Дж. Д. Сэлинджер

Пола

(также известная как миссис Хинчер)

Четвертого мая 1941-го года, в 6.30 Хинчер вернулся с работы и застал жену в постели, она читала. Хинчер с любовью поинтересовался:

— Что случилось? Тебе нездоровится?

— Немного, — ответила миссис Хинчер и положила книгу.

— Ох, а к ужину не встанешь?

— Пожалуй, нет, дорогой, если ты не против.

— Нет. Нет. Конечно, нет. Что ты делаешь? Читаешь?

— Да, — ответила миссис Хинчер.

Следующим вечером, в то же время, миссис Хинчер все еще лежала в постели.

— Вызвать доктора Боулера? — заботливо спросил мистер Хинчер.

Миссис Хинчер рассмеялась своим звонким, мелодичным смехом.

— Пожалуй, нет, дорогой. Не думаю, что он сможет помочь.

— Почему? Что случилось? — Хинчер присел на край кровати.

— Вот же ты дурачина! — шутливо ответила миссис Хинчер. — Я беременна.

Вместе с полным восторгом на его лице появилось довольно глупое выражение. Он наклонился и поцеловал жену сначала взволнованно, потом нежно, потом стал давать клятвы и делать признания. Но сам себя прервал:

— Знал я, что чертов дурак ошибается, — воскликнул он весело. — Что он сказал?

— Кто, дорогой?

— Доктор Боулер.

— Доктор Боулер! — сказала миссис Хинчер презрительно, но не сварливо. — Дорогой, женщина знает, беременна она или нет. По крайней мере эта женщина.

— Но я думал.

— Дорогой, я знаю, не нужен мне доктор Боулер, вообще никакой доктор не нужен. Я знаю. Всегда чувствовала, что сразу узнаю.

— Но, — начал мистер Хинчер, — ведь доктор Боулер сказал, что ты не можешь иметь детей. Он ведь говорил так?

Миссис Хинчер торжествующе рассмеялась. Она протянула руки и нежно взяла ими обеспокоенное лицо мужа.

— Дорогой, не волнуйся, — сказала миссис Хинчер, тихо смеясь, — у нас будет ребенок.

Выходя из спальни помыть руки перед ужином, Хинчер спросил:

— Не хочешь встать, поесть, дорогая?

— Нет, дорогой. Лучше полежу.

Шли недели и месяцы, миссис Хинчер оставалась в постели и лишь изредка вставала, чтобы сходить в ванную, до комода с зеркальцем или туалетного столика, а однажды, когда Софи, домработница, отпросилась к зубному, миссис Хинчер в коричневом халате и домашних тапочках рискнула спуститься и проверить, пришла ли субботняя газета. Но, не считая эти маленькие вылазки, по комнате или из комнаты, около 23 часов в сутки, 165 часов в неделю, 644 часов в месяц, миссис Хинчер проводила под одеялом. В постели она завтракала, обедала и ужинала. В постели она читала и вязала; все свежие газеты и журналы, клубки шерстяных ниток и спицы всех размеров — всё было в ее распоряжении. На прикроватной тумбе лежал серебряный колокольчик. Два звонка — и Софи, домработница, тотчас же вытирала руки, или выключала пылесос, или тушила сигарету, и буквально вбегала к ней в спальню. Софи получила особые распоряжения от мистера Хинчера, когда тот увеличил ей жалованье.

— Дорогой, можешь подойти на минуту?

Хинчер вернулся в спальню жены.

— Дорогой, у меня к тебе странная просьба. Ты наверное подумаешь, я совсем свихнулась.

— О чем же, девочка моя? — с улыбкой спросил Хинчер.

— Я хочу остаться в кровати, милый. Я не хочу вставать до рождения ребенка.

— Девять месяцев? — спросил он с недоверием.

— Да. Я так хочу. Ты злишься на меня? Злишься. Я вижу. У тебя на лице написано, — миссис Хинчер улыбнулась, поджала губы и кивнула сама себе.

— Нет, — возразил ее муж. — Я не злюсь. Но почему? Зачем тебе все время лежать?

Мистер Хинчер ждал.

— Ты будешь смеяться, — мягко упрекнула его миссис Хинчер.

— Не буду.

— Нет, будешь.

— Дорогая, — начал Хинчер, снова присев на край кровати. — Что ты такое говоришь?

Миссис Хинчер крепко сжала руку мужа, будто пытаясь набраться силы для своих слов. Она говорила медленно. Голос был смелым и спокойным, но все же Хинчер почувствовал в нем едва заметную нотку страха.

— Я так отчаянно хочу, чтобы ребенок родился здоровым, дорогой. Я боюсь упасть. Боюсь всего, — миссис Хинчер остановилась, резко сжала руку мужа, словно ее воображение посетил отчетливый кошмар. Она продолжила. — Машины, грузовики, все остальное. Я так боюсь. Если я останусь в постели, смогу больше думать о тебе и о нем.

