Виктор Еремин

Тайны смерти русских писателей

От Автора

Посвящается Татьяне Ивановне Тотровой (Колгановой)

— Ой, что это со мной? — удивленно произнес Джо Дассен, присел на стул и умер.

Из документального фильма «Джо Дассен»

Взыскательный читатель наверняка возмутится: автор вроде бы намерен рассказать о трагических событиях в судьбах людей, чьи имена вошли в памятку Великой Русской Литературы, почему же книгу открывают слова французского шансонье, да еще американского происхождения? Отвечаю: сам Джо Дассен здесь вообще ни при чем, но предсмертные слова его, на мой взгляд, столь четко, столь кратко и емко отразили то, что, видимо, происходит с каждым человеком в последнее мгновение пребывания его в этом мире, что я не удержался и взял их эпиграфом ко всей книге. Тем паче что о смерти в привычном понимании здесь более разговора не будет.

Кто рассчитывает потравить себе душу печальными историями или посмаковать описание агонии тех, кого мы знаем (а многие с детства любят) всю жизнь, тот ошибается и пусть лучше отложит эту книгу. Именно о жизни пойдет речь: не о приукрашенной, не о возвышенной, но о приземленной и обыденной, в которой талант есть нечто стороннее, то, что проявится и будет оценено потом, когда рубеж повседневности перейден и земной человек вступит в вечность или скоротечность памяти. Ведь на самом деле героев этой книги погубила повседневность, не презренная и презираемая, но данная каждому из нас как неизбежность. Смерть же я рассматриваю здесь исключительно как непременную часть жизни, жизни с продолжением.

Те, о ком тут рассказано, вошли в вечность и интересны нам прежде всего именно этим. Переход их в мир иной был если не ужасный, то трагический, у большинства — преждевременный. Но не стоит постфактум осуждать виновников их гибели — я попытался показать и доказать, что каждый из них был не сам по себе, но стал лишь проявлением Предопределения, которое не зависит от человека. У погибших просто не было и не должно было быть продолжения, и бессмысленные стенания относительно того, кто что мог бы еще создать, что планировал и на что надеялся, являются лишь выражением интеллигентского самолюбования в ослепительных лучах чужого гения.

Не стану скрывать, я предполагал рассказать о гораздо большем числе писателей. Этого не позволили сроки и формат книги. За ее пределами остались A.C. Грибоедов, A.A. Бестужев-Марлинский, Н. В. Гоголь, Д. И. Писарев, A.A. Фет, М. А. Лохвицкая. Я вынужден принести извинения читателям, но отказаться от детального рассказа о каждом персонаже означало бы просто выдать очередную халтуру, которою и без того нынче завалены полки книжных магазинов. Я могу только просить снисхождения и буду благодарен, если мой труд прочтут со вниманием и заинтересованностью.

В заключение хочу поблагодарить за искреннюю и плодотворную помощь в работе над этой книгой: Михаила Будича, Татьяну Данилову, Лилию Ильченко, Валентину Ластовкину, Виорэля Ломова, Ольгу Репиду, Диану Удовиченко, Тамару Ускову и всех, кто проявил заинтересованность к данной работе.

Глава 1

Михаил Сушков, или История недоросля, возомнившего себя Вольтером (1775–1792)

Что в свете жизнь? Она претяжкое есть бремя.

Что сей прекрасный свет? Училище терпеть.

Что каждый миг есть? Зло и будущих зол семя.

Зачем родимся мы? Поплакав, умереть.

Не оскорблю тебя сей мыслию, владыко!

Незлобив ты, и я отца в тебе найду;

А хоть навек умру, то бедство невелико,

К тебе или к земле с отвагою иду.

М. В. Сушков

1

Странная, очень странная посмертная судьба у Михаила Васильевича Сушкова. При жизни она и раскрыться-то не успела: слишком рано прервали ее ретивые руки бессмысленного самоубийцы. И сделано это было во всех отношениях столь грязно и постыдно, что ни один человек во всей России не пожалел глупого юнца. Даже родные, самые близкие не нашли сил, а вернее будет сказать, смелости, открыто выразить свое горе. Вру, один такой нашелся — добрейшей души князь Григорий Александрович Хованский (1767–1796), поэт слабенький, но человек в обществе весьма уважаемый. Правда, выступил он, похоже, не столько сожалея о несчастном, сколько ради красного словца в модном тогда духе и опубликовал сладенькую эпитафию:

M.B.C.

Он в нежной юности жизнь краткую скончал;

Любил на свете всех и сам был всем любезен,

Не быв отечеству, несчастным был полезен;

Чтил добродетель — пороки презирал.

Эти слова могут быть отнесены к кому угодно, только не к Михаилу Васильевичу Сушкову. Сразу после самоубийства были обнаружены его предсмертные письма. С них сделали копии и пустили по рукам как пример того, до какого ничтожества может довести юношу дурное воспитание и вольтерьянство — отказ от Бога. Позор этот лег на родителей и близких родственников Сушкова, в первую очередь на мать самоубийцы. По воспоминаниям младшего брата Василия, несчастная женщина сильно страдала по причине гибели сына, но всю жизнь старалась не поминать его имени ни под каким видом[1].

Однако нашлись издатели того, что успел сочинить юноша. Кто это сделал, точно неизвестно. Вполне вероятно, что здесь постарались разумные сородичи. XVIII век весьма потворствовал такого типа «авторам», благо что в графоманских писаниях погибшего все-таки проглядывали малые искорки пусть не развитого, но все же таланта. У многих сочинителей того времени и подобного не было. Впрочем, Сушков еще при жизни начал публиковаться и даже объявил подписку на собственную книгу в четырех частях — «Полная баснословная история со включением истолкования оной. Собрал из разных французских писателей Михайло Сушков». Известно, что подписчиками на это издание были, в частности, великий Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) и его друг и ученик поэт Иван Иванович Дмитриев (1760–1836).

Но не это главное. После гибели молодого человека в рукописях его была найдена небольшая, сочиненная, по заверениям самого автора, в течение трех дней повесть «Российский Вертер»[2]. Опубликована она была в 1801 г. и обессмертила имя Михаила Сушкова.

Сама по себе повестушка эта ничего особенного не представляет, но надо помнить, что значат имя Иоганна Вольфганга Гете (1746–1832) и его роман «Страдания молодого Вертера» (первое издание в 1774 г.) для всей мировой цивилизации и для Европы в особенности! И если в начале XIX в. неизвестный издатель попытался представить повесть Сушкова как оправдание самоубийства автора великой любовью к некоей девице (никто этому не поверил), то уже во второй половине XIX в. историки литературы определили «Российского Вертера» как пример, а иногда даже как эталон русского сентиментализма, благо повесть была написана немногим ранее «Бедной Лизы» Карамзина. Имя Михаила Сушкова вошло в энциклопедические издания, упоминание о его творчестве при описании русской литературы XVIII столетия стало, по крайней мере, престижным.

А как иначе? Ведь оказалось, что Россия тоже имела собственного подражателя самому Гете! Да еще какого! Сушков не просто описал душевные страдания и самоубийство своего героя, из подобных авторов он единственный в истории, кто и в самом деле покончил с собой. То есть потенциальная жертва фактически расписал хронику своей грядущей смерти? Конечно, все не так и гораздо прозаичнее, с этим мы сегодня попытаемся разобраться… Но разве могут какие-либо доводы воспрепятствовать любителям умозрительного конструирования торжествовать столь явную близость российского дворянства к западноевропейской культуре?! Именно так. Напомню, в 1770–1780-х гг. в Западной Европе среди образованной молодежи был широчайше распространен вертеризм — особая мода на поведение «как Вертер». То бишь молодые люди намеренно постоянно находились в минорном настроении, то и дело показно плакали, часто уединялись, особенно вечерами, дабы любоваться луной и вздыхать по идеальной возлюбленной… В моде были возвышенные декламации и утонченная чувствительность. Но вершиной вертеризма стала мода на суицид среди юношей. Не зря именно в те времена было сказано: «Ни одна очаровательная женщина не вызвала столько самоубийств, как Вертер». Можно даже предположить, что явление это было объективным и закономерным для духовно больного, недавно зараженного вольтеровским безбожием европейского дворянства: накануне величайших потрясений — самой кровавой революции в истории и последовавших за ней общеевропейских Наполеоновских войн с их вопиющими изуверствами и жестокосердием — природа освобождалась от переизбытка глупцов и хлюпиков. И в России нашлось несколько таких «душевно тонких» страдальцев, пусть их оказалось совсем чуть-чуть, и десятка не наберется, но ведь были же — значит, все как в Европе! Праздник-то какой! А самым известным среди таких «особо духовно близких» к европейской аристократии юношей оказался волею судьбы Михаил Сушков.

Дальше больше. XIX век сначала в Европе, а затем и в России стал временем романтизации идеи самоубийства. Суицид оказался не только предметом всестороннего научного исследования, но и явлением если не восхваляемым, то скорбно оправдываемым. Достаточно вспомнить «Госпожу Бовари» или «Анну Каренину». Как отметила современная исследователь И. Паперно, это было время, когда «самоубийство становится одним из центральных символов эпохи»[3]. И вновь Сушков оказался на коне, о нем стали отзываться со всевозрастающим сочувствием.

Однако наша современность перещеголяла всех мудрецов прошлого. Когда после Второй мировой войны случилось бурное развитие социальной психологии, юный самоубийца XVIII в. оказался объектом пристального внимания со стороны любителей покопаться в человеческой психике. Ныне на примере Сушкова даже разрабатывается чуть ли не учение о русском самоубийстве, и посылом для этого послужила любопытнейшая теория Юрия Михайловича Лотмана (1922–1993) о программах бытового поведения[4]. Перенес эту теорию на нашего героя замечательный нидерландский исследователь, профессор филологии из Лейденского университета, специализирующийся на русской литературе XVIII в., Маартен Фраанье[5]. Отечественные исследователи и особенно популяризаторы, рассказывая о Сушкове, пользуются преимущественно его публикацией.

Из последних необходимо назвать две книги. Прежде всего, это упомянутое выше любопытнейшее исследование Ирины Паперно «Самоубийство как культурный институт» (с названием книги я категорически не могу согласиться, аргументы автора меня не переубедили)[6]. И книга, носящая скорее анекдотичный, чем исследовательский характер по причине ее поверхностности и сугубо компилятивного характера, но почему-то она принята массовым читателем за некое откровение. Видимо, по причине своей «раздутости» — как-никак два тома о самоубийстве (I), но более по причине надутого за последние десятилетия романтического ореола вокруг имени ее автора. Речь идет об очередном популистском опусе Григория Чхартишвили (в миру более известен под псевдонимом Борис Акунин) «Писатель и самоубийство»[7].

Но все эти психолого-культурологические изыскания с их интеллигентским пустословием не дают нам представления о том все возрастающем по своему значению для жизни современного человечества явлении, которое я бы определил словом сушковщина, поскольку именно смертный финал Михаила Сушкова наиболее ярко и глубоко отразил в себе его корневую основу. Явление сушковщины и составляет ту тайну полишинеля, которую нынче видят все, осознают ее опасность многие, но никто не берется сказать об этом вслух, дабы не прослыть ретроградом или того пуще — мракобесом. Вот с позиций «мракобеса» я и расскажу о трагической развязке жизни злосчастного графомана.

2

Отец его, Василий Михайлович Сушков (1746–1819), хотя и являлся сыном Михаила Васильевича Сушкова (1704–1790) — тайного советника, главного судьи Сибирского приказа и вице-президента Ревизион-коллегии, был сравнительно небогат и жил в Рязани. Однако в XVIII в. круг дворян был невелик, все друг друга знали и зачастую находились в родстве. Так и Василий Михайлович удачно женился на имевшей важнейшие придворные связи Марии Васильевне Храповицкой (1752–1803), родной сестре знаменитых в истории братьев Храповицких. Благодаря этим связям Сушков-отец сделал неплохую карьеру, во времена Павла I получил чин действительного статского советника (Гражданский чин 4-го класса) и три года — в 1799–1802 гг. — был симбирским губернатором — это оказался пик его карьеры. Состояния при этом Василий Михайлович не нажил, чем впоследствии весьма гордился его младший сын Николай Васильевич Сушков[8] (1796–1871) — скандально знаменитый столичный графоман, чье имя в XIX в. было нарицательным и означало непробиваемую бездарь.

По линии своего брата Петра Васильевича Сушкова (1783–1855), даровитого чиновника-рифмоплета, Михаил Сушков приходится дядей знаменитой русской поэтессе графине Евдокие Петровне Ростопчиной (1812–1858), а через нее он состоит в родстве с Еленой Андреевной Ган (1814–1842) — известной романисткой, охарактеризованной В. Г. Белинским как «русская Жорж Санд»; следовательно, находится он в родственных отношениях и с дочерью Елены Андреевны — основоположницей теософии, прославленной поклонниками философом и мистиком Еленой Петровной Блаватской (1831–1891).

Другой его брат, Александр Васильевич Сушков (1790–1831), был отцом блистательной мемуаристки и писательницы Екатерины Александровны Сушковой-Хвостовой (1812–1868), знаменитой музы юного Михаила Юрьевича Лермонтова, о которой в этой книге будет сказано еще не раз.

Но все перечисленное было потом, уже после самоубийства Сушкова. А при жизни главную роль в судьбе Михаила сыграли мать его Мария Васильевна и ее братья, дяди молодого человека, заядлые холостяки — Александр Васильевич Храповицкий (1747–1801) и особенно Михаил Васильевич Храповицкий (1758–1819). Оба дядюшки были весьма богаты и рассматривали племянника как своего основного наследника.

Александр Васильевич был статс-секретарем императрицы Екатерины II (в 1783–1793 гг.), главным редактором ее сочинений и переводов. Он оставил потомкам знаменитые «Памятные записки» о времени его близости к императорскому двору. Храповицкий был в России человеком очень влиятельным и уважаемым.

Михаил Васильевич, будучи весьма состоятельным, наоборот, предпочитал жить в деревне. Он слыл поэтом и философом-отшельником. Именно его образ жизни и его рассуждения оказали если не решающее, то значительное влияние на Михаила Сушкова, о чем тот и написал в своем предсмертном письме.

Мария Васильевна была под стать своим братьям. Иначе и быть не могло, если мы посмотрим на их родителя, деда Михаила Сушкова.

Генерал-аншеф Василий Иванович Храповицкий (1714–1780) был лейб-кампанцем! Так назывались военнослужащие из гренадерской роты (всего 364 человека) лейб-гвардии Преображенского полка, с помощью которых 25 ноября 1741 г. был осуществлен дворцовый переворот и взошла на престол императрица Елизавета Петровна (1709–1761). В декабре того же 1741 г. из этих 364 человек было сформировано особо близкое к императрице воинское подразделение — лейб-кампания, капитаном которой Елизавета Петровна назначила себя. Единственной обязанностью лейб-кампании была охрана императрицы и членов императорской фамилии. Василий Иванович оказался одним из любимцев «веселой» Елизаветы и ее тайного супруга Алексея Григорьевича Разумовского (1709–1771).

Как результат Мария Храповицкая была воспитана по правилам, сложившимся при очень противоречивом дворе императрицы, который во многом сформировал российское дворянство второй половины XVIII — первой половины XIX в. именно таким, каковым мы его представляем себе ныне. В принципе, можно с определенной долей уверенности говорить о том, что Российская империя была основана Петром I, но в действительности создала ее Елизавета Петровна. А особенности этой могучей женщины произрастали из ее детства. Петр I и супруга его, Екатерина Алексеевна, предпочитали не заниматься своими дочерьми. В младенчестве заботы о девочках — Анне и Елизавете — были возложены на вдову старшего брата Петра, покойного Ивана V, — вдовствующую царицу Прасковью Федоровну (1664–1723). Эта добродушная женщина приехала в Петербург из Московского царства, продолжала и в новой столице вести патриархальную жизнь государыни дореформенной Руси и не намеревалась от нее отказываться. Разве что в конце жизни вывозила дочерей (в частности, будущую императрицу Анну Иоанновну) на ассамблеи в европейских платьях, по утрам пила кофей да на старости лет завела себе молодого любовника из простолюдинов, чему Петр I только посмеивался. Вот этот ленивый патриархальный мирок русской царицы навсегда стал для Елизаветы Петровны светлейшим воспоминанием раннего детства, там сложились ее представления о семье, уюте и благополучии. Оттуда же идет и ее глубокая искренняя вера в Бога.

Это с одной стороны. Но с другой стороны, в апреле — июне 1717 г. Петр I посетил Францию, где, в частности, вел переговоры с регентом Филиппом Орлеанским о заключении брака между тогда еще семилетним королем Людовиком XV и восьмилетней дочерью царя Елизаветой. Французы отвечали весьма уклончиво, но Петр почему-то решил, что дело сладилось. С этого времени Елизавету стали воспитывать как будущую королеву Франции, для чего в Петербург были приглашены французские учителя. Таким образом, французская культура с ее непременной фривольностью, французская речь и французская литература вошли в плоть и кровь цесаревны, как титуловали Елизавету Петровну до восшествия ее на престол. При французском дворе брать замуж незаконнорожденную девицу (Елизавета появилась на свет до заключения брака между Петром I и Екатериной Алексеевной Михайловой, это имя получила в крещении латышская крестьянка Марта Самуиловна Скавронская) да еще с матерью-простолюдинкой (I) ни Людовик XV, ни кто-либо из его семьи не собирался. Так что Елизавета Петровна осталась в России, но при ее дворе всю жизнь императрицы очень приветствовались знание приближенными французского языка и французские романы. Напомним, на время ее царствования приходится расцвет творчества Вольтера, Руссо, Монтескье, Дидро, чуть раньше был аббат Прево… Правда, Елизавета предпочитала легкие любовные романы, но ее двор читал и великих французов!

Со временем мода на все французское переросла в знак принадлежности к высшим сословиям России, и в дальнейшем эта тенденция только усиливалась, уже независимо от воли монархов. Более того, Н. М. Карамзин и его ближайшее окружение объявили, что «обыкновенный» русский язык изъясняется «пакостным слогом»[9], что, «отдавая всю справедливость красноречию Ломоносова», следует признать, что «штиль его дикий, варварский, вовсе не свойственный нынешнему веку», что надо «писать чище и живее»[10]. В этих целях Карамзиным была осуществлена реформа стилистики русского языка, сблизившая его с французским, прежде всего строем фразы и семантикой. Сам писатель в 1818 г. объяснил суть своей реформы следующим образом: «Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут; читаем, что они читают; имеем те же образцы ума и вкуса; участвуем в повсеместном взаимном сближении народов, которое есть следствие самого их просвещения». Кстати, прославленная буква «ё», вокруг которой сломано уже столько копий, тоже была внедрена Николаем Михайловичем в русский алфавит с целью избавления от славянизмов и сближения русского литературного языка с французским. По поводу карамзинской реформы, окончательно закрепленной в творчестве A.C. Пушкина, В. Г. Белинский сказал: «Вероятно, Карамзин старался писать, как говорится. Погрешность его в сем случае та, что он презрел идиомами русского языка, не прислушивался к языку простолюдинов и не изучал вообще родных источников». Плохо это или хорошо, уже не важно, поскольку вся Великая Русская Литература создана на офранцуженном языке Карамзина — Пушкина и именно этот язык ныне является единственно культурным русским языком.

Дочь Храповицкого воспитывалась согласно требованиям своего времени. И когда пришло время для Марии Васильевны быть представленной ко двору — тогда уже императрицы Екатерины II (1729–1796; взошла на престол в 1762 г.) — девушка в совершенстве знала французский, итальянский, немецкий и английский языки, но с великим трудом понимала и уж тем более говорила и писала на русском. При Елизавете Петровне подобное никто просто не заметил бы. При Екатерине Алексеевне такое незнание языка, на котором разговаривала большая часть подданных, могло вызвать гнев императрицы. Хотя сама Екатерина II всю жизнь говорила по-русски с сильнейшим немецким акцентом, за своими дворянами в этом отношении она присматривала жестко.

Пришлось Храповицкой срочно изучать русский язык. Благо брат ее Александр Васильевич был в этом вопросе человеком весьма искушенным. Как говорится, аппетит приходит во время еды: девушке так понравилось родное слово, что вскоре она начала сочинять стихи на русском языке. Когда по просьбе отца ее представлял ко двору сам Кирилла Григорьевич Разумовский (1728–1803), один из наиболее уважаемых людей в екатерининской России, он так и сказал, что Мария «запелась на виршах и читает русскую грамоту лучше придворного дьячка». Екатерина II обласкала девушку и рекомендовала ей публиковаться в отечественных журналах. Так начался литературный труд Марии Васильевны Храповицкой (в замужестве Сушковой). Лучше всего ей удавались переводы, в частности она перевела поэму Дж. Мильтона «Потерянный рай». Но в судьбе старшего сына существенную роль сыграл сделанный ею перевод пьесы Дж. Аддисона[11] «Катон». При этом Мария Васильевна сохранила легкое презрение ко всему русскому, как свойственному преимущественно недостойным внимания аристократки простолюдинам.

Мать воспитала в своем первенце любовь к литературе и творчеству. Дядя же, Михаил Васильевич, беседами и сложившимся вокруг него ореолом возвышенного мудреца и поэта, склонного к вольтерьянству, поощрением мальчика к праздномыслию на темы новейших идей и раннему литературному творчеству, а также к философствованиям на пустом месте, возбудил в Михаиле хорошо знакомое нам своей опасностью беспочвенное тщеславие, особенно вредоносное для неокрепшего ума подростка. Сушков заболел худшей из возможных болезней — гордыней кое-что поверхностно постигшего всезнайки, возомнившего себя умудренным жизнью судией окружающего мира и в особенности людей. Еще не начав жить, он уже «устал» от пошлого мира. И ярчайшим свидетельством тому стала его повесть «Российский Вертер».

3

Когда читаешь «Российского Вертера», прежде всего поражаешься его близостью… к «Герою нашего времени». Будто Лермонтов взял повесть Сушкова за основу своего романа. Не о сюжете, конечно, идет речь, но о лобовом намерении обличить современное автору общество. Правда, с одной очень существенной разницей. Лермонтов был молод, когда писал роман, но к тому времени уже успел повидать, узнать и претерпеть очень многие несправедливости в самые кризисные дни жизни, у него хотя бы было право обличать — другое дело, справедливо он обличал или выдумывал вину другого человека, уж тем более поколения. Домашнее же, любимое дитятко Сушков, с младенчества лелеемый окружающими, имея все мыслимые для обычного человека его времени привилегии, но начитавшийся «передовых» европейских книжек, взялся обличать по выработанным литературой схемам, натянув на свои неокрепшие подростковые мозги футляр вольтеровского старчества… Кого обличать? Российское провинциальное, вернее — деревенское, дворянство со всеми традиционными недостатками сельских аборигенов и неказистость, жалкость (на взгляд аристократа) крестьянской жизни!

Надуманность сюжета повести и его схематичность вполне объяснимы молодостью автора. И мрачность, и скептицизм объяснимы тем же. Иногда это называют юношеским максимализмом. Трудно согласиться с таким определением, но и отрицать то, что в этом возрасте многие склонны к критицизму, игре в умудренность и всезнайству, тоже невозможно. Объясняется это отсутствием жизненного опыта и объективной узостью общественного кругозора. С возрастом, по мере накопления знаний о человеческой натуре, о людских взаимоотношениях и познания собственных сил и возможностей, апломб проходит — жизнь берет свое. Но не у всех, ведь многое зависит от того, в какую сторону повернет предрасположенность, заложенная в человеке изначально. У небольшого числа людей она склонна к суициду. Это вовсе не означает неизбежность трагедии, у каждого без исключения человека имеется воля, позволяющая подавить в себе тягу к смерти. И опять же все зависит от той среды, в которой человек живет.

В отечественной критике популярно называть Радищева «первым в истории интеллигентом России». Чушь! К счастью, благороднейший Александр Николаевич к этой компании никакого отношения никогда не имел, поскольку не имел склонности к пустословию и абстрактному любомудрию на темы, в которых был неразумен. А вот настоящим первым интеллигентом России стал Михаил Васильевич Сушков. И вырос он в писательско-философской среде. И особо свойственно ему было покровительственно-пренебрежительное отношение к крестьянству со стороны благородного «страдателя за народные чаяния» (как это книжно-эффектно, совсем по-французски, вернее, по-вольтеровски!). И погиб он по той причине, что интеллигентская среда (каковую во все времена составляли прежде всего литераторы и философы) — самая питательная для суицида, причем как личного, так и общественного, что мы в свою очередь и наблюдаем в злосчастной России уже сейчас, последние двадцать лет на рубеже XXI в.

В конце «Российского Вертера» Сушков сформулировал традиционное для интеллигенции понимание самоубийства. Не он первый, не он последний, но сколь показательны эти слова в свете содеянного Сушковым в действительности.

««Какое преступление! — вскричат наши мудрецы. Отнять от общества гражданина!» — «Но государи мои! Ежели сей гражданин умножал только число несчастных тварей, не быв ни к чему полезен, то в сию минуту природа произрождает на его место многие тысячи людей, и я теперь оказываю не меньше важную услугу человеческому роду, возвращая земле принадлежащую ей горсть праха»».

«Как мне все надоело, я несчастен и потому ухожу от вас, а вы и без меня еще нарожаете себе подобных вам уродов…» — таков смысл этих рассуждений «благородного» мыслителя-самоубийцы!

Финал повести, по предположению автора, был выписан особо эффектно, в полном соответствии с принятыми тогда шаблонами, да еще и с цитатой из перевода его матери — здесь впервые мелькает «Катон» в переложении Марии Сушковой.

«Свечка была погашена им в то самое время, когда пошел исполнить свое предприятие, и на окне лежала английская трагедия «Катон», разогнутая в сем месте:

Сомнениями объят, отвергнуть должно их,

(берет кинжал)

Живот и смерть моя теперь в руках моих.

Вот исцеление или отрава люта —

Из света изведет меня одна минута.

Катонов твердый дух весь должен страх презреть,

И равно для него заснуть иль умереть.

После него остались многие философские сочинения, которые никогда не были и не могли быть напечатаны. Оставшиеся деньги по приложенной к оным записке он велел раздать нищим, а попам — ничего, и для того нищие со слезами провожали прах его до места, где он был положен, а попы предали проклятию его имя».

Интересно, что более всего бесило Сушкова: попы как часть духовенства, то бишь чиновники при церкви, или сама вера в Бога? Этот вопрос принципиально важен для понимания самоубийцы, а если быть точнее — для понимания самоубийц вообще. Молодой человек и не скрывал, что, будучи вольтерьянцем, глубоко презирал веру в Бога в целом и служителей культа как ее неизбежный атрибут. Суицид, в основном начиная с XVIII в., теснейшим образом связан с распространением в Европе атеизма. Капитализм по своей глубокой внутренней сути несовместим с верой в Бога, как бы ни пытались доказать обратное те же служители культа или всевозможные секты. Торгаш и профанация веры в Бога — да, это неизбежная реальность капитализма, для россиян она стала особенно очевидной на рубеже третьего тысячелетия. А. А. Блок в самом начале XX в. умильно, хотя и несправедливо гротескно описал эту профанацию в «Стихах о России»:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза поклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

Сушков всего этого еще не мог понять, потому что жил в аристократической среде и в самом начале российского капитализма. Блок жил в середине его и в тот уникальный период, когда эта гадость, казалось бы, была жестко пресечена. Но это только казалось. Всего через восемьдесят лет с небольшим она вернулась в еще более омерзительных формах и масштабах. И возрождена она была во многом стараниями «сушковых» наших дней.

А Михаил Васильевич погрузился в неверие вместе со слепым, восторженным преклонением перед европейским миром и европейской культурой. Его убил этот вымышленный, вожделенный «Эдем» отечественной интеллигенции всех расцветок. Но самое комичное в этой, казалось бы, трагической ситуации заключается в том, что самоубийца XVIII в., оправдывая идею суицида и свое право на преждевременный уход из жизни, выдал внутреннее и неколебимое содержание главной идеи современной демократии — Selfmademan, то есть «человек, сделавший себя сам». А коли сделал себя сам, то и убить себя имеешь полное право — в отношении собственной плоти ты безраздельный господин, душа же — выдумка попов. В такой философии Богу места нет. Именно из этой симпатичной на поверхностный взгляд формулы Selfmademan проистекает неизбежная катастрофа общества индивидуализма. Мой современник непременно укажет на то, что сегодня мы видим совершенно обратное моим утверждениям — общество индивидуализма процветает, стабилизируется и лелеет радужные перспективы для каждого. Не судите по столь непродолжительному периоду! Триста лет — не время, семьдесят лет после Второй мировой войны — слишком краткий срок, тем более что мы живем в уникальный период, когда история приостановила свой ход. Однако то, что время ненадолго притормозило, вовсе не означает, что оно остановилось, тем более что оно остановилось навечно. Когда на берег несется цунами, вода первоначально тоже далеко отступает от береговой линии.

Самоубийца есть концентрированное выражение гиперэгоизма и гипериндивидуализма. Правда, здесь следует оговориться. Есть виды суицида, которые не подпадают под такое понимание.

Прежде всего, это издревле признанное смертью от болезни самоубийство психически больного человека. Таких даже Церковь, если и хоронила не на кладбище, то непременно в освященной земле. В писательском мире примерами такого самоубийства можно назвать у нас гибель Всеволода Гаршина, в мировой литературе — самоубийство Эрнеста Хемингуэя. Правда, некоторые современные литераторы пытаются любое самоубийство объявить психической болезнью, но потуги эти, к счастью, пока тщетны.

Нельзя признать самоубийством и «гибель за други своя». Речь идет о самоубийстве во время военных действий, когда человек перед лицом неизбежного пленения или уже плененный кончает с собой, чтобы под давлением (психическим или физическим) не предать своих товарищей по оружию. Такой акт признать суицидом могут только глубоко безнравственные люди, каковые, к сожалению, особо расплодились на территории бывшего СССР в 1990-х гг.

Третий вид неосуждаемого суицида, древнейший, очень сложный для понимания. Это самоубийство как возмездие. Совестливые люди осудить его не могут, но и признать его всеобъемлюще справедливым тоже невозможно — слишком субъективным является понимание справедливости. Но в далекие арийские времена величайшей трагедией становился акт слабосильного человека, который объявлял голодовку и умирал у дверей дома власть имущего негодяя. В этом случае тот, на чьем пороге произошло самоубийство, и его семья неизбежно становились изгоями, поскольку кончина несчастного налагала на них печать мира мертвых и с тех пор они считались опасными для мира живых. Среди русских писателей таким самоубийцей можно признать Александра Радищева. В современной Западной Европе презираемым семейством, на котором навечно лежит печать мёртвого мира, стала семья воспеваемой ныне демократической прессой России Маргарет Тэтчер[12].

И наконец, нельзя считать самоубийством суицид по неосторожности. В писательском мире России так произошло с Алексеем Константиновичем Толстым, в мировой литературе подобным образом погиб Джек Лондон.

Мне пришлось подробнее остановиться на данном вопросе, поскольку в настоящей книге читатель неоднократно будет сталкиваться с проблемами суицида, отчего автор должен был более четко высказать свою позицию. Повторюсь, помимо вышеназванных видов самоубийства, все прочие, какие бы их причины ни назывались, есть акты себялюбия и непреодолимой гордыни, совершившие их являются преступниками против Бога и человечества, а потому оправдания не имеют, как бы и кто бы ни сочувствовал их близким.

4

Однако же вернемся к нашему герою. События развивались следующим образом.

9 августа 1792 г. (по ст. ст.) Михаилу Сушкову исполнялось 17 лет. По российским законам того времени в этот день он обязан был вступить сержантом в Преображенский полк, в связи с чем в середине июля того же года приехал из деревни, где гостил у своей слепой тетушки по отцу Прасковьи Михайловны Сушковой (1745–1833), в ее же московский дом, который находился близ снесенной в 1931 г. церкви Николы Явленного в середине Арбата. Сопровождал его только личный слуга Алексашка.

Весь день 15 июля Сушков писал письма и дурачился со слугой. Дальнейшие события описаны в рапорте главнокомандующего Москвы, князя и сенатора Александра Александровича Прозоровского (1732–1809) от 19 июля 1792 г., направленном на высочайшее имя. Князь прекрасно знал, какое место при императрице занимает А. В. Храповицкий, поэтому постарался расписать все события как можно подробнее, дабы оградить себя от возможных неприятностей. Опубликован этот рапорт был уже в наше время стараниями М. Фраанье.

«Всемилостивейшая государыня!..

На прошедшей неделе Гвардии Сержант Михайла Сушков от роду 16-ти лет, приехавши в Москву из деревни тетки своей в Московский ея дом с одним своим человеком, и по приезде в дом был тут человек тетки его, управляющий домом, — при которых он писал весь день и печатал письма, потом выслал людей под предлогом, что он хочет спать, по выходе их, запершись, лег спать. На другой же день, когда после ожидания до первого часу пополудни его пробуждения наконец прежде бывшая его мамка подошед к дверям спальни стучала, и как ничего в ответствие не получила, то люди отворили у окошка ставень и увидели его повесившегося на сплетенном толстом снурке, привязанном за гвоздь в стене.

Управа благочиния при следствии сего происшествия забрала письмы, писанныя им накануне, в которых, как он описывает причины сего поступка к Михайле Васильевичу Храповицкому, брату родному Действительного Статского советника Храповицкого, как он племянник родной вышеписанного, то я с письма к нему всеподданнейше прилагаю к Вашему Императорскому Величеству копию, из которого Всемилостивейшая Государыня! усмотреть изволите образ развратного суждения и беззакония, видно, что он воспитан был как либо развратным французом, как правил прямых человека в нем заложено не было. Он вывезен за город и погребен. Письмы ж по надписям к родне его, в числе котором и Действительному Статскому Советнику Храповицкому, препоручены доставить Управы благочиния…

Июля 19 дня 1792 года…

всеподданнейший князь А. Прозоровский».

Главнокомандующий написал это донесение на основании рапорта обер-полицмейстера Глазова, который расписал события с большими подробностями. В частности, он указал, что «…подошед к дверям спальни с ягодами бывшая Ево мамка…» и что «по осмотру же частнаго штаблекаря на оном теле никаких других, кроме на и вокруг шеи от снурка, знак не сказалось».

В комнате, где повесился Сушков, на подоконнике нашли книгу с пьесой Дж. Аддисона «Катон» в переводе матери самоубийцы. Книга была раскрыта на первом явлении пятого действия — на монологе Катона, решившегося покончить жизнь самоубийством. И здесь Михаил Васильевич не обошелся без кокетства перед публикой.

Как подчеркнул М. Фраанье, «в XVIII веке самоубийство относилось к категории самых тяжелых преступлений. Тех, кто пытался покончить с собой, осуждали к смертной казни. Если самоубийство удавалось, то наказывали труп. В Воинском уставе, изданном Петром I в 1716 г. и действовавшем для большинства дворян, говорилось: «Ежели кто сам себя убьет, то надлежит палачу тело его в безчестное место отволочь и закопать, волоча прежде по улицам или обозу». Делали исключение тому самоубийце, который явно страдал душевными болезнями (например, меланхолией): его труп не подвергался наказанию; хоронили его» хотя вне кладбища, «но не в безчестном месте». Это, очевидно, произошло и с телом Сушкова». То есть похоронили самоубийцу в освященной церковью земле, как умалишенного. Московские власти опасались не угодить императрице и нанести оскорбление семейству ее фаворита.

5

Причины самоубийства Сушков объяснил в четырех письмах, адресованных друзьям, московским родственникам и дядям — братьям Храповицким. Родителям писать он не решился, справедливо полагая, что смерть его станет для них сокрушительным ударом, а причины ее — страшным, несправедливым унижением. Зная о возможности перлюстрации, молодой человек предпринял наивную попытку избежать ее. В письмо к друзьям он вложил пакет с прочими письмами, сопроводив просьбой передать адресатам, и отослал его со слугой. Однако все письма были перехвачены Управой благочиния, перлюстрированы и посланы по инстанциям.

Первое письмо было адресовано Николаю Федоровичу Хитрово[13] (ок. 1770–1819), типичному для того времени сынку высокопоставленных и очень богатых родителей. По утверждению родственников Сушкова, письмо это было написано не столько по дружбе, сколько оттого, что Михаил якобы был влюблен в сестру Николая, девицу Хитрово — Наталью Федоровну. Утверждали, что именно Наталья стала прообразом главной героини в «Российском Вертере» и что будто Сушков страдал по причине бедности своего семейства и невозможности ему вести подобную Хитрово жизнь.

Действительно, времяпрепровождение молодежи этого семейства почти не имеет равного в петербургском свете. Причем Николай Федорович Хитрово умудрился так прожить до конца своих дней, что весьма смущало М. И. Кутузова. О Хитрово писали свидетели его мотовства: «Такой образ жизни лишен здравого смысла!» Даже умер весельчак от инсульта, который случился с ним во время очередного праздника.

А в молодости Николай и его сестры Екатерина и Наталья по личному указанию Екатерины II были привлечены к следствию за жестокое обращение с крепостными, но не были осуждены по примеру знаменитой Салтычихи. Помогли огромное богатство и связи при дворе. Преступное семейство лишь заставили продать все их села в Тверской губернии, где они до того и бесчинствовали. Отметим — вот с кем более всего общался и на кого равнялся юный Сушков!

Письмо его, обращенное к Николаю Хитрово, было такого содержания:

«Вы, наверно, удивитесь, милостивый государь, что я обращаюсь к Вам с одним делом, которое Вас так мало касается; но превосходство вашего сердца дало мне это право, и если б я Вас даже меньше знал, то и тогда я бы не колебался ни минуты им воспользоваться. Во имя дружбы, которая связывает Вас с Никитой Петровичем, сообщите ему втайне о моей смерти и передайте ему прилагаемый пакет. Не сомневаюсь, что Вы исполните мою просьбу. Я хотел бы выразить свое почтение вашим любезным сестрицам, которым желаю обрести супругов, не подобных мне. Так как они очень набожны, я прошу их обратиться к бородатым апостолам, чтобы немного помолиться за меня. Они исполнят их желания лучше, чем наши пьяницы-священники. Прощайте. Как видите, я сохраняю видимость приличия к прекрасному полу даже под косой смерти. Особенно хорош будет панегирик, прошу Вас, в стиле Баркова.

Четверг, в 7 часов вечера, Ваш слуга, который скоро им больше не будет,

Михаил Сушков».

Как видим, ни одной просьбы самоубийцы легкомысленный Хитрово не исполнил, да и веселым сестрицам его не стало до покойника никакого дела.

Второе письмо было адресовано Никите Петровичу Хитрово (1756–1809), женатому на двоюродной сестре Сушкова — Анастасии Николаевне Каковинской (1762–1842). Это семейство славилось по всей Москве своим гостеприимством, Сушков всегда был здесь обласкан, а потому и решил обратиться с важнейшей просьбой к Никите Петровичу:

«Милостивый государь Никита Петрович!

Известная мне чувствительность Вашей души решила меня написать к Вам сии строки, которыя Вы не прежде прочтете, как меня уже не будет на свете. Я не скажу да и не умел бы сказать Вам причину моего предприятия, которое покажется всякому отчаянным, однако ж оно не что иное, как плод моего пасмурного характера, который рано иль поздно необходимо привел бы меня к сему предприятию.

Но какова б ни была причина, следствие оной невозвратно. Знаю, что Ваше человеколюбивое сердце не снесет равнодушно известия о таком поступке, однако ж Вы будете в силах сохранить тетушку Прасковью Михайловну, в чем состоит все теперь мое желание. Я всегда умел чувствовать ея милости, но доказать благодарность соразмерную оным превосходило мои силы. Что мне сказать Вам больше? Живите в непрерывном благополучии и вспоминайте иногда меня, который был к Вам истинно привязан, таковое воспоминание утешает меня заранее, хотя я и не буду тогда его чувствовать. — Когда я воображаю, что в последний раз видел всех Вас, то и слезы против воли моей выступают из глаз, и я чувствую, что не все нити, привязывавшие меня к жизни, разорваны, но хотя с некоторым усилием превозмогу последний остаток слабости — приготовляться в другой раз к смерти было б для меня тягостно, а теперь половина дела исполнена. Теперь 3 часа пополудни, чрез 12 часов все силы мои исчезнут… но ето неизбежно. Впрочем, я спокойно провожу последние часы моей жизни, а завтра день наступит, и я его не увижу. — Примите труд переслать к дядюшкам приложенные при сем письма, если не теперь, то когда разсудите. Сто рублей моих денег принадлежат тетушке, у которой я занимал, и я доволен, что и во гробе не буду никому должным. При сем приложенные 35 рублей составляют все то, что у меня осталось, а больше не извольте требовать от Алексашки, на которого могли бы иметь подозрение. — Простите, кланяйтесь всем тем, которые меня любили; любезную Настасью Николаевну в мыслях целую и желаю всем тем того щастия и спокойства, коего мне недоставало. — К Рязанцам своим не пишу за тем, что такое послание неприятно, но всех в сию минуту воспоминаю…»

Добрейший Никита Петрович, получив это письмо с великим опозданием, был небывало обескуражен и расстроен, а Анастасия Николаевна даже всплакнула. Но всеобщее возмущение поступком Михаила было столь сильно, что случившуюся беду постарались скорее забыть. Мы же отметим в этом письме Сушкова довольно существенный момент. В те времена на 1 рубль можно было купить корову или небольшое стадо иной мелкой живности. Так что Сушков говорит о целом состоянии для любого крестьянина или дворового человека. При этом он мог брать такие суммы в долг и возвращать их. Это необходимо знать для понимания последующих двух писем:

Обращены они были к дядюшкам Храповицким, Михаил Сушков предполагал, что их передаст адресатам Никита Петрович, однако направила их братьям лично Екатерина II.

В письме Александру Васильевичу по-французски было писано.

«Милостивому государю дядюшке Александру Васильевичу Его Превосходительству Храповицкому в С. Петербург.

Дорогой дядюшка!

Когда Вы прочтете это письмо, вашего племянника уже не станет, ни благополучие, ни злополучие этого мира больше не будет иметь власти над ним. Одним словом, мое решение принято, я хочу умереть. Вы скажете все это «английский сплин», некоторые фанатики скажут это вселился в него дьявол — ничего подобного нет, во мне нет ни того, ни другого. Я изложил дядюшке Михаилу свои мысли, которые в самом деле в некоторых отношениях довольно своеобразны, но я хочу Вас избавить от труда читать подобное. Я даже не осмелился бы побеспокоить Вас настоящим письмом, если б не хотел Вам высказать мою благодарность за ваше доброжелательное отношение ко мне. Не важно, что в конце концов оно не имело никакой пользы для меня, но, оказывая Вам этот последний долг, я Вас умоляю питать эти благородные чувства, которые Вы имели ко мне, — питать их и к моим братьям и сестрам, ваша благосклонность им нужнее всего другого. Я уверен, что Вы исполните желание несчастного, который скоро уже не будет иметь чести называть себя вашим покорнейшим племянником

Михаилом Сушковым».

26 июля, в день получения известия о гибели племянника, Александр Храповицкий сделал в своем дневнике следующую запись:

«За несносную зубною болью не ходил вверх. Почту Московскую читал Попов[14] и приходил ко мне, по приказу Ея Величества, показать рапорт князя Прозоровского о смерти племянника моего Михайла Сушкова. Он в комнате своей повесился, и тут же копия с его письма к брату Михайле Вас. Храповицкому. Буде верить словам Попова, то сказано: вот какое воспитание! Не вкоренен закон христианский».

Более о смерти племянника Храповицкий не написал ни слова.

Брат же его, Михаил Храповицкий, узнав о самоубийстве племянника 30 июля, вообще даже не помянул о нем и предпочел записать в дневнике продолжение своих абстрактных философствований.

Однако письмо юноши именно к нему считается завещанием Сушкова, наиболее ясно разоблачившим своего автора, оно же стало своеобразным памятником русской литературы конца XVIII в.

«Милостивый Государь Дядюшка Михайло Васильевич.

Могли ли вы ожидать такова известия, вы, который видели меня за несколько недель; мне наскучила жизнь, и прежде, нежели дойдет к вам сие письмо, я уже не в силах буду писать другое. Однако ето все для вас загадка, и так вот пояснее. — Состояние мое давно меня тяготило, но тяготило так, как философа. Я видел мои недостатки и невозможность батюшкину мне помочь; словом сказать, я видел, что не могу жить в свете, где предразсудки велели бы меня презирать и где бедность весится наравне с злодейством. — Конечно, надлежало бы мне презреть мысли таких людей, но простите пылкость моих лет, которые дозволяли мне разпознавать мечту нами водящую, но понуждали, однако ж, бродить зажмурившись с другими. — Долго я строил замки на воздухе; то ли полагался на выгодную женитьбу, то надеялся на личныя приятности, то ожидал произойти способностью ума; однако ж все ето еще далеко, не говоря что, может быть, и никогда бы не было; но сколько ж бы жолчи я выпил прежде, нежели достигнул бы моих предприятий, и тому, кто в ребяческих летах начал его чувствовать, гораздо лучше принять минутное лекарство, нежели ожидать чрез сорок лет облегчения, когда уже меня ничто не будет льстить. — Я не был создан, чтобы пресмыкаться, или, как говорят по-французски, croupir dans le neant (погрязнуть в ничтожестве). Иногда приходило мне в мысль влюбиться, и подлинно ето единственное средство могло бы меня привязать к свету, в котором я бродил, как в лесу. Просыпавшись, не иметь приятной цели для наступающего дня, ложиться, не надеясь быть веселея завтра, — ето довольно тяжкое положение. К нещастию и етова способа мне недоставало. Я не нашел предмета, который бы мог заменить мне вселенную, и сему причиной было, как я воображал, мои лета, мои недостатки, не допускавшие меня блистать пустяками, а может быть, и недостаток моих достоинств. А когда такая мысль мне приходила, то раздражала мое самолюбие, разрывала мне сердце. — Ныне, оставшись один в Москве, я имел время довольно обдумать все сии обстоятельства, окружающая меня пустота, уединение, в котором ничто меня не разсеевало, — ето подкрепило меня в намерении умереть, которое несколько времяни уже приходило мне в голову. Может быть, и Вертер помог мне от части, но для Бога не почитайте меня обезьяною Вертера, а еще менее безумным. — Право, во мне нет ни безумия, ни меланхолии, от которой тетушкина Агафья спрыгнула в колодезь. В самую ту минуту, как я пишу, я принужден слышать глупости Алексашки и хохотать с ним во все горло. Итак, снеся с холодным духом все причины, говорящие pour и contre, я выбрал то, что казалось мне лучше. При сем прилагаю как охотнику стихи, недавно мною зделанные.

Что наша в свете жизнь? Она претяжко бремя.

Что сей прекрасный свет? Училище терпеть.

Что каждый миг есть? Зло и будущих зол семя.

Зачем родимся мы? Поплакав, умереть.

Что злато почести? Младенчески игрушки,

Которыми всегда играет смертный род.

Щастлив кто в жизнь свою не покидал гремушки,

Взглянул и зрит себя могилы у ворот.

Но пусть бы оными играли мы без спора,

Насильством не чиня один другому слез,

Напротив, кто достал сего побольше сора,

Тот всех пятой гнетя, главу свою вознес.

Почто же цепь сию спокойным оком вижу?

Сего дня ль, завтра ли она должна упасть.

И так коль я себе свободы час приближу,

Могу ли новую тем заслужить напасть?

Не оскорблю тебя сей мыслию, владыко!

Незлоблив ты, и я отца в тебе найду;

А хоть навек умру, то бедство невелико,

К тебе или к земле с отвагою иду…

Никогда и никто не был столь уверен в небытии души, как я, прочтя то место, где Вольтер хотел доказать, что она существует. Когда сам Вольтер не мог меня убедить, то какие же богословы то бы зделали. — Однако ж очень видно, что я надеюсь мало говорить на том свете, когда столько заврался теперь на прощанках. Никогда я не был так плодовит! — Мне хотелось объявить вам подробно свой символ веры, однако ж le jeu ne vaut pas la chandelle[15], когда вы сами того же мнения, то ето будет уже также пустое повторение. — Желал бы также зделать возражение тем, которые будут врать, что не должно отнимать того, что возвратить не можешь; что больше духа снести бремя жизни, нежели скинуть и проч., но ети люди не стоят опровержения. Скажу только, что, конечно, Катон великодушнее каторжника, который мучится и живет, и что я волен сбросить ношу, хотя и не могу опять поднять ее, тем более, что рано или поздно ей назначено упасть. По крайности, я уверен, что вы не в числе сих людей, — да и, по словам ханьжей, всякой праведник семь раз в день согрешает, но не лутче ли я согрешу один раз, чтобы не грешить уже вечно: скольких грехов себя избавлю? — Однако ж не примите сего иначе как в шутку. — Когда время все успокоит, то вы можете сообщить ето письмо к батюшке для странности его слога. Скажите ему, чтобы он не лишал своей милости Алексашку за то, что он не усмотрел за мной: peut on me garder de moi meme?[16] Уверьте братцев и сестриц, что я не забывал их до последнего часа, и теперь прошу дядюшку Александра Васильевича, чтоб он обратил на них ту милость, которую, как казалось, был ко мне расположен. — Для блага их желаю, чтоб они начали разсуждать позднее, нежели я: жизнь их отравилась бы огорчениями, или надлежало бы всем перестреляться. — Не правда ли что ета мысль довольно забавна? Родиться девяти человекам на то, чтобы всем застрелиться? Однако ж все миллионы людей не на то ли родятся, чтобы всякими манерами умирать? У дядюшки Алексея Васильевича[17] ручки целую. Ежели не выберу другой смерти, то пистолеты его выпрошены мною не напрасно. — После меня осталось множество сочинений, но они так перемешаны, что надлежало бы мне воскреснуть, чтобы привести их в порядок. Многие неокончены, а иные и без начала. — Итак, дозволяю в целом уме и памяти истопить оными печь; в сем состоит все мое завещание и наследство. Однако ж пора окончить. Желаю вам здоровья, которое одно могло бы разстроить ваше благополучие. — Живите долго, потому что жизнь вам в утешение, и иногда вспоминайте племянника, которой умел ценить ваши милости

Михайло Сушков».

Что более бросается в глаза в этом письме? Самомнение и самовлюбленность автора? Дешевое кокетство даже перед лицом близкой смерти? Бессмысленность? Книжная шаблонность? Нет! Поражает духовная пустота! Готовность юноши даже в последние часы жизни попрекнуть папеньку в том, что у него нет капитала, который мог бы свободно мотать сынуля — а то ведь иначе дружки будут его презирать… Прихвастнуть своим неверием в Бога, будто кто-то обязан был ему доказывать Божье бытие! Как точно написал H.H. Бантыш-Каменский[18], «…скажу слово и о своем уроде Сушкове, который Иудину облобызал участь. Прочтите его письмо: сколько тут ругательств Творцу! Сколько надменности и тщеславия о себе! Такова большая часть наших молодцов, пылких умами и не ведущих ни закону, ни веры своей».

Предатель Иуда, как известно, повесился на осине. Сушков, по мнению историка, выбрал тот же путь, предав и свою семью, и свое Отечество, причем даже не за деньги — по прихоти. Невольно скажешь: что еще может быть омерзительнее и мельче дурака в «философах»!

В литературе о Сушкове постоянно подчеркивается тема, запущенная в начале XIX в. младшим братом самоубийцы, — перед тем, как привести свой постыдный замысел в исполнение, Михаил отпустил якобы на волю своих крепостных! И это никакими документами не подкрепленное заявление рассматривается обычно как благородный акт свободолюбивого юноши, восставшего против косности современной ему российской жизни. Правда, откуда у Сушкова могли взяться собственные крепостные крестьяне, непонятно. У батюшки его наверняка имелись, отрицать не стану. У многих дворян XVIII в. имелось в собственности по 1–3 крепостных двора, а сами владельцы ютились рядышком в таких же деревянных домишках и еще выискивали способы поддержать и подкормить своих крепостных, попрошайничая у императорского двора. О том в архивах сохранилось множество документов. У семейства Сушковых крепостных наверняка было поболее. Впрочем, если даже сей недоросль и мог отпустить на волю своего личного слугу Алексашку, то на деле это означало, что он просто вышвырнул парня на улицу без средств к существованию. Отпускали на волю с чем-то и куда-то, ведь не воздухом питается человек и не на деревьях живет. Как раз об этом передовые дворянчики обычно не думали, но именно эта проблема так долго и тормозила отмену крепостного права в России.

Но все вышесказанное вторично! Главное в ином! Вот всего лишь несколько примеров, вскрывающих внутреннюю сущность таких «мудрецов с младых ногтей», как Сушков. Напомню, Михаил родился в 1775 г.

Павел Алексеевич Тучков (третий) родился в 1776 г., герой битвы русской армии с французами при Валутиной горе в августе 1812 г. Его младший брат генерал Александр Алексеевич Тучков (четвертый) родился в 1778 г., погиб при Бородине, и в память по нем вдова его Маргарита Михайловна (до замужества Нарышкина, родилась в 1781 г.), которая, по легенде, переодетая мужчиной, участвовала во всех военных походах мужа, основала прославленный Спасо-Преображенский монастырь при Бородинском поле. Влюбленная в портрет Тучкова (третьего), посвятила братьям-генералам свое знаменитое, написанное еще в девичестве стихотворение «Генералам двенадцатого года» Марина Ивановна Цветаева. Поэт Денис Васильевич Давыдов родился в 1784 г. и стал славой русского воинства. Герой на все времена, гусар, генерал Яков Петрович Кульнев родился немногим раньше, в 1763 г., а погиб от шального ядра в июле 1812 г. Лихой гусар, генерал Сергей Николаевич Ланской родился в 1774 г., погиб в сражении под Краоном в 1814 г. Илларион Васильевич Васильчиков (первый) родился в 1777 г., за отличие в Бородинском сражении произведен в генерал-лейтенанты, в дальнейшем выдающийся государственный деятель России. Николай Васильевич Дехтерев родился в 1775 г., отличился в сражениях под Цюрихом, Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридландом; в дни Бородина держал оборону на Дунае, а затем участвовал в кампании 1813–1814 гг. Надежда Андреевна Дурова родилась в 1783 г., первая в истории России женщина-офицер, кавалерист-девица, ротмистр-писательница… И отметьте, большинство из перечисленных героев Отечества ни знатностью, ни богатством Михаила Сушкова не превосходили! Наверное, и образованы были поменее. И уж совершенно точно не философствовали о пустопорожнем и не рефлексировали[19].

А сколько ровесников Михаила Сушкова участвовало в знаменитом Итальянском походе A.B. Суворова в 1799 г.! Многие из них вообще были из крепостных крестьян или из тех самых бедных деревенских дворянчиков, над которыми столь вальяжно издевался Сушков в своей повестушке. А сколько мелкопоместных дворян осваивали как раз в эти годы Сибирь, Америку, Мировой океан? Перечислять можно до бесконечности. Просто не деньги, не страх перед тем, что о них подумают, как на них посмотрят, что о них скажут, определяли смысл жизни этих людей. Не философствования иноземных сочинителей. Их вела судьба, и они оказались достойными ее. Собственными руками вопреки всем препятствиям, зачастую их же соотечественниками творимыми (и в конце жизни теми же соотечественниками преданные, ограбленные, оболганные и униженные), ровесники Сушкова возвели великую и вечную славу России. А что сделал он, презрев Бога, Отечество и людей? Пустоту — благодатную почву для любителей абстрактных умствований. Благо таких во все времена пруд пруди!

6

Вот мы и подошли к захлестнувшей наше время сушковщине. Что я подразумеваю под этим словом?

Сушковщина — это непомерная гордыня поверхностно образованного человека, возомнившего себя постигшим истины бытия, а потому берущимся судить, приговаривать и вершить свой приговор. Сушковщина — это подмена личного мнения человека, которое опирается на знание и опыт, личными представлениями его, проистекающими из случайно полученных обрывков информации или — еще хуже — из собственных фантазий, именуемых почему-то людьми ограниченного ума «философией». Сушковщина — это жизнь человека в обществе по принципу «слышу звон, да не знаю, где он, но приговор вынести всегда готов, ибо я умный и все понимаю с лету!».

