрака, восток-то уже начал заметно светлеть) делили места в балке. Там были довольно уютные и широкие полати на двоих («двуспальные», сразу обозначил их Саша). Кроме меня (я поставил свою раскладушку с краю, поближе к печке: мне первому вставать, и это место для меня самое удобное) и Константина Ивановича (он сразу же поставил свою раскладушку в самом светлом месте, у окна), на полати претендовали все (там почище и поуютней, да и с раскладушками не возиться). Бросили жребий: места на полатях достались Петьке (у стенки) и Леше (с краю). После этого постелили спальные мешки и тотчас заснули каменным непробудным сном. Правда, ночью я слышал, что Константин Иванович потихоньку вставал и доедал из кастрюли холодную уху.

1 сентября

Проснулся я тем не менее довольно рано, часов около десяти (наши спят беспробудно), и прежде, чем начать готовить завтрак, осмотрел наше новое жилище. Балок хоть и старый, но вполне пригодный для жилья (и уж конечно же лучше брезентовой палатки), в нем довольно грязновато (это ничего — вымоем), но стены из прочного дерева; крыша, крытая толем, кое-где худа и сквозь дыры отчетливо видно небо, но и это не беда — починим; коротковата, правда, дымовая труба — это опасно (если сильно топить, искры могут зажечь толь на крыше), ладно, будем внимательны и осторожны; зато есть замечательное окно с совершенно целым стеклом; есть еще довольно большие сени (там удобно будет сложить то снаряжение, которое нужно беречь от дождя, развесить рыбу и мясо). Сени, правда, наполовину разорены, как видно, наши предшественники, когда у них кончились дрова (угля-то рядом сколько угодно), растапливали печь кусками своего же жилища. Самое же главное и пристальное внимание — печке. Как я еще вчера сумел разобраться, печка и хороша и плоха одновременно: сделана она из железной бочки, в которую вварены дверца с запором и толстая дымовая труба, обложена печка кирпичами, стоит на удобном и надежном кирпичном основании, под дверцей прибит лист жести (чтобы угли, упав на пол, не наделали, не дай Бог, пожара); но никаких конфорок у печки нет, и готовить на ней невозможно. Благодаря кирпичам и хорошей тяге в доме до сих пор еще тепло (несмотря на дыры в потолке и в стенах) и совсем нет дыма.

Тем временем проснулись мои товарищи, но пока что они лежат в мешках и нежатся (кроме, правда, Константина Ивановича, который уже убежал умываться и делать зарядку).

— А у наших-то, — блаженно улыбаясь, говорит Петька, — сейчас уже уроки кончаются.

— Ничего, дорогой, не очень-то радуйся, — задумчиво отвечает ему Саша, — мы тебе тут другую школу откроем, тундровых наук. С обязательной профилактической поркой по пятницам.

— Кстати, — невпопад (как обычно) спросил Леша, — а где твой бидон с квасом? Или ты его один втихаря выпил?

— Тогда почему вокруг лагеря никаких следов этого пиршества? — дополнил вопрос Саша.

— Не вышел квас, — смущенно сказал Петька. — Вылил я его. Еще в том лагере. Но у меня теперь новая идея есть: я беляши делать буду. Настоящие. Можно? — Этот вопрос был обращен уже ко мне.

— Валяй, — пожал я плечами. — Дрожжи есть, с мукой тоже хорошо, ну а про мясо я и не говорю.

— На беляши-то парного бы мяса надо, — сказал Петька.

На этих словах в балок вошел Константин Иванович и стал рассовывать по карманам карабинные патроны.

— Тут рядом, в распадке, олени ходят, — сказал он и, схватив карабин, собрался идти.

Я почти силком заставил его на ходу проглотить здоровенный кусок холодного мяса и пяток сухарей.

Вскоре совсем рядом мы услышали выстрелы, да много, штук восемь, один за другим. А через несколько минут вернулся Константин Иванович, уселся на стул и сказал:

— Испортился наш кормилец. — Он кивнул на карабин. — Осечки давать начал. Все патроны я израсходовал, да мимо. — И, увидев, как вытянулась от огорчения Петькина физиономия, улыбнулся. — Ладно, пошутил я. Берите ножи, топор, пойдемте тушу свежевать. Это тут совсем рядом. К счастью, бежал он прямо сюда, на наш балок.

— Я полагаю, — притворно подхалимски заметил я, — не сам он бежал, а вы его гнали, чтобы нам тушу нести было недалеко.

— Если хотите, считайте так.

Сразу после завтрака и возни с мясом поставили сети. Место отменное: тихая заводь прямо у крутого обрыва. Однако вечером, когда мы проверили сети, был там всего-навсего один-единственный подчирок. Вот тебе и обрыв с прижимом!

К обеду сварил я здоровенное ведро компоту (последнего, на этом наши сухофрукты кончились, не будет больше и фруктовых соусов).

После обеда Леша с Петькой полезли по крутому склону горы, что нависла прямо над озером, к пробитой в ней штольне. Штольня забита камнями, на небольшую терраску выходит короткая рельсовая колея. Петьке ужасно хочется залезть в эту штольню, узнать, что там, для чего ее здесь, в этих диких местах, долбили. Леше, полагаю, тоже хочется, но это им строжайше запрещено. Вообще, Леша хоть и закончил университет, отец семейства, но в поступках и суждениях своих недалеко ушел от шалопута Петьки.

Вечером Константин Иванович провел полную ревизию всех наших боеприпасов, после чего выдал Петьке четыре пачки ружейных патронов (папковых), подмоченных в наводнение. Велено ему эти патроны высушить и потом расходовать по своему усмотрению, отпугивая чаек от наших сетей. Кроме того, ему велено как следует вычистить карабин. Надо ли говорить, как Петька был счастлив!

А перед отходом ко сну Константин Иванович сказал, тяжко вздохнув:

— Ничего не поделаешь, вертолет будем заказывать не на пятое сентября, как договаривались, а на восьмое. Не успеваем с работой. — При этом он смущенно посмотрел на меня — знал, что, во-первых, Петьке надо в школу (у него десятый, выпускной класс!), а во-вторых, наша Зоя конечно же будет волноваться. Однако что же тут скажешь— дело прежде всего.

Петька, по секрету, всю ночь колдовал над тестом для своих беляшей, а от предложенной мною помощи категорически отказался. А еще он собирается к своему дню рождения, который будет послезавтра, приготовить пирожные «картошка».

2 сентября

Встали очень рано, в семь утра: у Саши нынче серьезный сеанс связи. Рацию еще вчера мы с грехом пополам наладили, а возле балка поставили мачту антенны. С большим трудом, с помощью радиста одного из наших отрядов «клычка-8» (мы слышали только его, а он слышал и нас, и Игарку) передали наши теперешние координаты и новую дату нашего снятия с точки для вертолетного отряда. Нам же сообщили, что Иван Филиппович деньги Хатангскому авиаотряду перевел и что все необходимые формальности теперь соблюдены полностью.

Сети опять практически пусты. Если рыбы не будет и завтра, перенесем наши снасти в устье Заячьей реки, хотя до нее не менее полутора километров (сейчас сети стоят прямо возле нашего лагеря).

Днем я жарил седло оленя, убитого вчера Константином Ивановичем, а из оленьей печенки приготовил паштет. Целый день все ходили с маслеными от обжорства глазами.

А наш балок, похоже, служит приютом для охотников: в полусгнившем мешке обнаружили мы комки сетей (спутанных так, что разобрать их нет никакой возможности — Петька было попробовал, но скоро отказался от этой затеи), фанерные чучела гусей и уток (в одну из таких «уток» мы все по очереди стреляли из пистолета и быстро изрешетили ее). На полочке, прибитой к дальней стене, хранились для случайного путника соль в мешочке, спички и немного чаю (я забыл упомянуть об этом, когда описывал наш балок).

После мытья посуды (это свое обязательное дело Петька выполнил, как обычно, плохо и лениво) он был послан чинить стены и крышу нашего жилища (а вот эту работу сделал он с удовольствием и в целом совсем неплохо). Щели и дыры в стенах он забил ветошью, старой ватой, потом заколотил кусками досок и фанеры. А когда он, ползая на коленках по крыше (чтобы, не дай бог, не продавить ее), забивал дыры и щели, вдруг раздался странный грохот, и вскоре появился смущенный Петька со своим неизменным вопросом, в этот раз обращенным к Константину Ивановичу:

— Константин Иваныч, вы меня простите?