Такое обращение к будущему ребенку смягчило сердце Хинчера, он отступил. Голос его был чрезвычайно робким, впрочем, не без приказных ноток:

— Ты останешься в постели. Останешься столько, сколько посчитаешь нужным.

Ее ответ, хотя и краткий, казалось, делал мистера Хинчера бессмертным. Она лишь произнесла:

— Дорогой.

Мистер Хинчер погладил руку жены и повторил:

— Оставайся в постели так долго, как посчитаешь нужным.

Казалось, они погрузились в полнейшее молчание. Миссис Хинчер нарушила его, но очень неохотно:

— Дорогой, я хочу еще кое о чем попросить. Не говори никому. Не говори никому, что я в постели. Скажи, я вернулась в Нью-Йорк, к сестре. Скажи, что у меня сестра заболела.

— Но почему? — мягко спросил Хинчер.

— Они будут смеяться, — сказала миссис Хинчер.

— Они все будут смеяться. Я знаю.

— Не будут, — жестко возразил Хинчер.

— Будут. Я знаю, будут, — задумчиво ответила ему жена. — Рут Симпкинс будет. Я так ее и слышу.

— Эта дура, — отмахнулся Хинчер.

— Да, дорогой, но она будет смеяться надо мной. Они все будут. Я знаю. Дорогой, пообещай рассказать им, что я уехала в Нью-Йорк к сестре. Чтобы они не знали, что я дома. Скажи, что ездишь ко мне на выходных. А сам можешь уезжать в Кейп Код, рыбачить. Ты сможешь рыбачить. За покупками будет ходить Софи. Она.

Мистер Хинчер был немного напуган. В спокойном, милом голосе миссис Хинчер зазвучало волнение. Он был странно неприятен. Хинчер резко поднял свободную руку.

— Подожди минуту.

— Ну-ка, — мистер Хинчер поднял руку на манер полицейского. — Полегче.

Он был немного напуган. В спокойном, милом голосе миссис Хинчер зазвучало волнение. Он был странно неприятен.

Внезапно рука миссис Хинчер высвободилась из руки мужа: не вырвалась, не выскользнула — миссис Хинчер просто убрала ее.

— Ты тоже смеешься надо мной, — сказала она глухо.

Хинчер испугался:

— Нет, солнышко! — клялся он ей. — Нет, я не смеюсь. Я сделаю все, что ты сказала, девочка моя.

Хинчер тихо вернул руку жены:

— Нет, нет, нет, девочка моя, — клялся он, глядя на лицо миссис Хинчер.

Она медленно к нему повернулась. Хинчер ждал прощения, безумно хотел увидеть прощающий взгляд, безумно ждал хоть слова о прощении. Лицо миссис Хинчер ничего не выражало. Она смотрела на мужа и в то же время словно сквозь него.

— Все будет, как ты захочешь, — сказал он. — Все будет, как захочешь ты.

Глаза миссис Хинчер медленно прояснились.

— Я знала, что ты поймешь, — сказала она.

Почти каждые выходные мистер Хинчер отправлялся рыбачить в Кейп Код. Обычно он проводил это время с видимым удовольствием; вечером по воскресеньям, протопав в спальню жены, Хинчер показывал свой улов, накрытый промокшими газетами, и лицо его в свете слабенькой прикроватный лампы было счастливым.

Но в неделе оставалось еще пять дней.

Хинчер был довольно жалким лжецом. Но, к счастью, особенных навыков и не требовалось. Никто в Отисвилле не сомневался, что миссис Хинчер уехала в Акрон, Огайо, чтобы ухаживать за больной сестрой. Поэтому когда Хинчер с неловко сыгранной серьезностью сообщал всем, что сестре его жены «лучше», или «чуть лучше», или «сейчас сказать нельзя», в ответ ему обычно звучало «со временем пройдет» или «передавай привет Поле». С опытом Хинчер научился врать искусно. Со временем он понял, что чувствует себя увереннее, когда преподносит свои выдумки со смешком, а не мрачно.

— Думаю, придется подыскивать новую жену, — осенило Хинчера однажды (со смехом).

— Подожди, пока новые модели выйдут, — предложил Бад Монтроуз.

Хинчер тут же украл остроумное замечание Бада Монтроуза. И с типичным Лживым Смешком Хинчера целиком произносил:

— Думаю, придется подыскать новую жену. (Смешок.) Подожду, пока новые модели выйдут. (Смешок, смешок.)

Но он так и не выучился лгать настолько искусно, чтобы чувствовать себя в безопасности от справедливых, но чрезмерно громких разоблачений в маленькой, полной народа комнате.

По вечерам Хинчеры обычно играли в карты.

