Анастасия Карабанова

Пассажир 15-го маршрута

(рассказ)

Едва обосновавшись на новом месте, Виталий Кольчугин отправился в город искать знакомых. Более всего на свете его пугало отсутствие друзей — без них он чувствовал себя совершенным сиротой. Город, в котором покойные родители завещали ему квартиру и куда он теперь перебрался на постоянное жительство, напоминал ему родной: те же широкие линии проспектов, люди, одетые почему-то в серое, и квадратные плечи домов. Повторялись даже названия улиц и магазинов, отчего первое время, бродя в одиночку по сумрачным переулкам, Кольчугин ощущал еле заметное дежавю — будто он уже бывал здесь когда-то раньше и даже что-то говорил и делал.

Сначала он отыскал Лёву. Человек этот был лет двадцати пяти, работал фотографом в местной газете с каким-нибудь примитивным названием — «Новые времена», «Неделя» или «Городские ведомости» — потому найти его казалось делом несложным. Каждый вечер, после обязательной прогулки до дома через три ветреных квартала, Кольчугин варил себе кофе и, включив старенький «ORION», садился смотреть местные новости. А по утрам, наспех завтракая перед походом в контору, читал прессу, выискивая информацию о важных общественных мероприятиях, будь то встреча мэра с жителями, забастовка рабочих или спортивные соревнования. Наткнувшись на интересное событие, Кольчугин бросал все дела и незамедлительно шел туда в предвкушении знакомства. Лёва действительно отыскался почти сразу, правда оказался чуть ниже ростом и голос имел хриплый, прокуренный. Он встретился Виталию на площади во время акции протеста, устроенной одной из оппозиционных партий: подобные события были в городе не редкостью, но количество присутствовавших на них корреспондентов почти всегда превышает количество самих протестующих.

— Стыдно смотреть, — сказал Кольчугин, кивая в сторону трибуны. Там, выкрикивая лозунги и размахивая транспарантами, столпилось человек пятнадцать неопределённой наружности — невозможно было различить или запомнить ни единого лица.

Лёва опустил фотоаппарат и вытер пот со лба. Солнце пекло нещадно, и демонстрация в центре города, на раскаленной площади, которая даже по форме своей напоминала сковороду, была сейчас совсем некстати.

— Так мы, чай, не в столице, — сказал Лёва. — Это там люди тысячами на площади выходят, а у нас тут что? Одни подростки да старики.

Кольчугин еще немного помедлил и протянул фотографу руку.

— Виталий, — представился он.

— Егор, — ответил Лёва, пожимая руку своей вспотевшей рукой.

* * *

Колю Кравцева найти оказалось сложнее. Для этого Кольчугину, вопреки своей любви к чтению газет и вечерним прогулкам, пришлось обойти чуть ли ни все бары в городе — свободные вечера Кравцев коротал исключительно там, за кружечкой тёмного, в компании подозрительных типов или малознакомых дам. Чтобы завести дружбу или хотя бы разговор с Кравцевым, не нужно было проявлять находчивость, — такие, как он, по природе своей люди приветливые, открытые, с рождения готовые на любой риск. Кольчугин несколько раз натыкался не на тех Кравцевых, на подделки, которые только притворялись его другом. Однажды он чуть было не влип в историю, ошибочно приняв за Колю какого-то бывшего заключённого, отмечавшего в баре «Семь морей» свою заново обретённую свободу. Но в конце концов Кравцев всё-таки нашёлся.

В этом городе его звали чуднО — Арсений, он был немногословен и женщинами почти не интересовался. Каждую пятницу и субботу он приходил в ирландский паб, садился в углу зала за самый маленький столик и заказывал одну за другой, пока совсем не хмелел. Он много курил и часами мог наблюдать из своего тёмного укрытия, как движутся по залу официантки в белых передниках, как через входную дверь заходят и выходят люди — кто тихо и поодиночке, кто галдящей компанией, а кто парой — но это бывало редко. Арсений никогда ни с кем не знакомился, а на попытки других заводить знакомство с ним отвечал с осторожностью и подозрением. Несмотря на все эти несоответствия, человек этот был вылитый Коля Кравцев, в том не было никаких сомнений. Просто что-то в жизни его пошло не так, что-то необратимое случилось, оттого он стал таким непохожим на себя. Кое-что всё-таки совпадало: Арсений был так же холост, сутулился и имел непосредственное отношение к строительству — работал проектировщиком, в то время как Кравцев закончил архитектурный. Это последнее сходство особенно обрадовало Кольчугина.

