Ольга Чигиринская, Галина Липатова

Рассказ первый

ЧЕЛОВЕК С ВАНТУЗОМ

На пошлый вопрос о любимых цветах Инга Сабурова с некоторых пор отвечала «нарциссы». Шутку могли оценить только коллеги-психотерапевты, остальные дарили нарциссы. Впрочем, вид и запах этих цветов Инге тоже нравился.

Пациентов-нарциссов она любила той странной любовью, какой вирусологи любят особо смертоносные вирусы, альпинисты — особо непроходимые маршруты, а переводчики — Элиота: вроде и муторно, и тяжело, а какой материал для статьи! Тем более редкий, что нарциссы вообще неохотно идут на терапию. Даже если соматика подпирает так, что хоть вешайся, они до упора отрицают свои проблемы.

Так что Инга искренне восхищалась экземпляром, который сидел сейчас перед ней на кушетке. Роскошный нарцисс, да еще и пришедший сам, своими ногами, не на носилках после суицидальной попытки и не под конвоем — это большая редкость. А что опоздал на двадцать шесть минут — так это было предсказуемо и ожидаемо: он начал пробовать почву еще четыре визита назад, с опозданием на пять. Потом интервалы росли: восемь минут, четырнадцать, шестнадцать… И вот теперь господин нарцисс изволил явиться на двадцать шесть минут позже назначенного часа, и сейчас занимался тем, для чего нарциссы рождаются на свет: пытался очаровывать и доминировать.

Начал господин нарцисс, как водится, не со своих проблем. Какие у роскошного нарцисса могут быть проблемы, что вы! К терапевту он так, между делом заскочил, чисто поболтать с умным человеком. Потому что если и есть у роскошного нарцисса какая проблемка — так она исключительно в том, что после смерти Махатмы Ганди и поговорить-то не с кем.

Начал господин нарцисс издалека, философски: дескать, не бывает ли у вас, Инна Александровна, этакого чувства, словно вы в этом мире чужак незваный, Маугли, инопланетянин, заброшенный с непонятной целью? Ну хотя бы время от времени такое ощущеньице у вас не возникает? Не беспокоит, не мучает?

— Иногда, — сказала Инга.

— А как вы с ним справляетесь?

Инга слушала его философский монолог-вопрос, копируя его же позу: нога на ногу, руки скрещены на груди. Сейчас настал момент перейти в наступление. Она чуть подалась вперед и слегка расставила ноги, благо брюки позволяли. Энергия, устойчивость и сдержанная, хорошо контролируемая агрессия.

— Давайте поговорим лучше о другом, господин Сиднев. О ваших постоянных опозданиях. Например, сегодня вы опоздали на двадцать шесть минут.

Господин Сиднев очаровательно улыбнулся. А чего бы нам не улыбаться очаровательно, если мы мужчина в полном расцвете сил, сорок или чуть за, мужественно красивы, богаты и влиятельны? Если зубы у нас как на рекламном биллборде, а прическа — как у Рудольфо Валентино? Если костюмчик в стиле «ревущих двадцатых» явно пошит на заказ?

— Были неотложные дела.

— А на прошлой неделе?

— Иногда что-то непредсказуемое вклинивается в моё расписание.

Отлично. А теперь подсечка и бросок.

— Когда «непредсказуемое» случается четыре раза подряд — это называется системой.

Господин нарцисс изволили слегка нахмурить бровки. Как же, нас посмели не одобрить.

— Вы распекаете меня, как школьника. Вам не приходило в голову, что у человека, ведущего серьёзный бизнес, могут быть дела поважнее, чем сидеть в кресле и рассказывать, как мама в детстве обижала?

— Вас обижала мама?

— Нет… неважно. Важно, что вы попрекаете меня опозданиями, будто это я на вас работаю, а не наоборот.

А теперь откинуться на спинку кресла, снова закинуть ногу на ногу и молча смерить оценивающим взглядом. И засечь мысленно, когда это начнет его раздражать.

Шесть секунд продержался, надо же.

— Вы полагаете, я не в состоянии прочесть те книги, что читали вы? Напрасно. Вы назвали меня нарциссом — я согласен. Но в ваших книгах сказано, что нарциссы почти не поддаются терапии. Зачем же я трачу на вас время и деньги?

— Вы по доброй воле пришли сюда с жалобой на зависимость, и так же вольны уйти отсюда. Сколько времени вы уже не пьёте?

Зафиксировать лопатками к полу.

— Полгода. Хорошо, согласен. Туше. Я бросил пить и благодаря вам держусь до сих пор. Мне действительно нужно ходить сюда, слушать, какой я молодец, что ещё не сорвался. Вы меня хвалите, а я вам за это плачу.

Рефери, считайте.

— Сильвестр, то, чем вы сейчас занимаетесь, называется обесцениванием. Вы добиваетесь результата, обесцениваете его и тут же мчитесь за новым. И это замкнутый круг. Вы не избавитесь от зависимости, пока не разорвёте его. Или просто создадите себе новую зависимость — от меня.

О, мы оттягиваем воротничок пальцем, нам неловко… Интересно, что за родители назвали чадо таким старомодным именем — Сильвестр? И как его называли дома? Силя? Веся?

— Знаете, вы мне напомнили анекдот, — сказал Сиднев. — Плывёт шикарная яхта, на ней — миллиардеры, топ-модели, знаменитости, все веселятся, пьют коктейли. Кругом синее-синее Карибское море… на корме сидит хозяин яхты и забрасывает дорогущий спиннинг, чуть ли не с программным управлением. И сколько ни забрасывает — ничего не ловится. И тут видит он: по морю плывёт лодка, парус на ней драный, корпус обшарпанный, сидит в ней небритый негритос без рубахи, джинсы из одних дырок, спиннинг — бамбуковая палка и катушка. И у него полная лодка рыбы. И миллиардер свой спиннинг об колено так — «хрясь!», и топчет ногами: «Ну почему, почему ему — всё, а мне — ничего?!»

Да, да, нам нужно порисоваться и отвлечь внимание терапевта от такой мелочи как опоздание, но анекдот и в самом деле хороший. Терапевтический анекдот, нужно запомнить.

— Это очень мудрый анекдот. Сильвестр, почему вы, как тот миллиардер, обесцениваете свои результаты?

— Потому что нельзя стоять на месте. Жизнь всё время дышит в затылок. Замешкаешься — а тебя цап — и сожрали.

О. Вот это уже пошел разговор по душам, без отвлекающих маневров.

— Разве для того, чтобы двигаться вперёд, нужно обнулять то, что уже достигнуто? Самому лишать себя своих достижений?

— Нет. Но как это связано с моими опозданиями?

Ага, не получился отвлекающий маневр — пойдем в лобовую атаку. Что ж, откровенность за откровенность.

— Вам важно, чтобы вас ждали. Это показывает, что люди от вас зависят. Придаёт ощущение своей значимости. Подумайте, Сильвестр, почему вам — с вашим бизнесом, с вашим умом и… скажем прямо — красотой — так не хватает чувства собственной значимости.

Быстрое, почти неуловимое движение лица — словно ресницу сморгнул.

— Я опаздываю потому, что кто-то постоянно вклинивается в моё расписание. Если вам это не нравится, давайте сделаем сеанс более длинным, я буду платить за два часа, мне нетрудно.

Да-да-да, виноват мир, виноваты все, кроме меня, а терапевта мы просто купим, потому что купить можно все…

— Чтобы вы могли с чистой совестью опаздывать ещё на час? У меня другое предложение: я готова перенести сеансы на более позднее время — скажем, на восемь вечера, но с условием, что вы не будете опаздывать. А если кто-то вклинится в ваше расписание — вы тут же звоните мне, и мы переносим встречу. Ещё одно опоздание — и мы прощаемся.

Ах, как мы недовольно щуримся, не нравится нам глотать пилюли, но мы ее проглотим пока, а тем временем обдумаем реванш.

— Значит, договорились?

— Договорились, — очаровательно улыбается господин Сиднев.

После чего они провели остальное время сеанса с пользой и даже некоторым удовольствием.

По окончании сеанса господин Сиднев пожелал посетить туалет. Покинув его через минуту, господин Сиднев выглядел несколько виноватым и вертел в руках головку водопроводного крана.

— Боюсь, что я закрыл горячую воду… намертво, — сказал он, с деланным смущением улыбаясь. — Перестарался немного.

Ничего ты не перестарался, друг мой ситцевый, подумала Инга. Это реванш.

Она взяла кран и осмотрела. Так и есть, резьба сорвана.

— Я нечаянно, честное слово.

Инга, не говоря ни слова, долго смотрела ему в глаза. Может он и не врал, или врал только наполовину.

— Я сильнее, чем кажусь на первый взгляд. И на второй тоже. Извините.

Да, и демонстрация этой силы пришлась как раз кстати.

— Что вы, ерунда какая, — Инга с улыбкой положила кран на стол. — Не стоит беспокоиться.

— Я сейчас пришлю кого-нибудь…

— Нет, не надо… Я хочу домой.

— Да, действительно. Завтра. За свой счет, конечно.

Для вас это важно, правда, господин Сиднев? Напомнить, кто платит, а значит — заказывает музыку.

Но у нас и на это есть методы.

— Конечно, — Инга снова улыбнулась. На следующем сеансе мы эту сову разъясним. И про идеализацию разъясним, и про последующее обесценивание.

— До четверга, — сказала она.

— До свидания, — слегка поклонился Сиднев.

Наутро сантехник уже ждал Ингу возле подъезда. Худощавый темноволосый мужчина держал в руках тулбокс и новенький смеситель в упаковке, но Инга на всякий случай спросила:

— Вы ко мне?

— А это вам вчера кран своротили?

Инга отметила приятный, с легкой хрипотцой, баритон и ужасную металлическую коронку на одном из верхних клыков. Такую ужасную, что на ум само собой пришло слово «фикса». Наверное, сантехник не мог позволить себе ничего лучше, подумала она, и тут же мысленно отчеркнула себе: не полагаться на Сиднева, а заплатить сантехнику лично.

— Инга, — представилась она.

— Ярослав, — улыбнулся сантехник.

— Прошу, — Инга впустила его в подъезд, затем в свой офис, показала поле деятельности: маленькую ванную комнату. Ярослав немедленно принялся развинчивать уничтоженный Сидневым смеситель, а Инга включила ноут и начала просматривать почту. Через несколько секунд она услышала, как Ярослав насвистывает «На далекой Амазонке». Инга чуждалась суеверий и ничего не имела против Киплинга с Берковским, но причины не любить именно эту песню у нее были.

— Прошу прощения, но не могли бы вы перестать свистеть?

— Вы суеверны?

— Нет, просто не люблю свиста.

— Договорились, — Ярослав продолжил работать молча.

Инга просмотрела письма, удалила спам, подумала над предложением приехать на семинар, сверилась с расписанием в своем органайзере и, увидев, что неделя выдается сравнительно свободная, а клиентов можно передвинуть, начала набирать ответ.

В этот момент ей позвонили.

«Мама» — высветилось на экране смартфона. Инга вздохнула и ответила на вызов, одновременно поднося трубку к уху и надевая на лицо улыбку.

— Здравствуй, доченька.

— Доброе утро, ма.

— Как твои дела?

«Вчера клиент оторвал мне кран смесителя, а так все слава Богу».

— Хорошо, спасибо. А твои?

— Ты не забыла, что у нас годовщина?

Инга стиснула зубы. Вот оно.

— Нет, мама, не забыла.

— Мне тебя ждать?

— Не стоит. У меня семинар как раз в эти дни.

— И это такой важный семинар, что его никак нельзя отложить?

— Никак.

— Я никак не пойму, как можешь ты, психотерапевт, быть таким жестоким и злопамятным человеком.

«У меня в ванной посторонний мужик, а то бы я тебе сказала…»

— Мама, мы много раз это обсуждали с тобой, и я лишь повторю то, что уже говорила: он чужой нам человек.

— Он твой отец.

— Уже нет. Он сделал для этого все, что мог. Пока, мама.

Стук положенного на стол телефона прозвучал очень громко. Или показалось? И показалось ли, что голос сантехника — нарочито бодрый какой-то, театральный?