По вечерам Хинчеры обычно играли в карты. Мистер Хинчер садился на край кровати миссис Хинчер, а чистый белый постельный столик тихо качался на ногах миссис Хинчер.

По вечерам, после того как Хинчер одиноко ужинал на кухне, он возвращался к жене и играл несколько карточных партий. Мистер Хинчер садился на край кровати миссис Хинчер, а чистый белый постельный столик тихо качался на ногах миссис Хинчер. Чаще всего они играли до половины десятого или без четверти десять, а потом миссис Хинчер обычно говорила:

— Может, немного почитаем, дорогой?

Хинчер обычно соглашался и шел в другой конец комнаты за книгой на вкус миссис Хинчер.

О «Дэвиде Копперфильде» миссис Хинчер сказала:

— Мне нравится. Всегда нравилась. Как это ты до сих пор не прочитал ее, дорогой?

— Не знаю, — говорил Хинчер. — Не было времени.

— Мне нравится. Только Мэрдстонов я ненавижу. Я пропущу все главы про них.

— Кто они? — поинтересовался Хинчер.

— Отчим Дэви и его сестра. Они ужасны, сейчас увидишь. Хотя нет, лучше пропустим все места с ними.

Пола очаровательно рассмеялась. [Написано от руки]

Хинчер сидел в мягком кресле, слушал о Дэвиде Копперфильде без мест с Мэрдстонами. Она читала превосходно: голос грубел, чтобы изобразить Дэна Пегготи, становился любезным, когда говорил Стирфорт, ворчливым для Урии Хипа, дрожал для Доры. На каждую роль она подходила идеально.

Обычно в полночь миссис Хинчер заканчивала читать. Она закрывала книгу и с улыбкой смотрела на мистера Хинчера.

— Устала?

— Чуть-чуть, дорогой.

— Тогда отправляйся спать. Может, хватит читать на сегодня?

— Тебе понравилось?

— Замечательная книга. А теперь залезай под одеяло. Я его подоткну.

Все эти месяцы Хинчер спал в гостиной.

Она первая попросила мужа рассказать все Баду.

_________________[вычеркнуто]

Рут и Карл Перкинс сидели у Эмили и Бада Эдмундсонов. Сначала, слушая Бада, Перкинс постоянно опускал руку в чашу с орехами, очищал фисташки. Но потом есть совсем перестал.

— Он пришел вечером в ту субботу.

Эмили и я только что вернулись из кино. И я [написано от руки] увидел машину Фрэнка, она стояла на дороге. Я припарковался за ним, включил дальний свет и пошел посмотреть, что да как. Фрэнк сидел в машине.

— Фрэнк! — говорю я. — Что ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить.

— Ну так давай, заходи, — сказал я.

Мы зашли в дом. Он не дал мне пальто. Сказал, что хочет поговорить со мной наедине, так что Эмили поднялась к себе. А мы с Фрэнком сели в гостиной. Пальто он так и не снял.

— Я заезжал к тебе во вторник, — сказал я ему, — Почему у тебя телефон отключен? Почему горничная меня не пустила? Что у вас творится?

Что за черт. Я его коллега. Должен же я знать, что с ним, когда его всю неделю нет на работе. Понимаете?

Фрэнк вел себя так, будто ему и сказать мне нечего. Будто он пришел пианино разглядывать. Выглядел он просто кошмарно. Думаю, пальто он не снял, потому что был без пиджака. По крайней мере, галстука на нем точно не было, это я точно видел.

— Что-то стряслось с Полой? — спросил я. — Плохие вести от ее сестры?

— У нее нет никакой сестры, — ответил Фрэнк.

— О чем ты? — сказал я. — Это ведь к ней она ездила? Сестра Полы умирает — ну, то есть очень больна, так ведь?

Фрэнк покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Пола все время была дома. Она лежала в постели, ждала ребенка. Не хотела никуда выходить, пока беременна, боялась под машину попасть, поэтому она была дома, в постели.

— И сколько она лежала? — спросил я его.

— Не знаю, — ответил Фрэнк. Десять месяцев.

— Ее больше года не было, — сказал я ему.

— Говорю тебе, она никуда не уезжала, — ответил Фрэнк. — Пару месяцев она вставала с постели. Не выходила из комнаты. Заперла дверь.

— Заперла! — возмутился я. — Она родила ребенка?

— Говорит, да, — ответил Фрэнк. — Сказала, что родила. Я не знаю.

Слышали бы вы, как он говорил. Совсем тихо.

— Как так получилось? — спросил я. — Она сказала, что у нее ребенок. А ты не знаешь?

— Она сказала, что у нее ребенок, — ответил Фрэнк.

— Но я не уверен. Пару месяцев назад я пришел домой, дверь была заперта. Я стучался и спрашивал, все ли у нее в порядке. Она сказала, что рожает.