— А что такое? — удивленно спросил тот.

— Вот. — Петька протянул ему пустую ручку от его молотка. — А сам молоток в трубу угодил. Он, видно, плохо насажен был. Я размахнулся, молоток с ручки соскочил и прямо в трубу угодил. В огонь...

— Невероятно, — пожал плечами Константин Иванович, взял кочергу и среди горящих поленьев действительно нашел свой молоток.

Как и следовало ожидать, тесто для беляшей у Петьки не получилось, а вот холодные пирожные «картошка» (внешне они действительно похожи на грязную картошку) из молотого печенья, сухарей, сгущенки и порошка какао он готовил допоздна — завтра у него день рождения.

3 сентября

И вот он — День Петькиного Совершеннолетия — сегодня ему исполняется шестнадцать лет. По этому случаю утром пили кофе с коньяком и Петькиной «картошкой».

— Надо бы тебе, именинник, уши надрать, — говорит Саша, — как принято у добрых людей. Да больно уж они у тебя грязные, мараться неохота.

Несмотря на табельный день, все геологи отправились на «Романтике» вниз к самому истоку Нижней Таймыры. До конца поля теперь работа у них будет там. Погода стоит превосходная: тепло, по временам из-за облаков выглядывает солнце, полный штиль.

Днем поехали с Петькой проверять сети и получили превосходный улов: одиннадцать рыбин, причем четыре из них — отменные чиры и муксуны (килограмма по два-три каждый).

Днем Петька выпросился у меня с ружьем на охоту (в виде подарка ко дню рождения). Примерно через час прибегает взволнованный:

— Скорее, берем резиновую лодку, я там гусей подранил.

— Скольких?

— Одного точно, а может, и еще двух. Прямо в стаю шарахнул. Один голову на воду положил и лежит. Потом все гуси поплыли — ленные, наверное, а этот все отстает от них.

— Да откуда же ленные гуси в сентябре-то?

— Ну, пошли, пошли быстрее. Все сам увидишь. Мы схватили резиновую лодку и бегом потащили ее к месту якобы удачливой Петькиной охоты. Но, как и следовало ожидать, никаких гусей там не обнаружили. Все эти якобы ленные гуси были плодом воспаленного Петькиного охотничьего воображения.

С расстройства стал он стрелять из ружья (патроны у него теперь свои) в фанерного гуся, напрочь отстрелил ему голову и на этом успокоился.

Долго-долго ждали мы наших геологов. Петька не отрываясь все смотрел в огонь печки (пламя буквально гипнотизирует его, как, наверное, завораживало наших далеких предков), а я потрошил пойманных нынче рыб (два муксуна и один сиг оказались икряными), солил их и делал икру-пятиминутку.

Вернулись наши геологи очень поздно — около часу ночи. Причем пришли они пешком — у них кончился бензин, и лодку пришлось оставить на той самой косе (километрах в двух от нашего нынешнего лагеря), где нас так здорово трепало ночью на переходе из старого лагеря. Работают они теперь далеко от нашего балка, километров за двадцать, в том месте, где вода озера с ревом устремляется в широкую трубу истока Нижней Таймыры.

— Мы ведь там уже работали, в восьмидесятом году, — говорит Саша. — Сегодня там останки нашего давнего лагеря нашли. Знаете, что меня поразило больше всего? Как падает вода в озере: сегодня мы посуху ходили там, где в восьмидесятом году сети ставили.

4 сентября

Рано поутру мы с Лешей проверяли сети и в сороковке увидели гигантского гольца килограммов на десять—двенадцать. Гоняясь за рыбой, попавшей нам в сети, он зубами зацепился за дель, а потом всю сетку намотал на свое гигантское тело.

— Вот это рыбка! — ликует Петька. В восторге он бросил без присмотра в балке зажженный примус (там грелась у него вода для мытья посуды), за что тут же получил выволочку.

Сегодня, несмотря на чудесную погоду, геологи в маршрут не пошли: им надо перегнать в лагерь нашего «Романтика». Взяв с собою канистру бензина, Леша, Саша и Петька отправились на север.

Когда ребята перегоняли лодку, то нашли то самое бревнышко, за которым Петька уговаривал Лешу идти в тот страшный ураган и которое, по его словам, лежало всего в километре от лагеря (нашего старого лагеря). Так вот, лежало оно, оказывается, всего в трех километрах от нашего теперешнего лагеря и, следовательно, в пяти километрах от прежнего. Ах, как хорошо, что мы с Сашей тогда удержали их от этого похода.

Я возился с рыбой и не слышал, в чем провинились Леша с Петькой, но, видно, в чем-то провинились здорово, потому что нагорело всем: Леше за то, что бросает свое оружие где попало, Петьке за то, что он берет оружие и патроны без спроса (не те, что ему были презентованы, а любые другие), Саше за то, что он, как начальник, распустил членов отряда, мне за то, что я плохо присматриваю за Петькой. Отныне Петьке категорически запрещено брать любой вид оружия, кроме рогатки.

Вечером вдвоем с Лешей отправились мы еще раз проверить сети, так как с берега увидели, что в одной из них все наплава утонули. В сети сидели всего две рыбины, но здоровенные: чир и муксун килограмма по три каждый. Вот вдвоем они и притопили наплава. А в проклятой зеленой нашей семидесятке опять ничего. И что это за напасть такая!

На озере и на ручье, где я беру воду для еды и питья, появились ледяные забереги. Впрочем, что же в этом удивительного — зима грянет со дня на день.

5 ceнтября

Встали рано — сегодня в семь утра сеанс связи. Саша легко связался с Игаркой (с главным «клычком»), а вот с Хатангой связаться не удалось. При этом мы слышали, что и другим «клычкам», работающим на Таймыре, связаться с ней не удалось тоже — проклятый РЖЖЕ[45] не ответил никому. Боюсь, что был он попросту пьян. А нам теперь важна связь именно с ним, чтобы знать ситуацию в авиаотряде и дату нашего снятия с точки.

Наши геологи отправились в маршрут необычайно рано, и Константин Иванович собрался остаться там с ночевкой (а Леша с Сашей на лодке хотят вернуться обратно). Погода райская: теплынь, полное солнце, легкий ласковый ветерок.

Только они успели отвалить от берега, как я увидел, что мешочек с едой, который я собрал Константину Ивановичу на двое суток, они забыли в балке. Что есть мочи бросился я в гору, залез на самую вершину и стал пулять ракеты в воздух: красную, желтую, зеленую, потом в той же последовательности еще и еще. Однако ребята смотрели вперед, на север, и ракет моих не увидели. Опустив руки, стоял я на вершине и с грустью смотрел на удаляющуюся точку, которая вскоре исчезла из поля моего зрения. В отчаянии дал еще одну ракету — красную — и, посмотрев по сторонам (особенно красивы семь холмов, цепочкой растянувшиеся на востоке, за ними располагается полярная станция Бухта Ожидания; а вокруг — и позади и впереди — все те же горы Бырранга, сегодня почему-то не черные, а темно-синие с белыми прожилками), грустно отправился восвояси.

Днем я мучился, распутывая ту самую, почти не существующую сеть («веревку», как мы ее зовем), и труды мои часа через два увенчались успехом. Сеть мы с Петькой поставили неподалеку от тунеядки семидесятки. Может, хоть в «веревку» что-то да попадет.

После обеда Петька выпросился у меня за агатами[46] для своих друзей. Я отпустил его, как обычно оговорив время возвращения и взяв клятву не уходить далеко от озера. С собой он взял геологический молоток (последний целый).

Вернулся Петька, как ни странно, много раньше оговоренного срока. Глаза его странно бегали, лицо было белым от испуга, он слегка заикался:

— Там за мной какой-то зверь идет. Я камни колотил, смотрю: он из-за скалы выходит. Я встал — и он стоит. Я пошел в лагерь — и он за мной. Я прибавлю ходу — и он прибавит, я медленней пойду — и он тоже. Бежать я, правда, не стал, побоялся...

— Да что за зверь-то? Волк, песец?..

— Не-ет, какой там песец — огромный, бурый, лохматый...