Сушковщина, в частности, есть неизбежное порождение так называемой демократии, огульной безалаберной свободы личности под лозунгом свободы информации и плюрализма мнений, ограниченного только установленными государством законами. Последний, возникший и казавшийся в условиях абсолютной сословной власти чуть ли не панацеей от всех бед людского общества, сегодня окончательно выкристаллизовался и оказался явлением отнюдь не безобидным, но постыднейшим и независимо от законов государства смертельно опасным для каждого из нас, нынче живущих, и для всех, вместе взятых, во все времена. Более того, монстр плюрализма бестолково выпущен Пандорой демократии из крепко запертой когда-то шкатулки архаических табу и загнать его обратно нынешнему человеческому сообществу уже не под силу. В чем же трагедия?

Ницше в 1883 г. сказал в романе «Так говорил Заратустра»: «Бог умер…» Мартин Хайдеггер развил его идею, воскликнув в середине XX столетия: «Бог убит, притом людьми…» В начале XXI в. стала очевидной третья составляющая часть этой апокалипсической идеи. Предварительно напомню, в Евангелии от Иоанна сказано: «1. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. 2. Оно было в начале у Бога». Сегодня люди убили Слово (!), причем убила его прежде всего сушковщина интеллигенции, в неизбывной гордыне своей всего лишь использовавшей для этого, как оказалось, безотказное и смертельное оружие — исключительно соблазнительную для слабых душ идею плюрализма мнений, то есть ложно преподнесенную людям идею свободы Слова. На рубеже третьего тысячелетия Слово было умучено интеллигентами именно как изначальная сущность человека, данная только ему и сотворившая его разумным. Убийство это стало возможно посредством обрушения завещанных нам предками табу на безостановочное, самоуверенное изнасилование Слова погрязшем в гордыне homo sapiens.

Когда все это случилось: по мере развития в демократических обществах так называемой современной свободы Слова или сама свобода Слова стала внедряться в обществе уже после его смерти, вряд ли кто сможет сказать. Но как бы там ни было, ныне можно говорить все, что угодно, и писать все, что угодно, все равно никому никакого дела до этого нет, ибо произнесенные слова и для говорящего, и для пишущего на самом деле пустые звуки, а для пишущего и читающего — наборы ничего не значащих знаков. Получилось все по Ф. М. Достоевскому: если у тебя есть миллион — можешь делать все, что угодно, мертвое Слово станет твоей опорой; нет у тебя миллиона — с тобой будут делать все, что угодно, мертвое Слово будет только этому способствовать.

Слово убито интеллигентами-интеллектуалами! Вместо него осталась только хитиновая оболочка звука. Для непонятливых поясню. Смерть Слова заключается в том, что оно утратило свое изначальное содержание, стало пусто и более не способно подвигнуть ни одного человека, ни множество людей на созидание, на спасение или защиту. Самое большее, на что оно сегодня способно, — это ненадолго соблазнить толпу корыстью материальной выгоды, то есть временно прельстить грядущей взяткой.

Так где же надежда заблудшему человечеству, спросит читатель? Ведь большинство людей неповинно в том, что сотворили интеллектуалы! Откуда же черпать теперь человеку духовную силу на Созидание, где искать пути к Добру и Правде? Или все это тоже уже только умершие Слова, сочетания пустых звуков? Да, именно так. И проповедовать сегодня бессмысленно, и поучать, и наставлять, и вразумлять — тем более. Даже молитва сегодня вряд ли поможет человеку, поскольку основана на Слове. Все, что существует в единстве со Словом, — ныне мертво, ибо мертво само Слово. Но осталась Совесть! То изначально глубинное, заложенное в нас помимо нашей воли, сокрытое от липких языков душеловцев и доступное только самому человеку независимо от внешнего мира. Видимо, в Совести каждого заложено спасение всех. По крайней мере, хотелось бы в это верить.

И все те основы человеческого бытия, которые ныне бессмысленно называть словами, каждому надо искать и находить исключительно в своей душе.

Сушковщина, равно как и все и всё, кто ее породили и что ею порождено, имеет единственную цель и единственный путь — суицид человека и человечества в целом. И именно эти процессы мы вынуждены ныне бессильно наблюдать. Первой о возможности подобного во всю мощь сказала Великая Русская Литература — М. Е. Салтыков-Щедрин в «Господах Головлевых» и Ф. М. Достоевский в «Селе Степанчикове и его обитателях». А наглядно на собственной судьбе продемонстрировал малолетний графоман Михайло Сушков.

Глава 2

Александр Радищев, Или Паж императрицы (1746–1802)

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —

Я тот же, что и был и буду весь мой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Дорогу проложить, где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,

Чувствительным сердцам и истине я в страх

В острог Илимский еду.

Л. Н. Радищев

1

Разговор о кошмарной, мучительной гибели Александра Николаевича Радищева, одной из самых светлых и удивительных личностей не только в российской, но и в мировой истории, мы начнём словами Александра Сергеевича Пушкина. В1836 г. поэт написал в знаменитой статье «Александр Радищев»:

«В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в состоянии сотворить? Он поносит власть господ как явное беззаконие; не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян; он злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы, с одной стороны, сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар Божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы, а с другой — чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? Но все это было бы просто полезно и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы — чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью. Какую цель имел Радищев? Чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее, несмотря на то что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви»[20].

— Вот так Пушкин! Вот так Радищев! — воскликнет неискушенный читатель, знающий отечественную литературу в рамках сугубо школьной программы, да и то программы благословенных времен советской власти. Читатель помоложе о Радищеве разве что слышал, причем далеко не каждый.

Бесспорно, приведенные мною слова Пушкина к Александру Николаевичу имеют весьма косвенное отношение. Гениально прозорливый поэт выбрал Радищева как наиболее подходящего оппонента для разговора о декабристах, и весь обличительный пафос его статьи на самом деле направлен против собственных многолетних друзей. Открыто выступить с осуждением сибирских узников он был ещё не готов, а потому обрушился с обличениями на самую беззащитную в те времена личность — на общепринятого «мальчика для порки». Если бы дело обстояло иначе, любой мало-мальски способный мыслить человек с таким же успехом мог бы сказать, что творчество самого Пушкина есть лишь отражение достижений французских поэтов Э. Парни и А. Шенье да мрачного англичанина Дж. Г. Байрона и т. д., причем отражение искаженное — вся поэзия его есть полуфабрикат и т. д. Хотел бы я посмотреть на того, кто заявит подобный бред. Умолчу уж о верноподданнических и нечестных суждениях Александра Сергеевича, который, в отличие от Радищева, имел весьма относительные представления о реальной власти, о власть имущих и о возможности воздействовать на них писательским словом. Тем паче о злодеях во власти.

Впрочем, я процитировал статью Пушкина не для того, чтобы продемонстрировать читателю великого поэта как худший вариант государственника — защитника бюрократии и помещичьего произвола во имя государственного спокойствия. Так сказать: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Что было, то было. История сама рассудила опосредованный спор между Пушкиным и Радищевым, причем не в пользу Александра Сергеевича. Приходится признать, что именно Радищев пытался возможными силами предотвратить бунт, а Пушкин призывал загонять его в глубины народные, где гной долгое время копился, пока не прорвался наружу сам собой, погубив при этом весь организм. Потому и дождались февраля, а следом — октября 1917 г.

Нас статья «Александр Радищев» интересует прежде всего по той причине, что в ней ярчайшим образом отразилась одна из самых распространенных версий ответа на вечную загадку непримиримого писателя. Лишь через ответ на нее мы сможем понять тайну его гибели. Я намерен предложить свой ответ на мучительный вопрос: зачем Радищев все это делал? Зачем он так жил, зачем он так творил и зачем так умер? Ведь писатель относился к той редчайшей, малочисленной в истории группе счастливчиков, кому с определенного возраста было дано самим выбирать себе судьбу и иметь возможность осуществлять свой выбор. Причем Александр Николаевич был первым и, пожалуй, единственным в нашей истории, кто сделал именно такой, ныне нам известный выбор. У всех, кто шел после него, все было настолько иначе, что и указывать на них не стоит. Над загадкой Радищева ломали головы многие, прежде прочих императрица Екатерина II. И если не считать огульно-революционные выводы советской критики, то мнение большинства оказалось до обидного вульгарным и примитивным, причем необъяснимо почему: ведь и люди были умные, и общественная ситуация располагала к пониманию возвышенных душ. Впрочем, не нам возмущаться: в проклятом XXI в., веке торжества торгашей и грабителей, до судьбы Радищева вообще мало кому есть дело, поскольку смысл собственной жизни стал резко иной — прибыль и удовольствия превыше всего, а прочее… ну его к ляху.

Замечательный историк Натан Яковлевич Эйдельман (1930–1989) в статье «Вослед Радищеву…» совершенно точно отметил, что на загадку Радищева «строго «научного» ответа нет»[21]. Добавлю: и быть не может. А потому предадимся размышлениям.

2

Итак, кто такой Александр Николаевич Радищев. Исследователи жизни и творчества писателя обычно предпочитают не акцентировать внимание на общественном положении его семьи. Отмечают, что Радищевы были относительно богаты, хотя и не родовитые дворяне.

Дед Александра по отцовской линии Афанасий Прокофьевич Радищев (1684–1746), мелкий московский дворянин, волей судьбы оказался среди потешных юного царя Петра I и даже одно время являлся денщиком государя, а потом служил в гвардии, участвовал в Полтавском сражении и в неудачном Прутском походе 1711 г. Особых капиталов ему это не принесло, но в 1726 г., в кратковременное царствование Екатерины I, Радищева назначили капралом с чином подполковника в только что созданный кавалергардский корпус под командованием всесильного временщика светлейшего князя А. Д. Меншикова. Это сразу же выдвинуло Афанасия Прокофьевича в число влиятельных придворных офицеров. Поэтому, когда в 1730 г. решался вопрос о самодержавии императрицы Анны Иоанновны, Радищев был среди тех, кто подписал знаменитую челобитную о его восстановлении. Документ этот и поддержка подписантов позволили императрице «разодрать» «Кондиции» Верховного тайного совета.

Последнее происходило в конце февраля (начале марта) 1730 г., и Радищев находился среди тех немногих гвардейских командиров, чье присутствие в решительный момент в зале, где все случилось, оказалось столь страшно для членов Верховного тайного совета, что, опасаясь за свою жизнь, они лишь молчаливыми кивками выразили согласие с действиями Анны.

Императрица щедро оплатила преданность старого вояки. В 1731 г. Радищев вышел в отставку в чине полковника и сразу же был назначен членом Малороссийского генерального суда. К этому времени он был уже женат и имел сына — будущего отца великого писателя, правда, состоянием похвалиться не мог. Однако за десять лет службы в Малороссии дело коренным образом изменилось. Малороссийский генеральный суд был высшей апелляционной инстанцией на территории Украины; на его решения можно было заявлять протест только в Коллегию иностранных дел на имя императрицы. В состав суда входили шесть человек — три украинца и трое назначенных из Петербурга великороссиян. Полковник Радищев негласно возглавлял великоросскую группу, а следовательно, и весь малороссийский суд. Это было такое прибыльное место (да еще при учете, что взятки тогда считались законным доходом), что вскоре Радищев вошел в число очень богатых дворян страны.

Когда в январе 1734 г. умер очередной гетман Украины Данило Апостол, Афанасий Прокофьевич на короткий срок стал временным управляющим делами гетманства, то есть возглавил Украину. С приездом официального правителя князя Алексея Ивановича Шаховского (1690–1737) Радищев получил еще более доходную должность — с сентября 1734 г. он был назначен полковником Стародубского полка — самого богатого в Малороссии. В этой должности Радищев одно время возглавлял все российское войско, сосредоточенное на Украине в ходе Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. Огромный капитал, приобретенный им в то время, позволил Афанасию Прокофьевичу в 1739 г. построить за свой счет большой каменный храм в Малоярославце. Там была вотчина Радищевых — село Немцово (Калужская губерния, отчего в литературе Радищевых часто называют калужскими помещиками).

За годы службы в Малороссии Радищев был принят как равный в среду высшей украинской аристократии, а следовательно, имел значительный авторитет в Петербурге, знал многих, и многие знали его. После кончины Афанасия Прокофьевича в 1746 г. все его большое по тем временам состояние унаследовал единственный сын Николай Афанасьевич Радищев (1726 или 1728 — ок. 1805). Он почти всю жизнь провел в деревне, лишь в 1746–1751 гг. служил в Преображенском полку, начал солдатом, дослужился до поручика, но предпочел выйти в отставку.

В год вступления на воинскую службу Радищев женился на девице из древнего дворянского рода — Фекле Степановне Аргамаковой (1725–1804), которая и стала матерью его одиннадцати детей. Александр Николаевич был самым старшим, он родился в годы воинской службы отца. У Александра были еще четыре сестры и шесть братьев. Родители пережили семерых своих детей.

Отец писателя был известен крутым нравом и великим суеверием. Однако существует легенда, будто во время Пугачевского восстания крепостные крестьяне спрятали своего барина и его семью от искавших их бунтовщиков, переодев в свою одежду и измазав грязью и сажей. Если такое было и в самом деле, то, скорее всего, благодаря мягкости и справедливости Феклы Степановны. В 1780 г. Николай Афанасьевич был назначен прокурором Саратовского губернского магистрата, в 1787–1790 гг. избирался кузнецким уездным предводителем дворянства. Был весьма образован, знал несколько языков, имел хорошую домашнюю библиотеку.

3

Николай Афанасьевич беспокоился об образовании старшего сына, но поначалу совершил серьезную ошибку — взял гувернером шестилетнему мальчику француза, который, как выяснилось позднее, оказался беглым солдатом. Когда это открылось, было решено отправить Сашу к двоюродному брату матери Михаилу Федоровичу Аргамакову (? —1764). Братья Аргамаковы, Михаил и Алексей, жили в Москве и справедливо считались просвещеннейшими людьми своего времени. Так, Алексей Федорович Аргамаков в 1755 г. был назначен директором основанного в январе того же года Московского университета. До этого назначения именно А. Ф. Аргамаков разработал одобренный императрицей Елизаветой Петровной проект устройства хорошо известной нам ныне кремлевской Оружейной палаты.

В 1756 г. Александра отвезли к дядьям в Москву, где мальчик получил лучшее начальное образование. Тем временем умерла Елизавета Петровна, а через полгода, 28 июня 1762 г., в результате дворцового переворота был свергнут и позднее убит император Петр III. На престол взошла его жена Екатерина II. Коронация новой императрицы проходила в Москве 22 сентября (3 октября) 1762 г. В дни торжеств А. Ф. Аргамаков ходатайствовал о приеме в Пажеский корпус своего племянника Александра Радищева. Прошение было удовлетворено.

Пажеский корпус был учрежден в конце 1759 г. императрицей Елизаветой Петровной, хотя первые пажи появились при российском дворе по решению Петра I в 1711 г., причем первоначально пажами назначались только подростки немецкого или шведского происхождения. Позднее места пажей стали занимать дети придворных и офицеров гвардии. Им выплачивали жалованье, выдавали одежду и кормили.

«5 октября 1742 г. императрица Елизавета Петровна установила штат из 24 пажей и 8 камер-пажей с выплатой им жалованья по 44 рубля в год и введением форменного обмундирования, состоящего из желтого кафтана с черными обшлагами и штанов того же цвета, черного камзола с серебряными пуговицами и позументами, белых чулков с башмаками, пуховой шляпы с плюмажем и красной епанчи (плаща). Срок службы не устанавливался.

В пажи принимались мальчики 8–14 лет, в камер-пажи — юноши 15–18 лет. Служба заключалась в участии их во всевозможных праздниках, торжественных выходах высочайших особ, в царских охотах и выездах».

Со временем появилась потребность давать пажам образование. В этих целях был учрежден Пажеский корпус. Проект его разработал основатель Московского университета граф Иван Иванович Шувалов (1727–1997). В штат корпуса входили 9 камер-пажей[22] и 40 пажей. В1762 г. корпус возглавил на долгие семнадцать лет Франц Ротштейн. Во времена учебы Радищева преподавал все предметы единственный педагог — француз Морамбер.

Александр Радищев фактически стал первым пажом, принятым на службу новой императрицей Екатериной II. Тогда ему едва исполнилось 13 лет. После коронационных торжеств в Москве, которые длились почти полгода, в свите императрицы мальчик впервые приехал в Петербург. В должности пажа он оставался вплоть до 1766 г., правда, службу завершал камер-пажом.

По свидетельству биографов писателя, это было счастливейшее время в его жизни. И должность, и окружение подростку нравились, императрица — Екатерине в начале службы Радищева шел тридцать третий год — молодая, красивая, очень деятельная, доброжелательная, стала для юноши олицетворением просвещенного абсолютизма и справедливой власти. На 1760-е гг. приходится время абсолютного фаворитизма Григория Григорьевича Орлова (1734–1783), человека грубого, но не злого и тем более не злопамятного. Это необходимо учитывать, поскольку должность пажа автоматически сделала юношу «своим» в закулисах императорской резиденции. Радищев, сам того не желая, слегка приоткрыл занавес над тайнами своей юности в знаменитом «Житии Федора Васильевича Ушакова»: «Семнадцатилетней юноша, наперстник вельможи, коего тогдашний доступ до Государя всем был известен, не мог он обойтися без искушения, и сии были различнаго рода. Большая часть просителей думают, и не редко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцом до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все, что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение прозьбы их зависит, но ко всем его приближенным, как то к Секретарю его, к Секретарю его Секретаря, если у него оной есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят»[23]. Опыт придворной службы, прежде всего интриг и коварства вельмож, осаждающих со всех сторон императорский престол, юноша получил во дворце предостаточный. Еще будучи никем, он доподлинно познал грязную изнанку государственной власти.

Павел Радищев (1783–1866), сын Александра Николаевича, сохранил описание отца в юности: «Он был среднего роста и в молодости был очень хорош, имел прекрасные карие глаза, очень выразительные, был пристрастен к женскому полу (…это был его единственный порок, если только это можно назвать пороком). Он был нрава прямого и пылкого… был в дружбе непоколебим, забывал скоро оскорбления, обхождение его было простое и приятное». Радищев отлично владел шпагой, ездил верхом и был прекрасным танцором. Ну чем не описание Керубино при дворе графа Альмавивы из «Женитьбы Фигаро» П.-О. Бомарше? Для меня удивительно все же иное: если верить художникам, то на знаменитых портретах Александр Николаевич Радищев внешне необычайно похож на самого любимого фаворита императрицы в 1779–1784 гг., трагически скоропостижно скончавшегося Александра Дмитриевича Ланского (1758–1784). Вполне вероятно, что именно таков был типаж молодого человека, наиболее приятный оку государыни.

О том, что Екатерина II приметила именно пажа Радищева и благоволила ему, сказал в своей статье первый биограф писателя — A.C. Пушкин, который собирал информацию по свежим следам, среди современников Александра Николаевича. Он отметил: «Государыня знала его лично…» Далеко не каждый паж удостаивался такой чести и уж тем более далеко не каждый дворянин.

Надо признать, что пажи, на которых императрица обращала свое милостивое внимание, имели серьезную возможность влиять на те или иные события и впоследствии достигали высокого сановного положения. Обычно рассказывают историю, так и не получившую документального подтверждения, но принятую многими исследователями жизни Радищева. Выдвинул ее Н. Я. Эйдельман. Анонимное издание книги «Путешествие из Петербурга в Москву» Екатерине II принес камер-паж Александр Балашов (1770–1819). Скорее всего, великовозрастный шалопай вознамерился продемонстрировать императрице, какой скверный на самом деле ее любимчик, которого она ставила пажу в пример. Он же назвал имя предположительного автора, ведь отдельные главы книги уже были известны широкой публике. Начав читать книгу и ужаснувшись ей, Екатерина повелела назначить следствие, чего никак не ожидал доносчик. В дальнейшем Александр Дмитриевич стал генералом от инфантерии и генерал-адъютантом императора, обер-полицмейстером Москвы, а затем Санкт-Петербурга, военным губернатором столицы, он был военным министром Российской империи и являлся российским парламентером у Наполеона в начале войны 1812 г. Скончался Балашов на посту министра полиции.

Похожая карьера, по всеобщему признанию современников, ожидала и Радищева. Мало кто сомневался, что в будущем ему гарантирован высокий вельможный пост. Тем более что, даже отправившись на обучение в Лейпциг, он косвенно не покинул императорский двор — пажами стали и занимались в Пажеском корпусе его братья — Андрей и Иосаф.

Но не это главное. В душе и по мироощущению Александр Николаевич на всю жизнь остался пажом императрицы, когда-то относительно свободно входившим в дворцовые кулуары! Более того, человек светлых помыслов и отзывчивого сердца, он и в сорок лет, уже накопив огромный отрицательный жизненный опыт и родом службы давно отдаленный от дворца, все равно старательно видел перед собой Екатерину II 1760-х, а не 1790-х гг., а себя — исполнительным пареньком, к которому владычица мягка и снисходительна, всегда готова простить оплошность и поощрить искренность. И «Путешествие из Петербурга в Москву» было создано прежде всего этим пажом императрицы, а уже потом просто совестливым человеком Александром Николаевичем Радищевым. Как так получилось?

Об этом надо спрашивать у Бога и природы, почему они создают такие характеры. Думаю, каждому из нас доводилось встречать подобных людей, даже больше, в каждом из нас есть частичка такого человека.

4

По общему признанию биографов, трагический конец жизни писателя во многом был предопределен событиями его лейпцигской жизни. В 1765 г. Екатерина II повелела отправить в Саксонию 12 молодых дворян с тем, чтобы они изучили в Лейпцигском университете юридические науки и впоследствии служили в правительственном аппарате. В группу включили шестерых наиболее отличившихся в науках пажей, среди которых были Александр Радищев и его друг и сосед по комнате в Пажеском корпусе, один из будущих вождей российского масонства Алексей Михайлович Кутузов (1746 или 1747–1797).

Новоявленные студенты прибыли к месту учебы осенью 1766 г. Императрица собственноручно расписала, какие науки им следует изучить, и выделила из личных средств на содержание каждого огромную по тем временам сумму — по 800 рублей в год (напомню, пажам за службу в год платили 44 рубля); в дальнейшем стипендия была увеличена до 1 тысячи рублей. Однако приставленный к молодым людям гофмейстер (воспитатель) майор Бокум большую часть денег присваивал себе, поэтому студенты долгое время жили в стесненных условиях, а Радищев много болел и голодал. Но затем молодые люди взбунтовались, майор посадил было их под домашний арест, однако в дело вмешалось высшее начальство, состоялось примирение, и жизнь стипендиатов потихоньку наладилась.

Старшим по возрасту и самым авторитетным среди русских студентов был девятнадцатилетний Федор Васильевич Ушаков (1748–1770), до поездки в Саксонию служивший секретарем и бывший любимцем тайного советника графа Григория Николаевича Теплова (1717–1779). Следует отметить, что Теплов был широко известен в обществе как русский патриот, при Анне Иоанновне он привлекался к следствию по делу А. П. Волынского, а при Елизавете Петровне находился под особым покровительством А. Г. Разумовского; он был одним из активных организаторов государственного переворота 1762 г. и позднее участвовал в убийстве Петра III. С 1762 по 1768 г. Теплов являлся статс-секретарем Екатерины II, а потому был не просто вхож во дворец, но общался с императрицей ежедневно и считался одним из самых доверенных ее лиц, оказывая значительное влияние на внутреннюю и внешнюю политику Российской империи. Ушаков полностью соответствовал характеру своего покровителя. Человек высоких гуманистических убеждений, он оказал на Радищева неизгладимое влияние, во многом определившее дальнейшую судьбу писателя. Еще до поездки в Лейпциг Ушаков надорвал себе здоровье невоздержанным образом жизни, а условия, в которых пребывали русские студенты, усугубили болезнь. На четвертом году обучения врачи предупредили, что Ушаков не жилец. Умирал Федор стоически, но в сильных мучениях. Все свои бумаги Ушаков передал Радищеву и дал ему последнее наставление: «Помни, что нужно в жизни иметь правила, дабы быть блаженным». И Радищев запомнил эти слова на всю жизнь.

Агония больного тянулась долго и сопровождалась такими сильными болями, что в конце концов он стал умолять А. М. Кутузова достать ему яду и прекратить муки. Кутузов на такое не решился, но с того времени вопрос о правомерности самоубийства прочно засел в голове Александра Николаевича, он не раз возвращался к нему и в письмах, и в своих произведениях. «… Жизнь несносная должна быть насильственно прервана», — неоднократно повторял он с тех пор. Как метко выразился один из современных авторов, «… Ушаков закодировал, запрограммировал судьбу и поведение Радищева, если иметь в виду финал его жизни…»

5

Когда в 1771 г. Радищев вернулся в Санкт-Петербург, он сразу же был направлен служить протоколистом в Сенат — заниматься судебными делами. Это была первая ступенька в карьерном росте. С того времени, как говорится, Александр Николаевич «был заметен и замечен» — и императрица, и высокопоставленные благодетели не оставляли его своим вниманием. Правда, на пятом году службы Радищев ушел в отставку в солидном чине секунд-майора, но через два года, в 1777 г., поступил на гражданскую службу — коллежским асессором в Коммерц-коллегию, президентом которой с 1773 г. был брат директора Петербургской академии наук опальной Екатерины Романовны Дашковой — Александр Романович Воронцов[24] (1741–1805). Воронцов был противником переворота 1762 г. и всю жизнь недолюбливал Екатерину II, что не помешало ему сделать выдающуюся карьеру: граф и видный дипломат, он в течение 21 года возглавлял всю внешнюю торговлю России[25], а при Александре I с 1802 по 1804 г. являлся государственным канцлером Российской империи. Воронцов имел твердый, решительный характер — он никогда не был пешкой в руках фаворитов и временщиков императрицы и даже доставил немало неприятностей Г. А. Потемкину. А. Р. Воронцов стал главным покровителем Радищева до его последних дней. Уже через год службы Радищев был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени и начал быстро подниматься по служебной лестнице. В 1780 г. по рекомендации Воронцова Александр Николаевич стал помощником управляющего Санкт-Петербургской таможней, а в феврале 1790 г. (когда в его домашней типографии уже вовсю шел набор «Путешествия из Петербурга в Москву») был произведен в коллежские советники и назначен управляющим (директором) Санкт-Петербургской таможней.

А за год до этого писатель приступил к работе над книгой, которая впоследствии получила название «Путешествие из Петербурга в Москву». Сочинялась она небольшими повестями, которые в итоге стали главами книги. Самое интересное — повести эти по отдельности читали многие придворные, даже вельможи, в том числе Г. Р. Державин, но ничего предосудительного в них не нашли. Радищев говорил правду, все об этой правде знали, и многие, кстати, весьма уважаемые люди осуждали случаи, рассказанные писателем, — кулуарно осуждали, между собой. Осуждала несправедливости и жестокости отдельных дворян и сама императрица (достаточно вспомнить дело Салтычихи в 1768 г. или негласное лишение имений молодых Хитрово[26]).

Более того, 22 июля (4 августа) 1789 г. полностью написанная книга Радищева получила официальное разрешение на публикацию от петербургского обер-полицмейстера Никиты Ивановича Рылеева (1749–1808)1 Правда, здесь требуется небольшое уточнение: за неделю до выдачи разрешения, 14 июля 1789 г., в Париже восставший народ штурмом взял крепость-тюрьму Бастилию и началась Великая французская буржуазная революция, коренным образом перевернувшая Европу и фактически сотворившая наш современный мир. Революция перевернула и мировоззрение значительного числа современников, в том числе Екатерины И, которая оказалась из числа тех, кто вдруг искренне прозрел и осознал, какое вопиющее зло несут своими писаниями философы и сочинители французского Просвещения и масонство. Именно в те дни императрица одной из первых задумалась над тем, сколько бед может сотворить в огромном человеческом обществе всего лишь одно необдуманно сказанное, зачастую бездоказательное, основанное на голых эмоциях слово. Радищев же в своем труде много и голословно рассуждал об истории становления русского самодержавия, что особенно возмутило Екатерину И, и это видно по ее пометкам на полях книги. Всего их 24, и касаются они более чем 100 страниц книги. Из них 9 пометок, более трети, Екатерина связала с французскими событиями и революцией… В конце императрица пришла к выводу: «Сие сочинение такожде господина Радищева и видно из подчерченных мест, что давно мысль ево готовилась ко взятому пути, а француская революция ево решила себя определить в России первым подвизателем..» Писатель тогда просто еще ничего не знал о французской революции.

Настоящим преступлением Александра Николаевича стало все-таки то, что наиболее острые места «Путешествия…» он вставил уже после цензурной проверки и, справедливо опасаясь за то наказания, напечатал его анонимно, в подвале своего дома с помощью крепостных. Потому-то книга и вышла почти через год после получения разрешения на публикацию.

Работая над «Путешествием…», Александр Николаевич, конечно, ни о чем революционном не помышлял. Он считал, что пришло время открыто обличить зло. Крепостное право, кстати, рассматривалось писателем лишь как составная часть всеобщего зла, идущего через людей и от людей, а в России оно еще и было главным злом, шедшим от верховной власти, то есть от самодержавия. Радищев стал предтечей пятерых великих богоискателей русской литературы. Они пришли к нам именно из «Путешествия из Петербурга в Москву», но, имея куда больший исторический опыт, оказались мудрее и глубже разумением общественного бытия, чем их предшественник. Впрочем, Радищев и не рвался в великие мыслители, ибо прекрасно понимал, что недостаточно силен в философии. Однако не в мудрствованиях было дело, но в том, что кто-то должен был первым открыто сказать о творившемся в России чудовищном зле. Смелость стать таким первопроходцем взял на себя именно Радищев, но при этом он явно рассчитывал на снисходительность к нему Екатерины II и на своих покровителей, прежде всего на Воронцова. И уж никак не предполагал стать личным врагом императрицы. Чего же не учел Александр Николаевич?

Того же, чего не желают учитывать наши с вами современники, огульно восхваляющие российское дворянство и самодержавие и в упор не желающие видеть ту скверну, что сотворили дворяне как класс для своего Отечества. Кстати, в отличие от самих дворян и самодержавия, которые все прекрасно видели и понимали, но слишком долго пребывали в ступоре, не представляя, как разрешить ими же по жадности и недоумию сотворенное противоречие.

Как это ни неприятно признавать борцам за идею безнадежной отсталости России от Европы, но вплоть до XVII в. крепостное право в нашей стране качественно и в лучшую сторону отличалось от крепостного права, существовавшего на «передовом» Западе. Прикрепленные к земле крестьяне в России были лично свободными. Феодал имел право продавать землю, но не крестьян без земли. Другое дело, что прикрепление их к земле постоянно ужесточалось. Впервые продавать крестьян без земли в России начали после Смутного времени, при первых Романовых. А первый законодательный шаг к введению у нас крепостного права по европейскому образцу (если быть точнее, то по польскому и немецкому) был сделан в Соборном уложении 1649 г. царя Алексея Михайловича Тишайшего (1645–1676) (почти через 200 лет после явочного прекращения крепостного права в Англии как одного из итогов Войны Алой и Белой розы и всего за 150 лет до появления книги Радищева — исторически ничтожный срок), правда, личная свобода крестьян законодательно пока сохранялась. Надо признать, что ни один царь в русской истории не сделал столько гадостей своему народу и своей стране, сколько второй русский царь из династии Романовых Алексей Михайлович. Мало церковного раскола в результате реформ патриарха Никона (1653), именно при Алексее Михайловиче в ходе его законодательной деятельности до того единое русское общество навечно раскололось на небольшую боярско-дворянскую группу властителей и огромную массу народа. Народным ответом на усиление феодального гнета при Алексее Михайловиче стало восстание под водительством Степана Разина в 1670–1671 гг., которое нынче радетели капитализма стараются объявить разбойничьей смутой против народных благодетелей. После поражения восстания власти позволили себе узаконить торговлю людьми — указами 1675,1682 и 1688 гг., причем два последних указа были приняты в правление дочери Алексея Михайловича царевны Софьи (регент в 1682–1689 гг.).

Как ни странно это звучит, но введение известного нам нынче крепостного права в России обозначило границу между русским национальным обществом и государством онемеченным, европеизированным. При первых императорах, начиная с Петра I, крепостное право постепенно ужесточалось. Крестьяне, принадлежавшие помещикам, были лишены всех прав как члены российского общества: с 1727 г. им запретили добровольно поступать на военную службу, ас 1741 г. — давать какую бы то ни было присягу. Таким образом, они вообще были вычеркнуты из жизни страны как члены общества. В 1760 г. Елизавета Петровна подписала указ, согласно которому помещикам разрешалось забирать у родителей и продавать детей любого возраста (Радищеву было тогда 11 лет). Екатерина II открыто объявила крепостных крестьян рабами! Таким образом, де-факто в XVIII в. российские императрицы ввели в стране рабовладельческий строй, и те, кто говорил о рабстве в России вплоть до 1861 г., ничуть не преувеличивали. Сложилась парадоксальная ситуация: приблизительно одновременно рабство было учреждено в будущих США и в России; и пало оно чуть ли не в один год (в России — в 1861 г., в США — в 1865 г.). Разница была лишь в том, что в США рабами становились привезенные из Африки негры и рабство это осуждалось всем просвещенным миром, в том числе российской властью; а в России рабами оставались собственные единокровцы, крестьяне под властью онемеченного и офранцуженного дворянства, и повсюду это представлялось само собой разумеющимся.

Таким образом, наиболее варварские законодательные акты по крепостному праву были приняты и стали внедряться в обществе не когда-то в незапамятные времена, а уже при жизни Александра Николаевича; он был свидетелем их распространения и отлично понимал, что их узаконение было проведено не по каким-либо государственным или экономическим необходимостям, а исключительно исходя из все возрастающей алчности и полной безнаказанности небольшой группки властвующей денационализированной аристократии, которой он вдоволь насмотрелся, будучи пажом императрицы. Последнее надо особо подчеркнуть, поскольку в общественном сознании уже длительное время формируется образ самодержицы Екатерины II как великой патриотки России, в то время как императрицу всю жизнь интересовала только и исключительно ее собственность, в том числе Российское государство. Нюанс значительный, согласитесь. И политическая деятельность ее была направлена преимущественно на стабильность в обществе и обеспечение себе поддержки со стороны узкой группы обслуживающего интересы императрицы российского дворянства. Именно так, а не в советской трактовке, будто императрица обслуживала интересы дворянства. Впрочем, в алчности своей обе стороны были хороши. Бесспорно, уже тогда все это было прикрыто политической демагогией, это отлично видно в соответствующих обращениях и наказах императрицы.

На совести Екатерины II в огромной части лежит ответственность за происшедшую в 1917 г. катастрофу империи. Достаточно уже того, что она лично подарила дворянам около 900 тысяч крепостных крестьян при общей численности населения России немногим более 30 миллионов человек. То есть, говоря современным языком, от имени России она взяла каждого 30-го жителя нашей страны мужского пола и отдала их вместе с их собственностью, жильем, средствами производства и семьями в собственность своей обслуге. А поскольку сделано это было решением помазанницы Божьей, что в ту эпоху имело для нашего народа особое, исключительное значение, то со временем получился неразрешимый тупик: якобы по Божьей воле и сами люди стали никем, и все, что им когда-то законно принадлежало, вдруг стало чужим имуществом. После подавления восстания Емельяна Пугачева (1773–1775) сопротивляться этому было некому. А позднее случилась старая история: кто добровольно захочет расстаться с когда-то заполученной собственностью, да еще такой огромной? Освободить крестьян от рабства было возможно только при условии, что им одновременно будет возвращено отнятое решением императриц имущество, а вот его-то никто возвращать и не собирался. Даже столь восхваляемые нынче «свободолюбивые» декабристы в большинстве своем требовали освобождения крепостных крестьян по-английски — вышвырнуть на улицу и пусть выживают, как сумеют! А имущество дворян священно, его не тронь! В конце концов, так и попытались выйти из «романовского тупика» в 1861 г., за что и получили 1917 г. с последовавшей затем жесточайшей, но вполне справедливой резней дворянства — не жлобствуй, а не смог удержаться от грабежа, даже помазанником Божьим благословленного, — плати[27]. Когда же начинаются интеллигентские рассуждения о том, что дворяне служили империи и за то получали справедливое вознаграждение, остается только руками развести. А крестьяне империи не служили? Или что, победы в многочисленных войнах одерживались исключительно дворянами и именно они в основном проливали кровь за Отечество? Однако и А. В. Суворов, и М. И. Кутузов в своих победах ставили на первое место русского солдата, то есть крепостного крестьянина — бесправного раба. Именно о неизбежности расплаты за такое отношение к собственному народу со стороны самодержавия первым из 30 миллионов соотечественников сказал А. Н. Радищев.

За то и получил по полной программе. Ведь умная Екатерина II сразу поняла, что расплату сулят именно ей и ее потомкам за ее же дела. Да еще в какое время автор взялся сулить царице грядущие кары — в те дни, когда во Франции расплачивались за подобные, но куда менее жестокие решения Людовик XVI и Мария-Антуанетта. Недаром чуть ли не половина пометок императрицы на книге Радищева указывают на близость идей автора идеям вождей французской революции. «Путешествие…» попало в руки Екатерине II в самый пик испуга, когда самодержица почти не владела собой. Неизбежно возникли подозрения в заговоре, и началось следствие.

6

Надо признать, что основания для таких подозрений у императрицы были. Ведь не зря впоследствии при дворе ходили слухи, будто Екатерина умерла не естественной смертью, а погибла в результате дворцового заговора. История эта носит мистический характер и уже более 200 лет циркулирует в мире профессиональных историков, хотя и не имеет под собой никакого документального подтверждения, за исключением мемуаров французского короля Карла X (1824–1830), носившего в те годы титул графа д’ Артуа. Именно из записей француза историки узнали о страшном видении Екатерине И, случившемся за неделю до ее кончины. Свидетелей у этих событий было относительно много.

Тем вечером императрица легла спать как обычно. В соседних апартаментах оставались бодрствовать дежурные фрейлины. Примерно через час Екатерина вышла из своей спальни и, не говоря никому ни слова, прошла в сторону тронного зала. Первоначально дамы были очень смущены, затем стали обсуждать случившуюся странность. Неожиданно двери спальни императрицы распахнулись — на пороге появилась сама Екатерина. Она сердито спросила: почему фрейлины разговаривают так громко? Они мешают ей заснуть! Испуганные дамы объяснили причину своего поведения. Екатерина усмехнулась и немедленно в сопровождении фрейлин и вызванных дежурных офицеров направилась в указанном направлении. Когда возглавляемая императрицей группка вошла в тронный зал, они увидели жуткое зрелище: огромное помещение было освещено призрачным зеленым светом, а на троне у противоположной стены восседала сама Екатерина, одетая в привычный ночной халат, и явно рассматривала вошедших. Не узнать императрицу было невозможно — в старости она сильно растолстела, заплыла жиром, и найти в Петербурге другую женщину таких форм и объемов было практически невозможно (известные нам портреты Екатерины II в старости откровенно лгут). Едва увидев своего двойника, императрица страшно закричала и упала без чувств. Пока свита суетилась вокруг нее, видение исчезло, а вместе с ним пропал и зеленый свет.

Продолжение этой истории я слышал от старых ленинградских историков, которые ссылались на рассказ директора Эрмитажа в 1909–1918 гг. Дмитрия Ивановича Толстого (1860–1940). Пересказываю, как запомнил, но не называю имен, поскольку речь идет о доверительных личных беседах. После второго раздела Речи Посполитой (1793) Екатерина II велела привезти в Петербург трон Станислава Понятовского[28] и сделать из него стульчак для отхожего места. Отверстие в стуле открывалось в комнату этажом ниже. В последние годы жизни, восседая на троне польского короля, обычно и справляла естественную нужду российская императрица. По официальной версии, утром 5(16) ноября 1796 г. на этом троне Екатерину II хватил апоплексический удар (инсульт), через сутки она умерла. Однако рассказывали и другое: будто на самом деле во время ее пребывания на польском троне из нижней комнаты чья-то сильная опытная рука проткнула несчастную тонкой острой стальной пикой-иглой чуть ли не насквозь. Императрица мгновенно потеряла сознание и уже не пришла в себя, лишь изо рта ее постоянно шла кровавая пена, и агония ее более походила на агонию посаженного на кол человека, чем на жертву инсульта. Екатерина была такой толстой, что шестеро здоровенных мужчин с трудом дотащили ее до опочивальни, но поднять на кровать так и не смогли, а уложили на полу на красный сафьяновый матрац (кровь на нем была не заметна!). И инсценировку «видения», и убийство приписывают заговору масонов и полагают, что наследник престола Павел Петрович, которого по исчезнувшему после кончины Екатерины II завещанию следовало отстранить от престола, был в курсе заговора.

Но это было потом. А в 1790 г. Радищев не только написал антикрепостническую книгу против самодержавия Екатерины, но и, будучи противником масонства как такового, умудрился посвятить ее своему другу, одному из вождей российского масонства А. М. Кутузову, с 1787 г. проживавшему в Берлине, где он изучал практику немецких розенкрейцеров. Назначенное следствие, которое вел начальник Тайной экспедиции, «домашний палач кроткия Екатерины» и «кнутобойца» Степан Иванович Шешковский (1727–1794), контролировала сама императрица.

Последующие события столь запутаны позднейшими трактователями, да и не интересны для нашего рассказа, что скажем о них очень коротко. Состоялся суд, Радищева приговорили к смертной казни, которую Екатерина II, то ли уступая общественному мнению, то ли решив, что сильно перегнула палку и наказывает маловиновного, заменила на 10 лет ссылки в Илимск (хотя по закону Радищева следовало отправить на каторжные работы). Из Петербурга Александра Николаевича вывезли закованным в кандалы и одетым в драный солдатский тулуп, но уже на следующий день он получил отличную теплую одежду, его стали хорошо кормить и вежливо с ним обращаться. По дороге он писал стихи (одно из них — приведенный в начале этой главы эпиграф) и старательно избегал встреч с местными обывателями, очень им интересовавшимися. Такое отношение властей к ссыльному обычно объясняют письмами А. Р. Воронцова к губернаторам, через подведомственные территории которых следовал Александр Николаевич. Хотя такое объяснение весьма сомнительно: вряд ли губернаторы пошли бы против воли императрицы ради дружбы с ее вельможей. В Илимск лишенный дворянства и имущества Радищев прибыл вместе с семьей (!) и поселился в специально для него построенном доме, который он велел перестроить и расширить. О нищете «лишенных средств» говорить не приходится, а «каторжные работы» заключались в чтении книг, сочинении философских трактатов и исследовательской работе по поручению А. Р. Воронцова. Младенцу понятно, что не могло все это происходить без ведома Екатерины II, и Радищев об этом знал, но обиду на самодержицу ее верный паж сохранил на всю оставшуюся жизнь.

7

Однако вернемся к «Путешествию из Петербурга в Москву». Нам эта книга интересна прежде всего тем, что именно в ней Радищев подвел итоги своим многолетним размышлениям о праве человека на самоубийство и даже о благе самоубийства в определенных ситуациях. Речь идет о главе «Крестьцы», о знаменитом наставлении отца, провожающего двух сыновей в дальний путь. Умудренный жизнью муж говорит: «Если ненавистное счастие истощит над тобою все стрелы свои, если добродетели твоей убежища на земли не останется, если, доведенну до крайности, не будет тебе покрова от угнетения, — тогда воспомни, что ты человек, воспомяни величество твое, восхити — венец блаженства, его же отъяти у тебя тщатся. Умри.

В наследие вам оставляю слово умирающего Катона[29], Но если во добродетели умрети возможешь, умей умреть и в пороке и будь, так сказать, добродетелен в самом зле. Если, забыв мои наставления, поспешать будешь на злые дела, обыкшая душа добродетели востревожится; явлюся тебе в мечте. Воспряни от ложа твоего, преследуй душевно моему видению. Если тогда источится слеза из очей твоих, то усни паки; пробудишься на исправление. Но если среди злых твоих начинаний, воспоминая обо мне, душа твоя не зыбнется и око пребудет сухо… Се сталь, се отрава. Избавь меня скорби; избавь землю поносныя тяжести. Будь мой еще сын. Умри на добродетель».

О чем здесь еще говорить? Радищев дословно описал свою гибель через двенадцать лет после публикации «Путешествия…». Вопрос в ином: Александром Николаевичем было рассказано его предчувствие или самоубийство было им совершено по книжному рассказу? Это никому не ведомо, и вряд ли когда кто-либо узнает правду. Каждый вправе выбрать свою версию.

В уже известной нам книге И. Паперно рассматривает процитированный фрагмент в иной, но не менее важной плоскости: «Александр Радищев… занял другую позицию в вопросе о бессмертии души. Самоубийство было для Радищева актом полного освобождения — от власти земных тиранов и от всеобъемлющего страха смерти. Пример такого самоубийства он нашел в «Катоне» Аддисона…образцовый отец в главе «Крестьцы», наставляя своих детей в правилах добродетельной жизни, дает им завет умереть, если «доведенну до крайности, не будет тебе покрова от угнетения», рассуждая в терминах, соединяющих фразеологию античной гражданственности с христианской терминологией».

Ю. М. Лотман в «Беседах о русской культуре» очень глубоко проанализировал идею смерти и бессмертия в трудах Радищева[30], и именно этот анализ во многом разъясняет трагический финал великого романтика. Рассуждения эти столь значимы для России XXI в., что не процитировать их, пусть и не полностью, я просто не имею права.

Лотман пишет: «Так, например, построен знаменитый трактат «О человеке, его смертности и бессмертии». Его объединяющая мысль — необходимость героической личности, готовой отдать жизнь за свободу человека. Далее разбираются два варианта: человеческое существо материально, со смертью кончается для человека все, и — душа бессмертна и смерть — лишь переход к высшей форме жизни. Радищев не отдает предпочтения ни той, ни другой концепции, и за это его неоднократно упрекали, обвиняя в эклектике, непоследовательности или же предполагали цензурные уловки — спасительное средство для тех, кто не может совладать с материалом. Радищев же сам дал очень ясный ответ: человек может думать, что с жизнью все кончается, или предполагать бессмертие души. Но в любом случае он должен преодолеть страх смерти и быть готовым принести себя в жертву своим убеждениям.

Таким образом, основной поворот убеждений Радищева — педагогический. Надо воспитать героизм, и для этой цели могут быть использованы все философские концепции, на которые можно опереться. Зато в идее героизма у него никогда не было ни колебаний, ни двойственности. Более того, он создал (и попытался осуществить на практике) целую концепцию героизма: мир погружен в рабство, но рабство не есть естественное состояние человека. Даже насилие не может объяснить загадку возникновения деспотизма, человек создан для свободы, и он везде в цепях…[31] Просветители склонны были объяснять это глупостью народа, его темнотой и суеверием, поскольку утверждение, что рабство — результат насилия, вступало в противоречие с тем, что угнетатели всегда находятся в меньшинстве и, следовательно, с просветительской точки зрения, сила не на их стороне… Естественная «глупость» дураков и животных противостоит противоестественной глупости рабов.

Для западного просветителя основной задачей было сформулировать истину, для русского — найти пути ее осуществления. Это придавало русскому Просвещению специфическую окраску: соединение практицизма и утопизма. Необходимо было указывать пути осуществления идеалов, а любые из этих путей заведомо были утопическими.

Радищев разработал своеобразную теорию русской революции, которую он тщательно обдумывал на протяжении долгих лет. Рабство противоестественно. Быть рабом так же противоречит самой природе человека, как, например, постоянно стоять вверх ногами. Но люди доверчивы и неинициативны: стоять вверх ногами сделалось их вековой привычкой. Привычки, обычаи, традиции для просветителя — именно те силы, которые противостоят разуму и свободе. Для борьбы с ними необходим «зритель без очков» (так называл Радищева А. Р. Воронцов), то есть тот, что смотрит на мир свежим взором философа. Свобода начинается словом философа. Услышав его, люди осознают неестественность своего положения. Как человеку, привыкшему мучительно стоять вверх ногами, достаточно простого слова: «Глупец, стоять надо вверх головой!», так слово философа рождает свободу…

Однако исторический опыт внес изменения. Просветитель останавливался с изумлением не только перед фактами рабства и деспотизма — само существование народного долготерпения оставалось для него загадкой. Все слова были уже сказаны философами Просвещения, но это не привело к свободе. Народы оставались равнодушными к истинам просветителей или осуществляли их в кровавых и, по мнению Радищева, искаженных формах. Разбудить народ оказалось не так просто. Якобинская диктатура не вызвала сочувствия Радищева. Он увидал в ней все тот же деспотизм в других одеждах. Позже Герцен выразил самую сущность трагедии Просвещения, сказав, что тайна мировой истории — это загадка человеческой глупости. Именно эта загадка заставляла Радищева мучительно искать выход за пределы человеческой глупости…»

Даже младенцу понятно, что в данный отрывок Лотман вложил собственное объяснение невозможности существования социалистического общества, равно как общества демократического и утопичность, более того, историческую пагубность основных идей гуманизма в целом. В более узком аспекте приходится признать, что ученый в силу своего положения в советском обществе либо не задумывался над этим, либо умалчивал, но книга Радищева была обращена прежде всего к императрице, и прежде всего на ее разум рассчитывал автор. Расправа, сколько ни ожидал ее Александр Николаевич, оказалась слишком жестокой, чтобы не разочаровать писателя в лучших чувствах и фантазиях. Результатом стала нарастающая по жизни мизантропия. Вот слово и сказано! Этого слова и боялся Лотман, да и прочие исследователи вкупе с ним. Но весь выше процитированный фрагмент описывает путь Радищева к мизантропии. Именно он начал кильватерную колонну великих флагманов русской литературы — броненосцев-мизантропов, вековых и неколебимых охранителей национального российского[32] духа — Радищев, Гоголь, Фет, Лесков… Однако подробнее эту тему мы будем обсуждать в другой главе. Здесь же подчеркнем, что именно великая мизантропия и должна рассматриваться как первооснова самоубийства Александра Радищева.

8

Как же все произошло?

23 ноября 1796 г., менее чем через три недели после кончины Екатерины II, новый император Павел I повелел взять с Александра Николаевича обещание не писать более ничего против властей и ссылку в Сибири заменил ему постоянным пребыванием в личном имении — селе Немцово, которое, однако, стало собственностью не самого осужденного, а трех сыновей и дочери опального писателя, родившихся до его ареста. Так и жил лишенный всех прав Радищев в течение недолгого царствования крутого нравом императора. При этом большинство исследователей утверждают, что Павел I вернул ссыльного на родину назло покойной матери, поскольку все делал вопреки ее решениям.

Положение изменилось уже через две недели после убийства Павла I. 15 марта 1801 г. наследовавший ему Александр I, который был в добрых отношениях с А. Р. Воронцовым, дал Александру Николаевичу полную свободу. Вскоре писателя затребовали в столицу, и б августа 1801 г. Александр I назначил Радищева членом Комиссии составления законов при Государственном совете. Правда, ему был положен оклад в 1500 рублей в год, тогда как другие члены Комиссии получали не менее 2000 руб.

Назначение это состоялось после двукратного обращения с такой просьбой к императору председателя комиссии и близкого друга А. Р. Воронцова графа Петра Васильевича Завадовского (1739–1812).

О нем следует сказать особо, поскольку в литературе постоянно указывается, что именно под впечатлением от скандала с Завадовским Радищев и покончил с собой.

Род Завадовских ведется от польских дворян. Предки Петра Васильевича обосновались на Украине. В свою бытность генерал-губернатором Малороссии фельдмаршал П. А. Румянцев приметил сметливого молодого человека и назначил его правителем своей секретной канцелярии. Вместе с благодетелем Завадовский участвовал в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг., где Румянцев был главнокомандующим и прославился как великий полководец. Вместе с С. Р. Воронцовым Завадовский составлял текст Кючук-Кайнарджийского мирного договора, подведшего черту под этой славной победоносной кампанией. В 1775 г. Румянцев побывал в Санкт-Петербурге, Петр Васильевич его сопровождал и заинтересовал Екатерину II. Красавца оставили в столице, и два года он являлся фаворитом императрицы (1775–1777), соперником Г. А. Потемкина. Впрочем, соперничество это оказалось неудачным для Завадовского, и в 1777 г. его удалили от двора, не забыв при этом щедро одарить крепостными душами в Малороссии и Польше. В дальнейшем он исполнял второстепенные, но важные поручения власти. В частности, Завадовский 12 лет возглавлял строительство Исаакиевского собора, управлял двумя банками, занимался реорганизацией Пажеского корпуса и т. д. Во всех делах Петру Васильевичу очень помогала его многолетняя, еще со времен малороссийской молодости, дружба с личным секретарем Екатерины II Александром Андреевичем Безбородко (1747–1799), который при Павле I стал светлейшим князем и канцлером Российской империи. Однако едва Безбородко умер в апреле 1799 г., как Завадовский тотчас оказался в опале у императора и предпочел добровольно скрыться в своих поместьях.

Петр Васильевич вернулся в Петербург сразу же после убийства Павла I. Новый император отвел ему видное место в своей администрации — Завадовский возглавил Комиссию составления законов при Государственном совете, в задачи которой входила законодательная подготовка либеральных послаблений в стране.

Уже после самоубийства Радищева Завадовский возглавлял с 1802 по 1810 г. Министерство народного просвещения. При нем было открыто много приходских училищ, учреждены учебные округа, в селах появились народные школы, в уездах — уездные училища, в губернских городах — гимназии, открыты университеты в Харькове, Казани и Дерпте; по идее Завадовского для подготовки учителей был основан главный педагогический институт и т. д. Другими словами, Петр Васильевич был довольно деятельный и разумный человек, хотя сам Александр I считал его бездельником и болтуном.

Будучи еще с екатерининских времен в дружеских отношениях с А. Р. Воронцовым, с его подачи Петр Васильевич, едва занял предложенный ему пост, сразу же стал просить Александра I о привлечении к работе в комиссии Радищева. В прошении на имя императора он писал: ««В Комиссии сочинения законов недовольно людей со способностями на сию по себе пространную часть; коллежский же советник Александр Радищев мог бы в сей работе быть полезен по своим дарованиям и склонности к письменному труду. Потому беру смелость просить об определении его в Комиссию членом. Отнюдь не умысел, как известно многим, а неосмотрительность и некое легкомыслие подвергнули его бедам за сочинение, выпущенное не ко времени. Но зато он понес толико тяжелое наказание, что, избавленный монаршим помилованием, потщится усердною службою оправдать милость». Это послание имело особый вес, поскольку Петр Васильевич в 1790 г. был среди тех, кто поставил свою подпись под смертным приговором Радищеву. Просьба Завадовского была удовлетворена, так же как позже Александр I исполнил и вторую его просьбу — вернул Радищеву орден Святого Владимира 4-й степени. Едва Александр Николаевич приступил к работе в комиссии, как Завадовский единственного его взял с собой в Москву на коронацию императора… Короче, граф отнесся к Радищеву со всей душой. Да и в самой комиссии работой его не загружали, он «никаких особых частей для составления уложения не имел и упражнялся на полной свободе…».

За годы ссылки хозяйственные дела Радищева были очень расстроены. Для разрешения своих проблем писатель часто обращался к Завадовскому, и тот не раз ходатайствовал за своего сотрудника перед императором: то просил повысить оклад, то рассмотреть вопрос о единовременной помощи на довольно большую сумму — около 15 тысяч рублей. Другие члены комиссии не раз высказывали свое смущение по этому поводу.

Надо сказать, что положение Александра Николаевича в петербургском свете значительно упрочилось. Характерна история, описанная Павлом Александровичем Радищевым: «Отец Радищева имел процесс с Козловым[33] о 300 душах без земли. Дело его было правое, но Козлов был сенатор и замедливал его решение, а оно было начато еще матерью Николая Афонасьевича. Сенаторы говорили Радищеву: «Александр Николаевич, пусть отец твой отдаст тебе этих крестьян, мы тебе решим сейчас твое дело; оно правое». Кроме крестьян, число которых, по новым ревизиям, возросло до 700 душ, приходилось получить с Козлова, за владение ими, иску — от 100 до 150 тыс. рублей. Но Александр Николаевич никогда не подумал предложить этого своему отцу, а дело после его смерти было проиграно»[34].

Из этой истории видно, что авторитет многолетнего ссыльного Александра Николаевича был в Сенате во много раз выше авторитета не только его отца, уважаемого помещика, бывшего предводителя уездного дворянства, но и сенатора Козлова — своего человека в важнейшем правительственном органе. С отцом же после возвращения Радищева из ссылки отношения у писателя не сложились. Когда Николай Афанасьевич узнал, что в Илимске Александр женился на свояченице, сестре покойной жены, старик фактически отказал ему от дома, причем был поддержан всеми родственниками, кроме уже парализованной на то время Феклы Степановны. Более того, узнав о самоубийстве сына, отец вознамерился ехать в Петербург и умолять императора лишить трех младших детей покойного, которых он считал незаконнорожденными[35], права на ношение фамилии Радищев и дворянства. Александр I отнеся к детям самоубийцы весьма благосклонно: двух девочек он велел определить в Смольный монастырь, а шестилетнего Афанасия[36] — во 2-й Кадетский корпус.