— Принимайте работу!

Инга шагнула в ванную. Новенький смеситель блестел хромом. Крана нигде не было.

— Руки поднесите, — подсказал сантехник.

Сенсорный смеситель. Инга засмеялась: никак Сиднев перестраховался на будущее?

— Спасибо. Сколько я вам должна?

— Всё оплачено. Не беспокойтесь.

Так. Сиднев подсуетился все же.

— Я хочу знать, сколько это стоит.

— Смеситель — три, работа — полторы. Мне все оплатили, правда.

Он вынул из нагрудного кармана визитку. Аккуратный синий комбез имел множество карманов, куртка того же цвета была не менее практичной, и в кармашке для визиток явно просматривалась плотная пачечка, а из соседнего выглядывал, о-ля-ля, кнопочный смартфон. Сантехник новой формации, не похмельный Афоня.

— А если он вам ещё что-нибудь своротит — не стесняйтесь, звоните.

«Ярослав Толомаев. Сантехник, электрик, слесарь», — значилось на карточке.

— Непременно.

Сантехник надел бейсболку и шутливо взял под козырек.

— До встречи.

Симпатичный человек. Инга вернулась за рабочий стол, достала из ящика визитницу и положила туда карточку. Порядок во всём: бумаги разложены по боксам, визитки вставлены в визитницу, письменные принадлежности — в подставках. Инга включила скайп. Проверила микрофон, поправила причёску и приготовилась выйти на связь с клиенткой, как вдруг настойчивый звонок сообщил, что разговора ищет Ингина сестра.

Поскольку настойчивость Зои часто переходила границы настырности, Инга решила сначала покончить с этим звонком, а потом перейти к скайп-сессии.

— Привет, у тебя есть одна минута, — сказала она растрепанной заспанной сестре, за спиной которой двое трудноуправляемых отпрысков вели подушечный бой.

— Ни за что не поверю, что ты оставляешь меня матери на растерзание.

— Ты тоже совершенно свободный человек и можешь не ехать.

— Ага, а когда мне нужно будет отправить детей, мать тоже вспомнит, что она совершенно свободный человек. Ну неужели так трудно приехать и нажраться со мной за упокой души нашего незабвенного папочки?

— Зоя, мне сейчас должен звонить клиент. А маме передай, что она может использовать тебя, тётю Киру, бабушку и самого Господа Бога. Мой ответ — нет.

— Ладно, хорошо. Я свой долг выполнила, моё дело — прокукарекать, а там хоть не рассветай. Приятного выноса мозга, фроляйн Фройд!

Зоя вышла из скайпа. Инга облегченно вздохнула. Она любила сестру, но… слишком много «но», чтобы обременять ими голову перед разговором с клиенткой. Инга приняла профессионально-доброжелательный вид и нажала кнопку вызова.

…Когда Инга Сабурова смотрелась в зеркало, она видела женщину, чья жизнь состоялась. Этой женщине было тридцать восемь лет, ее ореховые глаза смотрели на мир прямо, без стыда и страха. Ее круглое широкоскулое лицо нравилось ей самой — и потому нравилось большинству тех, кто ей встречался. Ее тело никто не назвал бы идеальным, но самой Инге это тело нравилось тоже — в 166 сантиметров роста укладывались упругие мышцы, крепкие кости и как раз столько жира, сколько требуется, чтобы придавать переходам приятную для глаз плавность. Вес этого всего колебался в пределах 68–72 килограмм, без диет и изнурительных упражнений. Несколько мужчин в разное время тоже были в восторге от этого тела, но их восторги каждый раз оказывались сопряжены с требованиями, которые Инга находила утомительными. Один опыт с женщиной показал, что любопытство и взаимное уважение — тоже не причина связывать свою жизнь с чьей-то еще. Ей было хорошо одной, а предположения, что она ночами плачет в подушку, вызывали в ней неудержимый смех: последний раз она плакала в подушку восемь лет назад, когда по неосторожности посмотрела на ночь «Могилу светлячков».

У Инги была профессия и любимая работа. У нее были хорошие друзья и родные. Была даже подруга, с которой можно «пошептаться о женском», если припадет охота: соседний офис снимала профессиональная доминатрикс Валентина, и они в перерывах между клиентами пили вскладчину зеленый чай с засахаренными фруктами. Инга вела блог, писала статьи и проводила тренинги, спорадически возвращалась к докторской диссертации, дни ее были полны, а ночи спокойны. Если ее одолевало томление по детским голосам и «топоту маленьких ножек», она забирала у сестры племянников и ходила с ними в кино, в аквапарк или на аттракционы, смотря по погоде. Несколько часов с гиперактивными юными бандитами давали иммунитет к сантиментам на верных полгода.

И только иногда, в ненастные дни, по дороге на работу или с работы, или в перерывах между клиентами, она слышала внутри обессиливающий, обессмысливающий, обесценивающий голос: «бестолочь… пустоцвет… никому не нужна». В таких случаях она фыркала и, подражая голосом Фаине Раневской, произносила с одесским выговором:

— Идити к чорту, папаша!

И внутренний голос шел к черту.

Но случалось порой и так, что он находил себе союзников.

Аккурат в тот день, когда Ингу вновь должен был посетить Сиднев, ее пригласил на обед Евгений Львович Чуб, учитель и супервизор. Дело вполне обычное: Инга снимала офис неподалеку от клиники, и время от времени они посещали какой-нибудь из ресторанов, предлагавший бизнес-ланч по умеренным ценам.

На сей раз скидками радовало итальянское заведение «Тарталья», где они пообедали отличной лазаньей. Однако на лазанье все хорошее закончилось, потому что за чаем профессор Чуб как бы невзначай сказал:

— Кстати… На днях мне звонила твоя мама…

Инга сделала длинный вдох через нос, а потом длинно подула на чай. Мысленно она в этот момент высказала все, что думает о доброхотах, а вслух сказала:

— Евгений Дмитриевич, ну ради Бога — только вы не начинайте. Не поеду.

— Хорошо. Не буду. Ты обиделась?

— Да. Родным простительно, они не хотят понимать — но вы-то знаете всё. Что он делал с мамой. Что он делал с нами.

— Инга, я ведь сам знал его. И беспросветно плохим человеком он не был…

Инга осторожно поставила чашку на стол.

— Да. К вам он всегда поворачивался светлой стороной — прекрасный хирург, спаситель и чудотворец, гитарист и душа компании. Это в маму и в нас он сливал негатив.

— Но по-своему он любил тебя и Зою. И маму. Он был сложным человеком, но Лариса до сих пор любит его.

— Это не любовь. Это стокгольмский синдром. Когда какой-то ненормальный застрелил его, знаете, что я почувствовала? Облегчение. Теперь, наконец-то, он отпустит маму, подумала я. Но он не хочет ее отпускать. Даже после смерти — не хочет…

Чуб потеребил салфетку.

— Инга, ты же верующий человек. Разве Иисус не сказал, что своих мертвецов надо хоронить?

— Мама его хоронит уже десять лет. Не вижу, чтобы это ей помогло. А Евангелие вы помните плохо. Иисус сказал: пусть мёртвые хоронят своих мертвецов.

Она встала из-за стола. По счастью, наличные деньги были именно в таких купюрах, чтобы рассчитаться за комплексный обед без сдачи.

— До свиданья, Евгений Львович.

— До свиданья, — печально сказал Евгений Львович ей в спину.

На работу и домой Инга ездила машиной, но парковаться приходилось метрах в двухстах от офиса, и выезжать-заезжать неудобно, поэтому на обеды она ходила пешком. И сейчас она очень, очень правильным находила это решение, потому что водить машину в таком настроении — нарываться на неприятности.

Она чувствовала себя преданной. Всю эту порнографию о любви и прощении она готова была выслушивать от мамы, ее подруг, от кого угодно — только не от человека, который учил ее распознавать манипуляции и давать им отпор. Только не от Чуба, который знал, один из немногих, каков на деле был Александр Викторович Сабуров. Глупостью были бы такие речи от любого другого, но от него — Инга не могла это расценить иначе, как подлость.

«Нужно менять супервизора», — подумала она. Из этой мысли вырос вполне закономерный вопрос — на кого? — и дальше Инга обдумывала только этот, сугубо деловой, как ей казалось, вопрос, пока не столкнулась нос к носу с сантехником Ярославом, ждущим у подъезда.

— Ой. Извините, — сказала она, мыслями все еще пребывая в другом измерении.

— Да это вы извините. Я тут у кого-то вальцовку забыл… обхожу клиентов, ищу. Можно, я у вас посмотрю? Вдруг под ванну закатилась.

Инга медленно возвращалась в реальность. Вальцовка. Он забыл у меня какую-то вальцовку. А может, не у меня…

— Конечно, — она открыла дверь подъезда. — Проходите.

Ярослав оба раза галантно пропустил Ингу вперед, закрыл за собой дверь в офис, оставил тулбокс в кабинете, а сам в поисках загадочной вальцовки нырнул с фонариком под ванну.

Упав в кресло, Инга помассировала виски и лоб, стараясь отрешиться и сосредоточиться перед встречей с Сидневым. Ярослав шуровал под ванной.

— Долго вы там? — спросила Инга.

Из ванной донесся какой-то грохот. Инга встала и подошла к двери, дернула ручку. Закрыто. Он что, решил облегчиться, раз уж зашел?

Она постучалась, но Ярослав не ответил.

— Что случилось? — Инга уже не на шутку забеспокоилась.

— АААААА! — прямо сквозь дверь ванной ей в лицо с воплем бросилась полупрозрачная женщина.

Инга шарахнулась назад и налетела пятой точкой на спинку кресла. Она успела заметить ужасающий начес на голове призрака, рукава «летучая мышь» и под левой грудью дыру с торчащим из нее колом. Рефлекторно выставила перед собой правую руку — пальцы погрузились в плоть полупрозрачной женщины, как в поток холодного воздуха. В следующую секунду холод объял Ингу целиком и исчез: призрак прошел насквозь.

Инга оглянулась. Женщина висела в воздухе, сантиметрах в десяти над полом. Теперь Инга могла разглядеть ее подробней: бесцветная, словно в черно-белом кино, фигура, одетая, причесанная и накрашенная по моде восьмидесятых. На вид привидению было слегка за тридцать, и выглядело оно так, будто при жизни имело склонность к полноте, но из-за болезни или суровой диеты резко исхудало.

Призрак перестал орать, как только разминулся с Ингой, и теперь завис в воздухе, скрестив руки перед грудью.

Инга перевела взгляд на Ярослава, стоящего в дверях ванной.

— Кто-нибудь объяснит мне, что это значит? — спросила она.

Призрак отверз уста первым.

— Ты ненормальная, что ли? Нормальные в обморок падают.

Конечно, Инга ощутила при виде призрака некоторый испуг: все-таки не каждый день на тебя выскакивают сквозь дверь полупрозрачные дамы. Да и выход обычной дамы сквозь дверь — событие неординарное. Но сейчас весь испуг перешел в законное раздражение человека, чью приватность бесцеремонно нарушили. Кроме того, опасаться следовало скорее весьма плотского и довольно крепкого мужчины, нежели бесплотной женщины.

— Во-первых, мы не переходили с вами на «ты», — сказала она резко. — Во-вторых, мода восьмидесятых, конечно, ужасна, но не настолько, чтобы падать в обморок. И в-третьих, я повторяю вопрос: что это значит?

Призрак подбоченился и переглянулся с Ярославом.

— Нет, она точно ненормальная. Все психиатры с приветом, — после чего переключился на Ингу:

— Я за тобой уже почти неделю наблюдаю, и ты мне уже как родная.

— Я не психиатр, а психотерапевт, — машинально возразила Инга. Она не любила, когда ее путали с психиатрами или психологами.

— Вот теперь я действительно прошу меня извинить, — Ярослав поднял руку с револьвером и нацелился в Ингу.

Да, вот это уже причина бояться. И Инга испугалась. Во рту пересохло, от колен вниз пошло предательское онемение.

Ярослав запер кабинет изнутри.