Фрэнк рассказывал, как спросил у нее, нужно ли вызвать доктора Боулера. Пола сказала, что нет, что ей не нужен никакой доктор. Фрэнк спросил, не болит ли у нее ничего. Пола ответила, что чувствует себя чудесно. Лишь об одном она хотела его попросить. Фрэнк поинтересовался, о чем же. И что вы думаете, она сказала?

Она сказала: «Отправься в сад, сорви две розы и потри их друг о друга».

Все, чего она хотела.

— Боже! — сказал я Фрэнку. — Ты же не пошел? И что, ты не вызвал доктора?

— Она не хотела, чтобы я вызывал доктора Боулера, — сказал Фрэнк. — Она сказала, он ей не нужен.

Можете представить?

— Так, — сказал я. — Ну ты не пошел в сад за розами?

Он сказал:

— Пошел.

— За каким чертом? — спросил я.

— Она так хотела, — ответил Фрэнк.

И он это сделал! Он вышел в сад, сорвал два бутона и потер их друг о друга. После побежал наверх, в спальню (а дверь до сих пор закрыта, представьте), и Пола сказала, что ребенок родился. Но она не пустит Фрэнка посмотреть на него. Лучше будет, если они еще какое-то время останутся наедине. Фрэнк спросил, мальчик это или девочка. Пола ответила, что девочка. Она сказала, что родила красивую голубоглазую девочку со светлыми волосами.

Фрэнк спросил, нужно ли ей что-нибудь. Пола ответила, что ничего не нужно. Фрэнк попросил открыть дверь. Но она не хотела открывать. Я говорю Фрэнку:

— Боже, я бы выломал чертову дверь.

Фрэнк только покачал головой. Он сказал, я не знаю Полу: она очень ранимая.

Так вот, два месяца прошли, а Пола все не выходила, никто не видел ни ее, ни ребенка. Даже горничную не пускала. Открывала дверь, только когда нужно было поесть, и то лишь настолько, чтоб поднос протолкнуть.

Она просто сидела в комнате с ребенком. И Фрэнк, когда возвращался с работы вечером, говорил с ней через дверь. Она рассказывала, что ребенок весь день делал, как засовывал еду в рот и все такое. Фрэнк спрашивал, нужно ли ей что-нибудь. Иногда она отвечала, что нужно. Малютке нужна кроватка, малютке нужна бутылочка. Ну, знаете. Штуки для детей. И Фрэнк привозил на машине все эти вещи, а Пола приоткрывала дверь, настолько чтоб он их протолкнул, но ни ребенка, ни ее не видел.

И вот однажды Пола сказала, что малютке нужно с кем-то играть. В общем, просто другой ребенок. Она сказала, что очень верит в то, что самый важное время для формирования личности — младенчество. Она сказала Фрэнку: «Ты точно думаешь, что я свихнулась». Фрэнк ответил, что нет, но его уже из себя выводило то, что нельзя увидеть собственного ребенка. Пола засмеялась и попросила его потерпеть еще немного.

Так вот, Фрэнк попросил горничную привести свою племянницу. Ей было года три. И ее пустили посмотреть на малютку.

Фрэнк спросил у девочки, когда она вышла из спальни:

— Ты видела малютку?

— Да, — ничуть не сомневаясь, ответила девочка.

— Как она выглядит? Маленькая девочка, да? — спросил у нее Фрэнк.

— Это маленькая девочка. Она говорить не умеет.

Девочка ответила, что малютка не умеет говорить и что она спала в кроватке. Ну, знаете, как дети говорят.

И вот, через пару недель Фрэнк выломал дверь.

— Да в это поверить невозможно.

Пола лежала в кроватке. Фрэнк сказал, она сложила ноги так, что колени сжимали подборок. Ее волосы были причесаны, как у ребенка, и она завязала их таким большим красным бантом. Кроме банта на ней ничего не было. Совершенно голая. Голая, как младенец.

— И что вы думаете, она сказал Фрэнку?

Она сказала, натягивая на себя одеяло:

— Знаешь, ты подлец. Думаю, нет людей подлее тебя.

Она выгнала его из комнаты. И тогда он приехал к нам. И теперь сидел на диване.

Я ему посоветовал куда-нибудь съездить. Сказал, что им с Полой не помешает долгий приятный отпуск.

Сегодня я получил от них открытку.

— Эмили, куда ты дела открытку?

Хинчеры отправились во Флориду. Хинчер впал в полное исступление в вестибюле отеля Плаза. Помощник управляющего и рослый чернокожий лифтер скрутили его, и теперь он в Лейквуде, в лечебнице.

Пола вернулась в Отисвилль и несколько месяцев назад решила снова устроиться библиотекарем. Она все еще работает и справляется замечательно.

Конец

Content

Дж. Д. Сэлинджер
Пола