Мы не знаем, что на самом деле случилось с Александром Николаевичем в последний год жизни. Дети его впоследствии все время указывали на душевную болезнь, которая развивалась у их отца все более и более. В те времена ее называли ипохондрией. Но вот откуда взялась сама ипохондрия?

В литературе обычно рассуждают о том, что, будучи приглашенным в Комиссию составления законов и узнав о пожелании Александра I, чтобы Радищев изложил «свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений», писатель наивно решил, будто настало время великих реформ. Потому и стал готовить проекты по отмене крепостного права, телесных наказаний и (о, ужас!) привилегий дворянства в силу равенства всех перед законом!!! Поначалу над ним только посмеивались, а Воронцов однажды даже в шутку назвал Радищева демократом. Но постепенно упорство Александра Николаевича в бессмысленных писаниях, а пуще того — в словесных рассуждениях стало всем надоедать. Наконец настало время, когда от него отвернулись все его покровители, даже многолетний защитник Воронцов. Оно и понятно: в комиссию Радищева брали на условии, что он давно отрекся от идей, высказанных в «Путешествии…», а тут своими проектами писатель компрометировал прежде всего ходатаев за него. Уговаривать уже не было сил. В конце концов, по воспоминаниям современников, граф Воронцов, потеряв терпение, «жестоко выговаривал Радищеву и требовал, чтобы он перестал заниматься вольнодумством», иначе с ним «поступлено будет хуже прежнего». Но писателя уже несло, он просто не мог остановиться.

Последняя капля в чашу долготерпения упала в сентябре 1802 г. В тот день, едва Александр Николаевич пришел в комиссию, его пригласил к себе в кабинет Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839), к тому времени самый влиятельный после Завадовского и Воронцова и самый активный сотрудник комиссии. Разговор за закрытыми дверями был долгий, и Радищев вышел после него в разбитом состоянии, держась рукой за сердце. Еще бы, если представить, как тридцатилетний парень поучает жизни и выговаривает повидавшему виды пятидесятилетнему мужчине.

Следом Александра Николаевича пригласили к Завадовскому. Вот об этой беседе различные источники рассказывают по-разному. В либеральной и особенно в советской литературе пишут, что Завадовский наорал на подчиненного и даже пригрозил ему новой ссылкой в Сибирь. В прогосударственной литературе XIX в. преобладала история о том, как по ходу разговора граф добродушно пожурил Радищева за «молодость его седин» и сказал ему с дружеским упреком: «Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему! Или мало тебе было Сибири?»

В любом случае, в тот день слово «Сибирь» засело Радищеву в голову, он «сделался задумчив, стал беспрестанно тревожиться…». Без каких-либо реальных оснований писатель решил, что «до него добираются». Весь вечер он говорил об этом со своими детьми.

Утром 11 сентября 1802 г. Александру Николаевичу стало совсем дурно от разгулявшихся нервов, и между 9–10 часами утра ему пришлось принять успокоительное. Сын Павел, окончивший в том году Морской кадетский корпус и уже служивший мичманом, как раз готовился чистить мишуру[37] на своих эполетах. Для этого на столе находился приготовленный им большой стакан крепкой (царской) «водки». Так называется смесь кислот: азотной кислоты (HN0_3) — 1 объем и соляной кислоты НС1–3 объема. В таком сильнейшем окислителе легко растворяются даже золото и платина, которые не может взять более ни одна кислота. Неожиданно Радищев схватил этот стакан и на глазах сына залпом его выпил. Затем у него в руке оказалась остро наточенная бритва, которой Александр Николаевич попытался перерезать себе горло. Павел успел перехватить его руку и не позволил зарезаться.

— Теперь я буду долго мучиться! — горестно воскликнул самоубийца. И был прав. Несчастный умирал в ужасных страданиях до 1 часа ночи.

Важнейший эпизод в этой истории: обычно Радищева пользовал полковой доктор, но теперь из дворца к нему был послан личный врач Александра I лейб-медик баронет Джеймс (Яков Васильевич) Виллие (1768–1854). Значит, далеко не последним человеком был в Санкт-Петербурге Александр Николаевич, если сам государь проявил о нем такую заботу.

Известно, что, признав невозможность помочь страдальцу, Виллие имел с умирающим очень продолжительную беседу. При этом присутствовал Павел Радищев. В своих воспоминаниях он только записал, что Радищев попытался объяснить врачу причины своего самоубийства, но Павел не счел нужным изложить содержание разговора, поскольку счел его длинным и невнятным. Однако ряд исследователей предполагают, что Радищев-младший вынужден был молчать по цензурным соображениям. Недаром говорят, что речь свою Александр Николаевич закончил словами: «Потомство отомстит за меня!» Впрочем, эти слова ранее были записаны самим Радищевым на бумаге. Виллие же по поводу их беседы сказал: «Видно, что этот человек был очень несчастлив».

Как бы там ни было, но факт самоубийства сохранили в тайне, скорее всего, с согласия Александра I. Официально было объявлено, что он умер от чахотки. Более осведомленным лицам разъяснили, что Радищев принял яд по ошибке, намереваясь запить лекарство водой.

Дети писателя, как уже говорилось выше, настаивали на том, что отец их погиб в результате психического заболевания.

Погребен Александр Николаевич Радищев был по православному обряду на Волковом кладбище в Петербурге.

9

Итак, перед нами типичный самоубийца, но не типичный человек в истории. А потому версий причин его трагедии несколько, одна романтичнее другой. Прежде чем попытаться разобраться с ними, отметим гадостные стороны совершенного Радищевым деяния, его гиперэгоистический элемент, свойственный большинству самоубийств и не имеющий никакого оправдания.

Прежде всего отцом-кормильцем и вдовцом (!) были брошены на произвол судьбы трое малолетних детей (младшему сыну, как я уже писал, было всего б лет), да еще и не признанных почти всеми родственниками, за исключением парализованной матери самоубийцы и только-только поступившего на военную службу его старшего сына. Хуже того, отец Радищева, пользуясь смертью своего отпрыска, намеревался лишить внуков-сирот вообще каких-либо гражданских прав и состояния. Никакие идейные соображения и светлые помыслы, никакие обстоятельства в данном случае не могут служить для Александра Николаевича оправданием. Радищев поступил как вздорный, истеричный, самовлюбленный эгоист. Спасибо Александру I и А. Р. Воронцову, позаботившимся о сиротах.

И не менее существенный вопрос: а был ли мальчик? Имелись ли в самом деле причины для такого неадекватного видения мира и ближнего окружения, чтобы сводить с жизнью счеты? Вот здесь надо отказаться от целого ряда стереотипов, навязываемых нам со школьной парты. Только при таком условии можно попытаться разобраться со случившейся трагедией.

Прежде всего все три русских императора, восседавших на российском престоле со времени убийства Павла I и до отмены крепостного права, были убежденными противниками последнего! Но в отличие от царя-освободителя Александра II, его предшественники четко сознавали свою ответственность перед обществом и государством, особенно Николай I. А потому они понимали, что просто так, одним законодательным актом решить проблему крепостного права невозможно, страну надо было готовить постепенно, создавая социальные, экономические и духовные условия для столь коренных преобразований. Даже знаменитый Фредерик де Лагарп (1754–1838), швейцарский юрист, искренний демократ, учитель Александра I, был вынужден признать, что в России единовременное освобождение крестьян невозможно — необходим длительный период просвещения и обучения, иначе огромные массы населения в кратчайший срок будут ограблены жуликами, авантюристами и теми же дворянами, окончательно разорены и пущены по миру, а экономике страны будет нанесен смертельный удар.

Понимали необходимость отмены крепостного права и многие близкие ко двору аристократы. Кстати, без каких-либо поучений Радищева. Но так же как сам император, они понимали необходимость подготовки населения к этому. Мало кто знает, но среди многих разработал свой проект отмены крепостного права даже Алексей Андреевич Аракчеев (1769–1834), которого мы приучены знать как ярого крепостника, консерватора и злодея, автора идеи военных поселений. К великому удивлению, проект его гораздо серьезнее и человечнее подобных проектов Радищева или тех же декабристов. Если сказать кратко, то Аракчеев предлагал Российскому государству поэтапно выкупить крестьян у помещиков, переведя таким образом императорское и государственное вознаграждение дворянам людьми и их имуществом в финансовое выражение. Выкупать крестьян предполагалось вместе со всем скарбом и домами, а также с 2 десятинами земли на душу. А в течение того времени, пока будет проходить выкуп, людей следовало учить хозяйствовать и торговать, многие крестьяне даже элементарно не умели пользоваться деньгами и считать. Если бы была проведена аракчеевская реформа, то о революциях начала XX столетия и речи бы не было. Но история, как мы помним, не знает сослагательного наклонения.

Да и когда было проводить такую или любую иную реформу? Первая половина царствования Александра I прошла под знаменем наполеоновских войн, причем вплоть до 1812 г. Россия в них была побитой стороной. Оставшееся десятилетие страна выбиралась из послевоенной экономической ситуации. Царствование Николая I началось восстанием декабристов, которое политически в один день на несколько десятилетий отбросило Россию обратно в XVIII в. и пресекло всякую возможность проведения каких бы то ни было реформ, что в конечном итоге привело к Крымской катастрофе. Крепостное право было поспешно отменено при Александре II в самом худшем, позорно глупом виде, что в конечном итоге и обрушило российскую монархию.

Помните прошение П. В. Завадовского о включении Радищева в состав комиссии? «… Неосмотрительность и некое легкомыслие подвергнули его бедам за сочинение, выпущенное не ко времени».

«Путешествие…» в документе, направленном самому императору, не осуждается, но лишь указывается, что книга появилась несвоевременно! Здесь-то и кроется тайна конфликта Радищева с руководителями комиссии. Претензии к нему были не в самих его предложениях, а в том, что они были преждевременны, ждать же и готовиться к реформам Александр Николаевич не хотел. Он горел нетерпением и любую задержку и тем более любой отказ или критику воспринимал как оскорбление. Бесспорно, жизнь доказала, что Радищев был прав и можно столетиями ждать подходящего момента для реформ, пока жизнь сама не принудит их провести в спешном порядке. Однако следует понять и принять и точку зрения противной стороны — боялись вызвать искусственную катастрофу.

Вспомним также, когда Радищев требовал рассмотрения и утверждения его проектов? Через полгода после убийства Павла I и восшествия Александра I на престол он был приглашен к участию в подготовке реформ, о которых тогда на государственном уровне вообще заговорили впервые в многовековой истории нашей страны. Через год после этого Радищев покончил с собой в знак протеста, что принимаются не устраивающие его решения.

При этом радикально-революционные проекты его, подрывающие экономические и социальные основы жизни российского дворянства и одновременно разоряющие отечественное сельское хозяйство, были предложены примерно через четверть века после подавления восстания Пугачева, через 12 лет после начала Великой французской революции, менее чем через 9 лет после обезглавливания Людовика XVI и Марии-Антуанетты и через 8 лет после того, как палач показал ликующей толпе головы гильотинированных Максимилиана Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и других вождей якобинской диктатуры, через 3 года после Итальянского похода Суворова во время первого столкновения России с наполеоновской Францией и в тот год, когда Наполеон Бонапарт провел через сенат декрет о пожизненности своих полномочий, заодно он готовился к принятию императорского титула. Все эти события, во многом определившие судьбы человечества и России, происходили не когда-то, а на глазах тех людей, кому Радищев предлагал рассмотреть свои проекты. Причем они знали об этих событиях не понаслышке, а либо в них участвовали, либо были информированы непосредственно многочисленными французскими аристократами, нищими и обездоленными, которые толпами побирались при русском императорском дворе. И после этого кто-то назовет Радищева серьезным человеком, а его проекты — достойными рассмотрения на государственном уровне? Думаю, любой другой человек на месте Завадовского стер бы Александра Николаевича в порошок, а не шутил бы и не пенял ему дружески.

Кстати, сам Завадовский в том же 1802 г. возглавил Министерство народного просвещения, то есть именно он в течение последующих 8 лет выполнял важнейшую задачу в подготовке к отмене крепостного права.

10

Итак, каковы же версии причин самоубийства Александра Николаевича Радищева, предлагаемые современными историками и литературоведами.

Ю. М. Лотман прекрасно сформулировал основную точку зрения большинства: «Размышляя над проблемами рабства и свободы, Радищев подошел к вопросу, обсуждавшемуся еще французскими философами. Последние видели свою миссию в том, чтобы произнести слова истины, — Радищеву существенно было, чтобы слова эти были услышаны. Так появляется мысль о том, что истина требует пролития крови. Но не той крови, которая щедро обливала доски гильотины, а крови философа, проповедующего правду. Люди поверят, полагал Радищев, тем словам, за которые заплачено жизнью.

Одно слово, и дух прежний

Возродился в сердце Римлян,

Рим свободен, побежденны Галлы;

зри, что может слово;

Но се слово мужа тверда…

«Муж твердый» — это герой-философ, оплачивающий истину собственной кровью. С этой точки зрения, преследования философов деспотами — своеобразная проверка истины его философии». «Трагедия Радищева была не в том, что его приговорили к смертной казни, а потом сослали в Сибирь, а в том, что ожидаемый им взрыв не произошел. Народ промолчал, слова остались неуслышанными. «Народ наш книг не читает», — горько заметил Радищев позже». ««Героическое самоубийство» и его политические последствия были предметом многолетних размышлений Радищева, и в этом смысле его собственное самоубийство предстает в нетрадиционном свете. Пушкин, видимо (со слов Карамзина), объяснил поступок Радищева испугом перед шутливой угрозой Завадовского. Эта версия, конечно, тенденциозна, так же как и процитированные Пушкиным слова Карамзина: «Честный человек не должен заслуживать казни». Мы сказали, что Радищев ожидал от издания «Путешествия из Петербурга в Москву» не литературных, а исторических последствий. Такие же представления он, вероятно, связывал и со своей гибелью».

Отметим, что единственный, кто испугался, будто самоубийство Радищева взволнует или даже взбунтует общество, был милый Н. М. Карамзин. Он сразу же стал публиковать статьи, доказывающие, что у человека нет права лишать себя жизни. Это автор-то «Бедной Лизы»!

Далее Лотман рассуждает: «…самоубийство автора «Путешествия» выглядит как мгновенное, под влиянием аффекта, необдуманное действие. Радищев думал о самоубийстве долгие годы, но в момент действия все оказалось роковым образом неподготовленным. У него, видимо, не нашлось яда, и он выпил «крепкой водки»… Страшные мучения заставили Радищева перерезать себе горло. Перед нами — все признаки аффекта, мгновенно принятого решения. Но посмотрим описание смерти Митридата в поэме Радищева «Песнь историческая». Строки эти писались почти непосредственно перед самоубийством.

Он мечем свою жизнь славну

Ненадежную исторгнул,

Не возмогши ее кончить

Жалом острым яда сильна…

Таким образом, историк, размышляющий над гибелью Радищева, наблюдает одно и то же событие как бы в двух пучках света: один высвечивает из темноты сурового римлянина и философа-рационалиста, строящего свою жизнь не под влиянием импульсов, а следуя нормам книжного героизма. Другой луч освещает нам страстного, экспансивного человека, силой разума подчиняющего свои душевные движения чуждым им требованиям теории.

Один из секретов личности и биографии Радищева состоит в том, что по темпераменту и характеру он был прямой противоположностью той личности, роль которой он сам себя заставлял разыгрывать всю сознательную жизнь».

Иную точку зрения высказал Н. Я. Эйдельман:

«Жизнь предлагала Радищеву три пути. Один путь — стать, «как все», примкнуть к крепостникам; это ему отвратительно, невозможно.

Другой путь — революция, «Путешествие из Петербурга в Москву». Как видно, Радищева туда тянет; время от времени он действительно берется «за старое». Но притом — сомнения, разочарования; оптимизм 1790 г. в немалой степени поубавился.

Оставался третий путь: мирное просвещение, реформаторство. Новый царь Александр I, сравнительно либеральное начало XIX в. (по выражению Пушкина, «дней Александровых прекрасное начало») — все это порождало иллюзии о больших возможностях такого пути, о пользе легальной государственной деятельности. И Радищев постарался двинуться третьей дорогой, но очень скоро убедился, что это не для него. Мы не будем настаивать, что он был абсолютно прав, а все другие не правы; в тот период активно действовали, в определенном смысле способствовали прогрессу такие люди, как Державин, Карамзин, старый начальник Радищева Александр Воронцов; позже — Сперанский. Иначе говоря, действительно существовали возможности мирной, легальной просветительской деятельности. Но не для Радищева.

По его понятиям, это было нечестно, невозможно. Выходило, что все три дороги ему заказаны, как в сказке — «направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь… голову потеряешь».

В таком положении, при таких сомнениях любая мелочь, злое словцо, любые завадовские могут стать той последней каплей яда, которая создаст смертельную дозу.

Наследием Радищева справедливо считается его революционная мысль, революционная книга. Заметим, однако… что и сомнения, метания, даже самоубийство Радищева — все это тоже завещано потомкам для обдумывания». Говоря проще, Александр Николаевич ускорил свой уход, из жизни, потому что был искренним революционером.

Г. Ш. Чхартишвили (Борис Акунин) в книге «Писатель и самоубийство» высказал более примитивную, унижающую Радищева версию причин его гибели. Впрочем, ее придерживалось большинство современников самоубийцы. «Председатель комиссии граф Завадовский разгневался и пригрозил мечтателю повторной Сибирью… Для Радищева оказалось достаточно одной угрозы повторного унижения. Он занервничал, стал всем говорить, что «до него добираются», и уже не мог думать ни о чем другом». Далее автор описывает само событие. Другими словами, раскисший с перепугу писатель предпочел поскорее сбежать от новых передряг в небытие.

Таковы основные предположения причины самоубийства писателя. Нюансы оставим в стороне.

11

Рассказу о гибели Радищева Г. Ш. Чхартишвили предпослал небольшое, но, на мой взгляд, весьма любопытное рассуждение об интеллигенции. ««Интеллигентская» линия в российском суициде обозначилась с конца XVIII века, когда в России появилось это качественно новое сословие, столь упорно не поддающееся дефиниции[38]. Попробуем все же определить его основной видоопределяющий компонент. Дело явно не в «европейскости» — русские дворяне начали европеизироваться еще за сто лет до этого. Пожалуй, и не в какой-то особенной образованности, хотя она несомненно укрепляет и развивает «интеллигентность». Даже — возразим Боборыкину[39] — не в разумности и умственной развитости… Так в чем же дело? Что это за таинственный небиологический ген, некогда разделивший русское общество надвое?»(?)

В начале XXI в. к понятию «интеллигенция» предлагается подходить дифференцировано. Согласно социологу Г. Г. Силлиасте, этот слой нашего населения расслоился ныне на три страты (прослойки):

1) высшая интеллигенция — люди творческих профессий, развивающие науку, технику, культуру, гуманитарные дисциплины (подавляющее большинство их заняты в социальной и духовной сферах, меньшинство — в промышленности, т. н. техническая интеллигенция);

2) массовая интеллигенция — врачи, учителя, инженеры, журналисты, конструкторы, технологи, агрономы и другие специалисты (работают преимущественно в отраслях социальной сферы — здравоохранение, образование; в меньшей мере в промышленности; еще меньше в сельском хозяйстве или в торговле); 3) полуинтеллигенция — техники, фельдшеры, медицинские сестры, ассистенты, референты, лаборанты. По уровню жизни преобладающая часть этой страты в России живёт за чертой бедности.

Пожалуй, я согласен с теми, кто утверждает, что «интеллигенция» — это не столько сословие, сколько духовное состояние. И суть этого состояния очень проста, определяется понятием «уважение к личности». Прежде всего, разумеется, к своей собственной — то есть в чувстве собственного достоинства. Но сохранять собственное достоинство можно только тогда, когда не покушаешься на достоинство других людей. И уважать свою личность можно, только если с уважением относишься к другой личности. Все это, конечно, прописные истины, но ведь мы искали основу, принципиальную формулу, а она и не бывает чересчур мудреной.

Дворянство было первым русским сословием, которое перестали пороть, и в лучших представителях этого класса немедленно угнездилось то самое, неудобное для выживания, но неистребимое качество, которое и составляет сухой остаток «интеллигентности». В ее основе — чувство независимости и внутренней свободы. А за свободу, как известно, нужно платить, в том числе и самой дорогой ценой — жизнью. При Анне или Елисавете русскому дворянину и в голову бы не пришло накладывать на себя руки из-за такой ерунды, как десяток-другой «горячих», — а в XIX столетии для «интеллигента» одной угрозы физического воздействия было достаточно, чтобы предпочесть смерть. Дворяне из варшавского гарнизона, которые в 1816 году устроили весьма своеобразную обструкцию великому князю Константину Павловичу (он оскорбил двоих офицеров, и в знак протеста семеро их однополчан покончили с собой), еще не знали, что они «интеллигенты», и, вероятно, думали, что отстаивают шляхетскую честь. Но шляхетской чести не бывает, есть просто честь — и бесчестье. Годом ранее все тот же Константин замахнулся на конногвардейского поручика, но тот остановил руку великого князя, дерзко воскликнув: «Охолонитесь, ваше высочество! Никогда больше член царского дома и вообще начальник не осмеливался поднять руку — нет, не на офицера или дворянина, — а на любого человека, который держался с чувством собственного достоинства (номенклатурные работники всех времен этаких опознают сразу и хоть не любят, но уважают). К сожалению, мы плохо помним имена тех наших соотечественников, кто заплатил жизнью сначала за становление, а потом, в постсталинскую эпоху, за реставрацию русской «интеллигенции»».

Конечно, это не попытка дефиниции «интеллигенции», это типичная для интеллигента профанация проблемы с целью лишний раз выгодно представить публике себя и свое окружение. Прежде всего, сделано смешение «интеллигентности» как типа или характера поведения с социальной группой, называемой «интеллигенцией»; прилагательным автор (вслед, кстати, за многими его предшественниками) попытался подменить существительное. Это не просто не одно и то же, но зачастую эти понятия никак не связаны друг с другом. Согласен, о терминах не спорят, а договариваются, но под «интеллигенцией» обычно понимают образованную часть населения, занимающуюся интеллектуальным трудом, в частности творчеством. Все же качественные характеристики, которые интеллигенты зачастую пытаются приписать своей социальной группе как присущие преимущественно ей, на самом деле свойственны представителям любой другой социальной группы, причем в процентном отношении порой в гораздо большей мере, чем интеллигентам. Вся прочая аргументация, приведенная г-ном Чхартишвили, всего лишь игра с частностями. При такой методе анализа несложно вообще любые построения человеческого разума обращать в бессмыслицу хаоса. В одном можно безоговорочно согласиться с автором: интеллигенция и впрямь распоясывается там и тогда, где и когда перестают пороть за глупость и подлость и исчезает опасность для задницы «мыслителя». Но не об этом сейчас речь.

Мне пришлось столь основательно остановиться на проблеме интеллигенции по той причине, что трагедия Радищева во многом связана именно с ее неотторжимыми свойствами. И хотя я категорически отрицаю принадлежность Александра Николаевича к этой социальной группе, тем паче отрицаю утверждения, будто он является первым интеллигентом России, но при этом не могу отвергать очевидное относительно причин его самоубийства. Это второй из известных нам по счету после сушковского чисто интеллигентский суицид в России.

Недавно я услышал, что интеллигентов (преимущественно из «высшей» интеллигенции) нынче называют шестиухими. Расшифровка проста: у каждого интеллигента одна пара ушей своя, но за ними непременно выглядывают уши маркиза де Сада и Фридриха Ницше, которые сидят в его голове априори, а вполне возможно, что именно благодаря этой засевшей там парочке человек и становится интеллигентом. Конечно, не о физиологии разговор, вернее, не столько о физиологии, сколько преимущественно о философских постулатах, ими сформулированных. Маркиз де Сад с его идеей двух сословий, какие только и есть в человеческом обществе, — сословие рабов и сословие властителей — и с законом Договора, согласно которому Природа договаривается с Богатством и дарует ему все существующие формы разврата — все властители «порочны в добродетели» и «добродетельны в пороке». Фридрих Ницше с его аксиомой «Бог умер!» и с учением о герое-интеллектуале, о сверхчеловеке-интеллигенте, единственном, кто может спасти Корабль дураков, олицетворяющий весь мир и человечество в целом.

Иными словами, интеллигенты всегда видят неизбежные и тысячекратно выявленные как неизбежные и закономерные пороки власти, осуждают их и в зависимости от своего положения в данной системе государства либо возмущаются, либо оправдывают их. С другой стороны, как «сверхчеловеки» (речь, конечно, идет о «высшей» интеллигенции), они всегда «знают», что надо делать, чтобы избавить общество от этих пороков и зла власти, но, как правило, только в теории, которая на словах выглядит очень привлекательно, а на деле либо не осуществима, либо идеализирована и в действительности несет тем, кого берется облагодетельствовать интеллигент, еще худшую власть, помноженную на великие человеческие муки и страдания. Однако последнее обычно считается неизбежной жертвой, которую обязана принести облагодетельствованная толпа, ибо она просто не понимает, что благодетель борется во имя ее счастья и свободы, его просто неверно понимают одни и обманывают другие.

Ю. М. Лотман, как и любой культурный человек, отличный знаток учения Ф. Ницше, тонко отметил, что Радищев вслед за творцами европейского Просвещения одним из первых осознал всеобъемлющую глупость человечества и невозможность изменения положения людей к лучшему посредством обращения за поддержкой к массам или путем их образования. Однако при этом Александр Николаевич, как и весь разумный мир, находился в начале этого постижения, а потому был романтик. Ему не довелось понять, что его последователи подчинены тем же законам природы, что в их среде такое же процентное содержание дураков, что и во всем обществе, что по мере роста их числа будет расти и число дураков в их среде, пока не достигнет оно критической массы, и тогда сторонники его идей обратятся в еще худших монстров, чем его враги, и добро неизбежно станет еще худшим злом. Потому Александр Николаевич, как романтик, с верой в будущее, порочно отстранившись от личного настоящего, пошел путем древних ариев (в лице древних римлян) — он избрал для себя насильственную смерть как месть злодеям (с его точки зрения) и как призыв к народу о возмездии — а вдруг откликнутся! Наивно, глупо, подло… И при всем при том таков был конец светлейшего душой человека, столкнувшегося с природой людского естества и оказавшегося не в силах ее преодолеть. Над злом властвует только время, но оно никогда не исправляет и не учит, оно лишь позволяет обществу догнить до очередного взрыва кровавой, но всеочищающей революции. А затем все начинается по новой…

Глава 3

Кондратий Рылеев, Или Казнить нельзя помиловать (1795–1826)

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа;

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

К. Ф. Рылеев

1

В Санкт-Петербурге, на Исаакиевской площади, высится всемирно известный шедевр монументального искусства — памятник императору Николаю I. Изготовлен он по проекту создателя Исаакиевского собора архитектора О. Монферрана скульпторами П. К. Клодтом, H.A. Рамазановым и Р. К. Залеманом. Памятник был установлен очень быстро, его открыли уже 25 июля 1859 г., то есть через четыре года после кончины императора.

Туристам обычно говорят, что он славится уникальным инженерным решением: Петр Карлович Клодт (1805–1867) сумел так технически рассчитать центр тяжести скульптурной группы, что впервые в истории конь ее твердо стоит и держит на себе всадника всего на двух небольших опорных точках — на задних копытах, никаких дополнительных подпорок, как на других подобных монументальных произведениях, там нет. Во всем прочем современные искусствоведы памятник критикуют, причем более политически, чем с позиций искусства.

Главный аргумент: Николай I преклонялся перед Петром I и одновременно славился небывалой манией величия, в связи с чем памятник ему установлен на одной оси с Медным всадником с обратной стороны Исаакиевского собора. В чем здесь вина самого покойного императора и откуда взялась история о его «мании величия», вразумительно никто не объясняет, но ось эта не дает покоя уже многим поколениям историков и особенно авторам путеводителей по Северной столице.

Между тем именно идейная составляющая такого местоположения двух знаковых скульптурных символов нашего Отечества необычайно велика. И если Петр I, жестко вздыбив великую державу, залив ее кровью соотечественников и навязав ей власть иноземцев, все же заложил долгосрочные (но, к сожалению, не вечные) основы для процветания Российской империи, то Николай I стал у руля власти в критический период ее истории, когда государство в очередной раз оказалось на краю пропасти, зависло между бытием и небытием и никак не могло найти баланс устойчивого равновесия. Тогда-то именно император, подобно создателям названного памятника, зорко рассчитал точку опоры, силой собственной воли удержал страну от катастрофы и с великим трудом помог ей вернуться к нормальной жизни, пусть исторически и ненадолго, и лишь посредством личной диктатуры, но все-таки… К сожалению, эффектность масштабных реформ и победоносных войн обычно затмевает для праздной публики обыденность кропотливого труда по сбережению уже имеющегося, но это ничуть не умаляет ни достигнутого результата, ни роли личности охранителя в историческом процессе.

Как ни странно это звучит, но Петру I было гораздо легче, поскольку он стоял в начале новой России. Николаю I ужасно не повезло: именно на время его царствования выпала эпоха окончательного оформления страшной гремучей смеси любого социума — национальной бюрократии и национальной интеллигенции. Эта два неизбежных и жизненно необходимых начала любого общества — власть (хотя и корыстная, и самовлюбленная власть преимущественно жлобов и недоумков, но все же власть, ставящая отприродное зло подавляющего большинства людей хоть в какие-то рамки, позволяющие выживать и продолжать род), с одной стороны, и ум (хотя и сосредоточенный в основном в головах самовлюбленных и словоблудливых фантазеров, которые мало знают реалии жизни, но полагают себя пупом земли, а потому основательно склонны к анархии и разрушительству), с другой стороны, — нигде и никогда не могут существовать раздельно или сосуществовать мирно. Но в России, в отличие от других стран и народов, они почему-то если уж колотят друг друга, то непременно стараются прикончить противную сторону насмерть. И это при том, что интеллигент без бюрократа, равно как и бюрократ без интеллигента — каждый обречен на вымирание, ибо два сапога — пара, а без пары им прямой путь на мусорку.

Есть ли тайна в казни пяти вождей восстания 14 (26) декабря 1825 г. Бесспорно, есть. И весьма серьезная и неожиданная, о ней мало кто говорит и мало кто задумывается. Однако для того, чтобы попытаться вникнуть в саму постановку вопроса, читателю придется непредвзято посмотреть на Николая I и на все семейство Романовых того времени.

Поясню на примере. Легенду о «мании величия» работавшего в течение 30 лет на износ по 16–18 часов в сутки (говоря современным языком: практически без отпуска и без выходных) императора Николая I его обличители конструируют преимущественно на основании двухтомника французского аристократа маркиза Астольфа де Кюстина (1790–1856) «Записки о России» да на нескольких мимоходом брошенных, ни к чему не обязывающих фразочках любимых наших A.C. Пушкина и Л. Н. Толстого. Обширная мемуарная литература современников императора, напрочь опровергающая такую трактовку его личности, в расчет не берется — авторы не столь авторитетны или считаются ангажированными.

Маркиз де Кюстин, широко известный своими гомосексуальными похождениями и не раз битый за это в Европе, в 1839 г. в поисках любви направил стопы в Россию и был глубоко разочарован. В свое время Екатерину II весьма обеспокоила возможная бисексуальность будущего императора Александра I, потому ею своевременно были приняты радикальные меры, и с тех пор гомосексуализм при императорском дворе хотя и не преследовался (вспомним Ф. Ф. Вигеля или С. С. Уварова), но и не приветствовался. Так что отношение к де Кюстину в России оказалось весьма двойственное, а он, по слухам, был влюблен в самого Николая I.

В отместку по возвращении домой маркиз сочинил два тома «Записок о России», переполненные всевозможными инсинуациями, какие только можно было сочинить о нашей стране и о нашем народе. Книга традиционно была с восторгом принята европейскими интеллектуалами. По сей причине и поскольку до революции в России эта книга не издавалась, отечественная интеллигенция, как это обычно и бывает, провозгласила ее шедевром и вершиной истины о николаевском времени, обличением дикости, варварства и затурканности нашего народа. К примеру, русский историк Василий Васильевич Нечаев (1861–1918) без тени сомнения написал: «Добросовестность Кюстина, конечно, стоит вне всяких сомнений»!

Если мы отложим в сторону труды либеральных мемуаристов и всевозможных аналитиков, но почитаем личную переписку Николая I, то неизбежно признаем глубокий ум, совестливость и высокий аналитический талант российского императора. Правда, общепринято определять их как хитрость и коварство «прапорщика» на престоле (от пушкинского: «В нем много прапорщика и немного Петра Великого»). Хотя ум, коварство и хитрость никогда не перекрывали друг друга и в человеке наличествуют обычно сами по себе и даже независимо.

С другой стороны, невозможно отрицать благородство и романтичность души императора. Только наивные люди, к примеру, могут полагать, что прославленные декабристки стали бы декабристками сами по себе, повинуясь лишь зову собственного сердца. Не было бы на российском престоле благородного императора, будь это, скажем, в любой иной европейской державе — первым же таким дамочкам, не считаясь с титулами, задрали бы юбчонки и выпороли так, что всю оставшуюся жизнь садились бы на это место с превеликим опасением. Не власти выпороли бы, а собственные родители и родичи с подачи властей — чтобы был сохранен соответствующий имидж. Николай I и его жена Александра Федоровна (1798–1860) лично приняли у себя первую же собравшуюся следом за мужем Екатерину Ивановну Трубецкую (Лаваль) (1800–1854) и после долгой беседы не только согласились на ее отъезд, но императрица даже высказала восхищение супружеской верностью княгини. Это уже потом, задним числом, гениальный Алексей Николаевич Некрасов сочинил восхитительную по образности поэму «Русские женщины», на основании которой подавляющее число наших соотечественников и знают о «мучениях» жен декабристов и о «коварстве» и «гнусности» Николая I. Алексею Николаевичу фантазии его простительны, таков был характер творца — он во всем видел преимущественно печальное и тоскливое. Поэт и о муках волжских бурлаков написал потрясающе ярко, только не упомянул, что их работа была чуть ли не самой высокооплачиваемой в России и попасть в бурлаки мог далеко не каждый желающий. Или вспомните знаменитое:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Эффектно звучит — трагично, живописно… Только поэт забыл указать, что это авторизированный перевод одного из стихотворений Эвариста Парни о наказании рабыни-негритянки на французском острове Бурбон (с 1793 г. — Реюньон). В России кнут как средство наказания по Своду законов 1832 и 1842 гг. применялся в исключительных случаях и только к особо закоренелым преступникам — каторжникам. На съезжей, которая располагалась на Сенной улице, пороли либо плетьми, либо розгами — согласитесь, разница существенная. Ведь после порки кнутом выживали единицы наказанных, нередко умирали уже после третьего удара. Но слово «розги» звучит не так эффектно и поэтично, как «кнут». Примерно таким же образом описал поэт в «Русских женщинах» страдания декабристок. Но какие при этом замечательные литературные героини были им созданы! Впрочем, Николай I к данному сочинению никакого отношения не имеет.

Вот и возникает вопрос: почему умный, благородный душой император пошел на казнь вождей декабрьского восстания? Ну, с отставным поручиком, знаменитым в столице бузотером Петром Григорьевичем Каховским (1797–1826) вроде бы все ясно — убийца героя 1812 г., генерал-губернатора Санкт-Петербурга Михаила Андреевича Милорадовича[40] (1771–1825) и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Николая Карловича Стюрлера (1786–1825) меньшего и не заслуживал, даже невзирая на то, что он во время следствия тысячекратно раскаялся и молил о пощаде, заверяя в своей преданности и благонамеренности. Но стрелявший тогда же в великого князя Михаила Павловича (1798–1849) Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846) императором был помилован, десять лет провел в тюрьме, а затем отправился в ссылку. Казнь полковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1796–1826) была неизбежна — руководитель восстания Черниговского полка (29 декабря 1825–3 января 1826), превратившегося фактически в дикий разгул пьяной банды, он был взят в плен с оружием в руках во время боя и на следствии пожалел только об одном — что вовлек в восстание невинных солдат. Повешение Павла Ивановича Пестеля (1793–1826) тоже можно безоговорочно признать справедливым — самый радикальный и жестокий по характеру руководитель восстания, российский «наполеон». Но Никита Михайлович Муравьев (1796–1843), первым выдвинувший идею о неизбежности цареубийства (Пестель требовал истребления 13 членов семьи Романовых, включая вдовствующую императрицу Марию Федоровну и тяжелобольную жену покойного императора Александра I — Елизавету Алексеевну, подразумевалось также, что будут вырезаны и все дети Николая I и Михаила Павловича), был приговорен к 20 годам каторги, уже через 10 лет его перевели на поселение в слободу Уриковская (ныне село Урик Иркутского района Иркутской области), где он через 7 лет умер.

Почему же были повешены вроде бы искренне раскаявшийся в содеянном Кондратий Федорович Рылеев и фантазер и наивный мальчишка подпоручик Михаил Павлович Бестужев-Рюмин (1801 или 1804–1826), которого сами заговорщики полагали малолетним недоумком и повсюду подставляли для отвода глаз от истинных руководителей заговора? В литературе его даже сравнивают с Хлестаковым, поскольку подпоручику была присуща «легкость мысли необыкновенная»[41]. Конечно, Бестужев-Рюмин имел неосторожность войти в число так называемых главарей вооруженного восстания Черниговского полка. Но история о том, будто он был взят в плен с оружием в руках, чистой воды выдумка властей. «Кавалерийский полк правительственных войск первой же атакой смял восставших, и проскакавший мимо Бестужева-Рюмина офицер услышал на отличнейшем французском языке: «Сделайте мне одолжение, дайте мне лошадь, я очень устал»». Парень явно игрался в восстание, куда ему в руководители? В отличие от избранного диктатора куда более масштабного декабрьского восстания в столице, князя и гвардии полковника Сергея Петровича Трубецкого (1790–1860), который отделался каторгой, уже через пару лет обратившейся в почти курортное времяпрепровождение; в 1856 г. амнистированный поселился близ Москвы и благополучно скончался в почете и уважении, года не дожив до отмены крепостного права. Правда, князья Трубецкие были кровными родственниками Романовых и знали многие опасные тайны императорской семьи, а Бестужевы-Рюмины являлись обычными дворянами среднего достатка.

Казнь эта нередко считается жестокой ошибкой Николая I. Но мог ли император обойтись без столь сурового приговора и поступить иначе? О «расправе над героями», как нам внушают уже скоро 200 лет, даже разговора быть не может. Традиционный посыл, к которому мы привыкли с детства: «…он — декабрист, то есть уже заслуживает наше уважение»[42], совершенно не приемлем. Учеными давно признано и доказано, что декабристы были столь разнородны, столь различные цели преследовали, столь противоречивым оказался результат их бессмысленного, во многом безнравственного выступления скучающих барчуков, что априори провозглашать всех участников восстания героями и светлыми личностями, значит, лгать, причем лгать сознательно. Одно дело благороднейшей души, великого ума и великой чести Михаил Сергеевич Лунин (1785–1845), и совсем иное — хитроватый, подловатый трус С. П. Трубецкой. А сколько было среди бунтовщиков российских «наполеончиков», готовых ради минуты тщеславия пожертвовать тысячами вверенных под их командование безграмотных парней? Добро бы ради дела, но командиры-то от скуки фрондировали, фактически в игрушки играли! Возвышенные писульки и призывы — всего лишь антураж кровавой драмы. А сколько среди декабристов было таких, кто жил по принципу «Ради красного словца не пожалею ни мать, ни отца»? Все списано на благородные цели. Однако на деле цели такие были у единиц, слишком для многих восстание оказалось вульгарным театром, а сами они — минутными героями на театральной сцене, вернее, на Сенатской площади… Власть наказала всех за дело, это не вызывает сомнений. Впрочем, сама она была не лучше осужденных, а во многом еще хуже. Опять получилось вечное: два сапога пара.

Надо подчеркнуть и тот момент, что постоянное муссирование темы крепостного права в документах и разговорах декабристов тоже является вопиющим блефом для малограмотных людей нашего времени. Равно как и постоянное повторение слов «свобода» и «тиран» в отношении российского самодержца. Доказывается это весьма просто. В 1803 г. Александром I был подписан Указ о вольных хлебопашцах. Согласно этому указу любой помещик имел право освободить от крепостной зависимости либо всех своих крестьян разом, либо даже одного крестьянина, если будет на то его помещичья воля. В этом случае между бывшим владельцем и освобожденными заключался договор, по которому крестьяне выплачивали помещику в рассрочку определенную сумму за свое освобождение или отрабатывали натурально по договоренности с ним. Причем помещик мог и отказаться от каких-либо выплат в его пользу. Государством и императором выставлялось единственное требование: крестьян следовало освобождать с землей и жильем. Освобожденные крестьяне становились вольными хлебопашцами, то есть государственными крестьянами, получали все гражданские права и оказывались под защитой непосредственно императорской власти. С 1803 г. и до восстания в декабре 1825 г. ни один декабрист не воспользовался этим указом! Другие помещики, пусть и малые числом, без лишнего шума на основании этого закона освобождали своих крестьян; всего за время действия закона так были освобождены около 1,5 % от общей численности крепостных.

Что касается непосредственно декабристов, то некоторые из них лишь делали попытки прогнать крестьян без земли и домов, но те отказывались уходить и даже грозили просить защиты у царя-батюшки. И до восстания, и после, уже восстановленные в правах, практически все декабристы предпочитали крестьян продавать. Случаи такие известны. А вот на освобождение крепостных вместе с землей никто так и не согласился.

Под «свободой» же практически всеми «борцами за свободу народа» понималось право дворян (если быть точнее, то самих декабристов) вмешиваться в государственное управление наподобие вольницы польской шляхты. Император же назывался тираном, поскольку своим существованием мешал устройству такой вольницы. Примечательны слова Николая I, сказанные им 14 декабря 1825 г. арестованным корнетам Кавалергардского полка И. А. Анненкову, А. М. Муравьеву и Д. А. Арцыбашеву:

— Судьбами народов хотели править — взводом командовать не умеете[43].

Что касается тирании Николая I, приведем лишь один характерный, хорошо известный историкам случай. Замечательный русский скульптор «Федор Толстой, дядя Алексея Константиновича Толстого, держал открытый дом: музыкальные и танцевальные вечера сменялись живыми картинами и домашними спектаклями… У Федора Толстого часто прохаживались насчет императора. Дочь Федора Петровича вспоминала:

«Резкие речи его иногда доходили до императора; один раз Адлерберг[44] нарочно приехал к отцу и передал ему слова монарха: «Спроси ты, пожалуйста, у Толстого, за что он меня ругает? Скажи ему от меня, чтобы он, по крайней мере, не делал это публично»»[45]. Вот такой был тиран — «прапорщик на престоле».

Так что вопрос о правомерности возмездия декабристам отпадает сам собой. Нас интересует иное: насколько адекватным было это возмездие, насколько справедливым и те ли закончили свои дни на эшафоте?

2

22 декабря 1825 г. великий князь Константин Павлович (1779–1831) писал брату императору Николаю I: «Донесение о петербургских событиях, которые вам угодно было мне прислать, я прочел с живейшим интересом и с самым серьезным вниманием. Когда я перечитал его три раза, внимание мое остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них только передовых охотников и застрельщиков шайки, заправилы которой остались сокрытыми до времени, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виноваты в качестве застрельщиков-охотников, и по отношению к ним не может быть снисхождения, так как в подобных вещах нельзя допускать увлечения; но вместе с тем нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и непременно найти их на основании признания арестованных…»[46]

Уже из этих строк видно, что братья Романовы видели в восстании декабристов всего лишь внешнее проявление более глубокого и куда более серьезного заговора и рассчитывали в ходе следствия выйти на главных заговорщиков. По мере того как становилось понятно, что сделать это не удастся, следствие стало превращаться в грандиозный аттракцион, призванный, с одной стороны, продемонстрировать истинным организаторам заговора, что династия сильна и в случае новой попытки переворота готова пойти на самые жестокие меры, а с другой стороны, показать всем этим мелким «наполеончикам», что Россия — не Франция, что Романовы — не Бурбоны и что если обстоятельства того потребуют, то власть готова первой начать гражданскую войну и своевременно подавить смуту в зародыше, но в этом случае «наполеончики» заплатят за все по полному счету. Именно последнего и не ожидали те, кого мы сегодня называем декабристами, — красивые эмоциональные высказывания Рылеева и некоторых ему подобных о готовности пожертвовать жизнью ради абстрактной свободы не в счет, — а потому в конечном итоге стали бессмысленными пешками и жертвами в чужой игре. Театр, бесспорно, был мрачный, но эффектный. Одна гражданская казнь чего стоила: ночь, костры, ломание шпаг над коленопреклоненными, сдирание мундиров и т. д. Финалом стало повешение пятерых избранных.

Урок, преподнесенный России Николаем I: никогда не бояться гражданской войны и начинать ее без смущения, поскольку, если сложились все предпосылки, она неизбежна и непременно будет развязана, только сделают это иные силы и окажется она гораздо подлее, длительнее и кровавее. Урок этот можно назвать классическим, он навечно остался руководством к действию (великим символом чего и является ныне памятник императору на Исаакиевской площади Санкт-Петербурга).

3

Кондратий Федорович Рылеев относился как раз к тем самым незначительным и невлиятельным лицам в российском обществе. Он родился 18 (29) сентября 1795 г. в имении Батово, неподалеку от Гатчины под Петербургом. Отец его был небогатым помещиком, в прошлом офицером, человеком очень жестоким. Биографы декабриста обычно называют его деспотом. Детей папаша беспощадно сек лозой за малейшую провинность.

Бытует любопытное народное предание о раннем детстве Кондратия: «Оптинский старец Варсонофий рассказывает о матери[47], которой было открыто будущее ее сына — одного из декабристов, Кондратия Рылеева.

«Когда сыну было три года, он опасно заболел, находился при смерти; доктора говорили, что не доживет до утра. Я и сама об этом догадывалась, видя, как ребенок мечется и задыхается, — и заливалась слезами. Я думала: «Неужели нет спасения? Нет, оно есть! Господь милостив, молитвами Божией Матери Он исцелит моего мальчика, и он снова будет здоров… А если нет? Тогда, о Боже, поддержи меня, несчастную!» И я в отчаянии упала перед ликами Спасителя и Богородицы и жарко, горячо, со слезами молилась.

Наконец, облокотившись возле кроватки ребенка, я забылась легким сном. И вдруг ясно услышала чей-то незнакомый, но приятный, сладкозвучный голос, говорящий мне: «Опомнись, не проси Господа о выздоровлении ребенка… Он, Всеведущий, знает, зачем хочет, чтобы ты и сын твой избежали будущих страданий. Что, если нужна теперь его смерть? Из благости, из милосердия Своего Я покажу тебе — неужели и тогда будешь молить о его выздоровлении?» — «Да, буду!» — «Показать тебе его будущее?» — «Да, да, я на все согласна». — «Ну, так следуй за Мной». И я, повинуясь чудному голосу, пошла сама не зная куда. Передо мной возник длинный ряд комнат. Первая, по всей обстановке, была та, где теперь лежал умирающий ребенок. Но он уже не умирал. Не слышно было предсмертного хрипа, он тихо, сладко спал, с легким румянцем на щеках, улыбаясь во сне. Я хотела подойти к кроватке, но голос уже звал меня в другую комнату. Там находился крепкий, резвый мальчик, он уже начинал учиться, кругом на столе лежали книги, тетради. Далее я видела его юношей, затем взрослым, на службе. Но вот уже предпоследняя комната. В ней сидело много незнакомых людей, они оживленно разговаривали, спорили о чем-то, шумели. Сын мой возбужденно доказывал им что-то, убеждал… Следующая комната, последняя, была закрыта занавесом. Я хотела было направиться туда, но снова услышала голос, сейчас он уже звучал грозно и резко: «Одумайся, безумная! Когда ты увидишь то, что скрывается за этим занавесом, будет уже поздно! Лучше покорись, не выпрашивай жизнь ребенку, теперь еще такому ангелу, не знающему зла…» Но я с криком: «Нет, нет, хочу, чтобы он жил!» — задыхаясь, спешила за занавес. Тут он медленно поднялся, и я увидела… виселицу! Я громко вскрикнула и очнулась. Наклонилась к ребенку, и каково было мое удивление, когда я увидела, что он спокойно, сладко спит, улыбаясь, с легким румянцем на щеках. Вскоре он проснулся и протянул ко мне ручонки, зовя: «Мама!» Я стояла недвижимо, словно очарованная. Все было как во сне, в первой комнате… И доктора, и знакомые, все были изумлены происшедшим чудом.

Время шло, сон мой исполнялся с буквальной точностью во всех, даже мелких подробностях: и юность его, и, наконец, те тайные сборища… Когда сын знакомил меня с новым своим другом, я сразу узнала человека, которого видела в предпоследней комнате. А дальше… более не могу продолжать. Вы поймете: эта смерть… виселица… о Боже! Клянусь вам, что это не бред, не больное мое воображение, а истина!»»[48] Надо сказать, что и самому Рылееву впоследствии довелось услышать самые мрачные предсказания о своей судьбе от парижской гадалки, о чем часто поминали его сослуживцы.

В шестилетнем возрасте по просьбам матери мальчик был отдан в Кадетский корпус, обучение в котором завершил в 1814 г., то есть находился там всю Отечественную войну 1812 г. Вдохновленный победами российского воинства под водительством Кутузова, юный Рылеев увлекся рифмоплетством. Очень слабеньким, графоманским. Поэтического таланта у него никогда не было, он до последних дней так и остался усидчивым, трудолюбивым графоманом-любителем.

По окончании Кадетского корпуса в чине прапорщика Кондратий Федорович был направлен в действующую армию, в артиллерию. Служба его проходила в Германии, Швейцарии и во Франции, где молодой человек и проникся революционными идеями. Почти сразу по возвращении в Россию для дальнейшего прохождения службы Рылеев был направлен в глухую провинцию, в Воронежскую губернию, в 1818 г. он вышел в отставку, а в 1820 г. перебрался в столицу.

В биографической литературе обычно пишут, что, будучи человеком передовых взглядов, уходом из армии Рылеев выразил свой протест аракчеевщине. Мы можем только порадоваться миленьким розовым стеклышкам очков отечественных романтиков.

Однако подошло время напомнить об одной из самых сложных проблем как мировой, так прежде всего отечественной истории. Образно говоря, сейчас мы пройдем босиком по острию хорошо наточенной бритвы и попытаемся не пораниться, хотя вряд ли это удастся. Дело в том, что писать о декабристах и восстании 1825 г. отдельно от темы российского и европейского масонства — значит либо попусту марать бумагу, либо преднамеренно лгать. Декабристы и масоны не отделимы друг от друга, равно как не отделимы от масонства ни российское дворянство, ни российская монархия — все они есть единая плоть и кровь. Это не мое голословное мнение, это еще в XIX в. было признано историками всех направлений.

Беда же заключается в том, что деятельность масонов во всем мире окутана такой тайной, столь эффектно и экзотично представлена в обширной литературе (прежде всего в литературе о мировом заговоре вообще, о сатанизме и о всемирном господстве евреев, то бишь о жидомасонстве), так запутана в сложнейшем символическом ряде, что, с одной стороны, подобно вожделенной для мух огромной куче свежего навоза, она притягивает к себе мириады пустомель, авантюристов, глупцов и клинически больных шизофреников — ведь конкретики как таковой почти нет, а фантазировать на глобальные, бытие определяющие темы здесь можно до скончания веков; с другой стороны, весь этот сонм псевдоученых и лжегероев слова с их клиническим бредом сделал любой разговор о масонах отталкивающим для огромного числа трезво мыслящих людей; и, наконец, в-третьих, стоит кому бы то ни было серьезно заняться изучением этой темы, как все те же паразитирующие на ней мириады без малейшего смущения объявляют его жидомасоном, маскирующим от людей таинственный мир своих хозяев, и всеми силами стараются как можно шире распространить эту ложь. Вообще настоящим ученым, пытающимся заниматься проблематикой масонства, можно только от души посочувствовать.

Здесь мы коснемся лишь отдельных аспектов деятельности масонов и их теорий и через эту призму попытаемся взглянуть на характер и образ мысли литератора Рылеева. При этом опираться будем на труды признанных специалистов-историков. В частности, я говорю о книге Бориса Башилова[49] «История русского масонства».

Сразу же откажемся от осуждения масонства, тем более от представления его как чего-то инфернального или изначально маниакального, враждебного человечеству и России. Простейший и общеизвестный пример. Родные братья и одновременно масоны Сергей Львович и Василий Львович Пушкины по совету масона А. И. Тургенева отдали юного Сашу Пушкина в созданный для воспитания масонской молодежи Царскосельский лицей (проект был разработан министрами-масонами М. М. Сперанским и А. К. Разумовским), директором которого был масон В. Ф. Малиновский и где преподавали преимущественно братья из масонских лож. Вряд ли все эти люди были приверженцами сатаны или иностранными шпионами, слепыми слугами мировой еврейской верхушки или даже просто заговорщинами, жаждавшими погубить Россию и самодержавие. Такова была мода, таково было веление времени. Да и масоны масонам рознь.

Однако не стоит забывать о природе масонства. Возникнув на рубеже перехода от Средневековья к Новому времени, оно изначально являлось формой борьбы различных политических группировок против любой сильной централизованной власти и имело целью устроение аристократической диктатуры в различных формах ее проявления, в том числе и в виде демократии с ее издревле разоблаченной Аристотелем ложью системы голосования и выборности как якобы наиболее справедливого решения общественных проблем. Со временем масонство переросло в противостояние высшей аристократии и абсолютной монархии и в идею республики как наиболее выгодной элитарной формы правления, перекладывающей ответственность за дела власти на пустоту говорильни.

Поскольку монархия в феодальном обществе идеологически опиралась обычно на официальную Церковь, то очень скоро масонство вступило в борьбу с религиозной доктриной христианства, причем часть масонов орудием этого противостояния избрала язычество. Также именно масонство переняло основную идею тамплиеров об Иисусе Христе и Марии Магдалине, представляющую Христа человекобогом, а не богочеловеком. Не ориентирующимся дам небольшую подсказку. Богочеловек — это одно из воплощений Бога, он лишь внешне имеет человеческий облик, и во время пребывания среди людей ему лишь внешне присущи некоторые человеческие свойства, но на самом деле ничего человеческого в нем нет, ибо он и есть сам Бог, породивший все. Человекобог — это человек (либо избранный Богом, либо превознесенный самими людьми в ранг бога); ему помимо возможных божественных свойств присущи все свойства обычного человека, включая пол и секс. В XIX в. Ф. М. Достоевский здорово запутался в этой проблеме, вознамерившись в «Идиоте» показать человекобога в образе князя Мышкина, а на деле описав мелкого беса — искусителя добром. Впрочем, человекобог и может быть только бесом. Бесспорно, Федор Михайлович к масонам не имел никакого отношения, но именно через Мышкина он глобально и художественно вскрыл антихристианскую сущность масонства, ставящего властвующую элиту человечества вне и выше Бога.

Идея человекобога — прямой путь к безбожию и атеизму, то есть к требованию доказательств существования Бога, желательно данных самим Богом каждому вопрошающему. Это примерно то же самое, как если бы вы, мой читатель, пришли к своему отцу, заявили, что сомневаетесь в том, что он ваш родитель, и потребовали бы вещественных доказательств его отцовства. В лучшем случае вас прогнали бы, хотя следовало бы выпороть. Ведь недаром в России свобода вероисповедания называется свободой совести: хочешь — верь, хочешь — не верь, все это дело твоей совести. И доказывать кому бы то ни было что-либо относительно существования Бога никто не обязан. Вера, как и совесть, алгеброй или геометрией не поверяется.