— Твой отец, случайно, не служил во флоте? — поинтересовался он.

— Служил, в Севастополе, — по обыкновению коротко ответил Арсений, потирая запотевшие с улицы очки. В город неожиданно хлынула студёная осень.

— А мама у тебя, случайно, не из деревни?

— Из деревни, — Арсений снова надел очки и пристально посмотрел на Кольчугина. — И откуда ты только всё знаешь?

— Я не знаю, я просто так угадываю. Мне вот почему-то кажется, что ты всё своё детство в деревне провел, и что родня твоя по материнской линии очень любила домашних животных. Может, даже разводили их…

Арсений от удивления зацокал языком — точь в точь, как Кравцев, когда чего-то не понимал.

— И то правда! Ты погляди, вот интуиция… Разводили когда-то кроликов. Я даже помню, как первых двух звали — Паша и Глаша. Детьми мы, знаешь, любили этих кроликов в дом наш деревенский заносить и там с ними играться. А когда летние каникулы заканчивались, мы возвращались в город, а родители приезжали всегда чуть позже. Они привозили кроличьего мяса, из него мама готовила рагу и поджарку, и мы с братьями никогда не знали, какого именно кролика едим. Того ли, с которым играли пару дней назад в деревне? А родители нам не говорили — они, кажется, этих кроликов вообще не различали. Потому-то мы и дали имена только первым двум, только Паше и Глаше, а остальных никак не называли.

* * *

Марину Кольчугин встретил почти случайно — он увидел её со спины, стоящей в книжной лавке возле раздела зарубежной классики. Одета она была по обыкновению строго, волосы длинными кудрями падали на полные плечи, и чувствовалась в ней какая-то обворожительная небрежность, которая так взволновала Кольчугина, будто он на мгновение очутился в прошлом, в студенчестве, в самом начале чего-то смелого и ещё не пережитого.

— Извините, — он подошёл к ней, не в силах скрыть радость. — Вас случайно не Мариной зовут?

Девушка оторвалась от книг и посмотрела на Кольчугина. Сухие губы выделялись на её бледном лице тонкой капризной линией.

— Нет, не Мариной, — ответила она.

— Вы не подумайте ничего, просто вы очень похожи на одну мою старую знакомую, — продолжал Кольчугин, улыбаясь и запинаясь. — Вы ведь, наверное, и театр любите, и кино. Вот я смотрю сейчас на вас, и мне кажется, что мы сто лет знакомы… Вам кто из современных авторов нравится?

Девушка продолжала смотреть на него своими маленькими карими глазами, внимательными и спокойными.

— Извините, — она подняла руку, и узкая полоска блеснула между пальцев. — Я замужем.

Она вышла из магазина, а Кольчугин так и остался стоять на месте, перебирая острые страницы попавшегося ему под руки Волошина. Как же возможно, при таком сходстве? Марина, та настоящая Марина, не могла выйти замуж. Она мужчин презирала, да и сама была как мужчина в юбке. Кольчугин знал её дольше всех друзей — сухая, умная, упивающаяся чувством своего превосходства. Она бы и на пушечный выстрел никого к себе не подпустила, уж он-то знает… Ей Кольчугин рассказывал о своих романах и изменах, у неё просил денег взаймы, к ней ходил за советом. А тут — замужем. И нет никакой возможности с ней познакомиться, объяснить, что он, дескать, без всяких притязаний, просто так.