— Огромный? Бурый? Да кто же это? Бурому медведю тут взяться неоткуда. Белый медведь так далеко от побережья навряд ли уйдет. Да и не бурый он, и не лохматый...

— А ты посмотри. Вон он, у самых дверей стоит. Он за мной к нам в лагерь пришел.

Я вышел из балка и ахнул: метрах в пяти от меня стоял огромный овцебык — гигантская неопрятная гора с длинной, свалявшейся сосульками шерстью, на довольно тонких ножках (ноги казались тонкими именно из-за размеров туши и огромной копны шерсти). Овцебык посмотрел на меня маленькими, налитыми кровью глазками сквозь скрученные пряди шерсти и вяло проследовал мимо вверх по склону.

— Видал? — спросил Петька. — А Константин Иванович запретил оружие давать мне. А что, если бы этот зверь...

— И слава богу, что запретил. Ты что, стрелять бы в него дробью стал? Так он бы тебя в лепешку потом раскатал. Надеюсь, ты в него камнями не бросал?

— Нет, за него же штраф огромный...

— Ну и на этом молодец.

После этого Петька ни в какое путешествие уже не просился и от лагеря далеко не отходил. Зато теперь в каждой птице, севшей на воду (это были преимущественно чайки), ему чудились то гусь, то утка. И поскольку ему самому охота категорически запрещена, он уговаривает меня стрелять по этим сомнительным целям. Я же лениво отбрехиваюсь.

Услышав шум лодочного мотора, выскочили мы с Петькой на гору и увидели, что в лодке сидят только две фигурки. Значит, несмотря ни на что, Константин Иванович остался с ночевкой возле истока Нижней Таймыры. Как же он там без еды и горячего чаю (термос с чаем тоже был в забытом узелке)?

— Остался, остался там Константин Иваныч, — упреждая наш вопрос, затараторил Леша. — Это хорошо, что мы днем чайку попить решили, развернули нашу авоську...

— Мы-то свою авоську с обедом захватили, — добавил Саша.

— А его-то узелок с едой — тю-тю, — продолжал Леша. — Стали мы уговаривать его вернуться вместе с нами, а он и слышать не хочет. Ну отдали мы, конечно, всю еду ему, сами перекусили так, чисто символически...

— Это еще большая удача, — говорит Саша, — что сегодня он сам свой рюкзак собирал и, значит, сам кругом виноват, а если бы собирал Леша, пыли было бы до потолка. Константин Иванович точно бы сказал, что Алексей сорвал ему важнейший полевой маршрут.

Пока на примусе согревался ужин, я вышел полюбоваться закатом. Северные краски и всегда пронзительны и чисты, а сегодня как-то особенно. Просто какая-то гигантская картина Рериха: сине-фиолетовые горы с белыми прожилками, темно-алая полоска заката в распадке между горами Бырранга и розово-голубые облака в безбрежном небе.

За ужином (сегодня Леша с Сашей ели особенно усердно) случайно выяснилось, что Саша со своим полевым отрядом в восьмидесятом году уже жил в этом балке (их выбросило на берег штормом точно в этом самом месте), и это, оказывается, их спички в мешочке с мукой (мука защищает спички от влаги), лучина для растопки, соль и чай (чаю, правда, всего ничего — на одну заварку) нашли мы на полочке.

— А зачем же вы тамбур-то ломали? — укоризненно спросил Петька.

— А вот это уже не мы, — отмежевался Саша, — когда мы уезжали отсюда, тамбур был цел.

— Значит, после вас был кто-то еще, — уточнил Петька, — но спички, соль и чай не тронул.

— Выходит, что так, — согласился Саша.

6 сентября

Всю ночь лил холодный дождь. У нас в балке тепло и сухо (печка топится непрерывно), но все мы вздыхаем в наших уютных мешках: каково там, в чистом поле, Константину Ивановичу.

На озере шторм, довольно сильный накат, сине-зеленые волны с белыми барашками влетают на узкую полосочку нашего берега, но Леше не терпится проверить сеть, хотя бы одну. И вот, выбрав момент, когда, по его мнению, стало маленько тише, мы с ним вышли на «резинке», чтобы проверить хотя бы «кормилицу». Ох, и досталось же нам! Лодка летала вверх-вниз, водяная пыль в момент промочила нас до костей, ветер пробрал насквозь до зубовного дребезгу, при всем том нужно было не только держать лодку носом к сети, но и выпутывать из дели запутавшуюся там рыбу. А рыбы было довольно много — двенадцать крупных муксунов. Ах, не зря говаривала моя бабушка, что, если бы родился я женщиной, моя жизнь была бы ужасна, так как уговорить меня на какое угодно безумство не составляет труда.

Весь день занимались хозяйственными делами: упаковывали вещи, разбирали образцы, готовили шлифы. Я же стряпал еду, и настряпал целую гору.

В глубоких сумерках, когда наступил на озере штиль, поехали еще раз проверять сети. В сеть-тунеядку опять попался здоровенный налим (неужели ничего, кроме этих треклятых «нельминых мужей» ловить она не может?!), правда, в этот раз преогромный и со здоровенной печенкой. В «кормилицу» же попались два чира (один весьма приличный), муксун, хариус и еще один (небольшой) «нельмин муж». Обоих «мужей», вырезав им предварительно печенки, бросили на радость чайкам и песцам.

Только приготовил я икру-пятиминутку (икряным оказался большой чир) и изжарил налимьи печенки, как пришел в лагерь Константин Иванович, голодный, усталый, но весьма довольный.

— Ну вот и все, — улыбаясь, сказал он, — конец полю, и нет вопросов. Завтра собираемся, а послезавтра нам уже заказан вертолет.

— Послезавтра уже домой? — радостно спросил Петька.

— Ну, это как бог даст, — солидно заметил Леша.

— И начальство, — добавил мудрый Саша. Поздно ночью устроили банкет, посвященный окончанию полевого сезона, распив последнюю припасенную бутылку водки.

— Рядом с моим каменным ложем, — рассказывал Константин Иванович, закусывая жареной налимьей печенкой, — чаячье гнездо было. Эх, понаблюдал я за ними! До чего же здорово они своих птенцов воспитывают! Вот это, я понимаю, вариант! Прямо за шкирку хватают клювом и со здоровенного обрыва — вон его, хочешь жить — лети! Вот как они их летать учат. Но это только в ту пору, как поймут — пришло время, далее тянуть нельзя, пора готовиться в дорогу. И что удивительно, ни один птенец не разбился. Орут от ужаса благим матом, глазенки вот-вот наружу выкатятся, но ведь машут крылышками и летят! Летят, понимаешь! Нет вопроса! А мы со своими детьми возимся, возимся... — Он махнул рукой и с усмешкой посмотрел на Петьку.

7 сентября

С утра холод, ветер, дождь с ледяной крупой. Петька решил достать наконец-то из-под полатей свое тесто (еще первого числа он завел его для беляшей). Правда, испугавшись грандиозности стоящей перед ним задачи, он объявил, что будет готовить нынче не беляши, а пышки, но, правда, замечательные.

Провозился он с этими якобы пышками долго, а пышек особенных не получилось: тесто у него не выходилось, ни печь, ни жарить он не умеет, но что-то такое он все же изладил. Все ели и даже изредка одобряли. За рвение и страсть.

Поздно вечером при довольно сильном ветре сняли бездельную семидесятку (излишне и говорить, что была она пуста): стояла она довольно далеко от берега на якорях (все тех же зеленых брезентовых пробных мешках, набитых песком), и, если завтра все-таки придет вертолет, а ветер будет сильным, нам снять ее не удастся. Да и толку-то от нее!.. Сеть просушили, прочистили и упаковали в мешок. А в «кормилицу» попалась только одна маленькая, но очень красивая кунжечка, ярко-оранжевая, с темными пятнами на брюхе.

В семь часов вечера пытались связаться с Хатангой, чтобы узнать, поставлены ли мы на завтра в план. Но радист РЖЖЕ на связь не вышел, поэтому мы не знаем, будет или нет завтра нам вертолет, но этого мало — мы даже не знаем, лежит ли вообще наша заявка в авиаотряде и какова там обстановка. В Игарке же (с главным «клычком» связались мы без особого труда) никто ничего толком не знает.