Квинтэссенцией масонского воззрения на бытие можно назвать учение Фридриха Ницше с его возвеличиванием сверхчеловека, призванного спасти и совершенствовать мир после смерти Бога. Делать это сверхчеловек будет посредством разума, главными сферами применения которого являются науки, литература и искусство. Именно и прежде всего масоны культивировали науку, литературу и искусство в человеческом обществе, чем стали столь привлекательны для многих, но особенно для интеллигенции. Лишь к XXI в. стало очевидным, что и наука, и искусство, и литература являются выражением абсолютного зла человеческого бытия, «добрым» дьяволом, который призван погубить род людской, но противостоять ему или отрицать его в наши дни просто глупо. Да и не надо, все равно уже ничего не сделаешь — поздно.

Однако страшнее всего для людского общества оказалась наука. И страшна она вовсе не знаниями, но природными свойствами, изначально заложенными в самом человеке. По мере развития сушковщины — нравственного, а следом и интеллектуального оглупления людей и при этом невиданного роста их амбициозности — обладатели знаний все более превращаются в орангутанга с бритвой в лапе из знаменитого рассказа Эдгара По «Убийство на улице Морг». Страшный рубеж необратимости был перейден человеческим обществом в 1994 г., когда власть имущие Европы приняли решение о строительстве Большого андронного коллайдера[50]. И дело не в том, образовалась ли в результате работы ускорителя черная дыра, или сторонники строительства коллайдера были правы — катастрофы в этот раз не случилось. Страшно то, что группка людей, человечеством не уполномоченных, но считающихся умными, так называемой интеллектуальной элитой, просто и легко разрушила великое табу, доселе оберегавшее наше бытие от науки — если в действиях ученого есть хотя бы намек, хотя бы одна миллиардная доля процента того, что от них может погибнуть человечество, деятельность этого ученого должна быть прекращена! Вместо этого несколько сот чиновников от науки решили рискнуть всем человечеством и планетой. А те, на кого посредством народных голосований общество возложило обязанности защищать его от любых посягательств, кто каждый день и каждый час вещал с трибун и с экранов о правах человека, о законе и справедливости, не то что не помешали этим ученым, но еще и профинансировали их проект из средств налогоплательщиков. В этот раз рискнувшие вроде бы победили, но ведь это не имеет никакого значения. Главное то, что они позволили себе рискнуть разом всеми и всем! Ради чего? Ради научного интереса! Чтобы доказать или опровергнуть несколько умозрительных теорий высоколобых авантюристов, до которых тем миллиардам жителей Земли, чьи жизни были поставлены на карту, вообще нет никакого дела. Да, нынче человечеству повезло, однако прецедент создан. А «русская рулетка», как известно, стреляет-стреляет холостыми, но когда-нибудь попадается и боевой патрон.

4

Не подумайте, что мы отошли от темы повествования. Ничуть. Именно на примере андронного коллайдера особенно ярко вырисовывается масонский тип отношения к человеку и обществу: благородство и добросердечие масона сосредоточены на абстрактном человеке, моделью которого становится обычно сам благодетель, но к реально живущим людям и обществу, которые являются «низкорожденным быдлом» и только мешают достижению благородных целей, масон безразличен, а чаще суров или даже жесток. Кстати, именно здесь и кроется отличие масона от революционера, без учета которого их часто путают и объявляют масонов революционерами. Если главная цель жизни революционера — земное возмездие преступной власти, а там будем жить как получится, хотя и желательно, чтобы по правде, то цель жизни масона — устроить как можно лучшую и благополучную жизнь для абстрактного общества, если не для всего, то хотя бы для части, но достичь такого устроения возможно только насилием над и неизбежно за счет реально живущих людей; причем ничего страшного не случится, если по ходу дела погибнет большая часть этих реальных людей — красота и счастье требуют жертв. Если революционеру надо все сломать и начать строить заново, то масона устраивает сама структура общества, которую следует насильно преобразовать под очередную абстрактную схему, позволяющую сверхлюдям благополучно править быдлом. Слегка углубившись в проблему, отметим, что масонство есть «закваска» революции, но при этом большая часть масонов предпочитает управляемый эволюционный путь развития, в ходе которого наносят точечные удары по мешающим им носителям власти, если те сами не являются братьями лож. Наиболее оптимальным обществом для масонов стала управляемая демократия, а форма правления — республика.

Кондратий Рылеев был типичным масоном. Когда он вступил в ложу, точно сказать не представляется возможным, но именно масонство определило всю его дальнейшую жизнь и самую гибель. Официальные историки декабристского движения в основном придерживаются весьма сомнительной версии, согласно которой мало кому известный армейский подпоручик, почти разоренный Рылеев в 1820 г., сразу после женитьбы на дочери мелкого провинциального помещика Наталье Михайловне Тевяшовой (1800–1853), перебрался из провинции в Санкт-Петербург. Здесь он был сразу же дружески принят в литературных кругах. Осенью того же года в 10-й книжке «Невского зрителя» была опубликована направленная против Аракчеева знаменитая сатира «К временщику»[51], которая принесла Рылееву всероссийскую славу и дала ему значительный вес в обществе. В связи с этим и в целях получения большей информации о политическом состоянии в высших сферах в том же 1820 г. он вступил в масонскую ложу «Пламенеющая звезда», которую через год покинул за ненадобностью.

В январе 1821 г. Рылеев был избран заседателем в Санкт-Петербургскую палату уголовного суда и оставался в этой должности до весны 1824 г. В апреле 1821 г. по рекомендации Антона Антоновича Дельвига (1798–1831) он был принят в Вольное общество любителей российской словесности, что особенно сблизило Кондратия Федоровича с оппозиционно настроенной интеллигенцией. Все это вместе взятое, а также великая честность и ум позволили ему в 1823 г. вступить в Северное тайное общество, а в марте 1825 г. быть избранным в его руководящий орган — Думу. Еще до избрания в Думу Кондратий Федорович фактически идейно возглавил движение будущих декабристов и считался «диктатором» общества вплоть до декабря 1825 г., когда сложил с себя диктаторские полномочия в пользу С. Н. Трубецкого.

Именно на него легла забота о подготовке будущих убийц царской фамилии, каковыми были назначены Александр Иванович Якубович (1792–1845) и П. Г. Каховский. Причем вроде бы небогатый, почти бедный Рылеев финансировал обоих подопечных[52].

Все очень логично и красиво для неосведомленного читателя. Но стоит хотя бы немного отойти в сторону, покопаться в простейших вопросах, и эта версия рассыпается на глазах. Камень преткновения — масонская ложа. «Пламенеющая звезда» — одна из самых закрытых и малоизвестных науке масонских лож Санкт-Петербурга, входивших в союз российских масонских лож «Астрея». Братьями в ней состояли только аристократы иностранного происхождения, преимущественно немцы. На заседаниях ложи разговаривать можно было только по-немецки. Приехавший из провинции Рылеев почти сразу стал первым и единственным русским братом ложи и получил там имя Конрад. Более того, в год вступления он стал мастером этой ложи! Согласно общепринятому мировому ритуалу, каждый масон должен пройти три степени: ученика, подмастерья и мастера, следовательно, первые две ступени были пройдены Рылеевым в какой-то иной ложе, имевшей родственные связи либо с «Пламенеющей звездой», либо с «Астреей» и каким-то образом связанной с зарубежным масонством. В противном случае непонятно, почему именно Кондратию Федоровичу было сделано столь значительное в масонском мире исключение со степенью и почему он был принят именно в ложу с национальным и языковым ограничением. Ведь в столице имелось несколько масонских лож, в которых национальность не имела значения. Более того, когда «Пламенеющая звезда» закрылась (по повелению Александра I в 1822 г. все масонские ложи России самораспустились, а братья дали официальную подписку, что не будут их воссоздавать подпольно), еще раньше вышедший из нее Рылеев получил на хранение все документы ложи!! Более того, накануне восстания декабристов, в ночь на 14 декабря 1825 г., Рылеев собственноручно сжег все до последнего клочка документы ложи «Пламенеющая звезда» как наиболее опасные (отчего о деятельности ложи наука сегодня мало что знает), но сохранил почти все имевшиеся у него документы Северного тайного общества, тем самым подставив под удар многих случайных участников заседаний организации!!! Все это общеизвестные и не раз упоминавшиеся в литературе и в источниках факты, которые официальная наука пытается сгладить, заретушировать, представить ничего не значащей случайностью, не обсуждать или просто не замечать. Но факты говорят сами за себя, нет смысла даже их комментировать, что-то додумывать и навязывать читателю.

Любопытно, что во время важной организационной встречи масона К. Ф. Рылеева с масоном П. И. Пестелем в апреле 1824 г. именно Рылеев настаивал на организации власти в России после свержения Романовых по американскому образцу. Пестель с ним соглашался, но уверял в том, что одновременно в стране следовало бы установить личную диктатуру по типу диктатуры Наполеона. Диктатором он, безусловно, полагал себя. Рылеев был категорически против каких-либо отступлений от американского образца[53]. Как известно, США были образованы масонами по разработанным масонами принципам, а Кондратий Федорович с весны 1824 г. служил правителем дел канцелярии Российско-Американской компании — без соответствующей протекции на это очень доходное место устроиться было невозможно. Видимо, масоны же поспособствовали избранию Рылеева с 30 декабря 1824 г. членом Цензурного комитета, где он вплоть до ареста исполнял обязанности цензора поэзии.

5

Масонская деятельность Кондратия Федоровича останется малопонятной, пока не будет рассказано о том положении, в котором находились Россия и Дом Романовых в первой четверти XIX в. — время зрелого абсолютизма.

Ни для кого не секрет, что XVIII в. стал для Российской империи эпохой дворцовых переворотов, которые осуществляли небольшие группы дворян, опиравшихся на императорскую гвардию. Напомню, гвардией называется отборная часть армии, отличающаяся лучшим обучением, обмундированием и вооружением и выполняющая, кроме боевых задач, функции охраны монарха. Гвардия всегда считалась и считается ядром любой сильной армии. В России гвардия была сформирована в начале царствования Петра I из Преображенского и Семеновского полков. Первым в документах от 1698 г. упоминается лейб-гвардейский Семеновский полк. С самого начала своего существования гвардия стала орудием царя в борьбе против оппозиционного боярства. В связи с этим формировалась она преимущественно из новых дворян.

Элитой гвардии была почетная охрана императора, особое воинское формирование — кавалергарды. Впервые они появились по велению Петра I 30 марта 1724 г. как почетный конвой супруги императора Екатерины Алексеевны. Сам император стал капитаном кавалергардии, офицерами в ней числились генералы и полковники, капралами — подполковники, а солдатами — самые рослые и представительные обер-офицеры. Правда, в 1731 г. Анна Иоанновна расформировала кавалергардию, восстановила ее в 1762 г. Екатерина И. С этого времени и довольно долго рядовых кавалергардов постоянно было 60–64 человека, офицеров около десяти. Все это были представители высшей российской аристократии.

В январе 1725 г. А. Д. Меншиков, опираясь именно на гвардию, самовольно возвел на престол Екатерину I и стал негласным повелителем империи. В феврале 1730 г. гвардейские офицеры, запугав своим присутствием Верховный тайный совет, дали Анне Иоанновне возможность восстановить самодержавие и разорвать пресловутые «Кондиции». В ночь на 25 ноября 1741 г. гвардейцы под командованием фельдмаршала Миниха низложили младенца Иоанна Антоновича и возвели на престол Елизавету Петровну. В конце июня 1762 г. гвардия свергла Петра III, благодаря ее штыкам скипетр получила Екатерина II. Таким образом, к концу XVIII в. российскую гвардию можно было сравнить с преторианской гвардией Древнего Рима, неоднократно низвергавшей с и возводившей на престол императоров.

Уже при Екатерине II началось активное проникновение в гвардию масонов, справедливо полагавших, что тот, кто управляет этими формированиями, владеет и престолом. При Павле I, который 29 ноября 1798 г. принял титул Великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалимского, процесс масонизации гвардии достиг невиданных масштабов: так, в кавалергардах тогда числилось 189 человек разных чинов из дворян, и каждый из них должен был иметь знак мальтийского креста — признак верности масонским идеям. Масоны и гвардейские офицеры и убили императора 11 марта 1801 г. Профинансировали переворот англичане, опасавшиеся сближения России с наполеоновской Францией и возможности вполне осуществимого тогда, как показали непредвзятые исследования, победоносного похода русской армии в Индию.

Александр I сам был заражен масонскими идеями, в частности, потому, что с детских лет (по воле Екатерины II) воспитывали его европейские педагоги-масоны. Однако, взойдя на престол, он предпочел поддерживать отечественных масонов негласно, а Мальтийский орден потихоньку вытеснил из России. Со временем отношение императора к братьям и ложам изменилось. 1 августа 1822 г. Александр I дал рескрипт на имя управляющего Министерством внутренних дел графа Виктора Павловича Кочубея (1768–1834) о запрещении тайных обществ и масонских лож. В советской литературе запрещение масонской деятельности обычно связывали с ростом оппозиционных настроений среди дворянства и считали, что рескрипт был направлен более против будущих декабристов, чем против самих масонов, будто таким образом предполагалось их хорошенько припугнуть. В зарубежной историографии сформировалась, среди прочих, иная точка зрения: к 1820 г. император окончательно убедился, что в России есть реальная сила, способная противостоять масонам и гвардии в том числе, а потому он попытался мирным путем пресечь революционные настроения в аристократической среде.

6

Отчасти такая ситуация в стране была связана с перманентным кризисом династии Романовых. Начиная с царя Алексея Михайловича монархи никак не могли дать живучее мужское потомство, и род постоянно находился на грани вымирания. У самого Алексея Михайловича из шести сыновей отца пережили лишь трое, да и среди них более-менее здоровым оказался только Петр I, Федор Алексеевич взошел на престол полуживым и вскоре помер, а полусумасшедший Иван V как властитель был недееспособным, хотя и зачал пятерых дочерей, одна из которых — Анна Иоанновна — впоследствии и унаследовала императорский престол. Петр I своего единственного здорового сына Алексея, как известно, умучил в застенках, остальные его сыновья умерли в младенчестве.

В результате с 1725 по 1796 г. с двумя кратковременными перерывами (Петр II царствовал в 1727–1730 гг. и Петр III — в 1761–1762 гг.) в России было женское правление, устанавливавшееся, как правило, при содействии гвардии. Год царствования младенца Иоанна VI Антоновича не в счет, за него правила мать-регентша Анна Леопольдовна.

Романовы умели хранить семейные тайны от своих подданных. Подлинная история царствовавшего рода в нашей стране изучена слабо, поскольку главными источниками здесь могут служить преимущественно семейные архивы монархических домов Европы, которые по сей день мало знакомы отечественным ученым. Поэтому дальнейший рассказ мой будет опираться в основном на предания и слухи, которые передаются из поколения в поколение профессиональными историками, частично подтверждаются косвенными фактами, но не имеют полного документального обоснования.

Ситуация с выживаемостью династии Романовых начала меняться в положительную сторону после женитьбы вторым браком[54] цесаревича Павла Петровича (будущего императора Павла I) на принцессе Софии Доротее Вюртембергской, принявшей в крещении имя Мария Федоровна (1759–1828). В отечественную историю она вошла как Мария Федоровна-старшая[55]. Это была женщина физически очень выносливая (увлекалась вытачиванием металлических безделушек на токарном станке, каждое утро выливала на себя ведро холодной воды — перестала обливаться за год до смерти, сказав: «Не годится выпрашивать у Бога лишние дни»), с сильнейшей генетикой и со здравым немецким умом. Императрица родила десятерых детей, из них четырех мальчиков — в отличие от отца они были крепкого физического сложения, высокие, уравновешенного характера. Кстати, по причине мощной генетики матери дети более походили на нее, с отцом же (точнее было бы сказать — с отцами) имели чрезвычайно отдаленное сходство.

Казалось бы, династическая проблема в Доме Романовых была решена раз и навсегда… Не тут-то было! Именно при Павле I, уже императоре, и завязался самый сложный династический узел, который, в частности, и сыграл значительную роль в судьбе декабристов.

Как известно, в первые годы брака великий князь и великая княгиня жили душа в душу, но со временем отдалились друг от друга. У Павла появилась официальная фаворитка Екатерина Ивановна Нелидова (1756–1839). Придворным он лично приказал:

— Уважение — к Нелидовой, презрение — к великой княгине.

Екатерина II посоветовала расстроенной великой княгине ответить мужу той же монетой, ведь у престола уже были два законных наследника — Александр и Константин. Так Мария Федоровна и поступила.

Известно письмо (хотя и сомнительного происхождения, но в литературе приписываемое все-таки императору Павлу I) Павла к его личному другу, графу и великому канцлеру ордена Святого Иоанна Иерусалимского Федору Васильевичу Ростопчину (1763–1826), в котором, в частности, говорится: «… Тем более грустно, что Александр, Константин и Александра[56] — мои кровные дети. Прочие же?.. Бог весть!.. Мудрено, покончив с женщиной все общее в жизни, иметь от нее детей. В горячности моей я начертал манифест «О признании сына моего Николая незаконным»[57], но Безбородко[58] умолил меня не оглашать его. Но все же Николая я мыслю отправить в Вюртемберг, к «дядям», с глаз моих: гоффурьерский ублюдок не должен быть в роли российского великого князя — завидная судьба! Но Безбородко и Обольянинов[59] правы: ничто нельзя изменить в тайной жизни царей, раз так предположил Всевышний. Дражайший граф, письмо это должно остаться между нами. Натура требует исповеди, и от этого становится легче жить и царствовать. Пребываю к Вам благосклонный Павел»[60].

Факты, указанные в этом письме, были подтверждены Денисом Васильевичем Давыдовым (1784–1839): «Граф Ф. В. Ростопчин был человек замечательный во многих отношениях, переписка его со многими лицами может служить драгоценным материалом для историка. Получив однажды письмо Павла, который приказывал ему объявить великих князей Николая и Михаила Павловичей незаконнорожденными, он между прочим писал ему: «Вы властны приказывать, но я обязан вам сказать, что, если это будет приведено в исполнение, в России недостанет грязи, чтобы скрыть под нею красноту щек ваших». Государь приписал на этом письме: «Вы ужасны, но справедливы». Эти любопытные письма были поднесены Николаю Павловичу через графа Бенкендорфа бестолковым и ничтожным сыном графа Федора Васильевича, графом Андреем»[61].

Дело дошло до того, что именно Екатерина Ивановна Нелидова вынуждена была оказывать покровительство императрице, защищая ее от мужа, который вознамерился сослать «распутную» супругу в Холмогоры!

Однако полностью Павел I не угомонился. Он не стеснялся даже при гостях — во время обеда неожиданно закатывал жене бурные скандалы, обвиняя ее в супружеской неверности и ублюдочничестве Николая. Мария Федоровна при этом проявляла железную выдержку и со спокойным выражением лица продолжала трапезничать. Благо она до конца своих дней плохо понимала русский язык, едва на нем говорила, а привыкший к брани на плацу Павел ругался исключительно по-русски. Именно тогда получила Мария Федоровна-старшая придворное прозвище Чугунная императрица.

Отметим, что Николай стал для нее самым любимым ребенком — он был первым мальчиком, которого императрица растила лично, и никто не покушался отнять у матери сына, как это было сделано с Александром и Константином. Николай оказался самым обижаемым и беззащитным ее ребенком в семье. А по дворцу тем временем расползались слухи, будто царица в отсутствие мужа зазывает к себе в спальню дежурных офицеров и даже рядовых здоровяков гренадеров. Так ли это было? Сомнительно. Но на каждый роток не накинешь платок.

В 1798 г. у императора появилась новая фаворитка — Анна Петровна Лопухина (1777–1805). Накануне, 28 января 1798 г., Мария Федоровна родила еще одного сына — Михаила. Павел I был уверен, что и этот мальчик от другого мужчины, но многое свидетельствует за то, что отцом ребенка был все-таки император: после официальной коронации в Москве 5 апреля 1797 г. царственная чета на некоторое время возобновила супружеские отношения.

Мария Федоровна, подвергавшаяся многочисленным гадким унижениям, едва не избитая супругом (защитил ее присутствовавший при скандале Александр), молча терпела, подобострастно унижалась перед фавориткой, воспитывала малышей и ждала своего часа.

Все закончилось неожиданно. Как известно, 11 марта 1801 г. Павла I убили. Николаю шел тогда пятый год, Михаилу — четвертый.

7

И тут на авансцену вышла новая героиня — свидетельница многих семейных скандалов Романовых. Речь идет о злосчастной жене Александра I Елизавете Алексеевне, урожденной принцессе Луизе Марии Августе Баден-Баденской (1779–1826). Избрала ее в невесты любимому внуку лично Екатерина II, и лучшего выбора сделать она не могла. Светлейшая, благороднейшая личность, современниками Елизавета Алексеевна называлась не иначе как самой красивой императрицей всех времен и народов. Мы можем убедиться в ее изысканном совершенстве, посмотрев знаменитую картину французского художника Франсуа Жерара «Амур и Психея» (другое название «Первый поцелуй Психеи»), писанную с наследной четы российского престола в 1798 г. и хранящуюся ныне в Лувре. Говорили, что именно Жерару удалось наиболее точно передать облик цесаревича и его супруги. Екатерина II первой назвала невесту внука Психеей, и с этого времени образ Психеи-Елизаветы Алексеевны стал чрезвычайно популярным в отечественной литературе и в искусстве конца XVIII — начала XIX в.: при российском дворе и в российских искусствах почти поголовно все были влюблены в Елизавету Алексеевну: кто как в неординарную благородную личность, а кто — как в женщину.

Бракосочетание состоялось в 1793 г., когда жениху не исполнилось еще 16 лет, а невеста едва вступила в свое 15-летие. Обстоятельства поспешного брака Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны весьма необычны. Как-то раз Екатерине II показалась излишне интимной дружба ее внука Александра с юным князем Александром Николаевичем Голицыным (1773–1844). Известный российский гомосексуалист Ф. Ф. Вигель вспоминал о Голицыне того времени: «Мальчик крошечный, веселый, миленький, остренький, одаренный чудесной мимикой, искусством подражать голосу, походке, манерам особ каждого пола и возраста»[62]. Поначалу этот обделенный родительской лаской миленький ребенок прельстил саму Екатерину II, и она повелела взять Сашеньку Голицына к себе в пажи. Заодно мальчика назначили в товарищи по играм к внукам императрицы — Александру и Константину. Со временем особо близкие, если не сказать, недопустимые отношения юноши с подростком сложились у Голицына с Александром… Заметив это, Екатерина забила тревогу и решила от греха подальше скорее женить внука. Голицын, правда, в фаворе остался.

Благо молодые чрезвычайно подходили друг другу, причем Елизавета искренне влюбилась в своего мужа. Зато поведение Александра окутано тайной. Вряд ли оно связано с отлучением Голицына, но первые годы после женитьбы великий князь, скажем мягко, был несправедлив к своей супруге. Уже в 1794 г. он завел себе вторую супругу-фаворитку Марию Антоновну Святополк-Четвертинскую (1779–1854), которую через год спешно выдали замуж за Д. Л. Нарышкина. Под этой фамилией Мария Антоновна и вошла в историю. Александр прожил с Нарышкиной 15 лет, она родила ему четырех дочерей и сына Эммануила (1813–1901). Нарышкин признал всех детей Александра своими.

В 1799 г. у Александра Павловича, бывшего тогда уже наследником престола, и Елизаветы родилась дочь Мария. Вместе с радостью пришли и серьезные огорчения. Мария Федоровна начала открытую войну против Елизаветы Алексеевны, которая длилась всю жизнь последней и прерывалась лишь дважды — перед лицом военной угрозы в 1805 и 1812 гг.

Те события описала графиня Варвара Николаевна Головина (1766–1819):

«В Павловске императрица приказала Елисавете прислать ребенка ей, хотя девочке было всего три месяца, а от дома великого князя до дворца было довольно далеко. Пришлось повиноваться, и потом, когда девочку привезли обратно, великая княгиня узнала от дам, сопровождавших ребенка, что Мария Федоровна носила его к государю. Нисколько не подозревая грозы, собравшейся над ее головой, Елисавета была благодарна государыне, считая это просто желанием приучить государя к внучке. Она жестоко ошиблась и скоро убедилась в этом…

Граф Ростопчин и Кушелев[63] находились рядом с кабинетом государя, когда мимо них прошла императрица с маленькой великой княжной на руках. Она сказала им: «Не правда ли, какой прелестный ребенок?» — и прошла в кабинет государя. Через четверть часа она вышла оттуда скорым шагом, а затем Кутайсов[64] от имени государя позвал Ростопчина в кабинет, говоря ему по-русски: «Господи, и зачем только эта несчастная женщина ходит расстраивать его своими сплетнями!» Ростопчин вошел к государю и застал его в состоянии полного бешенства: «Идите, сударь, и немедленно напишите приказ о ссылке Чарторийского[65] в Сибирский полк. Жена сейчас раскрыла мне глаза на мнимого ребенка моего сына!»… Императрица обратила внимание императора на то, что великая княжна была темноволосой, в то время как Александр и Елисавета были блондинами»[66].

Девочка не прожила и года, причем при дворе ходили слухи, будто ребенка отравили по приказу цесаревича Константина[67], мечтавшего когда-нибудь занять императорский престол. Очень сомнительный слух, но верно другое: со смертью дочери в душе Елизаветы Алексеевны произошел резкий надлом, началось ее охлаждение к супругу.

8

Известно, что Александр Павлович рыдал, когда ему сообщили, что отец его Павел I убит. Он знал о готовившемся заговоре, он знал, что убийство императора заговорщиками неизбежно. Но при этом Александр надеялся, что все пройдет как-то так, само собой… И был поражен, когда в замок с руганью и угрозами начали ломиться рядовые гвардейцы, сохранившие верность убиенному. Александр неожиданно для себя понял, что строгого Павла в армии любили и что за его убийство, видимо, придется отвечать!

Заговорщики вообще были поражены в ту ночь поведением Романовых. Мария Федоровна-старшая, искренне любившая только Павла, устроила небольшую истерику и, слегка всплакнув, вдруг сквозь слезы начала твердить, едва выговаривая по-русски:

— Я! Я хочу править! Я должна!!!

И самое печальное — перепуганный Александр был готов уступить матери!

Тогда-то и прозвучали ставшие историческими слова:

— Эта страна устала от власти толстой старой немки. Оставьте ей возможность насладиться молодым русским царем!

Произнесла их новая императрица Елизавета Алексеевна, чем разом решила вопрос о власти и до конца своих дней стала самым ненавистным врагом свекрови. Новоявленная вдова была до такой степени обескуражена, что мгновенно прекратила истерику, умолкла и отошла в сторону.

Надо отдать должное Марии Федоровне: она сумела сделать верные выводы из слов невестки и поняла, что ей не дано стать самодержицей в России. Но не беда: она поняла и другое — властвовать можно посредством сыновей! Отныне ее заветной целью стало возведение на престол любимого сына Николая. А пока мальчик мал, есть время подготовить для него престол. Главными препятствиями здесь оказывались Елизавета Алексеевна, мешавшая полному подчинению Александра I воле матери, и наследник престола великий князь Константин Павлович[68], родной сын Марии Федоровны, воспитанный под присмотром Екатерины II. Так завязалась главная дворцовая интрига, определившая судьбу российской монархии, в которой восстание декабристов оказалось лишь мелкой авантюрой в общем контексте борьбы за корону.

Александр I, едва приняв императорскую власть, нарушил манифест Павла I, объявив в своем Манифесте о вступлении на престол петровский принцип: «И его императорского величества наследнику, который назначен будет». Однако официально манифест Павла I отменен не был и указ Петра I не восстанавливался.

В любом случае, изначально и все время царствования Александра I его супруга была отодвинута на вторые роли, истинной императрицей осталась вдовствующая императрица, и без согласия Павловского двора, как называлось окружение Марии Федоровны-старшей, резиденция которой располагалась в ее любимом дворце в Павловске, решать важные государственные вопросы, особенно династического характера, было невозможно. Поскольку до революции Мария Федоровна в литературе представлялась верной супругой и безутешной вдовой, пожизненно замкнувшейся в своем горе, но при этом преисполненной заботами о своем многочисленном семействе, а в советское время вообще игнорировалась, подлинная роль этой женщины в истории нашего Отечества стала предметом серьезного изучения лишь в последние десятилетия. Теперь Марию Федоровну-старшую все чаще сравнивают с Екатериной Медичи во Франции XVI в.

Вот свидетельство посланника Наполеона в России в 1807 г. Анн Жана Мари Савари (1774–1833): «Придворный церемониал и этикет соблюдается императрицей-матерью. Во время публичных церемоний она опирается на руку императора; императрица Елизавета идет позади и одна. Я видел войска под ружьем и царя верхом, ожидавших прибытия его матери. За любое назначение, за каждую милость являются благодарить ее и поцеловать ей руку, хотя бы она не принимала в этом никакого участия; ни о чем подобном не докладывают императрице Елизавете — это не принято. Петербургская знать считает своим долгом показываться на приемах императрицы-матери по крайней мере раз в две недели. Елизавета почти там не бывает, а император обедает три раза в неделю и нередко остается ночевать».

Нельзя сказать, что Александр I был мягкотелым правителем. Но в душе его по гроб жизни поселился ужас перед убиенным отцом. Как писала Елизавета Алексеевна, «он был положительно уничтожен смертью отца и обстоятельствами, ее сопровождавшими. Его чувствительная душа осталась растерзанной всем этим навеки». Мария же Федоровна забрала себе окровавленную рубашку, снятую с убитого императора, поместила ее в драгоценный ларец, показала сыну-императору и, когда ей требовалось решить какой-либо вопрос, а сын сопротивлялся, вызывала Александра к себе, ставила перед ним ларец с рубашкой и приступала к переговорам. Император, как правило, капитулировал в первые же минуты.

Наполеон, намереваясь развестись с бесплодной Жозефиной Богарне, дважды просил руки у сестер Александра I — первый раз у Екатерины Павловны (1788–1819), второй раз — у Анны Павловны (1795–1865), будущей королевы Нидерландов. По одной из версий, и император оба раза был согласен, и невесты были согласны, но замужество с безродным корсиканцем строжайше запретила Мария Федоровна-старшая. Ряд историков полагает, что брак с русской великой княгиней предотвратил бы нашествие Наполеона в 1812 г., так что виновницей этой кровавой бойни можно считать императрицу-мать.

Читатель наверняка обратил внимание на рассказ о дворцовых слухах, будто младенец Мария, дочь Александра I и Елизаветы Алексеевны, была отравлена по велению Константина Павловича. Слухи эти поздние и, скорее всего, являются образчиком интриг матери против нелюбимого сына. Точно так же затем распространялись сплетни об убийстве по приказу Константина возлюбленного Елизаветы Алексеевны — Алексея Яковлевича Охотникова (1780–1807), который на самом деле (и в настоящее время это доказано неопровержимо на основании подлинных объективных документов) умер на руках императрицы от чахотки. Слухи также обвиняли Константина в убийстве двухлетней Елизаветы, дочери Елизаветы Алексеевны и Охотникова, которую Александр I официально признал своим ребенком, чем привел в неистовство Марию Федоровну. На самом деле девочка и вправду случайно упала осенью в холодную воду, заболела воспалением легких и умерла.

Можно не сомневаться, что Мария Федоровна сыграла решающую роль в разводе в 1820 г. Константина Павловича с его первой супругой Анной Федоровной, урожденной принцессой Саксен-Кобург-Заальфельд (1781–1860). Они поженились по настоянию Екатерины II в феврале 1796 г. Брак этот, как и у Александра и Елизаветы, был весьма удачный, но в 1801 г. Анна Федоровна уехала в Кобург навестить мать и по неизвестным причинам почти сразу потребовала развода. Ей отказывали почти 20 лет — против была все та же Мария Федоровна. Легкомысленный Константин тем временем развлекался с любовницами, но при этом с уважением относился к бросившей его жене.

Впрочем, в 1803 г. повод для развода появился. Грязный, шумный и очень подозрительно схожий с «убийством» Охотникова. Причем невесть откуда появившаяся сплетня быстро распространилась по всем монархическим семьям Европы и уж тем более по домам петербургской аристократии. Ее знали все, но что случилось и было ли на самом деле — не знал никто. Свидетелей было множество, однако никто ничего не видел, но только слышал. Приурочен слух был к годовщине убийства Павла I, некоторые даже уверяли, что все случилось 10 марта.

Любопытно пронаблюдать вариации изложения этого слуха, уже давно переведенного историками из категории события в категорию легенды. Той легенды, которая сыграла значительную роль в вынужденном отречении Константина Павловича от притязаний на престол.

Декабрист барон Владимир Иванович Штейнгель (1783–1862) записал ее так: «Это была самая гнусная история, омрачившая начало царствования Александра. Араужо был придворный, ювелир, жена которого славилась красотою. Константин-цесаревич, пленясь ею, чрез посредников сделал ей оскорбительное предложение. Она отвечала явным презрением. Летом 1803 года, в один день под вечер, за ней приехала карета, будто бы от ее больной родственницы. Когда она сошла и села в карету, ее схватили, зажали ей рот и отвезли в Мраморный дворец. Там были приготовлены конногвардейцы… Она потом отвезена была к своему крыльцу, и когда на звон колокольчика вышли ее принять, кареты уже не было. Несчастная Араужо, бросившись почти без чувств, могла только сказать: «Я обесчещена Г — и умерла. На крик мужа сбежалось множество: свидетельство было огромное! На другой же день весь Петербург узнал об этом. Произошел общий ропот. От имени государя, огорченного в высшей степени, прибито было ко всем будкам столицы на 24 часа объявление, которым приглашались все, кто знает хотя малейшее обстоятельство из этого гнусного происшествия, прямо к императору, с уверением в обеспечении от всякого преследования сильных. Составлена была комиссия под председательством старца гр. Татищева, который всячески отказывался; но уговорили и, наконец, дело повернули так, что по подозрению генер<ала> Боура, любимца Константина, выключили из службы»[69].

Известный журналист и публицист Николай Иванович Греч (1787–1867) в своих мемуарах записал иной вариант событий:

«В Петербурге жила молодая вдова португальского консула Араужо, и жила немножко блудно. Однажды поехала она в гости к придворной повивальной бабушке Моренгейм, жившей в Мраморном дворце, принадлежавшем великому князю Константину Павловичу, осталась там необыкновенно долго и, воротясь домой в самом расстроенном положении, вскоре умерла. Разнеслись слухи, что она как-то ошибкою попала на половину великого князя и что он с помощью приятелей своих, адъютантов и офицеров, поступил самым злодейским образом. Слух об этом был так громок и повсеместен, что правительство, публичным объявлением, приглашало каждого, кто имеет точные сведения об образе смерти вдовы Араужо, довести о том до сведения правительства. Разумеется, никто не явился»[70].

Роксана Скарлатовна Эдлинг (1786–1844), фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны, поведала эту историю следующим образом:

«В первые годы царствования Александра одна из его <Константина> оргий сопровождалась плачевными последствиями. Публика приходила в ужас, и сам государь вознегодовал до того, что повелел нарядить самое строгое следствие, без всякой пощады его высочества: так именно было сказано в приказе. Однако удалось ублажить родителей потерпевшей жертвы и, благодаря посредничеству императрицы-матери, постарались покрыть случившееся забвением. Но общество не было забывчиво, и великий князь, не лишенный прозорливости, читал себе осуждение на лицах людей, с которыми встречался. Это жестоко его обижало, и он, в свою очередь, возымел настоящее отвращение к стране своей. Живой образ злосчастного отца своего, он, как и тот, отличался живостью ума и некоторыми благородными побуждениями; но в то же время страдал полным отсутствием отваги, в физическом и нравственном смысле, и не был способен сколько-нибудь подняться душой над уровнем пошлости»[71].

Самым «правдивым» считается сообщение графа Федора Петровича Толстого, чья любовница якобы жила неподалеку от места событий. Он записал:

«Сегодня умерла жившая в Большой Миллионной одна госпожа по фамилии Араужи. Вчера она выехала из своей квартиры после обеда совсем здоровою, а в первом или во втором часу ночи была привезена в наемной карете и внесена в ее квартиру, и оставлена в первой комнате в совершенном бесчувствии в одной изодранной грязной рубашке. Эта женщина была в коротких связях с генералом Бауром, безнравственным подлым кутилою, фаворитом и другом великого князя Константина Павловича. Его высочество, узнав об этой связи и увидев Араужи, пожелал ее иметь. Услужливый подлец охотно уступил ему свою любовницу, но она, любя Баура, с гордостию отринула предложение любви Константина Павловича, и что он ни делал, она не поддавалась. Озлобленный презрением к его страсти, великий князь придумал ужаснейшее наказание для Араужи. Он приказал своему любимцу вчера пригласить эту несчастную женщину к себе на квартиру, где было приготовлено с дюжину конногвардейских солдат, которым по ее приезде приказано было поочередно изнасиловать эту жертву неслыханного зверства, исполненного, как утверждают, в присутствии самого изобретателя наказания. В городе всюду громко говорят об этом происшествии, жестоко негодуют, а оно остается без наказания»[72].

Генерал Баур возник в этой истории не случайно. На самом деле речь идет о Карле Федоровиче Бадере (Боуре) (1762–1812), бывшем адъютанте Г. А. Потемкина и командире кавалерийской бригады в Швейцарском походе A.B. Суворова. В описываемое время он уже был генерал-майором, шефом Павлоградского гусарского полка. Позднее участвовал в антинаполеоновских войнах, проявил личную храбрость в кампании 1805 г. и в походе корпуса С. Ф. Голицына в Австрию 1809 г. Умер до нашествия Наполеона.

Отчего Бадер попал в эту грязную сплетню? Объясняется довольно просто. Константин Павлович начинал военную службу под командованием Суворова и ходил в любимцах полководца. Александр Васильевич особо хвалил великого князя за личную храбрость, отвагу и заботу о солдатах. Не менее лестно отзывался впоследствии о великом князе и герой 1812 г. М. А. Милорадович. Притянув к этой грязной истории суворовского генерала, компрометировали одним махом и воинские достоинства Константина, что в те времена было особенно важно. Со времени появления этой сплетни Константина Павловича стали повсеместно звать «покровителем разврата».

9

Первыми годами правления Александра были довольны прежде всего либеральные круги России. Еще бы, ведь император официально заявил: ««Большая часть крестьян в России — рабы… Я дал обет не увеличивать числа их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность». Он сдержал свое слово, а также отменил запрет на ввоз в Россию книг и нот, но запретил пытки; издал указы «О восстановлении жалованной грамоты дворянству», «Об уничтожении Тайной экспедиции» и «Об уничтожении публичных виселиц»…

А на третий год царствования Александр I призвал ко двору графа Алексея Андреевича Аракчеева (1769–1834), личность неординарную, но уже в те времена одиозную. О нем надо сказать особо, поскольку столь быстрое подавление восстания декабристов стало возможным только благодаря многолетним трудам этого человека. Выходец из беднейших провинциальных дворян, в юности Аракчеев проявил необыкновенную настойчивость и после полугодового ежедневного хождения по начальству был взят на обучение в артиллерийский шляхетский корпус. Там Алексей Андреевич проявил блистательные способности в изучении иностранных языков и особенно в военно-математических науках. Успехи его были столь значительны, что по окончании корпуса молодой человек был оставлен там преподавателем. В 1792 г. в числе талантливых артиллеристов начальство направило Аракчеева в Гатчину к цесаревичу Павлу Петровичу. Там-то и случилась забавная история, давшая толчок к карьерному взлету офицера. Во время одного смотра Павел забыл отдать приказ разойтись и удалился. Все покинули плац следом, а вверенное Аракчееву подразделение осталось на месте в ожидании приказа. Наследник пришел в восторг от такого поступка и с тех пор стал выделять Алексея Андреевича.

Когда Павел стал императором, Аракчеев получил чин генерал-майора, орден и село Грузино с 2 тысячами крепостных. Он занял сразу три должности — коменданта Петербурга, командира Преображенского полка и генерал-квартирмейстера всей армии. «Аракчеев стал главной ударной силой павловских преобразований в армии. Он жесточайшими мерами восстановил порядок и дисциплину в разложившихся гвардейских частях, подтянул офицерский корпус, добрался и до солдатских казарм, утверждая и там чистоту и порядок.

Штабных офицеров он засадил за чертежные доски и заставлял их тренироваться в составлении планов и карт. Как комендант Петербурга он стремился утвердить порядок и чистоту в городе, как генерал-квартирмейстер и инспектор армии осуществил проверку крепостей и их вооружений и во всех сферах деятельности добился перелома к лучшему: город преображался, казармы сияли чистотой, питание и обмундирование солдат улучшилось, состояние и вооружение крепостей значительно подвинулось, самоуправство офицеров, вплоть до беспричинных телесных наказаний солдат, было пресечено — и все это с жестоким давлением, мрачными придирками, отборной руганью. Офицеры стенали, жаловались. В армейской верхушке росло недовольство крутыми павловскими мерами. Думается, что геройскому в военное время русскому офицерству при мирной жизни невыносимы были эти прусские нравы, в основе которых лежали высокая организация, порядок, дисциплина, боевая готовность. Именно к этому стремился Павел, именно это сурово вводил Аракчеев в армии… Аракчеев светил здесь отраженным светом, но уже на этом этапе своей жизни снискал прочную ненависть тех, кого он заставлял делать положенное по службе. При этом он сам был требователен и взыскателен к себе и абсолютно честен и бескорыстен, чем удивлял российского чиновника и армейского командира и вызывал еще большее негодование и осуждение. По-видимому, во многом усилившиеся при Аракчееве тяготы по службе и стали причиной многочисленных мемуарных стонов российского офицерства той поры»[73].

Великий князь Александр Павлович с младых ногтей был учеником Аракчеева. 4 Юный Александр в те дни старался преуспеть в новой для него военной ипостаси, стремился получить по службе поощрение требовательного и жесткого отца, переживал за неудачи и отцовские реприманды. 23-летний Аракчеев был для него не только превосходным учителем во всем, что касалось армейских порядков, но и определенным амортизатором в отношениях с Павлом. Он помогал 15-летнему великому князю, страховал его, а порой и спасал от гнева отца. С этих лет Александр привык видеть в Аракчееве надежную защиту и опору. Эти отношения сохранились и после того, как Павел взошел на престол. Прибывшего из Гатчины в Зимний дворец Аракчеева Павел встретил словами: «Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как и прежде», а затем соединил руки Александра и Аракчеева и произнес: «Будьте друзьями и помогайте мне»».

Однако в 1799 г. за попытку избавить от наказания своего брата Аракчеев попал в опалу и был сослан в Грузино, где жил отшельником вплоть до 1803 г., когда его призвал Александр I. С этого времени «Аракчеев эпатировал придворные круги своей прямотой, откровенностью, он говорил то, что думал, о каждом из них, к тому же в борьбе за привязанность императора он, как правило, выходил в течение долгих лет победителем, что не могло не усилить общую ненависть к нему столичного «боярства»». Вот откуда и проистекает весь тот негатив, который отечественный читатель черпает из многочисленной литературы.

10

Император призвал Аракчеева, поскольку чувствовал нарастающее недовольство аристократии. Одни были недовольны половинчатыми реформами, хотя на самом деле никто не знал, какими должны быть полные реформы. Другие возмущались чрезмерно либеральными реформами. У Александра I почва уходила из-под ног, он чувствовал, что остается при дворе один — у него нет даже того слабого окружения, которое поддерживало Павла I накануне его гибели. И тогда царь вспомнил об Аракчееве — по-настоящему верном служаке, хотя и преисполненном своих человеческих мерзостей. Вспомнил своевременно, ибо близился 1805 г.

Катастрофа при Аустерлице 2 декабря (20 ноября) 1805 г. произошла по вине лично Александра I, по молодости лет вздумавшего руководить ходом сражения. Еще до завершения боя император бежал прочь и безостановочно удирал до самого Петербурга, причем весь путь то и дело начинал рыдать от стыда и отчаяния.

Новость о победе Наполеона прежде всех была доставлена императрицам. И тогда женщины впервые объединились и буквально вытащили несчастного беглеца из пропасти позора. Празднично разодетые Мария Федоровна и Елизавета Алексеевна торжественно встретили Александра I как победителя на ступенях Казанского собора. Был отслужен благодарственный молебен. Это событие резко подняло дух императора и сгладило разочарование народа. Но не удовлетворило аристократию. В верхах начались разговоры о целесообразности низложения Александра I и возведении на престол императрицы Елизаветы Алексеевны. Сделать это было тем легче, что Александр собственноручно своим манифестом разрушил отечественное законодательство о престолонаследии.

Масла в огонь подлил Тильзитский договор в июне 1807 г., по которому Россия была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде Англии. Это уже был серьезный удар по экономическим интересам дворянства.

Чувствуя, что назревает заговор, Александр судорожно искал спасения. В те годы главной опасностью для него были собственные придворные и особенно гвардия. А опору царь видел только в Аракчееве. И в масонских идеях…

Поскольку и в детстве, и в ранней молодости Александр много общался с масонами и наставники его были масонами, царь был достаточно хорошо знаком с новейшей масонской литературой, в частности с романом-утопией видного писателя-масона князя Михаила Михайловича Щербатова (1733–1790) «Путешествие в землю Офирскую»[74], в котором была расписана идея так называемых военных поселений. Именно эта идея подтолкнула императора к созданию новой формы военной организации, которая была бы предана лично ему и стала бы альтернативой гвардии.

Согласно идее Щербатова, солдаты в стране Офирской набирались только из раз и навсегда определенных для этой цели селений — военных поселений. Дети солдат обучались военному делу с 12 лет. В результате было исключено попадание в солдаты людей «поврежденных нравом». Солдаты наделялись собственностью — домами и мастерскими, имели семьи. В походах они располагали собственными средствами для пропитания и прочего. Именно эта социалистическая (!) идея очень приглянулась императору.

Как писал видный отечественный военный историк и внук Николая I великий князь Николай Михайлович (1859–1919), имевший возможность изучать секретные документы императорских архивов, «всем было известно, что многие лица, стоявшие во главе администрации, в том числе и граф Аракчеев, были против устройства военных поселений»[75]. Причем аристократия опасалась прежде всего за себя! Граф и видный политический деятель России Семен Романович Воронцов (1744–1832) называл это «наследственное военное сословие» «новыми стрельцами», а секретарь Елизаветы Алексеевны Николай Михайлович Лонгинов (1780–1853) был убежден, что эта «каста… уничтожит дворянство»!

Несмотря на недовольство приближенных, в 1810 г. Александр I отдал повеление организовать военные поселения по схеме Щербатова. Во главе этого дела он поставил лично преданного ему и всегда готового решительно и точно исполнить волю монарха А. А. Аракчеева. Скажем прямо, те жуткие истории о военных поселениях, которыми была полна дворянская литература XIX в., не соответствуют действительности, а называемые причины их создания вторичны.

1810 г. был выбран императором не случайно. Именно в этом году была предпринята первая, осторожная попытка уговорить Александра I официально разделить власть с Елизаветой Алексеевной. Ректор Дерптского университета, знаменитый ученый-физик Георг Фридрих Паррот[76] (1767–1852) направил монарху секретную записку, в которой говорилось, что в преддверии надвигавшейся войны с Наполеоном целесообразно законодательно на время отсутствия императора в столице назначить Елизавету Алексеевну регентшей страны. Ответа, разумеется, не последовало, но соответствующие выводы царем были сделаны.

Первый заговор с целью низложения Александра I с престола в пользу императрицы Елизаветы Алексеевны связывают с «Обществом друзей Елизаветы»[77]. В него входили представители высших властных кругов, недовольные «антидворянской» политикой самодержавного Александра I и желавшие конституционного ограничения власти монарха в пользу отечественной аристократии, а также освобождения крестьян без земли. Это были люди с громкими в истории именами, некоторые из них очень влиятельные: отец и сын Семен Романович и Михаил Семенович Воронцовы, граф Арсений Андреевич Закревский (1783–1865), князь Александр Сергеевич Меншиков (1787–1869), граф Павел Дмитриевич Киселев, молодой публицист и критик Николай Иванович Кутузов (1796–1849), секретарь императрицы Н. М. Лонгвинов. Душой заговора был полковник Генерального штаба Федор Николаевич Глинка (1786–1880), почему на него обычно и указывают как на руководителя.

Если заговор и имел место, то идейным вдохновителем заговорщиков и руководителем их, скорее всего, являлся С. М. Воронцов — российский посол в Лондоне с 1785 по 1806 г. (Напомню, что именно англичане профинансировали заговор и убийство Павла I в 1801 г.) В этом случае в России всем занимался сын Воронцова, будущий светлейший князь. В придворной среде (да и в дворянстве в целом) связи у названных лиц были огромные, и многие аристократы явно готовы были их поддержать. О международных масонских связях С. М. Воронцова и говорить не приходится. Так что в организационном и материальном плане такой заговор против Александра I стал бы самым опасным за все время его царствования.

Однако большинство специалистов уверено, что никакого заговора не было. Семен Михайлович Воронцов был чрезвычайно умным и тонким политиком. Он лучше многих понимал, что в России переворот, подобный дворцовым переворотам XVIII в., невозможен, поскольку обычно он совершался в пользу кого-либо из Дома Романовых. В 1741 г. таковой была Елизавета Петровна, в 1762 г. — Екатерина II, в 1801 г. — Александр I. Единственной возможной для подобной роли кандидатурой после войны 1812 г. могла стать Елизавета Алексеевна — младшие великие князья были еще малы, Константин предан императору, о Марии Федоровне и разговора быть не могло… Но у императрицы не было никакого честолюбия, и она была ревностной противницей революций и переворотов. Об этом знали все, потому никто, за исключением недалекого Ф. Н. Глинки, с такой идеей и не носился. Ведь любая попытка иной формы переворота в случае успеха неизбежно переросла бы в революцию, чего никто не желал.

Глинка же был уверен, что заговор существует и названные здесь лица поддержат его, если Елизавета Алексеевна даст согласие взойти на престол. И он обратился к императрице с соответствующим предложением, однако немедленно получил категорический отказ. Более того, не называя имен, Елизавета Алексеевна предупредила о возможности попытки переворота мужа, тот в свою очередь высказал опасения А. А. Аракчееву. Власть начала готовиться к аристократическому мятежу. Отметьте, не от народа ждали удар — от дворянской элиты, организационно сосредоточившейся в масонских ложах, большинство которых находилось в подчинении у заграничных орденов.

11

«… Эксцессы в гвардии и революционная работа в армии без существования военных поселений поставила бы Государя в зависимость от любого заговора, т. е. в трагическое и безвыходное положение. Военные же поселения в корне меняли эту кошмарную обстановку… Что делал бы Император Александр I в создавшейся атмосфере, если бы в ближайшем к С.-Петербургу районе не было бы мощного кулака поселенных войск (надо считать около 100 000 человек), а на юге 240 эскадронов — войск беспрекословно преданных Императору, войск, которые были крепко в руках графа Аракчеева, на которого к тому же равнялась масса артиллерии.

И в этом также кроется разгадка той травли, которая велась и ведется против Алексея Андреевича, бывшего, как и при Павле I, грозным препятствием для дворцовых переворотов — организатора, воспитателя и руководителя поселенных войск.

… С претворением в жизнь замысла Императора кончалось… своеволие, кончалась роль гвардии, как янычар или преторианцев, и безболезненно проходило бы уничтожение крепостного права.

Для русской боярщины все это было бы смертельным ударом»[78].

Тайные общества (не масонские ложи) стали возникать в России с 1816 г. Любопытно, что начало их образования совпало с отказом Елизаветы Алексеевны взойти на престол. Рассказ об этих событиях не входит в задачу настоящей книги.

Отметим только, что первое открытое выступление против существующего порядка произошло в лейб-гвардии Семеновском полку в октябре 1820 г., когда Александр I находился в Австрии, на конгрессе Священного союза в Троппау. Недовольные командованием полковника Григория Ефимовича Шварца (1791–1882), героя антинаполеоновских войн, многократно награжденного орденами и ценным оружием за личную храбрость в сражениях против французов, рота Его Величества лейб-гвардии Семеновского полка (аналог современной Кремлевской роты почетного караула) возмутилась против муштры (частых строевых занятий) и жестокого обращения. Ее поддержал весь полк. Возникла угроза нападения вооруженного формирования на Петербург. В казармах полка стали распространяться невесть откуда взявшиеся рукописные прокламации. Солдаты (как об этом пишут в книгах) самостоятельно ничего подобного организовать не могли.

В те дни Аракчеев написал Александру I: «Я могу ошибаться, но думаю так, что сия их работа есть пробная, и должно быть осторожным, дабы еще не случилось чего подобного». То есть власть сочла это выступление за масонскую провокацию, что ее проверяли на крепость. И проверку прошла, поскольку семеновцам противостояли военные поселенцы. Руководил подавлением бунта генерал-губернатор Петербурга генерал М. А. Милорадович. Полк расформировали. Четверо офицеров были допрошены на предмет существования тайного общества. К тому времени уже действовал Союз благоденствия. Получив полнейшую информацию о союзе, царь ничего не предпринял, кроме двух важнейших акций: удалил гвардию из Петербурга в Вильно и запретил масонские ложи и любые иные тайные организации.

В этом же году по итогам бунта в Семеновском полку Союз благоденствия под давлением П. И. Пестеля взял курс на организацию вооруженного восстания и установление республики по французскому или американскому образцу.

12

Пока Александр Павлович и Аракчеев оборонялись от заговорщиков, Мария Федоровна пошла в наступление. Николай достиг того возраста, когда пора было подумать и о престоле.

В 1816 г. начались переговоры о заключении брака между Николаем Павловичем и принцессой Фридерикой Луизой Шарлоттой Вильгельминой Прусской, представительницей самой могущественной династии среди немецких монархий. Сложность ситуации заключалась в том, что дед принцессы, прусский король и прославленный полководец Фридрих II Великий, категорически запретил своим потомкам вступать в брак с членами российской императорской фамилии. Вопрос решился положительно, когда в обход Александра I Мария Федоровна намекнула отцу девушки, что Николай наверняка станет императором. Это при живом-то наследнике Константине и вполне способных еще родить мальчика женах императора и наследника.

Королевна Прусская получила в крещении имя Александра Федоровна (1798–1860). Она оказалась единственной в императорской семье, к кому свекровь относилась чуть ли не с благоговением, правда, все равно втянула сноху в свои сложные интриги. 17 апреля 1818 г. Александра Федоровна родила сына Александра, и примерно с 1820-х гг. (скорее всего, из окружения Марии Федоровны-старшей) в столичное общество была запущена сплетня, будто в первый год петербуржской жизни Александра Федоровна состояла в сексуальной связи исключительно с Александром I и ребенок — от него, то есть будущий Александр II является законным продолжателем Дома Романовых.

Тем временем Константин Павлович, к радости матери, наконец-то дал основание для отстранения его от престола. Он страстно влюбился в простую польскую дворянку Иоанну Грудзинскую! Для виду посопротивлявшись, Мария Федоровна дала согласие и на развод с Анной Федоровной, и на морганатический брак Константина с Грудзинской. После этого цесаревич автоматически лишался престола — Константин подписал отречение. Случилось это в 1819 г. А 8 июня 1820 г. Александр I узаконил Манифест о браке. Согласно этому документу великому князю жаловалось имение Лович; его жена получала титул княгини Лович; дети от этого супружества и их потомство не имели права ни носить титул великих князей, ни претендовать на российский престол.

Новым наследником становился Николай. 16 августа 1823 г. императором был утвержден Манифест об отречении Константина и назначении наследником престола Николая. Документ было решено сохранить втайне. Современные историки все более сходятся во мнении, что венценосное семейство опасалось восстания гвардии и заговора аристократии, отлично осведомленной о том, что новый наследник — незаконнорожденный сын обычного дворянина Данилы Бабкина и распутной немки, лишь номинально имеющей отношение к роду Романовых. Фактически происходила тайная для непосвященных смена династии.

По поручению Александра I манифест был написан Филаретом (Дроздовым) (1782–1867), московским архиепископом. Оригинал документа был отдан на хранение в Успенский собор Московского Кремля. Копии манифеста передали на секретное хранение в Государственный совет, в Сенат и Синод.

Так обстояли дела в императорском семействе накануне кончины его главы.

13

В августе 1825 г. резко ухудшилось состояние императрицы Елизаветы Алексеевны. Врачи запретили ей оставаться в столице на зиму, советовали уехать на юг. Покидать Россию императрица отказалась.

Как известно, в последние годы жизни царственные супруги помирились и очень сблизились, потому решили вместе отправиться на юг, но почему-то своей резиденцией избрали Таганрог.

1 сентября 1825 г., ночью, один, без свиты, в открытой коляске Александр I выехал из Петербурга — он намеревался лично проследить за готовностью тракта должным образом принимать его больную жену. По пути император задержался в Александро-Невской лавре, где в его присутствии священноархимандрит митрополит Серафим[79] (Глаголевский) (1757–1843) и братия отслужили панихиду неизвестно по кому, после чего монарх уехал.

