Залкинд Арон Борисович

Залужный Александр Степанович

Фараджев Кирилл Владимирович

Педология: Утопия и реальность

ПЕДОЛОГИЯ А. ЗАЛКИНДА И МИФ О ПРЕОБРАЗОВАНИИ ЧЕЛОВЕКА

В послереволюционной России велись напряженные дискуссии вокруг молодой отрасли знания — педологии — науки о ребенке, призванной освободить прежние подходы от «пеленок кустарничанья» или субъективности и ответственной за изучение как биологических, так и социальных законов детского развития. Эти законы должны были служить основой для выработки комплексных педагогических методик и, в конечном счете, для создания преображенного коммунистического человека.

Одним из ведущих деятелей, трудившихся над формированием новой концепции просвещения, был — теперь порядком забытый — А. Залкинд. Его работы, благодаря искренней апологии коллективизма, а также особенностям языка и метафорики, немногим уступают в ценности знаменитым художественным антиутопиям. Произведения А. Залкинда строго структурированы не только отчетливым разделением всех уровней рассматриваемой проблематики и многоплановостью проработки поставленных тем — жесткая система образуется в силу его зачастую невольно-последовательной приверженности ряду ключевых слов, образов и стилистических оборотов, отмечающих места наибольшей интенсивности повествования. Можно сказать, что в книгах А. Залкинда стихийно проступает своеобразная поэтика, — каркас категорий, выражающих основы научно-революционного мироощущения. Программными книгами, в которых наиболее полно представлен круг проблем, исследуемых А. Залкиндом, являются его «Основные вопросы педологии»[1] и «Вопросы советской педагогики»[2]. (В дальнейшем цитаты будут приведены по этим изданиям под порядковыми номерами 1 и 2).

«Разрушена мистическая сердцевина учения о душе… Социальный фактор признается господствующим в отношении к психике, и закономерность общественной жизни является директивой для накопления всего психического фонда»[3]. Здесь бросаются в глаза несколько мест, необычных для традиционного языка психологии, но ключевых для понимания новой концепции просвещения. Прежде всего, это развенчание «мистицизма» в спорах о сокровенной сущности человека — указания на недопустимость отклонений от «диалектического монизма» (единства физиологии и психики) появляются там, где начинается дискуссия о внутреннем мире человека. Понятие «душа» используется при этом крайне редко, чаще речь идет лишь о «сознании» или «психике». Иной раз ненависть к «мистицизму», выраженная в работах А. Залкинда, напоминает отвращение человека к ночному кошмару, который его постоянно преследует и порождает стремление как-то структурировать восприятие, — обнаружить законы, руководящие душевной жизнью и открывающие путь для избавления от мерзких наваждений.

В этой связи особенно важным представляется умение чутко улавливать «директивы» социальной среды, формирующей сознание, — странное, на первый взгляд, использование бюрократического термина, вероятно, говорит о желании рационально упорядочить, в первую очередь, собственное мироощущение, — избежать мистически-хаотичных наплывов неутоленных внутренних импульсов, которые, как известно, нередко заставляют человека страдать. Намного приятней и целесообразней рассматривать содержание душевной жизни как стихийно накопленный «фонд», предоставленный в распоряжение всепроникающей рациональности. «Фонд» — один из важнейших терминов, используемых А. Залкиндом едва ли не на каждой странице, — «древний», «мистический», «биологический» или даже «бронирующий фонд безусловных рефлексов»; «мощно-массовый» или «научный фонд» «классового творчества»; «гарантированный фонд» для философских обобщений; «фонд врожденных аномалий» или просто «общепознавательный» фонд ребенка — эпитеты встречаются самые неожиданные. Любое свойство человека предстает в этой системе мировоззрения как неиспользованное богатство, требующее разумного применения.

Этот своеобразный термин иной раз заменяется другими, тождественными по смыслу, — например, речь может идти о «творческих залежах яслевого возраста», о «доиндустриальных накоплениях» в психике человека, о «социальном багаже детских психопатий». Причем «неисчерпаемые залежи» детского организма, по мнению А. Залкинда, оставались «неиспользованными», «дремавшими» или «сплющенными» из-за неблагоприятной педагогической среды[4].

Проблема личности и новая концепция просвещения в целом сводились к вопросу о методах организованного и всестороннего влияния на человека, который еще не успел приобрести твердые коммунистические инстинкты, заменяющие прежние рефлексы, пригодные для естественно-натуралистической, но не социально-технократической жизни. А. Залкинд не случайно подчеркивал, что первоочередной задачей просвещения является «продуктивное революционное овладение психикой трудящихся масс»[5].

Ясельное детство и деятельное изучение электричества

Позиция невмешательства и наблюдения за естественным проявлением генетических предрасположенностей ребенка объявлялась преступно-плюралистичной, поскольку отказывалась проводить «революционно-боевое влияние»[6]. Требовался отход от «голого гигиенического уклона» в сторону «боевой» педагогической практики, которая по-своему справится с «издревле рецидивирующей индивидуалистической хаотичностью ребенка»[7]. Исконный детский эгоизм подлежал решительной корректировке — это касалось, прежде всего, «идеалистической» установки детства, с «любовью» детей к мистическим сказкам и прочей «антиматериалистической чепухе»[8].

Естественные влечения и врожденные предрасположенности ребенка, по мнению Залкинда, выражали лишь «хаотическое нутро», и все, что потворствовало этой эгоцентричной неупорядоченности, должно было изыматься из педагогического обихода — «характерно, что старая чудесная сказка, как олицетворение максимума педагогического уродства, к величайшему для нас сейчас техническому завоеванию — аэроплану ничего иного не могла приставить, кроме ковра, этого символа лени, лодырничанья, праздной роскоши… Подобная сказка никогда не даст стимулов для деятельного изучения техники и электричества»[9].

Е. Шварц в своих дневниках вспоминает, как мрачные противники «антропоморфизма» и сказок захватили ключевые позиции в педагогике, провозгласив детскую литературу довеском к учебнику. Они заменили табуретки в детских садах скамейками, чтобы прививать детям навыки коллективизма, и предостерегали от игры обыкновенными куклами, налаживая производство кукол «целевого назначения», например, страшных попов, которые должны были возбуждать в детях антирелигиозные чувства. Раздавались требования посылать рукописи детских писателей на утверждение в Государственный Ученый Совет…

Справедливости ради надо сказать, что призывы расправиться с антиматериалистической сказкой, по счастью, не всегда принимались издательствами как прямое руководство к действию. В 1931-м году М. Цветаева, занимаясь подбором книг для своего шестилетнего сына, поместила в пражском журнале «Воля России» небольшую статью о детской книге в Советском Союзе и дала настолько восторженный отзыв, что редакция посчитала необходимым указать в специальном примечании на недооценку М. Цветаевой агитационных задач значительной части подобной литературы в послереволюционной России. М. Цветаева отмечала, что наряду со сказками, стихами и переводами А. Пушкина, Б. Пастернака и С. Маршака, издается много абсолютно неизвестных детских авторов (фамилий она, к сожалению, не указывала) или вообще «анонимных» сказок, в которых отсутствует как раз та гипертрофированная фантастика, что так раздражала А. Залкинда, и здоровая реалистичность «баранов с клочковатой шерстью» заменяет стилизаторскую искусственность «баранов, завитых у парикмахера» или «рязанских эльфов» в дореволюционных, а также и эмигрантских детских книгах. При этом общая позиция М. Цветаевой по отношению к Советской России оставалась на тот момент крайне негативной… А. Залкинд с горечью отмечал, что «высококультурный Запад все еще в основном сидит на гигиенических позициях в области яслевого, самого раннего детства»[10], — не желая применять излишне радикальные методики «подтягивания» детей из опасения нанести вред их здоровью. Впрочем, советские деятели просвещения полагали, что подобная осторожность объяснялась стремлением буржуазии пестовать дешевую рабочую силу, не способную соображать и ущемленную с детских лет намеренным замедлением личностного развитая. Таким образом, лозунг «щади ребенка» превращался в лозунг «береги буржуазию, береги ее от слишком продуктивного массового воспитательного использования этого наиболее ценного возраста, береги буржуазию от слишком быстрого роста боевого кадра эксплоатируемых масс»[11].

Пассивное следование биологическим законам в лучшем случае потакало внесоциальной романтике и бесполезной обращенности к прошлому. Так, немецкие педагоги «влачили чуткие и одаренные юношеские группы по лесам и горам Германии, „помогая“ им в романтической обстановке „изживать“ охотничье-кочевые инстинкты предков (почему бы им не потянуть ребят на фабрики, в рабочие подвалы, к голым батракам?!)»[12].

Едва ли в немецкой педагогике целью этих походов декларировалось изживание охотничье-кочевых инстинктов. И едва ли в каком-либо педагогическом труде можно было встретить такую невольно-зловещую самопародию.

А. Залкинд подчеркивал, что, не принимая во внимание благотворность здорового коллективизма, педология, «вместо богато творчески развивающегося человеческого детеныша поневоле могла видеть лишь одичалого, слепого котенка, биологически и творчески бедного, тусклого»[13]. Жаль, что в битве за освобождение ребенка из «сумерек полузакупорки» утопия подчиняла себе адекватно-научное восприятие проблемы, — «коллективизировать ребенка никогда не рано: как только мимика, движения, лепет другого ребенка начинает вызывать у него живую, бодрую реакцию, наступает момент начала детской коллективизации»[14]. Крестьянская коллективизация была на тот момент в самом разгаре. Что касается семьи, то к ней у стратегов новой концепции просвещения был ряд неизбежных претензий, поскольку семейная обстановка, как правило, лишь способствовала изоляции ребенка, «неорганизованной фантастике» его душевного мира, «мистически-сентиментальному» индивидуализму, а иной раз даже пестовала в нем «собственническое хищничество». В семье ребенок либо предоставлен сам себе, либо «старательно уродуется любвеобильными, но достаточно педагогически недалекими близкими»[15]. Из-за этой недальновидности «бестолковой семьи и мало чуткой ближайшей к семье родни»[16] — «детский материал» попадал в условия дошкольного воспитания «попорченным»[17].Неблагоприятное влияние семейного окружения и педагогически пагубная родительская опека были также повинны «в огромной части половых изъянов переходного возраста»[18]. Требовался «срочный нажим на половую проблему»[19] — энергичное обучение основам коллективистского воспитания, которое препятствует излишнему эгоцентризму ребенка и появлению преждевременного интереса к сфере сексуальности. «Родительский фронт надо забронировать наилучшими разъяснениями по половому вопросу»[20].

Здесь уместно вспомнить известную парадоксальную сатиру в сокровенно-искреннем высказывании Д. Свифта о том, что воспитание детей менее всего может быть доверено их родителям. Д. Свифт при этом добавлял, что у ребенка из семьи бедняков и, как говорится, представителей трудового народа — больше шансов вырасти полноценным человеком, поскольку он с малых лет оказывается самостоятельнее и свободнее от эгоцентричной семейной замкнутости. Тезис Д. Свифта о неблагоприятном влиянии родителей с удовольствием развивает и Ф. Кафка в письмах (датированных 1921-м годом) своей сестре Элли, подчеркивая, что семья всегда настолько экспансивна и притязательна по отношению к ребенку, что дело непременно доходит, по крайней мере, до «духовного кровосмешения». Это воззрение можно сопоставить с более приземленным предостережением А. Залкинда (а прежде него и З. Фрейда) об опасности «избыточного эротизма» родительских ласк и возни с ребенком. Подробно, с присущей ему иронической проницательностью рассматривая причины, по которым воспитание родителями может оказаться пагубным, Ф. Кафка все же не решается предложить какую-либо альтернативу и высказать сожаление о том, что рос не в интернате или трудовой коммуне «Юный ленинец»…

Миф о «коре»

Кора головного мозга — наиболее пластичный элемент всей физиологии человека — была, по мнению А. Залкинда, ответственна за формирование новых «социалистических» рефлексов и освобождение человека от натуралистических пут — «все меньше зависит он от естественной природы (солнца, леса, реки и пр.)»[21]. Среди «пр.» можно еще отметить естественно-интимные импульсы в самом человеке, но А. Залкинд уверенно констатировал, что все «так называемые» инстинкты и законы пола, возраста и наследственности претерпевают под влиянием социальной среды «глубочайшие и достаточно быстро развертывающиеся метаморфозы»[22].

А. Залкинд подчеркивал, что «кора» — «биопрогрессивный аппарат» — является основным проводником влияний среды, поскольку ответственна за речь и коммуникативные способности человека. «На вопросе об оценке значения коры и развернется решающий бой в антропологии»[23]. Кора рассматривалась как источник бесконечной мобильности психики и главный объект воспитательных воздействий. В этой апологии кора приобретает черты самостоятельного существования, начинает напоминать какое-то тотемное божество, становится «лучшим другом приближающегося социализма и нового биофонда в целом»[24]; «Коре по дороге с социализмом, и социализму по пути с корой»[25].

Предлагалось даже развивать отдельную отрасль знания — «биопластику» (она же «физиопластика»), которая могла бы заниматься не только сознанием, но и формогенезом, — анатомическим изменением органов, «воспитанием определенных социальных типов дыхания, пищеварения и пр.»[26]. Кортикальные воздействия должны были привести к изменению «основного субстрата тела» на уровне «зародышевых клеток»[27], пусть для этого и потребуется «целая серия поколений». Подобная апология «коры» заставляет вспомнить марсиан из «Войны миров» Г. Уэллса — аморфных существ с огромным мозгом, который занимал чуть ли не треть всего туловища. Они, правда, внезапно погибли — или из-за отсутствия иммунитета к земной микрофлоре, или вследствие крайне неблагоприятных «кортикальных влияний» земной социальной среды…

Необходимо сказать, что философская трактовка А. Залкиндом учения о рефлексах была достаточно вульгарной, поскольку он допускал полное отождествление таких понятий, как «кора головного мозга», «сознание», «психика», «восприятие» и т. д. Первой в этом ряду стояла, разумеется, «социальная среда», от которой «всецело» зависела деятельность «коры»[28].

Наряду с достижениями рефлексологии педологи пытались активно пользоваться клиническим материалом учений о психоневрозах — будь то «суггестисты», психоаналитики или «адлеристы», подтверждающие роль кортикальных влияний как в патогенном, так и в целительном изменении различных функций организма. Это позволяло надеяться на создание «революционно-боевой», можно сказать, императивной доминанты в характере человека благодаря планомерным воспитательным воздействиям. Вообще исследования в области психоневрозов рассматривались, прежде всего, как возможность подтвердить теорию «доминанты».

Классический опыт ее создателя А. Ухтомского заключался в организации ряда раздражителей для лягушки, которая находилась в состоянии полового возбуждения и любые, даже мучительные импульсы извне, например, прижигание или покалывание, направляла на усиление половой доминанты — «обнимательного рефлекса». Отсюда следовал вывод, что при такой ярко выраженной целеустремленности даже отвлекающие побочные воздействия могут быть автоматически преобразованы в стимул для развития доминирующей психофизиологической направленности.

Педология и революционно-боевой надрыв

Выработка коммунистической концепции просвещения в послереволюционной России отличалась крайней агрессивностью утверждений и военной риторикой — научные направления непременно делились на «фланги», «лагеря» и «фронты», выступали под своими «флагами» и «знаменами», дискуссии именовались «полями сражения». Даже затишье в научных спорах лишь усиливало тревогу, поскольку за перемирием скрывалась «тонко маскированная вражеская армия, исподволь, тихой сапой подкапывающаяся под устои нашего воспитательного здания»[29]. Страх беспрестанных «подкопов» и бесконечные разоблачения «многообразной», «хитрой» или даже «хмурой» маскировки походили на элементы паранойи и особенно обострялись в тех случаях, когда речь шла о биологических пределах способности человека воспринимать воспитательные влияния.

Любая наука рассматривалась как «боевая классовая практика», вопрос о воспитании с первых же лет революции стал «классово-боевым, остро-боевым»[30]. Даже соблюдение санитарных норм представало «боем с насекомыми и грязью»[31]. Все эти битвы были неизбежны, если учесть «способность пролетариата как класса к единственно правильным философским обобщениям»[32]. Фронт мог быть и «психологическим», и «биологическим», и «социологическим», а данные традиционной психофизиологии не должны были являться препятствием для победы в советском «педагогическом штурме». Поднимался вопрос о «методах военизации педагогической работы»[33].

Рассказы о бойнях «с реальными артиллерийскими и прочими подробностями» были для детей «несравнимы по мощному, здоровому своему влиянию с чудесными выдумками о великанах и феях»[34]. Взамен ненависти к злым колдунам создавалась «творческая классовая ненависть»[35]. Учитель должен был предстать «вождем и образцом для красной детской армии… смелым воином, всегда готовым к кровавому бою, и убедительным проповедником, увлекающим массы в революционный поток»[36], будто воскресла эпоха религиозных войн и детских крестовых походов.

Половое воспитание и социалистическая сублимация

Одной из наиболее значимых для педологии была проблема полового воспитания. Западные просвещенцы, по мнению А. Залкинда, были заинтересованы в неравноправии обоих полов, стремясь как можно раньше «оторвать половину трудовой человеческой массы от тех боевых, классовых позиций, на которых обретается вторая, мужская половина»[37]. Второй, не менее актуальной проблемой было содержание переходного периода, ведь в преддверии половой зрелости подросток особенно восприимчив к воспитательным влияниям, несмотря на возможные проявления им агрессии, замкнутости, возбуждения или болезненной сосредоточенности интереса на половой сфере. В этих случаях А. Залкинд пользовался своеобразно механистической трактовкой понятия сублимации, невольно создавая образ глобальной машинерии и предлагая «переключать избыточную энергию», «преобразовывать половую доминанту» или «перемещать психическую активность» на социально-творческие пути. Требовалось кропотливое выявление и развитие «замаскированных» коллективистских тенденций в психике подростка — иной раз оказывалось достаточно одного «толчка в самое чувствительное место, чтобы эта маскировка была взорвана»[38].

Благотворное влияние коллектива, восторг общественных устремлений и организованные воздействия чуткой педагогической среды должны были выправить распущенного подростка, даже если речь шла о детской проституции или о врожденной гипертрофии половых влечений, ведь именно «дезорганизующие нагнетания хаотической среды превращали холмик анатомического дефекта в Монблан полового уродства»[39]. Новая система общества обещала создать «сублимирующую атмосферу», «чистый, здоровый, сублимирующий воздух» взамен прежнего, отравленного «сверхсексуальными миазмами»[40]. К тому же лишь социально-творческая сублимация могла освободить ребенка из плена болезненной религиозности, «в корнях которой слишком часто пугливо трепещет запутавшаяся сексуальность»[41]. Никчемный романтизм, завороженность мистическим туманом и эгоцентрическая направленность буржуазного искусства «вынуждали» к его радикальной переоценке — в этот список попадала «вся почти дореволюционная художественная, в том числе и специально детская, литература, все почти искусство, уделявшие чисто половой романтике (явной и замаскированной) в десятки раз больше места, чем последняя того социально и биологически заслуживала»[42].

Рассуждая о необходимости ненавязчивого повышения «половой грамотности молодняка», А. Залкинд успокаивал излишне идеологически чутких оппонентов, что здоровый интерес человека к собственному телу не идет вразрез с основными задачами социалистического строительства: «В этом гигиенизме, в основе, нет грубого шкурничества — в нем господствует принцип социально-ценностного подхода к организму как к классовой творческой машине, которую в интересах революции следует рационально использовать»[43]. В этой связи предлагалось развернуть борьбу за оздоровление полового быта: «Много поклепов сыпалось на юношеские головы по поводу якобы господствующего в молодняке полового разгула, но десятилетие подытожило все материалы и сняло позорное обвинение с советского молодняка»[44].

Революционная эпоха обостряла вопрос о «трудных детях», требовала организации домов для сирот и беспризорников, а также выработки особой методики воспитания этих детей. Надо сказать, что контингент детдомов рассматривался педологами как вполне благодатный «материал» для воспитательных воздействий, ведь беспризорники не были отравлены мещанским или крестьянским эгоизмом и шкурничеством, а, напротив, имели ряд первичных «навыков коллективизма». А. Залкинд справедливо призывал именовать их «временно выбитыми из колеи», а не «дефективными и дегенератами». Даже характер и поведение выраженного психопата считались более доступными для «планового регулирования»[45], чем внутренняя жизнь сытого эрудита с «паразитическими установками». Особенно легко поддавались влиянию новых методик воспитания, по выражению А. Залкинда, «организмы из неимущих общественных групп» — пролетариата, беднейшего крестьянства или маргиналов, — было лишь необходимо создание специальных целевых соблазнов «для воспитываемых организмов»[46].

Вообще педологический пересмотр отношения к норме заставляет вспомнить работы А. Фуко, в которых показана обусловленность культурно-исторической ситуацией таких оппозиционных понятий, как «безумие — норма» или «преступление — законопослушность», — действительно, не так давно эпилептичек принимали за ведьм и отправляли на костер, а иной раз почитали их за великих пророчиц. А. Залкинд также отмечал, что уклонения от социальной и этнической нормы «можно изучать лишь после определения самого понятия этой нормы»[47].

О любви как таковой речь в работах А. Залкинда, разумеется, не идет — разве что о «любовном изучении» детской психики классом пролетариата[48] или о «любовной перепечатке западными друзьями целой серии левых советских писаний»[49]. Организм, по мнению А. Залкинда, всегда функционирует «не как индивидуум, а как неотрывная органическая часть коллектива, вне которого немыслимо ни одно движение тела, ни одна хотя бы самая интимная функция»[50]. Искренняя пылкость в очередной раз превращала апологию коллективизма в удивительную самопародию.

Педология А. Залкинда и фрейдизм

А. Залкинду не раз приходилось опровергать подозрения и упреки в чрезмерной приверженности фрейдизму — в конце концов именно эти обвинения лишили его возможности публиковать свои труды, выступать на съездах и конференциях. Ему не удалось переубедить оппонентов, — сколько он ни пытался подчеркивать, что психоанализ ценен для него только рядом клинических наблюдений над динамикой психических процессов, а как система мировоззрения абсолютно неприемлем из-за «антимарксистских» метафизических уклонов, пансексуальности, качественного противопоставления сознания подсознанию и общего «пессимизма».

Тем не менее А. Залкинда не случайно беспокоили подобными нападками. Несмотря на утопизм основных положений о необходимости создания нового человека, он достаточно тонко чувствовал некоторые нюансы и закономерности личностного развития — профессионализм опытного психоневролога, хоть и деформированный пафосом социально-революционной романтики, не позволял ему напрочь отречься от всех достижений западной психологии. В конце концов психоанализ тоже по-своему ратовал за «рационализацию», творчески-целесообразное использование психического потенциала и — в идеале — «перевоспитание» человека, который смог бы вытаскивать на свет сознания и приручать собственные комплексы.

А. Залкинд невольно наделял психику человека способностью к безотчетной, стихийной телеологии, в чем-то действительно приближаясь к фрейдистскому толкованию патологической динамики и полагая, что любое психогенное заболевание представляет из себя разветвленную систему «боевых уловок организма», способного совершать «блестящие вылазки в болезнь». Так же и в разговоре об избирательности внимания, — на время забывая о своем резком несогласии с «качественным разделением сознания и подсознания», — он отмечал, что особенности концентрации во многом зависят от «подсознательного сосредоточения с резко выраженным целевым устремлением, с богатейшим, непрерывающимся фондом организованных внутренних и внешних впечатлений»[51]. Подобное признание глубины психики человека позволяло идеологически устойчивым оппонентам А. Залкинда упрекать его за «реверансы» фрейдизму.

Кроме того, — особенно в изучении проблем переходного возраста — А. Залкинд, во-первых, подчеркивал значимость сублимационных процессов и, во-вторых, следуя психоаналитической традиции, отмечал возможность «переноса» чувств и комплексов подростка на личность руководителя или врача: «„Перенос“ чрезвычайно чуткий оселок для испытания остроты педагогического дарования воспитателя»[52]. Да и протестуя против фрейдистской трактовки невротических заболеваний как количественного изменения нормы, А. Залкинд в других главах признавал, что «разгадать здорового ребенка можно лишь через ребенка, выбитого из колеи, так как именно в этом ребенке вся проблема детского здоровья максимально заострена»[53].

Практический аспект педологии А. Залкинда

Насколько действенным могло быть воплощение декларативных требований педологии А. Залкинда на практике — вопрос, едва ли разрешимый, — в его работах статистика отсутствует. А. Залкинд и сам отмечал, что занимается скорее теорией, если не сказать философией просвещения: «Дискуссия протекает пока не столько в сфере мироделания, сколько в области миросозерцания»[54]. Пренебрежение А. Залкинда к реальной практической проверке декларируемых принципов новой концепции просвещения проявлялось и в оперировании крайне приблизительными, можно сказать, мнимо-цифровыми показателями. В его тексте постоянно встречается оборот «на добрую половину» или «на добрых две трети» («пять шестых», «три четверти», «девять десятых» и т. д.). Вариантов огромное количество, неизменен только эпитет — «добрых».

Возможность проверить на практике теоретические разработки педологии была утрачена после постановления ЦК ВКП(б) о «педологических извращениях в системе Наркомпроса» (1936 год). Ближайшие сподвижники А. Залкинда пустились в оголтелую критику его работ, не жалея слов и для самообличений. Педологию А. Залкинда упрекали в недооценке роли сознания, и эти упреки были отчасти обоснованными. С одной стороны, он был крайним рационалистом, рассчитывая «системой организованных воздействий» добиться закрепления любых «социально-полезных» рефлексов у человека, а с другой — признавал самостоятельность внутреннего психического потенциала, отчаянно пытаясь не прибегать к таким крамольным терминам, как «подсознание» или «психическая энергия». На деле педологию громили за признание глубины человеческой психики — за стихийное «биологизаторство» высшей нервной деятельности, которая пронизана подсознательными импульсами.

Так можно ли считать А. Залкинда «Лысенко от педагогики»? Едва ли. И дело не только в его общей эрудиции, временами присущей ему проницательности и тщательной проработке теоретических проблем — искренность его коллективистского пафоса, упоение революционно-поэтической метафорикой, вера в торжество рациональности и прогресса выражают совершенно иной — антропологический, а не вульгарно-карьеристский — уровень трагедии.

Стремление организовать всю жизнедеятельность по отвлеченно-выхолощенным схемам нередко принимало формы выраженного невроза — надрывной попытки отрегулировать оптимальное удовлетворение любых потребностей и, в конечном счете, избавить человека от страха смерти благодаря ощущению жертвенной причастности новым абсолютным основаниям бытия, благодаря вере в грядущее завершение истории царством священного коллективизма, свободного от мучительной дисгармонии неуправляемых вожделений естества.

А. Залкинд — один из наиболее самобытных утопистов-просвещенцев — оказался слишком проницательным профессионалом, чтобы выдержать идеологическую проверку у официозной научной общественности; он доживал свои дни, не имея возможности участвовать в «горячем и текучем» педагогическом процессе и умер через несколько дней после партийного постановления о полном запрете педологии.

Кирилл Фараджев

А. Б. ЗАЛКИНД

ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ

ПРЕДИСЛОВИЕ К 1-му ИЗДАНИЮ

Педология — комплекс наук о развивающемся человеке — пока еще чрезвычайно юна, и этим объясняется не проработанность значительной части ее основных общих вопросов. Положение педологии осложняется тем более в СССР, где новая социальность предъявляет совершенно особые задачи к массовому воспитанию, предъявляет и особые новые заказы к исследованию массового объекта воспитания, т. е. к педологии.

По ряду крупнейших вопросов педологии на основных педагогических и психоневрологических советских съездах развертывалась чрезвычайно напряженная дискуссия, влившаяся в общедискуссионное русло на первом педологическом совещании 2–7 апреля 1927 г. в Москве.

Выявить ряд основных дискуссионных вопросов современной педологии в разрезе советских задач воспитания и является задачей данной брошюры.

Так как педология одним из своих секторов входит в состав естествознания, автор начинает брошюру со сжатого анализа марксистских дискуссий по основным проблемам естествознания.

Конечно, брошюра не пытается исчерпать «все» основные вопросы педологии: это дело долгой коллективной дальнейшей работы.

А. З.

ПРЕДИСЛОВИЕ К 2-му ИЗДАНИЮ

От первого до второго издания нашей брошюры «Основные вопросы педологии» прошло около полутора лет. За это время провел свои работы I всесоюзный педологический съезд, для принципиальной платформы которого материалы нашей брошюры оказались в значительной их части основными. Вот почему мы и прилагаем во 2-м издании извлечения из главных резолюций съезда, — извлечения, имеющие особую принципиальную важность и органически связанные с защищаемыми нами здесь положениями.

Принципы, развернутые в книге, ложатся сейчас в методологическую основу планирования научно-исследовательской педологической работы, поэтому мы и дополняем 2-е издание новой статьей — «О принципах научно-педологической пятилетки»; это тем более необходимо, что пятилетка 1929–1934 г. является исходным, решающим этапом для всего дальнейшего содержания и развития научно-педологической работы в СССР. В прежний текст нами внесены частичные исправления и дополнения, продолжающие и углубляющие высказанные в ней соображения. Ближайшей нашей работой — в этой же плоскости, являющейся продолжением «Основных вопросов педологии» — будет лишь сейчас заканчиваемый нами труд, состоящий из двух частей: а) Место педологии в системе научных знаний; б) О биологических границах педагогического вмешательства.

Во 2-е издание включен ряд статей из нашего сборника: «Очерки культуры революционного времени». Статьи эти все адресованы общим вопросам педологии и не потеряли актуальности до сих пор, тем более что в свое время они открыли собою общепедологическую дискуссию в СССР.

А.З.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ

I. О некоторых проблемах естествознания в СССР

В СССР развертывается по ряду проблем естествознания серьезная дискуссия. Нет, пожалуй, ни одной области естественных наук, где не начался бы классовый пересмотр старых научных позиций. Настоящий спор только начинается, так как лишь в условиях победы пролетариата марксистская мысль может отдать часть основных своих сил областям, стоящим именно в этом ряду боевой классовой практики.

Первая глава советско-марксистского естественнонаучного спора развернулась вокруг так называемых психологических проблем. Разрушена мистическая сердцевина учения о душе, устанавливается диалектическое единство «психического» и «физического», — побеждает психофизиологический монизм.

Социальный фактор признается господствующим в отношении к психике, и закономерность общественной жизни является директивой для накопления всего психического фонда. Противоречия всей природы, всей общественной истории «овладели» наконец и психикой, которая, «как оказалось», подчиняется законам диалектики в той же степени, что и другие процессы жизни. Монизм, моторизм, социогенизм, диалектизм — вот то основное, что вносит сейчас марксизм в старую «мистицированную» и субъективированную психологию.

Не совсем еще закончились споры о специфическом качестве сознания, но, конечно, марксистский уклон характеризуется признанием этого специфического качества, а никак не отрицанием его.

Второй спор возник вокруг главного вопроса научного естествознания: признать ли жизнь особым качеством. Спор «физикохимицистов» с «биологами», «механистов» с «диалектиками». Спор этот, хронологически второй в советской исторической очереди, еще только начинается. Марксизм лишь входит во вкус этого спора, требуя действительного диалектизма при анализе дискуссионного материала. «Голая» физика и химия (лебизм), однако, не дают здоровой пищи для действительной диалектики [55].

Третья дискуссия, начавшаяся в одно почти время со второй, но быстрее развивавшаяся, касается вопроса о наследственности. Являясь частностью, органически вырастающей из второго спора, проблема наследственности привлекла больше внимания как вследствие относительной своей простоты, примитивности — в сравнении с грандиозной темой о сущности жизни, так и вследствие более конкретного, фактически экспериментального материала ее, значительно облегчающего спор.

Тем не менее, спор этот еще очень далек от конца, так как выясняется, что, не связав его с более обширными, общими психофизиологическими проблемами, мы теряем перспективу и начинаем путаться в пустяках. Насколько прочно старое наследство, передается ли по наследству вновь приобретаемое, каковы возможности и перспективы евгеники, — твердого слова в этих областях марксизм пока не сказал. Намечается лишь тенденция ответа.

Имеется и много других дискуссий, но мы говорим лишь об основных, делающих погоду в сфере марксизации естествознания. Надо учесть, что этот спор — не одних лишь марксистов; к нему с нарастающей напряженностью прислушивается весь ученый мир, работающий в области естествознания.

Вместе с буржуазией, теряющей свою производственную перспективу, потеряло свою старую философскую базу и буржуазное естествознание. Но ученый не может жить и работать без органической системы миропонимания, — вот почему все более жадно вглядывается он в единственное мировоззрение, имеющее исторические права на завоевание жизни — в марксизм. Многие ученые, не замечая этого, даже против воли заговорили «марксистской прозой», другие же все более спокойно сознаются в своем марксистском «грехопадении». Победа марксизма над наиболее квалифицированными человеческими мозгами — безошибочный предвестник окончательной победы мирового пролетариата.

Дискуссия в области естествознания не вышла еще, однако, из своей философской, теоретической стадии. Спорные проблемы прорабатываются исключительно как вопросы общего мировоззрения, без непосредственной их связи со жгучей, боевой, повседневной классовой практикой. Дискуссия протекает пока не столько в сфере мироделания, сколько в области миросозерцания.

Поэтому неудивительно, что естественнонаучные платформы иногда полностью совпадают у таких ученых, которые в своих политически-классовых установках подчас резко расходятся. Очевидно, дискуссия не дошла еще до таких глубин, до тех глубоких корней, которые раскрывают до конца подлинную непосредственно-классовую подоплеку спора.

В самом деле, не отрицая огромного теоретического значения спора на фронте марксистской психологии, мы вправе все же спросить, что же действительно ценного и действительно нового внес в боевую классовую практику довольно широко развернувшийся спор о так называемой марксистской психологии?

Психология является отнюдь не только идеолого-теоретическим сектором знания, она заключает в себе также первоочередные отделы наиболее злободневной, наиболее ответственной человеческой практики, наиболее социально заостренной практики. Как область ценнейшей социальной практики, она представляет тем более крупный интерес и для философских обобщений. Если бы психология не охватывала собою проблемы человеческой личности, вопросы о структуре и генезе личности, о методах влияния на человеческую личность, — эта научная область не возбуждала бы столько страстных исканий и споров.

Внес ли, однако, протекающий марксистский спор о психике что-либо новое, революционно ценное в область «психологической практики», в область методики влияния на психику, на человеческую психику, на социального, классового человека? К сожалению, пока почти ничего не внес, и та экспериментальная методика, те психологические практические выводы, которыми снабжают нас отдельные ориентирующиеся на марксизм течения, пока нового и боевого материала в психологическую практику вносят мало: в методику влияния на человека, в методику наилучшего использования человеческой личности для целей пролетарской революции. Такой «взнос» не предвидится и в ближайшем будущем, судя по развертывающимся работам[56].

Мало того, с точки зрения классовой пользы сейчас в практике пролетарского строительства с серьезным успехом применяются методические указания ряда западных психологов, либо совсем не включившихся в марксистскую дискуссию о психике, либо враждебно настроенных по адресу течений, ориентирующихся на марксизм. Очевидно, дискуссия не проникла еще в сердцевину вопроса, виной чему на первом плане, конечно, юность дискуссии.

Но теоретический спор корнями своими всегда упирается в практику, порождается, регулируется и проверяется практикой, и если материал практики серьезно не влился пока в теоретические обобщения, — следует, пожалуй, иногда замедлить темп отдельных обобщений, не спешить, если нет вполне гарантированного фонда для спешки.

Только тогда, когда определенная психологическая школа откроет действительно новые и ценные главы для пролетарской педагогики, для психонотирования[57] социалистического производства (психотехника) для более продуктивного революционного овладения психикой трудящихся масс (психология политико-просветительной работы), — только тогда будет иметь эта школа право претендовать на полную «канонизацию» ее марксизмом. Пока же спор школ ведется в одной лишь философско-теоретической плоскости, это — половина спора, большая половина, правда, но это еще не весь спор.

Если непосредственно близкий к человеку вопрос о психике почти не вышел еще из стадии отвлеченной дискуссии, значительно сложнее, конечно, обстоит с более широкой, исходной общей проблемой — о сущности жизни. Дискуссия в этой области, конечно, имеет гораздо меньше непосредственной связи с практикой, чем психологический спор.

Если марксизирующаяся психология по пути анализа общих позиций останавливается иногда и на разногласиях в методике исследования, тем самым, вламываясь в первичные вопросы практики, — марксистский спор лебистов с антилебистами протекает пока в плоскости безразличия к методике исследования. Одними и теми же способами, в сходных условиях наблюдаются явления жизни, но по-разному теоретически истолковываются. Это пока стопроцентно философский спор. Он не коснулся еще ни одного из вопросов боевой биологической практики, имеющей непосредственно социальное значение.

Такие социально боевые вопросы биологии, как проблема наследственности, область социально-биологической профилактики, ближайшие этапы психофизиологии человека, — эти вопросы «механически-диалектическим» спором не затронуты и разрешаются в особой, самостоятельной дискуссии, протекающей вполне независимо от войны по вопросам общей биологии. Как лебисты, так и антилебисты могут хотя бы по вопросу о наследственности неожиданно для себя оказаться в одном лагере, при сохранении в то же время непримиримых разногласий в понимании основной механики жизненного процесса.

Дискуссия о наследственности, однако, тоже не блещет социально-практическим, конкретным классовым материалом, несмотря на, казалось бы[58], необычайную непосредственно-классовую заостренность основных вопросов наследственности. Дискуссия оперирует научными фондами, накопленными в ботанике и зоологии, и очень мало уделяет внимания человеку. Специфизм человеческой социальной среды учтен дискуссией в ничтожной степени, наследственные закономерности растительного и прочего животного царства механически и почти целиком привешиваются к человеку.

Этот «научный» автоматизм в мышлении отдельных работников, числящих себя марксистами, приводит подчас в содрогание. Безразличие, слепая, догматическая вера, с которой они переносят на человека реакционнейшие евгенические формулы, взрощенные ботаникой и зоологией, говорят, по меньшей мере, о псевдомарксистской близорукости. Попробовали бы они применить эти формулы к вопросам действительной, пролетарско-классовой практики, — истина обнаружилась бы без особого труда. Но в том-то и дело, что не пробуют; «дискуссия пока отвлеченная», поэтому она и остается на 99 % ботанико-зоологической.

Этой «внеклассовой» стадией дискуссии объясняется, между прочим, и замечательный курьез: дружеское пребывание на левом фланге теорий наследственности таких ученых, которые резко враждебны друг другу в вопросах классовой политики, и обратно, мирное сожитие на правом «наследственном» фронте коммуниста рядом с махровым социальным реакционером. Эта странная, противоестественная дружба подтверждает, что классовая подпочва спора еще далеко не раскрылась.

Но, возразят нам, не все же научные дискуссии имеют классовое значение. Мало ли разногласий у «спецов» в области инженерно-технических вопросов, нельзя же считать непосредственно-классовым спором полемику о том, какой системой отопления или каким типом котла надо пользоваться в заводской практике.

Отвечу, что подобный вопрос действительно не является предметом общемарксистской дискуссии; он представляет собой кусок узко технической практики, не затрагивающей общеидеологических позиций. Однако оговорюсь, что нередко даже инженерно-технические вопросы могут вовлечь в общую дискуссию, взять хотя бы проблему тейлоризации или фордизма.

«Инженерный» вопрос, как наладить технику использования машины, — в частности, той части машины, которая заменяется человеческим телом, телом рабочего, — превращается, однако, в остро классовый вопрос: в вопрос об отношении к социальной ценности рабочего тела. Капитализм, выколачивающий прибавочную стоимость, фордизирует производство в направлении максимального биологического и творческого истощения тела рабочего, — мы же будем настойчиво искать синтеза технической и биолого-творческой экономии, так как рабочий у нас не объект эксплуатации, а субъект социалистического производства, представляющий самостоятельную социальную ценность кроме производственного его использования.

«Технический» спор оказывается, как видим, остро классовым, и вряд ли марксизм откажется от энергичнейшего участия в этой благороднейшей исторической дискуссии по вопросу о защите главного психофизиологического фонда человечества. Спор о технике переключится на рельсы теоретического понимания механизмов и динамики человеческой психофизиологии, — психофизиологии вообще, — из частного, специального станет общим, социальным, классовым.

Те же дискуссии, о которых речь шла выше, еще ближе к непосредственным интересам класса; вот почему так остро нужна скорейшая их «практизация».

Значит ли это, что мы против необходимости теоретических, отвлеченных дискуссий? Нет, как раз наоборот. Теоретическая дискуссия всегда и первоочередно необходима, в начальной стадии проработки проблемы она совершенно обязательна. Вопрос лишь тогда получит действительно общее освещение, если рассмотрению его будет дано основное направление, если по пути его развертывания будут заранее расставлены исходные целевые вехи, иначе это не спор о целом, а суетня по пустякам: «гора», которая обязательно породит мышь.

Поэтому первичная стадия заострения кардинальных научных проблем — это всегда теоретико-отвлеченная стадия; именно здесь ей честь и место.

Но, наметив исходные вехи, разрешив вопрос об основной установке, вопрос должен из плоскости теории и рядом с теоретической его проработкой врезаться также в самую гущу практики, должен обильно напитаться практикой, чтобы, налившись новой силой, подкрепить, с одной стороны, основную теоретическую позицию, — с другой стороны, чтобы максимально, послужить, затем, самой, этой, практике, так как в конечной службе классовой практике и заключается всегда весь смысл спора. Без этого своевременного практицирования дискуссия грозит выродиться в жвачку.

II. Ревизия наук о ребенке

К счастью, дирижером всякой дискуссии в конечном счете является сама социальная практика, которая своим вмешательством подрезает избыточно разросшиеся ветви спора, либо же при искривлении основных путей его переводит корни спора на другую почву. Так, Октябрьской революцией был преодолен «философский кризис» марксизма, были проверены и углублены на практическом эксперименте основные общие теоретические позиции марксизма. Практикой послеоктябрьского строительства проверяются и другие, как первые, так и вторые в исторической очереди проблемы марксизма.

В частности, вопрос о биологической структуре человека, о психофизиологии человека в основном проверяется практикой советского социального воспитания.

Победившая Октябрьская революция принялась за строительство социалистического общества. Одной из первых проблем социалистического рабочего плана явился вопрос о создании нового, социалистического человека.

Вопросы о воспитании этого нового человека стали с первых же послеоктябрьских лет классово боевыми, остро боевыми. Новые производственные отношения, новые соотношения социальных групп, новый быт, новая мораль, искусство, суд, — все это взывало о новом человеке, выдвигало срочный классовый заказ — продумать наилучшую методику воспитания социалистического человека.

Сейчас, когда массовый трудовой человек, пролетарий, из объекта эксплуатации превратился в коллективного организатора производства, было бы непростительной ошибкой, чудовищной опасностью недооценить значение субъективных качеств этого социалистического строителя. Впервые в истории (которая ведь только начинается, была лишь предыстория) хозяином производства пытается стать действительный его хозяин. И психофизиологическое его содержание, методика использования его творческих ценностей, методика влияния на него, методика воспитания, — все это становится первоочередным вопросом классовой стратегии и тактики.

Если история пролетариата писалась до сих пор огромными мазками, если пролетариат до своей победы сдвигал по пути своего продвижения гигантские пласты (восстания, забастовки и пр.), если этот мощно-массовый фонд до известной степени стирал значимость субъективного фактора, — сейчас, однако, его борьба у нас в чрезвычайно крупной ее части адресуется повседневности, текущим производственным мелочам, бытовым будням.

В этом новом типе борьбы психофизиологические качества отдельного бойца начинают играть новую, огромную роль, и планировка воспитательной работы оказывается одним из крупнейших секторов в общей системе строительной планировки.

Вне сомнения, как миновавший исторический этап характеризовался жестокой мировой дискуссией в области социолого-экономического понимания путей и законов развития человечества, так и ближайший период перенесет значительную часть этой дискуссии в область проблем, связанных с человеческой психофизиологией.

Социолого-экономическая позиция марксизма победила одним уже фактом торжества Октября, и сколько бы ни пытались «теоретически» развенчать Октябрь, с каждым годом почва под вражеской позицией оказывается в этом вопросе все менее прочной. Приходится поэтому задумываться уже не только над предупреждением «Октябрей», но и над методом вталкивания палок в колеса послеоктябрьского социалистического строительства.

Здесь на службу в одну из первых очередей будет приглашена психофизиология человека, которой предъявят заказ обосновать «биологическую неосуществимость» социализма или, «в худшем случае», большевистского темпа социалистического роста.

Странно, что отдельные марксисты не рассмотрели еще на историческом горизонте зарождения этого заказа. Заказ не только надвигается, он уже дан и начинает аккуратно, послушно выполняться. Пока выполняется без шума, без общих деклараций, тем более зорки должны быть мы. Не наткнуться бы нам на такие готовые «неопровержимые» научные выводы о человеке, о темпе его развития, о биологических его качествах, о методах воспитательного на него влияния, — на такие выводы, которые оставят нас без научного компаса в повседневном, бытовом строительстве социализма. А подобные выводы уже имеются, и тормозящие палки, притом толстые, искривленные палки, в колесницу социалистической педагогики уже вставлены.

Именно пролетарской педагогике пришлось первой столкнуться, притом на практике столкнуться, с реакционными уклонами в области понимания человеческой психофизиологии. Независимо от общих философских споров о «психике и физике», вне связи с ботанико-зоологической дискуссией о наследственности, лоб о лоб столкнулась новорожденная советская педагогика с голой, жгучей человеческой практикой в этих областях.

Классовый заказ советской педагогике был дан вполне ясный, четкий не возбуждающий сомнений: воспитать людей, соответствующих нуждам социалистического строительства, притом воспитать их так, чтобы они не пассивно обслуживали социализм, но энергично помогали бы максимальному ускорению его темпа.

Как расшифровать этот заказ? Ликвидируй с детских лет дооктябрьскую гниль, с первых лет жизни человека готовь его к классовым боям и социалистической практике, помоги ему сделаться диалектическим материалистом, дисциплинированным пролетарским коллективистом, закаленным, смелым, трудовым и боевым революционным активистом, культурным и организованным строителем социализма, — таков был недвусмысленный октябрьский заказ нашей педагогике.

«Но годится ли человек для такого заказа?» — ехидно запросила антропобиология. «Если бандитский захват власти возможен, все же нелепые „строительские“ чаяния этой бандитской власти неосуществимы, так как разобьются о мощную скалу человеческой психофизиологии. Большевистская авантюра сломает себе ноги, споткнувшись на человеке, на его биологических закономерностях».

Как видим, именно педагогика в первую очередь столкнулась с остро практизированной проблемой о психофизиологии человека. Именно для нее первой абстрактный спор оказался совсем не ко времени.

В самом деле, если мировому пролетариату до нашего Октября было не до педагогики (педагогика баррикад и забастовок — не педагогика детства), после Октября у власти, ответственный за судьбы социализма, он не может обойтись без своей педагогики детства. Недаром и западные компартии, а вместе с ними и левые педагоги Запада с такой жадностью всматриваются в наши педагогические искания, зная, что как теперь[59] для завоевания власти, так и потом, после завоевания власти им понадобится своя педагогика, которой пока еще нет.

Педагогической дискуссии предстоит сделаться одной из серьезнейших научно-классовых дискуссий во всем мире, и объектом этой дискуссии явится наука о психофизиологии человека, о психофизиологических закономерностях человека, о воспитательных его возможностях и тормозах. Именно этой дискуссии предстоит на практике разрешить исчерпывающим образом вопрос о действительном существе марксистской психологии, о действительно пролетарской трактовке наследственности и о прочих спорных вопросах психофизиологической теории. Начало этой практической дискуссии уже налицо.

III. Биогенетический закон в педологии

До февраля самой «революционной» педагогической теорией в России была платформа так называемого свободного воспитания. Буржуазия, недовольная тиранической опекой самодержавия над собою и своими детьми, требовала свободы детского самоопределения. Это требование опиралось на «авторитетную» биологическую теорию, на так называемый биогенетический закон, обязывавший педагога к невмешательству в детскую жизнь.

Биогенетический закон, довольно хорошо расшифровавший генез всех этапов внутриутробного развития ребенка, по аналогии перенес принципы этого генеза и на послеутробную жизнь. Ребенок «должен», оказывается, стихийно пережить все этапы исторического развития человечества, и лишь изжив их по очереди, может включиться в современность. Тормоза и передвижки по пути этого самоизживания «гибельны» для ребенка, самоопределение его должно протекать «эндогенно», подталкиваемое стихийно-инстинктивными силами изнутри, из древне-унаследованного биологического фонда. «Невмешательство», «свобода», — вот основной педагогический постулат биогенетического закона.

Это «невмешательство», казавшееся очень либеральным, когда оно адресовалось вмешательству самодержавия в педагогику, на самом деле превращалось в настойчивое проталкивание буржуазного влияния во все этапы воспитания[60].

Полная аналогия с парламентаризмом, который выглядит очень либеральным, когда им козыряют в борьбе с неограниченной монархией, и который превращается в наложницу буржуазии, как только самодержавие списывается в расход.

Этот «педагогический парламентаризм» извлечен сейчас из всех научных архивов мира и страстно противопоставляется диктаторским замашкам растущей большевистской педагогики. Любопытно, что исторически чуткая буржуазия обеспечила себе в этом ответственнейшем секторе борьбы за власть прочные позиции задолго до рождения наших воспитательных чаяний. Естественно, что первые же шаги формирующейся послеоктябрьской педагогики уткнулись в крутую, высокую, прочно сделанную стену международных ученых «противоядий».

В самом деле, как только пытались мы психофизиологически обосновать наши классовые воспитательные притязания, научное оружие немедленно вырывалось из наших рук. Классовое воспитание — это установка на современность, биогенетический же закон требует возврата детей в далекое прошлое.

Ребенок советского исторического периода должен, по-нашему, уже в 8–10 лет, конечно, в детских формулировках, понимать свое грядущее классовое назначение, должен ориентировочно уяснить непосредственную связь своего бытия с производственным трудом отца и современной индустрией в целом, должен конкретно разбираться хотя бы в основных общественных соотношениях, должен уловить материалистическую закономерность в явлениях природы и связанность их с трудовой активностью общества. Между тем биогенетический закон тычет ребенка носом в мистику и примитивизм древности, требует поочередного повторения социально-трудовой истории его предков, за шиворот оттаскивает его от современности.

Крупнейший педагог современной Америки, Дьюи, либеральнейшим образом радея о детских интересах, изолировал детей от «ужасной современной общественности», скрыл от них «язвы классовой борьбы» и вернул им «беззаботность», «свободу» примитивного, древнего, «воистину детского» бытия.

Следуя за биогенетическим законом, Холл, отец педологии, настаивает на мистическом фонде детского периода и предостерегает против совместного воспитания полов. Один из ученейших педологов Германии, тоже биогенетист, Ферстер, насыщая церковным ладаном воспитание и разделяя мальчиков — козлищ от девочек — овец, ухитрился даже в коллективизм детский вплести черты первобытной психики человечества, — выхолащивающие всякую возможность использования юных групп для революционно-боевого влияния.

Вождь сверхромантической школы в немецкой педагогике, впавший даже в острую ссору с правым лагерем, Винекен, по стопам того же «рецидива древности», влачит чуткие и одаренные юношеские группы по лесам и горам Германии, «помогая» им в романтической обстановке «изживать» охотничье-кочевые инстинкты предков (почему бы ему не потянуть ребят на фабрики, в рабочие подвалы, к голым батракам?!).

Мировой бойскаутизм в стержневом своем содержании носит все те же биогенетические черты «надсоциальной» романтики, отрыва от «классовых язв», внедрения в прошлое.

Одна из наиболее прогрессивных современных педологов — М. Монтессори[61] — все же настаивает на стихийной истине, вырастающей изнутри самого ребенка, требует мистически-покорной «слиянности» детей с природой. Выступления английского министра народного просвещения лорда Перси и других, менее речистых «наркомпросов» Запада, «международные» съезды по «этике», съезды и конгрессы по половому воспитанию, — в методологических своих обоснованиях опираются на отчужденность детства от материализма и современности.

Опасно было бы думать, что все биогенетисты грубо заостряют свои основные положения. В том-то и дело, что нет. Явный мистицизм и резкое ханжество било бы в нос, и потому в педологических учениях строится сложнейшая маскировка, скрывающая слишком наглую буржуазно-классовую сердцевину.

Под флагом «точнейших» биологических фактов, под соусом абсолютного классового «нейтралитета», зачастую даже под маркой «критического» отношения к биогенетизму, совершается незаметная, непрерывная, чудовищно-влиятельная научно-растлевающая работа, которая бьет и будет бить, притом пребольно, новорожденную пролетарскую педагогику. Особенно опасны мимикристы, «будто бы не биогенетисты», которые, если не распознать их вовремя, сыграют роль троянского коня.

К чему сводится основная сущность биогенетического закона в приложении его к внеутробному человеку? К двум органически увязанным моментам:

1. К признанию диктаторского приоритета в детстве древнего биологического опыта над новым.

2. К исчерпывающей эндогенной обусловленности основных этапов детства.

Отсюда уже рост ребенка как эволюционное изживание древнего опыта. Отсюда же и «свобода» воспитания как единственный путь для правильной «стопроцентно» эндогенной эволюции: детская среда должна быть оторвана от среды взрослых.

Не будем здесь улавливать ханжескую фразеологию в буржуазной «свободе воспитания» при условиях свободной эксплуатации, — спор придется вести не на социологическом, а на биологическом фронте, так как биогенетисты оперируют психофизиологическим материалом.

Можно ли, надо ли целиком отвергнуть биогенетический закон в отношении к внеутробному детству? Конечно, нет. Это было бы вопиющей биологической безграмотностью. Древний опыт человечества не мог, понятно, не отразиться в биологическом фонде современного человека.

Вопрос лишь о том, в какой степени, в какой последовательности он воспроизводится, какова взаимозависимость его с новым опытом человечества, с какой силой подавляет он новую эволюцию, отбирая или отталкивая разнообразные ее элементы. Спор о количестве незаметно переходит тут в войну за качество, именно на вопросе о «степени» и заострится грядущий психофизиопедагогический бой.

Если будет «доказано», что мощь древнего биологического фундамента диктаторски распоряжается всеми молодыми накоплениями, отбирая их по-своему и приспособляя их к себе, — это определит целиком и пути, и темп нового биологического роста. При этой победе ультрабиогенетистов нелепо будет, конечно, мечтать о соответствии темпа и содержания биологической эволюции человека темпу и содержанию социальной его эволюции. Социалистический организм заставит долго себя ждать, природа человека бурно «взбунтуется» против насильственно вдавливаемого в нее социализма.

«Во имя предупреждения биологической гибели человека следует максимально смягчить темп и фон развертывающихся социальных событий; одним словом, долой пролетарскую, социалистическую революцию», — таков фактически главный социально-педагогический тезис биогенетистов, если обнажить их теории от сознательного и бессознательного ханжества.

К чему сводятся основные психофизиологические материалы биогенетистов? Момент рождения человеческого детеныша застает его на стадии повторения начальной истории первобытного человечества. Отсутствие, потом появление и рост нервно-координирующих аппаратов, постепенность развития органов чувств, смена первичных детских инстинктов, переход от ползанья к вертикальному положению, эволюция речи, типические черты растущего детского мышления и эволюционирующей эмоциональности, содержание и этапы развития интересов, игр и характерных действий подрастающего ребенка, — все это поочередно воспроизводит наиболее специфические периоды культурно-биологического продвижения всего человечества.

Отсюда, подавляющая часть детского возраста внутренне руководится социальным и биологическим опытом древности, и более молодая часть истории человечества проталкивается в организм лишь в последние, предзрелые годы развития, занимая, очевидно, в организме поверхностное, непрочное положение, оказываясь жалкой в своем биологическом влиянии.

Отсюда и «сугубая поверхностность» накоплений, образовавшихся в процессе личной жизни организма, — накоплений благоприобретенных, воспитанных, — вполне пассивная их роль, «рабская зависимость» от диктатуры древнего биологического фонда, который «отбирает» эти накопления «по своему вкусу» и «направляет» их по «своим» путям. Так как организм этим биологическим наследством спасал себя тысячелетия, — очевидно, премудрость последнего «вне подозрений», т. е. несомненны и права его на власть.

Отсюда же и бесправие новой среды, отсутствие у нее возможностей глубоко влиять на древний биологический фонд, — противопоставление древнего новому. Если мудрая природа, защищая внутриутробные периоды «изживаний», создала для бронировки особо благоприятную, непроницаемую для внешних влияний среду — в виде вод, находящихся в плодном мешке, — педагогика должна создать такие же «воды» в периоды внеутробного изживания.

Как мы видели, биогенетисты умело устраивают эти «водяные заграждения» (Дьюи и другие), и питомец их будет приходить к зрелости социальным «девственником», впитавшим современную реальность через призму древности, пропитавшим свой мозг надсовременной, надсоциальной романтикой.

Классовая целеустремленность этой платформы вполне ясна: как ребенок должен постепенно изжить этапы исторической эволюции человечества, так и все человечество должно очень и очень постепенно отходить от своего древнего опыта и медленно-медленно включаться в новую обстановку, тем более такую, в которой все старые отношения перекраиваются наизнанку.

Биогенетизм с подобной «диктаторской» установкой оказывается в научном отношении плохо подкованным. Он не подтверждается ни социальной, ни биологической историей человечества, не подкрепляется и современным материалом. Последние противодоказательства (наблюдения над современным ребенком) оказываются наиболее убедительными, выросли же они по преимуществу в советских условиях, где впервые проводится боевая попытка жестокого единоборства «новой педагогической среды» с «древним биофондом».

Каковы же исторические опровержения империалистических притязаний биогенетизма? В основе они сводятся к следующему. Метод аналогий между внутриутробным и послеутробным развитием оказывается гибельным.

Если стадии изменения рода измеряются колоссальными историческими периодами — десятками и сотнями тысячелетий, то стадии изменения вида можно исчислять в лучшем случае тысячелетиями, а в наше динамическое время даже не столетиями, а десятилетиями, подчас годами (периоды войн, революций). Десятки тысячелетий при медленно изменявшейся внешней среде конечно, глубоко врезаются в организм и потому сжато воспроизводятся, повторяются зародышем. Тысячелетия же, а сейчас столетия, десятилетия видового развития не представляют собой такого длительного срока, не создают таких прочных свойств, которые закрепились бы для автоматического их повторения, тем более, что мы вообще не знаем «чистого» человечества на протяжении тысячелетий и десятков тысячелетий.

Человеческие группы передвигались, одна раса врезалась в другую, одна стадия хозяйственной культуры пришлой или соседней группы внедрялась в другую, часто ломая ее. Эти передвижники, смещения, ломки не могли не отражаться и на унаследованном групповом биологическом опыте, сотрясая его, отрывая отдельные его элементы, заменяя их другими, новыми. Биологически однородного человечества, стройно развившейся однородной истории биологического развития человечества мы не знаем, т. е. не может быть и стройно «автоматического» воспроизведения никогда не существовавших этапов этого развития.

Как видим, действительная история древнего человечества плохо вяжется с «историей» в понимании ее биогенетистами.

Но этого еще мало. Новая история человечества оказывается еще более жестокой. Ведь она характеризуется могучим, все более нарастающим развитием производственных сил, заново перекраивающим всю окружающую человека среду. Производственный прогресс ломает и коверкает окружающую, так называемую естественную природу, все более подчиняя ее человеку. Человеческий организм, по мере освобождения себя от непосредственной власти естественной среды, все больше попадает под влияние тех условий, которые развиваются вместе с ростом производительных сил.

Все меньше зависит он от естественной природы (солнца, леса, реки и пр.), все глубже погружается он в усложняющуюся искусственную среду, созданную производством, в среду общественную. Рост индустриальной техники последнего столетия, обострение классовых отношений, классовой борьбы перекраивают заново всю установившуюся в период примитивного земледелия систему биологического опыта человека.

Люди пользуются конечностями, органами чувств, дышат и т. д. в современных городах при современном типе борьбы за существование далеко не так, с сильно изменившимися приемами в сравнении с тем, как это проделывалось их предками несколько столетий назад. Это меняет, конечно, и всю установку внутренних органов. Все так называемые «инстинкты», все так называемые «типические» законы пола, возраста, наследственности, все установившиеся некогда нормы основных функций (пищеварение, кровообращение, дыхание и т. д.) претерпевают сейчас, под давлением гигантски усложняющегося производственно-общественного бытия, и, в первую очередь, под влиянием классовой спецификации социальной среды, глубочайшие и достаточно быстро развертывающиеся метаморфозы.

Некогда твердая, мощная система древних биологических навыков человека, дававшая право говорить о почти прочных законах человеческой физиологии, зашаталась, раздробилась и начала расползаться по всем швам. Но окружающая производственно-общественная среда меняется сейчас с чрезвычайной быстротой, и человеческий организм не успевает зафиксировать устойчивую серию новых биологических свойств, способных, как бронирующий фонд, переходить по наследству.

Большинство вновь приобретаемых биологических сочетаний оказывается легко разрываемыми и требующими беспрестанных, все новых и поневоле пока хрупких поправок.

Биологические потрясения последних эпох имеют колоссальное значение. Сломались старые установки и не могут быть «воспроизведены» в чистом их виде. С первых недель и месяцев, одновременно с использованием остатков сохранившихся ценных древних свойств, ребенок прибегает и к незаменимым установкам, накопившимся в последние исторические периоды, дополняя их навыками, родившимися уже в процессе его личной жизни. Выделить в этом пестром клубке преобладающий над прочими проявлениями древний фонд будет большей частью отвратительнейшей натяжкой.

Последние десятилетия социальной истории человечества научили нас радикально переоценивать значение этого древнего фонда. Первобытные, некультурные народности, в несколько десятилетий пролетаризируясь, быстро изживают свой мистицизм и «материализируются». Разорившиеся феодалы быстро теряют свой «охотничий инстинкт» и стремглав превращаются при удаче в хороших торговцев. Тысячелетиями косневшая в невежестве («биологическая мозговая отсталость») трудовая рабоче-крестьянская «чернь», завоевав власть, быстро выделяет тысячи политических, военных, хозяйственных творцов.

Много ли в этом материале пищи для биогенетического принципа?

Особенно подавляющим оказывается материал наблюдений над советским ребенком, который впервые в истории мировой педагогики попал в «обезвоженную» среду, дающую возможность жестко проконтролировать действительные соотношения древнего и нового слоев его биологического фонда При этом наблюдения проводились людьми, не завороженными педагогическими целеустремлениями класса, стоящего на позиции биогенетизма.

И что же? «Могучие» педагогические замки биогенетистов рассыпались как карточные домики. Мистические установки детства, сверхиндивидуализм, отрыв игр и интересов от современности и погружение их в прошлое, тяга к внереальной сказке и прочее и прочее, — все это оказалось голой фикцией.

Как только вместо «плодной воды» или, вернее, вместо «буржуазной воды» вокруг ребенка оказалась иная социальная и педагогическая среда, не заинтересованная в победе биогенетических идеалов, — подпорки последних сломались, рухнули вместе с биогенетической педагогикой.

В чем же основной научный смысл биологического спора с биогенетистами? Кончается ли этот спор?[62] Нет, он только начинается, и, вне сомнения, ближайшая эпоха развития антропобиологии, во всех областях последней, вся пройдет под знаком этого спора. Намечаются уже и сейчас группы, пытающиеся провести здесь соглашательскую платформу, формируются и крайние фланги, но зрелой стадии спор еще не достиг.

Основная сущность биогенетического империализма — в грубой недооценке колоссальной прогрессивно-физиологической роли мозговой коры человека. В этой недооценке виноваты и общая реакционность буржуазии, боящейся слишком богатой пластичности человека, и, в частности, дуалистическая установка старой психологии, уделявшей коре роль седалища голого интеллекта и отрывавшей кору от всей физиологии в целом.

На вопрос об оценке значения коры и развернется решающий бой в антропобиологии. Кора как продукт молодой истории человечества, кора как источник бесконечной пластичности организма в целом, кора как главный объект воспитательных влияний, — вот вопросы, правильное решение которых даст нам возможность приблизить темп биологической эволюции человека к темпу социальной эволюции человечества.

Биогенетисты правы постольку, поскольку частичная, действительно исторически обусловленная очередность в развитии биологических функций на самом деле наблюдается. Спинномозговые центры вызревают раньше корковых как генетически более старые. Крупные мускульные органы растут раньше мелких, которые являются плодом более совершенной, т. е. более молодой культуры. Органы чувств, в известной степени их эволюции, развиваются тоже в порядке их историко-генетической очередности и т. д. и т. д.

Все это так, но… и не совсем так, притом настолько «не совсем так», что от «так» в итоге остается маловато. Ни в одной из древних функций[63], в их действительном содержании, нет соответствия между развитием ее у ребенка и хронологическим ее местом в истории рода. Исторические соотношения этих функций настолько перепутываются благодаря вмешательству мозговой коры и других новых физиологических приобретений человека, что от генетической их чистоты камня на камне не остается.

Такая, казалось бы, сверхдревняя функция, как сосание, может серьезно перестроиться под влиянием привходящих условных, т. е. корковых моментов: варианты положения при кормлении, изменения окружающей среды и т. д. В конечном итоге древний процесс питания, пропитанный корковыми влияниями, может неузнаваемо измениться, грубо дезорганизоваться в первые же 10–15 месяцев жизни: ребенок ест лишь при определенном человеке, при соответствующих добавочных раздражителях в виде прибауток, песенок, подзадориваний и т. д.

Таким же образом кортигенно изменяются и другие древние функции. Возьмем хотя бы сон — глубоко давнюю функцию, эндогенно развивающуюся, казалось бы, уже вполне автоматизированную. Редки разве случаи кортикального вмешательства в ранний детский сон, когда ребенок даже в первые шесть месяцев не засыпает без укачиваний, песенки, без определенного освещения и тому подобных условных раздражителей.

Ходьба ребенка, тоже «как будто» издревле идущая функция, опирающаяся в основе на рост костно-мышечного аппарата и спинномозговых координаций, — попробуем-ка исключить у современного ребенка кортикальный элемент ходьбы. Быстро ли он пойдет? Подзадориванье, соревнование, подражание, заманивание чувственными раздражителями (звуком, цветом и пр.), — все это вторгается в «автоматизированную» ходьбу и делает ее необычайно сложной, глубоко кортикально обусловленной.

Под влиянием известного соотношения раздражителей темп роста навыков ходьбы, тип сна, характер пищевых процессов, чувствительность того или другого анализатора претерпевают очень серьезные превращения и перестановки.

Глубокие метаморфозы в том же древнем половом инстинкте, обусловленные ранним кортикальным вмешательством, — в период, когда еще не созрел физиохимический аппарат сексуальности, — особенно разительны. Массовый онанизм раннего детства, десятки тысяч гомосексуалистов буржуазных городов Запада — все это яркие доказательства безапелляционного давления коры на самые древние механизмы.

Дети, воспитывающиеся на дидактических материалах Монтессори, развивают мелкие мышечные группы и тонкую работу анализаторов раньше и глубже, чем более грубую их функцию.

Поразительные антибиогенетические материалы преподносит нам эволюция детской речи — одного из крупнейших приспособляющих аппаратов. Ассортимент детских слов ни в малейшей степени не соответствует историческому генезу речи и питается в основном стимулами из окружающего: подражанием, социальными связями ребенка, ближайшими предметами и т. д. Достаточно переехать родителям из глухой российской деревни в сверхиндустриализированный американский город, и родившиеся в этом городе дети резко отличаются в развитии своего речевого фонда (темпом, богатством, материалом) от детей тех же родителей, пока последние жили еще в деревне.

Биогенетически это необъяснимо, влияние же коры объясняет все, притом объясняет в такие годы детства, когда, казалось бы, только бы биогенетизму и торжествовать.

Рука — орган, генетически гораздо более молодой, чем нога, оказывается тонко дифференцированной уже в очень раннем возрасте в связи с огромным ее значением для социального приспособления человека.

Чем объявляется эта «кортикальная настойчивость», эта влиятельность новых элементов биологического фонда, столь рано проявляющаяся, — мы видели выше. Она — продукт влияния нового этапа истории человечества, протолкнувшего именно кору и новый биофонд вообще — на авансцену человеческой физиологии. Биогенетисты не заметили величины этого влияния, так как очи их глядят глубоко вспять, в сверхдревнюю историю человечества. Новой же истории они боятся, так как за нею следует ведь… сверхновая, социалистическая. Естественно, что коры, этого лучшего друга приближающегося социализма и нового биофонда в целом — они не хотели увидеть.

Весь человеческий биофонд приходится в основном условно делить на три слоя: древние, доиндустриальные накопления, имеющие «стаж» в десятки тысячелетий; новые слои опыта, сформировавшиеся преимущественно за последний, индустриальный отрезок истории, давший огромные перестройки социальной среды, и, наконец, новейший благоприобретенный биологический капитал, вырастающий в процессе личной жизни организма.

Если бы ребенок с первых дней бытия оказался в исключительной власти первого слоя, он неминуемо погиб бы, так как условия среды, соответствовавшие некогда полезности этого слоя, нимало не похожи на обстановку, окружающую ребенка сейчас. С другой стороны, если бы он был предоставлен слепым нащупываниям новейших приспособлений, без помощи новых навыков, порожденных недавней эпохой, гибель была бы также неизбежна.

Таким образом, именно благодаря специфическим условиям человеческой, т. е. социальной среды, оказавшейся необычайно динамичной в последнюю эпоху, наш детеныш должен с первых же дней оказаться во всеоружии, должен получить возможность использовать в тесной связи все три слоя опыта.

Неудивительно, если первый слой, наименее гибкий, т. е. и наименее годный для динамичной современности, испытывает сложнейшие пересочетания благодаря неустанному, все более энергичному давлению последних двух слоев. Педагогический остаток биогенетизма оказывается, конечно, при этом довольно жалким и, во всяком случае, настолько хилым, что претензия его на руководство «общечеловеческой» педагогикой вызовет у пролетариата смех[64].

Таким образом, малая доля истины, содержащаяся в педагогическом толковании биогенетического закона, смешана с значительно большей долей антибиогенетических материалов, не говоря уже о тех решающих областях человеческой психофизиологии, которые целиком противопоставлены биогенетизму.

Выводы наши в общем таковы:

1) Даже и те части человеческих биофункций, которые действительно развертываются в порядке их историко-генетической очередности, с первых же дней жизни ребенка обрастают новыми сложными генетическими накоплениями, главным образом из последнего исторического периода, наиболее динамического в сравнении со всей прошлой историей человечества.

2) В свою очередь, эти два слоя унаследованного биоопыта обрастают с первых же дней жизни новорожденного кортикальными дополнениями, условными рефлексами, необычайно усложняющими наследственную сердцевину человеческого организма.

3) Кора, по мере роста детского организма, приобретает все более могучее влияние в отношении унаследованных навыков, подчас радикально их перестраивая, извращая, ломая; примеры: «условные» изменения сна, питания, движений, речи, полового инстинкта и пр. в самых ранних этапах детского развития.

4) Новый биологический опыт, тем более новейший его слой, настойчиво стимулируемые резко меняющейся внешней, т. е. социальной средой, все больше оттесняют на задний план значение «чистого» древнего опыта, неприменимого, вредного в современной обстановке.

5) Эта «дискредитация» и дезорганизация древнего опыта при параллельной непрочности нового и новейшего опыта (бешеная динамика социальной среды не позволяет ему консервироваться, устояться) создают относительную хрупкость в современном социалированном[65] человеческом организме. Однако вместе с тем, благодаря ослаблению реакционно-ненужных биологических связей, вырастает и необычайная пластичность, воспитуемость, переключаемость человеческих бионавыков, — рождаются богатейшие возможности воспитательных влияний на человеческий организм.

Биопедагогическая роль современной социальной среды оказывается, таким образом, колоссальной, что и требовалось доказать. «Биологические» угрозы, адресуемые темпу развития социалистической революции, совсем не страшны. Соответствие биотемпа социотемпу представляется теоретически допустимым. Осуществимо ли оно практически, это покажет наш социалистический педагогический эксперимент.

IV. Учение о рефлексах и его значение для педологии

Конечно, биогенетизм как вождь реакции в области антропобиологии не легко будет уступать свои позиции. Опираясь и на теорию и на свою методику толкования явлений, он долго еще будет использовать научный материал для противопоставления его нашим воспитательным планам. Поэтому следует заранее методологически вооружиться, чтобы оперировать достаточно убедительными аргументами.

Среди основной научной артиллерии, наиболее пригодной нам в бою, на первом плане оказывается учение о рефлексах и учение о так называемых психоневрозах.

Учение о рефлексах, помимо огромной роли, которую оно сыграло в «материализации» психологии (монизм, объективизм, динамизм), значительно большую роль начинает играть в революционной перестройке всей физиологии в целом. Тот же биогенетизм разрушается, между прочим, рефлексологами — без всяких «марксистских затей», в процессе обычной лабораторной или теоретической работы. Ученые-рефлексологи не замечают при этом, что говорят «марксистской прозой», некоторые (особенно сам Павлов) возмутились бы, если бы их «обвинили» в марксизме. Между тем несомненно, они энергично льют воду на мельницу марксизма.

Так, ученик Павлова Ю. П. Фролов, в своей работе «Физиологическая природа инстинкта» энергичными и богатыми доказательствами принижает «могучее» значение инстинкта, т. е. древнего опыта, старательно иллюстрируя это развенчание динамизирующей, «дискредитирующей» работой окружающей среды. Метод рефлексологического анализа оказывается в этой аргументации незаменимым орудием.

Северцов в своем труде «Эволюция и психика» тем же рефлексологическим методом разрушает построения биологической реакции в области наиболее сложного телесного аппарата — психики. Древний «био-психо-фонд» под дробящим давлением социальной среды вежливо уступает дорогу и власть новым слоям «психического» опыта.

Генетическая рефлексология (Бехтерев, Щелованов и др.) оружием тех же биогенетистов, т. е. наблюдением над ребенком, презрительно отказывается от биогенетических притязаний: ни один из основных педагогических законов биогенетизма не подтверждается их наблюдениями над ребенком, притом наблюдениями, которые они проводят с первой же минуты после рождения, в первые недели и месяцы жизни, когда, казалось бы, именно древнему вассалу биогенетизма открыт неограниченный простор[66]. Бьют, грубо бьют по биогенетизму и опыты с воспитанием у детей условных рефлексов по методу Красногорского и т. д. и т. д.

Учение о рефлексах, экспериментально подразделяя биологический опыт на исторические его слои, ценно тем, что сумело оттенить опытным путем специальную роль мозговой коры и выявило ее закономерности. Говорить четко, опытным обоснованием о путях и возможностях воспитания сделалось возможно лишь после выделения коры как основной базы воспитания всего организма в целом.

Даже опыты с таким, казалось бы, кортикально небогатым животным, как собака, открывает совершенно новые горизонты в вопросе о влиянии среды на пластичность организма. Лабораторные извращения, глубокие изменения главных жизненно-безусловных установок под влиянием настойчивой «условной» дрессировки лучше всяких теоретических споров вскрывают все более нарастающую кортикальную обусловленность основных биологических функций.

Если собака с ее слабой корой и малой зависимостью от индустриальных перемен среды, т. е. с могучими еще у нее безусловными рефлексами, способна сломать под влиянием воспитания свои первоочередные инстинкты, какова же должна быть пластичность человека с его могучей корой и непрерывной его зависимостью от катаклизмов социальной среды?

В школе Павлова появились первые рефлексологические опыты воспитания, на протяжении ряда поколений, «новых безусловных рефлексов», т. е. по передаче благоприобретенных установок в дальнейшие поколения. Опыты эти, испытывая ряд методических зигзагов, не нашли еще себе решающего подтверждения, — но устремленность их представляет величайший интерес для нашей педагогики.

Конечно, и речи не может быть о том, чтобы по наследству механически, адекватно передавались определенные, узкие признаки, приобретенные в процессе личной жизни. Узкий, изолированный, новый признак, если он не вызывает глубоких изменений во всей «соме» организма, — не отразит тогда своего влияния и в зародышевых клетках, т. е. не имеет шансов и на передачу в следующее поколение.

Если же он окажется действительно в силах качественно изменить основной субстрат тела, ясно, что и он в процессе взаимодействия претерпит ряд изменений, потеряв ряд черт своего начального облика: т. е. благоприобретенный признак как таковой в наследство не передается. Мало того: в течение одного поколения, конечно, нет шансов на глубокую качественную перестройку «сомы» под влиянием данного признака, и необходима целая серия поколений, притом получающих в направлении этого признака усиленные однотипные воздействия, для того чтобы результат такого влияния сказался наследственно. Да и то еще при условии, чтобы признак этот был теснейшим образом связан с наиболее глубокими и жизненно значимыми процессами в данном организме, — иначе он не получит для себя прочного биоэнергетического подкрепления.

Однако при всех этих ограничительных условиях — все же значение начатых опытов чрезвычайно, исключительно важно для наших социально-педагогических перспектив. Возможность стойкого, качественного изменения организма под влиянием социальных и педагогических условий будет экспериментально доказана (хотя теоретически эта возможность вообще не должна бы возбуждать сомнений: иначе — чем же объяснить теорию эволюции?!).

Если опыты в этой области пока еще не развернулись в полной мере, все же теоретическая возможность положительного их исхода вполне очевидна. Параллельные работы о том же ряда других ученых, иным методом и на другом материале — лучшее доказательство зрелости этой проблемы. Положительное же ее экспериментальное разрешение откроет изумительную главу в области подхода к биопластике, в особенности к наиболее «пластичной биопластике» человека.

Этот вопрос — о биопластичности человека — будет основным в споре биогенетистов и социогенетистов; он окажется водоразделом между буржуазной и социалистической педагогикой. На нем заостряется вся проблема темпа биопсихических изменений, т. е. вся проблема о возможности строительства социалистического воспитания. В частности, для Советского Союза вопрос о возможности социалистического воспитания в нашей стране является одним из крупнейших во всей огромной проблеме строительства социализма. Как видим, проблема немалой важности: слишком много нового надо будет воспитать социализму в дезорганизованном, ущербленном человеческом теле.

Динамизирующей работе рефлексологии чрезвычайно сильно способствует возникшее фактически из недр последней[67] учение о доминанте.

Еще Павлов указал на огромное общефизиологическое значение очага наибольшего мозгового возбуждения. Очаг этот является доминирующим для прочих физиологических областей, вовлекая их в сферу своего подавляющего влияния, используя их возбуждение и тормозя те их процессы, которые идут вне линии основной его направленности.

Дополнения и углубления, внесенные опытами А. А. Ухтомского в понимание «очага оптимального возбуждения», поразительно обогащают наши представления о пластичности организма и о могучей воспитательной роли внешней среды.

Осуществляя определенными сочетаниями раздражителей ту или иную доминанту, Ухтомский и его последователи добиваются сложных перемещений энергетических запасов тела, помогают «разбуханию», «паразитированию» или «высыханию» разнообразных функциональных комплексов, создают избирательные торможения или возбуждения различных участков тела, т. е. фактически дирижируют необычайно ответственными областями биологического бытия.

Если учесть, что эта богатейшая динамика получается над несложными (т. е. мало пластичными) животными организмами, притом в небогатой лабораторной среде, каков же может быть эффект воспитательных доминант у людей — в человеческой социальной среде!

Поэтому попытки отдельных «будто бы рефлексологов» уделить мозговой коре роль и место старой «души», «ограничивая» ее функции одним так называемым психизмом (мышление и пр.), выглядят в достаточной степени комично.

Эти реставраторы «рефлексодуши» попросту не заметили диалектического жала, которым обладает учение о рефлексах. Основная его ценность именно в том, что оно органически связывает кору со всем телом в целом и частях в их взаимовлияниях и открывает у коры путем перестроит внешних раздражителей величайшие возможности глубокого воздействия извне на все физиологические функции, вплоть до качественной трансформации и самих безусловных рефлексов (конечно, при ряде условий на протяжении ряда поколений)[68].

Создавая благоприятным сочетанием раздражителей усиленное возбуждение на определенном корковом участке, связанном с определенным безусловным комплексом, мы, соответственно, уменьшаем возбуждение на другом участке, т. е. в области другого безусловного комплекса, «дезэнергенизируем» его, уменьшаем его энергетический фонд, что при стойких повторениях неминуемо влечет к стойкой дезорганизации его, а отсюда, в ряде поколений, и к разложению.

Именно этой динамикой и только ею можно объяснить глубокие изменения в инстинктах, в этой же динамике лежит и рефлекторный источник значительной части формогенеза (анатомического изменения органов в ряде поколений).

Нелепо, грубо механично было бы представлять себе условный рефлекс в виде изолированной «вибрации» мозговой коры. Условный рефлекс — это не только процесс в коре, это еще ток по нервному стволу на периферию тела, это двигательная реакция потревоженного периферического органа, это сопутствующее изменение кровообращения в данном органе, т. е. чрезвычайно сложный и глубокий общий физиологический процесс, в котором кора и все тело взаимно неотрывны.

В этом смысле учение об условных рефлексах чрезвычайно обогащает современную так называемую функциональную медицину, которая в подавляющей своей части сводится к патологическим условным рефлексам, т. е. к процессам, один из основных источников коих во внешней среде.

Вместе с тем, учитывая чрезвычайные ценности учения о рефлексах, мы обязаны, однако, резко отмежеваться от неприемлемых тенденций отдельных групп и работников, принадлежащих к рефлексологической школе.

Первым долгом для нас совершенно неприемлема «антипсихологическая» установка отдельных рефлексологов, — в том числе и покойного Бехтерева. Сводить всю личность человека, включая сюда и психику, исключительно к голой неврофизиологии, не выделяя при этом особого, специфически активного психического начала, — это значит грубо механизировать наши представления о диалектической сложности социального человека.

Антипсихологизм отдельных рефлексологов для нас также неприемлем как «антирефлексологизм» отдельных психологов, иногда к тому же еще пытающихся подменить физиологическое (диалектически-биологическое) понятие о рефлексе механистической формулой… физико-химической «реакции». Уж если признавать особое качество за психикой, надо быть диалектически последовательным и признать также особое качество за жизненным процессом: это же, в свою очередь, не потерпит в применении к живому организму подмены «реакцией» ликвидированного «рефлекса». Диалектика жестока!

Так же, как и «антипсихологизм», для нас совершенно неприемлемы и «социологические» тенденции отдельных рефлексологических групп, включая сюда и Павлова, и Бехтерева. Попытки их — рефлексологическими (т. е. биологическими) методами расшифровывать общественные явления — потерпели уже абсолютное фиаско, полностью разрушены марксистской критикой, и возвращаться снова к борьбе с этими попытками, к счастью, теперь нет никакой нужды.

Так же чужда нам и «панэнергетическая» установка вождя одной из рефлексологических школ — покойного Бехтерева. Тяга сводить все процессы в мироздании, т. е. и в обществе, к замкнутому, механическому кругообороту энергии, толкает к попыткам уничтожить как марксистские законы исторического процесса, так и диалектический подход к явлениям в природе.

В одинаковой степени неприемлема для нас и телеология в понимании Павловым так называемого «рефлекса цели», «изнутри» данное стремление к цели, — попахивающая «творческим порывом» А. Бергсона.

Отказываемся мы также и от механистических, «адекватных» попыток переноса выводов из рефлексологического зооэксперимента — на человека и его поведение. Неприемлема для нас и «педагогическая энциклопедия» рефлексологов, которая тяготеет на все 100 % исчерпаться исключительно рефлексологическим материалом, так же как и сходная их тяга — всю педологию заменить одной лишь рефлексологией.

Все это для нас неприемлемо, это противоречит диалектическому материализму, но вместе с тем, отказываясь от «империализмов» и «перегибов» в отдельных течениях рефлексологов (и даже во всей их школе), — мы, однако, вполне вправе чрезвычайно высоко ценить то действительно важное, диалектическое, что дает нам это учение в области глубокого динамического толкования процессов изменчивости;, то, о чем мы говорили выше.

V. Учение о «психоневрозах» и педология

Клиника помогает лаборатории. Если лаборатория открывает нам богатые пластические возможности даже у кортикально несложных животных, клиника преподносит нам колоссальный материал в области физиопластики человека. История клинической медицины знает немало блестящих глав, где патология помогала вскрывать ценнейшие данные для общей психофизиологии.

Одной из наиболее поразительных в этом смысле глав медицины является сейчас клиническое учение о так называемых психоневрозах[69], накопившее неисчерпаемый материал об условных рефлексах человека. То, чего не может добиться лаборатория экспериментально, проделала над человеком жизнь.

Учение о психоневрозах с неопровержимой убедительностью показывает нам, как велики возможности кортикальных влияний на всю психофизиологию человека, на все его биологические функции, вплоть до самых интимных и древних.

Учение о психоневрозах возникло непосредственно из гипнологии. В течение столетий научную мысль изумлял «чудесный» физиологический эффект внушения. Когда с гипнологических работ были сорваны элементы шарлатании и мистики, выяснилось, что исцеляющим и вообще движущим фактором гипногенных биологических изменений является человеческое «самовнушение».

В процессе внушения у объекта последнего создается особая кортикально-физиологическая целеустремленность, создающая очаг оптимального возбуждения в нужном сейчас участке и направляющая все наличные энергетические запасы тела по пути внушаемого требования. Этой гипногенной доминантой и объясняется сложнейший физиологический эффект внушения, создававший глубокие метаморфозы в самых разнообразных биологических областях.

Если кортикальное возбуждение в виде «эмоции» вызывает в обычной жизни ряд расстройств функций (страх — понос, сердцебиение, пот, отнимаются ноги и пр.; отвращение — рвоту, тоску, головную боль и т. д. и т. д.), — вполне естественно, что и гипнозом можно вызывать избирательные возбуждения в тех или иных кортикальных участках, а отсюда и в физиологической периферии. Механизм гипноза, таким образом, был сведен к переключениям энергетических запасов тела по гипногенным доминантным участкам.

Подобное толкование внушения целиком на пользу оптимистического подхода к биопластике, так как с безупречной экспериментальной точностью подтверждает возможность глубочайшего воспитательного внедрения в самые интимные закоулки тела. Весь богатейший экспериментальный и терапевтический материал мировой гипнологии оказывается, тем самым, главой о роли коры в физиологии.

Последние десятилетия глубина лечебного эффекта внушения подвергалась сомнению, хотя действительная правдоподобность непосредственных гипногенных биоэффектов уже не возбуждала больше сомнений у ученых. Колебания адресовались лишь лечебной прочности гипногенного эффекта, и в результате этого научного кризиса из недр гипнологии, на базе тех же кортикально обусловленных воздействий, развернулось грандиозное учение о «психоневрозах» и психотерапии.

Если гипноз давал экспериментальный и относительный лечебный эффект путем кортикальных (условно-рефлекторных) пересочетаний телесных функций, очевидно, самое заболевание тоже было своеобразным комплексом извращенных условных рефлексов.

Условные рефлексы создают здоровье лишь тогда, если болезнь тоже представляла собою серию условных рефлексов, не более, — таков в переводе на рефлексологический язык основной тезис отца психотерапии проф. Дюбуа: «Внушением устраняются болезни, созданные самовнушением».

Подозревая в гипнотическом влиянии недостаточно прочный элемент, полагая, что кора затрагивается внушением очень поверхностно, кратковременно, Дюбуа, а за ним и другие психотерапевты (Дежерин, Розенбах и т. д.) построили целую клиническую дисциплину, в которой этот кортикальногенный («психогенный») момент был блестяще выявлен на огромном количестве заболеваний всех функций тела и где кортикальная, условно-рефлекторная терапия расшифровывалась самым серьезным образом, в разнообразных направлениях.

Эти ученые доказали, что в плане условно-рефлекторных извращений могут глубоко пострадать все до единого процессы и органы. Дежерин в своей монографии о «психневрозах» шаг за шагом проследил, как все без исключения функциональные области интимно и тяжело дезорганизуются кортикальным (психогенным) моментом: дыхание, кровообращение, пищеварение, движение, речь, сон, умственная работа и т. д. и т. д.[70]

Психотерапевты показали, как шаг за шагом следует извращающие условно-рефлекторные сочетания заменять лечебно-перевоспитательными, открыв совершенно новую, притом с каждым годом все более разрастающуюся главу в человеческой терапевтической медицине: главу о лечебных влияниях через мозговую кору.

В учении о «психоневрозах» имеется сейчас много течений: суггестисты[71], интеллектуалисты (Дюбуа), эмоционалисты (Дежерин), «этикисты» (Марциновский), психоаналитики, адлеристы, социотерапевты, рефлексотерапевты и другие. Но независимо от разницы в методах подхода их к организму и в системе лечебных влияний, все они объединяются на признании колоссальной как патогенной, так и лечебно-воспитательной роли человеческой мозговой коры.

Тот факт, что учение о психогенозах проникло во все области человеческой медицины, что ни один медицинский специалист, в какой бы дали от коры он ни работал (гинекологи, хирурги, «желудочники», «сердечники» и др.), не смеет сейчас закрывать глаза на огромную привходящую роль «психики» (коры) в его специальности, достаточно красноречиво говорит о необычайно «кортикальной опороченности» современного человека.

Если очень далекий от психотерапии мировой медик, огромный практик Штрюмпель находит, что «психизм» (кора, условные рефлексы — по-нашему) виноват в добрых 75 % современных человеческих заболеваний, — это звучит убедительно. Если все лучшие учебники по болезням сердца, сосудов, легких, пищеварения не могут сейчас обойтись без особой серьезной главы о психогенных аномалиях, это знамение времени.

Действительно, условные рефлексы, кора играют колоссальную роль во всей физиологии человека, как в здоровом ее содержании, так и в патологии, и роль эта растет тем быстрее, влияние ее становится тем более глубоким, чем динамичнее делается социальная среда человечества.

Биологическим атавизмам, биологической отрыжке древности, как видим, не место в условиях этой горячей кортикальной динамики. Кора подавляет их с первых дней детского бытия. Во всяком случае, не древний биологический опыт человека окажется препятствием к совпадению биотемпа с социотемпом, — таков основной вывод, который дает нам рефлексологический и «психотерапевтический» материал.

Однако не сигнализирует ли учение о психогенозах опасность гибели человека в современной социальности? Если кора дезорганизует, извращает все процессы тела, отражая на себе давление чудовищной, ни с чем не считающейся социальной динамики, где же гарантия здоровья, тем более, что и древний опыт не бронирует ни в малейшей степени?

К счастью, впадать в панику не приходится. Темп изменения социальной среды (темп развертывания пролетарской революции) позаботится о том, чтобы частичная биологическая деградация, обусловленная усложняющим кортикальным вмешательством в телесные функции человека, не углубилась. Революция ведь не спросит санкции у биогенетистов, и чем скорее она добьется своего, тем меньше опасности для биодекаданса человечества[72].

Вместе с тем, однако, растущая кортикальная обусловленность человеческой физиологии в конечном итоге окажется огромной важности прогенеративным фактором. Независимость от древности, подвижность новых биологических связей, расширяющиеся рамки биопластичности, — все это окажется незаменимой ценности орудием в руках максимально-пластичной коммунистической социальности. Коре по дороге с социализмом, и социализму по пути с корой.

Любопытно, что то же учение о психогенозах при правильной рефлексологической его расшифровке даже в элементах патологии начинает приоткрывать зародыш развивающегося прогенеративного ядра. Своеобразно-сильная целеустремленность «психоневротика», доминантная окраска основных его процессов, блестящие (по-своему) стратегические его вылазки в болезнь, поразительная гибкость и быстрота сцеплений самых отдаленных друг от друга комплексных участков его, избирательно богатая фиксирующая способность, — все это характеризует далеко не обычную болезнь, все это говорит о своеобразном творческом ядре, скрытом внутри этой болезни, о богатом энергетическом запасе, нелепо использованном, нерационально переключенном[73].

Среда эксплуатации извратила направление этого прогенеративного энергетического фонда, социалистической среде предстоит освободить последний из плена и творчески канализировать.

Необходимо отметить, что учение о «психогенозах» («психоневрозах»), т. е. об условно-рефлекторных извращениях функций, глубоко проникло и в наиболее тяжелую главу человеческой патологии — психиатрию.

Одна из самых блестящих страниц современной мировой психиатрии, написанная в области шизофрении проф. Блейлером, дает описание глубоких, сложных, подавляющих, психогенных пластов, внедряющихся в это, по существу, органическое заболевание. Французские психиатры, а у нас Бехтерев, Ганнушкин, Осипов и др., дают яркое описание истерических (т. е. в подавляющей части психогенных) «обрастаний», которыми изобилуют такие эндогенные психозы и неврозы, как циклотимия и эпилепсия.

Один из крупнейших современных психиатрических авторитетов, проф. Бумке, пытается установить подход к шизофрении (одному из тяжелейших психозов) как к экзогенному реактивному психозу, и вообще считает подавляющую часть органических психозов хронической формой экзогенных реактивных состояний.

Проф. Ганнушкин выделяет особую форму нажитой, неизлечимой психической инвалидности, вырастающей исключительно в результате психогенных травм и чрезмерной психогенной перегрузки (эмоциональной и пр.).

Все эти психиатрические материалы отнюдь не способствуют пессимизму, а наоборот, резко, четко выявляют огромную роль воспитания и среды для происхождения, т. е. и для предупреждения путем влияния на кору ряда наиболее тяжелых заболеваний. Роль человеческой коры поистине грандиозна во всех функциях тела, направление же и качества ее (коры) влияний всецело зависят от того содержания, которое получит в дальнейшем от истории социальная среда человечества.

Рядом с богатейшим клиническим («психоневротическим») материалом об общефизиологической роли коры накопляется об этом же не менее убедительный экспериментально-лабораторный материал.

Лаборатория может вызвать у человека «экспериментальный психоневроз» и в самых глубоких физиологических функциях находит отражение этого мощного влияния коры.

Экспериментальные эмоции вызывают изменения кровяного давления, изменение в соотношении кровяных шариков, серьезные изменения в солевом составе крови и в других телесных соках, аномалии — количественные и качественные — в моче, извращения дыхания, кровообращения, пищеварения и т. д. (опыты Осипова, Данилевского, наши и др.).

Кортикальные потрясения (злоба, страх) изменяют деятельность желез внутренней секреции (надпочечника, половой, щитовидной железы и т. д.), могут вызвать и тяжелые деструктивные изменения во всем организме (знаменитые опыты Фере, которые с помощью серии эмоций в короткое время так резко ослабляли общую жизнеспособность вполне здоровых кроликов, что те погибали от пустяковой инфекции).

Если учесть, что этот экспериментальный материал в значительной его части приобретен опытами над животными, т. е. над организмами с небогатой корой, каковы же должны быть их результаты в отношении к современному человеку, кора которого обладает неизмеримо большей общефизиологической влиятельностью. Если лаборатория не осмеливается экспериментально довести эмоциями человека до смерти от пустяковой инфекции, это хорошо за нее делает жизнь, что мы и видели выше во всем приведенном нами клиническом материале.

Запомним лишь главное. Все то патологическое, что можно через кору вызвать в организме, оказывается патологическим лишь в результате отвратительного сочетания или отвратительного сочетания раздражителей окружающей среды.

Эта же мощная общефизиологическая влиятельность коры может превратиться и в оздоравливающее, глубоко творческое начало, если внешние раздражители по-иному будут сочетаться, получат иной для себя материал.

В социалистической, т. е. прогенеративной среде, мозговая кора человечества окажется одним из решающих факторов общефизиологической прогенерации.

Как видим, учению о «психогенозах» и социально-биологическому оптимизму вполне по пути. Учение о «психогенозах» льет воду целиком на мельницу обоснования биодинамизма, биопластичности человека.

VI. Возрастная эволюция ребенка

Если основная дискуссия заостряется вокруг проблемы о биопластичности человека, очевидно, вопрос о темпе смены возрастов, о темпе возрастной эволюции развивающегося человека окажется в этой дискуссии самым боевым.

В самом деле, если рамки возрастных приобретений грубо и бедно ограничены, нашему воспитательному темпу несдобровать.

Ведь мы знаем, что решающая пластичность содержится в детском периоде человеческого созревания, и неосуществленное за этот период окажется тем более неосуществимым позже. Поэтому действительные границы возрастных возможностей, действительные возрастные пределы для наших воспитательных воздействий практически решат всю участь спора. Темп наших социалистически-педагогических достижений может быть тот или иной, в зависимости от возможностей наших шире и богаче выявить возрастные потенции. Итак, особый спор о так называемых возрастных стандартах.

Существуют ли эти стандарты? Можем ли мы утверждать, что тот или иной возрастной сектор, определенный отрезок времени детского развития характеризуется предельным содержанием, дальше которого раздвигать рамки педагогических достижений нельзя? До ответа на этот вопрос уясним, как должны бы вырабатываться стандарты.

Биологический стандарт представляет собой массовую середину, характеризующую тот или иной биологический признак, основные предпосылки развития которого всегда одинаковы. Без последнего условия перед нами никак не стандарт. Поэтому не может существовать одинаковый стандарт для того или иного детского признака в Нью-Йорке и в нашей захолустной деревне. В том же Нью-Йорке стандарты должны резко варьировать в зависимости от того, в каком «районе» города, в каком социальном слое обретается обследуемая массовая детвора.

Причины вариации — разные условия детского развития, т. е. и развития стандартизуемого признака. Если дети сытых родителей, имевших на протяжении ряда поколений сытых предков, начинают, положим, в среднем ходить в 12 месяцев и говорить в 15 месяцев, — дети наследственно голодавших рабочих окажутся в своей массе значительно запоздавшими. Дети сытых родителей, живущие в шумных и душных городах, начнут ходить и заговорят в иное время в сравнении с сытыми детьми тихих местностей и т. д.

Основное качество детских стандартов — динамичность их, необычайно легкая их изменчивость. Грудные дети голодающих английских горняков дали и дадут иные стандарты развития в сравнении с детьми прочих пролетарских слоев Англии. Дети рабочих дооктябрьской России, первых послеоктябрьских лет и дети советской современности развиваются и стандартизируются по-разному.

В одной и той же рабочей среде одного и того же советского города дети дадут разные стандарты — в зависимости от того, провели ли они свои первые годы в благоустроенных яслях и детском саду, или же оставались дома на руках у 8–10-летних нянек-сестренок. Яслевые дети одной и той же социальной среды дадут разные стандарты, в зависимости от того, голый ли гигиенический уклон проводился в яслях, или же ясли оказались передовыми, внесли в детскую жизнь также и серьезное педагогическое содержание и т. д. и т. д.

Динамика стандартов очевидна; обусловленность стандартных вариаций непосредственными с первых дней жизни влияниями окружающей среды — не возбуждает сомнений.

Какой же стандартный материал преподносит нам мировая педология? В какой мере способен он связать нам педагогические руки? Кроме общих, расплывчатых фиксаций, дающих возможность тому или иному грубому признаку варьировать на протяжении очень большого срока, мировая «стандартология» педагогике ничего не дала.

Нет указаний на соотношения роста различных функций, на хотя бы относительную, взаимно обусловленную очередность в их развитии. Отмечены лишь начала ходьбы, речи и т. д., но без уяснений тонкой динамики даже этих, казалось бы, таких простых процессов. Вот и все то «ценное», «веховое», чем обогащают нас мировые стандарты. Ясно, что ни ценностей, ни воспитательных вех в этих указаниях не содержится.

Можно ли в таком случае считать, что руки наши вполне развязаны? Вправе ли мы неограниченно вталкивать в детские организмы все, что нам заблагорассудится? Конечно, нет; границы имеются, надо лишь их найти. Где же они?

Ряд психофизиологов, работающих в области человеческого детства, пытаются фиксировать основные детские свойства, прикрепив их к «жесткому» объективному признаку. Имеются попытки прикрепить детскую эволюцию «к зубам». Периоды детства характеризуются типом зубов, и смена детских качеств соответствует стадиям смены зубов. Детство беззубое, детство молочных зубов, детство постоянных зубов, — вот основные этапы детского развития, характеризующееся соответствующими им общими и специальными психофизиологическими свойствами.

Если бы эта «стадийная» гипотеза была правдоподобна, нам действительно угрожала бы опасность жесткого педагогического ограничения. Однако опираясь на биогенетический метод анализа человеческой психофизиологии, она рушится, как и питающий ее источник. В этой гипотезе наблюдается та же сверхоценка качеств, коренящихся в древности.

Логика «зубных» доказательств следующая: питание — основной жизненный процесс, зубы — основной орган, характеризующий смену типов питании, а посему, очевидно, по зубам равняются и прочие элементы организма, база бытия которого — питание.

Зубные стандартизаторы, конечно, как и вожди их — ультра-биогенетисты, не учли малого, не учли новой роли коры в психофизиологии детства, не учли они и другого малого, а именно — современных изменений в процессах питания, изменений, обусловленных грубыми перестройками социальной среды.

Социально-производственная и творческая приспособленность современного горожанина характеризуется отнюдь не развитием жевательного аппарата, и этапы развития навыков современного приспособления вовсе не связываются с этапами развития зубов. Сами зубы постепенно теряют свое специально-пищеварительное значение, так как культурное человечество неуклонно размягчает свою пищу, и современные люди настойчиво разучиваются жевать.

В современной городской школе дети с наилучшими зубами — это далеко не наилучшие дети, и дети с постоянными зубами далеко не всегда в области корковых функций идут впереди молочнозубых детей. Зубные стадии развертываются быстро у первобытных народов, мозговая же кора развивается у них совсем не быстро; у детей же мощных индустриальных центров — обратное явление.

Зачастую корковый элемент, быстро развивающееся кортикальное, т. е. наиболее творчески ценное содержимое ребенка, является тормозом для развития зубов, и с этим обстоятельством педагогически нельзя не считаться. Если нечего радоваться «зубной отсталости» у кортикально передовых детей, тем более нет оснований тянуть кору вспять во имя зубных стадий. Корреляция, увязка, должна совершаться в какой-то иной «не зубной» плоскости[74].

«Зубные стадии» являются отрыжкой все тех же биогенетических стадий, зубная гипотеза, как и биогенетизм, смотрит назад, а не вперед, и поэтому отстает от тех элементов в биологической эволюции человека, которые действительно являются прогенеративными. В частности, кортикальное «обрастание» физиологических процессов развивается по путям и связям, все менее и менее зависящим от зубных стадий. Педагогические ограничения «зубной платформы» опасны, реакционны. Основных мотивов для возрастных ограничений придется, очевидно, искать в ином признаке.

Другая, тоже из крупнейших, современная стадийная гипотеза пытается найти рамки возрастов в туловищно-конечностых соотношениях, в так называемых антропометрических стандартах.

Полагая, что наш костно-мышечный аппарат отразил в себе эволюцию человечества, гипотеза эта в стадиях костно-мышечного развития пытается найти основные признаки возрастных этапов.

Здесь повторяется та же ошибка, что и с зубным признаком. Как зубы, так и костно-мышечный аппарат, конечно, эволюционируют в процессе развития ребенка, и этого достоинства за ними никто не отрицает. Конечно, в разные возрасты соотношения костно-мышечных областей (как и тип зубов) оказываются различными, этого тоже никто не отрицает. Однако, оказывается либо та, либо иная костно-мышечная стандартная норма обязывающей к соответствующим основным социально-приспособляющим качествам, в этом позволительно более чем усомниться.

Рецидив «зубной» ошибки. Связи закономерностей кортикального развития со стадиями костно-мышечной эволюции не установлены, да если и будут когда-либо установлены, то во всяком случае не в направлении господства тех признаков, которые характеризовали костно-мышечный аппарат человека в прошлом.

Кортикальный момент, питаемый новыми стимулами приспособления к новой среде, вносит совершенно иное содержание в осанку человека, в манеру его ходьбы, в систему пользования конечностями и туловищем, вносит новые иннервации, т. е. и новое питание в костно-мышечную область, меняет связи мышечных групп, формы мышц и костяка, поэтому никак не в рецидивах умирающего прошлого приходится искать опознавательных вех для грядущей эволюции человека.

Мышечная сила, количество жира, объем грудной клетки, соотношения длины рук, ног, туловища, — всех этих признаков, как они физиологически ни важны, совершенно недостаточно для уяснения основных путей социально-творческого развития ребенка.

Неудивительно, если слишком часто талантливейшие дети оказываются в антропометрически-отставшей группе — наравне с полуидиотами. Виноваты, конечно, не дети, а дефективные стандарты[75]. В частности, кортикально бедная, но сытая деревня имеет детские антропометрические стандарты более высокие, чем голодающая, но кортикально более богатая детвора города.

Очевидно, приходится искать действительно руководящих возрастных границ в признаках, имеющих не реставрационное, а прегенеративное значение. Только тогда не будем мы связаны в нашем педагогическом размахе реакционными путями эксплуататорского прошлого, только тогда темп и широта нашей воспитательной работы развернутся в пределах действительных (а не суженных реакционными рамками) возможностей данного детского возраста.

Этапы действительной возрастной эволюции надо делить по более гибкому, более изменяемому признаку, по признаку, на который можно особенно активно и непосредственно действовать воспитанием, непрерывно контролируя объективный и субъективный эффект последнего.

Мало того: таким признаком должен оказаться комплекс биологических явлений, характеризующих сейчас наиболее крупные, решающие, приспособляющие процессы организма. Этим мы избежим опасностей предыдущих гипотез, когда в качестве главных признаков были взяты отнюдь не первоочередные приспособления, и кроме того, сами признаки отличались относительной статичностью, тугоподвижностью, лежали вне поля непрерывно контролируемого воспитательного на них влияния.

Точно так же совершенно обязателен прогенеративный характер этого признака, чтобы этапы детской эволюции смотрели не в прошлое, а в будущее.

Таким прогенеративным, динамичным и социально-биологически первоочередным признаком является степень развития центральной нервной системы.

Центральная нервная система является основным фактором, продуцирующим из стимулов социальной среды будущее всего организма: молодость, гибкость наиболее ответственных областей ее делают ее педагогически более пластичной, непосредственно изменяемой; в то же время она является основным аппаратом приспособления современного человека к среде, — аппаратом, фиксирующим и направляющим главные навыки борьбы человека за жизнь.

Рефлексологические понятия чрезвычайно облегчают расшифровку основных этапов развития этого признака: рост ребенка характеризуется уменьшением явлений возбуждения и увеличением торможений, уменьшением иррадиации и развитием состояний концентрации. По росту способности к торможению и концентрации можно судить о прогрессивном развитии всей детской психофизиологии в целом и частях.

Навыки ходьбы, речи, навыки обращения с предметами и людьми, навыки мышления, навыки игры, — одним словом, все главные навыки жизненного приспособления детей в основном характеризуются определенной степенью развития именно этих, центрально-неврологических признаков. Избыток возбуждения, иррадиации — это значит, что ребенок плохо ходит, мало говорит, хаотичен в коллективе и игре, рассеян в ориентировках и т. д. Улучшение навыков ходьбы, речи и пр. в качестве основной предпосылки требует увеличения способности к торможениям, концентрации.

Как видим, этот признак в определенной степени его развития действительно характеризует степень роста основных приспособляющих процессов ребенка — в этом огромное его преимущество перед «зубно-антропометрическими» признаками.

Второе колоссальное его преимущество — возможность непосредственного воспитательного на него влияния. Возможность воспитания условных рефлексов опытами генетической рефлексологии и наблюдениями передовых работников яслевой педологии доказана для самых ранних периодов детства. Рост же фонда условных рефлексов — это неуклонное уменьшение иррадиации, развитие концентрации.

Об изменениях этих свойств можно судить по росту воспитываемых навыков (условных рефлексов); навыки же эти стимулируются и направляются воспитательными влияниями. Таким образом, наш признак, помимо стержневого своего значения для всех детских навыков, оказывается в то же время необычайно удобным для воспитательного его урегулирования.

Конечно, при этом мы должны зорко следить, чтобы не создавать перегрузки, но наш признак тем и ценен, что он сам сигнализирует тревогу: взамен желательной воспитателю концентрации он при перегрузке дает грубую иррадиацию, которая и приостановит избыточную педагогическую настойчивость.

Особо ценно в нашем признаке и то, что он целиком базируется на росте исторически прогенеративных свойств организма. Степень концентрации и пр. прямо соответствует степени развития коры, этого основного биопрогрессивного аппарата, и таким образом, в определении возрастных границ мы руководимся не связью со стареющими биологическими функциями, наоборот, — исходим из роста новых качеств, качеств новой эпохи развития человечества.

Первое же использование нашего признака немедленно дает ценнейшие результаты, позволяющие чрезвычайно оптимистически относиться к динамическим возможностям возрастной эволюции.

Неудивительно, что существующие возрастные стандарты Запада (и поспевающих за Западом отдельных советских педологов) оказываются столь куцыми, столь тугоподвижными. Рабочий рынок давал вполне достаточно дешевого товара, и заботиться о массовом улучшении квалификации этого «товара» было совсем не на руку классовому хозяину Запада.

Педагогике Запада, поскольку ей не было дано хозяйского заказа на воспитательное ускорение темпа массового творческого развития, был по меньшей мере безразличен этот темп[76]. Педагогическая среда Запада выявляла лишь такие влияния, которые соответствовали общим социальным начинаниям буржуазного государства, и рост условных рефлексов, быстрота и качества этого роста, темп замены иррадиации концентрацией полностью соответствовали тем ожиданиям, которые адресовались массовой семье и школе буржуазией.

Вот почему стандарты возрастных навыков, фиксированные Западом и дооктябрьской Россией, для нас далеко не всегда обязательны, так как они часто либо исходили из учета второочередных признаков (см. выше), либо питались педагогической средой, педагогическими целями, стимулами, условными раздражителями, нимало не похожими на целевые стимулы, руководящие содержанием нашего, советского воспитания.

На смену им мы создаем свои стандарты, вернее, свои вехи для тех тенденций детского развития, которые вырисовываются в новой, по-нашему строящейся воспитательной среде. Наш критерий, наш веховой признак оказывается при этом незаменимым, так как он четко позволяет судить о пределах наших прав на вмешательство в детскую жизнь. Пределы же эти, как показывает совсем еще юный опыт нескольких лет органической педагогической работы СССР, представляются неизмеримо более обширными, чем это чудится нашим противникам.

Так, противники поучали нас, что издревле рецидивирующая индивидуалистическая хаотичность ребенка создает у него неизбежную эгоистическую, антиколлективистическую установку в первые годы развития. Мы же знали, что наши противники были «мало» заинтересованы в коллективистическом воспитании, что хаотичность ребенка не столько говорит о древнем его прошлом, сколько об известном его состоянии сейчас, притом о состоянии, в значительной степени обусловленном окружающей обстановкой.

Памятуя сие, мы смело поставили опыты коллективистического воспитания в яслях (1–3 года) и получили результаты, нимало не похожие на описанные противниками, притом с сугубой пользой для детского здоровья и общего развития[77].

Так же обстояло с фантастически-идеалистической установкой детства, с «любовью» детей к мистическим сказкам и прочей антиматериалистической чепухе: объяснение — «в мистических этапах истории древнего человечества». Очевидно, известные возрасты «эндогенно», стандартно заколдованы этой мистикой.

Мы, однако, легко сломали рамки подобных «стандартов», так как искали корней детских мыслительных методов не в прошлом, а в современном состоянии их нервной системы. Выяснилось, что эволюция основных корковых свойств ни в малейшей степени не требует мистических атрибутов; выяснилось также, что вообще темп вполне четкого, реалистически-исследовательского отношения к миру в очень большой степени зависит от той концентрирующей работы, какую заказывает коре среда[78]. Получаются, конечно, совсем иные «стандарты». И так во всем: в развитии речи, трудовых навыков, в росте и эволюции соотношений различных анализаторов и т. д. и т. д.

Недолгая педологическая практика советских работников все же успела вполне убедительно доказать, что хорошо поставленное воспитание анализаторов дает им возможность интенсивно развернуться даже в бедной раздражителями среде, в то время как анализаторы ребенка, предоставленные сами себе, развертываются со значительными торможениями, несмотря на более богатое содержание окружающих раздражителей.

Чем больше правильно построенных концетрирующих и дифференцирующих процессов прививается ребенку (конечно, в меру его возможностей и сил), чем к большему тормозному (волевому) нажиму, к большему сопротивлению его приучают с ранних лет, — тем экономнее развивается общий интеллектуально-эмоциональный прогресс, тем точнее становятся исследовательские навыки, тем больше глубины, остроты и динамизма вносит ребенок в свои ориентировочные связи с жизнью, тем больше упорядоченности вливается в его коллективную жизнь и трудовую деятельность.

Лучшим доказательством того, что западная педология и ее стандарты сейчас радикально у нас пересматриваются, является педагогизация советских яслей.

Высококультурный Запад все еще в основном сидит на гигиенических позициях в области яслевого, самого раннего детства (от 0 до 3 лет), «не осмеливаясь» влить в этот возраст помимо обычной гигиены другие, более сложные воспитательные влияния. Официальный мотив — «вред для детского здоровья», — действительный, классовый мотив — задержать темп массового детского развития.

Неугомонные же советские педологи, для которых проблема «темпа» окрашена совсем по-иному, педагогически вмешались в яслевое детство и начинают строить другие, значительно более энергичные стандарты этого возраста в сравнении с вялыми, тугими стандартами Запада. Несмотря на краткость срока этой педагогизации яслевого возраста, принципы ее проникают уже в самые широкие врачебно-педагогические круги[79].

РСФСР и Украина, съезды и конференции по охране младенчества, по дошкольному детству, исследовательские институты по охране младенчества и по изучению дошкольника, дошкольные органы Государственного Ученого Совета встали на платформу педагогизации яслей, т. е. фактически на платформу радикальной ревизии прежних стандартов, прежних доз темпа. Это и неудивительно, так как советская педагогика получила вполне определенный и вполне новый классовый заказ, которому совсем не по пути с педологическим «хилокровием» буржуазии.

Вполне уяснилось, что дети из педагогизированных яслей поступают в детские сады, по-иному развившиеся, чем дети «госпитализованных яслей» или дети семей: и в коллективных, и в трудовых своих умениях, и в речевом запасе, и в исследовательском фонде, и в двигательных навыках, — одним словом, во всех процессах своего жизненного приспособления.

Та же ломка стандартов остается в силе, вернее, углубляется в последующих возрастах, поскольку дети этих возрастов захватываются иным воспитательным заказом и стимулируются иной педагогической средой в сравнении с детьми буржуазных государств.

Единодушен ли советский педологический лагерь? Нет, но ядро требующих «педологического пересмотра», ядро ревизующих темп детского развития с каждым годом нарастает.

Мотивы противников чаруют своим парламентским уклоном: «Нельзя навязать ребенку ваших классовых проб, ребенок сам подскажет, что ему нужнее; ждите выявлений ребенка и по ним стройте». Как и все парламентские радетели, они не хотят понимать, что без определенного нашего вмешательства «выявления» детей будут направлены вне русла наших планов, и что единственный путь доказать нашу правоту — это не ждать, а направить выявления именно по линии наших задач.

«Детский врожденный фонд — это мудрое парламентское большинство, и не надо системой прямого, уличного действия портить мудрое волеизъявление этого биологического парламента», — такова нехитрая принципиальная позиция наших противников, как видим, целиком повторяющих зады биогенетизма. Что этот внутренний биофонд далеко не мудр, что без нашего настойчивого вмешательства в детскую эволюцию настойчиво вмешивается иное, нам враждебное, начало, — к этим соображениям наши противники, конечно, классово глухи.

Вот почему руки у советской возрастной педологии развязаны и настойчивые поиски новых возрастных рамок являются основной ее задачей.

Классовое строение нашего государства предписывает определенные цели воспитания; эти цели порождают особый, новый педагогический план и новые методы влияния, в результате которых возрастное развитие наших детей приобретает иной темп, иные очертания. Стандартный «хвостизм» в таких условиях угрожал бы нам тяжелейшими практическими осложнениями[80].

Одним из острейших вопросов, на которых уже начинает заостряться советская педологическая дискуссия о возрастах, является вопрос о темпе половой спецификации детства и биологических качествах переходного (полового) периода развития. Оба вопроса отличаются большой социальной значимостью.

Вопрос о раннем появлении резких половых отличий, делящих детей на два отличных, разных слоя, — это вопрос о предельных возможностях продуктивного социального использования половины человеческой трудовой массы. Чем раньше выявляется эта половая спецификация, тем меньше мотивов для единого и совместного воспитания, для равноправия общественных функций обоих полов и пр.

Естественно, что в этом вопросе буржуазные стандарты полового самоопределения оказываются необычайно проворными, несмотря на медлительность и тугость их в общих вопросах детского развития. Мотив? Оторвать, и раньше оторвать половину трудовой человеческой массы от тех боевых классовых позиций, на которых обретается вторая, мужская половина.

К счастью, и здесь, без стандартного хвостизма, у нас все данные для бодрости. В правильно, по социалистическим принципам построенной педагогической среде половая спецификация будет развертываться не быстро, спокойно, и наши задачи воспитания во все предшкольные и школьные возрасты в основном, при благоприятных условиях, одинаково и одним темпом осуществимы по отношению к обоим полам.

Резкая разница качеств обоих полов в наиболее ответственные воспитательные этапы оказывается не в меньшей мере условным рефлексом, чем эндогенным моментом. Конечно, эта разница должна, в ее фактическом содержании, непрерывно методически учитываться, но опять-таки без фаталистического хвостизма. Практические материалы нескольких лет советской практики показали, что общечеловеческий прогресс девочки может продвинуться в гораздо более зрелые ее годы, чем это предполагают апологеты резкого полового неравноправия.

Второй, не менее жгучий спор — о содержании периода половой зрелости. Социально это наиболее ответственный возраст. Ближайшая смена взрослым, подросток должен сделаться объектом особо настойчивого классового внимания. Его поведение и приобретения в этот период являются решающими для всей его последующей классовой индивидуальности, и продуктивно воспитать подростка в нужном социальном направлении является одной из наиболее жгучих проблем педагогики.

Но подавляющее большинство подростков — отпрыски трудовых масс, и принцип замедленного темпа, принцип ханжеской «пощады» особенно резко фигурирует именно в этом возрастном секторе западной и части нашей педологии[81]. «Щадить», т. е. задержать, не допустить, — такова руководящая педагогическая директива для этого возраста. На помощь призываются и узкий просвет сосудов в этот период будто бы анатомического происхождения[82], и малокровие мозга, и временное слабоумие, и многое другое, что действительно при умелой разрисовке выглядит достаточно предостерегающе для педагогических дерзаний.

К счастью, вполне естественная классовая пугливость наших противников нас не заражает, и оптимизм учения о рефлексах, оптимизм учения о «психоневрозах» помогает довольно легко разоблачить мнимую серьезность мотивов педологической паники.

Возможности серьезнейших заторможений творческих сил благодаря нерациональной среде, возможности грубо паразитических и дезорганизующих переключений биологической энергии в результате воспитания, патогенная роль скверно воспитанных доминант, — все это оказывается вполне достаточным благоприобретенным материалом, чтобы испортить наиболее чуткий период человеческого развития.

Центр тяжести основной ранимости возраста оказывается, таким образом, не в организме, а в окружающей среде, и при правильном предварительном и текущем педагогическом подходе именно переходный возраст окажется наиболее продуктивным в смысле социально-творческих результатов наших влияний. Таким образом, лозунг «щади подростка» превращается в лозунг «береги буржуазию, береги ее от слишком продуктивного массового воспитательного использования этого наиболее ценного возраста, береги буржуазию от слишком быстрого роста боевого кадра эксплуатируемых масс».

Такова философия буржуазного возрастного темпа, таковы предпосылки ее возрастных стандартизаций, — тем меньше оснований для советского педологического хвостизма. Наши руки должны быть свободны, вопрос о возрастных возможностях и пределах для нас в значительной степени открыт[83].

Еще в 1925 году в руководящем педологическом органе Государственного Ученого Совета нам приходилось в одиночестве защищать эту оптимистическую позицию в области переходного возраста. Судя же по материалам педологического совещания (апрель 1927 г.), а также 1-го педологического съезда, в советской педологии с тех пор намечается значительное полевение, оздоровление.

VII. Наследственность в педологии

Вопрос о темпе индивидуального развития человеческого организма помимо общих биологических тормозов, помимо возрастных стандартов, сталкивается также с непосредственно наследственными ограничениями. У всякого организма свои жесткие творческие пределы, — твердит классическое учение о наследственности, — свои резкие конституционные особенности, то ускоряющие, то замедляющие, то извращающие возрастной темп и содержание развития.

Это третий методологический спор в антропобиологии. Основное его классовое значение в определении степеней ограничения мозговой культуры идущих к власти новых человеческих масс.

Недаром враги Октября называли (и называют, хотя реже) нашу пролетарскую власть имбециллократией[84]: это не простая политическая, со зла, ругань, это определенная антропобиологическая платформа.

Еще Ницше, философский трибун предимпериалистической буржуазии, утверждал, что «власть — вино аристократии», что «аристократия» отличается особым типом «духа» и особою «кровью».

Совсем не так давно, при первых попытках строить рабочие факультеты как преддверие к высочайшим этапам новой культуры, наши противники — биологи, страстно агитируя за «пощаду», за «медленность», — горячо предостерегали пишущего от насилия над наследственно несовершенным рабоче-крестьянским мозгом: для массового демократического молодняка высшее образование будет непосильно, надорвет, сломает его нервную систему, создаст массовую неврастению.

Обилие современных молодых неврозов, обусловленных, конечно, голодовками и эмоциями лет блокады и гражданской войны, а также и голодными стипендиями вузов, «адвокаты» нашей молодежи с торжеством приписали целиком победе своей «защитной» точки зрения.

Таким же образом оценивают и результаты тяжелейшей, невиданной в истории мозговой нагрузки революционного нашего авангарда, при этом работающего и работавшего в уродливейших условиях: «несовершенный, конституционально ограниченный мозг реактивно сламывается». Мозг, наследственно впитавший в себя длительно, поколениями развивавшуюся способность к высокой мозговой культуре, несравним по своей творческой мощи с мозгом «наследственных рабов»?!

Отсюда биологическое право на власть, в первую голову, у отпрысков сытых слоев и у наследственно стажированной технической интеллигенции[85]. Рабочий класс по биологической конституции своей — это костяк и мышцы общества, мозг же последнего и нервные его пути — это «квалифицированные организмы!»

Как видим, рядом с биогенетическими, древними тормозами мы имеем не менее актуальный, современный «научный» тормоз, мешающий быстрому продвижению именно пролетариата к высотам культуры. Вопрос о том, насколько действительна и тугоподвижна скверная общая и мозговая наследственность эксплуатируемых слоев, насколько ценны положительные стороны их наследственности, насколько быстро они сумеют преодолеть отрицательное в себе и развить хорошее, — вопрос этот делается одним из острейших вопросов повседневной классовой практики.

С этой точки зрения необычайно пышно развернувшиеся за последние 10–15 лет учения о конституциях, о врожденных диатезах, в той их части, которая дает скептический, пессимистический материал, сигнализируют нам грозную опасность: социальной динамике революции организованно снова «научно» противопоставляется косность организма.

Специфична в этом смысле нашумевшая и, несомненно, оригинальная гипотеза Э. Кречмера. По неизвестным причинам в человечестве выделились два основных конституциональных типа циклоиды и шизоиды. Первые — открытые, социабельные, живые; вторые — замкнутые, напряженные, медленные. Через всю историю человечества проходят эти типы (очевидно, формируясь через брачные сочетания, так как иных путей влияния социальной истории Кречмер нигде не раскрывает), налагая свою давящую печать на все исторические события, с которыми соприкасаются. Столкнулся с французской революцией шизоид Робеспьер и «погубил» ее, в то время, как слишком рано погибший циклоид Мирабо был призван ее «спасти». Мрачные, шизоидные волнения в папской церкви порождены шизоидом Савонаролой, а беспорядочный, почти веселый фон германской реформации обусловлен циклоидностью Лютера и немецких князей. Отвлеченные, философские науки формируются шизоидными мозгами, а конкретные, практические — циклоидами.

Очевидно, если, боже упаси, циклоидов народится мало, неизбежно погибнет тогда материалистический прогресс пролетарской мысли. Мало того, наплыв шизоидов — непреодолимый биологический тормоз для развития коллективистических элементов в человечестве. Помимо брака между соответствующими «типами», иного способа овладения их нежелательными иногда проявлениями Кречмер нигде не указывает. С раннего детства «стихийно» вырисовывается тот или иной специфический тип, и педагогика должна идти в хвосте этого типа, энергично оберегая его от чуждых влияний, пассивно используя его свойства.

Теория Кречмера — классическая и современных реакционных учениях об эндотипах, ее пути — это общие пути почти всех необычайно размножившихся современных «конституцийных» гипотез[86]. Основная социальная их мудрость — фатальное, грубое дробление человечества на биотипы, отсутствие у социальной среды возможности властно вмешаться в структурные процессы этих типов, биологические предельности наших общественных переустройств.

Учениям о конституциях в реакционном их устремлении энергично помогают теории о невозможности менять свойства организма в дальнейших поколениях («непередача», «неизменность»). В пределах индивидуальной жизни не переделаешь конституции, попытки же эти останутся бесплодными и на последующее время, так как не в силах внедриться путем наследства.

Итак, снова фатум, методологические корни которого, конечно, в чистой метафизике (внутренняя сила, отталкивающая новые признаки, притом появившаяся неизвестным путем), классовая же его причина в пессимизме по адресу возможностей пролетарской революции.

Естественно, что самые «левые» педагогические попытки влиять на конституцию чаще всего сводятся к элементарному гигиенизму (точное повторение подхода к «конституции» возрастов), к вопросам питания, жилища и пр. при полном игнорировании путей воспитательного кортикального вмешательства в элементы конституции.

Сочетаниями раздражителей на протяжении ряда лет, комбинируя явлениями возбуждения и торможения, переключая комплексы функций, перемещая участки доминантного возбуждения и тем меняя питание органов, темп и качества их работы, — жизнь вносит серьезнейшие реформы в унаследованные признаки, ломая их в процессе настойчивого повторного своего давления на протяжении двух-трех поколений.

Любопытно, что наследственные, врожденно «готовые» болезни сейчас отрицаются. Еще более любопытно, что авторитетные изыскания приводят к положению, что наиболее фатальные заболевания, именно душевные болезни, в половине случаев не имеют «сумасшедших» предков и в половине случаев не имеют «сумасшедших» потомков.

Пожалуй, еще более любопытно, что по стопам учения о психоневрозах, работая методами этого учения, один из величайших психиатров современности, Блейер, доказал необычайный динамизм одного из самых страшных человеческих психозов — шизофренического слабоумия. Оперируя над блейлеровским материалом аналитическим ланцетом, можно докопаться до идущих из социальной среды влиятельнейших благоприобретенных факторов развившегося психоза, т. е. зачастую и до путей возможного его педагогического предупреждения.

Сам же Кречмер, несмотря на свой «конституцийный» фатум, незаметно для себя открывает чрезвычайно богатые горизонты для педагогической борьбы с разрастанием эндотипа: фактически именно из его объяснений вытекает понятие о переходе нормы в психоз под качественным влиянием «сгущения нормы»; для сгущения же нормы факторы социально-педагогического характера оказываются, конечно, слишком часто решающими.

Одновременное существование фаталистической крепелиновской школы[87] и динамической — Блейлера, реакционных учений о конституциях и тенденций к радикальному пересмотру роли наследственности в психозах нас, конечно, не удивляет: это отражения одновременного существования двух борющихся общественных классов.

Между прочим, учение о «психоневрозах» (психогенозах), родившееся в недрах «фатальной» психиатрии, оторвалось от последней и занимает одну из господствующих позиций в борьбе в «биофатумом». «Психогенозы» могут быть созданы экспериментально (павловская школа демонстрирует их сейчас на опытах с собаками) и экспериментально же ликвидируются. Эмоциональные травмы, непосильный для нервной системы груз (основные факторы психогеноза) приводят к тяжелому психозу легко наследственно обремененных кречмеровских «шизоидов» и «циклоидов», и обратно: умелым комбинированием социальных активностей тяжело обремененного (психотерапия), переключают его больные возбуждения на творческие пути и освобождают от нависшего над ним «рока», или, во всяком случае, сильно смягчают «роковую» роль этого «рока».

Глубокий кризис современной мировой психиатрии является непосредственным отзвуком этого дуализма направлений в вопросе о наследственности: ни патологическая анатомия, ни физиологическая химия, ни клиническая симптоматология, ни классификационные попытки не устранили и не устранят первопричины спора, пока его не оборвет своим вполне авторитетным практическим решением развернувшаяся пролетарская революция. Наша советская педагогика и является одним из решающих факторов спора, так как ей первой приходится вступать в исчерпывающую практическую борьбу с больной наследственностью человека.

Как видим, печальной памяти антропологическая школа (Ломброзо и др.) далеко еще не исчерпывала себя в современности, и отзвуки влияния этой никак не умирающей (пока не умрет питающая ее буржуазия) школы коснулись сейчас в первую голову все той же советской педагогики.

Целая серия всесоюзных съездов и конференций последних 3 лет (1923–26 гг.) была свидетелем ожесточенной войны между ультра-наследственническим и социогенетическим подходом к детским «психопатиям», к так называемой детской дефективности.

Признание массовой беспризорной детворы наследственными психопатами сводится в конечном счете к признанию тяжких наследственных душевных дефектов у широких трудовых масс. Антропологи этого и добивались: виновное «био» снимало ответственность с «социо», с господствующего класса, смягчало «реформаторские» его обязательства, сводило борьбу и воспитание к репрессиям, к изъятию «дефективного» элемента.

Этого добивались и наши советские противники, так как «эндогения» смягчала их педагогическую ответственность за скверно ими воспитываемую детвору. Взявший власть пролетариат пересмотрел проблему врожденности у этих родных ему «преступников» (дети беднейших трудящихся), отверг врожденность, принял вину на себя и обязался создать для детей оздоровляющие социально-педагогические условия.

Как видим, разные классы в зависимости от основной своей политики по-разному расценивают степень наследственной обремененности[88], — проблема человеческой наследственности в основном ее содержании оказывается непосредственно классовой проблемой.

Конечно, мы не отрицаем наследственности. Как древний, так и более свежий биологический опыт не могли не отразиться на только что родившемся организме. Воскрешать Локка и Руссо с их «врожденной чистотой души» было бы теперь бездарным шутовством. Вопрос лишь в том, каковы соотношения различных слоев биологического опыта: древнего, нового и новейшего. Какова степень биопластичности, предоставленной нам наследственными «генами»?

Классовая наша позиция — не в отрицании наследственности, а все в той же борьбе с фаталистическим хвостизмом. Наследственность бывает как положительная, так и отрицательная.

Позиция «ультрагенетистов»[89] рабочий класс, поколениями живущий в плохих условиях (голод, холод, алкоголь, низкая культура, торможение интеллекта физической перегрузкой), очевидно, обладает плохой наследственностью. Надежды наши на него, тем самым, очевидно, преувеличены. Очевидно, он должен долго, поколениями, идти на поводу за слоями, обладающими счастливой наследственностью. Есть ли нужда мириться с таким толкованием?