— Мы рассчитывали, что вы упадёте в обморок, — пояснил он. — Так было бы проще. Пожалуйста, пройдите туда и сядьте в ванну.

Инга от души надеялась, что это просто грабеж.

— Все деньги — в моей сумочке. Берите и уходите.

— Я не грабитель, — сказал сантехник с револьвером. — Пожалуйста, сядьте в ванну.

— А то что — будете стрелять?

Да, ей не показалось: с самого начала ему было стыдно.

А вот привидению — ни капельки:

— Да что ты с ней церемонишься. Дай ей по башке, времени мало — он сейчас явится!

«Он» — это Сиднев, отрешенно подумала Инга. Этот парень — киллер. Ему не нужны свидетели, когда он покончит с моим клиентом — убьет и меня.

В эту картину, правда, не вписывался призрак. Инга никогда не слышала о призраках, работающих в паре с киллерами. Всякого рода бред приходилось слушать, но вот такого — нет.

А с другой стороны — почему бы привидению и не работать в паре с киллером? Что ему, собственно говоря, мешает?

Инга не знала, за что боится больше: за свою жизнь или за свой рассудок.

Киллер-сантехник поморщился.

— Поймите: если вы не послушаетесь, мне и в самом деле придётся вас ударить. Вам будет очень больно, а я буду чувствовать себя полным говном.

Он говорил спокойно, но решительно и твёрдо, и когда он сделал шаг вперед, Инга в самом деле попятилась в ванную. Но уже на пороге вдруг почувствовала, что не может сдаться без боя.

— А сейчас вы кем себя чувствуете? Д’Артаньяном?

— Ой-ой-ой, какие мы нежные мимозы! — прогнусавил призрак из-за спины сообщника. Тот поморщился опять. Видно было, что ему теперь стыдно за двоих.

— Ассенизатором, — ответил он, делая еще шаг. Стыд стыдом, но его рука не дрожала.

Инга предпочла сдаться.

Минуту спустя Инга, прикованная к полотенцесушителю, сидела в тесной ванне. С руками, задранными над головой и коленями, чуть не прижатыми к подбородку, она чувствовала себя униженной и сломленной. В глазах закипали слезы, и Инга старалась дышать через рот, чтобы не потекли еще и сопли. Дыхание выходило тяжело и шумно.

Час назад профессор Чуб проделал в броне ее достоинства брешь, и сейчас Инга просто физически чувствовала, как эта броня истончается, пожирается ржавчиной и опадает хлопьями рыжей трухи. Возьми себя в руки, приказала она себе, и голос любимого певца юности тут же закончил строку: ты дочь самурая.

В детстве она играла с собой в эту игру: как будто бы фамилия Сабуровых происходит от японского имени Сабуро, как будто прибило когда-то волнами к русским берегам японского мореплавателя с этим именем…

Бесполезно. Все бесполезно. Эту байку выдумал отец, и незачем за нее цепляться. Инга начала читать про себя «Верую» — не потому что так уж чувствовала потребность в высшей помощи, а потому что это достаточно длинный текст, который она знала наизусть и на котором могла сосредоточиться.

Сантехник-разбойник на ее столе разбирал свой тулбокс. Под секцией инструментов в нем оказалось двойное дно, а там — какой-то арсенал маньяка: заточенные деревянные колья, веревки, бутылки с водой…

Он что, воображает себя охотником на вампиров? Инга сглотнула. Не мой профиль, конечно, подумала она, но не смотреть же молча, как убивают клиента, не умирать же, как овце.

Ощутив ее взгляд, Ярослав оглянулся.

— Честное слово, мне очень жаль причинять вам столько неудобств, но поверьте, это не надолго. Я сделаю своё дело и уйду.

— Какое дело? Вы что, серийный убийца?

Она знала, что нет. И знала, что это предположение заденет его.

— В каком-то смысле. Не бойтесь — лично вам ничего не грозит.

— Кроме рыцарского удара револьвером по голове?

— Только в случае крайней необходимости.

Тебе совестно того, что ты делаешь, голубчик, значит, ты не психопат. А с параноиком говорить можно, даже нужно. Параноик мыслит системно, и в этой системе можно нащупать дырку…

— Простите, я выскажу профессиональное мнение. По-моему, вы нуждаетесь в моей помощи.

Призрак, все это время скрытый стеной, материализовался в ванной и завис над крышкой унитаза в позе «сидя по-турецки».

— Я фигею с этой современной молодёжи! Тут перед ней, понимаешь, привидение выкаблучивается, из кожи лезет — а она про терапию талдычит. Точно все психиатры тронутые.

Инга вздохнула. Привидение там или нет, но истероиды — гораздо более трудные клиенты, чем параноики. У них реальность меняется по желанию левой ноги в любое удобное время суток. Эта красотка из перестроечного кино может все испортить.

— Вам не кажется, что вы увязли в стереотипах? Сначала удивляетесь, что я не падаю в обморок, потом на этом основании объявляете меня ненормальной — но согласитесь, как раз ваше состояние далеко от нормы.

— Ты намекаешь, что я типа психованная?

Намекаю? Да я открыто говорю, голубушка. Ну же, выйди из себя. Твоему сообщнику это ой как неприятно.

— Как вам сказать… обычно люди не зависают в воздухе и выглядят несколько плотнее. Но даже если опустить, что вы призрак, ваше состояние оставляет желать лучшего.

— Не крути, прямо говори: я психованная. Да?

— Я не совсем это имела в виду.

— А что? Что ты имела в виду?

Выход один на один с вратарем, удар по воротам…

— Судя по тому, как вы одеты и накрашены, при жизни вам тоже вряд ли хватало внимания.

И го-о-о-о-ол!

— Нормально я одета! Не хуже других! Да чтоб ты знала, в совке одеться по-человечески было целое дело. Это сейчас пошёл-купил, а мы всё доставали. Ради вонючих польских «банан» недели две-три левачишь, и не дай Бог зацапают! А сколько спекули за настоящую фирму лупили — столько в бутиках сейчас не берут! Или косметика — настоящая, «Ланком»… да ты таких мест не знаешь, откуда мы её доставали!

— Мама, хватит!

Ого. Значит, «мама»?!

— Что — «мама»? я уже тридцать семь лет твоя мама!

А теперь как бы смягчимся и возьмем курс на сближение…

— Знаете, мне тоже почти сорок. И я прекрасно помню, что такое дефицит, очереди и прочие прелести перестройки. Но неужели нельзя как-то идти в ногу со временем?

— Нет, милочка. Как помер — так и ходи. Польские «бананы» — это ещё цветочки. Есть тут один… голым от любовницы в окно выпрыгнул, когда муж вернулся, так теперь любовнице и является — отбивная а-натюрель. И ничего не исправишь.

— Так этот… аксессуар?.. — Инга кивнула на дыру на груди призрака, из которой торчал кол.

— А вот это, дорогуша, не твоё дело.

Ярослав, которому это всё надоело, решительно подошел к двери в ванную и уперся руками в дверные косяки.

— Хватит, — сказал он призраку. Повернулся к Инге. В его лице и позе не осталось ничего, указывающего на неловкость и стыд.

— Я пришёл, чтобы убить Сильвестра Сиднева, — сказал он. — Потому что Сильвестр Сиднев убил мою мать.

Вытянув руку вперед, призрачная женщина коснулась Ингиного лица…

Это было не видение и не сон. Больше всего это, наверное, было похоже на получение архивированного пакета информации, хотя Инга понятия не имела, что может чувствовать компьютер, получая пакет информации. Словом, воспоминания этой призрачной женщины вошли в ее память, как собственные. Как будто с ней это происходило — не сейчас, в реальном времени, вроде кинофлэшбэка, а когда-то давно, когда настоящая Инга была девочкой двенадцати лет. Она безошибочно опознала конец восьмидесятых: «Модерн Токинг» из магнитофончика «Шарп», советское шампанское и салат оливье с отвратительной колбасой, только в этих воспоминаниях ей было тридцать шесть, ее звали Ольга, она была медсестрой и матерью-одиночкой, и в Новый год дежурила вместе с холостым и привлекательным завотделением, и этим молодым-привлекательным был не кто иной, как Сиднев, выглядевший тогда, в эпоху перестройки, на те же «чуть за сорок», что и сейчас. И у медсестры Ольги были виды на своего завотделением, нет, не матримониальные — понятное дело, что «ягодка опять» с тринадцатилетним прицепом никому не нужна, а чисто так, покадриться, потому что совсем без мужика — неуютно как-то. И когда она слегка захмелела от «Северного сияния», то совсем не возражала против того, чтобы оказаться увлеченной в подсобку и зажатой там между стеллажами со всяким барахлом на груде запасных матрасов, а что руки у него холодные — так это просто давление низкое у человека.

И только когда он зажал ей рот сильной рукой и скальпелем надрезал шею — пришел ужас, но было уже слишком поздно…

Инга не приходила в себя, потому что и не выходила из себя. Она пережила все это именно как воспоминания, весьма яркие — но не отменяющие восприятие реальности. Частью сознания она продолжала наблюдать за своими визитерами, матерью и сыном, пришедшими убивать ее клиента.

Она ни на секунду не усомнилась в истинности воспоминания, полученного от Ольги. И все же в ней росло отторжение. Рациональная картина мира не желала меняться так просто.

— То есть, вы совершенно серьезно утверждаете, что вампиры существуют?

— Вы бы поседели, узнав, кто ещё существует, — сказал Ярослав, и Инга почему-то сразу ему поверила.

— В моём нынешнем положении глупо отрицать существование сверхъестественного, — сказала она. — Но, реальны вампиры или нет, а вы ведёте себя как обычный убийца.

Ольга взвилась под потолок. Буквально.

— А что ж нам — в суд подавать? Ну-ка, ну-ка, чего там в уголовном кодексе за высасывание полагается?

Ярослав опять поморщился.

— Мама, не шуми. Он сейчас явится.

— Я-то молчу, — Ольга прищурила глаза, так густо накрашенные, что казалось, призрачная тушь должна осыпаться с ресниц, как слишком обильный снег с ветвей. — А вот она будет молчать? Сомневаюсь.

Инга во время короткого разговора пробовала наручники на прочность, так что для сомнений у призрака были все основания.

Ярослав посмотрел на свою пленницу серьезно, оценивающе. Потом вынул из тулбокса рулон широкой изоленты на тканевой основе.

Инга попыталась сопротивляться, уже без всяких рациональных соображений — просто потому что в ней поднимался глубинный, отчаянный животный протест. Давно уже она не чувствовала себя такой униженной и оплеванной, очень давно. И хотя рациональная часть ее понимала, что этот человек по каким-то своим причинам не хочет причинить ей боль, маленькая девочка Ид внутри нее билась и кричала, что уже причинил, уже сковал наручниками и усадил в ванну в неудобной позе, и ноги затекают и руки болят!

Спокойно, сказала Инга маленькой девочке. Если мы согнемся сейчас, мы можем не выпрямиться уже никогда, но кричать и вырываться — только напрашиваться на удар по голове, о котором мечтает призрачная баба. Мы схитрим. Мы отступим. До того момента, когда нужно будет проявить себя.

Но ведь эти люди, они же в чем-то правы, — возразила маминым голосом серьезная тетя Суперэго. Ты знаешь, что они не солгали: твой клиент действительно вампир и действительно убил эту женщину. Разве можно защищать вампира?

Он мой пациент, огрызнулась Инга на суперэго. Он в первую очередь пациент, а потом уже все остальное. Я вела убийц, психопатов и чиновников. Я врач, а не судья. И мой долг — не дать убить пациента. Особенно пациента с ремиссией. Я же поняла наконец, от какой зависимости он избавляется…

Это была жестокая, но очень короткая борьба. Когда Ярослав приблизился с пластырем, Инга нашла в себе силы сказать:

— Вы уверены, что не хотите обсудить со специалистом вашу детскую травму?

— Сантехники — народ простой, — отозвался тот. — Нам психотерапию заменяет водка.

И залепил Инге рот от уха до уха.