8 сентября

Итак, на сегодня мы заказали вертолет, но будет он или нет — кто знает? Погода для вертолета между тем просто замечательная: ясно, холодно, ветер северный, на небе ни облачка. Снега нет, но вся тундра покрыта толстым слоем инея, наш ручей во многих местах замерз, а на озере ледяное поле продвинулось от берега метра на три-четыре. Константин Иванович тем не менее купался, а Леша мылся у ручья (нашел глубокое местечко, где и разбил лед) до пояса.

В семь утра был сеанс связи (ах, с каким интересом мы ждали его!), но он не принес никакой ясности: с Хатангой связаться опять не удалось (да жив ли он вообще, этот РЖЖЕ?), а игарский радист по-прежнему ничего не знает. Сеанс связи перенесли на час дня, а за это время наш главный «клычок» пообещал позвонить или связаться по рации прямо с Хатангским авиаотрядом.

Но в час дня нас никто не услышал: было очень плохое прохождение радиоволн. В семь вечера родной «клычок» услышал нас, но ничего путного сообщить не смог: РЖЖЕ на связь по-прежнему не выходит, с авиаотрядом связаться тоже не удалось (только с утра там можно застать на месте начальство).

На всякий случай мы устроили ревизию нашим продуктам (кто знает, сколько нам придется просидеть тут еще?!). Неделю можем сидеть безбедно и даже припеваючи, а потом придется переходить только на рыбу и мясо (этого-то добра — завались). Основных проблем две: чай (его хватит только дня на два, от силы три, да и то при очень экономном расходовании); и еще папиросы (эта проблема, правда, касается только Саши), у него осталось их всего на пару дней (только теперь он по-настоящему оценит убыток, нанесенный нам наводнением).

— Ну, это все пустяки, — благодушно философствует Константин Иванович, — мясо есть, рыба есть — вот, считай, мы и сыты, топливо — дрова и уголь — есть, вот считай, мы и в тепле. Был тут, в Хатанге, такой случай. Уже глубоко по осени, перед самой зимой, отправился один мужик набить себе куропаток. Забросили его приблизительно в эти места. Ну а в назначенный день забрать не смогли, потом какое-то ЧП где-то случилось, сан-рейс, то-се, потом мясо возить пришлось с забойных пунктов, а там уже и полярная ночь на носу. Тут вдруг пурга ка-ак даст на неделю, снегу намело выше пояса, куда денешься?! А там и она — полярная ночь, темнота — глаз коли. Однако слетали за ним, покружили-покружили и никого не нашли. Ну что делать — списали мужика. Похоронили — замерз, выпили за упокой души — Царствие Небесное! Зима прошла, солнышко вышло. Потом уже, к лету ближе, как снег таять начал, полетели труп искать — родственники настояли, чтобы похоронить по-человечески. Прилетели, смотрят, а он — живой, вертолет увидел — плачет, смеется, с кулаками на них бросается: «Где же вы, сволочи, раньше были?!» Он бы, поди, и стрелять в них стал, да у него уже все патроны кончились...

— Да как же он зимой выжил-то тут? — спросил Петька.

— Ну, во-первых, повезло ему: нашел он почти полную бочку солярки да еще одну бочку, пустую. Из снега со льдом ледяную избу-иглу себе построил, печечку в ней оборудовал. Куропаток у него было очень много, на всю зиму хватило, да еще какого-то приблудного оленя, уже, считай, самого последнего, он напоследок хлопнул. Вот так всю зиму и прокантовался. Все это, между прочим, чистая правда.

И этого бедолагу я знавал самолично. Ну нам-то чего бояться — дом у нас есть, да какой — с печкой и полатями, мяса да рыбы невпроворот. Угля завтра пойдем мешков пять наковыряем, а на растопку нам остатков тримарана надо-о-олго хватит. Не бойся, Петька, не пропадем!

Перед самым сном Саша с Лешей решили проверить питание у нашей рации и обнаружили, что одна секция батарей полностью вышла из строя, а так как все секции соединены последовательно, то эта, дохлая, подсаживает и остальные, живые. Секцию заменили, но рация стала работать ненамного лучше.

— Может, и мы завтра куропаток настреляем, — мечтательно говорит Петька (из всего рассказа Константина Ивановича он запомнил только то, что мужик всю зиму питался куропатками).

— Вот где куропаток, так это возле Неприветливого озера, — говорит Константин Иванович. — Я там видел стаи ну просто гигантские, штук по пятьсот.

— Эх, Петька, — говорит Саша, устраиваясь в своем мешке, — зря ты с нами ни разу на Неприветливое не сходил. Прокрался бы ты в середину стаи и — тра-та-та-та мелким дробом. Всех куропаток разом бы и уложил.

— Да что тебе в этих куропатках? — возмущаюсь я. — Оленина-то много вкусней.

— Кому как, — пожал плечами Петька и тоже полез в свой спальный мешок.

9 сентября

В семь утра, как обычно, состоялся сеанс связи. Хатангский радист (РЖЖЕ), как обычно, на связь не вышел. С Игаркой связь была хорошая. Радист сообщил нам, что Иван Филиппович вчера дозвонился наконец в Хатангский авиаотряд, но что ему там сообщили, радист не знает, сам же Иван Филиппович беспробудно спит и добудиться его нет никакой возможности (обычно Иван Филиппович встает очень рано). Поразмыслив немного, решили, что, наверное, в Игарку вернулся какой-нибудь отряд, была теплая встреча, после которой подняться поутру нет ни малейшей возможности. Лешина жена Алла (она тоже геолог) уже вернулась в Игарку, она пыталась поговорить с Лешей, но из этого толком ничего не вышло: больно хил наш передатчик. Приемник-то работает сносно: мы слышим наших корреспондентов хорошо, а вот они нас слышат очень плохо. Поэтому мы стараемся говорить простыми, короткими фразами (а еще лучше отдельными словами): «Да», «Нет», «Сели батареи» и т. п. Утренний сеанс связи перенесли на двенадцать часов утра, когда, бог даст, Иван Филиппович сообщит нам что-нибудь конкретное.

Однако днем ни главный «клычок», ни Иван Филиппович ничего интересного сообщить нам так и не смогли. РЖЖЕ упорно молчит, Иван Филиппович звонил, оказывается, не в авиаотряд, а на базу «Аэрогеологии», звонил весь день, но там упорно никто не брал трубку. Что там с ними: всеобщий глухой запой? пожар, и база сгорела дотла? эпидемия? Тут, на озере Таймыр, мы можем только строить догадки. Вечером (связь с «клычком» была особенно хорошей) удалось втолковать радисту, чтобы он попросил Ивана Филипповича звонить не на базу «Аэрогеологии», а прямо в авиаотряд. Поможет ли это?

В наши сети (их осталось, напомню, всего две, причем одна, «веревка», чисто символическая и толку от нее — нуль) рыба попадать практически перестала: вчера вечером вообще не поймали ни одной, а нынче, несмотря на «рыбный» южный ветер, всего три сижка-маломерка.

10 сентября

Сегодня сеанс связи был несколько позднее: в половине восьмого утра. Мы слышали, как настойчиво и безнадежно наш милый «клычок» искал проклятый РЖЖЕ. Звонил ли Иван Филиппович в авиаотряд, радист не знал, но заверил, что, если нас не вывезут в субботу и воскресенье (то есть завтра и послезавтра), Иван Филиппович лично вылетает в Хатангу. Что же, как говорится, спасибо и на том.

Когда утром мы вышли умываться к ручью, прямо за нашим балком, метрах в двухстах, села здоровенная стая куропаток. Мы с Сашей (я с ружьем, он с винтовкой-малокалиберкой) подкрались к стае и убили пять штук (по штуке на едока). И вот сбылась Петькина мечта: я приготовил к обеду куропаток табака. Однако все мы пришли к заключению, что оленина намного вкусней этой деликатесной птицы. И только Петька остался при своем мнении (я полагаю, из чистого упрямства).

Вечером Саша, Леша, Петька и Константин Иванович, взяв мешки, пошли за углем. Откладывать это нельзя: если завтра упадет снег, угля уже не добудешь. У нас его осталось всего полтора мешка; а сколько нам здесь еще сидеть — неизвестно. Угля добыли четыре полных мешка — этого топлива хватит на ползимы. Правда, уголек оказался так себе: горел он неважно, и было от него больше золы, чем толку.

Перед самым сном Леша с Петькой отправились проверять сети и вернулись пустые.