Революционная позиция в том, чтобы не идти на поводу за наследственностью, а вытягивать элементы ее вперед, настойчиво отталкивая и ломая отрицательные ее стороны, столь же настойчиво используя здоровое ее содержание, по-новому его комбинируя, укрепляя, продвигая вверх по путям биологической эволюции. Мы властны как нейтрализовать шаг за шагом скверное старое наследство, так и продвинуть вперед, в поколения, нужное нам новейшее содержание.

Мистическая, виталистическая позиция тех, кто благоговеет перед заложенной в организме «силой», «отбирающей» одни признаки и «отталкивающей» другие, для нас совсем не обязательна. «Внутренней» закономерности, «не определяемой» внешней средой (либо гибнет, либо подчиняет себе среду?!), для нас нет. Бешеный динамизм новейшей социальной среды делает неустойчивыми последние (как и древние) наслоения, и новейшие воспитываемые пласты оказываются при этом необычайно влиятельными в сравнении с ролью «новейшего» в прочем живом мире.

Влияниями через кору и общегигиеническими мероприятиями (т. е. через социальную среду) мы можем в короткий исторический период скверную наследственность обуздать и направить энергию организма по нужным для класса путям, таким должно быть наше отношение к проблеме наследственности. Мы «не против наследственности», дискуссия идет лишь о степени, о темпе, о возможностях воспитательных воздействий на наследственность.

Наша позиция — это позиция оптимизма, того несокрушимого оптимизма, которым пронизано все революционное продвижение пролетариата.

Самым нелепым в дискуссии по вопросу о наследственности было бы сводить содержание спора к подсчету процентов врожденного и благоприобретенного опыта (51 % и 49 % — или наоборот?!). Социально-биологический оптимизм заключается не в механическом арифметическом подсчете, а в активной педагогической и гигиенической динамике, в непрерывной и смелой борьбе за ликвидацию или оздоровление тяжелых наследственных пластов и за использование положительных качеств наследственности.

Учитывая, что как старая наследственность (биогенетизм), так и новая (непосредственный, ближайший наследственный фонд) целиком исторически перерабатываются социальной средой, мы заключаем, что в руках социальных факторов социалистической эпохи содержатся полностью все ресурсы для преодоления в недолгий исторический период тяжелого наследия капиталистического прошлого.

Наше понимание конституции — это не отрицание конституции, а признание ее в условиях развивающегося социализма прогенеративным, прогрессивным фактором.

Прав был на педологическом совещании проф. В. Г. Штефко, указавший, что в современных теориях конституции преобладает пессимистический, патогенный уклон. Конституция преимущественно рассматривается как фонд врожденных аномалий. Мы же считаем, что выводы из правильного понимания механизмов конституции могут и должны быть самыми оптимистическими.

Социалистический педологический оптимизм строится не на отрицании конституции, а на признании ее, так как она является наиболее благодарной нашей базой в оптимистическом подходе к организму. Именно по своей конституции массовый организм индустриализированного человечества, несмотря на всю тяжелую биопатическую, больную его нагрузку в эксплуататорском строе, все же рядом с техническим прогрессом человечества прогрессирует и биологически[90].

Все, что мы говорили выше об ослаблении значимости древнего биологического фонда, о возможностях чрезвычайно богатой новейшей биологической пластичности, — все это факторы и «конституцийного» характера. Изменчивость в положительную сторону при условиях социализации человечества есть явление, объяснимое именно теорией конституции, а вовсе не вразрез с нею.

Вот почему Каммерер, не отвергающий конституцию, а давший ей оптимистическое направление, указавший на врожденно заложенные возможности передавать воспитательный опыт по наследству, так любовно был встречен марксистски-коммунистической педологической мыслью.

Такое понимание конституции глубоко диалектично. В капиталистическом строе — социальные уродства, и конституция, в массе человечества, временно дает тяжелый материал[91] в социализирующемся человечестве — именно конституция несет в себе богатейший прогенеративный фонд. Вот почему мы «за конституцию», но далеко не за всякую теорию конституции.

Наши предпосылки при подходе к проблеме конституций:

1) глубокий и острый учет динамизирующей роли социальной среды в ее историческом содержании и в непосредственном ее влиянии на уже родившийся организм;

2) учет элементов конституции не по линии «аполитицизма», а в тесной связи с революционной целеустремленностью переживаемой нами эпохи;

3) массовый — социальный, клинический, экспериментальный и педологический материал, на котором должны базироваться выводы о содержании и тенденциях конституции;

4) использование объективистического подхода к явлениям и вовлечение в работу основных данных, имеющихся в передовой психофизиологии современности (нужно указать, что психотерапевтические школы и рефлексология чаще всего учитываются современными «конституционалистами» очень плохо, вот почему «конституции» у них получаются «булыгинские», а не «советские»).

VIII. Методы изучения развивающегося человека

Спор наш с противниками окажется, однако, совсем не легким. Теоретическими соображениями и классовым заказом проблемы не исчерпаешь. Наши враги, многие десятки лет сидящие у кормила науки, во всеоружии «объективного» метода козыряют «убийственным» для нас учетным материалом, «головокружительными» статистическими данными. «Против объективизма не пойдешь, — твердят они нам, — метод же изучения, которым мы пользуемся, безукоризненно объективен, и факты, им собранные, против вас».

В истории науки и в истории классовой борьбы неоднократно сталкивались разные противоположенные «объективизмы», — и оба они претендовали на стопроцентную точность. Однако один из них погибал, другой побеждал, чтобы в свою очередь уступить впоследствии место новому своему антиподу. Несмотря на наружный объективизм, от субъективизма не застрахованы даже методы, которыми работают в технической инженерии.

Государство, мало заинтересованное в расцвете земледелия, будет равнодушно относиться к методам изучения агрокультур, благодаря чему методы изучения последних окажутся близорукими, вялыми, неточными. Наоборот, связанное с размахом тяжелой индустриальной техники, подобное государство будет культивировать точнейшие, тончайшие методы изучения этой отрасли практики. В свою очередь в эпоху перепроизводства оно притупляет свое внимание к индустрии, и точность, острота метода тускнеют.

Если дело обстоит столь скверно даже в самой точной и объективной из наук, в технике, сколько же извращений метода может оказаться в наиболее субъективированной классовой проблеме, в области живых взаимоотношений человека с человеком, в области изучения путей влияния на человека?

Точностью, тонкостью и дальновидностью метода руководит классовый заказ. Метода, самопроизвольно развивающегося, нет. Класс предъявляет требование на определенный комплекс вещей и явлений, в определенной дозе, в определенном направлении, и это порождает соответствующий метод изучения нужных вещей и явлений, метод, в основном отграниченный дозами и путями заказа.

Определенная социальная цель рождает и культивирует определенный метод изучения процессов, необходимых для осуществления этой цели. Поэтому мы имеем полное право заранее предвзято-скептически относиться к точности и объективизму господствующей в досоветской науке методике изучения развивающегося человека, поскольку мы знаем, что метод был ограничен дозами и путями вполне практического педагогического заказа буржуазии. Метод изучения вопросов практики никогда не бывает более остр и дальновиден, чем это сейчас социально нужно.

Первый кризис буржуазного метода изучения детства выявился в период нашей борьбы за реабилитацию «детей психопатов». Тяжелая воспитуемость — вот основной признак этой «психопатической» детворы, и этот признак, в первую голову, потребовал генеральной ревизии, так как в зависимости от социальных целей и обстановки воспитания, нормальная и тяжелая воспитуемость необычайно часто меняются местами.

Заменив одни цели и среду другими, мы легко воспитуемых (легко — при данных целях и среде) превращаем в тяжких, и обратно. С точки зрения этого целевого (т. е. социального, а не узкобиологического) подхода, подавляющее большинство так называемых детских психопатий было в СССР расшифровано по-новому. Дети оказались не эндогенно поврежденными, а условно-рефлекторно, социогенно извращенными, с нелепо переключенными доминантными участками, нелепо — благодаря задержке средой основных — здоровых, творчески действенных стремлений детворы. Дегенераты и дефективные при таком подходе в большинстве превратились в обычных психоневротиков, временно выбитых из колеи, но вполне перевоспитуемых при должной обстановке.

Кризис оценки «трудности» (социальная оценка взамен биологической) превратился в кризис метода изучения трудности, так как основное, доказанное этим методом, оказалось никуда не годным. Естественно, что кризис метода перекинулся и в другие области изучения детства, поскольку при новой классовой обстановке цели и пути воспитания испытали революционную ломку.

Какие цели преследует массовая педагогика буржуазии, и какой заказ предъявляет она методу изучения ребенка как объекта педагогического процесса? (вне педагогики, вне социального давления ребенок дм класса не представляет практического интереса и не стал бы изучаться).

Цель? Наиболее экономно и быстро превратить массовую детвору в спокойное, смирное овечье стадо, пригодное для эксплуататорской его стрижки.

Метод осуществления этой цели? Подвергнуть массовую детвору таким влияниям, которые не позволили бы слишком пышно и быстро выявиться ее творческим и боевым качествам («не спешить!»); снабдить их лишь такими навыками, которые оказываются в первую очередь нужными в позиции эксплуатируемых, не зарываться на далекие задачи («сузить размах!»).

Метод изучения ребенка: изучать его преимущественно в процессах, нужных для грядущего эксплуататорского обихода; изучать его как объект наиболее продуктивной эксплуатации, в тех именно разрезах, которые для эксплуатации имеют наибольшую ценность[92].

Отсюда, именно отсюда — две основные черты, две гнойные язвы современного метода изучения детства: макроизм[93] и статизм[94].

Рабочий рынок полон, квалификация рабочих достаточна, улучшать породу незачем, спешить с развитием массы нет смысла (конкуренция и так велика), — поэтому изучать массового человека надо лишь в пределах текущей практической надобности.

Проблема изучения «человека вообще» по меньшей мере не интересует буржуазию, зачем она ей, этот «человек вообще», который, быстро развернувшись, может убить ее господство. Массовый человек ей нужен в первую голову как элементарная рабочая скотина, как грубый костно-мышечный аппарат, и анализ этих «скотских» качеств является доминирующим в методике изучения растущего человека. Макрометрия, антропометрия, измерение длин, ширин больших наружных поверхностей развивающегося тела, — вот гвоздь современного изучения детства.

Человек нужен буржуазии, кроме того, как профессиональный сгусток, как аппарат, автоматически дающий специальные профессиональные реакции, и метод «психологических тестов», метод измерения способности к автоматическому реагированию на механический сгусток профессиональных раздражителей является вторым по важности способом изучения детства. Плевать, если ребенка не интересует предлагаемый ему тест, ведь при поступлении на службу к хозяину его не спросят, заинтересован ли он работой, с него потребуют лишь точного механического ответа, не больше.

Массовый скотский двор и бдительный, хищный хозяйский глаз, — вот как решаются судьбы современной методики изучения детства. Естественно, что мозговая кора и ее динамика у массовой детворы интересует «современного хозяина» чрезвычайно мало, — наоборот, она вызывает у него злобу, он объявляет ей борьбу: тейлоризм, фордизм, послевоенная буржуазная «рационализация» все меньше начинают нуждаться в квалификации, в коре массового работника, — «безмозглый» дешевле стоит и менее опасен.

Пролетариат рассматривает массу трудящихся и детвору трудящихся с иной, противоположной точки зрения. Он радикально пересматривает все научные дисциплины о человеке под углом максимального творческого и производственного использования человеческой массы.

Социалистический строй должен существовать без экономической конкуренции. Поэтому все процессы и механизмы, позволяющие предполагать в человеческом организме максимальную творческую потенцию, изучаются и будут изучаться новым классом с любовью, с обостренным вниманием. Особенно заинтересуется он корнями динамики организма, изменчивым его содержанием, поддающимся плановому регулированию, воспитательному воздействию.

Следовательно, заинтересованный организмом по-иному, он потребует изучения и ряда других областей, очевидно, потребует и пересмотра старых методов изучения, которые обслуживали другие цели и адресовались другому материалу.

Можем ли мы судить о кортикальной динамике по антропометрическим, макрометрическим данным — по наружным крупным измерениям, взвешиванию и т. д.?

В грубых случаях, где нарушены крупные, основные области органического роста, где ущерблены главные биологические функции, цифры подобных измерений могут действительно дать направляющие указания: тяжелые рахиты и туберкулез, резкие изменения работы щитовидной железы, мозгового придатка и т. д. могут этими измерениями выявиться более четко. Однако указанные грубые нарушения могут быть обнаружены вдумчивым обследованием зачастую и без помощи этих измерений. Вместе с тем, подобных грубых нарушений детского роста, конечно, меньшинство, — для подавляющего же большинства такие измерения не дают почти никакого материала в помощь к кортикальной (т. е. наиболее важной) характеристике.

Мы говорили уже выше, что кортикальные элементы современного передового человека как новые, не вполне еще устоявшиеся, не успели пока четко проектироваться в периферии тела, и практических указаний из этих периферических данных для анализа качеств коры мы получить сейчас не можем. Единственный результат этих «периферийных» исследований — непосредственный анализ костно-мышечных качеств, т. е. качеств рабочей скотины.

Истязания, которым подвергают многие педологи сейчас учителей и студентов, заставляя их в избытке пользоваться метром и килограммом в педагогической практике, в советских условиях чрезвычайно мало окупаются результатами, и вне сомнения, мы на грани резкой реакции в области «макрометрирования».

В недалеком будущем советский педолог основное внимание будет уделять не макростатике, а микродинамике. От макростатики отказываться, конечно, нет нужды, так как надо все же искать научной увязки между «макро» и «микро», но эти поиски практически окажутся теперь на втором, а не на первом плане[95]).

Что можем мы сказать о втором основном столпе современной методики изучения детства — о «психологических тестах»?

Тесты — это определенные, жестко (по возможности) дозированные задания, требующие определенного, закономерного выполнения. Степень полноты этого выполнения, быстроты его и прочие качества решения учитываются по определенной шкале, которая фиксирует уровень успешности в области исследуемого навыка. Все бы это было совсем хорошо, если бы подобные тесты адресовались… машинам (на предмет определения их годности, грузоподъемности и пр.) или людям для использования их в качестве… машин.

Однако люди (масса) оказываются машинами лишь в представлении эксплуататорского класса, фактически же они представляют собою необычайно динамические живые существа, отличающиеся очень сложными процессами, часть которых уже заканчивается, часть лишь началась, часть продолжается; различные слои психофизиологической «аппаратуры» проникают друг в друга, сталкиваются, сливаются, впадают в конфликты, — и выделить машинную «статику» в этой горящей живой динамике более чем трудно.

То же учение о коре, об условных рефлексах, та же теория доминанты вдребезги разбивают подобный машинный подход к человеку.

В самом деле: предъявим тест в виде вкусного, остропахнущего мяса лабораторной собаке, вполне здоровой, притом и голодной собаке, — как она разрешит «задачу»? Не возьмет мяса. Прикажете это понимать как болезнь, как расстройство пищеварения? Хорошо, если мы знаем, в чем дело, и прозвоним десять раз в колокольчик, — тест тогда разрешен. Ну, а если не знаем этого, как же быть тогда?

Предъявим лягушке Ухтомского «тест» на защитную реакцию. Колем ее, обжигаем, однако она не двигается, не убегает, и лишь судорожно сжимает лапками предмет, к которому еще до того крепко, судорожно прижалась, еще более судорожно сжимает, чем до уколов. В чем дело? Болезнь, извращение защитного рефлекса? Хорошо, если мы знаем, что лягушка сейчас в стадии полового возбуждения, половой доминанты, в стадии обнимательного рефлекса, который усиливается от всякого, хотя бы и чуждого ему, даже враждебного раздражителя (доминанта). А если не знать этого, лягушка окажется «не выдержавшей экзамена», она будет заштампована как «вообще» дефективная в области защитного рефлекса.

Человек же, как мы знаем, нервно сложнее, чем собака и лягушка, и условно-рефлекторное его поведение может исказить всякие непосредственные ответы на тесты. Тест в современном его построении адресуется человеку, как машине, игнорирует момент «заинтересованности» (машина — и вдруг интерес!), кора же регулируется как раз факторами интереса (очаг оптимального возбуждения, доминанта). И если тест минует этот доминантный очаг, он вызовет чахлую, плоскую реакцию взамен горячего, глубинного, творческого отзвука, который выявился бы при ударе о доминанту.

Тест большей частью строится по линии механического определения навыка, а не по доминантному адресату (современный тест — почти всегда механизированный сигнал); вызвать же доминантную реакцию такой тест не в силах еще потому, что дается в неестественной, лабораторно-экзаменационной обстановке, чужой, новой для динамического ребенка, неспособной возбудить его доминантные участки[96].

Тесты слишком часто дают «невнимательных», «беспамятных», «безграмотных» и т. д. детей вовсе не потому, что таково истинное состояние памяти, внимания и пр. у ребенка, а лишь вследствие полного равнодушия последнего к тесту, — отсюда и торможения «экзаменуемых» процессов.

Как бы живо ни был построен «экзаменационный» тест (чем он живее, тем он менее точен, т. е. тем менее полезен как тест), все же он никогда не сравнится с живой, динамизирующей силой естественного раздражителя, извлеченного из обычной социальной, педагогической и прочей детской среды. Такой раздражитель действительно обнаружит динамику поведения ребенка, истинное состояние его навыков и свойств, мало того, он выявит и скрытые его потенции, временно заглушенные случайными торможениями, устранимыми при внесении соответствующего нового, тоже естественно-жизненного раздражителя.

Мы не возражаем против тестового обследования профессиональных навыков у взрослого человека, поскольку профессия в условиях индустриализации должна быть максимально механизирована. Но мы горячо возражаем против машинизации не созревшего организма, вся жизнь, вся пластичность которого является ударом по машинному подходу, питаясь кортикальной изменчивостью, диалектикой доминантных процессов.

Лишь сейчас, в условиях власти труда, просыпаются действительно мощные доминанты кортикально богатого человека, и судить об их эволюции на основании кастрированных методов было бы отвратительным классовым преступлением. Динамика, творческая изменчивость, т. е. и грядущая творческая мощь трудового человечества не может быть изучена механизированными, статическими методами.

Старые цифры, сколько бы их ни предъявляли, в деле понимания истинного темпа детской эволюции для нас далеко не обязательны, так как они слишком часто собирались для иных, не наших целей, в иных, не наших условиях, во многом для нас совершенно неприемлемыми методами. Путь для пересмотра путей и темпа детского развития перед нами свободен, и первым этапом продвижения по этому пути будет пересмотр методов изучения детства[97].

IX. Психофизиология детства и психофизиология взрослого человека

Специальна ли поставленная нами в предыдущих главах проблема? Одних ли педагогов и врачей она касается? Должна ли ею заинтересоваться и марксистская мысль в целом?

О том, куда биологически идет человек, марксистская мысль не может не думать. Темп, которым продвигается человеческий организм к социалистическому обществу, не может не заботить теоретиков и практиков строящегося социализма. Методы активного влияния на пути и темп биологического социализирования человека тоже для них «не безразличны». Аполитичным, внеклассовым считать наш спор, как видим, не приходится.

Но при чем тут ребенок, зачем спорить так специально, — скажут нам. Позвольте же и мне спросить, как узнать о динамике человеческого организма, о законах, регулирующих этапы и темп биологического развития человека без тщательнейшего предварительного исследования законов развития «предвзрослого» — ребенка?

Устраниться от этого «детского» «педагогического» спора, как «будто бы» не общемарксистского, не остро общемарксистского, — было бы, выражаясь мягко, необычайной классовой близорукостью. Вне сомненья, спор в ближайшее время охватит самые широкие марксистские круги, — общемарксистские круги, а не только узкий слой марксизированных педологов и педагогов.

X. Коллективная педологическая мысль в СССР

Итак, предстоит горячая и длительная дискуссия, основная острота которой выявится, конечно, на буржуазном Западе. Дискуссия уже началась, но позиции воюющих еще далеко не уточнились. Естественно, что эта предбоевая полоса развития науки влечет подчас к ряду самых неожиданных и самых нелепых недоразумений: «свои своих не познаша».

Педологические работники, обретающиеся на старых позициях, в особенности на Западе, пока выглядят довольно победоносно. Их положение, несомненно, внешне, для глаза неосведомленного человека достаточно выигрышное.

В их распоряжении толстущие томы цифр, статистических обобщений, собранных буржуазной педологией в течение десятков лет, — отсюда гордый «математический» тон, сногсшибательные колонки и графики, обильные «убедительные» плакаты. В их руках штампованная, а потому «авторитетная» старая методика исследования, обильная готовая стандартизированная аппаратура, чрезвычайно легкая возможность быстро поставить многочисленные работы, вовлечь в них большое число народа, так как используемые методы — готовые, простые (мы видели уже, в чем их простота), надо лишь им технически научиться.

«Шумим, братец, шумим», — но, к сожалению, этот штампованный, трафаретный шум слишком часто оглушает «малых сих» и производит впечатление убедительности. Не странно ли, что в годы радикального пересмотра всех социальных дисциплин серьезные люди, притом подчас как будто, в общем, хорошие марксисты, даже в стране растущего социализма не задумываются над необходимостью глубокой ревизии такой, казалось бы, острой социальной области, как наука о биологических регуляторах воспитания. Очевидно, их привлекает соблазнительный покой, бездумье штампованной методики, возможность избежать лишних исканий, сомнений, борьбы.

Для характеристики истинных социальных корней подобной «адвокатуры» особенно далеко, конечно, идти не придется. К счастью, именно СССР постепенно лишается этих зубров.

Однако и новый педологический кадр выглядит тоже совсем не плохо. Конечно, уже одно то, что он тянет в драку, несколько «плохо» его рекомендует. Драки и так надоели, а тут еще новая драка! Конечно, «наблюдателей со стороны» иногда разочаровывает и то, что у нового кадра нет еще окончательно оформленной методики работы, нет еще вполне пригодных к массовому употреблению штампов. Но это не так уж плохо: первый ревизионный этап — искание общей перспективы, и естественно, что педологам-ревизорам приходится вначале больше энергии уделять анализу накопившегося старого теоретического материала, чем практической проработке нового.

Для начала новой практики надо сперва уяснить, куда же ее направить, эту новую практику, и первый этап педологического (т. е. и общего — психофизиологического) пересмотра в основном заполняется атакой на общие позиции врага. Лишь потом можно приступить к анализу деталей, т. е. и к практической над ними работе, лишь потом начинает кристаллизоваться и новый метод исследования.

Несколько конкретных иллюстраций к характеристике положения. Наркомпрос РСФСР на основных всесоюзных съездах, решавших судьбы дошкольного и так называемого психопатического детства, выступил с психофизиологической платформой, целиком обосновывающей те же положения, развернутые выше. Отдел повышения квалификации работников социального воспитания во всех своих мероприятиях проводит эту же платформу целиком. Наркомздрав РСФСР на последних съездах по охране здоровья детства и по охране младенчества развернул ту же научную платформу. Наркомпрос Украины в лице своего Государственного ученого совета и Главного управления по социальному воспитанию принял все основные положения той же платформы[98]. Наркомпрос Белорусской ССР твердо придерживается той же позиции, что явствует из сообщения председателя научно-методического комитета БССР на оргбюро I педологического съезда.

Наркомздрав Украины в своей работе по педагогике яслевого детства и по общей гигиене детства придерживается тех же положений. Существовавший до 1924 г. под эгидой Агитпропа ЦК ВКП(б) Исследовательский институт коммунистического воспитания[99], впервые в СССР выступивший в бой по этому вопросу, целиком заострил те же научные соображения. «Правда» и «Под знаменем марксизма», судя по их библиографии и оригинальным статьям, в ряде основных вопросов естествознания, а также в оценке учения о рефлексах, придерживаются тоже левой, динамической точки зрения. Руководящие — центральная и московская организации, ведающие политикой в области образования рабочего подростка, примыкают тоже к этой позиции и т. д. и т. д.[100]

Однако против нашей педологической позиции выступают тоже, притом выступают самые разнообразные силы. Группа психологов-метафизиков, обиженная общей материалистической на нее атакой, не приемлет, конечно, и материалистической ревизии педологических позиций. Творцы различных старых систем тестов, взбешенные по поводу требования их отставки, в злобе нападают на всю новую педологическую платформу в целом.

Отдельные зоологи, по инерции спутавшие современную среду человека (социальную среду) со средой прочего звериного мира, негодуют по поводу «ненаучного» динамизма в подходе к человеческому организму, приписывая, иногда «кстати», противникам ряд таких глупостей, в которых те никак не повинны.

Ученые, желающие вообще покоя, огрызаются по адресу неугомонных драчунов, мешающих им спать. Последний психоневрологический съезд (1924 г.) был, между прочим, свидетелем резкого расслоения этих двух лагерей, которые впервые попытались здесь оформиться.

Самыми опасными врагами нашей педологической (психофизиологической) платформы являются, как и всегда во всякой борьбе, мимикристы — перекрашенные. Они берут левую, «динамическую» фразеологию и одевают в нее старое, ни в чем не измененное содержание.

Учение о рефлексах, в частности, можно эксплуатировать в двух направлениях: его можно использовать как методологически острейшее орудие, перекраивающее все основные вопросы биологии, — но его же можно пустить в ход исключительно как склад новых терминов, в которые облекается старое, субъективно-эмпирическое психологическое содержание.

Мимикристы поступают по второму типу. Не замечая ломки всей биологии человека, производимой учением о рефлексах, они превратили его в словарик. Их рефлексология оказывается очень смирной и часто смущает «малых сих» своей конкурирующей скромностью: вот ведь какое спокойное учение, а тут еще нас путают рефлексологическим пересмотром наследственности, возрастов, методов исследования. Долой зубастую рефлексологию, — да здравствует смирная, тихая! Мимикристы ведут глубоко развращающую работу, разоблачить их надо в первую очередь.

К счастью, кроме прямых врагов и подкрашенных «друзей» мы имеем еще и действительных, притом сильных научных единомышленников, количественно и качественно непрерывно растущих. Многие из них и не подозревают, что льют воду на мельницу вполне определенного психофизиологического мировоззрения, но от этого ценность их работы, конечно, не испаряется. Другие вполне открыто солидаризируются с нашими взглядами и вливают все более прочный материал в русло нашей педологической системы.

Мы считаем целиком своим единомышленником учение о рефлексах, без социологических и без ряда незаконных философских его претензий. Эксперименты павловской и бехтеревской рефлексологических школ неуклонно и все более настойчиво динамизируют научные представления о биологических процессах.

Поэтому неудивительно, что действительно рефлексологические изыскания (не мимикрические) открывают перед нами все более радующие горизонты. Особенно сильно помогает нам в этой области теория доминанты (Ухтомского).

Далее, мы числим целиком в своем лагере учение о «психогенозах»[101] в рефлексологическом его толковании: динамизм материала этого клинического учения о человеке совершенно незаменим.

Отсюда и целая серия открытых друзей. Изыскания проф. Щелованова и его сотрудников в области генетической рефлексологии раннего детства заставляют их твердо отказаться от «педагогики» биогенетического закона и примкнуть к нашей точке зрения на этапы детства[102]. Характерологические вехи и методические подходы, используемые одним из наиболее авторитетных советских педологов-экспериментаторов, проф. М. Я. Басовым, целиком солидаризируются с нашими соображениями[103].

Наш взгляд на «психогенезы» в рефлексологическом их толковании, выявленный в съездовских докладах пишущего эти строки, поддерживался на этих съездах академиком Бехтеревым, проф. Осиповым (II психо-неврологический съезд), проф. Каннабих и др. (Всероссийская нервно-психиатрическая конференция 1925 г.), проф. Протопоповым (I всесоюзный съезд по борьбе с половыми болезнями, 1925 г.) и др.

Методика рефлексологического естественного эксперимента над животными, энергично проводимая тем же Протопоповым, открывает богатейшие возможности по укреплению и оживлению нашей опытной работы. Исследования о сложных изменениях крови под влиянием «психических» установок (условные рефлексы), проделанные проф. Осиповым и др., целиком на руку учению о кортикальном динамизме тела.

Выделенная проф. Ганнушкиным клиническая форма нажитой психогенной инвалидности подкрепляет наши соображения о роли экзогенных влияний через кору. Сюда же надо отнести исследования в области «психогенной» обусловленности многих внутренних заболеваний (Плетнев и др.). Работы последних лет по трудному детству проф. Выготского, Бельского, Грабарова и др. целиком поддерживают нашу точку зрения и т. д. и т. д.

Поступающие в СССР сведения о левых педологических и психофизиологических исканиях Запада подтверждают правильность избранной нами динамической позиции: материалы английской «Коллегии Плебса», работы германского коммуниста Рюле, любовная перепечатка западными друзьями целой серии левых[104] советских писаний и т. д. Ряд крупнейших педологических кафедр Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева, Одессы и др. заняты твердыми сторонниками динамической, социально-биологической платформы.

Советские исследования динамики детского коллектива (Залужный, Лозинский) исходят полностью из социально-биологического толкования детской психофизиологии, примыкают к нашим положениям и подкрепляют их своим экспериментальным материалом. Методология изучения динамики детского поведения все больше склоняется в нашу сторону (Соколянский, Моложавый[105], Басов, Владимирский, Бельский и др.).

Ряд опытных массовых учреждений РСФСР и Украины, пока, главным образом, яслевого и дошкольного детства[106] и, отчасти, переходного детства работают по заданиям и методам обрисованной выше платформы. Те же соображения проникли и во всю практику как яслевой, так и общегигиенической (в области детства) работы РСФСР, что явствует как из резолюций последних съездов по охране младенчества и по охране детства, так и из всей работы НКЗ по детству.

Как видит читатель, несмотря на начальную стадию спора, мы совсем не одиноки. Как ни «горды» наши враги, как ни чванятся они штамповочной своей деятельностью и «мировыми» статистическими сводками, но и мы совсем не хилы. Надо помнить, что бой только начинается, причем враги наши успели за десятки лет вполне созреть, мы же только лишь рождаемся (3–4 года педологической ревизии в СССР).

В общем, все же надо учесть, что в СССР острота общей дискуссии в значительной степени начинает исчерпываться, и от общих вопросов советские педологические группировки переходят к практической проверке и к практическому обоснованию своих принципиальных позиций. В этом отношении значительную роль сыграло недавно проведенное под нашим председательством I общесоюзное педологическое совещание (2–7 апреля 1927 г.). Работа совещания развернулась как раз по тем основным разделам, которые были выявлены в нашей брошюре.

Главный вопрос — проблема социальной среды в педологии[107], конечно, вызвал наиболее острую дискуссию. Однако в процессе дискуссии отчетливо выяснилось, что объединяющая подавляющее большинство советских педологов социалистическая целеустремленность, несмотря на разнобой по ряду крупных проблем, все же создает возможность делового сговора и общей работы на советской платформе.

На основное свое задание совещание ответило в главном единодушно: в биологии современного массового ребенка нет тормозов, способных замедлить темп социалистического воспитания человечества, и темп воспитания будет соответствовать темпу общего роста социализма, от последнего не отставая.

Природа массового ребенка очень пластична, быстрый темп социалистической революции не будет биологическим ударом по общей эволюции человечества, не окажется противоестественным биологическим ускорителем, падет на благодарную, биопластическую почву. В связи с этим к концу совещания смягчались и вопросы о степени влиятельности биогенетического закона.

Конечно, были твердые высказывания в пользу большего и, обратно, наименьшего доверия к древнему биофонду, и отсюда выявились и разные по актуальности позиции по отношению к советской, социалистической педагогике[108], однако все же выяснилось, что строящийся в СССР социализм оказался злейшим врагом научной оголтелости: не было ни оголтелых стопроцентных отрицателей биогенетического закона (как нет этой оголтелости и у нас в брошюре), ни стопроцентных его фанатиков. Была лишь разная оценка степени его педагогической значимости и отсюда большая или меньшая склонность к учету прогенеративных или старых признаков.

Трезвый практицизм и ясная целеустремленность советской педологии, свобода, ширь советского педагогического творчества, — все это создает наилучшие условия для смелости в сочетании с трезвостью, и победит тот, кто на протяжении ближайшей эпохи обоснует свою победу практикой. Тем самым дискуссия переносится в область практического педагогического экспериментирования, поставленного смело, твердо и обдумано.

Кроме проблемы биогенетизма (соотношения различных биослоев) вопрос о среде выявился также в дискуссиях о пределах и возможностях индивидуальной воспитуемости [109]. Вполне очевидно, что дискуссионное расслоение в этой области оказалось органическим продолжением первой части дискуссии.

Выяснилось в общем, что принципиально все руководящие советские педологи искренно хотят расширения творческих и гигиенических возможностей детства. По-разному лишь подходят они к границам этих возможностей. И тут трезвый практицизм помог более спокойно, более четко размежеваться.

Трезво было учтено и временное тяжелое биологическое наследие военного и переходного революционного периода, учтена была и культурно-педагогическая отсталость массы населения. Выявлены были предосторожности в смысле недопустимости противоестественного наскока на детство, необходимости всегда учитывать действительные границы воспитательной смелости.

Однако вместе с тем, почти весь материал совещания был сплошным торжеством советского педологического оптимизма, так как на экспериментальной и практической базе развернул значительно более широкие возрастные и прочие детские возможности, чем те, которые были известны в дооктябрьской педологии.

Таковы доклады: Н. М. Щелованова — о биодинамике первого года жизни, А. С. Дурново — о круге опыта раннего детства, А. С. Залужного и других — о коллективных навыках детства даже в самые ранние его этапы, И. А. Арямова — о пластичности переходного возраста, П. Г. Бельского, А. Г. Грабарова, И. А. Соколянского — о возможностях воспитуемости в области трудного детства, оптимистический доклад В. Г. Штефко — об эндогенном и экзогенном факторах и проблеме конституции и другие.

Наиболее скептический в материале и выводах доклад А. С. Грибоедова «о трудном детстве», подчеркнув решающую роль социогении в трудном детстве как наследственном[110], так и благоприобретенном, активно указал на широкие предупредительные и лечебно-перевоспитывающие возможности, имеющиеся в руках социальной среды даже по адресу такого сугубо тяжелого детского материала, который был специально собран докладчиком для его сообщения.

Мы имеем полное право высказать, что для учета огромной роли экзогении, социогении первое педологическое совещание действительно является этапом очень большого сдвига не только в советской, но и в мировой педологии[111].

Вполне естественно, что острая дискуссия развернулась на совещании и по второму кардинальному комплексу педологических вопросов — о методике изучения детства[112].

И здесь трезвость, практицизм, насыщенные мужественной, оптимистической социалистической целеустремленностью, помогли более спокойному размежеванию и деловому сговору, чем это замечалось до совещания.

Выяснилось, что серьезные научные работники советской педологии вполне учитывают чрезвычайно богатый современный научный фонд, не успевший влиться в педологическую методику ввиду ее молодости. Учитывают они также и качественную новизну советских педагогических задач, создающих новые цели для воспитания, т. е. требующих пересмотра прежних методов изучения детства, рассчитанных в значительной степени на обслуживание иных воспитательных целей.

Отсюда и уклон подавляющего большинства совещания в сторону методики, способной раскрыть всю динамику психо-физиологических проявлений ребенка, — динамику, взятую в ее наружных и глубинных механизмах, которые изучаются в их внешней и внутренней обусловленности и в их результативном продукте.

Конечно, и здесь совещание оказалось врагом оголтелости: не отказавшись от новейших научных достижений и от общественно-исторического заказа на глубокую методологическую ревизию, оно в то же время не отрубило и то полезное, что имеется в прежней методике (как не «рубили» и мы ни в этой брошюре, ни в прошлых наших выступлениях), подчинив лишь его четкому, объективно-динамическому контролю и правильно понятым задачам советской педагогики.

Поэтому страхи, что методологическая ревизия убьет эксперимент, откажется от использования статистики, на 100 % отмахнется от всякого тестирования, от антропометрии и пр., оказались, как и следовало ожидать, вздорными. Все эти методы оказались частностями, ручейками, впадающими в русло единой общей методологии, ориентирующейся на раскрытие максимума детского динамизма — этого главного требования революционного педагогического оптимизма.

Отдельные методы не как самодовлеющие величины, а как частные орудия общего, целостного изучения ребенка, подчиненные этому принципу — целостности. Обязательные предпосылки методики, на которых как будто столковались все: 1) научная обоснованность; 2) объективный подход; 3) практическая доступность; 4) раскрытие максимума динамизма; 5) целостное изучение. Совершенно очевидно, что и после совещания у одной педологической группы будет больше симпатии к антропометрии и к тестированию, у другой — к микрометрии и динамическому наблюдению, но важно хотя бы то, что нет «оголтелости», фанатического старообрядчества или ультрамаксимализма, — практика же ближайшей эпохи покажет, на чьей стороне, на стороне каких «симпатий» действительная истина[113].

Иллюстрацией отсутствия «оголтелости» у нашего лагеря являются тезисы моего доклада о тестах на педологическом совещании, так как именно на тестах, как и следовало ожидать, развернулась особенно острая методологическая борьба (четыре доклада).

В основном наша позиция, как это и вытекает из материалов данной брошюры, была выявлена на совещании в следующем[114]. Центр тяжести изучения и учета никак не в тестах, а в методах, вскрывающих всю характерологическую динамику ребенка в ее соотношениях со средой. Пользование тестами допустимо лишь при соответствии их максимальной динамике в реакциях ребенка, при способности их вскрыть наиболее глубокие слои опытного фонда ребенка.

Отсюда, обстановка тестового испытания должна быть максимально близка к условиям естественного эксперимента, а материал тестов должен строиться на действительном учете глубокой динамики детства, причем даже соблюдение этих предпосылок гарантирует тестам роль лишь контрольно-воспитательного средства изучения, учета, второочередного, частного. При учете индивидуальных тестовых результатов должны первым долгом приниматься во внимание сопровождающие их динамические процессы (интерес, естественность ребенка, сосредоточенность и пр.).

Существующие тесты в подавляющем большинстве не удовлетворяют всем этим требованиям (за исключением узко-специальных тестов, адресованных элементарнейшим навыкам и процессам), и советская практика требует длительной исследовательской работы для построения тестов по указанным выше принципам.

Механизированная статистика на базе тестовых сводок совершенно недопустима, стандартизация должна вытекать из диалектического, детальнейшего сопоставления собранных тестовых сводок с параллельно собранным прочим учетным фондом, характеризующим поведение и творческие процессы детей: однако и эти стандарты должны служить лишь контрольно-вспомогательным, а никак не решающим средством.

Как видим, в таком, единственно здоровом подходе нет гонения на эксперимент, статистику, нет смертного приговора тестам, но вместе с тем, тесты, как и другие методы (тесты — лишь одна из характерных иллюстраций), вводятся в русло ревизующих ограничений, безоговорочно подчиняются принципу целостности и динамизма, — тому принципу, который мы выявили в VIII главе данной брошюры. Если они смогут радикально перестроиться таким образом, есть смысл их использовать. Иначе как массовый метод социалистической педагогикой они будут неминуемо осуждены, т. е. изъяты и на педологическом основании.

Заканчиваем. Кто оптимистически относится к строительству социализма в нашей стране и к новому содержанию развивающейся социалистической среды, у кого нет предвзятой паники по поводу надвигающейся социалистической истории человечества, те признают, что наша развивающаяся среда обеспечит массовому растущему человеческому организму возможности быстрого развития в социалистическом направлении.

Вместе с тем, они признают, что прежние возрастные и другие внутрибиологические возможности, извлеченные педологией из условий досоциалистической среды, должны быть в ближайшую эпоху серьезнейшим образом пересмотрены — применительно: а) к условиям развивающейся новой среды; б) к новому содержанию, новым мерам влияния, выдвигаемым этой средой для воспитания. Очевидно, рядом с этим пересмотром и впереди его должны быть пересмотрены прежние методы изучения, прежние методы учета.

История и мы с нею строим социалистическое общество, социалистическую среду. В связи с этим выдвигаются социалистические задачи и социалистическое содержание педагогической работы: действительно научная педология подтверждает право наше на эти задачи и на это содержание воспитания.

Послесловие[115]

Читатель вправе спросить, какова связь развернутой в брошюре педологической платформы с так называемым фрейдовским учением. Из материала ясно, что наиболее ценные новейшие биологические учения — учение о рефлексах и учение о «психоневрозах», дающие наибольший материал для биологической динамики, могут существовать и развиваются независимо от так называемого фрейдизма: ни ссылок на фрейдизм, ни использования фрейдистского метода и материала не было на протяжении всей брошюры, следовательно, фрейдизм никак не лежит в центре наших общебиологических соображений, как это могло бы показаться на основании неправильного понимания моих прежних печатных высказываний об учении Фрейда.

Во избежание дальнейших недоразумений должен вкратце выяснить свое общее отношение к Фрейду, так как именно этот вопрос может оказаться наиболее запутанным при критике нашей платформы. На протяжении 15 лет разбросанные по различным журналам и книгам («Психотерапия» 1912/14 гг., «Психиатрическая газета» 1915/16 г., «Научная медицина» 1919 г., «Очерки культуры революционного времени» и др.) высказывания мои о фрейдизме нигде не систематизированы в единое целое, и этим объясняется, что критика ударяет иногда по отдельному, частному вопросу отношений моих к фрейдизму, так как ей незнакома вся моя позиция в этой области в целом. Сильно повинны в этом и отдельные, не вполне удачные, стилистические построения в моих печатных выступлениях, дающие материал для неправильного понимания той или иной их части.

Фрейдизм как система, как миросозерцание для меня совершенно и полностью неприемлем. Философские его притязания вполне недвусмысленны и глубоко антимарксистски построены: телеологизм, дуализм, первичность психизма, антиреализм, пессимизм, качественное противопоставление подсознания сознанию. Социологические его построения точно так же не выдерживают марксистской критики: выпячивание биологического фактора в общественных явлениях, изоляция личности от исторического процесса, диктатура сексуальности в социальном и в индивидуальном.

Даже в области биологической практики, где Фрейд выступает как врач-экспериментатор и клиницист, ряд его положений нуждается в самой суровой критике: человеческий организм, устремленный вспять (биогенетический максимализм); травматический комплекс, как бы изолированный от прочего психофизиологического содержания; избыточная сверхоценка такого искусственного комплекса раздражителей, каковым фактически является «чистый» фрейдовский психоанализ с его методом свободных ассоциаций в первую голову; сверхсексуализм, не оправдываемый ни теоретически, ни педологически, ни клинически; болезнь как количественное изменение нормы и т. д.

Очевидно, отказываясь от всего этого, я никак не могу признать фрейдизм как систему, как миросозерцание, как школу: этим и объясняется, что еще с 1922 г., задолго до широкой дискуссии о фрейдизме, я отказался войти в зарождавшееся тогда российское психоаналитическое (т. е. фактически чисто фрейдистское) общество. Этим объясняется также и то, что я первый в советской литературе потребовал остро критического отношения к «классическому» фрейдизму (см. конец моей статьи о фрейдизме в книге «Очерки культуры революционного времени»; статья эта является конспектом моего доклада в Институте коммунистического воспитания в 1922/23 г.).

Однако фрейдовские работы (если откинуть понимание ими первичного генеза явлений), оперируя своеобразным методом детального расчленения психофизиологических явлений, раскрыли перед биологом-практиком и клиницистом совершенно новые главы о динамике человеческого поведения. Лишь с развитием учения о рефлексах многое из «психоаналитического» материала, вызывавшее недоумение и непонимание биологов-практиков было научно расшифровано и экспериментально оправдано.

«Вытеснения», «подсознательное» и павловские процессы «внутреннего торможения», власть «комплекса» над организмом и учение о доминанте Ухтомского, «бегство в болезнь» как результат дезорганизующей «условной сигнализации» и т. д. и т. д. — этого материала из клинико-биологической истории фрейдовских работ нельзя выкинуть, тем более, что они вошли уже как классические в современную психопатологию, педологию и в общую биологическую практику, подтолкнув эти области к ценным практическим открытиям в биологической динамике человека, в проблеме наследственности и т. д., зачастую вопреки стараниям их творцов.

Ценность этих материалов тем более велика, что они появились и приносили большую практическую пользу задолго до расцвета учения о рефлексах, — ценность их не исчерпалась и по сие время, так как учение о рефлексах осторожно и медленно движется путями лабораторных исследований и не дает пока клинике и общей практике тех конкретных указаний, которые вытекают из пользования здоровыми элементами фрейдовской клинико-аналитической методики. Настаиваю — только здоровыми, так как и в биологической практике фрейдистов чрезвычайно много вреднейшей червоточины (см. выше).

Мне кажется, что марксистская равнодействующая (если откинуть недоразумения) сейчас выявляется именно в таком понимании фрейдизма и фрейдовских материалов, вот почему считаю необоснованным «фрейдистский криминал», вменяемый лично мне. Возможно, и отдельные, частично неудачные мои построения повинны в этом недоразумении, но доказательством того, что моя общая позиция в отношении к фрейдизму не сегодня оформилась, является вся моя научно-литературная работа, начиная с доклада в 1911 году «Теории Фрейда в свете клиники» (Московское о-во невропатологов и психиатров — психиатрическая секция) и кончая последними работами 1927/29 г. «Организм и внушение», «Половое воспитание» и др. (см. ниже прилагаемый список).

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

ПЕДАГОГИКА, ПЕДОЛОГИЯ, МЕДИЦИНА

I. Марксистская педагогика и педология[116]

Марксистской педологии до последнего времени не существовало. Кроме основных гениальных мыслей, разрозненно брошенных создателями научного социализма, и кроме общих схем, вытекающих из марксистского понимания целей воспитания, иного материала для марксистского педологического строительства мы не имели. Ни теоретического обоснования, ни методики.

Отсюда и недавняя слабость наших позиций в борьбе с воспитателями-спецами, «авторитетно» кивающими в сторону «тугоподвижной психологической закономерности и биологической жестоковыйности» человеческого детеныша. «Ничего-де не поделаешь с такой неупругой массой, какой является человеческая детвора. Не желают и не могут воспринять дети вашей искусственной революционной современности, ибо души и тела их далеки от текущей действительности. Дети автоматически переживают и повторяют в процессе своего роста все наследие своих многочисленных предков, и мешать этой стихийной эволюции, вдавливать в детское сознание еще не оформившуюся новую жизнь — значит насиловать, ломать детскую природу». Так или приблизительно так обосновывали, оперируя «психофизиологическими» фактами, антимарксистские, противореволюционные спецы свою реакционную педагогику.

Марксизму же пока было не до педологии. Центр его внимания сосредоточивался на экономических, политических и общефилософских проблемах.

Бездействием марксизма в области психофизиологии детства объясняется то, что на единой «марксистской» платформе зачастую мирно уживались объединяемые будто бы общим психофизиологическим стержнем глубоко принципиально противоречащие друг другу педагогические течения. Законы психофизиологи едины (как едины законы механики хотя бы), и несходство социологических воззрений здесь ни при чем (так же, как при изучении внутреннего строения любой машины), — вот основной довод за «аполитичность» психофизиологии (т. е. и педологии) как науки.

Довод этот и до сих пор убедительный для некоторых педагогов-«марксистов» принуждает их слепо следовать за догмами и опытом старой психофизиологии без попытки расшифровать их реакционную сущность. Этим и объясняется глубокий застой в марксистски-педагогической мысли Советского Союза — до 1923–24 гг., отсюда и преобладающая декларативность в марксистски-педагогических построениях тех лет. Отсюда чудовищное засилье механистов, идеалистов и пр. в медицине, психологии и педагогике при наших просветительных исканиях того времени.

Между тем психофизиология во много раз глубже и теснее связана с марксизмом, чем это представлялось бы даже самым ярым оптимистам марксистского метода. Все новейшие завоевания физиологии, связанные с учением о рефлексах, и все последние этапы развития психологии, психофизиологии, патологии, исходящие из активистических материалов учения о психоневрозах, представляют собой совершенно непочатый и неисчерпаемый материал для глубочайшей марксистской революции внутри психофизиологии. Помимо и против воли самих авторов этих научных открытий, вряд ли ожидавших такого их применения, марксисты обязаны были заняться и занялись методологическим пересмотром психофизиологии.

При представлениях об организме как о системе «внутренне замкнутых» органов, сообщающихся между собою по неким «внутренне специфическим», физико-химическим, — механическим законам, жизнь организма, конечно, была недоступна, чужда и, пожалуй, даже неинтересна марксисту-методологу. «Изучение практики организма — дело медицины, наше же дело — общесоциальные и общефилософские вопросы, в том числе, в лучшем случае, социальная педагогика и только», — такова типичная отписка. Однако как увидим ниже, и революция во взглядах на организм и революция в самых способах воздействия на организм является не только «очередной» задачей марксистской методологии. Мало того, если марксизм немедленно не займется ею, в руках наших классовых врагов окажется гораздо более опасное оружие, чем религия. Без марксистского прорыва современной психофизиологии коммунистическая педагогика не сдвинется с места и надолго застрянет в непролазном болоте добрых лозунгов, благих пожеланий и громких деклараций.

Биологические данные надо бить биологией же, — и, в частности, учение о рефлексах в руках диалектика дает отточеннейшее оружие против воспитательной косности.

С точки зрения учения о рефлексах все функции, вся деятельность человеческого организма исходит из явлений двух категорий: 1) безусловных рефлексов, 2) условных рефлексов.

Рефлексы унаследованного древнего порядка как биологические навыки целой плеяды предков данного организма называются безусловными и имеют тенденцию без ущербления их развиваться в каждом последующем организме по тому же типу, как они развивались у предшествующих поколений. Рефлексы приобретенные, не унаследованные, явившиеся в результате личного опыта, могущие и эволюционировать и угасать в процессе этого личного опыта, называются условными. Конечно, и безусловные рефлексы в рамках ряда поколений претерпевают постепенные изменения в результате давления меняющихся внешних условий, однако эти изменения совершаются чрезвычайно медленно, незаметно, что оставляет за древними рефлексами «условное» право называться безусловными.

Рефлекс — это ответ организованной группы тканей на то или иное раздражение. Устоявшийся рефлекс — это ответ организма, ставший привычным в результате привычных взаимодействий, создавшихся между организмом и некоей группой раздражений. Чем чаще повторяются эти привычные взаимоотношения, чем меньше новых элементов в них вносится, тем прочнее укрепляется серия рефлексов, им соответствующих, и тем при обильном повторении таких встреч в следующих поколениях больше данных за постепенную фиксацию подобных рефлексов[117] в качестве безусловных, т. е. неотторжимых от организма и стереотипно содержащихся в каждом очередном потомке.

Чем устойчивее среда, в которой живет данный организм, чем реже и незначительнее происходят изменения в данной среде, тем, конечно, прочнее и неподвижнее опыт такого животного, тем полнее исчерпывается его жизнь, — исключительно или почти исключительно, — безусловными рефлексами. Наоборот, чем чаще и резче меняется окружающая среда, тем менее устойчивым делается наследственный опыт организма, тем больше требуется все новых и новых навыков, приспособляющих к новым условиям бытия, тем многочисленные и влиятельнее делаются его условные рефлексы, тем глубже захватывают они все органы, всю деятельность тела.

Безусловные рефлексы чрезвычайно устойчивы во внечеловеческой части животного мира, где взаимоотношения организма с внешней средой особенно прочны и однообразны, без серьезных изменений на протяжении огромного числа поколений. Объясняется это крайне медленной изменчивостью окружающей «естественной природы» и грубо-непосредственной связанностью ее бытия с бытием животного. Естественная природа целиком определяет и всю систему рефлексов этих животных, так же туго изменяемую, как туго меняется и сама естественная природа.

Внезапные (катаклизмы) или искусственные (порождение рук человеческих) изменения этой окружающей природы уродуют и ломают установившуюся систему унаследованных, безусловных рефлексов и оставляют организм беззащитным, так как серия вновь приобретаемых условных рефлексов слишком молода и хрупка и не в силах оказаться достаточно надежной броней. Так обстоит во всей внечеловеческой части животного мира, во всех ее видах и типах, в степени, соответствующей силе непосредственной зависимости последних от естественной природы[118].

С человеком обстоит сейчас иначе. Производственный прогресс ломает и коверкает окружающую так называемую естественную природу, подчиняя ее человеку. Человеческий организм, по мере освобождения себя от непосредственной власти естественной среды, все больше попадает под влияние тех условий, которые развиваются вместе с ростом производительных сил.

Некогда твердая, мощная система безусловных рефлексов человеческого организма, дававшая право говорить о почти прочных законах человеческой физиологии, зашаталась, раздробилась и начала расползаться по всем швам. Но окружающая производственно-общественная среда меняется сейчас с чрезвычайной быстротой, и человеческий организм не успевает зафиксировать устойчивую серию новых безусловных рефлексов, способных как бронирующий фонд переходить по наследству. Большинство вновь приобретаемых сочетаний рефлексов оказываются легко разрываемыми и требующими беспристанных, все новых и поневоле пока хрупких поправок.

Человеческая физиология вступила в полосу глубокого кризиса не только как физиология некоего единого вида, называемого homo. Самый вид раскололся под влиянием социально-дезорганизующего способа использования им его же собственных производительных сил. Человечество резко разделилось на классы, психофизиология которых, в соответствии с условиями их производственно-общественного бытия, приняла совершенно своеобразный, специфический характер.

Если внимательно заняться сейчас изучением объема грудной клетки, мускульной силы, зоркости, кровяного давления и пр. в различных социальных слоях человечества, мы получим разительнейшие отличия. Та же грубая разница классовой психофизиологии обнаружится, если мы займемся таблицей смертности и рождаемости, уяснением сроков полового созревания и самого содержания этого периода, обследованием наследственных передач, распространимости отдельных форм болезней, типа их и пр.

Оформилось не только классовое сознание, но и особая классовая физиология, со своими законами и особым к ней воспитательным подходом. Теплые словечки о «равенстве» всех людей, всех детей «перед природой» не только социально, но и физиологически сданы в архив как мистическая брехня. Непрерывно углубляющееся классовое содержание физиологии недоучитывать сейчас может либо слепой, либо злой враг истины.

Поэтому чудовищно архаически звучат теперь «авторитетные» утверждения о «незыблемости» и «единстве» физиологических законов и о непреложности основных педолого-педагогических правил. Физиологические законы должны быть пересмотрены в соответствии с социально-биологической действительностью во всех ее разделениях и вне всякой связи с сознательным и бессознательным физиологическим мистицизмом ряда современных исследователей.

Антропофизиология должна учесть гигантскую как дезорганизующую, так и организующую роль социально-экономического фактора. Учтя же его, она не сможет уйти от коммунистической педагогики, так как без замены классовой физиологии физиологией единого человечества нельзя будет добиться его оздоровления, т. е. системы устойчивых и гарантирующих рефлексов. Единая же физиология возможна лишь в социалистическо-организованном производстве, — единственном, дающем возможность рационально распределять производственно-общественные функции. Ориентация на эту перспективу и является задачей коммунистической педагогики.

Может ли при таких условиях идти речь о послушном следовании «инстинктивным» велениям детского организма и детского коллектива, если мы знаем, что из безусловных рефлексов неизменными современная действительность сохранила лишь наиболее древние и не потревоженные историей человечества последних столетий, т. е. и наиболее примитивные (хотя и они тоже потревожены в достаточной степени), физиологические же навыки человечества последнего его периода, наиболее для него сейчас важные и являющиеся двигателем всего дальнейшего его развития, еще не настолько устоялись, чтобы воплотиться в готовых «инстинктах»?

К чему же сведется следование за «инстинктами», даже если оно и будет в самом лучшем случае связано с умелой их воспитательной комбинацией? Современная действительность требует другого: не только комбинирования готовых инстинктов, но и углубления, даже подчас уничтожения их, в соответствии с теми обязывающими нас данными, которые обнаруживает окружающая жизнь и которые не успели еще вылиться в виде безусловных рефлексов. Материал человеческого организма в этом отношении благодаря чрезвычайному динамизму текущего периода человеческой истории обладает глубокой пластичностью, и активно-воспитательские возможности наши очень велики во всех направлениях.

Но если не следовать слепо за детски-первобытными инстинктами, которые «цивилизация» сохранила нам в самом элементарном их виде, без новых, пока еще хрупких наслоений и если уходить от уродливых классовых наростов на физиологии, очевидно, придется значительно дополнить естественную эволюцию ребенка тем содержанием, которое как всечеловеческое начинает явственно вырисовываться на наших глазах. Несмотря на огромное количество внешних трудностей, в СССР, где власть в наших руках, мы в силах достигнуть очень многого.

Динамическая социальная антропобиология — это не трусливое пассивное «созерцание» социальных функций человеческого организма, это боевая наука о психофизиологии человека в общественной среде и о способах нашего активного воздействия на такого человека. Только она открывает нам необычайный простор для сознательной воспитательной активности. Психофизиология, марксистки расшифрованная, из орудия ленивого наблюдения и трусливых паллиативчиков превращается в тяжелую артиллерию твердой и планомерной социалистической педагогики.

Победим ли мы в нашем педагогическом штурме? В психофизиологии человека к этому нет серьезных препятствий. Классовые наслоения на организме и дезорганизация последнего за текущей исторический период представляют собою (кроме здоровых и общечеловеческих, коллективистических элементов, присущих пролетариату) в значительной их части явление болезненное и требующее воспитательного лечения. Лозунги нашей педагогики: диалектический материализм, революционный активизм (как боевой, так и трудовой) и пролетарский коллективизм — содержат в себе целебное начало для всех изъянов современной человеческой психофизиологии.

Социально-биологически, по производственно-общественному бытию своему, всего ближе к этому началу, в первую очередь, пролетарские дети, а затем и дети трудовых «низов» вообще, которые и будут исходным ядром нашего педагогического воздействия, давая наиболее типические и наиболее продуктивные результаты.

Однако в стране пролетарской диктатуры, где под религией нет господствующей экономической основы, где экономической индивидуализм в лучшем случае «терпится», но ничуть не покровительствуется, где идейному и боевому коллективистическому активизму открывается невиданный в истории международный, всечеловеческий простор, — и промежуточные слои неминуемо тоже окажутся захваченными нашим педагогическим потоком, хотя, быть может, останутся вначале на флангах его.

Первоочередная задача коммунистической педагогики: внимательнейшим образом и совершенно заново, в свете социально-биологической действительности, пересмотреть все «непреложные» истины старой человеческой психофизиологии, проблему наследственности, проблему возрастных особенностей, проблему полового развития, проблему инстинктов, проблему эволюции психического аппарата, проблему классовых болезней и т. п.

Надо положить начало социальной антропофизиологии: вместо «науки» об индивидуальном организме[119] создать науку о человеческом организме, т. е. организме, глубоко общественно-дифференцированном и носящем этот резкий социальный отпечаток во всех своих психобиологических отправлениях.

Мысля понятиями старой психофизиологии, старой педологии (это и сейчас удел очень многих педологов, в том числе даже и отдельных коммунистов), советский педагог будет осужден беспомощно топтаться на месте, будет бессилен научно обосновать свой воспитательный подход. На политических же декларациях в педагогике далеко не уедешь, что и доказывалось в совсем недавнее время господством в педагогике СССР немарксистских и антимарксистских течений.

Все более нарастающая связь современного человеческого организма с современной социальной действительностью требует социальной, революционной педагогики, учащей понимать классовое сегодня и воспитывающей уменье участвовать в классовой борьбе на стороне трудящихся, составляющих 95 % общества. Подобная педагогика не только педологически возможна, но и педологически необходима, так как при ином уклоне будут извращены основные устремления подавляющих масс человеческих организмов.

Революционно-марксистская педагогика помимо руководящих социологических вех должна получить и педологическое обоснование. Надо это обоснование углубить, детализировать, надо раскрыть до конца социальное содержание человеческого организма, и психофизиологический стержень марксистской педагогики будет тогда налицо во всех своих элементах.

II. Психотерапия и педология

1) Психофизиология и педагогика Марксистская педагогика может развернуться лишь посую радикального пересмотра всей человеческой психофизиологии.

Как бы несокрушимы ни были наши социально-экономические и политические доводы и лозунги, реакционные психофизиологические учения будут противопоставлять быстрому темпу социального развития «медленный темп эволюции человеческого организма» (психики тож), будто бы препятствующий осуществлению наших революционных чаяний. Здесь на помощь нашим противникам явятся и учение о наследственности (и так и этак толкуемое), и учение о конституциях, и прочие теории, настойчиво доказывающие незыблемость человеческих навыков, тугоподвижность их нового опыта.

А так как капиталистический строй с его динамизирующим, революционирующим влиянием на массы человеческих организмов представляет собою явление «нового опыта» и так как рабочее движение и развивающаяся пролетарская революция — продукты «совсем, совсем новые», вполне, значит, «очевидно», что «в психофизиологии ваши революционные предположения никакого подтверждения не находят». «Даже совсем наоборот».

Где уж тут говорить о героической борьбе, о новом, творческом коллективистическом, классовом сознании, когда «невежественные» и «вырождающиеся» пролетарии заражают друг друга наследственной некультурностью и эгоизмом, наследственными явлениями вырождения и прочими историко-биологическими, «вполне неумолимыми» неприятностями, с которыми, конечно, творческого и боевого переворота никак не сделаешь.

Недаром так старательно (и до сих пор) ученые социо- и психоневрологи (Лебон, Тард, Ковалевский и др., между ними и наш белогвардейский современник, «социолог» П. Сорокин) объясняли все революционные «пакости» массовой стадностью, дикостью, разгулом зверских инстинктов, сумасшествиями после войн и голодовками. От такой «психофизиологической подоплеки» революции — истории человечества, конечно, не поздоровится.

Из подобных толкований очевидно, что пролетарская революция должна «неминуемо» пойти по стопам старых, «больных» революций, да еще углубив и «осквернив» их больную подпочву в такой же степени, в какой современная действительность сложнее феодальной и послефеодальной, революции коих (крестьянские, кромвелевская, 1789 г., Коммуна и др.) были ведь «совсем, совсем больные».

Ясно, что современная психофизиология (педология тож) всемерно пользуется учением о медленном развитии новых телесных навыков и всячески предостерегает от «сокрушительных революционно-новшеских экспериментов». Недаром контрреволюционная «социология» так часто стала последнее время кивать в сторону «аполитической», «нейтральной», «объективной» физиологии, отыскивая там бесспорные доводы в пользу медленности социального темпа. При таком подходе динамической, диалектической, марксистской педагогики, конечно, не построишь.

В предыдущей статье было в общих чертах указано, что учением об условных рефлексах эта тугоподвижность человеческой психофизиологии не только не подтверждается, но наоборот, уясняется чрезвычайная, благоприобретаемая за последние века изменчивость человеческой личности под давящим влиянием нового социального опыта, что, конечно, является основной проблемой марксистской педагогики. Социальный динамизм человеческого тела глубочайшим образом подтверждается и другой областью психофизиологического знания, так называемой «психотерапией», конечно, если в эту область проникает марксистский «микроскоп».

2) Психотерапия, учение о психоневрозах.

«Психотерапия» как организованная область психофизиологического медицинского знания возникла сравнительно недавно. Праотцом ее является учение о так называемом гипнозе или внушении. История психотерапии такова.

При болезненных и целебных изменениях человеческого организма врачи часто улавливали тесную связь между протекавшими в теле физиологическими процессами и психическими явлениями. Отмечалось сильное влияние чувствований, воображения на человеческое тело. Этим обстоятельством пользовались жрецы, сознательно применявшие влияние религиозных эмоций при своих лечебных манипуляциях, к этому же средству фактически прибегали и донаучные гипнологи — знахари, маги, чародеи, шарлатаны, магнетизеры, действовавшие не столько на болезнь непосредственно, сколько на «воображение» больного, а через воображение, путем влияния эмоций, и на самый болезненный процесс.

Долго фигурировали попытки объяснения этих чудес то мистическими, внечеловеческими силами, то особой таинственной целебной мощью, заложенной в целителе-чудодее. Пользовались гипнозом и врачи, долго так и не уяснившие себе истинной сущности лечебного эффекта этого средства. Искали причин и в астрофизике (Мэсмер), и в физике (Бред, Фария), и в физиологии (Шарко).

После сложных блужданий в этом вопросе выяснилось, наконец, что сущность гипнотических явлений заключается не в чудесных токах гипнотизера, не в надземной силе и даже не в физических свойствах гипнотизирующего света и звука (обычно при гипнозе усыпляли, заставляя смотреть на блестящую точку или слушать однообразный звук). Оказалось, что гипноз — это только внушение, т. е. создание путем психического общения с гипнотизером в объекте такого душевного состояния, такой эмоции, такого представления, при котором приказания гипнотика выполняются беспрекословно.

У объекта гипноза создается представление о том, что изменения, какие внушает ему гипнотизер, действительно осуществились, — соответствующие внушенные явления, ввиду «властной силы представления», сейчас же выступают на сцену. Внушают человеку, что он — генерал, царь, и он ведет себя, как генерал, как царь. Внушают ему, что у него расстройство желудка, и на сцене настоящие явления желудочного расстройства или, во всяком случае, соответствующее внешнее поведение.

С лечебной целью врачи внушали больным аппетит, бодрое настроение, уничтожение нервных припадков, хорошее пищеварение, и внушения очень часто выполнялись, так как у больного создавалось твердое эмоциональное представление (вера) об осуществлении приказа. Бернгейм, Ветерстранд, Форель и другие крупные ученые гипнологи внушали с врачебной целью появление менструаций, предписывали к определенному сроку наступление аборта (где это было медицински необходимо), внушением обезболивали хирургические операции, и приказы сплошь и рядом выполнялись.

Внушение создавало у объекта, у больного (гипнотика, медиума) «самовнушение», которое и вызвало в организме нужные явления. Оказалось, таким образом, что гипноз, внушение — это только самовнушение, регулируемое умелым руководителем (гипнотизером). Дело не в гипнотизере, не в его силе, а во влиянии самовнушения гипнотика.

Далее выяснилось, что тот же психофизиологический эффект, который вызывался самовнушением в результате внушения, великолепно появлялся и без всякого внушения, путем непосредственного самовнушения. Все влияние воображения, веры, чувствований (даже возникающих самостоятельно, без гипнотических, внушающих воздействий) на органические функции гипнология свела целиком тоже к самовнушению. Характерно, что чем дальше гипнология углублялась в этот вопрос, тем больше выяснилось гигантское значение внушения (самовнушения тож) для физиологического функционирования.

Гипнозом сплошь и рядом улучшались самочувствие и аппетит туберкулезных больных (Ветерстранд, Молль и др.), чем создавался целебный перелом в критическом течении болезни; гипнозом устранялись неукротимые рвоты беременных, тяжелые желудочно-кишечные расстройства (О. Розенбах и др.); Шарко внушением устранял даже ряд серьезных симптомов, наслоившихся на такой тяжелой болезни, как спинная сухота (конечно, симптомы, непосредственно вытекавшие из органических изменений спинного мозга, гипнозу не поддавались), и т. д. и т. д.

Надо было найти пределы влияния самовнушения, — до каких же возможностей способны они были (внушения тож) изменять физиологические состояния человека? В результате выяснилось, что самовнушению (внушению) уступают только лишь такие болезненные состояния, которые самовнушением ж и созданы, либо же подобные «уступки» оказываются чрезвычайно летучими.

Подобные болезненные самовнушения могли накопляться исподволь, незаметно для больного, в течение ряда лет, и лишь постепенно создавали всю серию болезненных явлений. Быстрое же их устранение (не всегда, конечно, быстрое) объяснялось бурной эмоциональной встряской, глубоким и острым целебным самовнушением, резко прорывавшим всю длительно и хитро сплетенную сеть болезненных самовнушений. Итак, не внушение, а самовнушение.

Но этого мало. Развитие психологии, анализ законов психического функционирования не смогли удовлетвориться подобными далеко не исчерпывающими толкованиями самовнушения, — искали более глубоких психологических корней этих самовнушений.

Швейцарский ученый П. Дюбуа утверждал, что в основе самовнушения лежит легковерие человека, власть веры, чувствований в нем над критическим анализом, над интеллектом, недостаток воли, ущербленная моральная полновесность. Этим обстоятельством Дюбуа объяснял все самовнушения, как болезненные, так и целебные. При критической и моральной твердости, по мнению Дюбуа, не будет почвы для больных самовнушений, не будет тем самым нужды и в целебных самовнушениях.

С лечением путем внушения Дюбуа боролся самым яростным образом, доказывая, что гниль гнилью лечить нельзя. Внушение, плодя легковерие, базируясь на эмоциях, а не на интеллекте, развращает больного, разрыхляет и без того хрупкую его волю, создавая в дальнейшем лишь новый фонд тех же, да еще усугубившихся, болезненных самовнушений, ибо для печальных самовнушений и грустного легковерия в жизни всегда больше материала, чем для легковесного же оптимизма.

Методу внушения Дюбуа противопоставил лечение организованными психическими, педагогическими влияниями (психотерапия[120], радикальным интеллектуальным и моральным перевоспитанием больного[121]. Лишь здоровым миросозерцанием, здоровым чувством исчерпывающей моральной ответственности можно излечить наклонность к слабоумной самовнушаемости. Гипнология, как мы видим, была перевернута Дюбуа вниз головой. Болезненные явления, устраняемые путем внушения, как оказывается, возникли в результате недостаточности миросозерцания больного, и самый эффект внушения, внушаемость человека являются, по Дюбуа, результатом той же идеологической недостаточности[122].

По стопам Дюбуа другой психотерапевт, германский, Марциновский, написал даже особую брошюру — «Нервность и миросозерцание»[123], где указывал на то, что нервность пронизывает собою сейчас все физиологические функции человека, нарушая не только нервно-психические, но и общие процессы (это неизбежно, так как нервная система — жизненный стержень тела), и что основной причиной современной нервности является «дезорганизация миросозерцания», каковое и следует в первую голову пользовать, «лечить», если мы хотим устранить основу болезни.

Характерно, что о психической, «психогенной»[124] природе нервных и многих общих заболеваний пишут в последние десятилетия не только неврологи, которым, конечно, с психикой постоянно по пути, но и специалисты многих других, самых разнообразных областей, а им-то, казалось бы, до психики мало дела.

Так, известный русский специалист по внутренним болезням, проф. А. Яроцкий, выпустил книгу «Идеализм как физиологический фактор», в которой доказывал, что основой здоровья является «идеалистический оптимизм» и что человек живет постольку, поскольку у него хватает этого оптимизма. Яроцкий требует при лечении затянувшейся болезни (всякой, не только нервной: легочной, почечной и других) энергичнейшего воздействия на миросозерцание больного, так как именно в изъянах последнего ищет он одну из главных причин длительности заболевания[125].

В том же духе высказывается и ряд других, часто очень крупных клиницистов, кроме этих соображений, никакого иного отношения к психологии не имеющих: Штрюмпель, Розенбах, у нас — Боткин, Усов и т. д. и т. д.

Штрюмпель, например, настаивает на том, что психический момент как побуждающий к заболеванию должен быть учтен не только в большей половине нервных болезней, но и в доброй половине симптомов даже при общих заболеваниях. Подобная формулировка захватывает сейчас постепенно все медицинские круги.

Один из крупнейших французских неврологов-органистов (опять интересно, что не одни психиатры-фанатики «психизма» это высказывают, но и большие специалисты «органических» областей неврологии), проф. Дежерин, находит причину «психоневрозов» (т. е. обрисованных выше многочисленных болезненных отклонений «идеологического», «психогенного», «самовнушенного» и т. п. происхождения) в эмоции беспокойства, столь характерной для современного неустойчивого миросозерцания и бытия. Выправление миросозерцания, идеологическая вправка больного в социальное бытие для Дежерина — основа психотерапии.

К чему, скажут мне, распространяться обо всех этих чисто медицинских вещах, да еще крепко попахивающих ядреным идеализмом или, во всяком случае, дуализмом? Какое отношение имеют они к марксизму вообще и к марксистской педагогике (педологии) в частности? А вот какое.

Появление в конце XIX и первой половине XX века огромной научной, да еще клинической (т. е. строго практической, экспериментальной) области, посвященной каким-то мало исследованным, очень подвижным, даже подчас летучим изменениям тела, пронизывающим собою, однако, все органы, все функции, уже само по себе представляет большой культурный интерес. Но этого мало. То, что подобные изменения каким-то образом связаны с человеческими чувствованиями, переживаниями, что наука начинает искать корень их в «идеологической», т. е. по-нашему, социальной, неустойчивости человека, это, конечно, для марксиста более чем интересно.

До сих пор мы слышали, что организм болеет от плохой пищи, скверного воздуха, грязной воды, от инфекции, наследственности и прочего, но болезней «от идеологии», да еще истолковываемых так не философами-спецами, а клиницистами-биологами, от подобной, совершенно новой постановки вопроса марксист, конечно, не может уйти, так как в ней скрывается богатейший материал для социального подхода к психофизиологии, — подхода, от которого, быть может, обеими руками отмахнутся вышеупомянутые почтенные клиницисты (разные «идеологии» бывают), но это уже их дело.

Наука о внушении породила, как мы видели, обширнейшую науку о распространеннейших у человека болезнях, возникающих вследствие самовнушения (аутосуггестиопатии[126]). Болезни самовнушения были сведены к болезням миросозерцания, или, по-нашему (пока), к болезням социально-идеологической неустойчивости. Этим болезням или болезненным явлениям приписывается огромное значение для человеческой физиологии, так как они проникают всюду, составляя подчас большую половину всех болезненных явлений в организме вообще. Основной их особенностью, по мнению психотерапевтических школ, является их благоприобретенность, возникание их путем недостаточного самовоспитания и устранимость их в результате общего его перевоспитания[127]. Психоневрозы[128] — болезни, излечимые психотерапией, утверждают и Дюбуа, и Дежерин. Запомним это.

Оригинальнейший, но и путаный психопатолог современности, Зигмунд Фрейд, пошел еще дальше. Психоневрозы для него — болезни, обусловленные отвлечением нервной энергии организма[129] на нерациональные физиологические пути. Такая болезнь вырастает, по Фрейду, в результате несовпадения личных влечений человека (по Фрейду — преимущественно половых, но это методологически совершенно не обязательно) с условиями его воспитания и жизни. Ущемленная, заторможенная или извращенная в своем направлении энергия, не используемая на питание и возбуждение нужных физиологических областей, оттекает к другим функциям, являясь излишним, ненужным для них возбудителем или тормозом, что и вызывает соответствующие болезненные явления в организме.

Характерно, что выздоровление, по Фрейду, наступает в результате «сублимации»[130], заключающейся в том, что человек, судорожно замкнувшийся от общества в своем мирке (комплекс[131]), снова соединяется с обществом нравственно-творческими нитями и превращает энергию, уходившую прежде на питание чувственных и прочих грубых, запутанных влечений, в социально-творческий процесс: в художественную, научную, общественную деятельность и т. д. Иным языком и давая более глубокий биопсихологический анализ, Фрейд в итоге все же договаривается до тех же обоснований психоневроза, что и вышеупомянутые психотерапевты: психоневроз — результат нерационального социального воспитания (или самовоспитания); выздоровление — социально-творческое, «социально-идеологическое» перевоспитание, приспособление[132].

Кстати, надо указать, что попытки «внутри психологического» анализа сущности гипнотического влияния, проделанные в последние десятилетия, ярко освещают ту же социальную природу этого странного, казалось бы, почти таинственного, «подсознательного» процесса. Для покойного русского гипнолога Ф. Е. Рыбакова гипноз наступает в результате эмоции внешнего влияния (т. е., по-настоящему, социального, — социально-этического, социально-идеологического влияния), производимого одним человеком, гипнотизером, на другого (гипнотика). По Фрейду, гипноз наступает в результате имеющего особый смысл подсознательного «переноса» в лечении больного на личность врача и отсюда своеобразной подчиненности больного врачу (внушаемость), или, по-нашему, врач является носителем социальных тяготений больного, олицетворением социальной среды, влияния которой на больного заменяются тем самым внушающим приказом врача[133]. Таким образом, мы видим, что старая гипнология и новейшая психотерапия подали в этом вопросе друг другу руку. Самовнушение, психоневроз — явления социального неприспособления; внушение, психотерапия — социальное перевоспитание, реорганизация социальной установки.

Сейчас мы можем, наконец, разделаться с идеалистическими и дуалистическими понятиями, то и дело попадавшимися нам по пути анализа психотерапевтических и гипнологических учений и, понятно, грубо раздражавшими мозг всякого грамотного марксиста. Нужны ли эти понятия и как бы их заменить?

«Влияние самовнушения, воображения, представлений, чувствований на физиологические функции» (по учениям гипнологических школ); «влияние недостаточной умственной, моральной и волевой воспитанности на физиологические функции» (Дюбуа); «неустойчивая или недоброкачественная идеология» как причина заболевания (Марциновский, Яроцкий); «эмоция беспокойства» как основная пружина психоневрозов (Дежерин), — не содержат ли в себе подобные понятия при всей их методологической сомнительности и запутанности чего-то единого и глубоко истинного? По ходу изложения частично то единое уже до известной степени выявилось; попытаемся его сейчас систематизировать.

Никто из грамотных гипнологов не возражает теперь против утверждения психотерапевтов, что внушение действует путем самовнушения, что внушаемость строится на чувстве подчиненности, на «вере», вообще на чувстве, а не на знании, даже на особом ограничении сознания, вызываемом нарочно, специально для цели гипнотического сеанса. Это с одной стороны.

С другой стороны, вполне ясно, что подобная податливость к сужению сознания, к легковерию, к самовнушаемости и пр. действительно возможна лишь при основательной неорганизованности психо-физиологического аппарата, которая и понимается психотерапевтом как идеологическая неорганизованность, — «умственная», «волевая», «моральная», неустойчивость, недостаточность, делающая человека предрасположенным к потере критического контроля, к сужению сознания и легковерной внушаемости (самовнушаемости).

Эта первично-приобретенная идеологическая недостаточность в конце концов представляет собою неприспособление человека к жизни именно и исключительно в области взаимоотношений между людьми (идеология — выражение социальных взаимоотношений), в области социальных контактов[134]. В результате неблагоприятного сочетания социальных и личных обстоятельств (сочетания не фатального, устранимого, так как психоневроз теоретически всегда излечим) у человеческого организма развивается нерациональная социально-контактная установка, которая в дальнейшем и является источником работы больного «воображения», внушаемости и пр.

Внушая, убеждая, идеологически перевоспитывая, психотерапевт лишь рационализирует, улучшает эту неудачную социально-контактную установку, делая человека более приспособленным к социальным взаимоотношениям. Удается ли это или нет в классовом обществе, когда психотерапевт обычно содержит сам в себе вполне определенную классово-контактную установку, вопрос другой, — важно лишь, что научно, теоретически это считается вполне осуществимым («психоневроз излечим»).

Итак, разлитые по современному человеческому организму, сгущенные и углубленные психоневротические, «психогенные» явления есть не что иное, как лично благоприобретенная, воспитанная данным организмом (а потому и устранимая перевоспитанием) нерациональная, неблагоприятная социально-контактная установка: система нерациональных условных рефлексов социального контакта.

Психотерапия же, как и внушение, — попытка рационализации, перевоспитания этой установки: не отдельных представлений, не изолированных чувствований, но всей установки организма в целом, всей системы непосредственных взаимоотношений его с другими человеческими организмами, т. е. исправление и всех тех психо-физиологических функций, которые от неудачной установки прежде пострадали: угасание нерациональных условных рефлексов социального контакта и воспитание новых, рациональных. Идеализм, дуализм при подобной постановке вопроса исчезают полностью, и вся эта сложная плеяда психоневротических явлений переводится на точный, биологомонистический язык учения о рефлексах.

Попытаемся наконец расшифровать весь этот громоздкий и, как извне кажется, слишком специальный материал. О чем говорит он? Что дает он педологии?

1) Полуторастолетние изыскания гипнологов, психотерапевтов и других клиницистов вскрыли наличность в человеческом организме огромного фонда благоприобретенных болезненных телесных навыков, зарождающихся в развивающихся в процессе личной жизни организма (условные рефлексы) и устранимых с помощью особых методов воздействия на организм (вызывание угасания болезненных условных рефлексов и воспитание взамен их новых, здоровых).

2) Эти благоприобретенные навыки охватывают собой все функции человеческого тела, проникая не только в так называемые «чистые» нервно-психические процессы (монизм знает, что «чистых» процессов в организме нет), но и глубоко пронизывая собою дыхательную, сердечно-сосудистую, пищеварительную, внутренне-секреторную область, накладывая на них свой сложнейший, отчетливый отпечаток. Смотри любую классическую психотерапевтическую или гипнологическую книгу: Дюбуа, Дежерин, Цбинден, Фрейд, Ветерстранд, Молль и др., — они представляют собою неисчерпаемый клинический резервуар по заболеваниям всех органов и функций.

3) Клиническая и общая практика непреложно, в порядке исторического своего развития (гипнология, Дюбуа, Дежерин, Фрейд, Павлов и др.) установила, что все понятия о так называемых самовнушениях, воображении, влиянии эмоций на телесные функции, интеллектуальной недовоспитанности и прочие попытки теоретически охватить этот тип заболевания в конечном итоге сводятся к одному: организм оказывается социально («идеологически») неприспособленным в результате несовпадения его врожденных влечений с социальной средой.

Отсюда его недовоспитанность, «идеологическая неустойчивость» больного, отчужденность от общества, отсутствие оптимизма и пр. Иными словами, организм в результате неудачных педагогических условий получает нерациональную социально-контактную установку, выявляющуюся во всех его функциях, поскольку современный человеческий организм во всех, даже интимнейших, своих участках насквозь пронизан социально-контактными элементами.

4) Психотерапия, настаивая на излечимости этих болезней путем идеологического перевоспитания (по-нашему, созданием рациональной социально-контактной установки), тем самым категорически подтверждает их благоприобретенную природу, обнажая в этом факте богатейший социальный динамизм человеческой физиологии, сложнейшую его личную изменчивость под влиянием непосредственных социальных условий, могущих как болезнетворно подкопаться под добрую половину психофизиологических функций, так и исцелять социогенно заболевшие функции.

Итак, человеческий организм далеко не столь тугоподвижен, как этого хочется реакционной биологии. Если в XX веке появляется огромная, богатейшая по содержанию научная область, специально изучающая сложнейшую благоприобретенную социальную динамику человеческого организма, и работает притом вполне самостоятельными методологическими путями (психотерапия развивалась совершенно независимо от учения о рефлексах, которое, как мы видели[135], дает особые методы для изучения социальной динамики организма), — значит, нашего полку прибыло. Хотят ли этого психотерапевты или нет, пытаются ли они идеалистически обосновать природу подобных явлений и методы их изучения (Яроцкий, Дюбуа, Фрейд), нам это безразлично. Нам ценен лишь практический материал, который открывают их изыскания, материал же этот насыщен сложнейшей социогенной динамикой человеческого организма, богатейшими воспитуемыми и перевоспитуемыми его возможностями, т. е. как раз тем, что революционной, динамической, диалектической педагогике марксизма требуется прежде всего[136].

III. Медицина, педология, педагогика

1) Медицина.

Деятельность организма представляет собою систему непрерывных движений «рефлексов», которыми организм и строит свое «поведение» в борьбе за существование.

Все рефлексы являются активными действиями организма в борьбе за жизнь и представляют собою единое целевое поведение организма в этой борьбе, целевую рефлекторную установку его в окружающей среде. Вся рефлекторая жизнь организма не что иное, как последовательные, целевые боевые изменения его единой жизненно-рефлекторной установки — ряд нападений и отражений, ряд притягиваний и отталкиваний.

Жизнь человеческого организма в чрезвычайной большой степени, особенно в современный период усложненного развития человечества, представляет собою процесс борьбы не только с так называемой естественной средой, но главным образом, со средой общественной: бесконечно усложняющиеся условия материального быта и быстро изменяющиеся общественные взаимоотношения — все это требует от органов человека совершенно новых действий, новых навыков, новых «рефлексов».

Тем самым, в органических функциях человека, в здоровых, как и в болезненных, очень крупную и чем дальше, тем все более подавляющую роль играют рефлексы социальные, постепенно простирающие свое исчерпывающее влияние до самых глубоких, наиболее древних органов и инстинктов.

Сложная психика человека (его интеллектуальная, эмоциональная жизнь) есть результат общественного развития человечества, эффект многообразно усложняющихся общественных взаимоотношений. Усложненная общественность, однако, требует также и от всех органов человека глубоко специализированных (они-то и есть социальные) рефлексов.

Есть целая серия так называемых «психогенных» болезней («первично психического происхождения», или, по-старому, «психоневрозы»), играющих очень крупную роль в гамме человеческих болезней[137].

Представляя собою, по учениям психотерапевтических школ (Дюбуа, Дежерин, Марциновский, Фрейд и др.), «первичное расстройство миросозерцания», «этики», «интеллектуальной устойчивости», т. е. сложно-психических актов и социальных рефлексов, эти болезни являются исключительно результатом неприспособленности организма к общественной среде, конфликта именно с нею. «Психогенные» болезни — болезни социальной установки, и вместе с тем, серия нерациональных условных рефлексов социального контакта[138].

В человеческом организме область распространения «психогенных» болезней обследована в ничтожнейшей степени, так как понятие психики искусственно суживалось исключительно явлениями сознания, в то время как цепь общественных рефлексов пронизывает все органы и действия человеческого тела. Общественное бытие определяет собой не только сознание, но и подавляющую часть всей физиологии человека.

Вне всякого сомнения, к так называемым психогенным болезням относится и значительная часть так называемых «функциональных заболеваний», представляющих собою не менее трех четвертей всего человеческого болезненного «богатства». Поскольку в большей части их страдает не основное строение тканей органов, не древняя часть функций (не безусловные рефлексы), а лишь приобретенная социально-двигательная их установка (социально-контактные условные рефлексы), между ними и психогенными болезнями нет никакой разницы. И эти и те — болезненная серия условных рефлексов социального контакта.

Вообще, надо помнить, что ввиду ничтожной изменяемости естественной среды, не требующей от организма новых установок, и ввиду сложных колебаний общественной среды, все более настойчиво вовлекающей в свое влияние человеческий организм, чрезвычайно значительная, притом быстро сейчас нарастающая часть уклонений в области новой биологической динамики — общественно-рефлекторного («психогенного») происхождения.

С этой точки зрения должны быть внимательно пересмотрены все без исключения отделы медицины, так как в современной медицине анатомические, тканевые, «статические» изменения сумбурно перемешаны с качественно совершенно от них отличающимися динамическими, установочными уклонениями от нормы.

Психогенные (или социогенные) болезни являются своеобразными расстройствами общественно-рефлекторной установки организма. Они, как показали исследования психотерапевтических школ, представляют собою систему сложных и глубоко разветвленных по всем органам боевых уловок особо чувствительного организма, стремящегося уклониться от слишком сложных и частых требований общественной среды. Психогенная болезнь — активный конфликт, жестокий бой организма с общественностью.

Симптомы «психогенной» болезни — это упругая, подвижная, многослойная броня, за которой прячется организм, не успевший создать других методов приспособления к быстро усложняющейся общественности. «Психогенная» болезнь — это пронизывающая все органические функции боевая социофобия (бегство от общества, страх общества), своего рода биологический саботаж.

Психогенные болезни представляют собой сейчас массовую болезнь деклассирующихся социальных групп Запада, потерявших свою устойчивую базу и «убегающих в психоневроз» (социофобия).

В психогенных болезнях и в огромном большинстве так называемых «нормальных» социальных рефлексов (где их разыщешь в хаосе капиталистического строя?) социофобиями связана подавляющая часть энергии организма при рефлекторной установке его на совершенно нецелесообразные пути[139].

Задача лечения — в отыскании общественно-целесообразного русла для этой энергии, социальной ее сублимации[140].

Можно смело утверждать, что социальной сублимации подлежит не меньше половины сейчас парализованной и потому гнилородной человеческой энергии, цепко связанной явными и скрытыми социофобиями.

Таким образом, разрешение проблемы о биологии человека, т. е. медицинской проблемы, по мере общественного усложнения человеческого организма, все более становится социальным вопросом. Узкого и тусклого подхода, допускаемого старой санитарией и гигиеной, совершенно недостаточно. Для современного человеческого организма, представляющего собою все более усложняющуюся систему общественных рефлексов, требуются новые лечебные и предупредительные способы.

Лечение человеческого организма в настоящее время в значительной своей части фактически сводится к изменению его общественно-рефлекторной установки.

Недаром так пышно развиваются сейчас все виды так называемой психотерапии: гипноз, психоанализ, психическое перевоспитание, обильные способы косвенного физио- и химиотерапевтического внушения. Ими исчерпывается добрая половина современного лечебного арсенала, и все они в конечном счете представляют собою явные или замаскированные, более или менее удачные, попытки социотерапии (лечение общественной установки).

Предупреждение человеческих болезней в огромной своей части постепенно тоже сводится к борьбе за изменение общественного строя, причем в этой борьбе за здоровый организм бой с насекомыми, грязью, новые изобретения химических и биохимических методов терапии занимают, конечно, тоже почтенное место, но не исчерпывающее и даже не руководящее место, притом место, от «социологии» очень и очень зависимое. Великая французская революция, например, как «массовая лечебная мера» была полезнее для здоровья человечества, чем миллионы бань, водопроводов и тысячи новых химических средств, так как, не разгрузи она экономику от феодального гнета, бани, водопроводы и лекарственный арсенал были бы и посейчас очень плохи.

Таким образом, от социального фактора медицина, как в динамической своей части (условные рефлексы), так и в «статической» (нарушение самой биохимической и анатомической структуры и безусловных рефлексов), никак отвязаться не может, — некое определенное отношение к социальному строению человечества медик иметь обязан. Но здесь уже он должен быть вполне научно последователен.

В борьбе за изменение общественного строя, как и во всех других областях своего миропонимания, воззрения медика могут быть только материалистическими, так как и биология, евангелие медицины, в правильном ее истолковании, — это кристально-чистая материалистическая наука. Научно-последовательный медик и в социальных вопросах обязан оставаться материалистом.

Материалистическая, т. е. марксистская социология учит, что усложненность человеческого общества, в сравнении с обществом других животных, обусловлена наличием у человека, помимо естественных органов его тела, еще органов искусственных: орудий производства, техники (homo technicus).

Орудия производства, занимая все больше места в борьбе человека с природой, оттесняют все дальше на задний план его естественные органы, заменяя их деятельность борьбой коллективов; орудия производства постепенно связывают человеческие организмы во все более сомкнутые общественные группы, определяя собой в дальнейшем и форму, и содержание этих групп, т. е. и изменения отдельных организмов внутри этих групп.

Общественные группы, образующиеся в процессе изменения способов борьбы с природой, отличаются, в зависимости от роли их в производстве, разными интересами. Борьба этих интересов определяет собою все дальнейшее развитие общества и все последующие изменения самой техники.

Общественные группы, отличающиеся своими производственными интересами, называются общественными классами. Борьба этих групп, являющаяся основной движущей силой человеческого общества, называется классовой борьбой. Учение, истолковывающее развитие общества как систему борьбы классов на почве производительных экономических интересов, называется экономическим, историческим материализмом, одним из важнейших секторов марксизма.

Развитие общественных рефлексов организма, т. е. все более подавляющая часть человеческой физиологии, целиком определяется классовой борьбой внутри человеческого общества. Однако и та часть патологии, которая проистекает из непосредственно-грубого анатомического или химического нарушения организма, тоже возникает из классового строения общества. Ведь туберкулез, сифилис, наследственные психозы, алкоголизм, инфекционные болезни — на 100 % продукт определенного строения общества, состояния его техники и культуры, т. е. и определенной стадии классовой борьбы. Разрешить правильно современную проблему здорового и больного человеческого организма возможно лишь, исходя из классового понимания общества и заняв в классовой борьбе определение, осознанное и действенное положение.

Тем самым, действительная, т. е. научная, медицина не может быть «аполитичной». Для отчетливости и планомерности своих мероприятий она обязана предварительно уяснить, какая система общественной установки, какой строй общественных рефлексов, какая форма использования и развития производительных сил являются для организма наиболее целесообразными. Нейтральность в этой области превращается в игнорирование основ 100 % человеческой патологии, в отказ от лечебных и предупредительных действий при всех без исключения человеческих заболеваниях. Медицинская нейтральность — это низведение глубоко социального человеческого организма к «мало социальному» типу более низких животных, это ветеринарный подход к человеку.

Медики, желающие здоровья не избранным, а массам, системой единственно целесообразных общественных рефлексов должны считать систему, создающуюся в социалистическом (коммунистическом) строе. Плановое хозяйство, четко регулируя общественные взаимоотношения, должно создать в организме наиболее рациональные общественно-рефлекторные сочетания (социально-биологический тейлоризм) и сведет к нулю все травматизирующие биохимические факторы.

Борьба за здоровье превращается, таким образом, в борьбу за социализм. Истинный медик, не желающий пребывать в позиции квалифицированного ветеринара, должен стремиться приспособить человеческие организмы к совершающемуся на наших глазах социалистическому перевороту (воспитать систему революционных рефлексов) и обязан ускорить темп развития революционного процесса самым энергичным личным участием в широко сейчас развернувшейся борьбе за социально-биологический идеал общежития.

2) Педагогика (социологика), педология.

При современном состоянии науки о ребенке («педология») педагог не может вместе с тем не быть биологом. Этим педагог недалеко ушел от медика, и все, что сказано о втором, адресуется также и первому.

«Чувства», «воображение», «ассоциации», «внимание», «память» и прочие «психизмы», над чем будто бы «совершенно специально», в отличие от «физиста»-медика, работает педагог, нельзя отрывать от прочих проявлений организма, и рассматривать содержание этих процессов возможно лишь с точки зрения всего организма в целом — в его диалектическом единстве. Так, «внимание» выражает собою целевое устремление всего организма, где наиболее и первично заинтересованными являются самые разнообразные телесные функции и где психическое внимание является лишь частью общего процесса сосредоточения. То же относится к «воле», «памяти» и пр.

Нет и не может быть отдельных психологической педагогики и физиологической педагогики, как не может быть раздельных педагогической психологии и педагогической физиологии. Имеется лишь единое социально-биологическое, психофизиологическое учение о ребенке, органически объединяющее и теорию, и практику воспитания и дающее так называемый педологический материал.

Таким образом, педагог, будто бы работающий только над психикой, и врач, работающий будто бы лишь над «физикой», ничем фактически и не отличаются друг от друга, кроме, кстати, очень пока неудачного технического разделения областей своей деятельности: педагог направляет свои усилия главным образом на воспитуемую и перевоспитуемую часть органических функций (на условные рефлексы и на психические процессы), врач же кроме этого берет под свое влияние весь организм в целом. Но в общем, понятно, поля их активности, ввиду отсутствия четкой межи, непрерывно вторгаются одно в другое: это и законно, и в высокой степени целесообразно.

Итак, сфера педагога — это психика, а в области физиологии — главным образом условные рефлексы. Условные же рефлексы в современном, жестоко дифференцированном обществе — это, как мы видели, главным образом рефлексы социальные. Над социальными же условными рефлексами сидит добрую половину своей работы и медик. Поскольку оба они одинаково заняты общественной частью органических функций, поскольку они заменяют, направляют общественную установку организма, это в одинаковой мере делает их общественными воспитателями, «педагогами», «психотерапевтами» или, вернее, социологами (общественными воспитателями). Не меньше половины современной медицины и добрых семь восьмых всей современной «педагогики» — не что иное, как социагогика. Что такое социагогика?

Социагогика организма сводится к вызыванию последовательных и глубоких изменений во всей его общественно-рефлекторной и общественно-психической установке, т. е. и во всех его рефлексах и психических процессах без исключения, так как все они пронизаны общественными элементами. Воспитание «взглядов», «чувствований», «знаний», «влечений» — все это лишь частичное и неправильное выражение одной общей мысли о воспитании организма, воспитании личности в целом, во всех ее функциях, установках и целеустремлениях, и на первом плане — в социальной их части: воспитание определенных знаний, чувствований и т. д. одновременно и неотрывно является воспитанием определенного социального типа дыхания, пищеварения и пр. «Взгляды», «чувства» и пр., — воспитание их, — ни теоретически, ни практически не отделимы от биологических моментов: диалектический монизм.

Однако воспитывать рефлекторную систему, как и психические установки, можно исключительно вызыванием в них новых целевых тяготений, что является лишь результатом «неудовлетворения» организма его текущей установкой, в сравнении с намечающейся, — результатом естественно или экспериментально вызванного состояния неравновесия организма. Предварительно должно быть создано у организма состояние «отягощенности» прежней целевой установкой, состояние колебания этой установки и потребность изменить последнюю.

Нейтральные раздражения, не изменяющие состояния организма в сторону большей его устойчивости, не вызывают глубоких движений ни в его рефлекторной сети, ни в психических процессах. Пищеварение, как и мышление, в одинаковой мере требует живого «аппетита», целеустремления со стороны организма; только «аппетит» — целевой процесс во всех его видах — вызывает и целевые двигательные проявления, и целевые психические акты.

Поэтому вся сущность воспитания заключается в способах вызывания у организма живого и длительного стремления к изменению своей предыдущей установки, притом в определенную сторону, — ту, куда это нужно воспитателю. Воспитатель обязан четко и всесторонне знать, какие элементы «аппетита», какое питание целеустремлений заключаются для данного организма в той новой ориентации, к которой он последнего увлекает. Умелое комбинирование этих целевых элементов и составляет основное содержание воспитания.

Однако добрых три четверти современных общественных установок, в связи с хаотической структурой капиталистического человечества, представляют собою систему социофобий, т. е. ловкого уклонения организма от полноценных общественных действий. Поэтому воспитание в организме нужной твердой общественной равнодействующей в подавляющей своей части является ожесточенной, то скрытой, то явной, борьбой между воспитателем и воспитанником.

В этой борьбе, да и во всей своей социагогической деятельности, воспитатель должен быть вооружен далеко не одним только отчетливым знанием конечной цели воспитания и «аппетитных» элементов этой цели; надо всегда помнить, что только тогда сумеет он искусно комбинировать эти элементы, когда они окажутся чрезвычайно заманчивыми и для его собственного бытия. Воспитатель должен соблазнять, увлекать воспитываемый организм заманчивым содержанием собственного примера, иначе все попытки привести в движение рефлекторный и психический аппарат воспитанника будут бесплодны.

Но как это сделать? Как обнаружить и создать соответствие между истинными социальными нуждами воспитанников и социальной установкой самого педагога? К счастью, история это делает без нас.

Психофизиологический аппарат подавляющей массы современных воспитателей, не являющихся эксплутаторами чужого труда, находится в непрерывном и непродуктивном колебании в связи с бессистемно, хаотически падающими за него грубыми раздражениями капиталистического общества. Организм стремится эти свои общественно-рефлекторные и психические группировки заменить более плодотворными, использующими с наибольшей целесообразностью все способы борьбы человечества с природой.

Обобществление способов борьбы (орудий производства) и плановое хозяйство, вслед за пролетариатом, становятся все более влиятельной целевой установкой и для подавляющего большинства современных воспитателей. Наличность этой установки внутри себя пока еще не всеми воспитателями уловлена (временная «политическая незрелость»), но она развивается неуклонно, и «социагогический пресс» революции поможет скорому выявлению ее в полной мере.

Поскольку основной общественной установкой самих воспитателей, как оказывается, постепенно является установка на социализм, постольку главные общественные их проявления неуклонно, все более настойчиво устремляются в сторону борьбы за социализм и приспособления всего своего психофизиологического аппарата к совершающемуся на наших глазах социалистическому перевороту. Это начинает делаться основной, наиболее привлекательной частью воспитательского бытия и неминуемо станет источником неиссякаемых целевых соблазнов и подражания для воспитываемых организмов, в массе своей терпящих те же, если не большие, неудобства от буржуазной психофизиологической системы.

Особенно легко начинают поддаваться социалистическому воспитанию организмы из тех общественных групп, которые испытывают наибольшее количество тягот от буржуазно-общественных раздражений — пролетариат, беднейшее крестьянство, т. е. подавляющая масса человечества. На них и должно быть направлено главное внимание социалистических воспитателей, так как они представляют собой наиболее благодарный, наиболее «легко соблазняемый» материал для последовательной и глубокой социалистической целевой установки.

Образцом подобной целевой установки является сейчас рабочий класс, социально и биологически связанный коллективным трудом и общими мытарствами в единое революционное целое. Основная установка человеческих организмов в будущем обществе вырастет из типа тех отношений, какие создаются в рабочем классе, откуда воспитателю и придется черпать главный источник своих социагогических методов. Показательными и «заражающими» воспитанниками у него явятся в первую очередь те же рабочие; они же, социально-биологически наиболее типичные, в сильной степени будут воспитателями и для самого социагога.

Таким образом, планомерное и всестороннее воспитание человека возможно в наше время лишь как воспитание социалиста, т. е. активного борца за социализм. Иного вида плодотворной социально-биологической установки не существует. Социализм и социалисты нужны не потому, что они «духовно», этически лучше, а потому, что сейчас они являются единственной и неизбежной социально-биологической необходимостью, вырастающей из всех основ современного бытия человека.

Поэтому социагогика (педагогика, психотерапия) не должна и не может быть аполитичной. Истинный социагог, т. е. воспитатель, а не граммофон, — всегда политик. Воспитание общественных рефлексов и общественной психики является воспитанием общественной линии поведения организма в целом, т. е. воспитание не может не быть политическим.

Педагогика (социагогика) никогда и не была аполитичной, так как, работая над психикой и общественными рефлексами, она всегда прививала, вольно или невольно, ту или иную общественную, т. е. политическую линию в соответствии с руководившими ею интересами господствовавшего общественного класса (в капиталистическом обществе линию единоличного хищничества во всех его формах: экономической, философской и пр.)[141]. Сейчас положение изменилось «лишь» в том отношении, что подобной общественной линией, в силу социально-биологической необходимости, должна быть линия революционного социализма, линия боевой коллективной спайки трудовых масс.

Вся современная революция является для миллионных масс человеческих организмов мощным социагогическим аппаратом, создающим совершенно новые общественно-рефлекторные и социально-психические комбинации, и потому необходимо, чтобы к этому стихийному влиянию революции немедленно присоединилась твердая и планомерная социализирующая работа революционного социагога.

Все виды «культурной» деятельности (искусство, наука, журналистика и пр.) являются прямой или косвенной разновидностью той же социагогики и подчиняются одинаковым с нею социальным и биологическим законам. Поэтому все соображения о сущности и задачах социагогики в равной мере относятся и к ним. Это и есть синтез педагогики и педологии.

IV. Индивидуализм или коллективизм?[142]

Вся старая педагогика и педология были сплошным торжеством индивидуалистического воспитания. Если кое-когда и начиналась робкая речь о том, что ребенок есть часть коллектива и что надо его воспитывать коллективистически, этот коллективизм в педагогике и педологии обычно так старательно урезывался и выхолащивался, так напряженно защищалась свобода, почти неограниченность индивидуальных устремлений, так боялась старая педагогическая система слишком больших посягательств общества по отношению к индивидууму, что от коллективизма оставались в итоге «рожки да ножки».

Пожалуй, до более четких коллективистических определений педагогики и доходили отдельные учения (Платон, иезуиты, сейчас — Дьюи), но этот коллективизм отличался таким грубым классовым содержанием, так твердо (хотя бы иногда и ханжески) защищались в нем коллективные интересы одного, притом господствующего и воинствующего класса, противопоставленные интересам остальной трудовой массы (Платон и рабство; иезуитская мораль и «малые сии»; «междуклассовая всепримиряющая демократия» у Дьюи), что природа этого коллективизма, то боевого — для господствующего класса, то пассивного — для покорных масс, была в достаточной степени чужда, вернее, глубоко враждебна общечеловеческим задачам воспитания.

Классовое строение общества, необходимость экономически подчинять и подчиняться логически должны были развивать либо хищнический индивидуализм экономической конкуренции, либо коллективизм самозащиты господствующих, либо дряблую религиозную «соборность» массовой покорности Господу Богу для вящего упрощения эксплуатации этой богоодурманенной массы. О действительно всечеловеческом коллективизме, не урезанном и не обеспложенном, материалистическом, смелом коллективизме могла твердо заговорить лишь педагогика и педология пролетариата, — класса, не нуждающегося в эксплуатации и отдающего судьбы человечества в руки всего человечества, вырвав предварительно власть у отдельного класса. Марксистская педагогика и марксистская педология — это революционный, истинно коллективистический взрыв буржуазной, т. е. индивидуалистической либо «будто бы коллективистической», педагогики.

Взрыв ли? Так ли уж не коллективистична современная педагогика? Ведь ряд педолого-педагогических учений столько внимания уделяет социальным навыкам и чувствованиям. Неужели не найдется в этих учениях ценного ядра для пролетарского его использования?

Исторических предпосылок для создания таких элементов в старой педагогике мы не видим. Поскольку господствующую педагогику строил господствующий класс, вкладывавший в нее всю свою идеологию и использовавший воспитание как лучший метод для укрепления своего господства, очевидно, материалистическая общечеловечность ему не была по пути. Пролетариату же, лишь начинающему вооружаться для кровавого последнего боя с эксплуататорами, было не до педагогики. Надо сначала убить зверя, и лишь потом пойдет речь об его использовании.

Нарождается в боевых схватках наука революционного маневрирования, наука об использовании профсоюзных дивизий, детвору же стихия классовой войны взрослых воспитывает глубже и ярче любой педагогической системы. Да и к чему была бы нужна еще не победившему пролетариату готовая педагогическая система, если самое строение буржуазного общества является непреодолимым препятствием для осуществления хотя бы минимальнейших революционно-воспитательских чаяний? Не была нужна, значит, не могла и народиться.

Пролетарской, марксистской, коллективистической педагогики еще нет. Создать ее в странах эксплуатации пока было не для чего и некому. Начальные шаги к этому мы видим лишь в первой республике победившего пролетариата — в СССР.

Чтобы не быть голословными, всмотримся внимательнее в истинное существо современных педолого-педагогических систем. Не в слова, а в дела их, не в пожелания, а в методику, не в педагогическую философию, а в дидактику. Классовое общество, в руководящих его слоях, отличается таким пышным расцветом ханжества, что ни единому красивому словечку их хитросплетенных сладковатых теорий ни на грош верить нельзя. Надо проследить до конца, до обнаженного претворения этих словечек в реальную жизнь. Какова же она?

Для анализа нам нет особой нужды останавливаться на каком-либо «философски-всеобъемлющем» педагогическом учении, так как за громоздкой грудой слов и пожеланий там подчас и днем с огнем не найдешь конкретной, деловой методики, а в ней-то вся педолого-педагогическая суть и заключается. Вопрос обстоит гораздо проще.

Вся современная педагогика, во всяком случае, все «уважающие себя» педолого-педагогические течения, претендуют на научность. Наука — это, вместе с тем, эксперимент, опыт. Научной педагогикой может быть лишь такая система, которая твердо опирается на эксперимент. Так обстоит со всякой истинной наукой, так должно обстоять и с педагогикой, если она хочет быть научной. Никакие философские, теоретические обоснования педагогических идеалов и методов не смеют входить в воспитательную практику, если они не опираются на опытные данные, на систематизированный, строго учтенный естественный и лабораторный эксперимент.

Этот жестокий, но, конечно, вполне правильный лозунг вызвал в последние десятилетия необычайное развитие самых разнообразных экспериментальных дисциплин, «прочно подпирающих» собою всю современную педагогику: экспериментальная психология, экспериментальная педагогика, экспериментальная дидактика. Ни одна серьезная педагогическая теория, ни одна прилично поставленная школа не смеют игнорировать «глубоко убедительные», а потому директивные соображения, порождаемые этими экспериментальными дисциплинами.

Каковы же современные экспериментально-педагогические директивы и каким методом прорабатывались они в процессе опытного их рождения?

Недаром марксизм учит: «Покажи мне свой метод, и я узнаю, чего ты хочешь». Сам марксизм первично ценен именно стальной объективно-научной логикой своего диалектического метода, который неизбежно, если правильно им пользоваться, приводит к вполне определенным и уже непреодолимым выводам. Тем и ценны выводы марксизма, что они вытекают из неумолимой логики единственного истинно-научного метода.

Над каким же материалом работает и творит воспитательские заповеди современный «научно-педагогический» эксперимент? Вся современная экспериментальная педагогика (экспериментальная психология, дидактика) изучала и изучает изолированного человеческого детеныша как обособленную, самодовлеющую единицу, — так, и только так! Вся «блестящая» аппаратура современного научно-психологического эксперимента служит лишь более резкой индивидуалистической изоляции объекта производящегося опыта[143].

Если и проделываются иногда опыты над коллективом, группой детей (массовые диктовки и пр.), осуществляется это не для того, чтобы уяснить законы коллективистическою взаимодействия детей и коллективистического претворения индивидуальной психики, но исключительно с целью технического удобства: «познакомиться сразу с сорока детьми выгоднее, чем с каждым в отдельности, порознь». И материал такого массового опыта изучается в том же индивидуалистическом направлении: сорок детей рассматриваются не как коллектив, качественно собою изменяющий индивидуальное содержание каждого ребенка, а как механическое соединение сорока обособленных индивидуумчиков; какими они были наедине с собою, такими же, без изменения, остались они для экспериментатора и в группе.

Отсюда же и «гениальные откровения» современной экспериментальной педагогики и педологии: «под влиянием такого-то экспериментального фактора внимание, память и пр. у ребенка изменяются так-то»; «чтобы улучшить внимание, память и пр. у ребенка, надо материалы ему передавать так-то, надо зрение, слух его и пр. поставить в такие-то технические условия» и т. д. до бесконечности.

При всем внешнем правдоподобии этих соображений в них имеется «один» лишь дефект: ребенок изучается и истолковывается таким, каким он появился перед критическим оком мудрого экспериментатора, притом изучается изолированным от коллектива, который, понятно, глубоко его преображает, т. е. ребенок берется в опыте таким, каким он, конечно, никогда в жизни не бывает.

Это бы еще с полгоря. Но хуже всего то, что в современной экспериментальной педагогике нет и намека на такую методику коллективистического эксперимента (не механическо-коллективистического, а органически-коллективистического), которая действительно помогала бы ознакомлению с теми глубокими эволюциями, какие претерпевает детская психофизиология в коллективе. Нет, — значит, не было в ней и нужды!

Вся дидактика знаменитого Э. Меймана, эксперименты Вундта, работы наших русских авторов — Нечаева, Россолимо («Психологические профили») — резко выделяют этого изолированного, условно одичавшего (так было угодно экспериментаторам) ребенка и на нем строят свою воспитательную методику.

Возьмем хотя бы зрение и слух, являющиеся основным резервуаром для питания школьного внимания. Кроме «отчетливых слов учителя», «наглядности при проведении урока», «хорошего освещения, акустики класса, пересаживания близоруких и тугоухих учеников на передние парты» при хилом учете некоторых возрастных особенностей детей, ничего сверх сего многомудрый современный педолого-педагогический эксперимент не придумал.

Учли ли при этом, что зрение и слух ребенка, питающиеся социальными, коллективистическими впечатлениями, обостряются и развиваются глубже, резче, организованнее в сравнении с тем темпом и качеством их работы, какие присущи изолированному ребенку (изолирован ли он в одной семье, или социально не понят в школе, — безразлично)? Поведала ли дидактика, что хорошо и тонко дифференцированные зрение и слух ребенка, воспитанного в условиях умелого регулирования коллективистического детского бытия, грубо тускнеют и притупляются, если ребенок попадает в лапы индивидуалистического коновала?

Эксперимент для коллективистической педагогики не дал ничего, и коллективистическая педагогика, если она где робко и реализуется, проводится ощупью, по наитию ищущего воспитателя, без малейшего намека на научный компас. Так называемая научная педагогика, т. е. все современные педолого-педагогические учения, претендующие на научность и подкрепляемые «научно организованным экспериментом», ни единого камня не вложили в еще не начатую постройку здания коллективистической педагогики[144].

Современная экспериментальная педагогика — от начала и до конца педагогика индивидуалистическая[145].

Да и какой иной могла она быть сотни лет — в обществе индивидуальной конкуренции — до Октября? Чему еще могла служить буржуазная педагогика, помимо упрочения принципа частной собственности и воспитания одичавшего, изолированного человеческого индивидуума? Хотя бы это было вопреки объективным, исторически неизбежным тяготениям широких трудовых масс.

Как же обстоит на самом деле с нашим ребенком? Чем действительно питается его воображение, память, внимание, и каковы закономерности в его психолого-педагогической эволюции?

С тех пор как ребенок превращается из объекта исключительного грубо-физиологического на него воздействия (кормление, питание и пр.) в объект педагогического влияния, т. е. уже во вторую четверть первого года своего бытия[146], он представляет из себя существо социальное, часть коллектива, взаимоотношения с которым определяют отныне в большей степени и его настоящее состояние, и его дальнейшие эволюции.

Дело уже не в одном лишь вкусе и количестве преподносимой ему пищи, но и в том, кто его кормит — мать, няня (рефлекс социального контакта, коллективистический рефлекс), и как его это лицо кормит (молча, беседуя, улыбаясь, нахмурясь и т. д.). Тяготение к пище становится уже сложным навыком (сочетательным рефлексом), сосредоточивающим в себе не только биологическую потребность в еде, но и стремление к определенным социальным, социально-контактным раздражениям, связанным с актом еды.

Во вторую половину первого года (иногда уже и во вторую четверть) ребенок часто отказывается от еды, если ему дают ее не те и не так, как он привык, несмотря на обычный состав и запах подносимой пищи. Также начинает обстоять и с другими основными биологическими функциями. Одного утомления или наступления соответствующего, законного для сна времени уже делается недостаточно для появления сна: требуются еще дополнительные социальные процедуры — прощальные поцелуи, баюкающая песня, укачивание и прочий, чаще всего неуловимый по своей утонченности фонд социальных раздражителей сна и т. д. и т. д.

Если ждать ходьбы или речи ребенка до той поры, пока в нем проснется «исконно биологический, самодовлеющий инстинкт ходьбы и речи», мы этим нанесем тяжкий ущерб естественному развитию человеческого детеныша, в результате длительного наследственного опыта бессознательно ждущего соответствующих социальных раздражителей этих функций: понуждения, примера, ласки, педагогической тренировки и пр. Недаром «чудом» маленькие дети, долго не заговаривавшие или не ходившие, попадая в условия соответствующего социального раздражения, оказываются значительно менее биологически отставшими, чем это предполагалось прежде (см. примеры у Килькпатрика, С. Холла и др.).

Все биологические функции ребенка (движение, дыхание, сосуды) развиваются глубже и крепче в процессе игры, играет же он охотнее и многообразнее, если налицо активные социальные стимулы: товарищи, подражание, соревнование, речевые, мимические раздражения и пр.

Социальное содержание детского психизма гораздо богаче, чем об этом мы, грубым наблюдением снаружи, судим. Материал, данный нам психотерапевтами по ранней детской «сексуальности», расшифрованный как следует, в конце концов оказывается фактически сложнейшим социальным наслоением на детской психофизиологии, вернее — сплошной социальной прослойкой детской психофизиологии, проникающей во все закоулки биологических функций ребенка. Если З. Фрейд утверждал, что ребенок начинает свою сексуальную жизнь гораздо раньше, чем нам это кажется, чуть ли не с момента рождения, — правы будем, конечно, мы, находя не сексуальные, но социальные элементы в самых первичных биологических выявлениях детей.

В дальнейшем биологическое развертывание ребенка неотделимо от коллектива, определяясь последним не в меньшей, если не в большей степени, чем внутрибиологическими своими тяготениями.

Потребность есть превращается в потребность есть при определенной социальной обстановке, близ родителей или товарищей, после игры или книги, в состоянии большего или меньшего удовлетворения своим социальным бытием. Понижение тонуса последнего влечет за собою слишком часто и расстройство аппетита, вплоть до резкого падения силы биологического тяготения к пище.

Переезд в иную социальную обстановку (от семьи к чужим или наоборот) может резко изменить всю зафиксировавшуюся систему пищеварительных рефлексов в положительную и в отрицательную сторону, так же как рефлекс сна и пр., несмотря на зачастую резкое несоответствие между реакцией и непосредственным биологическим содержанием новой среды (вкусная пища — аппетита же нет; тишина — сна нет, и наоборот). Ясно, что источник реакции — преимущественно в социальном, социально-контактном содержании этой новой среды: новые лица, новые отношения, ласка, дружба, игра и т. д.

Гибкость двигательной мускулатуры развертывается не только побуждениями костно-мышечных устремлений, но и, чем дальше, тем больше, социальными приманками, интересное зрелище, приятные люди, соревнование, пример. Нет этих социальных стимулов, — и здоровый ребенок с биологически прочной костно-мышечной системой может месяцами оставаться вялым, тугоподвижным, без тяготения к длительным и сложным двигательным актам.

Очевидно, эта вялая или, наоборот, энергичная социально-двигательная установка отражается самым глубоким образом не только на костно-мышечной системе, непосредственно ведающей движением, но и на всем физиологическом аппарате в целом, поскольку дыхание, пищеварение, кровообращение в значительной степени определяются суммой и качеством крупных общедвигательных проявлений организма. И обратно, социальные (социогенные, социально-контактные) нарушения пищеварения (см. выше), дыхания и пр. в свою очередь отражаются на соответствующих функциях двигательного аппарата.

Без товарищей, в одиночестве — вялое, замедленное дыхание; оживление социальных впечатлений — развернутое и более интенсивное дыхание; частые страхи общества — судорожные задержки, перерывы дыхательного процесса. При длительной повторяемости подобных явлений создается определенная система дыхательных навыков, социально-дыхательных рефлексов, могущая быть причиной или серьезным поводом для сложных дыхательных расстройств: знаем же мы о влиянии социальных неудач (любовных, экономических, травмы честолюбия) на развитие туберкулезного процесса.

Создается непрерывный социально-физиологический кругооборот, из которого организм подрастающего человека не только не освобождается в дальнейшем ни на миг, но под все более крепнущую социальную власть которого он попадает глубже и глубже. Человеческая психофизиология оказывается, таким образом, до мелочей, насквозь пронизана рефлексами, установками по линии социальною контакта, — при которых организм функционирует не как индивидуум, а как неотрывная органическая часть коллектива, вне которого немыслимо ни одно движение тела, ни одна хотя бы самая интимная функция.

Исследователь человеческий организм вне его социальной установки, вне его коллективистического бытия — все равно, что изучать дыхательную способность легких в безвоздушном пространстве. Именно последним и занимается, как мы видели, вся современная экспериментальная педагогика[147].

Итак, ребенок приходит в школу, т. е. в обстановку организованного воспитания, в достаточной степени коллективизированным.

Если «социальной начинкой» пропитаны даже и непосредственные, грубо биологические его функции, очевидно, что та область, которая интересует педагогику больше всего, — воображение, внимание, память, комбинаторная способность, — область, коренящаяся целиком в социальных впечатлениях, в социальном опыте человека, — подвержена власти социальной, коллективистической диктатуры в исключительной степени.

Если ребенок дышит, ест, спит, движется и выполняет все прочие так называемые элементарные биологические функции в прочном соответствии с социальным его окружением, очевидно, что тем более внимание, память, фантазию свою (т. е. более сложные, более молодые и социальные, по преимуществу, свои функции) он сосредоточивает ярче, гибче и упорнее в том направлении, в котором коллективистических устремлений и благ для него окажется больше всего.

Добрых три четверти так называемых детских психопатий, связанных с грубым функциональным нарушением внимания и памяти, частые психические потускнения, даже временные психические (истерические) выпадения и пр. у детей[148] порождаются недостаточным насыщением социально истосковавшегося ребенка соответствующими его потребностям коллективистическими впечатлениями.

Хорошее товарищеское общение детей, благодарная коллективистическая почва для возбуждения, пробуждения и развития присущих им врожденных свойств, педагогическое умение регулировать коллективистические соотношения по линии наиболее творческого взаимодействия всех человечков, в коллектив входящих, радикальнейшим образом могут перестроить всю систему психолого-педагогических навыков ребенка, сбросив в болото трагикомической нелепицы квазинаучную, индивидуально-педагогическую экспериментальную брехню современной дидактики.

«Психологический профиль», старательно выведенный внимательным экспериментатором, под влиянием умелых коллективистически-педагогических маневрирований вдруг резко меняет свой «нос», «лоб» и прочие «профилевые» качества, незыблемо установленные «наукой».

Итак, кто прав? Индивидуалистическое ли воспитание, опирающееся на современную «экспериментальную» педагогику (психологию, дидактику), так старательно изучаемую бедным, наивным современным учителем, или коллективистическая педагогика, опирающаяся на непреложную социально-биологическую, коллективистическую реальность?

В кратком очерке мы не могли, конечно, коснуться социального, коллективистического содержания половых переживаний и их возможных творческих влияний на педагогический процесс[149]; не могли точно так же проделать хотя бы краткий анализ ряда социальных причин, питающих педагогические отклонения подавляющих масс современной детворы; ни слова не сказано здесь о классовых элементах детского и вообще человеческого коллективизма[150]. Подробнее и дальше об этом — в другом месте.

V. Коллективизм как психофизиологический фактор[151]

Ребенок вырастает не как индивидуум, а как социальная, коллективистическая частичка. Все биологические функции человека — не только психические процессы, но и дыхание, пищеварение, кровообращение — полностью связаны с коллективистическим бытием, неся на себе неизгладимые, не прекращающие своего усугубляющегося влияния до самой смерти организма, черты непосредственного социального, коллективистического окружения. Трещины, разрыв в этой социальной, коллективистической спайке вызывают не только психические колебания, но и нарушение всех функций.

И есть, и дышать, и спать человеку хочется и можется по-иному, если изменить элементы его коллективистического бытия. Колебающиеся, ущербленные элементы коллективистической установки человека уродуют его аппетит и пищеварение, дезорганизуют его сон, искажают и парализуют его способности к организованным движениям, нарушают темп и силу дыхательных процессов.

Вездесущий и многоликий «психоневроз», на добрую половину обгладывающий все биологические богатства человеческого организма, искажающий все его функции, представляет собою лишь серию благоприобретенных нарушений коллективистической установки: нерациональный коллективистический условный рефлекс, нерациональные условные рефлексы социального контакта.

Устранение психоневроза — «психотерапия» — это коллективистическая вправка организма, внедрение его в такие условия коллективистического бытия, при которых не будет данных для социально-биологической дезорганизации.

В итоге анализа психотерапевтических школ[152] мы имеем установленными: а) стройную, планомерную систему психоневроза, связанную с глубоким нарушением всех биологических функций (психоневроз как организованная система социально-биологического бытия организма); б) глубокое обособление, путем психоневроза, организма от общества (социофобия); в) использование больным его психоневроза в интересах самоудовлетворения и в целях победы над общественной средой или обхода последней (психоневроз как социально-биологическая стратегия); г) самовнушения и эффект внушения в связи с этим представляют собою вторичные явления в результате стратегического избрания больным той или иной социальной тактики (внушаемость как уступка — вымогательство); д) психоневроз возникает за счет социально неиспользованного энергического фонда организма (паразитарный активизм); е) психотерапия — ознакомление с мотивами и методами обособления больного от общества, развязывание жизненно необходимых, но заторможенных его процессов и перекройка всей линии его биологических исканий по пути здоровой их связи с общественной средой (психотерапия — социоортопедия, социагогика).

Тем самым психонервоз — это не элементарная дезорганизация социальной установки организма, но он представляет собою своеобразную активную борьбу организма за сохранение этой установки. Поэтому психотерапия сводится к длительной и настойчивой борьбе, — то явной, то тонко замаскированной, то сознательной, то «подсознательной», — борьба больного с врачом (вся активирующая психотерапия).

В этой борьбе все господствующие сейчас психотерапевтические средства (косвенное и прямое внушение, психоаналитические расшифровки, переносы исканий больного от общественной среды на личность врача (Uebertragung[153]), непосредственная психоортопедия больного) покоятся на личных контактах психоневротика с врачом, на доверии или недоверии первого ко второму, на личных уступках — тяжбах, на субъективных свойствах лечащего и пр.

Часто это приводит к хронической утонченной войне между обоими (летучесть лечебного эффекта, психоаналитическая «жвачка», обострение сопротивлений, усиление внушаемости и пр.), к углублению замаскированных методов невротической борьбы, к привычке жить в социально-искусственной, экзотической (так называемой психотерапевтической) атмосфере, что лишь хронифицирует психоневроз, а не устраняет его.

Лишь живое, непосредственное общение с коллективом, дающее возможность для больного социально-действенных (а не замкнуто-самодовлеющих — «abreagierung»[154]) разрядов, побуждает психоневротика к последовательной серии ауто-аналитических и деловых усилий. Ограничение же психотерапии «личным» анализом больного и личным воздействием на него неминуемо приводит к психотерапевтической наркомании, к «влюбленности» в лечение или врача.

Психоневротика следует непрерывно держать в живой цепи активных социальных контактов, пронизанных здоровым действенным содержанием, сильным и требовательным, ставящим психоневротика и группы психоневротиков в положение абсолютной социальной невыгодности их болезни. Гибко содействуя маневрированию больного в коллективе и умело организуя пути маневрирования всего коллектива в целом, мы уничтожаем в больном необходимость «прятаться» от общества в болезнь, вернее, делаем для него невозможной, нелепой, убыточной эту игру в индивидуалистические фикции, в психоневрические прятки.

Психоневроз — сеть вполне излечимых нарушений организма в области его коллективного бытия. Психотерапия — планомерное, путем коллективистического маневрирования, внедрение больного в такую систему коллективного бытия, которая делает невозможной его социальную обособленность и социально-биологическую дезорганизацию.

VI. Психоневрологический оптимизм и Октябрьская революция

С точки зрения старой психоневрологии всякая революция представляет собою явление социально-болезненное, возникающее из коллективных нервно-психических потрясений (голод, ужасы и истощения войны и т. д.), развертывающееся за счет больного или «низменного» нервно-психического материала («психопатические вожди» и «грубая стадность» масс, «вульгарное» подражание и заражение, «разгул зверских инстинктов», «развал морали» и т. д.) и влекущее к длительной нервно-психической дезорганизации как общества в целом, так и отдельных индивидуумов (массовые послереволюционные психоневропатии, половая вакханалия эпохи реакции, несколько выродившихся послереволюционных поколений и т. д.). Так пишут авторы: Ковалевский, Тард, Сигеле, Лебоп, Сорокин, отчасти, до 1920 года, Бехтерев и др.

На самом же деле истинная революция («не бунт») возникает в результате ожесточенной борьбы нарастающих здоровых общественных производительных сил с отжившими внешними формами, мешающими их развитию. Исторически побежденной оказывается общественная группа, благодаря развитию производительных сил теряющая свое положительное значение, производственно становящаяся все менее нужной для общества, а потому и нервно-психически вырождающаяся; заболевающая при этом благодаря своему господствующему положению явлениями паразитизма со всеми его многообразными последствиями: глубокие общие психоневропатии эпохи аристократического упадка, половые извращения, художественно-научная фантастика, утонченнейший мистицизм и пр. Таковы — дворянство перед буржуазными революциями, сейчас буржуазия перед пролетарской революцией.

Победитель — новый класс, производительно более соответствующий возрастающим требованиям развивающегося общества, накопивший под экономическим и политическим прессом старого строя огромную потенциальную нервно-психическую энергию, напряженно искавшую должного выхода и бурно прорвавшуюся, как только производительные силы рождали острый революционный процесс. «Революционные ужасы» — либо естественные проявления естественной жестокой борьбы (большая их часть), либо временный побочный результат прорвавшегося избытка эмоционального напряжения, хронически затормаживаемого до революции и вначале получившего нерациональное направление.

Победа революции, начало организованного производственного использования ее результатов, ликвидирует оба эти вида «революционных ужасов» вместе с побочной им психоневропатической накипью. В результате победы здорового производственного, т. е. в итоге и нервно-психического общественного начала над больным нервно-психические жертвы революции окупаются во сто крат ее созидательными результатами.

Русская Октябрьская революция вполне ясным уже для нас победоносным своим течением твердо обосновала перед наукой не только полезное производственное свое значение, но и свои здоровые нервно-психические элементы, несмотря на огромные жертвы, которых она потребовала и, быть может, потребует в дальнейшем.

Колоссальный фонд нового нервно-психического социального здоровья неуклонно вырастает на наших глазах, и сумма нервно-психических революционных приобретений в исторической перспективе уже сейчас, несомненно, начинает превосходить революционные потери.

Из объектов государства подлинные народные массы впервые сделались его субъектами; взамен сметенной ничтожной холеной кучки — у власти в подавляющем большинстве выходцы из здоровых трудовых слоев. Хозяйственная, политическая, интеллектуальная инициатива пускает все более глубокие, массовые, народные корни. Общественный кругозор нарастает с чрезвычайной, в сравнении с былым периодом, быстротой. Любознательность, впервые осуществляемый порыв рабоче-крестьянской молодежи к учению вносит совершенно новое, свеже-здоровое начало в хрупкую нервно-психическую атмосферу дореволюционной интеллигентщины.

Революция начала расшатывать корни упадочного мистицизма народных масс (мистицизм — всегда психопатологический фактор); развернулась необъятная ширь для педагогических возможностей и психоневрологической предупредительной борьбы. Ближайший исторический период будет характеризоваться неуклонным нарастанием этого вновь появившегося здорового нервно-психического фонда и постепенным рассасыванием болезненных издержек революции.

Задача современной психоневрологии в отношении к протекающей революции — не только подсчет ранений революции и предупреждение по отношению к продолжающимся ее потрясениям[155], но и трезвый, объективный, всесторонний учет ее огромного оздоровляющего содержания и изучение методов рационального использования новых творческих сил, впервые вызванных революцией к жизни, изучение вполне новых, невиданных еще в истории социальных влияний на новое нервно-психическое бытие. Специальное изучение психофизиологии рабочих и крестьянских масс, особенно рабоче-крестьянской молодежи, над которой висит бессмысленное проклятие теории о «медленном росте» мозговой культуры, о «наследственности» культуры, т. е. фактически об исключительном на нее праве буржуазии. Изучение методов использования наших новых общественных взаимоотношений как психолечебного (сублимирующего) и педагогического фактора. Пересмотр психопатологии в свете новых общественных отношений. Разрешение по-новому, в новых условиях перестраивающегося общества, проблемы сексуальности. Построение новых, применительно к новым возможностям, психоневрологических предпосылок для педагогической методики и т. д. и т. д.

Российская психоневрология должна наконец заговорить на языке пролетарской революции.

VII. Детские «психопатии» и педология[156]

В Советском Союзе вполне своевременно и правильно поставлен вопрос о необходимости марксистского подхода к вопросам детской психопатологии. Конечно, ученые теоретики и практики этой области резко опротестуют и уже опротестовали подобную точку зрения. Психопатологическая медицина и медицинская педагогика буржуазного общества, не имея в условиях классовой борьбы сил и прав внедриться в подоплеку этой на 9/10 социальной проблемы, застыли на стадии научного созерцания и варились в собственном соку маленьких лечебно-педагогических подходцев.