Ожидание оказалось тягостным, но коротким. Мелодично позвонил домофон, Ярослав посмотрел в экран и, нехорошо улыбнувшись, нажал кнопку, открывающую подъезд. Затем шагнул к дверному проему, кол наизготовку. Ольга зажестикулировала, изображая пальцами пистолетную пальбу, но Ярослав покачал головой и показал на ухо. Призрак закатил глаза. Ольге явно было все равно, поднимут ли они шум.

Инга пригляделась к полочке с косметикой, закрепленной напротив. Поза начисто исключала возможность подняться, но можно попытаться ногой сбить полочку и предупредить Сиднева.

«Он вампир!» — возопило суперэго.

«Он клиент!» — рявкнула на него Инга и, подтянувшись на руках, сшибла полочку ногой. Шампуни, кондиционеры, бритва для ног и средство для снятия лака с ногтей — все посыпалось в ванну, правда, не с тем грохотом, на который Инга рассчитывала. Большая часть этого добра обрушилась на неё саму, это было довольно неприятно и совсем не громко.

Не было счастья — несчастье помогло: полотенцесушитель, к которому ее приковал Ярослав, под весом ее тела с мясом вылетел из всех креплений и, ударившись о кабинку, громыхнул как надо.

— Инга Александровна? — раздался голос Сиднева.

После чего дверь вылетела на петлях и ударила Ярослава, отбросив его к стене. Впрочем, того удар если и оглушил на миг, то нимало не обескуражил: он тут же вскинул револьвер, не беспокоясь о шуме — ну в самом деле, чего уж теперь о нем беспокоиться. Сиднев выбил револьвер ногой и перехватил занесенную руку с колом. Несколько секунд они боролись, а Ольга пыталась отвлечь внимание Сиднева, мельтеша у него перед глазами и ныряя внутрь него. Тем временем Инга смогла выбраться из ванной, волоча на наручниках сорванный полотенцесушитель. Он был не так уж тяжел, килограмма три, но довольно громоздок. Впрочем, Инга не обращала на это внимания, она полностью сосредоточилась на упавшем за кресло револьвере.

Сидневу таки удалось заломать Ярослава и прижать к столу. Тот не выпустил кола из руки, и поэтому Сиднев не мог действовать левой — но ему и одной правой хватало, чтобы, держа Ярослава за горло, выжимать из него жизнь. Ярослав, в свою очередь, пытался оторвать его руку от своей глотки, но что-то подсказывало: в этой борьбе победит тот, кто непринужденно срывает краны с резьбы, а не тот, кто их чинит. Ярослав крепкий мужик, но перед силой нечеловека — теперь Инга видела это ясно — не устоит.

Призрачная Ольга уже вопила и материлась во всю глотку. Инга где-то понимала ее: единственного сына убивали на ее глазах, а призрачная женщина ничего не могла сделать — она беспокоила Сиднева меньше, чем живая муха.

Так и не освободившись от полотенцесушителя, Инга подняла с пола револьвер и наставила на дерущихся. От азарта, страха и ярости она совсем забыла, что рот заклеен, и когда попыталась крикнуть «Прекратите!», получилось только мычание, на которое обратил внимание лишь призрак. Мужчины продолжали бороться, хрипя сквозь оскаленные рты. Кроме того, полотенцесушитель оттягивал руки вниз, не давая как следует прицелиться. Инга наконец-то стряхнула его с цепи наручников, после чего содрала изоленту. Это оказалось настолько больно, что ярость в её крике была самой неподдельной.

— А ну перестали быстро, оба!!!

Хорошо вышло. Внушительно. Обескураженные мужчины тут же перестали и замерли, глядя на неё.

— Отпустите его, — скомандовала Инга Сидневу. Убийство в кабинете не входило в ее планы, ни в чьем исполнении.

— С чего вдруг? — Сиднев улыбнулся и приподнял бровь.

— Отпустите его немедленно, — проговорила Инга, акцентируя каждое слово. Руки ее не дрожали. Револьвер казался просто родным: неописуемо старый и такой же надежный послевоенный «наган», точно такой, как у дедушки Карла, геолога.

Сиднев отпустил Ярослава и с улыбочкой поднял руки.

Ярослав скатился со стола и, кашляя, пытался восстановить дыхание.

Тут призрачная Ольга почему-то решила, что настало время высказаться.

— Вот умничка. А теперь застрели его нахрен.

Ответ Инги был нехарактерен для нее как для терапевта и человека, но тоже искренен:

— Закройте рот.

Призрак закрыл рот. Зато рот приоткрылся у Сиднева.

— Ольга, ты? Сколько зим, сколько лет! А я удивлялся, куда ты пропала!

— Удивлялся он! — Призрак занес над головой сжатые кулаки в бессильном гневе. — Как будто не знаешь: раз потерял надо мной власть — значит, померла.

— Тебя даже могила не исправила, — сарказм Сиднева сочился кислотой. — Хотя… судя по твоему состоянию, могилы у тебя нет.

— И не будет, пока ты собственной не обзаведёшься!

Ольга смотрела то на одного, то на другую. Кажется, призрак дал ей неполные сведения. Верные, но неполные. Или она сама что-то упустила…

— Так всё-таки не он вас убил?

Ярослав наконец прокашлялся и теперь просто тяжело дышал.

— Что значит не он? — возмутилась Ольга. — Как раз и он!

Тут Сиднев почему-то решил оправдаться.

— Нет, Инга Александровна, я Ольгу не убивал. Наоборот, поддавшись сантиментам, я подарил ей бессмертие.

— Да в жопу такое бессмертие! — в голосе Ольги дрожали слезы. — Одни ночные смены! Солнца не видишь годами, кровищу воровать приходится — и для себя, и для гада этого! А как я в зеркале выгляжу — так вообще забыла.

— За всё приходится платить.

— Я такой товар и даром бы не взяла — так ты, сволочь, насильно всучил!

— Что-то я не припомню, чтобы ты особенно сопротивлялась.

Ольга все-таки бросилась на Сиднева с кулаками — ярость пересилила здравый смысл, напоминавший, что бесплотные усилия будут и бесплодными. Когда кулаки Ольги проходили сквозь него, Сиднев лишь улыбался. Инга решила, что с нее хватит.

— Прекратите этот дурдом!

Сиднев сложил руки на груди. Ольга отступила от него со слезами. Это были призрачные слезы, одна видимость — но блестели они как настоящие.

— Ну зачем же прекращать, — сказал Сиднев. — Тема «Кто убил Ольгу?» меня живо интересует. Я, как-никак, её мастер.

— Мастер-фломастер! — огрызнулся призрак.

Сиднев повернулся к Ярославу, сидящему на столе.

— Что скажете, юноша? Это же вы преследовали меня несколько месяцев, человек с вантузом. Скажите Инге, кто на самом деле убил вашу мать.

— Не надо, — всхлипнула Ольга. — Я сама.

И вновь коснулась Ингиного лица холодной бесплотной рукой.

И снова это было как воспоминание — ночь, маленькая кухня в «хрущёвке». Ольга надела лучшее, что у нее было и сделала прическу, и сейчас она обнимала и гладила по голове зареванного долговязого подростка, в котором безошибочно угадывался нынешний Ярослав, такой же костистый и жилистый. В Ингу вошла память о бессонных ночах над учебниками и горластым засранцем, о торопливых сборах утром в детский садик, об одежде, из которой это чучелко начинало выпирать, кажется, сразу по выходе из магазина, где покупали на вырост… Долговязый птенчик, плод скороспелого студенческого романа, нескладный, не пробивной, не хватающий с неба звезд, даже не красавец — не в отца пошел, что ж ты будешь делать, только любить и остается. Одно счастье — здоровый, как конь…

И было в этих ласках больше безысходной усталости и тоски, нежели материнской любви.

И была в них неистовая борьба с собой, потому что прижималось к ней теплое молодое тело, в котором пульсировала горячая чистая кровь. Можно же и не убивать, растянуть удовольствие. Пить потихоньку.

Она ненавидела себя до тошноты и сделала бы все сама, но знала, что не сможет, пороху не хватит.

— Всё нормально, Ярик, — приговаривала она. — Успокойся, не переживай. У тебя всё получится.

— Мама, я не могу! Давай завтра.

Она скрипнула зубами. Ну что за размазня, ей-богу! Почему он не понимает, как ей дается каждый день, а?

— У нас уже целый месяц «давай завтра». Сил никаких нет.

Открыв холодильник, она достала пакетик, забракованный на станции переливания крови. Поморщилась.

— Опять желтушник какой-то грёбаный попался… Ярик, ну неужели тебе маму не жалко? Я так больше не могу: мало того, что отбракованную дрянь сосать приходится, так ещё и вот-вот сорвусь!

— Я поступлю в другой город, я в армию пойду… мама, только не умирай!

Ольга бросила пустой пакет в мусорку. Обычно она экономила, отпивала на треть, не больше — стырить кровь не так просто, а приходилось же таскать и для Каменева, вот же паскуде как фамилия подошла, камень и есть…

Ингина память подсказала: Сиднев. Конечно, он же вынужден менять личности, он же не стареет…

— А я на ком-нибудь другом сорвусь? — снова вторглась в разум Ольгина память. — Спасибочки большое. Давай, Ярик, возьми себя в руки. Ты мужик или нет?

Она легла на стол, взяла руку сына, сжимающую кол, и приставила к своей груди. У Ярослава в глазах стояли слёзы. Он шмыгнул носом, вытер сопли тыльной стороной кулака, чуть не въехав себе колом в глаз, ну что за кулёма! — дрожащей рукой поднял молоток и, зажмурившись, врезал по колу.

Промахнулся, попал себе по руке и матери по груди. Ольга взвилась.

— Руки-крюки! Ты можешь хоть что-нибудь сделать как следует?! Или всё самой?!

Ярослав с яростным криком подхватил упавший кол и с силой всадил его Ольге в грудь.

Была секунда без боли. Ольга смотрела на торчащий из ее груди кол и не верила своим глазам.

Потом была секунда боли — ужасной, заглушающей и затмевающей все. Ольга смотрела на сына и ненавидела его в эту секунду.

А потом кол со стуком упал на пол, а её тело осыпалось прахом на стол, она же продолжала стоять и потрясенно смотреть то на призрачный кол, торчащий из теперь уже призрачного тела, то на Ярослава.

Разочарование и горе было невозможно описать словами, и Инга даже не пыталась.

Как и в прошлый раз, погружение в чужую память не повлияло на способность оценивать ситуацию и действовать. Воспоминание было страшным и пробирающим до печенок, но всего лишь воспоминанием, и когда Ярослав, пользуясь мгновенной заминкой, двинулся было вперед, Инга отступила на шаг и направила револьвер ему в корпус.

Ярослав замаскировал свое поползновение к револьверу примирительным жестом.

— Я предлагаю вам подумать вот над чем, — сказал он. — Если вы убьёте меня, вам придётся расчленять мой труп в ванной и куда-то девать останки. Если вы убьёте его, вам останется только смести прах на совочек и высыпать в унитаз.

— У меня другое предложение. Вы, все трое, убираетесь отсюда к чертям собачьим.

Троица переглянулась. Общее мнение высказал, как ни забавно, Сиднев.

— Похоже, мы, все трое, находим это предложение неприемлемым. Инга Александровна, мне крайне неловко, но я нарочно сломал кран, чтобы заманить этого слесаря печального образа и наконец-то закрыть вопрос. Мне не нравится, когда сантехники почем зря убивают моих миньонов.

— А мне не нравится, что эта падла ещё дышит! — Ольга ткнула пальцем в вампира.

— А мне не нравится, что вы со всем этим вломились в мой кабинет. И так уж вышло, что револьвер у меня, — Инга чуть качнула своим «ультима рацио».

— И вы решитесь пустить его в ход? И потом иметь дело с властями? — улыбнулся Сильвестр.

— Если вы убьёте его, вам не придётся иметь дело с властями, — настойчиво сказал Ярослав.

Глаза Сиднева вдруг почернели, белок — налился кровью. От этого взгляда где-то внутри Инги возникла посасывающая тошнота, как при падении.

— Отдайте револьвер! — сказал Сиднев странным голосом, таким, словно в груди у него был колодец метров пять глубиной. С осклизлыми стенами и трупами дохлых крыс.