Всю следующую ночь он ворочался в постели без сна. Отчего здесь, в этой новой жизни, его подруга и терпеливая слушательница так жестоко с ним обошлась? Лишила его возможности даже разговаривать с собой, даже подходить к себе. Кольчугин знал почти наверняка, что никогда больше не увидит Марину — это была единственная их встреча и возможность. А ведь он даже не успел спросить, как её, Марину, здесь зовут.

* * *

Прошло время, и уже наступила глубокая осень, когда завещанная родителями квартира приобрела пригожий вид: на место старой мебели встала другая, кремового цвета, напоминавшая оттенком и формой раскрытые жемчужные раковины. Кольчугин взял в кредит новенькую бытовую технику — микроволновку, телевизор, газовую плиту. Купил комнатные цветы, расставил их по подоконникам, повесил зеркало в прихожей. Кажется, всё в его жизни и доме было готово к знакомству с Таней.

Таня работала певицей в ресторане. Пела она прекрасно, — кажется, у неё даже был талант, хотя Кольчугин всегда боялся произносить это слово — потому искать её требовалось в самых дорогих заведениях. Один или с друзьями, он исследовал один ресторан за другим. Вечера тянулись унылой чередой, когда перед ним, яркие, в слепящих одеждах, проносились певицы всех мастей и жанров, с бархатными и звенящими голосами, зовущими куда-то прочь из накуренных залов. Но ни одна из них не была Таней. Несколько недель кряду Кольчугин не находил себе места, просиживал выходные дни у знакомых, а ночи — в барах в компании людей, лица которых наутро забывал. Его дом, прибранный для начала новой истории, казался ему пустым и неприветливым.

Отчаяние возродило в Кольчугине любовь к вечерним прогулкам. Он позабыл о шумных питейных заведениях, снова начал читать газеты, смотреть телевизор и приглашать друзей в гости. Он стал чаще заглядывать в альбом с фотографиями, вспоминать покойных родителей и думать о том, как бы выгоднее продать квартиру и вернуться в родной город, где всё ему знакомо, где не нужно ничего менять и начинать заново, где всё устроено правильно, и все об этом знают.

Порой, после долгого подъёма по лестнице или резкого вставания с постели, Кольчугину казалось, что какой-то груз давит ему на спину, будто набитый камнями мешок. Он списывал это на сколиоз, мучивший его ещё в отрочестве, на сидячую работу в офисе и пренебрежение к физическим нагрузкам. Должно быть, так оно и было, только иногда Кольчугину чудилось, будто за плечами у него и впрямь невидимый рюкзак, а внутри — всё его прошлое, аккуратно разложенное, упакованное для похода. И не было у него никакой возможности избавиться от ноши — а она с каждым днём всё тяжелела, и к старости вовсе грозилась прорасти наружу уродливым горбом. Рюкзак его был полон хлама и дешёвых блестящих копий одного и того же — новеньких, удобных, готовых для использования в повседневной жизни. Только на самом дне, сдавленное воспоминаниями, знаниями и упрямым опытом, ещё таилось живое и, кажется, первое. Но достать его оттуда было почти невозможно — оно лежало так, как лежат в шкафу бывшие любимые вещи, которые стесняешься надевать при всех и для которых уже так трудно придумать подходящий повод.

* * *

Однажды, во время очередной прогулки перед сном, стоя где-то на пересечении двух переходных улиц, Кольчугин услышал музыку, доносившуюся со стороны мостовой. Играли на гитаре, женский голос пел Земфиру. Он пошел на звук, побежал. Ошибки быть не могло — тембр был точь-в-точь, сопрано, немного срывающийся на верхних нотах. Пробежав полсотни метров, Кольчугин остановился. Перед ним сидела на раскладной табуретке девушка в рваных джинсах и клетчатой мужской рубашке. У ног её лежал раскрытый чехол от гитары, в котором покоилась мелочь и щедро брошенные кем-то две сотни.

Как выяснилось позже, новая Таня была на пять лет младше прежней и училась в консерватории. Звали её Ренатой, и имя это Кольчугину не нравилось. Спустя месяц совместной жизни он мягко и будто невзначай попросил её перекрасить волосы в тёмный.