Через два дня следом за мужем отправилась в путь и Елизавета Алексеевна.

Надо признать, что за время пребывания в Таганроге Елизавета Алексеевна и в самом деле стала гораздо лучше себя чувствовать. Зато Александр I заболел и умер 19 ноября — то ли от малярии, то ли от брюшного тифа, то ли был отравлен, то ли покончил с собой (в любом случае на основании протокола вскрытия покойного крупнейшие медики России отвергли смерть царя по двум первым причинам). Версию об уходе Александра в отшельничество в данной книге рассматривать не стоит.

Останки императора поместили в два гроба — деревянный и свинцовый — и 29 декабря отправили в Петербург. Перевозку организовывал Петр Михайлович Волконский (1776–1852), который письменно сообщил: «Хоть тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились… Поэтому думаю, что в С.-Петербурге вскрывать гроб не нужно».

Погребение императора в закрытом гробу 25 марта 1826 г. было воспринято обществом весьма сложно. Недаром Мария Федоровна весь тот день назойливо и не к месту повторяла:

— Oui, s’est mon eher fils, mon eher Alexandrei[80]

14

Но все это было потом. Прежде всех о смерти Александра I известили Марию Федоровну и великого князя Константина, которого полагали новым императором. Однако в Варшаве, где тогда жил Константин, немедля принесли присягу Николаю. В Петербурге же Николай… принес присягу Константину. Почему? Наиболее убедительная версия говорит о том, что его принудил к тому Милорадович. Он запросил дополнительные доказательства того, что последний сын Павла I и в самом деле отказался от престола, иначе грозил поднять гвардию. Милорадовичу сделать это ничего не стоило. Принципиального генерала поддержал и Государственный совет. Вельможи потребовали подтверждения манифеста лично Константином.

Тогда-то и начались метания младшего Романова — Михаила Павловича — между Петербургом и Варшавой. Константин категорически отказался приехать в столицу!

Тем временем даже Аракчеев был введен в заблуждение, и 3 декабря военные поселения принесли присягу Константину. Впрочем, Алексей Аркадьевич, опиравшийся на военные поселения и артиллерийские части, изначально стал альтернативой Милорадовичу с его гвардией.

Вот в таких условиях 14 декабря 1825 г. произошло неожиданное восстание декабристов. Кстати, впервые «декабристами» обозвала бунтовщиков в пылу раздражения Мария Федоровна-старшая. И прозвище прижилось.

Рассказывать о самом восстании мы не будем. Литературы о нем более чем достаточно.

Отметим следующее. Николай Павлович был заранее предупрежден из Таганрога о наличии заговора в петербуржских войсках. Помимо этого в последние дни ему поступило более десяти донесений о готовящемся бунте. До 14 декабря Николай уже имел поименной список заговорщиков. Однако император предполагал, что ему сообщили лишь о мелких сошках, что заговор составлен высшей аристократией, а не дворянской мелкотой. И именно к бунту аристократии готовился он морально.

В ночь с 13 на 14 декабря Николай собрал командиров военных частей, в которых был точно уверен, и объявил: «Господа, не думайте, что утро пройдет без шума: возможно, что и Дворец будет под угрозой и я не могу заранее принять нужные меры; я знаю, что есть волнения в некоторых полках, но лишь в решающий момент я смогу решить, на какие части я могу рассчитывать: до того времени я не смогу измерить размер зла. Но я спокоен, потому что моя совесть чиста. Вы знаете, господа, что не я искал короны; я не нашел в себе ни нужных талантов, ни опыта, чтобы нести этот тяжелый груз; но если Господь его на меня возложил, так же как воля моих братьев и законы Государства, я сумею ее защитить и никто во всем свете не сможет ее у меня вырвать. Я знаю свои обязанности и знаю, как их защитить; Император Всероссийский в случае нужды должен умереть с мечом в руке. Во всяком случае, не зная, как мы переживем этот кризис, я поручаю вам моего сына. Что же касается меня, будь я императором лишь на час, я сумею доказать, что я достоин этого звания»[81].

Другими словами, власть накануне восстания была жестко организована. Неожиданным я назвал это восстание по той причине, что и аристократия, которую подозревала в заговоре семья монарха, тоже не предполагала о подобном выступлении, попахивавшем якобинской диктатурой и гильотиной для высокопоставленных семейств. Так что вокруг Николая I объединились все могущественные силы, кто испугался за судьбу собственную и своих близких. Жуткий французский пример того, чем кончаются подобные игры в свободу, пришелся на молодость многих из сих господ.

При этом никто не сомневался, что главной жертвой заговорщиков была определена семья Романовых. 14 декабря ганноверский дипломат, бывший в 1812–1814 гг. российским подданным и воевавший в чине генерал-майора, Вильгельм Дернберг попросил у Николая I позволения присоединиться к его свите. Император ответил:

— Это событие дело семейное, в которое Европе нечего вмешиваться!

Другими словами, изначально Николай вел речь о фамильной борьбе за престол!

Об организованности декабристов говорить не приходится. Отчего так случилось? Иначе и быть не могло. Со второй половины XIX в. в литературе ведется спор: можно ли считать декабристов первыми интеллигентами? Так, в частности, Николай Александрович Бердяев (1874–1948) заявил: «Масоны и декабристы подготовляют появление русской интеллигенции XIX в., которую на Западе плохо понимают, смешивая с тем, что там называют intelectuels. Но сами масоны и декабристы, родовитые русский дворяне, не были еще типичными интеллигентами и имели лишь некоторые черты, предваряющие явление интеллигенции»[82].

Вряд ли можно согласиться с такой точкой зрения. Декабристов не только можно, но и нужно полагать в числе первых интеллигентов, поскольку именно в их выступлении наиболее ярко проявились основные свойства этого сословия, а декабрьское восстание 1825 г. есть первый, типичный интеллигентский бунт да еще и с национальным окрасом — бессмысленный, стихийный и одновременно истеричный, с показушной жертвенностью (при том, что жертвенность эта никому не была нужна, кроме как самим истеричкам).

Рядовых, необразованных гвардейцев в бунт втянули самым гнусным образом — ложью! И ложью держали на площади вплоть до начала артиллерийского обстрела.

Несколько примеров.

Замечательный наш писатель, в 1830-х гг. составивший конкуренцию самому А. С. Пушкину, а в те годы участник восстания, штабс-капитан в лейб-гвардии драгунском полку Александр Александрович Бестужев (Марлинский) (1797–1837) заявил своим подчиненным, призывая их идти на площадь:

— Нас обманывают, Константин меня к вам прислал. Если вы верите в Бога, вы откажетесь присягать другому царю, нежели тому, которому вы поклялись в верности двадцать дней тому назад… Ребята! Вас обманывают: государь не отказался от престола, он в цепях. Его высочество шеф полка Михаил Павлович задержан за четыре станции и тоже в цепях!

Лейтенант гвардейского экипажа Антон Петрович Арбузов (1798–1843) припугнул своих моряков:

— Целая армия стоит в окрестностях столицы и нас уничтожит, если мы присягнем Николаю.

Таким образом, стоявшие на Сенатской площади в каре рядовые и слыхом не слыхивали о том, чего добиваются декабристы. Да и ничего не поняли бы, если бы услышали. Впрочем, декабристы сами весьма смутно представляли чего хотят — хотели они, чтобы было как во Франции, а не сермяжно по-нашенски. Не зря А. И. Якубович предлагал разгромить кабаки, напоить чернь и спровоцировать ее на грабежи.

Солдаты же были уверены, что пришли защищать царя Константина, которому недавно присягнули на верность, и что сейчас их поведут в бой против узурпатора. Во всех переговорщиках от Николая солдаты видели подосланных узурпатором продажных негодяев. Единственного, кто мог бы помешать декабристам командовать подчиненными (потому что пользовался у гвардейцев непререкаемым авторитетом), Милорадовича в самом начале восстания (точнее было бы сказать, театральной инсценировки восстания) смертельно ранил Каховский, а другого такого авторитетного человека в гвардии не было.

Всей этой лжи давно найдено оправдание интеллигентами — поклонниками декабристов: «Отечественная война, несомненно, развила солдата, сделала его сознательнее и умнее. Но чем сознательнее он был, тем крепче он держался за свои убеждения, тем честнее служил империи и государю императору. Поэтому заранее была обречена на неуспех революционная пропаганда и необходим был обман, чтобы повести его на мятеж. Если сказать солдату, что от него требуют второй, незаконной присяги, что истинный государь томится где-то в цепях, а захватчик собирается отнять у него престол и если скажут все это люди, которым он доверяет, добрые и любимые офицеры, то он поверит и будет сражаться за правое дело. И горький обман этот во имя и для блага народа придумал чистый душой(!) поэт! Такова трагедия идеалистов: беспомощные в жизни, они хотят перехитрить ее, берут на себя во имя своих идей тягчайшие грехи, как взял Рылеев грех обмана почти что детей — солдат»[83].

Великий русский писатель Борис Константинович Зайцев (1881–1972) отметил самое важное в том тяжком дне — великую роль императора Николая I: «С первого же дня путь его оказался грозным. Много спокойнее и проще было бы командовать, с титулом великого князя, каким-нибудь гвардейским корпусом, чем 14-го декабря отстаивать на Сенатской площади свой трон, жизнь и свою, да и семьи. Все-таки, раз уж взялся, выполнил изо всех сил.

Николая I-го любить трудно. Не весьма его любили и при жизни, и по смерти. Но и не любившие не могли отрицать, что 14-го декабря показал он себя властелином. Личным мужеством и таинственным ореолом Власти действовал на толпу. Он — Власть. «Это царь!» Вожди мятежников могли быть и образованней его, и многое было правильно в том, чего они требовали, но у них не было ни одного «рокового» человека, Вождя. А Николай Вождем оказался. И победил»[84]. Победил, потому что в его распоряжении была огромная армия военных поселений и верные Аракчееву артиллеристы. Победил, потому что противоположную сторону возглавлял слабовольный авантюрист К. Ф. Рылеев, которого апологеты все время стараются представить невинным поэтом-идеалистом и замалчивают тот факт, что он являлся кадровым, достаточно опытным офицером, хотя и в отставке.

15

В преддверии и во время восстания случились два события, которые обычно упоминаются мимоходом, но которые во многом объясняют поведение императора и его братьев в процессе следствия над декабристами.

«Накануне восстания на Сенатской площади было даже составлено специальное воззвание, в котором говорилось, что, поскольку после смерти Александра I ни Николай, ни Константин не хотят править, власть следует передать императрице: «Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа, но мы не совсем осиротели: нам осталась мать в Елизавете. Виват Елизавета II и Отечество!»»[85]

На самом деле это было не воззвание, а «Приказ к войскам», написанный в ночь перед восстанием 14 декабря подполковником в отставке бароном Владимиром Ивановичем Штейнгелем (1783–1862). Звучал он так:

«Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставив Россию в бедственном положении. В завещании своем наследие престола он предоставил великому князю Николаю Павловичу. Но великий князь отказался, объявив себя к тому не готовым, и первым присягнул императору Константину I. Ныне же получено известие, что и цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа, но мы не совсем осиротели: нам осталась мать в Елизавете. Виват Елизавета II и Отечество!»

Штейнгель несколько раз мелькал на Сенатской площади в день восстания, но был пассивен. Приказ его гвардейцам не зачитали, однако поплатился барон весьма жестоко — 20 годами каторги. (Правда, отбыл только 5 лет в Читинском остроге, а затем его перевели на поселение, где барон пребывал до амнистии в 1856 г. и потом благополучно доживал свой век с семейством в Петербурге.)

В ночь накануне восстания у Романовых был семейный совет. Кто-то из его участников предложил для успокоения военных провозгласить самодержавной императрицей Елизавету Алексеевну. С Марией Федоровной случилась настоящая истерика, о которой впоследствии свидетели вспоминали с ужасом. Отныне самое имя супруги Александра I было под запретом!

Но никто из посвященных в дела империи не забыл об «Обществе Елизаветы Алексеевны». И о возможности заговора в среде высшей аристократии — заговора масонов в пользу новой вдовствующей императрицы. Отсюда и слова молодого императора о семейных разборках, а в движении декабристов искали прежде всего след масонов и Елизаветы Алексеевны — единственной возможной конкурентки незаконнорожденного Николая I и народной любимицы.

Разбираясь с проблемами движения декабристов, особое внимание следует обратить на следующее. Следственный комитет специально расследовал вопрос о связях бунтовщиков с высшими государственными деятелями России (читай, с масонами. — В. Е.). Расследование это имело секретный характер, и все документы по нему пропали еще при царях! Сохранилось только «Секретное приложение» к Донесению Следственной комиссии, в котором говорится, что все в порядке — никто ни с кем связан не был. Невольно возникает сомнение: почему же пропали только протоколы следствия именно по этому вопросу?

Впрочем, Николай Павлович изначально взял расследование в свои руки и сделал все возможное, чтобы никто из посвященных в незаконность его рождения затронут не был. Другими словами, плачевные результаты своих внутренних склок монархия и высшая аристократия свалили на группку молодых «наполеончиков» и ни во что на деле не посвященных амбициозных и истеричных баламутов из аристократической молодежи. Заговорщики были поспешно объявлены революционерами!

— Это не военный бунт, — сказал император, — но широкий заговор, который хотел подлыми действиями достигнуть бессмысленные цели…

В демократической (со времен Герцена, если не раньше) и советской историографии утвердилась формула: царизм расправился с декабристами — прогрессивными молодыми людьми, благородными бескорыстными героями. В действительности все было иначе. Николай I не утратил стыд и, понимая, что в событиях 14 декабря повинны недосягаемые для него люди, постарался исключить из числа наказуемых хотя бы совсем молодых и глупых пареньков, многим осужденным наказание он смягчил и смягчал в дальнейшем. Однако не будем забывать и о том, что император действовал не сам по себе — он был частью государства, которое боролось за себя и воздавало возмездие тем, кто пытался это государство уничтожить. Ведь восстание декабристов, при всей его слабости, все-таки было не заурядным мятежом, но итоговой акцией разветвленного военного (!) заговора, и целью его организаторов было уничтожение российского государства вооруженным путем, только организовать это уничтожение заговорщики оказались неспособными.

Николай I сообщил брату Константину: «Показания Рылеева, здешнего писателя, и Трубецкого раскрывают все их планы, имеющие широкое разветвление в империи; всего любопытнее то, что перемена государя послужила лишь предлогом для этого взрыва, подготовленного с давних пор, с целью умертвить нас всех, чтобы установить республиканское конституционное правление: у меня имеется даже сделанный Трубецким черновой набросок конституции, предъявление которого его ошеломило и побудило его признаться во всем». В принципе эти слова явно написаны облегченно вздохнувшим человеком, который опасался столкновения с серьезной агрессивной силой и вдруг осознал, что перед ним вертится группка переусердствовавших в своей наглости хилых хулиганов.

Поведение К. Ф. Рылеева на Сенатской площади 14 декабря было, мягко говоря, возмутительным, если не сказать хуже. К месту сбора он явился своевременно, обозрел ситуацию, объявил струсившего С. П. Трубецкого и А. И. Якубовича (он отказался повести войска на штурм Зимнего дворца из опасения прослыть цареубийцей) предателями, затем якобы сказал с великим пафосом:

— Предсказание наше сбывается, последние минуты наши близки, но это минуты нашей свободы: мы дышали ею, и я охотно отдаю за них жизнь свою.

И попытался в очередной раз подстрекнуть Каховского пойти в Зимний дворец и пристрелить Николая I. У того хватило ума отказаться, он не желал прослыть цареубийцей-одиночкой. После этого Рылеев с гордо поднятой головой удалился… домой! Руководитель тайной организации, устроившей всю эту бучу, годами уговаривавший соучастников к бунту, даже на мгновение не подумал возглавить спровоцированное им же выступление! Притом что он во всех подробностях знал план военных действий, равно как знал, что время работает против восставших. Да, Трубецкой струсил и предал дело заговорщиков — не явился на площадь, спрятался рядом, в канцелярии Генерального штаба. Но почему Рылеев, кадровый офицер и признанный всеми заговорщиками «диктатор» Северного общества, не пожелал сам возглавить восстание? Прими он ответственность на себя, и Якубович повел бы солдат на Зимний, а А. М. Булатов наверняка захватил бы Петропавловскую крепость — благо там дежурил полк, которым он командовал. Позднее ответ на этот вопрос дал сам Александр Михайлович Булатов (1793–1826), кадетский однокашник Кондратия Федоровича: «…он (Рылеев. — В. Е.) рожден для заварки каш, но сам всегда оставался в стороне»[86]. Это откровение единственного декабриста, покончившего с собой в Петропавловской крепости в январе 1826 г., проливают свет на все последующее поведение Рылеева.

Масонский тип мышления этого человека выдает и то, что Рылеев даже не задумался о судьбе более чем трех тысяч необразованных, обманутых или даже запуганных офицерами-бунтовщиками (их было около 30 человек) солдат-крестьян, выстроенных в каре на площади! Ведь в тот день именно Кондратий Федорович нес полную ответственность за их дальнейшую судьбу, но он предал несчастных, этот радетель за народное счастье фактически подставил тот самый народ под артиллерийскую картечь. Николай I долго отказывался стрелять в своих подданных, но в конце концов все уговоры и переговоры были сорваны дворянами-декабристами, и у него не осталось другого выхода — далее баламутить столицу и страну было смертельно опасно! Царь оказался заложником созданного именно Рылеевым со товарищи положения вещей. После 3 часов дня артиллерия дала по площади первый залп. Солдаты пытались отстреливаться, защищая, как они думали, престол Константина. К 6 часам вечера подавление восставших было успешно завершено.

Мы не знаем, что делал бывший «диктатор» дома, знаем только, что он палец о палец не ударил, чтобы уничтожить остававшиеся у него в квартире документы декабристов, по которым затем были арестованы многие даже не призванные на площадь или усугублялась вина прочих бунтовщиков. Будто преднамеренно сохранил их для следствия.

В 7 часов вечера у Рылеева собрались другие участники восстания, они под картечью тоже странным образом не побывали. Заговорщики обсудили (!) причины поражения, договорились о тактике поведения на допросах и попрощались.

Когда все ушли, приехал Фаддей Венедиктович Булгарин (1789–1859), которому Рылеев передал на хранение рукописи своих литературных творений.

16

После подавления восстания в общей сложности было арестовано более трех тысяч человек. К следствию и суду по делу декабристов привлекались 579 человек.

Кондратия Федоровича арестовали поздно вечером 14 декабря. Первым допрашивал его сам Николай I. Он направил арестованного в Петропавловскую крепость, сопроводив его запиской: «Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук, без всякого сообщения с другими, дать ему бумагу для письма и что будет ко мне собственноручно, мне приносить ежедневно…»[87]

И Рылеев начал сдавать всех и все, разом позабыв о каких-либо договоренностях с товарищами накануне ареста! Обычно скромно пишут, что он «был довольно откровенен». Биографы вождя декабристов представляют его этаким наивным экзальтированным человеком, мечущимся под беспощадным давлением коварного монстра и обманщика Николая I и царских церберов. Однако если рассматривать поведение Кондратия Федоровича в свете сожженных и не сожженных им накануне восстания документов, логика его поведения выглядит не столь драматично: он явно стремился сдать с потрохами всех дурачков, но скрыть кого-то нам неизвестного. По дошедшим до историков документам, задуманное ему удалось — ведь мы не знаем, каково содержание протоколов секретного расследования Следственной комиссии.

Официальная история придерживается такой версии. В первые дни ареста Кондратий Федорович растерялся, о чем свидетельствует его письмо к Николаю I, где вождь бунтовщиков признал, что «дело тайного общества окончательно проиграно». Во всем Рылеев винил себя… во всем, но только не в гибели ни в чем не повинных солдат! (Правда, непонятно: о чем же договаривались декабристы в доме Рылеева накануне ареста, если не о тактике поведения во время следствия? Как сам Рылеев мог растеряться, если за несколько часов до того целенаправленно готовился к встрече со следователями?)

Но наступил момент, когда Кондратий Федорович попытался запираться и все отрицать, особенно замысел цареубийства, в котором его обвинил Каховский.

Затем пришло время третьего этапа, когда Рылеев стал утверждать, что во всех грехах декабристов повинен только он. В частности, раскаявшийся заявил:

— Признаюсь чистосердечно, что я сам себя почитаю главнейшим виновником происшествия 14 декабря, ибо… я мог остановить оное и не только того не подумал сделать, а, напротив, еще преступною ревностию своею служил для других, особенно для своей отрасли, самым гибельным примером. Словом, если нужна казнь для блага России, то я один ее заслуживаю, и давно молю Создателя, чтобы все кончилось на мне и все другие чтобы были возвращены их семействам, отечеству и доброму государю его великодушием и милосердием[88].

Однако если мы вспомним предсмертные откровения А. М. Булатова, то объяснение поведения Рылеева получается совершенно иное. Поначалу он рассчитывал на снисхождение и откровенничал, зарабатывая прощение. Вполне возможно, что те силы, которые стояли за спиной восстания, пообещали ему поддержку и мягкое наказание.

Когда же Кондратию Федоровичу начали предъявлять обличающие документы и данные против него показания сотоварищей, он понял, что дело плохо, действительно растерялся и перестал сотрудничать со следствием.

Когда же ему стало понятно, что дело окончательно проиграно, что помощи со стороны не будет, что его решили сдать с потрохами и сурового приговора не избежать, Рылеев выбрал наиболее верную тактику — стал вести себя как народный герой, имя и слава которого останутся в веках. Мудрейшее решение, тем более что, по свидетельствам современников, этому человеку всю жизнь было свойственно стремление к славе и бессмертию в памяти соотечественников.

Невольно возникает вопрос: если дело обстояло именно так, то почему Рылеев не сдал императору обманувших его покровителей? Но ведь мы не знаем содержания протоколов секретного следствия! Как бы там ни было, официальными козлами отпущения в заговоре декабристов стали пятеро казненных.

17

Пока шло следствие по делу бунтовщиков, интриги в семье Романовых достигли высшей степени накала. И связаны они были с Елизаветой Алексеевной.

Императрицу потрясло восстание на Сенатской площади, но более всего — артиллерийский расстрел солдат.

— Что за начало царствования, когда первый сделанный шаг — приказ стрелять картечью в подданных! — воскликнула она. Как ни печально, Николай I был согласен с нею. Однако что ему еще оставалось делать?

Самих дворян-декабристов Елизавета сочла безумцами.

21 апреля 1826 г., когда прах супруга ее уже месяц покоился в Петропавловском соборе, Елизавета Алексеевна выехала из Таганрога в Петербург. Все это время она находилась под негласным присмотром П. М. Волконского, который ежедневно информировал о ее здоровье и делах отдельно Николая I, отдельно Марию Федоровну. Еще до отъезда вдовы до столицы дошел слух, будто она успела зачать от мужа и носит в своем чреве истинного наследника престола!

В такой истории нет ничего удивительного. В 1820 г., всего за 5 лет до описываемых событий, во Франции был убит заговорщиками племянник короля Людовика XVIII и единственный продолжатель рода французских Бурбонов Карл, герцог Беррийский (1778–1820). Казалось, что династия пресеклась, поскольку от нее оставались лишь неспособные к продолжению рода старцы. Но через 8 месяцев после гибели Карла его вдова, знаменитая в истории некоронованная королева Франции герцогиня Мария Каролина Беррийская, родила сына Генриха, который впоследствии в течение многих лет претендовал на королевский престол своих предков. Для России такое развитие событий после восстания декабристов стало бы катастрофой.

Документальных подтверждений беременности Елизаветы нет. Однако как только стало известно, что вдова покинула Таганрог, произошло нечто неслыханное: Мария Федоровна-старшая по неизвестным причинам поспешно выехала из Москвы навстречу снохе. Поездка была небывалой — впервые в жизни императрица была без свиты, лошади же ее кареты не выступали мерным шагом, а мчались галопом!

Есть две версии случившегося.

Согласно первой версии, Елизавета заранее предупредила свекровь, что намерена открыть ей некую тайну, но очень больна и боится умереть, не добравшись до Петербурга. Или Мария Федоровна хотела о чем-то предупредить Елизавету на случай, чтобы та не болтала лишнего. В любом случае эта версия утверждает, что встреча была оговорена заранее.

По второй версии, Елизавета Алексеевна не должна была доехать до столицы, и это было столь важно, что Мария Федоровна вынуждена была сама проконтролировать исполнение кровавого приказа и нагрянула в Белёв, где остановился кортеж Елизаветы, неожиданно.

В любом случае императрица-мать везла с собою сшитый за пол года до того (то есть в первые дни после кончины Александра I) тайком от Елизаветы по личному заказу Марии Федоровны похоронный наряд для ненавистной снохи.

Мария Федоровна появилась в Белёве через несколько часов после кончины супруги Александра I. Одром для императрицы служила походная кровать, на которой за полгода до того умер ее муж. Войдя в комнату, где лежала покойница, Мария Федоровна выгнала придворных, собственноручно обыскала помещение и труп, сняла с Елизаветы все фамильные драгоценности, допросила фрейлин и обслугу и тут же поспешно уехала.

Еще бы! Пропало самое главное — дневник Елизаветы Алексеевны, который она ежедневно вела, начиная с 1792 г.! В нем наверняка содержался смертельно опасный компромат на всю династию Романовых. Любители сентиментальных историй обычно рассуждают о том, что в дневнике имелись подробные записи об отношениях императрицы с Охотниковым и что именно по сей причине его необходимо было уничтожить. Как же! Больше Марии Федоровне делать нечего было! Елизавета Алексеевна присутствовала почти при всех скандалах Павла I по поводу незаконного рождения Николая от Бабкина! Она знала всю подноготную императрицы-матери, особенно о ее методе добиваться своего от мистически настроенного старшего сына. Возможно, в дневнике были записаны беседы с Александром I о передаче власти Николаю и фактической смене династии Романовых на династию Бабкиных… От этого дневника ожидать можно было чего угодно, вплоть до откровений об истинных виновниках восстания декабристов, если Елизавета Алексеевна все-таки была к нему причастна. Именно за дневником снохи мчалась в такую даль престарелая императрица, и именно его не оказалось в Белёве.

От фрейлин удалось узнать только то, что незадолго до смерти Елизавета Алексеевна передала фрейлине Юлии Даниловне Тиссен ларец из черного дерева и просила в случае ее смерти немедля отвезти ларец в Петербург, где у Московской заставы посланницу должен был встретить предупрежденный человек, а он уже знал, как следует поступить с содержимым ларца далее. Едва стало известно о кончине императрицы, Тиссен покинула Белёв.

Мария Федоровна сломя голову пустилась в погоню.

Отчего же умерла вдова? Существуют две версии.

Официальная. Императрица скончалась своей смертью по причине застарелых болезней и страдая по покойному мужу. Сохранился протокол вскрытия тела Елизаветы Алексеевны, правда, не оригинал, а современная ему копия, но она подписана лейб-медиком императрицы с 1808 г. и до ее смерти Конрадом фон Штофрегеном (1767–1841). Именно этот врач лечил в Таганроге и вскрывал после кончины тело Александра I. Я не стану приводить здесь этот документ, но он весьма любопытен: медик перечисляет многочисленные болезни и найденные деформации в организме императрицы, но констатирует, что не они стали причиной смерти, которая наступила внезапно — по причине врожденного порока сердца! Внезапно при таких-то болячках и при тех жутких описаниях состояния здоровья Елизаветы, которые оставили некоторые ее приближенные (в частности, П. М. Волконский)? Невольно возникает подозрение, что Штофреген намекает на какую-то тайну, говорить о которой ему было воспрещено.

Иная версия довольно популярна у целого ряда историков и особенно у писателей. Елизавета Алексеевна была убита в ночь с 3 на 4 мая 1826 г., поскольку была опасна для престола Николая I, в частности, ее могли связывать с заговором декабристов.

Писатель Лариса Николаевна Васильева занималась этим вопросом с особой тщательностью, даже была допущена в архивы некоторых королевских семей[89]. Она опирается на рассказ камер-фрейлины княжны Варвары Михайловны Волконской (1781–1865), сопровождавшей Елизавету Алексеевну в Таганрог и обратно. В ночь смерти императрицы фрейлина страдала бессонницей. Перед рассветом она увидела, как двое неизвестных вынесли из спальни Елизаветы чье-то тело. Волконская тайком последовала за шествием и поняла, что несут бесчувственную императрицу, которую бросили в пруд. Фрейлина подняла крики, прибежали слуги и достали несчастную жертву со дна, но было уже поздно. Никаких подтверждений или опровержений эта история не имела…

Опровергатели Варвары Михайловны оперируют тем фактом, что именно ее юный Пушкин, приняв за горничную Наташу, обнял и пытался поцеловать в темном коридоре Екатерининского дворца. Старая дева закатила истерику, но император не дал этой истории ход. Другими словами, Волконскую объявляют полусумасшедшей старухой, которой могло померещиться или привидеться во сне все, что угодно. Веры ей нет!

Сторонники же версии убийства указывают на то, что Елизавета Алексеевна скончалась необычайно своевременно…

Ю. Д. Тиссен была перехвачена флигель-адъютантом. Ларец у нее изъяли и отвезли к Марии Федоровне. Императрица-мать немедля закрылась с Николаем в зале, где жарко пылал камин. Там Мария Федоровна прочитала и просмотрела каждую бумагу из ларца. По мере прочтения она передавала листки Николаю, а император бросал их в огонь. Таким образом все тайные бумаги Елизаветы Алексеевны были уничтожены. Великий русский историк Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), которому покойная давала читать часть своего дневника, скончался через две недели после императрицы, почти сразу за тем, как черный ларец оказался в руках Марии Федоровны. Умер он 22 мая по причине осложнений от простуды, полученной им 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади.

Для желающих поразмышлять над вопросом о кончине Елизаветы Алексеевны, дам небольшое дополнение. Общеизвестно, что, если бы цесаревич Константин Павлович откликнулся на зов Николая I и Марии Федоровны и в декабре 1825 г. приехал в Петербург, никакого восстания декабристов не было бы — солдаты просто отказались бы пойти за офицерами-дворянами на площадь. Почему же Константин отказался уехать из Варшавы? Одна из версий — боялся матери, боялся, что уже никогда не вернется в Польшу живым.

14 июня 1826 г. прах Елизаветы Алексеевны был торжественно препровожден в Петропавловский собор, там же 22 июня императрица была погребена рядом с могилой супруга[90]. Когда в первые годы советской власти вскрывали захоронения Романовых, гроб Александра I оказался пустым. Зато в ногах Елизаветы Алексеевны обнаружили безымянную урну. Существует предание, будто это и есть прах императора-мистика, страшившегося быть захороненным рядом с убиенным отцом.

18

13 июня 1826 г. начался тайный судебный процесс над декабристами — без их участия. По степени вины Верховный уголовный суд поделил подсудимых на 11 разрядов. Вне разрядов проходили руководители Южного и Северного обществ П. И. Пестель и К. Ф. Рылеев, организовавшие восстание Черниговского полка С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин, а также П. Г. Каховский, смертельно ранивший М. А. Милорадовича и убивший Н. К. Стюрлера.

В начале июля суд приговорил эту пятерку декабристов к смертной казни четвертованием, 31 человека — к смертной казни отсечением головы, 17 — к политической смерти (имитации казни), а потом к ссылке в вечную каторгу, 2 — к вечной каторге.

Николай I утвердил приговор суда, но внес в него изменения. Пятеро были «помилованы» — четвертование царь заменил повешением, 19 человек он приговорил к ссылке, 9 офицеров разжаловал в солдаты. О приговоренных к казни Николай написал брату Константину: «Это ужасно, но надо, чтобы их пример был другим наука, и так как они убийцы, их участь должна быть темна… Надо было все это видеть, все это слышать из уст этих чудовищ, чтобы поверить во все эти гадости… Мне кажется, надо поскорее кончать с этими мерзавцами, которые, правда, не могут больше иметь никакого влияния ни на кого, после сделанных ими признаний, но не могут быть прощены, как поднявшие первыми руку на своих начальников».

Объявление приговора осужденным проходило 12 июля 1826 г. в комендантском доме Петропавловской крепости с 12 часов ночи до 4 часов утра.

Судьи сидели за столом, покрытым красным сукном.

Заключенных привезли из казематов. Все были обескуражены тем, что суд и вынесение приговора были осуществлены в их отсутствие! Бунтовщиков развели по разрядам кары в отдельные комнаты, откуда их группами вводили в зал для выслушивания приговора — его зачитывал обер-секретарь.

Рылееву было объявлено: «По внимательном и подробном рассмотрении всех преступных действий каждого из подсудимых…

Верховный уголовный суд приговорил: к смертной казни четвертованием по 19-му артикулу воинского устава… отставного поручика Кондратия Рылеева за то, что, по собственному его признанию, умышлял на цареубийство, назначал к свершению оного лица, умышлял на лишение свободы, на изгнание и на истребление императорской фамилии и приуготовлял к тому средства, усилил деятельность Северного общества, управлял оным, приготовлял способы к бунту, составлял планы, заставлял сочинить Манифест о разрушении правительства, сам сочинял и распространял возмутительные песни и стихи и принимал членов, приуготовлял главные средства к мятежу и начальствовал в оных, возбуждал к мятежу нижних чинов чрез их начальников посредством разных обольщений и во время мятежа сам приходил на площадь…»

Затем приговоренных выводили через другие двери в комнату, где располагались священник, лекарь и два цирюльника с препаратами для кровопускания на случай, если кому-то сделается дурно.

В дни заключения в Петропавловской крепости в душе Кондратия Федоровича произошел резкий перелом, он обратился к Богу, стал искренне верующим. «В каземате, последнюю ночь, получил он позволение писать к жене своей. Он начал, отрывался от письма, молился, продолжал писать. С рассветом вошел к нему плац-майор (здесь уже не Подушкин, а Трусов) со сторожем (солдатом Соколовым), с кандалами и объявил, что через полчаса надо идти: он сел дописать письмо, просил, чтобы между тем надевали железы на ноги. Соколов был поражен его спокойным видом и голосом. Он съел кусочек булки, запил водою, благословил тюремщика, благословил во все стороны соотчичей, и друга и недруга, и сказал: «Я готов идти!»[91]

Позже знаменитое письмо К. Ф. Рылеева жене в многочисленных списках передавалось из рук в руки и обсуждалось сострадательным дворянством с особым благоговением. В советское время по понятным причинам его не публиковали так же, как и в царское. Рылеев написал:

«Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущего, и Он утешит тебя. За душу мою молись Богу. Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на него, ни на Государя: ето будет и безрассудно и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые суды Непостижимого? Я ни разу не взроптал во все время моего заключения, и за то Дух Святый дивно утешал меня.

Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашею малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. О, милый друг, как спасительно быть христианином. Благодарю моего Создателя, что Он меня просветил и что я умираю во Христе. Ето дивное спокойствие порукою, что Творец не оставит ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога не предавайся отчаянью: ищи утешения в религии. Я просил нашего священника посещать тебя. Слушай советов его и поручи ему молиться о душе моей…

Ты не оставайся здесь долго, а старайся кончить скорее дела свои и отправиться к почтеннейшей матушке, проси ее, чтобы она простила меня; равно всех своих родных проси о том же. Екатерине Ивановне[92] и детям кланяйся и скажи, чтобы они не роптали на меня за М. П.[93]: не я его вовлек в общую беду: он сам это засвидетельствует. Я хотел было просить свидание с тобою, но раздумал, чтобы не расстроить тебя. Молю за тебя и за Настеньку, и за бедную сестру Бога и буду всю ночь молиться. С рассветом будет у меня священник, мой друг и благодетель, и опять причастит.

Настиньку благословляю мысленно Нерукотворным образом Спасителя и поручаю тебе более всего заботиться о воспитании ее. Я желал бы, чтобы она была воспитана при тебе. Старайся перелить в нее свои христианские чувства — и она будет щастлива, несмотря ни на какие превратности в жизни, и когда будет иметь мужа, то ощастливит и его, как ты, мой милый, мой добрый и неоцененный друг, ощастливила меня в продолжение восьми лет. Могу ль, мой друг, благодарить тебя словами: они не могут выразить чувств моих. Бог тебя наградит за все. Почтеннейшей Прасковье Васильевне[94] моя душевная искренняя, предсмертная благодарность.

Прощай! Велят одеваться. Да будет Его святая воля.

Твой истинный друг К. Рылеев.

У меня здесь осталось 530 р. Может быть, тебе отдадут»[95].

Накануне казни все приговоренные исповедовались протоиерею петербуржского Казанского собора Петру Николаевичу Мысловскому (1778–1846), который во время следствия был назначен «увещевателем подсудимых». Из камеры Рылеева священник вышел в слезах, позже он не раз повторял о Кондратии Федоровиче: «Истинный христианин и думал, что делает добро, и готов был душу положить за други своя». Несожженные документы и поведение Рылеева на Сенатской площади говорят о совершенно ином.

15 июля 1826 г. по указанию Николая I на Сенатской площади проводилось очистительное молебствие. В этот день Мысловский на свой страх и риск отслужил панихиду по пяти усопшим — Сергию, Павлу, Петру, Михаилу и Кондратию, — зачав тем самым дело восхваления декабристов отечественной интеллигенцией.

О самой казни написано и придумано очень много и пафосного, и пошлого. Наибольшее доверие вызывает рассказ анонимного участника казни, впервые опубликованный Герценым в «Полярной Звезде». Приведем его.

«1825 года 14 или 15 числа по определению Верховного суда назначена была казнь для пятерых преступников, а для прочих 120 приговор по степени преступления. Устройство эшафота производилось заблаговременно в С.-Петербургской городской тюрьме, под ведением архитектора Гернея и полицеймейстера полковника Посникова. Накануне этого рокового дня Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор Кутузов[96] производил опыт над эшафотом в тюрьме, который состоял в том, что бросали мешки с песком, весом в восемь пудов, на тех самых веревках, на которых должны были быть повешены преступники; одни веревки были тоньше, другие толще. Генерал-губернатор Павел Васильевич Кутузов, удостоверясь лично в крепости веревок, определил употребить веревки тоньше, чтобы петли скорей затянулись.

Конча этот опыт, приказал полицеймейстеру Посникову, разобравши по частям эшафот, отправить в разное время от 11 до 12 часов ночи на место казни в Кронверк близ Петропавловской крепости. Эшафот был отправлен на шести возах и неизвестно по какой причине, вместо шести возов, прибыли к месту назначения только пять возов, шестой, главный, где находилась перекладина с железными кольцами, пропал, потому в ту же минуту должны были делать другой брус и кольца, что заняло время около 3 часов, и вместо двух часов казнь совершилась в 5 часов утра.

В 12 часов ночи генерал-губернатор, шеф жандармов со своими штабами и прочие власти прибыли в Петропавловскую крепость, куда прибыли и солдаты Павловского гвардейского полка, и сделан был на площади против Монетного двора каре из солдат, куда велено было вывести из каземат, где содержались преступники, всех 120 осужденных, кроме пяти приговоренных к смерти. 120 этих преступников были выводимы в каре, а пять осужденных к смерти в то же время ночью под конвоем павловских солдат, при полицеймейстере Чихачаве, в Кронверк, на место казни. Эшафот уже строился в кругу солдат. Преступники шли в оковах; Каховский шел впереди один, за ним Бестужев под руку с Муравьевым, потом Пестель с Рылеевым под руку же и говорили между собою по-французски, но разговора нельзя было слышать. Проходя мимо строящегося эшафота, в близком расстоянии, хоть было еще темно, слышно было, что Пестель, смотря на эшафот, сказал: «C’est trop»[97]. Тут же их посадили на траву в близком расстоянии, где они оставались самое короткое время. Так как эшафот не мог быть скоро готов, то их развели в Кронверк по разным комнатам, и когда эшафот был готов, то они опять были выведены из комнат при сопутствии священника. Полицейместер Чихачев прочитал сентенцию Верховного суда, которая оканчивалась словами: «За такие злодеяния повесить!»

Рылеев взошел на эшафот, за ним последовали прочие, они размещены были так:

1. Пестель (с правой стороны).

2. Рылеев.

3. Муравьев.

4. Бестужев.

5. Каховский.

При казни было два палача, которые надевали сперва петлю, а потом белый колпак. На груди у них была черная кожа, на которой было написано мелом имя преступника; они были в белых халатах, а на ногах были тяжелые цепи. Когда все было готово, с нажатием пружины в эшафоте, помост, на котором они стояли на скамейках, упал, и в то же мгновение трое сорвались — Рылеев, Пестель и Каховский упали вниз. У Рылеева колпак упал, и видна была окровавленная бровь и кровь за правым ухом, вероятно, от ушиба. Он сидел скорчившись, потому что провалился внутрь эшафота.

Я подошел к нему, он сказал: «Какое несчастие!»

Генерал-губернатор, видя с гласису[98], что трое упали, прислал адъютанта Башуцкого[99], чтобы взяли другие веревки и повесили их, что и было немедленно исполнено.

Я был так занят Рылеевым, что не обратил внимания на остальных оборвавшихся с виселицы и не слыхал, говорили ли они что-нибудь.

Когда доска была опять поднята, то веревка Пестеля так была длинна, что он носками доставал до помосту, что должно было продлить его мучение, и заметно было некоторое время, что он жив. В таком положении они оставались полчаса; доктор, бывший тут, объявил, что преступники умерли. Тогда веревки обрезали и отнесли их тут же на одну телегу, и полицеймейстер Дершау отвез их в сарай Кронверка. Когда с них снимали петли, то слышен был звук вроде хрипения, вероятно от спертого воздуха.

Где они похоронены, неизвестно. Говорят, что тела с гирями спустили в море на острове Голодай.

Зрелище это на близко присутствующих имело сильное влияние: архитектор Герней умер через месяц от горячки. Полицеймейстер Посников страдал от болезни более года и умер; он всегда говорил, что это было причиной его болезни.

Окончив рассказ, он сказал: «Много времени прошло с тех пор, но ни разу не могу вспомнить без слез об этих несчастных»»[100].

Демократическая молва приписала сорвавшемуся с виселицы Рылееву иные слова: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно не умеют». Молва и рассказ участника процедуры казни — разные весовые категории истины.

Князь Сергей Михайлович Волконский (1860–1937) в книге «О декабристах. По семейным воспоминаниям» вообще зафиксировал несколько фраз, приписывавшихся Рылееву, одна пошлее другой: «Известен случай с Рылеевым, — у него оборвалась веревка; его вздернули вторично. Между двух повешений к нему вернулся дар речи. И вот тут разногласие, что он сказал? По одним источникам, он сказал: «Подлецы, даже повесить не умеют». По другим, он сказал: «И веревки порядочной в России нет». По свидетельству Марии Николаевны, он сказал: «Я счастлив, что дважды умираю за отечество». Кому верить? Скажу, что это, пожалуй, не важно, что он сказал. Он, может быть, ни одной из трех фраз не сказал; но важно, что и кому можно приписать…»

Однако верхом пошлости можно признать длинное обращение полупридушенного Кондратия Федоровича к восседавшему в отдалении на коне и внятно не слышавшему даже орущих в полный голос исполнителей казни генералу Кутузову:

— Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите — мы умираем в мучениях.

На что Кутузов якобы истерично закричал:

— Вешайте их скорее снова…

Гордый же Рылеев прокомментировал этот вопль:

— Подлый опричник тирана. Дай же палачу твои аксельбанты, чтоб нам не умирать в третий раз.

Эта трагикомическая история стала скорее оскорблением памяти Рылеева, чем возвысила имя его.

Вечером того же дня, когда казнили декабристов, на Елагином острове кавалергарды устроили великолепный праздник с фейерверком в честь императрицы Александры Федоровны, накануне у нее были именины.

Через несколько дней военного инженера Матушкина разжаловали в солдаты за скверное изготовление эшафота для вождей декабристов.

19

13 июля 1826 г. Николай I издал манифест, который подвел черту под делом декабристов:

«Божиею милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всеросийский и прочая, и прочая, и прочая.

Верховный Уголовный Суд, Манифестом 1-го июня сего года составленный для суждения государственных преступников, совершил вверенное ему дело. Приговоры его, на силе законов основанные, смягчив, сколько долг правосудия и государственная безопасность дозволяли, обращены нами к надлежащему исполнению и изданы во всеобщее известие.

Таким образом дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено; преступники восприми достойную их казнь; Отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся.

Обращав последний взор на сии горестные происшествия, обязанностию себе вменяем: на том самом месте, где в первый раз, тому ровно семь месяцев, среди мгновенного мятежа, явилась пред нами тайна зла долголетнего, совершить последний долг воспоминания, как жертву очистительную за кровь русскую, за веру, царя и Отечество, на сем самом месте пролиянную, и вместе с тем принести Всевышнему торжественную мольбу благодарения. Мы зрели благотворную Его десницу, как она расторгла завесу, указала зло, помогла нам истребить его собственным его оружием — туча мятежа взошла как бы для того, чтобы потушить умыслы бунта.

Не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел. Составленный горстию извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную; но в десять лет злонамеренных усилий не проник, не мог проникнуть далее.

Сердце России для него было и всегда будет неприступно. Не посрамится имя русское изменою престолу и Отечеству. Напротив, мы видели при сем самом случае новые опыты приверженности; видели, как отцы не щадили преступных детей своих, родственники отвергали и приводили к суду подозреваемых; видели все состояния соединившимися в одной мысли, в одном желании: суда и казни преступникам.

Но усилия злонамеренных, хотя и в тесных пределах заключенные, тем не менее были деятельны. Язва была глубока и по самой сокровенности ее опасна. Мысль, что главным ее предметом, первою целию умыслов была жизнь Александра Благословенного, поражала вместе ужасом, омерзением и прискорбием. Другие соображения тревожили и утомляли внимание: надлежало в самых необходимых изысканиях, по крайней возможности, щадить, не коснуться, не оскорбить напрасным подозрением невинность. Тот же Промысел, коему благоугодно было при самом начале царствования нашего, среди бесчисленных забот и попечении, поставить нас на сем пути скорбном и многотрудном, дал нам крепость и силу совершить его.

Следственная комиссия в течение пяти месяцев неусыпных трудов деятельностию, разборчивостию, беспристрастием, мерами кроткого убеждения привела самых ожесточенных к смягчению, возбудила их совесть, обратила к добровольному и чистосердечному признанию. Верховный Уголовный Суд, объяв дело во всем пространстве государственной его важности, отличив со тщанием все его виды и постепенности, положил оному конец законный.

Так, единодушным соединением всех верных сынов Отечества, в течение краткого времени укрощено зло, в других нравах долго неукротимое. Горестные происшествия, смутившие покой России, миновались и, как мы при помощи Божией уповаем, миновались навсегда и невозвратно. В сокровенных путях Провидения, из среды зла изводящего добро, самые сии происшествия могут споспешествовать во благое.

Да обратят родители все их внимание на нравственное воспитание детей. Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, — недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель. Тщетны будут все усилия, все пожертвования правительства, если домашнее воспитание не будет приуготовлять нравы и содействовать его видам.

Дворянство, ограда престола и чести народной, да станет и на сем поприще, как на всех других, примером всем другим состояниям. Всякий его подвиг к усовершению отечественного, природного, нечужеземного воспитания, мы приимем с признательностию и удовольствием. Для него отверсты в Отечестве нашем все дуги чести и заслуг. Правый суд, воинские силы, разные части внутреннего управления — все требует, все зависит от ревностных и знающих исполнителей.

Все состояния да соединятся в доверии к правительству. В государстве, где любовь к монархам и преданность к престолу основаны на природных свойствах народа; где есть отечественные законы и твердость в управлении, тщетны и безумны всегда будут все усилия злонамеренных: они могут таиться во мраке, но при первом появлении, отверженные общим негодованием, они сокрушатся силою закона. В сем положении государственного состава каждый может быть уверен в непоколебимости порядка, безопасность и собственность его хранящего, и, спокойный в настоящем, может презирать с надеждою в будущее. Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершения, всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты нами с благоволением: ибо мы не имеем, не можем иметь других желаний, как видеть Отечество наше на самой высшей степени счастия и славы, Провидением ему предопределенной.

Наконец, среди сих общих надежд и желаний, склоняем мы особенное внимание на положение семейств, от коих преступлением отпали родственные их члены. Во все продолжение сего дела сострадая искренно прискорбным их чувствам, мы вменяем себе долгом удостоверить их, что в глазах наших союз родства предает потомству славу деяний, предками стяжанную, но не омрачает бесчестием за личные пороки или преступления. Да не дерзнет никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон гражданский и более еще претит закон христианский».

В отечественной литературе все эти заявления манифеста издавна принято считать ханжеством Николая I. Действительно, никто из родственников декабристов и в самом деле не пострадал — явное «ханжество»!

Еще ярче демонстрирует «ханжество» императора судьба жены и дочери Рылеева.

Наталья Михайловна скептически относилась к образу жизни своего мужа, но искренне любила его. Особенно ее смущали собрания Северного тайного общества в их квартире. Присутствовать на таких посиделках ей запрещалось, объяснять что-либо Кондратий Федорович не желал.

Обиженная супруга несколько раз бросала Рылеева, забирала дочку и уезжала к родителям. Но всякий раз возвращалась.

Утром 14 декабря, когда Рылеев собрался на Сенатскую площадь, застигнутая врасплох, Наталья Михайловна выбежала следом за мужем — простоволосая и неодетая, с дочкой на руках и возопила:

— Настенька, проси своего отца, чтобы он не уходил, проси за себя и за меня!

Рылеев поспешно убежал.

Во время следствия Николай I распорядился выдать Наталье Михайловне материальную помощь — 2000 рублей. Считается, что это была очередная провокация императора! О помощи сообщили Рылееву, и якобы в благодарность, Кондратий Федорович дал на следствии откровенные показания о подготовке восстания 14 декабря.

О глупости такой трактовки поступков Николая I и Рылеева даже рассуждать не стоит. Достаточно того, что уже после казни декабристов императрица передала на именины Настеньке одну тысячу рублей, а император назначил Рылеевой пенсию до вторичного замужества. Дочь тоже получала государственный пенсион — до совершеннолетия.

В демократической среде тех времен распространялась байка, будто после казни мужа вдова Рылеева осталась без средств к существованию и вся его семья подверглась преследованию и унижениям. Особенно всех возмущало то, что Настеньке пришлось сменить свою фамилию с Рылеевой на Кондратьеву, поскольку Николай I повелел не принимать детей осужденных в учебные заведения под фамилией преступников. Согласитесь, император имел на такое решение и право, и веские доводы.

Глава 4

Александр Пушкин, или Погиб поэт

Недвижим он лежал, и странен

Был томный мир его чела.

Под грудь он был навылет ранен;

Дымясь из раны кровь текла.

Тому назад одно мгновенье

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь—

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо и темно;

Замолкло навсегда оно.

Закрыты ставни, окны мелом

Забелены. Хозяйки нет.

А где, Бог весть. Пропал и след.

A.C. Пушкин. Из Евгения Онегина»

1

23 сентября 1990 г. в Москве состоялся первый за годы советской власти крестный ход. Маршрут его пролегал от Успенского собора Кремля к храму Вознесения Господня в Сторожках, более известному как храм у Никитских ворот. Возглавлял крестный ход Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

Когда начало хода с Патриархом во главе свернуло у площади Арбатских ворот с проспекта Калинина[101] на Суворовский бульвар[102] и прошло к храму у Никитских ворот, сопровождавшая шествие милиция без каких-либо объяснений или предупреждений перекрыла движение, оттеснила рядовых участников хода на проспект и стала избивать людей дубинками. Продолжалось это несколько минут, после чего резко прекратилось, и побитым дали возможность продолжить путь. Так в преддверии уничтожения СССР срочно «перестраивавшиеся» на ограбление толпы власти целенаправленно возбуждали народ, весьма профессионально опорочивая коммунистическую идею и советский строй. Сейчас об этом старательно умалчивают, я же рассказываю как непосредственный участник событий.

Пока взвинченные люди приходили в себя, у храма началась праздничная церемония. Алексий II обратился к собравшимся. В патриаршем слове, в частности, было сказано и о том, что именно в храме у Никитских ворот в 1831 г. Александр Сергеевич Пушкин венчался с Натальей Николаевной Гончаровой. Едва Патриарх произнес это, как в ответ ему крикнули:

— Со Смертью он своею венчался! Со Смертью!

Слова эти на мгновение повисли над умолкшей площадью, а затем привычный ко всему Алексий II продолжил речь.

Выкрикнула столь явную для обывателя крамолу Кира Павловна Викторова (1923–2001), головная боль, бич и крест отечественных пушкиноведов 1980-х — 1990-х гг. Выдающийся исследователь, необычайно проницательная женщина, Кира Павловна более тридцати лет занималась изучением жизни и творчества Александра Сергеевича, но при этом так и осталась стихийным дилетантом. Я бы сказал, грандиозным дилетантом, что изначально позволило ей отвергнуть шоры официальной пушкинистики, а потому сделать целый ряд неординарных научных выводов, которые ныне буквально взрывают наши двухсотлетние представления о Первом русском поэте и его судьбе.

Сегодня обычно ссылаются на немногочисленные прижизненные публикации Киры Павловны, на ее единственную книгу «Неизвестный, или Непризнанный Пушкин», на опубликованное пока только на родине барона Геккерена — в Нидерландах — исследование «Муза Пушкина, или Утаенная любовь», на немногочисленные статьи, опять же напечатанные преимущественно за рубежом — в журнале Королевского Амстердамского университета «Русская литература» («Russian Literature»). Однако работы эти мало что могут дать просто читателю. Как это и свойственно дилетантам, Викторова умела гениально точно излагать свои идеи устно, но едва бралась за перо, тут же превращалась в сумбурно, зачастую бездоказательно либо слабо аргументированно излагающего обрывки мыслей засушенного канцеляриста. Киру Павловну надо было слушать, с нею надо было общаться, чтобы осознать значимость и глубину ее открытий. Публикации же ее, подобно поэзии Велимира Хлебникова, служат теперь генеральной основой для новейшего этапа исследований жизни и творчества Александра Сергеевича, но мало что могут сказать сторонним любителям.

Теоретическая база исследований Викторовой зиждется на трех основополагающих идеях:

1. В жизни каждого великого поэта, как правило, есть единственная любовь, непременно трагическая, терзающая душу. Для Пушкина такой любовью стала супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна. Именно ей и ее памяти посвящено все творчество поэта. Наталья Николаевна Гончарова оказалась только слабой тенью, отражением возлюбленной поэта, но была любима им, как ребенок, которого он взял под личную опеку, и уважаема как мать его детей — Пушкин искренне дорожил уютом своего дома и своей семьи и тщетно берег его. Все прочие влюбленности, на которые обычно ссылаются пушкиноведы, лишь мимолетная игра или поиск успокоения от житейских тревог, для творчества Пушкина никакого значения не имевшие. Доказательством же такого снисходительного отношения к жене служит тот факт, что в творчестве поэта нет ни одного произведения, хотя бы отдаленно с нею связанного, не то что напрямую посвященного Наталье Николаевне.

2. Равнозначное триединство пушкинского гения — гениального поэта, гениального историка и гениального философа.

3. Многочисленные рисунки на рукописях Пушкина, которые поэт делал в процессе работы над произведением, есть «неотъемлемая компонента, равновеликая часть творения, без которой полнота смыслового содержания не может быть постигнута»[103]. Такой метод работы с рукописями гения Викторова определяла как семиотически-визуальный[104].

Из вышесказанного понятно, что исследовательница не испытывала к Наталье Гончаровой особого пиетета, который долгие годы столь жестко навязывается обществу традицией, сложившейся прежде всего согласно предсмертному пожеланию самого Александра Сергеевича. Более того, Кира Павловна, случайно оказавшаяся в рядах пушкиноведов щеголевско-ахматовского[105] лагеря, утверждала, что именно жена Стала главной виновницей гибели поэта: прямо ли, косвенно ли, сама ли или через своих родственников — не суть важно. Об этом он и заявила публично тогда, в сентябре 1990 г. А все эти интеллигентские стенания и вопли «Ах, Натали!», «О, Натали!» и пр., с ее точки зрения, представляют собой лишь дешевые игры легковесных болтунов с чувствительной публикой в еще более чувствительных интеллектуалов.