Инга стряхнула наваждение и на всякий случай сказала про себя Трисвятое. А вслух она сказала:

— А это уже форменное свинство.

Сильвестр мигнул, глаза снова стали нормального цвета.

— Согласен. Но попробовать стоило. — Он вздохнул. — Не ожидал от вас. Современная женщина, кандидат наук, психотерапевт — а в Бога веруете.

Вера Инги сводилась к тому, что она знала, понимала и разделяла основные догматы, а также помнила наизусть основные молитвы и произносила их по настроению. Когда-то она даже пыталась воцерковиться, но поиски священника, равнодушного к юбочно-платочному вопросу, затянулись и Инга остыла.

Но когда тебя берут в заложники охотник на вампиров и призрак, сама ситуация не располагает к скепсису, и Инга поняла, что с самого начала, дочитав «Верую», ждала какой-то пакости в этом духе.

— Какая досада! — она тоже решила включить режим сарказма.

Сильвестр резко бросился вперёд, но Инга отскочила назад, к ванной, и сделала то, чего сама от себя не ожидала.

Она бросила револьвер в унитаз и спустила воду.

Сильвестр на миг оторопел.

Ярослав не терял ни мгновения: он схватил с пола кол, бутылку — видимо, святой воды, и прыгнул на Сильвестра сзади.

Сильвестр успел развернуться к нему и защититься рукой, поэтому кол пропорол плечо, а бутылка пришлась в лоб. Пролившаяся на его лицо жидкость действовала как действовал бы кипяток: кожа мгновенно покраснела и пошла волдырями, Сильвестр схватился за лицо и упал. Несколько капель упали на Ингу, они оказались мокрыми — и ничего более. Видимо, вправду святая вода.

Но ожог не обескуражил Сиднева, а только разозлил. Они с Ярославом снова сцепились, покатившись по полу, а Ольга, взлетев над схваткой, как валькирия дискотеки восьмидесятых, орала:

— Бей его, сыночка, бей! Мочи гада!

Когда драка перешла в партер, сила и быстрота Сильвестра потеряли решающее значение. Или его ослабила святая вода? В общем, Ярославу удалось прижать его к земле и, сидя на нем верхом, наконец-то нашарить на полу оброненный кол.

Инга не собиралась безучастно дожидаться развязки. Она выдернула из опрокинутого тулбокса разводной ключ и ударила дважды: Ярослава по хребту со всего плеча, поднимающегося Сиднева — на обратном замахе по голове.

Не прошло и минуты, как бесчувственные Ярослав и Сильвестр полусидели под окном, прикованные к батарее наручниками. За батарею Инга опасалась, но самую малость: советских времен чугунное сооружение надежно крепилось на четырех кронштейнах. Руки мужчин она просунула за радиатор и сковала запястье к запястью: правую Сильвестра с левой Ярослава. Теперь, имея над головами подоконник, а между собой — батарею, они не могли ни атаковать друг друга, ни выпрямиться во весь рост. Инга села в кресле, закинув ногу на ногу, и позволила себе немножко злорадства. Оба агрессивных мачо полулежали под окном и вяло ворочались, приходя в себя. Ольга висела под потолком, с отсутствующим выражением лица, сидя по-турецки и сложив руки на груди. В сердце Инги бубном пел адреналин.

Когда адреналин успокоился, а мужчины опамятовались, Инга начала разговор:

— Раз вы решили выбрать местом разборок мой кабинет, играть будем по моим правилам. Устроим сеанс групповой терапии. Как ситуацию вижу я: двадцать с небольшим лет назад вы, Сильвестр, разрушили жизнь Ольги и Ярослава. Что бы вы ни говорили в своё оправдание — а вы на это мастер — вы сделали это. Силой. Вы сами породили мстителей, которые ищут вашей смерти. Я верно изложила?

Сиднев пригладил растрепавшиеся волосы и критически нахмурился, глядя на полуоторванный рукав пиджака.

— В меру своего понимания — верно. Но вы понимаете далеко не всё. Я совершенно искренне хотел Ольге добра. У неё был потенциал — поверьте, я не обращаю кого попало. Да одно то, что она стала призраком, говорит о незаурядной воле. За четыре года она никого не выпила до смерти. Если бы она не сдалась и не покончила с собой, сейчас бы она уже преодолела жажду крови и наслаждалась бы всеми преимуществами нашего положения.

Ольга, видимо, при жизни была холериком. Оставаться спокойной и держать рот на замке она могла не дольше десяти минут.

— Умный какой! А чего мне стоило соседку насмерть не загрызть? Да я на сына родного смотрела как на кусок мяса, мерзавец ты этакий.

— Я дал тебе вечную молодость, в перспективе — бессмертие, — невозмутимо парировал Сиднев. — И в том, что ты оказалась слаба, моей вины нет.

Инга решила, что пора вмешаться.

— Сильвестр, мы это много раз проходили. Виноваты все — но только не вы.

— Неправда. Я способен признавать свои ошибки. Иначе не был бы гранд-мастером.

— Вы признаете свои ошибки, только если вам это выгодно.

— Как и все.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент раздался стук в дверь.

— Инга? У тебя всё в порядке? Полицию звать? — спросил женский голос на лестничной клетке.

Инга поспешила к двери, пока соседка Валентина не подумала чего худого и не решила развить инициативу.

Сейчас Валя была одета по-рабочему: в красный кожаный корсаж и теснейшие леггинсы. Нервное похлопывание стеком по голенищу высокого сапога ясно говорило, что Валя на грани скандала, потому что ей прервали сессию.

Увидев сквозь приоткрытую дверь кабинета стол и бардак вокруг него (разбросанные колья, осколки бутылки из-под святой воды, ножи и прочее), Валя слегка приоткрыла рот. Раздражение сменилось любопытством.

— Всё в порядке, — поспешила успокоить ее Инга. — У меня сессия.

— У меня тоже. Слушай, ну раньше же твои так не шумели!

— Сложный клиент попался. Управление гневом, проблемы контроля…

Валя вытянула шею и увидела прикованного к батарее Ярослава, у которого уже начали вспухать ухо и губа. Он жизнерадостно улыбнулся и помахал Валентине свободной рукой. Сиднев закрыл обожженное лицо ладонью. Ольга мгновенно исчезла.

— Вау, — оценила Валя оперативную обстановку. — А я и не знала, что ты реальный жесткач практикуешь.

Инга встала так, чтобы загородить ей обзор.

— Иногда без этого нельзя.

Валентина кивнула с пониманием дела.

— Кляп одолжить?

— Спасибо, но мы пока обойдёмся.

Валя решила было удалиться, но любопытство пересилило.

— Слушай, у моего сегодняшнего саба кинк на мытьё пола. Хочешь, я его к тебе пришлю прибраться?

— Нет-нет, мы прекрасно справимся сами. У нас тут символическое битьё посуды.

— Ну ладно. Но если понадобится кого выдрать — обращайся.

— С огромным удовольствием. М-м, пока, мне работать надо. Да и тебе, наверное, тоже?

— Ага. Только вы того, потише. Мазохисты — народ нервный, пугаются.

Валентина скрылась за дверью своего офиса. Инга закрыла дверь и облегченно вздохнула.

— Это кто? — поинтересовался Ярослав. В его голосе проскакивали нотки мужского интереса. Что ж, Валя в полной выкладке «госпожи» и боевой раскраске выглядела впечатляюще.

— Садистка наемная, — ответила за нее Ольга. — Мужиков за деньги кнутом порет и пятки себе лизать заставляет. Эх, и почему в моё время за это не платили? Я бы развернулась…

— Вы такой хай подняли, что она решила, будто я у неё хлеб отбираю, — Инга достала из холодильника ледяную маску для тонуса кожи и протянула Ярославу, чтобы приложил к разбитому лицу.

— Вернемся к нашей проблеме. Ярослав, вы взрослый человек. То, что вам пришлось пережить и совершить, ужасно. Но вы должны понимать, что месть не вернёт вам ни мать, ни потерянную молодость.

Ярослав тяжело поднял голову, смерил Ингу долгим взглядом.

— Дело не только в мести. Уже давно не в ней. Вы его сами слышали. Поверьте — они все такие. Думают, что мир существует только для них, а люди — обслуга или скот. Никто из них не видит в нас равных, они ходят по улицам, как по мясному магазину.

— Неправда, — возразил Сиднев. — Инга, я с самого начала видел в вас равную. А с этого дня уважаю вдесятеро сильней. Вашу помощь я считаю неоценимой. Вы помогаете не только мне, но и всем людям города. С того дня, как я стал гранд-мастером, вампиры никого не убили, в этом и ваша заслуга.

Ярослав рванулся так, что Сидневу пришлось упереться плечом в батарею, дабы избежать удара головой о подоконник.

— А глаза такие добрые-добрые! Расскажи ей о деревнях, где все живут под вампирским гипнозом, а ты и твои миньоны приезжают туда, как в ресторан!

— Лично я пью только консервированную. И от подчинённых требую воздержания.

Тут на него напустилась Ольга:

— Ах ты пися моя золотая! Консервы он пьёт! Бизнесик он сделал на препаратах крови — и вообразил себя праведником. А в других городах как оно, расскажешь? Нет?

— На другие города моя власть не распространяется — пока. Но когда я стану гроссмейстером…

Инга с досадой швырнула об пол разводной ключ. Адреналин выдохся, теперь ее захлестывали жалость и омерзение пополам.

— Заткнитесь, — устало сказала она. — Вот просто все возьмите и заткнитесь.

Они заткнулись на какое-то время. Потом Ярослав, видимо, решил, что она вполне уязвима и можно попробовать кое-что продавить.

— Инга, если вы сейчас подберёте кол и всадите ему в сердце, мир станет чище. Я не скажу, что он станет идеальным, но он станет чище.

Сиднев не остался в долгу:

— Если вы это сделаете, сотни моих миньонов, одурев от безвластия, начнут убивать. Вы работали с наркоманами, вы работали со мной — зависимость есть зависимость, и ради глотка крови вампир способен на что угодно. Буквально.

Инга в отчаянии опустила голову на руки. Она чувствовала себя маленькой, ничтожной и жалкой.

И напуганной. Сильно напуганной.

Инга сидит на полу, привязанная к батарее за ногу, и плачет. Ей больно, страшно и противно.

Больно от того, что туго затянута веревка. Страшно от того, что это сделал ее папа. А противно от того, как он за дверью говорит с мамой.

— Ты с ума сошел?! За разбитую чашку привязать ребёнка к батарее?! Изверг!

Слышен звук пощечины. Мать вскрикивает. Инга вздрагивает, как будто ударили её. Последняя маленькая надежда на то, что мама сейчас защитит ее и все будет как раньше, умирает тихо, как мышонок, задохнувшийся в банке под ванной.

— Ты. Никогда. Не будешь. Говорить. Со мной. В таком тоне. Дело не в чашке, дело в принципе. Сегодня чашка — завтра телевизор. Она должна ценить имущество, которое мы приобретаем трудом и потом.

Мама все еще пытается сопротивляться, возражать, но голос ее уже ломается и дрожит:

— Мы зарабатываем достаточно, чтобы не жалеть о каких-то чашках. Немедленно отвяжи её!

Слышен глухой удар всем телом о дверь. Инга снова вздрагивает.

— Ты не будешь мной командовать. Здесь я решаю, что, когда и как. Без меня ты никто. Библиотекарша на окладе в сто двадцать. Это я зарабатываю достаточно. Это я решаю, о чем жалеть, о чем — нет. Кого наказывать и как. Понятно?

— П-по… поня…

Маленькая Инга дрожит и плачет.

Большая Инга знает, что изнутри стучится что-то важное. Надо только не раскисать, не позволить себе утонуть в эмоциях, а для этого — в мыслях обнять и прижать к себе эту маленькую девочку. Сказать ей: мы справились. Мы преодолели это, мы выросли. Мы храбро открываем двери в самые темные чуланы нашего подсознания, и в руках у нас — тяжелый, надежный разводной ключ.

Инга подняла с пола разводной ключ и, похлопывая им по бедру, откинулась на спинку кресла.