Практика рождает теорию, а не наоборот, и буржуазная практика, создавшая со свойственной ей жестокостью массовые детские психопатии, с не меньшей последовательностью скупилась на организацию мер для их предупреждения и уничтожения, так как подобные меры, расшифрованные до конца, неминуемо подкопались бы под самые основы классового строя.

Детская психопатологическая практика развивалась либо как тощее государственное призрение заболевших детей бедноты, либо как дорогостоящие частно-лечебные попытки перевоспитания психопатических детей богатых семей. Ни буржуазному государству, ни богатым буржуазным семьям не было смысла рубить сук, за который они держались, и воз детской психопатологии силой исторической необходимости застрял по существу на том же месте, с которого он впервые попытался сдвинуться.

Выяснены наследственные, анатомические, химические поводы и симптомные проявления психопатий, но не изучены их социальные, грубо классовые первоисточники. Нет, следовательно, и методики радикальной с ними борьбы.

На самом же деле детские психопатии первым долгом представляют собою глубоко социальные, если можно так выразиться, сверхсоциальные болезни, более непосредственной и грубой социогенной природы, чем прочие социальные болезни, вроде туберкулеза и сифилиса, например[157]. Туберкулез, сифилис являются главным образом результатом социально-физического нагнетания[158] (голод, грязь, скверное жилище, скученность и пр.) и лишь отчасти порождаются социально-контактными условиями (гигиеническое невежество и пр.).

Детские же психопатии, помимо очевидных, тех же и той же, даже большей, силы причин первого порядка, представляют собою, однако, в основном своем существе грубейшие, непосредственные нарушения именно в области второго социального фактора, в области социально-контактной установки больного, в области взаимоотношений его с другими людьми.

Детские психопатии — это раньше всего асоциальные и антисоциальные проявления ребенка.

«Ты ломишься в открытые двери, — скажут автору, — о социальном моменте в детских психопатиях давно и настойчиво твердили многие педопсихопатологи, стряхнувшие с себя прах голых антропологических уклонов». Однако о каких социальных факторах могли говорить и фактически говорили «внеклассовые» представители буржуазной педопсихопатологии?

Что могла буржуазная, государственная детская психопатология, или ветвь ее — наука о психопатиях детей обеспеченных семей, уловить и распознать в сложном содержании этой психопатической асоциальности, парасоциальности, антисоциальности со столь резко их характеризующими интеллектуальными, этическими волевыми нарушениями?

Ведь с точки зрения буржуазного понимания задач общежития, правил «этики», всякое уклонение от буржуазного правопорядка является либо преступлением, либо сумасшествием. Недаром и до сих пор все социальные революции строгому оку психоневрологии представляются либо массовым сумасшествием, либо массовым гипнозом, проводимым сумасшедшими и преступными вождями.

Между тем здоровый, творческий протест против гнилого социального строя в условиях невозможности борьбы поневоле превращается либо в «преступление» (уголовное, «политическое»), либо в психопатию, при которой существующая активность обращается не вовне, а на психофизиологический аппарат самого протестанта, создавая в нем нерациональные возбуждения, «психические настроения».

Совершенно очевидно, что в свете начавшейся социалистической переплавки общества необходимо радикально пересмотреть и социальный багаж детских психопатий, т. е. добрых три четверти всего их клинико-педагогического содержания. Уклонения от «социальной, этической нормы» можно изучать лишь после определения самого понятия этой нормы, — неограниченно же господствующие в современной педопсихопатологии принципы буржуазной этики для педагогики советских республик, конечно, неприемлемы.

Первым долгом необходимо отказаться от тускло-статических, скептических подходов буржуазной психопатологии к вопросу о гибкости и изменчивости детского психизма.

Этому ученому статизму имеются, конечно, исторические причины. «Незыблемость существующего строя» и «ничтожные» влияния его на революционизацию нового опыта, нового сознания, нового организма — ведь все это факты, «наукой непреложно установленные». «Где уж тут говорить о гибком динамизме детской психики? Ребенок развивается в обреченных рамках врожденной конституции, врожденных болезненных наклонностей». «Он психопат» не потому главным образом, что среда его сломала или смяла, но потому, что обладает психопатическим диатезом (складом): эпилептическая психика, схизофреническая, циклотимическая, просто дебильная психика[159], дегенеративные дети, психоневротики, — какими только казнящими эпитетами не награждают «психопатических» детей. К сожалению, не только эпитетами, но и фатально из них вытекающими скудоумными, убийственными педагогическими рецептами.

Нечего греха таить, — да и психопатологи в своем интимном кругу друг от друга и не таят этот смертный свой грех, — в современных психиатрических классификациях господствует сейчас такой разгул натянутых схематизаций, так тщатся психиатры, не имея в своих руках той твердой экспериментальной, лабораторной базы, какая существует в прочих областях медицины, придать хотя бы внешнюю наукообразность этой пока еще на три четверти чисто эмпирической области, что с практическими выводами современной психиатрии надо обращаться сугубо осторожно.

Столько «циркулярных» теряли свои «циклы» под влиянием внешних условий, столько схизофреников не только не продолжали своего распада, но и реставрировали былые свои потери, что от диагностической психопатологической обреченности приходится не отказываться разве только в очень уж грубых случаях. Да и грубые, явные, отчетливо-специальные формы психопатий, как мы сплошь и рядом убеждаемся, при иных социальных и педагогических условиях подлежали бы совсем иному темпу, иной глубине в своем развитии.

Если мы не имеем в самой психологии отчетливых рубрик для классификации психических процессов, если материалистически-монистическая диалектическая психология лишь сейчас, да и то только чуть-чуть, начинает завоевывать себе место в науке, — тщания «прикладной психологии» — психопатологии, психиатрии на жесткие классификационные нормы являются, конечно, теоретически неоправданными и практически непродуктивными потугами.

Поэтому пусть не пугают нас страшные психиатрические эпитеты, особенно в применении к детям, биологическая гибкость которых и психическая перевоспитуемость открывают фактически во много раз более оптимистические возможности, чем скудно нам предоставляемые жестокосердой психиатрией.

Нет смысла углубляться в дебри большей частью придуманных педопсихопатологических классификаций, — надо брать детские психопатии такими, какие они бывают в непосредственной реальности.

Рассмотрим сначала «этические нарушения» психопатических детей, этот ужасный бич современной семьи и школы, этот, пожалуй, клинический стержень всей детской психопатологии. Каковы источники детских моральных нестроений?

Если исключить сравнительно небольшую группу дебиликов, обладающих врожденной общепсихической недостаточностью, хилым душевным фондом, не позволяющим им охватить и впитать более или менее сложные понятия и навыки (какие бы то ни было, в том числе и этические), — остальные аморальные и дисморальные проявления относятся, в подавляющем их большинстве, к случаям неудовлетворительной социальной организации детского энергетического богатства, к ошибкам прямого и косвенного воспитания.

Не надо преувеличивать фатальное значение грубых, специальных форм психопатий в подобных «этических» изъянах. Даже хроническое эпилептическое отравление психики, даже средние стадии схизофренического процесса, поскольку нет еще явлений грубого слабоумия, распада, не так уж непроницаемы для нормализирующих этических воздействий, если умело адресовать последние тонко уловленным основным комплексам данной детской психики.

Что же касается остальных психопатических категорий — так называемые детские психоневрозы, дегенеративная психика, циклотимия, циклоиды, схизоиды[160], — здесь нет никаких оснований говорить о врожденной или органической этической недостаточности.

После хорошей расшифровки детской личности оказывается, что у нее имеется своя собственная этика, подчас очень глубокая, стойкая, но давшая «болезненные проявления» только потому, что она не совпадает с этикой, царящей в общественной группе, окружающей ребенка.

«Этические нормы на языке бытовой практики» представляют собою конкретные указания о методах социального приспособления организма. В результате своеобразного сочетания социальных обстоятельств линия социального приспособления того или иного ребенка может уклониться от господствующей «этической равнодействующей».

Что это не только не органический дефект, но зачастую в подобном этическом обособлении заключается глубокое творческое содержание, убедительно подтверждается узко структурным анализом этики в ее психофизиологическом содержании.

Этические указания, в результате решающих — социальных, классовых влияний, складываются, в связи с этим влияниями, в каждом организме из его воспитанных социально-биологических влечений и навыков. «Этика» — фокус, формула, экстракт социально-биологических удобств организма, это — социальная проекция его интересов и влечений. «Этика», не окрашенная в тона наиболее жгучих интересов личности, мертва. Там, где имеются организованные, жгучие, социально-биологические интересы, всегда налицо и соответствующая «этика», хотя бы поверхностному наблюдателю проявления ее и казались бы хаотическими, «бессознательными», «не этичными».

Имеются ли подобные интересы у подавляющего большинства психопатических детей? Где и в чем содержание этих интересов?

«Не может быть организованной этики у психопатических детей, — утверждают психопатологические скептики, — так как нет у них организованных интересов, стойко оформленных влечений, без чего не может ведь строиться и миросозерцание». «У психопатических детей сломано внимание, а без внимания нет и устойчивых интересов, не может быть и этики».

Сейчас, после психотерапевтических исследований, мы довольно хорошо знаем структуру так называемого подсознательного, и потому о «сломанном» или целом внимании надо говорить с чрезвычайной осторожностью.

Под вниманием вовсе не следует понимать одно лишь то внимание, которое мы можем усмотреть в сознательном напряжении человека («сознательное, волевое внимание») или предполагать в его неосознанной части психики («бессознательное, естественное внимание»). Отсутствие явного внимания, раздробление внимания сплошь и рядом оказывается гигантским подсознательным его сосредоточением с резко выраженным целевым устремлением, с богатейшим, непрерывающимся фондом организованных внутренних и внешних впечатлений, с гибкой и быстрой внутрисочетательной работой.

Нет у человека внимания к тому, к чему мы хотели бы его привлечь, но имеется у него свое внимание, питающееся особыми, быть может, непонятными и чуждыми нам, быть может, и ему не совсем ясными, но все же глубокими и сочными влечениями. Имеется особое внимание, имеется, значит, и своя «этика».

После психоаналитического внедрения в душевный аппарат (не узко фрейдовского, но и его предшественников, и независимых от него современников: Жанэ, Пренс, рефлексологии) на «невнимательность» человека, в том числе и ребенка, надо ссылаться пореже. Внимание — функция избирательная, и дети, не приняв или извратив впечатление, полученное от Петрова, великолепно его усвоют и переработают в передаче Иванова, если комплексное содержание последнего родственно детям и если оно им умело использовано.

Детская невнимательность, а отсюда и детское безволие, отсюда и этический хаос детей, и вся гамма прочих психопатических деталей (плохое функционирование памяти, больная фантазия, колебания настроений, патологические влечения), если, повторяем, исключить грубые формы дебильности и зрелые виды специальных психозов, в конечном счете оказываются систематизированной, вполне организованной установкой детей на иной, особый тип вполне оформленных интересов и желаний, резко отличных от тех, которые старательно внедряют в детский мозг семья и педагоги.

Иная установка интересов, иные цели — отсюда и другой уклон работы памяти, другая пища для воображения, отсюда и бесплодность педагогических усилий заставить память работать в направлении школьных и семейных притязаний. Следовательно, память, воображение, внимание, «воля» вовсе не бездействуют в подобных случаях, — они работают подчас весьма настойчиво, интенсивно и планомерно, но в ином, чуждом воспитателю направлении.

Пожалуй, и в этой внутренней работе наблюдаются серьезные колебания, однако они большей частью являются лишь результатом настойчивого, насильственного давления педагогов, которые никак не мирятся с таким от себя отчуждением, и если не могут добиться своей цели, то стараются разрушить хотя бы ту цель, которой домогается ребенок: «лежит собака на сене, сама не ест, но и других не пускает». Кто в подобной позиции оказывается дефективным, — ребенок ли, воспитатель ли, — в этом еще надо внимательно разобраться.

Каковы наиболее характерные, наиболее клинически неприятные психопатические проявления детей?

Дети «лгут, воруют, бродяжничают, буйствуют, ленятся, онанируют, то тоскуют, то возбуждены, странно себя ведут, фантазируют, мстительны, неустойчивы в своих желаниях, то дичатся, то образуют преступные группы» и т. д. и т. д. Если откинуть, повторяем, меньшинство этих проявлений, питающихся первично грубыми внутренне-биологическими колебаниями, остальные приходятся на долю организованной системы социально-контактных реакций ребенка.

Ложь, буйство и прочие симптомы — это его организованная система соотношений с социальной средой, такая же законная серия социальных условных рефлексов, социальных устремлений, какая у другого может выразиться в виде правдивости и благонравия. Прав или неправ ребенок, нормален он или болен, организуя, взращивая эту неприятную серию рефлексов взамен обычных, здоровых? По-видимому, настолько же неправ, насколько неправ будет Иванов, стреляя в Петрова, если тот покушается его убить, обретаясь притом в здравом уме и твердой памяти.

Болезненные симптомы ребенка в таких случаях — планомерная его самозащита от непрерывных воспитательских, прямых и косвенных, покушений на его основные биологические свойства. Ребенок — реалист, коллективист, активист. Ребячий коллектив — особое сообщество с специфическими законами, не похожими на царящие в сообществе взрослых Усвоили ли эти аксиомы семья, школа, питают ли отдельных детей и детские коллективы должной социально-биологической пищей?

Ответ мы знаем. Странно, что при подобных обстоятельствах не все дети превращаются в психопатов. Лучшие ли остаются здоровыми, «этичными», сильными? Если считать лучшим того, кто оказывается наиболее спокойным, устойчивым и приспособленным к условиям буржуазного строя, пожалуй, тогда «лучшие» не заболевают. Но лучшие ли они в свете революционной, социалистической педагогики?

Что такое ложь как форма социальной реакции? Ложь есть проявление невозможности согласиться с определенными требованиями социальной среды при недоступности методов прямой борьбы. Ложь есть хитрая вылазка, заменяющая прямую борьбу. Когда мощный родительский или воспитательский авторитет организованно посягает на непонятое социально-биологическое святая святых слабого ребенка, что кроме лжи можно получить в ответ? Кроме лжи или беспорядочного буйства.

Буйство ребенка (кроме, повторяем, токсицированной агрессивности: эпилептической и пр.) — агрессивный его протест против покушения на его естественную активность либо замена организованных форм детской активности, сдавленных воспитательской опекой, хаотическими ее проявлениями: «гони активность в дверь, она влетит в окно», — к сожалению, иногда и разбив горшки с цветами на окне.

Непоседливость, бродяжничество детей — это, с одной стороны, здоровая, естественная возрастная их особенность (романтика переходного возраста), с другой стороны, — это «сублимация», действенное превращение юных половых влечений, замена онанизма и первичной влюбленности страстью к передвижениям, приключениям, социальным авантюрам. Если бы не путаться этих проявлений, а умело их использовать, даже на них наталкивать, преждевременная и изуродованная эротика не отнимала бы столько жертв у культуры, как это происходит сейчас. Ответственной, боевой этике подобных бродячих групп могла бы с большим успехом подражать и наша так называемая здоровая «этика».

Онанизм, преждевременная сексуальность детей — результат социального тормоза, накладываемого современной семьей, школой и кастрированной буржуазной общественностью на естественный процесс социальной сублимации первичной детской эротики. Не получая социального оттока, сексуальность обращается внутрь, вызывая преждевременные половые физиовлечения[161]. При подобных непрерывных конфликтах возможно ли здоровое «прилежание» ребенка, благонравное содержание его «фантастических» устремлений, мыслима ли устойчивость его настроений, внутренний, вполне законный источник колебания которых большей частью остается непонятным и чуждым для взрослых?

Что речь здесь не может идти о внутрихимических или анатомических корнях этих колебаний и странных выходок, лучшим доказательством является глубокая и длительная метаморфоза, постигающая ребенка, как только он организованно водворяется в соответствующую его наклонностям обстановку, причем оказывается (урок для скептиков), что наклонности эти приобретают в подобной обстановке вполне здоровое содержание.

Конечно, не так легко создать нужную обстановку и вжить в нее ребенка, процесс настойчивой дезорганизации которого развивался в течение ряда лет. Однако теоретически это вполне возможно, так как серия детских психопатий в подавляющей их части представляет собою систему благоприобретенного опыта систему так называемых условных рефлексов: условных, т. е. при соответствующих контрвоздействиях устранимых.

Какая общественная группа выделяет чаще всего детские психопатии?

а) Господствующие классы, теряющие свое производительное значение и оставляющие в паразитическом состоянии большую часть нервно-психической энергии своих сочленов; дальнейшее историческое прогнивание класса углубляет и делает неизлечимыми его психопатические проявления.

б) Господствующие эксплуататорские классы, лишь вступающие в первичную полосу своего господства, не сформировавшие еще устойчивую классовую культуру и благодаря быстрому темпу своего социального созревания не успевающие дать части своего подрастающего поколения выработаться в зрелых и здоровых хищников; дальнейшее упрочение класса уменьшает этот психопатический фонд, вплоть, однако, до перехода класса в состояние, указанное выше (см. «а»).

в) Промежуточные классы (мелкая буржуазия) в момент колебания устойчивости их положения (деклассирование); после пролетаризации их и развития революционной борьбы детские психопатии в них уменьшаются (кроме психопатий, обусловленных грубо биологическими дефектами: голодом, алкоголем и пр.).

г) Эксплуатируемые классы в предреволюционный их период. При развитии же впоследствии организованной революционной борьбы заторможенная детская активность пролетарских масс находит себе широкий коллективистический выход и, кроме случаев грубо биологического вырождения, дает богатейший резервуар для героических, боевых революционных кадров.

Каков же должен быть подход социалистической педагогики к той подавляющей части детских психопатий, которая является результатом грубой социальной задержки здоровых детских влечений?

1) Ориентироваться прежде всего на те детские массы, которые являются выходцами из трудовых слоев; паразитирующие же психопатии либо ликвидируются в Советской Республике, в которой нет нетрудящихся, либо безвозвратно погибнут; 2) оптимистически пересмотреть существующий состав психопатической детворы с точки зрения социалистического подхода к ее «этике» и «странностям»; 3) сделать центром тяжести перевоспитания психопатической детворы развитие у нее организованных коллективистических, активистических и конкретных навыков, связав их влечения с ярко творческими, широко общественными интересами; 4) сосредоточить на перевоспитуемой психопатической детворе как на социально особо чуткой и многообещающей максимум педагого-политического внимания; 5) ликвидировать паническое отношение к этой чрезвычайно ценной части психопатической детворы, умелыми и осторожными приемами все чаще связывая ее активность с жизнью нормальной детской школы, взаимно пропитывая эти две категории детей наиболее ценными у каждой из них свойствами и навыками[162].

VIII. Искусство и педагогика (сравнительный психофизиологический анализ)

В данном очерке мы не будем повторять избитых мест о практической необходимости художественного элемента в общем воспитании и о желательности включения педагогической струи во всякую художественную работу. Родство обеих отраслей далеко не исчерпывается этим единством их деловых целей. Оно лежит гораздо глубже, — в самом аппарате художественного и педагогического творчества, в тех психических процессах, которые развертываются внутри художника и педагога, когда они творят.

Понятие художественного «вдохновения», художественной «интуиции», «таинственные дебри бессознательного», — все эти устаревшие жупелы до сих пор сбивают с толку массу легковерных потребителей искусства, извращая представление о происхождении его и вместе с тем уродуя естественное отношение к нему, искажая самый процесс восприятия искусства массой. Налет сверхреальности, чудесности тесно прилип к художественной работе, и оторвать его не так легко, тем более, что это обстоятельство чрезвычайно выгодно как руководившим до сих пор на земле общественным классам, дирижировавшим искусством в согласии со своими целями, так и самим художникам. Дело обстоит проще.

Основные элементы процесса художественного творения ничем, кроме количественной напряженности, не отличаются от любого другого самого простого психического акта. Всякий толчок в душевном аппарате человека, мельчайший сдвиг в цепи мыслей, чувствований и т. д. есть акт общественного приспособления личности, проявление общественной ее борьбы за самосохранение. Лишь состояние общественного неудобства вызывает изменение в душевном аппарате. Абсолютное благополучие погрузило бы его в глубокий сон. Источник всякого движения «души», от ничтожнейшей мысли и до гениальнейшего открытия, — один и тот же.

Однако психические процессы, от мельчайших до самых сложных, независимо от единства их происхождения, приходится все же делить на две основные группы: 1) остающиеся в самом душевном аппарате человека для «внутреннего их использования»; 2) адресующиеся вовне, в окружающую общественную среду для оказания отпора тем ее притязаниям, которые именно внешнего отпора и требуют.

Вторая группа душевных процессов, активно направленная на окружающее общество, изменяющая в нем соотношения на пользу автору, именно и представляет собою так называемые акты воспитания в узком, субъективном охвате этого понятия. Всякий психический акт, адресованный вовне, есть действие, стремящееся изменить окружающую среду в пользу собственника этого акта, перевоспитать среду, — иными словами, является действием воспитательным. Самодовлеющего психического процесса, выпячивающегося вовне, но не имеющего будто бы цели «перевоспитать общество», нет!

Всякая высказанная мысль, написанная картина, занотированная соната рождаются из состояния неудобства их авторов и стремятся путем перевоспитания среды изменить ее в сторону наибольшего их удобства.

Отношение между мыслителем, поэтом и пр. с окружающим обществом — отношение педагога к ребенку, судьи к преступнику (или обратно), «пастыря к пастве». Чем больше напряженности в этом чувстве неудобства и чем, в то же время, сложнее душевный механизм человека, тем естественнее и непреодолимее делаются его «педагогические» порывы, тем с большей энергией проталкиваются они вовне.

Творчество художественное или иное, не прорывающееся наружу, к обществу, и остающееся в пределах грез, фантазий своего хозяина, не смеет претендовать на звание творчества. Оно является импотентным вожделением, беззубой злобой, дряблым опусканием рук в момент необходимости борьбы. Борьба же есть действие вовне, путем ли зафиксированного художественного образа, морального проявления, твердой действенной мысли, — безразлично.

Творец — всегда из породы недовольных, но он же всегда воспитатель, как бы ни отрицал наличность у себя воспитательских намерений. При богатстве фантазии он мог бы спокойно насыщаться своими образами и порывами, сохраняя их в своем душевном аппарате, — без реализации вовне в форме ли картины, романа, моральной проповеди, философского открытия. Именно порыв творения наружу, непреодолимость этого тяготения обнажает глубокую общественно-воспитательскую их основу. Художник — всегда воспитатель.

Но воспитатель всегда ли является художником? Не будем говорить о педагогах-граммофонах, так же, как выше не касались мы художественной халтуры. Педагог же в истинном смысле, т. е. воспитатель, — всегда художник. В самом деле, чем будто бы отличаются эти две разновидности воспитательского творчества? Художник творит, как говорят, главным образом чувством, педагог — рассудком.

Так ли? Истинное художественное творчество, если аналитически его расшифровать, содержит в себе чудовищной силы рассудочные, критические элементы, без которых творчество в искусстве немыслимо, превращается в кустарщину или бред. Педагогический же процесс, являющийся актом самого живого, самого непосредственного общения человека с человеком или целой группой людей, может ли исчерпываться одним лишь рассудочным элементом?

Что бы ни преподавать, что бы ни вносить нового в сознание воспитуемых, надо связать этот материал с предшествующим их опытом, с их чувствованиями, навыками, иначе внедряемое пройдет мимо их внимания, не «аперцепируется». Но для подобных зацепок и сотрясений необходимо внутреннее сродство между воспитателем и воспитанником, нужна близость их в чувствах, понятиях.

Воспитание — процесс взаимного непрерывного приспособления обоих лагерей, где наиболее активной, исходно действующей стороной является то руководитель, то руководимые. Педагогический процесс — это действенная общественная жизнь, это смена встречных боевых переживаний, это напряженная борьба, в которой учитель в лучшем случае олицетворяет собой небольшую часть своей школьной группы (зачастую он и совсем одинок).

Все свои личные элементы, весь опыт чувствований и мыслей, помимо воли, он непрерывно использует в этой атмосфере напряженной общественной борьбы, называемой внутренне-педагогической работой. Цепь его личных неудовлетворений, неудобств, стремлений приспособиться и вытекающих отсюда педагогических откровений, воспитательских уроков — это все та же цепь художественного творчества, которую мы обрисовали только что в области так называемого искусства.

Педагог, воспитатель не может не быть «художником». «Чистый» объективизм педагога — гиль. Рассудочный воспитатель никого не воспитает.

Интимно-внутреннее, идейно-производственное единство искусства и педагогики несомненно[163].

А. Б. ЗАЛКИНД

ПОЛОВОЕ ВОСПИТАНИЕ

ОТ АВТОРА

В основу книги положен цикл лекций, прочитанных автором в 1926 году на центральных педологических курсах при Наркомпросе. Материал же самих лекций накоплялся, начиная с 1919 г., и постепенно опубликовывался в ряде докладов среди широких педагогических и врачебно-педологических кругов.

Впервые автору пришлось широко поставить этот наиболее сложный вопрос педагогики на городской конференции работников просвещения в Москве в 1921 году. После более глубокой теоретической и практической проработки проблемы в Институте коммунистического воспитания накопленный материал был опубликован в 1923 г. в докладе на конференции опытно-показательных учреждений Наркомпроса. Тесная связь с рядом практических учреждений Соцвоса обогатила автора непосредственно-методическими указаниями применительно к советским условиям, и в 1924 г. на Московской конференции работников детдомов наш доклад о половом воспитании пытался дать основные вехи по работе в этой области. Этот же материал был вслед затем опубликован в серии лекций, прочитанных автором на Ленинградской педагогической конференции. В расширенном виде он был дан в пленарном докладе на Всесоюзном съезде по охране несовершеннолетних, на курсах Цутранпроса, на инспекторских курсах Наркомпроса.

Наряду с работой в области так называемого нормального детства, по заданию Наркомпроса проблема полового воспитания была нами проработана также в практике трудного и психопатического детства. Итоги работы были опубликованы в докладе на пленуме II Всесоюзного съезда СПОН. Подкрепленные дополнительными методически-практическими данными, соображения наши были сообщены в 1926 г. на Всероссийской конференции СПОН и, в дальнейшей детализации, на Областном северо-западном съезде СПОН — в Ленинграде в 1927 г. Параллельно этому материал о половом воспитании трудных детей зачитывался в виде цикла лекций на центральных курсах работников СПОН в 1925 и 1927 гг. и на центральных курсах инспекторов Наркомпроса.

Особое, специальное внимание автора было уделено вопросу о месте полового воспитания в пионерской работе. Проработанный практический материал по этому вопросу был сообщен в лекциях на московских губкурсах пионерработников в 1925 г. и, в дальнейшей детализации, на центральных пионер-курсах в 1927 г.

Врачебно-педологическая сторона нашего научно-методического материала, помимо ряда научных конференций, была опубликована в докладах на пленумах II Всесоюзного съезда Наркомздрава по охране здоровья детей и II Всесоюзного врачебно-сексологического съезда (1925 т.) в Харькове.

Таким образом, материал, предлагаемый в книге, касается всех секторов полового воспитания (нормальное детство, пионерработа, трудное детство) предварительно профильтрован через разнообразные и широкие круги работников педагогики и педологии, причем профильтрирован не только в теоретической, но и в практической его части, так как лег на протяжении ряда лет в основу широкой практической работы по половому воспитанию. Благодаря связи пишущего с местами, опыт практических работников в этой области был внимательно учтен, и в методические указания внесены дополнения, уточнения, а иногда и изменения.

Очевидно, назрела возможность литературного объединения всего этого до сих пор разрозненного материала. Предлагаемая книга, составленная по предложению Отдела подготовки персонала Наркомпроса, является такой первой попыткой литературного синтеза, проделанной автором за минувшие годы работы в области полового воспитания. В книге, конечно, серьезно учтены и все критические замечания, адресованные нашим прежним, разрозненным литературным выступлениям по половому вопросу. Более специальные разделы полового воспитания прорабатываются автором особо, в отдельных брошюрах («половой вопрос и пионерработа», «половой вопрос и комсомол»).

А.З.

Январь 1928 года.

I. Место полового воспитания в общей педагогической системе

«Ни программы ГУСа, ни общие учебно-методические указания не дают нам вех, как проводить половое воспитание», — пишет нам один из провинциальных корреспондентов. «Между тем чрезвычайно часто именно половой вопрос оказывается камнем преткновения для осуществления самых лучших педагогических заданий». «Как связать половое воспитание со всей учебно-воспитательной работой?» Это массовый крик работников социального воспитания.

«Как нам быть со школьным флиртом, с детским кокетством, с влюбчивостью ребят, с онанизмом их, с порнографией, с вопросами на половые темы и т. д.» — таков вопль многих сотен записок и писем, адресованных нам педагогами.

«Каково место врача в области полового воспитания, каковы его права и обязанности в этой ответственнейшей части педологии?» — спрашивают нас более вдумчивые педагоги, и спрашивают не без основания, так как далеко не всегда и далеко не все врачи знают свое действительное место в области полового воспитания. Они часто либо недоучитывают свою роль, либо чрезмерно высоко ее оценивают, а потому не доиспользуют те богатейшие ценности, которые могут быть реализованы в этой области самим педагогом.

«В какой мере можем мы опираться на западные методические указания по половому воспитанию? Достаточно ли приемлемы эти методы с общественной, советской точки зрения?» — полные здорового скептицизма, спрашивают нас наиболее квалифицированные, наиболее идейно зрелые советские педагоги. Попыткой ответа на эти первоочередные вопросы является все нижеследующее.

Основные принципы, характеризующие место полового воспитании в общей системе советской педагогики, понимаются нами следующим образом:

а) Нет особого, специального полового воспитания, оторванного от обычной учебной и воспитательной работы.

б) Нет ни одного момента учебно-воспитательной работы, где бы не включался в той или иной степени элемент полового воспитания.

в) Нет ни одного возраста детства, где в той или иной степени не учитывался бы среди других факторов воспитания также и половой фактор.

На основе этих принципов и строится вся сложная, многообразная система так называемого полового воспитания.

II. Общие научно-биологические предпосылки полового воспитания

А. Начатки половой жизни появляются с раннего детства

Педологические исследования последних десятилетий неопровержимо установили, что предвестники половой жизни появляются у ребенка задолго до того периода, когда он уже вполне созревает в половом отношении. Буржуазное общественное мнение встретило это открытие со злобой, считая, что те, кто находят уже у детей зародыш половой жизни, позорят детство. Ханжеская причина этой злобы ясна: половое влечение представлялось «чистой совести» буржуазии грехом, падением, и естественно, что «чистое детство» должно было быть свободным от этого «греха». Пролетарская мысль не считает сексуальность грехом, и ханжеские «страхи» нам не свойственны, — вот почему советские педологи[164], невзирая на разногласия в ряде других вопросов, не постеснялись единодушно признать этот несомненный научный факт.

Ряд педологов отмечает у детей ранний онанизм, ранний интерес к половым органам, к вопросам размножения, раннюю влюбчивость, но эти явления представляют уже болезненные отклонения от нормы. Между тем как у совершенно здоровых детей мы можем отметить ряд признаков иного, совершенно нормального, массового характера, без всяких болезненных примесей (об этих признаках ниже).

Теоретически ранние корни детской сексуальности вполне объяснимы. Такая древняя функция, как функция полового размножения, накопляет свои элементы в организме задолго до половой зрелости. Половая зрелость не возникает внезапно, а представляет собою результат длительного, глубокого, последовательного созревания полового рефлекса, начальные частицы которого тем самым отмечаются уже в раннем детстве, в первые же его месяцы. Конечно, эти начальные частицы полового чувства качественно не похожи на дальнейшее, уже созревшее содержание половой жизни, — вот почему ряд ученых долго отказывались признать их за признаки, связанные потом с сексуальностью, объясняя их происхождение другими источниками. Чрезвычайно повинен в этом длительном научном конфликте, в длительном непризнании зачатков ранней сексуальности сам проф. З. Фрейд, впервые открывший начальные этапы сексуальности, но чрезмерным преувеличением в их оценке оттолкнувший от себя подавляющую часть критически мыслящих ученых. Лишь в последние годы благодаря рефлексологическому подходу удалось отфильтровать здоровую часть открытого Фрейдом материала и отмести ту их часть, которая ни теоретически, ни практически не имеет под собой основания. Ниже (в главах III и IV) мы детально остановимся на конкретных признаках, в которых проявляются эти ранние элементы грядущей половой жизни человека.

Б. Половые проявления чрезвычайно сложны и связаны со всеми процессами организма

Организм человека является наиболее сложным животным организмом и тем самым наиболее сложными оказываются половые его проявления. Учения о рефлексах и о железах внутренней секреции доказали, что так называемые непосредственные половые проявления современного человека обрастают чрезвычайно сложными наслоениями и образуют сложный, своеобразный «сгусток» (комплекс явлений), в котором зачастую нет возможности отличить половой материал от внеполового.

На половой рефлекс наслаиваются материалы из социальной жизни, из творческих процессов, из нравственных установок и т. д. Обратно, половое тоже властно вмешивается во все эти, казалось бы, посторонние ему области человеческой жизни, пропитывая их своим содержанием и влиянием. Пример: человек влюблен в женщину, нравящуюся ему по наружности, но чуждую ему по идейно-моральному содержанию; он преодолевает в себе эту любовь, — социальное вмешалось в половое и подчинило его себе. Другой пример: любовь к женщине окрылила человека, вдохнула животворящую струю в его общественные, творческие стремления, и деятельность его благодаря удачной любви чрезвычайно обогатилась. Таких примеров сложных связей полового фактора с другими областями человеческой психофизиологии чрезвычайно много.

Причиной этой сложности полового рефлекса является в значительной степени также и особая, многообразная роль половой железы. Половая железа помимо непосредственного обслуживания полового акта и чувственного содержания, связанного с самим половым актом, имеет, кроме того, и другие не менее важные функции. Она снабжает головной мозг химическими возбудителями (гормоны), чрезвычайно способствующими творческой работе мозга. Она энергично заботится о качественном усилении обмена веществ, совершающегося в организме. Она поддерживает в упругом состоянии мышцы, делая их способными к более продуктивной и длительной работе и т. д. и т. д.

В частности, в переходном возрасте, когда половая железа уже в зрелом состоянии, отвлечение ее химических продуктов от половой жизни в сторону мозга имеет огромное педагогическое значение. Естественно, что при этой сложности функций половой железы она оказывается тесно переплетенной в своей работе с работой всех прочих желез и вообще всех областей организма, чем и объясняется чрезвычайная сложность половой жизни у человека.

Второй из основных причин сложности человеческой сексуальности является наличие у человека богато развитой мозговой коры. Чем богаче мозговая кора у животного, тем сложнее связи между различными частями тела, тем теснее переплетаются самые, казалось бы, отдаленные друг от друга и чуждые друг другу функции[165].

Человек обладает мозговой корой исключительного качества, исключительной сложности (по сравнению с другими животными), и это тонкое переплетение физиологических функций оказывается у него, конечно, особенно влиятельным именно в области половой жизни. Мозговая кора может получить приказ от половой железы распространить ее влияние на любую из других желез, на любой участок тела вообще, и, обратно, мозговая кора может заставить половую железу служить себе и подведомственным ей сейчас областям. Если работа мозговой коры очень часто направляется половым химизмом, то и обратно, условные рефлексы, работы коры — оказывается тормозом, либо ускорителем, либо доброкачественным реформатором для работы половой железы.

Эта необычайная сложность половой жизни человека должна быть непрерывно учитываема при построении методов полового воспитания.

В. Решающее влияние на развитие половой жизни человека имеет окружающая социальная среда

Половая железа человека и его мозговая кора чрезвычайно чувствительны в отношении к явлениям окружающей среды. У прочих животных наблюдается теснейшая зависимость полового возбуждения от времени года (весенние и летние «стихийные» половые взрывы). Между тем индустриализированный, урбанизированный (живущий в городах) человек оттолкнулся от этих сезонных влияний и подчинил свою сексуальность руководству социальной среды. Этим объясняется, что в разных социальных слоях половая жизнь развертывается по-разному. Наиболее размагниченная и разгульная половая жизнь наблюдается у паразитирующих классов, наиболее сложная и скромная у классов, ведущих энергичную борьбу за свое право на жизнь.

Особенно резко отражаются на развитии половых проявлений отличия семейной и педагогической обстановки. Наиболее плохо педагогически поставленные детские сады и школы дают значительный процент ребят-онанистов, процент, быстро понижающийся при улучшении воспитательной работы в дет-учреждении.

Ожесточенная классовая борьба в современных буржуазных столицах ведет к такому перенапряжению нервной системы, к такой глубокой перестройке чувствований, что один хотя бы Берлин в 1923–24 годах насчитывал около сорока тысяч гомосексуалов, т. е. мужчин, страдающих глубоким половым извращением — половым влечением к мужчине же. Человек, получающий удручившее его известие, испытывает длительное половое торможение, длительное угасание в области своих половых проявлений. Фактов, указывающих на чрезвычайную чуткость человеческой сексуальности к социальным влияниям, так много, что нет возможности наметить вчерне хотя бы основные из них.

Главной причиной этой необычайной социальной чувствительности человеческих, половых проявлений является та исключительная роль, которую играет в физиологии человека его мозговая кора и ее условные рефлексы. Условные рефлексы внедряются во все закоулки физиологических процессов человека, и в одну из первых очередей, в половые его процессы, — сами же они (условные рефлексы) являются продуктом внешних влияний, продуктом внешних раздражителей, идущих по преимуществу из окружающей человека социальной среды.

Это решающее значение социальной среды налагает на педагогику огромную ответственность, так как именно воспитание дает для сексуальности наиболее ранние и наиболее настойчивые толчки, зачастую решающие все дальнейшие судьбы полового развития человека. Теперь становится ясной близорукость, которой страдала старая, узко-медицинская постановка полового воспитания, требовавшая лишь физкультурных, специально-гигиенических и санитарно-просветительных мер и почти не обращавшая внимания на роль педагогики, на роль взращиваемых ею обильных и сложных половых условных рефлексов. Среда, воспитание создают эти условные рефлексы, и никакие физкультурно-гигиенические и узкие просветительные меры сами по себе не перестроят таких рефлексов, пока не будет радикально перестроена воспитавшая их социально-педагогическая среда и воспитательная работа в ней.

Г. В развитии половой жизни человека и во всех его половых проявлениях чрезвычайно серьезную роль играют переключения

В жизни организма происходит непрерывный обмен различных химических элементов и непрерывное перемещение участков мозгового возбуждения. И. П. Павлов в своих работах об условных рефлексах часто упоминает об «очаге оптимального (наибольшего) возбуждения». А. А. Ухтомский специально изучил этот «очаг» и назвал его «доминантой», т. е. господствующим в организме состоянием.

Оказывается, что под влиянием различных раздражителей как из внешней среды, так и изнутри организма, участок наибольшего возбуждения в мозгу постоянно перемещается, а вместе с ним то более, то менее влиятельными делаются те или иные функции организма, зависящие от того или иного мозгового участка. Происходит как бы переключение тока, перевод энергии из одного направления в другое. Включается то один, то другой участок, соответственно потухает участок, потерявший ток.

Эта механика переключений, объясняющаяся, с одной стороны, деятельностью нервной системы (перемещения участков мозгового возбуждения), обусловленная, с другой стороны, функциями желез внутренней секреции (взаимообмен химическими элементами, построение новых химических комбинаций), имеет огромное значение для всех процессов, совершающихся в живом организме, — но особое, совершенно исключительное значение, приобретает она для половой жизни человека.

Половая функция, воспроизводящая все элементы организма в потомстве, обладает особенно чутким сродством со всеми процессами, совершающимися в организме, и этим объясняется взаимная притягательность половой и прочих функций, взаимная их переключаемость.

Человек с его сложной мозговой корой отличается, конечно, этой переключаемостью в совершенно исключительной степени. Фактически, вся его половая эволюция протекает по принципу непрерывного переключения энергии: с полового на другие пути и, обратно, с других путей на половой. Так, ранние детские социальные симпатии могут при неблагоприятных влияниях превратиться в половые симпатии (влюбчивость), и обратно, преждевременная влюбчивость при правильном педагогическом подходе может быть переключена на ценные общественные связи между детьми, — связи, из которых совершенно изымается половой элемент.

Переключения с полового на другие пути и обратно оказываются в педагогической практике решающими. Если дети поставлены в условия, которые тормозят проявления их самодеятельности, исследовательства и т. д., то остающаяся праздной их энергия может (вследствие неиспользования) паразитически переключиться на половые пути, и этим породится раннее развитие и вреднейшее разбухание сексуальности. Наоборот, дети, даже обладающие врожденно чрезмерным половым темпераментом, если рационально направлять их социальную, исследовательскую и прочую творческую активности, переключают избыток своей сексуальности на творческие процессы; этим они не только избегают опасных последствий, связанных с чрезмерной сексуальностью, но вместе с тем используют эту добавочную энергию (в данном случае энергию соков половой железы) в качестве особого, ценного усилителя творческого своего развития.

Такова роль переключений в половой жизни, роль, на которой детально мы остановимся в дальнейшем при указании конкретных методов полового воспитания[166].

Д. В половой жизни человека чрезвычайно крупную роль играют не только так называемые непосредственно-половые проявления, но и скрытые, как бы замаскированные, процессы, половую природу которых распознать бывает подчас очень трудно

В физиолого-рефлексологических лабораториях проделывается следующий великолепный опыт. Собака, когда ей причиняют сильную боль (электрическим током и т. д.), не только не убегает, не протестует, но наоборот, обнаруживает все признаки удовлетворения. Понять это явление было бы невозможно, если не знать историю его развития. Оказывается путем целой серии длительных опытов собаку «воспитали» таким образом, что боль делалась условным раздражителем для процесса питания, для пищевого рефлекса: собака получала пищу лишь тогда, если перед тем ей преподносилось специальное болевое раздражение. Естественно, что боль, превратившись, таким образом, в возбуждающий сигнал для питания, связавшись с таким огромной жизненной важности процессом, в итоге оказалась лишенной значительной части своего подавляющего, тормозящего влияния. Боль вплелась в пищевой рефлекс, сделалась неотъемлемой, возбуждающей его частью, хотя непосредственного, внутрибиологического соотношении (в массовых, не экспериментальных случаях) между нормальным питанием и болевым раздражением, конечно, нет никакого. Таким образом, пищевой процесс данной собаки состоит как из частей, непосредственно связанных с питанием, так и из элементов, пищевая природа которых может быть распознана лишь после тщательного изучения.

В половой жизни этот сложный клубок явлений неизмеримо глубже и запутаннее, чем в какой бы то ни было иной физиологической области. Все, сказанное выше[167] о сложной динамике человеческой сексуальности, о роли мозговой коры и механики переключений, заставляет чрезвычайно часто задумываться, нет ли в том или ином явлении скрытого полового стержня. Возьмем случаи истязательских драк, которыми иногда занимаются дети. Часто это бывает, конечно, обычным проявлением детской агрессивности, общей их возбудимости, любви к шумной возне и т. д., но иногда, и это не следует забывать, тяга причинять боль другому является признаком особого, своеобразного, замаскированного полового влечения, где половое удовлетворение получается в результате таких истязаний[168] и где, наоборот, без истязаний оно получиться не может (точно так же собаки рефлексологов — одна без болевого раздражения, а другая без сигнальных звонков — не прикасаются к пище, не выделяют слюны и желудочного сока и т. д.).

Нужно отметить, что среди детей-подростков этот своеобразный замаскированный половой уклон встречается далеко не редко, и материалы ряда трудколоний и детдомов (Ленинград, Брянск, Поволжье и др!), доставленные автору, самими педагогами характеризуются как половые, так как рядом с этими данными у тех же детей-истязателей часто воспитатели находили и другие более отчетливые и непосредственные активные половые проявления (порнография, онанизм, и т. д.). Часто именно благодаря особой любви отдельных ребят к истязаниям педагоги наталкивались на первые подозрения по поводу полового неблагополучия у детей, и подозрения эти, как видим, во многом оправдывались.

Таким же образом половой стержень фигурирует нередко и в других проявлениях, казалось бы, никакой связи не имеющих с половой жизнью. В детских взаимных привязанностях, пропитанных особой лирической мечтательностью, скрыта иногда начальная половая влюбчивость (о которой подробнее скажем в следующей главе). Особая тяга детей трогать свои волосы, свою кожу, сосать пальцы и губы скрывает иногда под собой половую основу, о которой и следует в таких случаях подумать вовремя. Многие игры детей тоже могут иметь скрытое половое значение: езда верхом друг на друге, съезжание вниз на столбах, на лестничных перилах и т. д. оказывается иногда, после исследования, вовсе не обычной, безобидной игрой, а косвенным или прямым раздражением половой области, почему и следует всегда внимательно проанализировать все детские игры с точки зрения их действительного содержания.

Наш тезис о наличности косвенных, как бы замаскированных половых проявлений, конечно, ни в коем случае не должен путать педагогов. Далеко не часто встречаются в обычном массовом детстве эти сложные маскировки, и проф. Фрейд, впервые указавший на них, открывший этим совершенно новую главу педологии, виновен в то же время в том, что чрезмерно оценил роль этих маскировок и приписал им чуть ли не все проявления детства. Однако и близорукость в этой области, недоучет половых маскировок еще более опасен, чем сверхоценка их. Вот почему педагог-практик обязан зорко всматриваться в материал детского поведения и тщательно расчленять его в поисках действительной основы. Ниже мы укажем детально, какова методика этого анализа и какие явления следует относить к половым, несмотря на, казалось бы, совсем не половую их видимость.

Итак, для анализа половой жизни человека, в том числе и развивающегося человека-ребенка, мы имеем пять тезисов, характеризующих в основном всю динамику человеческих половых проявлений, и поэтому, лежащих в основе полового воспитания человека. Тезисы эти следующие: 1) начальные элементы будущей половой жизни человека развиваются чрезвычайно рано; 2) половая жизнь человека чрезвычайно сложна, многообразна и охватывает все области человеческой психофизиологии, охватываясь в то же время ими; 3) в половой жизни человека решающую роль играет социальная среда; 4) в половом развитии человека и в его половых проявлениях чрезвычайную роль играет механизм переключений; 5) значительная часть половых проявлений человека имеет скрытый, как бы замаскированный характер.

В общем, весь материал о половой психофизиологии человека может быть влит в эти тезисы, как в каналы, — они могут быть основными вехами для изучения всех явлений в области половой жизни человека. Лишь при наличности этих тезисов делаются нам до конца понятными указанные в первой главе три главные практические предпосылки полового воспитания: 1) половое воспитание проводится через все возрасты; 2) половое воспитание проводится через все области учебно-воспитательной работы; 3) половое воспитание проводится через все области жизни организма.

III. Этапы полового развития растущего человека

Типическая литература по половому воспитанию обычно начинала описывать половое развитие с момента так называемого переходного периода детства, когда половой аппарат почти полностью созревает вместе со своими вторичными признаками и когда фактически мы уже опаздываем с рядом главных предупреждающе-воспитательных мер, если не успели провести их заблаговременно. На самом же деле конкретную половую эволюцию детства надо изучать, конечно, с первых же лет, иначе мы никогда не поймем, почему к переходному возрасту половая жизнь ребенка приобрела уже вполне определенные, притом чрезвычайно сложные формы.

Фрейд и его школа утверждают, что сексуальность ребенка зарождается вместе с ребенком. Слизистые оболочки и кожа ребенка обладают с первых же недель особой чувствительностью, которую Фрейд считает врожденной специально-половой чувствительностью, причем наиболее чувствительные в половом отношении участки детского тела он называет эрогенными зонами[169].

В первую очередь наиболее серьезное внимание обращает Фрейд на слизистую оболочку губ и прямой кишки, т. е. на детские акты сосания и дефекации[170].

Так как губы человека в дальнейшем имеют огромное половое значение (в поцелуе и т. д.), поэтому они сексуально возбудимы уже очень рано, тем как бы предуготовляя материал для позднейшего, зрелого полового чувства. Поэтому акт детского сосания содержит в себе, по Фрейду, несомненные половые элементы: ребенок в сосании получает нечто вроде полового удовлетворения.

Такое же половое значение имеет для Фрейда и слизистая оболочка прямой кишки, связанная по местоположению с частями тела, в которых сосредоточен половой аппарат, а потому и отличающаяся ранней повышенной половой чувствительностью. Дети в ранние годы любят, по мнению Фрейда, долго засиживаться на горшочке, они длительно задерживают кал в прямой кишке, чтобы испытать удовольствие от эрогенного полового раздражения слизистой оболочки. Доказательство своей правоты фрейдовская школа находит в том, что дети, бывшие в раннем возрасте особенно резкими «сосунами» и «горшечниками», оказываются в дальнейшем чрезвычайными сексуалистами (любителями поцелуев и т. д.).

В этом вопросе, как и во всей своей теории половой жизни, фрейдизм, по нашему мнению, исходит во многом из ошибочных оснований. Фрейд прав, указывая, что ряд областей тела, обнаруживающих раннюю чувствительность, связывается в дальнейшем с развитием и сгущением половых проявлений. Но это вовсе не значит, что такая чувствительность искони, от рождения ребенка, является специально половой. Вполне законно, что половая функция как очень древняя и имеющая огромное биологическое значение свои начальные элементы развивает в самом раннем детстве. Но именно акт сосания как наиболее близкий к самому могущественному процессу — питанию — может содержать в себе элементы наслаждения, первичное происхождение которого лежит в текущем питании, а вовсе не в грядущей сексуальности. То, что ребенок испытывает удовольствие от сосания даже и после приема пищи, вне связи с едой (сосет губки, пальчики, белье и т. д.) тоже не является возражением против пищевого происхождения этого рефлекса — так же, как и собака рефлексологов машет хвостом, выделяет слюну и т. д. при одном раздражении током, без еды: это условный рефлекс, основным источником которого является пищевой процесс; он воспитался на пищевом рефлексе, хотя бы и вызывался в каждом отдельном случае не непосредственно пищевым раздражителем.

То, что «сосуны» в дальнейшем часто оказываются «сексуалистами», вполне возможно объяснить и без первично-эрогенного значения акта сосания. Половой рефлекс, созревающий в целом позже других рефлексов, черпает для себя материал не только из полового источника, но и из всего прочего психо-физиологического фонда ребенка. Если ребенок привык в течение ряда лет испытывать удовольствие от сосания, естественно, что к периоду, когда созревает половое чувство со всеми его положительными эмоциями, в состав этих удовольствий входит и давний, пищевого происхождения, процесс раздражения губ: не в качестве одной из частей безусловного полового рефлекса, а в качестве пищевого условного рефлекса, в результате длительной «смычки»[171] ставшего половым условным рефлексом.

Нужно отметить также, что губы как элемент половой жизни (в акте любовного поцелуя и т. д.) исторически выделились гораздо позже самого непосредственного полового акта, акта полового сближения, и являются принадлежностью сравнительно давнего исторического периода. Поэтому было бы более чем странно, если бы более молодой биологический навык, исторически более молодая часть половой функции развивались задолго до появления наиболее древней и решающей части. Мозговая кора, правда, дает человеческому организму особое преимущество взращивать ряд молодых навыков с чрезвычайной быстротой, но навыки эти развиваются на основе безусловных, т. е. древних рефлексов, которые появляются до этих навыков, впереди их, — зрелого же безусловного полового рефлекса не существует в первые годы, — следовательно, не может быть и специально-половых условных рефлексов раннего детства.

Точно так же обстоит, очевидно, и с эрогенной чувствительностью прямой кишки. Дети действительно задерживаются иногда на горшочке, долго возятся с актом опорожнения кишечника, но говорит ли это о половом поведении детей? Какие дети засиживаются на горшочке? Дети малоподвижные, обычно долго углубляющиеся в один и тот же несложный акт. Эти же дети могут в другое время подолгу держать перед собой лист бумаги, не внося в него никаких изменений, подолгу болтают палочкой в небольшой лужице перед ними и т. д., одним словом, любят монотонные, малоподвижные, резко ограниченные пространством и материалом процессы. Естественно, что и на горшочке они проявляют черты того же поведения.

Любопытно, что при перемене воспитательного подхода к таким детям, когда их заинтересовывают более разнообразными и подвижными впечатлениями, они часто в основе меняют свою манеру поведения, ликвидируют в том числе и свою симпатию к горшочку, причем эта эволюция идет обычно на пользу ребенку. Если такого правильного педагогического подхода к детям-«горшечникам» нет, ребенок действительно в дальнейшем благодаря длительной задержке кала получает сугубую раздражимость анальной[172] зоны, превращающуюся, в связи с близостью ее к половому аппарату, при дальнейшем развитии в половую раздражимость.

В категории «сосунов» таким же образом оказываются дети, обычно мало тяготеющие к моторным, действенным, исследовательским, коллективным процессам, причем эта слабость тяготений чаще всего бывает результатом неправильного педагогического подхода к детям, отсутствия вокруг ребят интересующих впечатлений и занятий. Очевидно, незанятое, праздное внимание может, между прочим, сосредоточиваться по преимуществу на пищевом процессе и окружающем его удовольствии, смаковать этот процесс и фиксировать отдельные его части (сосание хотя бы) в виде особого прочного рефлекса. Естественно, что эта праздность является в дальнейшем источником самых разнообразных извращенных навыков, в том числе источником чрезмерной сексуальности, в которой избыточное раздражение губной зоны и займет подобающее ей «почетное» положение, тем более, что губы и половой рефлекс в позднейших стадиях половой зрелости находятся в тесной связи.

Однако такой эрогенной зоной может в течение детского развития оказаться, по законам учения об условных рефлексах, любой другой участок тела, связанный воспитанием с половой областью. Так же, как «святая» собака рефлексологов[173] реагирует пищевой реакцией на болевое раздражение, точно так же может на боль (порку) реагировать половым рефлексом такой ребенок, которого часто приводили сечением по ягодицам в состояние полового возбуждения (приливом крови к тазовым органам). Болевое раздражение ягодиц вызывает у него отныне половой рефлекс, а в дальнейшем зачастую создается и особое половое извращение, когда полового возбуждения не наступает, если нет предварительного сечения. Кожа ягодиц, болевые ее нервы сделались, как мы видим, тоже эрогенными участками. Такими же эрогенными зонами могут оказаться и наше обоняние и слух и пр., если с ними прочно и длительно связываются половые наши возбуждения (запах сена, духов, шум моря, луна и т. д.).

Почему же губы и отчасти прямая кишка становятся чаще всего именно в раннем детстве источником такого обильного раздражения, которое потом особенно легко вплетается в зрелое половое чувство? Во-первых, потому, что это наиболее простые, легко и часто используемые участки детского тела, связанные с основными жизненными функциями; во-вторых, отчасти потому, что в тех случаях, когда у детей действительно слишком рано замечаются признаки общего полового развития, одним из спутников последнего являются, в частности, губы — их обостренная половая чувствительность. Нужно учесть также, что губы, кожа ягодиц и т. д. делаются часто эрогенными участками еще и по вине бестолковых родителей: «нежными» и «страстными» поцелуями в различные участки детского тела они преждевременно возбуждают чувствительность этих участков, обостряют детскую осязательную чувствительность вообще и делают ее обильным источником для преждевременного пробуждения сексуальности. Так как при половом созревании эти участки действительно начинают играть определенную половую роль (в поцелуях, касании и т. д.), естественно, что преждевременное их раздражению оказывает возбуждающее влияние на всю половую жизнь в целом.

Итак, мы отрицаем непосредственную сексуальность в ранние периоды детства[174].

Но значит ли это, что в ранние периоды детства мы не имеем материалов, являющихся источником для дальнейшего полового развития ребенка? Наоборот, как мы видели, таким материалом для дальнейшей сексуальности может явиться очень многое в психофизиологии раннего детства. Вот почему ни один период детского развития не безразличен с точки зрения полового воспитания. В созревающую половую жизнь вплетаются с первых же дней после рождения самые разнообразные участки тела, ощущения, навыки, и зрелая половая жизнь получит в дальнейшем для себя тот или иной материал в определенной зависимости от того, как были направлены с первых же дней общие и специальные педагогические влияния.

Ребенок, поставленный в положение праздности и малоподвижности, разовьет у себя «губную зону» и пр. и окажется кандидатом в гиперсексуалы[175], так как чрезмерная половая активность питается чаще всего из неиспользованной энергии других областей тела, остающихся в праздности. Вне сомнения, повышенная «эрогения» детства и сверхоценка сексуальности у Фрейда объясняется в основе тем, что он строил свои главные выводы на материале развинченной, развращенной и бездельничающей австрийской буржуазии[176], сексуальность которой, конечно, ничуть не типична для других социальных слоев, особенно для рабочего класса и крестьянства.

Итак, очевидно, весь психофизиологический материал детства постепенно эволюционирует в сторону сексуальности и либо вливается в дальнейшем в нее непосредственно, либо так или иначе связывается с нею. Поэтому для полового воспитания совершенно исключительную роль играют основные этапы, через которые проходит развитие этого материала еще до того, когда он уже принимает специально-половое направление.

Первый период развития детства, длительность которого может быть различна в зависимости как от наследственных причин, так и от воспитания, характеризуется преимущественно сосредоточением ребенка на процессах, непосредственно связанных с его телом. Естественно, что Фрейду это дало право назвать первый период детства стадией аутоэротизма[177], так как он в центре всего детского развития ставил половую жизнь ребенка: аутоэротизм — сосредоточение детской сексуальности на ощущениях, идущих от собственного тела ребенка. Так как для нас первичная детская сексуальность не доказана, очевидно «аутоэротический» период является периодам аутосензорным, т. е. периодом, когда основной интерес ребенка сосредоточен на ощущениях собственного тела (без отношения к тому, сексуальной ли природы эти ощущения или нет). Ребенок интересуется своими конечностями, туловищем и т. д., осязательными, двигательными, температурными ощущениями, идущими от тела к сознанию, и в этом сосредоточении на участках собственного тела лежит основной источник, откуда следует черпать указания для разумного направления дальнейшего полового развития.

Если материалов для разряда двигательной активности, для общей осязательной любознательности и т. д. ребенок в окружающей среде не находит, его аутосензорные тяготения постепенно приковываются к немногим, избранным участкам (губы, волосы, задний проход и пр.) и начинают играть узко-специализированную роль, что является переходным этапом к чрезмерной половой возбудимости в дальнейшем. Наоборот, при благоприятной обстановке, «самочувствительность» ребенка упорядоченно, соответственно нуждам, распределяется по подходящим участкам, и дальнейшая сексуальность ребенка не получает избыточного питания, получает лишь тот материал и в таком его оформлении, которые действительно необходимы для здоровья и творчества.

Таким образом, период аутосензорный — это не аутоэротический период. Он делается аутоэротическим лишь в болезненных случаях, преимущественно по вине неразумного воспитания и вредной обстановки, суживающих размах общего развития детской активности.

Второй период детского развития, на который методике полового воспитания следует обратить внимание, это период, названный Фрейдом бисексуальным, мы же именуем его периодом растущих социальных связей ребенка, «социоконтактным»[178] периодом. Так как для Фрейда вся жизнь растущего ребенка пропитана в основе половым стержнем, естественно, что и период развивающихся детских социальных связей он окрасил в сплошной половой цвет. Дети, по мнению Фрейда, начинают испытывать в этот период половое влечение друг к другу (а иногда и к взрослым), и в этом отличие от первого периода, когда половое влечение сосредоточено на самом ребенке, когда оно не выходит из границ его собственного тела. Но в отличие от следующего периода, вполне зрелого и оформленного полового влечения к «противоположному» полу, Фрейд назвал этот период бисексуальным (период двойной сексуальности), когда ясного влечения к другому полу еще нет, когда еще вообще нет чувственного полового тяготения, а половое стремление выражается лишь в эмоциях любовно-половой привязанности, ревности, обожания, причем эмоции эти могут быть одинаково направлены как на свой пол, так и на «противоположный».

Очевидно, как и в учете первого периода, Фрейд ошибается в подходе ко второму периоду. Период усилений социальных тяготений и симпатий детства он считает стадией начинающейся влюбчивости. Вполне возможно, что в той социальной среде, в которой Фрейд накоплял свой основной педологический материал, обстановка была настолько неблагоприятна для здоровых, действенно-творческих детских общественных связей, что ребячья социальность преждевременно вырождалась в сексуальность: индивидуализм буржуазной среды, обеспеченность, избалованность, праздность, завистливость, — все это плохая почва для нормальной детской общественности. Естественно, что в таких социально-семейных условиях взамен деловой, творческой дружбы между родителями и детьми и детей между собою у ребенка развивается бешеная «ревность» к одному из родителей, или столь же «бешеная» влюбленность, ревность и пр. по отношению к тому либо иному товарищу, подруге. Как в первый период, здоровая «самочувствительность», судорожно сдавленная и переброшенная на узкие участки, оказывается источником для полового питания, так и здесь — здоровая социальность, не находя для себя русла, уродуется и преждевременно принимает половое направление.

Неправильное понимание педагогического значения этого периода приводит к очень тяжелым последствиям в области половой жизни. Дети не только могут извратить основное направление своего социального развития, но могут, кроме того, затормозиться, приостановиться в области приобретения здоровых социальных навыков вообще, могут длительно углубиться в изживание первого периода, сосредоточиться на элементарных ощущениях, доставляемых телом, и обнаружить серьезные дефекты в общем своем творческом развитии. Из таких социально заторможенных ребят черпаются часто кадры наиболее упорных онанистов, наиболее глубоко извращенных в половом отношении садистов и т. д.

Но этого еще мало. Приостановка или искривление процесса социального роста оказывается гибельным для дальнейшего развития любовно-половых переживаний. Часто у современных «цивилизованных» людей разрыв между любовью и чувственностью, физиологическая оголенность полового влечения, неспособность любить глубоко и прочно — оказывается результатом разрыва в цепи социальных связей второго периода детства, когда взамен накопления насыщенных и ценных общественных навыков ребенок либо переключает основное внимание на собственную особу, либо искажает сердцевину социальности, наполняя ее половым содержанием. Очевидно, в стадии зрелого полового чувства, когда половая любовь человека, формирующаяся из всего его предшествующего социального фонда, в этом фонде не находит для себя полноценного материала, она искажается, урезается, упрощается, что и является источником огромных бедствий в современных любовно-половых отношениях.

Если мы хотим здорового любовно-полового синтеза у взрослого человека, центром нашего полового воспитания должно быть создание здоровых, прочных, полноценных социальных связей и навыков у детей. Этим мы избежим и чрезмерного затягивания «аутосензорного» периода, и разрыва в системе любовно-половых переживаний периода половой зрелости.

Третий период детства мы бы назвали этапом социально-биологического созревания ребенка, — созревания, характеризующего как его социальные установки, так и биологические процессы, в том числе и процессы половой жизни.

Не надо думать, будто этот период механически приходит вслед за вторым сразу, на все 100 процентов его заменяя и оттесняя. Процесс протекает, конечно, диалектически, так же, как диалектически развиваются и первые два периода, вовсе не механически оттесняясь один другим. Во второй период частично проникают элементы первого периода, далеко еще не изжитые, органически взаимно сплетаясь, точно так же и в третий период входят элементы второго с остатками неизжитого первого. Элементы третьего периода, вместе с тем, не вырастают, конечно, внезапно, а постепенно дают себя знать еще и в конце второго периода, — в разной степени интенсивности.

Период «социально-биологического созревания», т. е. и полового созревания, далеко не сразу дает себя знать в виде оформленного чувственно-любовного влечения к другому полу. Процесс социально-биологического полового синтеза развивается постепенно, на протяжении ряда лет, и дает себя знать своими предвестниками задолго до стадии окончательного оформления полового чувства. Первыми признаками этого процесса, однако, вовсе не является возникновение и рост обычного, непосредственного полового влечения. В норме этого не бывает. Усиление секреции половой железы к переходному периоду выражается, субъективно и объективно, у детей в целой серии сложных изменений личности и поведения[179], и лишь через ряд лет это сказывается в специально-половых проявлениях ребят-подростков. Поэтому не удивительно, что элементы зрелой половой активности отсутствуют (в норме, повторяем) и в годы переходного возраста.

Незаметно, исподволь включаются лишь между детьми начальные элементы половой застенчивости, иногда кокетства, слегка повышенного интереса к другому полу, изредка даже проявления своеобразного полового антагонизма («классовая борьба мальчиков и девочек», как иногда в шутку называют это явление педагоги). Эти явления проникают во взаимоотношения детей тем раньше и тем резче, чем хуже налажены общественные и творчески-действенные взаимоотношения ребят. Нормальное же их развитие таково, что, в общем, в здоровой массе своей, школьный возраст до конца (16–18 лет) не должен испытывать грубых трений от проникновения в жизнь детей непосредственного полового элемента. Может появиться слегка повышенный интерес к отдельным представителям другого пола, могут начаться отдельные изменения в социальном поведении, обусловленные включением полового момента в содержание личности (у одних — задор, самодемонстрация, «завоевательские» тяготения, у других — застенчивость, мечтательность, кокетливость), но на фоне ярких и активных общественных связей эти частицы поведения расплываются и не играют обычно большой роли в развитии детских отношений.

Однако так как достаточно часто общественно-действенная сторона коллективной детской жизни бывает налажена неудовлетворительно, — в таких условиях половой элемент прорывается в быт ребят резче, грубее, быстрее, и педагогически процесс этот требует чрезвычайного, неусыпного внимания.

В обычные социальные связи начинает вплетаться элемент влюбленности, увлечения. Этическая, социально-творческая, товарищеская сторона отношений детей начинает оттесняться иными интересами и действиями: любовно-лирический оттенок вместо обычной дружбы, стремление специально, по-особому, по-новому привлечь к себе, привязать, заинтересовать, «пленить»; у других детей на этой почве возникает какой-то страх перед новой стороной человеческих отношений, повышенная защитная реакция и на этой почве самоугрызения, усиление замкнутости, тоскливость (обычно это замечается у тех ребят, кому в семье и широком быту прививались мысли о «греховности» половой жизни). Появляется иногда и своеобразный антагонизм у детей различных полов: новый элемент переживаний и поведения воспринимается ими как грубое, враждебное начало, чем-то опасное для их независимости и спокойствия. На этой почве почти стихийно возникает мобилизация враждебных лагерей, выжидательно, напряженно вглядывающихся друг в друга, всегда готовых как к защите, так и к нападению. Иногда эта инстинктивная «половая» мобилизация захватывает целые классы (группы), если руководящее ядро их развивается в половом отношении не совсем нормально, но обычно подобная «воинственность» проявляется сравнительно небольшими коллективами, связанными особыми, специфически своими интересами, что заставляет их организовываться по-особому и в половом вопросе.

Бывает и хуже. В далеко зашедших случаях отдельные ребята могут вносить и элементы более грубого полового поведения в отношениях своих к другому полу, особенно мальчики. Попытки ближе сесть к девочке, прижаться, даже обнять, иногда притискивание ее к стене, таскание за косу, щипки (оттенок ребячьего садизма), даже попытки поцеловать и более грубые домогательства, вплоть до открытого призыва к половому акту — все это в единичных случаях также возможно и требует, конечно, специальных мер[180]. Но в общем, на основании опыта многих десятков обследованных автором учреждений, можно определенно и твердо высказать, что из рамок незначительного, начального, очень интимного полового оттенка дети в течение всего школьного возраста выходят лишь при наличии неблагоприятных социально-педагогических условий, о которых скажем подробнее в следующих главах.

Таким образом, третий этап детского развития развертывается в школе чрезвычайно разнообразно. Чем дольше затягивался первый этап и чем хуже протекал второй, тем раньше, резче, грубее развертывается третий и тем, конечно, больше вреда и хлопот причиняет ребенок такого типа детскому коллективу и всему учреждению.

Длительность каждого из указанных нами этапов бывает самой разнообразной, особенно первого и второго. Возрастные рамки играют здесь гораздо меньшую роль, чем фактические объективные проявления в поведении детей. Некоторые ребята и в 16–18 лет при глубоком, всестороннем общем развитии могут обнаружить черты чрезвычайно мягких, интимных элементов в половом поведении, другие же, не худшие в общем отношении, сексуально могут выявиться на несколько лет раньше и резче, и обратно, далеко не лучшие ребята могут обнаружить как более раннее, так и позднее непосредственно-половое поведение.

Но, как правило, можно фиксировать положение, что половые элементы грубо вмешиваются в жизнь школы лишь у тех детей и в такой обстановке, где для этого существовали неблагоприятные предпосылки.

IV. Основные пути половой активности детства

Итак, мы видели, что элементы, требующие зоркого учета с точки зрения полового воспитания, содержатся в изобилии во всех возрастах детства. Игнорирование этих элементов, как будто бы не половых, будто бы безразличных для половой жизни, неминуемо отразится самым губительным образом на всем половом развитии детей, исказив его содержание и направление. Каковы же вообще те пути, по которым может развиваться половая активность детей как в ее первоначальных, до-половых элементах, так и в стадии полового созревания?

Так или иначе направив все детское развитие во всем его психофизиологическом содержании, мы создаем определенное направление и для половой жизни. В зависимости от наших педагогических мер и от влияния среды вообще, половая жизнь может быть направлена по одному из трех путей, причем возможны, конечно, самые разнообразные варианты, где пути эти перекрещиваются, комбинируются, смешиваются в разной степени. Пути эти таковы: 1) путь уплощения половых проявлений; 2) путь извращенного переключения половых проявлений; 3) путь творческих переключений и здорового полового синтеза.

Организм человека содержит в себе огромные биологические богатства, необычайно обширные залежи энергии. Железы внутренней секреции, нервные стволы, головной мозг, все ткани тела заряжены этой энергией, которая распределяется под влиянием внешних и внутренних раздражителей по различным участкам организма, по разным его функциям. Если организм при рождении снабжен по наследству известным запасом энергии, то от среды зависит пополнить или недоиспользовать этот запас и, кроме того, направить его по тем или иным более или менее ценным путям.

Если у развивающегося человека в процессе воспитания не вырабатывается объединяющего жизненного целеустремления, если в среде не создается раздражителей для выработки у человека сложных и ярких интересов, навыков борьбы, способности к сопротивлению, к напряженному действию, — энергия организма протекает тогда по линии наименьшего сопротивления, не получает толчков для сложных заряжений и разрядов, вяло переключается, и в итоге создается уплощенный тип личности, с уплощением и в области половых ее проявлений.

Представим себе ребенка, над воспитанием которого не задумываются: лишь бы полегче, лишь бы не возиться с ним, лишь бы не кричал, не шумел, — одним словам, «педагогическая тактика по линии наименьшего сопротивления»: «Пусть делает, что хочет, только бы не очень вредил себе и не мешал другим». Такой ребенок может подолгу лежать в постельке, молча посасывая губки, пальчики, колечко, тихонько переворачиваясь с боку на бок. Интерес его к собственной коже, к волосам и прочим участкам, касание которых доставляет приятные осязательные, тепловые и прочие ощущения, долго не иссякает, но вместе с тем медленно, вяло развертываются тогда его социальные, действенные, исследовательские установки, так как благодаря легко получаемому «аутосензорному» удовольствию он не испытывает особой нужды в перемене положения, обстоятельств и своего поведения в целом. Первый этап затягивается надолго, второй приходит с опозданием при небогатом и мало настойчивом материале, и в итоге, к стадии полового созревания, мы получаем уплощенную во всех отношениях личность с уплощенной сексуальностью, без способности к сложным переживаниям, к гибкой и настойчивой борьбе. Подросток такого типа ограничит свои любовные переживания вялыми, тусклыми, нереальными мечтаниями, лишенными действенного порыва, при соответствующих условиях начнет заниматься онанизмом, внося в этот болезненный процесс черты все той же монотонности, того же вялого социального бездействия, т. е. не будет искать реального любовного объекта, так как собственное «я» — основа его сексуальности. Даже влюбляясь, будет тускло, без порыва грезить, — при неудаче так же вяло пилить себя, ныть, жаловаться на несправедливость и т. д.

Таков уплощенный тип сексуальных проявлений, принявших в своем развитии именно такое направление, благодаря уплощающей педагогической тактике «наименьшего сопротивления». Характерно, что ничего непреодолимого в этом уплощении сексуальности нет, так как при перестройке педагогического подхода, когда дети отрываются от этого дешевого «аутосензорного» излишества, изменяется в дальнейшем и общий тип их личности, и тип половых их проявлений.

Каков же этот, не уплощенный тип сексуального развития? Он может быть либо положительным, либо отрицательным.

Педагоги, врачи, родители часто отмечали, что дети особенно сильно сосут свои пальчики и вообще особенно интенсивно заняты ощущениями из своего тельца тогда, если у них налицо обстановка, располагающая к бездействию, либо то или иное неблагополучие. Не только скучающие, но и недовольные чем-то дети особенно расположены к извлечению из ощущений собственного тела некоторого «возмещения», как бы этим исправляя «несправедливость» к ним со стороны окружающей среды. Стоит поднести к их кроватке другого ребенка, дать им интересную, яркую, звучную игрушку, накормить их, если они голодны, переменить простынку, если они мокры, закутать, если холодно, — и сосанье на довольно долгий срок прекращается.

Как мы говорили, «аутосензорный» период обычно затягивается у детей именно потому, что они, недополучая нужных «возмещений» из окружающей среды, ищут их в ощущениях, идущих от собственного тела. В раннем детстве — это сосанье и прочее, и более позднем возрасте — это вялое, мечтательное самозамыкание и т. д. К чему это ведет при тактике «наименьшего сопротивления», «педагогического легкоделия» (что одно и то же), мы уже видели выше: к уплощению личности. Но бывает и другая тактика.

Родители, педагоги пытаются иногда бороться с этими детскими, аутосензорными установками. Они пытаются иногда вполне сознательно, иногда и несознательно, «активно» воспитывать ребенка. Но влияния их бывают подчас довольно плохого качества. Ребенок, положим, тянется к товарищам для совместных игр, его же заставляют гулять со скучнейшей нянькой или теткой. Его тянет копаться в песке, в стружках, в щепках, ему же тычут чинные игрушки, аккуратную бумагу и т. д. Направляют как будто на деятельность (в отличие от педагогики «первого» типа), но эта деятельность отвратна, как видим, нашему ребенку. Погружаться же в себя ребенку тоже не дают — с сосаньем его, лежаньем, бездельем всячески энергично борются.

Если энергия ребенка в первом случае не получала никаких внешних толчков и вяло, лениво расплывалась по организму, здесь она, правда, получает как толчки, так и препятствия, но и толчки, и препятствия направляют ее по нецелесообразным путям. Создается извращенное переключение энергии.

Мы в практике сталкиваемся со случаями, когда дети, занимавшиеся онанизмом, прекращают его после пугающих разъяснений, строгих запретов и т. д. и, однако, не только не улучшают своего нервного состоянии после этого, но обратно, иногда даже резко ухудшают его. В чем тут дело? А в том, что одних запретов, торможений, препятствий для творческих переключений энергии совершенно недостаточно. Если детское внутреннее возбуждение, не находя себе в прошлом приложения, отыскало для себя нецелесообразный выход в виде онанизма, то одним закрытием этого выхода никак нельзя ограничиться. Надо найти и другие пути — социальные, действенные, яркие, куда и следует включить освободившуюся детскую активность, иначе она, не находя себе полезного пути, прорвется по вредным, опасным направлениям, извращенно переключится. Это и случилось с нашим онанистом, ухудшившим свою нервность после пугающих разъяснений, кроме которых ничего нового ему не было дано. Вместо онанизма — усиление возбуждения, обострение пугливости, ухудшение сна и т. д. Конечно, онанизм плох, но и такой результат — не лучше. Требуется, очевидно, иная тактика.

То же явление наблюдается и в более раннем детстве, когда не давая разумного, нужного выхода детской активности, вместе с тем мешают «аутосензорным» процессам ребенка: связывают ручки, мажут их горчицей, шлепают по губам, пальцам и т. д. Очевидно, и тут активности детской деваться некуда. Вовне среда не открыла должных путей, внутрь направить их мешают «педагогические запреты». Куда же может выявиться не примененная никуда детская возбудимость? Очевидно, тоже по извращенным путям. И действительно, такие дети начинают проявлять черты повышенной возбудимости, обостренную болевую чувствительность, усиленную раздражительность, несдержанность и т. п., и все это за счет излишка возбуждения, не нашедшего для себя ценного приложения: опять извращенное переключение.

Тот же процесс развернется и у нашего вялого мечтателя, и у нормально влюбленного подростка, и у ребенка-драчуна, если мы примем меры лишь по обузданию нежелательных их проявлений. Нравится ли нам, либо нет своеобразная активность этих детей, это один вопрос, но создание для нее тупика — это не решение, а усложнение вопроса. Лишь при создании иных, более ярких и увлекательных для ребенка путей, которые и привлекут к себе все виды детской активности, можем мы избежать извращенного переключения детской энергии, т. е. извращенных переключений в половой области.

В истории детского развития мы наталкиваемся на два типа извращенных переключений энергии. Один тип можно бы назвать иррадиирующим, когда неиспользованная и уродливо переключенная энергия не привлекается к одному специальному участку, а как бы разбрызгивается беспорядочно по всему организму, увеличивая сумму его общего возбуждения. Так, детям, которым запрещают заманчивое для них и в то же время не дают иных выходов для их активности, часто приходится испытывать именно этот тип переключения: они становятся озлобленными, беспокойными, несдержанными, болевая и общая чувствительность их обостряется, утомляемость увеличивается — они проявляют все симптомы повышенной общей иррадиации.

Второй тип можно назвать типом паразитического переключения, когда оставшаяся неиспользованной энергия не распыляется повсюду, но притекает более или менее обособленно к определенной, специальной области, насыщая ее избыточной чувствительностью, выделяя ее среди других чрезмерной напряженностью и значимостью. Области эти как бы разбухают паразитически, питаясь за счет не им принадлежащей энергии, приобретая обычно им несвойственную сгущенность и силу.

Так, за счет бездействующей энергии у праздных людей часто развивается особое паразитическое переключение в области пищевкусовых стремлений, вырастает особая тяга к обжорству, к чрезмерно обильному, богатому вкусовым разнообразием питанию. Вокруг аппарата питания, вокруг тех частей нервной системы, которые специально связаны с процессами питания (вкусовые, обонятельные и прочие анализаторы), сосредоточивается необычайно много возбуждения, благодаря чему эти области приобретают совершенно невиданную в норме остроту чувствительности. Таким же паразитическим переключением является и перевод бездействующей энергии многих скверно воспитываемых детей на половые пути. В связи с этим половые процессы, питающиеся чрезмерной, не им принадлежащей силой, паразитически сгущаются и начинают играть совершенно исключительную роль, иногда даже с раннего детства, если все толчки среды (старания гувернанток и нянь, заражающие примеры вокруг и т. д.) были направлены именно на раннее пробуждение сексуальности. Таким же паразитическим переключением является часто встречающаяся детская агрессивность, усиленная драчливость ребят, или авантюрно-бандитский уклон их. Явления эти создаются в результате отсутствия здоровых выходов для их активности — двигательной, социальной и т. д., которая и прорывается на уродливые пути.

Таковы два основных типа извращенного переключения энергии. Типы эти чрезвычайно часто встречаются в педагогической практике и должны быть зорко учитываемы при половом воспитании, так как в области своих волевых проявлений они создают массу сложнейших воспитательных трудностей. Оба типа, как иррадиирующее переключение, так и паразитическое переключение, встречаются, в общем, одинаково часто, но методика влияния на них должна быть разной, что мы и увидим в дальнейшем изложении.

Итак, первые два описанные нами направления, по которым может развиваться детская личность в целом и в половых ее проявлениях, принадлежит к категории отрицательных: ни уплощение личности и ее любовных установок, ни извращенное переключение ее энергетического богатства не являются, конечно, идеалом педагогики. Третье направление для психофизиологического развития ребенка является единственно желательным: путь творческого переключения и полноценного социально-биологического синтеза, те. и полового синтеза. Каков этот путь?

В механике, особенно в электромеханике, давно используется система переключения той или иной стихийной энергии на полезные технические процессы. Уловлена и технически «канализирована»[181], например, энергия падающей воды (на водопадах, в горных речках и т. д.), снабжающая по турбинам своей силой мощные производственно-технические установки. Все мы знаем, какую огромную техническую пользу для электрификации ряда крупнейших предприятий Северной Америки приносит переключение двигательной энергии Ниагарского водопада. Эта полезная канализация энергетических средств, это творческое переключение прежде неорганизованных, стихийных сил имеет, оказывается, колоссальное значение не только в технике человека, но и в его психофизиологии.

В чем, по основному своему существу, заключается вся наша педагогическая работа в целом и в ее частях? В конечном итоге она именно и сводится к организации правильных, ценных переключений энергии, беспорядочно вначале разбросанной по детскому организму. Все детские стремления, влечения, желания, вся активность детства в процессе воспитания, постепенно вливаются в жизненно ценные каналы, упорядочиваются в своих проявлениях и начинают служить целям жизненного приспособления и творчества. Все то, что при стихийном, беспорядочном использовании приносило вред, вызывало внутренние и внешние осложнения, все это умело канализируется и питает полезные целевые установки детства.

Маленькие дети любят касаться своей кожей предметов, любят прикосновения к своей коже. Давайте же им такие предметы, которые, кроме материала для сосанья (а лучше бы вовсе этого «сосательного» материала не давать, особенно в более поздние месяцы), содержат в себе еще и яркие, привлекательные для них зрительные и звуковые раздражители (соответствующие краски, звучания и т. д.). В таких предметах они получат не только осязательные восприятия, они не застрянут поэтому на одном лишь осязании, легко переходящем в сосанье, но то же осязание окажется источником для возникновения и других интересов, других занятий. Ребенок не только осязает такую игрушку, он ее рассматривает, слушает, постепенно отходит от одного только осязания, активность осязания переключается на зрение, слух — впечатления и действия ребенка становятся более богатыми, более полезными для его развития.

При таких условиях, постепенно все более совершенствующихся, ребенок не застрянет долго на аутосензорной стадии, не превратит свои губы в фрейдовскую сгущенную эрогенную зону, а тесно свяжется с окружающим миром, с социальностью, т. е. вовремя и правильно развернет все те черты, от которых зависит основное его половое благополучие в дальнейшем.

Все виды детских эмоций, детской активности, детских желаний и влечений могут быть при нужде подвергнуты творческим переключениям. Дети рвут книги, уничтожают домашнюю утварь, взламывают родительские ящики, технические аппараты, — всю эту вандальскую работу, под которой лежит вполне здоровая основа, можно творчески переключить, найдя лишь для нее полезное целевое применение и соответствующий действенно-игровой и исследовательский материал. Драчливость детей может быть извращенным выражением повышенной потребности их в усиленных движениях, в актах преодоления препятствий и, правильно переключая именно на эти установки, мы часто избавляем школу от наиболее злостных драчунов.

Особенно сложная и ответственная, а по результатам своим решающая работа по творческому переключению должна развертываться в течение переходного периода. В это время особенно активны и сложны бывают детские стремления, особенно сильно уклоняются они в сторону конфликтов и путаницы, особенно часты благодаря этому извращенные переключения при неблагоприятных воспитательных условиях.

Таковы три основных направления, по которым может развертываться энергия растущего детского организма; направления, та или иная комбинация которых является решающей для развития половой жизни человека. Трагизм половых переживаний подавляющего большинства подростков в современных городах обусловлен тем, что как до переходного возраста, так и в переходный период основные установки их были направлены в сторону первого и, главным образом, второго путей. Обычно неблагоприятная окружающая среда и, чаще всего, не вполне разумные педагогические влияния углубляют ребенка в себя больше и дольше, чем это творчески требуется. Здоровые социальные влечения, активная социальная романтика (нежная, героическая дружба детей) рано окрашиваются в половые тона, — чувственные силы ребенка, лишенные сдерживающей и активной социальной основы, оголяются, разнуздываются. В то же время обывательская среда, воспитавшая эти изъяны, их же и преследует самым жестоким этическим образом («грех, разврат, позор»), создавая у запутавшихся в половом клубке детей сложные самоугрызенья, бегство от реальности, подавленность, фантастические построения, — вредные, извращенные переключения.

Неудивительно, что переходный период детства, столь богатый ценнейшими творчески-педагогическими возможностями[182], в результате подобных уродующих воздействий оказывается заполненным этической трагедией, половыми конфликтами и неврозами. Как этого избежать, увидим в методической части брошюры.

V. Основные признаки болезненных отклонений в половом поведении детей

Ни в коем случае не следует считать уродством, болезнью ранние детские половые проявления в том или ином возрасте, если они безобидны, не выходят из пределов нормы и если они не мешают ни ребенку, ни коллективу, ни всей педагогической работе. Самым опасным, самым безрассудным в половом воспитании было бы суровое, безрадостно-аскетическое отношение к тем начальным хрупким, интимным частицам любовных переживаний, которые развертываются в процессе детского развития, тем более, что правильный подход к этим начальным половым этапам может использовать их, путем творческих переключений, на ценнейшую педагогическую работу.

Однако тем более внимательно и осторожно должны мы относиться к половым проявлениям, переходящим нормальные границы: они требуют настойчивого педагогического вмешательства. Как же распознать, перейдена ли в данном случае граница нормы? Каковы признаки болезненных половых отклонений детства?

Основное, центральное отклонение, с которым приходится считаться в детской жизни, — отклонение, являющееся базой для всех прочих половых ненормальностей детства, — это гиперсексуальность, чрезмерная насыщенность половой жизни, избыток внимания и энергии, сосредоточенных вокруг половой области. Все прочие отклонения, какую бы форму они ни получали, являются, с педагогической точки зрения, лишь производными частностями на этом общем фоне гиперсексуальности и представляют интерес именно как проявления гиперсексуальности, так как берут у детей слишком много социально-творческого и общефизиологического напряжения. Все бедствия гиперсексуальности заключаются именно в том, что малейшая психофизиологическая активность, прикованная к половому участку (половая доминанта), отнимает яркость и силу у прочих участков и, вместе с тем, оказывается притягивающей (как бы магнитной) основой, вовлекающей в свою орбиту всякие другие детские интересы, окрашивая их в густые половые тона. Таков закон всякой доминанты[183], таковы в особенности законы половой доминанты человека, связанной неразрывными и чрезвычайно влиятельными путями со всем его психофизиологическим содержанием.

Об огромном физиологическом значении половой доминанты даже у такого нервно несложного животного, каким является лягушка, убедительные разъяснения дает следующий опыт Ухтомского: лягушка в сезон наибольшего ее полового возбуждения (весною), когда у нее резко усиливается обнимательный рефлекс (она судорожно обхватывает передними лапками все, что попадется ей на пути), если ей при этом причиняют острую боль, не только не ослабляет своего обнимательного рефлекса, но наоборот, сугубо усиливает его под влиянием боли: возбуждение боли переключается в добавочную зарядку для полового возбуждения, которое оказывается сейчас сильнее и притягивает поэтому к себе все другие, более слабые возбуждения.

Так как сексуальность человека не сезонная, в частности, ненормальная гиперсексуальность ребенка тоже не зависит от сезонов, — ясно, какие бедствия должна принести ему ранняя и чрезмерная половая доминанта, которая может оказаться пауком, паразитом, обкрадывающим все прочие творческие области, питаясь за их счет. Поэтому основным в педагогическом подходе к половому вопросу должно быть выяснение, является ли ребенок гиперсексуалом.

Первое, что наводит на подозрения о гиперсексуализме детей, это проявление повышенной их нервозности. Так как гиперсексуализм в основе является извращенным переключением (питаясь добавочной энергией из других областей организма), очевидно, все, что в самом организме способствует такому извращенному переключению, оказывается, вместе с тем, и главными его признаками. Нервозность и является подобным доминирующим признаком гиперсексуальности, так как она очень способствует чрезвычайно нецелесообразным перемещениям энергетических запасов тела.

Нервозность ребенка, является ли она наследственной, или же создана средой после рождения ребенка, выражается в повышенной его возбудимости, в избыточных эмоциональных состояниях, в неэкономном сосредоточении энергии на нежелательных участках, зачастую в бессистемных распылениях всех сил вообще. Естественно, что это хорошая почва для наращивания гиперсексуальных доминант, для привлечения к них запасов сил из самых разнообразных участков тела. Вот почему, если ребенок нервен, мы должны помнить, что это часто может быть источником гиперсексуальности, и в таких случаях с нашей стороны требуется особая зоркость.

Но этого еще мало. Нервозность ребенка должна, оказывается, возбуждать сомнения по поводу полового его неблагополучия еще и потому, что сама она зачастую является прямым результатом этого неблагополучия. Не только причиной, но и результатом. В самом деле, разве могут быть безразличны для нервной системы детей такие нецелесообразные переключения энергии, какие бывают у гиперсексуалов, когда в одной половой области преждевременно накопляется слишком много возбуждений и прочие области благодаря этому оказываются обедневшими, а иногда и опустошенными? Конечно, такое состояние оказывается очень вредным для всей нервной системы в целом, тем более, что гиперсексуализм мешает росту общих навыков жизненного приспособления и вызывает у ребят ряд тяжелых конфликтов со средой, от которых нервозность лишь растет.

Таким образом, явления детской нервозности, в качестве ли причины или результата гиперсексуальности, в области полового воспитания должны всегда привлекать наше бдительное внимание. Однако это ни в коем случае не значит, что всякий нервный ребенок обязательно является гиперсексуалом. Нервозность — очень частый спутник гиперсексуализма, но может им и не сопровождаться, поэтому для опознания, кроме признака общей нервности, всегда необходим целый ряд и других признаков гиперсексуальности, к которым и переходим.

Ребенок с повышенной половой возбудимостью, с усиленными установками в области половых своих интересов отличается всегда своеобразной односторонностью. Так как половая область, в непосредственном и скрытом содержании, оказывается благодаря неблагоприятным условиям центральной осью его переживаний, весь прочий мир, во всяком случае, в значительной его части, оказывается поэтому для гиперсексуала как бы односторонне преломленным через «половую призму». Человеческие отношения, жизнь животных, вопросы искусства, жизнь в школе и внутришкольные связи — все это воспринимается с точки зрения значения этих областей для центрального, т. е. полового пункта.

У Л. Андреева в замечательном рассказе «В тумане» эта трагедия односторонности переживаний и мировосприятия у подростка-гиперсексуала передана необычайно ярко. Особенно остро и тонко описал юношеские гиперсексуальные эмоции и установки в своей «Исповеди» Лев Толстой. Богатый материал для педагога дал в этой же области своей «Исповедью» Ж. Ж. Руссо. Наш современный художник Н. Огнев в «Косте Рябцеве» отдельными умелыми штрихами рисует эпизодические, временные гиперсексуальные взрывы у здорового, в общем, подростка.

Эта своеобразная односторонность, эта сексуализация мировосприятия настолько четко выступает у соответствующих ребят, что вдумчивый педагог вряд ли не заметит ее. Конечно, чем моложе ребенок-гиперсексуал, тем меньше непосредственно-сексуального материала в его переживаниях (интереса к половому акту, к размножению, элементов влюбчивости и ревности, меньше усиленных вопросов и бесед на половые темы и т. д.), но тогда приходится базироваться на ряде других, добавочных признаков (о них — ниже).

Гиперсексуал своеобразно проявляет себя в области социального, коллективного своего поведения. Его установки в детском коллективе всегда довольно резко отличают его от других, сексуально здоровых детей. Либо он скрытен, замкнут, дичится, что объясняется его сосредоточением на внутреннем половом мире и отсутствием тяги к товарищам, иногда же и угрызениями совести, страхом товарищеского мнения (если в среде его затравили идеями о «греховности» половой жизни). Либо же, наоборот, он особенно актуален в коллективе, хвастлив, агрессивен, вожачествует в ряде авантюрных проделок, иногда является организатором специальных половых групп среди ребят, соблазнителем несведущих. Такая своеобразно повышенная социальная активность (главным образом у мальчиков) объясняется у этой категории тем, что в виде протеста против эротических запретов среды они бравируют своими ранними половыми приобретениями и выпячивают их как предмет особой гордости. Для некоторых эта бравада (без специально половой ее окраски) является также методом привлечения к себе внимания девочек с целью усугубления своего «удельного веса» в глазах другого пола. Во всяком случае, замкнутый или «колюче-активный» тип поведения в коллективе, этот тип всегда педагогически осложнен и требует больших воспитательных забот.

В области учебного поведения и учебной работоспособности гиперсексуала имеются тоже специальные отличия. Это наименее дисциплинированные на занятиях, наиболее рассеянные, отвлекаемые дети. Недисциплинированность их очень часто вовсе не бывает агрессивной, злостной, попросту им трудно подчиниться регламенту, жестким обязательствам извне. Это часто пассивная недисциплинированность, неспособность уложиться в материал и в срок очередного урока. Объясняется такая учебная «угловатость» тем, что организованные учебные занятия обычно не совпадают с их доминантными установками, внутренний их мир почти чужд материалу очередного урока, нет «смычки» между учебой и внутренними, в данном случае гиперсексуальными интересами, и отсюда — ряд резких шероховатостей в учебном поведении. Рассеянность, отвлекаемость, повышенная утомляемость являются естественным продолжением все того же отрыва половой доминанты от учебных раздражителей, они представляют собой как бы противоучебную самозакупорку таких детей. Важно отметить, что такая рассеянность, учебная утомляемость при наличии гиперсексуальности может часто замечаться, в общем, у вполне здоровых физически, неистощенных детей, что вызывает нередко недоумения педагогов до тех пор, пока не выясняется половая подкладка этой внутренней детской «противоучебной изоляции».

В области учебного поведения гиперсексуала замечается еще и особая избирательность по отношению к отдельным, специальным частям учебного материала или к отдельным эпизодам в процессе учебной работы. Вялое, тусклое их внимание ярко и длительно вспыхивает, если занятия подошли вплотную к половым или «близполовым» проблемам, либо если они требуют острого эмоционального напряжения, либо если педагог к личности детей предъявляет в данный момент особенно активный запрос. Дети-гиперсексуалы очень падки, ввиду повышенной своей эмоциональности, на всякие эмоциональные раздражения, в особенности если адресуются к их чувству ответственности, к их самолюбию, а у многих — к их этике, — и на таких избирательных зацепках, умно переключая детскую активность, чуткий, разумный педагог может многое построить.

В связи с этими учебными отличиями необходимо особо указать, что конкретизм и объективизм у детей-гиперсексуалов, как правило, несколько ослаблены. Преждевременная сосредоточенность на половом создает некоторую малоценность, частично отрывает от общесоциальных и широкореальных интересов окружающей среды, закупоривает часть основных переживаний ребят в замкнутом половом мирке, и это ослабляет материал непосредственных и конкретных связей ребенка с окружающей жизнью.

Такие дети меньше исследуют, меньше анализируют, чем нормальные дети, а если исследуют, анализируют, то в областях, связанных с половым содержанием, т. е. в сравнительно узкой области познания. Фрейдисты в этом смысле чрезмерно высоко оценили значение полового исследовательства детей для развития их широко-исследовательских возможностей и, наоборот, недоучли грубый вред, наносимый общим исследовательским силам детей ранним сужением размаха этих сил исключительно половой сферой (как бы широко ни толковали фрейдисты само понятие сексуальности). Вот почему анализирующая, конкретизирующая мысль ребенка, здорового сексуально, не похожа на лишенную широко-реалистического стержня, расплывающуюся, недисциплинированную мысль гиперсексуала. У последнего вместо критики — эмоциональное фантазирование, вместо объективизма, который в известной степени присущ всякому возрасту, грубо-субъективистическое преломление внешних восприятий, узко личностная их оценка, неспособность к охвату действительного их жизненного значения. Это фантазирование и этот субъективизм, в отличие от законного, нормального, возрастного воображения и субъективизма сексуально здоровых детей, характеризуются бедностью центрального стержня, ограниченностью материала, оторванностью от главных общих элементов окружающей среды. Чрезмерно сгустившееся «я», чувство своей личности при понижении тонуса общих связей личности с наружным миром — такова главная установка гиперсексуала, в каких бы формах ни проявлялась его повышенная сексуальность.

Конечно, все указанные признаки в резкой степени развиваются лишь у детей-подростков, глубоко и длительно оторванных от здорового полового поведения. Чем менее длителен срок и чем мягче выражены проявления гиперсексуализма, тем, очевидно, слабее и указанные нами его признаки.

К числу признаков далеко зашедшего гиперсексуалиэма надо отнести своеобразный подсознательный прорыв скрытых, замкнутых половых переживаний. Дети, не замечая этого, когда увлекутся чем-либо (слушая рассказ, следя за игрой и т. д.), автоматически, бессознательно проявляют иногда черты половых переживаний в позе, в мимике, в жестах и т. д. То сладострастное раскачивание тела, то «поцелуйное» движение губ, то выражение лица, явствующее о скрытом половом переживании, то движение рук в сторону половых органов, ритмические сокращения бедер и т. д. Конечно, в обычном состоянии дети будут скрывать эти проявления, но в момент активного отвлечения возможен «автоматический прорыв», который должен быть известной опорой для распознавания. Между прочим, некоторые привычные, автоматические движения могут иногда иметь близкое отношение к половым отклонениям: сидение с тесно прижатыми друг к другу бедрами, постоянное держанье рук в карманах брюк, иногда грызня ногтей (обостренная ротовая и пальцевая чувствительность некоторых сексуалов).

Из перечисленных признаков гиперсексуальности мы видим, что у нас в руках достаточно богатый материал для уяснения, отклонились ли дети резко в сторону от половой нормы. Особенно педагогически ценны эти признаки, если мы не имеем прямых данных, четко указывающих на определенные формы половых уклонений (онанизм и т. д.), а именно так и бывает чаще всего на практике. В подобных случаях эти признаки могут послужить исходной вехой для усиленной бдительности и в дальнейшем оказываются при детальном изучении заподозренного ребенка преддверием к точному и конкретному диагнозу действительного содержания его половой жизни. Конечно, при этом ни в коем случае не следует ограничиваться констатированием одного или двух из перечисленных признаков. Они необходимы все в общей связи, причем и здесь значительная часть диагноза остается за теми конкретными фактами, которые говорят о непосредственных проявлениях в половой жизни (приставание к девочкам, половое вожачество, онанизм и т. д.). Однако педагогическая ценность указанных признаков так велика, что они дают возможность судить не только о внешней форме отклонений (онанизм, садизм и т. д.), не только о количественной их сущности, но и о качественной их глубине, так как в основе этих признаков лежит учет влияний гиперсексуализма на все поведение детей в целом, на общее содержание детской личности.

Педагог обязан всегда помнить, что констатирование определенной сексуальной формы, например, онанизма у ребенка, часто или не часто повторяемого, еще качественно ничего не указывает, так как онанизм одних, при всей его частоте, может не влечь к такому качественному ущерблению личности, как онанизм других детей, даже значительно менее частый. Поэтому при распознавании половых отклонений ни в коем случае нельзя ограничиться отысканием одного лишь грубого конкретного факта (онанизм, половые акты и т. д.), необходимо заглянуть во всю систему детского поведения, — для того, чтобы выяснить, как качественно отразились половые отклонения на всей детской личности в целом. Этому качественному диагнозу и должны в первую очередь помочь перечисленные нами признаки, тем более резкие, повторяем, чем глубже вросли половые отклонения, — признаки, говорящие не столько о форме половых отклонений, сколько об их глубине и качественном влиянии на личность. Признаки гиперсексуализма — в первую очередь, и формы половых отклонений — во вторую — таков основной тезис методики распознавания детских половых ненормальностей.

VI. Основные формы половых отклонений детства

Наиболее грубой, хотя, к счастью, и редкой в школьном возрасте формой половой ненормальности является раннее начало у детей половой жизни в самом непосредственном смысле этого слова, т. е. раннее начало половых актов. Опасность этого отклонения настолько ясна и необходимость самой настойчивой борьбы с ним настолько бесспорна, что нет нужды развертывать подробно этот вопрос, тем более, что, повторяем, к счастью, такая форма в школьном возрасте встречается очень редко. В ранних половых актах лежат следующие вредности (кроме физиологического вреда от преждевременной потери секрета половых желез, о чем скажем ниже при анализе онанизма): 1) преждевременная потеря детства, детских эмоций, детских установок, включение в стадию зрелости без социальных, творческих и биологических к тому предпосылок; 2) опустошение развивающихся любовных переживаний, которым наносится тяжелый, подчас непоправимый удар ранними половыми актами, срывающими всю юношескую романтику с не вполне еще окрепшего, зреющего полового влечения; 3) опустошение социально-творческих исканий и стремлений, энергия которых истощается благодаря преждевременному насыщению половой чувственности: создается безвкусие в отношении к «прочему» жизненному фонду, не связанному с удовлетворением от полового акта.

Опасность от влияния такого раннего полового «стажера» на прочих детей особенно велика потому, что он вносит естественный для него разлагающий скептицизм и цинизм в интимные, хрупкие черты растущего детского полового материала и глушит наиболее ценные этапы этого роста, подчас соблазняя других к подражанию своему «чрезвычайному» примеру. Группа, в состав которой войдет пара подобных «стажеров», если последние начинают проявлять в ней вожаческую инициативу, довольно быстро принимает уплощенный, как бы постаревший облик, лишается значительной части своей юной творческой свежести и упругости[184].

Более частой формой полового отклонения является детский онанизм. До переходного возраста онанизм встречается не часто и качественно не имеет того уклона, который замечается в более поздних детских возрастах. Однако и в дошкольном, и в первом школьном возрасте при особо уродливой воспитательной среде онанизм все же встречается, и это требует соответствующего к себе внимания.

Онанизм дошкольного и первого школьного возраста вырастает обычно из всего сочетания уродливых гигиенических и педагогических условий, длительно влияющих на ребенка, и легко ликвидируется при изменении этих условий — легко потому, что под ним нет прочной физиологической основы в виде созревшего, со зрелой чувствительностью, полового аппарата. Дети 3–10 лет онанируют лишь тогда, если нет простора для их активности, если ощущения тела оказываются благодаря этому для них наиболее значительными и если узкая одежда, глисты и прочие обстоятельства, раздражающие половые органы, довершают эту работу скверной педагогической среды. Нервные и физически хрупкие дети иногда более подвержены раннему онанизму ввиду повышенной общей их чувствительности (первые) и пониженной двигательной способности (вторые). Но и дети вполне здоровые могут десятками начать онанировать в скверных яслях и в скверных детских садах, если им скучно, если им нечего делать, если в комнате темно, если им голодно, если глисты заползают в половые органы, узкие штанишки жмут бедра и т. д. и т. д.

Понятно, ранний онанизм не имеет того тяжелого физиологического эффекта, как онанизм более позднего возраста, так как он не связан с потерей несуществующих еще выделений половых желез, не обладает тем возбуждающим и расслабляющим влиянием, как это замечается позднее, не связан с сложными психическими осложнениями, вызываемыми более поздним онанизмом. Однако опасность раннего онанизма тоже чрезвычайно велика, так как он может резко и рано повысить общую половую возбудимость, приковать дальнейший рост любовно-половых чувствований исключительно к периферическому раздражению половых органов и способствовать, вместе с тем, отрыву ребенка от других социальных и действенно-творческих интересов.

Качественно иным и гораздо более частым является онанизм более позднего возраста. При тяжелых педагогических условиях он может превратиться в глубокое бедствие, в гноящуюся язву всей воспитательной работы в целом.

Онанизм чаще всего начинается лет с 13–14, у девочек несколько позднее и, по нашим данным, у девочек приблизительно вдвое реже, чем у мальчиков, причем у девочек чаще всего он является возобновлением в переходном возрасте их раннего онанизма, обусловленного 6–8 лет назад местными раздражениями половых органов (глистами и т. д.). Мальчики чаще всего начинают заниматься онанизмом впервые именно в переходном возрасте, причем обычно это не бывает связано с более ранним их онанизмом.

В подавляющем большинстве случаев было бы грубой ошибкой искать в основе массового детского онанизма узко-гигиенических нарушений, и центр тяжести предупреждения онанизма и борьбы с ним было бы нелепо переносить на узкие физиологические мероприятия, как это сплошь и рядом замечается даже и теперь, несмотря на накопление богатейшего совершенно нового научного материала о детской сексуальности. В основе массового детского онанизма переходного возраста лежат социально-педагогические причины и лишь во вторую очередь причины узко-биологоческого порядка.

В массе своей ребенок-школьник онанирует главным образом потому, что среда способствует извращенным переключениям его энергии, не давая последней творческого применения и подталкивая ее преимущественно к половому полюсу. Онанизм и является методом наиболее простого, доступного разряжения того полового возбуждения, которое накопляется в результате длительно-глубоких извращений в переключающей работе детского организма. Все «физиологические причины» онанизма оказываются при этом не причинами, а поводом, толчком, довершающим ту уродующую работу, которую проводит скверная педагогическая среда в целом. Лучшее этому доказательство — успешная ликвидация онанизма по преимуществу педагогическими мерами в центре с физиологическими на периферии и, обратно, наиболее частые неудачи именно при противоположном построении мер борьбы. Мы, конечно, не против медицинского подхода к вопросам воспитания[185], но мы настаиваем на должном удельном весе этого подхода, особенно тогда, когда якобы медицинский «империализм» покушается опустошить своими советами самую сердцевину педагогической деятельности, сняв с педагогики и взвалив на себя (бесплодно взвалив, — импотентный «империализм») главную ответственность за борьбу в области полового вопроса. Однако о методах борьбы мы скажем в своем месте, сейчас же мы коснулись этого вопроса лишь в связи с анализом причин онанизма.

Дети хрупкие, в нервном отношении более ранимые, часто оказываются и более податливыми в отношении к онанизму (в связи, как мы говорили выше, с большей наклонностью к извращенным переключениям). Однако и невропатические дети избегают этой участи, если их длительно окружает благоприятная воспитательная среда.

В чем заключается основная вредность онанизма переходного возраста? Вред этот многообразен, и если вокруг «опасностей» онанизма создалось в быту много нелепых басен («спинная сухотка», «разжижение мозга» и т. д.!!), все же было бы еще более нелепой близорукостью недооценить размер и качества этих вредностей. Именно педагог больше, чем врач, встретится в своей практике с действительными результатами этих вредностей, именно ему и придется влачить наиболее тяжелый их груз.

Основное, что несет за собой онанизм периода полового созревания, это ранняя растрата химических элементов еще не вполне созревшей половой железы. Если учесть, что половая железа обслуживает целый ряд центральных физиологических функций (мозговую кору, обмен веществ, качественное регулирование роста всех тканей и т. д.), ясно, что преждевременная растрата этого «золотого фонда» биологического созревания не может остаться без тяжелых последствий. В этом отношении онанист рискует гораздо больше, чем подросток, рано начавший половую жизнь сразу в форме coitusʼa[186], так как последний связан все же в своей половой активности наличностью второго человека, согласие которого (которой) необходимо для полового акта[187], и это до известной степени регулирует, тормозит его излишества в половой области, неосуществимые без второго лица. Онанист же не связан ни с кем, кроме себя, в своих половых мероприятиях, извне его никто второй непосредственно не регулирует, не тормозит, согласовывать ему не с кем, и частота повторения полового разряда может оказаться чрезвычайно неумеренной, что неминуемо отразится и на химических тратах.

Второе специфическое свойство, отличающее онаниста от рано начавшего coitus, свойство, вытекающее из того же полового его одиночества (половой разряд наедине с собой, без второго лица), налагает особую печать на социальное его поведение, тем более резкую, чем неумереннее злоупотребляет он онанизмом. Ему не приходится завоевывать свой половой объект, ничто актуальное не предшествует реализации его полового возбуждения, ни беседа, ни флирт, ни борьба, — половой процесс развертывается во внесоциальной обстановке, и это создает у неумеренного онаниста особое стремление к замкнутости. Эта замкнутость, внесоциальность обусловлена не только тем, что половой акт совершается без второго лица, но также и тем, что сексуальная романтика, которая в общих связях между людьми играет огромную освежающую роль, у неумеренных онанистов в высшей степени запустевает, так как половая жизнь в одиночестве не испытывает в ней нужды, и это, в свою очередь, резко отражается на социальной романтике, на общих социальных установках.

В своих эмоциональных состояниях и преобладающих настроениях неумеренный онанист отличается чертами безжизненности, какой-то иссушенности. Виною тому не столько трата химической энергии, сколько общий тип полового поведения, при котором нет особой нужды в сочных, конкретных связях с окружающей жизнью, и последняя тем самым лишается наиболее ценных для юности красок. Сосредоточенный на своем половом мирке, ограниченном пределами его собственного «я», глубокий онанист откалывается от мира как мало привлекательного, ненужного. Тут и замкнутость, и безжизненность, иссушенность, уплощенность, нарастающее потускнение всей жизненной динамики.

В общем, все сказанное о гиперсексуалах в широком смысле слова применимо целиком к подросткам, злоупотребляющим онанизмом, с той лишь разницей, что у последних описанные нами признаки выражены более резко (благодаря отсутствию тех ограничений извне, которые имеются во всех других, кроме онанизма, половых отклонениях) — со специальным уклоном в сторону усиленной асоциальности и ослаблении жизненной динамики. Тормозные процессы (так называемая «воля») чрезмерных онанистов также сильно страдают благодаря слабости регулировки половых проявлений, что неминуемо отражается на ослаблении всей прочей регулирующей, тормозящей работы, т. е. на всем тормозном механизме в целом: приучившись не сдерживаться в половых своих тяготениях, дети, отраженно, начинают страдать несдержанностью, волевой дряблостью и в других областях. Отсюда — повышенная болевая чувствительность, зябкость, утомляемость и пр.

В современной буржуазно-мещанской бытовой среде, морально травящей «половой блуд», пугающей последствиями половых излишеств (как видим, часть этих угроз, к несчастью, оправдывается), онанист часто впадает в тяжелый моральный конфликт, в глубокий разлад со своей совестью и, кроме того, что не менее опасно, в ипохондрические настроения. Он прислушивается к своим телесным состояниям, панически ждет болезненных последствий своего «греха» и т. д. Фон угрюмости, хмурости, пугливости — преобладающий эмоциональный фон неумеренного онаниста. При более мягкой форме онанизма фон этот, как и прочие признаки, значительно сглаживается. Обычно в онанизм впадают дети с обостренным чувством своей социальной и творческой малоценности, чувством, которое длительно вбивается в них с ранних лет окружающей уродливой средой.

Не давая им выявиться социально, действенно, творчески вовне, все их импульсы среда вталкивает внутрь, отрывает детей от жизни, закупоривает их в кругу ощущений, идущих изнутри тела, и к переходному возрасту централизация этих ощущений вокруг полового аппарата, «половое самопоедание» является вполне естественным концом этой последовательной «работы» среды. Без чувства малоценности, без резкого, действенно-творческого ограничения, онанизм детей в таких случаях представляется случайным явлением, с которым борьба очень легка. Наиболее глубокий, т. е. наиболее опасный онанизм требует в первую очередь борьбы с чувством малоценности, борьбы с условиями, породившими эту установку на малоценность и на самозакупорку.

Онанизм мальчиков и девочек представляет значительные отличия. Анатомическое строение половых органов женщин, пониженная периферическая их чувствительность, особенно в юные годы, в значительной степени страхует от тех предварительных раздражений, которые иногда являются первой предпосылкой дальнейшего онанизма (за исключением раздражения от глистов, которые, конечно, чаще заползают в половой аппарат девочек, используя его анатомические особенности). Кроме того, значительным препятствием для онанизма девочек является и сильно развитая у растущей женщины сексуальная романтика (любовные грезы, мечты, лирика и т. д.), смягчающая физиологически-чувственные порывы и не дающая им материала для чрезмерного и раннего разнуздания.

Онанизм девочек бывает обычно не длительным, осложняется редко и не дает тех глубоких изменений личности, которые наблюдаются у юношей. Обусловлено это также и тем обстоятельством, что у девочек реже наблюдаются конфликты со средой, ввиду меньшего масштаба требований, предъявляемых ею к среде, отсюда и меньше оснований для бегства от среды в свои ощущения, больше текущей, конкретной, житейской деловитости. Как это ни печально, но современный массовый, творческий рост женщины (таковы противоречия исторического процесса) может, среди других ценнейших результатов этого роста, вначале дать и частичный побочный продукт — в виде усиления конфликтных соотношений со средой, далеко не сразу насыщающей быстро растущие социально-творческие требования новой женщины. Эти конфликты вначале могут повести и к половым конфликтам, и, в частности, в качестве одного из выражений такого конфликта в юности, к более частому, чем сейчас, онанизму переходного возраста. Подобное осложнение женского прогресса, однако, не обязательно, хотя нам и следует быть к нему педагогически готовыми.

Заканчивая наши соображения о причинах и проявлениях детского онанизма, мы обязаны оговориться, что глубина изменений личности при онанизме ни в коем случае не растет механически — в одной лишь зависимости от количественной частоты половых разрядов. Количественная частота отражается непосредственно лишь на элементарных биохимических тратах, качественные же изменения личности обусловлены в основном характером онанистических манипуляций ребят. Дети-онанисты, механически раздражающие свои половые органы, не сопровождая этот процесс сложной работой воображения, не связывая его со сложными моральными напряжениями, обычно создают в своем творческом содержании менее глубокие дефекты; но они же чаще всего бывают и слабо одаренными детьми вообще. Более сложные детские индивидуальности вносят и в свой онанизм более сложные, более подавляющие материалы, т. е. и больший качественный ущерб в общий свой творческий рост, зачастую независимо от степени количественного обилия актов онанизма.

Следующей формой полового отклонения детства является детский садизм, истязания, доставляющие половое удовлетворение тому, кто эти истязания причиняет. Садизм не является таким редким в переходном возрасте явлением[188], как это некоторым кажется, поэтому он требует детального анализа.

Садизм — явление, в подавляющем большинстве случаев встречающееся лишь у мальчиков и очень редко — у девочек. Объясняется это, очевидно, внутренним сродством между садизмом и общей мужской половой установкой, той мужской установкой, которая существует во всем животном мире. Мужская сторона в половом процессе является как бы нападающей, агрессивной стороной, женская половая позиция — выжидающая, пассивная, обороняющаяся. Конечно, это резкое «противопоставление половых позиций» с развитием, благодаря изменениям социальной среды, мозговой коры человека сильно сглаживается, но ядро некоторого антагонизма все же остается и поныне, по временам взрываясь у некоторых индивидуальностей с особой силой. Подобный уклоняющийся от нормы повышенный агрессивно-половой уклон может выявляться в течение всего переходного периода.

Дети-садисты, дети — сексуальные истязатели встречаются обычно двух типов: 1) доставляющие себе половое наслаждение в непосредственных истязаниях, в болевых раздражениях, наносимых другим детям, взрослым, животным и т. д.; 2) получающие половое наслаждение от агрессивно-буйного поведения вообще, от «нападательской», «задирательской тактики», злобного подзуживания и т. д. В том и в другом типе заключается одна и та же центральная тенденция — причинять вокруг себя страдания, создавать напряжение, муку, озлобление. Разница лишь по форме: страдание непосредственно причиняется определенному лицу, либо же создается такая атмосфера, которая уже сама по себе вызывает эти страдания. Принципиально безразлично, поджигает ли взрослый садист (у детей такое извращение, конечно, почти немыслимо, ввиду его сложности) дом, деревню, город, чтобы насладиться воплями муки несчастных издали, или же сам поджигает кожу, шомполует, тиранит свою жертву. Основная установка одинакова: страдания второго лица или многих лиц, как источник полового наслаждения.

Дети-садисты — бич детских учреждений, зачастую трудно вскрываемая их язва, так как нелегко распознать действительные корни детской агрессивности, которые далеко не всегда являются обязательно половыми корнями. Садисты тискают, щиплют, колют, рвут за волосы, бьют кулаками других ребят (вовсе не всегда — другого пола, так как истязательский уклон может вначале быть и «двуполым»), дразнят их, подзадоривают к дракам, натравливают одних на других, чтобы наблюдать злобную «бучу». Объектом истязания бывают и родители, прислуга, учителя, особенно если они отличаются «тихостью», робостью. Истязают всякими способами: то вблизи, то издали, то с немедленным результатом, то с длительной, постепенно развертывающейся системой. Некоторые дети при этой истязательской «работе» получают тут же острый половой разряд, другие проводят при этом онанистические манипуляции, третьи до полового разряда не доходят, испытывая длительное, глухое, неоформленное возбуждение, тем более удручающее окружающих, что благодаря отсутствию полового разряда оно может длиться неопределенно долго.

От приступов такого полового истязательства, от половой агрессивности необходимо отличать обычную детскую агрессивность и злобность без половой окраски. Она (вторая) бывает не столь остро и глубоко выражена, не связана с такими актуальными эмоциями, легче поддается саморегулированию подростка и воздействиям извне. Однако надо, вместе с тем, отдать себе отчет в том, что благодаря плохим педагогическим условиям самая простая детская агрессивность может постепенно, по мере полового развития подростка, наливаться все более сильными половыми тонами, сгущается, осложняется и перерождается в глубокую садистическую установку. Подавляющее большинство случаев детского садизма — именно такого, а вовсе не первично-сексуального происхождения.

Из детально изученных автором[189] 43 случаев наиболее сложного детского садизма в возрасте от 10 до 17 лет больше 75 % пришлось на долю периода 13–17 лет, причем лишь в двух случаях из 43 (т. е. не более 5 %) удалось установить действительные наследственные корни полового извращения (очень повышенная, частично извращенная сексуальность родителей), в трех случаях — тяжелую общепсихопатическую наследственность, в прочих же, кроме обычной нервозности (половина всех ребят), других внутрибиологических причин для этой половой аномалии (притом, повторяю, в тяжелой форме) установить не удалось. Между тем в отношении к 27 ребятам (25 мальчиков, 2 девочки) с несомненной точностью удалось выяснить (другие дети дали меньше биографического материала) непосредственную, самую тесную зависимость их садизма от тяжелых, притом вполне специфических условий воспитавшей их среды. Одна группа этих детей (около 20) подпала в дошкольные и предпереходные годы в условия особенно тяжелого стискивания, сдавливания их активности, в условия особо сильных травматизаций — оскорблений, физического насилия, которое их озлобляло, напрягало, не давая, однако, возможности тут же отомстить. В период полового развития, физически окрепнув, набравшись социального мужества, подросток «прорвал» эту стену долго накопляемой и сдерживаемой ярости, зарядил ее созревающей сексуальностью, протолкал ее всю по каналам сексуальности как наиболее сейчас для него эмоционально яркой области (из-за приглушения других областей прошлым воспитанием) и стал садистом.

Другая, меньшая группа ребят наоборот имела воспитательные условия изнеживающие, разнуздывающие, распоясывающие, благодаря чему «балованная агрессивность», ничем не сдерживаемая, не регулируемая, к переходному возрасту получила половой уклон и стала садистической, причем избыточная сексуальность была у этой группы тем более легко объяснима, что развращающее воспитание не создало для нее никаких прочных конкурентов, охотно вливая в половое русло все прочие, не используемые им, творческие соки. Надо отметить, что лишь незначительная часть этих детей (из более точно изученных 34 — лишь 6) были агрессивны с раннего детства (понижение задержек, раздражительное упрямство, драчливость), прочие же отличались в большинстве лишь повышенными двигательными процессами, усиленным развитием действенной и социальной инициативы, которые, как видим, приняли такие уродливые формы исключительно благодаря педагогически обусловленному извращенному половому переключению.

Таковы, по нашим материалам, действительные корни и проявления детского садизма, требующего очень энергичных, как предупредительных, так и ликвидирующих мер со стороны воспитателей.

Обратной стороной детского садизма — формой, значительно реже встречающейся, — является детский мазохизм[190] — половое удовлетворение при испытывании истязаний (в противоположность садисту — наносящему истязания). До известной степени эта «страдательность», ожидание полового насилия как фактора последующей половой радости является, в ее тонких оттенках, типической половой установкой женщины вообще, половое прошлое которой полно насилий над ней, как бы исторически вошедших и в состав ее положительных половых эмоций. Культура, развитие мозга женщины постепенно уничтожают эту страдательную, «мазохистическую» ее установку, но иногда она обостряется и дает сгущенные явления настоящего мазохизма. Появляется последний обычно еще с переходного возраста, причем характерно, что в довольно большом числе случаев (у нас — в трети случаев) — также и у мальчиков. Дети любят, если им причиняют боль, любят страдать, грезить о страданиях, о насилиях над собою и т. д. В то время как агрессивные проявления детей далеко не всегда надо считать половыми проявлениями, «страдательные» их установки почти всегда — половые, так как иных, кроме половых, оснований под ними найти нельзя, хотя и здесь необходимо учесть длительную эволюцию ребенка по пути к мазохизму.

Обычно дети-мазохисты — это тихие, робкие, мечтательные, несколько замкнутые (не жестко, сухо, а мягко замкнутые), с одиночеством и грустью в семейном и школьном своем прошлом. Любили приласкаться, но не находили отклика и замыкались, находя в этом грустном одиночестве своеобразную прелесть взамен прелести неполученной ласки. Свою грусть, свои обиды они смаковали, как бы «обсасывали», культивировали в себе это чувство боли, испытывали постепенно от этих «болевых, грустных смакований» все более растущее интимное наслаждение и превращали чувство боли, грусть в особо сладостный культ. Естественно, что такая эволюция к переходному возрасту приводила прямиком на пути мазохизма, когда в любовных своих переживаниях и порывах подросток с особым тщанием взращивал те моменты, над которыми можно бы было сильнее погрустить, погоревать, пострадать. «Сладость любви — в страданиях» — таков принципиальный девиз полового мазохизма, — «любовь без боли — разврат». У некоторых эта тяга исчерпывается исканием моральных терзаний в любви, другие же тянутся непосредственно к физическим страданиям, к физической боли, испытывая которую они впадают в усиленное половое напряжение. В более мягкой форме эта тяга (у девочек) сводится к удовольствию от тисканий, щипков, таскания за косу.

Наш материал по детскому мазохизму можно разделить на три категории: 1) мазохисты по врожденной внутренней склонности, с развивающейся от ранних лет тягой к самомучительству, переходящей потом в половое самоистязание (меньшинство); 2) мазохисты, сделавшиеся таковыми в результате длительных воспитательных влияний, благодаря которым они оторвались от здоровых социально-этических связей с реальностью, замкнулись в одиночестве и развили у себя прочный условный рефлекс «болевого наслаждения» (аналогично «болевой радости» вышеупомянутой экспериментальной собаки), ставший затем половым рефлексом; 3) дети, ставшие мазохистами после длительных физических болей, причиняемых им воспитателями в окружности полового аппарата (сечение, удары кулаками по ягодицам и т. д.), а также в результате общих физических наказаний (побои и по другим участкам тела), совпадавших по времени с половым возбуждением и упрочивших привычную условно-рефлекторную связь между болью и половым возбуждением. Конечно, имеются варианты, комбинирующиеся из сочетания двух или всех трех указанных нами групп (врожденность + влияние общего воспитания + физические наказания, и т. д.), но как основные типы эти категории следует все же фиксировать.

Дети-мазохисты чаще встречаются в интеллигентской, средне-буржуазной среде, садисты — в «низах» (сдавленные) и в «верхах» (разнузданные).

Следующей, чрезвычайно разнообразной по проявлениям, многоликой группой детских половых отклонений мы считаем группу детского эксгибионизма[191]. Некоторые дети могут обнаружить особую, своеобразную тягу к усиленной половой самодемонстрации. Они любят публично обнажаться и с сугубой охотой демонстрируют свои половые органы, причем делают это как в присутствии представителей своего, так и второго пола. Чаще всего это свойство присуще мальчикам. Кроме такой внешней формы, эксгибионизм проявляется также и в общем грубом половом цинизме, всегда демонстрируемом публично, в половом хвастовстве, сочинительстве и т. д. Имеются особые специалисты по разнузданной порнографической речи, как в виде употребления специальных выражений и оборотов, так и в виде систематизированной работы по составлению порнографических рассказов и «поэм», а также по многообразной «живописи» в этой области. Педагоги показывали нам целые «альбомы» таких любителей, испещренные «литературно-живописными» проявлениями эксгибионизма. Некоторые из таких ребят онанируют публично, вовлекая этим в онанизм и других детей.

Характерным в этом своеобразном уклонении является публичность половых проявлений, как бы нагло-циническая их демонстративность. Однако нельзя думать, будто этот уклон — нарочито-злостный, будто мы имеем дело попросту с грубо испорченными детьми.

Эксгибионистов, «сексуальных демонстраторов» следует делить на две разные группы: первая — те, кто проделывает эту половую самодемонстрацию произвольно, активно, «виртуозно» изощряясь в придумывании новых разнообразных деталей — поострее, ярче; вторая — дети, против воли, болезненно-навязчиво втягиваемые в это состояние, становящееся особым типом навязчивой идеи, которая прорывается вовне, несмотря на старательную борьбу с нею (совсем по типу навязчивого богохульства, которое иногда прорывается в церквах, перед иконами как раз у самых скромных и, казалось бы, ультрарелигиозных людей).

Конечно, оба эти типа резко различны по внутреннему своему содержанию. Активные «самодемонстраторы» — это чаще всего самолюбивые ребята, несколько тщеславные, желающие «блистать», быть на виду, причем, ввиду невозможности применить эти тяготения к другим областям (все те же уродующие условия воспитания), «карьера» завоевывается по преимуществу в половой области, обычно доминантной у этих ребят: «мой половой член — крупнее, лучше», — «всех крепче выразился я», — «нет лучше меня знатока этих вопросов», — «мой опыт богаче, чем у других», — «я грубее, беззастенчивее всех», — «я исключительный человек среди этих ничтожных скромников», — «а здорово треснул я их по ушам!» и т. д., таков нехитрый, хотя и громоздкий, тяжелый по проявлениям арсенал «карьерных» мотивов первой группы эксгибионистов, которые нарочитой половой грубостью, т. е. грубостью в наиболее щепетильной бытовой области, как бы мстят среде за ее непризнание их достоинств.

Страдающие же навязчивыми прорывами половой грубости (вторая группа) — это обычно дети психастенического типа, с подавленной психикой, с наклонностью к моральным сомнениям, запутавшиеся в своих половых конфликтах, прячущиеся от людей и от своей собственной совести; эксгибионистские их прорывы, как и «богохульные» прорывы религиозных кликуш, это признак неспособности их справиться со своими, тщательно вытесняемыми «греховными» вожделениями, выпирание желания наружу, публично, как бы для особо резкого протеста против дальнейшего их вытеснения. Это акт бессознательный, против воли, в состоянии некоторого раздвоения личности (хотя бы и при полном сохранении сознания), при резком ослаблении регулирующей задержки. Первый тип чаще всего встречается в социально более здоровой среде, без этически-конфликтных нагромождений, второй — обычно в психопатически вырождающейся части интеллигентски-буржуазных слоев, в среде, насыщенной гниющей, разлагающейся религиозностью и сугубо-острой «моралью», ханжеской в самой своей основе.

Своеобразным проявлением детского полового отклонения мы считаем встречающееся у ряда детей состояние повышенной сексуализации мышечно-осязательных ощущений. Такие дети, обычно подростки, испытывают особое половое наслаждение от движений своего тела, мышечных сокращений, касаний к коже и т. д., причем, в отличие от обычного, здорового удовольствия, доставляемого подобными ощущениями, у подобных ребят всегда имеется специфический привкус, четко указывающий на половое содержание этого состояния. Мимика особо острого наслаждения при ряде движений, сладострастные потягивания, прижимание тела к твердым предметам — и все это сопровождается покраснением лица, легким эмоциональным возбуждением, а, в ряде случаев, завершается и оформленным половым возбуждением с соответствующими его разрядами. Работники Брянской и других деттрудколоний указывали автору на ряд случаев, где дети имели излюбленные мышечно-осязательные участки, раздражение которых, видимо, давало им острое наслаждение: крепкое разминание щек, сильное трение пальцами по зубам, «массажные» движения по мышцам спины, растирание ушей и т. д. В дальнейшем оказалось, что подавляющее большинство этих ребят — гиперсексуалы, причем гиперсексуальность их была вскрыта лишь потому, что эти странные манипуляции вызвали недоумение воспитателей.

«Мышечно-кожные сексуалисты» продолжают в переходном возрасте первую, аутосензорную стадию детского развития[192], как бы чрезмерно долго задерживаются на этой стадии, внося лишь в нее более зрелые черты оформленного полового возбуждения, которых, как мы видели выше, обычно нет в аутосензорном периоде детства. Эта задержка на ранней стадии развития обычно обусловлена грубым разрывом ребенка с социальным его окружением, нищетой его коллективных связей, а отсюда — растет последующая аутосензорная закупорка и в более поздние возрасты. Подвижные дети, дети с богатыми социальными связями, а также дети, длительно испытавшие в детстве холод, голод, почти застрахованы от мышечно-кожной сексуализации, в которую впадают обычно изнеженные, одичавшие и малоподвижные ребята обоих полов.

Сравнительно безобидной формой полового отклонения, но все же требующей тщательного подхода, является чрезмерное развитие у ряда детей специально полового романтизма. Половой романтизм в его нормальных дозах является обычным, здоровым свойством переходного возраста: любовное идеализирование, любовные грезы, влюбчивость, «обожательство» и т. д. Однако эта романтика в нездоровой обстановке переходит нередко границы и становится педагогически вредным явлением. Группы детей (чаще всего пары, иногда и однополые), объединенные узами сильной половой романтики, резко отличаются от коллективов, связанных обычной детской дружбой. Атмосфера в эти группах — специальная, нездоровая. Любовно-сексуальное внимание даже у детей вполне отчетливо качественно отличается от любовно-товарищеского внесением в первое специального полового оттенка, которого нет во втором: отсюда и другие, необычные для детей уклоны во взаимных их оценках, потворство и недоброжелательство не во имя товарищеской этики, а во имя сексуального «правления», влюбленности, обожательства. Половой кумир целой детской группы, «романтизированный» слишком сильно, — это не обычный товарищ-вожак, а сверхлюбимчик, божок, окруженный фантастическим ореолом. Понятно, начальный половой романтизм, вкрапленный как тонкий оттенок в общие коллективные связи, не только не содержит в себе ничего плохого, но, наоборот, как увидим ниже, может быть с максимальным успехом педагогически использован, однако речь здесь идет именно о чрезмерном романтизме, резкой сексуализации социальных установок, о половом стержне как основной базе «товарищества»: такой уклон требует борьбы.

Ребенок, рано и резко сексуально «романтизированный», отличается повышенной влюбчивостью, — то частыми и поверхностными сменами своих «возлюбленных», то чрезмерно глубокими и сложными сексуальными привязанностями. И в том и в другом случае — большая растрата энергии и внимания: в первом — на частые перемены, перестройки своих «любовных» установок, во втором — на слишком раннее обслуживание непосильных для ребенка чувств с их ревностью и прочими глубокими осложнениями. Это — дети «сверхмечтатели», в любовные грезы убегающие от суровой реальности, смакующие все черты своего «идеала» (чаще — придуманного), обсасывающие все детали отдельных встреч, взглядов, бесед.