11 сентября

Спали аж до десяти часов: сеанс связи только в двенадцать часов, а все часы у нас вдруг встали (вчера мы почему-то забыли завести все наши часы). Пришлось узнавать время по радио.

Сегодня мы заварили наш последний чай — грустно. Вот уже четвертый день свежий чай мы пьем только утром, в обед — «вторячок», в ужин — «третьячок». К сожалению, оба последних свежих чая (вчерашний и сегодняшний) Петька испортил: вчера воду для чая он набрал в том омутке, где мы умываемся и чистим зубы, так что чай явственно отдавал мылом и зубной пастой (Константин Иванович, например, этот чай пить отказался); а сегодня он хоть и набрал чистой воды (выше по течению), но в чайнике оказалось только две трети объема (ему лень было набирать воду кружкой, и он черпанул ее чайником через край). Всем обществом постановили чаю ему дать только две трети кружки (а на завтрак был малосольный муксун и оленьи котлетки на ребрышках). Если честно сказать, то в последнем случае я виноват тоже: надо было посмотреть, сколько же воды в чайнике, но я был так уверен, что он полон! Впрочем, наказать меня никто не решился.

В обед Саша связался с Игаркой, и наш «клычок» сообщил, что нынче мы в плане и должны готовиться к вылету.

Первым делом кинулись снимать сети. В «кормилице» сидели два средненьких сижка, да пока мы снимали сеть, в нее с ходу влетел хороший хариус (как видно, спасался от кого-то). А когда снимали «веревку», нас ждал большой сюрприз: три здоровенные рыбины (голец, чир и муксун) влетели в самый край дели, прямо возле грузила, и этот кусок дели оторвали, запутавшись в нее, как в кокон. Потому-то, когда мы раньше проверяли «веревку», то этих рыбин не видели (да и вообще эта снасть давно уже стояла у нас просто так, для порядка, ничего мы от нее даже и не ожидали).

Вычистили, высушили сети, упаковали их. Свернули спальные мешки, собрали раскладушки, выпустили воздух из надувных матрацев. Собрали, упаковали все вещи, и прежде всего образцы. Сидим, ждем вертолет.

В семь вечера сеанс связи. Прохождение волн было хорошим. Но на этот раз мы не слышали не только безнадежного РЖЖЕ, но и своего «клычка». Вскоре он, впрочем, появился и с удивлением узнал (от нас!), что никто нас сегодня снимать и не думал. Видимо, радист еще новенький, неопытный и не знает, что план полярным авиаотрядам вовсе не указ.

— Я — «клычок», я — «клычок». Перешли на «третьячок», — грустно шутит Саша (уже после сеанса связи).

— Я — «клычок», я — «клычок». Скоро сварим рюкзачок, — вторю я ему.

В глубоких сумерках, когда стало совершенно ясно, что вертолета сегодня не будет (ночью они не летают, как правило), вновь поставили раскладушки, раскатали спальные мешки, раскочегарили примусы — надо жить.

А ночью к нашему балку опять пришел огромный овцебык и стал чесаться об антенну, грозя повалить ее (только этого нам сейчас не хватало!).

— Между прочим, овцебык, — говорит Константин Иванович, — свирепое и коварное животное, хоть и не хищник. Главные его враги в тундре — полярные волки. Ну, в одиночку-то волк ничего ему сделать не может, взрослому и стая волков не страшна, а вот детенышей волчья стая взять может. Знаете, как овцебык убивает волка?

— Как? — заинтересовался Петька.

— Лениво так подходит метров на десять, потом — молниеносный рывок, удар лбом — и волк всмятку. Тут ведь специальный заповедник создали для акклиматизации овцебыков, на Бикаде, у юго-восточного края озера. Так они, овцебыки эти, у охотников всех собак вот так поизвели. Сперва-то овцебыки в огромном загоне жили, года три или четыре, а в прошлом, кажется, году выпустили их в тундру на полную свободу.

— Интересно, — мечтательно спрашивает Петька, — а какое у него мясо, вкусней оленины?

— Не знаю, не пробовал, — говорит Константин Иванович, — знаю только, что оч-чень это дорогое удовольствие. Штраф за овцебыка то ли двадцать, то ли даже пятьдесят тысяч. Да и то — везли же их из Канады, а там за валюту покупали. Но самое ценное у овцебыка, между прочим, не мясо, а шерсть. Свитер из нее не то триста, не то пятьсот долларов стоит. И говорят, те-е-еплый!.. А вы знаете, что я овцебыка вот этой самой рукой по боку гладил?

— Вот это да! — ахнул Петька.

— Да, помню, в восьмидесятом году привезли их в Хатангу, в клетках, конечно, — продолжал Константин Иванович, — вот я сквозь прутья клетки руку просунул и погладил его.

— Двадцать тысяч — это многовато, — задумчиво говорит Леша.

— Не говоря уж о пятидесяти, — добавляет Саша.

— Белый медведь ведь тоже в Красную книгу занесен, а только пятьсот рублей стоит, да и то еще подумаешь, прежде чем стрелять его, — говорит Леша.

— Нужно акт составлять о нападении на человека, тогда и стрелять можно, — говорю я.

— На той же Бикаде, — продолжает далее Константин Иванович, — однажды белый медведь появился. Зачем он так далеко от побережья забрел, уж и не знаю, но появился. Залез на крышу дизельной и давай ее крушить. А дизельная — это же все: и тепло, и свет, и связь. Но ведь они там — на Бикаде — работники заповедника, все законы соблюдать должны, Красную книгу как Библию почитать. Они же просто так стрелять медведя не могут. Ну, стали они по рации с начальством связываться: как, дескать, быть в таких условиях — прямой угрозы жизни людей нету, но без дизельной всем хана. А начальства то ли на месте не оказалось, то ли прохождение волн было плохое, но нет биологам никаких указаний. А медведь тем временем уже крышу всю разорил, за домик принимается. Механик не выдержал, схватил карабин, залез на крышу другого дома, оттуда всю обойму в охальника выпустил и наповал его уложил. К концу дня дозвонились биологи до начальства и получили разрешение на отстрел, а он, медведь-то, уже полдня как мертвый был.

— А если бы не получили, тогда что? — спросил Петька.

— Тады ой, — засмеялся Саша, вспомнив фразу из известного анекдота.

После ужина Петька отказался было мыть посуду, сославшись на свирепость овцебыка. Я вышел на улицу и увидел, что овцебык уже ушел. Пришлось Петьке брести за водой к ручью, греть воду на примусе и мыть посуду. И уже в спальных мешках гадали: будет завтра вертолет или нет? А Петька с Лешей заключили даже по этому поводу какое-то хитрое пари.

12 сентября

С утра погода просто замечательная: тихо, морозно, солнечно. А вертолета по-прежнему нет. Наш «клычок» на связь не вышел. Видимо, он считает, что нас уже сняли и мы гуляем по Хатанге. Геологи весь день камералили: разбирали свои записи, уточняли детали маршрутов, маркировали образцы. Петька до десяти часов не желал вылезать из спальника, потому что у него, дескать, мерзнут ноги. Впрочем, если честно признаться, по полу у нас здорово дует. Наша печка стоит довольно высоко — на уровне пояса, а потому вверху у нас тепло и даже отчасти жарковато, внизу же очень холодно (ту же ситуацию описывал и Джек Лондон в своих рассказах об Аляске). Петьку из мешка вытряхнули, он долго шарашился, скуля от холода, по балку, но потом нашел выход: взял и поставил на попа большой ящик, уселся на него, как на насест, и просидел таким образом полдня.

В семь часов вечера связаться с Игаркой опять не удалось, зато совершенно неожиданно заговорил вдруг РЖЖЕ. Но на рации работал не толстобрюхий радист Виктор Иванович, а бывший начальник базы «Аэрогеологии», а ныне начальник какого-то полевого отряда этого же треста. То ли что-то случилось с Виктором Ивановичем (может, заболел?), то ли попросту выгнали его за пьянку (что скорее всего) — не знаю, да и не важно это. Начальник отряда сообщил нам сокрушительную весть: в связи с выполнением государственной Продовольственой программы все без исключения вертолеты Хатангского авиаотряда отправлены на вывоз мяса (оленины), и ранее пятницы (сегодня же только воскресенье) машины нам не будет. Мы пробовали было возражать: у нас, дескать, кончились продукты. Но на это он нам ответил: «У нас два отряда тоже в тундре сидят; вы-то хоть у озера сидите и, значит, при рыбе, а у тех нет ничего, но и их никто до пятницы вывозить не собирается». Ах, чтобы черти взяли эту Продовольственную программу (вот никогда бы не подумал, что буду против нее что-то иметь)!