— Знаете, в чем ваша проблема, господа? Вы безнадежные эгоцентрики. Один — нарцисс, неспособный взглянуть на мир без уменьшительного стекла. Второй — травматик, заигравшийся в Баффи, истребительницу вампиров…

— Э-эй! — Ольга возмущенно затрепетала прямо перед носом. Инга невозмутимо продолжала:

— Третья настолько плотно слилась с ролью жертвы, что неизвестно, может ли существовать без нее.

— На себя посмотри! — возопил призрак, но Ингу было не так просто сбить с толку.

— Вы ходячая иллюстрация к треугольнику Карпмана: жертва — спаситель — преследователь. Вас можно в учебник вставлять. И каждый настолько углублен в собственный пуп, что не видит возможных общих целей.

Ольга развернулась к сыну.

— Ну, что ты молчишь, Ярик? Скажи ей!

Тот снова поднял голову.

— Что ей сказать, мама? Она говорит правду. Я травматик. С того дня, как я всадил в тебя этот кол, на мне живого места нет. Я заигрался в истребителя вампиров. И уже поздно выходить из игры. Я калека, я не могу жить как человек среди людей. Только в одном она ошиблась, — на секунду Инге стало холодно под его взглядом. — Я не имею с… этим ничего общего.

— Идиот, — так же устало сказал Сиднев. — Послушай, что тебе говорят. Вынь голову из… подмышки. Не ты один страдал. Не ты один терял близких. Каждый из нас, каким бы уродом он ни стал после обращения — был когда-то человеком. И никто, в отличие от тебя, не выбирал свою судьбу.

— Ты никак на жалость напрашиваешься, — скривила губы Ольга.

— Покажи ей.

— Что?

Сиднев протянул руку вперед.

— Я хочу поделиться воспоминанием с Ингой. Пропусти его через себя.

— Еще чего!

— Пожалуйста. Очень тебя прошу.

На лице призрака отобразилось сомнение — но она все же коснулась левой ладонью вытянутой руки Сильвестра, а правую протянула к Инге.

— Самое интересное, что никто не спросил, желаю ли я принять еще одну порцию чужих воспоминаний, — нахмурилась Инга.

— Но я же ваш клиент, — Сильвестр сделал «щенячьи глазки».

Инга со вздохом протянула руку.

Воспоминание, которое вошло в нее на этот раз, было, пожалуй, самым страшным из всех. Или нет, не так. Все, что произошло с Ольгой, не особо выделялось из ряда прочих случаев в ее практике. Абьюзеры-любовники, хоть и не пили из своих жертв кровь буквально, вполне себе делали это метафорически. И с попытками суицида, вполне удачными, когда только продвинутая медицина выдергивала людей с того света, дело иметь приходилось. Сама по себе Ольга была довольно заурядной женщиной: невротичной, битой жизнью, деспотичной и жертвенной одновременно… вот только находилась она в другом агрегатном состоянии, но тут главное привычка.

А воспоминание, пришедшее от Сильвестра, не имело ничего общего с ее жизненным опытом и жизнью вообще. Она лишь читала — у Франкла, у Шаламова — о людях, которых пережитые мучения поставили на грань распада личности.

…Серый осенний вечер, дождь и слякоть. Улица небольшого городка где-то на Украине, разрушенные артобстрелом и пожарами дома, несколько советских военнопленных разбирают разрушенный дом, целые кирпичи очищают от раствора и складывают в тачки, битые отбрасывают в сторону.

Это если говорить о чисто событийном ряде. Если же говорить о внутреннем состоянии того юноши, которым был Сильвестр Сиднев, то придется говорить о полуживотном, чьи стремления полностью сводятся к «есть» и «спать». Даже другие потребности тела отходят на задний план: израненные руки, стертые ноги и разламывающая боль в спине мало волнуют это существо. Оно с трудом вспоминает собственное имя, и это имя — не Сильвестр…

Реальность дробится и ускользает. Мир словно заканчивается за пределом восприятия: вот кирпич, тяжелый и влажный, покрытый гарью, от него больно рукам; вот он исчез, Инге понятно, что он никуда не исчез, его принял другой заключенный и передал дальше, но для существа он исчез, пропал из мира. Вот сапоги, они мокрые, покрытые брызгами красноватой грязи. Сапоги — это офицер. Офицер — это страшно. Вот земляной червяк. Если сапоги уйдут, его можно будет съесть…

Румынский офицер останавливается, какое-то время смотрит, как существо работает. Нутро существа заполняется страхом. Военнопленные умирают каждый день в длинных сараях, где раньше были склады, умирают без счета, и если конвоиру вдруг захочется убить существо, конвоир это сделает и пойдет дальше, а существо просто отволокут за ноги и сбросят в яму, полную глинисто-красной жижи, из которой торчат руки, ноги и головы.

Румын-офицер касается его плеча кончиком хлыста, и солдат пинком отгоняет его от группы работающих. Остальные стараются делать вид, что ничего не произошло. Чтобы выжить, нужно молчать и не поднимать глаз.

Существо приводят в караулку: стол, несколько табуретов, пружинная койка. Офицер жестом приказывает караульным убираться, бросает на стол венгерку, шинель. Офицер медленно подходит к растерянному существу, и сильно, расчетливо его бьет — так, что оно валится на грязный пол.

Оно не стонет и не кричит при этом — не потому что показывает стойкость, а потому что любой звук, любое сопротивление могут побудить офицера продолжать побои. Существо не раз уже видело, как это бывает.

Офицер одной рукой легко, почти без усилия приподнимает его, прижимает к стене, а другой достает из кармана нож. И в этот момент полузабытая жажда жизни просыпается в существе с неистовой силой. Оно отбивается отчаянно, кусает руку, держащую нож, сглатывает чужую противную кровь, но офицер много сильнее; он был бы сильнее даже здорового человека, просто удивительно, сколько силы в таком худом и бледном мужичонке. Горячая боль взрезает шею, а потом офицер склоняется к ране и начинает пить.

Существо вспоминает вдруг свое имя: Егор Щапов, он Егор Щапов, боец артиллерийского дивизиона, он читал в школе про Вия и про Страшную месть, и он не умрет вот так! Рука Егора находит кобуру офицера, два выстрела отбрасывают румына назад, третий выстрел Егор делает ему в голову.

В караулку врываются солдаты, Егор поворачивается к двери и вскидывает пистолет.

Когда в него бьют пули, ему уже не страшно, а только больно.

Когда он приходит в себя ночью в яме, в холодном глинистом месиве среди трупов, когда он чувствует силу и ярость — он понимает, что Егор Щапов все-таки умер. Одним прыжком он покидает могилу и под мелко сеющимся дождиком не спеша идет к дому, занятому офицерами. Странное дело: судьба товарищей, запертых в длинных сараях, беспокоит его не больше, чем при жизни. Сначала — утолить жажду…

— Хватит, — сказала Инга, преодолевая дурноту. — Думаю, вообще и навсегда хватит с меня чужих воспоминаний.

Она встала и взяла из холодильника бутылку минералки.

— Я это, между прочим, через себя пропустила тоже, а мне и воды никто не нальет, — Ольга повернулась к вампиру. — Ты что же, на жалость напрашиваешься?

— Семьдесят лет прошло. В гробу я видал вашу жалость. Буквально. Просто послушайте Ингу и поймите наконец: вы делаете только хуже. Мне — ладно, допустим, я заслужил. Но вы же гадите и себе, вампирам, людям, в конечном счете — всем.

— А ты, значит, всеобщий благодетель. Вылитая мать Тереза, только сари дома забыл. Опа — ты ж теперь еще и ветеран войны! Давай в собес иди, вам льготы положены!

— Мама, хватит, — Ярослава передернуло. — Не знаю, что он там передал, Инга Александровна, но даже если раньше он был хорошим человеком…

— Я не был хорошим человеком! Инга Александровна права, я эгоист и нарцисс, но знаете, чем эгоист отличается от эгоцентрика? Он способен хотя бы иногда думать о других. Я хочу власти и контроля, а значит, постоянно должен думать о чужих интересах, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Я хожу на терапию и потихоньку отучаю себя от живой крови. Я контролирую миньонов, они не смеют убивать и размножаться без моей санкции. Я даже Ольгу выбрал тогда, потому что знал: она способна держать себя в руках…

— Ты меня выбрал, потому что я работала на станции переливания крови. И потому что у меня родни не было, кроме сына.

— Эти факторы тоже сыграли свою роль.

Ярослав, видимо, хотел закричать, но вспомнил о Валентине и испустил только приглушенный рык.

— Хватит, мама. Это уже все до… никакого значения не имеет, словом. Здесь у нас цугцванг. Инга Александровна, дорогая, поймите наконец: у вас не выйдет разрешить дело компромиссом. Ну вот просто бывают ситуации, когда он невозможен. Хотите, чтоб мы поклялись в вечной дружбе? Хорошо, мы поклянемся, вы нас отпустите — а там, за порогом, мы опять вцепимся друг другу в глотки. Держать нас так вечно вы не сможете. У вас только один выход: пулю в башку ему или мне.

Инга снова села в кресло, не обращая внимания на зависшую над ним Ольгу.

— А я вижу иной вариант развития событий, и даже не один.

На миг ее обдало холодом, а потом Ольга взвилась под потолок.

— Взяться за мизинчики и сказать «мирись-мирись и больше не дерись»? — съязвила она оттуда.

Инга подняла голову.

— Вам не кажется, что именно вы больше всех заинтересованы в обострении конфликта?

— Что?! Я?!

— Да. Вы двигатель всего. Сначала вы покончили с собой руками вашего сына. Потом продолжали управлять его жизнью, пользуясь его комплексом вины. Даже сейчас вы раздуваете конфликт, от которого он откровенно устал. Ради вас он делает то, что идёт вразрез с его совестью. Но если ваша месть свершится, что будет после? Я вижу очень печальный расклад: вампиры сорвутся с цепи, Ярослав погибнет, пытаясь защитить людей. Вы хотите этого? Вы можете, глядя в глаза своему сыну, сказать, что желаете его смерти?

Призрак снова задрожал, расплылся в воздухе, как будто выпал из фокуса.

— Сука ты, — донеслось сквозь рыдания. — Ну ты и сука.

— Спасибо. Я знаю.

Ольга исчезла, но вряд ли из комнаты. Скорее всего, просто стала невидимой.

— Мама? — забеспокоился Ярослав.

— Что — «мама»? — донеслось из ниоткуда. — Она права: я тебе жизнь искалечила. Ни семьи, ни образования, ни дома. Даже помереть по-человечески не могу.

— Ольга, ваше положение не так уж плохо, — попыталась утешить Инга. — Вы лишены физической силы, но зато неуязвимы и свободны от плотских потребностей. И обладаете способностями, недоступными живым. Почему бы вам не попытаться использовать это для созидания, а не разрушения?

— Соглашайся, Ольга, — поддержал Сиднев. — Тебе как шпиону цены нет.

Призрак опять соткался в воздухе и показал неприличный жест.

— Да как хочешь, — пожал плечами Сиднев. — Я в самом деле заинтересован в тебе и Ярославе. Я готов к компромиссу. Кому не хватает доброй воли, так это вашему семейному тандему.

Ольга разразилась хохотом, который в исполнении призрака да в другое время суток да в более готической обстановке у человека послабее Инги мог бы и инфаркт вызвать.

— Хитрый какой. Решил чужими руками жар позагребать? Доброй воли, говоришь, не хватает? А самому слабо кровавую клятву принести?

— Какую клятву? — удивилась Инга.

— Зачем? — удивился Ярослав.

— В чем именно? — без малейших признаков удивления спросил Сиднев.

— В том, что ни один миньон без твоего разрешения не убьёт человека, — сказала Ольга.

Сиднев явно колебался. Инга не могла с ходу понять, в чем суть вопроса, поэтому слушала внимательно.

— А если убьет, то…?

— То я буду иметь право его убить, — сказал Ярослав. — А если вы дадите такое разрешение, я убью вас.

— С небольшой переменой формулировки — согласен, — решительно сказал Сиднев. — Только одна проблема.