Характерно, что «влюбиться» такой сверхромантик может и в представителя своего пола, причем в такой эмоции нет обычно и тени гомосексуализма[193], так как в следующей стадии развития влюбчивость у него перестраивается в гетеросексуальную[194]. Явления этого сугубого полового романтизма знала часто жизнь закрытых женских институтов, кадетских корпусов, а также и «открытых» учебных заведений с затхлой атмосферой, не лучшей, чем в тех же закрытых. Это ограбленный общий юношеский романтизм, биологически присущий переходному возрасту во всех областях жизни, а не только в половой[195], но ограбленный целиком в пользу полового романтизма из-за неиспользования его во всех других областях жизни подростка (все то же уродливое воспитание). Чем больше пассивности, социального и творческого бездействия создает среда, тем меньше каналов для общего романтизма, тем больше данных для переключений его целикам на рельсы «полового сверхромантизма». У девочек это явление чаще, чем у мальчиков, но и мальчики, в соответствующей среде, с ранних лет культивирующей отход от реальности, социальности и действия, не отстают в таких случаях от девочек (интеллигентские, угасающие дворянские семьи и т. д.)[196].

Очень важно указать, что дети — половые «сверхромантики» обычно редко попадают в другие категории гиперсексуалов (к онанистам, эксгибионистам и пр.), что объясняется рядом тонких задержек, тормозов со стороны их воображения, смягчающего наиболее грубые прорывы половой чувственности. Если они вовлекаются в онанизм, яркость их романтики тускнеет (грубая «прозаизация» их грез, не говоря уже о биологических тратах, понижающих тонус мозговой коры и размах работы фантазии). Чаще они попадают в лагерь мазохистов («любовные мученики» — наиболее излюбленная «самоцель» их любовных грез).

Аналогом «полового сверхромантиэма» является другое отклонение детской сексуальности в форме обостренного полового исследовательства: навязчивое приковывание внимания ко всем вопросам, так или иначе связанным с половой проблемой. Мания половых вопрошаний, половых сомнений — по всякому поводу. Болезненное сосредоточение исключительно на тех сторонах естествознания и обществоведения, в которых изучается пол, размножение, роды, брак и его детали и т. д. Опыты проделываются такими ребятами над животными, насекомыми, по линии показа все того же полового акта, половых органов и т. д. Бегают на случные пункты, подсматривают в щели спален, «изучают» жизнь петушиного гарема и т. д. Эта обостренная половая любознательность часто появляется и в ранние года (5–7 лет), но Фрейд и его школа резко переоценили значение ее в этот возрастной период, значение, которое сильно вырастает тут лишь при воспитательном сдавливании прочих областей детского исследовательства. Что же касается более позднего периода, ближе к переходному, здесь роль «полового сверханализа» становится иногда действительно совершенно недопустимой, тем большей, чем меньше дало воспитание пищи для других исследовательских исканий подростка. Дети — неумеренные онанисты, а также «сверхромантики» редко впадают в этот тип «исследовательского» отклонения, так как насыщение их половых тяготений (физиологическим половым разрядом или яркой половой грезой) уменьшает остроту, актуальность их общей половой любознательности: «сытость, удовлетворенность — злейший враг познания», в том числе враг и для половой «сверхлюбознательности».

Между этой формой отклонения и эксгибионизмом могут иногда найтись точки соприкосновения в виде тяги к своеобразному половому коллекционерству, к накоплению максимума материалов, касающихся половой жизни. Но цели накопления у обоих разные: первый создает из них свой «научный» фонд, вносит их в свои теоретические и экспериментальные построения, второй собирает их для скорейшей публичной демонстрации.

Указанными формами детских половых отклонений как основными мы и ограничимся. Входить в более узкие детали не позволяют размеры брошюры, тем более, что массовая педагогическая практика главным образом имеет дело именно с описанными формами. В частности, некоторые указания местных работников о скотоложестве ребят, о педерастии и о прочих грубых, глубоких извращениях настолько единичны, случайны, что уделять им здесь, в массовом справочнике, особое внимание значило бы превратить педолого-педагогическую брошюру в клинико-патологический трактат.

Однако специального внимания требует своеобразная противоположность гиперсексуализма детей — гипосексуализм, — слишком слабая, вялая выраженность полового влечения у развивающегося человека. Как гиперсексуализм надо считать явлением болезненным, таким же болезненным, но в иной плоскости, явлением приходится считать и гипосексуализм. Развитие полового влечения, сначала в его зачаточной, а потом и в зрелых формах, развитие, протекающее с нормальной быстротой — это закон жизни всякого живого здорового организма, а поэтому резкое отставание в этой области, резко пониженный темп полового развития, очень слабая выраженность половых проявлений в соответствующие возрасты, несомненно, явление болезненное. Суть заболевания не в том, что ребенок не «влюбляется», не испытывает полового возбуждения и пр. Дело обстоит сложнее: резкое половое отставание приходится рассматривать как признак некоего общего органического изъяна, общего отставания в развитии организма и, в частности, в развитии всего секреторного аппарата, причем половое отставание, дефект в половых уклонах является частностью, отражением общего процесса. Поэтому если в 15–17 лет мы не имеем у подростка ясных признаков полового созревания, если в его поведении, в сравнении с ранними детскими годами, не появилось никаких новых качественных оттенков (начальная эротика подростка вполне безобидна, естественна и нужна), если на все 100 % своих эмоций, социальных связей и пр. подросток продолжает оставаться все тем же не изменившимся ребенком, — очевидно, это не просто половое благополучие, а серьезное отставание, имеющее под собой некую общую причину в состоянии всего организма в целом.

Гипосексуализм — явление, встречающееся нередко у детей, чрезмерно физически истощенных или родившихся от очень истощенных родителей, долго болевших, либо голодавших. Так, в послевоенную эпоху среди трудящихся масс всех воевавших стран появилось резкое увеличение числа детей-гипосексуалов. Голодающие несколько лет области дают целую армию детей-гипосексуалов. Гипосексуализм — обычно болезнь длительного наследственного или детского голодания, и меры борьбы в этом вопросе нужны в первую очередь биологические, социально-гигиенические, а не педагогические, в отличие от гиперсексуальных отклонений, где меры применяются по преимуществу социально-педагогические.

VII. Влияние социальной среды на развитие половых проявлений детства

Все описанные выше формы половых отклонений в основном являются продуктом воспитавшей их среды. Но различные слои социальной среды воспитывают детскую сексуальность по-иному, и с этой точки зрения небезынтересно изучить те половые проявления, которые создаются в следующих слоях социальной среды: 1) на улице — у беспризорных; 2) в семье — у детей, преимущественно получающих семейное воспитание; 3) в закрытых детучреждениях — в детдомах; 4) в обычной школе. Как увидим, разница в содержании влияний среды налагает резкий отпечаток на материал детского полового развития.

Дети улицы, беспризорные, по 2–3 года пробывшие вне организованного воздействия семьи и школы, развертывают вполне своеобразную половую жизнь. Какова их среда, среда улицы? Масса примеров открытой, ничем не сдерживаемой половой жизни (притоны, ночлежки, бродяжничество), не связанной ни чувством стыда, ни моральными тормозами. Масса цинических половых соблазнов — это с одной стороны. С другой стороны, та же среда предъявляет самые жесткие требования к беспризорному, заставляет его ежеминутно бороться за кусок хлеба, за крышу, за безопасность, что требует максимума изворотливой деятельности, смышлености, тренировки, риска, непрерывных голодных, холодных и болевых испытаний. Как видим, тут налицо сложная смесь влияний, из которых первая группа сексуально развращает, вторая же максимально отвлекает от гиперсексуальности, требуя приложения всей энергии, всего внимания к непосредственной борьбе за жизнь, создавая самые острые и актуальные интересы внеполового характера. Одни влияния толкают на избыточные половые переключения, другие переключают максимум энергии на неполовые пути.

Как смешанны влияния на беспризорного, так противоречива и его половая жизнь. С одной стороны, раннее половое разнуздание, грубый половой цинизм, осведомленность о самых тонких деталях половой жизни, преждевременные половые акты вплоть до венерических заболеваний, смены «любовниц» и т. д. С другой стороны, неглубокое качественное внедрение этого полового материала, неглубокая связанность беспризорного с его половым багажом, так как наиболее глубокие и актуальные стороны его личности постоянно устремлены к вопросам острой борьбы за жизнь. У беспризорных мы имеем количественно обильную сексуальность, но качественно неглубокую, что и позволило бы внести при подходящей воспитательной обстановке без особого труда оздоровляющие влияния в его половые навыки, как это мы и видим в хорошо поставленных трудколониях для беспризорных (под Москвой — им. Дзержинского, под Полтавой и др.).

Разительное несходство замечается между сексуальностью ультравнесемейных ребят (уличных) и сексуальностью ультрасемейных детей, центр бытия которых сосредоточен в семейной обстановке, мало связанных со школой, еще меньше с улицей. Казалось бы, это зачастую вполне, в общем, здоровые дети, с здоровой наследственностью и т. д., однако власть уродливой педагогической среды на развивающуюся сексуальность так велика, что и здесь мы имеем самые глубокие отклонения в половой области. «Ультрасемейные» дети — это обычно дети более состоятельных, прочных мещански-буржуазных семейств, в которых авторитет родителей еще очень силен, семейств, живущих еще в значительной степени замкнутым бытом (такие «оазисы» немалочисленны пока даже и в СССР), стесняющим свободу и инициативу ребят. Чем дети любознательнее и действеннее по своей природе, тем резче они чувствуют гнет такой семейной обстановки. Отвлечений вовне для детских интересов — нет, круг переживаний и действий судорожно сужен, возможности движений, моторных процессов — тоже бедны, и в итоге создается наиболее благодарная почва для болезненного, преждевременного качественного сгущения, максимального углубления и усложнения половых навыков. Если учесть при этом, что в обеспеченных семьях мы имеем сытость, тепло, уют, обильные вкусовые раздражители, дающие минимум стимула для закалки, тренировки, конкретной инициативы, — вполне естественно, что детская фантазия разыгрывается в этих условиях ничем не ограниченная и приковывается к всяким мелочам телесных ощущений, ко всем тонкостям эмоциональных переживаний, а отсюда прямой, короткий путь к действительной, притом максимально усложненной гиперсексуальности.

Наружно, для поверхностного зрителя, эти ребята выглядят часто необычными скромниками, сексуально наивными, несведущими, и это как будто «выгодно» отличает их от «разнузданных беспризорников», однако на самом деле тут мы имеем дело с привычной для семейного, т. е. одичавшего подростка скрытностью, со сложной, умелой маскировкой, тщательно прячущей от постороннего взора, главным же образом от взора сурового родителя, многообразную, преждевременно усложнившуюся сексуальность.

Это часто — неумеренные, сложно фантазирующие онанисты, пронизавшие все области своего «я» такими хитросплетениями половой фантазии (благодаря избытку неиспользуемой общей энергии), до которых никогда не додумается беспризорный, отдающий 9/10 своей энергии жизненной борьбе. Это часто сложные садисты, мстящие за длительные семейные тиски или разнузданные в условиях семейного изнеживания и потакания. Это иногда — «сверхромантики» при врожденной к тому склонности (пассивно-созерцательные типы) и при негрубой (хотя и нелепой) атмосфере семьи. Но это почти всегда — гиперсексуалы, с избытком половой фантазии, запутавшиеся, скрытные, одичавшие.

Иная сексуальность в детских домах. Долгие годы хорошо работающий детский дом, конечно, не имеет значительных детских уклонений в половой области, здесь же мы говорим об уклонениях, т. е. о детских домах, плохо работающих[197].

Отличительные черты всякого детского дома) (т. е. и плохо работающего): 1) массовое скопление детей; 2) организованный быт этой детской массы, режим широкого детского окружения. В этих чертах — отличие от улицы (там детские группы немногочисленны по составу, быт не организован) и от семьи (дети-одиночки; быт организован в узком окружении), в них же и разные корни для сексуальных отклонений. Детский дом, плохо работающий, хуже улицы, так как не дает достаточной пищи для инициативы социальности и творчества, но он же, закрытый от уличной грязи, все же, как ни плох, защищает от той «половой энциклопедии», которую доставляет беспризорнику его среда. Вместе с тем, половой материал, который все же просачивается извне в плохой детский дом, благодаря скученности детей вскоре делается массовым достоянием. Именно в таком детском доме особенно сильна половая подражательность ребят: та или иная половая новость, новая половая манипуляция делаются, от группки к группке, от застрельщика к своей «пастве», известными вскоре всей детской массе. Наличность организованного надзора, в отличие от улицы, мешает половым проявлениям развернуться широко и открыто, но недостаточность этого надзора, в отличие от устойчивой семьи, позволяет все же детям группироваться небольшими, тайными коллективами вокруг запретного полового центра.

При таких группировках особенно значительной делается роль полового застрельщика, и в то время, как беспризорники имеют вожаков в общей жизненной своей борьбе (вожак банды), не «специализируя» его на половой области, которая является лишь частностью их бытия, — в то время, как ультрасемейные ребята являются почти всегда сексуалистами-одиночками, — детдомовская сексуальность очень часто бывает именно групповой, часто объединяется также и вожаком-специалистом по этому вопросу. Взаимная сцепленностъ, связанность детей в половых группах ведет еще к одной особенности — к обогащению детьми друг друга сведениями о разнообразных деталях в области половой активности. Как ни богаты осведомленностью беспризорники, все же они знают лишь обычный половой акт, «семейные» вообще монотонны в своих половых проявлениях, так как скрытность мешает им поучиться у других, — в таком же детском доме, над которым нет умелого педагогического контроля, расцветает иногда необычайное разнообразие в половых деталях, невиданное в иной обстановке: педерастия, взаимный онанизм, публичное спаривание животных, публичный половой акт и т. д[198].

Однако та же обстановка коллективности является и противоядием к чрезмерно глубокому извращению, так как наличие ряда общих интересов в других областях, совместность в ряде учебных и других действий не создают той опасной индивидуальной одичалости, которая всего опаснее в гиперсексуализме, не позволяют грубо искажать детское воображение, занятое и другими вопросами, кроме полового. Тот же постоянный детский коллектив, который при плохой его постановке явился носителем полового интереса, может быть использован для ценнейшего творческого переключения.

Как видим, улица, «ультрасемья», скверный детский дом создают разные половые установки. Каково же положение в школе?

Школа — база для преимущественного сосредоточения детей на учебной работе. Воспитательная ее работа, в сравнении с учебной, к сожалению, мала. Это одно из «отличий» школьной среды. Школа работает, притом учебно работает, лишь часть дня, поэтому таких прочных детских коллективов, как детдом, она не создает, тем более что сама по себе учебная работа является относительно слабой скрепой для коллективных детских связей. Эти два отличия школы вносят своеобразие и в воспитываемую ею сексуальность. Мы бы сказали, что средний тип современной школы таков, что он «безразличен» для полового воспитания и в положительном и в отрицательном смысле, и половая жизнь ребят развивается в современной школе почти так же, как она развивалась бы без всякого школьного влияния. Правда, имеются единичные, великолепные школы, накладывающие прочный и определенный активно-здоровый отпечаток на растущую детскую сексуальность, как и обратно, имеются отдельные уродливые школы, ухитряющиеся даже и в ограниченное свое время, притом ограниченное узкой учебой, сексуально разнуздать детей, но в средней массе современная школа и детская сексуальность обретаются в положении «взаимного нейтралитета». Судьбы детской сексуальности, как плохие, так и хорошие, решаются на внешкольном, послешкольном, каком угодно фронте (улица, семья, кино и т. д.), но не в самой школе.

Однако в конечном итоге фактического нейтралитета, понятно, не получается, так как школа, не вмешивающаяся активно в половое воспитание, невольно служит половому уродованию детства, оставляя последнее целиком в руках большей частью неблагоприятных бытовых условий и ничего своего им не противопоставляя. Естественно, что в таком положении школа занята лишь наблюдением и регистрацией, в острых случаях — «пресечением». Так как обстановка школы не располагает к уединению, замыканию, к углубленной романтике, к флирту, к работе половой фантазии (некогда, негде, все на виду), поэтому в школе проявляются лишь частные оттенки сексуальности, начало же и завершение ее в целом развертываются вне школы. Пожалуй, школа является свидетельницей повышенного сексуального романтизма, так как дети, мало сближавшиеся друг с другом, конкретные связи заменяют работой воображения. Иногда в школе замечаются отдельные садистические вылазки, но все это неустойчиво, все это быстро прячется, так как не на чем развернуться.

Однако эта кажущаяся скромность далеко, повторяем, не фактическая, так как действительная сексуальность проявляется вне шкеты, успокоить может лишь безответственных лентяев или глупцов. Если бы школа научилась вместо «нейтралитета» правильно и активно воспитывать в половом отношении, для внешкольного гиперсексуализма осталось бы неизмеримо меньше питательного материала.

VIII. Учебно-воспитательный процесс как методическая основа всего полового воспитания

Во всем предыдущем изложении мы привели материалы, освещающие то основное, что является преддверием к построению систематической методики полового воспитания. Имея перед собой общебиологические сведения о половой жизни человека, данные о главных этапах и путях полового развития детства, об основных детских половых отклонениях, развивающихся в различных условиях среды, и о способах распознавания этих отклонений, — мы можем построить более или менее связную систему методических подходов к половому воспитанию.

Первым, исходным, общим методическим правилом полового воспитания, правилом, диктующим указания для всей методики в ее специальных частях является тезис: всякая деталь педагогического процесса должна строиться на зорком учете развертывающихся элементов половой жизни человека; во все детские возрасты, во все области учебно-воспитательной работы должен включаться элемент полового воспитания.

Непрерывно педагог обязан помнить, что законы переключений являются его врагами или друзьями, в зависимости от того, какую работу дает он для переключающей деятельности ребенка, для развития детских доминант. Все то ценное, чего воспитание не использует в ребенке, все то ценное, что воспитание оттеснит, сдавит в ребенке во все возрасты его развития, начиная с первых месяцев жизни, постепенно и неминуемо обратится своей энергетической зарядкой против наших воспитательных целей и послужит пищей для грозного гиперсексуализма, переключится на половые каналы. Только такое воспитание, которое дает стимулы, путь и возможности для всестороннего творчески-действенного развития ребенка, избежит опасности паразитических переключений детских сил на пути половых ненормальностей. Это правило остается в силе для всех возрастов, но с особой интенсивностью должно оно руководить работой в переходном возрасте, когда синтезируются элементы всего предшествующего детского развития, когда ребенок по шатающемуся мосту через пропасть проходит из детства в зрелую жизнь.

Во все возрасты у детей имеются свои специально-возрастные черты, на которых и должна строиться вся воспитательная работа; у каждого ребенка имеются свои особые, специальные творческие сочетания, из которых и должен строиться воспитательный подход персонально к нему. Но во все возрасты, ко всем детям решающим фактором воспитательного подхода является учет следующих элементов: 1) эмоционального мира ребенка; 2) коллективных связей ребенка; 3) действенно-трудовых установок ребенка. Не зная методов эмоционально-коллектавно-трудового воспитания, мы заставляем детскую эмоциональность переключаться в сторону паразитирующей сексуальной эмоции, мы погружаем, прогоняем ребенка в одиночество, а именно оно является лучшим другом гиперсексуальности. Мы лишаем его действенно-трудовых тормозов, т. е. и общих тормозов, общей волевой сопротивляемости, развязываем, разнуздываем его стихию. Мы отдаем его тогда целиком во власть распоясавшегося полового рефлекса, непомерно расширившего свои биологические границы за счет ограбленных им других, не использованных воспитанием областей детского творчества.

Педология должна дать научные вехи, каким образом во все возрасты следует овладевать эмоционально-коллективно-трудовыми установками детей, — наша же цель, не претендующая здесь на писание педологической энциклопедии, ограничивается указаниями главным образом[199] в области наиболее заостренной полосы полового развития, в области переходного периода детства, требующего наибольшего, особо концентрированного внимания со стороны полового воспитания.

IX. Основные черты переходного возраста как база для полового воспитания в этом критическом периоде

Пять-шесть лет переходного периода можно разделить на три стадии: 1) подготовительную; 2) критическую; 3) заключительную. Основная тенденция всех этих трех стадий, тенденция, являющаяся доминирующим стержнем для судеб всего дальнейшего развития человека, заключается в сильном эмоциональном взрыве, в повышенной общей возбудимости. В разные стадии переходного возраста эта тенденция бывает с разной интенсивностью выражена, но она имеется во всех этих стадиях и должна лечь в основу всего педагогического процесса. Источником этой тенденции является нарастающий перелом в секреторной, эндокринной системе — в системе желез внутренней секреции — и глубокие, быстрые качественные преобразования в центральной нервной системе. Но было бы абсурдом полагать, что этот эндокринно-мозговой кризис протекает хаотически, что его нельзя уловить, объективно учесть, сделать объектом педагогического вмешательства. И можно, и должно.

Сексуально созревающий ребенок, предподросток и подросток отличаются повышенной эмоциональностью. В подготовительной стадии (10–12–13 лет) эта эмоциональность несколько спокойнее, в критической (12, 13–15, 16 лет) — острее, бурнее. Ребенок чаще волнуется, волнения его интенсивнее, длительнее, чем в предыдущих возрастах, переживания сложнее, насыщеннее. Имеется наклонность к колебаниям настроения как с сторону усиленного возбуждения, веселья, подъема, так и в сторону подавленности, грусти, тоски, причем колебания эти могут быть как чисто внутреннего, органического, происхождения, так и по мотивам извне, — чаще всего по незначительным мотивам. Для этой эмоциональности характерна наклонность к взрывам, к внезапным неожиданным кризисам, так же быстро исчезающим, как они появляются.

Своеобразны также и свойства тормозного, «волевого» аппарата этого периода. Качественные изменения мозговой коры таковы [быстрый рост новых ассоциативных (связывающих) волокон и утончение, специализация прежних], что с одной стороны увеличивается общая сумма возбуждения, увеличивается иррадиация мозгового возбуждения, т. е. нарастает рассеянность, утомляемость и т. д., с другой стороны развивается противоположность этому явлению — способность к особенно ярким, актуальным установкам, сосредоточивающим на себе максимум энергии и использующим максимум волевой выдержки. Отсюда — своеобразное противоречие переходного периода: распущенность, разгильдяйство, если нет яркой доминанты, если нет центрального, все привлекающего интереса и, наоборот, чрезвычайная конденсация, сосредоточенность, тормозная, волевая выдержка, если такой интерес, такая доминанта создается. К этой же своеобразной черте тормозного аппарата относится и повышенная тяга к сопротивлению, преодолению, усилию, которая вырождается в слепое упрямство, в борьбу со всеми и всем, если не находит для себя полезного материала и, обратно, оказывает величайшие услуги воспитанию, если умело переключается (на интересные приключения, риск, соревнования и т. д.).

Характерна и моторная, двигательная сторона переходного периода. Дети либо валяются днями на постелях, угрюмо нахохлившись, сидят в укромных уголках, либо же, заинтригованные интересной целью, оказываются чрезвычайно подвижными и необычайно моторно выносливыми. Доминантная установка, эмоция, интерес является решающим фактором в их двигательных процессах, которые без доминанты часто оказываются заторможенными, даже при полном общем здоровье. Обширные экскурсионные планы, смелая туристика, кочевье, лагерные авантюры — вот стимулы, создающие необычайный двигательный подъем в переходном возрасте.

Рост общего возбуждения при одновременном усилении ярко-эмоциональных доминантных установок создает своеобразные черты и в интеллектуально-исследовательских процессах подростка: ему трудно внедряться в специальные детали, легче схватывать основное, общее и, вместе с этим, ему интереснее связаться с тем, что еще предстоит, чем с тем, что уже имеется сейчас. Установка на общее и дальнее — в противовес специальному и близкому.

Отсюда и некоторое ослабление способности к точному, конкретному аналитическому мышлению и усиление работы воображения, фантазии, абстрактных («философских») обобщений. Расцвет яркого романтизма (который и переключается в чрезмерный половой романтизм, если не используется на иные, более нужные цели), стремление к высоким идеалам, к героическому, огромному, мировому. Необходимо указать, что эта романтически-абстрактно-обобщающая тяга, правильно используемая, не только не вредит в конечном итоге целям аналитического, специализированного, точного мышления, но наоборот, является в переходном возрасте могучим для них стимулом, создавая такую способность сосредоточиться на узком, детальном, специальном, какой не было бы никогда без этой общей, зажигающей и все освещающей установки.

В отличие от предыдущих, предпереходного и более ранних возрастов, именно период полового развития, предтеча зрелости, подводит к частному от общего, а не наоборот. Не понять это основное свойство переходного возраста — значит потерять главные пути педагогического к нему подхода. Именно непониманием этого кардинального свойства подростка и следует объяснить столь распространенные пресловутые россказни о временном слабоумии подростка, о понижении его критики, упадке исследовательской тяги. Перестроилась качественная основа интеллектуального творчества, исходным пунктом исследовательства является тут уже не частное, а общее, но возбудивши это общее, связавшись с романтикой, с воображением, с доминантой подростка, мы с величайшей продуктивностью можем продвинуть его и к частному, узкому, аналитическому, добиваясь самых ценных и самых точных исследовательских результатов, что могут подтвердить и уже подтверждают педагоги, использующие именно такой подход в своей преподавательской работе (материалы Северо-Западн. областного съезда СПОН, 1927 г., материалы Московской губернской методической конференции обществоведов при МК ВКП(б) 1927 г.[200] и т. д.).

Коллективные установки переходного возраста тоже чрезвычайно своеобразны. Резко выпячивается личностное начало, чувство «я», но вместе с тем, рост актуальной романтики, волевого напора, обострение самолюбия — требуют обязательных связей с социальностью, с коллективом, без которого у подростка нет нужной пищи для культивирования сгустившегося чувства «я». Эгоистически-социальная установка, где «эго» («я») — центр действий, но «социо», коллектив — опорная база для действий, без которой «эго» впустую повиснет в воздухе. Это оригинальное сочетание черт оказывается трудно используемым в педагогической работе, но разумно, умело направленное, базируясь на героических, волевых установках подростка, оно дает великолепные социально-творческие результаты. Пресловутый подростнический «аутизм» (самозакупорка), о котором, по аналогии с подростническим «слабоумием», часто говорят некоторые педологи — это никак не возрастная черта, а лишь результат неумелого подхода к своеобразному эготически-социальному уклону возраста: неиспользование второй части этого уклона («социо») ведет к сгущению оставшейся первой, к обострению «эго», к закупорке внутри «эго»; при правильном же подходе аутизма не будет.

Таковы основные черты наиболее ответственного в смысле полового воспитания возраста. Как видим, в этом возрасте одновременно содержатся и наибольшие возможности и особенно грозные опасности. С одной стороны необычайное богатство энергии, мощные порывы к активности, обострение творческого воображения, ценнейший материал для переключающей работы педагога. С другой стороны благодаря появлению начальных элементов созревающей половой жизни весь этот активистически-энергетический материал при неправильном его использовании будет двинут целиком в половое русло как в наиболее притягивающее и, наводнив его, обнажит, иссушит прочие области творчества Именно благодаря огромному богатству возраста возраст этот насыщен такими острыми противоречиями. Куда двинешь, куда переключишь эти богатства — на творчество или в болезненные установки, — только от путей педагогического переключения решатся трагические или радостные судьбы возраста.

Трагизм современного подростничества — это не фатальный трагизм самого возраста, а вина уродливых влияний среды, дающей возрастной энергетике болезненное, паразитическое применение. Происходит непрерывная ожесточенная борьба между творческим и паразитическим началом в окружающей среде. Половой элемент, такой ценный и нужный для психофизиологического развития ребенка, неожиданно, благодаря уродствам среды, оказывается пособникам растущего паразитизма и вовлекает в свое русло оставшиеся по вине среды и воспитателей без применения творческие силы. Богатая фантазия превращается в усиленное половое фантазирование, яркая романтика — в преждевременно заострившуюся влюбчивость, боевая активность — в садизм и т. д. Педагогический процесс в СССР, впервые строящийся на здоровых элементах новой, социалистической среды, обязан уничтожить трагизм подростничества. Именно в этом главная задача полового воспитания.

X. Педагогическая среда как фактор полового воспитания в переходный период

Вся обстановка учебно-воспитательной работы переходного возраста должна базироваться на правильном использовании эмоциональности и активности этого возраста, во избежание переключения их на половые рельсы. Педагогически задача эта облегчается даже при бедности среды. Именно переходный возраст благодаря своему внутреннему эмоционально-энергетическому богатству может при правильном к нему подходе облегчить воспитательную работу даже в условиях бедной внешней обстановки. Это свойство подростка блестяще развернуто в рассказе Л. Сейфуллиной «Правонарушители»: хороший педагог построил на правильном использовании энергетики группы подростков буквально из ничего великолепное хозяйственно-воспитательное учреждение (см. о таких же фактах в стенограмме дискуссии по нашему докладу на II Всесоюзном съезде СПОН: выступления с мест).

Художественно-яркие материалы об этих же способностях предподростков и подростков к богатому строительству из бедных, нищих материалов имеются и в повести М. Твена «Том Сойер» и в ряде других беллетристических произведений (трагическая сторона этой способности остро выявлена в романе Ж. Рони «Дети улицы»). Благодаря внутренней эмоционально-энергетической насыщенности подросток малое превратит в большое, бедное — в богатое. Яркое воображение не дает ему в известной степени даже заметить эту бедность, так как горячий интерес при яркой фантазии восполнит реальность такими чертами, которых в ней пока объективно нет: это благодарная, ценная черта возраста, если правильно ее применить, и опасная, если она, без регулятора, разнуздается.

Крупнейшую роль в этом смягчении влияния бедной обстановки играет личность самого педагога, его эмоционально-заражающее воздействие, его энтузиазм, личный пример, все это — факторы, имеющие решающее значение для здоровой романтики подростка. Подросток, кроме того, как мы говорили уже выше, любит самый процесс волевого напора, усилия, преодоления препятствий, и его не только не запугаешь нищетой среды, но, наоборот, именно этим можно особо ярко зажечь: «добудь, завоюй, преодолей, борись, измени, обогати среду сам». Дефект среды, таким образом, при умелом воспитании может превратиться в одно из лучших ее достоинств — именно в переходном возрасте.

Поэтому механические представления о том, что в целях полового воспитания, для организации яркой эмоциональности ребят обязательна яркая, пышная, внешне богатая, внешне зажигательная среда, оказываются более чем нелепыми. Дело не в внешнем богатстве, не в сложной обстановке, не в изобилии материалов и наружных раздражителей, а в умелом использовании детского интереса Неумелый подход — и нет интереса, нет доминантной энергетической зарядки даже при богатейших материалах (мало ли онанизма и прочих форм гиперсексуализма в богатых семьях, в богатейших школах); умелый подход — и бедная среда превращается в источник величайших педагогических стимулов.

Неумелый подход имеет и должен иметь в окружающей среде свои вполне определенные предпосылки. Чтобы половое воспитание протекало закономерно, чтобы оно не зависело в главном от индивидуальных педагогических умений, совершенно необходима для этого среда, обладающая рядом жестко оформленных черт. Без этого условия все влияния останутся кустарными и будут целиком зависеть от стихийных эмоциональных колебаний у ребят, что, конечно, недопустимо. Каковы же эти основные элементы педагогической среды, необходимые в первую очередь для полового воспитания в переходном возрасте?

Учреждение, воспитывающее подростков (школа, детдом, ФЗУ, пионеротряд) должно всей своей структурой, всем своим содержанием создавать у ребят впечатление твердости, стойкости, налаженности. Только такая атмосфера способна противостоять стихийным зигзагам настроений переходного возраста, вправить эти настроения в закономерное, устойчивое русло, организовать эти настроения. Обстановка стойкости, твердости не позволит эмоциальности ребят разнуздаться, не допустит ее переключиться по линии наименьшего сопротивления — в половую область.

Однако механическая стойкость, «деревянная» настойчивость среды совершенно непригодна для горячих эмоций, для богатого воображения переходного возраста. Необходимо, чтобы эта настойчивость была авторитетна для детей, была в их сознании субъективно оправдана, осознана, принята, — мало того, даже идеализирована, пропущена через ребячью романтику.

Если настойчивость, проявляемая педагогической средой (жестокий режим, регламентация поведения и т. д.), выражается лишь в приказах, запретах, расписаниях и т. д., это послужит исключительно на пользу гиперсексуальности, так как создаст угнетение мозговой коры, ряд лишних торможений без выходов наружу, т. е. благоприятные условия для переключения энергии в половые каналы. Если же эта устойчивость среды будет воспринята детьми, как метод боевой подготовки к жизни, как орудие волевой и творческой закалки, как испытание смелости и силы, — такая настойчивость даст нужное эмоциональное направление, нужные выходы для детских эмоций и действий, будет лучшим противоядием против полового паразитизма.

Учреждение, в котором воспитываются дети переходного возраста, должно представлять собой единый организм, все части которого слиты в одно целое. Единый коллектив детей — единый не в формальном смысле, а по существу. Единый, прочно сколоченный коллектив педагогов. Общая атмосфера единства всех частей педагогической работы и детского быта. Если отсутствие этого единства и не будет иногда замечено детьми в предыдущем возрасте, когда разрозненные части воспринятого еще плохо объединяются в целое, еще плохо синтезируются, если в более позднем возрасте к этому единству создается уже равнодушное отношение, как к чему-то привычному, давно знакомому, — с переходным возрастом обстоит наоборот: именно переходный возраст обнаруживает самое горячее, острое, страстное отношение к единству, к направленности, целеустремленности окружающей среды. Подросток лишь начинает входить в полосу творческого синтеза, в полосу объединения опыта из разнокалиберных, разрозненных частиц, напряженно ищет основного для себя направления, инстинктивно, трепетно нащупывает это направление, это целевое единство в окружающей среде, и резко дезорганизуется, если не находит их, — т. е. делается затем жертвой дезорганизующих переключений. Поэтому в детучреждениях, где группы живут каждая сама по себе, где каждый отдельный педагог знает лишь свою «колокольню», — в таких учреждениях с половой атмосферой всегда неблагополучно, так как узкое единство своей лишь маленькой группы никогда не насытит синтезирующих исканий подростка, требования которого всегда шире узкого мирка вблизи.

Поэтому же к основным элементам среды, помимо устойчивости, авторитетности и целевого единства, необходимо прибавить еще органическую связь учреждения с окружающим широким миром. Замкнутое учреждение, даже целостное и прочное, всегда будет рассадником гиперсексуальности. Основная эмоциональная установка возраста — на обширное, большое, далекое, развертывающееся. Все, что сужено, ограничено, не дает стимулов для воображения, романтики переходного возраста. Школа как часть обширного школьного мира, объединенного, в районном, городском и более широком масштабе, рядом богатых взаимных связей; школьный быт как часть широкого общедетского быта, — школа, детдом как общественно-хозяйственная часть района, как часть города и т. д., причем это расширение круга связи детучреждения с окружающим миром не должно быть формальным, должно быть насыщено богатым и активным содержанием.

Если дети знают, что в своей общественной жизни они должны отчитываться перед широким собранием детей района, если сведения об их быте распространяются путем делегаций в те города и села, с которыми они поддерживают переписку и непосредственную связь, это «подтягивает», дисциплинирует ребят, вызывает у них усиление коллективизма, укрепляет интерес к широкому окружению, мешает закупорке их в интимно-сексуальные установки. Особенно велика эмоциональная роль крупных (общесоюзных, международных) детских организаций, частью которых является данная детская, школьная и пр. организация: грандиозность огромной детской организации — неисчерпаемый материал для действенного воображения подростка. В среде учреждения эта связь с широкой деторганизацией должна чувствоваться не только по плакатам и не по «заграничным письмам под стеклом», но по ряду конкретных общих мероприятий, с определенными обязательствами и реальными результатами (сборы для жертв революции определенного города, материальная помощь или моральная поддержка определенной детской группе и т. д.). В пределах СССР и данного района — деловая связь с беспризорными, с крестьянской школой, с детсадами, с вузом, с казармой, фабрикой и т. д. Толчки из широкого, дальнего, огромного — неисчерпаемый материал для богатых образов, для ценнейшей активности, лучшее отвлечение от паразитической, замкнутой фантазии. Эта ширь, это богатство связей с миром должны быть сердцевиной педагогической среды, окружающей переходный возраст.

Нет ничего худшего, если среда подростка оказывается застывшей, раз навсегда данной, не изменяющейся. Необходимо, чтобы детучреждение росло, изменялось, развивалось на глазах у ребят, и чтобы этот рост был вполне наглядно виден, чтобы он непрерывно чувствовался в жизни учреждения; мало того, необходимо, чтобы в процессе этого роста самым активным образом участвовали усилия самих детей и чтобы результаты этих усилий особенно выпукло выявились в росте учреждения. Обогащение школьного инструментария и инвентаря, изменения в архитектуре помещений, — пристройки, огороды, выставки по годам с ясной кривой роста, книжки школьных журналов, запечатлевших эволюцию учреждения, отчетные собрания с данными о росте, — все это в сопровождении четких указаний на активную роль самих детей в эволюции своего учреждения является незаменимым будирующим фактором для подростка. Подросток сам быстро и ярко растет, субъективный рост захватывает его целиком, и нет более острого для него стимула, чем рост, изменение окружающей среды в связи с процессом его собственного роста. Самым ужасным средством для полового прогнивания детей были старые царские гимназии, на десятки лет неизменные, с теми же стенами и обстановкой, создававшие тугой обруч вокруг динамики переходного возраста, гнавшие эту динамику в пропасть. Самый тяжелый конфликт переходного возраста — конфликт со средой, и если конфликт этот пронизывает сердцевину возраста — изменчивость, если изменчивость возраста встречается с неизменностью среды, — это бывает самым тяжелым ударом по эмоциональности подростка.

Но одной внутренней изменчивости детучреждения недостаточно для переходного возраста. Необходимо, чтобы учреждение время от времени раздвигалось вовне, изменяло самые формы своего быта и работы. Учеба, общественность, связь с районом и т. д., если все это протекает лишь внутри стен школы, клуба, фабрики, — динамики в таком методе работы слишком мало для подростка. Надо выводить время от времени работу за стены, на улицу, за город, в поле, в лес. Кочевнически-романтическая установка возраста этого настойчиво требует. Время от времени надо давать резкие перемены обстановки, освежающую новую зарядку его органам чувств и эмоциям, широкий выход его двигательным тяготениям, активирующий материал для его потребности в усилии, для его гибкости. Экскурсии, туристика, лагерный уклон, кочевья, исследовательская «охота», — все это гонит вон из стен школы, все это освежает повседневный школьный материал, и школа, детдом при организации своей среды должны включить эти «прорывы через свои стены» в обычный годовой план работы, так как иначе «прорывы» окажутся в ином, враждебном школе месте — в половой области. Повторяем снова и снова: все эмоционально-богатое, неиспользованное, не канализированное на цели воспитания, с неумолимой обязательностью переключается на половое, главного соперника для педагогики в этом возрасте.

Атмосфера организованного, живого детского и воспитательского коллективизма должна быть неотъемлемой частью сердцевины той педагогической среды, которая окружает переходный возраст. Если коллективизм предыдущих возрастов нестоек, неширок, ограничивается менее сложными формами и незначительным составом, если коллективизм позднейших возрастов спокойно устойчив, привычен, — коллективизм подростков пропитан огнем, заострен, насыщен конфликтами, сложен по формам, разнообразен по количественному и качественному составу, резко изменчив и требует такой организации среды, которая вправила бы его в здоровое русло. Проблема вожачества заостряется в переходном возрасте так, как никогда до и после него. Такой же сложной, чреватой конфликтами, является и роль взрослых влияний, роль взрослого, воспитательского коллектива в отношении к подростническому коллективу. Поэтому четкость форм коллективного детского быта, тесная связанность педагогического и детского коллектива, вожаческое ядро в центре внимания воспитательной работы, возможность вовремя уловить и урегулировать сложные зигзаги в коллективных связях подростков, учет всех новых детских группировок и материала, их обвиняющего, — тесная спайка, глубокое содружество всех педагогов учреждения, более чем где-либо необходимые для влияния именно на переходный возраст, — такова должна быть коллективистическая атмосфера среды подростка[201]. В этом участке среды совершенно исключительную роль приобретает личность педагога, его пример, его быт, его общественное, учебное, личное поведение; ко всему этому подросток зорко, ревниво присматривается, неусыпно следит, подражает, обоготворяет, издевается, яростно преследует, в зависимости от «уловленного» им материала. Личность педагога, как и влияние личности вообще, делаются чрезвычайно актуальными именно в переходном возрасте, что обусловлено сложным и противоречивым сочетанием социально-личностного начала, о котором мы подробно говорили выше (гл. IX).

Несмотря на своеобразные диспропорции переходного возраста, именно ему сильно свойство чувства пропорции, чувства закономерности, соответствия, что объясняется начинающейся сложно-синтезирующей работой мозга. Отсюда, при богатом воображении подростка, одновременно и заостренный его скептицизм, недоверчивость, критицизм. Поэтому диспропорции в среде были бы чрезвычайно опасны, так как дискредитировали бы всю ее положительную работу. Самым важным условием является строгое соответствие между размахом, планами педагогической среды и ее объективно-конкретными, действительными возможностями.

Подросток благодаря богатству фантазии активнее, радостнее примирится с бедностью, нищетой среды (обогатив ее своей романтикой и волевыми порывами), чем со смехотворно-бессильными ее потугами, дающими при богатых обещаниях ничтожный эффект. Презрение к обстановке, чувство комизма, обусловленное нерасчетливостью, бессилием, неожиданным провалом, оказываются злейшими врагами педагогической работы в переходном возрасте. Гордо сознаться в своей бедности, построить работу согласно фактическим скромным возможностям, предъявить особо серьезные требования к самим детям во имя возмещения невольных педагогических пустот — все этот будет во сто крат ценнейшим подходом, чем хвастливо-фразерская «планировка» с ничтожным результатом. Подросток энтузиастичен, сверхидеализирует, но он же резко злопамятен и меньше всего склонен прощать обман, причиненный его доверчивости. Твердая тактика — начистоту, строгое соответствие планов, действий и результатов — это лучший подход к возрасту. Иначе — снова острый конфликт со средой и бегство в сексуальность.

О физиолого-гигиенических элементах воспитательной среды скажем ниже, в главе о физкультуре как факторе полового воспитания (гл. XVII).

Как видим, прежде было гораздо легче писать и говорить о половом воспитании, ограничивая его «узко-гигиеническими» указаниями и вопросами «полового просвещения». Фактически подобное, в старом смысле, так называемое «половое воспитание» должно было играть и играло совершенно ничтожную роль, так как проходило почти целиком мимо педагогического процесса, затрагивая лишь узкую и специальную его часть, притом чаще всего затрагивая ошибочно. Мы же сейчас с достаточной очевидностью, с очевидностью, достаточной для всякого культурного педагога и педолога, уясняем, что полового воспитания в чистом смысле нет, что половое воспитание органически включается во все элементы педагогической среды и педагогического процесса и что половые изъяны в основе своей имеют не узкогигиенические дефекты, не дефекты санитарной неосведомленности, а гораздо более глубокие корни, растущие из всей педагогической среды и педагогической работы в целом. Извращения в социально-педагогических влияниях вызывают в свою очередь половые извращения, и первоочередное вмешательство в вопросах полового оздоровления должно исходить из реорганизованной педагогической среды и работы, на почве которых только и возможен дополнительный эффект физио-гигиенических и санитарно-просветительных мер. Без построенной по нужным принципам среды — и физкультура, и санпросвет неминуемо окажутся выстрелом в воздух.

Вполне очевидно вместе с тем, что все элементы педагогической работы должны быть заново пересмотрены не только с точки зрения учебного своего эффекта, но и с точки зрения нового элемента, включающегося в педагогику, с точки зрения полового воспитания. Лишенная этого элемента, элемента полового воспитания, педагогика, в ее целом и частях, осуждена на самые тяжелые и часто непоправимые ошибки. Каждая часть педагогического процесса должна быть поэтому подвергнута дополнительному рассмотрению с точки зрения значения ее для полового воспитания, так как все учебные дисциплины, все методы учебно-воспитательной работы являются одновременно и факторами полового воспитания. Понятно, на протяжении данной брошюры мы коснемся лишь основных, наиболее крупных вопросов педагогической практики.

XI. Обществоведение как фактор полового воспитания

Ничуть не будет парадоксом, если мы выскажем следующий тезис: плохо поставленное преподавание обществоведения — один из наиболее влиятельных рассадников детского онанизма и детской гиперсексуальности После высказанного нами выше полагаем, что и читатель не сочтет этот тезис парадоксом. Суть тезиса в том, что если обществоведение не сумеет использовать заключенные в нем богатейшие романтически-героические и действенно-исследовательские возможности, романтика и прочая эмоциональность переходного возраста, лишенная одного из крупнейших своих стержней, поскользнется на путях половой эволюции и переключится в половой канал. Именно в марксистском обществоведении, в науке об общественном развитии, о борьбе общественных классов, заключаются неисчерпаемые залежи для действенно-эмоционального захвата подростка и для отвлечения его от избыточных половых устремлений. Обществоведение в марксистской его проработке насыщено элементами борьбы, элементами непрерывной боевой динамики, развитие, усложнения, передвижения, внедрения одних элементов в другие, конфликты, взрывы, новые перемещения, новая изменчивость. Конечно, обществоведение не в «схоластической», «богословской» его подаче, а умно, со знанием, живо преподносимое детям. В обществоведении — богатейший материал для героических установок подростка: подготовка к классовой войне, возможности острого риска, сложных боевых неожиданностей, героические примеры революционных борцов в истории и т. д. В нем — неисчерпаемый источник для ярких этических порывов переходного возраста: борьба с эксплуатацией на стороне обездоленных, в защиту трудящихся масс человечества.

Обществоведческие экскурсии — база для самой богатой исторически-этнической и боевой романтики, при правильной их постановке, совмещение с туристикой, подростническим «авантюризмом», кочевьем; краеведческие экскурсии, изучение дальних памятников прошлого и т. д. В обществоведении — тесная связь с общественной самодеятельностью ребят, с их общественной организацией (пионерской и т. д.), богатые возможности использования материалов обществоведения детской общественностью и обратно: иллюстрации из экономической и политической истории молодежи прошлого, анализ современного молодняка в сравнении его с молодняком минувших эпох и других классов, — отсюда и выправляющие примеры, регулирующие указания для общественного поведения ребят и т. д.

В обществоведении — непрерывный, неиссякаемый материал для синтезирующей работы, для широких обобщений, для яркой увязки «дальнего» с «ближним». За основу берется крупное, обширное, огромные пласты: эпоха, класс, экономические и политические сдвиги, и все это требует объединения, систематизации, все создает установку на будущее, на огромную и революционно-заманчивую даль. В ярком и четком обществоведческом освещении перестраивается в глазах подростка вся окружающая жизнь, все части педагогической с ним работы, весь быт его и его коллектива, все это получает руководящую эмоциональную направленность, объединяющий общий смысл, — как раз то, чего так остро он жаждет именно по свойствам возраста. Нужна ли лучшая почва для самой здоровой переключающей работы с подростком, найдется ли лучшее средство против паразитического полового переключения?

Конечно, нельзя отрицать, что так «подавать» обществоведение — не легкая задача. Но иначе подавать его подростку — бесполезная, вредная задача: «эмоционально-рвотное» средство. Очевидно, обществоведение для подростка должно иметь преимущественный исторический уклон, и в этом отношении возврат за последние годы к историзму в школе II ступени, с точки зрения полового воспитания, следует горячо приветствовать. Вне историзма нет в рамках переходного возраста возможностей для яркой динамики, для здоровой романтической героики, т. е. нет и почвы для действительного усвоения самого обществоведения, не говоря уже о тяжелом вреде, наносимом общей эмоциональности, и половой — в первую очередь. Опасения, что при таком «эмоциональном» методическом подходе объективные факторы исторического процесса (экономика, социология) сотрутся перед субъективными факторами (роль отдельной личности), совершенно неуместны, так как от марксистской грамотности преподавателя зависит поставить соответствующие факторы на должное их научное место и не давать вообще расплываться воображению подростка, поддерживая его лишь в известных границах и на определенных путях. Что же касается потребного времени для такой методики, при знаниях педагога оно не больше того, которое нужно для обществоведческого «богословия», с той лишь разницей, что тратится вдесятеро продуктивнее. Развернувшаяся в связи с нашими докладами, на конференциях и в печати, дискуссия о перестройке обществоведения именно в таком методическом плане полностью подтверждает правоту нашей позиции (опыт трудкоммун, школ ФЗУ и др.).

Хорошо поставленное обществоведение — лучший друг здорового полового воспитания, лучший стимул для творческих переключений подростнической эмоциональности. Уродливо поставленное обществоведение — обязательный, хотя бы и невольный, рассадник онанизма и прочих видов гиперсексуальности, так как не использует ценнейших эмоциональных путей подростка, т. е. позволяет его эмоциональности паразитически, сексуально переключаться. То, что могло бы дать обществоведение для эмоционально-полового воспитания, не может взамен дать в переходном возрасте никакая иная учебная дисциплина. Как фактор полового воспитания обществоведение совершенно незаменимо[202].

XII. Естествознание и смежные дисциплины с точки зрения полового воспитания в переходном возрасте

Вот, казалось бы, учебные области, как будто ничего общего не имеющие с романтикой переходного возраста, с его воображением, героизмом и пр. Но так казалось бы лишь поверхностному наблюдателю. Лучшие педагоги-методисты естествознания подтвердят, что дети-натуралисты — счастливейшие, вполне романтически, героически настроенные существа при всей жесткой, объективно-конкретной установке их на точное биологическое исследовательство. Однако необходимо вначале оговориться по поводу понимания самих слов «романтика», «воображение» и пр. Слова старые, имевшие во многом больное прошлое и вызывающие поэтому жестокое недоразумение при понимании их сущности. Романтика в использовании ее сантиментальничающими эксплуататорами — это одно, — романтика же как актуально-эмоциональная насыщенность, как цикл ярко-боевых переживаний — это качественно совсем другое: наиболее сильные, мощно целеустремленные пролетарские революционеры, отдающие жизнь свою, все свои силы и мечты революционным боям, — это наиболее яркие романтики…

Привнесение в конкретную действительность яркой эмоции, — уменье, отвлекаясь от сегодняшнего, заглянуть в завтрашний и послезавтрашний день, не теряя при этом объективистического регулятора, уменье радоваться не только тому, что уже есть, но и тому, что еще только будет, — это ценнейшая черта для всякого реалистического бойца, но черта эта немыслима без эмоционально-романтического заряда, без яркого творческого воображения. Конечно, романтика и воображение подростка еще далеко не на 100 % объективизированы, но от педагогического уменья зависит ввести их в максимально точные нормы, дать им одновременно и «обжигающий», и неутолимо-конкретный материал.

Естествознание при умелой его подаче может дать такой материал в неисчерпаемом количестве, организуя этим богатейшие эмоциональные тяготения возраста, подводя фундамент под все дальнейшее творчество взрослого человека и, вместе с тем, отрывая энергию возраста от преждевременного, избыточного ее сексуализирования. Как видим, в таком разрезе и оно оказывается одним из могущественнейших факторов полового воспитания.

Вся теория эволюции с ее изменчивостью, борьбой, противоречиями, отмиранием ненужного, мощью целесообразного, жизнь далекого прошлого, жизнь грядущих эпох, физико-химические законы, техника с ее изобретательской мощью, — все это может и должно быть подано как актуальнейший материал для острой работы воображения, как вкуснейшая и полезнейшая пища для голодных, жадных исследовательских запросов, как стимул для ненасытных непрерывных, поисков. История мироздания, теологические катаклизмы, смена теологических эпох, межпланетные проблемы, мощный динамизм, огромность этих материалов, — только схоласт не сумеет использовать их для яркой эмоционально-действенной зарядки. Физиология человека, тайны его функций, взаимозависимость в целостном организме, физиология творчества, мозг и «душа», мозг и тело, законы наследственности, — все это и для слушанья, и для демонстраций, и для чтения, и для самостоятельного исследовательства — залежи, которыми надо лишь педагогически овладеть. Вот где приходится настойчиво вспомнить о принципе целостности, единства в педагогической работе над переходным возрастом (гл. X).

Правильно построенное обществоведение как центр всех учебных дисциплин, дает совершенно новое освещение и основным биологическим проблемам (природа как фактор труда — человеческий организм и социальные условия, — физико-химические законы и производственно-социальные проблемы и т. д.), заряжает их яркой общественной направленностью и создает совершенно особый, новый вкус к их изучению, стимул для экскурсий, опытов, коллекционерства, для занятий математикой и т. д. Именно в таком виде естествознание без всякого риска может быть планомерно использовано и для общегигиенических указаний, а также для постепенного, незаметного углубления сексуально-просветительной осведомленности детей, без тех опаснейших «специальных» бесед, которые часто устраиваются на «половые» темы[203].

Итак, мы видим, что естествознание является не только фондом для полового просвещения, но оказывается совершенно незаменимым, притом первоочередным материалом для ценнейшей эмоционально-действенной зарядки подростка, незаменимым фактором полового воспитания.

В таком же положении и смежные с ним дисциплины. Возьмем хотя бы географию. При особом «уменье» она может превратиться в материал для зубрежки названий, в скучнейшие спекуляции с «немой» картой и т. д. При правильном подходе в тесной связи с обществоведческими проблемами, используя яркие этнографические описания, информируя о занимательных приключениях «открывателей» новых стран и, вместе с тем, ядовито разоблачая действительную классовую подоплеку этого «открывательства», — создают на почве географической учебы ценнейший научно-художественный материал, объективно точный и остро интригующий, захватывающий собою для педагогических целей значительную часть действенной эмоциональности подростков.

Экскурсии, лагерное кочевье, специальная исследовательская работа, использованные совместно обществоведом, биологом и географом, могут дать такую длительную творческую зарядку коллективу подростков, что для праздной сексуальности не останется ни времени, ни сил. Повторяем, гиперсексуальность подростка питается лишь неиспользованным эмоциональным избытком.

XIII. Искусство как фактор полового воспитания

Лучшим доказательством того, насколько бедна еще методика полового воспитания, является состояние вопроса о художественном воздействии на детей. Как мы видели, решающим фактором полового, т. е. общего воспитания, является эмоциональность детства, требующая соответствующих переключений. Художественные же эмоции являются одними из наиболее влиятельных в общем эмоциональном содержании детей.

Собственно говоря, под понятие художественного влияния искусства можно подвести все то, что усиливает творческое воображение, что дает ему мощную зарядку и яркий, сочный материал. Таким образом, и научная деятельность, и общественная активность могут и должны быть пропитаны, помимо основного своего содержания, также и элементами художественной эмоциональности, элементами искусства: все точное, острое, сильное, глубокое становится сугубо точным, острым и т. д., если оно ярко, если оно заражает других, если оно «красиво», понимая под красотой не «красивость» паразитирующих классов, но вкладывая в понятие красоты яркость жизненных явлений, мощь коллектива, боевую динамику — все то, что до зарезу нужно классу, освобождающемуся от эксплуатации.

Такой зарядкой обладают все отрасли искусства — и художественная литература, и музыка, и живопись, и архитектура, — однако повторяем, не того искусства, которое углубляет пассивность, паразитизм, эгоистическое хищничество, а действительного революционного искусства. Тем острее в ней нужда у детей, у подростков, насыщенная эмоциональность которых требует и насыщенного эмоционального подхода, т. е. подхода, в значительной его части художественного. Таким видом художественного подхода к самым обыкновенным учебным дисциплинам (обществоведение, естествознание и др.) и является реализация всех указаний, приведенных выше в главах XI и XII: соблюдаются полностью требования науки, но сама наука преподносится в художественном окружении, остро необходимом для подростка и сугубо полезном для того же его научного развития. Однако кроме этого активного художественного элемента, присущего вообще всякой работе с детьми, имеются и специальные отрасли воспитательных влияний, где художественный элемент находится в центре последних, является первой, основной их силой: такова музыка для детей, детский театр и кино, живопись для детства, художественная литература и т. д.

Положение в этих областях, в областях крупнейшей важности для дела полового, т. е. и общеэмоционального воспитания, буквально трагическое. То, что существует, чаще всего никуда не годится, вредно (см. советские анализы детской художественной литературы: ¾ постановок детских театров, 9/10 кино и т. д.), но как строить нужное, педология еще не дает точных указаний, пожалуй, не дает даже и начальных указаний. Наш тезис главы XI — «все, чего не использует обществоведение, поглотит сексуальность», — с особой остротой должен быть приложен к художественному воспитанию: «Все те эмоции, вся та работа воображения, вся та детская энергетика, которые не будут захвачены здоровыми художественными влияниями, особо угрожаемы по охвату их ранней, избыточной сексуальностью». Тезис этот шире «обществоведческого», так как включает в себя вопрос о необходимости художественной организации всех без исключения частей воспитательной работы с подростком и о жестокой ревизии всех тех элементов «художественности», которые фигурировали в прежних воспитательных подходах.

Злейшими вратами правильного полового воспитания являются современное «авантюрно-романическое» кино и подавляющая часть современной авантюрной и так называемой детской художественной литературы. Кино: вместо возбуждений здорового социально-действенного задора, вместо стимулов к ценной и глубокой работе творческого воображения, вместо пищи для общей тренировки и морального роста, — наркотизирующие, остро захватывающие трюки, неправдоподобные жизненные положения, искажения классовой перспективы, — «романически-сексуальная» зараза. Подросток становится загипнотизированным рабом кино, мечтает о нем, совершает для него и по его примерам преступления, извращает все свои эмоциональные установки, охладевает ко всему, что вне материалов его излюбленного кино. Почва, как видим, наилучшая для неиссякаемых переключений энергии исключительно в сторону полового, которое в переходном возрасте всегда оказывается наиболее чутким и ранимым местом общей эмоциональности, главным притягательным пунктом для всей расшатавшейся детской энергетики.

Картина «Красные дьяволята» была бы удовлетворительным типом киноподхода к детям (реалистическая фабула, вполне здоровый социальный уклон, яркая занимательность как в этической, так и в действенно-двигательной областях), если бы не чрезмерное ослабление реалистической трезвости, умаление опасностей, фантастическое преувеличение героических возможностей ребят, что также опасно, так как понижает волю к тренировке, обостряет «хвастливо-наплевательское» отношение к реальности, и без того отчасти свойственное возрасту.

В детском кино, в детском театре, больше, чем где-либо, важно соблюдение меры, пропорции между внешними влияниями и действительными детскими нуждами. Длительность эмоционального возбуждения не должна переходить через границы, когда наступает или подавленность, или болезненная взвинченность. По своему содержанию эмоциональные возбудители не должны быть потрясающими, неожиданными, должны быть связаны логической и физиологической последовательностью. Не должны допускаться в фабуле уклонения от реалистических пропорций при полном попущении ярко-занимательной выдумки. Материал пьесы должен создавать здоровую социальную двигательно-действенную установку, и лучше всего, если он связан с немедленным претворением в практическое дело той основной «морали», которая в него вложена. Всяких фантастических «темпов», нелепо-быстрых, невозможных темпов движения или темпов развития действия надо всемерно избегать, так как и без того приходится настойчиво бороться с «чрезмерностью» гиперболизма переходного возраста, откуда один шаг до общего «развязывания» тормозного аппарата, т. е. и до половой дезорганизации. Особо желательной является тесная связь между материалом учебной работы и посещением детьми кино или деттеатра: материал пьесы вкладывается в содержание предшествующих и последующих школьных занятий, которые чрезвычайно от этого выигрывают.

В детской литературе опасны все три, сейчас в ней преобладающие, уклона: 1) «томный» сентиментализм (Чарская и ее присные); 2) избыточный авантюризм (пинкертоновщина); 3) аскетическая, сухая трезвость. Первый не нужен как отпрыск праздной, пассивной фантазии отмирающих общественных слоев. Второй — своей непомерностью, легковесностью, нервной перегрузкой. Третий — недостачей эмоциональных элементов. Хорошее, классическое сочетание нужных элементов детлитературы имеется в «Томе Сойере» Марка Твена, с одним лишь дефектом: «внеклассовый», «аполитический» демократизм повести. Если дать советскому подростку иной социальный стержень, но при том же принципе построения, который мы имеем в «Томе Сойере», мы получим великолепные образцы замечательного художественного влияния на подростка, — мощного конкурента, соперника для половой фантастики. Много методически ценного у Джека Лондона, много полезного, но по материалу устаревшего, у Жюль Верна и т. д. На собрании подростков пишущему был брошен горький, справедливый упрек: «Почему пишут ученые книги и рассказы о нас, детях, для вас, взрослых, и о вас самих, наконец, а почему не пишут о нас — для нас, да так, чтобы нас от этого не тошнило?» А другой подросток прибавляет: «Как скучно, тоскливо без хорошей книги — деваться некуда, черт знает что делаешь тогда». В этих двух фразах — целая программа для одной из крупнейших глав «полового воспитания».

«Как случилось, что ты в два месяца перестал заниматься онанизмом, только лишь поступил в новую школу? — спрашиваю я у 15-летнего мальчика, который, как недавно нам сообщили, около 1 ½ лет безуспешно боролся со своим онанизмом. — В школе красиво, чисто, уютно, порядок, вокруг двора цветник, часто бывает музыка, все становится вокруг и во мне красивее, яснее, чище и меня начало меньше тянуть». Великолепный, выразительный ответ на вопрос о ценности художественного элемента в области полового воспитания. Конечно, дело было не в цветнике, музыке и чистоте, а в общей атмосфере учреждения, помимо цветников и прочего, пропитанной ярким, художественным содержанием, яркой эмоциональной насыщенностью.

На Северо-Западном областном съезде СПОН в Ленинграде (1927 г.) именно рядовые практические работники активно отмечали огромную ценность художественной обстановки для здоровой половой детской самоорганизации (понимая под «обстановкой» как внутреннее содержание работы, так и ее окружение).

Однако чрезвычайно опасен был бы и чрезмерный «положительный» перегиб в этой области. Отвлечения в избыток «художественности» и отрыв от общих и специальных учебно-воспитательных задач были бы не менее опасны, чем отсутствие художественного подхода в воспитании. Некоторые педагоги представляют себе «художественное воспитание» как нечто самодовлеющее, как самоцель, являющуюся центром всех воспитательных задач. Между тем оно — не цель, а средство, одно из средств, правда, одно из крупнейших средств, но все же средств. Поэтому особые педагогические старания по части впитывания в себя детьми «элементов красоты», по утонченной их специализации в отдельных вопросах искусства, — как общепедагогический подход никуда не годится и, в смысле полового воспитания, принесет в массовом масштабе лишь вред, утончив одно, узкое, специальное, «интимное» и оторвав от другого, общего, широкого, боевого, т. е. сделав детей сексуально-беззащитными.

Художественная специализация — лишь для немногих, особо одаренных в той или иной области, для детской же массы — широкие, общие художественные влияния, настойчиво проникающие во все отрасли учебной и воспитательной работы. В такой постановке художественное воспитание является могучим средством детской эмоциональной самоорганизации, могучим врагом паразитарных половых переключений.

XIV. Труд как фактор полового воспитания

Распространяться здесь об общефизиологической пользе детского труда, конечно, нет никакой нужды, так как советские педолого-педагогические работники усвоили уже на 100 % эту истину, являющуюся базой всей нашей воспитательной системы. Развитие инициативы, конкретных умений, способности к сопротивлению, новое комбинаторное творчество, рост координирующих процессов, улучшение способности общего и специального сосредоточения, — все эти результаты правильного трудового воспитания, конечно, общеизвестны. Однако переходный возраст с его противоречивой эмоциональностью требует особых, специальных подходов в области трудового воспитания, так как может случиться, что именно неправильные трудовые воздействия именно в этом возрасте окажутся богатейшими источниками для роста и развития гиперсексуальных переключений.

Лучшей иллюстрацией этой грустной возможности является сообщение одного из педагогов на всероссийской экскурсии-конференции СПОН (1926 г., Москва) о попытках его «бороться с половыми переключениями методом трудовых переключении»: чтобы извлечь всю детскую лишнюю энергию и оторвать ее от излишних половых тяготений, детей перегружали всяческой физической работой: полевой, домашней, в мастерских, длительной ходьбой и т. д., надеясь, что «сильная физическая усталость будет лучшим препятствием для полового возбуждения». Понятно, такое нелепое, чрезмерное увлечение принципом «труда» чревато огромными опасностями именно с точки зрения полового воспитания: 1) сильная физическая усталость развязывает тормозные («волевые») процессы и делает человека бессильным в борьбе с какими бы ни было нежелательными тяготениями; 2) именно при сильной физической усталости человек особенно падок на искусственные, острые возбудители, дающие возможность хотя бы на время выйти из угнетенного состояния; 3) непрерывный, утомляющий, бессистемный труд опустошает эмоциональное к себе отношение, убивает интерес к себе, подавляет самим своим содержанием, отрывается от детской эмоциональности и, лишенная связи с трудом, праздная детская эмоциональность легко прикрепляется к другим областям, в переходном возрасте — к половой области.

Как видим, именно «труд» может оказаться подлейшим предателем в деле полового воспитания, если неумело им пользоваться. Для здорового полового воспитания переходный возраст требует особых трудовых подходов.

Труд как метод обычной, спокойной тренировки недостаточен для горячей и динамичной эмоциональности переходного возраста. Необходимо пропитать его теми же элементами эмоциональности, сделать труд активно-интересным, доминантным, лишь тогда будет он в состоянии сосредоточить на себе значительные запасы детской энергии и окажется организатором здоровых переключений. Труд, входящий как органическая часть в жизненные планы и в жизненную деятельность ребят, — вытекающий из их интересов, связанный с работой их воображения; только такой труд будет врагом половых переключений.

Важно учесть, что умело маневрируя с подростком, вовсе не приходится плестись в хвосте его желаний, а наоборот, всегда возможно организовать их в нужных воспитательных целях. Подросток с неподражаемой настойчивостью будет проделывать самые тяжелые, самые, казалось бы, скучные вещи, если трудовой процесс будет освещен для него общей идеей, конечной яркой общей целью этого процесса. Зажечь синтезирующий, обобщающий маяк в подростнической голове значит творить с подростком буквально педагогические чудеса в трудовом и других отношениях. Правильная эмоциональная общая установка в трудовом воспитании — один из крупнейших факторов противополовых переключений.

Для использования труда в качестве эмоционального фактора необходимо связать его в переходном возрасте со сложными, сильными и широкими движениями, которые подросток больше любит и к которым объективно он больше приспособлен, чем к узко-специализированным и мелким процессам. К последним подводить его всегда следует через первоначально широкий охват всего трудового задания, заинтересовав всем сочетанием процессов в целом, и лишь после этой «раскачки» можно его перевести на тонко-специализированную работу. Переходный возраст — в педологии первый возраст, в котором «процессуальность» сама по себе резко отходит на второй план, на первый же энергично прорывается целенаправленность работы, ожидание ее конечного продукта, связь этого продукта с сложной серией других целеустремлений возраста. Подросток с тоской, с натугой будет мастерить простой легкий табурет для скучной школьной комнаты и с наслаждением, с чрезвычайной гибкостью примется за сооружение сложного лесного шалаша, необходимого ему для лагерного кочевья.

Огромное значение для трудовой эмоциональности возраста имеет широкий простор, развернутость той обстановки, где работают подростки. Там, где работают многие, там, где пространство открытое, а не замкнутое, где можно «размахнуться» и зрением и движением, труд подростка протекает радостнее и продуктивнее, чем в изолированном, узком помещении, в одиночестве. Чем уже рамки пространства, охваченного трудовым процессом, тем больше предварительной общеэмоциональной подготовки требуется для водворения подростка в такую обстановку. Обратно, чем шире и богаче зрительными и другими раздражителями это пространство, тем легче приспособляется он к последнему, при минимальной начальной «раскачке».

Памятуя, что обычные трудовые процессы не имеют в себе для подростка яркого эмоционального стержня, так как мускульная активность его тесно связана с первичными эмоциональными ее стимулами (см. гл. IX), необходимо по возможности чаще менять характер основных трудовых движений, переводя подростка из одной области процесса в другую. Надо, чтобы подросток прошел сначала все стадии той работы, над отдельными частями которой он стоит, и потом снова возвращался к тем же стадиям, углубляя свое знакомство с ними уже не как с отдельными кусками, а как с частями органического целого. В то время, как другие возрасты требуют сравнительно долгого «засиживания» на одном и том же частном процессе, вплоть до точного усвоения его (процессуальность — от частного к общему), — подросток, однако, не должен долго застревать на отдельных частностях, которые именно он гораздо лучше усвоит, если «прорвется» сначала через все этапы работы в целом: вскоре он, конечно, снова вернется к частностям, но с оживленным интересом, охватив их систему, и это даст ему возможность глубже внедриться тогда в каждую специальную частность.

Элемент освежения, обновления обстановки, инструментария, мускульных манипуляций, смены очередности процессов, а также дополнительная планировка работы, новые работы и т. д. — в трудовом процессе подростка совершенно обязательны. Здесь неисчерпаемый материал для непрерывного поддержания трудового эмоционального тонуса, который в конечном итоге дает такую закалку, такую общую устойчивость, что для гиперсексуальности здесь не будет работы. Особенно важно, чтобы подросток воочию видел непосредственный результат своих трудовых усилий не только в виде определенного предмета, — мало того, он должен видеть тесную динамическую связь сделанного им с целой системой жизненно важных обстоятельств, среди которых он создал своим трудом перемену, внеся туда новое, ценное, способствуя росту чего-либо и т. д.

Все высказанное выше является результатом наблюдений наших над подростками-учениками школ ФЗУ (по кафедре изучения подростка при Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской), однако выводы касаются, конечно, свойств переходного возраста вообще, так как именно эти свойства и были центром наших наблюдений в школах ФЗУ. Дополнительный наш материал из московских и украинских трудкоммун, а отчасти также и школ второй ступени (где, к сожалению, с трудом обстоит не блестяще) подтверждает общевозрастную правильность наших заключений, тем более, что они прочно подкрепляются также сведениями педагогов, выступавших по нашим докладам на конференциях ФЗУ и СПОНа (Москва, Ленинград). Характерно, что приучившись на общей, широкой эмоциональной основе к длительному и специальному трудовому напряжению, подросток в конце концов привыкает и к труду, как процессу, к процессуальному наслаждению трудом, создавая у себя, как видим, длительной эмоциональной «раскачкой» настоящий глубокий трудовой рефлекс, в котором синтезировано наслаждение и усилие. Это постепенно превратит подростка из «легкодела» в действительного социалистического строителя, в действительного носителя здоровой сексуальности.

У труда, правильно эмоционально питаемого, особое, совершенно исключительное значение для борьбы с гиперсексуальностью. Труд дает жизненные навыки, приучает к систематическому усилию, развивает тормозные («волевые») аппараты, воспитывает точность, ответственность, плановость, специализирует работу органов чувств, укрепляет реалистический подход к явлениям жизни, четко, методически распределяет все психофизиологические силы, — одним словом, является основным препятствием для беспорядочных разнузданных переключений энергии, для праздной фантастики, для паразитизма во всех его видах.

Труд подростка, эмоционально подкрепленный, привлекает к себе лучшие элементы возрастной эмоциональности и, в то же время, является для этой эмоциональности наилучшим организатором.

XV. Детский коллектив как фактор полового воспитания

Между детским индивидуализмом и гиперсексуальностью прямая пропорция. Чем сильнее изоляция ребенка от коллектива, тем больше пищи для половых переключений. Чем здоровее детский коллектив, чем крепче его внутренняя спайка, тем больше эмоционального напряжения вовлекает он в поле своего ведения и тем меньше праздной энергии оставляет он для паразитизма.

Особенно велика, чрезвычайно своеобразна и сложна роль коллектива в переходном возрасте. Трудности этой роли заключаются в необходимости сочетать наиболее обостренное личностное начало с наиболее яркими социальными установками, так как обе черты одинаково характерны для возраста (см. гл. IX). При неправильном подходе подростки — худшие дезорганизаторы коллектива, «хулиганы», буяны, упрямицы, «колючки», «дички», — но их же видишь в рядах самых дисциплинированных, самых героических и в то же время самых активных участников детской и взрослой коллективной жизни. В чем же синтез этих эго-социальных, столь противоречивых черт возраста, — синтез, остро нужный для правильного полового воспитания?

Группы переходного возраста, в отличие от предыдущих возрастов, строятся не столько по мотивам дружбы, не столько по линии объединяющих их материалов (игра, предметы текущего обихода и т. д.), сколько по признаку сложности, противоречивости, напряженности взаимоотношений внутри группы. Чем больше в группе перемен, брожения, чем сложнее сталкиваются в ней разнородные начала, тем больше тянет подростка в такую группу. Чем многообразнее, пестрее, оригинальнее цель, стоящая перед группой, тем больше шансов на устойчивость, длительность такой группировки, на крепкую ее дисциплинированность. Группа, меняющая свои внутренние соотношения, перестраивающая свое руководящее ядро, смещающая своих вожаков — это наиболее излюбленный тип подростнического коллектива.

В этой конфликтно-напряженной атмосфере, однако, произрастают зачатки наилучшего коллективистического поведения, если ее не бояться, а наоборот, использовать ценные ее элементы. Обычные этические правила, жесткие нормы дисциплины оказываются мало влиятельными в подростническом коллективе. Сильно лишь то, что позволяет наиболее интенсивно прорваться в коллектив личностному началу, причем в этом вопросе нет даже особого различия между замкнутым и социально открытым подростком, так как оба эти вида коллективного поведения подростка представляют лишь разные формы связи с коллективом (замкнутый — выжидает, ищет, нащупывает, готовится к нападению; открытый — уже прошел предварительные стадии, вошел в коллектив), разные формы выявления в коллективе и через коллектив личностного начала.

Вот почему все, повышающее чувство «я», все, возбуждающее усиленную работу воображения, все, толкающее к напряженному усилию, к новизне впечатления, к соревнованию, к риску, к неожиданности — коллективно сплачивает подростков гораздо сложнее и устойчивее, чем нити «бескорыстной дружбы» и спокойного сотрудничества. «Конфликтность» такой коллективистической установки лишь кажущаяся. Это в основе вовсе не борьба самолюбий или узко-индивидуальных вкусов, это лишь стихийное стремление прорваться своей клокочущей активностью в реальность. Формы же и материал активности диктуются главным образом окружающей средой, которая и может им дать не «мелко-личное» направление, а, наоборот, направление ярко-социальное. «Грызня», склоки, резкие антагонизмы — черты плохо построенного подростнического коллектива, а вовсе не возрастные его черты. Личностное начало может быть использовано для обогащения форм взаимных детских связей, для усложнения планировки общих действий, для более разнообразного распределения заданий, для новых и новых перемен состава внутри различных слоев группы и т. д. Чем больше почвы для приложения к ней общественности, тем меньше материала для мелко-личной, «склочной» установки. «Самолюбие», «соревнование» превращаются в усиленную тягу — сделать объективно больше, прорваться объективно дальше и перестает питать пресловутое подростническое «хвастовство» и «тщеславие», которые являются лишь паразитарными охвостьями богатой, но изуродованной возрастной эмоциональности.

По этим же мотивам основное значение в подростническом коллективе надо придавать не интимной дружбе, не «глубинной романтике», которые обычно лишь указывают на слабую социально-действенную связь детей, а конкретному деловому материалу и тем целям, которые объединили детей. Группировки не по узкосубъективным взаимным симпатиям, а по целям и действиям. Отсюда частая изменчивость привязанностей при неизменности основной линии интересов и стремлений. При изучении коллектива подростков главный вопрос — не «с кем объединяются», а «на чем и для чего объединяются», после чего вполне ясной окажется и причина персональных группировок.

Однако это нимало не ослабляет значения персонального состава группы, различных ее слоев, руководящих ее ячеек. Маневрируя отдельными группами и даже отдельными детьми в группах, при одном и том целевом материале, можно сложно перестраивать взаимоотношения детей вносить в них новые связующие нити, не претендуя при этом, повторяю, на внесение новшеств в конкретные цели и в основные планы, объединившие ребят (частая смена этих целей и планов лишь усилила бы общую неустойчивость, неорганизованность детского поведения, т. е. играла бы на руку половым ненормальностям).

Естественно, что в подростническом коллективе совершенно исключительную роль приобретает вожачество. Быть вожаком — наиболее трудная и наиболее благодарная «специальность» именно в коллективе переходного возраста, специальность, для полового воспитания группы имеющая огромное значение. Вожак тем нужнее и тем влиятельнее в коллективе, чем сложнее состав последнего, чем в нем больше разношерстности, разнобоя в интересах, навыках. Вожак тем нужнее коллективу, чем сильнее, по своеобразию, оригинальности целей оторван коллектив от окружающей среды, противопоставляясь ей, или ей вообще чуждый. Чем тяжелее борьба, тем острее потребность в вожаке. Все эти черты характерны именно для подростнических групп. Именно они чаще всего входят в антагонизм со средой, с «авторитетами», именно их хуже всего понимают взрослые, именно они всегда напряжены, пропитаны элементами брожения, разношерстны. Без вожака — «гибель», с вожаком-уродом — еще хуже, хороший вожак — спасение.

Однако задача такого вожака — труднейшая. Объединить, стройно организовать, создать общую целеустремленность сразу у многих представителей наиболее индивидуально[204] окрашенного возраста — никакому возрастному «вождю» не выпадала еще подобная задача. Во-первых, он должен объединять в себе с максимальной яркостью и четкостью наиболее характерные черты возраста, чтобы уметь улавливать тяготения своей «паствы» и чтобы последней импонировать совозрастностью, сообщностью, так как нет ничего более отвратного, более озлобляющего для подростка, чем подход к нему от «взрослости», свысока. Во-вторых, он должен быть воплощением этих черт в наиболее волевом и героическом их выражении, чтобы оказываться и примером, образцом, и специалистом по умению распоряжаться, приказывать. Он должен быть изобретателен, так как подростки требуют, чтоб вожак был зачинщиком, застрельщиком, носителем того нового, за чем специфически всегда гонится подросток. Вместе с тем он не должен быть «кулаком», так как актуализм переходного возраста не терпит безоглядной деспотии и отвечает на нее бурной «революцией». Постоянный, длительный вожак — явление нечастое в переходном возрасте, так как нет возможности непрерывно доставлять оригинальный, неизведанный материал своему возрасту, но возможность возвращения «жезла» при надобности не исключена в дальнейшем, если прочие претенденты окажутся в данный момент слабее.

Вожачество своей сменностью ценно тем, что оно позволяет пройти через себя значительной части детской группы, так как при умелом построении целей и внутренних связей в коллективе всегда найдутся моменты, когда удастся использовать именно те качества, которые индивидуально сильны у того или иного, еще не «вожачествовавшего» подростка. Этим устраняется исключительность вожачества, вожачество демократизируется, что особенно важно для смягчения возрастного эгоцентризма, а с другой стороны, это повышает внутригрупповую дисциплинированность, так как подчиняются руководству особенно разумно именно те, кто разумно руководил сам. Характерно, что тяга к внутренней самодисциплине стихийно велика именно в переходном возрасте, как это ни кажется противоречащим данным о возрасте. Нащупав эту тягу, можно творить чудеса с дисциплиной подростков. Объясняется это стремление, очевидно, некоторой общей «растрепанностью» нервно-психических процессов подростка, с которой он сам не в силах справиться, инстинктивно пытаясь найти самодисциплинирующую помощь в коллективе. Таким образом, остро-личностное подростка ищет своего завершения в активно-коллективном.

Дети, хорошо включенные в здоровый коллектив, обеспечены правильными переключениями всех своих психофизиологических сил, т. е. и здоровым половым воспитанием. Они застрахованы от одиночества, в котором пища и для избыточной половой романтики, и для еще худшего онанизма, они находят для своей «героики», для своих тяготений к усилию, напряжению, к сложности — непрерывно обновляющийся материал, для общей своей тренировки они получают твердые обязательства, дисциплину и, кроме того, в коллективе, на почве общего дела, общих интересов вырастают у них такие здоровые и прочные связи, при которых ранняя половая чувственность и даже избыточная половая романтика оказываются «растениями из чужого, враждебного климата».

В коллективе, однако, имеются и теневые, даже грозные моменты, особенно опасные именно с точки зрения полового воспитания (конечно, в плохо сорганизованном коллективе). Выше (гл. VII) мы говорили уже о «специально-половых» группировках по признаку полового интереса и особом типе «половых вожаков», застрельщиков в области полового разнуздания. Это, конечно, злобная гримаса подростнического коллективизма, о которой следует постоянно помнить. Имеются, к несчастию, и другие уродства в области использования коллективизма переходного возраста. В вожаки подростков нередко идут дети-садисты, для которых групповая детская тяга к герою, к мощи вырождается в истязательскую тиранию, в манию властвования, адресуемую детской группе. Атмосфера насилия, нажима, террора характеризует такой тип садистского вожачества. Хорошо, если группа восстанет и свергнет тирана, но и это, до благополучного конца, чревато сложнейшими конфликтами. Хуже, если коллектив оцепенеет, окажется ущемленным под пятой террора, — это почва для самых тяжелых форм половых уродств, так как сексуально больше отравляются дети, ущемленные через коллектив, чем дети, в коллектив вовсе не вступавшие: падение сверху вниз (из коллектива — в невольное одиночество) испытывается тяжелее, чем хроническое «лежанье внизу». Повышенная запуганность, затравленность, беззащитность — лучший друг болезненных половых переключений.

Не менее опасны вожаки-дезорганизаторы, использующие свое влияние на хулиганские, бандитские и прочие групповые детские авантюры. Заражаемость подростка велика и в положительном, и в уродливом направлении, — от материала и целей, предоставляемых всей окружающей средой, и от нашего уменья зависит, победим ли мы или вожак-дезорганизатор. Но даже и при хорошем вожаке далеко не все опасности изжиты. Подростки, эмоционально «захлебнувшиеся» в радостях коллективного напряжения, могут перейти через все границы возбуждения, долго не замечая усталости, и нанести тем сильный, истощающий удар своей нервной системе.

Своеобразна, сложна и трудна роль взрослого в подходе к коллективу переходного возраста, пожалуй, труднее, чем во все другие периоды человеческого коллективного бытия. По существу, коллектив подростков-«личностников» противопоставлен «взрослому населению человечества», так как это наиболее ярко эмоционально окрашенный, наиболее индивидуально-оригинальный, самый противоречивый и непонятный «с взрослой точки зрения» возраст, — возраст протестов, сопротивлений, неожиданностей. Всякое «инородное» вмешательство, тем более взрослого, наседающего со своим непризнанным авторитетом, встречается усиленной борьбой — то явной, то скрытой. Поэтому овладеть такой установкой, получить возможность влиять на нее — можно, лишь «войдя в нее изнутри». Ничего не сделаешь с коллективом подростков, если сам не станешь подростком, более умным, опытным, но обязательно «совозрастником». Имеется у некоторых талантливых педагогов это особое уменье перевоплощаться в нужные возрасты, притом без сюсюканья, без лицемерия, естественно перевоплощаясь на правах равного, а не высшего. Переходный возраст в этом смысле, конечно, особенно затруднителен, но, связавшись с ним, можно глубоко на него влиять.

Надо помнить, что подростки — самые недоверчивые, самые скептические люди на свете (при всем их романтизме и фантазировании), и поэтому наша тактика окажется под непрерывным, зорким их контролем с точки зрения искренности, последовательности, законченности ее. Между тем овладеть действительным влиянием на подростков можно лишь через их коллектив, который позволит не распылять бесплодно наши усилия, а прочно их сорганизует. Поэтому если «призыв изнутри» не удастся (при неуспешности лучше и не начинать его, так как неудача окажется наихудшим, наипозорнейшим провалом, которого никогда не простят тебе подростки), в таких случаях единственная тактика — вести основную направляющую работу не столько непосредственно, сколько через контакт с вожаками и отдельными детскими группами внутри коллектива. Лишь предварительно подготовив таким образам почву, можно «рискнуть — пойти в атаку» на самый коллектив. Как видим, тактика — чрезвычайно сложная; почерпнута же она нами из обильного материала по пионердвижению и отчасти по детскому самоуправлению в трудкоммунах и школе, т. е. из фактов, наиболее характерных для переходного возраста.

Не надо представлять себе работу с подростническим коллективом в отрыве от прочих общих и специальных мер, направленных на цели здорового полового воспитания, о которых мы всюду говорили выше. Работа по обществоведению, естествознанию и т. д., трудовая практика, экскурсии и пр. — все это должно строиться на самых разнообразных детских коллективах, используя интересы, навыки, одаренность той или иной части детской группы и перестраивая группировки согласно вновь появившимся заданиям. Только так направленная в целом работа может построить единую систему воздействий, создающих правильный подход к половому воспитанию. Правильно коллективизированная учебно-воспитательная работа в переходном возрасте является фундаментом для здоровых эмоциональных переключений, для творческой организации всех детских сил, является главным оружием против гиперсексуальности, основные корни которой — в одиночестве ребят[205].

XVI. Пионерское движение как фактор полового воспитания

Могучим организатором здорового коллективизма в переходном возрасте является пионерское движение. Оно же является самым могущественным соучастником в педагогической борьбе за здоровую сексуальность детства. Мы, понятно, говорим о правильно поставленном пионерском движении[206].

Все пожелания, которые мы в ряде глав высказывали выше в отношении к переходному возрасту, принципиально находят свое идеальное воплощение в пионерском движении. Пионерское движение широко раздвигает стены детучреждения, органически связывая жизнь детей со всей мировой классовой общественностью. Оно создает огромные по шири и необычайно яркие по конечным целям горизонты для развития героического воображения детей. Непосредственное, текущее, ближайшее, малое — тесно сплетено в нем с далеким, будущим, грандиозным. Неисчерпаемый материал для богатейших моральных взлетов создает одна уже установка на борьбу за интересы трудовых масс против злодейской банды эксплуататоров. Непрерывные стимулы для закалки, тренировки, так как иного нет пути к воспитанию смелого классового бойца, и в то же время бдительность к мелочным деталям повседневности, так как из этих крупиц постепенно и собирается социально огромное. Весь материал учебной и воспитательной работы находит свое отражение в пионердвижении, любое педагогическое задание может быть включено в формы пионерработы (по учебным дисциплинам, труду, исследовательские экскурсии и т. д.), так как нет ни одного уголка бытия, который не был бы связан с тем или иным видом подготовки к классовой борьбе.

Формы пионерработы необычайно благоприятны с точки зрения правильной организации сложных детских взаимоотношений переходного возраста. Работа насыщена романтикой героической общественности, требует неустанного труда и самодисциплинирования, протекает в часто меняющихся формах, дает непосредственный эффект, зорко учитывается, и все это происходит на виду у всего детского коллектива (звено, отряд), в еще более широком коллективно-детском окружении (район и т. д.), в атмосфере тесной товарищески-деловой спайки, равной действенной связи полов, в условиях ясных этических норм и директив (законы пионера, традиции движения, особые градации у данного отряда, звена), при открытом контроле всех над всеми. Особенно ценно, что в пионердвижении не взрослая общественность навязывается детям, но содержание пионерских общественных установок формируется по уровню интересов и умений возраста, органически вырастая из естественных детских тяготений, врастая в наиболее дорогое для возраста, связываясь со всеми перипетиями ребячьего бытия (конечно, повторяем, при правильном построении пионерработы). И элементы общественности, и вопросы труда, и физкультура, и общеисследовательский рост — все это так или иначе входит в сферу влияния пионерработы, по-детски коллективизируется и рационально организуется.

Ценны для подростнического коллективизма и организационные формы пионерработы: от более мелкой до обширной группы (звено, отряд), и отсюда возможности сужения и расширения границ активности, смена вожачества и пр.

Ясно, что формы и содержание пионерработы необычайно благоприятны для богатых, здоровых эмоциональных переключений, т. е. в конечном счете для здоровой организации сексуальных процессов. Вместе с тем мы должны еще особо указать на непосредственное значение пионерработы для повседневного детского полового быта. В пионеротряде очень редки половые группировки и половые подходы друг к другу — так велика общественно-этическая задержка и наличность действенной спайки, тем более, что жизнь протекает на виду у всех, укрыться нельзя, наблюдают все за всеми. Всегда имеется возможность вовремя уловить, учесть нежелательное и отвлечь от него. В этической пионерской установке рождается своеобразная мягкая ирония детей к «флиртерам», «кокеткам», и без трагизма ненужные, ранние сексуальные слои детских отношений сглаживаются (десятки фактов из практики пионерработы, любопытные образцы таких мягко-юмористических заметок в пионерских стенгазетах). Конечно, и контроль, и «ирония» требуют уменья, но ведь и вся пионерработа требует основательных, ответственнейших методических предпосылок[207].

К сожалению, кое-что отрицательное, с точки зрения полового воспитания, имеется и в современных организационных формах пионердвижения. Несвязанность основной пионерработы со школьными учебно-воспитательными влияниями, обусловленная организацией отрядов при предприятиях, а не при детучреждениях, отрицательно отражается на глубине результатов этой работы. Пионерфорпосты при школах не могут, конечно, заменить пионеротрядов, и в основном тесной спайки, глубинной связанности пионерработы со школой почти не существует в массе, что вредно отражается и на школе и на пионерработе. Конечно, для организации пионеротрядов при предприятии имеются серьезные политические причины (по примеру партячеек), так как цель пионердвижения — политически-воспитательная, однако в педагогическом отношении — в частности, для увязки совместных мер по половому воспитанию — это не совсем хорошо.

Вторым дефектом является то, что дети являются новичками друг для друга: текучесть состава пионеротрядов, несвязанность детей друг с другом до включения их в отряд. На правильном развитии половых проявлений отражается длительность общественной, действенной, учебной связанности детей друг с другом: чем больше, дольше они соприкасались как товарищи, друзья, тем меньше сексуальности вносят они в свои отношения в переходные годы. Если же они — взаимные новички, это является добавочным стимулом для любопытства, которое при неблагоприятных условиях может превратиться и в эротически-сексуальное любопытство со всеми отсюда вытекающими последствиями.

О других дефектах пионерработы распространяться здесь не приходится, так как не это — цель брошюры. Отметим лишь чрезвычайно бедную методическую разработанность этой огромной, новой, педагогической области и слабую подготовку ее практических работников. Между тем именно половое воспитание от пионердвижения ждет решающей для себя помощи.

XVII. Физкультура и половое воспитание

Не нова истина, что все воспитание детства — это стопроцентная физкультура. Воспитание — формирование здоровья, без которого ни социально-творческие, ни узко-специальные задачи воспитания не будут выполнены. Поэтому ясно, что принципам «физкультуры», принципам гигиены здоровья должны подчиняться все учебно-воспитательные меры. Это — истина, ставшая азбучной в педагогике.

Однако имеется область воспитания, которую можно назвать физкультурой в узко-специальном, пожалуй, в медицинском смысле. Если физкультурой в широком, общем понимании мы можем назвать и преподавательскую манеру учителя (влияние на детские органы чувств, на мозговую кору, на утомляемость), и обычное детское собрание (взаимное соприкосновение, зрительно-слуховые сцепления, подражательные реакции и т. д.), и любую другую деталь учебно-воспитательной жизни, — все же вопросы питания, воздуха, помещения, одежды и некоторые другие узкоспециальные вопросы влияния на тело (гимнастика, обтирания и т. д.) можно выделить особо и поговорить о них отдельно.

Конечно, для полового воспитания имеет значение вся физкультура в широком (см. все предыдущие главы от X до XVI включительно) и в специальном смысле (достаточная и хорошая нужная пища, соответствующие движения). Однако так как в нашу задачу не входит писать общую педолого-гигиеническую энциклопедию, поэтому мы остановимся (как и делали это выше по другим вопросам) лишь на тех частях физкультурной проблемы, которые всего ближе связаны именно с половым воспитанием в переходном, сексуально наиболее опасном, возрасте.

Основные предпосылки той физкультуры, которая ближе всего соприкасается с задачами полового воспитания, заключаются по-нашему в следующих двух тезисах:

А) При сохранении богатого эмоционального тонуса подростков надо добиться спокойного состояния их нервной системы.

Б] Центр тяжести специальных физкультурных влияний в переходном возрасте должен быть сосредоточен на воспитании тормозных процессов, тренировки, закалки. Из этих двух тезисов развертываются и все частные указания «половой физкультуры».

После всего, подробно изложенного выше, обоснование наших тезисов не представляется трудным. Бороться с детской эмоциональностью, чувствительностью, «ущемлять» их было бы безрассудством, так как в эмоциональном фонде скрывается основное творческое богатство. С другой стороны повышенная эмоциональность вовсе не влечет фатально к нервной дезорганизации, так как при правильном распределении детской энергетики, при полезных переключениях богатая эмоциональность может вполне ужиться рядом со здоровым общим состоянием нервной системы. Физкультура должна лишь помочь наиболее разумной организации этих энергетических переключений — в этом и заключается ее главная задача. Вместе с тем, так как основной дефект подростнической эмоциональности, всего энергетического облика переходного возраста заключается в порывистости, несдержанности, тяге к чрезмерности (из этого дефекта и возникает подавляющая часть больных переключений, питающих больную сексуальность), главная методическая задача общей и специальной физкультуры сводится к формированию наилучших «тормозов», наибольшего уменья сдерживать, регулировать, умерять, разумно направлять свои энергетические тяготения. Именно в этом — «основа основ». Как же этого добиваться?

Больше, чем в других возрастах, режим жизни детей должен включить в себя элементы жесткости — твердого, непреклонного ритма. Если мы всеми нашими педагогическими мерами пытаемся обеспечить подростку максимальную эмоциональную насыщенность как в переживаниях, так и в действиях, это может пройти безнаказанно лишь при условии наилучшей организации всех сторон быта ребят. Детям, радостно насыщенным полнотой впечатлений, менее тяжело будет мириться с суровым режимом, который в их понимании (это следует им четко разъяснить) оказывается условием этой полноты впечатлений. Между тем именно суровый режим обусловливает «нерасползание», «наразбрасывание» этой полноты впечатлений, жесткую «канализацию» последних, включение их в нужные русла, и он же обеспечивает правильные смены напряжения и покоя. Таковы главные требования подростнической гигиены, неисполнение которых влечет к грозным неврологическим опасностям.

Главные вехи режима: 1) смена организованной работы неорганизованной (но тоже четко регламентированной), причем организованной, жестко целевой работы должно быть не больше 6 часов в день; 2) питание и отдых в определенные часы, причем питаться следует 4 раза в день, полный часовой отдых после обеда необходим; 3) около двух часов в день (но не больше), с длительными перерывами, должны быть связаны с двигательными процессами, проводить которые лучше всего после более длительного и трудного мозгового напряжения; 4) вечерние часы не посвящать организованной работе, последний же час перед сном уделяется мерам, вообще отвлекающим от какого бы то ни было мозгового напряжения (прогулки). Ночной сон — 8 часов, с 11 до 7 (11 ½ — 7 ½).

Менять содержание работы в течение дня необходимо несколько раз ввиду изменчивости эмоционального материала подростка и колебаний его общего тонуса. Среди двигательных процессов необходимо обратить основное внимание на две категории движений: 1) «развязывающие мозг» движения, успокаивающие общую напряженность, отвлекающие центральное возбуждение на периферию тела; свободные, широкие движения; 2) тренирующие, воспитывающие четкость и специализацию, т. наз. «аналитические» движения, требующие сосредоточения, мозгового усилия. Первая категория движений проводится в наиболее утомительные для мозга моменты, вторая — в периоды, свободные от мозгового напряжения. Движений, требующих значительного мышечно-костного напряжения, следует всемерно избегать, так как они затрачивают двойную энергию — не только мышечную, но и эмоционально-нервную, которая всегда включается во всякие процессы подростка в качестве «бесплатного к ним приложения». Легкая, свободная, не разнеживающая, приучающая к прохладе и к жаре одежда. Хорошо проветриваемые, не сильно отапливаемые помещения. Спартанская, суровая кровать без избыточно-теплых одеял и пуховых подушек.

Большое значение имеют прохладные общие физкультурные процедуры, приучающие кожу к состояниям зябкости (гимнастика раздетым, прохладные обтирания, умеренные по количеству времени речные купанья): эта процедура оказывает очень большое влияние на нервно-сосудистую возбудимость, что в свою очередь хорошо отзывается на прочности эмоционального тонуса. Такие прохладные процедуры требуют тщательного наблюдения за дыханием (дышать в это время медленно, глубоко, размеренно) и не должны проводиться к вечеру.

Тренировка в отношении к холоду и боли имеет огромное общетормозное значение для переходного возраста, так как отраженно повышает тормозную, сдерживающую способность и в ряде других областей, казалось бы, непосредственно не затронутых тренировкой: в области общей утомляемости, внимания и т. д. Характерно, что дети, добившиеся значительных результатов в деле самотренировки, незаметно для себя добиваются ценнейшего эффекта и в области наиболее тяжелых своих половых проявлений: не только легче бороться с нежелательными тяготениями (к онанизму и т. д.), но и сами болезненные тяготения сильно смягчаются. Объясняется этот «отраженный эффект» физиологически вполне просто: повышение тормозной, сдерживающей способности в одной области всегда связано с увеличением общетормозных процессов повсюду, что в свою очередь отражается и на «невольном» повышении выдержки в ряде болезненных участков вместе с понижением болезненной возбудимости этих участков.

Учитывая, что переходный возраст по своему существу тяготеет к тренировке (жажда усилия, преодоления и т. д.), не использовать эту колоссальной важности для полового воспитания черту было бы бессмысленным преступлением. Надо лишь сделать эту закаляющую физкультуру не самодовлеющим занятием, а органически связать ее с общими установками детей (героизм, соревнование и т. д.), что лишь повысит эмоционально-тренирующую зарядку.

Как метод тренировки следует рассматривать также и вкусовую скромность в пище, приучение детей к простым, скромным, нераздражающим, не пряным блюдам, так как недополученное во вкусовом раздражении возместится общей эмоциональной полнотой, перегиб же во вкусовой области, обострение вкусовых впечатлений центральной своей частью пойдет на питание полового перевозбуждения, куда, как мы знаем, уплывают в переходном возрасте все избыточные возбуждения со всех участков тела.

В интересах полового воспитания надо при физкультуре всячески избегать утомляющих, подавляющих процедур, так как общее угнетение нервной системы всегда понижает полезную тормозную работу мозговой коры. Вместе с тем, следует наблюдать, чтобы излишне внимательный уход за своим телом не приучал подростка с одной стороны к ипохондрии, к повышенным заботам о своем здоровье, с другой стороны к «нарцизму», к влюбленности в свое тело, в его движения, в ощущения, им испытываемые, что было бы болезненным возрождением раннего аутосензорного процесса (самоуглубление и внутрителесные ощущения), откуда прямая дорога ко всем видам гиперсексуальности. Третье предостережение — не допускать в физкультуре чрезмерности вообще и азарта в частности, так как это было бы одним из худших видов беспорядочного разбрасывания детской энергетики, т. е. в дальнейшем наклонной плоскостью к болезненным половым переключениям.

Физкультурная чрезмерность, довольно частая сейчас у подростков, опасна еще и в том отношении, что, затрачивая на мышечные усилия непомерно много, отвлекая все мозговое содержание в сторону периферии тела, оно способствует общему запустеванию детей, общетворческому их обеднению, «поглупению» их, что «вряд ли» следует считать приобретением для здоровой половой жизни.

XVIII. О методике специальных переключений

Весь изложенный выше материал, начиная от I и до XVII главы включительно, сводится к попыткам обосновать проблему полового воспитания как проблему правильной организации переключения детской энергетики. Таким образом, вся проблема полового воспитания — это проблема переключений. Казалось бы, незачем в таком случае выделять особую главу о специальных переключениях. Однако, нужда в подобной главе имеется, имеется потому, что в детском половом развитии нередко наблюдаются случаи, когда специальный, индивидуальный путь и материал для совершенно ясной, четкой переключающей работы имеется налицо и когда не использовать такие указания было бы нелепо. Этих именно случаев и касается данная глава.

Чрезвычайно часто тот или иной специальный вид детской гиперсексуальности выражает богатейшую детскую энергетику, но лишь уродливо использованную. Бедный в творческом, эмоционально-энергетическом отношении ребенок не создаст действительной гиперсексуальности, так как у него вообще нет того богатого запаса энергии, из которого в основе черпается всякое «гипер», всякая чрезмерность. Если существует чрезмерность в той или иной эмоциональной области, — значит, налицо богатый энергетический фонд, от направления которого и зависит, сделать ли эту чрезмерность больной или творческой. Больное направление, куда устремляется этот богатый запас энергии, часто указывает на тот специальный путь, куда следовало бы ее на самом деле направить, оно является как бы оборотной стороной здорового направления и в этом «обратном указании», в конкретном материале больного переключения лежит тогда вполне точное, ясное указание, куда именно, куда специально следует «переключить» энергетические запасы детского тела. Так, подростнический садизм (см. гл. VI) — это не только гиперсексуальность, не только особый тип полового уродства, но вместе с тем, «оборотной своей стороной» он оказывается типом нелепо направленной повышенной способности к активности, к волевому нажиму, к борьбе, к атаке. В условиях хорошего использования, хорошего переключения эта повышенная способность дала бы ценнейшие волевые, боевые, вожаческие свойства, в уродующих тисках она влилась в садизм, т. е. в половое истязательство, тиранию, террор.

Путь обратного переключения ясен: отвлечь всеми способами детские силы от сексуального пути, раскрыть подростку все возможности для здорового вожачества, для сильной организаторской работы, для действий, требующих волевого нажима, напора, и сексуальность лишается тогда питания, не ей принадлежащего, украденного ею лишь потому, что оно лежало без ценного применения.

В любой форме гиперсексуальности мы имеем часто все ту же оборотную сторону, конкретно указывающую, куда именно специально следует переключить активность.

Эксгибионизм, половая самодемонстрация — это нередко украденная и замаскированная тяга к самодемонстрации вообще, к выдвиганию себя на социальный показ, тяга, влившаяся в сексуальность (половой самопоказ) лишь потому, что иного, более здорового пути, ей среда не предоставила. Нередкое совпадение даровитого актера, оратора и пр. с эксгибионизмом, оголтелым порнографизмом и пр. в давнем детстве — далеко не случайно: это две формы одного и того же повышенного демонстративного тяготения; в детстве оно уродливо сексуализировалось, позже освободилось и развернулось творчески. Не потому человек стал вожаком, организатором, актером и т. д., что в детстве он был садистом, эксгибионистом и т. д., но и вожаком и садистом, и актером, и эксгибионистом он сделался потому, что внутри этих противоположных форм заключена одна и та же действенная сердцевина (волевой момент, социальный момент и т. д.), обусловленная врожденными или воспитательными стимулами. Освободить эту конкретную сердцевину от «полового плена», от незаконного содружества с сексуальностью, направить ее на социально-творческие пути и является задачей специальной методики переключений. По самой форме полового уродства конкретно определить скрытую под ним здоровую основу — таково основное содержание этой методики.

Повышенная половая любознательность, усиленное половое вопрошательство таким же образом часто вскрывают обостренные общеисследовательские способности и тяготения, принявшие лишь паразитный, узко-половой уклон. Усиленный, усложненный онанизм, глубоко проникающий во все установки подростка, часто указывает на повышенное чувство «я», загнанное внутрь и расходуемое на ощущения изнутри этого «я», взамен впечатлений извне. Обостренная половая романтика, чрезмерная влюбчивость нередко скрывает под собой усиленную и здоровую тягу к социальности, к общению с людьми, детьми, к дружбе, совместности, которая при неполучении таких компенсаций поневоле превращается в сексуальную социальность, в чрезмерно-ранние «влюбления». Усиленный этически-философский самоанализ, копанье в своих «грехах» и пр. у некоторых ребят-онанистов вовсе не является результатом онанизма, как думают многие, а выражает собой лишь уродливо направленную, повышенную общую способность к этически-аналитической работе: нельзя же думать, что у Руссо и Толстого (см. их «Исповеди») эта способность явилась результатом их онанизма. Понятно, в таком болезненном состоянии она лишь получила больное направление, освободившись, однако, в дальнейшем от полового плена, что явствует из дальнейшей биографии этих великих людей.

Очевидно, при вдумчивом анализе, в самой форме полового отклонения мы часто найдем и прямой методический ответ, куда надо направить основную работу по переключению. Конечно, нельзя к этим ответам относиться механически, поверхностно, нельзя упрощать смысл этих ответов: «садист — значит, вождь», «порнограф — оратор» и т. д. Такой подход недопустим. Форма полового отклонения может дать лишь направление для поисков, но вовсе не обязывающий на все 100 % ответ. Кроме того, даже вскрыв здоровую сердцевину под половой маскировкой, мы далеко еще не имеем исчерпывающего ответа о дальнейшей методике переключающей работы, так как одной установки на «вожачество», «организаторство», «социальный самопоказ» и т. д. совершенно недостаточно для построения всей системы воспитательных воздействий в целом: надо найти для этих качеств конкретное, действенное основание и окружение, надо дать им здоровое направление во избежание новых отклонений (в властолюбие, тщеславие и пр.). Одним словом, надо проделать еще чрезвычайно сложную работу по общему и специальному переключению энергетики таких детей. Действительно, эта работа значительно облегчается тем, что под уродливой половой маской найдена основная здоровая установка, эта установка указывает общий путь для борьбы с извращениями, и в этой «находке» — главная ценность методики специальных переключений.

При проведении специальной методики переключений (как при всей работе по переключению) нам приходится учитывать три момента: 1) возбуждение здоровых мозговых участков, здоровых творческих тяготений и установок: активизация творческих доминант-, 2) привлечение к этим участкам и установкам максимального количества лучших сил организма: перемещение энергетических запасов в сторону творческих доминант, 3) отвлечение энергии, отвлечение возбуждения от тех участков, от тех установок, которые надо обезвредить, лишив их питания: ликвидация болезненных доминант. В органическом синтезе этих трех моментов и заключается весь процесс переключающей работы.

Конкретная методика переключающего процесса заключается в следующем:

A. Участки творческой доминанты должны сделаться центром всех наших воспитательных влияний, притягательным пунктом для наиболее сильных и ценных возбуждений, направляемых нами из окружающей среды.

Б. Организм при этом должен быть поставлен в такие условия, которые обеспечивали бы полное и беспрепятственное «переливание» энергии в нужные каналы.

B. Обезвреживаемые доминанты (участки) не должны получать никаких активирующих возбуждений; мало того, они должны подвергаться расслаивающему, разлагающему, тормозящему влиянию со стороны специально подобранных отрицательных возбудителей, которые и довершают начатую на положительном участке работу по отвлечению от них (от вредных доминант) энергии.

При этой сложной переработке детских установок всегда обязательно должны соблюдаться два «золотые» правила методики переключений:

А. Никогда не следует отрывать сразу всю активность, все возбуждение из переключаемого, обезвреживаемого участка; надо провести этот процесс постепенно, иначе создается тяжелая нервно-психическая дезорганизация, обусловленная тем, что быстро оторвавшиеся «энергетические пласты» не сразу найдут для себя прочное и правильное применение, почему и произойдет сложное брожение этой «свободно передвигающейся» (frei flottierende)[208] энергии и, в связи с этим, общий рост болезненного возбуждения.

Б. Всю работу по проведению специального переключения следует развертывать без потери ребенком того положительного субъективного тонуса, той радостности, которая, как-никак, все же доставляется ему его болезненными доминантами; надо лишь заменять конкретную основу этой «радостности», отнюдь не создавая у ребенка угнетенного состояния.

Дети, имевшие установки на онанизм и прочие виды половых переключений, очевидно, получали от этих установок некую субъективную компенсацию, некоторое активное удовлетворение, и если наша методика будет строиться на лишении ребенка его радости, она заранее осуждена на безрезультатность, так как создавать при угнетенном состоянии активные и прочные новые установки, новые системы условных рефлексов нет возможности. Субъективный положительный фон должен быть сохранен, заменять надо лишь конкретную основу этого положительного эмоционального фона. Отучать от «радостей» онанизма, садизма и пр. никогда нельзя запугиванием, террором, запретами — надо сначала найти радующих заместителей для этих установок и настойчивыми усилиями, сохраняя положительную детскую эмоцию, вдвинуть этих заместителей взамен вытесняемых установок.

Предостережения, запретные разъяснения уместны лишь тогда, если нужные «заместители» уже найдены и если для этих заместителей обеспечены плодотворные влияния. Онанист, которому взамен его аутоэротических радостей ничего не дадут и ограничатся лишь угрозами о вреде онанизма, либо будет бессилен противостоять тяге к онанизму, либо, даже одержав с трудом победу над собою, превратится в тяжелого психоневрастеника, так как не нашлось творческого выхода для его оторвавшейся от онанизма активности и последняя, «свободно передвигаясь, блуждая», создает болезненное, долго не изживаемое напряжение внутри разных областей тела. Лишь очень немногие, необычайно творчески гибкие индивидуальности могут серьезно перестраиваться под влиянием запретов, сами находя для себя потом активно переключающие лазейки, подавляющее же большинство детей оказываются при таком подходе в длительном, тяжелом ущемлении.

Собственно говоря, все только что высказанное о путях и правилах переключающей работы относится не только к узкой методике специальных переключений (когда определенное вредное качество мы перестраиваем в полезное), но и ко всей педагогической деятельности в целом, которая, как мы видели во всех главах выше, в основе своей и является систематической работой по правильной организации энергетических переключений. Однако мы вполне намеренно выдвинули эти соображения в отдельной главе, так как особенно актуально они заостряются и особенно плодотворно применяются в тех случаях, когда налицо имеется вполне отчетливая, ясная и узкая, специальная задача по перемещению участков возбуждения от определенного болезненного участка к тоже определенному, но здоровому, творческому участку. Повторяем — полностью в силе оказываются эти правила и для всей педагогической работы в целом, во все ее этапы.

Для наглядности приведем типическую, рядовую иллюстрацию по проведению методики специального переключения. Мальчик П., 15 лет, очень возбужденный, рассеянный, любит шум, драки, где играет всегда роль зачинщика. Мстительный, злобный, не сдержан, неуживчив в детской среде. Особенно рад, если при нем больно или обидно «попадает» другим ребятам, чаще всего включается в такую «бузу», где может острее «насолить», обозлить и т. д. В драках выбирает обычно такие обстоятельства, где на его долю выпадает наибольшая инициатива в нападении, в нанесении самого «сокрушительного» удара противнику, причем так «вгрызается» в «врага», что не оторвешь. Пользуется всяким случаем больно ткнуть в затылок, ущипнуть, кольнуть булавкой и особенно часто делает это в отношении к девочкам, хотя «не брезгует» и мальчиками.

Как в таком случае должна пойти переключательская работа? Во-первых, надо было выяснить действительную подоплеку и действительный смысл этого уродливого уклона. Оказывается, после наиболее сложной, злобной «бучи» у мальчика ночью находили семенные пятна на белье: так как онанистом он не был, очевидно, извержение семени происходило либо во сне, в поллюциях, либо во время самих истязаний, т. е. истязательская работа была определенно полового характера (отсутствие семенных пятен и вообще половых разрядов — еще не гарантия «внесексуальности» такого поведения). Далее выяснилось, что мальчик обозлен был длительно неумелой родительской тактикой, несправедливо противопоставляющей его, нелюбимчика, двум другим детям — любимчикам. Младшие классы школы он пережил замкнуто, не понятый педагогами, и мрачная его мимика вызывала часто у неумных, нечутких воспитателей злобную реакцию с их стороны, после которой замкнутость мальчика, конечно, увеличивалась и превращалась постепенно в озлобление. Эта «дикость» мальчика и «антипатия» к нему со стороны педагогов приводила к насмешкам детей над П., к травле, частым обидам, в ответ на что он злобно, но бессильно «огрызался», сжимал кулаки, багровел и на долгий срок после этого старался не показываться на глаза.

К 13–14 годам, по мере физического укрепления, замкнутость постепенно стала превращаться в агрессивность, которая в свою очередь начала окрашиваться в половые тона. Два «романа» мальчика, когда его внимание было более сильно затронуто девочками (в 13 ½ и 15-летнем возрасте), заключались в том, что «предмет» его «любви» даже и не догадывалась о чувствах, ей адресуемых, и лишь делалась мишенью особо злобных, злостных насмешек и издевательств с его стороны, причем к этим издевательствам им всячески энергично привлекались другие ребята, организатором которых в истязательских проделках он незаметно сделался в течение этого периода.

Переключающая работа началась с попыток направления его агрессивности на полезные деловые пути, с нащупывания таких путей, где эта агрессивность потеряла бы свое больное содержание. Оказалось, что элементами этой агрессивности была не только злобность, но и долго сдерживаемая активность, долго тормозимая тяга к общественным связям, причем все это превращалось в агрессивность потому, что «гордость», «привычка», «преследование среды» не давали возможности выявить открыто здоровые тяготения. Мальчика П. связали с тремя другими детьми, очень чуткими и разумными, предварительно разъяснив им сущность задания, и всем им совместно поручили ответственную работу по руководству постройкой экскурсионного лагеря в 15-ти верстах от города. Первая часть работы развертывалась в этом, узком детском кругу, причем тройка вполне намеренно уступала вожаческие позиции П. и подчинялась ему даже и тогда, когда он бывал озлоблен. Так как работа была действительно ответственной и все дети трудкоммуны ждали ее окончания для реализации своих экскурсионных планов, по мере приближения назначенного срока озлобленность П. адресовалась все меньше «тройке» и все больше материалам работы, препятствиям по пути и т. д., разражаясь иногда приступами острого бешенства (разбрасывание веревок, полотнищ палатки, ломка мебели и т. д.). Однако в дальнейшем эта ярость (педагог приезжал из города для контроля) превратилась из «ярости против работы» в ярость работы, и за последние 4 дня до срока П. самолично проделал буквально чудеса, закончив столько, сколько не успел в первые 10 дней, несмотря на неблагоприятную погоду. «Тройка», из позиции намеренной уступчивости, незаметно для себя, к своему изумлению, оказалась в положении разумно, настойчиво руководимых работников, и рост их уважения к П. (взамен недавней снисходительности) был буквально молниеносным по своей быстроте и неожиданности. При въезде коммуны в лагерь П. попытался устроить свой обычный «злобно-бузотерский» бенефис, но из этого ничего не вышло, так как, во-первых, у него не оказалось былого «порока» (это за 15-ть-то дней), во-вторых, оруженосцы его — верная ему тройка, сразу перешли на его сторону, и буря быстро «разрядилась», так как не было сильных организаторов для противодействия П. На торжественном собрании, посвященном открытию лагеря, заслуги П. были признаны всеми и, хотя П. пытался кулаками и ногами протиснуться через строй детей, чтобы удрать в лес, он был «тройкой» выведен к эстраде и публично ею расцелован. Этот вечер был переломным в отношения всех детей трудкоммуны к П., и все его последующие попытки вызвать «бузу» кончались неудачей, так как большинство ребят не удалось спровоцировать: они шли не против П., а вместе с П. За пять недель П. стал неузнаваемым. Не истязатель, а твердый, разумный вожак. Поллюции прекратились.

Приведенный нами случай переключающей работы — рядовой, обычный, так как педагоги подмосковной трудкоммуны им. ОГПУ, Полтавской, Саратовской трудкоммун и других энергично подтверждают эти случаи своими опытными иллюстрациями (в дискуссиях и информациях на московских и всесоюзных конференциях СПОН).

В нашем случае как типическом удовлетворительно соблюдены все методические предпосылки, обрисованные нами выше: 1) всеми способами была активирована здоровая социально-действенная, организаторская, волевая основа личности П. (так как его садизм был результатом воспитанного извращения именно этой основы); 2) для П. были созданы условия, при которых поневоле все его возбуждения должны были канализироваться исключительно в сторону этой здоровой основы (жесткое, срочное, ответственное обязательство, изоляция от детской массы, разумное, выправляющее кривизну П., поведение тройки, контрольные наезды педагога и т. д.); 3) была исключена возможность активного раздражения больных установок: тройка объединилась с П., что лишило его озлобляющего одиночества; растущее доверие массы детей к П. помешало ему провоцировать их на драки с собою. Соблюдены были также и два «золотые правила» методики переключений: 1) тактика перестройки П. проводилась постепенно не путем отказа от агрессивности, не запретами, но прорывами ее по целесообразным путям с последующим качественным переключением ее; 2) в этой тактике П. оказывался не жертвой, не грешником, не угнетенным, но активным, радостным борцом; радости, которую он имел от садизма, его не лишили — радость ему была сохранена, но не садизм уже питал ее, а иные, здоровые соки.

Такова типическая работа по переключению болезненных половых установок. Такова она и в специальных случаях, когда требуется срочное вмешательство, такова же она и во всей системе постоянной педагогической работы по организации здоровых переключений.

XIX. Роль личности как переключающего фактора

Фрейдовская школа впервые обратила внимание на особое явление в половой жизни, которое было фрейдистами названо: «перенос» (Übertragung). Сексуально дезорганизованный человек часто приковывается, «приклеивается» к другому человеку, «переносит» на него все свои любовные переживания, делает его своим кумиром, превращает себя в раба, отказывается от своей личности и независимости и без этого «переносного своего аппарата» не может существовать. Адресат такого переноса — главная основа бытия для переносящего, обязательный «мост», по которому последний продвигается, протаскивает к жизни все свои планы и действия. Эти своеобразные любовные привязанности, «переносы» играют, по нашим наблюдениям, особо крупную роль в переходном возрасте, когда резко заостряется личностное начало и усложняются личностные связи с окружающими людьми. Если «перенос» удачен или, наоборот, неудачен, это имеет огромное значение для всех социально-жизненных установок «переносящего».

Мы лично думаем, что в этом фрейдовском «переносе» сексуальное содержание вовсе не должно превалировать, мало того, может и совсем отсутствовать. Если оно иногда сильно, то вовсе не потому, что механизм «переноса» — первично половой механизм (влюбленность), а лишь потому, что для внеполового переноса среда не создавала должных условий: аналогично половому романтизму подростка, который заостряется именно как половой лишь из-за отсутствия бредовых путей для социального романтизма[209]. Однако отрицая половую диктатуру в явлениях «переноса», мы не отрицаем самого факта переноса, наоборот, обращаем самое серьезное внимание на огромное его значение (как положительное, так и отрицательное) в половом воспитании.

«Переносом» можно бы назвать такое состояние человека, в частности, растущего человека — ребенка, подростка, когда оно особенно крепко, глубоко привязывается к другому человеку, делая его центром своих симпатий, своего доверия, олицетворением своих идеалов, образцом для своего поведения и миросозерцания и т. д. Очевидно, для такого прикрепления к другому половой элемент вовсе необязателен. Если подобный «идеал» действительно хорош в социально-творческом, действенном смысле, если он силен, смел, умен, глубок, чуток, честен, — крепко привязаться к нему можно и без всякой половой подоплеки, тем более, что в жизни носители таких качеств настолько редки, что удивляться их всепокоряющему влиянию не приходится. Сложнее обстоит, если «идеал» совсем не идеал, если чертами героя, борца и пр. награждают мелкое ничтожество, но и здесь осложнение может быть обусловлено тоже не «половым наваждением», не «любовным опьянением», а лишь острым, трагическим одиночеством, беспросветной социальной тьмой вокруг, когда сослепу, «с голоду» урод красавцем покажется: не половой голод, а тот же социальный голод. И лишь в третьей категории случаев мы встречаемся с действительным половым переносом, когда «идеал» делается олицетворением наилучшего в мире по причине осложненной половой к нему привязанности.

Как бы то ни было — независимо от того, к какой группе отнести тот или иной случай «переноса» — самый факт возможности сосредоточения необычайно острых и сложных эмоций на одном человеке отрицать нельзя, и в педагогическом отношении следует его детально изучить, использовать в первую очередь для целей полового воспитания.

Подросток — острый личностник, но он же рвется к людям. Он мечтатель, романтик, «идеализатор» (не идеалист!), но не в процессах закупорки, а в своих проекциях наружу, к социальному миру. Его социальные требования, однако, очень сложны и противоречивы (уступает коллективу лишь при условии максимального субъективного выигрыша), и не так просто прочно слить его с широким социальным окружением. Именно тогда, когда в коллективе он не прививается, делается он особенно падким на более узкие социальные избирания и начинает тяготеть к более замкнутому, специально избранному им кругу, зачастую ограничивая его одной лишь, но зато уже максимальной привязанностью.

Все недополученное им от себя из-за бедности его реальных, социальных установок, все недополученное им из коллектива из-за нищеты его связей с последним, он переливает в найденный им идеал. У подобной сверхпривязанности огромная роль — как паразитарная, если ее адресатом является недостойная личность, бесплодно поглощающая, не умеющая использовать могучую силу такой привязанности, — так и творческая, если она является стимулом к ценнейшим действиям «во имя моего идеала».

Чем шире и ярче конкретные социальные связи подростка, тем меньше у него нужды в такой исключительной привязанности; однако, учитывая трудность, конфликтность путей, по которым развертывается подростническая социальность, педагогическое значение такой сверхпривязанности нельзя ни в коем случае преуменьшать. Можно вполне определенно указать, что значительная доля педагогической талантливости и вожаческого влияния растут именно из этого источника. Всем известны десятки случаев быстрого «чудесного перерождения» целых групп (классов) подростков при появлении среди них нового, исключительного педагога или выдающегося вожака. В этом перерождении играют роль самые разнообразные факторы: конкретное олицетворение своих идеалов в определенном человеке (наглядность идеала), романтическое преклонение перед живым героем, сложные подражательные процессы, стремление через препятствия к «вершине», — иногда попросту любование, обожание (в последнем содержится уже элемент сексуальности, притом элемент пассивирующий).

Хорошо, если человек, к которому «прицепились» эти детские эмоции, сумеет осторожно отвести их от себя и переключить на дела, на жизнь, на творчество. Опасно, если он не сумеет этого сделать, — подобный процесс превратится тогда в нескладную, самодовлеющую «жвачку влюбленности». Еще хуже, если он по своим качествам вообще недостоин таких детских эмоций, это отравляет в дальнейшем весь детский эмоциональный источник и послужит причиной самых тяжелых социальных, а затем и сексуальных разочарований подростка.

Если в подобной привязанности даже и содержится иногда элемент полового романтизма, в этом нет ничего опасного при условии чутья и уменья со стороны адресата такой романтики. Половая романтика подростка в подавляющем большинстве случаев может быть десексуализирована (недаром до трети детей «влюбляются» вначале в преподавателей своего пола, оказываясь в дальнейшем вполне нормальными гетеросексуалами)[210], надо лишь дать ей богатую социальную начинку и конкретные пути для делового переключения.

Лучше, если процесс роста здоровых творческих связей подростка с жизнью развернется без этих исключительных сосредоточений внимания на определенной личности, хоть будь то великолепный вожак или замечательный педагог. Лучше потому, что тогда не окажется узости горизонтов, конкретные сцепления с жизнью будут более обширные, свободные, богатые: товарищество, а не один товарищ, коллективный героизм, а не один герой, взаимное подталкивание, а не подражание одному.

Там, где этой здоровой, широкой социальности нет, там, во избежание распыления детской энергетики на паразитарные переключения, следует, конечно, воспользоваться и механизмом «переноса», механизмом переключения энергетики на личность, «по которой» в дальнейшем, как по мосту, детская энергетика включится уже в широкую, здоровую реальность. Привязавшись к одному, сосредоточившись на одном человеке, тем самым подросток создает единство, избегает распыления и в общих своих целеустремлениях. Подражая своему кумиру, домогаясь его внимания, отстаивая его интересы, подростки постепенно развертывают глубокие и прочные доминанты, привыкают к тормозным процессам, — одним словом, всесторонне качественно растут.

Необходимо лишь не допускать длительной задержки на одной личности, надо добиться как можно скорее, чтобы эффект влияния этой личности перестал быть исключительным, надо, чтобы сама эта личность всемерно способствовала постепенному отрыву от себя и дальнейшему переходу ребенка в широкую социальность. «Ты любишь, уважаешь во мне не меня, не мои личные качества, а себя, свои творческие искания, и жизнь со всем ее, желанным для тебя, творческим содержанием; во мне ты нашел лишь одно из воплощений того, чего ты ищешь, в себе и в жизни ты найдешь еще более богатые и радующие воплощения; поэтому поучившись у меня, следуя за мною, стань наконец на собственные ноги и отправляйся сам в широкую жизнь на боевую работу!» — таков должен быть педагогический девиз адресата «переноса», такова должна быть его тактика в отношении к «переносящему» подростку.

Конечно, носитель такой чуткой и сложной «переносной» тактики должен быть незаурядной личностью: чтобы привлечь к себе «гордые» симпатии подростка, чтобы оказаться в героическом ореоле и, в то же время, уметь педагогически регулировать, переключать эти своеобразные эмоции, надо самому воистину гореть любовью к социальной борьбе, к творчеству, быть подлинным социальным революционером и революционным строителем, насыщенным пафосом боев и исканий. Только такая личность имеет педагогическое право на временное привлечение к себе подростнических эмоций, на время, чтобы сыграть роль моста, по которому через пропасть возрастных противоречий подросток пройдет в действительную жизнь. Подавляющее большинство случаев исключительной, персонально направленной половой сверхромантики подростков, а также наибольшая часть разнуздывающего влияния вожаков на группы подростков обусловлены тем, что возрастная тяга к «переключению на личность» неразумно или злостно-уродливо использована. Половое воспитание настойчиво требует серьезнейшего внимания к механике «переноса».

Что способна сделать эта механика именно в переходном возрасте, подтверждается многими нашими наблюдениями, прочно подкрепленными также материалами Сталинградской, Терской и других трудкоммун (дискуссия на конференциях и курсах СПОН 1924–1926 г.г.). Самым фактом появления своего в детучреждении, привлечением к себе детской эмоциональности, детских симпатий чуткий, незаурядный педагог оказывается сразу в центре переключающей работы и начинает незаметно для себя менять всю «половую атмосферу» учреждения. Еще пальцем о палец не ударив для так называемого непосредственного полового воспитания, т. е. не сделав еще ни одного разъяснения по половому вопросу, ничего не изменив в методах физкультуры и т. д., он, однако, успел уже перестроить, переключить ряд детских эмоциональных установок, успел отвлечь от половых доминант часть их энергетики, переключив ее на себя и на связанное с собою дело, успел уменьшить количество и напряженность тяготения к онанизму у ряда детей, смягчить серию садистических выходок и пр. Повторяем, ничего специального для этого не предприняв, ни указаний, ни запретов, одним лишь фактом включения своего личного влияния в общий педагогический процесс.

Конечно, одно это влияние, без реализации всего, о чем мы подробно говорили во всех главах выше (от VII до XVII вкл.), скоро повиснет в воздухе. Конечно, длительное, исключительное сосредоточение детских эмоций на этом влиянии создаст скоро атмосферу опасного массового гипноза, но как частичный, правильно используемый элемент полового воспитания, на своем месте и в свое время, влияние это уместно и очень ценно.

Лучшим «естественно-экспериментальным» обратным доказательством этого влияния являются случаи, где в здоровое, упорядоченное детучреждение является один или два незадачливых, тусклых педагога, ничего особенно плохого не проделывающие в половой области, — однако в несколько месяцев невольно, резко меняющие «половую погоду» в учреждении: детская эмоциональность, не задержавшаяся на тусклой личности этих педагогов, не задерживается также и на их учебных предметах, отклоняется в сторону и, если не найдет по пути иного, здорового канала, прорывается на половые пути, до того бывшие в благополучном состоянии. Именно в переходном возрасте, хотим мы этого или не хотим, необходимо особенно зорко учитывать роль личности в области полового воспитания, так как социально-личностные установки возраста насыщены конфликтами, противоречиями, необычайными трудностями.

Центр тяжести работы, конечно, — весь педагогический процесс в целом (среда, коллектив, труд, обществоведение и проч.), но роль личности и детских переключений на личность должна учитываться как весьма существенная часть этого процесса: не решающая, не главная, но очень и очень существенная его часть.

XX. Половое просвещение

Как видит читатель, половое воспитание оказывается значительно более сложной областью, чем это явствует из подавляющей части литературы по так называемой сексуальной педагогике, целиком, исключительно сводившейся к инструкциям по «физиологической культуре» и по «половому просвещению». В нашем же материале эти «исключительные» указания включены лишь в две главы из многих, — притом не в наиболее существенные главы, — в главы, имеющие не направляющее, а исполнительское значение. В главе о физкультуре это выявилось с достаточной четкостью, такой же, исполнительской главой окажется у нас и глава о половом просвещении.

Если плохо налажен педагогический процесс в общем и в специальных его частях, если неразумно построена вся система переключений, ни физкультура, ни половое просвещение не в силах будут исправить положение и окажутся второочередными частностями в деле полового воспитания. Они имеют смысл и дают эффект лишь при условии реализации всех тех общих указаний по половому воспитанию, материал для которых был дан выше в ряде глав (VIII–XIX).

В частности, половое просвещение само по себе, вне связи со всей системой полового воспитания, действительно имеет поистине скудное значение, так как в основном сводится к двум факторам очень сомнительной переключающей ценности: 1) к запугиванию (разъяснения о вредностях, угрожающие предостережения и т. д.); 2) к хрупкой системе словесных раздражителей, дающих поверхностные теоретические познания, без связи с глубинами эмоциональной природы ребенка (беседы по половому вопросу, литература по половому вопросу и т. д.). Выпячивать вперед эти факторы, считать их 95 % всей сексуальной педагогики — более чем нелепо. Однако на фоне действительно серьезной работы по половому воспитанию (на фоне правильной организации среды, коллектива, труда, учебных дисциплин и пр.) у полового просвещения имеется все же своя значительная, хотя и второочередная роль.

Половое просвещение, т. е. преподнесение детям научно-популярных указаний о половой жизни, исчерпывается двумя областями работы: 1) половое просвещение может быть проведено через всю серию общих учебно-воспитательных мероприятий, без специального выделения особых тем и вопросов по половой жизни; 2) половое просвещение может проводиться как специальное половое просвещение, в форме особых бесед, предоставления особой литературы и т. д. Оба этих методических подхода далеко не равноценны.

Наиболее крупная, обстоятельная и ответственная работа по половому просвещению проводится первым методом. Незаметно для детей, год за годом, пока половые вопросы не успели еще приобрести у них излишней напряженности, дети получают исчерпывающие знания по половой жизни, распыленные среди прочего, богатого, многообразного учебно-воспитательного материала. В хорошо работающем детучреждении к переходному возрасту дети, без специального заострения полового вопроса, успевают в спокойном, незаметном материале получить то основное, что им необходимо для позднейшего предотвращения нездорового любопытства, для предотвращения вредных дальнейших попыток проникнуть в «сокровенные тайны» пола и т. д. Ни больного любопытства, ни «сокровенности» не окажется у них потому, что все «тайны» были им заблаговременно, незаметно и спокойно раскрыты настолько, что для праздных предположений и догадок не осталось почвы. Это единственно правильная и действительно безопасная система полового просвещения, в которой нет ни ханжеских укрываний, ни толчков к разнузданной фантазии, так как разъясняющая работа проводится исподволь, на фоне богатого неполового материала.