13 сентября

Все утро пытались связаться с Игаркой, но своего «клычка» так и не услышали. Вот уж там-то, в Игарке, точно теряются в догадках, что с нами и где мы.

А у нас все замечательно (если, правда, не считать проклятой Продовольственной программы).

Поскольку сидеть нам здесь еще, видимо, долго, решили заново поставить одну сеть («кормилицу»). Я разобрал ее, и мы с Лешей в довольно сильный ветер поставили любимую снасть, правда, не очень удачно. Ну да ничего, как станет потише, переставим.

За обедом решили, что, если вертолет нам в план завтра не поставят, мы вдвоем с Сашей пойдем на полярную станцию Бухта Ожидания, за те семь холмов, что выстроились в ряд на востоке. Наша задача: попытаться договориться с полярниками. Может, они дадут нам вездеход, и мы перевезем туда, на станцию, все наше имущество. А у них есть взлетная полоса, так что мы туда сможем вызвать самолет «АН-2» (во-первых, это намного дешевле, а во-вторых, сейчас у самолетов много меньше работы). Если же вездехода нам не дадут, то уж наверняка не откажут в чае и куреве (смотреть на мучения Саши уже нету сил).

Вечером я согнал Петьку с насеста и поставил туда ведро кислого дрожжевого теста (ведро я закутал в свою рваную телогрейку). Если тесто выходится, завтра буду печь оладьи.

В семь вечера, как обычно, был сеанс связи. В этот раз очень хорошо слышали и Игарку, и Хатангу. Иван Филиппович дал в Хатангский авиаотряд такую телеграмму: «У отряда нет ни продуктов, ни горючего — примите немедленные меры к снятию людей с точки». В Хатанге же ему ответили на это: «Пока нет летной погоды. При малейшей возможности снимем людей». Врут и возят мясо.

14 сентября

Всю ночь бушевал свирепый северо-восточный ветер, который принес холод, снег со снежной крупой и какую-то непонятную тоску. Ветер был так силен, что ночью мне даже показалось, что к нам в балок ломится овцебык. Утром мы увидели, что все вокруг засыпано довольно глубоким снегом, ручей местами промерз до самого дна, а заберег на озере дошел почти что до нашей сети (напомню, «кормилицы»). Пришлось срочно снимать ее (сидел в ней всего один муксун, правда довольно приличный), разбирать, сушить (все это делали в балке, возле печки, так как на морозе сеть тут же становилась колом) и укладывать в мешок.

Несмотря на холод, мое тесто прекрасно выходилось, впрочем, это неудивительно: в печке все еще полно алых углей. Нет, это не печка, это мать родная!

Напек полный таз оладьев, нажарил полный котел оленины (так-то плохо у нас с продуктами!).

— Интересно, почему у папы такое тесто получилось? — удивляется Петька. — И главное — всего за один день. Вон какие оладьи — легкие, пышные. А я почти неделю со своим тестом пестался — и ничего похожего.

— Колдун, однако, — пожал плечами Саша. — Слово петушиное знает.

В обед был сеанс связи. РЖЖЕ сообщил нам, что мы стоим в плане первыми, но погоды категорически нет не только тут, на озере, но и в Хатанге — пурга, белого света не видать. Совершенно очевидно, что сейчас выходить нам с Сашей на полярку (хотя тут по карте всего двадцать километров) не имеет смысла.

Весь день занимались хозяйством и камералили: Леша возился со шлифами, Константин Иванович приводил в порядок свои геологические дневники, Петька беспрерывно мыл посуду, а я готовил оленьи гамбургеры.

Вечером (прохождение волн и слышимость были превосходными) нам сообщили, что сегодня ни одного вылета не было и не будет, а вот на завтра, на семь утра, запланирован вылет к нам, на озеро. Тем временем ветер изменил направление — с северо-восточного на самое неприятное для нас сейчас, южное. А южный ветер — это потепление, сырость, туман, низкая и тяжелая облачность. Отремонтированная Петькой кровля, которая так здорово спасала нас в дождь и ледяную пургу — словом, в любую непогоду, теперь прохудилась разом в десяти местах. Толстый пласт мокрого снега, навалившись гигантской тяжестью на тонкий слой толя, порвал его, и на нас стала капать вода.

15 сентября

В семь утра РЖЖЕ (на рации работает все тот же начальник отряда) смог лишь сообщить, что мы по-прежнему, стоим в плане первыми, но теперь в Хатанге туман, хотя есть надежда, что к обеду его разнесет. В связи с этим договорились связываться чаще: в четверть одиннадцатого, затем в четверть двенадцатого и далее через каждый час.

У меня же начались неприятности, одна за другой (неужели снова он — день несчастий?): сперва вышел из строя примус (тот самый, дважды чиненный Петькой), теперь уже, похоже, навсегда. Потом никак не хотел закипать кулеш в казане (что такое нынче в природе, почему вода не закипает так долго?). Когда же он наконец закипел, я умудрился опрокинуть казан, вылив на пол половину содержимого, причем казан упал так, что его на боку заклинило между примусом (горящим конечно же) и полуоткрытой дверцей печки (тоже горячей).

В четверть двенадцатого РЖЖЕ сообщил нам, что наш вертолет вышел на озеро в десять сорок и, значит, часа через два будет у нас. Мы кинулись лихорадочно упаковывать вещи, прятать мясо и рыбу на тот случай, если нас, не дай бог, встретит на аэродроме рыбнадзор (я уже говорил, бывали, бывали такие случаи, и неоднократно). Причем на виду мы оставили лишь сигов да хариусов, это рыба бесплатная, за нее штраф не берут[47].

В балке на полочке оставили мы будущим постояльцам спички (все так же, в мешочке с мукой), соли, возле печки — сухих дровишек на растопку. Мясо и рыбу оставлять бесполезно: все равно их сожрут песцы, а больше ничего у нас нет. Кстати, о песцах: с тех пор, как пришла зима, лег снег и песцы оделись в свои роскошные белые шубы, ни одного из них мы не видели. А ведь совсем недавно копались они, облезлые, похожие на крыс, у нас на помойке совершенно безбоязненно. Откуда вот, скажите, им известно, что нас, людей, интересует только их зимняя одежка?

Но вот час дня, два, три, а вертолета все нет и нет. Петька повесил нос на квинту:

— Неужели его опять нынче не будет и нам снова спальники разворачивать?

Однако часов около четырех услышали мы совсем неподалеку гул винтов (был он нам слаще музыки) и вскоре увидели на небе маленькую птичку, постепенно увеличивающуюся в размерах. Но, как ни странно, летел вертолет не с юга, а совсем с другой стороны — с востока, из-за семи холмов, с полярной станции. Как оказалось впоследствии, по дороге к нам он залетел на Бикаду к биологам (а вовсе не на полярную станцию), и в нем уже сидел молодой охотовед (по совместительству также и сотрудник рыбнадзора). Сперва мы было испугались этого соседства, но, поразмыслив, решили, что это даже хорошо: везем-то ведь мы биолога-рыбнадзорщика за наши денежки, оказываем ему услугу, и вряд ли он станет платить нам за это черной неблагодарностью. Так оно и оказалось впоследствии: разговоры шли у нас только о погоде, рыбалки и охоты мы никак не касались. Да и у нашего попутчика в вертолете стояла небольшая бочечка (полагаю, что с рыбой).

Хозяйственные мужички-вертолетчики, аккуратно посадив машину на площадку (ее-то мы оборудовали уже давно), стали торопить нас:

— Живей, мужики, живей загружайтесь. Дело к вечеру, да и погодка-то нынче вон какая, ненадежная!

Однако нам они нисколько в погрузке не помогали, зато помогал, и довольно ретиво, наш попутчик-биолог. А вертолетчики ходили тем временем по нашему лагерю и живо обменивались мнениями:

— Смотри-ка, а мы про этот балок и не знали. Вот куда на рыбалку прилетать надо. Дом — что надо, с печкой и полатями; угля на ползимы запасено, дров на месяц хватит. — Командир кивнул на останки нашего тримарана, которые мы сожгли менее чем наполовину. — Тут даже и сети чьи-то остались. Не вы, случаем, забыли?