Я не намерен опровергать (за исключением одной явной глупости) либо доказывать версии исследователей о причинах и виновниках гибели поэта. Все это копание в грязном белье в любом случае чрезвычайно оскорбительно для памяти как поэта, так и его близких. Не стану выдвигать и собственную версию: одна из тех, что будет здесь рассмотрена, мне ближе других, но, как и остальные, не имеет достаточно прочной доказательной базы. В данной главе я постараюсь кратко познакомить читателей с событиями, предшествовавшими трагедии, с основными трактовками причин и хода дуэли у Черной речки, где был смертельно ранен Александр Сергеевич Пушкин, и также коротко расскажу о последовавших затем двух предсмертных днях поэта. Поскольку сохранилось много воспоминаний обо всем случившемся и воспоминания эти неоднократно публиковались, я постараюсь не злоупотреблять цитированием и просто отошлю читателя к соответствующим запискам: в первую очередь познакомьтесь с воспоминаниями П. А. Вяземского, К. К. Данзаса, В. А. Жуковского, И. Т. Спасского[106].

2

Среди великих россиян почти невозможно отыскать кого-либо, чья жизнь была бы более детально исследована и описана, чем жизнь Пушкина. Даже о В. И. Ленине мы знаем гораздо меньше. Чуть ли не по часам нам известен каждый день Александра Сергеевича, за исключением нескольких дней ранней осени 1825 г., когда поэт выпал из поля зрения пушкиноведов. По наиболее распространенному среди специалистов предположению, именно тогда он пытался тайно бежать за границу. По весьма любопытной версии К. П. Викторовой, в те дни Пушкин тайно покинул место ссылки, чтобы встретить Елизавету Алексеевну, которая направлялась в Таганрог официально — лечиться, но все знали, что больная чахоткой императрица живой уже не вернется. Сопровождавший ее к месту лечения Александр I уехал несколькими днями раньше. Прощальная встреча поэта с его тайной любовью, видимо, состоялась 6 сентября 1825 г. на Псковщине, между селами Пшево и Святые Горы. Документального подтверждения эта версия не имеет.

Если жизнь Александра Сергеевича столь детально изучена и описана, невольно возникает вопрос: почему же история дуэли и смерти поэта остается весьма запутанной и непонятной? Почему вокруг нее столько споров, но ни одна сторона неопровержимо доказать свою правоту не может?

Замечательный отечественный пушкинист, историк и литературовед Павел Елисеевич Щеголев (1877–1931), будучи автором основательной монографии, доказывающей, что главной виновницей гибели поэта стала его жена H.H. Пушкина (Гончарова), утверждал: «Друзья Пушкина поставили своей задачей охранение чести Пушкина и чести его жены и так тщательно укрыли тайну дуэли и смерти, что нам приходится разгадывать ее и до сих пор по крупицам»[107].

К этим словам надо добавить и тот факт, что тайна гибели Пушкина в еще большей степени создана биографами поэта, бесспорно пытавшимися показать Александра Сергеевича живым человеком, но при этом всегда представлявшими его чугунным памятником с исключительно положительным, сильным, без существенных изъянов характером, непременно со светлыми чувствами и благородными мудрыми помыслами, к подножию которого чуть ли не при жизни поэта толпы восхищенных поклонников возлагали цветы. И самое главное, с их точки зрения, Пушкин не мог быть слабым, наивным и тем более несправедливым или обозленно ненавидевшим кого-либо!

А тайна гибели поэта заключена в единственном вопросе, на который сегодня нет (и, возможно, никогда уже не будет) ответа: за что Пушкин столь резко (в считаные дни!) и неожиданно возненавидел барона Луи Геккерена?! Будет доказательный ответ на этот вопрос — кончится тайна. Не будет — обществу останется довольствоваться выбором из многочисленных версий, что и происходит уже без малого 200 лет.

Ведь если Геккерен и в самом деле стал виновником тех злодеяний в отношении поэта и его супруги, которые приписываются ему без малого два столетия, то Пушкину не стоило особого труда уничтожить барона и без дуэли, поскольку одновременно анонимщик нанес своим пасквилем куда более значительное оскорбление Николаю I, и Александр Сергеевич это отлично понимал. Более того, по версии того же В. В. Кожинова, поэт накануне дуэли посвятил императора в ее причины, чем сделал самодержца злейшим врагом несчастного Геккерена. Другими словами, перед нами неизбежно встает вопрос: донес Пушкин царю на своего врага или нет? Тем более что сегодня лишь малый процент исследователей готов безоговорочно признать барона автором гадкого пасквиля, а подавляющее большинство отвергают его авторство. Тогда я вынужден поставить вопрос резче: оклеветал Пушкин Геккерена пред царем или нет?

Вообще складывается впечатление, что Пушкину ничего не стоило без тени сомнения опорочить невинных людей, которые потом навечно остались залитыми грязью его выдумок. Первой такой жертвой поэта стал Антонио Сальери (1750–1825) — гениальный композитор, дирижер и педагог, учитель Л. Бетховена, Ф. Шуберта, Ф. Листа и др. Через шесть лет после кончины композитора Александр Сергеевич опубликовал знаменитую трагедию «Моцарт и Сальери» (1831), сюжет которой был основан на услышанной им где-то по случаю сплетне. И сколько бы мы ни толковали о праве поэта на художественный вымысел, для большинства образованных людей, не желавших и поныне не желающих вникать в «мелочи», великий творец и педагог обратился в ничтожное существо, из зависти погубившее всемирного гения. Ведь после появления пушкинской трагедии одно время даже музыку Сальери было неприлично исполнять на публике!

Еще более несчастной жертвой беспочвенных обвинений видится барон Геккерен, о котором каких только гадостей нынче не понаписано, и защитить беднягу почти никто не возьмется — мало того что высокопоставленный чиновник-аристократ со всеми присущими таким чопорностью и ханжеством, так еще и гей с пристрастиями к хорошеньким мальчикам. И хотя невиновность барона в каких-либо происках против поэта и его семьи стократно продемонстрирована объективными исследователями, для большинства россиян Геккерен по-прежнему остается злобным стариком, этаким мерзким пауком, плетущим жуткие липкие тенета интриг, в которых задохся величайший творец нашего Отечества.

И все эти годы пушкиноведы, подгоняя документальную базу под свои концепции, замалчивают не устраивающие их документы, не замечают неудобные, колеблющие их версию факты и события, но при этом с радостью обличают в тех же хитростях своих оппонентов. Об этом весьма ярко сказано в уже цитированной здесь статье В. В. Кожинова[108], который, в свою очередь, не избежал того же соблазна.

В советский период, да и до революции — в демократической среде — распространенной была и остается версия о том, что Пушкин пал жертвой заговора Николая I и его окружения. Кулуарно, особенно в постсоветский период, муссируется мысль о заговоре масонов, как вариант — о заговоре космополитов салона графини Нессельроде и ее мужа. Якобы и приверженцы царя, и масоны были столь могущественны, что, заметая следы, легко уничтожили все нежелательные свидетельства преступления. Ведь не секрет, что после кончины Пушкина и после того, как его кабинет опечатал В. А. Жуковский, в доме покойного был произведен тайный обыск с тем, чтобы наиболее важные документы были доставлены для прочтения Николаю I. Василий Андреевич был этим весьма обескуражен и оскорблен[109].

О возможности заговора мы еще побеседуем. А сейчас сделаем некоторое напоминание. Прежде всего надо вспомнить, кем был Александр Сергеевич Пушкин в России 1837 г. Не о поэзии, конечно, идет речь. Из 61 035 210 (шестидесяти одного миллиона тридцати пяти тысяч двухсот десяти!) официально зарегистрированных в названном году жителей[110] империи, из примерно почти одного миллиона дворян страны Пушкин входил в число первых сотен наиболее близких к романовскому императорскому двору людей! Но и среди них он был далеко не последним, а В. В. Кожинов незадолго до кончины утверждал, что поэт постепенно продвигался в первые советники (!) императора и вскоре мог стать российским Гете у пьедестала самодержца. Более того, поэт и его супруга являлись составной частью Николаевского двора, причем в силу сложившихся обстоятельств они были посвящены в некоторые альковные тайны двух императоров! Подчеркну, из великих мировых поэтов в 1830-х гг. такое же (и даже гораздо более важное) общественное положение занимали только умерший в 1832 г. И. В. Гёте в малюсеньком Веймарском герцогстве и Василий Андреевич Жуковский в огромной России. А теперь вспомним (см. главу 3 «Кондратий Рылеев…» в данной книге), как вдовствующая императрица Мария Федоровна собственноручно обыскивала труп вдовствующей императрицы Елизаветы Алексеевны! Как искали дневники покойной и как торжествовали венценосные сын и мать после того, как отловили доверенное лицо Елизаветы и сожгли ее записи. Бумаги Пушкина вполне могли представлять не меньшую опасность для царствующей фамилии. Поэтому нет ничего удивительного и в тайном обыске, и в цензуре относительно сведений о дуэли и смерти поэта. Значение же таких записей, да и документов вообще, менее чем за пятьдесят лет до описываемых событий наглядно продемонстрировала Великая французская революция, так что венценосцев можно понять. Однако вряд ли это имеет какое-либо прямое отношение к трагическому финалу Александра Сергеевича.

3

Историю дуэли логичнее начать с венчания A.C. Пушкина и H.H. Гончаровой (1812–1863) в храме Вознесения Господня у Никитских ворот. Случилось это 18 февраля (2 марта) 1831 г. Пушкину шел тридцать второй год, Гончаровой — девятнадцатый.

Сам поэт об этом событии написал тогда же сестре: «Боюсь, Ольга, за себя, а на мою Наташу не могу иногда смотреть без слез; едва ли мы будем счастливы, и свадьба наша, чувствую, к добру не приведет. Сам виноват кругом и около: из головы мне выпало вон не венчаться 18 февраля[111], а вспомнил об этом поздно — в ту минуту, когда нас водили уже вокруг аналоя». Во время этого хождения с аналоя упали крест и евангелие, несколько раз гасли свечи. А мать невесты разбила зеркало, громко пробормотав при этом: «Добра не будет!»

Контраст новобрачных был поразительным!

Пушкин — свой человек в среде высшей столичной аристократии. Гончарова, невзирая на прошлое матери — фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны, — провинциальная девица на выданье, если любимицу московского великосветского общества можно так назвать… Можно. Вспомним знаменитые слова приятеля Пушкина, талантливейшего поэта Василия Ивановича Туманского (1800–1860): «Не воображайте, однако ж, что это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина — беленькая, чистенькая девочка, с правильными чертами и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она и неловка еще, и неразвязна. А все-таки московщина отражается в ней довольно заметно. Что у нее нет вкуса, это видно по безобразному ее наряду. Что у нее нет ни опрятности, ни порядка — о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды». Или из заметок Петра Петровича Каратыгина (1832–1888): «Воспитание сестер Гончаровых (их было три) было предоставлено их матери, и оно, по понятиям последней, было безукоризненно, так как основами такового положены были основательное изучение танцев и знание французского языка лучше своего родного. Соблюдение строжайшей нравственности и обрядов православной церкви служило дополнением высокого идеала «московской барышни»». Чего стоил этот «идеал», расскажем позже.

Здесь необходимо разъяснить, кто были родители жены поэта. Наталья Ивановна Гончарова (1785–1848), урожденная Загряжская, в молодости славилась красотой. В1807 г. она вышла замуж за слывшего богатым (позднее выяснилось, что его отец промотал почти все состояние), весьма привлекательного и высокообразованного Николая Афанасьевича Гончарова (1787–1849). В 1815 г., участвуя в скачках, Николай Афанасьевич упал с лошади, сильно ударился головой о землю, получил травму и заболел. Помешательство у него было ужасное, с периодическими буйными припадками. Наталья Ивановна неоднократно пыталась поместить мужа в психлечебницу, но врачи отказывали ей в этом. Церковь не позволяла развестись. От такой жизни бедная женщина пристрастилась к алкоголю, стала истеричной, а затем при живом муже начала открыто сожительствовать с крепостными мужиками. Колотить дочерей по малейшему поводу и без оного вошло у нее в привычку. Одновременно Гончарова была искренне верующей и очень сентиментальной дамой. Все это вместе взятое отложило значительный отпечаток на психику все трех дочерей Гончаровых, а впоследствии во многом определило трагический исход Первого русского поэта.

Продолжая тему, укажем, что новобрачная была признанной красавицей, ее же супруг внешне выглядел весьма непрезентабельно, да еще роста был невеликого, гораздо ниже жены (рост Гончаровой был 180 сантиметров., Пушкина — 160 сантиметров), и склонен к полноте. Недаром в обществе их порой называли Вулканом и Венерой. Ведь хорошо известные нам прижизненные портреты поэта кисти В. А. Тропинина (в меньшей степени) и особенно O.A. Кипренского чрезвычайно льстят ему. А после тридцати в дополнение ко всей своей некрасивости Александр Сергеевич начал быстро лысеть.

Если Николай I признал Пушкина «умнейшим человеком России», то недалекость Гончаровой и признавать не приходится — она так и выпирает из переписки современников и особенно из писем самого Пушкина жене. Вот хотя бы запись из дневника Д. Ф. Фикельмон: «Александр Пушкин, вопреки советам всех своих друзей, пять лет тому назад вступил в брак, женившись на Наталье Гончаровой, совсем юной, без состояния и необыкновенно красивой. С очень поэтической внешностью, но с заурядным умом и характером…» А престарелый князь Александр Васильевич Трубецкой, бывший когда-то ближайшим другом Дантеса (его воспоминания чрезвычайно критикуют пушкиноведы, поскольку записаны они были, когда автор находился в полумаразматическом состоянии), без тени смущения заявил: «Дело в том, что Гончаровых было три сестры: Наталья, вышедшая за Пушкина, чрезвычайно красивая, но чрезвычайно глупая…»[112]

П. Е. Щеголев на основании писем поэта особо подчеркивает меркантильность его супруги и безразличие ее, если не презрение к литературе как роду занятий. Барон Модест Андреевич Корф (1800–1876), соученик Пушкина по Царскосельскому лицею, в своих «Записках» отмечал: «…прелестная жена, любя славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную славу всей поэзии в мире и — по странному противоречию, — пользуясь всеми плодами литературной известности Пушкина, исподтишка немножко гнушалась тем, что она, светская женщина par excellence[113], привязана к мужу home de letters[114], — эта жена с семейственными и хозяйственными хлопотами привила к Пушкину ревность…»[115]

Как известно, зная характер Натальи Николаевны, император лично поручил В. А. Жуковскому оформить и подготовить к хранению рукописи покойного дуэлянта. Не опечатай их власти, сейчас мы наверняка не имели бы большинства подлинников и черновиков великих творений. После Натальи Николаевны Ланской (Пушкиной) сохранилось очень мало писем, и все они касаются преимущественно денежных вопросов, собственного кокетства и супружеской ревности.

К сожалению, новобрачные были, мягко говоря, небогаты для аристократической среды, но вполне обеспечены для среднего дворянства, что еще больше усугубляло положение в семье. За Натальей Николаевной не дали ни гроша приданого. Чтобы соблюсти приличия, небогатый Пушкин одолжил родителям невесты 11 тысяч рублей, о чем сразу же после свадьбы все разом забыли. Заботы о мирском поставили Александра Сергеевича в тупиковую ситуацию: деньги он умел зарабатывать только литературой (Пушкин даже стал одним из первых русских писателей, кто начал зарабатывать себе на жизнь творчеством), но мирская суета и добывание средств на содержание семьи выбивали его из колеи и лишали вдохновения. На содержание и развлечения Натальи Николаевны требовались огромные средства, и это при том, что часть расходов взяла на себя тетушка жены Е. И. Загряжская.

Говоря словами Марины Ивановны Цветаевой, «пара по силе, идущей в разные стороны, хотелось бы сказать: пара друг от друга. Пара — врозь»[116].

По всеобщему признанию, Александр Сергеевич был влюблен в жену. Восемнадцатилетней же красавице Наталье Николаевне надо было срочно выйти замуж, чтобы отдалиться от полусумасшедшего отца и строгой до жестокости матери. Но она тогда вообще ни в кого не была влюблена и с нежностью, внушенной воспитанием, верностью и уважением относилась к своему супругу. Не более того. Правда, биографы обычно отмечают, что Наталья Николаевна побаивалась мужа в силу его вспыльчивости, но сохранилось свидетельство только того, как она дала пощечину Пушкину.

В обществе этот брак оценили весьма скептически. Большинство жалело Наталью Николаевну, полагая, что продержится поэт не долго и скоро вновь ударится в привычную рассеянную жизнь. Некоторое, наоборот, поговаривали о том, что быть Пушкину «рогоносцем». В конце жизнь Александр Сергеевич и вправду какое-то время был этим обеспокоен, но не долго, и не ревность привела его к катастрофе. Не столько из ревности, сколько в порядке нравоучения юной супруге в письме жене от 30 октября 1833 г. поэт разъяснял: «Ты радуешься, что за тобою, как за сучкою, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу: есть чему радоваться! Не только тебе, но и Парасковье Петровне[117] легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, свиньи будут». При этом он писал: «Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкие не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею…» По свидетельству княгини Веры Федоровны Вяземской (1790–1886), со временем Александр Сергеевич сам пустился во все тяжкие: «Пушкин… открыто ухаживал сначала за Смирновой[118], потом за Свистуновою[119] (ур. гр. Соллогуб). Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа». Вряд ли привыкла, скорее поставлена была в ситуацию, когда вынуждена была умолкнуть. Причем не супруг, тем более не Смирнова или Свистунова ее в эту ситуацию поставили.

Но поначалу прогнозы скептиков не оправдались. Обе стороны ценили свое супружество и были настроены решительно. Первое время новобрачные были счастливы, однако скоро им пришлось поспешно покинуть древнюю столицу. Пушкин разъяснил причину их отъезда в письме теще: «Я был вынужден оставить Москву во избежание разных дрязг, которые, в конце концов, могли бы нарушить более, чем одно мое спокойствие; меня изображали моей жене, как человека ненавистного, жадного, презренного ростовщика, ей говорили: с вашей стороны глупо позволять мужу и т. д. Сознайтесь, что это значит проповедовать развод. Жена не может, сохраняя приличие, выслушивать, что ее муж — презренный человек, и обязанность моей жены подчиняться тому, что я себе позволяю. Не женщине в 18 лет управлять мужчиною в 32 лет. Я представил доказательства терпения и деликатности; но, по-видимому, я только напрасно трудился».

Уже из этих строк видно, что недоброжелателей у четы Пушкиных изначально появилось много, в их числе оказалась и назойливая теща, но расстроить брак они не сумели, поскольку поэт, будучи человеком мудрым и деликатным, на первых порах сумел полностью подчинить своему влиянию нигде более не имевшую поддержки жену.

В Петербурге, точнее в Царском Селе, где обосновались молодые, оказалось еще больше желавших вмешиваться в их жизнь. Главную скрипку здесь стала играть тетка Натальи Николаевны по матери Екатерина Ивановна Загряжская (1779–1842), весьма влиятельная придворная дама. Она приняла на себя роль советчицы и руководительницы племянницы вплоть до того, что сама на свои средства покупала Наталье Николаевне наряды и давала ей деньги на личные расходы. Александр Сергеевич не вмешивался, поскольку такими суммами не располагал. Со стороны женщин это было более чем бестактно, но приходилось терпеть ради жены. А Наталья Николаевна стала потихоньку нащупывать почву под ногами и выходить из-под влияния мужа.

Уже в августе 1831 г. императрица Александра Федоровна (1798–1860) высказала пожелание сделать Пушкину придворной дамой.

А что же Александр Сергеевич? Как пишет П. Е. Щеголев, «женившись, Пушкин должен был думать о создании общественного положения. Ему, вольному поэту, такое положение было не нужно: оно было нужно его жене… Звание поэта не имело цены в свете — и Пушкин должен был думать о службе, о придворном звании». Другими словами, в первый же год брака девятнадцатилетняя Наталья Николаевна благодаря своей внешности заняла более уважаемое место в высшем обществе, чем тридцатидвухлетний Александр Сергеевич — в повседневной жизни женские прелести очередной раз в истории человечества стали выше природного ума и гения. Позднее доброжелательная Д. Ф. Фикельмон сказала о Наталье Николаевне в своем дневнике: «…она с самого начала заняла в свете место, подобавшее такой неоспоримой красавице. Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни». Со стороны все выглядело достаточно мило, но на деле для мужчины с характером Пушкина оказывалось необычайно унизительно, хотя вины супруги в данном случае не было никакой.

Как совершенно точно отметила Анна Андреевна Ахматова (1889–1966), «тридцатые годы для Пушкина — это эпоха поисков социального положения. С одной стороны, он пытается стать профессиональным литератором, с другой — осмыслить себя, как представителя родовой аристократии»[120]. В том же 1831 г. хлопотами В. А. Жуковского Николай I взял поэта на службу в Министерство иностранных дел с жалованием в 5 тысяч рублей в год. Должность его звучала как придворный историограф: Пушкину было поручено написать «Историю Петра Великого». Начальником его стал небезызвестный граф Карл Васильевич Нессельроде (1780–1862) — полновластный министр иностранных дел России. Он патологически ненавидел Александра Сергеевича и первые три месяца службы поэта под различными предлогами не выплачивал ему жалованье.

Та же Ахматова о звании историографа писала: «Для Пушкина это звание неотделимо было от образа Карамзина — советника царя и вельможи, достигшего высокого придворного положения своими историческими трудами.

Однако Николай I и его приближенные вовсе не предназначали Пушкина для такой высокой роли».

Под влиянием Жуковского, который принимал живое участие в судьбе Пушкина, в 1831 г. Александр Сергеевич создал стихотворение «Клеветникам России». Первыми слушателями его стала царская фамилия. После этого против поэта ополчилась вся либеральная мразь не только в России, но и в Европе. Расхожим стало мнение вроде: «Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту» (Николай Александрович Мельгунов).

31 декабря 1833 г. Николай I пожаловал Александра Сергеевича из придворного историографа в камер-юнкеры. С подачи самого Пушкина считается, что сделано это было ради Натальи Николаевны, чтобы она обязана была присутствовать на придворных балах в Аничковом дворце. По сему поводу принято возмущаться и рассматривать чин насмешкой. Это и в самом деле было младшее придворное звание, но придворное звание!

В те годы имелся всего 161 камер-юнкер, из которых старше и гораздо старше Пушкина по возрасту были 23 человека, другое дело, что само звание было им дано в более молодом, чем у Пушкина возрасте. В Петербурге жили примерно 80 камер-юнкеров[121], очень разных по ранжиру. Официально Пушкин числился титулярным советником — весьма низкий чин IX класса из 14 по Табели о рангах, поэтому камер-юнкерство его значительно возвысило. Все по тому же ранжиру в придворных званиях далее сразу следовал камергер (соответственно, современный контр-адмирал или генерал-майор сухопутных войск).

Пушкин в течение всей жизни официально состоял на статской службе лишь с 1817 по 1824 г. и с 1831 г. Из Лицея он был выпущен в чине коллежского секретаря (X класс). В1824 г. был уволен и сослан в Михайловское в том же звании. На службу в Министерство иностранных дел в ноябре 1831 г. поэта взяли в том же чине, но через месяц, в декабре, повысили до титулярного советника (IX класс).

И такой «служака» в прошлом сразу получает звание, которое ставило его выше «отпахавшего» не одно десятилетие на парусном судне капитана I ранга, не говоря уже об окладе. Безусловно, следует сделать значительную скидку на тот социальный слой, в котором прошла вся жизнь поэта, там были свои критерии и ориентиры. Но «если классный состав камер-юнкеров был невысок, то он существенно компенсировался исключительным уровнем дворянского ценза. Мы находим здесь самые аристократические и родовитые имена, какие только можно себе представить в России тех лет. Назову для примера: гр. Бобринский, кн. Волконский, кн. Гагарин, кн. Голицын, кн. Долгоруков, бар. Икскуль, бар. Корф, кн. Кочубей, гр. Голенищев-Кутузов, светл. кн. Ливен, бар. Медем, кн. Мещерский, кн. Оболенский, кн. Одоевский, кн. Понятовский, гр. Потоцкий, кн. Репнин, кн. Италийский — граф Суворов-Рымникский, гр. Толстой, кн. Трубецкой и др. Во всяком случае, для Пушкина никаких оснований быть травмированным с этой стороны не найти: его шестисотлетнее дворянство соседями по камер-юнкерскому корпусу унижено не было». Из писателей в те годы камер-юнкерами были В. Ф. Одоевский (1803–1869) и Ф. И. Тютчев (1803–1873). Оба были всего на три года младше Пушкина.

При всем при том это «звание ставило его в самый низ иерархии придворных чинов и званий, что, конечно, было унизительно»[122].

Потому Пушкин и имел право возмущаться за обеденным столом и даже закатывать истерики друзьям по поводу присвоения ему звания камер-юнкера, но объективный биограф, пытающийся винить за это Николая I и причитать о глумлении над гением нашего народа, в данном случае просто безнравственен. Ведь совершенно понятно, что требовалось время для постепенного прохождения по ступеням придворных чинов, хотя и имелись примеры более скорого продвижения. Пушкин к категории таких людей не принадлежал, поскольку был всего лишь поэт, что лишний раз подчеркивает нелепость попыток рассматривать значение литературного гения в свете государственной политики или обыденной жизни человека — здесь он есть ничто. Ярчайший пример тому дан в «Дневнике» А. Н. Вульфа от 19 феврале 1834 г.: «… Самого поэта я нашел… сильно негодующим на царя за то, что одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок». Очевидно, что Александр Сергеевич ожидал признания, подобного признанию Карамзина, но не получил его. Современному читателю трудно это осознать, но факт остается фактом: для официозной России 1830-х гг. Н. М. Карамзин стоял на много голов выше A.C. Пушкина.

Отметим, что уже 25 июня 1834 г. поэт подал прошение об отставке, которое чуть было не удовлетворили. Хватило полгода, чтобы Александр Сергеевич понял — государева служба в придворных чинах не для него.

В советской историографии попытка отставки, предпринятая Пушкиным, объясняется следующим происшествием. 29 апреля 1834 г. наследник престола, будущий император Александр И, достиг совершеннолетия. Были большие празднования, которые камер-юнкер Пушкин проигнорировал, прикинувшись нездоровым. Жене в Полотняный Завод он, в частности, написал: «Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех Царей: первый (Павел I. — В. Е.) велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй (Александр I. — В. Е.) меня не жаловал; третий (Николай I. — B.E.) хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфи-родным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссориться с Царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет». Письмо это было перлюстрировано в почтовом ведомстве и доставлено Николаю I. Царь возмутился, высказался по этому поводу Жуковскому, с содержанием частного письма была ознакомлена императрица. Когда Александр Сергеевич узнал, что его личная переписка вскрывается и читается чиновниками, он немедленно подал в отставку. Царь препятствовать не стал. По ходу дела сразу отмечу, что уже одна эта история до основания разваливает версию о возможном сближении царя и поэта. В разгоравшийся скандал вмешался Жуковский, сгладил острые углы и потихоньку примирил обе стороны. Отставка не состоялась.

Следует признать, что сам Пушкин случившегося очень испугался. A.A. Ахматова привела следующие записи поэта: «О ссоре с царем Пушкин упоминает еще два раза: 1) в письме к жене от 11 июля: «…на днях я чуть было беды не сделал: с тем чуть было не побранился — и трухнул то я, да и грустно стало. С этим поссорюсь — другого не наживу. А долго на него сердиться не умею, хоть и он не прав»; 2) в дневнике: «22 июля. Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором — но все перемололось. — Однако это мне не пройдет»».

Камер-юнкерство Пушкина неожиданно тяжело сказалось на Наталье Николаевне. К этому времени она родила дочь Марию (1832–1919) и сына Александра (1833–1914). Придворный чин супруга не только позволял женщине, но даже обязывал ее бывать на балах, а с конца 1832 г. их становилось все больше и больше, причем в особую моду вошли маскарады. Пушкина веселилась от души — бесконечные балы, иногда по два бала в день в зимний сезон 1833–34 г. Кончилось все тем, что однажды в марте по возвращении с бала у женщины на большом месяце беременности случился выкидыш, сама Наталья Николаевна чуть не умерла. По этой причине 1834 г. стал единственным, когда в семье Пушкиных не появился ребенок — каждый год Наталья Николаевна рожала[123] и всякий раз, едва придя в себя, спешила вернуться к светской жизни.

Если исходить из семейно-бытовой версии дуэли 1837 г., то именно болезнь Пушкиной положила начало той трагической ситуации, которая завершилась гибелью поэта. Подлечившись, 15 апреля 1834 г. Наталья Николаевна вместе с детьми уехала для поправления здоровья в калужскую деревню своей матери. Там столичную красавицу уже с нетерпением поджидали старшие сестры — Екатерина (1809–1843) и Александра (1811–1891). Как писал П. Е. Щеголев, «сестры сидели в девах, почти теряя надежду выйти замуж, и ужасно страдали от капризов своей матери, в ужасающей обстановке семейной жизни». Вот Наталья Николаевна, искренне любившая сестер, и решила забрать их с собой в Петербург, пристроить по своим каналам фрейлинами во дворец и выдать бесприданниц замуж. Поэт был категорически против, он упрашивал жену: «Эй, женка, смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети, покамест малы; родители, когда уж престарелы, а то хлопот не оберешься, и семейственного спокойствия не будет». Но к этому времени в доме Пушкина сложилась совершенно иная, чем в первый год брака, обстановка. Теперь мнение поэта мало интересовало его супругу, хотя она и разыгрывала из себя послушную девочку, то и дело совершавшую невинные детские проступки. Но это была лишь игра в «старого мужа, грозного мужа», где Александр Сергеевич все более превращался в страдательную сторону. Как ни печально это звучит, но, даже родив двоих детей, Наталья Николаевна так и не смогла стать женщиной, женой, хранительницей домашнего очага. Она на все время брака с поэтом осталась вырвавшейся на свободу из-под строгой родительской опеки девчонкой, заполучившей наконец-то запретный плод — великосветскую жизнь! А Пушкин, вспыльчивый, грозный на словах, мудрый Пушкин, похоже, оказался под каблучком бального башмачка его юной супруги. С весны 1834 г. поэт как бы отошел в тень, желания его жены стали превалировать: осенью 1834 г. сестры Гончаровы, Коко (Екатерина) и Азинька (Александра), прибыли в Петербург и, образно говоря, сели на шею Александру Сергеевичу, поскольку по законам того времени он принял на себя ответственность перед обществом за их дальнейшую судьбу и отныне отвечал даже за образ их повседневной жизни.

Надо признать, что 1834 г. стал переломным для Александра Сергеевича во многих отношениях. Так, А. А. Ахматова отметила начало творческого кризиса поэта: «…болдинская осень 1834 г. была для Пушкина самой бесплодной. Кроме «Сказки о Золотом Петушке», он ничего не написал».

4

Примерно тогда же в столицу съехались все участники трагедии. В частности, накануне в Петербурге впервые объявился и будущий убийца Пушкина.

Жорж-Шарль Дантес (правильно: д’Антее) (1812–1895) происходил из обеспеченной аристократической семьи. Ровесник Натальи Гончаровой, он после революции 1830 г., окончательно низложившей с французского престола старшую ветвь династии Бурбонов, участвовал в неудачном Вандейском восстании в поддержку герцогини Беррийской[124], матери свергнутого малолетнего наследника престола. Французский биограф описывает Жоржа Дантеса тех лет как молодого человека живого и независимого характера. Революция подорвала финансовое благополучие большой семьи Дантесов, и старшему сыну пришлось искать удачи за границей. Через немецких родственников[125] в начале октября 1833 г. молодой человек получил рекомендации от самого принца Вильгельма Прусского (1797–1888), будущего императора Вильгельма I, к Владимиру Федоровичу Адлербергу, близкому другу императорской семьи, генерал-майору и директору Канцелярии военного министерства, и выехал в Россию. По дороге, будучи еще в Германии, Дантес простудился и слег.

На его счастье, в той же гостинице, где лежал больной, по причине ремонта сломанной рессоры у кареты остановился нидерландский посланник в России барон Геккерен, уже тогда известный в обществе своими нетрадиционными склонностями. Во время обеда хозяин гостиницы среди прочих историй, которыми развлекал сердитого барона, рассказал о несчастном одиноком французике, страдающем в верхних комнатах. Геккерен заинтересовался, зашел к больному и… влюбился. Речь, конечно, идет о той латентной любви, которая особо подробно расписана Зигмундом Фрейдом в монографии «Леонардо да Винчи». Вот многое разъясняющий фрагмент из нее: «…он брал к себе в ученики только очень красивых мальчиков и юношей. Он был к ним добр и снисходителен, заботился о них, сам ухаживал за ними, когда они были больны, как мать ухаживает за своими детьми и как его собственная мать могла бы ухаживать за ним. Так как он выбирал их по красоте, а не по талантливости, то ни один из них не сделался значитальным художником…у Леонардо скудные остатки чувственного влечения навязчивым образом стремились выразиться в искаженной форме. Мать и ученики, подобие его собственной ребяческой красоты, были его сексуальными объектами, поскольку это допускалось господствовавшим в нем сексуальным вытеснением, и навязчивая потребность записывать с педантичной точностью расходы на них и была странной маскировкой этого рудиментарного конфликта. Отсюда следует, что сексуальная жизнь Леонардо действительно принадлежит к гомосексуальному типу»[126]. «Можно сказать, что барон Геккерен души не чаял в молодом офицере, заботясь о нем с исключительной нежностью и предусмотрительностью»[127].

Впрочем, это не мешает особо рьяным поклонникам поэта, равно далеким и от истории, и от поэзии, муссировать тему гомосексуальной связи Дантеса и Геккерена и о том, как хитрый Дантес шумными ухаживаниями за Натальей Пушкиной шантажировал своего любовника, вынудив таким образом барона из ревности и с целью подкупа передать красавцу свой титул и состояние. На эти смехотворные сочинения домохозяек в духе современных бесконечных сериалов просто не стоит обращать внимание.

В Петербург Дантес и Геккерен приехали вместе в октябре 1833 г. Дантесу шел двадцать второй год, Геккерену — сорок третий; в литературе его почему-то часто называют стариком, в то время как это был вполне разумный, активный, худощавый, но при этом весьма крепкий и здоровый мужчина; после гибели Пушкина этот «старик» прожил еще сорок семь лет!

Барон Луи Борхард де Бевервард Геккерен (иногда пишут Геккерн) (1791–1884) происходил из знатного голландского рода. В молодости он был моряком и воевал на стороне Франции, на всю жизнь оставшись почитателем Наполеона I. После окончания наполеоновских войн и образования в 1814 г. королевства Нидерландского (Бельгия и Голландия) Геккерен ушел из флота и начал дипломатическую карьеру на службе у короля Вильгельма I Нидерландского (1772–1843). Посланником (полномочным министром) при российском дворе он был с 1826 г. Николай I Геккерена уважал и ценил, в 1833 г. дипломату был пожалован орден Святой Анны 1-й степени. С Дантесом барон встретился, когда возвращался в Россию после продолжительного отпуска.

Весьма любопытна оценка «обличений» Геккерена в отечественной мемуаристике, которую дал все тот же П. Е. Щеголев: «Приведем отзыв Н. М. Смирнова, мужа близкой приятельницы Пушкина, известной А. О. Смирновой: «Геккерен был человек злой, эгоист, которому все средства казались позволительными для достижения своей цели, известный всему Петербургу злым языком, перессоривший уже многих, презираемый теми, которые его проникли». Если Геккерен и был таков, то проникших его до рокового исхода дела было всего-навсего один человек, а этот человек был Пушкин».

Адлерберг вошел в положение молодого француза, рекомендовал его императору, помог с подготовкой к экзаменам, и 14 февраля 1834 г. Дантес был зачислен корнетом в Кавалергардский полк. Через два года его произвели в поручики. К этому времени барон Геккерен уже был общепризнанным покровителем молодого человека, полагал посланника таковым и родной отец Жоржа. В дальнейшем барон решил усыновить своего питомца с тем, чтобы со временем передать ему свое имя, титул и состояние. Отец Дантеса с великой благодарностью отказался от отцовских прав. 5 мая 1836 г. был подписан королевский акт об усыновлении, Дантес стал бароном Георгом-Карлом Геккереном, отчего в документах и воспоминаниях часто называется Геккереном, а не Дантесом.

Надо признать, что в полку Дантеса любили, особо благоволил к нему младший брат императора великий князь Михаил Павлович, который с готовностью общался с Дантесом даже после гибели Пушкина и высылки француза из России. Более того, в январе 1837 г. сторону дуэлянта приняли почти все офицеры Кавалергардского полка, признавшие Пушкина главным и единственным виновником собственной гибели (что особенно возмущает многих современных пушкиноведов). Стал Дантес любимчиком и у светских дам. Сама императрица Александра Федоровна несколько раз заигрывала с очаровательным французиком на маскарадах![128] Н. М. Смирнов[129] записал о нем: «Красивой наружности, ловкий, веселый и забавный, болтливый, как все французы, он был везде принят дружески, понравился даже Пушкину, дал ему прозвание Pacha trois queues[130], когда однажды тот приехал на бал с женою и ее двумя сестрами». А П. В. Нащокин[131] писал о Дантесе: «На него смотрели, как на дитя, и потому многое ему позволяли, например, он прыгал на стол, на диваны, облокачивался головой о плечи дам и пр.». При этом князь П. П. Вяземский[132] отмечал: «… молодой же Геккерен был человек практический, дюжинный, добрый малый, балагур, вовсе не ловелас, не донжуан, а приехавший в Россию сделать карьеру. Волокитство его не нарушало никаких великосветских петербургских приличий».

По воспоминаниям С. А. Соболевского[133] долгое время «Пушкину чрезвычайно нравился Дантес за его детские шалости». Этим он очень напоминал самого Пушкина времен молодости.

5

Сестры Гончаровы обосновались в Петербурге в одном доме с Пушкиными. Это существенно облегчило материальное положение поэта — за жилье стали платить пополам. Но тогда же в петербургском свете начала гулять шутка о том, что у Александра Сергеевича три жены. В наши дни объективно справедливая версия стараниями пошляков переросла в грязную интеллигентскую сплетню сексуального характера, претендующую на объяснение причин роковой дуэли. Это во многом затрудняет анализ случившейся трагедии — не хотелось бы опуститься до постирушек чужого постельного белья.

Для Е. И Загряжской наступило счастливое время. Она стала поверенной в делах сразу трех племянниц! В доме Пушкиных дневала и ночевала, обо всех заботилась, для всех хлопотала, всех пристраивала, заодно стала крестной матерью всем детям Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. Уже в декабре 1834 г. тетка добилась того, чтобы Екатерину Гончарову взяли фрейлиной ко двору. Пушкин с Загряжской дружил, но финансовая нестабильность все более и более тяготила его. Напомню хотя бы его письмо жене от 21 сентября 1835 г.: «У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны».

Однако, невзирая на денежные затруднения, Пушкин вовсю играл в карты, особенно когда выезжал в Москву. Дочь H.H. Ланской (Пушкиной) А. П. Арапова вспоминала по рассказам матери: «Считать Пушкин не умел. Появление денег связывалось с представлениями неиссякаемого Пактола[134], и быстро пропустив их сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением. — Карты неудержимо влекли его. Он зачастую давал себе зарок не играть, подкрепляя это торжественным обещанием жене, но при первом подвернувшемся случае благие намерения разлетались в прах, и до самой зари он не мог оторваться от зелёного поля»[135].

Еще до женитьбы, в 1830 г., поэт проиграл в карты гигантскую сумму в 25 тысяч рублей известному «профессиональному игроку», а точнее шулеру, помещику Василию Семеновичу Огонь-Догановскому (1776–1838). Возвращение карточного долга стало причиной серьезных материальных затруднений Пушкиных все первые годы брака.

Заботы о хозяйстве и детях взяла на себя Александра Николаевна. В добросердечных отношениях был поэт и с Екатериной Николаевной. Но Наталья Николаевна и Екатерина Николаевна занимались только нарядами и балами, веселились, как могли.

Точное время знакомства Дантеса с Натальей и Екатериной неизвестно. Скорее всего, это произошло в октябре 1834 г. Вряд ли любовный треугольник образовался сразу, но совершенно точно где-то в 1835 г. Дантес влюбился в Пушкину; Пушкина преследовала более далекие цели, но при этом любила только себя и веселилась, причем интрижка с красавцем и ровесником Дантесом ей очень нравилась, еще бы: они великолепно подходили друг другу в паре во время танцев и умом не уступали одна другому — она глуповата, он еще глупее[136], следовательно, и шутки их веселили одни и те же. Екатерина Николаевна влюбилась в Дантеса самозабвенно, но поскольку он первоначально уделял ей мало внимания, выступила в роли благодарной сводни… Самостоятельно ли? Добровольно ли? Это еще большой вопрос.

Если читатель думает, что сейчас мы пойдем по стопам пушкиноведов щеголевско-ахматовского толка и начнем отслеживать каждый шаг в развитии отношений этой троицы, он ошибается. Мы в очередной раз отошлем его к необозримой литературе, посвященной этой теме. В первую очередь по той причине, что полагаем данную историю второстепенной перед лицом более сложных процессов, которые происходили лично с Александром Сергеевичем, а интересует нас исключительно сам Пушкин. Любовная же интрига стала лишь фоном, на котором складывалась драма.

6

Но что все-таки происходило с поэтом в последние годы его жизни?

«Женитьба поставила перед Пушкиным, — пишет все тот же П. Е. Щеголев, — жизненные задачи, которые до тех пор не стояли на первом плане жизненного строительства. На первое место выдвигались заботы материального характера. Один он мог мириться с материальными неустройствами, но молодую жену и будущую семью он должен был обеспечить».

Казалось, сама судьба помогала Александру Сергеевичу. За поэта взялся хлопотать Василий Андреевич Жуковский, царь постоянно шел навстречу, намечалась блестящая придворная карьера. Пушкин продержался всего три года и сломался — понял, что служба ему постыла, что двор омерзителен, что психологически он атмосферу дворца уже не в состоянии выдерживать. И виной этому были возраст и накопившийся житейский опыт, ведь для опытного глаза фальшь видна мгновенно, а от подлости, глупости и лжи уже не спрячешься за спину старших…

Стоп! Это из концепции заговора Николая I и придворной камарильи против гениального поэта. Вышеприведенные факты, особенно собственные записи поэта, полностью опровергают ее. Сторонники теории заговора космополитов ведут речь о совершенно ином положении дел. Цитирую В. В. Кожинова: «… Николай I все более покровительствовал Пушкину и, с точки зрения придворной верхушки, усиливалась «опасность, что царь… может прислушаться к голосу поэта». Факты достаточно выразительны: в конце 1834 года выходит в свет «История Пугачевского бунта», на издание которой император предоставил 20 000 рублей и которую намерен был учесть при разработке своей политики в крестьянском вопросе; летом 1835 года Николай I дает Пушкину, занятому историей Петра I, ссуду в 30 000 рублей; в январе 1836 года разрешает издание пушкинского журнала «Современник», первые три номера которого вышли в свет в апреле, июле и начале октября… 1836 года, и, несмотря на то что журнал назывался «литературным», на его страницах было немало «политического»».

Решало ли такое «усиление» позиций при дворе материальные проблемы поэта? В случае Пушкина — никоим образом. Ведь и деньги на издание, и ссуда пошли в основном на оплату иных счетов, а вечно рассчитывать на помощь императора, особенно в бытовых вопросах, поэт вряд ли мог, да и не хотел. Тот же В. В. Кожинов привел такой случай: «Состояние души Поэта… с полной ясностью выразилось в письме, отправленном им 6 ноября (1836 г. — В. Е.) министру финансов графу Е. Ф. Канкрину: «..л состою должен казне… 45 000 руб.» Выражая желание «уплатить… долг сполна и немедленно», Пушкин утверждает: «Я имею 220 душ в Нижегородской губернии… В уплату означенных 45 000 осмеливаюсь предоставить сие имение».

…предложение Канкрину было, в сущности, отчаянным жестом… ибо имение Кистенево, о котором писал Пушкин, было в 1835 году фактически передано им брату и сестре (это показал еще П. Е. Щеголев). Наконец (что наиболее важно), в письме содержалась предельно дерзкая фраза об императоре Николае I, который, писал Пушкин, «может быть… прикажет простить мне мой долг», но «я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости, что и может показаться неприличием…» и т. д.

Эти слова не могут иметь двусмысленного толкования: ясно, что они означали отвержение каких-либо милостей царя, поскольку есть подозрения о его связи с Натальей Николаевной…»

Вот мы и подошли к еще одной, как считают многие, основополагающей причине душевной смуты поэта.

Императрица Александра Федоровна любила окружать себя всем красивым, и Николай I всячески старался ей угодить. В 1831 г. императрица через посредничество Е. И. Загряжской приблизила ко двору Наталью Пушкину. Но менее чем через год случилось непредвиденное. Александра Федоровна к этому времени родила уже четырех сыновей и трех дочерей, но затем с нею случились два выкидыша. Причиной стало переутомление от танцев — императрица очень любила балы. Последний выкидыш произошел в 1832 г. С этого времени врачи категорически запретили Александре Федоровне вести интимную жизнь. То есть с 1832 г. Николай I, полноценный, физически крепкий тридцатишестилетний мужчина (он был лишь на три года старше Пушкина), вынужден был подбирать себе женщин для близких отношений на стороне. Впоследствии ходили слухи, что царь умудрился переспать со всеми более или менее хорошенькими дамами и девицами во дворце. При этом, как писал маркиз де Кюстин, если бы кто-то из женщин отказал царю, то первым бы осудил ее за это собственный муж — отказавшихся Николай I не преследовал, но мужья согласившихся делали значительную карьеру.

Наталья Николаевна Пушкина стала одной из первых кандидаток в фаворитки императора. Сразу скажем, что, по признанию и друзей, и недругов, супруга ни разу не изменила Александру Сергеевичу и строго блюла свою женскую честь. Этот факт неоспорим. Да и Николай I в первые годы своего вольного брака был не настойчив — его вполне удовлетворяли отношения с более легкомысленными и податливыми придворными дамами. Однако Наталья Николаевна не упускала возможности пококетничать с царем, и флирт их, случившийся в 1833–1834 гг., был предметом всеобщего обсуждения. Те же проезды императора под окнами квартиры Пушкиных с приветствиями на расстоянии многого стоили.

Поэт не раз подчеркивал, что он не ревнует и доверяет жене, но, если судить по его письмам, раздражение и внутреннее напряжение от такой ситуации у него постоянно нарастало. И самое печальное — что-либо поделать с этим он уже не мог.

Флирт флирту рознь. Бывает и так, что игра может перерасти в травлю третьей стороны. Именно так получилось с Пушкиным со стороны его супруги. В воспоминаниях сохранились записи о том, как уже в 1836 г. на императорском балу только вышедшие в свет молоденькие офицерики тайком показывали за спиной Пушкина рога, кивая на танцующую с Дантесом Наталью Николаевну, а поэт при этом, ничего не замечая, смотрел на жену. Быть может, в те минуты и не замечал, но обо всем прекрасно знал, можно не сомневаться. И попробовали бы те офицерики показать что-либо подобное не поэту, а какому-нибудь солидному государственному чиновнику! Это лишний раз свидетельствовало о том, что в человеческом обществе живой поэт — никто. Так было всегда и везде, редкие отступления от правил при ближайшем рассмотрении оказываются лишь личными симпатиями к поэту главы государства, не более того.

И здесь встает главный вопрос. Человек умный, гордый, зачастую решительный, почему Александр Сергеевич не разрядил обстановку, а оказался, в конце концов, в им же не раз обыгранном в сочинениях положении стареющего мужа под бальным башмачком молоденькой красавицы жены? Он пытался, он делал робкие попытки не стать всеобщим посмешищем: с мая 1834 г. Пушкин начал говорить о желательности переезда в деревню. Не тут-то было! То же произошло в 1835 г. Тогда сестра Пушкина записала о возможности поездки Пушкиных в деревню: «Madame об этом и слышать не желает». Из одной этой фразы уже становится понятно, кто в доме Пушкиных к тому времени был настоящей хозяйкой! И какое место при ней занимал быстро стареющий, толстеющий, лысеющий и страшно комплексующий муж[137].

Сторонники версии заговора космополитов видят ситуацию совершенно иначе. Так, В. В. Кожинов, ссылаясь на новейшие исследования члена-корреспондента РАН, многолетнего директора Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН H.H. Скатова, писал: «Лермонтов недоумевал — или даже обвинял Пушкина:

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

Вступил он в этот свет завистливый и душный…

Казалось бы, с этим мог согласиться и сам Александр Сергеевич, который в 1834 году написал начальные строфы стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…», завершение которого он наметил прозой так: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню — поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические — семья, любовь…»

Да, это стремление — и достаточно сильное — присутствовало в душе Поэта в зрелые его годы. Но, сознавая свое высшее назначение (что недвусмысленно выразилось в его «Памятнике»), Пушкин испытывал и более сильное стремление находиться в центре бытия России. Нередко утверждают (особенно авторы «ахматовского» направления), что Александр Сергеевич был при императорском дворе только ради желавшей блистать на балах Натальи Николаевны. Однако Поэт высоко ценил возможность влиять на верховную власть; так, после «долгого разговора» с братом царя, великим князем Михаилом Павловичем, он записал в дневнике: «Я успел высказать ему многое. Дай Бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра».

Вообще, едва ли Пушкин был бы именно таким, каким мы его знаем, если бы он осуществил то стремление, о котором говорится в стихотворении «Пора, мой друг, nopal..». Так поступил, кстати сказать, Евгений Боратынский, живший в зрелые годы главным образом в деревне, но ведь он — при всех его достоинствах — все же никак не Пушкин…»

Очень сомнительная гипотеза!

Видимо, в данном случае нам придется говорить все-таки о комплексе, который зародился в Александре Сергеевиче еще до женитьбы. Вспомним известное письмо поэта матери невесты в апреле 1830 г.: «Только привычка и продолжительная близость может доставить мне ее (Натальи Николаевны. — В. Е.) привязанность; я могу надеяться со временем привязать ее к себе, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться; если она согласится отдать мне свою руку, то я буду видеть в этом только свидетельство ее сердечного спокойствия и равнодушия». Другими словами, капитуляция была подписана заранее, и удивляться дальнейшему не приходится. Для чрезмерно увлеченных особо подчеркну, что в этом письме сильно заметно, как Александр Сергеевич ни во что не ставит свое общественное положение поэта, прежде всего для повседневной жизни и любовных отношений! И во всех последующих рассуждениях о человеке-поэте нам просто следует забыть: поэзия была побочной, существовала отдельно от четы Пушкиных и их домашних (хотя она и приносила какой-то, порою весьма существенный, доход, но именно быт определял характер последних лет жизни этого семейства).

Вдобавок Александр Сергеевич был никто в обществе — если не шут, то просто никто. Позднейшие мемуаристы, а следом за ними и пушкиноведы навязали читателям представление о Пушкине-гении, которому уже при его жизни поклонялась чуть ли не вся Россия. На деле же большинство россиян о поэте в лучшем случае слышали, а из читавших далеко не все хвалили его стихи… Один пример. Друг поэта, дочь великого историка Софья Николаевна Карамзина (1802–1856) написала в середине лета 1836 г. своему брату: «Вышел № 2 «Современника», но говорят, что он бледен и в нем нет ни одной строчки Пушкина (которого разбранил ужасно и справедливо Булгарин, как «светило, в полдень угасшее»). Ужасно соглашаться, что какой-то Булгарин, стремясь излить свой яд на Пушкина, не может хуже уязвить его, чем сказав правду»[138].

В Петербурге многие видели в Александре Сергеевиче прежде всего неудачливого камер-юнкера, который балуется рифмованным писанием. Ну и что?! От современников нельзя требовать большего! Не все рождаются Жуковскими, чтобы распознавать и бескорыстно помогать гению. Кстати, современники поэзию Василия Андреевича оценивали не ниже пушкинской. Скажу больше, даже возвышенные песнопения в адрес Александра Сергеевича никого ни к чему не обязывали, денег или имений при этом ему никто не дарил — чай не Гораций, и Меценатов в России не имелось; если деньги и давали, то исключительно в долг, который он обязан был возвращать. Причем даже родственники не забывали свое с должника стребовать, как правило, в самые психологически тяжкие времена. Тому сохранились документальные свидетельства.

У Александра Сергеевича не было даже достаточных средств для соответствующего его социальному статусу содержания семьи, а зарабатывать их он физически не мог — стихами или изданием журнала много не заработаешь. Другого же поэт не умел и серьезного наследного капитала не имел.

Еще унизительнее оказывалось его положение по вине шефа жандармов графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (1783–1844), которому Николай I без всякого заднего умысла поручил присматривать за поэтом. Лично невзлюбивший Александра Сергеевича, Бенкендорф беспрерывно третировал его, унижал и ввергал в непреходящую тоску. Уже после гибели поэта в неотправленном Бенкендорфу письме от 25 февраля — 8 марта 1837 г. В. А. Жуковский обрисовал положение Пушкина в последние годы жизни. Позволю себе привести из него большую выдержку, поскольку ярче сказать невозможно:

«Я перечитал все письма, им от вашего сиятельства полученные: во всех них, должен сказать, выражается благое намерение. Но сердце мое сжималось при этом чтении. Во все эти двенадцать лет, прошедшие с той минуты, в которую государь так великодушно его присвоил, его положение не переменилось; он все был как буйный мальчик, которому страшишься дать волю, под строгим, мучительным надзором. Все формы этого надзора были благородные: ибо от вас оно не могло быть иначе. Но надзор все же надзор. Годы проходили; Пушкин созревал; ум его остепенялся. А прежнее против него предубеждение, не замечая внутренней нравственной перемены его, было то же и то же. Он написал «Годунова», «Полтаву», свои оды «К клеветникам России», «На взятие Варшавы», то есть все свое лучшее, принадлежащее нынешнему царствованию, а в суждении об нем все указывали на его оду «К свободе», «Кинжал», написанный в 1820 году; и в 36-летнем Пушкине видели все 22-летнего. Ссылаюсь на вас самих, такое положение могло ли не быть огорчительным? К несчастию, оно и не могло быть иначе. Вы на своем месте не могли следовать за тем, что делалось внутри души его. Но подумайте сами, каково было бы вам, когда бы вы в зрелых летах были обременены такою сетью, видели каждый шаг ваш истолкованным предубеждением, не имели возможности произвольно переменить место без навлечения на себя подозрения или укора. В ваших письмах нахожу выговоры за то, что Пушкин поехал в Москву, что Пушкин поехал в Арзрум. Но какое же это преступление? Пушкин хотел поехать в деревню на житье, чтобы заняться на покое литературой, ему было в том отказано подтем видом, что он служил, а действительно потому, что не верили. Но в чем же была его служба? В том единственно, что он был причислен к Иностранной коллегии. Какое могло быть ему дело до иностранной коллегии? Его служба была его перо, его «Петр Великий», его поэмы, его произведения, коими бы ознаменовалось нынешнее славное время? Для такой службы нужно свободное уединение. Какое спокойствие мог он иметь с своею пылкою, огорченною душой, с своими стесненными домашними обстоятельствами, посреди того света, где все тревожило его суетность, где было столько раздражительного для его самолюбия, где, наконец, тысячи презрительных сплетней, из сети которых не имел он возможности вырваться, погубили его. Государь император назвал себя его цензором. Милость великая, особенно драгоценная потому, что в ней обнаруживалось все личное благоволение к нему государя. Но, скажу откровенно, эта милость поставила Пушкина в самое затруднительное положение. Легко ли было ему беспокоить государя всякою мелочью, написанною им для помещения в каком-нибудь журнале? На многое, замеченное государем, не имел он возможности делать объяснений; до того ли государю, чтобы их выслушивать? И мог ли вскоре решиться на то Пушкин? А если какие-нибудь мелкие стихи его являлись напечатанными в альманахе (разумеется, с ведома цензуры), это ставилось ему в вину, в этом виделись непослушание и буйство, ваше сиятельство делали ему словесные или письменные выговоры, а вина его состояла или в том, что он с такою мелочью не счел нужным идти к государю и отдавал ее просто на суд общей для всех цензуры (которая, конечно, к нему не была благосклоннее, нежели к другим), или в том, что стихи, ходившие по рукам в рукописи, были напечатаны без его ведома, но также с одобрения цензуры (как то случилось с этими несчастными стихами к Лукуллу, за которые не одни вы, но и все друзья его жестоко ему упрекали). Замечу здесь, однако, что злонамереннее этих стихов к Лукуллу он не написал ничего, с тех пор как государь император так благотворно обратил на него свое внимание. Зато весьма часто ему было приписываемо чужое, как бы оно, впрочем, ни было нелепо. Но что же эти стихи к Лукуллу? Злая эпиграмма на лицо, даже не пасквиль, ибо здесь нет имени. Пушкин хотел отомстить ею за какое-то личное оскорбление; не оправдываю его нравственности, но тут еще нет ничего возмутительного противу правительства. И какое дело правительству до эпиграммы на лица? Даже и для того, кто оскорблен такою эпиграммою, всего благоразумнее не узнавать себя в ней. Острота ума не есть государственное преступление. Могу указать на многих окружающих государя императора и заслуживающих его доверенность, которые не скупятся на эпиграммы; правда, эти эпиграммы без рифм и неписаные, но зато они повторяются в обществе словесно (на что уже нет никакой цензуры) и именно оттого врезываются глубже в память. Наконец, в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен до тех пор, пока его произведение еще не позволено официально, сам считать его непозволенным? Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут.