Хорошо работающее детучреждение, таким образом, не нуждается обычно в выделении специальных тем и бесед по половому вопросу, так как весь материал половой проблемы исчерпан в «неспециальных беседах» задолго до появления нужды в специальных разговорах на эту тему. Исключение могут составлять отдельные, единичные ребята, особо любопытствующие в половой области, но ответы на их вопросы не представляют трудности, так как не требуют специальных коллективных бесед, всегда рискованных.

Во всех этапах учебно-воспитательной работы, во всех дисциплинах, экскурсиях и т. д. — культурный педагог всегда найдет достаточный материал для освещения между прочим также и половой проблемы. Особенно богаты этим материалом естествознание и обществоведение. В естествознании почти по всем отраслям его всегда можно развернуть между прочим и данные, уясняющие сущность половой жизни, роль полового фактора, эволюцию половой жизни и т. д.; роль полового отбора в законах эволюции, размножение в среде одноклеточных, растений, животных, данные по анатомии, физиологии, гигиене половой жизни среди общих анатомо-физио-гигиенических сведений, — в вопросах социальной и индивидуальной гигиены — о половых заболеваниях, о болезненных половых установках и т. д., — среди указаний о мозге, о мозговой работе уяснить и роль половых желез, полового поведения для мозговой деятельности и т. д. и т. д.

Ценность этих «половых» сведений, растворенных в общем учебном материале, заключается именно в том, что они не привлекают специального внимания, целиком отвлеченного сейчас в сторону изучаемой главной проблемы (теория эволюции, мозг, физиология и т. д.) и, вместе с тем, дают ясный, исчерпывающий ответ на главные половые вопросы, неосведомленность в которых через 2–3 года дала бы трагические результаты.

Беременность как результат половой жизни и как тяжелое физиологическое состояние, материнство и его муки, обязательства отцов, беспомощность раннего детства — все это — материалы, формирующие сложное чувство глубокой моральной ответственности за половое задолго еще до появления специального интереса к половому. Поэтому, когда переходный возраст пробуждает наконец и специальный интерес, болезненная сторона последнего в главном уже обезврежена, смягчена предварительно полученными, притом морально обязывающими знаниями.

Обществоведческие знания, извлекаемые для целей полового просвещения, не менее многообразны и плодотворны. История семьи и брака на фоне истории классовой борьбы, эксплуатация и проституция; эксплуатация, нищета, невежество и социальные болезни, в том числе алкоголизм, сифилис, гонорея и т. д.; культурно-бытовое, в том числе и половое прогнивание паразитирующих, умирающих классов и общее, т. е. и половое возрождение молодых, революционных классов; социалистическое строительство, социалистический быт и новая сексуальность и т. д.; героические, революционные фигуры в истории и бытовая их скромность и т. д. и т. д. Этот материал дает точную локализацию полового в социальном и, вместе с тем, открывает начальные директивы для полноценного классового полового поведения, не в гигиеническом (это дело естествознания), а в социальном разрезе. Достоинства его, пожалуй, еще больше, чем естествоведческого материала, так как общественно-этические перспективы, им раскрываемые, во всяком случае лишены какого бы то ни было добавочного раздражающего привкуса, который может все же иногда появиться у неумелого педагога, говорящего хотя бы о функциях половых органов.

Пишущий знает многие десятки детей, усвоивших к 9–10 годам очень многое о физиологии и социологии половой жизни и сильно от этого выигравших к переходному возрасту. Конечно, одни эти знания не дали бы детям здорового полового направления, но совместно с другими, решающими общими факторами полового воспитания, правильно данные предварительные знания имеют все же свою значительную сексуально-педагогическую миссию.

С этой же точки зрения нет нужды отказывать детям в ответах на недоуменные их вопросы в половой области. Не следует ни в каком возрасте делать из этих вопросов «трагические тайны». Конечно, не следует их также и выпячивать, не надо их специализировать, отделять от других, а наоборот, всегда необходимо включить их в тот или иной общий материал и разрешить их на фоне этого общего материала. Детские вопросы (в 7–9 лет) о «причинах деторождения» не следует, конечно, сразу приурочивать к рассказам о процессах полового соития. Их можно разрешать незаметно и постепенно: рассказать о положении плода в утробе матери, о постепенном развитии этого плода, о подготовке материнского организма к родам и т. д., незаметно перейти к опылению цветов, к «причинам» размножения в растительном царстве, рассказать о внеполовом и половом размножении и, самым незаметным образом, среди этого богатейшего и бесстрастного материала, включить в его состав и несколько мягких, спокойных штрихов о физиологическом смысле полового соития. В таком богатом окружении этот кусок материала не выпятится, но в то же время для ребенка недоуменной, надсадной пустоты уже не останется. Незачем давать коллективные беседы в ответ на один случайный детский вопрос, ответить на него можно осторожно наводящими указаниями, тут же, один на один; исчерпывающее же его разрешение — давать не сразу, не выделяя его специально, а в общем контексте с прочим просветительным материалом.

Конечно, при этом ни в коем случае не следует демонстрировать «половые опыты» (были ведь и случаи экскурсий на случные пункты!!) и тщательным образом надо также воздерживаться от наглядных таблиц, рисунков и всего того, что излишне возбуждает зрительные образы в этой области. Особенно нелепы довольно энергично рекламируемые специальные плакаты, посвященные половой проблеме: на фоне общей нашей школьной бедности плакатным материалом специально выделять половой вопрос и награждать его яркой, красочной зрительной оргией, завешивая стены неожиданно богатым наглядным материалом было бы большим безрассудством, было бы нескладным выпячиванием вопроса, что повлекло бы лишь к раздражающему, ненужному любопытству.

Такова, в общем, подготовительная просветительная подготовка в половой области, подготовка длительная, незаметная, систематическая, подготовка, в которую включается весь педагогический процесс, весь педагогический коллектив, все части которой заранее взвешиваются, планируются, взаимно увязываются и при проведении их зорко учитываются в их результатах. При этой подготовке мы самым энергичным образом отвергаем специальную литературу по половому вопросу для детей, считаем, что половой материал можно дать и в литературе так же богато, широко окруженным в общем естествоведческом или обществоведческом материале, не выделяя его особо, как мы это предлагали делать и в устной просветительной работе.

Максимальной осторожности требует в смысле полового просвещения современная художественная литература и все искусство в целом, как «взрослое», так и специально детское («для детей»). По нашему мнению, лучше в этой, особо опасной художественной плоскости вовсе не касаться половых, любовных проблем, чем касаться их плохо. С одной стороны не годится и расслабляющий слащавый сентиментализм буржуазных «ультраромантиков», с другой стороны еще более опасен цинический, слишком раскрытый реализм «левых» художников. Синтеза же здоровых элементов, в применении его к детским восприятиям, пока не создано, и лучше поэтому пока в детском искусстве вовсе не касаться вопросов любви, чем касаться их плохо, без должной осторожности. Искусство для детей в области любви ждет еще своих Толстого, Флобера, Мопассана, страстно ждет, но, увы, их еще нет. Эпоха революционной, массовой, пролетарской педагогики предъявляет свой особый заказ искусству.

О гнусной «просветительной работе» кино и прочего «искусства» говорилось достаточно в предыдущих главах: здесь требуется настойчивая пресекающая тактика («стрижка» частей фильмы, запрет показа ее детям и т. д.), но в основе лежит, конечно, творчески организующая работа: создание своего детского искусства.

Как же быть, однако, спросят нас, если все же назревает в детучреждении острая нужда поставить и специальные беседы по половому вопросу? Ведь может возникнуть и такая нужда?! Если половая атмосфера в учреждении слишком обострилась, «набухла», если разрастаются процессы группового полового разнуздания, если половые застрельщики «вожачествуют» слишком энергично, половые недоумения детей учащаются, сгущаются, — как же быть в таких случаях? Ждать, наблюдать, регистрировать, или же следует принять срочные, специальные, энергичные просветительные меры, немедленно оздоровляющее положение вещей? Вопрос, конечно, разумный, первоочередной, — ответить на него практически необходимо.

Понятно, никакой специальной «просветительной операцией» срочно оздоровить изуродованную половую атмосферу детучреждения нельзя. В этом вопросе не должно быть легкомыслия. Корни массовых болезненных установок детства настолько многочисленны и настолько глубоко, прочно связаны со всеми частями педагогического процесса, что рассчитывать на чудодейственное влияние нескольких просветительных бесед будет полным непониманием всей сущности полового воспитания. Надо радикально перестроить среду, оздоровить педагогический состав, перегруппировать детей, проделать сложные «вожаческие переброски», изменить весь характер учебно-воспитательной работы, чтобы добиться действительно прочного оздоровления больной половой атмосферы. Просветительная борьба будет лишь частностью в этой сложной системе общереформирующих мероприятий. Однако и как частность она требует внимания, надо продумать метод «срочного просветительного вмешательства».

Изменить наш принцип длительной просветительной работы и пользоваться также методом «эпизодического просвещения» можно лишь в тех случаях, когда опасность общего полового заражения для детучреждений действительно чрезвычайно велика, когда к этой мере следует прибегнуть как к массовому «хирургическому» вмешательству, учитывая возможный крупный ее вред, как и при обычной хирургической операции.

В чем же заключается возможный вред для подростков при проведении специальных бесед по половому вопросу? Основной вред в том, что беседа быстро, активно сконцентрирует, систематизирует все их распыленные половые тяготения, всколыхнет половую стихию, заострит, углубит половые конфликты и не сумеет, в то же время, урегулировать вызванную ею стихию, организованно овладеть ею. Полная аналогия с неумелой, неудачной хирургической операцией в брюшной или черепной полости, когда не приняты надлежащие асептические меры и не обеспечено хорошее послеоперативное заживление раны. Полость вскрыта, разрезы сделаны, остальное на «волю божью».

Проведенная таким образом «специальная» половая беседа приведет к троякого рода последствиям: 1) ею будут вызваны новые половые эмоции, новые разговоры на половую тему, обострение больного полового любопытства; 2) чрезвычайно возрастет удельный вес, авторитет «половых застрельщиков», которые получат в беседе массу дополнительного осведомительного материала, специфически ими затем используемого для агитации среди ребят; 3) увеличится замкнутость, отчужденность детей от педагогического коллектива, обусловленная как сгущением их сексуальности, так и известным чувством стыда перед воспитателем («вот как я использовал его разъяснения, его откровенность»). Конечно, такой эффект «вряд ли» окупит энергию, потраченную на проведение беседы. Поэтому, если действительно нет возможности избежать специальных инструкций по половому вопросу, необходимо принять самые суровые меры предосторожности. В основном меры эти вытекают из трех предпосылок: 1) какова личность педагога, проводящего беседы; 2) каково состояние детской группы, в которой проводится беседа; 3) каково состояние педагогической среды, в условиях которой проводится беседа.

Острейший вопрос специального «хирургического» просвещения — личность «просветителя». Последний должен обладать серьезной научной квалификацией, чтобы свободно владеть в беседе всем материалом вопроса. Он обязан уметь талантливо, ярко популяризировать свой материал, чтобы не создавать особенно опасного при такой беседе интеллектуального угнетения (непонимание, недоумение — и новая эмоциональная путаница). Он должен быть чрезвычайно педагогически гибок и чуток, чтобы правильно уловить и охватить аудиторию, владея ею целиком, применяясь к различным ее слоям и к изменениям ее состояния в процессе беседы. Он должен быть вполне здоров в этически-половом отношении, так как молодая аудитория зорка, подозрительна, поймет и не простит внутренней напряженности, интимных срывов лектора в таком чувствительном вопросе. По возможности он должен быть связан с данным составом детских групп, конкретно близок им по учебе, занятиям и т. д., так как подобная предварительная близость сильно смягчает неминуемую начальную напряженность при первых этапах беседы. В отношении к особенно талантливым и опытным лекторам последнее условие не столь обязательно, так как чутье, такт, опыт может заменить их персональное знакомство с детьми; однако сведения об этих детях они обязаны собрать максимально полные. Таковы требования к личности «полового просветителя».

Требования к составу детской группы, в которой должна проводиться беседа, не менее суровые. Как имеются организмы, для которых, несмотря на все опасности заболевания, операция неприменима ввиду 100 % угрозы смертельного исхода, так существуют и детколлективы, где провести «половую беседу» ни в коем случае нельзя, несмотря на весь трагизм положения. Детколлективы, пропитанные тяжелой половой дезорганизацией, ущемленные диктаторским влиянием, не имеющие авторитетной и твердой здоровой детской прослойки, на которую можно бы опираться педагогам, — такие детские группы совершенно не годятся для «половых бесед»: инициатива по использованию эффекта беседы будет в них неминуемо вырвана из рук педагогов и вся эмоциональность, всколыхнутая беседой, целиком уйдет на питание сугубо разнуздавшейся половой стихии.

Таковы же требования и к педагогической среде, в окружении которой надо вести беседу. Так как беседу ни в коем случае нельзя считать изолированным куском педагогической работы, так как материал бесед должен органически вытекать из педагогического процесса и в свою очередь в него же затем вливаться, — вполне очевидно, что могут случиться такие педагогические условия, при которых бесед поставить никак нельзя. Нельзя же делать ответственную операцию под дождем или в грязном помещении, на падающем столе, ржавыми инструментами и т. д. Таким же образом не следует проводить «просветительную операцию» в учреждении, не способном организовать предварительные и последующие условия для правильного переключения детской эмоциональности, взбудораженной беседами.

Из указанных выше предосторожностей органически вытекают и те предварительные меры, та предварительная подготовка, которая необходима для создания условий, требуемых характером «операций». Суть подготовки — в обеспечении возможности предотвратить излишнее эмоциональное возбуждение, а в случае его появления, овладеть им и творчески его направить, переключить. Поэтому кроме подбора лекторов и предварительной их обработки следует принять еще три следующие категории мер: 1) надо отобрать детей, наиболее сексуально и социально здоровых и мобилизовать их в качестве ядра «содействующих» для помощи в борьбе с половой дезорганизацией в группе, соответствующим образом инструктируя их; 2) надо предварительно по возможности обезвредить, иммунизировать наиболее сексуально-запутанных, занявшись тщательной их индивидуальной обработкой и, быть может, устранив одного-двух из наиболее опасных[211]; 3) надо самым серьезным образом подготовить весь педагогический коллектив, мобилизовать его, связать его работу с материалом и возможными результатами «половых бесед», чтобы беседы эти влились в заранее подготовленное русло и получили затем должное направление. Лишь после такой глубокой подготовки можно приступить и к беседам. Как видим, беседа, еще до ее проведения, оказывается мощным толчком для целой серии глубоких оздоровляющих мер, адресованных всей атмосфере детучреждения в целом, всему половому воспитанию как таковому.

В конце концов, однако, половых бесед проводить именно как половые беседы ни в коем случае не следует. Во-первых, беседы эти не должны назойливо вылезать из обычного учебно-воспитательного обихода, не должны занимать в нем какого-то обособленного места. О них не следует анонсировать, им не следует уделять отдельных часов, они должны незаметно вплестись в процессы текущей работы в качестве синтезирующего материала по ряду сопряженных друг с другом дисциплин (обществоведение, естествознание и пр.). Они ни в коем случае не должны называться «половыми беседами» и могут быть посвящены в основном любому общему или специальному вопросу, но никак не вопросу половому. Только при этих условиях тот специальный половой материал, который сконцентрировано будет дан в этих беседах, лишится значительной доли своей вредоносности. Кроме того, будет избегнута опасность напряженного предварительного ожидания, специальной «организованной» подготовки со стороны половых бузотеров и т. д.

Материал полового вопроса можно спокойно, без всякой натяжки включить в любую интересующую подростков проблему: о физиологии творчества, о гигиене ума и общей гигиене, о воспитании воли, о комсомольской этике, о чувстве товарищества, о вопросах культуры, быта, искусства и т. д. Все указания, данные нами выше по поводу длительного многолетнего полового просвещения, остаются и в данном случае в полной силе — с той лишь разницей, что, вместо нескольких лет, в связи с «хирургической срочностью» меры, материал этот должен быть незаметно подан в неизмеримо более короткий срок.

Начав незаметно серию этих интересных для подростка бесед, не выпячивая эти беседы среди прочего учебного материала, педагог постепенно вливает в них и нужный ему инструктирующий половой материал, не выделяя его, не нажимая на него, а пользуясь им мягко, лишь в качестве сопутствующего иллюстрационного варианта. Чем удачнее, ярче вовлек он ребят в русло основного общего вопроса, являющегося предметом беседы, тем спокойнее может он вливать в него дополнительный половой материал, не боясь концентрации на нем избыточного внимания, так как дети уже увлечены главной темой и застрахованы от «взрыва» их внимания половыми материалами. Если «страховки» еще нет, если общее внимание детей еще не устоялось на главной теме, с половым материалом надо немного подождать, подавать его осторожнее, нащупывая наиболее безопасные моменты и пути для его включения. Возможности вносить частичные половые варианты в любую общую тему необычайно богаты и, хорошо использованные, вполне безвредны для детей.

Между вопросами здоровья, творчества, волевой закалки, этики, героизма и сексуальностью столько перекрещивающихся путей, что в серии бесед на тему «социология и психофизиология пионерски-комсомольского быта», в серии, развернутой на 5–6 полуторачасовых бесед, можно незаметно изложить популярную энциклопедию по вопросам правильного полового поведения. Нужно вполне определенно указать, что голые физиолого-гигиенические указания никогда не удовлетворят подростка, если не будут даны в богатом окружении и на основе социально-этических и героически-волевых предпосылок, в сопровождении исторических и художественных иллюстраций как из прошлых эпох, так и тем более, из современности. Тон материалов — ярко оптимистический; шельмования, порочения «виновных» не должно быть ни в коем случае; выводы должны быть даны конкретные, действенные, доступные; возможности волевой тренировки должны быть открыты самые обширные.

Особенно богатый объективный и субъективный эффект дает подростническая аудитория после изложения перед нею проблемы переключений, после иллюстраций о соотношении между половым уродством и праздно пропадающим творческим богатством: этот материал становится у многих неисчерпаемым стимулом для ценнейших самовоспитательных мероприятий. Как начало, так и конец всякой такой беседы должны быть внеполовыми, что и соответствует действительному содержанию половой проблемы, так как фактически особого, специального полового вопроса не существует, что мы и видели на всем протяжении, нашей брошюры.

Вполне очевидно, что поданный в беседах материал не должен застревать инородным телом в мозгу ребят. Его необходимо тотчас же подхватить во всей педагогической работе, углубить, детализировать, незаметно пропустить части его через содержание всех прорабатываемых детьми дисциплин, опять-таки не заостряя специально половых его кусков, но и не избегая их панически, в том же уклоне, как это было сделано на самих беседах. Не менее очевидно, что беседы должны планомерно совпадать с глубокой встряской в содержании всей учебно-воспитательной работы. Только в сопровождении такой всесторонней, органической встряски, перестраивающей педагогическую работу в ее глубинах, может получиться продуктивный результат и от самих бесед. Новая постройка учебно-воспитательного материала, новый подход педагогов, освежение детских группировок, оживление общественной работы ребят, энергичная мобилизация пионерско-комсомольского ядра, энергичный, чуткий контроль над новыми элементами детского быта и т. д., — только в таком «окружении» беседы действительно перестанут быть стихийными дезорганизаторами детской сексуальности, а сделаются здоровыми ее организаторами. Если нельзя было их в данном случае избежать, еще меньше прав у нас предоставлять их влияние в распоряжение стихии.

Ясно, что наихудшей базой для проведения «половых бесед» является пионерский отряд — именно потому, что в нем отсутствует главная предпосылка, без которой мы не вправе прибегать к такой операции, отсутствует возможность использования беседы для органической перестройки элементов всей учебно-воспитательной работы. Дети в отряде проводят лишь незначительную часть своего времени, после сборов они распыляются по различным школам, и проследить, организовать дальнейший эффект бесед так же, как и предварительно подготовить для них общую почву, у нас нет возможности: для этого пришлось бы взять в свое ведение сразу все школы, из которых пришли дети в отряд, что, конечно, неосуществимо. Дети от беседы получат лишь толчки, но дальнейшее направление их реакций на беседу окажется уже вне наших регулирующих сил, т. е. во вред детям. Это не мешает, конечно, взять в более внимательную сексуально-просветительную обработку вожаческий и вообще наиболее активированный кадр пионердвижения, который должен быть самым энергичным нашим помощником в деле полового оздоровления детворы.

Что касается узкого вопроса о специальной гигиене половых органов (гигиена менструаций, опрятность в области мошонки и т. д.), эти указания не требуют специальных коллективных бесед, а должны быть преподаны индивидуально детям врачами и знающими педагогами при максимальном использовании в этом деле культурной родительской помощи.

Роль родителей, в помощь педолого-педагогическим работникам, для целей полового воспитания и полового просвещения чрезвычайно велика. Без их разумного содействия школа одна не в силах будет справиться с этой тяжелой задачей. Если специальное половое просвещение — рискованное дело для детворы, в то же время для родителей оно совершенно обязательно, и родители детей должны в первую голову подвергнуться всесторонней сексуально-просветительной обработке не только теоретической, но и конкретно-методической. Они должны серьезно знать основное в области полового воспитания, они должны быть бдительными нашими эмиссарами в семейной обстановке. Все, что мы в десятках глав говорили как об обязательном для педагога, в совершенно одинаковой степени обязательно и для родителей, конечно, при учете специальных семейных условий, отличающих в оттенках работу родителей от работы организованного детучреждения[212].

Надо ли создавать особые кружки родителей или педагогов (либо смешанные кружки), занимающиеся проработкой полового вопроса, и в частности, вопросов полового воспитания? Нет, не надо! Ведь основная сущность действительно правильного подхода к половому воспитанию — ни в коем случае не выделять его специально, не обособлять его от всей педагогической системы, учитывать его лишь как органическую часть этой системы, часть, правда, чрезвычайно острую, нередко трагическую, но все же неотъемлемую часть целого, а не самостоятельное целое. Организовать особые «половые кружки» — значило бы отвлечь внимание от всей педагогической работы в целом, что было бы в первую очередь опасно именно для полового воспитания. Поэтому возможны кружки «по детскому быту», «по детскому коллективу», «по общественному воспитанию детей» и т. д., изучающие среди других частей кружкового плана также и половые вопросы, но ни в коем случае не следует организовывать особых «половых кружков».

Что кружки такого рода в среде самих детей создаваться не должны ни в коем случае, это само собой разумеется: конечно, не из ханжеских соображений, а по мотивам практической целесообразности.

XXI. Коллективный и индивидуальный подход в области полового воспитания

Все, высказанное нами в предыдущих главах, попутно связывало вместе и коллективный и индивидуальный подход. Учитывался индивидуальный интерес отдельных детей к половому вопросу, принималась во внимание индивидуальная ранимость или назревшая уже извращенность в половой области, указывалось на необходимость выделения здорового кадра, персональной обработки особо сексуально запутавшихся и т. д. Таким образом, мы сталкиваемся в наших указаниях не с «гуртовым», огульным подходом ко всей детской массе, тщательно выделяя те случаи, где наша тактика требует особых, индивидуальных оттенков. Случаи эти, однако, требуют кое в чем более детально развернутой методики, более детальных наших указаний.

Дети, наиболее сексуально дезорганизованные, наиболее замкнувшиеся и одичавшие вследствие половой своей путаницы, требуют несколько более тесной связи с ними в учебно-воспитательной работе. Они должны быть на особом учете, в отношении к ним требуются особо внимательно продуманные меры — по тому же типу, что и всюду развернутые нами выше, их интересы и группировки должны подвергаться самому внимательному изучению. Конечно, основные ваши влияния в детучреждении должны быть коллективными, но это не мешает оттенять в отдельных случаях те или иные необходимые вариации. Не следует выпячивать этого индивидуализированного подхода ни в глазах самого ребенка, ни во мнении других детей, — тактика индивидуализации требует чрезвычайных предостережений. Да и самую индивидуализацию следует проводить на общем, коллективном фоне, обрабатывая отдельно ребенка в условиях коллективного его быта, а никак не оторвано от коллектива.

При индивидуальном подходе особенно следует остерегаться обострения эгоцентризма у детей, которых мы выделили, и появления «ревности» у других ребят, оттенять которых не было нужды. Эгоцентризм персонально выделенных ребят может быть двояким, но и первая, и вторая его форма — обе одинаково нежелательны: 1) «вот меня выделили, — я особенный, — меня любят больше других, отличают и т. д.» (эгоцентризм самовлюбленности); 2) «я гнилой, никудышный, грешный, больной, глупый и т. д., поэтому меня выделили среди других и т. д.» (эгоцентризм самоугрызения). Поэтому не выделять следует таких детей, а лишь частично оттенять подход к ним на коллективном, общем фоне.

В первую очередь следует при этом использовать помощь двух-трех наиболее здоровых и разумных ребят, предупредив их об интимности задачи, с просьбой не разглашать. Тактика частичной индивидуализации, проведенная не нами, а лишь под нашим руководством при посредстве товарищей нашего питомца, даст более выразительные и в то же время обезвреженные результаты, тем более ценные, что они окажутся полезными не только для нашего «клиента», но и для помогавших ему ребят, развив у последних педагогическое чутье, здоровый социальный уклон. Связавшись персонально лишь с нами, выделенный нами подросток еще не врастает органически в свой возрастной коллектив, — между тем, связанный с группой наших «содействующих», он прямыми путями, но уже оздоровленными, проникает во всю детскую жизнь в целом и не изолируется, а сугубо коллективизируется в процессе наших совместных выправляющих на него влияний.

Конечно, не следует при нужде избегать и непосредственного, специального контакта нашего с отдельными детьми: для особого опроса их, для более интимной беседы, для специальных разъяснений. Однако кроме указанных уже предосторожностей следует при этом тщательным образом избегать двух возможных и, к сожалению, столь пока частых «перегибов»: нельзя допускать «нежничанье», «сентиментальничанье», слащавую ласковость печальной памяти институтских классных дам, нельзя также переходить на тона менторской холодности, сыска, уловления, запугивания, запретов. Фон такого контакта должен быть простым, ясным, дружески-деловым. Ребенок должен видеть во мне не мудреца, не святого, не судью, а обычного человека, старшего товарища, внимательного, простого, дружески-расположенного, доверчивого. Атмосфера взаимного доверия — вот обязательный фон для такой индивидуальной встречи. Не будет унижением для педагога, если он вспомнит при этом в беседе и о своих собственных ошибках, «грехах», это приравняет его к юному собеседнику, сделает того более доверчивым, более раскрытым и гибким.

На фоне общей оздоровляющей работы подобные индивидуальные оттенки в подходе сыграют крупную вспомогательную роль, разгружая вовремя детский коллектив от лишних трений, от бесплодного балласта.

XXII. Совместное воспитание полов

Вряд ли у кого из советских педагогов вызывает сейчас сомнение вопрос о совместном воспитании полов. Если косная часть западной педагогики (Холл, Ферстер и др.) панически до сих пор боится совместности, советский педагог свои колебания в этой области, конечно, изжил. Чем раньше соединять оба пола на совместной учебно-воспитательной работе, чем с более ранних лет развиваются у них совместные интересы, дружные действия, товарищество, общественно-творческое сродство, тем это полезнее и для здорового полового их развития. Сюда же относится и совместный физкульт с ранним привыканием к виду обнаженных тел. Здоровая и ранняя совместность делает более легким и простым усвоение сведений о половой жизни, без грязных к ним добавлений, делает невозможным цинический, похотливый подход к объекту товарищеской спайки, снимает лишний груз с ранней половой романтики, — одним словом, срывает с больной сексуальности современного детства ряд пластов, порожденных уродливыми социально-педагогическими влияниями.

К несчастью, детучреждение, как бы блестяще оно ни проводило совместность, оказывается далеко не исчерпывающим фактором в области полового воспитания, и то здоровое, ценное, что может быть создано хорошо поставленной общепедагогической работой, зачастую срывается семьей и социальной средой в широком ее окружении. К еще большему несчастью, далеко не во всех детучреждениях хорошо реализуется и самый принцип совместности. Вот почему практически в этом вопросе существует еще у нас частичная дискуссия.

Во всяком случае, нежелательных половых установок всего меньше бывает именно в тех учреждениях, где раньше всего начали проводить совместность, причем носителями нежелательного полового материала обычно являются не стажированные дети учреждения, а пришельцы со стороны, вошедшие в группу уже сравнительно в позднем возрасте и не получившие вовремя полезных навыков совместности. Конечно, чем позже начинать совместное воспитание, тем меньше результатов оно дает, но и в позднем возрасте полезность его значительно большая, чем возможная вредность, что мы видим хотя бы в высших учебных заведениях, где совместная учебно-общественная работа студентов обоих полов не разнуздала, а наоборот, смягчила сексуальность.

Все меры по половому оздоровлению детучреждения, все методы наилучшей организации наиболее ответственных частей общевоспитательной работы всегда развертываются особенно энергично, если в этой работе участвуют дети обоих полов, — конечно, поскольку совместность их работы хорошо направляется и организуется. Разнообразие дополнительных элементов, вносимых обоими полами в свою совместную жизнь, вносит добавочное богатство, своеобразие в содержание детской активности, в получаемые ими впечатления и, в конечном итоге, является незаменимым социально-творческим материалом, которого нет там, где отсутствует совместное воспитание. Точно так же отдельные случаи половых отклонений в учреждении рассеиваются быстрее, без осложнений, если борьба с ними происходит на совместных началах.

Конечно, имеются и границы для этой совместности. Чем старше становятся дети, тем границы эти суживаются больше. Однако чем сексуально здоровее дети, чем длительнее стаж их совместного пребывания, чем глубже использована их совместность, тем спокойнее и медленнее сжимаются эти границы. Понятно, совместные спальни, совместное купанье позже 8–10 лет в большинстве уже нежелательны, так как вопросы об анатомо-физиологической разнице полов могут при этом иногда детьми сексуально заостряться, но и здесь допустимы более широкие возрастные возможности при условии абсолютно здоровой половой атмосферы в учреждении.

Сложнее приходится ставить вопрос о совместности по отношению к детям трудновоспитуемым, находящимся в специальных учреждениях. Если мы учтем, что педагогическая трудность выявляется чаще всего в переходном, т. е. в сексуально наиболее ранимом возрасте, если трудность эта в подавляющей своей части обусловлена тяжелыми, уродливыми социально-педагогическими условиями (улица, разрушенная семья, уродства воспитания и т. д.) — понятно, такой массовый материал, впервые собранный на одной территории в позднем возрасте, для совместности мало пригоден. Лучше всего, если есть возможность, оставлять «трудняка» в прежней школе, где он был до того, так как она реорганизует его легче нового учреждения. Если это неосуществимо (при необходимости изоляции или узко-специальных педагогических подходов), водворение его и ему подобных пришельцев со стороны в специальную школу затрудняет, конечно, реализацию совместности в последней. Как ни печально это в принципиальном смысле, надо четко уяснить в таких случаях возможный вред совместности и сделать все, чтобы его избежать.

Меньше всего опасность совместности для мнимотрудных ребят, для многих из среды бывших беспризорных, добровольно водворенных в условия здорового труда и активной общественности. При хорошей организации трудколонии для таких детей совместность облагораживает нравы детей и является одним из лучших стимулов к общему их самоперевоспитанию. Надо лишь следить, чтобы влиянием в трудкоммуне не овладели половые организаторы, но этот момент ведь является предостерегающим и во всех так называемых нормальных детучреждениях. Если тяжелый криминальный состав в подобной трудколонии не преобладает, является одиночным, совместность вполне возможна и обязательна. Если же криминальное ядро слишком влиятельно, проблема совместности требует предосторожностей и зоркого выжидания. Во всяком случае, все учреждения подобного типа принципиально обязаны ориентироваться на дальнейшую полную совместность и должны предпринять все, чтобы обеспечить скорее и безвреднее конечную реализацию этой совместности: осторожно сближаясь со здоровыми совместными детучреждениями, организуя эпизодическую и более длительную совместную работу, экскурсии и т. д.

В частности, для наиболее трудного мужского детучреждения, в котором совместность сейчас совсем неосуществима, необходимо провести принцип обслуживания женским педагогическим и техническим персоналом (не исключительно женским, но им в значительной степени). Опасения ряда психиатров начала XX века, будто женский персонал в мужских психиатрических больницах опасен, не только не оправдались, но были вдребезги разбиты обратным материалом, полезнейшим лечебно-перевоспитательным эффектом женского влияния. Еще более нелепы подобные опасения в отношении к трудным учреждениям для мальчиков, так как мальчики сексуально менее опасны, чем взрослые душевнобольные.

Поменьше паники в вопросе о совместном воспитании, побольше здорового оптимизма, конечно, при обязательном учете всех возможных вредностей и при заблаговременной организации всех необходимых, предупредительных мер!

XXIII. Нужна ли установка детства на «половой аскетизм?»

«Является ли система переключений призывом к выхолащиванию из детского душевного развития всех частиц развивающейся сексуальностью?» — таков вопрос, адресуемый нам иногда в письмах, записках и в дискуссионных выступлениях. «Не является ли ваш подход к половому воспитанию проповедью стопроцентного полового аскетизма?» — все тот же вопрос, но лишь в ином словесном сочетании. Вопрос чрезвычайно острый, решающий, на него необходимо ответить вполне отчетливо, недвусмысленно.

Основное недоразумение заключается в том, что часто путают понятие «сублимация» с понятием «переключение». «Нельзя же сублимировать до бесчувствия, до полного иссушения полового содержания в человеке», — вполне резонно замечают иногда наши критики. Но мы и не призывали к стопроцентной «сублимации», мы вообще, как знает читатель, ни разу не упоминали слово «сублимация» на протяжении всей брошюры.

Что такое сублимация? Это процесс превращения полового химизма, энергии половых процессов, в иные, «более высокие», творческие процессы. Сублимация — буквально в переводе, означает перевод в высшую ступень (soublime — высший). Если действительно все 100 % сил, связанных с половой функцией, обращать целиком на «высшие процессы», — нет сомнения, опасность выхолащивания полового содержания в человеке угрожала бы вполне серьезно при таком подходе. Половая функция, не получая специального подкрепления для себя, постепенно угасала бы, что лишало бы человека в дальнейшем и самого источника сублимации, так как нечего б было сублимировать. Однако повторяем, мы нигде к этому «стопроцентному сублимированию» не призывали. Именно поэтому мы и предложили, несмотря на протесты, совсем отказаться от термина «сублимация» и воспользоваться другим психоаналитическим понятием — переключение: во-первых, переключение энергии возможно не только из полового источника в высшие процессы[213], но и из любого источника в какой угодно другой участок тела, как «высший», так и «низший»; во-вторых, мы вовсе не считаем половые процессы «низшими» и совсем не склонны вводить принципы буржуазно-ханжеской этики в психофизиологию.

Сущность основного расхождения нашей точки зрения с позицией фрейдистов заключается, как видел читатель, в том, что там, где фрейдисты первично ищут половых корней, последних, в подавляющем большинстве случаев, по нашему мнению не оказывается: половое содержание тех или иных психофизиологических областей оказывается вторичным, производным, отраженным — в результате расстройства всей системы энергетических переключений, и половых — в последнюю очередь как наиболее поздних по возрастному их появлению. Естественно, что мы и не могли призывать к стопроцентному сублимированию ранних половых элементов, так как мы не считаем ранних эмоциональных элементов детства специфически половыми.

Наша платформа — тщательнейшая, с первых месяцев жизни, организация всей системы эмоционально-энергетических переключений таким образом, чтобы общие энергетические запасы детства не подвергались ранней и нелепой сексуализации, вырастающей из уродливых воспитательных условий, провоцирующих половое отравление тела. Требовать предупреждения этой противоестественной сексуализации — это вовсе не значит бороться против естественной, физиологически законной возрастной сексуальности. Требовать ликвидации наносного, ядовитого полового содержания в сексуально отравленных несексуальных процессах — это вовсе не значит выхолащивать здоровое сексуальное начало в человеке. Не так ли?

Когда мы боремся с избыточными аутосензорными тяготениями (гл. III), когда мы переключаем половую «сверхромантику», мы ни в чем не атакуем здоровую сексуальность, — наоборот, именно этим мы обеспечиваем ей максимально естественное здоровое направление. Избыточная аутосензорность, «сверхромантика», как мы всюду указывали, не вырастают из сексуальности, а врастают, вталкиваются в сексуальность влияниями извне. Вырывая из них «сорные половые травы», мы помогаем и общей энергетике, и самой сексуальности, которая иначе захлебнется в тине этой противоестественной чрезмерности, паразитарно вокруг нее обвившейся. Неужели такой подход можно считать системой «выхолащивающих переключений»?

Мы, на основании богатого нашего практического материала и на основе ценных научно-литературных данных мировой сексологии[214], не сомневаемся в том, что ранняя детская сексуализация, ранние чувственные половые тяготения, ранняя половая влюбчивость — не сексогенного, а социогенного (из социальной среды) происхождения. Поэтому яростно противодействуя обкрадыванию общей чувственности и ценнейших черт социальности, мы не разоряем, а наоборот, обогащаем сексуальность, которая в свое время получит, таким образом, не загаженный эмоциональный источник, а наилучшее, кристально чистое, сочное питание для себя.

В переходном возрасте половые акты, «стопроцентная половая влюбчивость» и пр. — это отравляющая накипь, наносное, вот почему все орудия наши мы против них и направляем. Но это вовсе не значит, что мы преследуем интимное зарождение начальных элементов здоровой, красивой подростнической эротики, что мы гоним вон нежные, мягкие, хрупкие эротические элементы, включающиеся в общую систему богатой романтики переходного возраста. Мы не считаем всю переходную романтику эротической — вот в чем дело; мы знаем, наоборот, что эротические зачатки — наиболее слабая и неяркая пока ее часть (рост ее — дело позднейшего возрастного развития). Вот почему мы не склонны считать нормальным явлением максимальное переключение богатейшей, творческой романтики подростка на рельсы «влюбчивости». Этим мы не обкрадываем «влюбчивость», но оберегаем от ее собственных воровских намерений наилучшее творческое добро развивающегося человека. Если мы сохраним это добро для данного периода, зрелая любовь от такого «режима экономии» максимально выиграет в своей полноте, глубине, устойчивости.

Чем лучше организовано половое воспитание, т. е. общее воспитание в целом, тем медленнее, мягче, интимнее развертывается действительно здоровая сексуальность, — и борьба за смягчение, замедление половых сгущений — это борьба за здоровую сексуальность, а не против нее.

Среда, где подростки часто влюбляются, сексуально ревнуют, впадают в романтические «трагедии» — это сексуально нездоровая среда, плохо переключающая детскую энергетику и чрезмерно много запасов последней вливающая в половые каналы. Если нам укажут, что Толстой, Руссо, Достоевский и некоторые другие великие люди рано влюблялись, ревновали и т. д., мы возразим, что это вовсе не говорит о здоровом эмоциональном развитии их в детстве, наоборот, очевидно, среда далеко не все использовала в их творчестве, что можно б было, — недаром именно эти личности были наиболее противоречивыми, раздвоенными, трагическими по своей биографии.

Ранняя богатая и сложная сексуальность действительно говорит часто о чрезвычайном эмоционально-творческом богатстве (иначе откуда родилась бы эта богатая сексуальная эмоция)[215], но, к несчастью, и о слишком рано изуродованном богатстве, уродливо переключенном. Что оказалось бы, если бы не произошло этой ранней сексуализации? Гармонический, ничем не сдерживаемый эмоционально-творческий рост, несравнимый по богатству с тем, что было: Толстой оказался бы трижды Толстым, притом без его сексуально-трагической подростнической стадии («Исповедь»), без его мистически-реалистического творческого раздвоения и т. д. и т. д.

Может ли подобный подход к воспитанию сексуальности «обезрадостить» детство, а затем и позднейшие возрасты, может ли он ограбить половую любовь? Является ли он аскетическим подходом?

Нигде, ни в чем не советовали мы внушать детям отвращение, презрение, холодность к половому. Такие указания были бы вредны и практически бесполезны, так как разъяснениями нельзя перестроить естественные глубинные эмоциональные установки человека. Наоборот, вся наша тактика во всем ее педагогическом содержании была тактикой напряженной, бережной непрерывной защиты всего того яркого, ценного, сильного, радостного, что содержится в здоровой половой любви. Именно для сохранения в дальнейшем этой радости, силы, яркости — дети и включаются в условия наилучшего воспитания своей энергетики. И они должны понять это вместе с нами, не только понять, но и прочно, глубоко почувствовать. Как нельзя править аэропланом, пока не обучен этому — надо учиться, как нельзя рожать детей, если организм еще для этого не годится — надо дозреть, так же не следует развертывать и преждевременную сексуальность: не запрет, не насилие детей над собой и наше над ними, а сложная, ответственная система эмоционально-энергетических мер, мер переключения, при которых преждевременная сексуальность не должна появляться.

В этой системе переключений главный фактор — вся социальная среда в целом, мы — ее педагогические организаторы, дети — наши ответственные сотрудники и ценнейшие помощники.

Это не борьба за аскетизм, это борьба за здоровую и радостную половую любовь в свое время и на своем месте.

А. Б. ЗАЛКИНД

ПОЛОВОЕ ВОСПИТАНИЕ ЮНЫХ ПИОНЕРОВ

1. О плохом и хорошем в половом воспитании пионеров

В пионерской работе, как и во всякой педагогической работе над возрастом 10–16 лет, большое место занимает половое воспитание.

Половые переживания, половые интересы вызревают постепенно и начинают формироваться еще задолго до подлинной зрелости человека. Поэтому среди других сведений, которые должен получить вожатый о пионере, необходимо много внимания и времени уделить также и половому развитию пионера: надо знать методы правильного полового воспитания, применяемые в пионерработе.

Вполне естественно, что вопрос этот стал в последние годы предметом серьезной заботы для руководителей пионерработы и для массы вожатых. На местах встречаются многочисленные попытки разрешить этот вопрос. Поскольку серьезных научных указаний в этой области литературой не было дано, всякий продумывал и прорабатывал вопрос «по-своему». Понятно, что кустарная инициатива в столь сложном и ответственном деле далеко не всегда давала положительные результаты. За фактами далеко идти не придется.

Так, в гор. Т. вожатый на одном собрании своего отряда делал пионерам доклад «о половой жизни людей», «о правильном половом поведении». На протяжении своей — очевидно, не вполне разумно построенной — «лекции» он довел пионеров (по признанию очевидцев) до такого смущения, до такого стыда, что «хоть под стол лезь». Вряд ли можно ждать пользы от такого «педагогического» подхода.

В гор. А. другой вожатый, тоже из ретивых не в меру, уловив в отряде пару онанистов[216], принялся за резкое публичное их шельмование на собрании отряда: он и грозил, и позорил ребятишек, в итоге довел их до чрезвычайно тяжелого душевного состояния, которое угрожало перейти в нервное заболевание. К счастью, коллектив пионеров оказался умнее своего «вождя», успокоил ребятишек, поставил просветителя на место, избавив тем бедных ребятишек от глубокого нравственного потрясения.

Мало ли, однако, у нас таких вожатых, которые и не подозревают, насколько сложна зреющая половая жизнь подростка, насколько требует она чуткого, умелого к себе подхода.

Встречается и другой тип «организаторов» половых нравов среди пионеров: в гор. X. пионерорганизация, обуреваемая криво понятой будто бы «коммунистической» этикой, запретила ребятишкам танцы под страхом роста «от них» полового возбуждения. Конечно, в этом нескладном распоряжении, как и в активности двух первых вожатых, мы имеем дело с самыми хорошими намерениями; но хорошие намерения, глупо проводимые на деле, ничего, кроме вреда, не приносят.

Еще глупее вела себя учительница в гор. М., которая на просьбы пионеров рассказать им о половой жизни беспомощно расплакалась. Если работаешь с подростками, нельзя плаксиво теряться при законном их порыве узнать о главном вопросе их возраста: это либо педагогическая инвалидность, либо узколобое ханжество.

Другой учитель, дойдя на протяжении своего курса биологии до глав о размножении, отказался истолковать их перед классом: «Вы почитайте-ка сами, что там написано, потом расскажете мне, а я уже тогда и побеседую с вами». Однако школьники, прочитав указанные главы, устыдились своего стыдливого учителя и не захотели с ним беседовать по столь щекотливому… для него вопросу.

Быть может, оба последних педагога поступили разумно, убоявшись «половой беседы» с детьми. Возможно, что они, по примеру первых двух вожатых, больше повредили бы своей беседой, чем принесли бы ею пользы: в половом вопросе требуются значительное уменье, большая чуткость и тактичность. Без них действительно лучше бы своевременно помолчать. Однако и первые два «говоруна», и последние два «молчальника» удивительно похожи друг на друга своей… полной беспомощностью в области полового воспитания.

Нужно лишь помнить, что если учителя иногда ссылаются (конечно, совершенно неправильно) на то, что «их дело — учеба, а не воспитание», — пионерруководители не имеют и этого «формального» оправдания: пионерработа — в первую очередь воспитательный процесс. Нелепа, конечно, и учительская ссылка на «учебу», так как в реальной жизни нельзя оторвать учебную деятельность от воспитательной, и тот, кто не умеет воспитывать, никогда не сумеет и обучать.

Всякий работник, ответственно связанный с детьми, обязан понимать сущность полового воспитания, обязан самым внимательным образом проработать приемы правильного воздействия на развивающуюся половую жизнь детей.

О пользе такой осведомленности и такого уменья наглядно говорит ряд ярких фактов. В одном из пионеротрядов гор. М. возникло большое напряжение в связи с вспыхнувшим там внезапно острым интересом к половым вопросам. Выяснилось, что по недоразумению ребятишек водили на пошленькую пьесу, вызвавшую у них ряд законных недоумений, но при этом же много нового, притом больного любопытства. Дело осложнилось бы всерьез, если бы руководители работы в лице умного вожатого и врача-гигиениста не вмешались рядом организованных, чутких разъяснений: через короткое время напряжение исчезло, и в дальнейшем ребятишки, если у них снова прорывались сомнения, шли за помощью в свой «санпросвет».

Другой пример: юная девушка (15–16 лет), пионерка, влюбилась. Ее чувство сделалось предметом жесточайшей сатирической травли со стороны товарищей по отряду. Девушку довели бы до исступления, если бы вовремя не вмешалась вожатая. Она с чрезвычайным тактом рассказала пионерам о неуместности такой травли (беседа, конечно, шла в отсутствие жертвы), объяснила закономерность любовных чувствований, но вместе с тем дала нужные осторожные указания на нежелательность слишком раннего и слишком сгущенного любовного порыва.

И что же? Ребятишки обнаружили изумительную чуткость, оставили недавнюю жертву в покое и перешли «к текущим делам». А сама жертва? Не так давно она была отчуждена от отряда как из-за своей ранней любви, так и из-за ядовитой травли. Теперь же она по-новому связалась с отрядом, глубже сблизилась с товарищами, вросла в пионерски-комсомольские интересы, и это способствовало, кстати, побледнению ее преждевременного любовного чувства: оказалось, что и ранняя ее любовь была в основном результатом ее одиночества в отряде и школе. Меньше стало одиночества — меньше потянуло на раннюю любовь.

Как видим, умелый подход вожатой оздоровил половую атмосферу в отряде и поставил на правильный путь запутавшуюся в одиночестве девушку. Характерно, что в обоих случаях удалось не только организовать правильную половую установку в отряде, но и укрепить общую спайку пионеров, углубить работу: лучшее доказательство того, что половой вопрос в пионер-работе неразрывно связан со всеми прочими ее областями.

2. Об ошибках вожатых в области полового воспитания пионеров

Вожатые часто и не догадываются, как много вреда приносят они нечаянно, без всякого злого умысла, своими действиями в этой хрупкой и сложной области. Казалось бы, что опасного может быть в ласковости, нежности при подходе к пионерам, пионеркам? Однако в переходный возраст (а это и есть пионерский возраст, возраст перехода к половой зрелости) излишняя ласковость чрезвычайно нежелательна. Сам вожатый не замечает, как больно царапает он этой ласковостью самые чувствительные места у подростков.

Вожатый Л., работавший в отряде, где треть пионеров состояла из девочек, с изумлением заметил разброд в своем отряде, странные группировки среди детей, почувствовал, что теряет влияние над детьми. В чем дело? Оказывается, он переусердствовал со своими ласками. Особенно ласково — бессознательно, конечно, — он гладил тех ребятишек, которые были ему более симпатичны. Появилась ревность, «любимчиков» стали травить, на вожатого исподтишка посыпались сплетни.

Мальчики обвиняли его в особом пристрастии к девочкам; те наоборот заявили, что он их ненавидит, презирает, но и те и другие с одинаковым ожесточением преследовали ребятишек, пользовавшихся особым благоволением вожатого. Отряд раскололся, и вожатый должен был уйти, притом без всякой субъективной вины, так как на самом деле у него не было в отряде ни одного «полового любимчика».

Ошибка же его — конечно, непростительная — заключалась в том, что он не учел чрезвычайной напряженности в чувствованиях подростков, не знал о частой склонности подростка к ревности, подозрительности и не проявил должной и одинаковой чуткости в отношении ко всем детям: казалось бы, безобидная ласка оказалась при неуменье не менее вредной, чем в других случаях суровость.

Именно в интересах полового воспитания вожатый в своей работе должен быть непрерывно начеку. Он должен знать, что слишком часто поглаживая, похлопывая пионера другого пола, он (она) может пробудить в девочке или мальчике дремлющее, трепещущее половое чувство раньше, чем оно проснулось бы без этих лишних прикосновений.

Вожатый обязан всегда помнить, что его личное поведение является наиболее соблазнительным примером для половых переживаний пионеров. Пионеры внимательно прислушиваются к двусмысленным анекдотам и рассказам, которыми обмениваются их старшие товарищи. Их остро заинтересуют и порнографические карточки, которые они найдут в столе вожатого, и флирт, который ведет их вожатый; во что бы то ни стало они в этом вопросе будут следовать за своим «вождем».

В переходном возрасте половая область оказывается наиболее чувствительной, наиболее заражаемой, наиболее легко направляемой на плохие пути. Сколько вреда принесли выдержки из «записок вожатого», шедшие по рукам пионеров. В этих «записках» вожатый рассказывал, как он был влюблен в пионерку, и среди пионеров, читавших «записки», общественное значение пионерработы на время потускнело в сравнении с этим новым для них любовным материалом; влияние личности на подростка чрезвычайно велико и может перестроить в половом направлении самые ценные общественные установки.

3. О влиянии среды на половое развитие

Всегда следует учитывать, что чувствования подростка переключаются на половые пути чаще всего под давлением окружающей среды: не будь в ней нелепых, растлевающих влияний, подросток еще ряд лет развивался бы свободно и легко, не связанный ранними и непосильными для него половыми путами.

Сначала подростки заражаются любовной фразеологией окружающих, подражают любовному поведению взрослых, зачастую внутренне вовсе не переживая того, о чем говорят и что делают. Уже в дальнейшем, длительно настроившись на половую «словесность» и на половые «действия», они постепенно начинают действительно проникаться и внутренним содержанием того, что говорят и делают.

Стоит только посмотреть на подростка деревни. Вполне ясно, что в условиях северного и среднероссийского климата для раннего полового развития нет никаких оснований. Нет для этого оснований и в бедном хозяйственном быту нашей деревни, и в бедности деревенских впечатлений. Ведь особенно быстро развертывается половая жизнь не на севере, а под южным солнцем, не в нищете, а в сытости и холе, не в тиши захолустья, а в напряжении и грохоте больших городов.

Между тем взгляните на рядовую нашу деревню: десятилетние девчонки устраивают складчину по 50–60 коп., нанимают сообща избу для вечера, накупают орехов и сластей, зовут «на посиделки» парнишек 12–13 лет, красят себе щеки бумагой, устраивают «кадрель». Нечего и говорить, что в этих действиях сквозит одно лишь голое подражание взрослым, что в них нет еще действительного полового влечения, так же, как нет этого влечения в «лапанье» двенадцатилетних парнишек, надевших жилетки взрослых и задорно плюющих матерные ругательства.

Откуда же берется эта преждевременная половая гримаса, не столь уж редкая у нас сейчас? Из деревенского бескультурья, из обнаженности тупого и дикого деревенского быта! Дети в самые юные годы наталкиваются на открытые половые акты родителей, на «летучие браки» молодняка, на случки животных в полях и лесах и очень рано тянутся к подражанию этим «любопытным» для них действиям: играют в «тятьку и мамку», в «корову с быком» и т. д. Отсюда мост к посиделкам в 10–12 лет.

Таким же образом развивается и скотоложество у деревенских пастушат. Дело здесь не в действительном пробуждении полового влечения, но в обезьяньем подражательском гримасничанье, с которым можно и должно энергично бороться. Вовремя разъяснив ребятам недопустимость, опасность таких действий, умело перестроив интересы детей на другие пути, можно спасти массу детского здоровья и творчества.

Вожатый отряда должен четко знать, из какой среды вышли его ребята, какие половые гримасы они принесли с собой, — лишь тогда сумеет он заранее предвидеть осложнения в этой области и заблаговременно принять нужные меры.

Для сравнения возьмем половую жизнь уличных беспризорных ребятишек. Для свежего человека их половое поведение представляется необъяснимым, чудовищным: в 10–12 лет переменили нескольких «любовниц», занимаются проституцией, говорят ужасающим, порнографическим языком — прямо «исчадия ада». Между тем в хороших педагогических руках они довольно легко освобождаются от этой дикой половой нагрузки.

Оказывается, что они по преимуществу обезьянничали, копируя нравы взрослой бандитской, хулиганской, преступной среды, их окружавшей. Физиологически же они еще не вызрели для действительного врастания во все эти действия и переживания; эти «половые манеры» как бы прилипли лишь к ним, но не срослись с ними; поэтому и легко сравнительно оторвать эти привычки, если настойчиво и умело подходить к беспризорному, если дать ему хорошую среду, здоровый коллектив, мастерство, общественный интерес, почву для приложения его энергии Уродства пола — в уродствах среды.

Надо знать основные факты и закономерности в половом развитии пионерского возраста. Именно из-за невежества в этой области и возникают наиболее тяжелые ошибки вожатых по линии полового воспитания.

4. О периоде полового развития

Главная биологическая особенность пионерского возраста (11–16 лет) заключается в том, что в организме резко выпячивается работа половых желез, которые до этого периода проявляли чрезвычайно слабую активность.

Большинство неосведомленных полагает, что роль половых желез заключается главным образом в возбуждении полового влечения. На самом же деле именно в годы переходного возраста этого как раз и нет. Оформленное половое влечение в переходном возрасте проявляется лишь при болезненных условиях, если уродливые влияния среды уродуют ход развития и пробуждают половые порывы раньше времени. В нормальной же обстановке годы переходного возраста требуют работы половых желез для обслуживания самых разнообразных и ответственных нужд растущего организма.

Чем раньше появляется половое влечение, тяга к половому акту, тем хуже обслуживаются половой железой другие важнейшие нужды тела подростка. Объясняется это законом переключения энергии, те силы растущего организма, которые у подростка должны бы обратиться на цели развития, уходят на половые акты или онанизм, а потому уменьшаются в количестве и ухудшаются в качестве. Раннее половое пробуждение тем самым оказывается крайне вредным для организма в целом.

Половая железа обслуживает крупнейшие нужды организма. Она является очень крупным возбудителем для качественного совершенствования растущего головного мозга, улучшая качество нервных клеток, усиливая их работу, ускоряя и уточняя мозговую деятельность. Если мы имеем задержку в развитии половой железы, это резко отрицательно отражается на развитии мозга; человек делается более вялым, тупым, несообразительным, медлительным.

В значительной степени это же замечается, если работа половой железы слишком рано начинает тратиться на половые акты: подросток делается нервным, легко утомляется, появляется вялость и т. д., что обусловливается нелепым расхищением той силовой зарядки, которая должна бы уходить на развитие и работу мозга. Как видим, первая обязанность половой железы подростка меньше всего касается обслуживания половых актов.

Но половая железа кроме питания мозга обладает и другими чрезвычайно важными качествами: она способствует здоровому, энергичному обмену веществ в организме, она увеличивает мышечную упругость, дает прочность внутренним органам, снабжает нужной энергией растущее тело подростка.

Если нет задержки в развитии половых желез и если нет раннего расхищения их сил на половые акты, тогда мы замечаем у подростка бодрый, приподнятый тон поведения, глубокое энергичное дыхание, энергичную работу всех внутренних органов и мышц; он нормально растет, развивается, крепнет. Наоборот, при задержке развития желез или при ранних половых затратах он дышит вяло, мышцы его дряблы, устойчивости в движениях мало, замечаются расстройства пищеварения, дыхания, кровообращения и т. д. Как видим, у половой железы подростка имеются и особые назначения, вовсе не направленные на половые акты.

Педагог переходного возраста, т. е. и пионервожатый, обязан зорко следить, как бы не произошло преждевременного переключения полового химизма (химический продукт, выделяемый половыми железами внутрь организма) на пути полового акта и онанизма.

5. Закон доминанты

Как же происходит преждевременное переключение полового продукта на нежелательные пути?

Для того чтобы понять этот процесс, надо знать особый закон, разработанный ленинградским физиологом Ухтомским: закон доминанты. Доминанта[217] в переводе на русский язык значит — господствующее в организме состояние. Закон доминанты особенно хорошо обосновывается Ухтомским на его опытах с лягушкой.[218]

Лягушка в половой сезон (весной) отличается большим половым возбуждением, ее состояние в это время характеризуется половой доминантой. Лягушка-самец проявляет свою половую доминанту в чрезвычайно сильном «обнимательном рефлексе»: она крепко сжимает передними лапками все, что встречает на своем пути. Если во время опыта причинить этому самцу боль (колоть поверхность тела и т. д.), то обнимательный рефлекс его, оказывается, не только не уменьшается, но наоборот, нарастает, делается почти судорожным.

Как же это произошло? а вот как: раздражение нервной системы, причиненное болевым ощущением, переключилось в сторону половой доминанты и усилило ее. Таким образом, доминанта отличается особенностью поглощать в себя всякое другое возбуждение, развивающееся сейчас в центральной нервной системе. Доминанта как бы похожа на «магнит», притягивающий к себе все другие явления возбуждения в организме и усиливающийся за их счет.

Этот закон доминанты в приложении к человеку может быть подтвержден на многочисленных примерах. Школьник, одолеваемый жаждой получить приз за выносливость («доминанта честолюбия»), пытается сильным нажимом выдавить большую цифру на силовом аппарате. Ему стараются мешать, отвлекают разговором и т. д., но доминанта (стремление к призу) оказывается настолько сильной, что все эти добавочные раздражители, вместе взятые, приносят лишь пользу, вовлекаясь в доминанту и укрепляя ее. нажим оказывается более сильным, цифра выдавливается более высокая — полное сходство с болевым раздражением у лягушки, которое вместо подавления полового возбуждения (доминанты) лишь усиливает его.

Такое же явление мы видим у любящей матери. Руководимая «материнской доминантой», она и в самом глубоком сне чутко прислушивается к малейшему движению и звуку, идущему из постельки ее малютки. Грубые звуки вокруг не тревожат ее, не будят, так как не имеют отношения к ее доминанте: ведь ребенок пищит тихо, шевелится тихо. Но она просыпается немедленно, как только ребенок в постельке завозился, даже если это и не связано с сильным шумом. Наоборот, чем больше громких звуков вокруг, тем безразличнее она к ним относится в своем сне, становясь в то же время еще более чуткой к тихим звукам.

Закон доминанты имеет колоссальное значение для всякой педагогической работы. Пионервожатые должны его знать, обязаны умело его использовать.

Педагогика знает два основных вида доминант: 1) доминанты творческие, 2) доминанты паразитные, паразитические[219].

Пример творческой доминанты: писатель горячо готовится к новому художественному произведению. Все помыслы, весь его день, его действия, воля — все это приковано к растущему новому произведению. Все, что он видит, переживает, — все это вовлекается в русло его литературного плана и там перерабатывается. Даже если он испытывает страдания, душевную боль — это создает у него в итоге творческую радость, так как по-новому направляет его мыслительную работу, дает ей добавочную силу, насыщает его литературные планы новым материалом. Все, как видим, питает его творческую доминанту, все уходит на пути его творческой целеустремленности.

Такое же явление, но в обратном порядке, наблюдается и при паразитной, паразитирующей доминанте. Обеспеченный, ленивый, безответственный человек, не зная, куда девать свою неизрасходованную энергию, включает ее на паразитные пути, ну хотя бы на пути обжорства. Оказывается, что впечатления, испытываемые им в жизни, постепенно перерабатываются им в тягу к «жратве»: как бы повкуснее поесть, придумать еще что-нибудь новое по кухонной части, поострее, пооригинальнее. Увидит красивую картину природы, яркую пьесу, и это новое нервное возбуждение тотчас же переключается на пищевкусовые пути, заостряя, углубляя прожорливую страсть: поесть, поесть, поесть. Встретится с жизненным испытанием, натолкнется на страдание, начнет впадать в сомнение — и снова переключение, поесть, поесть, острее, новее!

Такова паразитная доминанта, чрезвычайно часто встречающаяся, между прочим, и в работе с пионерским возрастом. Выяснилось, что почти все случаи раннего развития и уродования половых влечений в переходном возрасте обусловлены работой именно паразитной доминанты.

6. Развитие половых уклонений детства

Как же это происходит? В переходном возрасте накопляется много нервного возбуждения, которое должно найти пути для своего приложения. Это нервное возбуждение питается как химическими продуктами из половых желез, так и из изменений, которые совершаются в это время в самой нервной ткани. К переходному возрасту дети обладают уже хорошо развитыми органами чувств (зрения, слуха и т. д.), достаточно крепкой мускулатурой и т. д.

Чем лучше налажена связь ребят в эти годы с окружающей действительностью, чем больше ярких впечатлений получают они в этом возрасте, чем шире открыты перед ними различные возможности для деятельности, тем лучше: накопившееся в организме возбуждение как бы просачивается в каналы активной деятельности, переключается на ценные творческие пути.

Надо помнить, что в этот период благодаря усиленным изменениям в мозгу дети отличаются особой порывистостью, стремительностью (главным образом, в возрасте 12–16 лет), что и отражается на характере их поведения. Они любят вещи, возбуждающие их воображение, связанные с усилием воли, с чувством героизма. Если дать им возможность переключать свои порывы на настойчивую, яркую работу, которая заняла бы не только их руки и глаза, но и их воображение, тогда не окажется лишней, праздной энергии, которая уходила бы на питание паразитарных доминант.

Если же у ребят этих лет жизнь, среда создали как бы закупорку их стремлений и активности, тогда богатая зарядка подростков, значительные запасы их общего возбуждения находят для себя иные, нелепые, паразитные пути, на которые и переключаются с огромным вредом для растущего подростка.

Чаще всего таким паразитным путем оказывается путь половых интересов, ранних любовно-половых влечений. Почему? Потому, что половые железы при плохом обслуживании ими мозговой, мускульной и прочей деятельности начинают энергичнее обслуживать рост половых влечений: куда же еще девать излишние, неиспользованные запасы их энергии?

При этих паразитных переключениях (паразитные доминанты) создается та же картина, которая описывалась выше при пояснениях о доминанте. Все детские порывы, ребячья стремительность, яркое воображение подростка, стремление его к высокому и сильному — все это перекрашивается по преимуществу в половые тона и начинает обслуживать половую доминанту: вместо планов о занимательных приключениях начинаются мечты о любовных домогательствах; вместо общественного героизма подросток корчит из себя «рыцаря своей возлюбленной»; вместо поисков идеала подросток ищет «даму» (или «героя») сердца.

Эта паразитная, ранняя половая доминанта не только преждевременно обостряет любовно-половые переживания, но и как бы обкрадывает все другие области развития подростка. Ведь если главные порывы, мечты, поиски уходят на любовные рельсы, тогда, конечно, тускнеет постепенно интерес к другим порывам и поискам. Естественно, что подросток, рано увлеченный «любовной проблемой», начинает со скукой относиться к другим, «нелюбовным» областям.

На общественных собраниях ему скучно, политика для него «пресна», книги занимают главным образом те, где больше говорится о «трагической» или запутанной любви, среди товарищей он отбирает главным образом тех, с кем можно пооткровенничать на любовно-половые темы. Дневники его (или альбомы у девочек) заполняются «сложными» размышлениями о любви, половом вопросе, о ней (или о нем), лирическими стихами и т. д.

Одним словом, формируется в полном смысле слова паразитная половая доминанта, которая, как «магнит», поглощает в себя все прочие интересы и действия растущего подростка, отвлекая активность и творчество от других областей.

Вот что делают среда и нелепое воспитание, если они создают закупорки для яркого нервного возбуждения подростков, если они не умеют переключать это возбуждение на полноценные пути. От закупорок — прямой путь к паразитной половой доминанте.

Что же может сделать вожатый для борьбы с этой закупоркой, для преодоления паразитной доминанты?

Главный педагогический враг полового здоровья — это неуменье воспитывать. Если семья и школа сосредоточены исключительно на формальной учебе, — это вернейший путь для быстрого роста паразитной половой доминанты подростка. Ведь голая учеба — это голая скука. Ведь мозг подростка тянется — притом законно тянется (таков возраст) — к яркому, сильному, новому. Учеба не может обеспечить ему этот материал. Здесь выступает на сцену колоссальная роль общественно-воспитательной работы.

Что недодает семья и учебная жизнь школы, — все это должно создать, восполнить общественное воспитание, т. е. в первую очередь пионердвижение.

7. Роль пионерработы в системе полового воспитания

Пионердвижение захватывает ребят в наиболее ответственный период их развития. Пионердвижение содержит в своих задачах и во веем своем материале как раз те черты, которых не хватает в семье и в шкальной учебе. Поэтому оно и должно быть главным борцом против закупорки подростков, против паразитно-полового переключения их энергии.

В самом деле, каково основное содержание пионердвижения? Каков его смысл для здорового полового воспитания?

Подросток тянется к борьбе с препятствиями, любит усилия воли, любит приключения, и в пионерской закалке, в пионерской войне с пакостями современности, в пионерских «налетах» на старый быт и т. д. скрываются огромные возможности для правильного использования (включения) энергии подростка.

Подросток любит живую активность на виду у других, тянется к дружбе, к товариществу, отличается повышенным самолюбием; именно в пионерработе, как нигде, возможны лучшие, наиболее жизненные виды коллективизма, идейно-деловой товарищеской спайки.

Если вожатые сумеют подать материалы пионерработы детям так, как это соответствует потребностям переходного возраста, тогда не останется энергии для паразитных доминант. Но как это сделать?

В сети преждевременных половых влечений попадают обыкновенно раньше всего одичавшие, одинокие дети, те ребятишки, у которых нет деловых, живых связей с товарищами, которые слишком часто, слишком много предоставлены самим себе; это способствует накоплению у них вредных мечтаний, приковывает слишком много их внимания к самым пустяковым личным переживаниям. Если есть с кем поработать, пройтись, вместе изучить что-либо интересующее, посоветоваться, дружески побеседовать, тогда нет нужды в одиноком «обсасывании» своих впечатлений, нет причин для закупорки в себе. Чем больше изоляции от коллектива, одиночества, тем ближе к раннему половому паразитизму.

Вот почему вожатый в интересах здорового полового воспитания должен раньше всего озаботиться о крепкой товарищеской спайке внутри своего отряда. Мне и другим педологам пришлось изучить ряд отрядов, неблагополучных по половой атмосфере в них, и всегда главной причиной неблагополучия оказывалась разрозненность детского коллектива.

Наоборот, если половой дебошир и дезорганизатор[220] появлялся в отряде со спаянным коллективом, он ничего не успевал там добиваться, так как не получал у детей должного внимания к своим половым «соблазнам». Наоборот, в скором времени здоровый детский коллектив как бы «переваривал» этого застрельщика, подросток товарищески врастал в коллектив отряда и терял постепенно все свои излишние половые наросты: половая доминанта его, питавшаяся одичанием, отдала теперь свою энергию здоровому чувству товарищества (коллективистическая доминанта) и потеряла значительную часть своей силы.

Поэтому глубоко неправы те вожатые, которые, усмотрев в своем отряде половое неблагополучие, немедленно устремляют все свое внимание на «санитарно-разъяснительную» работу. Конечно, у полового просвещения имеется известная доля полезности [221], но без налаженного, спаянного коллектива отряда никакие разъяснительные меры толку не дадут, — наоборот, могут вызвать еще больше напряжения.

8. Коллективизм и половое воспитание

Что же именно дает детский коллективизм, коллектив пионеротряда для целей здорового полового воспитания?

Во-первых, колоссальное воспитательное значение имеет совместная работа мальчиков и девочек на общей идейно-этической почве. При формальной учебе в школе эта школьная совместность сплошь и рядом проходит поверхностно для развития ребят, так как при нашей школьной атмосфере, при неумении заинтересовать, при неумении вовлекать весь коллектив в учебную работу дети работают одиноко, без группировок, и совместность оказывается лишь технической: дети лишь сидят рядом, но не живут коллективно, не работают коллективно, — здесь нет взаимного сотрудничества и сплачивания.

В пионеротряде наоборот, именно по его специальным задачам только «сидение рядом» было бы недопустимо: главная задача пионеротряда — создать коммунистические, т. е. коллективистические установки, и вся работа, вся жизнь отряда должна строиться на этом принципе коллективизма.

При общих идейных целях, направляемых законами пионера, руководимых общей моралью, пионеры должны создать у себя миросозерцание полового равенства, при котором мысли о влюбленности, о любовно-половом удовольствии приходят гораздо позднее, проявляются гораздо мягче и не вносят потому разлада в идейно-товарищескую связь ребят. Конечно, для этого требуется хороший вожатый, умеющий крепко сплачивать пионерский коллектив.

Воспитать прочный идейно-этический коллективизм в отряде — значит создать в нем здоровую половую атмосферу. Однако одной идейностью, этикой коллектив подростков не может быть крепким. Надо, чтобы коллективизм отряда был рабочим, деловым коллективизмом: общее дело, общая работа при взаимном согласовании и сотрудничестве, при общей цели, — вот что укрепляет коллективизм отряда.

Надо добиваться, чтобы мальчики и девочки сообща продумывали цели работы, сообща планировали работу и сообща, по четкому распределению, проводили работу. Деловой коллективизм — лучший воспитатель чувства полового равенства; трудовой соучастник не вызовет лишних любовных мыслей и поползновений: для этого не будет ни праздных сил, ни пустого времени.

Ведь глаза, уши заняты впечатлениями и обязанностями совместного дела; осязание, мышцы, движения сосредоточены на совместной работе, и для глаз, для ушей, для кожи, для конечностей и т. д. не окажется свободных областей, которые ушли бы на половые впечатления и действия. Тем более, что общая жизнь и работа у всех на виду, и отвлечение в любовную сторону сейчас же будет учтено как трудовой ущерб, как отклонение товарища от совместной спланированной работы. Этот непрерывный коллективный контроль за поведением (этика пионера) является при умелой его постановке одним из лучших регуляторов здорового полового развития пионеров.

Большую роль в построении этого идейно-делового коллективизма играет также совместный лагерный быт, совместная туристика. Здесь происходит сращивание самых разнообразных бытовых интересов, исчезают остатки того полового обособления, которое существовало в школе, где не было и намека на совместность внутреннего быта.

То, что мальчики и девочки в лагерях, в экскурсии и т. д. спят порознь, не вносит воспитательного разнобоя, так как ведь и у себя в семье более взрослые братья и сестры обычно спят по разным комнатам (если технические условия позволяют).

Вырастают навыки братского отношения между обоими полами, и эти навыки являются тормозом для раннего полового развития.

Кроме единой этики, общей работы, совместного быта, коллективизм питается также и общими физкультурными мероприятиями. Дети привыкают в годы еще слабо выраженного полового чувства видеть друг друга почти открытыми, и это не вызывает у них в ранние годы подростничества той надсады, того напряжения, которое появляется впоследствии. Привычка же к полуобнаженным телам другого пола закаляет для дальнейших зрительных впечатлений, и подросток, с 10–11 лет привыкший к совместной физкультуре, позже, в 15–16 лет, будет гораздо спокойнее относиться к телу представителей другого пола, не испытывая от этого раннего и ненужного полового возбуждения.

9. Актив пионеротряда

Огромное значение для воспитания здорового пионерского коллективизма имеет актив отряда, который должен быть разумно использован вожатым. Нужно помнить, что каков будет в отряде актив, таким окажется и весь коллектив отряда. Если актив испорчен в половом отношении, это неминуемо отразится на всей половой атмосфере отряда.

Мало того: оказывается, что подростки иногда[222] выдвигают в «активисты» именно тех ребят, которые особенно богаты «половыми доблестями»: ведь любопытство ко всему половому довольно велико у подростков, испорченных плохим воспитанием. Поэтому следует внимательно вглядываться в актив, выдвигаемый отрядом: каков он в половом отношении, нет ли среди его состава ребятишек, испорченных в половой области. Если такая испорченность вскроется, необходимо тщательно изолировать подобного «активиста» от возможного влияния его на отряд и, кроме того, внимательнейшим образом заняться его личным оздоровлением (о чем скажу дальше, в главе об индивидуальном половом воспитании).

Здоровый же актив может быть плодотворнейшим образом использован в помощь вожатому для целей нормального полового воспитания.

Как? Неужели молоденьких активистов-пионеров делать ассистентами педагога и вожатого по половому вопросу? Нет, дело обстоит не так «страшно», гораздо проще.

Надо помнить, что подросток 13–16 лет обладает горячим воображением, что он охотно строит свои жизненные мечты и планы по образцам тех «героев», которым он поклоняется. Подражательность, заражаемость в переходном возрасте очень велика, и поведение подростков обоего пола чрезвычайно во многом зависит от качеств актива, окружающего ребят. Идейная сознательность юных «вождей» побуждает и весь коллектив к ускорению своего идеологического роста. Товарищеское поведение пионерского авангарда, его взаимная чуткость, его энергия, честность являются толкачами для роста тех же качеств во всем отряде.

Надо лишь добиться того, чтобы актив не оторвался от «массы» детей, чтобы он крепко сросся со всем коллективом, чтобы он корнями вырастал из самого коллектива. Надо, чтобы дети сами выдвигали свой актив, наиболее ценных из своих товарищей, — иначе коллектив окажется «под» своим активом, будет подавлен его авторитетом. Наиболее болезненным в половом отношении оказываются те детские коллективы, которые имеют в качестве вожаков ребятишек типа «держиморды», или «сверхумницы», или «аристократа».

Подавляя детскую массу своей физической силой или своей авторитетностью, такие вожаки принижают самосознание детской массы, лишают ее чувства независимости, загоняют детскую инициативу вглубь и фактически способствуют одичанию ребятишек, т. е. толкают к росту ранней половой установки.

Принцип истинного демократизма — таков единственно допустимый принцип детского коллективизма в пионерработе, если мы действительно хотим полового здоровья ребят. Притом принцип этот должен быть обязательно принципом «двуполого демократизма»: необходимо во что бы то ни стало добиться, чтобы в активе были и мальчики, и девочки.

Преобладание среди активистов мальчиков создает в дальнейшем обособление половых лагерей: мальчики гордятся своим «привилегированным» положением («мы у власти»), а девочки обижены непризнанием их достоинств. Не только массовая совместность, но и совместное руководство, — только на этих основах родится действительное половое равноправие детства, т. е. и здоровое половое развитие.

Чем больше в отряде чувства полового неравенства, тем больше поводов не только для раздробления на «враждебные половые лагери», но и для роста ранних половых чувствований. Из ссор мальчишек с девочками родится больше раннего полового возбуждения, чем из их товарищески-дружеских связей. Надо всегда помнить этот любопытный закон, ведущий свои корни из полового неравенства всей минувшей истории человечества.

Кроме демократизации руководства и «полового равноправия» в активе необходимо также добиться в отряде сменности состава активистов. Актив не должен засиживаться долго на своих руководящих позициях. Необходима сменность детского актива: цель этого — все должны почувствовать ответственность за коллектив не только в области обычного, рядового положения в коллективе, но и в руководящей роли.

С одной стороны, это помешает «гордецам» чувствовать себя в исключительном положении активистов, с другой стороны — это подымет чувство авторитетности у низовика, который знает, что и он должен дорасти до актива.

В области полового воспитания длительное вожачество не годится для подростка — как для «вождя», так и для «массы». Для «вождя» длительность вожачества опасна тем, что создает у него преувеличенное мнение о себе, толкает его к самовлюбленности, а от самовлюбленности прямой путь к быстрому расцвету любовно-половых влечений, любовных авантюр и т. д. «Вот какой я, все меня должны любить!» Для детской же массы длительное руководство одного и того же товарища, даже если он и хорош во всех отношениях, не годится потому, что в бессменного хорошего вожака многие подростки «влюбляются»: вместо товарищеских чувств начинают питать чувства, родственные любовным (любовно-половым), и это нарушает в корне тип товарищески-пионерских отношений.

Стоит такому вожаку смешаться с массой, и эта «влюбленность» отмирает, уступая место обычному здоровому товарищескому уважению к новому хорошему активисту. Таким образом, мы видим, что коллективизм пионерработы, умело организованный, содержит в себе великолепнейшие качества, необходимые для борьбы с половой самозакупоркой подростков.

10. Товарищество и «влюбленность»

Как же, однако, отличить действительно товарищеские отношения пионеров от влюбленности их друг в друга? В этом вопросе при отсутствии опыта и при малой наблюдательности можно многое перепутать. В ряде отрядов мне приходилось отмечать эту вреднейшую путаницу.

Стоит только мальчику подружиться с девочкой, сейчас же начинают их дразнить «любовью» — парнишку называют «девчатником», девочку поздравляют с «женихом» и т. д. Вожатый и сам теряется, не имея приемов для распознавания действительного содержания этой дружбы. Такое положение, даже при вполне здоровой половой атмосфере в отряде, сильно дезорганизует взаимоотношения между полами. Появляется напряженность с обеих сторон, растет подозрительность, ровный товарищеский дух исчезает, и крепко сколоченный двуполый коллектив раздробляется.

Нелепее всего, что он раскалывается по бессмысленному поводу, без всяких объективных оснований, так как на самом деле дружба затравленных ребятишек носила в себе все черты обычного здорового товарищества.

Но бывает и другое положение, при котором вожатый прозевывает в отряде действительное зарождение половой романтики и догадывается о ней лишь тогда, когда появляются подражатели и когда любовно-половой элемент достаточно стойко проник в ребячий коллектив. Ясно, что надо уметь разбираться в оттенках ребячьих привязанностей, тем более, что и сами дети долго не отдают себе отчета в истинном содержании их новых чувствований.

Однако для всякого вдумчивого работника с детьми, если он знаком с педологией переходного возраста, это распознавание не должно встречать особых затруднений. Первой же чертой, бросающейся нам в глаза при зарождении любовной установки к товарищу, является растущий отрыв подростка от прочего состава пионерского актива.

При обычном товарищеском предпочтении замечается как раз обратное: половое обособляет от социального, если оно слишком рано развивается; действительное же товарищество сближает не только с данным товарищем, но через него и со всем широким коллективом в целом. Влюбленный ограничивает не только круг своих «избранников», но и круг интересов: общественные интересы, туристика, совместная работа — все это тускнеет в сравнении с удовольствием от пребывания вдвоем.

Мало того: избранник (или избранница) этой юной любовной установки обычно привлекает внимание «влюбленного» (или «влюбленной») не в силу общественно-творческих своих качеств, а по причине наличности в нем черт, «интимно» нравящихся «влюбленному». Наиболее напряженные чувствования переживает эта пара не в часы обострения и углубления общественных эмоций, но как раз тогда, когда эти сложные общественные эмоции не мешают им обособиться и замкнуться в себя, в узкий круг, ограниченный лишь ими двумя.

Чрезвычайно характерна для юной любви напряженная ревность, прорывающаяся зачастую гораздо резче, чем у взрослых. Подростки обычно счастливы, если их общественно-товарищеский «кумир», вожак пользуется уважением, симпатиями со стороны окружающих. Не то с «влюбленным»: он с болезненной подозрительностью вглядывается в эту «опасную» для него симпатию к его «избраннику» (или «избраннице»), со злобой выискивает вокруг своих «конкурентов», делается обидчивым, злопамятным.

В то время как другие ребятишки отряда при хороших условиях работы и быта обычно производят впечатление довольно уравновешенных, спокойных, подросток, раненный «любовью», находясь в тех же условиях, поражает нас своей нервозностью, повышенной чувствительностью, мечтательностью.

В общем для отряда и вожатого невыгодно с педагогической точки зрения, если подобный подросток, преждевременно окунувшийся в любовь, оказывается в их среде. Конечно, вожатому легче работать, если объект этой молодой любви находится на стороне, вне отряда. Тогда мы имеем дело лишь с одним «влюбленным», что не привлекает такого острого внимания других ребятишек, и, кроме того, легче воздействовать на одного, чем на двоих сразу (об индивидуальных мерах — дальше).

Чем же опасна, спросят меня, эта ранняя половая романтика? Ведь это еще не онанизм, не половой акт. Надо ли бороться с такой законной тягой подростка к любви? Вопрос уместный, и надо на него ответить.

Несчастье заключается в том, что раннее развитие любовных чувствований у подростка идет за счет обкрадывания ими других областей чувствований, лежащих в общественно-творческой сфере. Даже если у некоторых влюбленных и замечается иногда обостренная общественно-деловая активность, она содержит в себе специфический душок, легко отличимый при наблюдении: видно, что этот «герой» подталкивается желанием покорить, поразить своего «избранника», а никак не действительным внутренним интересом к тому ценному, общественному, что он делает.

Таким образом, у него рано опустошается ценнейшая часть его общественной личности, либо же она оказывается на исполнительских ролях у растущей половой области, что, конечно, совсем нежелательно. Надо хорошо знать педологию подростка для того, чтобы уяснить, как много теряет общественное воспитание от этого раннего пронизывания личности половыми элементами.

Ведь подросток благодаря особенностям своей внутренней секреции, возрастным качествам своего мозга необычайно богато вооружен именно общественно-творческими возможностями. Он насыщен сильными порывами, воображение его непрерывно творит новые планы, жаждет неизведанного, сложного, трудного. По качествам мозга подросток отличается тягой к дальнему, к широким перспективам, к высоким обобщениям, к «моральному совершенству», к героизму.

Весь этот изученный нашей педологией материал о подростке является буквально неисчерпаемым кладом для коммунистического воспитания, для пионердвижения. Ведь именно пионерское движение содержит в себе как раз все те элементы, которые органически должны врастать в особенности возраста и, с другой стороны, вырастать из этих возрастных особенностей: происходит взаимное оплодотворение.

Теперь представим себе, что все эти общественно-творческие черты, вовсе не половые черты, вдруг начинают преждевременно окрашиваться в половые цвета и поступают на службу к рано развернувшейся половой доминанте. Результат — паразитизм полового за счет общественного.

Общественные связи укорачиваются до любовно-половой привязанности, воля к борьбе извращается в «рыцарскую защиту чести возлюбленного» или в кокетливое завоевание возлюбленного, мировые перспективы и проекты суживаются до размеров «ближайшего свидания» и т. д. и т. д. Конечно, половое от этого выигрывает, так как оно приобретает не ему принадлежащее богатство (паразитная доминанта), но нужен ли этот «выигрыш» интернациональному воспитанию, пионерскому движению?!

К счастью, мы знаем объективные причины такого раннего паразитизма и должны объявить этим врагам жесточайшую войну.

Ранняя сексуальность вырастает из неуменья семьи и школы организовать и правильно включить творческие тяготения возраста, которые и переключаются на паразитарные пути. Дело пионерской работы — внести серьезнейшую поправку в это положение вещей. Конечно, не одна только пионерская работа призвана сломать и перестроить полностью все вредное из среды, окружающей ребят. Пионердвижение — только звено в социалистическом строительстве, успехи которого в конечном счете решают дело идеального коммунистического воспитания.

Однако в руках пионерского движения Союза чрезвычайно богатые возможности рационализировать рост детства и выправить половые уродства его. Многое, очень многое можно сделать даже в пределах одного пионеротряда. Вожатый должен неотступно об этом помнить.

11. Принципы подхода к половым уклонениям

Но меня вправе спросить: «Значит, правы были те вожатые и ребятишки, которые травили, клеймили позором влюбившуюся парочку пионеров? Если ранняя любовь — явление паразитное, чего же с нею церемониться?»

Вопрос этот именно в такой форме часто ставится нам педагогами и вожатыми, и ставится он нескладно, грубо-механически Ответ наш: да, ранняя любовь, ранняя половая чувствительность вредны, но давить на нее, травить ее еще опаснее, чем допускать ее. Выход в ином, и если выход этот смутит кой-кого своей сложностью, надо всегда помнить, что общественно-воспитательная работа невероятно ответственна и трудна во всех своих областях, — тем более, в половой области.

Представьте себе пионерку, которая перед отправлением в отряд часто стоит перед зеркалом, пудрится, прихорашивается, в отряде манерничает, делает «красивые» губки, щурит по-особенному «глазки», дома терроризирует родителей, требует значительной части их бюджета на наряды, завидует проституткам, так как те красиво одеваются, и т. д., и т. д. Вполне очевидно, что это не пионерка, это — классическая мещанка, в половом содержании которой пропали все признаки, все остатки общественных стремлений. Борьба наша за ее общественные переключения будет чаще всего бесплодным занятием, так как половая доминанта ее слишком разнуздалась, и общественно-воспитательную работу не на чем строить здесь.

Возьмем парнишку, который главную цель своей жизни видит в ухаживании за «барышнями», который тратит все свое свободное время на флирт, «свидания», «амуры»; большая часть его бюджета уходит на «угощения», на книги не тратит ни копейки; в своей «личности» интересуется больше всего покроем ботинок, галстука, пиджака, а в своих «общественных» выступлениях старательно «позирует», чтобы крепче понравиться женской части аудитории. Небрежен на производстве, в учебе, даже подворовывает для своих «милых».

Конечно, и здесь в области общественности — пустырь, сеять коммунизм не на чем. Такие типы чужды пионердвижению — их надо беспощадно вытравлять из среды пионеров.

Однако часто ли встречаются подобные сгущенные образцы заядлого полового мещанства? К счастью, сравнительно редко. Обычно же мы наталкиваемся на смешанные, «комбинированные» типы с двухсторонним содержанием.

С одной стороны, у этих ребят половая область начинает уже преждевременно развязываться, с другой стороны — общественные интересы, творческие вкусы их еще не притупились всерьез, еще живут, ищут пищи. Ударить по таким ребятам в целом — значит погубить и вторую, нужную нам сторону их личности. Ведь половая область очень чувствительна и часто дает самые неожиданные отзвуки при неправильном нашем подходе.

Ребятишки под нашими угрозами могут удариться в панику, заболеть неврозом, затосковать, одичают, надорвутся морально. Это — один из нежелательных исходов нашей грубости. Другой исход, обратный: ребята придут в ярость, проникнутся ненавистью к организации, будут мстить, нарочно обострят все ту же антиобщественную установку, с которой могли бы при ином нашем подходе успешно бороться.

Вожатым и вообще педагогам переходного возраста необходимо при этом учесть важнейшее обстоятельство: оказывается, что ребятишки с рано развившейся половой доминантой часто скрывают за этой «разбухшей» половой областью массу чрезвычайно ценных качеств.

Реже всего эта раздувшаяся половая доминанта обусловлена врожденным обострением половых влечений. В подавляющем же большинстве случаев она растет из богатства сил. Но богатства, не ей принадлежащего.

Чтобы создать сильные половые интересы, чтобы вложить в половую область богатую работу воображения и воли, надо предварительно обладать этой силой, богатством, волей, воображением. Если эти ценности ушли на вредные пути, это — несчастье; но надо помнить, что в накопившихся вредных привычках движущей биологической их силой все же оказывается ценная творческая энергия.

Вся беда в том, что богатая энергия эта уродливо переключилась. Но она налицо, она составляет основу личности запутавшегося подростка, и вместо того, чтобы пугаться или злиться, надо объективно подойти к этой скрытой изуродованной ценности, надо поразмыслить, как ее развязать, освободить от полового плена, снова ввести, включить в творческое русло.

Наиболее одаренные подростки при неблагоприятных условиях наиболее глубоко и запутываются, в том числе и в половых сетях. В отличие от тупых мещан и мещанок, описанных выше, эти даровитые натуры никогда не бывают самодовольно-спокойными, они всегда терзаются раздвоениями, их тянет и в общественно-творческую, и в половую области. На этом их внутреннем конфликте можно строить воспитательный подход, постепенно прикрепляя их к задачам и содержанию коммунистически-пионерской работы, часть за частью отрывая их от половых сцеплений.

Если мы грубо будем бить по ошибкам таких ребятишек, мы сыграем лишь на руку их половому уклону, по которому они покатятся уже без всякого внутреннего сопротивления. Наоборот, справившись с ними, мы в их лице получим позже самых крепких наших помощников в организации пионерработы, и в первую очередь — по линии полового оздоровления отряда, так как именно в половом они сами так недавно жестоко поплатились.

12. Искоренять ли зарождающиеся любовно-половые черты подростков

Следовательно, в подходе к половым уклонениям подростков надо быть чрезвычайно осторожными. Осторожность эта необходима сугубо: не только для того, чтобы уберечь ценности, попавшие в половой плен, но и для того, чтобы сохранит здоровые зачатки действительно нормально развивающейся любовно-половой жизни.

Разве имеем мы научное право утверждать, что всякое любовно-половое проявление подростка «незаконно», преждевременно, опасно? Разве существует такой паспортный возраст или такой четкий признак, при котором мы можем заявить, что вот в таком-то случае проявление недопустимо, в таком-то оно правомочно? Конечно, ни таких резких границ, ни резких признаков пока в науке не существует.

В действительности подросток наряду с половыми проявлениями, выросшими преждевременно, за счет других качеств, наряду с ними формирует также и начальные элементы своего дальнейшего, здорового любовно-полового содержания. Ведь эта любовная половая область возникает у него не внезапно, а нарастает постепенно.

Пока она достигнет полной зрелости, ей придется пройти ряд подготовительных стадий, где половое еще и на половое не похоже, где половые проявления еще сильно напоминают собой обычный тип детского поведения. Глушить эти хрупкие ростки зреющей любовно-половой системы человека значит вызвать тяжелый конфликт в человеческой личности. Этим мы либо грубо отбросим ее целиком в объятия половой «доминанты», либо же искусственно задержим нормальный ход полового развития, что кончится лишь тяжелым неврозом. Ни то, ни другое нам не нужно, и поэтому в подходе к подростку мы должны зорко учитывать естественные, начальные элементы растущего полового «я». В чем же они сказываются, чем они выражаются?

Я знаю отряды (очень хорошие по существу), где суровые «моральные вожаки» настойчиво требовали одинаковых костюмов для мальчиков и девочек (постоянно), настаивали на одинаковой обуви для них — «мужицких» сапогах («незачем поддразнивать нас линиями женских ног»), требовали стрижки волос девочек «по-мужицки» и т. д. Нечего и говорить, что большинства они не собрали, причем в протестантах оказались ребятишки обоих полов. Откуда такой спор?

У «моралистов» цель была: приглушить естественный процесс половой дифференциации (полового отличия) у растущих ребятишек. Оппоненты, не боясь этого законного и в общем вполне спокойно идущего процесса (если среда его не уродует), требовали тех оттенков разницы в поведении и навыках, которые, естественно, соответствовали возрастным особенностям.

Меня, пожалуй, больше смущают первые — «моралисты», так как их суровость похожа на страх соблазниться: очевидно, они действительно уже далеко зашли в своем половом развитии, и обычное товарищеское общение с другим полом дается им не без напряжения, которое они и хотят смягчить костюмными «рогатками». Более правы вторые, не боящиеся законной разницы в костюмах, поведении и пр.: очевидно, они развиваются нормально.

Более того: возможно, что этими противоестественными костюмными «запретами» мы вызвали бы именно у второй группы ненужную напряженность, добавочное любопытство, которое и послужило бы толчком к раннему появлению обостренных половых интересов.

Можно ли «запрещать» девочкам выявлять в переходном возрасте некоторую мечтательность? История человечества, история развития человеческих организмов такова, что мужчины и женщины кроме общих качеств имеют в ряде областей также и некоторые отличия. Таким отличием в переходном возрасте является у девочек повышенная в сравнении с мальчиками мечтательность. Будем ли мы высушивать, глушить эту черту? Или же осторожно направим ее на общественно-полезный путь, используя где можно, переключая где надо? Конечно, второй прием — единственно допустимый.

В итоге, развиваясь без насилия, девушка к стадии зрелости будет крепкой общественницей, но не лишится и присущих ей черт так называемой женственности.

С другой стороны, будем ли мы давить на мальчишескую манеру петушиться? Элементы хвастовства, самовыставления, «эгоцентризма» («я» в центре мира) присущи мальчику-подростку сильнее, чем девочке; это как бы является его частичным половым отличием. Тактика наша в этой области будет столь же осторожной: отвлечь от избытка, от увлечения этой тягой, разумно использовать эту тягу, направив ее на полезные цели — работу на виду, героические усилия и т. д. В итоге — общий рост личности и нормальное развитие половых качеств.

Как законны, естественны эти черты полового отличия, так же законны и элементы некоторого мягкого предпочтения, которое обнаруживают иногда подростки к товарищам другого пола. Тянет, положим, мальчика не только к мальчикам, но и к девочкам, притом к девочкам тяготение приобретает еще и добавочный оттенок, но очень мягко выраженный. И в этом влечении 15–16-летних детей нет ничего противоестественного, ничего опасного, так как начальный этап полового инстинкта именно в этой мягкой тяге и сказывается.

Надо лишь следить, чтобы не создалось устойчивого, длительного предпочтения к товарищам другого пола, чтобы не появились устойчивые избранники (-цы), так как в пионерском возрасте в подавляющем большинстве случаев такие прочные «романические» установки преждевременны, т. е. вредны.

С точки зрения развертывания возрастных элементов любовно-полового чувства в основном весь пионерский возраст можно разделить на два неравнокачественных периода.

Первая половина пионерского возраста обычно не содержит выраженных половых предпочтений у ребят, и группировки детей создаются главным образом по товарищески-деловому принципу. Если в отряде в младшей половине ребят замечаются «лагерные», «классовые» обособления мальчиков и девочек, то обычно это явление наносное и обусловлено либо влиянием одного — двух подростков, чрезмерно обостривших свои половые впечатления, либо же это явление вырастает из давления обывательской среды, не терпящей, как мы знаем, полового равноправия.

Самим детям первой половины пионерского возраста таковое половое обособление — особые предпочтения к детям другого пола — не свойственны. Это возраст, когда с чрезвычайным успехом можно провести идейно-деловые объединения детей и тем в значительной степени отдалить дальнейший прорыв избыточных, излишних половых интересов.

Вторая половина пионерского возраста получает уже несколько иные половые качества, причем в зависимости от хорошей пионерской работы первого возраста эти качества выступают и на вторую половину в смягченном виде, не выпячиваясь, не создавая сильных воспитательных затруднений…

Качества эти сказываются в слегка намечающемся напряжении при товарищах другого пола, иногда в повышенном к ним интересе, любопытстве, иногда в застенчивости или особом возбуждении в их присутствии. До окончания пионерского возраста эти нарождающиеся половые черты при нормальных условиях не оформляются резко, не создают преград для ровного товарищеского общения, не требуют устойчивой любовной привязанности к одному (-ой), не меняют качественно всего психического облика ребят, накладывая на него лишь отдельные дополнительные штрихи.

Из этих дополнительных элементов детской личности можно с успехом извлечь ценные добавочные приемы для воспитательного влияния, усилить элементы соревнования, повысить моральный самоконтроль, добиться усиленного волевого нажима и т. д., тем более, что именно эти ценные возможности заложены в самих особенностях возраста.

Повторяю и настаиваю: ни устойчивой влюбчивости, ни стойкого общего переключения на другие любовно-половые установки в возрастных качествах пионерского периода не содержится, и там, где они замечаются, — это либо наносное явление («прилипло»), либо индивидуальное исключение ранней, т. е. паразитной половой доминанты, которую следует преодолеть и переработать особыми приемами (о них дальше).

13. Общая тактика

Ответственность вожатого в отношении начальных черт полового развития детей чрезвычайно велика. Он является крупным орудием в системе воспитательных влияний на подростков. Он ближе связан с идейно-этической и повседневно-бытовой стороной ребятишек, чем школьный педагог, отделенный от детей учительской комнатой, школьной доской и школьными скамейками.

На глазах у вожатого развертываются самые разнообразные общественные, бытовые, деловые тяготения детей, и если вожатый не заметит их, не учтет, мимо него пройдет наиболее серьезная стадия детского оформления — стадия вызревания половых влечений. Вожатый должен быть всегда начеку — и не только в области своего педагогического поведения, но и в области своих лично-бытовых проявлений.

Лишь при этом условии будет обеспечена всесторонняя непрерывная органическая связь его с детьми при полном их доверии к нему во всех областях их интересов и быта. Полное взаимное доверие и уважение, полная взаимная искренность — вот основное условие, без которого в пионеротряде нельзя осуществить системы здорового полового воспитания.

В половой области наше социально-эксплуататорское наследство оставило чрезвычайно много гнили. С половой жизнью в обывательской среде, даже в среде трудящихся, связано много нелепых кривотолков, предрассудков, ханжества. Столько ложного стыда, столько нарочитого и неумелого скрывания связано в массе с половым вопросом, и эта «тайна» так цепко переплетена с самым гнусным цинизмом, с неприкрытой грязью, что ребятишки, тем более чуткие, наблюдательные подростки, стихийно запутываются, захлебываются в этом непролазном обывательском болоте.

Еще до прихода в отряд они узнают чрезвычайно много, гораздо больше, чем в силах понять, но вместе со «знанием» они усваивают и ложный стыд и привычку прятать от других (особенно от старших) свой половой «капитал». От вожатого требуется много энергии, чуткости, такта, чтобы прорвать у ребят эту плотину скрытности и половых предрассудков.

Часто преувеличивают значение специальных разъяснительных бесед по половому вопросу. Я наблюдал много отрядов и ни в одном из них не видел пользы от таких бесед, если вожатый во всех отношениях не оказывался на высоте своих обязанностей.

Беседа по половому вопросу — орудие обоюдоострое. Если она при умелой постановке содержит в себе частицы полезного, она же может всколыхнуть у ребят половую стихию, вызвать добавочное болезненно обостренное любопытство к половому, усилить их скрытность и нервозность. Не специальные «половые беседы» должен уметь вести вожатый (об этих беседах — дальше); он должен вообще уметь беседовать с ребятами.

Лишь тогда, если пионеры привыкли с интересом и уважением прислушиваться к его словам, лишь тогда, если они сами запрашивают вожатого о разнообразных своих сомнениях и злоключениях по разным областям своих дел, своей учебы, своего бытия — лишь при этих условиях полезны будут и указания его по половому вопросу.

Если вожатый ограничивает свое общение с ребятами официальными выступлениями в «плановое время», он не в силах будет проникнуть во внутренние черты повседневного быта пионеров, и поэтому все его старания вмешаться в половое оздоровление детей будут тоже бесплодны. Он должен знать все отдельные группировки в своем отряде, он должен привыкнуть беседовать с ребятами и один на один, и по трое, и в более широких коллективах, — лишь тогда сумеет он применить тот способ воздействия, который нужен для данного времени в той или иной группе.

Он должен опираться на отрядный актив, прощупывать через актив настроения всего отрядного коллектива, и все свои мероприятия ему следует проводить не «в лоб» отряда, а профильтровав их сначала через активистов и через более мелкие группы отряда. Лишь при этих предпосылках уловит он вовремя начавшиеся в отряде нежелательные «половые влияния», сумеет выявить их действительный удельный вес, найдет опорные точки для борьбы с этими «влияниями», использует для этой борьбы не только свой авторитет, но и лучшие качества всего отрядного коллектива.

Самым нелепым в тактике вожатого было бы ханжеское гримасничание в связи с половыми передрягами, возникающими в отряде. Современные юнцы знают о половом допросе достаточно много, слишком много, но знают не то и не так, как это им нужно бы; и не молчать должен вожатый в ответ на эту путаницу, по говорить! Однако как говорить?

Во всяком случае, не читать ребятам лекций по половому вопросу! Мало того: он вообще не должен беседовать с ребятами специально на половые темы! Какие бы затруднения ни возникали в отряде в половой области, ни в одном случае я не видел особой пользы от специальных выступлений вожатого на эти темы. Половые темы не должны изолироваться от прочих вопросов общественности, этики, быта, труда ребят, и без нарочитых обострений, без предварительных тревожных сигналов вожатый может и должен затрагивать среди других вопросов также и частицы полового вопроса. Конечно, с сугубой осторожностью; конечно, не занимаясь морализированием, шельмованием и пр., так как при таком подходе он лишь повредит.

Пример: девочки ссорятся с мальчиками, — разве воздержится вожатый от указаний, что коммунист должен соблюдать половое равноправие. Мальчики, пользуясь физической силой, обижают девочек: вожатый, конечно, пристыдит их, укажет, что они продолжают наследие эксплуататорской эпохи, превращая женщину в рабыню. Девочка кокетничает, мальчик ударяется «в флирт», — вожатый наедине (или через товарищей «виновного») осторожно укажет, что общественность знает другие, более ценные формы товарищеской связи.

У отдельных ребятишек после тщательного наблюдения над ними замечается онанизм, — сугубая осторожность со стороны вожатого, так как детишки особо чутки при попытках влияния на эту вредную их привычку. Лишь при особой близости вожатого к ребятенку (своего же пола!), лишь при полной его откровенности можно рискнуть на дружеские, мягкие разъяснения, без запугивания, с положительными указаниями, как бороться и т. д.

Во всяком случае, вмешательство в непосредственные половые проявления ребят допустимо для вожатого лишь в тех случаях, если он прошел предварительную педолого-педагогическую выучку по этому вопросу, получил разрешение на это от осведомленных лиц. Лучше всего привлекать всегда в подобных обстоятельствах врача-педолога или умелого педагога-биолога.

Ни при каких условиях вожатый не имеет права устраивать в отряде «бум» по поводу вскрывшихся половых недоразумений. Публичное, массовое обсуждение на отряде этих недоразумений под руководством вожатого совершенно недопустимо. Надо преодолевать путаницу в зародыше, наедине с одним — двумя ребятами, опираясь на лучших активистов, о которых знаешь, что они безупречны в половом отношении. Такая система мер дает всегда великолепные результаты, конечно, при условии, что вожатый крепко сросся с ребячьим коллективом и внушает к себе уважение, симпатию.

Без этих условий он не смеет вообще вмешиваться в половую путаницу у детей, так как кроме вреда ничего не даст этим «смелым» налетом (пример вожатого из Т. в начале этой книжки).

Можно твердо высказать следующую формулу, характеризующую роль вожатого в построении половой атмосферы отряда: если вожатый проводит в отряде работу уже длительный срок, в таком случае половая путаница в данном отряде обратно пропорциональна хорошим общественно-воспитательным качествам вожатого.

Будучи организатором коллективизма ребят, организатором их быта, руководителем их этического роста, вожатый больше всего может повредить в половой области, но он же в силах создать и атмосферу наилучшего полового благополучия. Вот почему частая смена вожатых крайне вредна, даже опасна для быта и работы отряда. Войти заново во все области жизни отряда, сблизиться с пионерами, добиться их доверия, создать из своего поведения этический образец для ребят — все это в несколько недель не осуществишь; без этого же, как мы видели, построить здоровое половое воспитание нельзя.

Всякая смена вожатого, проведенная внезапно, в разгар работы, дезорганизует атмосферу отряда, создает новые детские группировки и в чрезвычайной степени осложняет руководство.

Не менее вредна и частая смена ребят, входящих в состав отряда. Чем крепче и длительнее сблизились дети обоих полов между собою, тем меньше опасностей прорыва в отряде половых проявлений. Новые же дети, еще не связанные идейными и бытовыми нитями со старым составом отряда, среди других дезорганизующих моментов вносят также и толчки для возникновения полового любопытства.

Дело в том, что половое любопытство подростков адресуется чаще всего новым людям, с которыми они впервые сталкиваются; к прежним же своим знакомым вырабатывается у них нечто вроде «полового иммунитета», нейтралитета, невосприимчивости, так как, всесторонне изучив своих давних приятелей (-льниц), они там не имеют особой возможности натолкнуться на неожиданные для них и острые впечатления. Между тем эта неожиданность, новизна в столкновениях с товарищами другого пола является часто поводом для возникновения и развития половых чувствований: наиболее сильные «влюбленности», самые сложные «романы» подростков чаще всего адресуются «новеньким».

Вот почему одна из серьезных забот руководителей пионер-работы должна быть связана с обеспечением длительного вожатого и устойчивости подавляющей части состава отряда. Забота эта — в прямых интересах полового воспитания.

С этой же точки зрения необходимо стремиться комплектовать отряд из ребятишек родителей одного предприятия, учреждения и т. д., причем это служебное единство родителей должно быть не формальным, но должно быть связано с жительством их на одной территории, с общими их бытовыми условиями и т. д. Дети таких отрядов давно знают друг друга, сблизились, и нежелательных элементов острой новизны в подобных отрядах бывает гораздо меньше.

Наоборот, пестрые отряды, составленные из взаимно незнакомых ребятишек, случайно объединившихся в отряде по причинам технического удобства, оказываются обычно наиболее уязвимыми в половом отношении.

14. Пионерские лагери

Чрезвычайно серьезное значение для полового воспитания пионеров имеют летние лагери. Мнения педологов и педагогов по вопросу о значении этих лагерей не отличаются единодушием.

Одни отстаивают ценность лагерей для целей правильного совместного полового воспитания, другие заявляют, что летние совместные лагери, наоборот, развязывают детские половые порывы и создают ряд тормозов для правильного дальнейшего полового развития. Каковы же мотивы второй критической группы?

В основном они сводятся к следующему. Летом, — говорят противники лагерей, — особенно сильно выявляются процессы начального полового возбуждения у подростков, так как солнце, движения и пр. усиливают общее возбуждение и перенаправляют это общее возбуждение на половые пути. Кроме того, — говорят эти педагоги, — половой инстинкт животных, т. е. и человека, прорывается особенно сильно в весенне-летний сезон: «половой ритм в природе». Отсюда вывод: летом надо особо внимательно оберегать подростков от «половых соблазнов», т. е. от впечатлений, могущих вызвать у них половое напряжение, половое любопытство с прочими, вытекающими из этого последствиями.

Между тем, — продолжают противники совместных пионерлагерей, — именно летнее совместное времяпровождение детей в лагерях особенно богато этими соблазнами. Дети часто соприкасаются друг с другом телами, дети ходят на виду полуобнаженными, дети — нагие — сталкиваются на купанье, у речки и т. д., и т. д.

Как видим, доводы эти очень ответственны и требуют внимательнейшего анализа. К счастью, они построены на неправильном основании, и мы имеем все научные права на энергичную дальнейшую защиту совместных пионерлагерей.

Действительно, в отдельных лагерях могут развернуться те нежелательные явления, о которых заявляют наши критики. Но что это за лагери! Это как раз те пионерколлективы, которые вообще должны быть свернуты из-за их скверных качеств. Если детский коллектив в лагерях не спаян прочными товарищескими связями, если в лагерных отрядах плохо налажена работа, — дрянная дисциплина, нет четкого плана, нет здоровой моральной и трудовой атмосферы, — да, в таких коллективах именно летом велика опасность переключения неорганизованной детской активности на половые пути.

Ведь дети там, в подобных «коллективах», разобщены, группируются по случайным причинам, по прихоти, дичают, замыкаются каждый в свой особый мир, и это открывает возможности для раннего пробуждения массы нежелательных ощущений, т. е. в данном случае — половых впечатлений, на которых ребята и сосредоточиваются.

Надо гнать в шею дрянных вожатых из подобных лагерей и, если нельзя быстро оздоровить лагерь, необходимо скорее либо расслоить его состав по другим, крепким лагерям, либо разослать ребятишек по домам.

Совсем не то мы видим в хорошо поставленных лагерях. Именно лето, именно открытый, совместный быт, труд и т. д. открывают в таких хороших лагерных коллективах великолепнейшие пути для глубокого полового оздоровления детей. Подросток ведь еще не созрел для оформления половых впечатлений и порывов, и при правильной организации среды, работы, быта летняя обстановка не наводит его на половое, но, наоборот, отводит его от полового.

Что является лучшим переключающим средством для подростка? Что лучше всего отвлекает подростка от половых возбуждений? Что лучше всего наталкивает активность подростка на полезные, т. е. внеполовые пути? Как раз то, что в изобилии мы находим в хорошо поставленных пионерлагерях!

В летних лагерях необозримое поле для разнообразных двигательных процессов — это во-первых. Движения организованные (гимнастика, купанье, спорт, физическая работа) и неорганизованные (прогулки, экскурсии, игры) дают огромный материал для переключения возбужденной зарядки подростков в мышечный их аппарат. Богатство природных впечатлений (картины леса, гор, рек, яркие краски, смена видов, форм, линий) насыщает непрерывным и сложным питанием органы чувств подростков, требует мозговой переработки этих впечатлений и не оставляет места и времени для сосредоточения на слабых половых ощущениях, идущих изнутри тела. Это во-вторых.

Непрерывная и глубокая общность детей обоих полов по всем вопросам быта и работы: совместные заботы о столе, о чистоте помещений, о гигиене лагеря, о выполнении единого плана по обслуживанию лагеря, по общественно-полезной работе, по исследовательским заданиям и т. д. Могучий, быстрый рост исследовательских материалов мозга: богатейшие приобретения от экскурсий, от постоянного соприкосновения с природой, от непосредственного ознакомления с социологией и экономикой района, с бытом жителей и т. д., и т. д.

Таким образом, мы видим, что лагерное дело энергично, постоянно включает буквально все области детского организма и детской психики (движения, органы чувств, исследовательская деятельность, бытовая и трудовая озабоченность и т. д.). Где тут найти место и силы еще и для половых включений, тем более, что именно совместность ребят до краев насыщена богатейшими, разнообразнейшими впечатлениями?

Половое раздражение из такой совместности родиться не должно. На таком благодарном фоне совместное «полуобнажена» не только не играет возбуждающей роли, но наоборот, служит для нейтрализации, для смягчения полового возбуждения: при наличности всех перечисленных мною включений полуобнаженное тело сотрудника (-цы) превращается в привычную рабочую обстановку, затрагивающую внимание не больше, чем прочее деловое окружение лагерного быта.

Из наших доводов явствует, что мы не имеем права отвлеченно судить о полезности или вредности летних лагерей для полового развития: вопрос этот необходимо ставить лишь в применении к конкретным качествам данного пионерколлектива. При этом необходимо еще отметить, что ряд городских плохо слаженных пионеротрядов, оказываясь в лагерях, приобретает там ценнейшие свойства, в том числе и по линии полового оздоровления: лишнее доказательство того, что хорошая организация лагерного коллектива является основным условием правильного полового воспитания летом. Главная и самая тяжелая работа в этой области лежит, конечно, на вожатых.

15. Наблюдения над половыми проявлениями

Для того чтобы установить, имеются ли в отряде нежелательные половые проявления, необходимо провести несколько раз выборочное, систематическое наблюдение в этом направлении. Как коллектив, неблагополучный в половом отношении, так и отдельные ребята, пострадавшие в своем половом развитии, выявляют ряд признаков, которые при специальном наблюдении ускользнуть не могут.

Детские группы, сексуально[223] растревоженные, более возбудимы, чем обычные коллективы. Они несколько обособлены от других групп, делаются скрытными — дети таких групп одевают на свои рожицы маски «таинственности». Эти группы менее дисциплинированы в общественно-групповых вопросах отрядной жизни, но соблюдают зато собственную внутреннюю дисциплину, связанную с настойчивым укрыванием своей «тайны» от непрошеных влияний. Эти группы выделяют наибольшее число нервных ребят, болезненно самолюбивых, легко утомляющихся при обычной для пионеров нагрузке.

Болезненно обстоит в этих группах и с проблемой вожачества, так как во главе сексуальной группы обычно стоит подросток, отличающийся не столько общественно-полезными умениями, сколько способностью «потрафить» на половые вкусы ребят: «спец» по половой ругани, по порнографическим анекдотам, особо богатый по пережитым им половым впечатлениям и тем особенно опасный по тем развращающим советам, которые он преподносит неопытным в этой области ребятам.

Среди девочек половой «застрельщицей», конечно, оказывается не столь развращенный тип, но и ее роль достаточно вредна: это организаторша ранней девичьей сентиментальности, проливающая обильные слезы над трагическими «любовями», описанными в бульварных романах и буржуазных кинофильмах; это — сочинительница скверных любовно-лирических стишков с «классическими» рисунками в виде ангелочков и пронизанных стрелой сердец; разве такие альбомчики, стишки и «поэтессы» не встречаются сейчас и в среде пионеров?

«Коноводы» таких половых группировок и самые группировки должны быть взяты под особое влияние и в случае нужды переведены даже в другие коллективы (в одиночку, конечно).

Среди уродливых половых проявлений кроме онанизма чаще всего приходится наталкиваться на любовь к половому цинизму: тяга к порнографическим словечкам и анекдотам, страсть к половым надписям и вульгарным рисункам на половые темы, которыми так испещрены уборные и стены школьных помещений; стремление обнажать свои половые органы, говорить о них и т. д. Все эти проявления цинизма носят название эксгибиционизма, т. е. половой самодемонстрации, при которой подросток чувствует удовольствие оттого, что выпячивает себя в качестве полового «героя».

Не менее вредна и другая разновидность половых отклонений у подростков — разновидность, выражающаяся в особой тяге к истязанию других ребят. Раннее развязывание половых влечений, почти всегда у мальчиков, проявляется иногда в особом удовольствии, испытываемом ими при боли, наносимой другому. В этом отклонении сказывается возврат к первобытному половому инстинкту доисторического мужчины, который брал обычно женщину насилием (оглушив предварительно дубиной) и для которого в этом насилии, в этом истязании подруги постепенно оформился особый вид удовольствия.

У подростков эта истязательская установка, обычно без должного педагогического наблюдения, не учитывается как половая: «Ну, дебошир, ну, шалит, забияка» и т. д. На самом же деле она чаще всего является именно скрытым половым уродством, и поэтому следует зорко следить за ее проявлениями и дальнейшим развитием: подростки, больно дерущие девочек за косы, «взасос» щиплющие девочек, особенно охочие на крепкий мордобой, и т. д. и т. д. — именно эти подростки подозрительны в половом отношении.

Внимание вожатых должно быть направлено и на детские игры, в состав которых также может закрасться скрытый половой элемент: поездки верхом по перилам, езда верхом друг на друге часто привлекают к себе сопутствующим раздражением половых органов; сюда же следует отнести и некоторые виды борьбы, связанные с слишком тесными, судорожными объятиями. Некоторые виды игровых «растираний» относятся к этой же категории: растирание, подчас до боли, кожи, поясницы, ягодиц и т. д. друг у друга, часто повторяющиеся удары по зубам («по взаимному соглашению») и т. д. — все это может оказаться иногда раздражением кожной, губной и других половых участков[224].

Однако в мою задачу не входит сейчас детальный перечень всех половых уклонений в переходном возрасте: я даю лишь общий к ним подход. За подробностями же отсылаю к моей книге «Половое воспитание», все материалы которой могут быть полностью использованы для пионерской работы.

16. Закалка, тренировка

В составе задач и методов пионердвижения, как указывалось уже выше (гл. 7), имеются великолепные условия для проведения здорового полового воспитания. Сейчас специально остановлюсь на значении закалки, тренировки, дисциплины.

Пионерработа должна воспитать закаленного борца, приспособленного к различным трудностям жизни, дисциплинированного в коллективе. Между тем ранняя половая чувствительность чаще всего обусловлена именно недостатком этой закалки и дисциплины. Сексуально возбужденные ребята отличаются повышенной рефлекторностью, т. е. ослабленной способностью сдерживать, тормозить свои проявления, в том числе и половые проявления.

В наиболее ответственной части их мозга — в мозговой коре — плохо развиты так называемые тормозные процессы. Если бы с помощью воспитательных воздействий нам удалось укрепить общие тормозные качества мозга, это немедленно целебнейшим, смягчающим образом отразилось бы и на половой перевозбудимости ребят. К счастью, именно в содержании пионерработы имеются области, обильные наиболее ценными тормозными влияниями.

Тренировка с помощью физкультуры, закалка на трудовых процессах — требование во что бы то ни стало доводить работу до конца, четкая планировка работы — все это в итоге превращается в усиление сдерживающих, организующих, тормозящих качеств мозга. Если вся атмосфера отряда требует выдержки, планировки в поведении ребят — это организует все процессы мозга, уменьшает его рефлекторную чувствительность, т. е. уменьшает и его податливость на излишние половые раздражения.

Любопытно, что общая тренировка не требует специальных мер для особой тренировки в половой области, чем сильно облегчается задача вожатого: ведь вожатому гораздо легче руководить общетренировочными мерами, чем особо вмешиваться в такую тонкую и запутанную область, какой является половая жизнь подростка.

Возьмем в обоснование этого положения пример из обычной отрядной практики. В отряд заново является подросток из школы с явлениями повышенной половой возбудимости. Подросток этот — большой индивидуалист, жил в обособленной семье, привык к анархическому быту, к своеволию в работе, к праздной мечтательности. В хорошо сколоченном отряде он быстро «переваривается». Для его морального состояния важно заслужить уважение товарищей, добиться идейной авторитетности (он самолюбив). Для его тяги к активности представляют большой интерес общественно-полезные работы, проводимые отрядом, и т. д. Одним словом, он вливается в отряд и буквально перерождается.

Планировка, организация, дисциплина крепко врастают в его навыки, он становится сосредоточеннее, спокойнее, сдерживается даже в наиболее возбуждающих обстоятельствах. Самое любопытное для нас в том, что никто за весь этот период не занимался специально его половой жизнью, которая как бы оказалась вне внимания вожатого и детколлектива. Между тем, к изумлению вожатого, родителей, учителей, через некоторое время все половые проявления мальчика куда-то стушевались, пропали.

Как же это произошло? Во-первых, путем переключения той энергии, которая прежде поглощалась половым интересом, на другие полезные интересы. Во-вторых, путем роста общей самоорганизации, т. е. путем организации мозга, путем укрепления тормозных качеств мозга, что ведет к усилению борьбы мозга со всякими вредными возбуждениями, в том числе и с ранне-половым возбуждением.

Второй пусть представляет здесь для нас сугубое значение в связи с особой ролью, которую играет именно в пионерработе принцип закалки и дисциплины. Этот важнейший закон, закон переключения сдерживающей способности мозга, должен всегда помнить и непрерывно использовать каждый вожатый для целей полового воспитания.

Для лучшего уяснения этого закона приведу еще иллюстрацию. Зябкий подросток тренируется с помощью прохладных обтираний, прохладных воздушных ванн и т. д. (конечно, под наблюдением врача) с целью приучить его к различным суровым тепловым условиям; задача у него — понизить его чувствительность на холод, развить в этой области (в соответственном участке мозга, связанном с ощущением холода) крепкие тормозные свойства.

Вначале ребятенку приходится туго: дыхание и пульс ускоряются, цвет кожи выравнивается медленно, процедура закалки утомляет. Однако проходит некоторое время — и гораздо более прохладная температура, оказывается, вызывает у ребенка уже совсем мягкую реакцию: пульс и дыхание гораздо медленнее, чем два месяца назад при более теплой температуре и т. д. Это значит, что тормозное качество на холод мы построили.

Но этого мало. При дальнейшем наблюдении выясняется, что наш клиент получил еще «бесплатное приложение» к итогам своей тренировки: оказывается, что он закалился и в отношении к боли. Дело в том, что перед «холодной» закалкой он отличался резкой чувствительностью не только к прохладе, но и к боли: легкое болевое раздражение вызывало у него судорожные движения, расширение зрачков, сильное ускорение пульса и дыхания и т. д. Тренировали же мы его, как помнит читатель, только в отношении холода, болью его мы не интересовались, болевой закалкой его мы не занимались. Между тем ребенок внезапно оказывается «героем» и по линии боли: даже значительное болевое раздражение не вызывает у него той реакции, которая бывала прежде и при пустяковой боли.

В чем же дело? Как возникло это «чудо»? Оно объясняется действием закона «переключения тормозов», «переключения сдерживающей способности мозга»: закалка к холоду переключилась и на «болевые» участки мозга, дав там без специальных усилий и болевую выдержку, «тормоза на боль». Но и этого еще мало. «Бесплатное приложение» переключилось и на другие качества мальчика. Рядом с зябкостью и обостренной болевой чувствительностью у него прежде уживалась повышенная половая возбудимость: половая мечтательность, тяга к онанизму и т. д. После приучения к холоду сильно смягчилась, оздоровилась и эта область.

Таким образом, мы видим, что система тормозов органически связана по всем областям поведения, и тренирующее воздействие на одну ослабленную область (хотя бы тепловую), закрепляясь, переключается постепенно и на другие хрупкие участки (болевой, половой и пр.), создавая прочные общие качества: общую выдержку, общую способность ограничивать свое возбуждение, способность организовать свое возбуждение.

Лучшими воспитателями полового здоровья в пионерработе является, таким образом, не специальное половое просвещение, не особая «половая закалка», но весь обиход отряда: жесткий план работы, стойкий режим дня, строгий учет проделанного, календарные сроки заданий, крепкая коллективная дисциплина и коллективная ответственность, правильные приемы физкультуры, четкие приемы рабочих процессов и т. д. Эта общая организация является лучшим организатором всего растущего мозга и злейшим врагом паразитных половых установок.

Всякая доведенная до конца работа — это новое звено в тормозной цепи, новый этап в росте полового здоровья. Общая тренировка, общая закалка, общая дисциплина одновременно являются и половой закалкой, половой самодисциплиной. Выше (гл. 5) мы слышали о переключении активностей, сейчас же мы узнали о не менее важной системе переключений — о переключении тормозов.

В пионерработе — великолепные условия и для первой, и для второй системы. Расхлябанный отряд — злейший дезорганизатор полового развития пионеров.

Сейчас своевременно вспомнить и о первой системе переключений — о переключении активностей. Я указывал уже в 7 главе, что пионердвижение содержит в своих задачах и методах великолепные материалы для отвлечения интересов от полового сектора, для включения всей богатой энергии подростка на пути общественности и творчества. Все это правильно, все это хорошо, все это и делается в нормальных, обычных условиях, но как же это осуществить? Как организовать эту методику переключений, если в отряд включились ребятишки, уже испорченные в половом отношении?

В особенности важно знать, как провести эти переключения, если детишки «портились» исподволь, незаметно для вожатого и если их отклонения вскрылись неожиданно. Очевидно, несмотря на хорошую атмосферу всего отряда в целом, что-то недоставало в ней для выправления именно этих запутавшихся подростков. Очевидно, требуется какая-то добавка, какая-то индивидуальная поправка в подходе именно к этим ребятишкам.

Если испорчено большинство отряда, ясно, что червоточина скрыта во всей системе работы, и всю ее надо перестроить, либо же влить отряд по частям в другие коллективы. Но если испорчены единицы, об индивидуальных поправках, об индивидуальном подходе к переключениям надо подумать[225] основательно.

Конечно, легче удалить трудных ребятишек из отряда и тем разгрузить себя от дополнительных методических размышлений; но это не ответственное разрешение вопроса, тем более, что, как я говорил уже (гл. 6), очень часто среди «половых трудняков» скрываются даровитейшие личности, способные дать при оздоровлении большие ценности для отряда.

17. О методике переключений

Индивидуальные «поправки» строятся преимущественно по следующему принципу: в самом типе детского полового отклонения в замаскированном виде скрывается ценное качество, на котором следует строить переключающую работу. В самом деле, проведем так называемый структурный анализ хотя бы такого частого полового отклонения, как эксгибиционизм (гл. 15). Подросток находит особое удовольствие в половых грубостях, половых рисунках, анекдотах, в показывании половых органов и т. д. Не надо думать, будто этот тип полового уклонения объясняется простым влиянием окружающей хулиганщины на подростка.

Во-первых, эти явления часто развиваются и без всякого хулиганского окружения; во-вторых, даже при хулиганской «педагогике» ими заражаются далеко не все ребята. Склонность именно к такой «публикации» своих половых переживаний, к всенародному их демонстрированию имеет свои первичные корни не в половых чувствованиях, а в своеобразной общественной установке свихнувшихся ребят.

Оказывается, что этот ребятенок отличается особой обостренностью своего общественного «я»: его всегда тянуло быть на виду, выпячиваться на глазах других, хвастнуть, выделиться среди прочих чем-нибудь необычным, новым. Он и «остроумничал», и «позировал», и прорывался наглостями, и грубил — одним словом, завоевывал свой оригинальный «общественный» авторитет всеми «доступными» ему способами. Неудивительно, если в период полового развития его «рекламные» материалы пополнялись преимущественно наиболее злободневными для подростка вкладами — «половой энциклопедией», которая и была пущена в общественный оборот с чрезвычайным усердием.

Очевидно, этого полового грубияна приходится в первую голову рассматривать не как полового путаника, а как общественно искривленного, и методику переключений надо в первую очередь бросить на общественные его установки; перестроив их, отраженно мы снимем нелепую накипь и с половых проявлений.

Надо выяснить, какие обстоятельства еще задолго до половой путаницы оторвали ребенка от нормальной общественной позиции и бросили его в условия нелепого «саморекламаторства». Надо предоставить ему возможность полноценно, не искривленно, энергично проявлять себя на глазах детской общественности: вожачество в том или ином деле, организация журнала, коллективного выступления, сценической постановки, агитационно-пропагандистские выступления и т. д.

Поскольку он рвался именно к активности на виду, эту тягу надо использовать целесообразно, а вовсе не гнать, дать ей общественно-ценное направление, переключить ее на творческие пути. Таким образом подросток получит выход для своих внутренних порывов, и этот выход окажется полезным как для роста его личности, так и для детской общественности. Мало того, удовлетворив в здоровых условиях эту тягу, он потеряет вкус к включению ее на половые пути, и «половое саморекламаторство» исчезнет даже без особых стараний с нашей стороны! Для него попросту не останется движущих сил.

Вместе с этим в дальнейшем исчезнет и страсть к рекламе вообще, так как общественная работа сама по себе насытит подростка полностью, без нужды в хвастовстве.

В мою задачу здесь не входят детальные указания, как следует проводить индивидуальное переключение в каждом отдельном случае: я даю лишь иллюстрации к основной установке в этом вопросе, за подробностями же и частностями снова направляю к своей книге «Половое воспитание».

Во всяком случае, из приведенного ясно, что для индивидуальной переработки «половой путаницы» вожатый должен глубоко сблизиться с ребятенком, добиться его доверия и откровенности, уяснить его прошлое и лишь после этого приступить к педагогической перестройке изъяна. Дело трудное, но дающее богатые всходы, так как под большой половой путаницей чаще всего кроется плохо направленное большое творческое богатство-, богатство это плохо включилось, надо его переключить. Именно в пионерработе удобнее всего провести такое переключение.

18. Пионерская целеустремленность

Опыт изучения пионерработы показывает, что наиболее сознательные пионеры, глубже проникшиеся идеями пионердвижения, обычно реже проявляют черты полового неустройства. Это соотношение между половым развитием и пионерской сознательностью, пионерской целеустремленностью требует к себе напряженнейшего внимания.

Как могут миросозерцание, сознание, психика влиять на такой могущественный и древний инстинкт, каким является половой инстинкт? Уяснить «механику» этого соотношения вожатые обязаны — иначе они не используют всех своих возможностей в области полового воспитания.

Вследствие научной неосведомленности в половом вопросе многие и до сих пор полагают, что половой инстинкт представляет собою изолированную, отгороженную область организма, не зависящую от душевной жизни, от мозговой коры и, наоборот, подавляющую собою мозговую кору. Эти соображения сейчас научно устарели и являются зоологическим подходом к человеку, подходом, при котором забывают чрезвычайную мозговую сложность человека, резко отличающую его от прочих животных.

На самом же деле по мере усложнения социальной среды растет и значение мозговой коры для всей жизни человеческого организма, т. е. и для половой его жизни. Половая жизнь тесно переплетается со всем человеческим опытом, со всеми навыками и вкусами человека, со всеми его целеустремлениями.

Человек по социальным условиям, влиявшим на него в детстве и юности, может получить с ранних лет ту или иную общественную направленность, любовь к той или другой области знания и труда, определенное содержание своих жизненных интересов (следы в мозговой коре — условные рефлексы). По мере роста его половых проявлений весь этот общественный, исследовательский, трудовой, идейный «капитал» окружат собою, обволакивает собою растущие половые влечения человека, пронизывает их собою и дает им соответствующее направление.

Чем ярче и сильнее выражены у растущего человека его общественные и прочие «корковые»[226] интересы, тем сильнее подчинена половая жизнь общественно-идейному, моральному регулятору: его не так потянет на онанизм и ранние половые акты, он сумеет справиться со своей ревностью и любовно-половой неудачей, вовремя заберет себя в руки, отвлечется, т. е. «переключится, организуется». Особенно сильно вооружены этим «корковым регулятором» те люди, которые обладают целостным миросозерцанием, могучей идейной целеустремленностью.

В применении к психологии и физиологии устойчивое целостное миросозерцание, мощная идейная целеустремленность имеют колоссальное значение. Человек, воспитанный (и воспитавший себя) в плане коммунистического мировоззрения, оказывается чрезвычайно забронированным в области всех своих мозговых процессов, т. е. в области борьбы мозга с ненужными проявлениями.

Устойчивый коммунист непрерывно связан со всем окружающим его миром, всегда начеку, зорко учитывает все происходящее, связывает части в целое, следит за появлением и развитием нового, контролирует, борется, всегда стремится вперед. Мозговые процессы его концентрированы, целенаправлены, объединены устойчивой системой, противостоят всяким сторонним отвлечениям, причем работа эта идет по линии коллектива (мировой пролетариат, компартия) и вместе с коллективом.

Этот целостный, сосредоточенный мозговой «аппарат» оказывается великолепной защитой от ненужных, излишних соблазнов, для которых не будет места в мозгу, насыщенном ценным содержанием, и не хватит сил, включенных здесь полностью на полезное дело.

Обычно люди, шаткие в бытовом отношении, падкие на различные бытовые соблазны (половые, водка, карты и т. д.), оказываются недоразвитыми или разложившимися в области своей классовой целеустремленности: теряя классовую установку, они как бы теряют в организме сопротивляемость к мелким соблазнам, которые прежде быстро переваривались в могучем «котле» их идейной прочности, их «корковой монолитности».

Так обстоит и у взрослого человека, а тем более у подростка. Ведь вопросы идеи, этики, установка на бой, справедливость, героизм — все это является господствующей установкой самой природы переходного, т. е. пионерского возраста. Пионерская целеустремленность тем самым является наилучшей установкой, собирающей мозговые процессы подростка в единое целое и направляющей их по общественно-нужным путям, в сторону от паразитных путей, т. е. в сторону и от полового паразитизма.