— Нет, — сказал Петька, — это не наши. Да вы их все равно не распутаете. Тут со своими сетями прилетать надо.

Я искоса посмотрел на нашего попутчика и незаметно для него показал Петьке кулак.

И вот уж мы летим на юг, на юг, на юг. Прощай, великое озеро Таймыр!

В Хатанге никто наш вертолет конечно же не встречал, так что все сошло вполне благополучно.

Улетали мы из Хатанги летом, а вернулись в зиму. Все вокруг под снегом. Разместились мы там же, на первом этаже полуразвалившейся базы «Аэрогеологии» (теперь тут довольно холодно).

Первым делом побежали мы с Петькой на почту давать нашей Зое телеграмму о том, что наш полевой сезон успешно завершен, что мы с ним живы и здоровы. Во всех цивилизованных местах телеграф работает круглые сутки, но в Хатанге — только до восьми часов вечера. Когда мы с Петькой прибежали туда, тетка-начальница уже вешала замок. Гигантских трудов (упрашивать пришлось, прибегая к различным художественным подробностям, разукрашенным самым беспардонным враньем) стоило уговорить ее вновь открыть почту и отбить нашу телеграмму.

16 сентября

Теперь пути нашего отряда расходятся: Константин Иванович с Сашей и Лешей летят в Игарку, на базу к Иван Филипповичу — им надо сдать все наше снаряжение, упаковать и отправить все образцы и личные вещи; а мы с Петькой, захватив с собой многочисленные северные трофеи (в основном рыбу и мясо), быстро-быстро летим в Красноярск, а оттуда — в Новосибирск (Петька и так уже пропустил более половины месяца занятий, да и меня заждались). Мы договорились с ребятами, что все наши личные вещи они отправят в Новосибирск малой скоростью вместе с образцами. Да и то сказать, зачем нам самим тащить их в такую даль, тем более что у нас с собой груза и так гораздо больше нормы.

Как ни странно, билеты до Красноярска мы с Петькой купили прямо на сегодняшнее число и безо всякого труда (пик загрузки «Аэрофлота» прошел, видимо, где-то числа четвертого-пятого сентября). Мало того, в огромном «ИЛ-18» вместе с нами было всего семь пассажиров, и лишь в Норильске (вернее, в аэропорту его, Алыкели), где наш самолет совершил промежуточную посадку, к нам подсело человек пятьдесят, но все равно салон остался наполовину пустым.

А днем, гуляя по Хатанге, встретил я Виктора Терентьевича, того самого здоровяка с роскошной бородой, начальника хлебосольных топографов, что принимал нас у себя в июле, когда мы забрасывались в поле.

— Здравствуйте, здравствуйте, — раскланялся он с нами, — с удачным, надеюсь, возвращением с поля. Все в порядке?

— Все нормально, — солидно ответил Петька. — Все живы-здоровы. Сегодня вечером летим домой.

— Ребята, — страшно смутившись, сказал Виктор Терентьевич, — а у вас как с мясом? Оленинки не найдется маленько, а? Вторую неделю на кашах сидим.

— Какой разговор, — заорал Петька. — Конечно, найдется. Пойдемте с нами.

И впервые за все время нашего путешествия я не оборвал его. Мы пошли вместе к нам в общежитие, и там я подарил Виктору Терентьевичу переднюю ногу оленя (самого первого, убитого еще в июле, и превосходно сохранившегося). Надо ли говорить, что мы с Петькой были осыпаны благодарностями, которые приняли снисходительно и благосклонно.

Без всяких приключений и строго по расписанию приземлился наш самолет в Красноярске, причем не в северном (городском) аэропорту, куда обычно приходят самолеты из Хатанги, а в новом, недавно открытом аэропорту Емельяново. Как вскоре выяснилось, это тоже было удачей, потому что через два часа уходил до Новосибирска какой-то пролетный борт (Красноярск был у него пунктом промежуточной посадки), и мы без особого труда взяли билеты на этот рейс.

Все наши трофеи мы довезли в целости и сохранности. Особенный же фурор произвела оленина: не только потому, что это очень вкусное мясо, но и в связи с тем, как мы ее довезли, как сохранили, как сберегли без крошки соли. Моих многочисленных друзей буквально потрясли вид продукта и его качество (здоровенный окорок, покрытый тонкой асфальтово-черной корочкой, под которой было нежно-розовое, практически парное мясо). Вот уже сколько лет прошло с той поры, а один мой друг (художник, скульптор и поэт) говорит, что ни до, ни после этого случая мяса вкуснее не едал.

Досточтимый читатель! Ознакомившись с этим моим дневником, ты конечно же понял, что главное действующее лицо его — мой старший сын Петька. Если честно признаться, я писал этот дневник прежде всего про него и для него.

Надо сказать, что наше путешествие произвело на Петьку неизгладимое впечатление и оказало решительное влияние. Мало того что года полтора он потом говорил словами Константина Ивановича («Нет, это не вариант», «А вот это вариант!», «Тут нет вопроса» и т. п.), но после окончания школы поступил Петька на первый курс геолого-разведочного факультета Томского политехнического института (пытался он, правда, поступать на геологический факультет в наш Новосибирский университет, но не прошел по конкурсу). Успешно окончив первый курс, Петька, проявив необыкновенную энергию, устроился в геофизический (электроразведочный) отряд Томского университета (все его однокурсники-геологи были отправлены на конвейер Горьковского автомобильного завода — такую геологическую практику им организовал институт). Он (Петька) полагал тогда, что ему здорово повезло. Однако Петькин отряд так и не смог начать работу. Едва выехав в поле, машина, на которой они ехали работать и которая была полна аппаратуры и батарей питания к ней, перевернулась и упала с обрыва в болото. (За рулем сидел сам начальник отряда, получивший права всего пару месяцев назад и имевший к тому же зрение не то минус семь, не то даже минус восемь. Шофера найти тогда отряду не смогли, а сорвать работу отряда было совершенно невозможно — вот начальник и сел за руль. А сев, сразу почувствовал вкус к быстрой езде.) И Петька оказался в Ачинской районной больнице с диагнозом: множественный перелом костей свода и основания черепа. Впрочем, я уже писал об этом здесь, к чему повторяться, тем более если речь идет о таких грустных вещах.

С того времени прошло еще несколько лет. Петька ныне пожизненный инвалид по труду (ведь свою травму он получил, будучи лаборантом геологического отряда лаборатории Научно-исследовательской части Томского университета), государство обеспечило его пожизненной пенсией в тридцать два рубля восемьдесят четыре копейки (в тех еще деньгах). Ни о какой геологии для него теперь не может быть и речи. Эта специальность закрыта для него навсегда. Постепенно забыл он Арктику, озеро Таймыр, Константина Ивановича, геологию. И разве что эти страницы напомнят ему обо всем этом.

Примечания

1

МГГ — станция Международного геофизического года. (Здесь и далее прим. автора.)

2

СНИИГГиМС — Сибирский научно-исследовательский институт геологии, геофизики и минерального сырья.

3

СО АН СССР — Сибирское отделение Академии наук СССР.

4

О своем путешествии в район горного массива Тулай-Киряка-Тас, что расположен на Таймыре, я рассказывал во втором томе настоящих «Записок», в его первой части.

5

Такой аббревиатурой зовут тут наших благодетелей — Применение Авиации в Народном Хозяйстве.

6

Сжечь его удалось лишь к 1981 году.

7

Андрей Алексеевич Трофимук, академик, Герой Социалистического Труда, директор Института геологии и геофизики СО АН, первый заместитель председателя Сибирского отделения АН СССР.

8

ИгиГ СО АН СССР — Институт геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР.

9

Безусловно, Олег перехватил тут через край, но ведь я действительно занимаюсь и наукой, и литературой, и театром, и кино, и, хотя мои успехи в этих областях и не столь велики, для Хатанги они все равно диковинны, да и возражать хозяину за столом мне было просто неудобно.

10

Как оказалось впоследствии, Витька Осипов — это и был тот самый заросший бородой до самых глаз осоловелый охотник, которого мы вместе с его бочкой, мотором и ездовым кобелем везли с собой в вертолете.