Каково же было положение Пушкина под гнетом подобных запрещений? Не должен ли был он необходимо, с тою пылкостию, которая дана была ему от природы и без которой он не мог бы быть поэтом, наконец прийти в отчаяние, видя, что ни годы, ни самый изменившийся дух его произведений ничего не изменили в том предубеждении, которое раз и навсегда на него упало и, так сказать, уничтожило все его будущее? Вы называете его и теперь демагогическим писателем. По каким же его произведениям даете вы ему такое имя? По старым или по новым? И какие произведения его знаете вы, кроме тех, на кои указывала вам полиция и некоторые из литературных врагов, клеветавших на него тайно? Ведь вы не имеете времени заниматься русскою литературою и должны в этом случае полагаться на мнение других? А истинно то, что Пушкин никогда не бывал демагогическим писателем. Если по старым, ходившим только в рукописях, то они все относятся ко времени до 1826 года; это просто грехи молодости, сначала необузданной, потом раздраженной заслуженным несчастием. Но демагогического, то есть написанного с намерением волновать общество, ничего не было между ими и тогда. Заговорщики против Александра пользовались, может быть, некоторыми вольными стихами Пушкина, но в их смысле (в смысле бунта) он не написал ничего, и они ему были чужды. Это, однако, не помешало (без всяких доказательств) причислить его к героям 14 декабря и назвать его замышлявшим на жизнь Александра. За его напечатанные же сочинения и в особенности за его новые, написанные под благотворным влиянием нынешнего государя, его уже никак нельзя назвать демагогом. Он просто русский национальный поэт, выразивший в лучших стихах своих наилучшим образом все, что дорого русскому сердцу. Что же касается до политических мнений, которые имел он в последнее время, то смею спросить ваше сиятельство, благоволили ли вы взять на себя труд когда-нибудь с ним говорить о предметах политических? Правда и то, что вы на своем месте осуждены думать, что с вами не может быть никакой искренности, вы осуждены видеть притворство в том мнении, которое излагает вам человек, против которого поднято ваше предубеждение (как бы он ни был прямодушен), и вам нечего другого делать, как принимать за истину то, что будут говорить вам <о нем> другие. Одним словом, вместо оригинала вы принуждены довольствоваться переводами, всегда неверными и весьма часто испорченными, злонамеренных переводчиков. Я сообщу вашему сиятельству в немногих словах политические мнения Пушкина, хотя наперед знаю, что и мне вы не поверите, ибо и я имею несчастие принадлежать к тем оригиналам, которые известны вам по одним лишь ошибочным переводам. Первое. Я уже не один раз слышал и от многих, что Пушкин в государе любил одного Николая, а не русского императора и что ему для России надобно было совсем иное. Уверяю вас напротив, что Пушкин (здесь говорится о том, что он был в последние свои годы) решительно был утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия, и это не по одной любви к нынешнему государю, а по своему внутреннему убеждению, основанному на фактах исторических (этому теперь есть и письменное свидетельство в его собственноручном письме к Чаадаеву). Второе. Пушкин был решительным противником свободы книгопечатания, и в этом он даже доходил до излишества, ибо полагал, что свобода книгопечатания вредна и в Англии. Разумеется, что он в то же время утверждал, что цензура должна быть строга, но беспристрастна, что она, служа защитою обществу от писателей, должна и писателя защищать от всякого произвола. Третье. Пушкин был враг Июльской революции. По убеждению своему он был карлист; он признавал короля Филиппа необходимою гарантиею спокойствия Европы, но права его опровергал и непотрясаемость законного наследия короны считал главнейшею опорою гражданского порядка. Наконец, четвертое. Он был самый жаркий враг революции польской и в этом отношении, как русский, был почти фанатиком. Таковы были главные, коренные политические убеждения Пушкина, из коих все другие выходили как отрасли. Они были известны мне и всем его ближним из наших частых, непринужденных разговоров. Вам же они быть известными не могли, ибо вы с ним никогда об этих материях не говорили; да вы бы ему и не поверили, ибо, опять скажу, ваше положение таково, что вам нельзя верить никому из тех, кому бы ваша вера была вниманием, и что вы принуждены насчет других верить именно тем, кои недостойны вашей веры, то есть доносчикам, которые нашу честь и наше спокойствие продают за деньги или за кредит, или светским болтунам, которые неподкупною <следующее слово неразборчиво> иногда одним словом, брошенным на ветер, убивают доброе имя. Как бы то ни было, но мнения политические Пушкина были в совершенной противоположности с системой буйных демагогов. И они были таковы уже прежде 1830 года. Пушкин мужал зрелым умом и поэтическим дарованием, несмотря на раздражительную тягость своего положения, которому не мог конца предвидеть, ибо он мог постичь, что не изменившееся в течение десяти лет останется таким и на целую жизнь и что ему никогда не освободиться от того надзора, которому он, уже отец семейства, в свои лета подвержен был как двадцатилетний шалун. Ваше сиятельство не могли заметить этого угнетающего чувства, которое грызло и портило жизнь его. Вы делали изредка свои выговоры, с благим намерением, и забывали об них, переходя к другим важнейшим вашим занятиям, которые не могли дать вам никакой свободы, чтобы заняться Пушкиным. А эти выговоры, для вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу, ему нельзя было произвольно ездить и по России, ему нельзя было своим друзьям и своему избранному обществу читать свои сочинения, в каждых стихах его, напечатанных не им, а издателем альманаха с дозволения цензуры, было видно возмущение. Позвольте сказать искренно. Государь хотел своим особенным покровительством остепенить Пушкина и в то же время дать его гению полное его развитие; а вы из сего покровительства сделали надзор, который всегда притеснителен, сколь бы, впрочем, ни был кроток и благороден (как все, что от вас истекает)».

Сам Александр Сергеевич открыто признавал: «…мой нрав — нервный, ревнивый, обидчивый, раздражительный и, вместе с тем, слабый — вот что внушает мне тягостное раздумье». Именно такой нрав и есть благодатная почва для того печального явления, которое уже в XX столетии получило название «кризис среднего возраста» и которое великолепно определил чеховский Федор Орловский из «Лешего»: «Мне уж тридцать пять лет, а у меня никакого звания… Болтаюсь между небом и землей…» Или чеховский же Иванов: «Погиб безвозвратно! Перед тобою стоит человек, в тридцать пять лет уже утомленный, разочарованный, раздавленный своими ничтожными подвигами; он сгорает со стыда, издевается над своею слабостью…

О, как возмущается во мне гордость, какое душит меня бешенство!» Как подчеркивал П. Е. Щеголев, самому Пушкину все мирское было бы безразлично, если бы не Наталья Николаевна, которую надо было как-то удерживать возле себя.

Не стоит заблуждаться: то, что для читателя является неоспоримым шедевром литературы, для самого автора есть лишь предмет сомнений. Ни одно творение для творца не окончательно или действительно сделанное — для себя писателю всегда кажется, что можно бы было сделать и лучше. И другая беда: будучи уже созданным и опубликованным, произведение начинает жить собственной жизнью, а его создатель продолжает жить сам по себе, в стороне от своих творений. О том, что он создал нечто ценное и востребованное, автор обычно узнает случайно, как правило, либо от знакомых, которые и приврать могут из любви к нему, или от сторонних, мало ему известных и нередко мало интересных людей. Другими словами, и само творчество, и уже сотворенные Пушкиным шедевры не могли стать для него жизненной опорой в повседневности! Невзирая на его великий ум и проницательность… Тем более они не приносили ему материального дохода, а именно этого требовали от Александра Сергеевича растущая семья и в первую очередь жена. Так что ссылки на созданный в конце жизни пушкинский «Памятник» не могут в данном случае стать контрааргументом комплекса творца, стихотворение более похоже на самоуговаривание и самооправдание.

Таким образом, объективно Пушкин сам поставил себя в положение перманентно виноватого перед Натальей Николаевной, и она этим, как и положено вырвавшейся из-под родительской опеки недалекой хорошенькой девчонке, бессовестно пользовалась. Биографы часто подчеркивают, что поэт писал жене нравоучительные, порой строгие, порой шутливые письма, в которых указывал ей, как себя вести. История продемонстрировала, чего стоили эти письма! Пушкин скорее писал их для себя, опять же занимался самоуговорами, в то время как жизнь шла по крыловской басне: «А Васька слушает, да ест…»

Надо признать, что кризис среднего возраста серьезно сказался на творчестве поэта. Такого тяжелого простоя, как в конце 1835 г., с Александром Сергеевичем не случалось никогда: он полтора месяца провел в Михайловском, где пытался творить — и все тщетно! И тут пришло известие о внезапной тяжелой болезни матери. Пришлось возвращаться в столицу.

Видимо, все вместе взятое и более всего безнадежное состояние матери привели в начале февраля 1836 г. к тому, что психологический кризис принял у Пушкина гипертрофированный размах: начались чуть ли не ежедневные нервные срывы, что ярче всего проявилось сразу в трех вызовах на дуэль подряд[139].

4 февраля 1836 г. Пушкин направил вызов потенциальному жениху Александры Николаевны Гончаровой помещику Семену Семеновичу Хлюстину (1811–1844), родному племяннику знаменитого Ф. И. Толстого-Американца[140], с которым поэт чуть было не стрелялся на дуэли в 1827 г. Александр Сергеевич откровенно придрался к неловко, вскользь брошенной фразе. Когда читаешь свидетельства по этому делу, даже стороннему человеку невольно становится неудобно перед Хлюстиным. К чести молодого человека, он не стал впадать в амбиции, сдержался и во время переговоров вел себя весьма осмотрительно, а вскоре сам поэт предпочел пойти на примирение.

5 февраля 1836 г. Пушкин вызвал на дуэль генерала от кавалерии и члена Государственного совета князя Николая Григорьевича Репнина-Волконского (1778–1845). Поэту наговорили, будто лично не знакомый ему князь, по рассказам (I) некоего Боголюбова, отрицательно высказался о стихотворении «На выздоровление Лукулла», в котором Пушкин походя издевался над министром просвещения С. С. Уваровым[141]. Князь ответил поэту письменно: «Сколь ни лестны для меня некоторые изречения письма вашего, но с откровенностию скажу вам, что оно меня огорчило, ибо доказывает, что вы, милостивый государь, не презрили рассказов столь противных правилам моим. Г-на Боголюбова я единственно вижу у С. С. Уварова и с ним никаких сношений не имею, и никогда ничего на ваш счет в присутствии его не говорил, а тем паче прочтя послание Лукуллу. Вам же искренно скажу, что генияльный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей. Простите мне сию правду русскую: она послужит вернейшим доказательством тех чувств отличного почтения, с коими имею честь быть… (подпись)».

Ответное письмо Пушкина говорит само за себя: «Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубочайшую мою благодарность за письмо, коего изволили меня удостоить. Не могу не сознаться, что мнение Вашего сиятельства касательно сочинений, оскорбительных для чести частного лица, совершенно справедливо. Трудно их извинить, даже когда они написаны в минуту огорчения и слепой досады. Как забава суетного или развращенного ума, они были бы непростительны». Иначе и быть не могло, ведь столкновение произошло с очень уважаемым человеком, героем 1812 г., старшим братом ссыльного декабриста С. Г. Волконского.

Следующая история долго раскручивалась за спиной одного из ее участников — графа Владимира Александровича Соллогуба (1813–1882), впоследствии известного писателя. На балу в октябре 1835 г. Соллогуб разговорился с Натальей Николаевной. По ходу дела молодой человек поинтересовался у Пушкиной, давно ли она замужем. Как оказалось, этот разговор услышали некоторые дамы и тут же пустили слух, будто Соллогуб пенял Наталье Николаевне в неверности супругу. В начале февраля 1836 г. слух этот донесли Пушкиной, которая приняла его с юмором. В тот же вечер она со смехом и без всякой задней мысли пересказала эту историю Александру Сергеевичу, который немедля послал Соллогубу вызов. Но опоздал: по долгу службы молодой человек уехал во Ржев. Вторичное письмо-вызов пропало с почтой. Чуть ли не через месяц Соллогуб узнал, что его вызвали на дуэль, что лично не знакомый ему Пушкин повсюду рассказывает о том, как он уклоняется от дуэли, а друг Соллогуба Андрей Карамзин был вынужден поручиться перед поэтом за его порядочность. Владимир Александрович немедля дал согласие на поединок и начал подготовку к дуэли. Однако при первой же личной с Пушкиным встрече Соллогуб написал Наталье Николаевне письмо с извинениями (которые и не требовались) и стал одним из любимейших друзей Александра Сергеевича до последних его дней.

О Пушкине этого времени со слов матери записал его племянник Лев Николаевич Павлищев (1834–1915): «Ольга Сергеевна была поражена его худобою, желтизною лица и расстройством его нервов. Александр Сергеевич не мог сидеть долго на одном месте, вздрагивал от громких звонков, падения предметов на пол; письма же распечатывал с волнением; не выносил ни крика детей, ни музыки…

«Я более не популярен», — говорил он часто».

Мать Пушкина скончалась 29 марта 1836 года. Поэт похоронил ее в стенах Святогорского монастыря, рядом с могилами ее родителей. Тогда же он выбрал место для собственного захоронения и оплатил его монастырю. С этого времени Александр Сергеевич все чаще стал обращаться к Священному Писанию, оно наполнило его поэзию.

С лета 1836 г. к Пушкину вернулось вдохновение! Поэт с семьей жил тогда на даче под Петербургом, на Каменном острове, потому заключительный период в его творчестве получил название «Каменноостровский». В частности, там и тогда был создан Каменноостровский лирический цикл, в числе прочих включивший такие шедевры, как «Воспоминание», «Дар напрасный, дар случайный…», «Дорожные жалобы», «Брожу ли вдоль улиц шумных…», «Странник», «Элегия 1830 г.», «Не дай мне Бог сойти с ума…», «Вновь я посетил…», «Подражания Корану», «Пророк», «Подражание итальянскому», «Мирская власть», «Из Пиндемонти», «Когда за городом задумчив я брожу…» и «Памятник» («Я памятник воздвиг себе нерукотворный…»). Именно в этом цикле Пушкин достиг небывалых высот в духовной поэзии.

Сколь велико, сколь пронзительно хотя бы это:

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлегать во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,

Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Всех чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

19 октября 1836 г. Александр Сергеевич поставил заключительную точку в повести «Капитанская дочка» — высочайшем и светлейшем духовно-историческом прозрении русской литературы.

7

Гром грянул 4 ноября 1836 г. Утром Александр Сергеевич получил сразу три экземпляра анонимного письма на французском языке. Помимо него, такие же письма получили семь или восемь человек из так называемого кружка семьи Карамзиных — самых близких Пушкиным друзей в последние годы жизни поэта[142]. Содержание анонимки было следующим:

«Патент на звание рогоносца

Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина[143], единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютером[144] великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена.

Непременный секретарь граф И. Борх»[145].

Прежде всего следует сказать, что Пушкин был не единственным в Петербурге, о ком распространяли подобные пасквили, отношение к ним в обществе было соответствующее — посмеялись и забыли. Биографы поэта слишком преувеличивают значение этого писания в последующих событиях — из-за анонимок не вызывали на дуэль! Как справедливо отмечал A.B. Трубецкой, «в то время несколько шалунов из молодежи, — между прочим Урусов, Опочинин, Строганов, мой consin, — стали рассылать анонимные письма по мужьям-рогоносцам. В числе многих получил такое письмо и Пушкин. В другое время он не обратил бы внимания на подобную шутку и, во всяком случае, отнесся бы к ней, как к шутке, быть может, заклеймил бы ее эпиграммой». Но дела приняли несколько иной оборот.

Особенность данной анонимки заключается в том, что при ближайшем рассмотрении она оказывается в не меньшей степени направленной против царствующей фамилии Романовых, чем против A.C. Пушкина. Уже один этот факт свидетельствует о том, что дипломат талейрановской школы[146] (I), ученик Меттерниха[147] и профессиональный служака с более чем двадцатилетним стажем работы на политическом поприще, каковым был барон Геккерен, никогда, ни при каких условиях и ни за какие награды ничего подобного позволить себе сочинить и организовывать распространение сочиненного не осмелился бы — на худой конец он сочинил бы что-то не менее действенное и пакостное, но без оскорбления особ монаршего дома. На то он и был высококлассным дипломатом при самых крупных европейских дворах, чтобы в любых своих действиях в первую очередь руководствоваться именно мнением и возможной реакцией монархов. Посланная Пушкину и его друзьям анонимка для дипломата однозначно становилась карьерным самоубийством, поскольку уже со времен Даниэля Дефо в серьезных державах, каковой бесспорно являлась и Россия, были налажены и контрразведка, и политический сыск и императору ничего не стоило выяснить, кто является автором и распространителем в придворных кругах антиправительственных писаний. Геккерен дураком или самоубийцей никогда не был, да и просто так отдаваться на милость Пушкину или кому-либо иному явно не собирался. Изощренные же построения особо ретивых пушкиноведов на тему сексуальных извращений посланника и его отчаянной борьбы за свое «маленькое счастье в постели Дантеса» свидетельствуют лишь об извращенности самих авторов этих построений, не способных отличить собственные комплексы от психологии европейского дипломата постнаполеоновской Европы.

Кто осмелился написать эту пакость — неизвестно по сей день. Николай I заниматься этим вопросом не пожелал. Существует несколько версий, но реакция Пушкина на пасквиль оказалась совершенно предсказуемой — Александр Сергеевич отослал вызов на дуэль Дантесу как наиболее доступному, хотя лишь косвенно причастному к насмешке виновнику предполагаемых «рогов»… Или в тот день поэт узнал о чем-то более серьезном?

Вообще надо признать, что все дальнейшие события представляют собой сплошную путаницу, поскольку исследователи имеют в своем распоряжении гору обрывочных фактов, из которых пытаются составить общую картину — весьма неудачно, кстати.

Совершенно понятно, что именно двукратный вызов Дантеса на дуэль является основным доказательством действительно неоспоримого, хотя и слабо подтвержденного документально факта — пасквиль стал детонатором для серьезных разборок в семье поэта, а также между Пушкиным и действующими лицами любовного треугольника, да и внутри самого любовного треугольника! Как и когда это происходило, пушкиноведы могут лишь догадываться на основе косвенных сведений — Пушкины-Гончаровы-Геккерены (Дантесы) об этом предпочли умолчать, а друзья в такие интимные дела посвящены не были.

От оценки характера и значения пасквиля зависит подавляющее большинство, если не все, версий причин гибели поэта, начиная с лермонтовского «невольника чести» и кончая щеголевско-ахматовской семейной драмой или всей совокупностью теорий заговора. На самом деле вопрос этот малосущественный, хотя сам Александр Сергеевич сделал все возможное, чтобы представить его чем-то значимым. Гораздо важнее было то, что пасквиль застал врасплох любовный треугольник и спровоцировал грандиозную панику, в результате которой Пушкин без чьего-то злого умысла оказался выставленным в самом дурацком свете. Прежде всего в своем собственном доме. Именно с этого времени длившаяся уже многие годы ложь, в которой погрязли как супруги Пушкины, так и их домашние, из внешне безобидной начала приобретать смертельно опасный для находившегося в серьезном психологическом кризисе Александра Сергеевича, провоцирующий характер.

Вот показательная история, которую весьма ярко описал И. Л. Анроников и которая неожиданно четко высвечивает наиболее важную и наиболее часто замалчиваемую или просто игнорируемую биографами и исследователями как незначительную деталь событий, приведших к гибели поэта. «В одиннадцать часов вечера (16 ноября 1836 г. — В. Е.)… Карамзины едут на раут к австрийскому посланнику Фикельмону. По случаю смерти низложенного Июльской революцией французского короля Карла X объявлен придворный траур, и все 400 человек, приглашенные в австрийское посольство, в черном. Одна Е. Н. Гончарова выделяется среди остальных гостей белым платьем, в котором она явилась по праву невесты. С нею любезничает Дантес.

Пушкин приехал один, без жены, запретил Екатерине Николаевне разговаривать с Дантесом, сказал ему самому несколько более чем резких слов».

Можно только представить, как великовозрастная фрейлина в белом платье покорно выслушивает строгие указания свояка (Екатерина была выше сестры, то есть где-то под 185 сантиметров при росте Пушкина 160 сантиметров, так что поэт вынужден был распекать девицу, запрокинув голову), а затем лебяжьим шагом и скромно потупив взор робко проплывает в другой конец зала, дабы не общаться со скверным Дантесом… При этом Екатерина Николаевна находится на четвертом месяце беременности от того самого Дантеса! Правда, знают об этом только любовный треугольник, барон Геккерен, тетка Загряжская, Жуковский… да недавно посвятили в тайну Пушкина.

Правда, гораздо раньше обо всем узнал Николай I.

8

Назовите живущую под общей крышей нормальную семью, в которой беременность одной из ее женщин не стала бы центральной проблемой семейной жизни. Бесспорно, поскольку судьба плода, который носила в своем чреве Екатерина Николаевна, скрыта за семью печатями — то ли случился выкидыш, то ли ребенок родился преждевременно и мертвым, ведь скрывавшая беременность мать сильно перетягивала живот (если эта трагедия произошла, то не позднее декабря 1836 г.), то ли верна гипотеза, выдвинутая еще Л. П. Гроссманом (1888–1965), о преждевременном рождении живого ребенка у Екатерины Гончаровой — Дантеса[148], — как бы там ни было, те исследователи, кто признает факт беременности незамужней старшей сестры Натальи Николаевны, предпочитают рассматривать данное событие как нечто второстепенное и побочное. Однако именно эта беременность вынуждает объективного исследователя увидеть все происходившее вокруг поэта в последние месяцы его жизни в несколько ином свете. Прежде всего мы будем должны признать, что рядом с Александром Сергеевичем в его же доме бурлила вторая, параллельная с миром самого Пушкина, преисполненная страстей и грез, но при этом мелочная жизнь, которая для сестер Гончаровых была гораздо важнее, чем покой и заботы великого гения, и которая неожиданно для всех, вопреки всеобщей воле, ворвалась в судьбу Александра Сергеевича и сурово пресекла ее. Жизнь эта не оставила письменных свидетельств, была неведома так называемому «свету» (обычно под светом в данном случае понимают почему-то три салона, прежде всего салон Нессельроде, и круг друзей семьи Карамзиных, а не весь императорский двор с венценосцем вкупе), и о ее течении мы можем делать только предположения и косвенные выводы.

Схематично ситуацию можно представить примерно так. Старшая из сестер, Екатерина Николаевна, беззаветно и на всю жизнь влюбилась в Дантеса и целиком посвятила себя ему. Будучи девицей решительной (да и на примере матушки весьма вольно понимающей христианскую мораль), где-то с июля 1836 г. она стала сожительствовать со своим избранником во грехе, забеременела от него, и это определило характер ее поведения в дальнейшем. Средняя из сестер не менее беззаветно и на всю жизнь влюбилась в Александра Сергеевича Пушкина. Будучи девицей не менее решительной и не менее вольно относящейся к христианской морали, чем старшая сестра, примерно с мая 1836 г. она стала любовницей поэта и замещала ему супругу на время родов и ее болезни (об этом имеются весьма доказательные свидетельства современников, и, скорее всего, именно по этой причине у Натальи Николаевны пропала охота ревновать мужа к сторонним дамочкам). Младшая из сестер — Наталья Николаевна — как самая недалекая из троицы, не менее вольно относящаяся к христианской морали, чем сестры, но и самая красивая внешне, находилась в перманентном поиске: она и мужа вроде любила, и в Дантеса она влюбилась, да и с Николаем I была не прочь пококетничать… Впрочем, более всего дамочке нравилась игра в любовь на грани дозволенного!..

События, возможно, развивались следующим образом. Выйдя замуж, Наталья Николаевна почувствовала свое значительное нравственное превосходство над старшими сестрами и со временем взяла на себя роль их благодетельницы. В литературе мы то и дело встречаем рассуждения о том, как жена «умолила» Александра Сергеевича принять бедняжек в их доме. На деле поэт, скорее всего, был поставлен перед фактом неизбежного переезда к ним сестер Гончаровых и вынужден был проглотить эту «пилюлю».

Встреча Натальи Николаевны и Екатерины Николаевны с Дантесом и зарождение любовного треугольника усилили старания супруги Пушкина по устройству счастья старших сестер. Вряд ли можно сомневаться в том, что Екатерина одной из первых открылась в своей страсти к французу младшей сестре, ведь Наталья с нею не конкурировала и никаких особых чувств к Дантесу поначалу не испытывала. Если бы дело обстояло иначе, если бы Екатерина не открылась сестрам, то полностью разрушается психологический образ девиц Гончаровых, каковыми мы их знаем из воспоминаний современников, и становятся непонятными причины таких настойчивых хлопот Натальи Николаевны о сестрах.

При такой постановке вопроса поведение Натальи Николаевны получает совершенно иную, отличную от всевозможных трактовок окраску. Флирт с французом, игра с ним на грани дозволенного светскими приличиями первой половины XIX в. оказываются частью интриги, затеянной недалекой дамочкой, возомнившей себя светской львицей, с единственной целью — женить бравого гвардейца на влюбленной в него сестре. Чувства самого Дантеса в расчет не принимались — Наталья была замужем, а Екатерина недурна собой, со временем, глядишь, и полюбит.

Историю от некоторых любителей экстравагантных сюжетов о том, как Дантес якобы подчинил себе Наталью Пушкину чуть ли не посредством гипноза[149], можно отнести к категории комических нелепиц, основанных на притянутых за уши, выдранных с мясом из контекста кусках информации.

С Александром Сергеевичем никто считаться тоже не собирался — жена полагала себя тонким дипломатом. Если верить записям все той же Д. Ф. Фикельмон, то Наталья Николаевна мало что скрывала от поэта: «…она давала ему (Пушкину. — В. Е.) во всем отчет и пересказывала слова Дантеса — большая, ужасная неосторожность!»

Согласно письмам самого Дантеса, его влюбленность в Наталью Николаевну лишь к началу сентября 1835 г. переросла в обезумевшую его страсть, которая продолжалась почти полгода. Причем Пушкина сперва распалила, а затем всячески поощряла своего поклонника.

Дело дошло до того, что с января 1836 г. с согласия поэта (или без него?) Дантес стал вхож в дом Пушкиных как друг семьи. Наталья Николаевна рассчитывала на развитие отношений между Дантесом и Екатериной, но события приняли совершенно иной оборот. В феврале 1836 г. Дантес писал пребывавшему в отпуске в Париже барону Геккерену: «Теперь мне кажется, что я люблю ее больше, чем две недели назад! Право, мой дорогой, это idee fixe[150], она не покидает меня, она со мною во сне и наяву, это страшное мученье: я едва могу собраться с мыслями, чтобы написать тебе несколько банальных строк… У меня более, чем когда-либо, причин для радости, ибо я достиг того, что могу бывать в ее доме, но видеться с нею наедине, думаю, почти невозможно, и все же совершенно необходимо; и нет человеческой силы, способной этому помешать, ибо только так я обрету жизнь и спокойствие. Безусловно, безумие слишком долго бороться со злым роком, но отступать слишком рано — трусость. Словом, мой драгоценный, только ты можешь быть моим советчиком в этих обстоятельствах: как быть, скажи? Я последую твоим советам, ведь ты мой лучший друг, и я хотел бы излечиться к твоему возвращению…»[151]

Опытный дипломат, Геккерен моментально раскусил ситуацию. В те дни он писал своему пасынку: «Твоя безрассудная страсть не перестает тревожить и мучить меня. Кто сумеет тебе раскрыть глаза на это великое заблуждение? Кто покажет тебе в настоящем свете эту бездушную куклу с рыбьей кровью и птичьими мозгами?.. Не унижай же себя новыми признаниями и домогательствами…» Что-то не похожи эти строки на причитания брошенного гомосексуалиста. В них и в самом деле сквозит отеческая любовь и беспокойство за собственного ребенка.

Вместо помощи Екатерине Наталья Николаевна своим кокетством при полном попустительстве Пушкина все более и более возбуждала в Дантесе страсть. Вполне возможно, что одновременно чувства распалялись и в ней самой, но я бы относился к такой версии весьма осторожно. При всем при том нельзя назвать первоначальную страсть Дантеса слепой, она скорее была эгоистичной страстью самовлюбленного нахала, который все сводил к обязательному половому акту, да и чувства эти испытывал не столько к самой женщине, сколько к ее внешности. Уже через два дня после процитированного выше письма Дантес признался Геккерену: «…ты-то останешься навсегда, что же до нее — время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто».

Как Наталья Николаевна вела игру, великолепно описал сам ничего о том не подозревавший Дантес в письме Геккерену от б марта 1836 г.: «Она же никого не любила больше, чем меня, а в последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы отдать мне все — и что же, мой дорогой друг, — никогда ничего! Никогда в жизни! Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность и была столь прекрасна в эти минуты (а какая женщина не была бы), что, желай она, чтобы от нее отказались, она повела бы себя по-иному, ведь я уже говорил, что она столь прекрасна, что можно принять ее за ангела, сошедшего с небес. В мире не нашлось бы мужчины, который не уступил бы ей в это мгновение, такое огромное уважение она внушала. Итак, она осталась чиста; перед целым светом она может не опускать головы. Нет другой женщины, которая повела бы себя так же. Конечно, есть такие, у кого на устах чаще слова о добродетели и долге, но с большей добродетелью в душе — ни единой. Я говорю об этом не с тем, чтобы ты мог оценить мою жертву, в этом я всегда буду отставать от тебя, но дабы показать, насколько неверно можно порою судить по внешнему виду. Еще одно странное обстоятельство: пока я не получил твоего письма, никто в свете даже имени ее при мне не произносил. Едва твое письмо пришло, словно в подтверждение всем твоим предсказаниям, — в тот же вечер еду на бал при дворе, и Великий Князь-Наследник шутит со мной о ней, отчего я тотчас заключил, что и в свете, должно быть, прохаживались на мой счет. Ее же, убежден, никто никогда не подозревал, и я слишком люблю ее, чтобы хотеть скомпрометировать. Ну, я уже сказал, все позади, так что, надеюсь, по приезде ты найдешь меня совершенно выздоровевшим…»

В том же письме Дантес уверил Геккерена: «На сей раз, слава Богу, я победил себя, и от безудержной страсти, что пожирала меня 6 месяцев, о которой я говорил во всех письмах к тебе, во мне осталось лишь преклонение да спокойное восхищение созданьем, заставившим мое сердце биться столь сильно».

Тем временем Екатерину Николаевну перестала устраивать роль сторонней сводни, которую отвела ей Наталья Николаевна в своей игре, и она втихую повела собственную интригу.

Началось это в первой половине 1836 г., вскоре после кончины матери Александра Сергеевича. В семье Пушкиных был объявлен месячный траур, и супруги перестали выезжать в свет. Затем Наталье Николаевне пришло время рожать, а поэт был занят делами журнала «Современник» в Москве. В его отсутствие Пушкины и Гончаровы переехали на снятую в пригороде Каменный остров дачу, где 23 мая у четы родилась дочь Наталья. Роды были очень тяжелыми, и мать и новорожденная болели более месяца. Александр Сергеевич вернулся как раз в конце мая, но почти сразу погрузился в творчество. И хотя в свете Пушкины тогда не бывали, именно на это время приходится первый отрицательный отзыв поэта о Дантесе, записанный его сестрой Ольгой Сергеевной (по мужу Павлищевой): «…он хорош, но рот у него хотя и красивый, но чрезвычайно неприятный, и его улыбка мне совсем не нравится». Наталья Николаевна впервые после родов вышла в общество 31 июля 1836 г.

Таким образом, старшие сестры Гончаровы получили полную свободу действий в течение четырех месяцев, чем и воспользовались — проводили время на пикниках и в увеселительных поездках в компании молодежи из кружка Карамзиных, куда входил и Дантес. Екатерина Николаевна старалась видеться с ним как можно чаще, причем нередко наедине. Свидетели их встреч в своих письмах отмечали неоправданно оживленное поведение сестры Натальи Николаевны. Когда молодые люди впервые вступили в сексуальную связь, точно неизвестно, но примерно к концу лета 1836 г. Екатерина Николаевна забеременела. В литературе нередко встречаются выражения вроде того, что Дантес «обесчестил» свояченицу поэта, «опорочил», «лишил невинности»… Короче, «страдатели» по Пушкину непременно пытаются выставить его убийцу в самом омерзительном свете. Однако кто кого в том дуэте соблазнил? При непредубежденном подходе, говоря грубо, но фразеологией самого Пушкина, мы вынуждены припомнить недобрую народную присказку: «Пока сучка хвостик не задерет, кобелек на нее не вспрыгнет!» Все указывает на то, что инициатором близости выступала именно Екатерина Николаевна, Дантес же оказался пассивной стороной. Доказательством тому может служить то, что за всю оставшуюся жизнь Гончарова ни разу не пожаловалась на насилие или надругательство со стороны супруга и, наоборот, до последней своей минуты она оставалась искренне преданной Дантесу и горячо любила его. Бытует даже история о том, что, будучи в поместье родителей Дантеса, Екатерина, по местному обычаю, ходила босой за пять километров в соседнее селение Тиренбах молиться чудотворному образу Девы Марии о даровании сына. Она умерла от послеродовой горячки менее чем через месяц после рождения сына Луи-Жозефа (1843–1902).

Следует отметить, что подавляющее большинство пушкиноведов считает, что, связавшись с Екатериной, Дантес пытался посредством этой связи соблазнить Наталью Николаевну. Отметим, сторонники этой версии исходят из того, что Дантес и Геккерен изначально были негодяями и все поступки у них были исключительно негодяйские, преисполненные коварных замыслов против русского гения.

Как бы там ни было, незамужняя фрейлина императрицы, подопечная Александра Сергеевича Пушкина, совершила позорнейшее прелюбодеяние с поручиком Кавалергардского полка. Как долго длилась эта связь, неизвестно, но о беременности своей Екатерина Николаевна сообщила родственникам — сестрам и тетке Е. И. Загряжской осенью, примерно в конце сентября или в самом начале октября. Об этом свидетельствует резкое изменение отношения Натальи Николаевны к Дантесу, что отмечено практически всеми исследователями жизни Пушкина. Когда над тайной такого поведения жены поэта ломают головы не признающие версию беременности Екатерины пушкиноведы[152], их можно понять, но когда на эту тему начинают гадать сторонники такой версии: взревновала ли вдруг Наталья Николаевна Дантеса к своей старшей сестре, или случилось что другое, вся история приобретает фарсовый характер, а Наталья Пушкина оказывается каким-то бесчувственным, бесчеловечным истуканом-эгоистом!

Поэт тем временем окончательно убедился в нежелательности присутствия Дантеса в его доме. Вернувшись с дачи 12 сентября, он отказался принимать француза у себя. Поздно!

С октября 1836 г. в женской половине дома Пушкиных началась тихая, но все возрастающая паника. Никто не решался сообщить о случившемся Александру Сергеевичу. Пресекать беременность Екатерина явно не соглашалась, а рождение незаконного ребенка навечно опозорило бы всю семью и лишило обеих старших сестер Натальи Николаевны возможности выйти впоследствии замуж. Но самое ужасное — Дантес категорически отказался жениться на Екатерине Николаевне! Только представьте себе эту жутковатую картину: Пушкин у себя в кабинете пишет последние страницы «Капитанской дочки», а в соседних комнатах исходят в немой истерике три женщины, жизнь которых вот-вот будет искалечена рождением невинного, но незаконного дитя!

Переговоры о судьбе несчастной девицы и оказались, видимо, центром всей суеты в октябре 1836 г., которая привела в конечном итоге к вызову на дуэль, посланному Пушкиным Дантесу 4 ноября.

Поскольку сами переговорщики ни к какому соглашению прийти не смогли, в дело втянули Геккерена и Загряжскую. Если исходить из женской тяжбы с Дантесом, совершенно в ином свете предстает письмо последнего Геккерену от 17 октября, оно обычно трактуется как заговор, составленный бароном и его приемным сыном с целью совращения Натальи Николаевны.

«Дорогой друг, я хотел говорить с тобой сегодня утром, но у меня было так мало времени, что это оказалось невозможным. Вчера я случайно провел весь вечер наедине с известной тебе дамой, но когда я говорю наедине — это значит, что я был единственным мужчиной у княгини Вяземской почти час. Можешь вообразить мое состояние, я наконец собрался с мужеством и достаточно хорошо исполнил свою роль и даже был довольно весел. В общем я хорошо продержался до 11 часов, но затем силы оставили меня и охватила такая слабость, что я едва успел выйти из гостиной, а оказавшись на улице, принялся плакать, точно глупец, отчего, правда, мне полегчало, ибо я задыхался; после же, когда я вернулся к себе, оказалось, что у меня страшная лихорадка, ночью я глаз не сомкнул и испытывал безумное нравственное страдание.

Вот почему я решился прибегнуть к твоей помощи и умолять выполнить сегодня вечером то, что ты мне обещал. Абсолютно необходимо, чтобы ты переговорил с нею, дабы мне окончательно знать, как быть.

Сегодня вечером она едет к Лерхенфельдам, так что, отказавшись от партии, ты улучишь минутку для разговора с нею.

Вот мое мнение: я полагаю, что ты должен открыто к ней обратиться и сказать, да так, чтоб не слышала сестра, что тебе совершенно необходимо с нею поговорить. Тогда спроси ее, не была ли она случайно вчера у Вяземских; когда же она ответит утвердительно, ты скажешь, что так и полагал и что она может оказать тебе великую услугу; ты расскажешь о том, что со мной вчера произошло по возвращении, словно бы был свидетелем: будто мой слуга перепугался и пришел будить тебя в два часа ночи, ты меня много расспрашивал, но так и не смог ничего добиться от меня […], и что ты убежден, что у меня произошла ссора с ее мужем, а к ней обращаешься, чтобы предотвратить беду (мужа там не было). Это только докажет, что я не рассказал тебе о вечере, а это крайне необходимо, ведь надо, чтобы она думала, будто я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь ее как отец, интересующийся делами сына; тогда было бы недурно, чтобы ты намекнул ей, будто полагаешь, что бывают и более интимные отношения, чем существующие, поскольку ты сумеешь дать ей понять, что по крайней мере, судя по ее поведению со мной, такие отношения должны быть.

Словом, самое трудное начать, и мне кажется, что такое начало весьма хорошо, ибо, как я сказал, она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен заранее, пусть она видит в нем лишь вполне естественное чувство тревоги за мое здоровье и судьбу, и ты должен настоятельно попросить хранить это в тайне от всех, особенно от меня. Все-таки было бы осмотрительно, если бы ты не сразу стал просить ее принять меня, ты мог бы это сделать в следующий раз, а еще остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме. Еще раз умоляю тебя, мой дорогой, прийти на помощь, я всецело отдаю себя в твои руки, ибо, если эта история будет продолжаться, а я не буду знать, куда она меня заведет, я сойду с ума.

Если бы ты сумел вдобавок припугнуть ее и внушить, что[153]…

Прости за бессвязность этой записки, но поверь, я потерял голову, она горит, точно в огне, и мне дьявольски скверно, но, если тебе недостаточно сведений, будь милостив, загляни в казарму перед поездкой к Лерхенфельдам, ты найдешь меня у Бетанкура.

Целую тебя, Ж. де Геккерен».

Встреча и беседа барона с женой Пушкина в доме Лерхенфельдов[154] состоялась 18 октября. Именно рассказ Натальи Николаевны мужу о происшедшем и составляет основное содержание рокового письма поэта, приведшего к неизбежной дуэли. Причем Геккерен, скорее всего, пытался поставить финальную точку в этой истории и помимо уговоров оставить его приемного сына в покое и попыток пристыдить зашедшую слишком далеко дамочку действительно предлагал Пушкиной вступить в интимную связь с Дантесом — лишь бы прекратить весь этот затянувшийся фарс. Последнее стало для Натальи Николаевны зацепкой, из которой она — пушкиноведы полагают, что в день получения пасквиля, то есть 4 ноября, — сотворила грандиозный скандал, наговорив мужу горы самозащитительной клеветы. Далее жена только накручивала Александра Сергеевича, прежде всего против Геккерена как своего главного врага. А поскольку поэт находился в психологической зависимости от Натальи Николаевны, комплексовал в отношении ее, барон постепенно обратился для Пушкина в главного виновника всех его жизненных неурядиц, стал их олицетворением.

9

В часы таких «откровений» не могла Наталья Николаевна не рассказать и о знаменитой встрече ее с Дантесом в доме у Идалии Полетики. Безусловно, в ее собственной интерпретации — единственной известной пушкиноведам, которые постарались обглодать эту историю почище любимой кости в будке сторожевой собаки.

Идалия Григорьевна Полетика (1807 или 1811–1889) — незаконная дочь графа Г. А. Строганова, жена полковника Кавалергардского полка и одновременно крестника Павла I и Марии Федоровны А. М. Полетики. Она была троюродной сестрой Натальи Николаевны, славилась большим умом, энергичностью, красотой и обаянием. Одновременно Идалия Григорьевна была известна как дама остроумная, злая на язычок и в свете получила прозвание Мадам Интрига.

Долгое время Полетика дружила с Пушкиными, но по неизвестной причине где-то около 1834 г. и на всю жизнь вдруг невзлюбила поэта (первоначально без взаимности). Даже в преддверии собственной смерти она называла Пушкина не иначе как «извергом». Один из основоположников пушкинистики, знаменитый историк и литературовед Петр Иванович Бартенев (1829–1912) со ссылкой на друга семьи Пушкиных В. Ф. Вяземскую записал историю о том, будто Полетика влюбилась в Александра Сергеевича, но была им безжалостно и грубо отвергнута во время какой-то совместной поездки. С другой стороны, по уверениям А. В. Трубецкого, в зрелом возрасте дружившего с Полетикой, Александра Николаевна Гончарова заверяла ее, что является любовницей поэта и что он влюблен в нее безмерно[155]. Для Идалии Григорьевны это оказалось чрезвычайно унизительным. Современные пушкиноведы высказывают версию, что ненависть к Пушкину разгорелась у Полетики только в результате скандала в начале ноября 1836 г., когда поэт после разговора с Натальей Николаевной, наслушавшись ее вранья, отправился к недавней приятельнице с выяснением отношений и, если не поколотил ее, то уж в матерных выражениях не постеснялся. При этом слушать вполне справедливые попытки Идалии Григорьевны объяснить, что все было не так, поэт не пожелал. Третьи утверждают, что Полетика была до безумия влюблена в Дантеса и не смогла простить Пушкина, из-за гибели которого вынуждена была навечно расстаться со своею единственною любовью.

Встреча Натальи Николаевны и Дантеса в доме Полетики является одним из запутаннейших эпизодов в судьбе Пушкина и непреодолимым камнем преткновения в пушкиноведении. Более того, именно через этот эпизод мы невольно убеждаемся и в том, что Пушкин был серьезно сбит с толку ложью жены, и в том, что в течение 200 лет пушкиноведение развивалось на основе фальсифицированной информации, полученной от вдовы поэта и его друзей. Пушкиноведы обычно говорят о следующих «совершенно верных» данных: 1) встреча состоялась; 2) Идалия Григорьевна коварно заманила Пушкину к себе, а сама уехала, оставив женщину наедине с Дантесом; 3) во время встречи Дантес выхватил пистолет и грозил покончить с собой; 4) на крики Натальи Николаевны в комнату вбежала ни о чем не подозревавшая маленькая дочка Полетики, и Наталья Николаевна удалилась, воспользовавшись замешательством Дантеса.

Как правило, упускается важнейшая запись дочери Натальи Николаевны от второго брака Александры Петровны Араповой (Ланской) (1845–1919) о том, что вспоминала ее мать: «… сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание…» То есть все обвинения Полетики в коварстве и в том, что она заманила несчастную жертву, летят в тартарары. Но призналась в этом уже вдова, мужу же Наталья Николаевна лгала не моргнув глазом о том, что ее заманили.

А дальше начинается океан путаницы, домыслов и гаданий. Это при том, что для понимания причин дуэли и гибели Александра Сергеевича именно данный случай является чуть ли не главенствующим.

Во-первых, уже много лет идет спор: сколько было встреч Дантеса и Натальи Николаевны в доме Полетики — одна или две?

Если две, то жену Пушкина на обе встречи Полетика заманила обманом или на вторую она пришла по собственной воле? Сторонники первого варианта выставляют супругу поэта вообще круглой дурой. Если придерживаться второго варианта, то она оказывается явным провокатором гибели мужа, коварной и бессмысленной женщиной.

Если признать, что встреча была одна, то дата этой встречи неизбежно рассыпает в пух и прах целые системы и концепции пушкиноведения.

Первоначально и долгое время бытовала версия Араповой, утверждавшей, что встреча эта состоялась за несколько дней до дуэли, в 20-х числах января 1837 г., и послужила главным поводом для отправления Геккеренам вздорного письма, спровоцировавшего дуэль.

Многолетние исследования позволили пушкиноведам отказаться от этой версии. В 1963 г. Михаил Иванович Яшин, автор знаменитой работы «Хроника преддуэльных дней» и других исследований, неопровержимо доказал ложность целого ряда заявлений Араповой и поставил под сомнение время свидания Дантеса и Пушкиной.

Позднее современная исследователь Стелла Лазаревна Абрамович датировала это свидание 2 ноября 1836 г….

Но все это опять пустые разговоры. И наиболее четко разъяснил такую точку зрения академик РАН, не пушкиновед — экономист Николай Яковлевич Петраков:

«Да, воистину нужно быть очень простодушной женщиной, чтобы наворотить такое и думать, что ей поверят, особенно муж.

Попробуем сначала разобраться в мелочах. Входит Натали в квартиру Полетики. Со своим ключом? Маловероятно, хотя чем черт не шутит. Предположим, открывает ей дверь прислуга или гувернантка. Последняя должна быть в курсе замысла хозяйки и иметь от нее инструкции, ибо надо не только встретить гостью, принять от нее верхнюю одежду, но и проводить в апартаменты, где затаился Дантес. Итак, гувернантка выполнила свою миссию и оставила участников свидания наедине. Откуда же вдруг появляется свободно разгуливающая по квартире дочь Полетики, которой, кстати сказать, в 1836 году исполнилось только три года? А где же гувернантка, обязанная оберегать конспиративную встречу? Что-то слабо верится в эту абракадабру. А пистолет! Смехотворно грозить убить себя в чужой квартире из-за того, что женщина не желает отдаться «здесь и сейчас». Дантес был достаточно опытным ловеласом, чтобы использовать руки и губы, а не размахивать пистолетом»[156].

10

С. Л. Абрамович пришла к выводу, что именно после случившегося в доме Полетики скандала барон Геккерен перешел от просьб к угрозам и состряпал знаменитый пасквиль. Якобы это была злобная месть за болезнь Дантеса. С 20 по 27 октября француз и в самом деле серьезно болел, отчего сильно похудел. Предполагают, что именно тогда посланник заявил, что сын его умирает по причине любви к Наталье Николаевне и умолял ее спасти молодого человека, сбежать с ним за границу. Версия чрезвычайно сомнительная, известная нам из источников, связанных исключительно с женой Пушкина.

Исследователи (российские почти все) подвергают великому сомнению заявление Геккерена на следствии уже после гибели Пушкина: «Она (Пушкина) сама может засвидетельствовать, сколько раз предостерегал я ее от пропасти, в которую она летела; она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза; по крайней мере, я на это надеялся». Почему-то считается, что таким образом посланник, «опытный и коварный дипломат, старался не рисковать и готовил себе на будущее алиби». Отчего-то мало кто пытается взглянуть на эту историю с иной стороны: что, если Геккерен говорил правду, а лгала Наталья Николаевна, дабы представить себя мужу невинной овечкой, а отругавшего же ее посланника — злобным монстром?

О реакции Дантеса на вызов и на откровения Натальи Николаевны с супругом, о чем он узнал из записок Геккерена, известно из его письма посланнику от 6 ноября 1836 г.:

«Мой драгоценный друг, благодарю за две присланные тобою записки. Они меня немного успокоили, я в этом нуждался и пишу эти несколько слов, чтобы повторить, что всецело на тебя полагаюсь, какое бы решение ты ни принял, будучи заранее убежден, что во всем этом деле ты станешь действовать лучше моего.

Бог мой, я не сетую на женщину и счастлив, зная, что она спокойна, но это большая неосторожность либо безумие, чего я к тому же не понимаю, как и того, какова была ее цель. Записку пришли завтра, чтоб знать, не случилось ли чего нового за ночь, кроме того, ты не говоришь, виделся ли с сестрой (Екатериной Гончаровой. — В. Е.) у тетки (Е. И. Загряжской. — В. Е.) и откуда ты знаешь, что она призналась в письмах.

Доброго вечера, сердечно обнимаю, Ж. де Геккерен.

Во всем этом Екатерина — доброе создание, она ведет себя восхитительно».

Некоторые исследователи делают выводы, что примерно с этого времени, немногим раньше, Екатерина Николаевна сознательно стала шпионить за Пушкиными в интересах Дантеса. Зачем это было нужно Геккеренам, понять сложно. Но вот шпионила, и все тут!

Другое дело, что 4 ноября Пушкин узнал сразу три новости, потрясшие и унизившие его до глубины души. Во-первых, Наталья Николаевна призналась мужу, что никогда не изменяла ему телом, но впервые в жизни влюбилась по-настоящему — в Дантеса. Во-вторых, он узнал, что Екатерина Николаевна беременна — тоже от Дантеса. В-третьих, ему стало ясно, что в течение нескольких месяцев родные люди, жившие в одном с ним доме, те, о ком он столько заботился, ради кого метался в поисках денег и чье благополучие ставил превыше собственного, те, кому он доверял, — все они держали поэта за дурака, игнорируя сам факт его существования где-то рядом. Он оказался одураченным теми, кого сам полагал недалекими, ограниченными людьми! Видимо, последнее и стало тем роковым ударом, который и предопределил неизбежность трагической развязки. Пушкин слишком хорошо знал себе цену и цену тем, кто смешал его с грязью ради болтливого красавчика. Ах, как нередко так бывает — ничтожества низводят в ничтожество умного, талантливого человека! С этого времени Пушкин больше не ревновал, он ненавидел, он захлебывался в той духовной грязи, в которую его окунули сестрички Гончаровы.

A.H. Радищев. Писатель относился к той редчайшей, маючисленной в истории группе счастливчиков, кому с определенного возраста было дано самим выбирать себе судьбу и иметь возможность осуществлять свой выбор. Портрет работы неизвестного художника

К. Ф. Рылеев. Слабовольный авантюрист, которого апологеты все время стараются представить невинным поэтом-идеалистом. Портрет работы O.A. Кипренского

Памятник декабристам на месте их казни

Амур и Психея. Так часто называли цесаревича Александра и его супругу. Картина работы Ф. Жерара

Императрица Елизавета Алексеевна, супруга Александра I, Портрет работы неизвестного художника

Дуэль A.C. Пушкина с Дантесом 27 января 1837 г. Картина работы A.A. Наумова

Ж.-Ш. Дантес. Портрет работы неизвестного художника

A.C. Пушкин. Портрет работы И. Е. Вивьен де Шатобрена

Пушкин, Натали, Николай I. Картина работы Е. Устинова

Возвращение Пушкина с дуэли. Картина работы П. Бореля

A.C. Пушкин на смертном одре. Картина работы неизвестного художника

Николай I — убежденный сторонник сильной государственной власти — неизбежно опирачся на бюрократию, тем самым принимая на себя всю полноту ответственности за деяния и злодеяния своей челяди. Картина работы В. Голике

М. Ю. Лермонтов. Портрет работы К. А. Горбунова

Н. С. Мартынов. Портрет работы Т. Райта

Место дуэли М. Ю. Лермонтова и Н. С. Мартынова.

Невзирая на личность поэта, на его симпатии и антипатии, на его характер и его слабости, дуэль, в которой он погиб, не соответствовала никаким дуэльным правилам и была проведена столь гнусно (или глупо), что более похожа на преднамеренное убийство

Дом М. Ю. Лермонтова в Пятигорске

М. Ю. Лермонтов на смертном одре. Картина работы Р. К. Шведе

А. К Толстой в юности. Портрет работы К. П. Брюллова

А. К. Толстой, сочинитель целого ряда удивительных по красоте и глубочайших по мысли баллад, былин и притч, среди них особо выделяется одно из величайших духовных произведений русского народа. Портрет работы И. Е. Репина

В. М. Гаршин. Современники уже при жизни воспринимали его не столько реальным живым человеком, сколько аллегорическим явлением, пришедшим в этот мир из горних мест. Портрет работы И. Е. Репина

Видел и понимал положение поэта Дантес. Недаром в письме Екатерине Гончаровой от 21 ноября 1836 г. он сообщил, что накануне встречался у Е. И. Загряжской с Натальей Николаевной и сказал ей, в частности, что муж ее играет «дурацкую роль во всей этой истории».

Конечно, не следует все так примитизировать. Беда заключается в том, что вышеописанная ситуация наложилась на кризис среднего возраста у Пушкина и вся совокупность проблем, о которых мы уже говорили, дала ту бурную реакцию, которая и завершилась взрывом — дуэлью.

И существенную роль во всей этой истории сыграло то, что Пушкин так и не смог, вернее, не пожелал вырваться из-под башмачка вздорной супруги — всячески оправдывая ее, прислушиваясь к каждой исходящей от нее лжи, средоточием своей ненависти он избрал барона Геккерена, такую же на деле стороннюю фигуру во всей этой сваре, как и сам Пушкин. Жене, по воспоминаниям А. И. Тургенева, поэт сказал: «Будь спокойна, ты ни в чем не виновата…» А вот князь П. А. Вяземский, наоборот, отметил: «Единственное раздражение Пушкина следует видеть не в волокитстве молодого Геккерена (Дантеса. — В. Е.), а в уговаривании стариком бросить мужа. Этот шаг старика и был тем убийственным оскорблением для самолюбия Пушкина, которое должно быть смыто кровью».

11

Здесь мы вынуждены сделать небольшое отступление и поговорить о так называемых «заговорах» против Пушкина. Одно время концепция заговора стала чуть ли не превалирующей в пушкиноведении и привлекла значительное число серьезных исследователей. Во многом это связано с неадекватным пониманием в России (начиная со второй половины XIX в.) роли и места литературы в обществе.

Художественное творчество можно принять как вариант лаборатории для исследования социальных отношений, но не более.

Теории заговора против Пушкина окончательно сформировались и приобрели нынешний вид как раз в период торжества интеллигентского маразма советских времен.

Обо всех рассказывать нецелесообразно. Остановимся на двух вариациях: на масонском (жидомасонском) заговоре и на заговоре космополитов. О смехотворном «заговоре Николая I» даже говорить не стоит, это из категории игрушек для майоров-полковников на пенсии и престарелых маразматиков. Впрочем, если верить сторонникам теории масонского заговора, вся история противостояния царя и поэта была от начала до конца придумана масонами, то бишь интеллигентами. Именно они якобы объявили Пушкина «главарем антиправительственного заговора», почему Николай I и согласился на убийство поэта. Откуда взялся этот заговор и каким дураком должен был бы быть император, поверив во все это, авторов теории не интересует.