Но для того, чтобы эта пионерская сознательность была действительно могучим двигателем всего пионерского творчества, могучим борцом с ранней сексуальностью — для этого надо, чтобы элементы пионерского миросозерцания вкладывались в мозг подростка умеючи. Пресная, скучная «политграмота», рассказываемая корявыми приемами, выслушиваемая по принуждению, является одним из самых лучших друзей раннего полового разнуздания: от скуки — мост к половому.

Элементы пионерского мировоззрения надо получать не в заштампованных, опостылевших «лекциях», а в горячем, живом общении с детьми, в атмосфере их яркого интереса к этому идейному материалу, на почве совместных общественных дел, совместной борьбы. Борьба, преодоление, атака на врага — вот условия, без которых нельзя воспитать у подростка мощной целеустремленности.

Почему все чаще тянет многих из наших ребят в «подпольщину», в «нелегальные» журналы, в «закрытые» кружки? Потому, что там нет штампов, есть борьба, риск, неожиданное… Такой же формой нелегальщины является и «половая нелегальщина».

«Какие вы счастливые, — говорят нам часто подростки, — вам было с чем бороться, вы делали революцию, прятались с кружками на чердаках, скрывали под полом книжки! А нам-то скучно, делать уже нечего, бороться не с кем — все разрешается, чего вам не разрешали». И нашей задачей, задачей руководителей пионердвижения, вожатых в первую очередь, является доказать детям, что «не все сделано», что много еще страшного, отвратительного в жизни, что не так легко жить, что есть еще с кем и с чем бороться, на кого наступать.

В борьбе с контрреволюцией (внутренней и внешней), в наступлении на обывательщину, на бюрократизм, на невежество, на воровство — столько сейчас материала для борьбы, что и десяти жизней не хватит. Вот что надо нам уяснить сознанию подростков. Их возрастную тягу к борьбе, к трудностям, к героизму, к риску надо пустить на коммунистические, на пионерские рельсы: в правильно построенной пионерработе для этой борьбы, притом самой жестокой, материала сколько угодно.

Лишь таким путем будет выковываться с юных лет действительно мощная пионерски-коммунистическая целеустремленность, а из нее вырастет и здоровое половое содержание. Борьба за нормальную половую жизнь нашего массового подростка — это в первую голову борьба за действительную пионерскую сознательность детских масс.

19. О половом просвещении

Однако какое же место в этой системе пионерской сознательности занимает «половая сознательность» пионера, его половая осведомленность, «половая грамотность»? В этом вопросе, в вопросе о «половой грамотности» подростка далеко еще нет полного соглашения между различными научными работниками.

Особой «стыдливостью» отличается, конечно, буржуазия, защищающая по своему обычаю ангельское неведение ребят. Под этой «стыдливостью» скрывается присущий вообще буржуазии «страх истины». Чем больше и чем раньше будет знать человеческая масса вообще, тем «опаснее» для ее классово-политической сознательности, т. е. тем больше риска для прочности буржуазной власти.

«Того и гляди, сначала узнают о половой жизни, потом захотят, бесстыжие, узнать о боге, потом и до нас докопаются». Конечно, такая откровенная мотивировка тщательно скрывается буржуазной наукой, и «половую осведомленность» она запрещает детям под предлогом, будто ранняя осведомленность детей о половой жизни дает сильные толчки к раннему у них пробуждению половых чувствований. А потому «вплоть до окончания средней школы молчите о половом».

На самом же деле встречается как раз обратное: чем больше замалчиваешь перед детьми вопросы о половых проявлениях, тем хуже для детского полового развития. Атмосфера тайных запретов, нависшая от религиозных эпох над половой жизнью, является наиболее провоцирующим фактором для преждевременного, притом всегда уродливого полового развития. Чем больше скрываешь от детей, чем больше лжешь им и во лжи путаешься, тем сильнее болезненное детское любопытство и тем больше данных для искривления тех путей, по которым это любопытство дальше развернется.

Если с самых ранних лет, попросту год за годом, в процессе изучения ими природы и общества глаза их откроются и на половые стороны жизни, из этого ничего плохого не получится. Важно лишь, чтобы их знания в половой области не обособлялись от прочно усваиваемых ими общих сведений о жизни.

Ни в коем случае не следует создавать в детском мозгу особую главу о размножении, о половом, так как фактически этой особой главы и нет в науке. Явления размножения непрерывно связаны с материалами об изменении животных видов, с законами наследственности. Половая жизнь органически срослась со всем нашим телесным содержанием, которое вплетается всеми своими частями в половую жизнь и обратно. Нет особой главы о половой гигиене, которая входит как неразрывная часть в общую гигиеническую систему тела.

Точно так же и в общественной жизни нет особых уголков, специально занятых половым материалом. Вопросы семьи, брака, деторождения, воспитания, проституции — все это не изолированные половые вопросы, все это — неотрывные элементы всего огромного материала об общественном устройстве, общественной жизни; нет особой истории семьи, особой истории проституции и т. д., но имеется общая история развития социально-экономических форм.

Вот почему при дружбе нашей с детьми, при полном их доверии и при обязательном отсутствии ханжества и трусости с нашей стороны вся «половая энциклопедия», между прочим, нигде не выделенная особо, никак не заостренная, может оказаться в сфере их ведения до юношеских лет. Это тем более важно, что получив «половую грамотность» задолго до возрастного обострения полового вопроса, они гораздо спокойнее переживут свою критическую полосу, так как все основное в этой области они уже знают: ничего таинственного, сокровенного, неожиданного для них нет. А ведь именно незнание «тайны» толкает на раннее возбуждение.

Именно в этой предварительной осведомленности лежит еще одно ценнейшее обстоятельство: получив «половые материалы» на богатом фоне общественных знаний и впечатлений, на огромном поле исследовательских знаний о жизни природы, дети переключают свои «половые познания» в сторону общественных и природных знаний, чем сильно заостряют свою любознательность в этих грандиозных общих областях; это же в свою очередь отвлекает их от специального дальнейшего заостроения внимания на половых вопросах, так как последние приобретают для них не узкий, но общий интерес.

Таким образом, ранняя разумно поданная половая осведомленность не только смягчает напряженность полового развития, но и усугубляет, ускоряет темп общеисследовательского роста ребенка. Такова должна быть наша позиция в этой области.

Но как быть, — спросят меня вожатые, и спросят с полным правом, — как быть, если наши ребята по глупости или тупости воспитателей не успели получить эти знания заблаговременно и в рекомендованном вами, тов. Залкинд, разрезе? Наоборот, они получили знания свои о половом как раз в обратном уклоне — уродливо, запутанно, пополам с ложью и грязью! Или же вообще никаких знаний (Теперь этого почти не бывает! Подростки «много» знают! А.З.) не имеют об этом! Как же тогда быть, — спрашивает вожатый, — если в отряд являются такие путаники или «ангелочки» и если в связи с этим в отряде начинается «половая канитель». Молчать, бесстрастно выжидать, покорно сложа ручки, или предпринять нечто активное?!

Вопрос чрезвычайно ответственный, и разрешить его можно лишь с чрезвычайным трудом. Первым долгом все мы, коммунисты-педагоги, и в первом нашем ряду пионервожатые обязаны энергично атаковать нашу педагогическую реакцию и объявить беспощадную войну нашему школьному и родительскому ханжеству в области полового просвещения.

Без коренной перестройки всей советской педагогической политики в этом вопросе одни вожатые ничего не сумеют сделать. Не могут же они при несовершенной подготовке по обществоведческим и биологическим вопросам и при недостаточной своей педагогической квалификации, не могут же они заменять собою школу и тот обширный инвентарь знаний, который год за годом, незаметно в этой области должна давать школа! Конечно, нет!

Надо сдвинуть в этом вопросе с мертвой точки всю советскую школу. Надо в школе, рядом с антирелигиозным фронтом, создать и другой боевой фронт — борьбы с половым невежеством. Если учесть, сколько массового творчества пропадает благодаря половым изъянам с юных лет, изъянам, растущим в огромной их части под давлением полового невежества, если учесть это всерьез, — тогда фронт войны с подобным типом невежества мы действительно сделаем боевым.

И пионердвижение обязано энергично помочь нам в деле создания этого фронта. Лишь при таком общем разрешении вопроса о «половой грамотности» могут вожатые чувствовать себя достаточно вооруженными для проведения частичных поправок к системе полового просвещения; за всю же систему в целом приниматься им не следует — слишком много она требует времени, знаний, умения.

Однако поскольку мы не имеем пока еще этого общего разрешения вопроса о половом просвещении, как же поступать вожатым в каждом отдельном случае, когда появляется в отряде «половая канитель»? Молчание ведь бывает в таких обстоятельствах подчас гораздо вреднее, чем речь, хотя бы и неуклюжая. Каковы же права и обязанности вожатого по вопросу о вмешательстве в половую неграмотность пионеров?

Первым долгом вожатый должен иметь в сфере своего охвата педолога или педологически культурного педагога для совещания с ним по столь ответственному вопросу; на свой страх и риск вожатый ничего предпринимать не должен. При возможности он должен использовать того же педолога или опытного в данной области педагога не только для теоретического совета, но и для непосредственно-практического вмешательства в положение дела: как-никак, те педологически и педагогически более вооружены, чем начальный педагог-вожатый, тем более, что вопросы полового просвещения требуют специальной биолого-педологической подготовки, каковой у вожатого обычно нет.

Однако вожатый вооружен в одной области гораздо сильнее рядового педолога и педагога: он вооружен коммунистической целеустремленностью, которая необходима для вовлечения получаемых детьми новых знаний в здоровое общественное русло. Следовательно, меры, которые будут приняты по отряду, должны быть приняты совместно и педолого-педагогическим кадром, и вожатым по общему плану и при активности каждого из них. Каковы же должны быть эти меры?

В книге «Половое воспитание» я подробно говорил о мерах эпизодического просветительного вмешательства по половому вопросу. Повторять здесь это не стану, а выскажусь лишь сжато, почти тезисами.

Никаких публичных докладов и бесед в отряде по половому вопросу организовывать не следует ни при каких обстоятельствах. Эти доклады требуют целой серии предварительных и последующих мер, непосильных для обстановки и средств, которыми располагает отряд. Всякую подобную общую беседу надо рассматривать буквально как хирургическую операцию, а так как среда отряда мало похожа на обстановку хирургического кабинета, то, очевидно, от подобной операции придется воздержаться.

Если действительно половые недоразумения в отряде оказываются не единичными, но захватывают довольно широко коллектив отряда, отряд должен быть распущен и ребятишки из него небольшими группами или поодиночке должны быть размещены по другим отрядам.

К счастью, подобных тяжелых случаев почти не бывает (я лично с ними не сталкивался, несмотря на большой опыт), и половая путаница в отряде случается обычно по эпизодическому, единичному поводу. Вместе с педологом должен вожатый взять эти случаи на особый учет, внимательно к ним присмотреться, индивидуально подойти к запутавшемуся ребятенку, добиться его искренности и мягко растолковать ему что следует. В таких случаях молчать, конечно, нельзя — объяснить ребятенку основное надо, но предварительно вожатый (если педолога нет под рукою) должен получить основательную подготовку по вопросу, что и как следует говорить.

Мудрить в этой области, брать материал с «потолка», рубить сплеча вожатый не смеет. Вместе с тем, вожатый обязан помнить, что вообще одними словами, разъяснениями он половой путаницы ребят не выправит. Словами, объяснениями можно дать совет, можно попридержать ребят от повторных ошибок, можно дать им уверенность в себе (самое главное — не пугать, не создавать у детей паники и острого стыда, на что так падки многие вожатые), но всего этого мало. Надо дать выход для связанной активности детей, надо так перекроить работу, жизнь, быт отряда вокруг «путаников», чтобы по-новому их заинтересовать, активировать, отвлечь от ложного пути и переключить на пионерские рельсы.

Ведь в половой плен они попали из-за праздной энергии, которую отряд плохо использовал; надо исправить эту ошибку, энергию включить, — одними же сведениями по «половой грамоте» этого не сделаешь.

Мало ли ребят, хорошо и здраво ориентированных в «половой теории», однако если они слабо припаяны к детской общественности, энергия их все же продолжает праздно, неправильно распыляться и уходит на паразитирующие пути.

«Половое просвещение» отдельных путаников, чутко, осторожно проводимое, должно обязательно сочетаться с перестройкой всего воспитательного подхода к ним, должно привести к созданию для них новых объективных условий включения энергии: новых детских группировок, новых детских интересов, новых деловых планов и приемов работы и т. д.

20. Главные задачи вожатых в области полового воспитания

Мне известна часть вожатых, не удовлетворяющаяся, однако, всеми вышеприведенными советами. Они возражают: 1) значит, систематической этической и гигиенической пропаганды по половому вопросу вожатый в отряде вести не смеет, 2) значит, даже эпизодических лекций и докладов по половому вопросу вожатый проводить тоже не должен, 3) значит, во все свои сексуально-просветительные мероприятия вожатый обязан вовлекать педолога или педолога-педагога с основательной биологической подготовкой? Но все это, — говорят мои критики, — разоружает вожатого в одной из самых ответственных областей пионерработы, оставляя на нем всю ответственность и лишая его всякой инициативы!

Товарищи, внимательно читавшие все предыдущие десятки страниц книжки, должны поддержать меня и за меня ответить суровым критикам.

У вожатого, помимо полового просвещения, необозримое поле для колоссальной и непрерывной воспитательной инициативы во всех областях, предшествующих «половому вопросу», окружающих этот «половой вопрос». Не говоря «половой прозой», вожатый постоянно, месяц за месяцем, всеми своими действиями по отряду обслуживает на одном из первых мест именно систему здорового полового воспитания:, здесь и вопросы идеологии, и этика, и коллективизм, и закалка, и дисциплина, и рабочий план, и рабочие процессы — разве всего этого мало?

А ведь именно это и есть самое главное в системе пионерского полового воспитания. На этом блестящем сочетании влияний специальные «словесные разъяснения» по половому вопросу занимают поистине ничтожное место. Мало того, если подростки не получили задолго до того основательной и разумной осведомленности в половой области (это и есть идеал систематического полового просвещения; см. выше), сейчас запоздалыми и частичными, узкими объяснениями многого все равно не достигнешь.

Поэтому жаловаться на урезку инициативы вожатых не приходится. Да ведь наши советы в итоге и не закрывали рта вожатым даже и по этому узкому вопросу. Вместе со специалистами, при их содействии и здесь возможности для активности вожатых достаточно обширны: и в осторожных личных беседах с подростками-путаниками, и в еще более осторожном инструктировании активистов для помощи себе при проведении оздоровляющих мер, и в беседах с родителями, и в указаниях, извещениях, направляемых в школу, где учится данный ребятенок (там тоже должны принять меры). Разве всего этого мало?

Тем более, что умелый вожатый в своих общих беседах с отрядом, затрагивая вопросы пионерской этики, плана работы, лагерных перспектив и пр., имеет возможность, между прочим, не выпячивая особо, коснуться вскользь и некоторых больных вопросов по отряду в области пола; в такой подаче — осторожной, незаметной, умелой — возможности вреда сведены к минимуму. Незачем в этой сложной и тяжелой области гоняться за максимумом: ведь для операции нужен стаж, нужна особая подготовка.

Конечно, имеются в природе «чудо-вожатые», способные провести серию просветительных бесед не хуже «высокоответственного» педолога (не всякому педологу доверишь это выступление!), но много ли у нас таких вожатых? И конечно, не для них я пишу эту брошюру, так как, очевидно, они в данной области подкованы чрезвычайно крепко. Однако не сам вожатый должен решать, принадлежит ли он к этим «чудо-исключениям», — здесь возможны и самомнение и наглость (вспомните случай в Т.): решать это должны те, кто действительно всерьез знаком с вопросом, — они лишь дадут санкцию «чудо-вожатому». Иначе возможны грубейшие, опаснейшие ошибки.

Благополучно ли у нас в половом секторе пионерского движения? Сколько бы злостных измышлений ни сочиняли наши враги, мы можем вполне уверенно заявить, что за судьбы полового здоровья детской пионерской массы нам теперь опасаться нечего. Временные и частичные осложнения в этой области, связанные с острым периодом революции (1919–22–23 гг.), сейчас отошли в прошлое, и в общем широкая детская масса может быть причислена к категории нормально развивающейся в половом отношении.

4–5 лет назад в этой сфере было далеко не так благополучно. Ломка семьи и старой этики, в том числе и той главы ее, которая относится к половому вопросу, дезорганизация массовой школы и потеря ею способности влиять на детей, широко развернувшаяся детская беспризорность, как юридическая, так и фактическая, вовлечение детей в стихию улицы — все это, конечно, за минувшие годы не могло не отразиться на бытовых навыках ребятишек, в том же числе и на половых их установках.

По мере укрепления социалистической экономики, ликвидации военных фронтов, оздоровления общего быта, усиления темпа культурного развития масс дети постепенно освобождались от давящего на них влияния тяжелых сторон переходного периода. Очистились они и от половой накипи последнего.

Если сравнить в области полового среднего городского (да и деревенского тоже) подростка 14–16 лет в 1920–23 гг. и сейчас, разница будет огромная: сейчас нет того богатого сексуально-порнографического словаря, который часто приносили с собою некоторые детишки с улицы, нет того цинизма, нет афиширования своего полового опыта, которым гордились некоторые наши ребятишки 6–7 лет назад.

Нет и того широкого раннего онанизма, ранних «браков», которые встречались тогда во много раз чаще. Больше взаимной чуткости, товарищеской деликатности. Чрезвычайно выросло здоровое детское общественное мнение в области полового вопроса: суровый коллективный контроль, меры по обузданию отдельных товарищей, более здоровая общая система школьных и внешкольных отношений между детьми разных полов.

Ясно, что для серьезного беспокойства на этом участке бытового и педагогического фронта оснований нет, сколько бы ни кликушествовали, сколько бы ни лгали наши враги или паникеры (которые подчас не лучше открытых врагов).

Однако и для благодушного успокоения тоже нет никаких оснований. В массовой советской семье очень еще далеко от атмосферы идейно-педагогического благополучия: на подростка действуют сразу несколько сред, взаимно враждебных: отец — коммунист, мать — религиозная, тупая женщина; коммунистическая воспитательная среда пионеротряда и злейшая обывательщина дома; коммунистический детский фронт и реакционные установки обывательского фронта (мещанский район, деревня и т. д.).

Ясно, что в этой грызне различных сред не всегда может воспитаться этически-бытовое равновесие ребят, не всегда могут создаться устойчивые общественно-творческие доминанты (яркие установки), а отсюда далеко не всегда возможно в такой обстановке и половое равновесие детей: слишком много данных для вреднейших переключений детской энергии на пути паразитизма.

Далеко не благополучно и со школой. Она еще далеко не устоялась социалистически, массовый педагог еще далеко не полностью перестроился, методы работы еще далеки от серьезной их реформы. На педагогов влияет и широкая обывательщина, но не минует части их и педагогическая обывательщина, которой в нашей современности хоть отбавляй: взять хотя бы подозрительную вялость школы на антирелигиозном фронте, «пугливость» на фронте полового просвещения и т. д.

Коммунистическая установка отрядов сталкивается с влиянием на пионера, идущим из «пестрой» среды школы, и в итоге снова колебания, которые тотчас же перекидываются и на половую жизнь (согласно уже знакомому нам закону: все, что у подростка ведет к неуравновешенности, обязательно толкает к половым отклонениям).

Да и наши собственные приемы в области пионерработы так ли уж блестящи? Всегда ли они организуют, интересуют детей, всегда ли создают у них активные общественные установки? При этом еще надо учесть, что сегодняшняя пионерработа пока очень далека от захвата под свое влияние всей внешкольной жизни пионерской детской массы. Кроме отряда дети вне школы и вне семьи попадают в лапы обывательского, вредно возбуждающего кино, в объятия бульварно-халтурной беллетристики, разжигающей либо авантюрно-бандитские, либо грубо чувственные установки (в том числе и половые).

Вполне очевидно, что лучший наш педагог и общественник — вожатый — не может исчерпать свою задачу по половому воспитанию одной лишь работой по отряду. Иначе это было бы однобоким, механическим подходом к делу. Как нельзя в пионердвижении отрывать половое воспитание от всей прочей системы воспитательной работы, так нельзя пионермероприятия в этой области откалывать от всей системы влияний и мер, которые опрокидываются на пионера из окружающей его широкой и узкой среды (район, общежитие, предприятие, школа, семья и т. д.).

Вожатый обязан быть в непрерывном и тесном контакте с этими средами, конечно, в пределах своих возможностей; обязан работать с этими средами, а не только с отрядом, иначе ценные плоды отрядной работы будут захлеснуты путаницей и грязью «сторонних» вмешательств.

Надо знать, что творится в тех школах, в которые входит основная часть пионеров данного отряда. Какова там общественная атмосфера, как там работает и насколько влиятелен, авторитетен форпост? Каковы там отношения между детьми, в том числе и детьми разных полов, каков тип преобладающих ребячьих интересов, каковы наиболее активные группировки, кружки? Каков педагогический коллектив школы, его политическая, бытовая, методическая установка? При этом особый интерес представляют обществоведы и работники по литературе, дающие основную социально-идеологическую направленность всем прочим школьным предметам.

Чем хуже поставлены в школе именно эти дисциплины, тем вреднее вмешательство школы в работу, проводимую над детьми пионеротрядом и тем опаснее работа школы над половым содержанием ребят. Ведь между общественной установкой ребят (создаваемой также, конечно, и обществоведческими материалами школы) и половым их развитием — теснейшая и прямая связь: чем хуже с первой, тем хуже со вторым.

Пионервожатый должен войти в дружеское деловое соприкосновение с наиболее его интересующими школами, связаться с лучшей частью их педагогического кадра и с общественно-крепким детским активом их для вовлечения этой влиятельной среды в общую с отрядом работу по воспитанию, т. е. по половому воспитанию. При этом ряд мер, непосильных для одного вожатого, окажется, однако, совместно со школой им осуществлен: усиление интереса пионеров к учебным вопросам, к общественно-полезной работе школы, к детскому самоуправлению, поправки в постановку систематического полового просвещения и т. д.

Эта совместная работа укрепит позицию вожатого в его отряде во всех областях работы и, в одну из первых очередей, в области полового воспитания.

Не менее важна для полового воспитания пионеров тесная связь вожатого с родителями пионеров. Те уродливые наросты в половой области детства, которые выращиваются семьей, далеко не всегда питаются одной лишь тупой обывательщиной родителей. Сплошь и рядом семейный источник детских половых уродств имеет свои корни в элементарной педолого-педагогической безграмотности родителей, с которой они и сами охотно повели бы борьбу, если бы знали пути ее и приемы.

Вожатый должен сыграть роль застрельщика и организатора этой родительской борьбы с половым невежеством, должен заинтересовать семью педагогической значимостью полового вопроса в детстве, должен вовлечь педологов и серьезных общественников в боевую пропаганду по вопросу о бытовой и педагогической перестройке подхода к половому воспитанию.

Если вспомнить, как богато связан сектор полового воспитания со всей системой пионерского воспитания в целом, то очевидно, что захватив семью в сферу влияния по этому вопросу, мы тем самым способствуем многообразному дальнейшему внедрению вожатого в наиболее ответственные области семейного быта.

Родителей можно перестроить, исходя из их практической заинтересованности; половой же вопрос в детстве — один из наиболее острых практических вопросов семьи; он притянет к себе родительское внимание, и, если умело его ставить (совместно с педологом и т. д.), сфера родительского интереса может расшириться и до прочих областей пионерской работы.

Таким же образом в поле внимания и влияния вожатого должны быть и прочие, помимо отряда, внешкольные впечатления детей: клубная работа их (внеотрядная), посещения театров и кино, чтение, спорт. Чрезвычайно важно, чтобы эти ответственнейшие внешкольные педагогические влияния оказались в сфере максимального руководства отряда: рекомендованные списки литературы, пьес, картин, помощь по добыванию материалов для реализации этих списков (книги, билеты и т. д.), совместное посещение пьесы и коллективное ее обсуждение и т. д.

В указанных внешкольных секторах детского быта, большей частью не организованных, содержатся огромнейшие опасности для развития чувственной стороны подростков, т. е. и полового их быта, по в этих же секторах при правильной их организации нами скрываются залежи исключительных творческих богатств.

Вот почему именно вожатые, больше всего ответственные за коммунистическое здоровье детей (т. е. в значительной части и за половое их здоровье), должны оказаться боевым авангардом по борьбе за оздоровление внешкольных влияний на массовое детство.

Вожатые вместе со всей партийно-комсомольской общественностью должны беспощадно воевать с развращающей литературой, с глуповатыми и гнусноватыми кинофильмами, с азартом в спорте. Вожатые должны устраивать самые ударные рекламы всему тому новому и действительно здоровому, что встречается уже у нас в этой области, несмотря на ряд начальных несовершенств в этом новом. Больше внимания вожатых к детскому театру и кино, к детским выставкам и музеям (которых еще нет!), к детской литературе, к художественной деятельности самих детей.

Если отдельные вожатые скажут, что их дело — только пионерская работа, только пионерская литература, пионерские пьесы, — особой похвалы подобный метод мышления не заслуживает. Можно ли изучить и организовать социалистический сектор нашей экономики без учета и без мощного вмешательства также и во внесоциалистическую экономическую область? Очевидно, нет. Совершенно нельзя также изолировать систему чисто коммунистического воспитания, т. е. пионерскую систему, от прочих областей влияния на пионерские массы: иначе все, что сделает отряд, вне отряда будет разрушено.

21. О целеустремленности самих вожатых

Главное для вожатого, без чего не будет расти и крепнуть пионерработа, это — осознание им в себе общественного воспитателя. Вожатый должен понять, что он принадлежит к ответственнейшей части педагогического кадра — иначе он не смеет быть вожатым.

Сплошь и рядом, когда нечем общественно нагрузить комсомольца, когда он не занят ни по экономлинии, ни в культобласти, его направляют тогда в качестве «свободного» на пионерработу. Кандидат в вожатые недовольно поморщится, попытается отвильнуть, а затем уже волей-неволей отправляется выполнять навязанную ему «повинность». Редки разве у нас такие «вожатые»?

Отвратительнее, опаснее подобного способа подбора вожатческого кадра трудно себе представить. В итоге деятельности таких «вожатых» неудивительно, что многие пионеры разочаровываются в своих отрядных начинаниях, бросают движение и перебрасываются в самую гущу ребячьей обывательщины, в том числе и обывательщины половой.

Первое, что должно глубоко внедриться в сознание вожатого, это то, что он — педагог, что он имеет ответственнейшее дело с детьми, притом в наиболее опасном возрасте созревания человека. Поэтому, каким бы блестящим общественником, хозяйственником, организатором и т. д. и т. д. он ни был, всего этого мало: в пионерработе он обязан быть и педагогом, педагогом-общественником, педагогом-коммунистом в первую очередь.

Таким образом, в пионердвижении перед ним возникает совершенно новая задача, к которой он прежде не готовился, которая, быть может, ему не по вкусу, и этого всемерно надо избегать. В вожатые должны идти из комсомола наиболее умные общественники, имеющие стаж пропагандистской и педагогической работы, должны идти с активной, боевой охотой, зная, что их ждет в отрядах, подготовившись к своему новому делу.

Опаснее всего для пионердвижения, что в комсомоле, по крайней мере, в массе его, царит пренебрежительное отношение к педагогической работе. Отчасти в этом повинны и так называемые объективные условия (вялая перестройка школы, хрупкое материальное положение педкадра), отчасти же в этом повинен и сам комсомол, слабо воспитывающий в своей массе вкус в педагогике.

Если бы наша молодняцкая, наиболее общественно свежая масса действительно всерьез поняла, как много социалистической силы может творить в советских условиях педагогика, тяга к педагогической работе в комсомоле была бы гораздо более мощной. Но этого еще не знают, педолого-педагогическая пропаганда в ВЛКСМ лишь зарождается, и отсюда неудивительно, что среди пионервожатых накопляется значительный слой случайного, «приклеившегося сбоку» элемента, и вряд ли он сумеет справиться с теми указаниями, которые в сфере полового воспитания прочтет в этой брошюре, — это будет ему либо не по силам, либо не по вкусу.

Я обращаюсь не к этому слою (надеюсь, немногочисленному), а к действительным вожатым, настоящим и будущим, всерьез, с охотой к делу, с любовью к детям, при остром чувстве ответственности идущим на свою большую работу по созданию социалистического человека. Им надо многое сделать для собственного перевоспитания.

В первую очередь вожатый должен овладеть в основном педагогической грамотой. Он должен понять и усвоить основные законы развития детского организма, основные качества детей тех возрастов, с которыми он работает, и основные приемы, необходимые для непосредственного изучения этого детского материала в процессе работы над ним. Вожатый должен понимать, какие изменения возникают при его влиянии в детском организме, в психофизиологии ребенка, должен научиться улавливать эти изменения, внимательно их учитывать и менять приемы работы согласно материалам этого учета.

Ведь во всякой педагогической работе мы не только создаем социально ценный продукт (специалиста, общественника и т. д.), но и перестраиваем ею весь организм, и нам необходимо постепенно сопоставлять социальную продукцию нашей работы с биологическими изменениями в обрабатываемом нами человеке; иначе, испортив организм, мы погубим и желанную социальную продукцию. Вожатый тем самым должен быть педагогом, работающим на педологической основе, в частности, без этого основного положения система полового воспитания, которую прорабатывала наша книжка, будет для вожатого совершенно недоступной.

Однако понимать индивидуального ребенка для методики пионерработы еще недостаточно. Именно коммунистическое воспитание, и только оно, строит свою систему на основе коллективизма взамен старого индивидуалистического подхода, господствовавшего в эксплуататорской педагогике. Коллектив качественно преображает индивидуального ребенка, да и сам коллектив представляет собою не механическое сочетание отдельных ребят, но качественно совершенно новую реальность, с особыми проявлениями и особыми приемами влияния на нее.

Между тем коллектив совершенно не был изучен буржуазной наукой (у нее не было «аппетита» на коллективизм), мы почти не знаем ни законов, по которым развертывается поведение всего коллектива и отдельных людей, входящих в него, не уяснили еще правил, по которым следует организовать коллективное поведение и руководить им. Однако именно эти законы и правила — основа основ пионерского воспитания и, как мы видели выше, основа основ всей системы полового воспитания в пионерработе.

Поэтому вожатому вместе с педологами пионеротрядов предстоит полезнейшая и не виданная еще в истории мировой педагогики задача: уловить внутреннее содержание детского коллективизма, этапы и внешне-внутренние стимулы (причины) его развития, способы его организации и приемы для использования его влияния на отдельных ребят и на детские группы. Без пионервожатых эта исходная область коммунистической педагогики не будет изучена, но вне этого пионерработа останется без стержня, т. е. стержня лишится и половое воспитание.

Пред пионервожатым среди других крупнейших задач стоит еще одна, чрезвычайно своеобразная, может быть, даже несколько неожиданная для нашего читателя: способствовать максимальному психологическому уравниванию ребятишек обоих полов, т. е. в дальнейшем и человечества, резко разделенного пока на две половины по половому признаку. В этом грубом половом разрыве кроме чисто физиологических причин, далеко не главных, основную роль играла отвратительная система распределения труда в эксплуататорском обществе со всеми отсюда вытекающими суевериями, предрассудками, рабскими установками и т. д.

Коммунистическое воспитание и авангард его — пионерское движение — впервые призваны максимально психически уравнять оба пола в среде трудящихся. Производственно это уже давно сделано эксплуататорской экономикой.

Вожатые должны собрать и соберут еще непочатый, исключительной ценности материал о действительной творческой ценности растущей женской психики в условиях правового и трудового равенства, должны способствовать быстрейшей ломке «господского» отношения мужчины к женщине и, обратно, рабского унижения женщины перед мужчиной.

На вожатом лежат огромные задачи, и вожатый их выполнит.

А. Б. ЗАЛКИНД

УМСТВЕННЫЙ ТРУД

ОТ АВТОРА

Чрезвычайно трудно писать сейчас об умственном труде в условиях СССР. В науке Запада и тем более у нас — до Октября — не было серьезного тяготения к обоснованию приемов умственной работы. Литература по гигиене и рационализации умственной работы исчисляются ничтожными единицами.

Объясняется это в значительной степени индивидуализмом, «интимной механикой» умственной деятельности, при которых лишь с большим трудом можно создавать массовые практические указания. Однако основная причина равнодушия западной науки к методике умственного труда заключается, конечно, в отсутствии там массового запроса на действительно серьезную умственную работу.

У власти, на мозговых высотах, находятся лишь немногие, притом достаточно «умелые» мозговые работники, — массе же нельзя и мечтать о продвижении к этим общественным высотам, — оттого и не возникало массового нажима на науку. Нажим же господствующего класса мог быть лишь «обратным», так как не в интересах буржуазии было уяснить массам пути к приемам наилучшего мозгового роста.

Из этой бедности научного материала явствует, что построить серию практических указаний в области умственной работы невероятно трудно. Однако в СССР затруднения этим еще далеко не исчерпываются. Все то, что мы в науке знаем об умственной работе, относится к спокойной, комнатной, «камерной» мозговой деятельности (ученых, «творцов», в лучшем случае, учащихся), при которой культура мозгового процесса нарастает длительно, постепенно, при благоприятствующих технических и воспитательных условиях.

Между тем ответственные мозговые деятели Советского Союза — это вся пришедшая к власти масса трудящихся. Ни длительных навыков мозговой культуры, ни технически благоприятных условий сейчас для развития этих навыков она не имеет.

Мозговой актив СССР — это, в массе, недавние рабочие и крестьяне или дети рабочих и крестьян. Умственная их деятельность развертывается в обстановке непрерывного напряжения, в условиях острейшей борьбы за новое, притом в технической обстановке, наименее пригодной для спокойных процессов умственной работы.

Между тем основной аппарат умственной деятельности — мозг, являясь наиболее мощной частью организма по своей творческой продуктивности, в то же время сурово требует максимально осторожного, бережного с собой обращения. Можно, конечно, в той или иной степени «выдрессировать» его на предмет приспособления к боевой атмосфере — к спешке, к шуму, к потрясениям, к голодовке, — но эта тренировка, давая свой посильный результат, — отнимет в то же время много ценностей у качества мозговой работы.

Писать в советских условиях о научном идеале мозговой деятельности — значит, однако, писать всуе, так как для 99 % умственных работников подобный идеал пока еще неосуществим. Поэтому придется все время «дипломатически» лавировать, соблюдая должные пропорции близости к советской реальности: давать основные указания — в плане научного максимума, — с вариантами, доступными при условиях, далеких от этого максимума. Это лавирование и трудно и опасно, и участь его — сердить два лагеря: научный лагерь — частым отходом от тех обязательств, от которых отходить теоретически никак нельзя, и «советского мозговика» — «фантастической» неосуществимостью наших пожеланий. Мы смело идем на этот риск, так как надо же, наконец, начать всерьез кампанию по рационализации мозговых процессов — бурно, но стихийно растущей массы трудового населения СССР. Пусть изъяны нашей работы будут исправлены теми, кто захочет ее продолжить и углубить[227].

В СССР в активную, ответственную мозговую работу включилась новая человеческая масса.

У многих первые годы после Октября бродили сомнения, справятся ли социальные «низы» с выпавшим на их долю «противоестественным» мозговым грузом. Для врагов эти «научные» сомнения были неисчерпаемым источником злословия, клеветы: «Победили там, где требовался кулак, а вот попляшите-ка сейчас, когда надо пускать в ход мозги!»

За десять лет выяснилось с полной очевидностью, что с выпавшей на долю «низового мозга» колоссальной исторической задачей масса партсоветского актива справилась. Однако темп, в котором развертывалась революционно-творческая работа СССР, тяжелейшие условия, в которых протекала эта работа, стоили мозгу чрезвычайно дорого: необходимо уменьшить наши мозговые издержки, надо добиться наибольшего социально-творческого результата при наименьших мозговых затратах.

Эпоха экономической и бытовой рационализации в одну из первых очередей должна разрешить проблему рационализации мозговой работы. Культурная революция выдвигает длительную, глубокую боевую кампанию по культуре мозга.

Как ни бедна научная литература указаниями о законах и правилах умственной деятельности, все же при внимательном использовании накопившегося психологического и физиологического материала можно оформить ряд практических советов, представляющих значительную ценность для работников умственного труда.

Основные сведения, которые должен усвоить всякий «мозговик», сводятся к немногим главным положениям. В эти положения вливается то главное, что известно сейчас в науке о функциях мозга. «Культура мозга» в первую очередь должна практически овладеть этими основными положениями и на них строить свою повседневную практику.

I

«ВОЛЕВАЯ» И «ВНЕВОЛЕВАЯ» УМСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

МОЗГ ПРОДОЛЖАЕТ РАБОТАТЬ И ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ НАМИ СОЗНАТЕЛЬНОЙ ВОЛЕВОЙ МОЗГОВОЙ АКТИВНОСТИ.

Этот тезис оказывается основным для рецептуры умственной деятельности. Однако именно он меньше всего известен массе мозгового актива. Объясняется это недоразумение тем, что многие ставят знак равенства между мозговой и мышечной работой, — отсюда и возникают нелепейшие кривотолки об измерении мозговой нагрузки, о регулировании ее и т. д.

Работающая мышца, если я выключаю ее из активного действия, на самом деле бездействует, отдыхает, так как никаких толчков для движения она больше не получает. «Выключение» же мозга далеко не сразу приводит к такому же результату. Мозг работает не только под толчками нашего «волевого заказа», но имеет и свою могучую инерцию, зачастую определяющую собой крупнейшую часть творческого эффекта.

Если я перестал сознательно толкать мозг к работе, это не значит, что мозг перестал работать. Кажущееся «мозговое без делие» — вовсе не безделие, так как в «выключенном» нами мозгу продолжают бродить «неразжеванные» мысли, заканчивается подытоживание не законченной нами работы. Мы гуляем, отвлечены к другим областям, казалось бы — забыли, нарочно забыли (для отдыха) о начатой нами системе мыслей, однако помимо воли, даже наперерез воле, то одна, то другая мысль из «выключенного» слоя прорывается в сознание, нарушает нашу волевую установку, не дает заказанного нами отдыха.

Прочел я нужную мне книгу, отошел от нее, забыл о ней, — переключился на другую работу, отдыхаю, — однако через 2–3 дня выясняю, что материал книги усвоен мною гораздо глубже, чем это было тогда, когда я отбросил книгу. В чем дело? Мозг, несмотря на «сознательный» мой отход от той или иной работы, меня «не послушался» и продолжал оборванную мною 2–3 дня назад работу.

Отсюда же и поговорка — «утро вечера мудренее». Казалось бы, исчерпывающий отдых — ночной сон — должен давать мозгу полную передышку. Между тем за ночь, во сне, сплошь и рядом «доделывается» начатая накануне работа, — разрешаются подчас сложные проблемы, притом как раз те, которые плохо удавались вечером. Планы докладов, нужные художественные образы, воспроизведение в памяти забытого материала — рождаются иногда «внезапно» в момент пробуждения: очевидно, процессу «рождения» предшествовали именно во сне последние, активные фазы «беременности», — мозг спал, но не полностью.

В этом «мозговом непослушании» скрываются чрезвычайные творческие ценности, но в нем содержатся и наиболее грозные опасности, недоучет которых чаще всего ведет к массовым «неврастеническим» срывам. Плюсы этого непослушания — в «бесплатном приложении», которые получает мозг — помимо нашего волевого усилия, незаметно для нас, в периоды, казалось бы, полного отдыха Минусы его, при неумелом использовании этой «внутримозговой инерции», в недоучете фактической мозговой нагрузки и в «нечаянной», «бессознательной» разгрузке, которая ничуть не менее опасна, чем перегрузка сознания.

Фактически 6-часовой рабочий день мозгового работника превращается, помимо его воли, в 12–14-часовой и больше, т. е. удваивается, утраивается, так как заводской гудок о прекращении работы — хороший сигнал для мышц, но он лишен права приказывать мозгу.

Оратор приготовил доклад, преподнес его аудитории, выслушал возражения, ответил на них, — все это отняло, положим, «волевых» 15 часов: 10 часов в течение двух дней (по 5) на подготовку, 5 часов в аудитории. Однако 5 подготовительных часов в течение двух преддокладовых суток фактически превращались в 10-часовую и большую ежедневную работу, так как материалы ответственного доклада, соображения о докладе вторгались поминутно в повседневную деятельность, мешая ей, добавочно отягощая, превращая один час текущей нагрузки в два и три часа.

Доклад прерывался и в часы отдыха, привлекая напряженное внимание к неразжеванным своим частям, нагружая собой и часы отдыха. Однако и после «сдачи экзамена», после публичного выступления нагрузка докладом не заканчивается: мозг продолжает разжевывать впечатления дискуссии, подбирает новые, убийственные возражения противникам, которых не успел придумать в аудитории, отмечает дефекты в технике выступления, в материалах доклада, — одним словом, продолжает свою неугомонную работу, несмотря на все сигнальные гудки, взывающие к окончанию мозгового процесса.

В указанной нами мозговой особенности скрывается одна из крупнейших опасностей, угрожающих умственному работнику. Недоучет ее, неуменье рационально использовать это своеобразное мозговое качество приводит мозг к состоянию непрерывающейся работы, к потере способности выключать вовремя мозг из работы, к угасанию способности отдыхать.

В планировке мозговой работы при подсчете числа намечаемых рабочих часов необходимо зорко уловить и эту «внеплановую», дополнительную нагрузку, не менее утомительную, чем плановая. Вместе с тем, в бюджете времени «мозговика» надо так построить различные секторы работы, чтобы отдых в нужные моменты оказывался фактическим, а не мнимым, без загромождения его непрошеным, внеплановым грузам.

Добиться этого можно лишь при условии внимательного учета всех последующих наших указаний, и в первую голову ближайшего, второго нашего тезиса «мозговой культуры».

Имеются достаточно явственные симптомы, при которых можно с известной уверенностью предполагать, что эта неосознаваемая нами мозговая работа действительно переходит в перегрузку.

Так, сновидения наши сплошь и рядом насыщены материалом, «неразжеванным» в течение дня. Перерабатывающая работа сна сильно изменяет, искажает этот материал, но в то же время он остается чем-то вроде «занозы» в мозгу, нагружает собою мозг во время сна и тем мешает ему отдохнуть, освежиться.

Такая перегружающая, нецелесообразная мозговая работа во сне проявляет себя чувством утомления после пробуждения, понижением работоспособности и т. д. Очевидно, если сон действительна забит этим дополнительным, излишним грузом, необходимо провести значительную перестройку в системе текущей мозговой работы: не нагружать наиболее сложным материалом мозг перед сном, а если и это не помогает, надо еще уменьшить и общую суточную дозу этого сложного груза.

Другим симптомом значительной перегрузки мозга неосознаваемой работой является усиливающаяся отвлекаемость, рассеиваемость работника, ослабление тонуса его внимания.

Если мы замечаем у себя нарастающую слабость внимания, следует задуматься, не скрывается ли за этим протекающая в мозгу, вне нашей воли и сознательного контроля, «сверхплановая» работа? Ведь это неосознаваемое нами, но вполне реальное внутреннее сосредоточение на непроработанном еще материале, ушедшем «в подполье», отнимает огромную часть активности у процессов нашего внимания и оставляет слишком мало возможностей внимания, мало резервов его на другие, нужные нам сейчас работы…

Конечно такое дополнительно внутреннее сосредоточение очень ценно, незаменимо для тех мозговых работников, которые заняты одним лишь содержанием работы, не перебрасываясь на другие фронты (об этом дальше). Однако для деятелей, которым приходится в течение дня и недели сосредоточиваться на ряде дополнительных областей, это бессознательное пересыщение одной областью оказывается тормозом для повседневного внимания и нарушает работоспособность.

Следовательно, и здесь приходится менять методику работы — не только в смысле уменьшения доз «непрожеванного» груза, но и в смысле порядка подачи этого груза: застревающий в подсознании материал давать лишь перед работой, сходной с ним по содержанию, либо же перед работой, не требующей значительного внимания.

Приведем иллюстрации. Политический деятель (партработа) одновременно занят практически-хозяйственными вопросами (совнархоз) и, кроме того, ведет научную работу в области экономики. Итак — три нагрузки на один мозг.

Если оказывается, что сон нашего деятеля насыщен обильными и утомительными сновидениями (характер их безразличен для нашей задачи сейчас, так как сон искажает материал, входящий в состав сновидений, заняться же анализом этих искажений — дело непосильное для обычного работника) главным образом после вечерних научных занятий по экономике, надо перевести их на другое время, предварительно, конечно, убедившись, что политические и административно-хозяйственные вопросы такого влияния на сон не имеют.

Далее, если выясняется, положим, что отвлекаемость днем особенно сильна — опять-таки после той же экономики, — нужны еще, дополнительно, два рода мер: а) понизить дозу этой экономики в течение дня и вообще перевести ее, по возможности, на те дни, когда общая нагрузка качественно гораздо более мягка; б) если надо совмещать ее с последующей другой работой, лучше всего использовать для этого не политические вопросы (не первую нагрузку), но чисто хозяйственную область работы (вторую нагрузку), так как между научной экономикой и практическим хозяйствованием гораздо больше непосредственных связей, чем между теоретической экономией и общей политикой: если вслед за работой по теоретической экономии намечать хозяйственную работу, то «непрожеванный» материал первой не будет внедряться инородным телом во вторую, но займет родственную по отношению к ней позицию, связываясь общими ассоциациями, — взаимно подталкиваемые.

К этим двум главным мерам надо добавить и третью, частную поправку: делать паузу — отдых — после экономики, памятуя, что она у данного работника медленно «утрамбовывается» в мозгу.

II

РАЗДРАЖИТЕЛЬНАЯ СЛАБОСТЬ И УМСТВЕННЫЙ ТРУД.

НЕРВНАЯ КЛЕТКА В СТАДИИ СИЛЬНОГО УТОМЛЕНИЯ РЕАГИРУЕТ НА ЭТО СОСТОЯНИЕ ЯВЛЕНИЯМИ ВОЗБУЖДЕНИЯ — ТАК НАЗЫВАЕМОЙ РАЗДРАЖИТЕЛЬНОЙ СЛАБОСТЬЮ.

В то время как сильно уставшая мышца становится пассивной, вялой, теряет способность к деятельности, сколько бы мы ни толкали ее к продолжению работы, — усталый, истощенный мозг… перевозбуждается. Это перевозбуждение уставшего мозга сплошь и рядом принимается многими за повышенную работоспособность, в результате чего — ужасающие, зачастую непоправимые, качественные мозговые срывы.

Возьмем для примера переигравших детей, слишком долго игравших, слишком уставших от игры: хотят ли они отдохнуть, тянет ли их ко сну? Нет, после окончания игры начинаются бесконечные капризы, возбужденный крик, борьба с укладыванием в постель, тугое засыпание. Чрезмерное утомление сказывается не в потребности покоя, а в усиленном возбуждении.

Работники, пересидевшие на заседании (а заседают часто по 8–12 часов без перерыва), — если уходить нельзя, если надо слушать, проявлять активность, — как они реагируют на нарастающее утомление? Атмосфера заседания накаляется докрасна, голоса хрипнут от возбуждения, от «внепланового, добавочного озлобления» (отзвук раздражительной слабости), — шум в комнате утраивается, жестикулирующие руки все чаще с треском опускаются на столы и прочую мебель, мелкие части которой иногда приобретают к концу заседания способность летать по комнате. Там, где мозговому утомлению вовремя не дали выхода в покой, отдых, сон, — там прорывается добавочное возбуждение, раздражение — раздражительная слабость.

Если и на заседании нелегко уловить, какая часть возбуждения приходится на объективный материал дискуссии, какая — на долю утомления, — тем труднее субъективно разобраться в этом отдельному работнику. «Голова ведь работает, даже слегка возбужденно работает, — работоспособность налицо, даже нарастает, — отдыхать не хочется, ну и великолепно, могу сэкономить на этом. Очевидно, натренировался!»

Этот невежественный «тренаж», убийственный для культуры мозга, отучил бы человека «совсем» от сна, если бы, к счастью, наши горе-спортсмены наконец не попадали (понятно, поневоле) в лапы к психиатрам и невропатологам. Поведение, напоминающее побасенку о корове попа Якова, которую тот тренировал «на предмет» отвычки от еды и совсем было отучил ее от этого неэкономного занятия, если бы на беду дура-корова «нечаянно» не околела.

Мозговой работник, по неведению принимающий раздражительную слабость за повышенную работоспособность, живет на шпорах. Он подстегивает все свои силовые резервуары, использует все энергетические запасы нервной системы и приводит нервную клетку к состоянию непоправимого истощения, — когда вместо «количества» — функциональной слабости — создается уже патологическое «качество» — изменения самой ткани клетки. О ценности же такой «пришпоренной» мозговой продукции и говорить не приходится.

Таким образом нервная клетка постепенно разучается отдыхать, процессы утомления не возмещаются, работа поглощает уже самый творческий остов — стержневую ткань нервного аппарата, и утомление, через переутомление, превращается в нервно-мозговое истощение, дающее вскоре нарастающую инвалидность во всех областях умственной деятельности.

Вовремя отдыхать, зорко прослеживать субъективную и объективную границу утомления, за которую не следует переступать мозговой работе, — таково второе правило мозговой культуры.

Опасность недоучета явлений раздражительной слабости не исчерпывается чувством мнимого повышения работоспособности и дополнительной перегрузкой из-за этого. Она захватывает и ряд других ответственнейших областей поведения умственного работника.

Так, при первых стадиях возникновения раздражительной слабости могут появиться, в частности, симптомы обостренного полового возбуждения. Усиленная общая чувствительность работника при ослаблении задерживающих возможностей и при понижении способности переключать возбуждение на нужные пути может превратиться в усиление половой чувствительности, в нарастающее половое влечение.

Это состояние, рождаясь при раздражительной слабости, особенно опасно именно в период раздражительной слабости, так как излишние половые акты питаются в первую очередь как раз той энергетической зарядкой, которую всего больше надо сохранить для переутомленных нервных аппаратов.

Половым взвинчиванием утомленный «мозговик» пытается отвлечь себя от чувства изнеможения, от субъективного упадка, — и тем опаснее нарастание в такой период полового влечения. Результат этого — дополнительная растрата рабочих сил, с одной стороны, и сильный упадок самой половой активности — с другой стороны: половой акт в стадии раздражительной слабости биологически обходится гораздо дороже обычного полового акта — не только по линии неврологической растраты, но и по утечкам непосредственно из секреторного фонда половых желез.

Еще одна огромная опасность раздражительной слабости заключается в повышенной наклонности заболевшего к наркотическим средствам: к вину, к бешеному самообкуриванию, к азартному и возбуждающему «досугу»: вино, табак — биологический наркотик; азарт и пр. — социальный наркотик.

Объясняется эта наркотическая тяга тем, что бессознательно, инстинктивно работник все же чувствует, как работоспособность его протекает под неким болезненным нажимом; поскольку естественных источников для этого нажима у него уже нет, он в состоянии продолжающегося возбуждения ищет искусственных источников укрепления рабочих сил и находит их в наркотиках.

Наркотики же и вообще искусственные возбуждения опасны в период раздражительной слабости больше, чем когда бы то ни было, так как индивидуальная чувствительность организма, реакция организма на наркотики, здесь усугубляется до невиданных в норме степеней: та же рюмка водки, тот же крепкий табак, та же возбуждающая фильма вызывает вдвое и втрое большее потрясение в организме, в сравнении с обычными условиями влияния этих ядов.

Характерно, что первые — алкогольные, карточные и половые — соблазны серьезных работников, соблазны, которые в дальнейшем приводили их к растратам и тюрьме, возникают чаще всего в периоды раздражительной слабости: избыточная добросовестность ведет тут к своей противоположности — к преступлению.

Работа, производимая при раздражительной слабости, страдает грубыми качественными погрешностями, и специфическое ее отличие еще в том, что сам работник обычно не замечает этих изъянов, избыточно высоко оценивая в состоянии возбуждения свою продукцию.

Таким образом, вполне ясно, что лучшим видом утомления нервной системы является общий упадок, атоническая слабость[228], а не возбужденная слабость: атоническая: слабость является естественным тормозом для дальнейшего продолжения работы, так же как и мышечная атония при так называемой физической работе, между тем как возбужденная слабость является лишним, притом фальшивым стимулом для продолжения работы.

Как же, однако, заметить у себя переход обычного утомления в состояние раздражительной слабости? Как предупредить его тяжелые последствия?

Обычное утомление, не перешедшее законные границы, выражается в понижении внимания, апатичности к работе, общей вялости, зевоте, тяге ко сну и т. д. Раздражительная же слабость проявляет себя в повышенной раздражительности, в уменьшении выдержки, в усилении жестикуляции, в повышении тона голоса, в частых покраснениях лица — даже без особого внешнего повода (вялый, атонический прилив крови — так называемая пассивная гиперемия), в появлении дрожи в руках и уменьшении общей двигательной устойчивости — и, наконец, что особенно важно, — в нарушении качества и количества сна.

Если работник замечает (или другие обращают его внимание), что он дошел до этой стадии, необходимо срочное и энергичное вмешательство — немедленный отрыв от работы, а в дальнейшем — смягченная нагрузка; вплоть до изъятия этих явлений. Иначе временная «функциональная» раздражительная слабость перейдет в стойкое, непоправимое изменение нервной ткани.

III

ПРОБЛЕМА ДОМИНАНТЫ И УМСТВЕННЫЙ ТРУД (ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА РАБОЧЕЙ ДОМИНАНТЫ ПРИ УМСТВЕННОМ ТРУДЕ).

ОТВЕТСТВЕННО РАБОТАЮЩИЙ МОЗГОВОЙ УЧАСТОК ТРЕБУЕТ ВОВЛЕЧЕНИЯ В СВОЕ ВЕДЕНИЕ ОСНОВНОГО ВНИМАНИЯ, НАИБОЛЬШЕГО ИНТЕРЕСА, ПРИВЛЕЧЕНИЯ К СЕБЕ НАИЛУЧШИХ ЭНЕРГИЧЕСКИХ РЕСУРСОВ ОРГАНИЗМА.

ОТВЕТСТВЕННО РАБОТАЮЩИЙ МОЗГОВОЙ УЧАСТОК ДОЛЖЕН БЫТЬ ДОМИНАНТНЫМ, ГОСПОДСТВУЮЩИМ В МОМЕНТ СВОЕЙ РАБОТЫ.

Умственная деятельность не терпит «многолюбия», отвлечения внимания и энергии в области, чуждые развернутому сейчас целевому заданию. Работающая мозговая область должна сделаться сосредоточием всех основных интересов личности, и только при этом условии дает она наилучшую продукцию при наименьших затратах.

Читаю книгу, — казалось бы, понимаю все, между тем плохо комбинирую материал, не могу увязать его с предшествующим своим опытом, — быстро забываю. В чем дело? Откуда это поглупение, которого не было вчера, хотя я читаю сейчас книгу легче вчерашней? Оказывается, причина поглупения — в оттоке основного интереса к другим областям, не связанным с данной книгой, и отсюда — материал книги в мозгу не получает должного энергетического, питательного подкрепления. Работающий над книгой мозговой участок оказался вне доминантного поля, вне рамок господствующей сейчас целеустремленности, и это сразу резко ухудшило творческую продукцию.

Возьмем другой пример. Сижу на лекции, зеваю от скуки, глазею по сторонам, едва слышу слова оратора, плохо понимаю, о чем говорится, — улетел грезами в воспоминания об юге или о только что прочитанном романе. И вдруг — умелый удар лектора по моему «улетевшему» вниманию: одним образом, несколькими словосочетаниями он меня снова втиснул в аудиторию, зажег в моем мозгу совсем было потухший участок, связанный с его материалом, и я перестал зевать, остро слышу, слежу за мимикой оратора, жадно ловлю его слова, мысли, творчески их комбинирую, перестраиваю на свой лад — и скуки, глупости — как не бывало: снова вернул себе и сообразительность и память.

Если в мускульном труде интерес тоже, конечно, оказывается важным для качества продукции, все же в простых мышечных процессах не он, а нажитая ловкость и мышечная сила оказываются решающим фактором. В умственной же работе — чем она сложнее, тем грандиознее делается роль доминанты, значение интереса.

Физиологическое значение этого явления заключается в том, что к работающему сейчас высоко ценному мозговому участку притекает много силовых ресурсов организма (по Павлову — очаг оптимального возбуждения; по Ухтомскому — доминанта), делающих этот участок чрезвычайно плодотворным. Туда включается много нервного возбуждения (положительного), — притекает добавочное количество крови, улучшающее питание в этом участке. Нервно-мозговой ток в пределах доминантного мозгового поля протекает с большой скоростью, в путь его вовлекается добавочная масса нервных волоконец, благодаря чему качество процесса оказывается чрезвычайно совершенным.

Отсюда правило: мозговой процесс, процесс умственной работы, должен быть доминантным, должен интересовать, привлекать к себе основное внимание, удовлетворить, — ни в коем случае не должен навязываться.

Непревзойденная ценность этого правила — в колоссальном «бесплатном приложении», которое получает мозг при рациональном к нему подходе. Оказывается, что все не занятые в организме силовые ресурсы привлекаются к доминантному участку, верой и правдой его обслуживая. Зарядив этот участок, мы как бы превращаем его в магнит, тянущий к себе все не занятые сейчас в теле запасы энергии. Все, что, казалось бы, не имеет отношения к доминантному участку, даже противоречит его направленности, — все это на время его господства оказывается его верным рабом.

Поучительны в этом смысле опыты с доминантой.

Ухтомский при могучей весенней половой доминанте лягушки добивался усиления этой доминанты за счет возбуждения, извлеченного из причиняемого в опыте… болевого раздражения. Возбуждение боли притягивалось к половой доминанте и переключалось там в дополнительное половое возбуждение.

«Доминанта соревнования». Юнец стремится получить приз путем определенных мускульных или иных достижений. Ему всячески мешают звуками, световыми отвлечениями и т. д., однако эффект этих «контрраздражений» оказывается обратным: внимание конденсируется, изобретательность нарастает, энергия преодоления препятствий переключается в энергию доминантного достижения: вместо проигрыша — сугубый барыш.

Таким же примером «бесплатного» использования контрраздражений для целей доминанты является любовная биография Гёте. Доминанта художественного творчества использовала те трагические, «болевые» раздражения, которые испытал Гёте в неудачных своих притязаниях на Шарлотту, и развернулась (в романе «Вертер») с невиданным до того блеском. Сюда же относится и «перетягивание», переключение полового возбуждения в доминантную активность научного творчества, общественной деятельности, героизма и пр.: питание социальной, творческой доминанты за счет половой сублимации.

Таким образом, превращение умственной работы в доминантный процесс великолепно реорганизует все психофизическое бытие организма: создаются иные, новые энергетические сочетания, обильно питающие заряженный на умственную работу мозговой участок.

Однако закон этот обладает и обратной силой. Если умственная работа не становится доминантной (по неумению или по непреодолимым объективным обстоятельствам), — энергетические ресурсы организма уплывают в иные, внетворческие и противотворческие области. Неиспользованное богатство мстит. Взамен интеллектуально-творческой доминанты создается доминанта паразитарная.

Таким именно образом формируются преждевременные, «разбухшие» половые доминанты у детей, прозябающих в гнилых школах, с затхлой постановкой учебы: переключение резервного, неиспользованного возбуждения из высоких мозговых участков (исследовательство, социальная активность и пр.) в низшие, — в данном случае — в половой канал. Таким же образом создается и переключение на обжорство: взамен творчества (если к нему плохо приучают) — на пищевкусовые процессы, и т. д., и т. д.

В области серьезной умственной работы необходимо создавать доминантное состояние — главное условие для прилива сюда энергии, для увеличения продукции, для уменьшения затрат.

Основываясь на этом положении о ценности доминанты для умственных процессов, многие пытаются истолковать его, как «право на лень» в творческом процессе. «Ну что же, нет у меня доминанты, среда и ее раздражители не создали у меня доминанты, — не буду же я ломать себя вопреки интереса, наперекор интересу: ведь это вредно, неэкономично, нелепо с точки зрения рационализации. Подожду, пока явится доминанта».

Такая «умная» позиция — лучший способ для перевода творческой доминанты в ее противоположность — в доминанту паразитарную. Если вовремя, энергично, особыми приемами не направить наше внимание, наши интересы по нужным сейчас путям — иные интересы отвлекут нашу праздную активность, используют и поглотят ее, — и добиться тогда желательной доминанты будет связано с тройным трудом.

Имеются вполне определенные предпосылки для построения доминанты, которые и необходимо учитывать при организации нужной рабочей доминанты. Этих предпосылок в основном пять[229]: а) конституциональные качества работающего; б) состояние организма в данный момент (здоровье, утомление, сытость и т. д.); в) прошлый опыт работающего; г) степень общей организованности, «вытренированности» работника; д) возрастные свойства его.

Каждая из этих предпосылок требует детальнейшего практического учета и специальных приемов подхода к ним.

А. Доминанта и конституция работника

Имеются люди, которых можно «зарядить», «настроить» на определенную умственную работу лишь при обязательном условии энергичнейшего вовлечения в эту работу зрительных процессов. Как бы ярко ни говорил оратор, как бы близки ни были его мысли и образы такому слушателю, как бы хорошо ни слышал он речь, — интерес его, однако, оказывается тусклым до тех пор, пока он ясно не видит лица оратора, его жестов, движений и т. д. Стоит ему прорваться через шеренгу людей, застилавших от него фигуру оратора, — и сразу, внезапно, появляется дремавшая до того доминанта, утраивается сообразительность и т. д.

Или другой пример. Медленная, торжественная, размеренная музыка вызывает у некоего коллектива доминантное состояние с богатой работой воображения, с особо глубокой настроенностью и т. д. Лишь один из коллектива оказался исключением — музыка не создала у него доминанты. Оказывается, он принадлежит к конституциональной группе гипертиреоидиков, т. е. к лицам с усиленно работающей щитовидной железой, которая и располагает часто к более быстрому темпу воздействий[230] и, наоборот, часто не дает нужных реакций при медленном темпе.

Третий пример, обратный второму: ускоренный темп музыкальных воздействий создает тяжелое состояние, утомляемость, расстройство внимания и пр., в то время как медленный темп обостряет все психические способности, создает усиленную внимательность и пр.: у ваготоников[231] (с преобладанием антагонистов, конкурентов щитовидной железы) — с установкой на замедленные движения, восприятия и т. д. (у ваготоников — медленный пульс, более редкое дыхание и пр.).

Из наших примеров явствует, что для построения желательной рабочей доминанты (т. е. усиленного интереса к тому или иному заданию, к некоей проблеме и пр.) необходимо учитывать свойства конституции работающего: в одном случае — преобладание у него зрительного аппарата; в другом — особый тип темпа; в третьем — особое расположение к двигательным процессам (тяга лишь к той умственной работе, которая связана попутно с технической работой, с движениями: исследования в экскурсиях, работа в лабораториях, наклонность к хирургии и пр.).

Основные конституциональные группировки, которые следует учитывать при построении рабочих доминант, сводятся к следующим:

а). Конституция и органы чувств. Установка на преобладание того или иного органа чувств (анализатора) или группы их: зрительный, слуховой, двигательный тип и т. д. и комбинации этих типов.

Так, резкое переутомление, усиленную отвлекаемость, слабость доминант у многих представителей недавнего физического труда можно объяснить неправильным педагогическим подходом к их индивидуальным особенностям: зачастую им дают отвлеченный книжный материал, теоретические лекционные рассуждения вместо того, чтобы ориентироваться на преобладание у них зрительной, двигательной и т. д. остановки и давать конкретные, наглядные сведения (зрение) в сопровождении опытов, при обязательном проведении этих опытов самими слушателями (движения) и т. д.

б). Установка на преобладание того или иного темпа работы. (Конституция и темп.) Люди с резко выраженным конституциональным замедлением мозговых процессов могут часто создавать великолепную по качеству продукцию, если не ускорять темпа работы сверх известного стандарта, не создавать добавочных нажимов на темп. И обратно — слишком медленно развертывающийся материал работы (кропотливый анализ рисунков, медленная речь, сложный стиль, мелкий шрифт и т. д.) может создать резкое заторможение у представителей противоположного типа.

С этим индивидуальным темпом приходится усиленно считаться, и в несоответствии темпа работы с темпом работающего часто лежит разгадка малой мозговой продукции и преждевременной утомляемости: не создалось доминанты.

Тип темпа обусловлен одновременно как индивидуальными свойствами центральной нервной системы (качества нервной ткани), так и преобладанием той или иной группы желез внутренней секреции (щитовидной и т. д.).

Не надо думать, будто темп человека — «рок» его, не поддающийся реорганизации и перевоспитанию: длительным сочетанием средовых влияний и приемов работы можно чрезвычайно много перестроить в этом темпе, создав новые его комбинации для работы, новые варианты (в зависимости от материала работы и пр.). Однако в каждой работе необходимо считаться с тем типом темпа, который для данного момента и для данного материала работы у работающего имеется в наличности.

Вне сомнения, многие тяжелые расстройства нервной системы и желез внутренней секреции у современных умственных работников в обстановке боев и революционной стройки обусловлены непомерно скорым темпом рабочих процессов мозга, непосильным для его структуры.

в). Конституция и сила раздражения. Третье из важнейших конституциональных свойств, которое надо учитывать при наших попытках создавать рабочие доминанты, — это установка на известную интенсивность раздражителей.

Так, некоторые работники очень плохо выносят яркие краски, сильные звуки, резкие формы и линии, крупные величины, в то же время великолепно реагируя на мягкие цветовые тона, низкие звуки, плавные линии, малые величины; и обратно — внимание другого человека привлекается лишь при большой интенсивности получаемых раздражений.

Искать исчерпывающих объяснений этого качества в преобладании определенной группы анализаторов (органов чувств) не приходится, так как стоит лишь изменить интенсивность тех же самых раздражений (зрительных и пр.), — и доминанта налицо. Нет почвы и для исключительного объяснения этой особенности типом темпа, так как темп может оказаться одним и тем же, в то время как одна лишь перемена интенсивности меняет качество мозгового процесса.

Понять это третье свойство можно тоже, очевидно, исходя из неврологических и эндокринных[232] особенностей работающего: более заторможенные организмы, склонные к установкам на внутренние процессы, требуют для пробуждения себя к внешней деятельности усиленных раздражителей, иначе их не выведешь из нейтрального состояния, т. е. из позиции внерабочего покоя; и обратно — организмы, сильно возбудимые, с повышенной рефлекторной деятельностью, обнаруживают часто нетерпимость к усилителям их возбуждения, так как это влечет взамен рабочей доминанты к непродуктивному рассеиванию возбуждения (иррадиация) и к распылению сосредоточения, т. е. к ломке доминанты.

Этим свойством объясняется разница в рабочей мозговой продукции у разных людей при чтении книжного материала, насыщенного слишком яркими образами, дающего слишком много сильных эмоций; одному это дает доминанту, другой ее лишается. На одного действует суровый нажим, повышенный тон голоса — это усиливает его сосредоточение, — у другого это ломает остатки его внимания.

г). Конституция и ритм. Четвертое важное конституционально-индивидуальное качество — ритм работы.

Нервная клетка обнаруживает различную выносливость в течение суток, и эта выносливость может быть выражена в виде индивидуальной кривой у каждого отдельного работника.

В эту кривую входят, конечно, и приобретенные навыки развертывать интенсивную работу в известные части дня (газетные работники — к вечеру, служащие — утром и т. д.); сюда же входит и состояние здоровья работника в данный момент (отдых, истощение, болезнь), однако известная часть этой кривой является как бы стойким рабочим «хребтом» мозгового процесса, давая специфическую работоспособность по определенным частям дня, после тех или иных перерывов, в границах такого-то времени и т. д.

Один особо хорошо работает через 1–2 часа после начала, раскачивается тогда сразу на 4–5 часов и замирает потом на весь день; другие обостряют работоспособность лишь к вечеру и дают в течение дня вялую продукцию. Третьи работают за день тремя концентрированными кусками по 2–4 часа, с соответствующими перерывами и т. д.

Эту кривую индивидуальной работоспособности за сутки, этот индивидуальный рабочий ритм необходимо серьезно учитывать при планировании и организации работы, — иначе не создается рабочей доминанты.

Таким образом, конституциональные свойства умственного работника приводят нас к необходимости учитывать при построении рабочей доминанты четыре главные условия организации работы: 1) содержание материала работы, 2) темп работы, 3) интенсивность раздражителей, организующих работу, 4) ритм, фазы развертывания работы.

Если мы хотим вовлечь в данный мозговой процесс наилучшие механизмы мозга и наибольшие его силы (т. е. создать рабочую доминанту), мы обязаны строить технику, план и содержание работы в самой тесной связи с развернутыми сейчас конституциональными чертами работника. Конечно, эти черты должны быть предварительно внимательно изучены работником на самом себе, причем он должен отделить временную, текучую часть этих черт, обусловленную преходящим состоянием здоровья, техническими обстоятельствами и т. д. — от стойкого, неизменного их содержания, которые и требуют приспособления к себе всего рабочего процесса.

Б. Рабочая доминанта и состояние здоровья, общее состояние организма во время работы

Кроме конституциональных особенностей работника необходимо для построения рабочей доминанты зорко учитывать состояние здоровья в данный момент. Этот фактор сплошь и рядом резко меняет, даже ломает привычные конституциональные установки, и если механически базироваться только на последних, — рабочий процесс часто будет направлен мимо цели.

Так, предположим, что индивидуальный ритм данного работника обычно указывает на сугубую работоспособность в утренние часы; вдруг этот ритм срывается, и подъем работы появляется лишь к вечеру. Причина этого? Расстроенный ночной сон, несвежая голова утром, и отсюда подавление мозговых процессов в первые часы дня: вечерний же подъем объясняется, положим, спортивным оживлением мозга на протяжении дня (коньки, и т. д.), дневным сном в течение часа и т. д.

То же может случиться и с установкой на степень интенсивности раздражений: организм, привыкший к наиболее сильным раздражениям, дающий при них стойкую доминанту, вдруг начинает реагировать на эту интенсивность по-новому. внимание работника рассеивается, сообразительность падает. Оказывается: организм перед тем был переутомлен, вышел из состояния равновесия, проявляет черты обостренной рефлекторной возбудимости, и полезное для него прежде — превращается теперь в травму.

Вообще состояния утомления, истощения, упадка сил организма всегда противодействуют образованию прочных рабочих доминант: ведь доминанта — это состояние максимального сосредоточения, между тем как упадок сил — это состояние «рассредоточения», иррадиации, т. е. рассеивания возбуждения (вместо концентрации, т. е. собирания возбуждения в нужном нам участке).

Поэтому, если мы замечаем довольно значительные изменения в нашем обычном, конституциональном рабочем уклоне (в установках на ритм, темп, интенсивность и пр.), надо задуматься над вопросом: не имеет ли здесь место начинающееся заболевание или какая-либо иная перестройка в сочетании биологических сил?

Понятно, если это заболевание, изменение настолько выражено, что резко подавляют работоспособность, тогда не может быть и речи о попытках продолжать работу, т. е. о попытках строить доминанту какими-либо новыми, необычными приемами: эти попытки будут лишь нажимом на раздражительную слабость (см. выше).

Однако далеко не всякая временная перестройка в конституциональных чертах выражает собою резкий упадок работоспособности, — наоборот, иногда она связана с повышением рабочей продукции, с улучшением процесса образования доминанты, но при обязательном условии — изменить в это время приемы воздействия на рабочий аппарат.

Например: довольно значительная категория работников, осенью и зимой дававшая наибольшую продукцию к вечеру, в разгар весны и летом «ломает» свой ритм и выявляет продуктивный максимум лишь до 1–2 часов дня, а затем дает нарастающий упадок. Причины этого? Биологическая нетерпимость к солнцу, к теплу, преобладание в этот сезон двигательных процессов и пр.

Освеженный утренним сном, еще не включенный в сильные двигательные затраты, еще «не перегретый», не «перевозбужденный солнцем», он дает необычный для себя высокий подъем мозговой рабочей кривой в первую часть дня. В дальнейшем влияние травматизирующих факторов резко снижает эту кривую, давая некоторое повышение к вечеру, так как эффект «травмы» рассеивается очень медленно.

Имеются и обратные влияния, когда именно летом продукция нарастает к вечеру у тех работников, которые обычно отличались высоким подъемом по утрам: зимой утомление дня срывало вечернюю работоспособность, летом же солнце, тепло, воздух (в данном случае в качестве положительных факторов) с одной стороны отвлекали днем от работы, с другой стороны заряжали большой рабочей энергией к вечеру, когда «отвлечение» уже исчезало.

Такая же временная перестройка обычных, конституциональных черт может иметь место при вмешательстве в жизнь организма сильного и сложного, привходящего эмоционального фактора.

Человек, подталкиваемый любовно-половым чувством или иным сильным влечением социального характера (чувство долга, честолюбие и пр.), может на время диктатуры этой эмоции (иногда очень долго — в зависимости от типа эмоции) сильно перестроить обычную для него ритмику мозговых процессов — как в положительную, так и в отрицательную сторону: качество этого эффекта целиком зависит от того, совпадает ли путь влияния эмоции с направлением рабочего процесса.

Так, если любовная эмоция работника, адресованная женщине, идейно связанной с его общественной деятельностью, совпадает во времени с подготовкой важного для них обоих доклада, — в таком случае рабочая доминанта получает дополнительную движущую силу. И обратно — идейная чуждость любовников является тормозом для рабочей доминанты: столкновение двух конкурирующих доминант.

Вполне очевидно, что присоединение к мозговому рабочему процессу такой могущественной дополнительной доминанты может резко перестроить обычную ритмику, тип темпа и пр. В зависимости от «успеха» или «неуспеха» на фронте новой доминанты, в зависимости от тех сил, которые она специально для себя потребует, «профиль» рабочей продукции может сделаться неузнаваемым.

Из приведенных примеров и объяснений к ним становится очевидным, что для продуктивной организации мозгового процесса, т. е. для построения рабочей доминанты, необходимо в приемах работы учитывать основные изменения, возникающие в это время в организме: как болезненные, так и нормальные, хотя бы «и необычные».

Сезонные перемены рабочего ритма требуют соответствующей перепланировки суточного рабочего режима, и это обеспечит наилучшую доминанту. Эмоциональные перемены — как «дружественные», так и конкурирующие — открывают новые пути — то к усилению, то к смягчению нагрузки, то к ускорению темпа работы, то к понижению его, и т. д.

В. Рабочая доминанта и опыт работника

Умственный труд часто ведет к своеобразному самообману: плохо учитывается действительный результат проведенной работы. В так называемом физическом — мускульном труде продукт работы вполне конкретный, качества его явственны — их можно осмотреть, ощупать, выверить на практике. Между тем при умственной деятельности чрезвычайно часто продукт сделанной работы, впредь до делового его использования, остается в мозгу работающего (в его памяти, в опыте), и учесть действительную его добротность в этот период чрезвычайно трудно.

Кажется, что прочитанное, услышанное тобою хорошо усвоено и переработано, но стоит столкнуться с запросом — и выясняется, что так только «казалось»: на самом же деле усвоение было плохим, «работа сделана» скверно. И наоборот, может случиться, что недоверие к проделанной работе необоснованно, и качества ее вполне хороши.

Самообман этот может возникать из разных источников: переоценка своих сил или, обратно, излишняя недоверчивость к себе, — возбуждение при состоянии раздражительной слабости и т. д. Но основным и наиболее частым оказывается недостаток опыта, нужного для проведения данной работы.

Для построения мозговой рабочей доминанты необходимо тесное соответствие между содержанием проводимой работы и предыдущим опытом. При таком соответствии и работа будит развертываться продуктивно, и оценка ее (как в ее этапах, так и в конечном результате) будет действительно объективной.

Сплошь и рядом мы долго в недоумении ищем причины, мешающей нашим рабочим умственным процессам. Казалось бы, учтены конституциональные черты, общебиологическое состояние, а все же работа не клеится, должного огня (доминанты, интереса) не создается.

При мускульном труде подобные сомнения немедленно рассеиваются, так как неумелая техника рабочего процесса и порча материала сразу уясняют, что работник не подготовлен к заданию, что у него нет должного опыта для последнего: он тотчас же получает нужные указания или же отстраняется временно от работы, если «отставание» его серьезно.

При умственном труде не так легко установить подобную неумелость: читаешь — «как будто» понимаешь, «как будто» запоминаешь, — «как будто» все приемы работы правильны, «материала не портишь», а между тем работа идет туго, и продукт ее, как выясняется позже, недоброкачественный (забыл, «потерял общую нить», «не увязал» и т. д.). Причина же этого, как показывает последующий анализ, лежит чаще всего в отсутствии питательной почвы для данной работы: у работника нет тех материалов в мозгу, тех знаний, умений, навыков, за которые новый материал (из книги, лекции т. д.) должен бы «зацепиться».

Доминанта не может быть построена из одних лишь внешних воздействий Горячий, искренний оратор зажигает одну часть аудитории, злит другую часть аудитории, оставляет равнодушной третью. Почему? У первых двух слоев он находит «зацепки» в их опыте (классовом, научном и т. д.), и это создает у них доминанты — то под знаком плюс (восторг), то под знаком минус (злоба); третий же слой аудитории по своему опыту чужд материалу речи и доминанты не создает («не понял», или же речь шла о социальных вопросах, которые для него новы, т. е. опять-таки «непонятны»).

Сама по себе доминанта, т. е. состояние концентрированного, целенаправленного возбуждения в организме еще не создает творческого процесса. Важно, из какого материала она построена. Доминанта, не базирующаяся на богатом опыте, может разыграться в виде простого, но лишь усиленного возбуждения — бесцельного, бесплодного: я вызвал интерес к чему-либо, но если интерес этот зацепился не глубоко (а глубина — это опыт), интерес может прорваться впустую, дать двигательный или речевой взрыв — и иссякнуть.

Для того, чтобы интерес, доминанта действительно оказались длительной двигательной силой, необходимо дать ей внутреннее топливо: одним из главнейших, часто решающих элементов этого «топлива» является предыдущий опыт.

Доминанта ускоряет темп продвижения нервного тока по волокнам мозга, увеличивает размах мозговых процессов, стимулирует наиболее богатые и гибкие сцепления мозговых участков, создает в них новые, более сложные связи (все это за счет усиления кровообращения на доминантном фронте).

Представим себе, что материал зародившейся доминанты не имеет для себя почвы — опыта в организме работника. Это значит, что волокон, заинтересованных в продвижении по ним тока, в мозгу нет — «размахнуться» мозгу не над чем; связи создавать не из чего, — и «порыв» пропадает впустую.

Неудивительно, что внимание в таких условиях быстро раздробляется, и усвоение в итоге ничтожно. Мало того, подобная доминанта — «мыльный пузырь» — вызывает часто взрыв озлобления или отчаяния у работника: субъективно он готов на все 100 % — и интерес, и усердие, и техника — все великолепно, — результат же ничтожен: в чем дело — не поймешь. От злобы, отчаяния и прочих дезорганизующих аффектов не поздоровится дальнейшей мозговой работе, так как травматические чувствования — злейший враг умственной деятельности.

Таков вред от неуменья строить работу на основе предыдущего опыта.

Наши соображения по этому поводу имеют чрезвычайно актуальное значение именно у нас, в советских условиях. Пробившиеся впервые к знанию новые массы стихийно, в бешеном темпе порываются сразу овладеть всеми достижениями научной культуры.

Рост масс действительно бешеный, невиданный в истории, но при этом случаются и больные срывы: когда стремление захватить сразу все, бешеная энергия, бросаемая в атаку, горячий интерес — натыкаются на недостаток подготовки к овладеваемому материалу. Нужна последовательность, ступенчатость: соблюдая их (обязательно соблюдая их!), при такой мощной доминантной зарядке наши массы действительно способны творить чудеса — и творят их.

В мозговой работе новое надо строить на основе уже приобретенного. Казалось бы, элементарнейшее правило, «азбучное — до идиотизма», но именно оно забывается особенно часто при умственной деятельности, так как при ней очень слаб контроль, учет проделанного; уродств процесса работник не замечает и продукт работы переоценивает.

Проверь себя — готов ли к предстоящей работе? Имеется ли у тебя для нее опыт?

Г. Рабочая доминанта и тренировка работника

В трех развернутых нами главах об элементах доминанты мы шли всецело за организмом работающего: приспособляли рабочий процесс к конституции, к биологическому (в том числе и эмоциональному) состоянию, к опыту (т. е. к следам, оставленным им в организме).

Могло даже создаться впечатление, что мы идем «в хвосте организма», на 100 % применяемся только к его качествам, не пытаясь его перестроить по пути наших целей. К несчастью, подобный хвостизм наиболее часто встречается именно в подходе к умственному труду. Уже одна хотя бы яростная защита «вдохновения» чего стоит!

Ведь фактически теория «вдохновения» целиком строится на самом фаталистическом хвостизме: обеспечь все — для «выявления» вдохновения из «стихии организма», из стихии «подсознательного». Предполагается тем самым, что «вдохновение» не организуется, не «делается», но «возникает само», «изнутри организма», для сего поставленного в благоприятные условия.

Наш четвертый тезис целиком направлен на борьбу с этим нелепым, мистическим в корне своем, хвостизмом.

Да, в умственной работе надо обязательно учитывать организм, — но вместе с тем надо энергично вести его за собою — по пути наших деловых целей.

Необходимо в интересах наилучшей умственной продукции провести систему настойчивейшего, непрерывного тренажа нашего мозгового аппарата. Мало того, ни одна рабочая доминанта «мозговика» не будет прочной, глубокой, если она не связана с системой тренировки, организации мозга.

Часто говорят: «Сделай все, что следует, для появления интереса (доминанты, „вдохновения“ и пр.), затем уж жди, пока этот интерес придет. Не нажимай на мозг — это не мускул: насилия, сурового приказа мозг не любит». Звучит эта формула извне довольно хорошо, но построена она достаточно безграмотно.

Действительно, «давить» на мозг нельзя: давить — значит работать без доминанты, а такая работа затрачивает много и дает ничтожно мало. Однако и «ждать» доминанты, «обеспечив для нее предварительные условия», тоже нельзя: интерес — явление капризное и не обеспечив ему устойчивой, притом активной опоры, мы рискуем в любое время снова упустить эту «синюю птицу».

Надо добиться такого состояния мозга, при котором он легко подчинялся бы нашим заданиям без того, чтобы сам работник испытывал чувство насилия над собою, чувство «нажима». Эта и удается путем проведения настойчивой предварительной тренировки, путем длительного организующего воспитания нашего мозгового аппарата.

Наилучшая мозговая работа — это вовсе не «безвольная» работа, но работа, которая явилась результатом предварительных длительных «волевых» процессов: волевое привычно автоматизировалось и субъективно кажется нам «безвольным».

Пример. Сидят в аудитории студенты, слушают лекцию. Лекция всех их интересует — сильная доминанта налицо. Условно (конечно, абстрактно) положим, что у всего коллектива доминанта одинаковой силы. Во время лекции являются запоздавшие: они бестактны, а потому шумят, рассаживаясь, стучат сапогами, шепчутся. Проследим реакции сидящих на эту шумиху, проверим «поведение» их доминанты.

Одна часть, проделавшая в прошлом большую работу по волевой тренировке внимания и пр., не только не отвлекается от лекции, но наоборот, приобретает от нового раздражителя дополнение к своей доминанте, усиливая ее (по примеру лягушки Ухтомского — см. выше).

Другая группа, лишь начинающая свою тренировку, напряженно противодействует новому раздражителю, старается не смотреть на входящих, но часть внимания их все же рассеивается: доминанта лишается части своих двигательных сил. Третья группа, привыкшая лишь к «расхлябанным», хвостистским мозговым процессам (по «вдохновению»), тренировки не проводившая, быстро сламывает свою доминанту и «во все глаза», «во все уши» изучает (?) хулигански ворвавшихся товарищей.

Во всяком нашем рабочем мозговом процессе одновременно сталкивается несколько сил: а) силы, содействующие рабочему процессу (как внутри организма работника, так и вне его): все мысли, переживания, функции, ощущения, идущие по пути рабочего процесса и питающие его; все элементы внешней среды, содействующие мозговому процессу (техническая обстановка, нужные пособия и т. д.); б) силы, препятствующие рабочему процессу, дробящие элементы процесса, отвлекающие его от нужной нам целенаправленности: внутриорганические тормоза (сторонние — отвлекающие или конкурирующие — мысли, переживания, функции, ощущения) и средовые тормоза (шум, нецелесообразное освещение и т. д.).

Группа «а» этих сил далеко не сразу уходит на питание текущей рабочей установки, и от предварительной воспитательной работы зависит — шире или уже охватить сейчас все попутные силы для целей работы. Вторые же — группа «б», — являясь антагонистами рабочего процесса, должны быть обезврежены, во-первых, и должны быть использованы, в порядке переключения, на цели рабочего же процесса; и то и другое в основном является результатом тренировки.

Перед образованием нашей рабочей доминанты у работника наблюдаются одновременно и центробежные, и центростремительные явления.

Положим, ему нужно готовиться к ответственному докладу по советской экономике. Все данные для образования доминанты налицо: часы максимальной продуктивности свободны, чувство долга заострено, утомления нет, знаний для темы достаточно, — задание срочное. Принялся за работу, но «почему-то» рабочая доминанта хрупка, часто срывается (внимание рассеивается, сообразительность сужена и пр.) В чем дело?

Оказывается, значительная часть сил группы «а» и силы группы «б» обнаруживают центробежную тягу. Работе мешают мысли, связанные с необходимостью подготовляться еще и к очередной лекции (тоже по экономике, но по частному ее вопросу), — страх «провала» (перевернутое наизнанку чувство долга), «заскакивания» отдельных частей слишком обширного материала, подготовленного к докладу и т. д. Все это силы, попутные рабочему процессу, потеряв их, мы суживаем размах доминанты, ухудшаем качества работы.

Если нет предварительной тренировки по подтягиванию внимания, по сосредоточению, «стиснув зубы», на центральном участке работы, — тогда эту центробежную тягу не уймешь и процесс не наладится: цифры из лекций, волнения из-за чувства ответственности, разрозненные, неспланированные пока пласты материала, — все это будет жить обособленно, без доминантной тяги к рабочему центру, вместо пользы — вред. Мало того. Рядом с этими неиспользованными силами, дружественными рабочему процессу, «волнуются» силы, конкурирующие с ним: воспоминания о недавней утрате близкого человека — отца (область эта «вне темы доклада»), — шум в комнате и т. д. Надо подавить эти силы, даже переключить их в проводимую работу: без предварительной тренировки сделать этого нельзя.

Если человек на протяжении значительного времени приучил себя работать, не обращая внимания на отвлекающие эмоции и внешние раздражения, — для него эта центробежная тяга не страшна. Наоборот, некоторый нажим, который требуется для оттеснения в сторону этих тормозов, входит как добавочная двигательная сила в развивающуюся работу.

Автору известны многие даровитые артисты, ораторы, преподаватели вузов и т. д., которые часто перед особо ответственным выступлением создают себе подобный нажим нарочито. Надо выступить в новой пьесе, в новой речи; все готово, нужное настроение имеется, — но наш артист, оратор зачем-то причиняют себе сильную и длительную физическую боль (!?).

Казалось бы, бессмыслица? Между тем в этом акте скрывается своеобразная целесообразность: создается конкурирующий раздражитель (боль совсем не нужна для выступления — должна бы, наоборот, мешать), и реакция на него, сдержанная «силою воли» (ни крика, ни изменения мимики, дыхания не должно быть в этом акте: абсолютное терпение), переключается на творческие пути, усиливая эмоцию, силу, настроенность сценического, ораторского выступления[233].

Пример этот ярко рисует, как враждебные силы при условии тренировки оказываются в подчинении, в использовании у творческой доминанты. Он же показывает и обратное — как без тренировки сила, враждебная работе, может отвлечь на себя же ценнейший материал из творческих областей: так строится паразитирующая доминанта.

В частности, наш работник, без тренировочного стажа, одолеваемый наряду с тягой к докладу печалью о личной потере, может после трехчасовой неудачной попытки сосредоточиться, встать из-за стола с утроенным чувством боли по поводу понесенной им утраты отца: эмоция горя приобрела дополнительную силу из энергии неиспользованных рабочих областей.

Таким же образом вырастают паразитические доминанты полового характера — за счет плохо включенного общественного и прочего материала.

Вот что значит предоставить себя «вдохновению» — ждать доминанту «сложа ручки»! Если откинуть мистическую сердцевину формулы Гёте — «гениальность — это гениальная воля», — рабочее ее содержание полностью соответствует действительности: лучшая доминанта, максимальная продукция — результат наилучшей организованности рабочего процесса, т. е. плод наилучшей тренировочной, воспитывающей системы («воля»).

Рационализация умственного труда, рационализация действительного мозгового творчества — должна объявить беспощадную войну теории «стихийного вдохновения»: это развращающая теория, в своей практике создающая наихудшие виды паразитирующих доминант, зловреднейшие навыки уродливейших умственных процессов.

В тренировке мозговых процессов мы насчитываем следующие ее подразделения: а) тренировка техническими методами, б) тренировка логическими методами. По времени своего проведения тренировка может быть общей, длительной (вся система тренирующих мер) и эпизодической — применительно к тому или иному очередному заданию[234].

Со школьных (вернее, еще с предшкольных лет) надо начать систему этой тренировки — только тогда работник встретит во всеоружии ответственный заказ на его умственный труд. Если же этой тренировки в прошлом не было — никогда не поздно и всегда необходимо ее начать: надо проводить ее тогда параллельно текущей работе, в виде «дополнительной нагрузки» (ничего не поделаешь). Затраченное на нее окупится вдесятеро как продукцией, так и экономией трат.

а). О технических методах тренировки. Физиологическая тренировка. Материалист диалектик-монист понимает, что подготовка к умственному труду не может исчерпаться одной лишь подготовкой «умственного аппарата». Человек, не умеющий терпеливо выносить боль, не в силах бороться и с отвлекающими переживаниями, мыслями. Человек, плохо координирующий свои двигательные процессы, не будет отличаться блестящим вниманием.

Конечно, ни в коем случае нельзя сводить умственное воспитание к мускульному воспитанию, и нелепо, понятно, звучит формула: воспитание воли — это воспитание мускулов. В такой формуле — грубо механистический подход к толкованию психических явлений. Так же нелепо звучит и другая «империалистическая» формула: воспитание ума — это воспитание органов чувств.

Вместе с тем, если империалистические притязания этих формул нелепы, часть их рабочего содержания использовать необходимо. Психика, интеллект обладают совершенно особым качественным специфизмом, но одновременно они не живут ведь «вне пространства» — вне организма. Психика черпает свой материал из двигательных процессов, из раздражений органов чувств и т. д., и состояние этих областей далеко не безразлично для душевной, т. е. и для умственной деятельности.

Двигательная точность помогает логической точности (не исчерпывает ее, но помогает ей), — четкая работа органов чувств (анализаторов) укрепляет четкость, конкретность мыслительных процессов. Кто не привык «аккуратно» смотреть, слушать, делать моторную (двигательную) работу, тот будет плохо справляться с задачами на логическую точность, сообразительность и т. д.: провалы скажутся в наиболее ответственных частях умственной «механики».

Поэтому в первую очередь тренировка ума должна заключаться в общей тренировке всего тела.

Надо научиться координированно двигаться, упорядоченно и точно пользоваться работой органов чувств, приучить себя к преодолению разнообразных «телесных» трудностей (боли, холода, усталости и т. д.) и, что особенно важно, надо добиться максимальной упорядоченности во всех физиологических функциях: нарушения ритма сердечной, пищеварительной работы и т. д. обязательно скажутся и в нарушениях умственной деятельности. Об этих приемах тренировки мы подробнее скажем особо в главах ниже — пока же отнесем их целиком к рубрике обще-физиологической тренировки.

Приведем убедительную иллюстрацию, подтверждающую колоссальное психологическое значение этой общефизиологической тренировки. Иллюстрация — случай, очень часто встречающийся в медико-педагогической практике.

Подросток или юноша при удовлетворительном в общем состоянии соматического («физического») здоровья — обнаруживает, однако, зябкость, обостренную чувствительность к боли и вместе с тем хрупкость внимания, повышенную умственную утомляемость, — одним словом, он — «невропат». Тренируют его на предмет приучения к холоду: подвергают ступенчато все более прохладным процедурам — конечно, осторожно, под руководством врача.

Через некоторое время закалка на зябкость дает эффект: окраска кожи после холодной процедуры нормальная, изменений пульса нет и т. д. Но этим дело не исчерпывается, — оказывается, и болевые реакции тоже смягчились; те же прежние дозы болевого раздражения вызывают гораздо более легкий эффект, хотя «болевой» тренировкой мы не занимались.

Но и этого мало. Сверх «бесплатного приложения» в виде болевого сюрприза создается еще одно приложение в виде чисто интеллектуального выигрыша: оказывается, что и хрупкость внимания, и умственная утомляемость тоже смягчились.

Как объяснить это «чудо»? Очевидно — способностью мозга всякое приобретенное закалкой качество переключать и на другие свои участки.

Закалка в отношении к холоду оказывается в итоге закалкой вообще — в том числе и для умственных процессов. И обратно, хрупкость в области, внимания и т. д., если она обусловлена недостатком тренировки, всегда связана с той же хрупкостью и в других областях.

Не надо лишь смешивать расстройства тепловой, болевой и прочих реакций — от «распущенности» (дефект в воспитании «тормозов», недостаток закалки) — со слабостью от заболеваний, истощения и пр.: в последних случаях действовать, конечно, следует не тренировкой, но общим укреплением организма.

Наш же случай для иллюстрации отобран именно со здоровым «распустехой». Этих «недотренированных» распустех много, очень много в нашем быту, и значительную часть неуспеваемости в области умственного труда надо объяснять именно плохим воспитанием общих тормозов.

б). Методы психологической тренировки. Как мы видели, всякий тип физиологического тренажа в конечном итоге оказывается и психологической закалкой, воспитанием умственного аппарата (конечно, и обратно). Однако в непосредственном приближении к умственной работе имеются и специальные приемы самовоспитания, вплотную улучшающие, организующие ту или иную специальную функцию рабочего процесса мозга.

Так, имеются упражнения для выправления внимания, для улучшения памяти и пр. Необходимо, вместе с тем, именно здесь указать, что в вопросе о психических упражнениях (психоортопедия)[235] нет научного единодушия.

Существует точка зрения, что никаких специальных, обособленных от жизненных задач упражнений не следует применять в отношении к психике. Для нашей умственной работы, — говорят представители этой позиции, — лучшие упражнения создаются жизнью и ее обязательствами. Задачи жизни организуют как нельзя лучше наше внимание, требуют от нас целеустремленности, толкают нас к нужным запоминаниям и т. д. Все это, — продолжают они, — связано с эмоциональным нажимом, так как именно жизнь создает у нас рабочие эмоции, а это, в свою очередь, улучшает, углубляет процесс работы. Искусственные же упражнения оторваны от жизни, не создают эмоции, требуют нарочито усилия и не дают будто бы нужного эффекта.

Защитники этой точки зрения правы, но не до конца. Жизнь и ее обязательства, конечно, воспитывают и организуют лучше всяких искусственных влияний, однако при неумении работать, при так называемом формальном недоразвитии навыков необходимо для уменьшения рабочих затрат, для сокращения времени выучки еще воздействовать и непосредственно, сужено, на те или иные, наиболее слабые части рабочего процесса. Жизнь встретит тогда рабочий механизм, гораздо более подготовленный для общей борьбы[236].

Так, для развития формального внимания можно взять упражнения с подсчетом из текста двух, а затем трех, четырех и т. д. букв, специально отобранных: положим, из всего текста извлекаются буквы «а», «н», «к» — и одна за другой подсчитываются: 3 «а», 2 «н», 5 «к» и т. д. Участвует здесь и работа памяти. Внимание требуется в подобном упражнении для учета каждой из попадающейся нам нужной буквы; память — для запоминания количества букв. Чем крепче делается внимание, тем большее количество букв может быть вовлечено в упражнение.

Усложнение этого опыта заключается еще в добавлении отвлекающего фактора: положим, при упражнении ритмически подымают и опускают левую руку. Наши материалы показывают, что если подобные упражнения продолжаются 8–10 минут в день (вначале — меньше) — при обязательном условии гигиенической организации быта и правильной организации всего рабочего процесса, то в дополнение к последним, упражнения эти имеют большое значение, с избытком окупая затраченные на них силы. Даже при недостаточном интересе к той или иной работе, даже при отвлекающих раздражителях (как внутренних, так и внешних), — внимание у тренированных делается гораздо более устойчивым.

Основное значение подобных упражнений, как и физиологической тренировки, выражается в ставке на сопротивление, на преодоление. Надо приучить наш мозговой аппарат, нашу «умственную машину» к преодолению препятствий.

Если мускульный, физический, технический труд всегда является борьбой — борьбой со средой, преодолением сырого материала и его сопротивления, — точно так же и акты умственной работы оказываются все той же борьбой, все тем же преодолением сопротивления со стороны среды, материала и т. д. Тот активнее, устойчивее будет мыслить — кто приучил себя бороться с препятствиями, именно в этом главное значение общей и специальной закалки для «мозговика».

Мы полагаем, что в результате длительной ставки на преодоление вырабатывается у человека и особая доминанта, которую мы назвали бы доминантой преодоления: чувство удовлетворения от усилия и результатов его — превращается в новый стимул для продолжения и углубления работы при уменьшенной в то же время трате сил.

Ясно, что базировать умственную работу исключительно на первичном интересе к ней значит сплошь и рядом идти в хвосте организма, быть «мозговым пассивистом». Конечно, интерес — главное условие умственной работы (доминанта), — но сам-то интерес сплошь и рядом создается далеко не сразу, требует ряда предварительных мер, иногда совсем «не интересных», ряда преодолений.

К счастью, в этих преодолениях заключается, как мы видим, и свой особый интерес, что облегчает нам предварительную нагрузку: в дальнейшем же, «вонзившись» в материал, закончив вводные этапы работы, мы оказываемся уже полностью в атмосфере интереса, и «преодолений» требуется от нас все меньше и меньше.

Таково значение общей и специальной тренировки для умственной работы, для мозговой рабочей доминанты.

в). Эпизодическая самоорганизация. До сих пор мы разрабатывали вопрос о системе тренировки — о системе длительной повседневной закалки, самоорганизации. Она сводилась к общей организации быта и телесных процессов (режим, воспитание физиологических функций, воспитание правильных торможений и т. д.) и к организации отдельных психических функций. Каждый день мозговика должен быть заполнен элементами этой системы — иначе при «эпизодическом» столкновении с суровыми требованиями жизни мозг не выполнит задания.

Существует у «мозговика» один из нелепейших видов легкомыслия: сотни изъянов в повседневном быту, никакой общей системы тренировки, — но зато в случае острой нужды — он «мобилизуется» на все 100 %: делает все, что прикажут, — только бы справиться. Результатов, однако, это не дает, и качество продукции, длительность работоспособности — оказываются плачевными. Наказание за легкомыслие: мозговая машина должна быть непрерывно в состоянии мобилизации, должна быть всегда готова к сложнейшей работе, — лишь при этом условии «эпизод» ее не захватит врасплох: иначе же — поражение неминуемо. Таково значение системы.

Однако это не умаляет ни в малейшей степени роли эпизодических мер в дополнение к общей системе. Каждая работа является «эпизодом» и требует своих мер подготовки к ней, особой самоорганизации со стороны работника.

Отвлеченно мозговую работу часто представляют себе так: надо, — ну и сел за стол, обложил себя материалами, — и действуй! Сел за стол, а доминанты все же нет, и «действие» идет под непрерывным, тягостным нажимом, давая жалкую продукцию. Надо победить и здесь «эпизодическое» сопротивление материала: следует быть вообще готовым ко всяким сопротивлениям (на то и система тренировки), но для каждой данной работы требуется осилить и особое сопротивление, — нужны и особые меры.

В эти меры входит:

а) приспособление личного быта к требованиям, предъявляемым данной работой: порядок дня, обстановка, тип питания, развлечения и т. д. — применительно к требованиям задания;

б) оттеснение всех прочих — вне данной работы — доминант (интересов, сильных эмоций) на задний план, чтобы не мешали, — наоборот, чтобы были использованы для работы;

в) создание таких условий, при которых главная часть внешних впечатлений шла бы по линии развернувшейся сейчас работы (встречи, беседы, книги и пр.);

г) систематическое, предварительное накапливанье материала, нужного для включения его в работу;

д) составление общего плана работы: ее структура, этапы ее развития, намечающиеся выводы, — стержневая цель;

е) планирование каждого очередного куска работы (иногда даже ежедневно), чтобы точно знать, чего ждешь от себя на ближайшее время;

ж) внутренний предварительный нажим всякий раз, когда после перерыва снова садишься за работу; «раскачка» — она требует особых приемов;

з) тщательное приведение всех частных технических моментов работы: система записей, справок и т. д.

Подробнее остановимся на отдельных деталях этой «программы».

г). Обстановка умственной работы. Принципы организации обстановки: а) максимум факторов, вовлекающих в процесс работы; б) минимум раздражителей, отвлекающих от рабочего процесса, дезорганизующих его; в) возможное приспособление обстановки к целям данной, очередной работы; г) максимальная разгрузка рабочего процесса: уменьшение количества рабочих действий, уничтожение так называемых лишних действий и т. д.

Таким образом, техническая обстановка умственной работы (конечно, в идеале) должна содержать в себе как черты постоянные, нужные для любой фазы труда, так и черты меняющиеся, приспособляемые к очередному нашему заданию.

Рабочая обстановка должна сосредоточивать наше внимание, должна настойчиво втискивать мозг в тот материал, в те процессы, которые входят в состав нашей ближайшей работы. Все в рабочей комнате должно напоминать о содержании ближайшего задания, подталкивать к новым мыслям об этом задании, должно помогать сокращению «сырого» периода работы — периода так называемой «раскачки».

Книги на полках, пособия и другие материалы на столе не должны застывать «на веки веков» в одном порядке, но их надо пересочетать, концентрируя по господствующему сейчас признаку, определяемому главной нашей работой: в глаза должны «вталкиваться» как раз те заголовки, имена, гравюры, диаграммы, которые ближе всего связаны с содержанием очередных заданий.

Подсознательное значение этих «толкачей» колоссально, так как каждый заголовок, автор и пр. вызывает без усилия памяти целый комплекс ассоциаций, незаметно помогающих нам увязывать материал дальнейшей работы и разгружающих трудный процесс «начальной раскачки».

Такова должна быть динамика обстановки. Что же касается статики — она чрезвычайно проста. Сосредоточению помогает: небольшая величина комнаты (зрение не разбрасывается), окраска комнаты не яркая (нет лишних возбуждений), но и не мрачная (не подавлять рабочего тонуса!). Окно сбоку от рабочего стола или сзади его, но не спереди, иначе — утомление зрения (двойное поле внимания: окно, стол) и перевозбуждение зрительного центра излишком света.

Освещение средней силы, сосредоточенное главным образом вокруг «рабочего места» и не рассеянное по другим частям стола, тем более — по всей комнате. В комнате — небольшое количество вещей, самых необходимых: меньше отвлечений, и кроме того освобождается место для «прохаживаний» в периоды рабочих пауз.

Стол по возможности широкий: а) чтобы не ограничивать на нем движений рук (переворачивание страниц, писание), так как лишняя двигательная связанность в рабочем процессе (рука) сказывается препятствием для мозгового сосредоточения (ощущение неудобства, отвлечение); б) чтобы свободно поместить на нем в нужном порядке первоочередные материалы и пособия.

Придвинуть к столу лишний стул или небольшую этажерку (если имеется), поместив на них те необходимые материалы, которые не уложились на столе: всякое лишнее движение к шкафу, копание среди полок — является дезорганизующим обстоятельствам для развернутого рабочего процесса.

Настойчивая борьба со звуковыми отвлечениями — с шумом, с голосами вблизи (из окна, за стеной, тем более — в самой комнате); особенно опасны внезапные, резкие слуховые раздражения, которые могут надолго разбить налаженное сосредоточение; к монотонному, непрерывному шумовому раздражению небольшой силы можно в процессе работы привыкнуть. Вообще же слуховые отвлечения — злейшие враги умственной работоспособности: это значит, что надо в ответственные рабочие периоды выключать телефон, вывешивать записки «не стучать в дверь» и т. п.

Вышина стула должна быть приспособлена к вышине стола (никаких двигательных напряжений), сиденье — достаточно широкое (не срываться при нечаянных «зигзагах» рабочей позы), по возможности со спинкой (откинуться — когда задумаешься или для отдыха уставшей спины). Мягкие стулья не годятся для сосредоточенной умственной работы: активный корковый процесс — боевой акт организма, и все разнеживающие, убаюкивающие условия лишь мешают ему.

Температура комнаты — ни в коем случае не слишком теплая (вялое кровообращение, замедленное дыхание, — они и без того характерны для большой умственной работы), но и не холодная, иначе — спазм периферических сосудов, который и без того велик при умственном напряжении (зябкость утомленного «мозговика»): в среднем, 12–13°R. Чаще проветривать комнату, прохаживаясь, пока форточка (окно) открыта: не так зябко, и кроме того — двигательное отвлечение для уставшего мозга.

Не тяжелая, не связывающая дыхания и движения одежда, достаточно теплые ноги (иначе вялая циркуляция крови по телу). Чернила крепкой, резкой окраски (зрительная фиксация более четкая), — пишущая ручка — «по руке», — лучше всего массивная и достаточно длинная (твердое ощущение обхвата, прочность двигательного процесса — записывания).

Но как быть, — скажут нам сердито (часто говорят!), — если нет отдельной комнаты, нет стола, нет тишины, нет подходящего освещения?! Зачем тогда расписывать неосуществимый идеал!

К сожалению, методики записи в темноте, методики подготовки доклада стоя на площадке трамвая и т. д. гигиена умственного труда не знает. Надо использовать все средства для приближения условий работы к идеалу! Ясное представление об образце, об идеале — никогда не мешает работе, — наоборот, без него работа невозможна. Идеал, образец создает развернутую перспективу, т. е. рождает и более активную целеустремленность.

Мы потому так настойчиво боремся за коммунизм, что ясно представляем себе конечный идеал наших стремлений — образец общественной жизни: идеал освещает весь наш рабочий путь, дает возможность сопоставлять прошлое с настоящим, достижения и срывы вносят поправки в наши ошибки.

Если сидишь на полу — борись за возможность работы хотя бы на табуретке. Если у тебя только табуретка, — борись за право хотя бы на краешек стола. Если вокруг шумят пятеро товарищей — постарайся, чтобы шумели только двое, а если сумеешь, утихомирь и этих двух, так как они воруют и твое мозговое достояние, и других, т. е. золотой фонд родного всем вам класса.

Такова должна быть борьба за приближение условий умственной работы к их идеалу. Пока же, впредь до создания стойких удовлетворительных условий, распланируй работу так, чтобы наиболее ответственные ее части включались в наиболее благоприятные моменты: когда тише, светлее, когда стол свободен и пр. Другими словами, будь диалектиком в работе! Если ты диалектик в общественной своей установке — всегда сумеешь и в рабочем процессе извлечь из идеала тот минимум, который применим в данных конкретных условиях.

Понятно, — чем обстановка хуже, тем больше придется внести в рабочий процесс волевого усилия, нарочитого нажима, тем хуже будет формироваться доминанта, тем сквернее продукция, острее утомляемость.

Наша борьба должна вестись не в плане пропаганды методов работы при наихудших условиях (тут фатум: плохое не создает хорошего!), а в плане отстаивания всеми способами рациональных условий для мозговой деятельности. Здесь надо мобилизовать широкое общественное мнение, привлечь правительственное внимание, агитировать в быту, перевоспитать сослуживцев, семью, соседей, — одним словом, бороться за хорошую мозговую продукцию надо так же, как бороться за жизнь-, ведь основная борьба за жизнь ведется сейчас не кулаками, не зубами, но… мозговой корой!

Ну, а пока, на сегодня, немедленно — тренироваться, тренироваться, тренироваться! Закалить себя, приучить себя к сосредоточению в условиях тяжелых отвлечений! Методика этого в своем месте была указана.

д). Техническая разгрузка мозга. Система справок, цитат, библиографический материал, тетради записей, — все это в целом является огромной возможности вспомогательным материалом, разгружающим раз навсегда нормальную активность мозга.

Надо избавить мозг от лишних рабочих процессов, переводя соответствующие запросы на «мертвый» материал: записи, справочники. Не следует запоминать то, что легко найти в нужном справочном источнике. Надо знать по возможности о всех систематизированных источниках, накопивших и расслоивших нужный нам материал (энциклопедия, словари, сборники диаграмм, книжные списки и пр.), чтобы не «открывать америк», тратя на это силы и время.

Группировку этого технического нашего накопления надо вести самым внимательным образом, в применении к нуждам своей работы: по главным проблемам, по школам и т. д. Из всего собранного капитала надо заранее выбрать и приготовить ту его часть, которая всего нужнее для очередной нашей работы. Внимание, память наши не должны засоряться «балластом», так как рабочая емкость мозга в каждый отдельный момент ограничена.

е). Записи. Все, что привлекает активное внимание умственного работника, должно быть записано. Никогда не следует доверять своей памяти, как бы хороша она ни была: у жизни и у мозга слишком много способов извращать работу наших воспоминаний.

Система записей преследует следующие цели: а) при записывании мысль лучше запоминается (зрительно-двигательное подкрепление): б) при записи мысль лучше охватывается, понимается, усваивается: не пассивно выслушал, вычитал, но дал и нечто свое-, запись — не безразличный акт для всей мозговой активности, даже если это «свое» дополнение и не осознается пока работником; в) запись помогает дальнейшей группировке, классификации зафиксированной мысли: при расшифровке она включается в наиболее для нее близкий материал.

Из этих ценностей, содержавшихся в системе записей, вытекают и принципы техники записей:

а) нужна особая тетрадь для фиксации сырого, еще не сгруппированного, не расслоенного материала, и кроме того, нужны специальные тетради — для проведения в них записей по проблемам, по дисциплинам, по ближайшим заданиям и т. д.;

б) записи необходимо пересматривать и переключать в соответствующие рубрики; очевидно, это требует внимательной классификации интересующих тебя вопросов и включения этих вопросов в качестве особых глав в систему твоих записей;

в) перед крупной очередной работой надо пересмотреть по возможности все записи — не только те, которые узко связаны с данной работой: в крайнем случае, хотя бы и смежные рубрики. Такое привлечение «стороннего» материала создает «вихрь сырья», который взрыхлит почву для дальнейшей, уже суженной работы.

Надо записывать сжато, формулировки давать четкие, точные, — почерк должен быть разборчивым (неряшливый почерк губит массу ценностей, делает бесплодной большую работу прошлого: «не разобрать»).

Запомним формулу: «покажи мне свои записи — и я увижу, правильно ли мозг твой работает». В этой формуле недвусмысленно выражена ценность записей для общей мозговой самоорганизации.

ж). Коллективизация умственной деятельности. Мыслительная работа является интимным процессом лишь в определенные свои стадии, когда действительно следует замкнуться, сосредоточиться обособленно, не допуская никакого внешнего вмешательства. В предварительной же и «предокончательной» стадиях разработки вопроса совсем не плохо его коллективизировать. Уменье коллективизировать работу — одно из крупнейших качеств самоорганизации «мозговика».

В коллективизации мыслительного процесса содержатся следующие основные ценности:

а) речевые проявления — как свои, так и чужие.

Своя речь — колоссальной важности мыслительный стимул. Впервые выслушиваешь свою мысль (прежде же продумывал, записывал), видишь ее в дополнительных сочетаниях, которых, возможно, не нашел бы, если бы не приспособлял мысль к немедленному внедрению ее в аудиторию, — контролируешь ее гораздо более зорко, чем наедине с собой.

Слушая же чужую речь, направленную на твои мыслительные сочетания, получаешь совершенно новые ассоциации, встречаешься с резкими противопоставлениями твоим мыслям, видишь новые — анализирующие, расслаивающие подходы к своим выводам. Причем все это происходит на фоне сильных чувственных впечатлений, в которые втягиваются области организма, обычно не включенные в мыслительный процесс: мимика, жесты собеседника, перемены его голосовых интонаций, — все это вызывает своими толчками (через зрительный, слуховой, двигательный аппарат и т. д.) взрыв совершенно новых логических комплексов, которыми ты овладеваешь, так как они идут целиком по путям, выдвинутым твоими соображениями (хотя бы и противопоставлялись последним);

б) социально-боевые стимулы, «соревновательные» толчки в коллективе — точно так же имеют колоссальное значение для организации, усиления мыслительного потока. Как часто «ленивый» мозг, туго развертывающий свои процессы, энергично вспыхивает при получении такого «соревновательного», боевого толчка. Как часто долго не налаживающаяся доминанта получает окончательное закрепление после острой полемики, вливающей новый эмоциональный жар по пути этой доминанты. Иногда даже рекомендуется «вялому» работнику для сугубой энергизации его работы нарочито выступить перед коллективом, «раздразниться» там, чтобы ему, задетому за живое, нельзя было возвращаться снова в свою «вялость».

Предрассудки об интимной природе мыслительного процесса должны быть изъяты. В коллективистических стимулах, в коллективном контроле, в коллективном творчестве лежит ценнейшее, зачастую основное средство регулирования ответственной умственной работы. Однако это средство требует умелого использования: надо научиться включать свои мысли, элементы своей текущей работы — в речевые построения, понятные и «вкусные» для окружающих: кстати, это оздоровит и мысль по существу, социализирует ее, сделает ее социально-распространимой, — иначе какая же другая ценность мысли? Все это, конечно, требует специальной тренировки — установки на мышление для коллектива и в коллективе.

з). О логических методах тренировки. Можно, не затрагивая существа той или иной рабочей темы, готовиться к ней общими путями, на что мы и указывали в главах о технической тренировке. В этих указаниях мы технически приспособляли организм в целом, и в частности, его психический аппарат, к преодолению самых разнообразных препятствий, которые будут возникать в содержании той или иной работы.

Однако в процессах работы чрезвычайно часто наблюдаются и такие препятствия, которые полезно бывает осилить с помощью, если угодно, «логических средств», проникающих в специальный смысл, в органическое существо данного препятствия.

Так, во время ответственнейшей подготовки к докладу (общественно-творческая доминанта) — врагом доклада вдруг оказывается внезапно остро вспыхнувшая половая доминанта — сильное половое влечение к определенному лицу: учащаются тяготения к половому акту, воображение заполняется соблазнительными образами, — рабочее внимание рассеивается, утомляемость нарастает и т. д.

Если действительно этот «прорыв» губительно отражается на работе — работник начинает применять «технические» меры борьбы с конкурирующей доминантой: он занимается для отвлечения физкультурой, не ест возбуждающих вещей, проводит спартанскую установку в отношении ко сну (жесткая постель, прохладная комната), к одежде (не кутается); занимается упражнениями с отвлечением внимания (попытка ударить по тому отвлечению, которое исходит из половой доминанты), старается не встречаться это время с лицом, вызывающим у него половое возбуждение, и наоборот, участить встречи с людьми, смягчающими его половой фон, и т. д.

Все эти меры сводятся к увеличению обороны работающего организма против «полового» его врага; все они, конечно, имеют под собой серьезное основание, дают свою долю пользы, однако они не пытаются проникнуть внутрь лагеря противника, — они обстреливают его сбоку, подкапываются под него снизу и т. д. Вонзиться же в самое существо вражеского фронта — это значит попытаться логически его переоценить, логически снизить его «вздувшуюся» сейчас ценность.

Не надо думать, будто сила нашего мыслительного аппарата ничтожна в сравнении с мощью эмоций: чем больше привыкли мы к преодолениям, тем влиятельнее оказываются наши логические процессы для регулирования даже наиболее «стихийных» форм поведения: думать обратное — значит грубо недоучитывать достижения нашей мозговой, т. е. в первую очередь, корковой культуры[237]. Можно обосновать в своем сознании сильные этические возражения против «полового наскока», привести ряд образцов из истории революции, где этическое самообладание разрубало самые сильные «половые узлы»; можно обесценить и самый объект, возбуждающий половое влечение: снизить его умственные, этические, даже эстетические достоинства до того уровня, которого он действительно заслуживает («набухшее» половое влечение обычно слишком высоко оценивает этот объект).

Можно специально усесться за отдельные художественные произведения, где проводится уничтожающая расценка подобного же положения вещей, можно сходить к более сильным и умелым товарищам — для воспитательных влияний, по существу, с их стороны, и т. д., и т. д.

Все эти приемы — логическое внедрение во вражескую доминанту, совместно с техническими мерами, дают зачастую высокоположительный результат. В данном случае мы имеем как бы логическую тренировку отрицательного порядка (логика — против врага), но тот же подход применяется и в положительных целях, для непосредственного усиления рабочей доминанты.

Надо, положим, углубить интерес к определенному заданию, сделать внимание к нему более устойчивым, — и для этого проводится, по существу, та же серия мер, что и выше: логически и этически обосновывают перед собою значимость задания, сближаются теснее с впечатлениями, близкими к заданию, идут к людям, у которых можно получить наиболее стимулирующее содержание; вызывают в своем воображении возможные — удачные и печальные — перспективы, в зависимости от качеств выполнения задания, и т. д.

Все подобные тренирующие меры логического порядка относятся по преимуществу к «эпизодической» группе, так как адресуются обычно ближайшему сектору работы. Однако они же могут войти и в систему общих мер, если дело касается создания общей длительной профессиональной установки в отношении к занятию, которое навязано жизнью — вопреки отвращению к нему. Если отвязаться от этой обузы не удастся, остается лишь путь длительно-тренировочного приспособления к нему, причем кроме мер технических здесь, конечно, применимы и логические приемы.

Д. Рабочая доминанта и возрастные свойства работника

Каждому возрасту присущи ряд специальных качеств, которые вызывают у него преимущественные тяготения в ту или иную сторону. Рабочие доминанты особенно легко строятся и сугубо прочны, если связывать их с этими возрастными качествами.

Так, по своим психофизиологическим свойствам дети пред-переходного возраста (8–11–12 лет) особо сильно тяготеют к индуктивному методу мышления (от частного — к общему), к конкретному содержанию впечатлений, к технической деятельности и т. д. Ясно, что абстрактным материалом, обширными обобщениями, разговором и т. д., их привлечешь к работе лишь с большим трудом, и продукция окажется в таких случаях слабой: доминанте не за что уцепиться.

Наоборот, критический возраст подростка (14–17 лет) особо тяготеет к «дальнему», к общему, к отвлеченному, обширному и т. д.; вовлечь его в индуктивные приемы мышления, в техническую деятельность можно, исходя главным образом из «обратных» его тяготений: от общего к частному, от дальнего к ближнему и т. д.: при таком подходе — на основе возрастных доминант этот труднейший возраст дает изумительные рабочие результаты.

Старики любят писать мемуары — основа этого в возрастном изменении мозга: память крепка лишь на прошлое, слабеет в отношении к настоящему.

Наиболее совершенные синтетические установки, охватывающие глубже всего интеллектуальный материал, обычно наблюдается между 30–45 годами с значительными колебаниями в обе стороны — у отдельных групп, и эта пора — возраст наиболее глубоких, длительных, мощных рабочих доминант. В жизненном плане к этому периоду следует приурочить наиболее ответственные и трудные задачи.

IV

О ДЛИТЕЛЬНОСТИ ПРОЦЕССОВ УМСТВЕННОГО СОСРЕДОТОЧЕНИЯ.

УЧАСТКИ ГОЛОВНОГО МОЗГА, УЧАСТВУЮЩИЕ В ОТВЕТСТВЕННОЙ УМСТВЕННОЙ РАБОТЕ, НЕ ДОЛЖНЫ СЛИШКОМ ЧАСТО ПЕРЕКЛЮЧАТЬСЯ.

ПРОЦЕСС СЕРЬЕЗНОГО УМСТВЕННОГО ТРУДА ДОЛЖЕН БЫТЬ ОТНОСИТЕЛЬНО ДЛИТЕЛЬНЫМ.

Всякому серьезному мозговому сосредоточению предшествует стадия «раскачки», период предварительной подготовки. Содержание этой стадии сводится в основном к извлечению из прошлого опыта (из памяти) именно того материала, который необходим для текущей работы, к вовлечению в поле текущего внимания нужных новых впечатлений, к установке всего психофизического аппарата на цели начатой новой работы, — к намечению основных вех для нее.

«Раскачка» — целевая подготовка — необходима всякий раз, когда заново принимаешься за умственную работу, так как головной мозг слишком сложен для того, чтобы быть всегда готовым к выполнению очередного нашего задания: необходимо сузить его размах, создать установку в направлении к определенной цели (условный термин — «раскачать на данную работу»).

При всякой новой фазе умственной работы надо учитывать время, используемое для этой подготовки («раскачки»), так как без нее нет возможности получить в процессе работы богато скомбинированный материал, являющийся именно результатом этой предварительной, взрыхляющей работы. Вместе с тем надо всемерно избегать слишком частого повторения этих сеансов «раскачки» — как в интересах экономии времени, так и для углубления качества работы: другими словами, усевшись за серьезную работу — исчерпать определенный ее сектор и лишь после этого отрываться от нее.

В самом деле, представьте, что мы готовимся к докладу, зачету, пишем статью, прорабатываем серьезную книгу, — начали эту работу, посидели над нею немного, обрываем ее и «переключаемся», перепрыгиваем на другую работу. К чему ведет такое частое переключение мозговых участков? Всякий раз перед началом работы надо заново «включаться», «раскачиваться», взрыхлять старый материал: трата времени! С другой стороны, самое включение при таких «перерывах тока» всякий раз проводится все с меньшей тщательностью, требует нарастающего напряжения, дает замедленные и ухудшенные результаты, так как связано с привходящими трениями из приведенных в движение сторонних, отвлекающих мозговых возбуждений.

Отсюда практическое правило: нельзя вовлекать мозг одновременно в несколько ответственных рабочих процессов, каждый из которых требует своего специального внимания и своих особых стадий раскачки. Ответственный умственный процесс должен развертываться длительно, и рядом с ним могут фигурировать лишь самые несложные занятия, не требующие особого внимания. Новая ответственная работа (включение нового участка) может быть начата лишь после окончания предыдущей — не раньше.

Отсюда и противоестественность «совместительств» — в особенности если они относятся к отраслям, непосредственно друг с другом не связанным: пример — подготовка к серьезному докладу по международному положению и одновременно — проработка материала для ответственной лекции по высшей математике. Такой «дуализм» недопустим. «Или — или», но никак не «и — и».

Мы видели уже (гл. I), как этот «дуализм» оставляет в мозгу «неразжеванным» большую часть проработанного материала, что ведет к «бессознательной занозе», мешающей спать, сосредоточиваться в другой работе и т. д. Вред этим, однако, не исчерпывается. Вместе с этим ухудшается способность к специализированной мозговой работе вообще.

Если не дать возможности серьезно упрочиться данной рабочей доминанте, если рвать начавшееся включение различных материалов в работающий мозговой участок, — это «развращает», разнуздывает последний, распыляет его возбуждение по случайным направлениям, отучает его от подчинения нужным деловым сигналам, ломает его рабочую дисциплину. Не выигрывает от этого и способность к общей, неспециализированной работе.

«Общую» работу нельзя представлять себе в виде беспорядочного перебрасывания нервных токов по разнообразнейшим направлениям мозга. Общая работа — тоже специальная работа, но иного масштаба: шире захватывает материал, но приводит его в итоге к единству, т. е. «втискивает» также в отграниченную мозговую область. Потерять способность в специализации мозгового возбуждения — значит парализовать вообще всякую способность к упорядоченной мозговой работе.

Понятно, в период революции совместительствовать еще долго придется — пока не подтянутся дополнительные кадры работников. Наши соображения требуют лишь возможной рационализации этих совмещений, — хотя бы минимальной, тем более что «перешвыривание» участками мозгового возбуждения — опасно и для работы, и для работника.

V

ПОДСОЗНАТЕЛЬНАЯ УМСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И МЕТОДЫ ЕЕ ОРГАНИЗАЦИИ.

ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛОЖНАЯ, КРОПОТЛИВАЯ, ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ УМСТВЕННАЯ РАБОТА ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА СОВЕРШАЕТСЯ В ТЕНИ СОЗНАНИЯ, «ПОДСОЗНАТЕЛЬНО».

В сознании нашем мы даем лишь основную целевую установку предстоящей работе, намечаем для нее главные вехи, включая в ее орбиту исходный, имеющийся у нас материал. Сознанием организуем систему работы. Кропотливая, мелочная деятельность по извлечению из «мозговых кладовых» старых материалов для нового их использования развертывается по нашему заказу в «подвальных» этажах психики, где материалы эти подвергаются черновой отделке и затем уже извлекаются в поле ясного сознания.

Было бы грозной опасностью недоучесть эту своеобразную и ценнейшую «машинизацию», автоматизацию значительной части нашей мозговой работы. Если бы во всех наших творческих мероприятиях мы возлагали весь груз на сознательные процессы, на деятельность, связанную с непрерывным контролем, с постоянным волевым усилием, — мы чрезвычайно быстро опустошили бы все наши мозговые ресурсы и достигли бы ничтожных качественных результатов. Надо строить умственную работу именно таким образом, чтобы, регулируя основные эти этапы, руководя основным ее направлением, — в то же время предоставить «мозговым автоматизмам», «подсознанию» наиболее кропотливую и мелочную, громоздкую часть нагрузки.

Сижу над докладом 2 недели: трачу, сидя за столом, на подготовку его 10 дней, по 4 часа ежедневно, — итого 40 часов «сознательной», волевой работы. А «без меня», в течение всех минувших 14 дней, ряд часов мозг мой «подсознательно» доделывал, перерабатывал, связывал с предыдущим то, чему я давал основную зарядку в течение «волевых», плановых четырех часов.

Нужные элементы прежнего моего опыта, нужные мозговые участки приведены в движение моей плановой системой, встряхнулись и развернули «подпольную», муравьиную работу совершенно исключительной для меня ценности, так как многие комбинаторные этапы рождаются в недрах подсознания, если хорошо, умело руководить последним, если держать его под организующим контролем, если не давать ему разнуздываться.

Отличие мускульной работы в том, что при ней действуют именно те части, которые ты сознательно, волей пустил в ход. Сверх них в поле работы больше ничего не вовлекается. При умственной же деятельности в ход я включил лишь веховые, направляющие, «заказные» элементы, — а те уже без меня зацепили сложнейшие подпольные механизмы, перекинулись на самые отдаленные интимные области моей памяти, и в результате заработала целая сложная «мозговая фабрика».

Весь материал этой подсознательной мозговой фабрики — конечно, целикам опытного происхождения. Наше подсознательное было прежде сознательным, прошло через наш контроль, через критический целевой наш фильтр, стало привычным, утрамбовалось и автоматизировалось. В интересах биологической и творческой экономии оно не мозолит нам обычно глаза, не мешает вовлечению в психику новых впечатлений и ждет целевых заказов, чтобы быть приведенным в движение.

Научиться так организовать работу, чтобы извлекать в нужное время необходимые части этого золотого нашего мозгового запаса — это значит научиться рационализировать мозговые процессы.

Хороший, умелый пианист не следит за пальцами, не считает такта и вместе с тем разыгрывает бешеным темпом сложнейшую музыкальную вещь. Как это происходит? В сознании его — лишь основной мелодийный стержень произведения, все же мелкие (т. е. в данном случае решающие) детали, в результате блестящей предварительной тренировки, автоматизировались и беспрекословно подчиняются основному мелодийному приказу. Представим себе пианиста вдруг потерявшим эти подсознательные, послушные, вытренированные автоматизмы: позорный провал концерта, так как волевой контроль за движениями пальцев, за тактом захватит все поле творческого внимания, и аудитория услышит бездушную, медленную, дряблую, обрывающуюся музыку.

Таков же «автоматизм» умелого оратора, докладчика. В руках его конспект, дающий лишь направление, предъявляющий заказ к подсознательной, подпольной части мозга. А зачастую фразы, образы комбинируются из «золотого фонда» — в порядке импровизации, «вдохновения», корни которого, как видим, в изумительной предварительной сработанности, в великолепном волевом тренаже.

«Гений — это гениальная воля», — говорил Гёте. В переводе на материалистический язык формула Гёте гласит: наилучший творческий результат получается при наилучшей волевой организации «подсознательных автоматизмов», — при наилучших методах использования всего того опыта, который некогда был у нас сознательным. Иначе — нудное крохоборчество, требующее непрерывных и огромных усилий, связанное с чудовищными и непродуктивными биологическими тратами, — медленно развертывающееся, дающее ничтожные творческие результаты.

Нужно так строить фазы умственной работы, чтобы в нужные этапы включалась и работа подсознания — причем включалась в наиболее сейчас нужных его участках.

Наилучшим образом организованная рабочая доминанта дает наиболее продуктивное использование этих подсознательных механизмов.

Рабочая доминанта необходима, конечно, и в мускульном труде, но там влияние ее гораздо уже, чем при умственной работе: дает увеличение выносливости, улучшает двигательную координацию, гибкость, а затем иссякает при перерыве работ. В умственной же деятельности доминанта продолжает свою работу и во время перерывов, — более того, сплошь и рядом боевая, заряжающая ее работа наиболее актуально развивается именно после технического отрыва от рабочего стола (во время пауз, при занятиях другим делом и т. д.).

Эта инерция мозговой работы как создающая дополнительную, неучитываемую нагрузку для организма была в главе I разобрана нами с ее отрицательной стороны: как помеха для отдыха, как внутренне отвлекающий фактор, препятствующий подойти к другой работе. Возникает ответственнейший вопрос: как же добиться максимума этой творческой подсознательной инерции при минимуме ее травматического влияния? Как организовать мозговые процессы, чтобы ценнейшая подсознательная их часть не мешала отдыхать или переходить на другой тип работы?

Основной ответ на этот вопрос дан в главе о предпосылках по построению доминанты. Чем глубже и точнее считаться с этими предпосылками — тем полнее будут использованы подсознательные стадии доминантного процесса. Идти по линии индивидуальных возрастных качеств, следовать за текущей установкой организма, связать работу с уже приобретенным опытным «капиталом» и провести все необходимые меры по общему и эпизодическому тренажу — все это, в конечном итоге, дает наилучший подсознательный «добавок».

При таком рабочем подходе весь опыт организма, весь наличный его энергетический фонд, все свободные от текущей работы участки мозга — будут пущены в боевой оборот, обслуживая поручение, данное им сознанием. Внутреннее внимание будет связывать в концентрированные пучки («комплексы») наиболее сейчас подходящие куски воспоминаний, наибольший нервный ток будет привлекаться к участкам, особенно близким к проведенному в мозг заданию, ускоряя темп их работы, уточняя и утончая качество их работы.