Он повернулся к Инге, решив наконец снизойти до объяснения:

— Кровавую клятву вампир не способен нарушить физически. И вообще ни одно, скажем так, сверхъестественное существо не способно нарушить клятву, принесенную определенным образом. Человек — другое дело. Он способен нарушить любые клятвы и обещания.

— Так и знала! — Ольга торжествующе скрестила руки на груди и описала что-то вроде «круга почета» над головой Сиднева. — Так и знала, что будут гнилые отмазки.

— Я не пытаюсь соскочить с поезда, — спокойно возразил Сиднев. — Я всего лишь требую гарантий.

— Это каких это гарантий? — Ольга остановилась в своем парении, словно налетев на стену.

— Пусть твой сын поклянётся твоим прахом.

Ольга зависла во всех смыслах этого слова.

— Да пошел ты, — Ярослав явно хотел сплюнуть кровью под ноги Сильвестру, но сообразил, где находится и сглотнул.

— Вот видите, — пожал плечами Сиднев. — Не я здесь боюсь брать на себя серьезные обязательства.

— Я не разбираюсь в сверхъестественных материях, — подала голос Инга. — Что означает такая клятва?

— Ярослав нарушает её — Ольга возвращается под мою власть.

— Что вы сочтете нарушением? — спросила Инга.

— Вот-вот, умник какой нашелся! Ярик клятву даст, ты на него напустишь своих быков, он, защищаясь, кого-то шлепнет, и готово дело, я опять у тебя на поводке? Выкуси.

— Что ты, — миролюбиво сказал Сиднев. — Конечно, случаи самообороны мы оговорим особо. И случаи обороны ближнего своего и дальнего — тоже.

— Не понимаю, — снова вставила Инга. — А если Ярослав, допустим чисто гипотетически, убьет вашего миньона без причины и солжет, что спасал себя?..

Ольга хмыкнула, охотник на вампиров покачал головой, Сиднев улыбнулся.

— Сверхъестественные контракты имеют несколько иную природу, нежели юридические, — пояснил он. — Ярослав не сможет солгать, точней, в этом не будет никакой пользы, потому что власть над Ольгой перейдет ко мне по факту нарушения договора в тот же миг, как мой миньон отдаст дьяволу душу. Как говорится, Бог не фраер.

— А вы уверены, что за этими… контрактами наблюдает лично Всевышний? — Инга приподняла бровь.

— Кто-то достаточно могущественный, чтобы обеспечить их неукоснительное исполнение, несомненно, — кивнул Сильвестр. — Одним словом, я предлагаю вариант, который мог бы устроить всех: Ярослав получает шанс на нормальную жизнь, Ольга — на нормальное, хм, посмертие, а я избавляюсь от дамоклова меча над головой и получаю дополнительного контролера над своими миньонами, лишнюю гарантию того, что они будут вести себя прилично.

— Это если я соглашусь, — Ярослав мрачно сверкнул своим… наверное, все-таки серебряным зубом. — А я соглашаться никакого смысла не вижу. Инга Александровна, что вы сделаете, если я не соглашусь? Так и оставите тут нас загорать с ним, или будете молотить моим же ключом, пока я клятву не дам?

— А почему вы не хотите соглашаться? — Инга склонила голову набок. — Насколько я понимаю, этот договор поможет сохранить и увеличить безопасность в городе?

Ярослав закрыл глаза.

— Инга Александровна, — медленно проговорил он. — Я понимаю, что кажусь вам сейчас полным уродом и отморозком, да что там кажусь — я такой и есть. Но поймите же вы наконец: не все по психологии разрулить можно. Это звучит смешно, это по-идиотски звучит, но у меня нет других слов: он зло. Вот именно так, как у Толкиена: зло, черное, вонючее и… злое, в общем. Я их повидал в разных видах. Я двадцать лет ими занимаюсь. Он может что угодно обещать, но целится он в вашу глотку и в конце концов до нее доберется.

— Я бы поаплодировал пафосной речи, да рука прикована, — осклабился Сильвестр. — А и правда, Инга, что вы сделаете с нашим упорным бойцом? Не станете же в самом деле бить его ключом по голове?

Инга отметила, что лицо его почти зажило, лишь красные пятна выдавали место ожога.

— Я буду делать то, что у меня получается лучше всего, — сказала она. — Убеждать.

И она села на пол напротив Ярослава, глядя ему в глаза.

Это были очень усталые глаза.

Инга взяла Ярослава за руку.

— Знаете, я ненавидела своего отца, — сказала она. — Долгое время. Он был чем-то похож на господина Сиднева: очень приятная наружность, которую показывают миру — и весьма неприглядная изнанка домашнего тирана. Но отец не всегда был таким. Сейчас, когда я вспоминаю… с ним это случилось в какой-то момент. Он был хирургом, спасал людей. Потом был… несчастный случай на работе, после которого отец переменился. Внезапно решил, что ему все можно, потому что он — спаситель, почти демиург, у него власть над жизнью и смертью. Он стал очень плохим человеком, потому что был очень хорошим. Сейчас я понимаю, что он просто выгорел на работе. Но тогда… тогда я была просто ребенком. Все, что я могла — зависеть от него, терпеть и ненавидеть.

— А еще дышать, смотреть… — у Ярослава дернулся угол губ.

— Вы сегодня ворвались в мой кабинет и очень живо мне его напомнили. Вы меня сковали и подвесили к батарее, как… как он сделал однажды в наказание. Я чувствовала себя не просто униженной — убитой. По правде говоря, вся моя смелость происходила из того, что мне какое-то время опять не хотелось жить, как тогда, в детстве. Как далеко вы готовы зайти в своей борьбе со злом? Если в следующий раз, чтобы добраться до Сильвестра или ее другого какого зла, придется уже не связать случайного человека, а убить? Переступить через труп?

— Я уже переступил, — Ярослав покачал головой.

— Но вам не хотелось меня убивать. Вам стыдно было причинять мне боль. Ярослав, вы выгораете. Как мой отец. Вы еще не мерзавец, но станете им, если будете вот таким образом защищаться от неприятной реальности. Мир не черно-белый.

— Да, в нем много оттенков серого, — Ярослав усмехнулся. — Между прочим, вы довольно крепко отоварили меня по хребту и тоже приковали к батарее. Так что мы квиты.

— Вам не идет роль циника. Вы же рыцарь, Ярослав. Причем не картонный рыцарь. Вы действуете в соответствии с кодексом чести. Именно он велит вам защищать людей от вампиров, разве нет? Ведь в любой момент вы могли бы это дело бросить и остаться простым водопроводчиком. Но вы снова и снова рискуете жизнью ради людей.

— Я не ведусь на этот пафос, Инга. Я уже давно делаю это для себя и только для себя. Потому что не могу иначе.

— А вы пробовали иначе?

— Соглашайся, — севшим голосом сказала Ольга.

— Что? — Ярослав не поверил своим ушам.

— Соглашайся, говорю. Она права. Тебе жить надо.

— Я сам решаю, что мне надо и как мне жить.

— Да это жизнь, что ли?! Ни дома, ни друзей, ни семьи!

— Ну семья-то есть.

— Да какая из меня семья, мне уже по факту капец! А я, может, внуков увидеть хочу и упокоиться! — Ольга закатила глаза, словно сосредоточившись на чем-то, потом сказала уверенным голосом: — Да. Точно. Чутье подсказало только что: детей твоих увижу — и упокоюсь.

И она посмотрела на сына так, словно ожидала, что он немедленно займется производством детей. По всей видимости, с Ингой, потому что других фертильных особ подходящего пола в пределах видимости не имелось.

Ингу внутренне передернуло.

— Ну да, — мрачно сказал Ярослав. — В самом деле, чем я рискую, кроме вечного рабства матери…

— Да перестань, — Сиднев слегка наморщил высокий гладкий лоб. — Это же логически невозможно — случайно совершить умышленное убийство. А совершить его умышленно… ты ведь воздержишься, не так ли?

— Лишь бы твои уроды воздержались, — Ярослав изо всех сил изображал безразличие, но Инга видела, как ему тяжело. — А кстати, что ты предложишь Инге Александровне как хранителю договора? Учти, я возьму твою шкуру и не меньше.

— Что? — Инга удивленно отпрянула.

— Такого рода контракты заключаются при свидетеле, — нехотя пояснил Сиднев. — Свидетель становится Хранителем договора. Без него вся эта система, если хотите, магия, не сработает. Договор действителен, пока свидетель жив.

— Та-ак… — Инга облизнула губы. — Час от часу не легче. Значит, если я умру, у вас тут же будут развязаны руки?

— Да, — еще неохотней признал Сильвестр. — Нота бене, я как существо сверхъестественное так же не способен причинить прямой или косвенный вред Хранителю договора, как не способен нарушить и сам договор. Если вам и будет угрожать опасность — то лишь со стороны этого… неуравновешенного борца с нечистью.

— А если я умру… что будет с Ольгой?

— Ничего не будет, в этом случае наши обязательства просто разрываются, и все. Как видите, этот сценарий невыгоден мне, зато выгоден им.

— Да пусть я навеки останусь прикована к этому месту, если Ярик хоть пальцем ее тронет! — подбоченилась Ольга.

— Неплохое ограничивающее условие, — согласился Сильвестр. Ольга прикусила призрачный язык, но слово — не воробей.

— А почему никто не спрашивает, хочу ли я в этом участвовать?! — возмутилась Инга.

— Потому что вы сами не дали нам решить этот вопрос между собой! — впервые повысил голос Сильвестр. Слегка, не до крика, но у Инги почему-то похолодало в животе. — Впрочем, будь по-вашему: если вы не согласны, мы с господином охотником соединенными усилиями выворотим эту батарею, и пусть победит сильнейший.

— Стоп! — Инга вытянула руки вперед. — Хорошо, я согласна! И будьте вы трижды неладны!

Инга думала, что ей придется как-то участвовать в ритуале, но оказалось, что и в самом деле требуется только свидетель. Сиднев взял чистую хрустальную пепельницу, которую Инга держала для курящих клиентов, Ярослав насыпал туда прах из большой советской кефирной бутылки, оба капнули крови, размешали Ингиной кистью для нанесения косметики, маленькими мазками пометили углы кабинета, дверные косяки и оконную раму. Потом Ярослав зачитал по бумажке (в стадии обсуждения выработалось много крючкотворских формулировок), а Сильвестр произнес по памяти довольно сложную клятву, суть которой сводилась к тому, что Сильвестр сам не убьет и миньонам не позволит убить ни одного человека в городе и области, а Ярослав не убьет ни одного вампира иначе как спасая жизнь себе или другому человеку. Помимо этого все трое поклялись защищать и охранять как лично Ингу, так и ее дом и кабинет. Инга выслушала это равнодушно, по правде говоря, ей хотелось только одного: выгнать всех троих веником.

Но это было не так-то просто: после заключения договора мужчины принялись наводить порядок, а потом Ярослав еще доставал из унитаза свой револьвер, а Ольга ему помогала, просунув голову в фановую трубу.

— Дальше. Ещё немного дальше. О, почти достал. Покрути. Давай-давай, зацепил за дуло…

— За ствол, мама.

— Ну за ствол — какая разница. Стоп, соскочило. Покрути ещё. О, зацепил. Теперь рукой тянись, достанешь.

Ярослав наконец вынул из унитаза револьвер, обтер его ветошью, положил в тулбокс вместе с бутылкой. Сверху пристроилось второе дно с водопроводными инструментами.

В кабинете Сильвестр спорил с Ингой об оплате.

— Поверьте, я вовсе не думаю, что эта сессия сорвана. Я провёл её с огромной пользой и считаю нужным её оплатить, не говоря уж о компенсации за моральный и материальный ущерб.

— Материальный ущерб причинили не вы…

— Да что этот босяк вам сможет компенсировать?

— Может, и босяк — зато руки растут откуда надо, — вставила Ольга.

— Вижу. Руки прямо-таки золотые, — по сарказму Сиднев обходил Ольгу как стоячую, но Инга уже устала от сарказма — как и от всего остального.

— Сильвестр, чем больше вы торгуетесь, тем больше вы похожи на Ярослава с его навязчивой рыцарственностью.

Ярослав поднял голову от тулбокса, но ничего не сказал.