— Это же всего лишь эксперимент, что тут такого? Ты мне и такой нравишься, но чего тебе стоит, всего на пару месяцев, ну? Вот увидишь, тебе самой понравится. А если нет, так я тебя не заставляю, вернёшь, как было…

Кольчугин сам не понимал, отчего ему так не приглянулись эти светлые кудри. Только когда Рената вышла к нему с выпрямленными чёрными прядями, словно запечатавшими её лицо в строгую раму, он ощутил прилив спокойствия — будто что-то, наконец, было завершено, окончено, будто недостающая деталь была найдена после утомительных поисков. Такое же облегчение он испытывал, когда платье, подобранное им для Ренаты, сидело на ней как влитое. Он всегда ходил по магазинам вместе с ней и лично оценивал каждый выбранный ей наряд.

— Ты же знаешь, я не люблю, когда ты ведёшь себя как ребенок. И выглядишь, как ребёнок, — говорил он, указывая на джинсы и майки с портретами в её платяном шкафу.

Поначалу она сопротивлялась изменениям, но вскоре влюблённо и послушно поддалась на убеждения, признавая в Кольчугине человека безупречного вкуса. Она и сама не заметила, как потеряла желание играть на улице, как перестала интересоваться делами друзей-музыкантов. Кольчугин намекнул, что с таким голосом, как у неё, нужно петь что-то благородное, например, джаз или «латину». А ещё — что в ресторанах хорошим артистам и платят хорошо.

Он составил для Ренаты список книг, обязательных к прочтению. Она, как оказалось, совсем не любила читать, и этот факт требовал, по мнению Кольчугина, немедленного исправления.

По выходным он показывал ей любимые фильмы Тани и наблюдал за реакцией. Если Рената реагировала правильно, он радовался сходству почти до слёз. Если реакция была неверной, он злился так, что мог не разговаривать с ней по нескольку дней. И как она ни расспрашивала его, как ни пыталась узнать, в чём причина обиды, Кольчугин хранил молчание.

* * *

Протирая пыль на полке с книгами, которые ей только предстояло прочитать, Рената наткнулась на старый альбом. Разглядывать его было неинтересно — со всех снимков на неё смотрели незнакомые лица, эти лица улыбались ей, будто своей приятельнице. Вот маленький Виталий за праздничным столом, тянется за куском пирога, рядом двое взрослых — очевидно, родители… Вот он уже постарше, играет с ребятами во дворе. А вот, очевидно, институт…

— Бог ты мой, как же этот тёмненький на Егора нашего похож, прям одно лицо! — воскликнула она, тыча пальцем в альбом. На фотографии виднелись палатка, речка, полная бликов, и три фигуры, сидящие у костра.

Кольчугин заглянул ей через плечо.

— Ничего не похож. Егор карлик по сравнению с этим… Этот ведь настоящий дылда, ты погляди. И всегда был дылдой. Я его с института знаю… Все девчонки за ним бегали.

Он осторожно взял у Ренаты альбом, закрыл его и поставил на место.

— Ты никогда мне про свой город не рассказывал.

— А что тут рассказывать?

— Да хоть что-нибудь. Про то, как ты там жил, кто у тебя там остался…

— Никого у меня там не осталось. За людей держаться не надо — это мне ещё отец говорил. Люди, они везде есть, и везде они одинаковые. Куда ни глянь, всюду найдёшь похожих.

Он поцеловал её в щеку, взял с тумбочки свежую газету и пробежал взглядом по странице: на полполосы статья про обманутых дольщиков, дальше советы по выбору работы и внизу, в синем квадрате, — реклама турфирмы.

На ужин было картофельное пюре и говяжьи отбивные — когда-то любимое блюдо Кольчугина. Рената готовила его по-своему: она не любила острое, старалась класть как можно меньше специй и соли, боясь переборщить. Вкус блюда отличался от того, к которому привык Кольчугин. И как он ни объяснял, как ни просил, она никогда не могла приготовить отбивные так, как ему того хотелось.