Надо лишь принять суровые меры против появления раздражительной слабости, так как часто самая тяжелая, добивающая перегрузка нервной системы подходит незаметно — под флагом напряженной бессознательной работы («я ведь не работаю сейчас! от чего же уставать?»). Меры эти, как и меры борьбы с вредной «подсознательной занозой», были указаны выше (гл. I и II), (но здесь нам необходимо подробнее остановиться еще и на дополнительных технических приемах, наиболее полезных при организации творческого подсознания.

Рабочее подсознание любит деловое «однолюбие» и наоборот — оно ненавидит раздвоение интересов. Могучая, единая целеустремленность — главное условие лучшей подсознательной продукции.

Если мы ждем в данное время от мозга особо интенсивной подсознательной помощи, надо принять меры по «самоочищению» от заданий и эмоций, чуждых сейчас нашей боевой задаче. Это система общих мер.

Более узкие меры:

а) наилучшие по продукции часы дня, дни недели и т. д. уделять именно той работе, которая должна повлечь за собой наисильнейшие подсознательные взрывы;

б) устраивать в эти часы и пр. более длительные, сравнительно с обычным временем, перерывы в работе, так как переключение стимулов, проработанных за столом, в область подсознания требует большего числа внерабочих, не загруженных часов;

в) часы работы за столом над данным материалом должны быть максимально организованными, так как подсознание — исполнитель сознательного заказа, и качества осознанной работы («за столом») неминуемо отразятся на качествах подсознательной доработки. О содержании же этой эпизодической организации мы уже слышали (предварительные меры, план, техника, «раскачка» и т. д., см. выше);

г) сочетать основную работу с более легкой и чуждой по материалу: 1) пишу доклад по экономике (основная работа); 2) делаю перерывы для подсознательных дополнений; 3) оставляю часы для легких отвлечений в другую сторону (читаю художественную литературу, просматриваю текущую публицистику, — или же принимаю посетителей, посещаю музеи, участвую в менее ответственных заседаниях и т. д.). Соотношение времени, затрачиваемого в день на все три вида поведения, приблизительно следующее: I — 50 %; II — 25 %; III — 25 %.

Эта отвлекающая легкая работа очень полезна как своеобразное «поддразнивание» основного, сейчас наиболее раздраженного участка: после нее деловой прорыв подсознания особенно силен, так как ему надо прорваться через добавочное препятствие. Предостережение, это отвлечение не должно быть серьезным, трудным — иначе вместо легкого поддразнивания создается сильный конкурент, который оттянет на борьбу с собою значительную часть сил и материалов из того же подсознания;

д) на протяжении каждых 7–8 дней непрерывной работы в данной основной области — устроить хотя бы по одному дню полного от нее отрыва — с тем же, но более сейчас длительным, легким отвлечением. Смысл этого — усиление поддразнивания. В начале работы эти отрывы устраивать реже, как и более короткие отвлечения: надо еще раскачаться всерьез, — не рассеиваться. В середине работы — по 1 дню на неделю. К концу работы — еще реже, чем в начале работы, так как в ход пущены уже все рабочие механизмы, вся творческая «инерция», и в добавочных толчках нет больше нужды;

е) сугубое внимание к отдыхам в периоды работы, требующей большого подсознательного напряжения. Угроза в этой области двойная: «незаметный» перерасход, а с другой стороны — ухудшенное качество подсознания, которому не дано времени для «утрамбования» материала, принятого из сознания.

Если работники, подвизающиеся исключительно на «текущей работе» (техническая, исполнительская, распорядительская), не нуждающиеся в особом, подсознательном дополнении, еще могут разрешать себе роскошь — «плохо отдыхать», «добродетель» эта неосуществима для творческого умственного труда, связанного с большой деятельностью подсознания; ответственная политическая работа, научная, литературная, художественная работа, подготовка серьезных докладов, систематическая (неразбросанная) учебная работа (студенчество и т. д.), ответственная организаторская работа (продумывание планов, деловой «стратегии») и т. д.

VI

УМСТВЕННЫЕ ПРОЦЕССЫ И ФИЗИОЛОГИЯ РАБОТНИКА.

ГИГИЕНА УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА.

НАИБОЛЕЕ СЕРЬЕЗНАЯ, СОСРЕДОТОЧЕННАЯ МОЗГОВАЯ РАБОТА РАЗВЕРТЫВАЕТСЯ ПРИ РЕЗКО ОГРАНИЧЕННОЙ МУСКУЛЬНО-ДВИГАТЕЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ. СЕРЬЕЗНАЯ УМСТВЕННАЯ РАБОТА СВЯЗАНА С УСИЛЕННЫМ КРОВЕНАПОЛНЕНИЕМ ЧЕРЕПА И ВЛЕЧЕТ К ОСЛАБЛЕНИЮ КРОВЯНОГО ТОКА ВО ВСЕМ ОРГАНИЗМЕ. ОНА ЖЕ ВЕДЕТ К ЗАТОРМОЖЕНИЮ ВСЕХ ОСНОВНЫХ ФИЗИОЛОГИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ.

Активность двигательных процессов как бы переключается на активность мозговой коры. Экономия тела на движения перерабатывается в повышенную продукцию мозга.

Структура этого явления сложна. Во-первых, движения для регулирования их требуют внимания, которое тем самым является конкурентом творческого внимания, целиком необходимого сейчас для интеллектуального процесса. Во-вторых, движения связаны с определенной биологической затратой, ущербляющей энергетические ресурсы развертывающихся сейчас процессов в мозговой коре. Кровь в большом количестве оттекает от черепа, кровенаполнение черепа оказывается подчиненным не только закономерностям мозговой работы, но и тем перераспределениям кровяного тока, которое связано с движениями, — все это дезорганизует столь хрупкий процесс, каким является серьезный умственный труд.

Великолепная скульптура Родэна «Мыслитель» — характерна именно этой напряженной мускульной скованностью при изумительной мимической выразительности. Та же напряженная мышечная неподвижность отличает и статую Антокольского «Мефистофель». Очевидно, мускульно-двигательное ограничение действительно характеризует умственный труд.

Лица, бегающие по комнате при большом мозговом сосредоточении, являются большой редкостью, — да и то проделывают это они в период «раскачки», чтобы основательнее «собраться с мыслями»: конденсированная же работа у них протекает в условиях неподвижности. Ораторы, бегающие по трибуне, обычно проделывают это при агитационных выступлениях (профессиональная манера агитатора), дабы усилить резкими, обширными движениями выразительность своих слов и, отчасти, чтобы сильнее возбудить самих себя. При серьезных научных публичных докладах «бегают» (очень редко!) лишь в том случае, если весь материал доклада великолепно проработан и продуман заранее, почему и можно разрешить себе эту «двигательную роскошь». Обычно же движения серьезно говорящего, тем более серьезно думающего (читающего, пишущего и т. д.) — чрезвычайно скупы, несложны, однообразны, жесты его немногочисленны и почти всегда одни и те же (мимическая стереотипия мозгового сосредоточения).

Но мозговой работник, защищенный в своей «профессии» ограниченной подвижностью, оказывается в итоге мускульным уродцем. Длительная, хроническая связанность движений, столь полезная в процессе работы для мозговой продукции, оказывается, однако, для организма в целом чрезвычайно дезорганизующим обстоятельством. Долгая задержка движений ведет к замедлению, к вялости кровообращения в конечностях и во всем теле, к ослаблению окислительных процессов, к нарушению обмена веществ и к другим функциональным извращениям, характерным для мозгового профессионала.

Отсюда возникает одна из первоочередных проблем культуры мозга — культура движений умственного работника. В интересах правильных пропорций между работой черепа и прочих областей тела, в интересах «обменного» и кровераспределительного равновесия — необходимо построить серьезно продуманную систему двигательных процессов, вводящих полупарализованного мозговика в нормальную двигательную колею. Этот вопрос тем более серьезен, что вместе с ограничением движений в умственной работе мы имеем и целую серию других факторов, хронически подавляющих разнообразные функции мозгового труженика.

Хорошо черепу — даже не черепу, а наиболее высокому его содержимому — коре мозга, — плохо телу в целом. Но если плохо организму в целом, очевидно, от этого не поздоровится в конце концов и мозгу. Мозговой работник действительно попадает в «заколдованный» кругооборот, из которого выбраться можно лишь сложной, непрерывной самоорганизацией.

В самом деле, как дышим мы при умственной деятельности? Медленно, поверхностно, едва-едва подымая грудную клетку. При мозговом сосредоточении — не до глубоких вдыханий. Что это физиологически значит? Это значит, что мы не добираем необходимый нам кислород из окружающего воздуха. Это значит, что мы задерживаем слишком долго в организме, не выдыхая, угольную кислоту — ядовитый продукт обмена. Это значит, что мы вяло передвигаем грудобрюшную преграду (диафрагму): но энергичные движения ее необходимы для тех сложных двигательных процессов в брюшной области, с которыми так тесно связаны наши пищеварительные функции.

Медленное и поверхностное дыхание — это вялое проталкивание вперед по сосудам артериальной крови, это замедленная разгрузка сосудов от изношенной венозной крови. Это вялый обмен между кровью и тканями, это заторможение всех процессов ассимиляции в теле. В конце концов, это источник ухудшения функций и в самом головном мозгу: отравление мозга путем подвоза к нему недоброкачественной крови, переполнение мозга застойной кровью благодаря недостаточному общему оттоку ее.

Как видим, проблема рационализированного дыхания — культура дыхания — оказывается немаловажной главой культуры мозга, к несчастью — главой, мало до сих пор привлекавшей внимание мозгового работника.

В не меньшей степени тормозит умственная деятельность пищеварительные процессы. Часть этого торможения обусловлена указанными уже двигательными и дыхательными нарушениями. Часть возникает из неравномерного распределения крови между черепом и брюшной областью, с хроническим отвлечением ее (крови) к голове — как раз в те моменты, когда она остро необходима для усиления выделительных процессов в пищеварительных железах и для двигательного подталкивания мышц пищеварительного аппарата.

Хроническое застаивание крови в черепной полости, ведущее к общей физиологической вялости, обрекает мозговика, кроме того, на слабость аппетита, на частое вкусовое привередничество, которому так трудно угодить при нашей нищей «культуре кулинарии».

Снова проблема — культура питания; вопросы о соотношении времени питания с временем мозговой работы (ритмика питания и пищеварения), — о специальных вкусовых возбудителях (субъективные факторы пищеварения), о дыхательно-двигательных процессах, необходимых для пищеварения, — о специфическом химическом составе пищи.

Умственные работники, подвизающиеся в ответственных условиях, в обстановке эмоционального напряжения, дают особенно часто специфические болезненные явления, которые автор выделил в 1923 г. в «триаду»: склерозизм (раннее затвердение артерий), артритизм (вялый обмен веществ), неврозизм (расстройства нервной системы). Эта специфическая «триада» достаточно четко говорит о специальных видах профвредностей у мозгового работника и о необходимых предупредительных мерах.

А. Гигиена движений

Вот область — наименее известная деятелям мозга, наиболее у них запущенная. Между тем именно эта область гигиены быта представляет для умственного работника совершенно исключительную важность. В чем смысл и мудрость движений для умственной деятельности?

Движения усиливают процессы горения, окисления в организме, протекающие, как мы знаем, у мозговика очень вяло. Движения, таким образом, ускоряют обмен веществ и, вместе с тем, укрепляют общий тонус всех физиологических процессов. Но этого мало. Движения, правильно проводимые, требуют усиленного, углубленного, равномерного дыхания; дыхание же, активированное таким образом, способствует упорядочению работы сердца (облегчая движение токов крови), регулирует кровяное давление, отличающееся обычно у мозговика наклонностью к болезненным «зигзагам» (вверх и вниз). Отсюда — улучшение общих условий кровообращения.

Кровераспределение по тканям тела страдает у мозгового работника рядом диспропорций: избыток кровенаполнения черепа, вялое кровообращение в кишечной области, застои в нижних конечностях (недостаток движений). Упорядоченные движения устраняют эти диспропорции, перебрасывая должные порции крови к внутренним органам, конечностям и т. д.

Равномерные, ритмизированные движения (прогулки, мягкая гимнастика, легкий спорт), внося порядок в систему всех телесных иннерваций, являются, вместе с тем, крупным источником систематизации самих мозговых процессов: упорядоченные движения ведут к упорядочению процессов возбуждения и торможения в мозговой коре, энергично помогают дифференцирующей, ассоциативной работе мозга (синтез «физического» и «психического»).

Совершенно особое, исключительное значение имеют движения для недавних работников физического труда. Быстрые неврастенические срывы последних часто бывают обусловлены не столько переутомлением, не столько непривычкой к работе мозга, сколько внезапным, неожиданным для организма, «отрывом черепа от всего тела».

Движения, дававшие недавно этим работникам (физического труда) главный источник их самочувствия, внезапно прекращаются (переход к столу и перу: мозговой труд), — и организм вдруг лишается одного из крупнейших своих физиологических возбудителей: отсюда и быстрый срыв в «неврастению». Именно этому особо важному для нас социальному слою необходимо помнить о колоссальном значении движений для умственной деятельности.

Особое значение имеют движения для пищеварения. Пищеварение мозговика страдает не только секреторной слабостью (вялое выделение соков), — но и мышечной дряблостью: плохая перистальтика (сокращение) желудка и кишок. Движения тела, производя давление на брюшные мускулы, способствуют двигательной энергизации всех органов брюшной полости. Тут же серьезная разгрузка дыхания, резко суженного при двигательной вялости кишечника (см. ниже).

Знает ли об этих «чудесах» двигательной гигиены наш типический мозговой деятель? Неуклюжий, легко утомляемый при ходьбе, хронический «седун», — он обычно не любит, «презирает» движения: «Зачем время терять на глупости? Лучше книжку почитать».

Двигательный режим можно свести у мозговика к трем категориям процессов: 1) легкие гимнастические движения; 2) прогулки; 3) легкие спортивные движения.

Не следует увлекаться гимнастикой тонко специализированного типа. Она не для мозговиков: требует усиленного внимания, вызывает добавочное напряжение, затрачивает лишние силы. Гимнастику, раза два в день по 4–5 минут, следует строить из 6–8 легких движений, охватывающих основные костно-мышечные группы тела: руки, ноги, спину, таз и брюшную область. Обязательно — в сопутствии равномерного, глубокого дыхания, с небольшим отдыхом после окончания. Сроки: утром (лучше раздетым) и после дневного отдыха. Условие: открытое окно или, минимально, форточка. Смысл этих гимнастических движений: а) общая координация всего нервно-двигательного аппарата; б) систематизация, упорядочение дыхательного акта; в) отток застоявшейся крови от черепа. 8–10 минут в сутки для этих процедур с лихвой заменят получасовую и более долгую прогулку. Такая легкая гимнастика разрешается даже и при уставшем сердце (тонизирует его), но необходима, конечно, санкция врача. Ни гирь, ни иных «снарядов» не следует пускать в ход.

Утренняя легкая гимнастика с успехом сопровождается мягко проведенным обтиранием водой комнатной температуры — можно с небольшим количеством соли. Протереть спокойно, по частям все тело, по частям же насухо его стереть — все при глубоком дыхании. Значение обтирания — в тепловом (прохладное) воздействии на нервы кровеносных сосудов (игра сосудов: сжатие с последующим расширением их) и в усиленном дыхательном толчке, даваемом току крови по телу. Отсюда — помощь в закалке сосудов, обычно страдающих в своем тонусе, улучшение эмоционального тонуса (игра сосудов), помощь в оттоке излишка застоявшейся крови от черепа.

Спорт, с разрешения врача, в самых легких, несложных, спокойных видах, два-три раз в неделю, по 1–1 ½ часа, с отдыхами, в день. Лучше всего — коньки, легкая лодочная гребля. Никаких «турниров», «гонок». Медленные движения при этом, без напряжения, без усталости, при спокойном, глубоком дыхании. Для многих такой вид спорта, в качестве отдыха и переключения возбуждения с черепа на периферию тела, оказывается полезнее дневного сна: надо индивидуально это изучить на себе. Необходимо ввести в связи с этим в массовый обиход мозговика летнюю туристику, но не очень напряженную, не очень дальнюю (об этом ниже).

Прогулки — не меньше часа в день двумя-тремя порциями (не считая спорта). Гулять не стремглав, без лихорадочной спешки, — спокойно, без разговоров, следя за дыханием. Не бойтесь потери времени при всех этих «безмозглых» движениях. Спорт и прогулки, отнимая минимум внимания, оставляют мозг свободным, — и тот проделывает в это время ценнейшую «подсознательную» работу, — гораздо более высокую, чем та, которая проводилась бы нами в эти часы в состоянии усталости — за книжкой, за пером. Прогулки — особо приурочивать к срокам после напряженной мозговой работы, перед обедом, перед сном (обязательно).

Материалист-монист должен помнить, что гигиена мозга — это не только гигиена умственных процессов, но и моторная, двигательная культура: органическая диалектическая связь движений в мозговой коре с движениями в других участках тела. Будьте диалектиками-монистами, помните о психофизическом единстве, учтите, что череп и все тело имеют общее кровообращение, общий обмен: не отрывайте череп от организма в целом!

Для образца можно взять следующую простую схему гимнастических движений[238], не требующих ни значительных сил, ни большого времени.

Упражнение 1. Стать перед открытой форточкой и, потягиваясь, вдыхать, поворачивая наружу ладони опущенных вниз рук, с одновременным подниманием на носки, а опускаясь на пятки и поворачивая ладони внутрь, — выдыхать.

Проделать это надо 8–10 раз.

Упражнение 2. Взять руки на пояс (локти в плоскости туловища), приседать на носках. На раз — подняться на носки — вдох; на два — присесть (корпус прямо) — выдох; на три — вытянуть ноги — вдох; и на четыре — опуститься на пятки — выдох.

Проделать 6–8 раз.

Упражнение 3. Поднимать вытянутые руки перед собой вверх и нагибаться назад до стены, стоя от нее на полшага. Живот втягивать, ноги сохранять прямыми. Назад — вдох; выпрямляясь и опуская руки вниз — выдох.

Проделать 4–6 раз.

Упражнение 4. Стоя прямо, руки вверх, и сделав вдох — нагибание с прямой спиной вперед и вниз, доставая пол руками, не сгибая ног (удается не сразу). Вниз — выдох, вверх — вдох.

Проделать 4–6 раз.

Упражнение 5. «Рыбка». Лежа на животе (на полу или на кровати), руки на пояснице, приподнимание прямых ног и спины со вдохом и прилегание к полу с выдохом.

Проделать 4–6 раз.

Упражнение 6. Опираясь руками на табуретку или стул, выбросить ноги назад на носки и постараться удержаться с прямым туловищем, затем приставить ноги к табуретке.

Проделать 3–4 раза. Слабым не рекомендуется.

Упражнение 7. Сесть на пол, ноги под комод или иную мебель — нагибаться назад со вдохом и подниматься вверх с выдохом. Тучным и имеющим грыжу или расположенным к ней не рекомендуется.

Вообще вначале — не более 4–6 раз.

Упражнение 8. Взять руки на бедра и прыгать поочередно на одной ноге, другую отводя в сторону. Дыхание учащенное.

10–20 прыжков на каждой ноге.

Упражнение 9. Походить по комнате, затем стать перед форточкой и дышать, как в первом упражнении, но вытягивая поочередно одну ногу назад на носок.

10–12 раз.

Все упражнения, кроме 8, делаются медленно.

После гимнастики нужно хорошенько вымыться, чистыми мокрыми руками смочить не только лицо, но и все тело, растереть быстро и крепко, вытереться полотенцем и одеться.

Несколько слов о зимнем и летнем спорте.

Зима. Сидячий мозговик сугубо «засел». Душные, непроветриваемые комнаты (жаль тепла) для работы и сна. Отдых — в душном же театре, душном клубе: «не возражаю» против культурной ценности хорошо вентилируемых театра и клуба, но вместе с тем настаиваю на зимнем спорте.

Ясно, что надо во что бы то ни стало привлечь мозговика на воздух, заставить его там подвигаться. В зимних движениях, а в частности, в зимнем спорте, много неповторяемого в другие сезоны эмоционального наслаждения, — много той пользы, которую не получишь в иное время года. Движения более быстрые, реакция организма более активная, дыхание более энергичное, мышечная система «электрифицируется», кровеносные сосуды проделывают великолепную гимнастику (а вялость сосудов мозговика — одна из страшных угроз!), улучшается душевный тонус, растет работоспособность, — крепнет общая закалка.

Если сердце органически не очень изменилось (совет врача!), лыжи, коньки — блестящие помощники в умственном труде: конечно, надо научиться ходить, ездить на них и, конечно, не до бесчувствия. Мозговик — на лыжи, на коньки! Коньки еще доступнее лыж (город, хаток), зачастую меньше утомляют (охватывая не столь обширную мышечную систему), но вместе с тем могут оказаться и своеобразной психической гимнастикой (тонкая координация движений, фигурная езда): по дыханию, игре сосудов, субъективной реакции и пр. у коньков все преимущества лыж.

Важное предостережение для зимоспортсменов-мозговиков! Вопрос об одежде при зимних спортивных движениях. Опасно перегревание тела и затем остывание на морозе — в особенности, учитывая привычно вялую реакцию сосудов и дыхания у мозгового «седуна»: нейтрализация этой тепловой неувязки может оказаться неудовлетворительной, — и отсюда простуда (длительная термическая травма тела). Меры противодействия этому — не очень теплая и не тяжелая, свободная, пористая одежда, при которой развившееся в теле тепло не застаивается в одежде, не вызывает «закупоренного» потения.

Лето: лодка, купание.

Плаванье в воде — соединение планомерных движений с великолепной реакцией на тепловое раздражение (холод). Прохлада воды дает толчок для эластичных реакций всей сосудистой системы (борьба с сосудистой дряблостью), для углубленного дыхания, для усиленной работы сердца, — создает прочный тонус внутренних органов (бодрящий удар по вялым мышцам пищеварительного аппарата), и т. д., и т. д. Ценность реакции — в сочетании прохладного влияния с размеренными плавательными движениями, которые ускоряют регуляцию тепла, «ушибленную» прохладой воды, усиливают дыхание, кровообращение и т. д.: расширение грудной клетки, увеличение размаха диафрагмы, увеличение емкости легких, — все это разгружает сердце, сильно «массирует» вялый пищеварительный аппарат, освежает состав крови, «выдавливает» мелкие застойные остатки из черепа и других полостей тела.

Но и здесь наш дряблый мозговик должен соблюдать большую постепенность и осторожность, чем обычные купальщики: его профессиональное уродство требует особых мер. Приучать себя к прохладной воде надо последовательно (чем больше утомления — тем больше постепенности!) остывать на воздухе до воды надо подольше; перед водой освежить себя несколькими пригоршнями (голова, шея, подмышки, грудь, таз, ноги), приучить тело к холоду, чтобы не получилось при опускании в воду слишком сильного напора крови по вялым сосудам к ленивому сердцу; в воде находиться короткое время — гораздо меньше обычных счастливцев, и т. д.

Мозговой работник, купавшийся летом (разрешение врача!), резко отличается тонусом сердца и сосудов, рефлекторной возбудимостью, обменом веществ — т. е. и работоспособностью — от убоявшегося воды.

Летом же мозговик должен еще обратить внимание и на лодочный спорт: гребля — это один из лучших видов естественной дыхательной гимнастики, которой так недостает умственному работнику (см. ниже). В гребле одновременно содержатся и элементы психической гимнастики: координированные движения различных мышечных систем, необходимых для наилучшего целевого эффекта.

Гребля охватывает как раз те мышечные участки, которые в сугубом загоне у мозговика: брюшной пресс, спину, тазобедренные мышцы и т. д. Гребле, как и всем видам спорта мозгового работника, надо предпослать классическое указание: не создавать из спорта нового вида утомления, так как затрата сил на эти процессы идут из того же организма, снабжающего энергией мозговую работу. В области гребли — особая осторожность (врач!). Спорт как тренировка, как стимуляция, как отвлечение на периферию, но не как новый вид большой нагрузки!

Несколько слов о летних спортивных играх. Хорош для мозговика волейбол: веселые оживленные движения разнообразного характера, не очень быстрые, не требующие чрезмерного напряжения внимания, не связанные со сложными правилами, безопасные, дающие паузы для отдыха, — все это условия, вполне приемлемые для умственного работника.

Неплох и лаун-теннис, но он требует большего напряжения внимания, более быстрых, внезапных движений, и пользоваться им следовало бы лучше в недели отпусков, чтобы не создавать им добавочной нагрузки в трудовые дни.

Приведем несколько выразительных цифр, показывающих, как меняют движения всю систему окислительных процессов в организме, т. е. всю систему обмена веществ, — фактически — всю жизнедеятельность организма. Цифры эти связаны с простым процессом — ходьбой, но пусть мозговик применит их от обратного тоже к простому процессу — к своему вечному сиденью.

Оказывается, что человек, двигающийся равномерно со скоростью 3,6 км. в час, увеличивает свою потребность в кислороде на 110 %; скорость — 6 км в час — увеличение потребности в кислороде на 420 % и т. д. Но увеличение потребления кислорода — это «электрификация» всего тела: освежение состава крови, усиление дыхания и сердечно-сосудистой работы, взбадривание нервной системы и т. д. Теперь представим себе не двигающегося, сдавленного, скрюченного мозговика: какова его потребность в кислороде? Не нужна ли серьезная гигиеническая поправка к его профессиональной установке? Мозг человека, лишенного движения, — плохой мозг![239]

Б. Гигиена дыхания

Чрезвычайно много накопилось материала о значении дыхания для мускульного труда, но совершенно не писалось о влиянии дыхания на умственный труд. Считалось почти за правило, что так как мозговик не двигается, поэтому ему и «дышать не полагается».

Но именно игнорирование дыхательного акта осуждает мозгового работника на неисчислимые бедствия, так как именно у мозговика дыхание резко ослаблено — по типу его профессии. Дыхание — решающий фактор, стимулирующий процессы обмена в организме, создающий устойчивый тонус для сосудов, поддерживающий в нужном направлении сердечную мышцу. Недостаточное дыхание — это слабый подвоз нужной крови к мозгу, это ленивый отток непереработанной крови из черепа, — это голодание и отравление работающей мозговой машины.

Мы говорили уже о значении движений для дыхания, но двигательной гигиеной (прогулки, спорт, гимнастика) гигиена дыхания мозговика далеко не исчерпывается.

Гигиена дыхания вливается в три основные русла. Надо: 1) освободить окружающий воздух от сгущения и от отравляющих элементов; 2) освободить легочный аппарат от тормозов механического характера; 3) «раздышать легкие» — создать устойчивый автоматизм глубокого, правильного дыхания при всех обстоятельствах.

Отсюда — колоссальная роль «проблемы воздуха» в мозговой работе. В жилых, тем более в рабочих комнатах должен быть максимально чистый воздух. Необходимо как можно чаще и длительнее проветривать комнаты, по возможности максимум времени проводить при открытой (или полуоткрытой) форточке — даже зимой.

Спать в хорошо проветренной комнате, и, если в комнате зимой температура не падает ниже 10°R, — при открытой форточке, не закрывать ее или же держать приоткрытой настолько, чтобы температура оставалась приблизительно на этом уровне. Вообще, температуру комнат не подымать выше 13–14°, так как теплый воздух труднее вдыхается. Не опускать, однако, тепло в комнате при работе ниже 12°R, так как иначе понадобится добавочная работа организма по теплорегуляции, что окажется лишней нагрузкой для усиленно работающего центрального нервного аппарата.

Изгнать из жилых, и тем более рабочих помещений табак. Вспомним, как усиленно и настойчиво боролся т. Ленин с табакокурением во время заседаний: он-то хорошо был знаком с бытовой гигиеной мозговика. Никотин, засоряя воздух, убивает его живительные свойства, и кроме того является самостоятельным ядом для дыхательного акта.

Все эти меры совместно приведут окружающий нас воздух к состоянию, пригодному для свободного, без нажима, вдыхания его.

Борьба с механическими тормозами дыхания в основном сводится к упорядочению положения грудобрюшной преграды (диафрагмы), к гигиенической реформе одежды, к устранению «сора» и ненужного давления из дыхательного аппарата.

Вопрос о положении диафрагмы у мозговика должен быть сугубо заострен. Благодаря вялому дыханию при мозговой работе грудная область не может противостоять давлению пищевых масс и газов, находящихся в брюшной области. Отсюда — часто высокое стояние диафрагмы, давление ее на грудную полость и сужение дыхательного поля легких, смещение сердца и крупных сосудов с тяжелыми физиологическими последствиями: для кровообращения, обмена — и в первую очередь — для самой мозговой работы.

Поэтому необходимо тщательно устранить все механические факторы, способствующие излишнему брюшному давлению на диафрагму: бороться с запорами (движение, правильное питание и пр., о чем уже говорилось), ликвидировать избыточные газы, обусловленные обычно тоже пищевыми и двигательными нарушениями.

Вот тут-то надо особо вспомнить о «шкурническом» жевательном процессе, против которого, как «обжорнического» акта, часто восстают наши «идейные» оппоненты: чем хуже жуешь — тем больше в кишках непроработанной пищи, тем больше газовых отбросов, тем больше и непосредственнее отравлена кровь (всасывание ядов) и тем сильнее сдавлен дыхательный механизм, что тоже в итоге отравляет кровь.

«Враги жеванья» превращаются, как видим, в врагов продуктивной работы.

Очень важна для мозговика и проблема одежды. Организм дышит не только легкими, но и кожей. Значение кожного газообмена чрезвычайно велико, в особенности оно велико для плохо дышащего легкими мозговика. Поэтому стеснения со стороны одежды, препятствующие удовлетворительному кожному дыханию, оказываются для работы мозга сугубо вредными: узкая, стягивающая, слишком теплая, слишком тяжелая одежда.

Неразумная одежда может непосредственно мешать и легочному дыханию: стягивание грудной клетки, живота и т. д. связывает движения легочного аппарата. При всякой возможности, в свободные минуты, во время отпусков мозговик обязан озаботиться об освобождении легких от лишней тяжести и кожи от лишних покрышек. Помни: все, что недополучишь в дыхании, будет ударом по работе мозга. «Мозговая профессия» — наиболее неудачливая для дыхательного акта, вот почему именно о дыхании мозговик должен думать неотступно.

Механическое давление на дыхательные органы особенно велико у курящих. Никотин путем отравления окончаний легочных нервов непосредственно вызывает сжатие (спазм) легочных веточек, что, конечно, грубо суживает площадь дыхания. Кроме того никотин как сор непосредственно загромождает легочные ходы, наполняет их мелкими пробками, препятствующими свободному току воздуха по ним и свободному газообмену между легочной тканью и кровью. Помимо общеневрологического вреда никотина (об этом, ниже), он, как видим, является также одним из злейших врагов дыхания, и без того грубо обиженного при мозговой: работе. Именно мозговик, к несчастью, особо часто грешит по части никотина.

К области серьезных механических тормозов дыхания следует отнести также и сильные эмоции. Всякое волнение вызывает дезорганизацию дыхания, то суживая, то расширяя легочное поле. Между тем налаженная общегигиеническая установка (в области питания, движений, дыхания и т. д.) оказывается серьезнейшим противоядием для этих эмоциональных ударов по дыханию. Обостренная эмоционально-дыхательная чувствительность, столь частая именно у мозговиков, изменчива в огромной степени, зависит от общей бытовой системы, и в первую очередь — от дезорганизованной манеры работать: «растрепа» особенно легко треплет и свое дыхание; рационализатор будет хорошо дышать и при тяжелейших эмоциональных испытаниях.

Особо важное место в «мозговой гигиене» занимают меры по систематическому развертыванию дыхательного акта: меры по тренировке дыхательного аппарата.

Если лица самых разнообразных мускульных профессий глубоко и сильно дышат по инстинкту, под нажимом самой работы — так как иначе они физиологически не осилят своего технического задания, — этот инстиктивный дыхательный процесс, к несчастью, резко ослаблен у мозговика, и нужны серьезнейшие, настойчивые коррективы для борьбы с его дыхательной апатией.

На первом месте в этой системе дыхательного тренажа находятся описанные нами выше прогулки, спорт, гимнастика: основной их смысл и главное условие — в урегулированном дыхании. Полезность такого дыхания не только эпизодическая (для данной процедуры), но и систематическая — для всего дыхательного процесса в целом, который от частого и настойчивого тренирующего нажима приобретает устойчивый автоматизированный навык к правильным и объемистым дыхательным взмахам[240].

Однако для мозговика этими тремя типами «тренажа» вопрос не исчерпывается. Момент дыхания должен вспыхивать в сознании мозгового работника почти непрерывно. Во время работы надо проводить специальные небольшие паузы, — вставать и, глубоко, правильно вдыхая — выдыхая, несколько минут пройтись по комнате (конечно, влив в комнату максимум нового, свежего воздуха). Пользоваться минутами менее напряженной работы и дать волю развернутому, более глубокому дыханию — даже во время работы.

Пользоваться всяким представившимся случаем (намеренно чаще создавать эти «случаи») для усиления и систематизации дыхательных актов. В результате такой настойчивой, постоянной тренировки в течение нескольких месяцев углубленный дыхательный акт сделается неотъемлемым, бессознательным процессом у мозговика: то, что 5–6 месяцев назад требовало нарочитого внимания, автоматизируется, будет проводиться «само по себе», «по инстинкту», даже во время глубокой мозговой работы.

Настойчивость окупится сторицей: оздоровленное дыхание мозговика даст ему неисчерпаемые творческие преимущества, ценнейшие фонды здоровья, великолепное самочувствие. Урегулированное дыхание, ничуть не ослабив эмоционального богатства, — наоборот, чрезвычайно его усилив, — в то же время сконденсирует эмоциональность, сделает человека одновременно и ярко чувствующим, и легко сдерживающим ненужные подчас проявления этих чувств, т. е. уменьшит биологические на них траты. Отсюда — общий рост личности. Материалиста не удивит, конечно, такая непосредственная связь нашей «души», «вдохновения» с грудной, брюшной и прочими полостями. Если плохо внизу, никогда не будет хорошо наверху. Конечно — и наоборот тоже, но, к сожалению, не всегда; между тем первая формула обязательна на 100 %.

В. Речь как дыхательный акт

Советский мозговой актив (политический, хозяйственный, профессиональный, культурнический, молодняко-вузовский, научный и пр.) отличается «в мировом масштабе» особым развитием речевого процесса и особой необходимостью в речевых выявлениях: действительная революция действительных масс дала такой колоссальный размах речевых общений в среде человечества, какого еще никогда не знала история.

Отсюда — особая глава именно в нашей массовой мозговой гигиене — глава о гигиене речи. Глава эта тем более существенна, что речь, помимо совершенно исключительного социально-активирующего ее значения, имеет еще и непосредственно «производственное» влияние на самую мозговую продукцию: речевые этапы — это зачастую наиболее творчески насыщенные и творчески толкающие, тренирующие эпизоды мозговой работы. Напрасно так мало думает мозговик о гигиене речи.

Однако вместе с тем речь оказывается одним из наиболее сильных дезорганизующих факторов для дыхательного акта, и гигиена речи в основе своей является гигиеной дыхания.

Верхняя часть дыхательного аппарата, напряженно занятая речевым актом, оказывается вырванной из колеи систематизированного дыхания. Дыхание оказывается в руках речи, в руках речевого темпа, эмоциональных зигзагов речи, силы голосового нажима и т. д.

Конечно, известная часть дыхательного процесса, к счастью, ускользает из-под этого непрошенного вмешательства (глубоко наследственные, безусловные дыхательные автоматизмы), однако опасно было бы преуменьшать действительную роль речевого давления на дыхательный акт. Поверхностное, прерывистое, спазматическое дыхание — слишком частое и вреднейшее свойство наших «говорунов», особенно же публичных ораторов, находящихся в состоянии эмоционального взрыва или депрессии — «по положению» и непрерывно ломающих налаженную дыхательную систему.

Мы имеем десятки точно проверенных опытов, в которых твердо уяснилось, что подобные длительные речевые выступления в эмоциональной обстановке (да и не только в эмоциональной) буквально потрясали весь организм, и в первую очередь — вследствие дыхательной неналаженности. Нарушения ритма и глубины дыхания коверкают весь сердечно-сосудистый тонус, извращают кровераспределение в теле, и раньше всего, — в черепе, непомерно нагружают сердечную мышцу, способствуют накоплению застойных явлений и т. д… и т. д. — со всеми общими и частными, отсюда идущими последствиями.

Сюда надо добавить и специальный удар, идущий от сильной эмоции и достающийся главным образом эндокринному аппарату (железам внутренней секреции), испытывающему при этом значительные изменения к своей деятельности: то повышение, то — обратно — понижение соковыделительной работы, срыв ее качества и пр. Сорванное дыхание дает этому «эндокринному шатанию» дополнительный сильнейший удар, и страдающим объектом прежде всего здесь оказывается центральная нервная система — мозговая кора в первую очередь. Ясно, что страдает при этом сильнейшим образом и самый процесс мышления, ради которого и силами которого живет речь.

«Режим речи» заключается раньше всего в той автоматизации углубленного, урегулированного дыхательного акта, о которой мы только что детально говорили. Настойчивый общий тренаж дыхания сделает дыхательный аппарат гораздо более сопротивляемым и при тех дезорганизующих ударах, которые наносит дыханию речь. Тренированное в целом дыхание не так легко поколебать. Однако речь требует и своих специальных гигиенических подходов.

Перед интенсивными речевыми проявлениями необходимо всемерно усилить «дыхательное питание» организма. Готовясь к длительной и сложной речи, надо всячески усилить, углубить дыхательные акты (в прогулках, в особых приемах и т. д.), надо втолкнуть в легкие максимум свежего воздуха (следить особо внимательно за окнами, форточками, чаще быть на улице), всячески ослабить механические препятствия к дыханию (газы, запоры, стягивающая одежда и пр.: см. выше). Во время речевого акта использовать все возможности контроля за дыханием: говорить размеренно, в частые логические паузы вкладывая более глубокие вздохи.

Темп речи не ускорять без специальной агитационной в том нужды; не захлебываться в «ораторском соку», так как более медленная речь (относительно медленная: слишком медленная речь — тормоз для внимания аудитории) — наилучшее условие регулярного и глубокого дыхания. Не увлекаться длительными речами или же, во всяком случае, каждые 50–60 минут — делать 10-минутные антракты, используя их для дыхательной компенсации, кстати, озаботившись и о дыхательной разгрузке аудитории (открыть окна, не боясь сквозняка). В аудиторном помещении обеспечить максимальные возможности свежего воздуха как до выступления, так и во время речи. Перед речью не наедаться, освободиться от всех моментов, механически мешающих дыханию (узкий воротник и кушак, тяжелая, стягивающая одежда и пр.).

Большое значение имеет специальная речевая тренировка — обучение громкой речи при рациональном дыхании. Можно провести эту тренировку и без особого инструктора, если доверять своему вниманию и настойчивости.

Лица, сделавшие все нужное в области общего дыхательного тренажа и в области специально-речевой тренировки, приобретают в небольшой срок автоматический навык правильно дыхательно построенной речи: правильное дыхание, даже при самой сложной речи, удается им тогда без особого усилия внимания, — совершенно свободно, легко приходит к ним «по наитию», без той назойливой, непрерывной слежки за собою, которая так надоедает в первые месяцы «дыхательных испытаний». Настойчивость многократно вознаграждается результатами.

VII

ГИГИЕНА ПИТАНИЯ УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА.

УМСТВЕННАЯ РАБОТА, В ОТЛИЧИЕ ОТ МУСКУЛЬНОЙ, ПОГЛОЩАЕТ ЗНАЧИТЕЛЬНО БОЛЬШЕ БЕЛКОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ, МИНЕРАЛЬНЫХ СОЛЕЙ И ТРЕБУЕТ ОСОБО УСИЛЕННОГО ВИТАМИНИРОВАНИЯ ПИЩИ.

Умственная работа не сопровождается таким усиленным выделением тепла, как это наблюдается при мускульном труде. Если мозг слегка нагревается при умственном напряжении (прилив крови, усиление в нем обмена), организм в целом, наоборот, даже слегка понижает свою температуру, что объясняется общей неподвижностью, ослабленным дыханием и вытекающим отсюда замедленным сгоранием, дряблым окислением. Поэтому ясно, что в состав пищи умственного работника, при серьезном, конечно, учете калорийных элементов пищи (т. е. элементов, выделяющих тепло, содержащих в себе тепловые единицы), особое внимание должно быть обращено на состав, связанный с распадом работающей нервной клетки, т. е. на белки и фосфорийные соли.

Самая напряженная умственная работа связана с выделением тепла чуть ли не вдесятеро меньшим, чем это наблюдается при самой напряженной мышечной работе. Даже если приучить мозговика к культуре движений и дыхания, что приведет к усиленному кровообращению и обмену, все же дополнительный химический специфизм скажется в белковисто-солевых тратах, которые потребуют и особого дополнительного пищевого возмещения.

Однако одним механическим сочетанием, в определенной количественной пропорции, элементов белка, минеральных солей и пр. проблемы нервно-мозгового питания разрешить нельзя. Затрачивается живая часть наиболее дорогой ткани тела — нервной, — и возмещение ее необходимо также и в качественной плоскости.

Как ни рационализируй дыхание и движения (а тут, как мы знаем, мозговик пока еще очень далек от идеала), — все же качественный дефект, нанесенный нервной клетке работой, целиком этой общей рационализацией и количественной комбинацией пищевого химизма не может быть восполнен. Требуется еще и пища, нервно энергизирующая по самому своему качеству, как бы электрифицирующая нервную систему своим составом. Такой пищей являются продукты, богатые витаминами — особыми «пищевыми электрификаторами».

Вся проблема питания в наше время радикально перестраивается под знаменем «витаминной революции» (витамины открыты недавно), но самым жадным клиентом витаминоза должен быть, с одной стороны, ребенок (наиболее биологически дорогие процессы роста), с другой стороны — работник умственного труда (наиболее дорогие рабочие затраты).

Мы только что указывали на специфизм пищеварительных процессов и обмена веществ у мозгового работника. Отсюда — три основных принципа питания, обязательные для сохранения рабочей продуктивности и здоровья: 1) специальный состав пищи; 2) место питания в общем режиме дня; 3) сопутствующие процедуры, способствующие энергизации пищеварения.

Часто мозговых гигиенистов обвиняют в особом «социальном» пристрастии к умственным работникам: «Ваша мозговая гигиена воспитывает барина, сибарита, вкусёну, привередника». Из вышеизложенного материала, опирающегося на точные опыты и наблюдения, вполне ясно, что именно тип напряженной мозговой работы требует этого «пристрастия» (конечно, не социального, а биологического). Машина качественно совершенно особого типа по-особому должна и отапливаться.

Физический труд, нормально организованный, развивает большое количество тепла, ускоряет кровообращение, усиливает обмен веществ, способствует (при нормальной нагрузке) выделению желудочного сока, подталкивает двигательные процессы в кишечнике и т. д. Между тем умственная работа, доставленная в обычные современные условия, создает как раз обратные результаты: тепла выделяется ничтожное количество, иногда температура тела даже несколько падает после напряженного мозгового труда, кровообращение и обмен замедляются, пищеварительные процессы подавляются. Ясно, что их химические траты здесь специфичны и подталкиватели пищеварения здесь тоже нужны особые.

Мозговой труд в социалистическом строе — не барский труд, но труд наиболее высокой квалификации, связанный с качественно наиболее дорогими затратами телесных сил. Если это «обидно» с классовой точки зрения признать в буржуазных странах, где мозг на 99 % куплен эксплуататорами и делается там действительно барским, в СССР творческий мозг — друг и соратник социализма, создающий пролетариату высочайшие производственные ценности (политические и хозяйственные деятели, рабоче-крестьянский культурный актив, молодежь, учителя, военные и технические работники и т. д.). Словечки о мозговом барстве пора бы у нас кинуть.

В пище, потребляемой мозговиком, серьезное внимание необходимо обратить на белки, витамины и минеральные соли. Белки — в расчете на усиленный расход белковой основы напряженно работающей нервной клетки (при физическом труде распадаются главным образом жиры, углеводы — элементы тепла). Витамины — энергизаторы («электрификаторы») тела в усиленном составе совершенно необходимы при специфической подавленности обменных процессов. Минеральные соли в изобилии находятся в моче после большой мозговой работы, что указывает на интенсивное истребление их работающим мозгом.

Гигиенисты ведут сейчас дискуссию о ценности различных типов белка (животные, растительные белки), но дискуссия эта ведется в общей плоскости, без учета специфизма мозговой работы.

В отношении же к умственной деятельности, подавляющее большинство научных деятелей (у нас — Минор и др.) требуют достаточного количества животных белков (мясо, рыба, яйца): мотив — они наиболее легко усваиваются, без усиленной технически двигательной работы пищеварительного аппарата, — между тем растительная пища усваивается далеко не вся и требует большой перистальтической (двигательной) работы кишечника; они дают непосредственный, быстро рабочий эффект, кроме того они обладают добавочной вкусовой активностью, энергично содействующей усилению подавленного обменно-пищеварительного тонуса мозговика.

Однако значительная часть пищевого состава должна приходиться на долю витаминозных овощей, зелени, фруктов, ягод. Необходимо вместе с тем помнить, что животно-белковое питание (даже в количестве 80–90 суточных грамм чистого белка) обладает и отрицательной стороной: при вялых движениях, вялом обмене, слабости дыхания продукты не вполне переработанного животного белка загружают организм и отравляют его. Отсюда и наши особые указания о гигиене движений, дыхания и пр. (см. выше).

Витамины — химический «электрификатор» пищи, при отсутствии которого погибает организм, находятся по преимуществу в сырых продуктах. Сохраняются они и при быстром сваривании овощей и пр. вместе с отваром, но гибнут на длительном огне. Лучше варить эти продукты на сильном огне, но быстро.

О витаминах и вообще о химизме питания надо с мозговым работником поговорить подробнее.

Вопрос о пищевом возмещении энергетических затрат в области умственного труда стоит гораздо острее, чем где бы то ни было. Спасители организма и в особенности мозга — витамины (жизнедавцы) открыты всего лишь в 1910 г. и за минувшие недолгие годы радикально перестраивают всю систему питания. Меньше всего знает об этом масса умственных работников.

Витамин группы А способствует росту и прочности различных частей организма и костного остова в первую очередь (дряблая статика мозговика), энергизирует обмен веществ (вялость его у мозговика), усиливает деятельность жировых и потовых желез (вялость кожи у мозговика), укрепляет общую сопротивляемость к заразным болезням (пониженный общий тонус у мозговика!).

В значительном количестве А содержится в желтых животных жирах (масло, яичный желток, рыбий жир), в зеленых частях растений (шпинат, капуста, салат), в окрашенных корнеплодах (морковь, томаты), в органах животных (мясо, рыба). Может при готовке выдержать нагревание до 120°. Питание им одним, без витамина В — недопустимо.

Витамин В не выдерживает долгого нагревания. Роль его: способствует росту, массивности, упругости тканей (атония у мозговиков!), усиливает пищеварительные процессы (слабость сокоотделения у мозговика, дряблость у него пищеварительных движений — перистальтики), энергизирует работу желез внутренней секреции и в особенности половой железы (пониженная активность этих желез у мозгового работника).

Витамин В содержится обильно во всех пищевых веществах, особенно же в растительных. Важное указание: в зернах он входит лишь в зародыш и в наружную оболочку зерна (отруби).

Витамин С очень чувствителен к нагреванию и высушиванию. Основное значение его — борьба с различными заболеваниями крови, особенно с цингой; качественно энергизирует кроветворение (помни о низких окислительных процессах мозговика!). Много витамина С в зеленых частях растений, в фруктах (лимон, апельсин, малина), в прорастающих семенах. Мало его в яблоках, грушах, сливах. Совсем нет С в консервах[241], сухих овощах, стручковых, злаках, в долго варенной пище.

Витамин D — ближайший, непосредственный «друг мозга»[242]. Содержит много фосфора, необходимого для мышц и нервной ткани, и без включения его в пищу нервная система теряет работоспособность: нервная и мышечная ткань перерождается, — грубо нарушается деятельность желез внутренней секреции.

D — содержится во всех растительных веществах, но нет его совсем в зернах без оболочки, в консервах: очень чувствителен к высокой температуре.

Витамин Функа (по имени открывшего его) — тоже из группы прямых неврологических энергизаторов, тонизирует работоспособность нервной клетки: содержится почти во всех растительных и молочных веществах, совсем нет его внутри зерен и в консервах.

Общая — и непосредственно неврологическая — энергизация организма — такова главная роль витаминов, которые тем самым дают мозговому работнику как раз то, чего он особенно сильно лишен по специальным, профессиональным вредностям его труда. Терпима ли безграмотность мозговика в области витаминов?

Кроме указаний о влиянии каждого типа витаминов в отдельности, теория и практика витаминоза поучает нас и общей мудрости питания, — авангард мозговой культуры эту мудрость обязан усвоить раньше всех:

а) дело не в избыточных количествах белков, жиров и т. д. (как часто в домах отдыха, во время отпусков мозговик жадно требует трех мясных блюд в день, обильных жиров и т. д.!), но в энергизирующем качестве пищи — отсюда колоссальная роль (не исключительная, понятно) растительной пищи для мозговика с его слабой тканевой «энергетикой». Ближе к сырой растительной пище или, во всяком случае, к недолговременной ее варке! Не налегать на консервы! Не сливать отвара овощей — в нем клад!

б) Хлеб следует «реформировать»: не гоняться за очищенными зернами, за мелким помолом (нужны ли «тонкие» сорта пшеничной муки мозговику? Он так мечтает о «нежных» булках!), так как в подобном составе нет витаминов! Зерна нужны при наличности наружной их оболочки — грубый помол! Нужны рожь, овес, рис, ячмень, пшеница, при ранении их наружной оболочки. Иначе гибель для организма![243]

Если учесть всерьез эту «хлебо-зерновую реформу», вводимую теорией витаминоза (обязательную для всех живых организмов, не только для мозговиков!), — мы сэкономили бы тогда ежегодно по всему Союзу сотни тысяч тонн в год. Не мешало бы мозговику встать во главе борцов за эту великолепную, реформу.

Подробнее проиллюстрируем также степень заинтересованности мозгового работника в калорийности пищи. Картина получается обратная той, которую мы только что видели.

Тепло, выделяемое работающим организмом (т. е. теряемое им вместе с составными частями, породившими тепло), измеряется особой единицей — калорией. Чем больше интенсивных двигательных процессов требует работа, тем больше теряется телесного тепла, тем сильнее процент сгорания соответствующих тканей и тем больше взамен утрат должно быть теплосодержащих, т. е. калорийно богатых элементов в принимаемой пище. Каковы же эти теплозатраты разных видов труда в сравнении с умственным?

При легком сидячем физическом труде (портной, сидящий наборщик и пр.) или при простой ходьбе за 8 часов работы в день тратится 2600–2800 калорий в сутки (считая здесь и траты на обычную жизнедеятельность тела[244]). Более тяжелый физический труд (металлиста, столяра, маляра) — 3400–3600 калорий. Труд грузчика — 4500–3600 калорий. Умственный труд как таковой (без наших спортивных и прочих добавлений), 2200–2400 калорий.

Можно ли, исходя из этих цифр, заявить, что умственный труд легче мускульного? Меньше-де затрат! Меньше калорийных, тепловых затрат, т. е. меньше движений, но очевидно больше каких-то иных расходов — качественно иных!

В час работы сапожник тратит 80–115 калорий, домашняя хозяйка (физическая работа по дому) — 85–175, гуляющий (ходьба) — 130–200 калорий, — умственный работник (сидя) — 25–30 калорий. Цифры убедительные, требующие для мозговика, очевидно, совсем иной культуры питания.

Калорийные утечки в основном возмещаются углеводами и жирами: в 1 грамме углеводов — 4 калории, в 1 грамме жиров — 9,5 калории. Очевидно, если мы перегрузим пищу калорийностью — это сведется к пересыщению организма непроработанными остатками калорийного богатства — в виде лишних жировых отложений: вялый, дряблый, лишний жир мозговика — добавочное украшение для его «красивого» биологического профиля, украшение неизбежное — при минимальных его движениях и отсутствии путей для сгорания калорий.

Кстати, небольшая таблица калорийности различных элементов пищи[245]. Углеводы: в 100 г сахара — 98 г углеводов, т. е. 392 калории; в 100 г ржаной муки — 70 г углеводов — 280 кал.; в 100 г крупы (в среднем) — 70 г углеводов — 280 кал.; в 100 г картофеля — 21 г углеводов — 84 кал. Жиры: в 100 г сливочного масла — 82 г жира — 764 кал.; в 100 г молока — 4 г жира — 38 кал.; в 100 г говядины — 11 г жира и т. д. Жиры, помимо большой калорийной концентрации в сравнении с углеводами — (9,55: 4) в различных их видах, богаты еще и витаминами, что мы и видели выше: коровье масло, говяжье сало, рыбий жир и т. д. В растительных жирах — подсолнечном и других маслах — витаминов нет.

Калорийность пищи поэтому не должна быть однобокой (о том, что она не должна и быть чрезмерной, мы говорили уже), ее надо сочетать и из жиров, и из углеводов. Соотношение тех и других для умственного работника приблизительно 1:6, 1:7. Обычное же сочетание — около 1:8 — слегка заостряется для мозговика в сторону жира по двум причинам: во-первых, из-за витаминоза рада жиров, во-вторых, из-за того, что работающая нервная клетка потребляет и часть своего жирового содержания, а это требует и особого добавочного жирового восполнения.

Расчет провести на 2200–2400 калорий в сутки, учтя еще при этом, что часть калорийности входит и в другие пищевые вещества, к которым и перейдем.

Мы много говорили выше о белке энергично растрачиваемом при мозговой работе. Белок — наиболее сложная и ценная часть живой ткани организма. Если живая ткань состоит на 20 % из плотных элементов и на 80 % (приблизительно) из воды, то около 85 % этого плотного, наиболее ценного состава ткани приходится на белок; удельный вес его тем самым сразу делается вполне ясным.

Белки воистину строят живую ткань организма, служат восстановлению уже отработанных тканей. Важнейший их вид — полноценные белки, содержащие в себе все для жизнедеятельности тканей. Они находятся во многих веществах: в зеленых частях растений, в органах и мышцах животных, в крови, молоке, яйцах, картофеле.

Таблица пропорций белка в пище: на 100 г сырой говядины и телятины среднего качества — 19 г белка; на 100 г судака — 8 г белка; 100 г икры — 27 г белка; 100 г курицы — 22 г белка; на 1 яичный желток — 2,55 г белка (помни о витаминах в желтке!); на яичный белок — 3,5 г; на 100 г молока — 3 г белка; на 100 г сливочного масла 0,5 г белка; на 100 г сыра среднежирного качества — 27 г белка. В зелени, в овощах, фруктах весового белка мало (на 100 г — от 0,5 до 2–3 г белка), но пищевая их мощь — в витаминах!

Ясно, что интенсивно работающая у мозговика — наиболее хрупкая, сложная и чуткая живая ткань наша — нервная ткань — особенно сильно заинтересована в белковом содержании пищи. В белковых тратах — специфизм умственных затрат. Но значит ли это, что надо переедаться белками, пересыщать ими организм? Опасны, грозно опасны оба «белковых уклона». Белковое недоедание ведет к трате резервных сил клетки, ее «костяка», т. е. к непоправимому разрушению клетки. Белковое обжорство ведет к накоплению продуктов непроработанного белка в крови, к пересыщению ими тканей, к образованию вреднейших адов, из влияния которых растут такие специфические враги мозгового работника, как артериосклероз, подагра, рад тяжелых «неврозов отравления»: яды эти особенно наглы потому, что мозговик отвратительно их нейтрализует (вялые движения, дыхание и т. д.).

Дискуссия о норме белка в пище не закончена, ведется она в обстановке лабораторий, и считать ее ориентировочные соображения за догмы — пока нельзя. Однако переходить за грань в 90–100 г чистого суточного белка приходится крайне редко — лишь при условиях крупнейшего эмоционально-мозгового напряжения. В среднем, при правильной калорийности (до 2 тыс кал. в день), при обильном витаминозе, при условии богатого включения растительной пищи, 80–90 г белка в день можно, пожалуй, считать близкой к норме для усиленно работающего мозга. Дни больших эмоционально-мозговых затрат требуют некоторого усиления этого стандарта; дни усиленных движений ведут к нажиму на калорийность.

Средние суточные пропорции разных видов пищевого состава (в чистом их виде) для умственного работника таковы: 40:6:7 (на 1-м месте схемы стоят углеводы, на 2-м — жиры, на 3-м — белки). Конечно, пропорции очень приблизительны.

Поскольку мы занялись укреплением пищевой «грамотности» умственного работника, надо обратить его внимание еще на два огромной важности пищевых элемента, о которых обычно либо не знают, либо охотно забывают: 1) о минеральных солях в пище; 2) о воде.

Соли — их значением физиология питания занялась лишь в последнее время, между тем клиницистам уже давно, по чутью было известно, что крупнейшая часть неврозов, тем более неврозов умственного работника, обусловлена потерей солевого равновесия в организме.

Роль минеральных солей — активно участвовать во всех химических процессах тела, все химические элементы которого соединяются друг с другом лишь в присутствии солей. Соли поддерживают таким образом весь химический тонус тела, энергично содействуя внутреннему равновесию при давлении различных жидкостей.

Задержка в организме отработанных солей и недополучение новой их порции (нужна смена солей) ведет к усиленному давлению жидкостей в тканях и в крови и к угнетению всех физиологических процессов — особенно таких чутких, какой является работа нервной ткани. Нормальное же потребление солей является великолепным противоядием для артериосклероза и обменных отравлений, растущих из пересыщения белками, так как в присутствии солей организм меньше нуждается в белках: соли помогают быстрее, глубже усваивать белок, что особенно важно для мозговика, химическая усвояемость которого вообще резко понижена, почему он легко и отравляется даже нормальной для него дозой белка, т. е. при самых благих намерениях.

Соли активируют работу желез внутренней секреции, а в первую очередь — поджелудочной (важно для нашей дезинфекционной и сложно-химической лаборатории — печени — и для нашей пищеварительной фабрики: ранимые места у мозговика) и надпочечника (важно для тонуса кровеносных сосудов и нервной системы). Как видим, о солях в пище умственный деятель не смеет забывать.

Механическое пополнение трат белками, без учета солевых включений — даже при наилучшей витамизации — не восполнит тех действительно специфических расходов, которые связаны именно со сложной, напряженной умственной работой.

Из основных солей железо и фосфор находятся в достаточном количестве в самых разнообразных пищевых веществах, и у взрослого человека обычно в этих солях нет недостатка. Так называемые «неврозы умственного труда» редко нуждаются в добавочном железе, и малокровие «невропатов» чаще всего — предрассудок. Что же касается недостатка фосфора у особо переутомленных и издерганных мозговиков (обнаруживается в усиленном выделении фосфористых солей с мочой — фосфатурия), — его легко восполняют глицерофосфатами (глицеро-фосфорнокислый кальций — по 0,6–0,9 в день, фитин — по 3–4 капсюльки).

Не так просто обстоит с солями кальция, роль которого для мозговой деятельности колоссальна. Можно сказать твердо, что если бы в области снабжения кальцием у мозговика все обстояло благополучно, — специфическая профвредность мозговой работы была бы сильно смягчена. Кальций способствует энергичному выделению мочи (т. е. с мочой — ядовитых продуктов: вялый мозговик долго задерживает у себя эти «продукты»), усиливает обмен фосфористых солей (т. е. стимулирует нервную и мышечную ткань!), активирует растворение мочевой кислоты в моче (избыточная мочевая кислота — злейший враг мозговика: источник подагры и артериосклероза), является боевым противоядием для гнилостных процессов в организме (пищеварительная вялость мозговика! Понижение бактерицидных — «бактериоедских» свойств его крови!), сохраняет в прочности костяк, зубы (дряблая статика мозговика!).

Кальций, как и другие ценнейшие соли, является очень частым соседом витаминоза, — хотя встречается и без связи с ним: он содержится во всех корнеплодах, особенно в картофеле (мозговик должен повысить картофель в чине, во всяком случае — по солевой линии), в овощах, почти во всех фруктах. Много солей в молоке, моркови, свекле, шпинате, томатах, бобах, клубнике, яблоках. Важное примечание: если местная вода бедна кальцием (исследовать!), необходимо пополнить этот изъян усиленным добавлением к пище молока, зеленых овощей, черного хлеба с отрубями.

Особо несколько слов о поваренной соли. Бедный мозговой работник должен зорко учитывать и эту, казалось бы, такую безобидную разновидность минеральных солей. Роль ее особенно велика — в процессе растворения белка в крови, в поддержании телесного жидкостного равновесия и специально — в выработке свободной соляной кислоты желудочного сока (вялые пищеварительные катары, соковые атонии у мозговика — от недостатка соляной кислоты!).

К несчастью, приходится не столько привлекать нас к поваренной соли, сколько отвлекать от нее. Вкусовое привередничество умственного работника толкает его на усиленное «подсаливание пищи» и этим бьет организм с другой стороны: избыток поваренной соли притягивает избыточную жидкость, способствует застаиванию лишней воды в организме, толкает к усилению отеков, отечной дряблости тканей, — нужно ли это дряблому, вялому мозговику? Спокойные, разумные пропорции во всем!

Наконец — о самой воде — о совсем безобидной воде! Однако и здесь — благоразумие! Остро необходимый, но далеко не безобидный пищевой элемент!

Человек без еды, но с водой живет дольше, чем с сухой едой — без всякой воды! Вместе с тем, избыток воды (чай, пиво, питье после соленого — сколько этих грехов на совести мозговика!) губит. Организм сам регулирует свою нужду в воде чувством жажды. Избыток воды в организме дает дряблость тканей, отеки, задерживает движение основных тканевых соков, перегружает сердце и почки ненужной работой, ослабляет концентрацию желудочного сока (кстати, не пить воды при еде!).

Памятуя, что именно в этих областях у мозгового работника неблагополучно, — осторожно и с водой! Мозговой аппарат дает ценностей во много раз больше других «аппаратов» тела, но он же требует и более бережного с собой обращения.

Из трех основных пищевых процедур в сутки (завтрак, обед, ужин) первая должна содержать около 35 % всего суточного пайка, вторая — около 40 %, третья — 25 %; (на ночь не обременять пищеварительный аппарат).

Вкусовой элемент имеет для мозговика огромное значение, если учесть слабую сокоотделительную и двигательную работу его пищеварительной «фабрики». Заработавшийся мозговик — законный привередник, а не барин. Отсюда — необходимость некоторого разнообразия в блюдах, большая роль вкусовых кореньев, соли, тяга к поджаренным блюдам и т. д. Вкусовой момент обычно при внимании обходится недорого и не требует особых хлопот.

Однако обеспечить химизм питания — еще недостаточно. Необходимо наладить систему питания. За час до обеда надо озаботиться о постепенном отливе крови из черепа к брюшной области, которая иначе не будет иметь стимулов к пищеварению: отсюда правило — уменьшить напряженность черепной работы перед обедом и слегка пройтись.

Во время еды не отрываться посторонними обстоятельствами и не погружаться в ответственные размышления, так как иначе пища пройдет впустую, не переработанная, напрасно обременив собою организм, заставив его бесплодно провести весь громоздкий пищеварительный процесс. Надо хорошо разжевывать пищу, так как это усилит выделение слюны и желудочного сока и, кроме того, механически облегчит работу дальнейшим пищеварительным «цехам», обычно у мозговика вялым (ремонт зубов).

После утренней еды медленно пройтись к месту службы. После обеда — указанный выше часовой отдых, иначе пострадает и мозговая работа и пищеварение («классовая борьба этажей»). Фиксировать еду к определенным часам, так как в противном случае грубо нарушится автоматизм пищеварительной работы и потребуется добавочная трата нервных сил для нового, «сверхштатного», не вовремя, неврогенного возбуждения пищеварительной активности.

Нарушение ритма питания опасно еще и тем, что организм, вовремя не получив свою порцию «горючего», работает под нажимом, усиленно тратит свои резервы и при этом производит гораздо менее доброкачественный продукт, что в общей сложности обходится непоправимо дорого.

Каким бы «шкурничеством» ни казались все эти наши советы, некий минимальный стержень их должен извлечь всякий мозговой работник, даже и наиболее занятой. Вулканические обстоятельства бывают не каждый день, а без рационализации питания мозг не будет работать. Борьба с таким «шкурничеством» — один из вреднейших видов поповщины. Именно материалист должен знать, что материальная основа ума — мозг — имеет свои вполне объективные законы бытия и работы: отрицать это — значит быть мистиком в своих воззрениях на «душевную» деятельность…

VIII

РЕЖИМ УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА.

«ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ АППАРАТ» УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА — МОЗГОВАЯ КОРА — ПРОДУКТИВНО РАБОТАЕТ ЛИШЬ ПРИ УПОРЯДОЧЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПОДКОРКОВЫХ ЦЕНТРОВ. ПРЕДПОСЫЛКА ЭТОГО — ТВЕРДЫЙ РЕЖИМ.

В деятельности организма имеется своя автоматизированная ритмика. Все функции тела — кровообращение, дыхание, пищеварение и пр. — обладают своими «привычками», глубоко укоренившимися на протяжении сотен поколений (безусловные рефлексы). Эта наследственная взаимозависимость разных функций является спасительной для организма, так как еще при рождении снабжает его бесперебойно работающими механизмами, приспособляющими к окружающей среде. Не будь этих механизмов, еще в младенчестве животное погибло бы под непосильными для него обязательствами, накладываемыми средой.

Чем сложнее мозговая кора животного, т. е. чем большее значение имеет для него нажитой, накопленный в течение личной жизни опыт (условные рефлексы), тем большей хрупкостью отличаются безусловные рефлексы, испытывающие, через поколения, сложные перестройки под влиянием длительно накоплявшихся новых навыков[246]. Именно у кортикально богатого человека эти врожденные автоматизмы особенно легко разлаживаются, почему он и оказывается гораздо дольше беспомощным, чем эта наблюдается у менее сложных (в нервном отношении) животных.

Особенно велика эта разлаживаемость автоматизированной ритмики у тех людей, которые делают именно мозговую кору основным своим «производственным орудием».

Непрерывная нагрузка, которую несет кора, не дает ей возможности с достаточной четкостью регулировать связь биологических автоматизмов с окружающей средой (это тоже основная ее специальность), — и древняя ритмика органических процессов грубо расстраивается. Появляются все более глубокие условно-рефлекторные извращения кровообращения, дыхания, пищеварения, внутренней секреции и т. д., сильно отражающиеся в первую очередь, конечно, на работоспособности наиболее чуткого органа тела — той же коры.

Поэтому создание таких условий, которые жестко вправили бы вывихнутую биологическую ритмику, является первоочередным вопросом культуры мозга. Богемский быт, отсутствие твердого режима, бивуачная обстановка жизни и работы — опаснейшие враги сосредоточенной мозговой работы и, кроме того, злейшие разрушители здоровья мозговика. Кора «не должна думать и заботиться» об упорядочении биологических функций, это должна делать за нее окружающая среда — правильной своей организацией, своей системой ритмических сигналов (часы еды, отдыха, сна, работы, движений), — и если ее (кору) понуждают активно обслуживать эти «нижние» функции — горе ей, горе творчеству!

В самом деле, пищеварительный аппарат в течение столетий усвоил известную ритмику работы. На протяжении жизни эта ритмика частично перестроилась под влиянием окружающих условий, воспитания, но все же сохранила некий остов, характерный для данного организма. Теперь представим себе поведение мозговика, не подчиняющегося этой ритмике, ведущего себя совершенно анархически в области питания. Что происходит в нем физиологически?

В определенные часы (сигнализация) пищеварительный аппарат проделывает (сам без понуждения, автоматически — в этом гениальная биологическая экономия) всю подготовительную работу: даются толчки для выделения пищеварительных соков, создается установка на передвигание пищевых комков, кровообращение тяготеет в сторону брюшной области и т. д. Фабрика заряжена. Однако «хозяин не является», не ест, и вся подготовительная, ритмизированная, мудрая работа оказалась впустую.

Легко ли снова приступить к ней, когда «хозяин» наконец соблаговолит явиться? Совсем нелегко, а в конце концов почти и невозможно. Если питание протекает в самые разнообразные отрезки времени, подготовительная работа и вся пищеварительная функция требует совершенно специальных, добавочных — притом сильных — затрат со стороны мозговой коры. В «неожиданные» часы пищеварительный аппарат не готов к работе (готовился раньше), — выделительная и двигательная функция его слаба, — надо его заново заряжать, возбуждать, нервировать, давать толчки, тратить на него массу нервной энергии, — из той же коры, которая только что и без того истощилась на процессах умственного труда.

Таким образом, «бесплатное», автоматизированное пищеварение оказывается оплачиваемым — притом по самой дорогой цене, как раз из того же источника, который именно сейчас нуждается в сугубом отдыхе. Качество же этого «неожиданного» пищеварения в конечном итоге, несмотря на все затраты, оказывается достаточно скверным, так как никакие добавочные, «сверхплановые» сигналы не сделают того, что делает сам организм в процессе своей автоматической работы.

В совершенно одинаковой степени наши указания касаются не только пищеварения, но и кровообращения и прочих физиологических функций: ритмика движения, дыхания, отдыха, введенная в жесткие режимные рамки. Чем сложнее и ответственнее мозговая работа, тем более твердым должен быть режим.

Особенно чутко обязан считаться с этим новый социальный мозг, лишь сейчас, в первом поколении, быстрым темпом включившийся в громоздкие творческие умственные процессы: режимная твердость, настойчивость быстро сократят статистику ранних мозговых склерозов и преждевременных инвалидностей в нашем активе. Закон этот обязателен для всех и всяческих работников умственного труда. Нельзя нелепо тратить дорогие силы мозга на такие процессы, которые по существу своему являются «безмозглыми».

Однако вместе с тем, вопрос о режимизации, о твердой организации быта умственного работника в СССР представляет невероятные трудности. Эпоха революционных боев и революционной стройки не терпит бытовых трафаретов, застывших стандартных указаний о быте.

Именно революция требует невиданного напряжения человеческого мозга. Но именно человеческий мозг, для наиболее правильного использования его динамики, тоже требует… необычайно бережного с собой обращения, т. е. как раз того, что в боевые этапы революции неосуществимо.

Неудивительно, что автору этих строк, неустанно, с 1918–1919 гг., воюющему за рационализацию быта и работы, кидается иногда упрек: «рационализировать быт бойца — значит отказаться от революции; когда льется кровь, рвутся сосуды, ломаются нервы; когда сердце и мозг заживо сгорают, — тут не до рационализации быта, не до режима, не до гигиены. Или шкурничать — или революцию делать!» Как видит читатель, сказано крепко.

К счастью, не менее крепкими оказываются и наши защитники: «Сколько сил и жизней было бы сохранено за минувшие годы, если бы, наряду с уменьем драться, мы были культурны и в области гигиены, быта, работы; даже в самые тяжелые периоды имеется минимум возможностей по рационализации повседневности, и никакие вулканические события не должны мешать выполнению этого скромного минимума. Революция — это не бред сумасшедшего; делать ее надо с горячим сердцем, но холодным мозгом.

Часто гораздо легче бестолково метаться, купаться в бытовом хаосе, чем, стиснув зубы, заставить себя выполнить обязательный бытовой минимум. Дело не в шкурничестве (иногда шкурничество в обратном: слабоволие), а в бережном обращении с золотым фондом класса — его мозгом: плохой мозг даст плохую революцию. Надо рационализировать процессы революционного горения».

Конечно, дискуссия еще не закончилась. Защитники «неограниченного пафоса» и «организованного целеустремления» еще долго не примирятся, однако, не боясь «шкурнического» ярлыка, мы открыто поднимаем знамя рационализации быта нашего общественного актива и нашего мозгового актива в целом.

Понятно, советы наши не следует понимать механически. Имеются периоды, когда они выполнимы лишь в минимуме. Наоборот, бывают времена, когда удается их осилить на все 100 %. В отдельных слоях умственных работников бытовой рационализацией, жестоким режимом по условиям среды и работы можно овладеть с относительной легкостью (ученые, кабинетные работники, педагоги, писатели, артисты и т. д.).

Наиболее государственно ответственный мозговой слой — политические деятели СССР, к несчастью, поставлены в условия наихудших рационализаторских, т. е. и режимных, возможностей: обстановка и темп работы, эмоциональная напряженность, непредвиденности и т. д. Однако при известном нажиме из всей «рационализаторской» бытовой системы мозгового работника, из режима его можно извлечь сердцевину, осуществимую и в наихудших условиях труда.

Кроме «принципиальных» возражений мы слышим также обвинения «непосредственно» практического характера. Система твердой режимизации быта, говорят наши оппоненты, явится для безумно занятого общественника новой, вконец непосильной «донагрузкой». Надо выкроить дополнительное время для режимных отрезков, надо напрягать внимание, чтобы не забыть о «бытовом обряде за № таким-то», нужны добавочные усилия для того или иного гигиенического процесса (гимнастика, обтирания и т. д.) и пр. и пр. «Где, черт подери, взять для этого время и силы!?» — сердито кричит первая группа «практических» наших противников.

Вторая категория оппонентов ищет «стратегических» возражений. Она заявляет, что эмоциональная яркость революционера (это же говорят и о работниках искусства: тоже люди «эмоции») биологически не терпит «режимной схематизации», ограничения, сужения, «нотизации»; эмоциональность выхолостится, личность посереет, омещанится в бытовом и трудовом НОТе.

К счастью, сбить эти «практические» возражения не трудно. Основное, решающее условие для проведения режима — настойчивость. Все режимные (гигиенические, трудовые) правила, требующие вначале, по новизне их, напряжения, усиленного внимания, — в недалеком времени начинают выполняться с прогрессивно уменьшающимся усилием, делаются все менее заметными для внимания, требуют все меньше воли, автоматизируются.

Процесс автоматизации новых режимно-бытовых навыков становится тем более легким, что уже в короткое время сказывается объективный и субъективный эффект режимизации быта: улучшается самочувствие, вырастает работоспособность, т. е. сил и времени для выполнения «режимного ритуала» накопляется гораздо больше, чем их было в начале «тяжелого» нового стажа.

Добиться, однако, этой быстрой автоматизации возможно лишь при максимальном сосредоточении воли на том режимном минимуме, выполнение которого ты сделал своим обязательством. Чем больше твердости, непреклонности проявлено с первых же дней для проведения этого минимума, — тем легче и скорее автоматизируются новые бытовые установки, тем глубже и шире скажутся их биологические и творческие результаты.

В этом принципе «максимальной настойчивости» коренится ответ второй группе наших «практических» противников. Настойчивость в самоорганизации никогда не выхолостит эмоционального богатства, — наоборот, сделает его особо мощным, сконденсирует его силы, превратит эмоциональность в «психический динамит» — с колоссальной творчески взрывчатой энергией.

Такая режимная «механизация» быта не ущемит и «диалектических умений» интеллекта, чего тоже опасаются оппоненты второй категории: диалектическая гибкость мозга вовсе не рождается из бытовой растрепанности. Боюсь обратного: как бы наши бытовые растрепы не оказались и в области идеологии слабоватыми по части диалектики.

Итак, в области режимной рационализации быта — настойчивость, настойчивость и настойчивость!

Общие основы режима мозгового работника

Придется нам оглушить читателя-общественника с первых же слов. Ждем улыбки злобного скептицизма, крепкой ругани («фантазер», а то и хуже бывало!), но пойдем напролом. Режим, общие основы его — это область, в которой уступки годятся меньше всего: мы даем здесь минимум.

Что такое режим? Это общая схема главных бытовых этапов. Режим — это разделение суток на основные отрезки, включающие в себя первоочередные процессы жизни: работу, питание, отдых, досуг и прочие связанные с ними процедуры. Режим — это организация среды соответственно твердо проведенному разделению частей суток. Режим — автоматизация работы тела, приспособляющего различные свои процессы к твердо фиксированному времени.

Можно выполнить количественно определенные научные указания (такое-то количество часов сна, работы и пр.), но качественно здесь все же не будет режима, если выполнение указаний не свяжется с определенной системой, в которой и заключается сущность режима. Режим — это система, определенный, настойчиво проведенный порядок.

В чем смысл и мудрость режима? Во-первых, в том, что куски времени, необходимые для работы, отдыха и пр., «обрубаются» нашим мозгом «подсознательно», без специального к тому привлечения внимания: мозг получает наконец снова свою способность к саморегулированию, чего он так часто лишается именно у мозговика. Во-вторых, организм автоматизирует при режиме свои процессы, и для начала той или иной функции организм при твердом режиме не требует предварительной «раскачки», которая проводится в нем «подсознательно»: не надо возбуждать аппетита — он сам является; не надо усыплять себя — сон сам приходит, и т. д.

Каковы минимальные нормы режима мозгового работника и каков их порядок?

Серьезно работающий мозг требует не меньше семи часов ночного сна в сутки и не меньше одного часа полного отдыха в середине рабочего дня.

Помимо отдыха мозговой работник обязан провести не меньше часа в день на воздухе, в спокойных, не быстрых движениях[247].

В течение суток процедур питания должно быть не менее трех — притом довольно основательных процедур.

Разбить рабочий день на такие отрезки, чтобы наиболее напряженная мозговая деятельность одновременно развертывалась на срок не больше трех часов. При этом наиболее интенсивную работу надо приурочивать ко времени после утреннего сна и после часового дневного отдыха (после обеда), постепенно ослабляя напряжение к ночи. Последний час перед сном — никакой новой мозговой инициативы.

В течение недели должны быть совершенно свободны от служебных и общественных обязанностей не меньше 18 часов (1 ½ рабочих дня)[248]. Из них — 6 часов должны быть «вполне шкурническими», «безмозглыми» (воздух, прогулка, лежанье и пр.), остальные же могут быть потрачены на легкую, отвлекающую, разнообразную работу мозга (беллетристика, концерт, театр и пр.).

Дни, связанные с особо серьезной ответственностью (публичные выступления, доклад, волнения и пр.), требуют увеличения прогулочно-воздушного минимума до 1 ½ часов и уменьшения общей рабочей напряженности в степени, соответствующей силе добавочного груза: так, перед большими публичными выступлениями интенсивность общего напряжения должна быть смягчена не меньше чем вдвое и т. д.

Перед обедом за полчаса — час работа должна постепенно смягчать свою напряженность.

Прогулки — приурочивать к утреннему началу работы, ко времени перед обедом и ко сну, итого три небольших прогулки.

Питаться — в 8 часов утра, 3 часа дня (обед), 8 часов вечера (приблизительно). Не мешает около 12 часов съесть легкий завтрак.

Таковы основные количественные нормы и их очередность: как видим, в среднем на долю работы в течение суток мы сохраним (понимая под работой служебную, общественную деятельность и более серьезную работу дома) не меньше 12 часов в сутки; из них около половины — на работу значительной интенсивности, другую половину — на более легкую работу.

Это колоссальный минимум, который будет, конечно, резко опротестован западными гигиенистами как непосильный для серьезно работающего мозга. Однако у нас он опротестовывается с другой стороны — как… неосуществимый: работу общественника-де меньше чем в 15–16 суточных часов не уложишь! Внесу поправку: «плохо работающего общественника». При условии режима и трудового НОТа то, что он делает сейчас в 16 часов, он мог бы с гораздо большим качественным эффектом проделать в 8 часов.

Наш минимум работы связан с категорической предпосылкой — месячного полного отдыха в течение года.

IX

СМЕНА РАБОЧИХ СИСТЕМ ПРИ УМСТВЕННОМ ТРУДЕ.

ТРЕБУЕТСЯ ДОСТАТОЧНАЯ СМЕННОСТЬ РАБОТАЮЩИХ МОЗГОВЫХ УЧАСТКОВ. НЕОБХОДИМА СМЕНА ИНТЕНСИВНОСТИ МОЗГОВОГО НАПРЯЖЕНИЯ.

В IV главе мы указывали, что нельзя «перепрыгивать» с одного сложного мозгового процесса на другой. Нельзя, однако, непрерывно загромождать один и тот же участок одним и тем же материалом и напряжением одинаковой интенсивности, — иначе это поведет к непосильной перегрузке.

Если в течение 10 часов напряженной работы мы будем сидеть за одним и тем же делом, совсем не переключая работающих мозговых участков (хотя бы и с перерывами для отдыха), — это лишит творческую работу ее сочности и гибкости. Целесообразнее разделить работу на два сектора: например 4–5 часов писать, остальное время — подбирать материал для последующего писания; или же 5–6 часов (с перерывами) писать, а остальное время заняться новым вопросом, не входящим в первую задачу.

При этом условии наиболее ответственно работающий первый участок на время окажется в тени и соберется с новыми силами и новым материалом: это для него не период бездействия, это фаза подсознательной консолидации материала, невозможная, если не переключиться временно в сторону другого участка. Одностороннее возбуждение допустимо как редкое исключение (при крайней спешке), но не как система.

Точно так же обстоит и с интенсивностью работы. Десятичасовая большая интенсивность в течение суток непосильна для коры, даже при рациональных паузах. Переход к средней и малой интенсивности — эта не «паразитирующие» часы, наоборот, это переход к качественному углублению следующей могучей фазы, начальная проработка которой подсознательно идет уже в стадии средней и малой интенсивности: отступление (не бегство, не сон!), во время которого происходит сложнейшее перемещение боевых сил.

Правила разумного использования подсознательного фонда (о котором мы говорили в гл. V) в основном сводятся к осмотрительной смене работающих мозговых участков и к перестройкам интенсивности работы.

Физиологическое объяснение этого явления — в законе смены работающих систем, в законе чередования этих систем.

В работающем участке мы имеем всегда одностороннее распределение крови, даже при наилучших условиях организации работы. Кровеносное русло на этом участке расширяется: расширяются как сосуды, подвозящие топливо действующему участку (артерии), так и отвозящие переработанную кровь (вены). Общий фонд подвозимого топливного материала увеличивается в этом участке, но соответственно уменьшается питание на других, не работающих сейчас участках.

В этой максимальной мобилизации на работу одной лишь рабочей системы заключается, в общем, величайшая целесообразность (принцип доминанты именно в этом, так как для двух работающих систем не хватает крови, топлива). Но при чрезмерном нажиме на одну и ту же систему получается и величайший вред: непрерывно работающая система перегружается, лишается своей эластичности, а нерабочие участки, долго лишенные достаточного питания, тоже теряют часть своей активности.

Это правило относится как к частным системам, так и к обширным, целостным рабочим группам. Так, исключительный, непрерывный нажим на мозг при игнорировании физического труда — двигательных процессов — опасен для всего организма в целом — и в первую очередь для того же нервного и двигательного аппарата. Или: игнорирование часов пищеварения и постоянная мозговая работа во время наиболее интенсивного пищеварительного процесса ведут к хронической слабости последнего, но вместе с тем, прямо и косвенно страдает, конечно, также мозг.

По линии этого закона чередования рабочих систем организм на протяжении сотен тысячелетий накопил изумительную ритмику в своей работе. Переключая активность с одного участка на другой (автоматически, без наших волевых стараний!), он дает возможность отдохнуть одному участку одного и того же органа и переводит нажим на другой участок… того же органа.

Так, сердце наше, к изумлению многих неосведомленных читателей, никогда не работает полностью: делит обязанности равномерно между своими отделениями — желудочками и предсердиями: итого, оказывается, в течение суток желудочки заняты лишь по 8 часов, а предсердия — по 4 часа. Дыхательный аппарат не менее распорядителен и заставляет различные группы дыхательных мышц работать лишь по 5 часов в день. Пищеварительный аппарат работает 15 часов. Центральная нервная система, наиболее хлопотливая, связанная со всеми процессами тема, занята 16 часов.

Таковы результаты использования закона чередования. Ясно, что мозговой работник всегда обязан учитывать этот закон. На этом же законе строится, между прочим, один из важнейших видов отдыха мозгового работника — относительный отдых[249], заключающийся в перемещении нервного возбуждения из работающего участка в неработавший: первый успевает отдохнуть, хотя работа, иногда очень интенсивная, и продолжается, но другая работа.

Возникает естественный вопрос: как связать, однако, «закон чередования возбуждения» с «законом длительности возбуждения», развернутым в нашей IV главе? При поверхностном подходе ведь может создаться впечатление, что оба закона противоречат друг другу.

Понять соотношение этих законов можно лишь тогда, если подойти к делу диалектически. В чем заключается длительная установка на один и тот же комплекс вопросов? Неужели в том, что все дни, все часы продумывается одна и та же область, одним и тем же темпом, одними и теми же приемами? Конечно, нет. «Сегодня» — это собирание материалов: чтение, записи, систематизация собранного по рубрикам, разверстка по частям плана и т. д. «Завтра» — это литературное оформление накопленного. «Послезавтра» — коллективное обсуждение законченной части работы.

В первой фазе тип работы таков: расширение полей внимания — метод мышления индуктивный (из крупиц, из частей); главный процесс основан на технических, вспомогательных приемах, — непрерывного напряжения нет (хотя работа непрерывная и ответственная).

Во второй фазе область сосредоточения сужена (от одного целевого участка работы к другому), работа творческая, метод синтетический, — напряжение, самоорганизация непрерывные.

Третья фаза: добавляется новый эмоциональный стимул (люди, коллектив, полемика, непосредственная ответственность), формулируются совершенно новые, свежие логические построения (возражения слушателей и реакция на них); мышление идет по путям речевого процесса (речь часто перестраивает наши логические предположения); внимание варьирует — то сужаясь, то расширяясь (в зависимости от логической реакции аудитории или от полемического материала) и т. д.

Тема, как видим, одна, — единая целеустремленность, доминанта — прочная, глубокая, а вместе с тем, как богаты методические варианты работы! На языке физиологии мозга эти «варианты» превращаются в перемещение участков возбуждения.

Нет ничего вреднее для мозга — недели за неделями неотрывно сидеть за одним лишь «литературным оформлением» материала. Варьируя приемы подхода к материалу, мы освежаем не только мозг, но и самый материал, который получает добавочное освещение, строится в новые сочетания, приобретает дополнительный интерес.

С этой точки зрения наш метод «поддразнивания», о котором мы говорили в V главе, хорошо иллюстрирует значимость «закона чередования», однако — с наиболее узкой его стороны.

«Закон чередования рабочих систем» гораздо шире и сложнее «поддразнивания». В последнем — легкое оттеснение доминанты, чтобы дать ей потом с сугубой силой «сердито» прорваться. В «чередовании» же мы действительно основательно отводим «основной рабочий комплекс» вглубь, в тыл, назад, — даем заново устояться его материалу, даем ему пересочетаться и лишь после этого снова к нему возвращаемся. Здесь не «драчливость», но «рабочая дружба» — дружеская смена.

Видов подобных чередований может быть много: а) перемена методов работы (см. выше); б) переход к другим частям работы (т. е. к другому ее материалу); в) смена интенсивности рабочего напряжения; больше или меньше пауз, переход от сложной главы, даже не закончив ее, к более легкой (конечно, с тем, чтобы вскоре снова вернуться к первой); г) более долгий отрыв от работы (даже не законченной) с переходом к новому, непосредственному накоплению свежего материала, живых впечатлений для той же работы; д) временный отход от работы вообще (на 1–2 недели и т. д.), временное переключение на другую область, даже не связанную прямо с данной работой, — в том числе и на легкий физический труд; е) внерабочий перерыв вообще («отдых») — более или менее длительный.

Все эти приемы могут отличаться степенью длительности каждого из этих этапов — от нескольких часов до нескольких дней и даже недель, причем в первую и последнюю фазы работы («раскачка» и «завершение») вариантов надо включать поменьше; в фазе развертывания (третья, центральная фаза) — вариантов можно больше. Одно лишь правило остается в силе во все фазы работы: не создавать конкурирующего участка, — не создавать этими «вариантами» борьбы между двумя мощными доминантами.

С точки зрения «закона чередования» можно бы даже одобрить и наши пресловутые «совместительства», если бы только… материал совмещения целиком зависел от нас. Совместительство действительно содержит в себе ряд черт, включающихся в принцип рабочего чередования; однако черты эти обычно стихийно развертываются: часы дня и дни недели, напряженность заданий, — все это зависит почти целиком от «объективных» условий, т. е. плохо регулируются работником, и в результате вместо «отвлечения» — новая огромная нагрузка; вместо «ухода в тыл» — открытая, жестокая война двух, а то и трех сильных доминант; каждая из этих доминант «обгрызает» другую, и в итоге все они — вместе и порознь — становятся немощными, мозг же в целом «иррадирует», т. е. теряет способность к концентрации вообще.

Таким образом, идя по пути «закона чередования», мы не против совместительств, но за рационализацию их: а) все они должны относиться к одной, центральной, стержневой области работы; б) среди областей совмещения одна должна быть главной по ответственности и нагрузке, другие же — второочередными. Совмещения по нескольким важнейшим секторам не должно быть; в) совмещая — внимательно распределять части времени и части заданий так, чтобы они совпадали с наибольшей продукцией мозга (см. все сказанное в предыдущих главах).

При таких условиях совмещение подчинится «закону рабочего единства», т. е. включится в зону действительного влияния рабочей доминанты. В противном случае — работа под непрерывным волевым нажимом, при постоянном сознательном контроле, т. е. порча как продукта, так и рабочего аппарата.

X

ГИГИЕНА ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ЖИЗНИ УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА.

ИНТЕНСИВНАЯ УМСТВЕННАЯ РАБОТА НЕ ДОЛЖНА СОВПАДАТЬ С УСИЛЕННЫМИ ВОЛНЕНИЯМИ.

Всю серьезную мозговую работу, связанную с наибольшим сосредоточением, требующую наиболее богатых комбинаторных процессов, надо проводить в обстановке спокойствия и без спешки. Умственный труд и без того дорого обходится нервной клетке, — если же связывать его с волнениями, пострадает качественная продуктивность и сугубо поплатится нервная ткань.

Волнения — это бурные колебания кровообращения, которые особенно резко отзываются на кровообращении в черепе. Нарушения же мозгового кровенаполнения являются глубоким бедствием для процессов умственной деятельности. Поэтому если та или иная работа неминуемо потребует волнений, необходимо так спланировать ее, чтобы творческая, наиболее ответственная ее часть была проведена до периода волнений и на последний пришлась бы лишь исполнительная ее часть.

Особо внимательно должны быть при этом учтены публичные выступления. Потрясения, вызываемые ими, двоякого порядка: как волнения — с одной стороны, и как тяжелая речевая нагрузка — с другой. Речевой процесс в большой аудитории, помимо создаваемых им эмоций, является, кроме того, резким механическим ударом по дыханию и кровообращению, отягощая их в дополнение к волнующей нагрузке.

Перед неминуемыми волнениями, перед публичными выступлениями большая мозговая работа должна быть приостановлена, — материал ее должен быть закончен до них. Дни волнений и больших речей должны быть днями особо сурового режима для работников мозга.

Общая гигиена эмоциональной жизни

Для иллюстрации подавляющего влияния «привходящих» эмоций на умственную деятельность воспользуемся яркими опытами, проведенными в психологической лаборатории Академии коммунистического воспитания.

Были исследованы молодые товарищи, поступавшие в Академию. Исследование было сделано до экзаменационных дней и после них. Цель изучения — выяснить, насколько эмоции, связанные с предстоящей тяжелой экзаменационной ответственностью (риск, возможность «провала» и т. д.), отражаются на качестве мозговой продукции, т. е. на подготовке к самим экзаменам.

Казалось бы, яркая целеустремленность налицо: страстное желание выдержать, быть принятым в АКБ. Все организующие усилия тоже приведены как будто в движение: максимум часов на работу, нет отвлечений и т. д. Однако несмотря на это интеллектуальная картина получилась ужасающая.

Волнения, связанные со страхом неудачи, так дезорганизовали мозговой процесс, что резче выступали при исследовании не явления сосредоточения, но явления грубейшей рассеянности; не прочная фиксация воспринимаемого, но ужасающая забываемость. Мыслительные процессы оказались сильно замедленными, мыслительный поток оказался легко «волнуемым», причем в качестве волнующего фактора выступали и впечатления, ничего общего не имевшие с экзаменационными драмами (явление разлитого, общего аффективного возбуждения).

Характерно, что мыслительные реакции, относящиеся к материалу, непосредственно связанному с самим содержанием изучаемых предметов (физика, химия, истмат и т. д.), оказывались наиболее заторможенными: а надо бы, конечно, ждать обратного — ведь это основной материал их мышления в данные дни.

За несколько дней до экзамена эта дезорганизация охватывала всю умственную деятельность, а непосредственно перед экзаменом она разрушала преимущественно те области, которые были ближе всего к содержанию экзаменационного испытания (наиболее сейчас нужные, но вместе с тем именно сейчас наиболее ранимые).

У особо чутких товарищей этот «экзаменационный травматический невроз» давал тяжелые отзвуки и после окончания экзаменов — даже при удаче последних: «рецидив экзаменационной эмоции».

«Привходящая эмоция» давала не только ломку интеллектуального аппарата, но потрясала и всю биологическую сопротивляемость «жертвы».

Исследования крови в разные фазы — до экзамена и после него — показали, что «предэкзаменационная» эмоция резко понижала каталазу крови (один из ферментов, обусловливающих собою интенсивность процессов, протекающих в крови), т. е. грубо подавляла все жизненные процессы организма: понижала сопротивляемость его к инфекциям и т. д.

В текущей общественной работе возможно сопротивление подобным эмоциям и даже — при уменье — переключающее использование их на цели того или иного нашего задания (по примеру артистов, ораторов) (из гл. III). Однако напряжение, вызываемое такой борьбой, тем более попытками переключить, настолько тяжело, что его ни в коем случае не следует сочетать с ответственной частью работы: надо либо покончить с этими эмоциями до ответственной работы, либо «отсрочить» их до окончания последней.

Один из приемов борьбы с эмоциональными отвлечениями при выступлениях — составление детального конспекта: какие бы волнения ни вызывало выступление (огромная аудитория, недовольные реплики с мест и т. д.), — основной процесс организован заранее (конспект), и сорваться с него меньше риска. В таких случаях заучивание доклада наизусть или надежды на импровизацию, «вдохновение» во время самой речи одинаково недопустимы: «эмоция» сорвет работу памяти, и без помощи конспекта прорвется хаос: (это в первом приеме); во втором случае — «вдохновение» то ли будет, то ли нет, — выхода же «без вдохновения» никакого, и лучше вооружиться заранее.

Конечно, огромное значение для гигиены эмоций имеют общая и специальная закалка, как длительная, так и эпизодическая, но о ней много говорилось выше, гл. III.

Половая жизнь и ее эмоции, ее гигиена

Чрезвычайно большую значимость имеют в вопросах умственного труда эмоции, связанные с половой жизнью. Недаром некоторые психопатологи пытались все творческие процессы свести к половому источнику.

Конечно, в таком предположении господствует мистическая чепуха, но вместе с тем нельзя преуменьшать значение половой жизни для умственной деятельности. Надо при этом учесть целую серию вполне научно подтвержденных положений.

Половая любознательность вплетается в общую любознательность — питает последнюю и ею питается. Половое соревнование таким же образом сливается с общественным соревнованием, и т. д. В этом — психологические связи интеллекта и сексуальности.

Биологические связи их чрезвычайно глубоки. Половая железа снабжает своим химизмом мозг не только в области полового его фонда, но и в сфере общетворческого его содержания. В этой области между чувственно-половой областью и общетворческой сферой появляются сплошь и рядом конфликтные боевые взаимоотношения: половое поглощает часть химизма, снабжающего высокие процессы в коре, и последние, соответственно, беднеют.

Бывает и «комбинированное» положение, когда напитавшийся корковым фондом половой порыв, преобразившись в творческий порыв, вплетается в кору и окрашивает ее работу в половые тона. Конечно, по первому и по второму вопросу случаются и обратные отношения: оттягивание из полового к интеллекту.

Очевидно, гигиена и рационализация половой жизни, половых эмоций представляют для умственного труда исключительно большой интерес.

На практике отношения полового и интеллектуального в основном сводятся к следующему:

1. Для умственной деятельности важно, в каком направлении развивается половая эмоция: составляет ли она особую доминанту, противопоставленную текущей рабочей доминанте, или же она может органически включиться в последнюю, стимулируя ее своим материалом? 2. Для умственной деятельности важно, насколько часто совершаются половые акты, так как половой акт одновременно является и значительной химической тратой, и большим эмоциональным потрясением: и то и другое, если они в избытке, питается за счет химизма и эмоций, подлежащих использованию в интеллектуальном аппарате.

Регулирование обоих элементов полового поведения — качественного и количественного — представляет собою одну из сложнейших и наиболее дискуссионных задач в деле организации умственной работы.

Всем известно колоссальное значение так называемой сублимации, т. е. перевода задержанного (сознательно или вследствие любовных «поражений», неудач) полового влечения на пути творческой деятельности. Нельзя, однако, понимать процесс сублимации механистически. Не всякий отказ или отрыв от полового удовлетворения ведет к творческому переключению, и далеко не всегда вообще «отказы» нужны для творчества.

Задержка полового возбуждения, если последнее не отыщет себе своевременных, хорошо построенных путей для творческого использования, может оказаться вредной зарядкой, усиливающей сумму общего, болезненного, внутреннего возбуждения. Наоборот, удовлетворение полового влечения вовремя — ожидание этого момента, борьба за него — может в различные этапы работы оказаться фактором, стимулирующим творчество. Где же «равнодействующая»?

Качественно она, по-видимому, в следующем:

1. Любовно-половая эмоция умственного работника должна быть в теснейшей связи с общественными его устремлениями, со всем содержанием его мозговой коры, идейная близость с любимым человеком, единство исканий, интересов, если возможно — даже общность работы. Это — условие для объединения рабочей доминанты с половой и для подчинения полового общественному: правильно построенная половая жизнь всегда связана с подчинением полового общественному. В таких случаях половое не мешает, но стимулирует кору; кора же, в свою очередь, углубляет и утончает половую жизнь.

2. Половые акты умственного работника должны быть редкими, хотя это само собой следует из первой формулировки: половое влечение как синтетическое завершение объединенного — коркового и чувственно-полового — влечения оформляется в таком завершающем виде не легко и не часто.

3. Ни новых половых эмоций, ни интенсивных половых затрат не должно быть в периоды наиболее ответственной умственной работы.

У мозговых работников чаще всего мы встречаем два типа половых отклонений: 1) уменьшение половой активности — в результате излишних переключений полового химизма в мозговую работу или же в результате длительного мозгового переутомления: половая астения; 2) искусственное взвинчивание половой активности, являющееся обратной стороной непрерывного, напряженного мозгового сосредоточения (половая гиперэмоция): «рассеяться, развлечься, развязать эту вечную скованность, оживить монотонный фон умственных процессов» (тяга к частым половым переменам, лишним половым актам и т. д.).

Второй тип полового отклонения обычно встречается у лиц подневольного мозгового труда («не по призванию») или же у лиц, еще не привыкших к настойчивой умственной работе, которая с первых этапов может показаться однообразной, серой, «безэмоциональной», — или же у страдающих раздражительной слабостью (см. гл. II).

Первый тип — половая астения мозгового работника — встречается сейчас довольно часто. Огромный новый социальный слой, недавно внедрившийся в серьезнейшую мозговую работу, потребовал со стороны желез своей внутренней секреции колоссальных затрат. Мозг, как уже указывалось, в своей работе питается всей биохимической наличностью, и в одну из первых очередей — тем химизмом, который выделяется половой железой. Поэтому слишком поспешная, сгущенная, и в особенности плохо организованная, мозговая работа является фактором значительной утечки непосредственно-половых возможностей.

Отсюда и довольно частые «половые церебрастении» даже у сексуально скромной части нашего молодняка, рано и сверх сил нагрузившего свой мозг. Правда, мозг советской демократии оказался неизмеримо выносливее и творчески богаче, чем это мыслится зловещим сплетникам типа Питирима Сорокина[250].

Однако нерациональная его нагрузка, несоблюдение всех тех принципов, о которых мы говорили выше, и скверная техника самой работы — оказываются тяжелым ударом для половой секреции.

Не в лучшем положении оказывается и группа «взвинченных». Лишь в первое время эта «активность» производит, наружно, впечатление повышенной половой потенции. На самом же деле «взвинченность» — продукт раздражительной половой слабости, за которой следует уже и настоящий половой упадок. Мозговая перегрузка, в особенности спаянная с половой перегрузкой, фатально ведет к сексуальной астении.

В основу половой гигиены мозговика должен, как мы говорили уже, лечь принцип: у половых актов и у мозговой работы имеется общий, питающий их источник. Повторяем, принцип этот никак нельзя толковать механически-равномерно в обе стороны. Первая половина принципа: чем грубее и дезорганизованнее протекает половая жизнь, тем хуже для мозговой продукции, лишающейся одного из крупнейших — питающих и организующих ее — источников. Вторая половина: чем менее рационально налажена мозговая работа, тем больше она утомляет и тем дороже она обходится для половой секреции.

Вторая часть нашей формулы полна стопроцентного оптимизма в отношении к сексуальности мозговика. Рационально (хотя бы и очень много) работающий мозг — мозг живущий и действующий в хороших общегигиенических условиях — не создает полового импотента. Мозговая работа, насыщенная ярким эмоциональным целеустремлением, протекающая в условиях бодрящего общефизиологического тонуса, поддерживает в устойчивом состоянии также и весь психобиологический аппарат сексуальности.

Пресловутая «приватдоцентская потенция» (резко пониженная) характерна для буржуазно-интеллигентского Запада с его интеллектуальной однобокостью, физиологической выхолощенностью («голый мозг — без тела»), лихорадочным карьеризмом, работой поневоле. Общественный, культурнический, научный актив СССР, со своей могучей боевой целеустремленностью, волевой напористостью, ярким и бодрым эмоциональным фондом, с его полнотой жизненных впечатлений, застрахован от «приватдоцентской» болезни: общий жизненный тонус его поставлен в особо благоприятные условия, т. е. и половой тонус. Однако… Однако лишь при обязательной предпосылке: синтез «тела» и «духа», — гигиеническое равновесие психофизиологических сил. При этом условии мы не получим, правда, «потентов» типа случных жеребцов, но половая активность будет вполне достаточной для создания здорового потомства, для питания общей жизнерадостности и для насыщения ею любовных эмоций.

В общем, половой «аскетизм» вовсе не полезен для вполне физиологически созревшего умственного работника. Представлять механически переключение полового химизма в мозговую активность было бы, повторяем, нелепостью. Формула: «сбереженное в половом уйдет на мозговое» — вульгарна и неправильна. Иначе все действительные аскеты были бы высоко талантливыми людьми, чего на самом деле, конечно, нет.

Химизм половой железы претерпевает сложные изменения до включения его в мозговую кору, и бодрость общего тонуса, эмоциональный подъем играет в этом отношения решающую роль. Без бодрого жизненного тонуса половой химизм не «сублимируется» (не перейдет в творчество), а «конвергируется», т. е. переключится на паразитические пути и создаст самые тяжелые виды страха, подавленности, возбуждения и другие проявления общего нервного перенапряжения.

Бодрый тонус, однако, в значительной своей части питается также и половыми эмоциями, которых, следовательно, вовсе не следует исключать из обихода мозгового работника (есть и такая тенденция — «толстовское рационализаторство»). Половая жизнь, половая любовь занимает очень крупное место в тонизировании мозговой работы: любовное целеустремление, радость влечения, разрядка излишнего возбуждения, освежение тканей после полового акта и т. д. Все дело лишь в том, чтобы половая эмоция умственного работника была в полной гармонии с мозговой корой, чтобы первая регулировалась и подчинялась второй, а не наоборот.

Голый, разнузданный половой инстинкт, не сдерживаемый социально-этическими и творческими тормозами, является злейшим врагом продуктивной мозговой работы. Мозг, мозговая деятельность обязывает к скромности в половых отправлениях: не к аскетизму, но к скромности — как в области частоты половых актов, так и в области полового разнообразия. Серьезно работающий мозг требует в половом вопросе экономии даже и при наличности больших физиологических возможностей. Каковы же цели «половой экономии» мозговика?

Первое — сберечь дорогой химизм для высоких мозговых процессов. Если нет механического знака равенства между этой экономией и получающимся в результате творчеством, — все же излишние растраты — удар, в первую очередь — именно по творчеству.

Вторая цель «половой экономии» — уберечь головной мозг от частых и бурных физиологических потрясений, каковые всегда несет в себе половой акт. Мозговая кора, профессионально работающая, представляет собою хрупкую, чрезвычайно чувствительную область, остро реагирующую на всяческие грубые физиологические травмы, ей причиняемые.

Между тем половой акт всегда является большим сердечно-сосудистым и общим эндокринным сотрясением организма, особенно сложно отдающимся именно в центральном нервном аппарате: изменения сосудистого тонуса, кровяного давления, значительное ослабление общего кровообращения и даже состава крови — при половом акте и после него, — все это, в скромной дозе полезное, в избытке создает антитезу: нарушения тонкого психизма, подавленность, утомление. Ведь интеллект и эмоции — и без того дорогой для мозга расход, поэтому надо быть сугубо осторожным с особо сложными и могучими эмоциями, каковыми являются эмоции половые.

Третья цель режима половой экономии мозговика: не опускать слишком часто мозговую кору «в низшие» психофизиологические этажи. Половой инстинкт, прорвавшийся к непосредственному удовлетворению, на некоторое время ослабляет тонкость и сложность высоких кортикальных процессов. Даже сдерживаемый и регулируемый корой, он все же содержит в себе слишком много «подспудного», бессознательного, подкорково-спинно-мозгового материала, — слишком много, чтобы можно было часто давать ему непосредственно прорываться. Сложная работа высших эмоций, поддерживаемая устойчиво регулируемой половой эмоцией, срывается, однако, если слишком часто будет срываться половой регулятор.

Наконец, четвертая цель половой экономии связана с ограничением в разнообразии половых объектов. Новые «персональные» половые установки, создавая новые участки возбуждения и отвлечения в мозговой коре, являются сильными конкурентами для тех полей внимания, которые заняты творческой работой. Если могучая, глубокая, длительная любовь консолидирует эти творческие поля, насыщая их новым энергетическим материалом, «пестрая» любовь раздробляет эти поля, мешает творческой концентрации, нарушает цельность и ценность наиболее ответственной ассоциативной работы.

На самом деле, действительно серьезно работающего мозговика не потянет ни на частые половые акты, ни на «половую пестроту». И вовсе не потому, что он относится к группе импотентов, — исключительно потому, что высоко развитая и многочасно занятая кора подчиняет деловой инстинкт себе, связывая его своим содержанием, внося в него сосредоточенность, устойчивость, упорядоченность, глубину, сложность. Мозговик не потянется к половому без коркового окружения этого полового, — последнее же очень привередливо и не станет формироваться под влиянием любого случайного, нового возбуждения.

Половая избыточность и растрепанность отдельных слоев мозговиков — симптом плохого их мозгового состояния:, очевидно, творческая их самоорганизация и качественная продуктивность слабоваты. В итоге они дорого поплатятся и в области интеллектуального, и в области полового «производства»: будущие церебрастеники плюс половые астеники — одновременно.

Мозг — дорогой аппарат и легкомысленного с собой обращения не терпит. Частота и растрепанность сексуальности у мозговика вообще вызывает неврологическую тревогу: очевидно, человек, способный при большом мозговом напряжении на большое добавочное половое напряжение, находится в стадии искусственного «навинчивания» возбуждения, каковое слишком часто сигнализирует начавшуюся раздражительную слабость. Вместо гордости повышенной потенцией приходится, как видим, именно в этом периоде быть сугубо начеку.

Возражения, будто половое разнообразие толкает мозговое творчество («новый интерес, новый стимул, новая цель — новое творческое возбуждение»?!), легко отводятся указанием, что воистину богатая и сложная мозговая работа не требует частой перемены своих объектов и добавочного подталкивания, — наоборот, боится последних. Очевидно, с такой мозговой работой что-то неладное творится в исходных ее корнях, и половое ее питание окажется вскоре равноценным алкогольному и наркотическому питанию.

«Пестрые» половые стимулы действительны лишь в мозговой работе, насыщенной авантюризмом, или же в специальностях, связанных с непосредственным культом полового начала (порнография в искусстве и пр.). Здесь острое специфическое навинчивание действительно является «профессионально полезным», но нашей задачей не является писать о гигиене для этого сорта «мозговых деятелей».

Высокая культура мозга несет с собою не половую слабость, но половую углубленность, сложность, сдержанность. Таковы половая установка и половая гигиена серьезного умственного работника.

XI

УМСТВЕННЫЙ ТРУД И ОБЩЕКУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ РАБОТНИКА.

МОЗГ УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА ТРЕБУЕТ НЕПРЕРЫВНОГО РОСТА ОБЩЕКУЛЬТУРНОЙ КВАЛИФИКАЦИИ.

Все, что выше говорилось о доминантной установке, об использовании подсознания, ритмизации и пр., осуществимо лишь при условии непрерывного культурного роста работника в соответствии с ростом запросов среды. Среда непрерывно обновляется, усложняется, выдвигает новые требования, и разучиться отвечать на них — значит потерять способность мозгового маневрирования, т. е. в итоге потерять способность руководства мозговыми процессами вообще.

Тот, кто отстает в своем общем культурном росте, не только социально, идеологически теряет, но и теряет грубо-производственно, так как мозг его хуже работает и количественно, и качественно. Мы знаем десятки добросовестнейших, упорядоченных работников, залезших по горло в работу и оторвавшихся от общекультурных изменений и запросов среды. И что же? Вскоре, неожиданно для себя, они оказываются негодными работниками вообще. Погрузившись целиком в узко специальные отрасли своей производственной работы, они рвут общие нити, связывающие их с жизнью, культурно дичают, т. е. выдыхаются творчески, а в конце концов — и производственно, так как «умственное производство» питается из общетворческого, общемозгового источника.

Общая целеустремленность — основа основ деятельности умственного работника. Содержание и направление миросозерцания, общекультурный уровень — главный источник опыта, откуда черпает свой материал любой процесс умственной деятельности. Ни один бытовой шаг вверх и вниз, ни один этап культурного подъема и срыва не оказываются безразличными для той работы, которую ведет мозг.

Особенно хорошо запоминается то, что ближе общему содержанию личности. Особенно легко понимается и усваивается то, что имеет в мозгу больше общих связей, больше общих впечатлений и подтверждений. Специализация даже на такой обширной области, как политика, хозяйство, не терпит, однако, отрыва от художественных областей; закон смены работающих систем и метод «поддразнивания» здесь связываются с новым законом: законом расширения и углубления общих целеустановок.

Максимальная концентрация внимания, связанная с наиболее узким полем этого внимания, делается возможной лишь при максимальной шири в области общих вопросов: чем богаче в области «широкого», «общего» — тем продуктивнее этапы, требующие специализации, сужения, концентрации. Человек, умеющий наряду со своей научной работой читать и художественную литературу, будет гораздо сильнее вооружен и в специальной своей сфере. Человек, дополняющий свою техническую квалификацию сведениями из экономики и биологии, легче усвоит новое, свежее — творческое — содержание из своей же специальности.

Мозговая работа, как бы узка ни была она, никогда механически не изолируется от прочего мозгового материала, — она питается его фондом и дает туда свой же резонанс: чем богаче, сочнее эти взаимные связи, тем полноценнее специальная, узкоцелевая продукция, тем меньше нужно для нее нарочитого нажима, особых усилий.

Если некоторым, будто бы особо расчетливым людям часто кажется, будто из недельного времени нельзя преступно выкраивать часы для «роскоши» — для чтения по более широким вопросам, тем более — для впечатлений, не связанных прямо с работой (художественная литература, музей, театр и т. д.), эта расчетливость не заслуживает похвалы: «широкие» материалы для мозга — то же, что прочный фундамент для дорогого здания: роскошь ли — строить прочный фундамент?

Мозг так же легко разрушается, раскалывается, дезорганизуется (иррадиация), как и плохо сконструированное здание.

Требование непрерывного общекультурного роста для мозговика — не «интеллигентщина», не «мечтание», но один из основных устоев рационализации умственной деятельности. Общий режим, рабочие часы, — тем более время рабочих пауз и отпусков — обязательно должны учитывать и эту важнейшую область повседневного мозгового питания.

XII

ОТДЫХ И ДОСУГ УМСТВЕННОГО РАБОТНИКА.

ДАЖЕ ПРЕДЕЛЬНОЕ ВЫПОЛНЕНИЕ ВСЕХ ПРЕДШЕСТВУЮЩИХ ПРАВИЛ ПО ГИГИЕНЕ И РАЦИОНАЛИЗАЦИИ МОЗГОВОЙ РАБОТЫ НЕ ДАЕТ ЭФФЕКТА, ЕСЛИ НЕ НАЛАДИТЬ ВМЕСТЕ С ТЕМ ПРАВИЛЬНУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ ОТДЫХА И ДОСУГА.

Работающий организм утомляется, т. е. отравляется продуктами обмена веществ (засорение тела ядами) и истощается благодаря расходованию составных частей работающих органов (порча органов).

Утомление выражается субъективно в затруднительности продолжения работы, в ряде неприятных ощущений, в ухудшающемся общем самочувствии; объективно это сказывается в ухудшении качества работы, в замедлении ее темпа, в появлении многих добавочных процессов, которые до того оказывались лишними.

В частности, нарастающее утомление работающего мозга ведет еще к временному усилению его возбуждения — к так называемой раздражительной слабости. Состояние утомления вообще заключает в себе элементы величайшей целесообразности. Утомление — самозащита организма против попыток работника перейти грани биологически возможного.

Утомление при физическом труде вначале оказывается местным, ограничиваясь сферой одного лишь работающего органа, в котором и накопляются ядовитые продукты. В дальнейшем, если не приостановить работу, оно превращается уже в общее утомление, так как яды переносятся током крови по всему организму. Для работающего же мозга утомление сразу, тут же оказывается общим состоянием, так как этот орган по своему физиологическому значению непрерывно связан со всеми процессами в теле, и нарушения в его работе немедленно отражаются во всех функциях организма.

При «физическом», мускульном утомлении организм энергично пускает в ход ряд средств, направленных на нейтрализацию ядовитых продуктов: печень, эта главная противоядная лаборатория, перерабатывает в себе ядовитые продукты; грудная клетка усиливает и ускоряет дыхательные экскурсии — для увеличения количества кислорода в организме, с целью ускорить им процессы сжигания ядов; сердце ускоряет и усиливает свои удары для ускорения тока крови по телу — с целью быстрейшего удаления ядов (дыханием, мочой, потом): почки интенсивно работают — для энергизации тока мочи, выводящей яды утомления, и т. д.

Вся эта нейтрализующая, противоядная защитная система, обслуживающая мускульный труд, оказывается гораздо менее удовлетворительной при борьбе с умственным утомлением. Ведь мозговая работа обладает «профессиональной способностью» подавлять как раз те функции, которые больше всего нужны для борьбы с ядами утомления: дыхание замедляется, сердце работает более вяло, потоотделение уменьшается (спазм сосудов кожи) и т. д.

Да и субъективный порог утомления — гораздо менее точный при умственной работе, чем при физическом труде, так как состояние душевного возбуждения (эмоция), волевой нажим, даже возбуждение от самого утомления могут заставить мозг работать значительно дальше той грани, которая является объективно, биологически законной.

При физическом труде отработанная ткань очень легко восстанавливается, так как мышцы обладают несложным анатомическим строением. В умственной работе основа ее — нервная клетка — обладает сложнейшей структурой, изменение которой очень медленно восстанавливаются. Малейший «перегиб» в этой области, вызывающий более глубокий изъян в нервной клетке, ведет к невосстановимым изменениям в ней (утомление перешло в истощение).

Следовательно, при мозговой работе надо учесть три осложняющих обстоятельства: а) худшую деятельность организма по нейтрализации ядов утомления; б) легкий переход через границы допустимой работы; в) трудную восстановимость отработанных частей органа.

Ясно, что щепетильность, осторожность в отношении к умственному утомлению должна быть максимальной. Предупреждение утомления и борьба с ядовитыми продуктами его не «филантропия», но основное условие хорошей работы. Иллюстраций этого бесконечно много.

Так, в одном экспериментальном случае[251], до момента рационализации работы, до правильного построения ритмики работы и отдыха, продукция одного рабочего в день выражалась в переноске 12 тысяч килограммов (погрузка болванок). После внимательных вычислений этапов работы (на три рабочих процесса 43 % времени, на отдых — 57 % времени) и перестройки методики ее продукция увеличилась до 58 880 килограммов в день (в пять раз), при том же числе рабочих часов.

В другом случае[252] две группы солдат (английских) конкурировали на скорость: группа одинакового состава, одинаковой силы. Задача — рытье окопов. Первая группа работала с большой энергией, но без перерывов. Вторая разделилась на три подгруппы, каждая из которых работала лишь по 5 минут (ритм: 5 мин. работы — 10 мин. отдыха). В итоге — вторая группа оказалась у цели… скорее.

Опыты эти, убедительные для мускульного труда, тем более обязывают в отношении к умственному труду, требующему сугубой эластичности и свежести работающего органа.

К сведению дон-кихотов, воюющих с принципом отдыха: кровь, извлеченная из тела утомленного работой, до того вполне здорового человека и впрыснутая в кровь совершенно здорового, не работающего животного, вызывает у последнего резкое ослабление двигательных процессов, грубое понижение мышечной возбудимости и эластичности, серьезные изменения в коре мозга.

Ясно: утомление — это яд, и фразеология, даже при лучших намерениях, направленная против борьбы за отдых — это фразеология непроходимой глупости и тупого ханжества.

Сон. Основа всех видов отдыха мозгового работника — это сон.

Мускульный аппарат отдыхает, как только прекращаешь работу: он тогда бездействует в истинном смысле слова, т. е. отдыхает. Мозг же, как мы знаем, даже после приказа о прекращении работы, после ухода от стола, от книги продолжает все же работать, и максимальный отдых, которого может добиться умственный деятель, — это только отдых сна.

К несчастью, даже сон далеко не всегда обеспечивает отдых, так как и в содержание сна вклинивается то «непрожеванный» за день материал, то остаточное общее возбуждение. Вот почему забота о сне и рационализация способов использования сна являются ответственнейшей главой гигиены умственного труда.

Если нет количественно достаточного и качественно хорошего сна — нет удовлетворительной мозговой работоспособности, и дальнейшая работа идет уже под нажимом за счет невосстановленных резервов (за счет истощения, т. е. изменения самой нервной ткани). В то же время по сну, по его качеству, по степени освежения и отдыха, даваемого сном, всегда можно судить о том, насколько рационализирована умственная работа данного человека: сон часто портится не из-за большой работы, но из-за плохо налаженной работы, проводимой к тому же в условиях хаотического быта.

Можно удвоить интенсивность работы и в то же время удвоить качество сна, если… усвоить при этом рационализаторские приемы. Кто плохо спит, тот плохо работает, — эта формула для умственного работника равнозначна с обоих концов: а) от плохой умственной работы, от плохо налаженной умственной работы — плохой сон; б) от плохого сна — плохая работа.

Как по температуре, по пульсу и т. д. при острой болезни можно судить о степени развития инфекции и о силе сопротивления организма, так и по типу сна можно четко выяснить степень правильности рабочего и бытового поведения мозговика. Если со сном плохо, надо срочно пересмотреть величину и качество нагрузки, приемы и обстановку работы, условия быта и пр.; при внимании, при элементарной культурности здесь можно многое предвидеть. При дальнейшей же пассивности — невознаградимая потеря для социалистической культуры, которая так остро нуждается в хорошо работающем мозге творцов ее.

Получается «каламбурное» положение: вопрос о сне — одна из острейших проблем культурной революции. Но этот «каламбур» насыщен тяжелейшим драматизмом, и пусть издеваются над ним те, кто желает бессонницы бойцам армии пролетариата.

Отличие у сна работников мускульного и умственного труда заключается еще и в том, что сильное мускульное утомление, требуя сна, дает сон, в то время как сильное умственное утомление, тоже требуя сна, этого сна не дает — дезорганизует сон. Вот почему первое правило для сберегания сна: не доводить мозг до сильных степеней утомления.

Механическое предоставление для сна определенного числа часов (даже нашей нормы — в 8 часов) еще не дает сна: человек может систематически ложиться в определенное время с благочестивым расчетом на нормальное число часов сна и столь же систематически может все эти часы — или большую их часть — не засыпать, вставая с постели более уставшим, чем ложась в нее. Называется это известное всякому мозговику состояние бессонницей.

Бессонница может быть случайной — в ночи после особо сильных нарушений мозговой гигиены, но она обладает особым качеством после нескольких повторных «случайностей» легко переходить в хроническую. Часто повторяющаяся бессонница — сигнал грозного бедствия для умственного работника. Кровообращение в мозгу извращается, застойные остатки и ядовитые продукты после вчерашней работы из черепа не удалены, общий обмен нарушен, — основные физиологические функции подавлены (кровообращение, дыхание, пищеварение).

Но испорченная нога не может работать дальше, так как она биологический примитив — исполнительский орган, между тем как испорченный мозг — сложнейший, богатейший, инициативный орган — продолжает еще работу: сон ухудшается сугубо, и начинаются… неврозы умственного работника, а за ними — ранний склероз мозга и сердца, грубые расстройства в железах внутренней секреции и т. д. и т. д. Отсюда — и чудовищная, преждевременная смертность нашего лучшего актива.

Чем в основном питаются хронические расстройства сна умственного работника?

1. Чрезмерным количественным мозговым напряжением: количественной перегрузкой непосильной работой, слишком быстрым темпом работы, слишком сильными эмоциональными добавками к труду и т. д. Остаток напряжения вторгается в сон (см. выше гл. I).

2. Недостаточной рационализацией методики мозговой работы: без учета личных черт и прочих правил до организации доминанты и подсознательной деятельности, без должной систематизации различных секторов работы, без планировки ее и т. д. (см. выше, гл. III и др.). Остатки работы вторгаются в сон.

3. Недостаточным или качественно несовершенным питанием — в смысле соответствия его специальным тратам мозговой работы: нервная ткань, не восстановленная питанием в своих тратах, перевозбуждается и портит сон.

4. Общими изъянами повседневного режима и разлаженностью в связи с этим всех физиологических функций (дезорганизация подкорковых механизмов): расстройство кровообращения, дыхания, пищеварения врываются в сон непосредственно (как «рефлексы» из соответствующих органов: удушье, давление, тяжесть, тошнота и т. д.) и «посредственно» — путем отравления самой нервной системы.

5. Искусственными возбудителями, которыми часто пользуется уставший работник для добавочного «повышения» продукции (вино, табак, половые излишества): перегружая и отравляя нервную систему, эти «чудодейственные усилители» мозга уродуют, кстати, и сон.

Имеется ли особая, специальная гигиена сна? Из развернутых сейчас соображений о причинах бессонницы явствует, что без радикальной реформы во всех областях работы и быта сон улучшить нет возможности.

Специальных рецептов для получения хорошего сна не существует. Все частные способы улучшения сна большей частью используют искусственные приемы, которые в дальнейшем лишь углубляют порчу сна, так как отучают организм от естественных путей самоусыпления.

Конечно, неплохо, если имеешь возможность получать перед сном теплые ванны, так как они смягчают возбуждение уставшего мозга; но при длительном пользовании они теряют свой эффект, так как тело привыкает к их температуре и относится к ней в дальнейшем безразлично. Следовательно, и на ванны надо смотреть как на временное, узко-лечебное средство (т. е. не постоянное, не бытовое), недействительное без коренной реорганизации работы и быта.

Такое же значение, но еще меньшее, имеют горячие ножные ванны: отвлечение крови от мозга, и этим — смягчение его возбуждения. Длительное применение этих ванн расслабляет сосудистую систему ног, приучает мозг к пассивному опорожнению от излишней крови, т. е. отучает от эластичной, активной борьбы с этими излишками, и кроме того, быстро превращается в привычку, т. е. перестает влиять.

Применение снотворных лекарств является для сна самоубийством: ослабляются естественные автоматизмы сна, организм привыкает к внесению инородного начала для смягчения возбуждения, что в корне уродует как раз те процессы, из которых должен бы формироваться здоровый сон; кроме того, сами снотворные являются сильным ядом, вредным именно для нервной системы.

Очевидно, для борьбы с бессонницей к лечебным средствам надо прибегать лишь в крайнем, безвыходном случае, когда иного пути нет, а вмешательство срочное необходимо.

Что же касается общей системы работы и быта, при реализации ее в целом, можно из нее извлечь и отдельные частности, имеющие более близкое отношение к борьбе за сон: а) вся активная мозговая работа должна быть кончена не позже чем за час до сна; б) в вечерние часы, во всяком случае последние 2–3 часа перед сном, изъять все сильно возбуждающие впечатления; в) в вечерние часы не вести той работы, которая потребует сложного дальнейшего подсознательного усвоения; г) последнее питание провести не позже чем за 2–2 ½ часа до сна; д) непосредственно перед сном пройтись 20–30 минут по улице; е) спать в хорошо проветренной комнате (если погода позволяет — и при открытых окне, форточке), хорошо закутавшись; в квартире с иссушивающим центральным отоплением (паровое) на ночь развешивать на батареях мокрые простыни; ж) в ночи после дня с сильной нагрузкой воздержаться от половых актов.

Все эти меры, повторяем, не улучшат сна, если они не будут органически связаны с радикальным улучшением всей системы работы и быта.

Однако сон представляет собою лишь центральную часть главы об отдыхе умственного работника. Имеется целая система отдыха мозговика, игнорирование которой лишит работника и сна.

Как существует целостная система работы и быта, так в ней существует и особая система отдыха. Все звенья этой системы — системы отдыха — должны быть прочно приделаны одна к другой, — лишь при этом условии работник получит и хороший сон, и богатую рабочую продукцию. В основном эта система отдыха могла бы расслоиться на четыре главных отдыха[253]: а) максимальный отдых; б) отдых — подсознательная работа; в) отдых-переключение;

г) отдых переходный.

А. В группу «максимального отдыха» входит не только сон, но и всякое иное наше состояние, в котором мы пытаемся обеспечить себе по возможности полный отрыв от всякой нагрузки, в том числе и от подсознательной нагрузки (поскольку это в наших силах: см. гл. V).

Условия для получения этого типа отдыха, конечно, равнозначны с предпосылками сна: заранее уменьшить общее напряжение, освободиться от «непрожеванной» завали, оторваться от рабочей и вообще возбуждающей обстановки («напоминающей», «толкающей», «раздражающей»); после такого отдыха не сразу начинать интенсивную, сложную работу — дать «собраться» развязавшейся мозговой механике.

Такой тип отдыха, помимо сна, занимает очень крупное место в серии наших рабочих перерывов, отпусков и т. д. Среди дней и недель нашего отпуска, планируя различные части его (путешествие, чтение беллетристики и пр.), необходимо заранее учесть, спланировать вполне прочное место и для этого типа отдыха — кроме сна: на несколько часов в день во время отпусков делаться совершенно «безмозглым», приняв соответствующие меры, — оторваться от всех забот, стараться ни о чем не думать: «спать наяву». Надо заранее продумать, какая часть дня, недели, года может и должна быть использована именно для этого типа отдыха: когда он окажется наиболее нужным и наиболее осуществимым.

В течение рабочего дня этот тип отдыха должен захватить тот час перерыва, который мы обязаны получить после обеда; в течение недели — несколько часов из свободного дня, и т. д.

Б. Второй тип отдыха, которого совсем не знает мускульный работник — это отдых — подсознательная работа.

О подобном «своеобразном» типе мозговой деятельности мы уже слышали в гл. V, но там мы рассматривали этот материал как тип активности, здесь же развернем его как тип отдыха.

Если принять все меры по максимальной концентрации мозга на нужном задании, если собрать нужные материалы, построить вводный план, — тогда наступает момент, в течение которого полезно временно отойти от сознательного напряжения в этой области и «уйти в пустоту». Разница между «максимальным отдыхом» и этим состоянием такая: там все меры приняты для того, чтобы не было подсознательного груза — никакого груза; здесь же все меры приняты, чтобы максимальный груз сейчас взяло на себя подсознание, освободив на время сознание от напряжения, усилий, обязательств.

Но ведь это же работа, — не отдых! — скажут нам. Да, работа, поскольку через некоторое время без дополнительных сознательных усилий мы получаем «стихийный», «неожиданный» продукт. Но вместе с тем — и отдых, так как волевого нажима, нарочитого сосредоточения, осознанных процессов в этот период не было. Что подобная установка, несмотря на «работу», действительно дает отдых, подтверждается и физиологическими, и психологическими данными: улучшением аппетита, пищеварения, обмена, кровообращения и, что особо важно — сна, укреплением сознательного внимания после перерыва и т. д.

Этот тип отдыха удается лишь тому, кто умеет хорошо организовать свое подсознание (гл. Ill, V). Времяпрепровождение подобного периода не обязательно безмозглое, но ни в коем случае не активные, инициативные процессы: «жить рефлексами» (слушать музыку, смотреть картины природы, легкий физический труд и т. д.).

Включить второй вид отдыха в суточный и прочий план трудно, так как он вытекает из типа и нужд работы (не всегда требуется перемещение процессов в подсознание).

В. О третьем типе отдыха мы тоже уже слышали, но в связи с рассмотрением активной, рабочей его стороны. Надо перемещать участки рабочего возбуждения, — говорили мы. Перемещать — для усиления интенсивности вновь поднятого участка. Однако участок, от которого мы отошли, сейчас ведь отдыхает. Было бы несчастьем, если бы в ход пускались сразу все наши рабочие участки мозга: переход к новому участку — это отход от прежде работавшего, который и включается в фазу отдыха: отдых — переключение, отдых — от переключения.

Работа, как видим, продолжается, но и отдых одновременно налицо: чередование рабочих систем. Положим, я совмещаю медицинскую работу с педагогической: переход ко второй — отдых для мозговых областей, занятых первой. Общественная же работа является, таким образом, для меня отдыхом от обоих специальных типов деятельности. Но мы уже сообщали, что нельзя переключаться «до бесчувствия» (гл. IV): частые и пестрые переключения участков работы — дополнительный груз, а не отдых. Кроме того, без отдыха первого и второго типа третий тип отдыха один ничего не дает, так как сознание при нем непрерывно напряжено: процесс наиболее дорогой для мозга, наиболее дорого биологически стоящий.

Нормировка этого типа отдыха в серии других должна быть целиком подчинена принципам, выявленным в гл. IX — по вопросу о методике чередования рабочих систем.

Г. Наконец, четвертый тип отдыха — отдых переходный, — отдых как этап, переходный от тяжелой работы к максимальному отдыху.

Какие бы часы ни фиксировали мы для максимального отдыха, мы никогда не используем этих часов полностью, если сразу после тяжелой работы будем пытаться проникнуть в этот отдых. Остаточное возбуждение еще слишком велико и долго не рассеивается. Необходимо смягчить это возбуждение заблаговременно, постепенно понизив интенсивность работы — так, чтобы к фазе максимального отдыха «остаток» оказался минимальным.