— Это серьёзный довод, — Сиднев спрятал бумажник. Надел шляпу, низко надвинул её, чтобы скрыть красные пятна от святой воды. — Тогда позвольте откланяться. До следующей сессии.

Теперь Инга понимала, откуда этот валентино-стайл. Сиднев одевался и вел себя, как киногерои его молодости.

Ярослав, кажется, нарочно задержался в ванной затем, чтоб не уходить одновременно с ним.

Он вышел, держа в руках полотенцесушитель.

— Полку я на место повесил… А полотенцесушитель ваш — извините, декорация и сущее барахло. Я завтра другой поставлю. Нормальный. Только… в общем, трубы у вас и так на ладан дышат. Может, я их заменю? Бесплатно.

— Нет, спасибо, — замена труб сравнительно долгий процесс, а Инге не хотелось продлевать знакомство. Этот человек напоминал ей заключенных, с которыми она сталкивалась, проходя практику в диспансере: у него на плечах словно висела беда. Рядом с ним было как с демаскированной огневой точкой: рано или поздно тебе прилетит за компанию.

— Не хотите меня лишний раз видеть? — спросил он.

— Интересно, почему бы это?

Ярослав улыбнулся криво. Положил в тулбокс плоскогубцы и щуп, взял подмышку выломанный полотенцесушитель и шагнул в дверь.

— Я завтра приду, — сказал он.

— Нет, завтра не надо, меня не будет в городе.

— А послезавтра?

— Меня не будет до конца выходных.

— Ясно. Значит, я в понедельник приду и поставлю новый полотенцесушитель. И уж больше вас не побеспокою. Разве что вам будет угрожать опасность.

— Знаете, в этом случае тоже постарайтесь меня не беспокоить.

Ярослав мрачно улыбнулся и ушел.

Ольга вздохнула и шагнула прямо в стену.

Инга осталась одна.

Посмотрела на часы. Не поверила своим глазам. Посмотрела еще раз.

Весь этот джаз занял чуть больше часа.

С ума сойти.

Инга опустилась в кресло. У нее дрожали ноги, руки, плечи. Но не от запоздалого страха и не от гигантской усталости. Тело реагировало на очень глубокий инсайт, на раскрытие тайны, долгое время сидевшей под замком, а сейчас вырвавшейся на волю с голодным лязганьем зубов.

Вот, значит, как и почему это случилось… Вот, значит, как…

Она сделала дыхательную гимнастику, взяла телефон.

— Добрый вечер. Оргкомитет семинара по пограничным расстройствам личности? Это Инга Сабурова. Я снимаю свою заявку и приношу извинения. У меня… изменились обстоятельства. Да, я помню, что предварительный взнос не возвращается в случае снятия заявки. Ничего страшного… Да, как-нибудь в другой раз…

Отключила телефон. Открыла органайзер, вычеркнула запись о семинаре и записала на то же число: «Поминки». Снова взяла телефон.

— Алло, мама? Привет…

Сиднев сидел в своём кабинете один. Рабочий день закончился, но все давно привыкли к его странному расписанию. Рядовые сотрудники фирмы работали по обычному регламенту, с девяти до шести, с перерывом на обед. Менеджеры высшего звена, сотрудники службы безопасности и секретари Сиднева приходили к полудню и уходили за полночь. За это они получали причитающиеся сверхурочные и дополнительные выходные: из усталого работника плохой донор.

Сиднев сидел, задумавшись. Потом встал, открыл холодильник и мрачно обозрел ряды пакетов с кровью. На его лице проступила гримаса отвращения. Сиднев закрыл холодильник, нажал кнопку селектора и вызвал секретаршу.

В секретарях он держал не юных полумоделей, а знающих свое дело опытных теток за сорок. Склонность к полноте его не смущала: повышенная масса тела означала пониженную чувствительность к небольшой потере крови. А уж если у женщины склонность к гипертонии… тут впору чувствовать себя благодетелем.

Сиднев взял Наташу под контроль и велел ей достать приборчик.

Наташа с деревянным выражением лица взяла из бара пробирку для вакуумного забора крови. Распечатала сама. Сиднев уступил ей свое кресло:

— Присядь и закатай рукав.

Двадцать миллилитров, сказал он себе, накладывая закрутку выше локтя. Один шот. А потом можно догнаться консервами.

Заклеив ранку на руке Наташи пластырем, он снял закрутку, поправил секретаршину одежду, спрятал мензурку в стол.

— Вернись к двери и проснись.

Наташа подошла к двери, резко вскинулась, разворачиваясь.

— Сильвестр Павлович, со мной что-то сегодня… Я не помню, зачем вы меня вызывали.

— Давление, Наташа, давление. Я хотел сказать, чтоб вы шли домой и взяли отгул на завтра. Принесите документацию по таможне и идите.

— Сильве-естр Па-авлович… — растроганно протянула Наташа.

— Не благодарите. Не за что.

Ушла наконец. Сильвестр быстро распечатал мензурку, резко опрокинул себе в глотку еще теплую кровь и некоторое время сидел с блаженным выражением лица.

Он уже знал схему: срыв-раскаяние-воздержание… Он похвалил себя за то, что ограничился двадцатью миллилитрами. Сказать Инге? Нет, не стоит.

Интересно, подумал он, глотая отвратительно холодную эритромассу, что сейчас поделывает она? И что поделывает Ольга со своим отпрыском?

Шел дождь и два студента. Студенты свернули в общежитие, Ярослав им позавидовал. Глупо, имея машину, идти домой (ну то есть как, домой — на съемную квартиру) пешком в такую погоду, но так вышло, что Ярослав слегка выпил с коллегой, и за руль ему было нельзя. Будь он просто сантехником, он бы, может, и рискнул, чего мужику сделается с полтораста грамм да под хороший закусон, но умный охотник на нечисть никогда не будет по пустякам портить себе отношения с законом и даже попусту рисковать этим не станет.

— Ну хорошо, а эта Алиса тебе чем не угодила? — спросила незримо плывущая рядом Ольга.

Ярослав беззвучно застонал. Если матери что-то втемяшивалось в голову, она долго не могла соскочить с темы. Уже три дня каждую попадающуюся Ярославу женщину старше пятнадцати и младше пятидесяти она оценивала в качестве матери своих будущих внуков. Последней жертвой стала Алиса, домохозяйка, у которой он сегодня чинил душевую кабинку.

— Она замужем вообще-то.

— Вот именно. А детей все еще нет. Значит, муж мышей не ловит. Вот и закрутил бы с ней.

Возня и слабые вскрики из подворотни оказались сущим спасением.

Ярослав свернул на звук и увидел картину знакомую и отвратительную: трое вампиров, прижав к стене хорошо нагруженного дядьку, по одному сосали у него кровь.

По движениям, трусости и наглости понятно было, что это молодняк. Старый вампир овладел бы разумом пьяного и пошел прямо домой к жертве, перекусить в тишине и спокойствии. Соплякам приходилось рассчитывать только на дурную силу и численное превосходство.

Первый вампир, который держал мужика, еще не растряс жир, набранный при жизни. Второй — тощий и длинный, — как раз присосался к жертве. Третий — гламурный юнец, словно с киноафиши этого гадостного модного фильма про влюбленную в вампира дурищу. Он оставался как бы не у дел и по этому поводу решил возбухнуть.

— Так-так-так, кто это у нас тут? Сантехник Ван Хелсинг?

Тощий оторвался от шеи мужичка.

— Слышь, вантуз, мы договор блюдём, никого не убиваем. Иди, куда шёл, дорогой.

Ярослав опустил тулбокс на землю.

— Я уже пришёл. По назначению. Отпустите мужика.

Они сосредоточились на тулбоксе, и в принципе небезосновательно: именно там Ярослав держал убийственное снаряжение.

Но сейчас-то он убивать не собирался. Ни пистолет, ни колья не требовались ему, а то, что требовалось ему — короткий обрезок медной трубы — находилось в его кармане.

Может, водка так повлияла на сдерживающие центры, а может, все вышло оттого, что уже третий день Ярослав чувствовал себя как тот ковбой из анекдота, который бесплатно дерьма наелся, но всего через несколько секунд трое вампиров ползали в луже, матерно критикуя его методы. Здоровяк решился спросить:

— Эй, мужик, а как же договор? Ты же обещал?!

Ярослав пнул его ногой в брюхо для усугубления воспитательного эффекта.

— Как видишь, пока никого не убил. Дёрнули отсюда, все трое!

Вампиров не пришлось просить дважды. Пьяница ворочался в луже. Ярослав помог ему сесть, потом поднял на ноги и подставил плечо. Даже не бомж, просто дядька средних лет, принявший на грудь дождливым воскресным вечером. Ослабел он не столько от выпивки, сколько от потери крови.

— Что это было, мужик? — спросил он, поводя осоловелыми глазами.

— «Белочка», — ответил Ярослав. — Пить вредно, дорогой. Ну, куда путь держим?

Поминки шли своим ходом, и дошли до неизбежного рассказа Сергей Сергеича о том, как у них с папой ожил мертвец.

Обычно Инга к моменту этого рассказа стремилась оказаться… где-нибудь. Неважно где, но вне досягаемости Сергей Сергеича и его сочного, раскатистого толстого голоса. Историю о воскресшем мертвеце она знала с детства и уже со второго пересказа эта история надоела ей до скрежета зубовного. Но на этот раз она слушала внимательно.

— Приносят, значит, красавчика: в брюхе полный заряд дроби, кишечник всмятку, печень пробита, почки издырявлены…

— Сережа, не за столом же! — одергивает мама.

— Извини, Лара, больше не буду… Короче, не жилец. Но наша работа не рассуждать, жилец там не жилец, а спасать человека, кто ни есть. В общем, Саша дренирует, а я пытаюсь пульс нащупать, а пульса-то уже и нет, хотя дыхание слабое вроде есть, но и оно потихоньку пропадает. Сестричка в панике, я в панике, на столе у меня доселе никто еще не умирал… И тут этот бездыханный вскакивает на столе и ка-ак закатит мне между глаз! Аж я кувыркнулся через голову. Сестра визжит, покойничек на Сашку бросается, и кусает его в плечо.

— Сразу в плечо? — спросила Инга.

— Ну, где-то сюда, между плечом и шеей. И начинают они так вот бороться… Я сзади подхожу, табуреткой его трах по голове! Он Сашку бросает, и так, знаете, шатается, словно думает — падать ему или нет. Сестра уже горло в крике сорвала. В дверь ломятся санитары со «Скорой», ребята здоровые, и тут наш покойничек рыбкой в закрытое окно кидается и стекло вышибает. Третий этаж, между прочим.

— И что? — спрашивает, прижав руку к груди мамина подруга, слушающая эту историю в юбилейный десятый раз.

— Как кошка, на карниз приземлился на четыре кости, соскочил с карниза и дальше по улице убежал. В чем мать родила. Так и не нашли.

— Мало ли что бывает, — жмет плечами гость-скептик. — Шок, например…

— Шоковых бегунов находят, — Сергей Сергеич отмахнулся вилкой с наколотым балыком. — Они недолго бегают. А этого не нашли. С полным брюхом свинца.

«Потому что надо было использовать серебро», — подумала Инга, вставая из-за стола.

— Ну хватит этой готики, — мама решительно забрала у Сергей Сергеича графин. — Его привезли с какой-то наркоманской квартиры, обычный буйный псих. Но у Саши остался ужасный шрам. Он потом всегда носил только рубашки со стоечкой, а достать их было непросто…

С ним потом вообще стало непросто, подумала Инга. Он стал носить темные очки и задергивать в доме шторы, избивать тебя и нас, бравируя перед мужчинами своей физической силой…

Она проскользнула в мамину комнату и достала из серванта медицинский флакончик от валокордина.

На дне его, завернутая в вату, лежала пуля, которую извлекли из тела отца.

Следствие пришло к выводу, что отца убил какой-то псих. Только псих стреляет в незнакомых людей серебряными пулями.

Инга вытряхнула пулю из ваты, повертела ее в пальцах и положила на место.

Content

Ольга Чигиринская, Галина Липатова
Рассказ первый
ЧЕЛОВЕК С ВАНТУЗОМ