* * *

Если прийти на остановку «Солнечная» в районе полудня, то в толпе, ожидающей трамвая, можно увидеть мужчину лет тридцати, ростом чуть выше среднего, в строгом чёрном пальто и с кожаной сумкой через плечо. Если подойти к нему ближе, можно разглядеть выбивающиеся из-под шляпы светло-русые волосы. Человек этот садится на трамвай под номером 15 и всегда платит за проезд, едва зайдя в салон. Лицо у него доброжелательное, но какое-то уставшее. Более всего он похож на клерка или мелкого чиновника, если бы тот вдруг решил воспользоваться общественным транспортом.

Об этом человеке Кольчугину рассказал Арсений. По его словам, незнакомец был как две капли похож на Виталия. Настолько похож, что Арсений даже пару раз обознался и дружески похлопал двойника по плечу.

— А я и не смутился почти, — говорил Арсений. — Людей на свете стало так много — чего же удивительного, если качества, черты, привычки в некоторых из них совпадают в той же комбинации, что и в тебе. Я вот иногда разговариваю с кем-нибудь, как сейчас с тобой, а сам думаю — сколько, интересно, людей в мире одновременно со мной ведут похожую беседу? В другом месте, в другой обстановке, на другом языке… А ты, всё-таки, на «Солнечную»-то сходи, посмотри ради интереса. Один в один! Сам убедишься.

Кольчугин приходил на трамвайную остановку каждый день во время обеденного перерыва. Он вглядывался в фигуры людей по обе стороны от рельсов и ждал прихода 15-го маршрута. Когда трамвай прибывал, Кольчугин наблюдал, как незнакомые мужчины и женщины, кто ловко, а кто неуклюже и кряхтя, поднимались по ступенькам, как закрывались прозрачные двери и как, громыхая и звеня, 15-й мчался к следующей остановке. Всегда одно и то же — и никакого человека в чёрном пальто. Ни на остановке, ни в самом трамвае (Кольчугин видел через стекло) не было никого, кто был бы хоть немного, хоть издалека похож на него самого.

Решив предпринять последнюю попытку, он сел в трамвай под номером 15 и поехал на нём по апрельскому городу. Прохладное солнце играло в стеклах витрин, в лужах, по которым, взрывая мутную воду, проносились машины. Люди заходили в трамвай, и на какое-то время их с Кольчугиным объединяла общая дорога. Он тщился запомнить их лица, одежду, позы, но ему это никак не удавалось — слишком быстро они уходили.

— Конечная! — крикнул кондуктор из другого конца трамвая.

Взгляд Кольчугина уперся в гаражи, за которыми виднелись промышленные постройки, склады, длинные низкие здания. Через дорогу от трамвайных путей стояли в ряд четыре пятиэтажки. Кольчугин никогда не был в этом районе — ни по службе, ни из интереса не приходилось ему доезжать до конечной остановки. Кажется, рядом был какой-то водоём — из-за его прохладной близости казалось, будто солнце здесь почти не греет. Кольчугин плотнее застегнул пальто и надвинул на уши шляпу; он подумал о том, как могла бы выглядеть конечная остановка трамваев в его городе, — но только на секунду. Ему было грустно, и зябко, и смешно оттого, как поспешно и бесцельно он приехал сюда. Он стоял один, озираясь по сторонам в поисках чего-то знакомого и хоть немного узнаваемого — но ничего не находил. Ему вдруг отчаянно захотелось охватить взглядом весь этот пригород — целиком, без остатка, со всей его новизной и неизвестностью, которая в нём не нуждалась и даже, может быть, не знала, что он существует. Но видел он только отдельные мелкие черты: дома с прямыми плечами, деревья по обочинам, облепленные вороньём, будто чёрной листвой, редкие тени проезжающих машин. А в воздухе уже появилось то обманчивое предчувствие близкого лета. Сырой ветер продувал насквозь, и было слышно, как рельсы подрагивают от приближения трамвая, который отчего-то всё никак не появлялся из-за поворота.

Content

Анастасия Карабанова
Пассажир 15-го маршрута