Очевидно, подобный отдых является относительным, оказываясь лишь количественным понижением проводимой до того нагрузки. Так, чтобы легче уснуть или максимально «забыться», надо перед тем тяжелую работу по планированию доклада или по литературному его оформлению заменить более легкой — по собиранию материалов (больше исполнительской установки, чем творческой). Речь как сильно возбуждающий процесс перед уходом «в максимальный отдых» должна замениться легким чтением или слушанием чужой речи.

Неплохо, если после усиленного груза, до «отдыха № 1», мы слегка займемся физической работой и т. д. При подобном переходном отдыхе можно включиться в «главный» отдых уже без «непрожеванных» остатков, что обеспечит хорошее качество главного отдыха.

Этот тип переходного отдыха ценен и при использовании третьего типа — отдыха-переключения: два напряженно работающих участка, сменяющих друг друга, лучше приготовятся к этой смене, если первый, переключающий, участок постепенно понизит силу своего напряжения; это даст возможность второму — принимающему — участку постепенно же войти в работу: переходный отдых, т. е. понижение напряжения, окажется и здесь незаменимым подспорьем.

Отдых и «досуг», «развлечения».

В общем, все виды так называемого «свободного» времяпрепровождения умственного работника могут быть включены в ту или иную описанную нами выше группу отдыха. Так, чтение художественной литературы («досуг») научным или политическим работником — это чаще всего «отдых — подсознательная работа»: для высококультурного человека — это уход от главного, трудного — в легкое, почти «в пустоту»; но это же чтение — «отдых-переключение» для человека более слабой культуры (трудный процесс, сменяющий другой, обычный — тоже трудный процесс).

Ясно, что люди разного культурного богатства, т. е. разной степени подготовки к художественной литературе, театру и пр., должны по-разному биологически расценивать один и тот же тип «досуга»: для одних — это тоже большая нагрузка, но с иным материалом (отдых «№ 3»), для других — это максимальное отвлечение от активированной, волевой умственной работы (отдых «№ 2»), для третьих (профессионалов художественной области: беллетристы, поэты, драматурги, актеры и т. п.) — это отдых «№ 4», так как вместо построения своего материала они читают тот же, но чужой профессионально-обычный материал (та же область работы, но более легкая).

Однако никогда этот тип отдыха не явится максимальным отдыхом, так как последний не терпит никакой мозговой активности: идеально полный мозговой покой.

Отсюда и разная планировка одного и того же типа «досуга» во времени (количество), разная связанность с другими частями работы, с бытовыми процессами (качество). Вместе с тем, необходимо помнить, что область художественно-эмоциональных впечатлений является одним из полезнейших источников отдыха умственного работника независимо от его специальности. Эмоции, испытываемые при чтении беллетристики, при сценических, музыкальных впечатлениях и т. д. (театр, кино, радио), «развязывают» мозг, понижают его напряжение, освежают его новым, непривычным и сравнительно нетрудным материалом.

Вместе с тем, они увеличивают чувство жизни у читателя, зрителя, слушателя, заставляя его сопереживать — увязывать новый, богатый материал с собою: надо помнить, что напряженный, непрерывный умственный труд нередко понижает «чувство жизненного тонуса».

Мало того: они расширяют общий кругозор работника, способствуют его общекультурному росту, который зачастую тормозится постоянной специализацией.

Такова ценность тех категорий отдыха, которые возникают из художественных впечатлений. В этой области, однако, мозговику часто угрожает опасность: погоня за дешевыми эффектами, за бравурным, возбужденным, оглушающим материалом — за бульварной халтурой с ее «ужасами», «страстями», «чудесами», «неожиданностями»! К этим будто бы «отвлечениям» — стихийная, слепая тяга перенапряженного мозга: желанье забыться, оторваться, противопоставить утомляющей обычности невиданное.

Этого же рода тяга мозговика адресуется головоломкам, рискованным, возбуждающим страсти развлечениям «Луна-парков», «цирков» и пр. (у Горького: «Город желтого дьявола»), азартным физкультурным демонстрациям, боям быков и, наконец, собственному азарту (карты, половой разгул и пр.). Конечно, все эти «слепые» тяготения гибельны для утомленной нервной системы: не организуют ее, не укрепляют ее, не дают ей отдохнуть, но снова возбуждают и перегружают ее. Это новый, нелепый, непродуктивный «труд», а никак не отдых: мнимый отдых!

Лучшие типы отдыха-досуга для умственного работника заключаются в эмоциях художественного порядка, в зрительных и прочих впечатлениях, даваемых природой, и в хорошо организованных двигательных процессах (переключение центра на периферию), включая сюда и легкий физический труд. О движениях как фазах отдыха много говорилось выше, — сейчас же — несколько слов о туристике и о способах проведения более длительных отпусков.

Вне сомнения, погоня за неподвижным и абсолютно «безмозглым» длительным отдыхом в подавляющем числе случаев вредна для мозгового работника. Лишь совершенно истрепанные, да еще к тому соматически больные (сердце, легкие, почки и т. д.) люди действительно подлежат именно такому типу отпусков в соответственных, конечно, лечебных учреждениях и местах.

Мозговой же середняк с гораздо большей пользой, если сумеет организационно устроиться, отдохнет вне санаторных и курортных условий. Кстати, значительную долю всяких сердечных, пищеварительных, эндокринных (внутренняя секреция) заболеваний умственных работников надо отнести в их начальной и даже средней стадии за счет цереброгенного (мозгового) их источника, и до тех пор, пока болезнь далеко не зашла, надо обращаться с этими больными не как с соматиками (сердечными и пр.), а как с невропатами, переутомленными, дезорганизованными: не гнать их на курорты и в специальные санатории, где они заполучат лишь ряд болезненных самовнушений и уродливых навыков в области отдыха (слаба еще индивидуальная система подхода и общая гигиеническая пропаганда в санаторно-курортном деле!), а предоставить им относительно обычные условия быта, — конечно, хорошо устроенные.

Надо изолировать «мозгового отпускника» от его привычной — деловой и бытовой — обстановки, водворить в условия природы, дать ему возможность максимального пребывания на воздухе, богатого насыщения природными впечатлениями, упорядоченными движениями Не надо «переедать», перекармливаться в эти периоды (погоня во время отпусков за белками и жирами!?), иначе вместо отдыха организму — новая перегрузка его ненужной, непосильной химической и механической работой.

Предосторожность: все эти меры (дача, туристика, путешествие, охота) должны проводиться в обстановке упорядоченного режима (расписание дня!), при обязательном своевременном отдыхе, без излишних испытаний, лишений и пр., иначе — снова перегрузка.

Профсоюзы и другие общественные организации, особо сильно связанные с умственным трудом, должны всерьез озаботиться о скорейшем построении технических условий, облегчающих их работникам именно такой тип отпускных отдыхов: сколько средств из страхкасс, сколько санаторных коек, сколько инвалидных столетий, сколько творческих ценностей будет сбережено при подобном подходе.

Хорошо организованный отдых «природно-двигательного типа» надо сочетать с несложными, не утомляющими художественными впечатлениями, с легкой культурно-просветительной работой (не вести ее самому, а быть ее «объектом»).

Как хорошо было бы, если бы в местах обширного скопления отдыхающих мозговиков проводилась планомерная гигиенически-рационализаторская пропаганда — не «вообще», а в применении к условиям умственного труда! Борьба за культуру, за здоровье при таком подходе действительно вступила бы на твердую почву. Из отпуска работник извлек бы не только восстановленную работоспособность, но и уменье отстаивать ее впредь!

Несколько слов о шахматах как типе мозгового отдыха. В этом вопросе нет единодушия. Шахматная «игра», хотя и называется игрой, требует большого мозгового напряжения — иногда большего, чем обычный, даже серьезный, умственный труд. Процесс шахматной игры — не разгрузка, а нагрузка мозга: правда, иным типом груза — в сравнении с текущей работой, — но с утомляющим эффектом того же типа, при тех же симптомах утомления.

Шахматы можно рассматривать, пожалуй, как «отдых-переключение» (перевод напряжения из одного участка в другой), но с тем отличием, что данное переключение не имеет непосредственного делового значения: перевод из ответственно работающего участка на ответственно «играющий» участок.

Для некоторых умственных работников этот процесс имеет, пожалуй, значение «переходного отдыха»: если они перенапряжены длительной работой повседневного, технического, узко-делового, житейски-конкретного характера, они за шахматной доской получают возможность смягчить свое общее напряжение уходом в отвлеченные процессы шахматной «стратегии».

Во всяком случае, существует риск — шахматный отдых может нередко похитить часть действительного отдыха и часть действительного творчества: не случайность, что умственные работники, всегда «отдыхающие» на шахматах, дают более ленивую добавочную творческую продукцию — их хватает лишь на повседневное мозговое напряжение. Шахматная доска поглощает все ту же единую энергию из рабочего источника.

Конечно, если шахматы конкурируют с пивной — шахматы неизмеримо лучше. Но в борьбе с коньками и прогулкой рабочий мозг должен от шахмат отказаться. Шахматы можно еще, пожалуй, рассматривать как интенсивную интеллектуальную гимнастику-тренировку, но и как все тренировки мозговика — этот новый тип должен быть вводим лишь в умеренных дозах, без предшествующего и последующего утомления.

Вино, табак. Вопрос о них, конечно, надоел читателю: слишком часто об этом говорят. Однако в работе об умственном труде нельзя игнорировать вопросы наркомании, тем более что в специальном применении к умственной работе вопросы эти ставятся реже всего.

Влияние табака: возбуждение нервной системы, спазм кровеносных сосудов, засорение крови никотинным ядом, засорение легочных ходов никотинными пробками. К табаку привыкают, и он делается нужным в усиливающихся дозах, при уменьшающейся способности организма нейтрализовать его ядовитое влияние (бесполезность самозащиты организма, так как курение продолжается). Таково общее значение табака для организма.

Специально для умственного труда: вместо естественного нажима на подсознание, на предшествующий опыт, вместо естественного процесса сосредоточения (процессы психологического порядка) — приковывание внимания к ощущениям, связанным с куреньем, — искусственное физиологическое возбуждение мозга, перебрасывающееся затем на нужную задачу.

Результат привычного курения: часть внимания, отвлеченного на «чувственное наслаждение», изымается тем самым из творческого процесса, часть творческой динамики, присущей самому мозгу, заменяется искусственной динамикой, — не используется, т. е. отцветает, теряет свои дальнейшие силовые возможности; вместе с тем, работающий орган непосредственно отравляется.

Получается с работающим мозгом то же, что с половой жизнью при онанизме (да простят нас курильщики за термин — «никотинный онанизм»): естественные возбудители ослабляют свое влияние, активная половая способность тускнеет, — половое влечение окружается особым выдуманным содержанием («воображение мастурбанта»).

Конечно, незачем трагически запугивать: как табак, так и онанизм, одни, сами по себе, не дают разложения личности. Их вред — относительный, частичный, но все же достаточно явственный, чтобы крепко учесть его при рационализации умственной работы.

Если курят — значит не хватает естественных возбудителей мозгового процесса: выход тогда, конечно, не в табаке, а в отыскании этих утерянных здоровых возбудителей (методы работы, быт, нагрузка?). Если выход не найден (после энергичных поисков!), тогда, конечно, лучше табак, чем деловой паралич!

Зачастую курение действует не как наркотик, но как условный раздражитель: «запах напоминает», «запах» толкает, сосанье трубки «организует» и пр. В таких случаях оторваться от табака особенно легко: надо, чтобы «вкус» работы «напоминал», «толкал» сильнее «запаха» и «сосанья»: усилить нажим на работу при одновременном отказе от этих нелепых «сигнализаций»!

Конечный вывод: массовое распространение куренья среди мозговиков указывает на глубокие изъяны в их рабоче-бытовых установках и углубляет эти изъяны. Кстати: т. Ленин категорически запрещал куренье на заседаниях с его участием, — жаль, что этот пример не превратился в закон.

Вино. О нем надо сказать либо очень мало, либо очень много: сейчас нам доступно, конечно, первое. Поэтому выдвинем лишь тезисы.

Эмоции ответственного мозгового труда ведут к раннему склерозу, — вино ускоряет темп склероза. Утомление работающего мозга вызывает иррадиацию (распыление возбуждения, «рассредоточение»), — вино углубляет эту иррадиацию. Эмоции, лежащие вне данного рабочего мозгового процесса, отягощают, дезорганизуют работу, — вино вызывает именно эти эмоции.

Умственный труд требует хорошего развития тормозного аппарата (закалка, тренировка сюда же!), — вино разрушает в первую очередь тормозной аппарат. Умственный труд требует гибких, комбинированных процессов (богатого ассоциирования), — вино уплощает, притупляет ассоциативную работу. Мозговая работ ослабляет общефизиологические процессы, — вино душит их, и т. д., и т. д.

Два слова о «маленьком алкоголизме», о «рюмочках — но не бутылках»: эмоциональная напряженность мозгового труда (понижение сопротивляемости, ослабление тормозов — «воли»!) очень легко переводит рюмочки в бутылки, и кроме того, «маленькие дозы» алкоголя в малой степени имеют те же элементы вредности, что и большие дозы. Одна лишь особенность. Утомленный мозг дает гораздо более сильную (т. е. более вредную) биохимическую реакцию на алкоголь — как в крупных, так и в ее «слабых» дозах: «рюмочки» же принимаются обычно «для поднятия тонуса», в состояниях особо сильного утомления.

Итак: мы не за святошество, не за аскетизм — мы за революционную экономию.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Два главных фронта борьбы в области умственного труда.

А. Борьба за общую целеустремленность умственного работника.

Основной принцип, господствующий во всех отраслях умственной деятельности, — это принцип доминанты. В принцип доминанты вложено все: наибольший интерес, наилучшее сосредоточение, величайшая глубина, широчайший охват, максимальная гибкость, — одним словом, все то, что дает наилучшую рабочую продукцию мозга.

Доминанта в исчерпывающей ее расшифровке — это целеустремленность. Тот процесс оказывается доминантным, который связан с наиболее ярким и сильным целеустремлением.

Но мозг представляет собою некое единство, в которое вливаются все отдельные, частные его рабочие процессы, поэтому отдельные доминантные установки всегда органически вырастают из основного, руководящего целеустремления. Если это общее целеустремление выражено слабо, — нет твердости и в частных, отдельных целеустановках — в рабочих процессах мозга. Борьба за умственную продукцию — это в основном борьба за общее целеустремление работника.

Лишь тесная, непрерывная взаимозависимость мировоззрения, общежизненных целей и текущих мыслительных процессов обеспечит последним действительно ценную продукцию.

В мышлении главное — это внимание, доминанта — блестяще организованное внимание. Именно поэтому мыслительная деятельность не терпит идейного раздвоения, этически-волевых шатаний, разрывов между идеалом и стремлениями практики: в таких раздроблениях личности — раздробление работающего мозгового аппарата, — постоянные удары по сосредоточению, по основному источнику для построения доминант.

Могучая общая целеустремленность — наилучшее противоядие для вторгающихся в мозг «отвлекающих» факторов.

В условиях развивающегося социализма единственной животворящей целеустремленностью может быть лишь целеустремленность социалистическая. Социалистическое, т. е. марксистско-ленинское, миросозерцание выявляет собою в условиях СССР единственную целеустремленность, богато, ярко, актуально связанную со всем жизненным окружением, со всеми областями нарастающей новой жизни.

В освещении такой целеустремленности нет в человеческом поведении частностей, оторванных от целого. Каждая деталь нашего мышления, нашей работы освещается общим светом целого, приобретая для себя двигательную силу из этого целого. Нейтрального, неценного, «не доминантного» не бывает при такой установке: на фоне общего все ярко, горячо, ценно (или ненавистно — что тоже полезно для создания доминанты).

В каждом малом рабочем процессе — часть общего процесса: борьба за социализм. Это единство рабочих процессов, рабочих доминант, вливающихся в центральную, социалистическую доминанту, является совершенно исключительным биологическим фактором, обеспечивающим не виданную еще в истории массовую мозговую продукцию.

Им обеспечивается максимально приподнятый, бодрый тонус всех физиологических процессов, — он гарантирует чрезвычайную быстроту, точность, гибкость всех психофизиологических актов, так как в нем все частные доминанты имеют уже оформленное общее направление: нет распыления возбуждения по разобщенным путям, — возбуждение легко «собирается», концентрируется вокруг основной обобщающей установки, вокруг главной доминанты: идет либо от нее, либо к ней.

В таком положении вещей — залог колоссальной экономии сил и времени: минимум бесполезных трений, ненужных отвлечений, ясный целевой уклон, — все это гораздо меньше утомляет, давая одновременно неизмеримо более высокую продукцию.

В условиях СССР, где растущий социализм — основа и стержень всех творческих процессов, нелепо думать о максимальной мозговой продукции — вне социалистической целеустремленности, вне социалистической доминанты. Все, что мы говорим в нашей работе о рационализации мозговой деятельности, в социалистической доминанте находит свое логическое и техническое завершение.

Первоочередная задача на фронте борьбы за мозговую рационализацию — это борьба за социалистическую целеустремленность работников ума.

Б. Второй, не менее важный фронт борьбы за мозговую рационализацию — это борьба за скорейшее обеспечение объективных условий, необходимых для упорядоченного умственного труда.

Представим себе рационализатора, который при 12–14 часах суточной нагрузки все же ухитряется наладить часовой отдых днем, обед в определенное время, и т. д. и вдруг — экстренный вызов по телефону, срочное заседание, неожиданный посетитель, — дополнительная, срочная нагрузка: режим сорвался. Часть этих «неожиданностей» — за счет темпа революционной работы, но подавляющая их часть — за счет неосмотрительности, легкомыслия, организационного неуменья; основной же источник — неосведомленность о законах умственной работы.

Ведь знаем же мы у нас общественные организации, уменьшившие число заседаний вдвое, число внезапных нагрузок — втрое при улучшенной общей продукции. Очевидно, есть возможность реформировать этот вандальский подход к мозгу.

Надо установить максимальный стандарт нагрузки для работников разной квалификации; надо твердо фиксировать время, в течение которого нельзя врываться к работнику ни с заседаниями, ни с приемами, ни с иной «экстрой».

Почему бы не устроить в середине дня всесоюзный полуторачасовой перерыв для всех умственных работников — по примеру обеденной паузы на производстве? Почему бы не ограничить время заседания определенным максимумом: это дело культуры председателя и самовоспитания участников! Назначить предельное время для вечерних заседаний и выступлений и т. д., и т. д.

До тех пор, пока эти вопросы будут прорабатываться лишь в книгах и статьях и проводиться в жизнь десятками, даже сотнями «героев», — ничего особо ценного из этого не получится.

Необходимо вмешательство партии, профсоюзов, правительства в вопрос о стандартизации главных этапов мозговой работы. Иначе на фронте боев за культурную революцию мы обезоружим основную армию культуры — обезоружим головной мозг.

Литературная справка: другие материалы по рационализации различных видов социального поведения напечатаны в след, основных работах автора: 1) «Основные вопросы педологии» («Р. Пр.», II изд.); 2) «Вопросы советской педагогики». (Гиз, II изд.); 3) «Организм и внушение» (Гиз); 4) «Половое воспитание» («Р. Пр.», II изд.); 5) «Коммунистическая целеустремленность» (печатается, М. обл. Гиз — «Моск. Рабочий»).

А. С. ЗАЛУЖНЫЙ

ЛЖЕНАУКА ПЕДОЛОГИЯ В «ТРУДАХ» ЗАЛКИНДА

Раскритиковать в печати все вышедшие до сих пор теоретические книги теперешних педологов.

Постановление ЦК ВКП(6) от 4-го июля 1936 года

Прежде чем перейти к разбору работ Залкинда, я должен оговориться, что критика многих положений Залкинда является для меня в то же время и самокритикой, так как многие положения Залкинда я вместе с многими другими бывшими педологами так называемого социобиологического или социо-генетического направления не только разделял, но и пропагандировал. В некоторых местах мне придется обращаться и к критике собственных ошибок и извращений, но поскольку в центре внимания в этой брошюре будет Залкинд, я и не буду иметь возможности вскрыть все свои ошибки и извращения. О них речь будет идти в другом месте[254].

I

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

Залкинд был одним из наиболее ревностных пропагандистов лженауки педологии.

Созданию этой лженауки и внедрению ее в нашу практику он посвятил около полутора десятка лет своей жизни. За это время он написал ряд книг, брошюр, десятки статей, прочитал на различных научных конференциях и съездах много докладов.

Подвергнуть критическому анализу все эти работы в одной небольшой брошюре нет возможности, поэтому мы заранее ограничиваем свою задачу критическим разбором только наиболее основных его работ, тех работ, в которых педологические извращения выступают наиболее рельефно.

Для понимания основной линии этих извращений Залкинда необходимо напомнить, что он не только по своему образованию, но и по своим основным интересам на протяжении всей своей жизни продолжал оставаться врачом-невропатологом. Даже в последние годы своей жизни, в то время, когда он делал попытки подойти к научной разработке таких конкретных вопросов педагогики, как вопрос о построении урока, по существу, он оставался далеким от жизни нашей школы и от педагогической практики.

Являясь учеником, а во многом и последователем академика Бехтерева, он заимствовал у Бехтерева как раз наиболее слабую, наиболее порочную сторону его метода работы, — склонность к широчайшим, необоснованным, обобщениям, — выразившимся у Бехтерева в его «коллективной» и «индивидуальной» рефлексологии. В этих своих попытках «создать» особую науку о детях Залкинд был весьма далек от действительной науки. Ведь действительная научная теория должна давать практикам «силу ориентировки, ясность перспективы, уверенность в работе, веру в победу нашего дела»[255]. Всякие же не опирающиеся на действительные факты ложнотеоретические построения неизбежно ведут, как это особенно ярко видно на примере лженауки педологии, к противоположным результатам, они дезориентируют практических работников, вносят путаницу в работу, мешают продвижению на высшую ступень.

«Практика выше (теоретического) познания, — пишет Ленин, — ибо она имеет не только достоинство всеобщности, но и непосредственной действительности»[256].

Залкинд же совершенно не задумывался над практикой, и его измышления, всегда абстрактно-схематические, оторванные от жизни, являются вопиющим противоречием марксизму.

Правда, наша революционная действительность не один раз вынуждала Залкинда пересматривать свои позиции, но как мы увидим, этот пересмотр далеко не приводил к положительным результатам.

II

ФРЕЙДИЗМ И РЕФЛЕКСОЛОГИЗМ

«Учение» А. Б. Залкинда о задачах науки о ребенке и о принципах построения лженауки педологии надо рассматривать в динамике. За долгие годы его деятельности в этой области взгляды его до известной степени менялись, не раз они подвергались критике. Не один раз приходилось Залкинду выступать и с самокритикой. Однако, как мы увидим, основной стержень его ошибочных взглядов на ребенка оставался нетронутым, тогда как именно здесь лежал корень лженаучности той «дисциплины», которую мы, бывшие педологи, с усердием, достойным лучшего применения, пытались построить и внедрить в практику.

Наиболее ранним увлечением Залкинда является фрейдизм. «Нет сомнения, — пишет он, — и я объективно способствовал популяризации фрейдизма в СССР в 1923–1925 гг., а по инерции и позже»[257]. И действительно, обращаясь к его книге «Очерки культуры революционного времени», мы находим там такие утверждения: «Блестящий материал, данный нам Фрейдом по ранней детской сексуальности, расшифрованный как следует, в конце концов оказывается фактически сложнейшим социальным наслоением на детской психофизиологии, вернее, сплошной социальной прослойкой детской психофизиологии, проникающей во все закоулки биологических функций ребенка»[258].

Как видно из этого, — поскольку можно вышелушить мысль из этой заумно-кудреватой фразы — Залкинд выводит «социальную прослойку» из сексуальности, считая эту прослойку, как и Фрейд, продуктом «сублимации сексуальных влечений».

Нет необходимости подробно останавливаться на критике этой реакционной теории, тем более, что и сам Залкинд ее позже критиковал, но здесь необходимо отметить, что корни этой «теории» у Залкинда не были полностью выкорчеваны и до конца его жизни. Это легко видеть из его позже вышедшей книжки «Жизни организма и внушение» и даже из его еще более поздних самокритических, как он полагал, выступлений.

«Сублимация, — пишет он, — для меня была гибкой, из среды идущей переброской биологической заряженности в творческие участки, для Фрейда же — это насыщение социального половым материалом (т. е., как раз наоборот»[259]).

Уже здесь Залкинд закладывает основы того «учения» об организме и о среде, которое представители так называемого социобиологического направления считали одним из наиболее революционных своих достижений, но которое фактически сводилось к учению о «фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами».

В самом деле, согласно этой теории «биологическая зараженность» направляется в творческие участки воздействиями среды. Эти стихийные воздействия среды являются сублимирующей силой. Но такой же силой они являются и у Фрейда. Ведь и Фрейд считал, что запрет, социальные требования приводят к сублимации. Залкинд отказывается от зачисления себя в последовательные фрейдисты, он считает, что только «эмпирика частных механизмов фрейдовских теорий» привлекала его, вся же «философия» Фрейда им отбрасывалась, как будто бы эту «эмпирику» можно было отделить от самой «философии» Фрейда.

Как видно, влияние среды, по Залкинду, как и по Фрейду, осуществлялось не через психику, не через сознание, а непосредственно через «глубинные» функции организма.

Всю критику своего фрейдистского прошлого, всю критику фрейдизма Залкинд ведет с рефлексологических позиций. Человеческая личность для него всегда остается только организмом, т. е. биологическим существом.

«В самом деле, — пишет он в работе, в которой пытается критиковать фрейдизм, — если все те факты, которые лишь искажаются субъективистскими кривотолками, перевести без искажений их смысла на язык рефлексов, мы получим вполне приемлемый материал. Ведь живой организм во всем своем бытии проявляет некую активность».

«Рост новых рефлексов, отмирание или торможение старых, это и есть одно из проявлений его биологической активности. В своей рефлекторной активности, в системе своего рефлекторного поведения организм накопляет то полезные, то вредные для его существования сочетания, причем полезность или вредность обуславливаются сочетанием раздражителей во внешней среде и соотношением их с предыдущим фондом организма». «Организм при этом, конечно, не обнаруживает никакой мудрости, он впитывает в себя новые накопления вовсе не в силу их полезности, а в силу их влиятельности»[260]. Не будем забывать, что здесь речь идет только о человеке. «Оговариваемся, — предупреждает нас в этой работе Залкинд, — что мы всюду высказываемся лишь о человеке, так как параллели с другими животными завели бы нас слишком далеко». Сознанию человека, как видно уже из этой цитаты, Залкинд не отводит никакого места. Его заменяет «влиятельность» среды. «Мое сознание есть мое отношение к моей среде», — говорит Маркс, устанавливая тем самым активность в отношениях человеческой личности к среде. «Никакой мудрости, никакого сознания в своих отношениях к среде организм не обнаруживает, он только подвергается влияниям», — говорит в полном противоречии с марксизмом Залкинд, — устанавливая тем самым пассивность организма или, что то же, человеческой личности в ее отношениях к среде. Именно из такого понимания «жизни организма» вытекал и тот «объективизм» в изучении ребенка, о котором нам придется говорить дальше.

Как видно из приведенного, Залкинд не только не раскритиковал фрейдизм и не освободился от него, но впал в ряд грубейших ошибок рефлексологического порядка, которые владели им до конца; эти ошибки и лежали в корне его педологического лжеучения.

«Та же недостаточная философская осведомленность, — пишет Залкинд позже, — сыграла скверную и вредную роль в моем „сверхрефлексологизме“ 1922–1924 гг…

Ни павловцы, ни Бехтерев, никогда не считали меня своим „прямым“ адептом. Самая антипсихологическая моя позиция, как знает читатель, насыщена элементами „рефлексологического“ самодвижения (т. е. антитезой рефлексологии), целеустремленностью, „отбором“ и прочими атрибутами, резко непримиримыми с механическим толкованием учения о рефлексах»[261].

В чем же выражалось это «рефлексологическое самодвижение»? Для того чтобы ответить на этот вопрос, достаточно сравнить приведенные цитаты с тем, что Залкинд писал раньше.

«Жизнь, активность организма представляют собой систему непрерывных движений, „рефлексов“, которыми организм строит свое „поведение“ в борьбе за существование, — писал Залкинд в 1924 г. — Усложненная общественность требует от всех органов человека глубоко специализированных (они-то и есть социальные) рефлексов, каковыми так называемые сложные психические акты и являются»[262].

Из сравнения этой цитаты с цитатами из книги «Жизнь организма и внушение», написанной пятью годами позже, легко видеть, что никакого «самодвижения» здесь нет, что учение Залкинда о жизни организма остается одним и тем же. А на этом учении «о жизни организма» строятся Залкиндом и лженаучные педологические построения.

Никакой самокритики, никакого раскрытия ошибок не было у Залкинда. На деле — это вуалирование под флагом самокритики лженаучных измышлений, на которых Залкинд строил педологию, протаскивая в практику советской школы вреднейшие взгляды.

«При современном состоянии науки о ребенке (педология) педагог не может не быть биологом», — пишет он. «Этим педагог недалеко ушел от медика, и все сказанное о втором адресуется также первому». «„Чувства“, „воображение“, „ассоциации“, „внимание“, „память“ и прочие „психизмы“, над чем будто бы „совершенно специально“, в отличии от „физициста“-медика, работает педагог, сводятся к обычным двигательным проявлениям организма и рассматривать содержание этих понятий возможно лишь с точки зрения всего организма в целом»[263].

Мы подчеркнули последние слова для того, чтобы читатель их более запомнил, так как именно на этом базировалось то «учение» о целостном подходе к изучению ребенка, которое лженаука педология, особенно так называемое социобиологическое ее направление, считало центральным своим положением. Но продолжим цитаты, чтобы до конца уяснить себе концепцию Залкинда того времени. «Хотя, — как пишет он, — сфера педагога, главным образом, условные рефлексы, а в современном жестко дифференцированном обществе — это, главным образом, рефлексы социальные», — все же и «педагог будто бы работающий над „психикой“, и врач, работающий над „физикой“ ничем фактически не отличаются друг от друга». Да и как же им отличаться друг от друга, если, по Залкинду, «сущность воспитания заключается в способах у организма живого и длительного стремления к изменению своей рефлекторной установки», «а задача лечения — в отыскании общественно-целесообразного русла для этой энергии, социальной ее сублимации»[264].

Если бы эти рассуждения — помесь фрейлизма с рефлексологией — остались только случайными высказываниями, их скорее можно было бы приводить в качестве курьезов, чем для критики, но, к сожалению, они нашли свое выражение и в практике. Залкинд и ряд врачей и педологов проявили кипучую деятельность по проведению этого «учения» в жизнь.

Результатом этого явилось то, что у нас начали создаваться противоестественные профессии. Такой была профессия врача-педолога, который, называясь врачом, никогда врачебной практикой не занимался, так как никакой подготовки к этому не имел. Такой была профессия педолога-педагога, который пытался играть руководящую роль в педагогическом процессе, не зная этого процесса.

Между таким врачом и педологом-педагогом действительно разницы не было, как этого и требовал Залкинд, но сходство заключалось в том, что и тот и другой одинаково были не подготовлены к тому, чем им нужно было заниматься.

Мы не можем здесь останавливаться на критике всех положений, выдвинутых Залкиндом в цитируемой работе, приведем только еще одну цитату, которая поможет нам понять, откуда взят тот универсализм, на который всегда претендовала лженаука педология.

«„Все виды“ духовной деятельности (искусство, наука, журналистика) являются или косвенной разновидностью той же социагогики и подчиняются одинаковым с нею биологическим законам. Поэтому все соображения о сущности и задачах социагогики в равной мере относятся и к ним». В «социагогику» педология не включается, сюда входят педагогика и психотерапия, педология же, как мы увидим, не претендуя на все виды духовной деятельности, тем не менее, является наукой не менее универсальной, наукой, которая стремится поглотить и педагогику.

Таким образом, уже здесь, в период увлечения фрейдизмом и «рефлексологизмом», оформляется то основное направление, которое с такой активностью не только Залкинд, а и многие из нас, бывших педологов, защищали до самого последнего времени. Так Залкиндом закладывались антимарксистские основы педологической лженауки.

Чтобы полностью оценить весь тот вред, который принесли эти лженаучные концепции, достаточно упомянуть о том, что «рефлексологизм» в педологии не был изжит до самого последнего времени даже в таких областях, как учение о детском коллективе. В ошибках и извращениях в изучении детских коллективов особенно повинен автор настоящих строк.

«Основным объектом изучения живых существ будет изучение их реакций, или изучение их поведения, которое составляется из простых рефлексов, безусловных или условных, из сложных цепных рефлексов, будь это унаследованные рефлексы или условные, выработанные рефлексы, или так называемые целесообразно-приспособленные „сознательные акты поведения“», — писал я в 1928 г. в своей книжке «Учение о коллективе». Я не только повторял здесь ряд ошибок-извращений, сделанных Залкиндом, но делал целый ряд новых. Биологизаторско-механическая трактовка не только простейших, но и наиболее сложных форм деятельности ребенка и детских коллективов, стремление свести все формы этой деятельности к «реакциям», к ответам на эндогенные и экзогенные раздражители привела меня к целому ряду грубейших извращений, о которых подробнее я говорю в других своих статьях.

Ill

«ПРЕДМЕТ» ЛЖЕНАУКИ ПЕДОЛОГИИ

Этому вопросу бывшие педологи уделяли очень много внимания. Правда, это мало помогало, и вопрос так и остался дискуссионным. Разные авторы по-разному его решали.

Много внимания уделял этому вопросу и Залкинд.

Мы оставили Залкинда на том этапе, когда он, по его мнению, изжил фрейдизм и «сверхрефлексологизм» и стал будто бы материалистом-диалектиком.

Но стал ли он им? Изжил ли Залкинд, а вместе с ним и другие представители так называемого социобиологического направления, которые так часто ссылались на диалектику, — биологизаторские, механические установки.

Ответ на эти вопросы мы получим, проследив всю эволюцию взглядов Залкинда на предмет и метод педологии и ее отношение к педагогике. Вначале Залкинд не отделяет педагогики от педологии.

«Имеется лишь единое биологическое учение о ребенке, органически объединяющее и теорию и практику воспитания, — педология», — пишет Залкинд в книге «Очерки культуры революционного времени», вышедшей в 1924 г.

Здесь и теория и практика синтезируются полностью на биологической базе, так как «сфера педагога — это условные рефлексы». Педагогика обращается «в социагогику организма» (стр. 32), которая сводится к «вызыванию последовательных и глубоких изменений во всей его общественно-рефлекторной установке, т. е. „во всех его рефлексах без исключения“… Для педагогики здесь никакого содержания не остается, так как „взгляды“, „чувства“ ни теоретически, ни практически не отделимы от „органов“ и с этой „фикциологией“ необходимо как можно скорее покончить» (стр. 32). Итак, в 1924 г. у Залкинда вместо педагогики — издевательство над живым ребенком, рассматривание его как какой-то комплекс из рефлексов и объявление педагогики — фикцией.

В книге «Вопрос советской педагогике», написанной несколько позже, педагогика уже фигурирует наряду с педологией, предмет которой тоже трактуется несколько иначе, но от этого ничуть не легче.

«Педология, систематизирующая опыт воспитания и подводящая под него биолого-теоретическую основу, конечно, не родилась внезапно. Она существовала задолго до наименования ее педологией. Как только педагогика выросла из пеленок кустарничания, появились попытки теоретических ее обобщений, попытки понять ребенка не только по идеалам воспитания, ему навязываемым, но и по его внутренней, природной сущности… Педология, ведь это наука и воспитываемом человеке, в то время как педагогика — то методологическая и методическая практика воспитания».

Здесь Залкинд вплотную подходит к тому взгляду, который Блонский сформулировал более кратко: педагогика занимается тем, как учить, а педология — как учится ребенок.

Он пытается обосновать здесь ту вреднейшую концепцию, которая лишает педагога права изучать ребенка, которая ведет к уничтожению педагогики как науки, которая лишает педагога права обобщать и систематизировать свой опыт и следить за развитием ребенка. В самом деле, если систематизацию воспитания и обучения переносить в другую науку, которая строится на ложных основах, если наблюдение за учащимся и его изучение с целью найти наиболее правильный подход к его обучению и воспитанию отрывается от самого этого процесса то, с одной стороны, у педагогики отнимается одна из основ ее предмета и она превращается в голую эмпирику, потому что как же можно научно обосновать ту или иную методику, не учитывая возрастных и индивидуальных особенностей ребенка, а с другой стороны, сама эта «новая наука» превращается в лженауку, так как она не базируется на практике, не проверяется ею.

Такая концепция неизбежно вела к целому ряду вреднейших извращений. Ее лженаучность прежде всего в том, что объявляя педологию универсальной и единственной наукой о ребенке, наукой, «призванной направлять все стороны учебно-воспитательной работы, в том числе педагогику и педагогов», — она искусственно разрывала единый процесс развития ребенка, ставя это развитие в зависимость от стихийных сил и совершенно исключая из этого процесса те учебно-воспитательные воздействия, которые являются основным звеном, за которое истинная наука о ребенке должна в первую очередь ухватиться. Этим самым в основу педологии ее «теоретиками» брались теория стихийности, педология здесь полностью смыкается с антиленинской «теорией отмирания школы».

Но, может быть, от этого вредного взгляда педологи позже отказались? Ведь и на педологическом «фронте» была не одна дискуссия.

Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим основные положения доклада Залкинда, прочитанного им во время второй педологической дискуссии в Академии коммунистического воспитания.

Здесь он дает такое определение педологии: «Педология — это синтез психофизиологических наук о развивающемся человеке, синтез под педагогическим углом зрения».

Разъясняя это определение, Залкинд выдвигает следующие пять тезисов:

«1. Педология должна органически включиться в педагогику.

2. Оперируя биологическими методами изучения, она выходит за пределы педагогики.

3. От имени педагогики, по ее заданиям, она вторгается во все науки о человеке.

4. Внутри различных наук о человеке она перестраивает материал этих наук в педогогическом их преломлении.

5. Она дает не механическую смесь этих материалов, а синтез этих наук в педагогическом разрезе».

Останавливаясь подробно на взаимоотношении педологии с педагогикой и другими науками, Залкинд пишет:

«Педагогика во многом является эмиссаром педологии, так как добытые закономерности она реализует и проверяет на деле». Сама педагогика, по мнению Залкинда, неспособна на установление каких-нибудь закономерностей, ее дело «определять принципы воспитания, определять основные направления воспитательных процессов… Так как педагогика общественная наука, то у педагога нет в руках методов для изучения этих путей и направлений»[265].

Легко понять, что здесь Залкинд только в новой форме защищает свою мысль о том, что педагогика фактически не наука, что никаких научных закономерностей она устанавливать не может, что только педология может научно обосновать педагогику, так как только она опирается на биологические науки.

К этому выводу Залкинд приходит потому, что он и здесь остается последовательным биологизатором, потому что он отрицает за общественными науками право на установление научных закономерностей. Но так как прямо отрицать связь педологии с педагогикой тогда означало бы идти на прямой конфликт с педагогами и с педагогической практикой, то Залкинд предлагает здесь такой выход: «Педология в одной своей части, там, где речь идет об изучении среды и той частички „социо“, которым так гордилось это направление, — является социальной дисциплиной (Залкинд предупреждает против „опасности“ превратить педологию в самостоятельную социальную дисциплину — А.З.), со своим „био“ она выходит за пределы педагогики. Вместе с тем, в порядке воздействия, педология проводит педагогический процесс за общей ответственностью при верховном руководстве со стороны классовой политики».

Не трудно догадаться, что здесь мы имеем попытку дать «теоретическое» обоснование именно тому положению, при котором «педагогика была пренебрежительно объявлена „эмпирикой“ и „наукообразной дисциплиной“, а не сложившаяся еще, вихляющая, не определившая своего предмета и метода и полная вредных антимарксистских тенденций, так называемая педология — была объявлена универсальной наукой, призванной направлять все стороны учебно-воспитательной работы, в том числе педагогику и педагогов» (постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г.).

Эту же самую мысль, хотя и в несколько ином виде, обосновывает и Блонский. По существу, все направления лженауки педологии в вопросе о взаимоотношении педагогики и педологии сходились именно на этом. Да иначе и быть не могло. Ведь эта позиция прямо вытекает из той теории стихийности, которая обосновывала «главный закон» современной педологии, «закон» фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной «среды». Раз признавалось, что развитие ребенка определяется этими внешними силами, то «научных» закономерностей именно здесь и нужно было искать.

Реакционнейшая теория приводила к целому ряду таких же реакционных выводов и ряду вреднейших извращений в практической работе педологов.

Залкинд, пожалуй, наиболее откровенно и неприкрыто протаскивал антимарксистские извращения в науку о детях, в наиболее грубой форме «обобщал» «биолого-теоретическую смесь фрейдизма с рефлексологизмом», создав «научную» подпорку глупой и вредной антиленинской «теории отмирания школы», продолжая это вредное дело пять лет после постановления ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1931 г. о начальной и средней школе.

Заумно-хлесткий стиль, внешний «боевизм», как выражается Залкинд, его писаний, слова и словечки, за которыми была пустота цветистой звонкой фразы, — как мы за этим не разглядели, что этот «вождь» педологии был гол, как могли мы, бывшие педологи, терпеть это убожество мысли, эту антиленинскую болтовню, да еще проводить ее в практической работе, дезориентируя учителя, школу, нанося огромный ущерб советскому воспитанию!

IV

МЕТОДОЛОГИЯ И МЕТОДИКА

При каждом удобном и неудобном случае мы, бывшие педологи, выдавали себя за последовательных материалистов-диалектиков, но когда от этих заявлений мы переходили к изложению наших взглядов, сразу же обнаруживалось, что эта «диалектика» представляет собой невероятную путаницу.

Вот, например, что писал Залкинд во втором тезисе доклада, прочитанного им на I педологическом съезде в 1928 г.

«Именно в СССР, где в растущей социалистической среде начинает создаваться новый социалистический человек, педология впервые консолидируется как материалистически-диалектическая, марксистская научная дисциплина, впитывая в себя и синтезируя наиболее ценный материал о взаимоотношениях растущей человеческой личности с окружающей средой. Материал этот педология черпает как из общей биологии, физиологии, рефлексологии, объективной психологии, так и из клиники».

Уже из этого видно, что Залкинд решал проблему взаимоотношения личности со средой исключительно в плане биологическом, что ни в какой мере согласовать с материалистической диалектикой нельзя. Но дальше, в десятом тезисе этого же доклада, он подробнее разъясняет, что именно он понимает под диалектикой, и оказывается, что эта его «диалектика» представляет невообразимую путаницу.

«Сейчас, — пишет он, — развертывается напряженная теоретическая работа по созданию единой методологической платформы, построенной по принципам диалектизма, монизма, объективизма и практической продуктивности». Как видим, диалектизм здесь выступает только в виде одного свойства той путаной «методологической платформы», которую выдвигает Залкинд.

Исходя из этой платформы, он рекомендует такие методики для изучения детства: «Рост на Западе и в СССР тонких физиологических, и в частности, биохимических методов изучения организма, рефлексологические дополнения и реформы, вносимые в методику изучения, совершенствование методов объективно-психологического исследования постепенно продвигают педологическую методику изучения к наиболее глубокой динамике изучения растущего человеческого организма».

Аналогичную путаницу, выдаваемую за материалистически-диалектический подход, легко найти и у ряда других бывших педологов, в том числе и в моих собственных работах. Так, в одной из своих книг я пишу: «В данной работе мы пытаемся обосновать учение о человеческом коллективе на данных диалектического и исторического материализма, с одной стороны, и на новейших данных физиологии, рефлексологии, педологии — с другой»[266].

Уже из этой цитаты видно, что я стоял тогда на таком же уровне понимания диалектики, как и Залкинд, что мы не умели подходить к раскрытию сложного диалектического процесса, динамики изучаемого нами объекта — ребенка и детского коллектива на самом материале, а рассматривали диалектику как научную дисциплину того же порядка, что и физиология, рефлексология и т. д. Это указывает на полное непонимание нами материалистически-диалектического метода, что неизбежно должно было привести к лженаучности той теории, которую мы пытались построить. Ведь диалектика, — как пишет Ленин, — «живое, многостороннее (при вечно увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности…»[267]

«В собственном смысле диалектика есть изучение противоречия в самой сущности предметов…»[268]

От этой ленинской диалектики мы были так же далеки, как и биогенетисты, как и те буржуазные авторы, которых мы пытались критиковать. Отсюда вытекала и ложность нашего «объективизма».

Требование нами объективного подхода к изучению ребенка в действительности вытекало из наших бихевиористических и рефлексологических позиций. Исключая из наших исследований все то, что касалось развития психики ребенка, его сознания, мы тем самым неизбежно приходили к извращенному пониманию всего процесса развития ребенка. Закономерности этого развития лженаука педология пыталась устанавливать, исходя из представления о каком-то абстрактном ребенке, взятом вне учебно-воспитательного процесса.

От биогенетического направления теория Залкинда отличалась только отрицанием роли инстинктов. «Законы пола, возраста, наследственности, все установившиеся некогда формы основных функций (пищеварение, кровообращение, дыхание и т. п.) претерпевают сейчас, под давлением гигантски усложняющегося производственно-общественного бытия, глубочайшие метаморфозы: некогда твердая, мощная система древних биологических навыков человека, давшая право говорить о почти прочных законах человеческой физиологии, зашаталась, раздробилась и начала расползаться по всем швам»[269].

Казалось бы, что усложнение «производственно-общественного бытия» должно было сказываться в первую очередь на психике и что об этом в первую очередь нужно говорить, но мы уже видели, что психику Залкинд исключает. Достаточно сопоставить только что приведенное место с тем, что он говорит о методах изучения ребенка, предлагая брать эти методы из биологии, физиологии, рефлексилогии, из клиники, достаточно изучить всю «концепцию» Залкинда и всего так называемого социобиологического или социогенетического направления, чтобы увидеть всю лженаучность этой биологизаторской, механистической, антипедагогической по своему существу концепции.

Ребенок, как и вообще человек, противостоит здесь взаимодействующим на него общественным силам не как в той или иной мере сознательно действующий активный деятель, а как пассивно воспринимающий эти воздействия, как изменяющийся только под влиянием этих воздействий организм. Как мы видели из приведенной цитаты, Залкинд указывает на то, что влияние среды сказывается и на пищеварении, и на кровообращении, но он ни единым словом не упоминает о том, какую роль в этом играет психика развивающегося ребенка, какое влияние это оказывает на формирующееся сознание ребенка и какая роль в этом принадлежит учебно-воспитательному процессу.

Хотя Залкинд и много, и по всякому поводу говорил о классовой борьбе, о классовости педологии, но, оставаясь биологизатором, он не мог согласовать этих положений с основами своей теоретической концепции, которая продолжает оставаться абстрактной, надклассовой. Характерно, что и доказательства в пользу динамики человеческого поведения Залкинд черпает исключительно из медицины и биологических наук. «Два крупнейших современных психо-физиологических учения — учение о рефлексах и учение о так называемых психоневрозах целиком подтверждают чрезвычайную текучесть, глубокий социальный динамизм человеческого поведения, все более слабую связанность его с биологическим багажом человечества».

Напрасно стали бы мы искать здесь хотя бы упоминания о социальном формировании личности, не говоря уже и роли в этом формировании учебно-воспитательного процесса. Все отличие социобиологической «теории» Залкинда от биогенетической «теории» Блонского заключалось только в отрицании инстинктов и в признании большего значения социальной среды. Но воздействие среды рассматривалось вроде влияния среды на амебу, — в плане воздействия непосредственно на организм, а не на психику, не через психику и не в плане взаимоотношения психики человека и окружающих его обстоятельств. Поэтому-то в развитии ребенка учебно-воспитательным воздействиям не отводилось никакого места, поэтому педагогика не признавалась наукой и ребенок выступал только как существо, судьба которого фаталистически предопределена его биологической структурой и стихийными воздействиями среды. Поэтому-то Залкинд требует, чтобы мы искали закономерностей развития ребенка только в этих воздействиях среды.

Теперь для нас становится понятным характер того «объективизма», которого требовал Залкинд. Как видно из всего вышесказанного, сущность этого «объективизма» заключается в исключении активной роли сознания ребенка, а вместе с этим и в отрицании активной роли в развитии ребенка учебно-воспитательного процесса.

Этот «объективизм», заимствованный у рефлексологов бехтеревской школы и у американских бихевиористов, пропагандировал очень долго не один Залкинд. В моих работах эта точка зрения тоже находила себе полное отражение.

«На более решительный путь, — писал я, критикуя психологов-идеалистов, — стали рефлексологи и американские бихевиористы. Они пытаются совершенно отбросить старые понятия, заменив их новыми, построенными по тому же методу, по какому строятся понятия, которыми оперируют естественные науки… Эти направления изучают или механизмы поведения, или поведение в целом… Поэтому здесь вместо старых метафизических проблем встает по существу новая проблема, — „проблема поведения“, которую возможно решить, не прибегая ни к какой метафизике. Но совершенно очевидно, что здесь речь идет только о действиях, о реакциях живых организмов на экзогенные и эндогенные раздражители, а не об их „внутренних состояниях“…»[270] и дальше я привожу следующее место из работы известного американского биолога Чайльда: «Поведение есть фактор, который организует и объединяет наследственные механизмы и образует отправную точку организма как целого. Проблема окружающих его факторов, вызывающих и формирующих его поведение в целом и те его действия, в которых выявляются его наследственные возможности»[271].

Уже из этих выдержек совершенно ясно, что я, так же как и Залкинд, рассматривал тогда человека только как продукт механических воздействий на него окружающей его обстановки. Сознание человека, его целеполагающая деятельность здесь исключались. Это и есть та буржуазная теория стихийности, на которой строятся все реакционные социологические и педагогические учения, считающие, что раз поведение человека формируется только под влиянием внешних факторов среды, то человек станет способным к общежитию в социалистическом обществе только в результате мирного изменения этой среды, которое является результатом развития цивилизации. Революционное вмешательство в ход событий, в ход «естественного развития» общества с этой точки только повредят делу прогресса. Так смотрят буржуазные социологи, к этому сводятся взгляды меньшевиков. Но фактически эту же самую теорию в ее применении к развитию ребенка не только разделяли, но пропагандировали и мы. От того, что субъективно мы считали нашу теорию революционной, дело не меняется. Исключая целеполагающую деятельность человека, его вмешательство в ход событий, мы тем самым исключили необходимость учебно-воспитательной работы, обосновывая тем самым антиленинскую теорию «отмирания школы».

Этот буржуазный объективизм ничего общего не имеет с тем учением об объективном и субъективном, которое дает нам материалистическая диалектика.

«Человек в своей практической деятельности, — пишет Ленин, — имеет перед собой объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность».

«С этой стороны, со стороны практической (целеполагающей) деятельности человека, механическая (и химическая) причинность мира (природы) является как бы чем-то внешним, как бы второстепенным, как бы прикрытым…» «На деле цели человека порождены объективным миром и предполагают его, — находят его как данное, наличное. Но кажется человеку, что его цели вне мира взяты, от мира независимы („свобода“)»[272].

Как видно из этого, практическая деятельность человека является целеполагающей, — в ней осуществляются или иные цели, порожденные объективным миром. Эти цели человек ставит и осуществляет, учитывая объективные условия, но не слепо подчиняясь этим условиям. «Идея есть познание и стремление (хотение) [человека]… — пишет там же Ленин. — Процесс (преходящего, конечного, ограниченного) познания и действия превращает абстрактные понятия в законченную объективность»[273].

Как видно, здесь «законченная объективность» является результатом только сочетания познания с действием.

Против буржуазного объективизма Ленин высказывается и в более ранних своих работах. Критикуя объективизм Струве, Ленин пишет;

«Объективизм говорит о необходимости данного исторического процесса; материалист констатирует с точностью данную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею антагонистические отношения. Объективист, доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения. Объективист говорит о „непреодолимых исторических тенденциях“, материалист говорит о том классе, который „заведует“ данным экономическим порядком, создавая такие-то формы противодействия других классов. Таким образом, материалист, с одной стороны, последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость. В данном случае, например, материалист не удовлетворился бы констатированием „непреодолимых исторических тенденций“, а указал бы на существование известных классов, определяющих содержание данных порядков и исключающих возможность выхода вне выступления самих производителей. С другой стороны, материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы»[274].

Ленин выступает против Струве, против экономистов именно потому, что под именем объективизма они проповедовали теорию стихийности, теорию «хвостизма». «Теория стихийности, — говорит Сталин, — есть теория преуменьшения роли сознательного элемента в движении, идеология „хвостизма“, логическая основа всякого оппортунизма»[275].

Блестящий пример марксо-ленинского понимания роли объективного процесса и роли активного вмешательства в этот процесс нам дает товарищ Сталин в своем учении о возможности и действительности.

В своей речи на пленуме МК и МКК 19 октября 1928 г., говоря о том, что в нашей стране тогда еще существовала возможность восстановления капитализма, тов. Сталин продолжает: «Выходит, во-вторых, что кроме возможности восстановления капитализма существует еще у нас возможность победы социализма, ибо мы можем уничтожить возможность восстановления капитализма, можем выкорчевать корни капитализма и добиться окончательной победы над капитализмом, если поведем усиленную работу по электрификации страны, если под промышленность, сельское хозяйство и транспорт подведем техническую базу современной крупной промышленности. Из этого и вытекает возможность победы социализма в нашей стране».

«Между возможностью построения социализма и действительным его построением существует большая разница. Нельзя смешивать возможность с действительностью»[276].

Через два года, в политическом отчете XVI Съезду тов. Сталин снова поднимает вопрос о возможности и действительности в связи с трудностями борьбы за построение социализма.

«…самый характер наших трудностей, являющихся трудностями роста, дает нам возможности, необходимые для подавления классовых врагов.

Но чтобы использовать эти возможности и превратить их в действительность, чтобы подавить сопротивление классовых врагов и добиться преодоления трудностей, для этого существует лишь одно средство: организовать наступление на капиталистические элементы по всему фронту и изолировать оппортунистические элементы в наших собственных рядах, мешающие наступлению, мечущиеся в панике из стороны в сторону и вносящие в партию неуверенность в победе»[277].

И дальше, в этом же отчете тов. Сталин говорит: «Выходит, что вполне допустимы случаи, когда возможности для победы имеются, а партия не видит этих возможностей или не умеет их правильно использовать, ввиду чего вместо победы может получиться поражение»[278].

В следующем году, в речи на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности тов. Сталин ставит вопрос о возможностях и действительности в связи с выполнением контрольных цифр, а в речи на совещании хозяйственников в июне 1931 г. в связи с выполнением производственной программы снова повторяет, что претворение возможностей в действительность «зависит исключительно от нас самих, от нашего умения и нашего желания использовать имеющиеся у нас богатейшие возможности»[279].

Как видно из приведенных цитат, тов. Сталин, говоря об объективных возможностях, всегда подчеркивает, что для превращения имеющихся возможностей в действительность всегда необходимо активнейшее организованное вмешательство в ход развития, необходимо организованное действие, причем он тут же с гениальной простотой и предельной ясностью этот план всегда и намечает.

Закономерностей развития ребенка лженаука педология искала в стихийных воздействиях среды, не учитывая того, что превращение тех или иных возможностей в действительность, особенно в социалистическом обществе, необходимо связывать с целеполагающей деятельностью человека, с организованным вмешательством в процесс развития, в данном случае в процесс развития ребенка, вмешательство, которое осуществляется прежде всего через школу, через обучение.

Но этого мы, бывшие педологи, как раз и не учитывали. Идя на поводу буржуазные теорий, мы извращали истинную картину развития ребенка в наших, в социалистических условиях, а поэтому мы не только не помогли, но вредили нашей школе.

Вместе с буржуазными теориями мы заимствовали и буржуазные методы исследования ребенка, в том числе и метод тестов, о котором мы будем говорить особо. Преимущественное место, как мы уже указывали, отводилось биологическим методикам, но и методу тестов мы оказывали особое предпочтение.

В своем уже упомянутом нами докладе на первом педологическом съезде Залкинд, исходя из того, что на первое место нужно поставить «диалектически-целостное и объективное» изучение ребенка, наряду с теми методиками, о которых мы говорили выше, — рекомендует биометрию, наблюдение, рефлексологический и «объективно-психологический» эксперимент, статистику и методику тестов.

К обоснованию «целостного изучения» в педологии Залкинд возвращается не один раз и после этого съезда. Много о «целостном подходе» к изучению ребенка говорили и другие бывшие педологи, особенно Моложавый. Именно из-за принципа целостности ими отрицалась необходимость существования многих наук, изучающих ребенка.

Все эти науки должна, по мнению Залкинда и его сторонников, заменить педология. Легко видеть, что здесь педологи на первое место выдвигали синтез, умаляя значение анализа. Но о неправильности такого подхода писал еще Энгельс. В его «Диалектике природы» мы находим следующее:

«Индукция и дедукция связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того, чтобы превозносить одну из них до небес за счет другой, лучше стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если иметь в виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг другом»[280].

Исходя из этого, Энгельс защищает и необходимость существования отдельных научных дисциплин, которые заняты изучением различных форм движения. «Классификация наук, — пишет он, — из которых каждая анализирует отдельную форму движения или ряд связанных между собой и переходящих друг в друга форм движения, является также классификацией, иерархией, согласно присущему им порядку, самых этих форм движения, и в этом именно и заключается ее значение» («Диалектика природы» 1932, с. 18).

Вряд ли нужно доказывать, что с этой точкой зрения ребенка могут изучать различные научные дисциплины, каждая со своей специфической точки зрения. Но с этим как раз не соглашались бывшие педологи, считавшие, что педология может заменить все эти науки своим «целостным» подходом к изучению ребенка.

Как же понимал Залкинд этот целостный подход?

Ответ на этот вопрос мы находим в его большой статье в журнале «Педология» (№ 2 (14), 1931).

«Мы изучаем все элементы личности в их организации, в их органической взаимосвязанности с точки зрения психофизиологического к ним подхода», — пишет он здесь. Казалось бы, что здесь и нужно раскрыть, как же нужно подходить к личности ребенка, взятого в педагогическом процессе, в процессе овладения основами наук. Но об этом Залкинд не упоминает даже там, где речь идет о памяти, внимании и т. д… Он и здесь подчеркивает только, что эти функции, как и весь «фонд психических механизмов надо изучать под углом зрения системной боевой установки: внимание как орудие для захвата, для актуального боевого приспособления и т. д. и т. п.». О «боевой установке», «боевом захвате» Залкинд говорит во многих своих работах. Уже сам термин совершенно определенно говорит о том, что здесь ребенок резко противопоставляется среде. Среда для него нечто враждебное, что нужно с боем покорить, «захватить». В этой именно борьбе, по мнению Залкинда, и крепнет организм ребенка.

Эту точку зрения Залкинд выдвинул в противовес своим прежним ламаркистским позициям. «Ламаркизм, — пишет Залкинд, — обязательно перерастал в психологии в антипсихологизм. Вот почему не случайно, что многие из нас, стоящие в проблеме развития на механических позициях, оказывались на таких же позициях и в психологии».[281]

Залкинд не замечает, что его «новая» точка зрения оказывается той же точкой зрения ламаркистов. В самом деле, ведь «боевая установка» ребенка в отношении среды есть та же «активная установка» организма в отношении среды, о которой говорят ламаркисты. Характеризуя ламаркистов, Залкинд пишет: «Психо-ламаркизм — это попытка внедрить в организм телеологию, целевой отбор, целенаправленность. Организму присущ порыв к развитию, и все, что происходит в организме, происходит целеустремленно».[282] Залкинд делает вид, что критикует «психо-ламаркизм», но легко догадаться, что именно отсюда взял Залкинд свою «системную боевую установку», что ребенка он так же противопоставляет среде, как противопоставляют биологи среде всякий живой организм. Но тогда какую же роль в развитии ребенка должна играть школа? Как согласовать эту точку зрения с теми задачами, которые осуществляет наша школа, стремящаяся дать детям «основы наук», обогатить их память знанием «всех тех богатств, которые выработало человечество?»

Совершенно очевидно, что никакое согласование здесь невозможно, поэтому становится понятным тот факт, что на педологических съездах, которыми руководил Залкинд, в педологических его «исследованиях» школа и ребенок, взятый в учебно-воспитательном процессе, не находят для себя места.

Достаточно, например, напомнить то, что на первом педологическом съезде из ста десяти докладов только три касаются конкретных школьных вопросов, а на педологической секции съезда по изучению поведения человека (1930) из сорока девяти докладов, зачитанных на секции, не было ни одного, посвященного этим вопросам.

Но несомненно, что при тех исходных позициях, которые были у педологов, если бы здесь и были зачитаны доклады, посвященные школе, они ничего, кроме вреда, ей не принесли бы.

Было бы неправильно не отметить здесь того, что Залкинд пытался будто бы выступать против «фаталистического хвостизма».

«Мистическая, виталистическая позиция тех, кто благоговеет перед заложенной в организме „силой“, „отбирающей“ одни признаки и „отталкивающей“ другие, для нас совсем не обязательна», — писал он. «Внутренней закономерности, „не определяемой“ внешней средой (либо гибнет, либо подчиняет себе среду?!) для нас нет»[283].

В этот период своей деятельности Залкинд на словах даже как бы отрицал фаталистическую обусловленность судьбы детей биологическими факторами, влиянием наследственности. Как мы увидим ниже, на деле этого не было. Но зато он ставил развитие ребенка в полную зависимость от среды. Как же понимает он среду?

В более ранних своих работах среда у Залкинда выступает как совокупность раздражителей, падающих на организм ребенка. Он признает изменчивость среды. «Бешеный динамизм „новейшей“ социальной среды делает неустойчивыми последние (как и древние) наслоения, и новейшие, воспитуемые пласты оказываются при этом необычайно влиятельными в сравнении с ролью „новейшего“ в прочем живом мире».[284]

Из этой мало вразумительной фразы ясно одно, что здесь социальная среда отличается от среды в понимании биологов только лишь большей динамичностью. Дальше Залкинд яснее выражает эту мысль: «Влияниями через кору и общегигиеническими мероприятиями (т. е. через социальную среду) мы можем в короткий исторический период скверную наследственность обуздать и направить энергию организма по нужным для класса путям»[285]. Здесь речь идет об исторических периодах, которые нужны для «обуздания энергии организма». Действующим началом в этом процессе является среда и мероприятия, осуществляемые через эту среду.

Напрасно мы стали бы искать у Залкинда, да и у других представителей лженауки педологии указаний на то, какую же роль играют здесь планомерные учебно-воспитательные воздействия, какова роль школы, как при переходе к социалистическому обществу стихийные воздействия среды сменяются планомерными учебно-воспитательными воздействиями.

Среда и у тех педологов, которые много говорили о ее «бешеной динамике», качественно оставалась неизменной, выступая в роли того фатума, которые может «обуздать скверную наследственность» только на протяжении определенного исторического периода, но отнюдь не на протяжении дошкольного и школьного возраста. В чем же, по сути дела, отказ Залкинда от «биологизма»?

Из этого именно понимания среды и исходил Залкинд и другие педологи, предлагая сложнейшую и бессмысленнейшую методику изучения среды.

На первое место в этой «методике» ставилось изучение производственных элементов среды. «Вслед за этим основным сектором среды, — пишет Залкинд, — мы захватываем и последующие — политический, идеологический, затем культурно-бытовой, конкретизирующий, оживляющий материал и лишь в заключение санитарно-гигиенические ее моменты».

На этой последовательности Залкинд настаивает: «Мы требуем, — пишет он, — чтобы все элементы изучаемого были отражены в порядке действительной их значимости, о которой свидетельствует приведенная выше последовательность»[286].

Из этого именно требования и исходили составители тех многочисленных анкет для изучения среды, в которых были сотни вопросов, не имеющих никакого отношения к данному ребенку. Здесь не уделялось никакого внимания ребенку, взятому в педагогическом процессе, зато здесь давалось «теоретическое» обоснование тому «изучательскому» подходу к ребенку, которое на практике привело к стольким извращениям, здесь делались попытки обосновать и тот «целостный» подход, в котором, по существу, ребенок представлялся не как объект и субъект воспитания и обучения, а как взрослый, как работник и классовый боец. «Нас в первую очередь интересует во всем содержании личности, — пишет там же Залкинд, — действенно трудовое и боевое начало. Отсюда и мыслительный материал интересует нас как материал для действия и к действию».

И дальше: «Наиболее актуальным для нас сейчас является безусловно изучение сдвигов в поведении. Стержнем изучения качества практического интеллекта является классовая значимость поведения, а отсюда для нас представляют основной интерес, — во-первых, — рост психических механизмов и навыков, расширение общего и специального кругозора, развитие направленности интересов; во-вторых, изменения в главных социально-приспособительных механизмах (изменения в двигательных установках и умениях, в анализаторах и т. д.); в-третьих, — общие физиологические явления, …функциональные нервные симптомы, общие суммарные изменения в кровообращении, общие изменения в обмене веществ. Вот что должно войти в тематику педологического исследования ближайших нескольких лет максимальной конкретизации в сторону актуальных тем педагогики, т. е. в сторону политехнизации, всеобуча и политвоспитания».

Как видно из этой длинной цитаты, перед педологами ставятся обширнейшие задачи, — здесь все есть: и обмен веществ, и нервные симптомы, и рост психических механизмов, и развитие направленности, и расширение общего и специального кругозора, — нет только основного, — конкретных тем, касающихся учебно-воспитательного процесса и ребенка, взятого в этом процессе. Отсутствие именно этих тем еще раз показывает, что мы имеем здесь дело с лженаукой, не умеющей даже определить задач своих исследований.

Выполнение намечаемого здесь «плана» научной работы, — неизбежно, в силу ложности исходных позиций и характера самих намеченных вопросов, вело к «полному отрыву от педагога и школьных занятий». Выполнение этого «плана» неизбежно вело к «ложнонаучным экспериментам и проведению среди школьников и их родителей бесчисленного количества обследований в виде бессмысленных и вредных анкет, тестов и т. п., давно осужденных партией». (Из постановления ЦК ВКП(б) «О педагогических извращениях в системе наркомпросов» от 4/VI 1936 г.)

Как мы уже видели, в ранних своих работах Залкинд на первое место выдвигал для изучения ребенка чисто биологические методы. Позже он несколько перестраивается. В той же статье, которую мы только что цитировали, он, сохраняя все эти методы, только иначе их расставляет:

«Анатомо-морфологический метод, — пишет он здесь, — будет играть теперь в педологии служебную, вспомогательную роль». Физиологический метод он сохраняет тоже, для изучения, главным образом, нейрофизиологии и «тех физиологических моментов организма, которые непосредственно связаны с нейродинамикой».

«В психологическом комплексе методов, — пишет он, — мы используем приемы изучения, являющиеся сейчас наиболее актуальными». К ним он относит изучение деятельности сознания и «различных высших механизмов поведения», а также эмоциональной сферы и одаренности «в практических ее элементах».

«В социологическом методе, — пишет он дальше, — основное значение должно быть придано изучению направленности среды и коллектива и закономерностей в их перестройке».

Такие методы, как биографический, статистический, «метод анкетирования» и «тестирования» Залкинд считает вспомогательными.

Словом, здесь все есть, и все это весьма «наукообразно», нет только одного — систематического наблюдения живого ребенка в процессе обучения и воспитания.

V

ТЕСТЫ

К тестам Залкинд относился как будто критически, но он их отнюдь не отвергал.

«Бинэ и Симон, — писал он, — сравнивая ребят „трудовых низов“, „черной кости“ с наследниками обеспеченных семей, с „белой костью“, — приходят к выводу, что психобиологические свойства пролетарской детворы — основной тормоз для успешного прохождения ими средней школы. Как видим, педологическая внеклассовость совсем не внеклассовая»[287].

Здесь Залкинд как будто бы осуждает методику тестов.

Но здесь к самому Залкинду полностью применимо то, что он сказал о других педологах, договаривающихся «до боевых революционных выводов в одной какой-нибудь частичке вопросов, но сейчас же идущих на капитуляцию по всему прочему фронту в результате чего от их „революционизма“ остаются рожки да ножки»[288].

Нельзя было ограничиваться частичной критикой этой методики, которая органически связана с той буржуазной теорией, которая «ставит своей задачей в целях сохранения господства эксплуататорских классов доказать особую одаренность и особые права на существование эксплуататорских классов и „высших рас“ и, с другой стороны, — физическую и духовную обреченность трудящихся классов и „низших рас“». (Из постановления ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г.)

Частичная критика этой теории, какой бы «революционной» фразеологией она ни сопровождалась, только запутывала вопрос, а не способствовала его решению.

В действительности же Залкинд тестов и не отрицал. Он только считал их, так же, как и «анкетирование», вторичными, частными методиками.

«От тестов мы не отказываемся, — пишет он, — но они должны оказаться для нас в педологическом, целевом плане глубинными раздражителями, и только те тесты, которые умеют зацепиться за доминанту, за основной фонд эмоции и интересов, дают нам динамический материал, который можно использовать… Равно и анкеты ценны, когда они задевают глубинные моменты психики, когда они близки к принципу интеллектуального и эмоционального подхода».

Здесь нельзя удержаться от того, чтобы не сказать хотя несколько слов по поводу языка Залкинда. Лженаучность всегда рядится в пеструю мишуру малопонятных, часто труднопроизносимых «новых» терминов и выражений. В этом отношении вряд ли кто может конкурировать с Залкиндом. Жреческо-шаманский язык Залкинда часто настолько непонятен, что вызывает раздражение. В самом деле, что нужно понимать под «глубинными моментами», «глубинными раздражителями», что должно обозначать «цепляние за доминанту»? Это, очевидно, известно было только самому автору этих «глубинных терминов».

Можно было бы составить целый словарь «изобретенных» Залкиндом слов, но мы приведем здесь для примера только несколько из его любимых терминов: «психогенез», «диалектизм», «эготирование, или обезличностнение», «надзирание», «социоцентризм» и т. д. и т. п. Мы уже говорим о «социагогике», автором которой он пытался стать и о ряде других особенно цветистых его выражений. Чего стоит, например, такое его выражение: «Коллективистическое тускнеет, когда слишком распухает любовь», — или: «Надо отнять у полового все то, что волей класса обманщика оно украло у человеческого творчества»[289].

Давно известно, что истинная наука умеет говорить понятным языком, что ей нет надобности прибегать в словесной маскировке. Мы знаем, как просто умел изложить Ленин самые глубокие мысли, как просто и до предельности ясно выражает свое мысли тов. Сталин, как писали все классики марксизма.

И намека на это не найдем у Залкинда.

Но вернемся к содержанию приведенной выше цитаты, касающейся тестов.

В отношении к тестам представители лженауки педологии по существу не расходились. Одни (Блонский и ряд психологов и психотехников) безоговорочно их принимали, а другие, к которым принадлежали Залкинд и автор настоящих строк, принимали этот метод с оговорками, отчего на практике дело не менялось, так как тесты, которые составляли и распространяли принимавшие этот метод с оговорками было не менее вредными. Да и эти оговорки была не принципиальными. «Метод этот, — писал я о тестах, предназначенных для изучения „социального поведения“ детей, страдает, конечно, многими дефектами, но благодаря своей простоте этот метод все же может дать для изучения социальных реакций детей очень много, особенно если наряду с ним будут разрабатываться и другие методы»[290].

Из этого видно, что принципиальной порочности этого нового метода я тогда не видел, что давая даже частичную критику этого метода, мы вели ее тогда с неправильных позиций. Это особенно ясно из следующей цитаты:

«Таких методов, которые давали бы возможность окончательно установить уровень данной личности, в настоящее время не имеется. Наилучшие тесты не могут заменить научного наблюдения и эксперимента. Именно эти методы должны быть положены в основу изучения поведения личности и коллектива. Но это совсем не означает, что мы совершенно должны отбросить методику тестов. Эта методика, если поставить ее на настоящее место, если поставить перед ней задачу измерения реальных функций, а не голых абстракций, — может дать очень много, особенно для педагогики»[291].

Как видно из этого, я полностью принимал тесты и только требовал «хороших» тестов, не сознавая того, что хороших тестов не может быть, так как эта методика ложна по своему существу.

В основе признания тестов как научной объективной методики лежит признание того, что существует какой-то определенный уровень «одаренности» и что этот уровень можно вскрыть этой методикой, которая считается методикой объективной. «Методика тестирования в высших своих достижениях, — писал я, — целиком отказывается от субъективно психологического подхода к человеку и склоняется к тому, чтобы совершенно объективно учесть реакции человека на те или иные раздражители, которые в данном случае и называются тестами»[292]. Как видно из этого, я наравне с Залкиндом и со всем социобиологическим направлением полностью признавал этот метод. Оттого, что мы считали так называемое IQ (ику) не стабильным, зависящим от среды, дело по существу не менялось, так как мы ведь тоже признавали предсказанную силу тестов, и тем самым мы принимали ту методику, по которой педологами-практиками велся отбор в «специальные» школы. Это тем более непростительно, что о Термене, в редакции которого применялись у нас тесты Бинэ, я писал, что он принадлежит к реакционнейшему направлению американской психологии, к направлению, которое считает, что IQ остается постоянным из протяжении всей жизни человека. Именно Термен потратил наибольше усилий для того, чтобы попытаться доказать, что дети рабочих и колониальных народов имеют от природы низкий интеллект. Он объяснял это теорией отбора, тем, что более способные от природы в силу своих способностей переходят в класс буржуазии, буржуазной интеллигенции и т. д., а неспособные остаются рабочими и родят таких же неспособных детей.

Против этой реакционнейшей теории выступает в Америке даже ряд буржуазных ученых (Фримен и др.), а у нас, благодаря лженауке педологии, тесты Бинэ — Термена были приняты без критики и нашли широкое применение. На основании их «все большее и большее количество детей зачислялось в категорию умственно отсталых, дефективных и „трудных“».

Вред, приносимый этой методикой, не ограничивался тем, что некоторые дети неправильно зачислялись в умственно отсталые. От тестов страдали и дети, которые не попадали в эту категорию, так как в целом ряде так называемых «эллективных» и избирательных тестов на выбор давалось несколько ответов, среди которых только один был правильный. Не говоря о том, что среди этих неправильных ответов нередко были ответы явно контрреволюционные, как и в методе коллизий, все эти неверные ответы были глубоко антипедагогичны, они засоряли память ребенка неверными данными, извращали его представления. Не лучше обстояло дело и с анкетами, в которых количество вопросов иногда достигало многих сотен. Среди этих вопросов были и такие, которые вызывали справедливое негодование родителей.

Частичную критику этих методик некоторые авторы пытались давать и раньше. Были некоторые попытки и к самокритике. Так, например, Залкинд в своей самокритической статье писал: «У нас не было бдительности на два фронта в борьбе с антиколлективистами. Не лучше и в области методов изучения, напустили к себе „союзничков“, которые рады подрезать материалистические корни нашей атаки: перейти к „чистой“ психологии с полным отказом от анатомо-физиологических материалов или взамен халтурно-поверхностных, но все же честных доз-тестов, предлагаются расплывчатые „глубинные“ схемы, где классовое „не заостряется“, но обезглавливается, где социальное и биологическое танцуют на одной плоскости, подчиняясь „одинаковым“ закономерностям».

Как видно из этой цитаты, Залкинд берет здесь под свою защиту «честные тесты», которым угрожает опасность со стороны «глубинных» схем. Принципиальной глубокой критики тех методов, которыми пользовались педологи, а также и психологи и психотехники, к сожалению, еще не дано. Совершенно очевидно, что эта критика должна быть обращена в первую очередь на те теории развития человеческой личности, из которых и выросли эти методики. Было бы непоследовательно, исходя из той «теории» стихийности, которую педологи разделяли, исходя из того «объективизма», который мы заимствовали у бихевиористов и рефлексологов, «отрицать» тестовую методику. Основные критические удары должны быть направлены на эти буржуазные теории, тогда станет ясным и вся лженаучность этой и других методик, которые нашли у нас такое широкое распространение.

В чем же основная суть этих теорий развития человеческой личности?

На этот вопрос нам не трудно будет ответить, если мы хотя бы вкратце проследим историю буржуазной «антропосоциологии» и «биометрии», из которых исторически и выросли те реакционные теории, которые лежат в основе «тестологии».

Еще в «трудах» таких «антропосоциологов», как Гобино, Лапуж, Чемберлен, Гальтон, Дюринг и др., мы находим попытки обоснования неравноценности человеческих рас, а вместе с тем и неравноценности человеческих личностей, принадлежащих к различным национальностям. В этих «научных трудах» буржуазные ученые прилагают все усилия к тому, чтобы «научно» обосновать необходимость империалистических захватов и колониальной политике, с одной стороны, и эксплуатации рабочих масс своей страны — с другой. Но уже к концу прошлого столетия примитивный описательный метод указанных авторов оказался слишком элементарным и сошел со сцены, к тому же эти теории подвергались резкой критике со стороны более либеральных буржуазных ученых. Поэтому на Западе, и прежде всего в Англии, в стране с наибольшим колониальным населением, создаются новые «научные школы». Первое место среди них нужно отвести школе Пирсона, который оказал на зарождение тестовых обследований наибольшее влияние. Пирсон, уничтожающую критику философии которого дал Ленин, наиболее последовательно развивал ту теорию, что все разнообразие особей любого вида животных или растений легко уложить в вариационный ряд и в кривую распределения, которая имеет математические закономерности. Статистический метод исследования, разработанный на биологическом материале, был без всяких изменений перенесен на человека и поставлен на службу обоснования расовых и других теорий, «ставящих своей задачей, в целях сохранения господства эксплуататорских классов, доказать особую одаренность и особые права на существование эксплуататорских классов и „высших“ рас, с одной стороны, и, с другой стороны, физическую и духовную обреченность трудящихся классов и „низших“ рас».

Теория Пирсона исходит из того, что в человеческом обществе происходит отбор наиболее одаренных и что «наверху» оказываются наиболее одаренные, «внизу» — наименее одаренные. Но Пирсон сам не занимался психологией, — он интересовался главным образом статистическими исследованиями, «биометрией».

В начале 900-х годов в Англии Спирмен, Бэрт и др., в Америке Торндайк, Вудворт, несколько позже во Франции Бинэ и Симон, в Германии Штерн и другие, а потом бесчисленное множество всяких тестологов начали изобретать всевозможного рода тесты и «измерять» психические способности, главным образом интеллект, почти всегда пытаясь доказать, что дети «высших» классов дают лучшие результаты, что негры, ирландцы и другие народности, живущие в Америке, стоят ниже американцев, что среди рабочих больший процент умственно отсталых, чем среди детей буржуазии и т. д.

Здесь не место останавливаться на тех дискуссиях, которые ведутся уже на протяжении десятков лет между школами Торндайка и Спирмена, между сторонниками врожденности интеллектуальных способностей и сторонниками большего значения в деле развития интеллекта социальной среды и т. д. Отметим только, что наши педологи считали последних чуть ли не марксистами, тогда как в основе взглядов на человеческую личность всех этих школ и направлений в том или ином виде лежит одна и та же теория неравноценности человеческих личностей, неравноценности человеческих рас и народностей, неравноценности людей, принадлежащих к различным классам.

Мы видим, таким образом, что тестовая методика была создана и продолжает служить для обоснования неравноценности человеческих личностей и человеческих рас. «Объективизм» этой методики покоится на отношении к человеческой личности как к объекту эксплуатации, объекту использования. Всякого рода изменения интеллекта ставятся здесь на службу капиталистической эксплуатации, ничего не давая самой подвергающейся обследованию личности, которая в буржуазном обществе является только орудием в руках господствующих классов.

Марксо-ленинское учение, из которого вытекает и сталинская забота о человеке и о многочисленных народах, входящих на основе полного равноправия в Союз Советских Социалистических Республик, основана на совершенно ином отношении к человеческой личности. В социалистическом обществе человеческая личность выступает как субъект, имеющий право на образование, на труд, на заботу со стороны социалистического государства и общественных организаций. Сталинская Конституция полностью отражает эту величайшую заботу о человеческой личности. Такой же огромной заботой окружается и наше подрастающее поколение. В то время, как в буржуазном обществе на первое место ставится «измерение» с целью наиболее выгодного использования данной личности в интересах эксплуатации, в нашем социалистическом обществе на первое место ставится забота о том, как бы наиболее полно развить способности ребенка, как бы наибольше обогатить каждую человеческую личность знаниями и навыками, без которых нельзя стать коммунистом.

Совершенно ясно, что тестовая методика для этого абсолютно непригодна, что кроме вреда, она ничего принести не могла, так же, как ясно и то, что лженаука педология здесь полностью отстаивала позиции буржуазных ученых.

VI

ВОЗРАСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ И «ТЕОРИЯ» ВОСПИТАНИЯ И ОБУЧЕНИЯ

Мы не ставили своей задачей рассмотреть все те вопросы, по которым так или иначе высказывался Залкинд, но мы не выполнили бы своего обещания рассмотреть концепцию Залкинда в ее основных узловых пунктах, если бы мы не рассмотрели взглядов Залкинда на возрастные особенности ребенка и не ознакомились с его теорией обучения, которое в значительной степени сводилось к образованию навыков.

Залкинд очень много места и времени уделял критике биогенетической теории вообще и критике «зубных стандартизаторов», под которыми он разумел прежде всего Блонского. По учению биогенетистов, как известно, возрастные особенности определяются характером той стадии, которую ребенок воспроизводит, повторяя вкратце историю вида или рода. Залкинд как будто отвергает эту теорию. «Основная сущность биогенетического империализма, — пишет он, — заключается в грубой недооценке колоссальной прогрессивно-физиологической роли мозговой коры человека»[293]. И дальше: «Кора как продукт молодой истории организма, кора как источник бесконечной пластичности организма в целом, кора как главный объект воспитательных влияний, — вот вопросы, правильное решение которых дает возможность приблизить темп биологической эволюции человека к темпу социальной эволюции человечества»[294].

Но все это служит Залкинду лишь ширмой для прикрытия тех же по существу биогенетических взглядов.

Этот гимн коре головного мозга сопровождается учением о «биофонде». Залкинд признает, что в человеческом «биофонде» имеются целые три слоя — древний, новый и новейший, что в некоторой степени совпадает с теорией пережитков эпохи дикости, варварства и цивилизации, о чем говорил Блонский. Залкинд сближается здесь с Блонским в том, что у него «древний» опыт под воздействием социальной среды очень рано «дезорганизуется», что «бешеная динамика социальной среды не позволяет ему консервироваться, устояться, а это ведет к тому, что по мере роста детского организма, кора приобретает все более могучее влияние», это лишь форма утверждения той же стадии «дикости», которая и по Блонскому ведь изживается. Так как через кору на ребенка воздействует среда, то именно кора создает ряд условных рефлексов и навыков, которые приобретают «все более могучее влияние в отношении унаследованных навыков, подчас радикально их перестраивая, извращая, ломая». В этом весь смысл изживания одной стадии и перехода в другую. Но кора только создает условные рефлексы. В роли того всемогущего фактора, который через корковые центры вносит решительную перестройку не только в деятельность ребенка и человека, но и в анатомо-физиологические механизмы, который перестраивает весь организм, выступает социальная среда. Исходя из этого, Залкинд, по существу, приходит к отрицанию возрастных особенностей. Так Залкинд оказывается сразу в двух лагерях: с одной стороны, он не сошел с позиций биогенетизма, с другой — попал в противоположную крайность.

«Нельзя говорить о жестком возрастном стандартизировании навыков, — пишет он. — В зависимости от гигиенических условий и стимулов воспитания стандарты эти оказываются очень текучими. Ходьба, речь, санитарные, бытовые навыки, чтение и т. д. могут у одних и тех же детей формироваться с разной успешностью и быстротой в зависимости от различных средовых обстоятельств»[295].

Характерно, что эту же точку зрения поддерживал и другой представитель так называемого социогенетического направления, Моложавый. «Для каждой конкретной среды, — писал он, — свои этапы развития, свои стадии формирования, которые не могут быть определены лишь паспортным возрастом или отдельными показателями биологического развития»[296].

В этих утверждениях лженаука педология полностью отрывалась от тех научных данных, которые нам дают о развитии ребенка такие науки, как анатомия, физиология, психология.

Согласно этим данным развитие анатомо-физиологических механизмов подчиняется строго определенным законам. На каждом возрастном этапе мы имеем не только свои особенности во взаимоотношении корковых и подкорковых центров, а тем самым и свои особенности в психомоторике, но и свои психические особенности. Это отнюдь не надо смешивать с биогенетизмом, со стадиями дикости, варварства, цивилизации, по Блонскому, или с тремя слоями «биофонда» Залкинда. Восприятие, внимание, память, мышление и вся познавательная деятельность ребенка на различных возрастных этапах имеют свои особенности. Развитие психомоторики, развитие памяти, внимания и других психических функций и всей психики ребенка в целом, находясь в огромнейшей зависимости от педагогического процесса, подчиняется в то же время определенным закономерностям и стоит в зависимости от развития анатомо-физиологических механизмов. Отрицание этих закономерностей приводило к полному отрицанию возрастных особенностей и определенной последовательности в развитии ребенка. Исходя из этой теории можно было дойти до отрицания общеобязательности того, что ребенок раньше овладевает сиденьем и лазаньем, а потом ходьбой, раньше овладевает отдельными словами и простыми предложениями, а потом сложными, раньше овладевает предметным счетом, а потом абстрактным, от образного мышления переходит к абстрактному, а не наоборот и т. д.

И действительно, именно на этой теории базировались те вредные левацкие педагогические извращения, которые выражались в требованиях участия в производительном труде или, по крайней мере, участия в экскурсиях на фабрики и заводы дошкольников и даже преддошкольников, в изгнании из детских игр куклы, из детского сада — сказки, в запрещениях писать для детей доступным для них языком и т. д.

В борьбе с биогенетистами, которые придавали каждому возрасту замкнуто специфический характер, утверждая, что на каждом возрастном этапе ребенок обязательно копирует инстинктивно своих далеких предков, — Залкинд, не сумевший с ними разделаться, и его сторонники выплескивали вместе с водой и ребенка со всеми его действительными возрастными особенностями, обосновывая тем самым ряд вреднейших «левацких» извращений в педагогике.

Не лучше обстояло дело и с «учением» о психологических основах обучения и воспитания. Как мы уже видели, в ранних своих работах Залкинд все обучение строил на условных рефлексах, на теории Фрейда. Обучение, приобретение навыков и знаний есть не что иное, как образование условных рефлексов, утверждал он, с одной стороны. «Переключение с полового пути и обратно является решающим в педагогическом процессе»[297]. Позже он начинает признавать некоторую роль психики. «Психическая деятельность, — пишет он, — это особое качество, требующее и своих методов воздействия. Кроме навыков делания надо создавать и „навыки мышления“. Навык у ребенка формируется двумя путями — путем „инстинктивного комбинирования своих органов и функций“ и путем воздействия окружающей среды, которая определенными своими обязательствами и организацией своего материала подталкивает ребенка именно к такому, а не к иному приему формирования навыка».

Наиболее правильным методом воспитания навыка Залкинд считает метод «частично регулируемого задания», когда ребенку «предоставляется возможность выбирать самостоятельные варианты как в частях процесса, так и в их последовательности»[298].

Теория обучения Залкинда несколько отличается от той теории, которую пытался обосновать Блонский; последний считал, что процесс обучения есть процесс «наслаивания на родовом унаследованном опыте индивидуального». Основываясь на исследованиях Берта, Блонский утверждает, что обучение у крыс и у студентов, не говоря уже о детях, по существу является одним и тем же. «Закон упражнения, закон успеха и учение, как сосредоточение деятельности в определенном направлении оказались общими у людей и у низших животных».

Залкинд, как мы видели, считает процесс приобретения навыка и процесс приобретения детьми знаний более сложным. Но и он также далек от ленинского учения о развитии и усовершенствовании памяти каждого обучающегося, знаниями основных фактов, переработкой в сознании всех полученных знаний, как и Блонский.

Свою педагогическую концепцию Залкинд особенно подробно изложил в своей книжке «Половое воспитание». Основным тезисом этой его концепции является следующий: «Всякая деталь педагогического процесса должна строиться на зорком учете развертывающихся элементов половой жизни человека; во все детские возрасты, во все области учебно-воспитательной работы должен включаться элемент полового воспитания»[299].

Этот его тезис станет для нас понятным, если мы вспомним основные фрейдистские позиции Залкинда. Вслед за Фрейдом Залкинд считает, что «половая функция, воспроизводящая все элементы организма в потомстве, обладает особенно чутким сродством со всеми процессами, совершающимися в организме, и этим объясняется взаимная притягательность половой и прочих функций, взаимная их переключаемость»[300]. Отсюда вытекает и необходимость «переключения». Переключения с полового на другие пути, — пишет там же Залкинд, — оказываются в педагогической практике решающими, так как «на половой рефлекс наслаиваются материалы из социальной жизни, из творческих процессов, из нравственных установок и т. д.».

Здесь Залкинд остается первым учеником Фрейда, который считал, что все многообразнейшие виды человеческого творчества есть не что иное, как сублимированная сексуальность. И эта величайшая пошлость выдается за «теорию» обучения, на основе которой Залкинд предлагал воспитывать коммуниста.

Нужно ли доказывать, что эта реакционнейшая теория не имеет ничего общего с наукой, не имеет ничего общего с теми принципами, на которой строится учебно-воспитательный процесс в наших школах?

«Нам не нужно зубрежки, но нам нужно развить и усовершенствовать память каждого обучающегося знанием основных фактов, ибо коммунизм превратится в пустоту, превратится в пустую вывеску, коммунист будет только простым хвастуном, если не будут переработаны в его сознании все полученные знания. Вы должны не только усвоить их, но усвоить так, чтобы отнестись к ним критически, чтобы не загромождать своего ума тем хламом, которые не нужен, а обогатить его знанием всех фактов, без которых не может быть современного образованного человека»[301]. Развитие памяти, развитие критического подхода к овладеваемым знаниям, овладение основами наук, — что общего имеет все это с теми реакционными теориями обучения, которые лженаука педология пыталась перенести на нашу советскую почву, которые она пыталась внедрить в практику нашей школы?

Таким образом, и в вопросе о возрастных особенностях, и в особенности процесса обучения и воспитания, Залкинд обосновывал лженаучные теории, которые вели к грубейшим педагогическим извращениям.

Мы не могли рассмотреть здесь всех тех вопросов, которых Залкинд касался в своих многочисленных трудах, но и рассмотренного здесь достаточно, чтобы подводя итоги, полностью согласиться с той характеристикой лженауки педологии и одного из крупнейших ее теоретиков и вождей, которую дал ей т. Бубнов.

«Приходиться констатировать, — говорит т. Бубнов, — что теоретический фундамент педологии и одного из ее главных адептов, проф. Залкинда, — представляет собой на деле совершенно непотребную эклектическую мешанину, в которой нашли свое место явно меньшевистское преклонение перед стихийностью, открытая апологетика теории „самотека“, струвистский объективизм и народническо-эсеровское учение о взаимодействии факторов»[302].

Эти «теоретические» построения тем более вредили, что все это выдавалось за последовательный марксизм и ленинизм и что все эти «теории» через педологов-практиков находили себе применение в школах, детских садах и других детских учреждениях.

Ответственность и за эту практику ложиться на всех нас, бывших создателей и сторонников лженауки педологии, поэтому нам придется еще не раз возвращаться к критике этих вредных теорий, к выкорчевыванию той вредной практики, которую насаждала лженаука педология. Это полностью должен осознать каждый бывший педолог. Это осознал и А. Б. Залкинд, который за два дня до своей смерти писал: «Нам казалось, что в противовес „отмирателям“ мы изучали конкретных детей, старались организовать педагогическую работу, пытались поднять культуру учителя, а на деле мы разорвали изучение ребенка и преподавание. Ребенок, изучаемый в грубом отрыве от учебного общения с учителем, изучаемый человеком со стороны, оказался вымышленным, нереальным ребенком, вырванном из естественных условий, в которых он развивался.

А нам-то казалось, что мы теоретически разгромили „расовые“ и контрреволюционные теории об убогом мозге трудящихся и их детей. Однако анализ действительных фактов показывает, что мы были в позорном плену у реакционных буржуазных теорий… Вырвав изучение ребенка из рук учителя, вырывая детей из их естественной среды, где изучение и обучение должны быть нераздельным процессом, какие же методы изучения кроме фальшивых, искусственных методов, искажающих картину детского развития могла пустить в ход педология».

Из этой его статьи видно, что Залкинд не в пример другим «теоретикам» лженауки педологии решительно и сразу же в немногие дни своей жизни после постановления Центрального Комитета партии от 4 июля 1936 г. стал на путь раскрытия своих собственных ошибок и извращений других «теоретиков» и практиков лженауки педологии. Мы должны продолжать эту критику и самокритику, потому что, как говорится в постановлении ЦК, «создание марксистской науки о детях возможно лишь на почве преодоления указанных выше антинаучных принципов современной так называемой педологии и суровой критики ее идеологов и практиков на основе полного восстановления педагогики как науки и педагогов как ее носителей и проводников». (Из постановления ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г.)

Примечания

1

Залкинд А. Б. Основные вопросы педологии. М., 1930.

2

Залкинд А. Б. Вопросы советской педагогики. М.—Л., 1930.

3

1, с.5.

4

2, с.53.

5

1, с. 9.

6

1, с. 20.

7

1, с. 64.

8

Там же.

9

2, с. 68.

10

1, с. 66.

11

1, с. 71.

12

1, с. 20.

13

2, с. 54.

14

2, с. 56.

15

2, с. 37.

16

2, с. 52.

17

2, с. 41.

18

2, с. 266.

19

2, с. 265.

20

2, с. 266.

21

1, с. 26.

22

1, с. 27.

23

1, с. 30.

24

1, с. 33.

25

1, с. 50.

26

1, с. 154.

27

1, с. 39.

28

1, с. 51.

29

2, с. 8.

30

1, с. 14.

31

1, с. 49.

32

2, с. 81.

33

1, с. 229.

34

2, с. 69.

35

2, с. 70.

36

2, с. 96.

37

1, с. 69.

38

2, с. 194.

39

2, с. 237.

40

2, с. 243.

41

2, с. 249.

42

2, с. 252–253.

43

2, с. 121.

44

Там же.

45

1, с. 90.

46

1, с. 156.

47

1, с. 183.

48

1, с. 90.

49

1, с. 102.

50

1, с. 170.

51

1, с. 188.

52

2, с. 211.

53

2, с. 198.

54

1, с. 7.

55

Писалось в 1926 году, за это время марксизм целиком «вошел во вкус» спора, что сказалось на диалектической платформе, принятой конференцией маркс. — ленинск. учреждений в 1929 году.

56

За 3 года не произошло в этой области особых изменений.

57

«Психонот» — научная организация психических процессов, нужных для трудовой практики.

58

Как увидим ниже.

59

Мировые компартии, комсомол, пионерское движение пролетарски заостряют сейчас ряд основных педагогических проблем. Это не тактика «социалистов».

60

Таким и оказывается биогенетический закон («свободное воспитание») всюду, где он применяется в западной педагогике.

61

М. Монтессори впервые в истории педологии дала ряд серьезно биологически обоснованных, ценнейших методических советов о динамизации темпа развития детских свойств. К сожалению, и в методику ее, в идеологию внедрилась гниль, много гнили.

62

Имеются и среди марксистов наивные люди, полагающие, что спор кончен, что мы «победили». Для спора у ультра-биогенетистов имеется еще колоссальное количество широких лазеек, что мы и увидим ниже.

63

Для нас совершенно недостаточна сама по себе грубая, наружная статика отдельных органов. Важны комплексы органов, динамика тела, функции и статика как один из стержней функции.

64

Некоторые авторы, полемизируя с нами, выдвигают в качестве актуального защитника биогенетического закона Ф. Энгельса. Конечно, этот аргумент либо является полемическим вывертом, либо представляет собою один из «начетчиковских» методов использования высказываний марксистских авторитетов. В эпоху Энгельса как и сейчас, биогенетический закон в применении его к внутриутробному детству (в таком виде мы его признаем) был и является серьезнейшим материалистическим этапом в области борьбы с метафизическим естествознанием. Что же касается толкования этого закона в направлении послеутробного детства, то лучшим ударом по педагогическому биогенетизму является следующая цитата из Энгельса («Положение рабочего класса в Англии»): «Рабочий и капиталист больше отличаются друг от друга, чем два народа» (см. в кн. В. Н. Шульгина). Нужно учесть, что и сам творец биогенетического закона — Геккель — пришел бы в ужас от тех педологических выводов, которые делают из биогенетизма современные его фанатики.

65

«Социалироваться» — подвергнуться глубокому влиянию социальной среды, полностью пропитаться социальным содержанием. «Социализироваться» — пропитаться социалистическим содержанием.

66

Кроме литературных данных особенно ценным приходится считать экспериментальный противобиогенетический материал, данный в докладе Н. М. Щелованова на I педологическом совещании: «Методы генетической рефлексологии».

67

Как бы это ни отрицали сами творцы учения о доминанте.

68

См. выше.

69

Психоневроз — это расстройство функций тела, обусловленное изменением иннервации органов, возникшим на «психической» почве. Я в 1919 г. предложил заменить это громоздкое понятие более четким: «психогеноз» (психогенная болезнь). См. в «Научной медицине», 1919 г., ст. «Современная психотерапия».

70

Обо всем этом подробно см. в нашей книге «Организм и внушение».

71

Suggestion — внушение.

72

Мы бы охотно назвали нашу платформу платформой социально-биологического оптимизма. Пусть умирающая буржуазия идет за Шпенглером, нам пессимизм не нужен.

73

Не следует смешивать эту точку зрения с позицией Ломброзо и его последователей. Для них источник творчества в психозе, т. е. в эндогенной дезорганизации тела. Мы же говорим здесь о наличности творческого ядра у экзогенно дезорганизованных. Кроме того, мы вовсе не считаем «психоневрозы» обязательными для творчества.

74

Это не значит, конечно, что эволюция типа зубов должна игнорироваться при анализе возрастной эволюции. Это лишь значит, что она становится постепенно, в порядке исторической перспективы, все менее значительным фактором, генетически все больше связанным с прошлым, чем с будущим. Ироническое пророчество — «зубной признак уступит свое место другому лишь тогда, когда человечество станет беззубым», — выполняется буквально. Зубы как фактор приспособления исторически отмирают, уступая место коре и новейшим эндокринным приобретениям.

75

Снова «разъяснение». Макростатические признаки не должны идти впереди симптомокомплексов современной массовой возрастной эволюции детства, но это вовсе не значит, что они должны игнорироваться. Они должны внимательно учитываться наряду с другими возрастными симптомокомплексами, но под обязательным контролем тех биологических элементов, которые генетически устремлены в будущее.

76

Некоторые из наших критиков опасаются, что наши указания об ускорении темпа превратятся в искусственное ускорение, в чрезмерный «наскок» на ребенка. Как видел и как увидит читатель, это — поклеп. Речь идет о выявлении скрытых, заторможенных, дезорганизованных в старом строе детских возможностей, закупорка которых была действительно искусственным замедлением темпа развития. Мы освобождаем здоровый темп, искусственно задержанный вредной средой, а никак не создаем искусственного ускорения темпа.

77

См. советскую литературу о детском коллективизме, особенно материалы Украины. Вскоре выйдет наша работа: «Детский коллективизм» (1930 г.).

78

Св. печатный сборник материалов III дошкольного съезда.

79

В моем докладе на первом педологическом совещании «Среда в педологии» я указал, что опыты проводятся в условиях жесткого медицинского контроля, прослеживающего безвредность экспериментов. Речь идет не об искусственном ускорении темпа не о перегрузке возраста, а о выявлении естественного, незадержанного темпа. На первом педологическом совещании были доклады об этом же в том же устремлении проф. Залужного, проф. Щелованова и др.

80

Автор вполне трезво учитывает ряд временных тяжелых биологических обстоятельств, служащих тормозами для скорого пробуждения всех скрытых в массовом ребенке возможностей. Тут и глубокие биологические травмы войны и переходного периода революции, и общекультурная, бытовая, педагогическая отсталость в толще страны. Однако наш педологический оптимизм в тесном содружестве с оптимизмом растущего социалистического строительства. Как полная победа социализма дело не сегодняшнего дня, так и позиция педологического оптимизма — установка на эпоху, научно-обоснованная, твердая, бодрящая целеустремленность!

81

Конечно, мы не обвиняем западных (и наших) педологов в сознательном умысле. Как мы знаем, классовое пропитывание науки идет более тонкими путями.

82

Часто наблюдающееся повышение кровяного давления у подростков объяснялось временным узким просветом сосудов. На самом же деле причина этого явления лежит по преимуществу в нервногенных влияниях, сильно зависящих от среды (кортикальное влияние на вазомоторы, т. е. на нервы, управляющие сокращением сосудистых стенок).

83

К несчастью, возрастные стандарты нам приходится, временно, конечно, пересматривать и с точки зрения пессимизма; артериосклерозы наших недавних комсомольцев (25–30 лет), склерозы вождей в 40 лет; — ведь это тоже почти стандарты, стандарты тяжелой полосы пролетарской революции, к счастью, полосы, миновавшей уже в значительной ее степени. Вместе с тем, именно здоровый педологический оптимизм призывает нас к самым суровым предостережениям против ультраоптимизма, против «ура-оптимизма». В детстве, во всех его возрастах, тем более в переходном возрасте, скрыты как богатые потенции, так и грозные опасности. Выявлять лишь положительное и отметить отрицательное, угрожающее — было бы педологическим безумием. Непрерывно, на протяжении всего педагогического процесса, необходимо следить, чтобы актуальная, оптимистическая воспитательная установка не шла вразрез с действительными биологическими возможностями детей, чтобы она не травматизировала, не перегружала.

84

Имбецилл — человек с врожденно ограниченными (дефект мозга) интеллектуальными способностями.

85

Апологеты «ультра-наследственнического» уклона особенно любовно преподносят нам колонки блестящей мозговой «наследственности» в семьях, насчитывающих 2–3 поколения мозговых работников. Это не мешает им, однако, воевать с «передачей благоприобретенного в потомство», когда эта «передача» им не по нраву.

86

Что учения о конституции могут и не быть реакционными, скажем ниже. Число таких прогрессивных теорий конституции начинает сейчас тоже нарастать, особенно в СССР.

87

Германский психиатр Крепелин очень много сделал для укрепления конституцийного подхода к психозам.

88

Ряд критиков отмечает, что я вообще «не признаю наследственности» в отношении ко всем детским психопатиям. Обвинение это нелепо, стоит лишь судить о моих соображениях не понаслышке, а по моим писаниям (начиная с 1911 года). Все дискуссии, проведенные пишущим на съездах 1922–1926 гг. по этим вопросам, изложены в книге «Вопросы советской педагогики» (Гиз.). Подобное же замечание адресуется и всем тем моим критикам, которые заявляют, что оттеняя «социо», я забываю о «био». Потрудитесь почитать мои работы.

89

Ультрагенетисты — резко преувеличивающие значение врожденных зачатков в организме («гены»).

90

Конечно, прогресс этот осуществляется в условиях тяжелейших противоречий капиталистического хаоса, дается он чрезвычайно дорогой ценой (истощение эксплуатируемой массы), выявляется он, в конечном счете, лишь в результате ожесточенной классовой борьбы пролетариата. Качественное развитие и обогащение мозговой коры человеческой массы — наиболее убедительный и прогрессивный продукт индустриализации человечества, продукт, вся ценность которого по-настоящему начинает обнаруживаться лишь в эпоху перехода от капиталистической индустрии к социалистической.

91

В этих социально-биологических уродствах, обусловленных эксплуататорской механикой капитализма, из недр этих уродств зарождается и растет антитеза их — прогенеративный фонд пролетариата (производительный труд, материалистическая острота, производственный и боевой классовый коллективизм, революционный активизм, мощная организованность), — тот фонд, который, будучи продуктом экономики, отлагается в организме пролетарской массы в виде непрерывно развивающейся мозговой коры (в первую очередь). Таким образом, «однобокость» пролетариата в историческом счете оказывается прогенеративным фактом, а «всесторонность» сытых и пересыщенных слоев вырождается в неизлечимый паразитизм.

92

Такова массовая педагогика буржуазии. Для своих же «аристократических» отпрысков у нее иные, особые учреждения, иная обстановка, иные задачи, иной там и метод изучения. Любопытно, что ученого о «психоневрозах», дающее изумительный рефлексологический материал для методики изучения человека, возникло в условиях рафинированной буржуазной клинической практики. Индивидуально и тонко возиться с массовым «быдлом» психотерапевтам было не на руку: это плохо оплачивалось.

93

«Макроизм» — уклон в сторону изучения большого, грубого, «длинного» при игнорировании тонкого, интимного («микро»). «Макроскопия» — в противовес «микроскопии».

94

«Статизм» — и противовес динамизму.

95

К области изучаемой микродинамики, значительная часть которой учитывает именно прогенеративные элементы организма, относятся, конечно, не только процессы в коре, но и тонкие изменения в эндокринных функциях, в качественно-количественном составе крови и т. д.

96

Вопрос о радикальной перестройке системы тестирования поставлен нами особо в X главе этой части брошюры.

97

Во избежание нескладных обвинений в «оголтелом» отрицании всей старой методологии (долой цифры?! долой тесты?! долой антропометрию?!) укажем, что мы не против всей старой методики, а против извращенного ее использования в смысле макроизации, статизации и машинизации подхода к изучению детства. О возможностях практического выхода см. в последней (X) главе.

98

См. протоколы объединенной конференции Научно-методического комитета Украины и Главсоцвоса УССР совместно с рефлексолого-педологическими кафедрами украинских вузов (май 1925 г.).

99

С 1924 года исследовательская работа И.К.В. частично переместилась в психологический институт, частично — в институт методов школьной работы. Педологические элементы его работы продолжены сейчас в двух (из трех) педологических кафедрах Академии коммунистического воспитания.

100

1-й всесоюзный педологический съезд в основном принял позиции, защищаемые в данной брошюре (1928 г.). См. дальше.

101

Психоневрозы. Подробнее о них см. ниже, а также в нашей книге «Организм и внушение».

102

Выступление Щелованова на II психоневрологическом съезде по моему педологическому докладу, а также его статья в сборниках «Новое в рефлексологии» (1925 и 1926 гг.), доклад его же на I педологическом совещании представляют особую ценность в этом отношении.

103

См. его вводную статью «Новые течения в учении о личности» в новом издании книги Лазурского «Классификация личностей» (1925 г.), а также ряд актуальных выступлений на I совещании.

104

Левыми мы называем наши позиции лишь в противовес реакционному правому лагерю.

105

Автор особой схемы по изучению ребенка.

106

Ранние годы детства являются основными, решающими в вопросе о пересмотре педологии, — годы максимальной пластичности.

107

Доклад наш.

108

На степени этой актуальности и заострится дальнейшая борьба педологических групп. Автор меньше всего намерен затушевывать неизбежную остроту этой грядущей борьбы.

109

Дискуссии эти начались по нашему докладу и продолжались в выступлениях по дальнейшим докладам.

110

Социогенный фактор надо понимать, конечно, широко как фактор влияющий не только на данный организм, но и на следующие за ним поколения.

111

Педологический съезд во много раз углубил этот сдвиг, см. ниже, а также нашу книгу «Педология в СССР».

112

Главным образом, по докладу С. С. Моложавого.

113

И здесь борьба, конечно, предстоит в дальнейшем чрезвычайно острая, но развернется она уже целиком на почве практической работы.

114

Очень хороший анализ работ совещания дан д-ром Я. С. Шапиро в журнале «Вестник просвещения» 1927 г., № 5–6.

115

Послесловием кончалось 1-е издание «Основных вопросов педологии». Во II-м издании — послесловие, таким образом, относится к I-ой части книги.

116

Доклад, сделанный в 1922 г., был прологом к началу педологической дискуссии в СССР. (Напечатан был в нашей книге «Очерки культуры революционного времени».) Как видно из всего материала выше, за 6–7 лет многое изменилось. Здесь статья дана в исправленном виде, в применении к данным современности, и в таком виде далеко не лишена актуальности и сейчас.

117

В некотором их видоизменении, о чем см. стр. 43.

118

Кажущееся исключение составляют домашние животные, но они больше зависят от забот человека, чем от естественной природы. Другое отличие составляют виды, живущие более или менее сложными общественными группами, успевшие приобрести довольно плотную сеть безусловных общественных рефлексов, делающих их относительно независимыми от внезапных изменений естественной природы, но этих видов чрезвычайно мало, и группа общественных рефлексов их весьма несложна.

119

Какой и была до сих пор физиология, ничем, кроме частностей, не отличавшая подходов к физиологии вообще от походов к физиологии человека и превращавшая медицину в лишь несколько технически усложненную ветеринарию. Медицина же (т. е. и боевая часть ее — педология) представляет собою очеловеченную, т. е. социологированную психофизиологию.

120

Психотерапия буквально значит — лечение психическими методами (терапия — лечение).

121

См. его книгу «Психоневрозы и психическое лечение».

122

Начальную попытку историко-генетического анализа психотерапевтических учений я сделал в журнале «Научная медицина» 1919 г.: «Современное состояние учения о психоневрозах». Подробнее — в книге: «Жизнь организма и внушение» (ГИЗ. 1927 г.).

123

Имеется и в русском переводе.

124

Психического происхождения.

125

Яроцкий обязательной движущей силой здорового миросозерцания считает философский идеализм, но это уж его дело. Нам важен лишь его практический подход к организму.

126

Ауто — сам, себя, суггестио — внушение, патия — болезнь.

127

См. в этой книге наши соображения о социальных условных рефлексах.

128

Психоневрозы — нервные явления (невроз), возникшие от «психических» причин. С монистической точки зрения, как мы и увидим ниже, такое понятие нелепо, но мы берем историю психотерапии такой, какова она есть.

129

Для Фрейда — по преимуществу половой энергии, но такое понимание совершенно не обязательно.

130

Сублимация — превращение энергии низшего типа в более высокий тип.

131

Комплекс (в психотерапии) — сгусток чувствований, имеющих для человека большое жизненное значение.

132

Перевод психотерапевтических понятий на язык социальных понятий и терминов принадлежит пишущему и проделывается им как для большей ясности вопроса, так и ввиду общекультурного, а не узкофизиологического задания данного очерка.

133

О структуре внушаемости см. мою работу «Три случая сомнамбулизма». Журнал «Психотерапия» 1914 г., — и подробно в книге «Жизнь организма и внушение».

134

Социальная среда проявляет себя в двух направлениях. Социально-физические элементы среды (здания, воздух городов и жилищ, канализация, пища и пр.) и социально-контактные элементы среды (контакт — связь): непосредственные взаимоотношения людей — экономические, этические, идеологические и пр. Поэтому мы и предложили еще в 1921 году заменить термин «социальный рефлекс», имеющий двоякое значение, более четким термином — рефлекс социального контакта (т. е. рефлекс общения).

135

См. выше.

136

Что психотерапия сама по себе никогда не вылечит болезни, — это ясно для всякого марксиста. Основа лечения — в радикальной перестройке всей социальной среды, создавшей невроз.

137

См. выше.

138

Idem.

139

См. выше.

140

Повышение качества, творческое переключение сил.

141

См. ниже: «Индивидуализм или коллективизм?»

142

Статья 1923 г. Печатается с небольшими изменениями. К сожалению, она не потеряла актуального значения и сейчас педология коллективизма, правда, продвинулась вперед, но темп этого процесса — недостаточный.

143

К сожалению, даже советская группа марксистов-психологов не дала пока ни одного труда по психологии коллектива.

144

Исключением для данного времени являются лишь изыскания украинской группы Залужного и отчасти отдельных рефлексологов. К несчастью, даже их материал не дал пока почти ничего практике.

145

См. примечание выше.

146

См. материалы генетической рефлексологии, а также украинские работы по детколлективизму.

147

См. примечания выше — по поводу новых советских материалов.

148

См. ниже: «Детские психопатия и педология».

149

См. нашу книгу «Половое воспитание».

150

См. нашу книгу «Детский коллективизм» (изд. «Мол. Гвардия»).

151

Для усиления понятия «коллективная психотерапия» и для введения, вместе с тем, в проблему «коллективизм как психофизиологический фактор» автор позволяет себе привести заключительные соображения из обширного доклада «Индивидуалистическая или коллективистическая психотерапия», прочитанного в свое время в специальных исследовательских учреждениях. Материалы по вопросу «коллективизм, как физиологический фактор» изданы особо в книге «Жизнь организма и внушение» (ГИЗ) и в книге «Детский коллективизм» (изд. «Мол. гвардия», печатается).

152

См. выше.

153

Перенос, т. е. перенос симпатий больного на личность врача.

154

Abreagieren — отреагировать, исповедаться, излиться.

155

К сожалению, современная русская психоневрология в отношении к русской революционной общественности пока этим только и занята. (Статья 1922 г.; сейчас — лучше.)

156

Статья эта легла в основу педологического пересмотра дефектологического дела в СССР (см. доклады на съездах СЦОН 1923–1927 г.).

157

Большая часть того, что высказывается здесь о детских психопатиях, должна быть отнесена и к психопатологии взрослых, но гигантские возможности социальной перевоспитуемости первых и меньшая гибкость вторых, не говоря уже о некоторой разнице их клинического содержания (прогрессивные параличи, болезни возраста алкогольные и пр.), заставляют все же различать обе эти категории.

158

Социальная среда проявляет себя в двух направлениях: социально-физические элементы среды (здания, воздух населенных пунктов, канализация, пища и пр.) и социально-контактные элементы среды (контакт — связь): непосредственные взаимоотношения людей — экономические, бытовые и пр. (см. выше).

159

Эпилепсия, как мы знаем, можем выражаться не только в судорожных припадках с потерей сознания, но и в так называемых petits mals — психических эквивалентах припадка (простое помрачение сознания, буйство и т. д.) и в специфических, эпилептических изменениях всей психики; циклотимия — врожденная болезнь, выражающаяся в чередующихся сменах подавленного и возбужденного настроения (циклы), с более или менее длительным здоровым промежутком; схизофрения — своеобразное, нарастающее из врожденных свойств нервно-психической организации изменение личности, характеризующееся «расщеплением» ее, обособлением от реальности, и влекущее иногда к тяжелым явлениям психического распада; дебильность — врожденная общая бедность психической жизни.

160

Схизоиды, циклоиды (по Кречмеру) — мягкие формы циклотомии и схизофрении, так до конца жизни и не вызревающие до глубоких их стадий.

161

См. нашу книгу «Половое воспитание».

162

Подробно о трудном детстве в нашей книге «Вопросы советской педагогики» (ГИЗ, 2 изд.).

163

Очерк затрагивает лишь индивидуально-психологический, субъективный анализ творческого процесса Что же касается социологического подхода к творчеству, — автору, конечно, ясно, что проблема «неудобства» есть всегда классовая проблема, и наиболее «удобным творчеством» является всегда то, которое дает творцу устойчивую социальную, т. е. классовую позицию.

164

См. нашу статью «Послеоктябрьская литература по половому воспитании» в журнале «Народное просвещение» 1925 г.

165

См. об этом подробно в учении о рефлексах (работы Павлова, Бехтерева и их школ).

166

Когда в 1922–23 годах в Государственном ученом совете пишущим был впервые у нас, по стопам психоаналитиков, предложен термин «переключение», — это встретило протест со стороны ряда педологов — «неуместно-де понятия электромеханики переносить в физиологию». Как видим, несмотря на протесты термин чрезвычайно широко и продуктивно привился теперь.

167

Тезисы А, Б, В, Г.

168

Этот тип полового влечения в грубом его виде называется «садизмом» — по имени маркиза де Сада, впервые его описавшего по материалам собственной биографии.

169

«Эрогенный» — от слова «Эрос» — бог любви; эрогенный — исходная база сексуальности. «Зона» — участок.

170

Дефекация — опорожнение кишечника.

171

Длительная связь нескольких отдельных процессов при соответствующих условиях фиксирует их совместно и делает их устойчивым единым процессом, прочным сложным условным рефлексом.

172

Anus — задний проход.

173

Полное сходство со «святыми мучениками», испытывавшими «наслаждение» при истязаниях их палачами: тот же условный, рефлекс, но лишь более сложный.

174

Пишущий прежде полагал, что в раннем детстве в губной и прочих «зонах» может все же содержаться частично и незначительный первичный половой раздражитель. Материалы наблюдений последних лет и рефлексологический анализ сексуальности убеждают меня в том, что такое предположение не обосновано.

175

Гиперсексуал — человек с избыточной половой возбудимостью. Гипосексуал — с пониженной половой возбудимостью.

176

Фрейд — венский ученый.

177

Аутоэротизм — из двух слов: «ауто» и «эротизм». Ауто значит — себя, в себя.

178

Рефлексом социального контакта (контакт — соединение, связь) я назвал в книге «Очерки культуры революционного времени» рефлекс общественной связи между людьми.

179

Об этом ниже подробно.

180

О методике подробно в следующих главах.

181

Канализировать — направить по полезным каналам: выражение, равноценное понятию — полезное переключение.

182

См. ниже гл. IX.

183

Теория доминанты детально разработана проф. Ухтомским. Доминанта — доминирующее, господствующее в организме возбуждение.

184

О методике борьбы и предупреждения скажем ниже в общей серии методических мероприятий по половому воспитанию.

185

Пишущий, кроме педологической своей работы, является врачом, клиницистом-практиком.

186

Coitus — половой акт.

187

Такой подросток рискует, конечно, венерическим заражением, но это уже другой вопрос.

188

Ряд половых отклонений требует чрезвычайно детального изучения, иначе они выпадают из сферы внимания, что и происходит с поверхностными наблюдателями, недостаточно серьезно знакомыми с половым вопросом.

189

В учреждениях для трудно воспитуемых Москвы, Ленинграда и Украины (половина случаев) и в общей педолого-психопатологической практике (другая половина).

190

Мазохизм — по имени австрийского беллетриста З. Мазоха, описавшего в своих романах этот тип полового извращения.

191

Эксгибионизм — половое самообнажение.

192

См. выше — гл. III.

193

Гомосексуализм — влечение к представителю своего пола.

194

Гетеросексуализм — влечение к другому полу.

195

См. ниже гл. IX.

196

Очень ярко такой тип обрисован в трилогии Н. А. Крашенинникова — «Целомудрие» (часть вторая).

197

Общая методика педагогической работы, необходимая для правильного полового воспитания, включена нами во все следующие главы, начиная с восьмой.

198

К счастью, чрезвычайно редко.

199

Попутно мы будем касаться и других возрастов, но центром будет — переходный возраст.

200

Обе дискуссии развернулись по докладам пишущего эти строки.

201

О конкретной, детальной методике коллективизма как фактора полового воспитания ниже в гл. XV.

202

Обществоведение как материал для полового просвещения — это особый вопрос; см. ниже в гл. XX.

203

См. ниже гл. XX.

204

Не индивидуалистически, а индивидуально.

205

Как использовать коллектив для целей непосредственного полового оздоровления (полового просвещения и т. д.) — см. ниже гл. XX.

206

Подробнее о половом вопросе в пионердвижении автор пишет в особой брошюре для изд-ва «Молодая Гвардия» «Половое воспитание в пионеротряде». Здесь же проблема освещена сжато, ввиду более широких заданий книги и ее ограниченных размеров.

207

Об отдельных мерах по использованию пионерработы для специальных методов воздействия мы скажем ниже, когда перейдем к этим специальным методам.

208

Термин Фрейда, но применявшийся им лишь по отношению к половой энергетике (libido). Как видим, речь на самом деле идет о всей энергетике, не только о половой.

209

См. гл. VI и XVIII.

210

Гетеросексуализм — половое влечение к представителю другого пола.

211

Предупреждаем, что это устранение — оружие обоюдоострое: педагог пойдет по линии наименьшего сопротивления (выгнать легче, чем перевоспитать); среди «выгнанных» же гиперсексуалов часто можно прозевать талантливейших ребят (см. гл. XVIII).

212

В оттенках, так как в основном нет принципиальной разницы между обязанностями родителей и школы.

213

Фрейд, впервые использовавший этот термин, точно указывал, что он понимает его исключительно как процесс перевода половой активности на творческие процессы.

214

В мировой сексологии, как и в других отраслях науки, конечно, нет единомыслия.

215

См. гл. XVIII.

216

Онанизм — болезненное состояние, при котором человек искусственно удовлетворяет свое половое влечение.

217

Слово «доминировать» значит — господствовать, руководить.

218

Я предлагаю здесь условные, практические термины.

219

Я предлагаю здесь условные, практические термины.

220

Такие половые «застрельщики» часто встречаются в самых разнообразных детских группах.

221

Об этом скажу дальше в особой главе.

222

Это мы видим у беспризорников, в плохих детдомах и т. д.

223

Слово «половой» часто будет нами заменяться словом «сексуальный», что равнозначаще.

224

Ведь половая система человека не ограничивается одними лишь наружными половыми органами: в состав ее входит и кожа тела (особенно груди и таза) и губы и т. д. (См. мою книгу «Половое воспитание»).

225

Конечно, я далек от того, чтобы обвинять отряд в половой путанице ребят; на эту путаницу энергично работают обывательщина в широком быту, в семье, нелепости школы и т. д. Однако в пионерработе лежат такие возможности оздоровления, которых нигде больше нет.

226

«Корка» — мозговая кора (высший отдел головного мозга).

227

Вопросы о рационализации умственной деятельности развернуты автором еще и в следующих его работах: 1) «Революция и молодежь» (главы об умственной работе студенчества, о неврозах и т. д.), изд. Свердл. ун-та 1925 г.; 2) «Организм и внушение» (главы о самоорганизации), Гиз, 1927 г.; 3) «Работа и быт общественного актива», изд. «Московский рабочий», 1928 г.

228

Атония — упадок.

229

Все классификационные соображения работы — целиком на ответственности автора.

230

При гипертиреоидизме — ускорение пульса, усиление общего возбуждения, ускорение темпа реакций (часто за счет их качества).

231

Ваготония — усиление влияния системы блуждающего нерва; симпатикотония — усиление симпатической нервной системы.

232

Эндокринная система — система желез внутренней секреции.

233

Можно спорить о действительной целесообразности этого приема, но наши «экспериментаторы», во всяком случае, добиваются своего.

234

Классификация, систематизация материала в данной работе — целиком на ответственности автора.

235

Ортопедия — выправление: буквально — выправление изъянов в конечностях: психоортопедия — выправление психических функций.

236

Имеются указания, что я был неправильно понят в своей брошюре «Работа и быт общественного актива» (изд. «Мос. раб.» 1928 г.): будто бы я начисто отказываюсь от специальных упражнений. Текст здесь показывает, что моя позиция в этом вопросе вполне ясная. В брошюре я восставал против империалистического учета роли этих упражнений — без всесторонних изменений в быту и в организации работы.

237

Имеется даже целая система лечения «логикой» сложных нервных уклонений (рациональная психотерапия).

238

По ст. т. Крадман («РМ»).

239

О литературе по двигательной физкультуре: 1) Гориневский, Гигиена физических упражнений в спорта; 2) Вероника Гориневская. Физкультура женщин; 3) Кальпус. Физкультура для всех; 4) Ивановский — Геркан, Физкультура на дому — стенная таблица.

240

Дышать носом при закрытом рте: а) это очищает вдыхаемый воздух; б) это согревает вдыхаемый воздух (зима!); в) это требует более глубоких процессов со стороны грудной клетки.

241

Отсюда часто цинга в дальних путешествиях.

242

А и В — могущественные «общие» друзья мозга; D — непосредственный друг.

243

Опыты с кормлением животных рисом при очищенной оболочке приводили к смерти; если же прибавляли к пище вытяжку из рисовых отрубей, умиравшее животное буквально воскресало.

244

Обычная жизнедеятельность покойного тела затрачивает до 1500 калорий в день (дыхание, пищеварение и т. д.).

245

По книге Мюллера, Введение в науку о питании.

246

Подробнее об этом см. в наших книгах: «Основные вопросы педологии», «Жизнь организма и внушение».

247

Теоретическое обоснование этих и нижеидущих норм было уже дано выше.

248

Написано до «непрерывки». Декады будут прекрасно способствовать именно этой норме (7: 1½ =10:2) приблизительно.

249

Термин наш.

250

В 1919–1920 гг. в полемике с автором (в Ленинграде) П.С. угрожал пролетарскому молодняку мозговым срывом. Сейчас (1928 г.) он повторяет то же в белогвардейской прессе: «рабочие-идиоты».

251

По Словцову. Физиология труда.

252

По Гориневскому. Гигиена физических упражнений.

253

Классификация наша.

254

Выпуская брошюру Залужного «Лженаука педология в учении Залкинда», редакция считает совершенно недостаточной оговорку т. Залужного относительно того, что «критика многих положений Залкинда является для меня в то же время и самокритикой». Залужный, принесший много вреда советской школе пропагандой педологической лженауки, должен дать развернутую критику своих собственных ошибок.

255

Сталин, Вопросы ленинизма, изд. 10-е, с. 300.

256

Ленин, Философские тетради, 1936, с. 204.

257

Журнал «Педология», № 3 (15), 1931.

258

«Очерки культуры революционного времени», 1924, с. 40.

259

Журнал «Педология», № 3 (15), 1931.

260

«Жизнь организма и „внушение“», Гос. изд., 1927, с. 60.

261

Журнал «Педология», № 3 (15), 1931, с. 12.

262

«Очерки культуры революционного времени».

263

«Очерки культуры революционного времени», с. 31.

264

Там же, с. 32, 28.

265

Цитирую по стенограмме вышеупомянутого доклада.

266

«Учение о коллективе», 1930, с. 4.

267

Ленин, Соч. т. XIII, с. 303.

268

Ленин, Философские тетради, с. 263.

269

«Очерки культуры революционного времени», 1924.

270

«Учение о коллективе», 1928, с. 33.

271

Там же, с.200.

272

Ленин, Философские тетради, с. 181–182.

273

Там же, с.188.

274

Ленин, Экономическое содержание народничества, Соч. т. I, изд. 2-е, 1935, с. 276.

275

Сталин, Вопросы ленинизма, изд. 10-е, 1935, с. 14.

276

Сталин, Вопросы ленинизма, изд. 10-е, с. 233.

277

Сталин, Вопросы ленинизма, с. 386–387.

278

Там же, с.188., с 409–410.

279

Там же,  с 409–410.

280

Энгельс, Диалектика природы, 1932, с. 34.

281

«Проблема развития», лекции для аспирантов, чит. в Инст. им. Бубнова 27 октября 1935 г.

282

«Проблема развития», лекции для аспирантов, чит. в Инст. им. Бубнова 27 октября 1935 г.

283

«Основные вопросы педологии», 1927, с 53.

284

«Основные вопросы педологии», 1927, с 53.

285

Там же, с.53.

286

«Педология», № 2 (14), 1931, с 8.

287

«Вопросы советской педагогики», 1931, с. 17.

288

Там же, с.188.

289

«Очерки культурной революции времени», с. 54–55.

290

«Детский коллектив и методы его изучения», 1931, с. 64.

291

«Детский коллектив и методы его изучения», 1931, с. 64.

292

Там же.

293

А. Б. Залкинд, Основные вопросы педологии, 1927, с. 22.

294

Там же.

295

«Вопросы советской педагогики», изд. 3-е, 1931, с. 179.

296

«Доклад на съезде по изучению поведения человека».

297

«Вопросы советской педагогики».

298

Там же, с. 179.

299

«Половое воспитание».

300

Там же, с. 80.

301

Ленин, Соч., т. XXX, с. 407.

302

«Доклад на совещании директоров педвузов».

Content

Залкинд Арон Борисович и др Педология: Утопия и реальность

ПЕДОЛОГИЯ А. ЗАЛКИНДА И МИФ О ПРЕОБРАЗОВАНИИ ЧЕЛОВЕКА

А. Б. ЗАЛКИНД ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ

ПРЕДИСЛОВИЕ К 1-му ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ К 2-му ИЗДАНИЮ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ ПЕДАГОГИКА, ПЕДОЛОГИЯ, МЕДИЦИНА

А. Б. ЗАЛКИНД ПОЛОВОЕ ВОСПИТАНИЕ

ОТ АВТОРА

I. Место полового воспитания в общей педагогической системе

II. Общие научно-биологические предпосылки полового воспитания

III. Этапы полового развития растущего человека

IV. Основные пути половой активности детства

V. Основные признаки болезненных отклонений в половом поведении детей

VI. Основные формы половых отклонений детства

VII. Влияние социальной среды на развитие половых проявлений детства

VIII. Учебно-воспитательный процесс как методическая основа всего полового воспитания

IX. Основные черты переходного возраста как база для полового воспитания в этом критическом периоде

X. Педагогическая среда как фактор полового воспитания в переходный период

XI. Обществоведение как фактор полового воспитания

XII. Естествознание и смежные дисциплины с точки зрения полового воспитания в переходном возрасте

XIII. Искусство как фактор полового воспитания

XIV. Труд как фактор полового воспитания

XV. Детский коллектив как фактор полового воспитания

XVI. Пионерское движение как фактор полового воспитания

XVII. Физкультура и половое воспитание

XVIII. О методике специальных переключений

XIX. Роль личности как переключающего фактора

XX. Половое просвещение

XXI. Коллективный и индивидуальный подход в области полового воспитания

XXII. Совместное воспитание полов

XXIII. Нужна ли установка детства на «половой аскетизм?»

А. Б. ЗАЛКИНД ПОЛОВОЕ ВОСПИТАНИЕ ЮНЫХ ПИОНЕРОВ

1. О плохом и хорошем в половом воспитании пионеров

2. Об ошибках вожатых в области полового воспитания пионеров

3. О влиянии среды на половое развитие

4. О периоде полового развития

5. Закон доминанты

6. Развитие половых уклонений детства

7. Роль пионерработы в системе полового воспитания

8. Коллективизм и половое воспитание

9. Актив пионеротряда

10. Товарищество и «влюбленность»

11. Принципы подхода к половым уклонениям

12. Искоренять ли зарождающиеся любовно-половые черты подростков

13. Общая тактика

14. Пионерские лагери

15. Наблюдения над половыми проявлениями

16. Закалка, тренировка

17. О методике переключений

18. Пионерская целеустремленность

19. О половом просвещении

20. Главные задачи вожатых в области полового воспитания

21. О целеустремленности самих вожатых

А. Б. ЗАЛКИНД УМСТВЕННЫЙ ТРУД

ОТ АВТОРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

А. С. ЗАЛУЖНЫЙ ЛЖЕНАУКА ПЕДОЛОГИЯ В «ТРУДАХ» ЗАЛКИНДА

I ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

II ФРЕЙДИЗМ И РЕФЛЕКСОЛОГИЗМ

Ill «ПРЕДМЕТ» ЛЖЕНАУКИ ПЕДОЛОГИИ

IV МЕТОДОЛОГИЯ И МЕТОДИКА

V ТЕСТЫ

VI ВОЗРАСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ И «ТЕОРИЯ» ВОСПИТАНИЯ И ОБУЧЕНИЯ

Примечания