11

Имеется в виду Северный морской путь.

12

Большой Бегичев — это название острова.

13

Мы все поляркой называли полярную станцию, Кеша же, как и большинство промысловиков, поляркой называл не только полярную станцию, но и полярную ночь.

14

«Буренин-Малинин с картинками» — так часто называли старый, еще дореволюционный учебник арифметики.

15

Этих «последних» зим было у Кеши три или четыре. Однако возраст, тяжелая и опасная работала черная, безудержная пьянка в поселках летом сделали свое дело — износился промысловик. Году в семьдесят восьмом, а может, в семьдесят девятом (точнее не знаю) отправился он на покой и даже вылетел (после двухмесячной беспробудной пьянки) к дочери в какой-то маленький городишко на юге Красноярского края. Но в одном из промежуточных аэропортов, кажется в Подкаменной Тунгуске, в самолет он не вернулся, загудел с моментально нашедшимися друзьями-собутыльниками и месяца через три умер там прямо за столом.

16

Владимир Степанович — геолог-академик, свекор Тамары, стараниями которого она и была устроена в наш отряд.

17

Эта простая в приготовлении, но очень полезная (особенно на Севере) и приятная перцово-чесночная настойка придумана была в свое время писателем Владимиром Солоухиным.

18

Как и большинство русских промысловиков, якутами Кеша называет вообще всех северных националов: собственно якутов, ненцев, долган, нганасан, эвенков и т. д.

19

Об этом я писал во втором томе настоящих «Записок», в той его части, что посвящена Таймыру.

20

Этот день недели — «четверг> я взял в кавычки потому, что наши «полевые» дни не сходятся с календарными. Наши геологи шесть дней ходят в маршруты, а седьмой — отдыхают, и, поскольку начали этот отсчет они не с понедельника, у нас полевые и календарные дни не совпадают.

21

Существует общепринятое заблуждение, что омуль водится только в Байкале. Северный омуль — много крупнее, жирнее и вкуснее байкальского. Ах, сколько бутылок я выиграл на спор, утверждая, что омуль водится не только в Байкале, но и по всему Северу.

22

Почему суббота взята в кавычки, см. выше.

23

Как ты уже, я надеюсь, заметил, читатель, в своих записках я стараюсь не упоминать никаких фамилий действующих лиц. И здесь клички, которые раздает своим начальникам Шеф, не моя корявая маскировка — так в действительности называл их сам Шеф, с одной стороны, показывая к сильным мира сего свое презрение, с другой же стороны, как мне кажется, все-таки подстраховываясь.

24

История, которую рассказал Шеф, совершенно правдива. Этого жулика и я знавал очень хорошо, мы даже как-то жили с ним по соседству, в одном подъезде. Но Шеф тут передернул в другом: упоминавшийся им членкор в этой истории был совершенно ни при чем, просто у того проходимца тестем был начальник КГБ Якутской АССР, чем и объяснялись наглость и безнаказанность этого жулика.

25

«Сикоморой» Кеша называет бокоплава, которым буквально кишит вода в море.

26

Про Кольку Хвоста я рассказывал в первом томе настоящих «Записок», в той его части, что посвящена Колыме.

27

Нет, ничто не помогло нашему Валере. Вскоре после возвращения с Таймыра был он уволен из Института геологии и геофизики СО АН СССР по сокращению штатов. Пришлось ему устраиваться на работу все в тот же СНИИГГиМС. И это, можно считать, ему еще повезло.

28

Напомню, моторная лодка с острова Преображения.

29

Может показаться, что здесь перечислено несколько мест; нет, место это одно: залив Нестора Кулика озера Таймыр, который, постепенно сужаясь, становится рекой Нижней Таймырой, текущей на север, к Ледовитому океану.

30

Иван Филиппович — создатель и директор знаменитой геологической базы СНИИГГиМСа. Вот уже более двадцати лет, как он умер, но память о себе оставил долгую: превосходную геологическую базу, может быть, лучшую на Севере.

31

КПЗ — это камера предварительного заключения.

32

К вопросу о магии чисел: у него еще окажется сломанным 12-е ребро, но на такой пустяк никто даже и не обратит внимания.

33

Об этом я рассказывал в предыдущем разделе этого тома.

34

Впрочем, сейчас, по прошествии времени, я думаю, что это все натемнили сами летчики, им ведь тоже не очень-то хотелось улетать из дому под Новый год.

35

ПМГ — передвижная милицейская группа.

36

«Краснухой», или «красной» рыбой, называют в Сибири рыбу осетровых пород (не из-за цвета ее мяса, а по аналогии с «красной девицей», «красным углом» и т. д.).

37

Самоловы, самодуры, перетяги и т. п. — снасть для ловли рыбы осетровых пород: на длинную толстую веревку или проволоку на поводках привязывают большие, отточенные до бритвенной остроты крючки, к каждому из которых подвязывают кусочек пробки, чтобы крючок стоял торчком; вот рыба в ямах на эти крючки и накалывается.

38

Керн — каменные цилиндрики, получаемые при бурении скважины, пронумерованные и разложенные в ящики; это главный документ геолога, главная характеристика разреза, строения земли в данном месте.

39

В данном случае не грузовой автомобиль, а грузовой самолет.

40

ВСЕГЕИ — Всесоюзный геологический институт.

41

НИИГАА — Научно-исследовательский институт геологии Арктики и Антарктики.

42

Об этом написал я впоследствии большую, почти на всю полосу проблемную статью в «Литературную газету» — «Праздник любителей и будни профессионалов».

43

И о НИИГАА, и о Владимире Анатольевиче Вакаре, и тем более о Льве Васильевиче и Сергее Леонидовиче, и о валуне серебра с озера Суровое — «вакар-серебре» — я уже писал во втором томе своих «Записок», куда и отсылаю дотошного читателя.

44

Вообще, Гриша Попелуха, которого я никогда не видел, у нас своего рода притча во языцех. Частенько свои фразы геологи начинали словами: «как говорил Попелуха», либо «как учил нас Попелуха», либо «если бы Попелуха узнал» и т. д. и т. п. С Попелухой я познакомился лет семь спустя, да и то заочно: увидел его портрет на Доске почета в СНИИГГиМСе.

45

РЖЖЕ — позывной хатангского радиста базы «Аэрогеологии».

46

Агаты — это красивые поделочные (а иногда даже и полудрагоценные) камни, которые в Арктике встречаются довольно часто.

47

Напомню, было это в восемьдесят третьем году, вскоре от рыбнадзора надо было прятать и сигов с хариусами.

Content

Евгений Вишневский
Нет билетов на Хатангу
Записки бродячего повара. Книга третья

Предисловие к книге третьей

1975 год Восточный Таймыр Побережье моря Лаптевых, мыс Цветкова

15 июля

16 июля

17 июля

18 июля

19 июля

20 июля

21 июля

22 июля

23 июля

24 июля

25 июля

26 июля

27 июля

28 июля

29 июля

30 июля

31 июля

1 августа

2 августа

3 августа

4 августа

5 августа

6 августа

7 августа

8 августа

9 августа

10 августа

11 августа

12 августа

13 августа

14 августа

15 августа

16 августа

17 августа

18 августа

1983 год Центральный Таймыр Озеро Таймыр, залив Нестора Кулика, исток Нижней Таймыры

8 июля

9 июля

10 июля

11 июля

12 июля

13 июля

14 июля

15 июля

16 июля

17 июля

18 июля

19 июля

20 июля

21 июля

22 июля

23 июля

24 июля

25 июля

26 июля

27 июля

28 июля

29 июля

30 июля

31 июля

1 августа

2 августа

3 августа

4 августа

5 августа

6 августа

7 августа

8 августа

9 августа

10 августа

11 августа

12 августа

13 августа

14 августа

15 августа

16 августа

17 августа

18 августа

19 августа

20 августа

21 августа

22 августа

23 августа

24 августа

25 августа

26 августа

27 августа

28 августа

29 августа

30 августа

31 августа

1 сентября

2 сентября

3 сентября

4 сентября

5 ceнтября

6 сентября

7 сентября

8 сентября

9 сентября

10 сентября

11 сентября

12 сентября

13 сентября

14 сентября

15 сентября

16 сентября

Примечания