На мой взгляд, наиболее точно отношения царя и поэта описаны в предисловии П. Струве к статье С. Франка «Пушкин, как политический мыслитель». Думаю, достаточно привести небольшую цитату из этой работы, чтобы закрыть данную тему в настоящей книге: «Между великим поэтом и царем было огромное расстояние в смысле образованности и культуры вообще: Пушкин именно в эту эпоху был уже человеком большой, самостоятельно приобретенной культуры, чем Николай I никогда не был. С другой стороны, как человек огромной действенной воли, Николай I превосходил Пушкина в других отношениях: ему присуща была необычайная самодисциплина и глубочайшее чувство долга. Свои обязанности и задачи Монарха он не только понимал, но и переживал. Как подлинное служение. Во многом Николай I и Пушкин, как конкретные и эмпирические индивидуальности, друг друга не могли понять и не понимали. Но в то же время они друг друга, как люди, по всем достоверным признакам и свидетельствам, любили и еще более ценили. Для этого было много оснований. Николай I непосредственно ощущал величие пушкинского гения. Не надо забывать, что Николай I по собственному, сознательному решению приобщил на равных правах с другими образованными русскими людьми политически подозрительного, поднадзорного и в силу этого поставленного его предшественником в исключительно неблагоприятные условия Пушкина к русской культурной жизни и даже, как казалось самому Государю, поставил в ней поэта в исключительно привилегированное положение. Тягостные стороны этой привилегированности были весьма ощутимы для Пушкина, но для Государя прямо непонятны. Что поэта бесили нравы и приемы полиции, считавшей своим правом и своей обязанностью во все вторгаться, было более чем естественно — этими вещами не меньше страстного и подчас несдержанного в личных и общественных отношениях Пушкина возмущался кроткий и тихий Жуковский. Но от этого возмущения до отрицательной оценки фигуры самого Николая I было весьма далеко. Поэт хорошо знал, что Николай I был — со своей точки зрения самодержавного, т. е. неограниченного, монарха, — до мозга костей проникнут сознанием не только права и силы патриархальной монархической власти, но и ее обязанностей»[157].

1. Масонский (жидомасонский) заговор. Это детище постсоветских времен, до того о масонстве шептались кулуарно, а писали только в эмигрантской, неподцензурной литературе. В основу версии, как обычно, положена абсолютизация ума, проницательности и могущества масонов и беспомощности и наивности их жертв.

Сторонники данной версии исходят из совершенно верного посыла о том, что эпоха царствования Николая I — время острой идейной борьбы между сторонниками восстановления русских традиций, порушенных империей со времен Петра I, и сторонниками духовного подражания Европе.

Далее рассуждения идут следующим путем.

Первый лагерь представляли русские патриоты во главе с Николаем I. Второй лагерь — русское масонство в лице затаившейся аристократии иноземного происхождения и отечественной проза-паднической интеллигенции (последняя была привлечена по причине того, что официальное аристократическое масонство было запрещено Николаем I в 1826 г.). Пушкин в силу своей гениальности, в силу того, что именно он был духовной вершиной своей эпохи и символом победы русского народа над масонством и вольтерьянством, возглавил духовную сторону противостояния западникам.

С начала 1830-х гг. масоны поняли всю опасность Пушкина и прибегли к своему излюбленному методу борьбы с инакомыслящими — к клевете. Поэт был объявлен шпионом царя с окладом в 2,5 тысячи рублей в месяц. Поскольку все структуры власти в империи еще со времен Александра I были пронизаны масонами, одновременно с клеветой, но тайно от Николая I поэта до конца его дней преследовала полиция.

Злые же силы, обосновавшиеся в великосветских салонах: 1) графини Нессельроде; 2) графа Кочубея и 3) Хитрово-Фикельмон (внучки М. И. Кутузова) — сделали Наталью Николаевну орудием убийства великого поэта. Масону Дантесу было поручено психологически довести Пушкина до дуэли! Именно с этой целью он был заслан в Россию при поддержке масона, будущего императора Вильгельма I. В России заговорщик был передан заботам масона Адлерберга. Во исполнение задания Дантес ловко и с успехом воспользовался девичьей наивностью супруги Александра Сергеевича.

Француз был не один. При поддержке масонов барон Геккерен собрал целую группу молодых людей — гомосексуалистов и руководил организованной травлей гения. Травля эта выражалась в распускании грязных слухов о близких поэта и в политических доносах Николаю I на Пушкина. Действиями Геккерена управляла, по всей видимости, графиня Нессельроде, лично ненавидевшая Александра Сергеевича. Если молодежь готовила непосредственное убийство великого поэта, то интеллектуальную часть травли осуществляли заговорщики-масоны из солидной аристократии — Нессельроде, Строгановы, Белосельские-Белозерские и др.

Руководителем заговора обычно называют масона, а заодно шефа жандармов графа А. Х. Бенкендорфа, который и создал III Отделение с двойной тайной задачей — прикрывать своих братьев по ложе от сурового Николая I и готовить таким образом революцию, а заодно ожесточенно преследовать русских патриотов, которые могли бы открыть царю глаза на истинное положение дел. Оттого по мере возвышения гения Пушкина поэт подвергался все более ожесточенному преследованию со стороны жандармерии.

Невзирая на все усилия масонов, ко времени своей гибели Пушкин явно стал духовным вождем русского народа, его влияние, его патриотизм изо дня в день неумолимо распространялось на все слои общества. К 1836 г. необходимость устранения Пушкина стала первоочередной задачей мирового масонства. Последней каплей, переполнившей чашу масонского терпения, стал отрицательный отклик поэта на масонское первое философическое письмо П. Я. Чаадаева.

И вот дело было сделано — вызов на дуэль состоялся.

Главный камень преткновения всей истории: Бенкендорфа известили о готовящейся трагедии. Николай I еще раньше предупреждал его о недопущении кровопролития и о необходимости беречь Пушкина. Согласно версии масонского заговора, Бенкендорф поехал советоваться, как избежать гнева государя в случае убийства поэта, к своей падчерице княгине Елене Павловне Белосельской-Белозерской (1812–1888), которая и посоветовала отослать жандармов не по тому адресу. Так масоны обхитрили и Пушкина, и царя. Дуэль состоялась. Заговорщики-масоны убили Пушкина.

Комментировать эту версию нет необходимости.

2. Заговор космополитов или заговор петербургского «света». Эта версия имела широкое распространение в советское время, и к ней причастны многие видные отечественные пушкиноведы. Мы изложим наиболее доказательную версию из многих.

Считается, что главной причиной дуэли стал диплом рогоносца. Хотя доказательств и не существует, но инициатором написания диплома является жена министра иностранных дел графиня Мария Дмитриевна Нессельроде (1786–1849), урожденная Гурьева. Конфликт ее с Пушкиным разгорелся после того, как Нессельроде без ведома поэта в конце 1833 г. отвезла Наталью Николаевну на бал в Аничков дворец. Считается, что графиня не могла простить Александру Сергеевичу эпиграммы на ее отца — министра финансов при императоре Александре I.

В салоне графини Нессельроде собиралась так называемая «немецкая партия», к которой принадлежали А. Х. Бенкендорф и Геккерены. Более того, барона Геккерена считали шпионом графа Нессельроде.

Сторонники версии светского заговора опираются прежде всего на мнение П. П. Вяземского, в свое время написавшего, что графиня Нессельроде была «могущественной представительницей того интернационального ареопага, который свои заседания имел в Сен-Жерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в Петербурге». Это и определяло «ненависть Пушкина к этой представительнице космополитического олигархического ареопага… Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски». Данное противостояние было политическое, идеологическое и нравственное. В советское время литературовед Дмитрий Дмитриевич Благой (1894–1984) по этому поводу написал, что Нессельроде и его круг представлял собой «антинародную, антинациональную придворную верхушку… которая издавна затаила злобу на противостоящего ей русского национального гения». Он же и выдвинул идею о том, что «диплом» был задуман в салоне графини Нессельроде и преследовал цель вовлечь Пушкина «в прямое столкновение с царем, которое, при хорошо всем известном и пылком нраве поэта, могло бы привести к тягчайшим для него последствиям».

В наше время уже развивается несколько иная вариация: по мере сближения Пушкина с Николаем I Нессельроде сделали все, чтобы их рассорить, а поэта погубить. Сохранилось высказывание Александра II: «Ну, вот теперь известен автор анонимных писем, которые были причиною смерти Пушкина; это Нессельроде»[158]. О том же написал выдающийся советский дипломат Г. В. Чичерин в письме П. Е. Щеголеву от 18 октября 1928 г. Он заявил, что пасквиль был сочинен в салоне Нессельроде, а переписал его несколько раз личный помощник министра иностранных дел Ф. И. Бруннов[159], впоследствии посол России в Англии[160]. Свидетельству Чичерина многие особо доверяют, поскольку его предки в течение многих лет занимали видные посты в Министерстве иностранных дел Российской империи.

Авторы версии светского заговора все время акцентируют внимание на том, что, сочиняя пасквиль, Нессельроде не предполагали возможность дуэли и преследовали собственные политические цели. Но именно пасквиль послужил толчком к началу тех внутренних процессов в душе поэта, которые в конечном итоге привели его на Черную речку.

Главная загвоздка этой версии проста: но отчего все анонимки были направлены друзьям поэта, которые постарались либо отдать их Александру Сергеевичу, либо передали в полицию с жалобой? Объяснения на этот вопрос у сторонников версии светского заговора нет!

12

Кратко хроника дальнейших событий в ноябре 1836 — январе 1837 г. выглядит так.

4 ноября Пушкин отправил вызов Дантесу. Получил его барон Геккерен, поскольку пасынок его находился в тот день на службе.

5 ноября Геккерен лично приехал к Пушкину и договорился с ним об отсрочке на день, позднее отсрочку продлили. Причем Пушкин тогда сказал: «…я вам даю две недели сроку и обязуюсь честным словом не давать никакого движения этому делу до назначенного дня и при встречах с вашим сыном вести себя так, как если бы между нами ничего не произошло…»

6 ноября начались встречи Геккерена с В. А. Жуковским и Е. И. Загряжской, во время которых барон заявил, что Дантес давно влюблен в Екатерину Николаевну Гончарову и намерен на ней жениться. Видимо, тогда же шел разговор и о ее беременности. Условием помолвки стало требование отозвать вызов Пушкина и сохранить его втайне.

7 ноября В. А. Жуковский сообщил о новых предложениях Геккерена. Пушкин пришел в бешенство.

8 ноября к Жуковскому присоединилась Е. И. Загряжская, и они вместе довели Пушкина до истерики — он рыдал. К переговорам подключился В. А. Соллогуб.

16 ноября около часа дня Дантес, у которого тоже иногда сдавали нервы, направил поэту записку следующего содержания:

«Милостивый государь. Барон Геккерен только что сообщил мне, что все те основания, по каким вы вызвали меня, перестали существовать и что поэтому я могу рассматривать это ваше действие как не имевший места.

Когда вы вызывали меня, не сообщая причин, я без колебаний принял вызов, так как честь обязывала меня к этому; ныне, когда вы заверяете, что не имеете больше оснований желать поединка, я, прежде чем вернуть вам ваше слово, желаю знать, почему вы изменили намерения, ибо я никому не поручал давать вам объяснения, которые я предполагал дать вам лично. Вы первый согласитесь с тем, что, прежде чем закончить это дело, необходимо, чтобы объяснения как одной, так и другой стороны были таковы, чтобы мы впоследствии могли уважать друг друга»[161].

Реакция Пушкина понятна. Он тут же призвал В. А. Соллогуба и через него повторил вызов. Причем относительно дуэли поэтом было сказано: «Чем кровавее, тем лучше»… И вновь друзья и Геккерен дело замяли. Отзывая вызов, Александр Сергеевич согласился: «Впрочем, я готов признать, что господин Дантес действовал как честный человек».

17 ноября на балу у Салтыковых было официально объявлено о помолвке Дантеса и Екатерины Николаевны Гончаровой. По поводу этого сватовства в обществе ходило много слухов. Впоследствии еще больше слухов было распущено пушкиноведами.

Здесь необходимо обратить внимание на следующие обстоятельства. В «Записках» Ольги Николаевны (1822–1892), королевы Вюртембергской и третьей дочери Николая I, есть такие слова: «Папа, который видел в Пушкине олицетворение славы и величия России, относился к нему с большим вниманием, и это внимание распространялось и на его жену, которая была в такой же степени добра, как и прекрасна. Он поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей сестре Наталии Пушкиной, довольно заурядной особе. Но было уже поздно: раз пробудившаяся ревность продолжала развиваться»[162]. Верить или не верить этой записи? Подавляющее большинство пушкиноведов не верят, поскольку Ольга Николаевна — дочь Николая I. Те же исследователи, кто верит, предполагают, что 9 октября 1836 г. сразу после суточного дежурства Дантес был назначен ординарцем при особе императора и именно тогда Николай I предупредил француза о желательности его женитьбы на Екатерине Гончаровой.

Сделано это было, скорее всего, по ходатайству Екатерины Ивановны Загряжской — больше хлопотать перед императором по столь щепетильному вопросу было некому.

Скрепя сердце Геккерены тянули со сватовством более месяца! Причина тому ясна — Дантес не пылал желанием связывать себя брачными узами с бесприданницей, вдобавок еще и не блистающей красотой, порочной девицей-переростком. Возникали планы женитьбы на другой — княжне Марии Ивановне Барятинской, отчаянные планы бегства за границу с Натальей Николаевной и т. д. Но параллельно предпринимались какие-то шаги и для сватовства к Екатерине Гончаровой, именно на них впоследствии и ссылался барон Геккерен, а следом за ним В. А. Жуковский.

Накануне официальной помолвки Е. И. Загряжская с великим облегчением написала В. А. Жуковскому: «Слава Богу, кажется, все кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому щастию за четверть часа пред ними из Москвы приехал старший Гончаров и объявил им родительское согласие, и так все концы в воду».

21 ноября Пушкин прочитал В. А. Соллогубу свое озлобленное письмо Геккерену — по этому лекалу было потом написано январское письмо, приведшее к дуэли, — и при этом воскликнул: «С сыном уже покончено. Вы мне теперь старичка подавайте».

Соллогуб немедленно поехал и рассказал о письме В. А. Жуковскому, который тут же поспешил к Александру Сергеевичу и отговорил его ссориться с Геккеренами.

22 ноября В. А. Жуковский встретился с Николаем I и рассказал ему о душевном состоянии Пушкина.

23 ноября император лично встретился с поэтом. Исследователи предполагают, что в тот день Пушкин дал царю слово не доводить конфликт до дуэли. С этого времени он и в самом деле стал всячески избегать встреч с Геккеренами.

В конце декабря 1836 г. Пушкин написал отцу в Москву: «У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерена, племянника и приемного сына посланника короля голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской»[163]. Как видите, никакой обозленности в отношении Дантеса, никакого раздражения в целом.

Но вот что любопытно: из этой цитаты обычно берут слова «приводит меня в бешенство» и заявляют, что с таким бешенством Пушкин относился к Дантесу накануне бракосочетания француза с Екатериной!

10 января 1837 г. состоялась свадьба Дантеса и Екатерины Николаевны. Посаженой матерью была графиня Нессельроде, посаженым отцом — барон Геккерен. От Пушкиных ненадолго приехала Наталья Николаевна. Пушкин и Дантес стали родственниками — свояками. Во избежание конфликта Пушкины не приняли молодых даже со свадебным визитом. Но с этого времени все стали замечать возрастающую ревность Натальи Николаевны к Екатерине Николаевне в отношении Дантеса, что сильно раздражало Пушкина.

23–24 января 1837 г. предполагается резкий перелом в душевном состоянии поэта, когда он решился отказаться отданного императору слова. В ту ночь состоялась еще одна встреча-беседа Пушкина с Николаем I (подтверждено самим царем), во время которой, по мнению ряда исследователей, поэт сообщил императору о своей ревности к жене в отношении самодержца и о бароне Геккерене как авторе оскорбительного пасквиля. Установлено, что встреча эта состоялась на балу у графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова (1790–1854) и продолжалась с 10 часов вечера 23 января до 3 часов утра 24-го.

24 января вечером был бал у Мещерских. С. Н. Карамзина так описала поведение на нем Пушкиных и Геккеренов (Дантесов): «Пушкин скрежещет зубами и принимает свое выражение тигра. Натали опускает глаза и краснеет под долгим и страстным взглядом своего зятя… Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет…»

25 января 1837 г. А. С. Пушкин направил барону Геккерену письмо на французском языке следующего содержания:

«Господин Барон!

Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном.

Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, — вы отечески служили сводником вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (довольно, впрочем, неловким) руководили вы. Вы, вероятно, внушали ему нелепости, которые он высказывал, и глупости, которые он брался излагать письменно. Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; и когда больной сифилисом, он оставался дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы ей бормотали: «Возвратите мне моего сына!»

Вы хорошо понимаете, Господин Барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. Под таким условием я согласился не давать хода этому грязному делу и не опозоривать вас в глазах нашего и вашего двора, к чему я имел возможность и что намеревался сделать. Я не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего гнусного поведения осмеливался разговаривать с моей женой и еще того менее — обращаться к ней с казарменными каламбурами и разыгрывать перед нею самоотвержение и несчастную любовь, тогда как он только подлец и шалопай. Я вынужден обратиться к вам с просьбой положить конец всем этим проделкам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, поверьте мне, не остановлюсь.

Имею честь быть, Господин Барон,

Ваш покорный и послушный слуга Александр Пушкин».

Это письмо, написанное преимущество со слов Натальи Николаевны и более похожее на набор бабьих сплетен, чем на послание серьезного мужа (вспомните тот же ответ Пушкину от Н. Г. Репнина-Волконского), глубоко оскорбило Геккерена. Тем более что совершенно очевидно, что в основном оно содержало беспочвенные инсинуации. Но вызвать Пушкина на дуэль барон не мог, поскольку представлял в России лицо нидерландского короля.

Письмо было получено как раз в тот час, когда Геккерен собирался в гости к Строгановым. Откладывать поездку он не стал, но решил посоветоваться с Г. А. Строгановым[164], человеком в Петербурге чрезвычайно уважаемым и считавшимся знатоком правил аристократической чести. Геккерен искренне искал возможность избежать дуэли, но Григорий Александрович, ознакомившись с письмом, объявил, что иного пути у Геккеренов нет. 26 января 1837 г. «сифилитик», говоря словами Пушкина, Дантес послал Александру Сергеевичу вызов на дуэль. За что его клеймят по сей день, а начал М. Ю. Лермонтов.

13

Немного часто публикуемой и необходимой для понимания дальнейших событий информации.

Дуэли в России были запрещены законодательно с 1715 г. вплоть до 1894 г., когда Александр III попытался их узаконить и государственно регламентировать порядок проведения.

139-й воинский артикул, принятый в 1715 г. императором Петром I, строго воспрещал дуэли между офицерами: «Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются… Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет бьггь казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случитца, что оба или один из них в таком поединке останетца, то их и по смерти за ноги повесить». Однако, поскольку дуэли затевали преимущественно аристократы, всегда находился случай установление это не исполнять.

Особенно популярными стали дуэли при Екатерине II, в связи с чем в 1787 г. был принят «Манифест о поединках». Согласно «Манифесту» участникам (включая секундантов) дуэли, окончившейся бескровно, устанавливался в качестве наказания денежный штраф, а обидчику — пожизненная ссылка в Сибирь; за причинение вреда здоровью и жизни наказание назначалось как за соответствующие умышленные преступления.

В первой половине XIX в. практика дуэлей, несмотря на жесткое преследование, продолжала расширяться. И хотя дуэлянтов судили по артикулу Петра Великого, но приговоры обычно смягчали.

14

Поскольку в околопушкиноведческих кругах муссируется бесконечное число сплетен клеветнического характера о заранее и преднамеренно спланированном убийстве поэта, следует особо сказать о секундантах, чуть ли не главных жертвах этих наветов.

Дантес выставил секундантом Огюста д’Аршиака (1811–1847) — атташе при французском посольстве в Петербурге, своего родственника. Д’Аршиак был известен как человек высокой порядочности, был всеми уважаем. В воспоминаниях современников, к каким бы партиям они ни относились, о нем сохранились только самые лестные отзывы. Все современники в один голос утверждали, что этот человек никогда бы не поступился своей честью и совестью, тем более не участвовал бы в убийстве.

В свою очередь, Пушкин понимал, что намерен совершить серьезное преступление. Поэтому выбрать секунданта ему было сложно, ведь человек в таком случае подставлялся под суд и даже рисковал жизнью. Особенно если учесть, что дуэль следовало сохранить втайне от друзей поэта и от царя. 26 января на балу у Разумовских Александр Сергеевич просил стать его секундантом советника английского посольства Магениса, но тот отказался.

По официальной версии, после полудня 27 января 1837 г. прямо на улице, на Цепном мосту, поэт совершенно случайно встретил своего приятеля по лицею Константина Карловича Данзаса (1800–1870), подполковника инженерных войск, человека честнейшего, авторитетного и в армии, и в светском обществе. Друзья вместе побывали в кондитерской Вольфа, потом направились во французское посольство, где Пушкин и представил Данзаса д’Аршиаку как своего секунданта. Константин Карлович, по его словам, отказаться от участия в поединке не мог, это означало бы предательство друга.

Сразу же обговорили условия, чрезвычайно жесткие, но такими они были приняты по настоянию Пушкина — Дантес вообще был согласен на любые. Барьеры устанавливались в 10 шагов (7 метров между поединщиками). Если учесть, что оба дуэлянта были отличными стрелками, то условия оказываются смертельными. Поэт и не скрывал, что намерен убить француза. Стрелялись из дуэльных пистолетов Лепажа с пулями диаметром 12 миллиметров — это оружие наносило наиболее опасные для жизни раны. Предполагается, что пистолеты были одолжены д'Аршиаком у юного атташе французского посольства Эрнеста Баранта. Во всяком случае, в 1937 г. в Париже, на вставке «Пушкин и его эпоха», которая была посвящена 100-летию со дня гибели поэта, именно пистолеты Баранта были представлены как оружие, из которого застрелили Александра Сергеевича. В таком качестве их демонстрируют по сей день.

Затем дуэлянты отправились в магазин, закупили все необходимое и поехали на Черную речку, к Комендантской даче.

Такова версия Данзаса. Однако многие пушкиноведы полагают, что о секундантстве Пушкин договорился с другом не позднее 26 января. И в тот же вечер Константин Карлович тайком оповестил о готовящейся дуэли III Отделение. Однако А. Х. Бенкендорф сделал вид, что не разобрался в адресе, и отправил жандармов в Екатерингоф. Эта версия сомнительна, поскольку суд после дуэли приговорил Данзаса к повешению прежде всего за недоносительство. Это с одной стороны. С другой стороны, сам Пушкин не делал особой тайны о готовящейся дуэли, загодя рассказал обо всем, в том числе о письме Геккерену, княгине В. Ф. Вяземской и своей соседке по Михайловскому Е. Н. Вревской. Накануне дуэли поэт был вполне спокоен и даже весел и собирался много работать. Вполне возможно, что он был уверен во вмешательстве III Отделения. И ошибся.

Недаром исследователи ломают голову над таинственной фразой друга поэта Александра Николаевича Вульфа (1805–1881) о гибели Пушкина: «Погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом».

Здесь будет уместно вспомнить знаменитое пророчество, которое было сделано Пушкину в декабре 1819 года известной в Петербурге, тогда недавно приехавшей из Германии гадалкой Александрой Филипповной Кирхгоф (Киргоф). Она предсказала поэту долгую славную жизнь, если на 37-м году жизни не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Дантес, как известно, был белокурым.

Пушкин искренне доверял этому предсказанию. По преданию, у В. А. Дурова, брата прославленной кавалерист-девицы Надежды Дуровой, хранился собственноручный рисунок поэта, на котором были изображены «два поединщика», внизу же почерком Пушкина была сделана надпись: «Смерть Пушкина…»

Как говорится: от судьбы не уйдешь!

* * *

Коротко о самой дуэли. Она началась около 5 часов вечера. Барьеры обозначили шинелями секундантов. По сигналу Данзаса — взмах шляпой — противники начали сходиться. Первым к барьеру подошел Пушкин и прицелился. Но Дантес выстрелил первым, на ходу, не дойдя до барьера. Сам он впоследствии утверждал, что целился в ноги, и характер раны Пушкина свидетельствует в его пользу.

Тут необходимо сделать существенную оговорку: по законам дуэли той эпохи вызвавший — а именно таковым был Дантес — обязан был стрелять только в обидчика: он не имел права обратить оружие вверх или в сторону, поскольку в таком случае признавался бы трусом и подлецом. Если учесть, каким отличным и натренированным стрелком был Дантес, создается впечатление, что в действительности он пальнул не целясь, лишь бы выстрелить, но вынужден был при этом рассчитывать на то, чтобы ранить противника — иначе дуэль возобновилась бы. Ведь Пушкин жаждал смерти! Отнюдь не своей, как пытаются утверждать некоторые исследователи, но смерти любимца Геккерена. Вообще в данном случае всегда необходимо помнить — на самом деле дуэль шла между поэтом и посланником, и ненависть Пушкина была столь сильна, что он, не имея возможности вызвать на дуэль подлинного врага, хотел нанести ему как можно более болезненную душевную рану — убить его любимого приемного сына.

Раненный в живот Пушкин упал на шинель Данзаса, но нашел в себе силы, чтобы лежа прицелиться и выстрелить. Пока поэт целился, Дантес стоял правым боком, согнув правую руку в локте, чтобы закрыть грудь, и разряженным пистолетом прикрывал себе голову. Такое положение входило в дуэльные правила, и винить за это Дантеса в трусости просто непорядочно. Пуля Пушкина пробила французу правое предплечье и отрикошетила о пуговицу его мундира. Дантес упал. Поэт крикнул: «Браво!»

Но Дантес быстро поднялся — ранение было неопасным.

Поддерживавший поэта Данзас вызвался стреляться с французом, чтобы отомстить, но Пушкин сразу ответил:

— Нет-нет! Мир, мир!

Эти же слова он повторил самому Дантесу. Так что приходится удивляться тем исследователям, которые пишут, что, знай поэт, кому принадлежит карета, в которой его отвезли домой, он бы ни за что не согласился в нее сесть. Вообще порой складывается впечатление, что некоторые пушкиноведы, никогда не державшие оружия в руках, больше жаждут крови Дантеса, чем некогда Пушкин.

К такой категории относятся и те, кто начал раздувать всевозможные сплетни о так называемых «нарушениях» в процедуре дуэли, которые и привели к гибели поэта, о целенаправленном создании условий, когда убийство Пушкина стало неизбежным. Обо всем рассказывать не станем, поскольку и сами версии, и аргументация их настолько дилетантские, что не стоит тратить на них время. Расскажем о самой смешной — о кольчуге (панцыре, бронежилете), которую якобы надел Дантес, отправляясь на дуэль!

Сплетня эта появилась уже в советское время. В 1930-х гг. В. В. Вересаеву какой-то архангельский литератор рассказал о некоей старинной книге, в которой имелась запись о приезде в их город посыльного от барона Геккерена. Поселился тот человек на улице Оружейников. Вот эта информация и стала основой для сочинения любителями жареного сплетни о кольчуге.

Официально эта версия обрела жизнь в 1963 году, когда была распространена аппаратом ТАСС по всем более или менее крупным периодическим изданиям СССР под сенсационным названием «Эксперты обвиняют Дантеса». Под «экспертами» понимался врач, специалист по судебной медицине В. А. Сафронов, напечатавший в 1963 году в журнале «Нева» статью о дуэли Пушкина[165].

Тогда же эти выдумки были опровергнуты профессиональными учеными, в частности кафедрой судебной медицины ЛГУ В им. С. М. Кирова, где тогда работал В. А. Сафронов. Но это были годы хрущевской «оттепели», разгул так называемой демократии, когда официоз предпочитал слухи и сплетни, а настоящие ученые полагались ретроградами.

О чем же писали настоящие ученые? Да хотя бы о том, что, надень Дантес кольчугу, он бы был поражен не только пулей Пушкина, но и разбитыми ею кольцами кольчуги! А панцырей, способных выдержать такой силы выстрел с такого расстояния, в то время просто не существовало. Тем более бронежилетов… И т. д. и т. п.

Но сплетня получила распространение не только в СССР, но и за рубежом, в частности во Франции, и благополучно гуляет по страницам желтой прессы по сей день. Появились даже рассуждения о «сговоре» Данзаса и д’Аршиака с целью убийства русского гения!!!

15

У смертельно раненного Пушкина было сильное кровотечение. По расчетам медиков, пока его везли в санях до Комендантской дачи, поэт потерял около 2 литров крови. Перевязать его было нечем.

Далее Дантес предложил Данзасу свою карету, которую прислал барон Геккерен. Пушкину сказали, что карета нанята его секундантом. В ней Александра Сергеевича и привезли домой.

Диагноз врачей был такой: пуля пробила кишечник в нескольких местах, раздробила часть крестцовой кости и застряла близ нее. Выздоровление при таком диагнозе было нереально. Оставалось только ждать конца. Агония длилась 46 часов — по мере развития перитонита.

Часто спрашивают: можно ли было спасти Пушкина в наше время?

Непредвзятый анализ говорит о том, что вероятность выздоровления (и то лишь частичного) была бы не более 50 %. Часто приводят такой пример. 7 июня 1926 г. писатель Андрей Соболь, тяжело переживавший гибель своего друга Сергея Есенина, вышел к памятнику Пушкину на Тверской и из нагана выстрелил себе в правую сторону живота — он намеревался получить примерно такую же рану, что сгубила Александра Сергеевича. Через двадцать минут Соболь уже был на операционном столе. Врачи сделали все возможное, но самоубийца умер через три часа, столь тяжелыми оказались повреждения.

Будучи предупрежденным о скорой кончине, Пушкин со смирением отнесся к своему положению, «…он вновь убедился в неминуемой близкой кончине и ожидал ее спокойно, наблюдая ход ее как в постороннем человеке, щупал пульс свой и говорил: вот смерть идет! Спрашивал: в котором часу полагает Арендт[166], что он должен умереть, и изъявлял желание, чтобы предсказание Арендта сбылось в тот же день. Прощаясь с детьми, перекрестил он их. С женою прощался несколько раз и всегда говорил ей с нежностью и любовью» (П. А. Вяземский). При этом поэт, невзирая ни на какие мольбы, запретил входить в его комнату Александре Николаевне, лишь передал ей через В. Ф. Вяземскую какой-то памятный предмет.

Император, наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали узнавать о здоровье Пушкина; от Николая I приезжал Арендт несколько раз в день.

В. А. Жуковский вспоминал: «В это время приехал доктор Арендт. «Жду царского слова, чтобы умереть спокойно», — сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: «Может быть, я увижу государя; что мне сказать ему от тебя». — «Скажи ему, — отвечал он, — что мне жаль умереть; был бы весь его».

Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. «Извини, что я тебя потревожил», — сказал он (Николай I. — В. Е.) мне при входе моем в кабинет. «Государь, я сам спешил к Вашему Величеству в то время, когда встретился с посланным за мною». И я рассказал о том, что говорил Пушкин. «Я счел долгом сообщить эти слова немедленно Вашему Величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса». — «Я не могу переменить законного порядка, — отвечал государь, — но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги: ты после их сам рассмотришь»…

Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. «Вот как я утешен! — сказал он. — Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его России». Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно».

Арендт привез Александру Сергеевичу письменный ответ Николая I: «Если Бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и совет умереть по-христиански и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на свое полное попечение».

«Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не мог его оставить ему. Несколько раз Пушкин повторял: «Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! где письмо?»» (В. А. Жуковский).

Боли раненый испытывал ужасные, и один раз чуть было не решился покончить с собой: велел ухаживавшему за ним слуге принести пистолеты. Тот не посмел ослушаться, но, едва передав поэту просимое, тут же известил о том Данзаса. Константин Карлович вбежал в кабинет и отнял оружие, которое Пушкин уже спрятал под одеяло, сказав при этом: «Не надо, Сверчок!» Поскольку все это происходило один на один, о случившемся стало известно только со слов Данзаса в 1863 г.

Александр Сергеевич Пушкин скончался в 2 часа 45 минут дня 29 января 1837 г. Позднее В. А. Жуковский записал: «Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушать великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.

Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: «Что видишь, друг?» И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина».

16

На следующий день друзья поэта собственноручно положили прах Александра Сергеевича в гроб. В ночь с 30 на 31 января тело Пушкина отвезли в Придворно-Конюшенную церковь, где на другой день было совершено отпевание, на котором присутствовал весь Петербург: по утверждению В. А. Жуковского, почтить память поэта пришло более 10 тысяч человек. С. Н. Карамзина записала: «В понедельник были похороны, то есть отпевание. Собралась огромная толпа, все хотели присутствовать, целые департаменты просили разрешения не работать в этот день, чтобы иметь возможность пойти на панихиду, пришла вся Академия, артисты, студенты университета, все русские актеры. Церковь на Конюшенной невелика, поэтому впускали только тех, кто имел билеты, иными словами, исключительно высшее общество и дипломатический корпус, который явился в полном составе…»

После отпевания гроб был поставлен в склепе церкви.

О том, что творилось вокруг гибели поэта и чего не видел непосвященный глаз, мы узнаем все из того же вышецитированного письма В. А. Жуковского А. Х. Бенкендорфу.

«Обращаюсь теперь ко второму предмету, о коем хотел говорить с вашим сиятельством: к тому, что произошло по случаю смерти Пушкина. Я долго колебался, писать ли к вам об этом. Об этом происшествии уже не говорят; никаких печальных следствий оно не имело, толки умолкли — для чего же возобновлять прение о том, что лучше совсем изгладить из памяти. Это правда; но если общие толки утихли, то предубеждение еще осталось, и многие благоразумные люди не шутя уверены, что было намерение воспользоваться смертию Пушкина для взволнования умов; но главное то, что я считаю своею обязанностию отразить в глазах государя императора то обвинение, которое на меня и на немногих друзей Пушкина падает, и сказать слово в оправдание наше, не обвиняя никого и даже не имея никакой надежды быть оправданным.

Если бы Пушкин умер после долговременной болезни или после быстрого удара, о нем бы пожалели, общее чувство национальной потери выразилось бы в разговорах, каких-нибудь статьях, стихами или прозою; в обществе поговорили бы о нем и скоро бы замолчали, придав его памяти современников, умевших ценить его высокое дарование, и потомству, которое, конечно, сохранит к нему чистое уважение. Но Пушкин умирает, убитый на дуэли, и убийца его француз, принятый в нашу службу с отличием; этот француз преследовал жену Пушкина и за тот стыд, который нанес его чести, еще убил его на дуэли. Вот обстоятельства, поразившие вдруг все общество и сделавшиеся известными во всех классах народа, от Гостиного двора до петербургских салонов. Если бы, таким образом, погиб и простой человек, без всякого национального имени, то и об нем заговорили бы повсюду, но это была бы просто светская болтовня, без всякого особенного чувства. Но здесь жертвою иноземного развратника сделался первый поэт России, известный по сочинениям своим большому и малому обществу. Чему же тут дивиться, что общее чувство при таком трагическом происшествии вспыхнуло сильно. Напротив, надлежало бы удивиться, когда бы это сильное чувство не вспыхнуло и если бы в обществе равнодушно приняли такую внезапную потерю и не было бы такое равнодушие оскорбительно для чувства народности. Прибавить надобно к этому и то, что обстоятельства, предшествовавшие кровавой развязке, были всем известны, знали, какими низкими средствами старались раздражить и осрамить Пушкина; анонимные письма были многими читаны, и об них вспомнили с негодованием. Итак, нужно ли было кому-нибудь особенно заботиться о том, чтобы произвести в обществе то впечатление, которое неминуемо в нем произойти долженствовало? Разве дуэль была тайною? Разве обстоятельства ее были тайною? Разве погиб на дуэли не Пушкин? Чему же дивиться, что все ужаснулись, что все были опечалены и все оскорбились? Какие же тайные агенты могли быть нужны для произведения сего неизбежного впечатления?

Весьма естественно, что, после того как распространилась в городе весть о погибели Пушкина, поднялось много разных толков; весьма естественно, что во многих энтузиазм к нему как к любимому русскому поэту оживился безвременно трагическою смертию (в этом чувстве нет ничего враждебного; оно, напротив, благородное и делает честь нации, ибо изъявляет, что она дорожит своею славою); весьма естественно, что этот энтузиазм, смотря по разным характерам, выражался различно, в одних с благоразумием умеренности, в других с излишнею пылкостию; в других, и, вероятно, во многих, было соединено с негодованием против убийцы Пушкина, может быть, и с выражением мщения. Все это в порядке вещей, и тут еще нет ничего возмутительного. Не знаю, что в это время говорилось и делалось в обществе (ибо и я, и прочие обвиненные друзья Пушкина были слишком заняты им самим, его страданиями, его смертию, его семейством, чтобы заботиться о толках в обществе и еще менее о том, как бы производить эти толки), но, по слухам, дошедшим до меня после, полагаю, что блюстительная полиция подслушала там и здесь (на улицах, в Гостином дворе и проч.), что Геккерну угрожают; вероятно, что не один, а весьма многие в народе ругали иноземца, который застрелил русского, и кого же русского, Пушкина? Вероятно, что иные толковали между собою, как бы хорошо было его побить, разбить стекла в его доме и тому подобное; вероятно, что и до самого министра Геккерна доходили подобные толки, и что его испуганное воображение их преувеличивало, и что он сообщил свои опасения и требовал защиты. С другой стороны, вероятно и то, что говорили о Пушкине с живым участием, о том, как бы хорошо было изъявить ему уважение какими-нибудь видимыми знаками; многие, вероятно, говорили, как бы хорошо отпрячь лошадей от гроба и довезти его на руках до церкви; другие, может быть, толковали, как бы хорошо произнести над ним речь и в этой речи поразить его убийцу, и прочее, и прочее. Все подобные толки суть единственное следствие подобного происшествия; его необходимый, неизбежный отголосок. Блюстительная полиция была обязана обратить на них внимание и взять свои меры, но взять их без всякого изъявления опасения, ибо и опасности не было никакой. До сих пор все в порядке вещей. Но здесь полиция перешла за границы своей бдительности. Из толков, не имевших между собой никакой связи, она сделала заговор с политическою целию и в заговорщики произвела друзей Пушкина, которые окружали его страдальческую постель и должны бы были иметь особенную натуру, чтобы, в то время как их душа была наполнена глубокою скорбию, иметь возможность думать о волновании умов в народе через каких-то агентов, с какою-то целию, которой никаким рассудком постигнуто быть не может. Раз допустивши нелепую идею, что заговор существует и что заговорщики суть друзья Пушкина, следствия этой идеи сами собою должны были из нее излиться. Мы день и ночь проводили перед дверями умирающего Пушкина; на другой день после дуэли, то есть с утра 28-го числа до самого выноса гроба из дома, приходили посторонние, сначала для осведомления о его болезни, потом для того, чтобы его увидеть в гробе, — приходили с тихим, смиренным чувством участия, с молитвою за него и горевали о нем, как о друге, скорбели о том великом даровании, в котором угасла одна из звезд нашего отечества, и в то же время с благодарностию помышляли о государе, который, можно сказать, был впереди нас тем участием, что так человечески, заодно с нами выразил в то же время. За государя, очистившего, успокоившего конец Пушкина, простое трогательное, христианское выражение национального чувства — и все это делалось так тихо; более десяти тысяч человек прошло в эти два дни мимо гроба Пушкина, и не было слышно ни малейшего шума, не произошло ни малейшего беспорядка; жалели о нем; большая часть молилась за него, молилась и за государя; почти никому не пришло в голову, в виду гроба, упомянуть о Геккерне. Что же тут было, кроме умилительного, кроме возвышающего душу? И нам, друзьям Пушкина, до самого того часа, в который мы перенесли гроб его в Конюшенную церковь, не приходило и в голову ничего иного, кроме нашей скорби о нем и кроме благодарности государю, который явился нам во всей красоте своего человеколюбия и во всем величии своего царского сана; ибо он утешил его смерть, призрел его сирот, уважил в нем русского поэта как русский государь и в то же время осудил его смерть как судия верховный. Какое нравственное уродство надлежало иметь, чтобы остаться нечувствительным перед таким трогательным величием и иметь свободу для каких-то замыслов, коих цели никак себе представить не можно и кои только естественны сумасшедшим.

Но, начавши с ложной идеи, необходимо дойдешь и до заключений ложных; они произведут и ложные меры. Так здесь и случилось. Основываясь на ложной идее (опровергнутой выше), что Пушкин — глава демагогической партии, произвели и друзей его в демагоги. Друзья не отходили от его постели, и в то же время разные толки бродили по городу и по улицам (толки, не имеющие между собою связи). Из этого сделали заговор, увидели какую-то тайную нить, связывающую эти толки, ничем не связанные, и эту нить дали в руки друзьям его. Под влиянием этого непостижимого предубеждения все самое простое и обыкновенное представилось в каком-то таинственном, враждебном свете. Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник взял на себя учреждение и издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов. Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая: ему сказали, что дом Пушкина принадлежал к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначать было не можно; о Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особенное позволение, в коем и нужды не было, ибо имели в виду приходскую церковь. Билеты приглашенным были разосланы без всякого выбора; Пушкин был знаком целому Петербургу; сделали для погребения его то, что делается для всех; дипломатический корпус приглашен был, потому что Пушкин был знаком со всеми его членами; для назначения же тех, кому посылать билеты, сделали просто выписку из реестра, который взят был у графа Воронцова. Следующее обстоятельство могло бы, если угодно, показаться подозрительным. Мне сказали, кто, право, не помню, что между приглашенными на похороны забыты некоторые из прежних лицейских товарищей Пушкина. Я отвечал, что надобно непременно их пригласить. Но было ли это исполнено, не знаю. Этим я не занялся, но если бы мною были рассылаемы билеты, то, конечно бы, лицейские друзья Пушкина не были забыты. Как бы то ни было, но все до сих пор в обыкновенном порядке. Вдруг полиция догадывается, что должен существовать заговор, что министр Геккерн, что жена Пушкина в опасности, что во время перевоза тела в Исаакиевскую церковь лошадей отпрягут и гроб понесут на руках, что в церкви будут депутаты от купечества, от университета, что над гробом будут говорены речи (обо всем этом узнал я уже после по слухам). Что же над лежало бы сделать полиции, если бы и действительно она могла предвидеть что-нибудь подобное? Взять с большею бдительностью те же предосторожности, какие наблюдаются при всяком обыкновенном погребении, а не признаваться перед целым обществом, что правительство боится заговора, не оскорблять своими нелепыми обвинениями людей, не заслуживающих и подозрения, одним словом, не производить самой того волнения, которое она предупредить хотела неуместными своими мерами. Вместо того назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какой-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились о умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражею проводили тело до церкви. Какое намерение могли в нас предполагать? Чего могли от нас бояться? Этого я изъяснить не берусь. И, признаться, будучи наполнен главным своим чувством, печалью о конце Пушкина, я в минуту выноса и не заметил того, что вокруг нас происходило; уже после это пришло мне в голову и жестоко меня обидело…»

Короче, говоря словами современного златоуста, все «хотели сделать как лучше, а получилось как всегда»: интеллигенция хотела пошуметь, интеллигенцию обидели и при этом наворочали делов на сотни лет рыданий вперед.

Как написал 14 февраля 1837 г. великому князю Михаилу Павловичу А. П. Вяземский, «объявили, что мера эта была принята в видах обеспечения общественной безопасности, так как толпа, будто бы, намеревалась разбить оконные стекла в домах вдовы и Геккерна. Друзей покойного вперед уже заподозрили самым оскорбительным образом; осмелились со всей подлостью, на которую были способны, приписать им намерение учинить скандал, навязывая им чувства, враждебные властям, утверждая, что не друга, не поэта оплакивали они, а политического деятеля. В день, предшествовавший ночи, на которую назначен был вынос тела, в доме, где собралось человек десять друзей и близких Пушкина, чтобы отдать ему последний долг, в маленькой гостиной, где все мы находились, очутился корпус жандармов. Без преувеличения можно сказать, что у гроба собирались в большом количестве не друзья, а жандармы…»

Советские пушкиноведы договорились до того, что будто, опасаясь народных волнений в связи с кончиной Пушкина, царские власти назначили на 2 февраля 1837 г. («т. е. на другой день после отпевания Пушкина, когда его тело было еще в подвале Конюшенной церкви») военный парад, под предлогом которого «… около 60 тысяч кавалерии и пехоты в полном вооружении, в походной форме, со всеми обозами, без обычной всегда обязательной подготовки были вызваны на площадь к Зимнему дворцу… Приведенные документы углубляют наше понимание социального смысла гибели Пушкина, углубляют ее суровый трагизм, косвенно показывают, кто стоял за спинами Геккернов, обнажают поразительное двуличие Николая». Осуждать и высмеивать авторов этих строк не станем: так в те времена делались «научные карьеры». Писали и о том, что церковь была выбрана специально, чтобы оскорбить память поэта, — Конюшенная, то есть Конская (это была одна из самых привилегированных церквей столицы, более привилегированная, чем Исаакиевский или Казанский соборы!). Подобные глупости не только проходили, но даже с пониманием приветствовались. Если кто думает, что нынешние «научные» писания честнее, пусть перекрестится и сплюнет через левое плечо. Все то же, только акценты смещены теперь в сторону обличения сталинизма.

А вот мнение обо всем случившемся самого посланника Геккерена, он высказал его в письме Екатерине Гончаровой-Геккерен от 29 января 1837 г.: «Жоржу (Дантесу. — В. Е.) не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир».

3 февраля 1836 г. в 22 часа началась прощальная панихида. В 1-м часу ночи 4 февраля ящик с гробом разместили в санях и в сопровождении «дядьки» поэта Никиты Тимофеевича Козлова (1778–1851) — он единственный ехал в санях с гробом и всю дорогу не покидал своего барина, — друга семьи Александра Ивановича Тургенева[167] (1784–1846) и специально снаряженных жандармского капитана и почтальона отвезли в Святогорский монастырь. Расстояние от Петербурга до Пскова проделали за 19 часов, то есть лошади мчались всю дорогу с великой скоростью — в среднем 15 верст в час.

Утром 6 февраля Александр Сергеевич Пушкин был предан земле.

Склеп, в котором ныне покоятся останки поэта и его матери, был сооружен в 1841 г. хлопотами Г. А. Строганова. Тогда же установили и известный памятник работы Александра Ивановича Пермагонова.

17

После дуэли было начато уголовное расследование по военной линии, поскольку Дантес был поручиком Отдельного гвардейского корпуса в составе Кавалергардского полка, а Константин Карлович Данзас являлся инженерным подполковником. 29 января 1837 года командующий корпусом, в котором служил Дантес, генерал-адъютант Карл Иванович Бистром (1770–1838) официально доложил о случившемся императору, а тот повелел судить обоих дуэлянтов военным судом. Под суд был отдан и секундант К. К. Данзас. Д’Аршиак под российскую юрисдикцию не подпадал.

Тогда еще действовал Воинский артикул Петра I, поэтому Военный суд первой инстанции (полковой) приговорил Дантеса и Данзаса к повешению, труп Пушкина следовало вывесить рядом за ноги.

На подобное Николай I согласиться не мог. Рассмотрение дела было передано генерал-аудитору Адаму Ивановичу Ноинскому (1779–1853). По его определению от 18 марта 1873 г. Дантеса по лишению чинов и российского дворянского достоинства предлагалось направить в воинскую службу рядовым. Секунданта подполковника Данзаса, принимая во внимание его боевые заслуги, следовало арестовать на два месяца с последующим освобождением, а преступление камер-юнкера A.C. Пушкина по причине его смерти предлагалось предать забвению.

Николай I в целом одобрил определение Ноинского, но Дантеса повелел как не русского подданного по отобрании офицерского патента и российского дворянства выслать с жандармами за границу. В тот самый день, когда приговор был опубликован в приказе, к Дантесу явился фельдъегерь, усадил его в открытые сани и с позором вывез за границу.

Барон Геккерен был срочно отозван из Петербурга. Тогда же французское правительство отозвало и д’Аршиака.

19 мая 1837 г. после двух месяцев отсидки инженерный подполковник К. К. Данзас был освобожден из Петропавловской крепости.

Отношение высшего общества к случившемуся замечательно высказано в письме друга семьи Пушкиных Софьи Ивановны Карамзиной брату от 29 марта 1837 г.: «Суд над Дантесом окончен. Его разжаловали в солдаты и под стражей отправили до границы; затем в Тильзите ему вручат паспорт, и конец — для России он больше не существует. Он уехал на прошлой неделе, его жена вместе со своим свекром поедет к нему в Кенигсберг, а оттуда, как говорят, старый Геккерен намерен отправить их к родным Дантеса, живущим возле Бадена. Возможно, что ты их там встретишь: думаю, мне не нужно просить тебя: «Будь великодушен и деликатен»; если Дантес поступил дурно (а только один Бог знает, какая доля вины лежит на нем), то он уже достаточно наказан: на совести у него убийство, он связан с женой, которую не любит (хотя здесь он продолжал окружать ее вниманием и заботами), его положение в свете весьма скомпрометировано, и, наконец, его приемный отец (который, кстати, легко может от него и отказаться), с позором, потеряв свое место в России, лишился здесь и большей части своих доходов…»

А вот и другие свидетельства.

Саксонский посланник барон Карл Август Лютцероде в донесении своему правительству от 30 января 1837 г. написал: «При наличности в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения элегантного молодого человека».

Сам посланник Геккерен свидетельствовал 11 февраля 1837 г.: «Если что-нибудь может облегчить мое горе, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от всего петербургского общества. В самый день катастрофы граф и графиня Нессельроде, так же, как и граф и графиня Строгановы, оставили мой дом в час пополуночи».

Мы уже рассказывали о позднейшей встрече Дантеса с великим князем Михаилом Павловичем. Тот написал о ней брату-императору: «… Дантес весьма соболезнует о бывшем с ним, но уверяет, что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить».

Александр же Карамзин написал своей матери о встрече с французом в злопамятном 1837 г.: «…он с жаром оправдывается в моих обвинениях… показал копию страшного пушкинского письма и клялся в совершенной невинности. Более всего отвергал он малейшее отношение к Наталье Николаевне. Он прибавил, что оправдание может прийти только от госпожи Пушкиной, когда она успокоится, она, может быть, скажет, что я все сделал, чтобы их спасти, и если мне не удалось, то вина была не моя…»

Дальнейшая жизнь Дантеса сложилась наилучшим образом, отчего он не раз благодарил судьбу — за то, что был вынужден покинуть Россию. Во Франции теперь уже барон быстро стал уважаемым человеком[168]. После революции 1848 г. его избрали депутатом Учредительного собрания по округу Верхний Рейн — Кольмар. Вскоре Дантес стал доверенным лицом принца-президента Луи-Наполеона и поддерживал его при подготовке государственного переворота, в результате которого принц стал императором Наполеоном III. В те дни, являясь представителем еще Французской республики, Дантес был принят императором Николаем I и имел с ним продолжительную беседу. С этого же времени он стал осведомителем русского посольства, другими словами, разведчиком. Одно из последних его донесений приходится на 1881 г.

В благодарность за оказанные услуги Наполеон III назначил Дантеса пожизненным сенатором (самым молодым в те времена) с большим содержанием — до 60 тысяч франков в год. Карл Маркс отнес Геккерена-Дантеса к «известнейшим выкормышам Империи»[169].

Умер сенатор глубоким стариком в ноябре 1895 г. на посту мэра города Сульца. Русским, доставшим его своими осуждениями, он всю жизнь представлялся:

— Барон Геккерен-Дантес, который убил вашего поэта Пушкина.

Жена его баронесса Геккерен, урожденная Екатерина Николаевна Гончарова, лишь один раз всплакнула о погибшем свояке и то только после увещеваний тетки Е. А. Загряжской. До последних дней своих она считала поэта виновным и перед нею, и перед ее мужем, и перед всей ее семьей. С сестрами Екатерина виделась последний раз за день до ее безвозвратного отъезда за границу, и расстались они со слезами и взаимными упреками. После смерти супруги Дантес больше не женился.

Что касается Луи де Геккерена, то по требованию российского правительства он был отозван, но тепло принят на родине в Нидерландах, где продолжил карьеру дипломата и более 30 лет являлся нидерландским посланником с полномочиями министра в Вене (1842–1874). В 1855 г., в самый разгар Крымской войны, когда ее исход был уже ясен, а Николай I только-только упокоился в Петропавловском соборе, Геккерен написал Дантесу: «Были три императора и один молодой француз. Могущественный монарх изгнал его из своей страны в самый разгар зимы, в открытых санях, раненного! Два других государя решили отомстить за француза. Один назначил его сенатором в своем государстве, другой пожаловал ему ленту большого креста! Вот история бывшего русского солдата, высланного за границу. Мы отмщены, Жорж!»

Всю оставшуюся жизнь барон занимал высшие посты при дворе нидерландского короля. Он постоянно поддерживал самые теплые, родственные отношения со своим приемным сыном и его семьей и был ими ответно любим. Луи Геккерен тихо умер в Париже в 1884 г. на 93-м году жизни.

И наконец, о милейшей Идалии Григорьевне Полетике. Ей от пушкиноведов достается не меньше, если не больше Геккеренов. Она прожила обычную жизнь светской дамы, похоронила всех своих родных, включая детей, но судьбу не хулила, приняла все смиренно. Пушкина она ненавидела и презирала до конца своих дней. Со всеми тремя сестрами Гончаровыми имела уважительные, если не приятельские отношения — в отличие от некоторых светских дам, пытавшихся устраивать ей скандалы на основании дошедших до них нелепых слухов о Пушкине и Идалии Григорьевне. В случайных спорах о дуэли Полетика всегда ставала на сторону Дантеса, с которым дружила до конца жизни: будучи в Европе, встречалась с ним, но в основном переписывалась — переписка эта, к сожалению, не сохранилась. Все, что у нее имелось связанное с Пушкиным, Полетика уничтожила; все связанное с Дантесом — сберегла. На вопросы о Пушкине категорически отказывалась отвечать. Последние годы жизни провела в Одессе. Там и произошла знаменитая история, когда Идалия Григорьевна заявила П. И. Бартеневу, что намерена плюнуть на памятник поэту. Бартенев записал ее слова в свой дневник, и они стали достоянием отечественной интеллигенции. С тех пор истерика по поводу Полетики не стихает, а с каждым годом приобретает все более гипертрофированные масштабы. Умерла Идалия Григорьевна Полетика в 1890 г. в Одессе.

Рассказ о «врагах» великого поэта стоит закончить словами прославленного мыслителя протоирея Сергия Булгакова (1871–1944), сказавшего: «…смерть Пушкина не может быть вменена Дантесу как дело злой его воли. Пушкин сам поставил к барьеру не только другого человека, но и самого себя вместе со своей Музой и, в известном смысле, вместе со своею женою и детьми, со своими друзьями, со своей Россией, со всеми нами… Кто виноват? Ответ обычно дается таким образом, что вина и причина дуэли ищется во вне и в других, всюду, только минуя самого Пушкина»[170].

* * *

Существует предание о том, что Пушкин якобы не скрывал от жены подготовку к дуэли. Поэт спросил у женщины:

— По кому ты будешь плакать?

— По тому, кто будет убит! — ответила Наталья Николаевна.

Перед кончиной Александр Сергеевич велел жене уехать в деревню и два года носить там по нему траур. Наталья Николаевна исполнила волю покойного.

Как только положенный срок истек, вдова поспешила вернуться в Петербург, была тепло принята при дворе и продолжила веселую жизнь. К зиме 1844 г. Наталья Николаевна истратила 20 тысяч рублей из 50 тысяч рублей, положенных казной на содержание детей Пушкина, и сделала долгов еще на 25 тысяч рублей. Тогда она обратилась с прошением к Николаю I о государственном погашении ее долгов и о повышении пенсиона. Долги погасили, но вместо пенсиона царь «поспособствовал» замужеству Пушкиной за генерал-майора, командира лейб-гвардии Конного полка Петра Петровича Ланского (1799–1877).

По мнению В. В. Вересаева, брак этот был подложным, а Наталья Николаевна с 1843 г. стала любовницей Николая I, чем обеспечила карьеру Ланскому. Новобрачные и в самом деле не имели средств к существованию, но почти сразу после свадьбы Ланской был назначен командиром столичного гвардейского полка с окладом в 30 тысяч рублей в год.

Друзья Пушкина и их последователи сделали все возможное, чтобы идеализировать образ Натальи Николаевны, но к многочисленным писаниям на эту тему лучше относиться скептически.

Умерла Наталья Николаевна Ланская (Пушкина) 26 ноября 1863 г. и погребена в некрополе Александро-Невской лавры в Петербурге.

Александра Николаевна Гончарова после гибели Пушкина вместе с Натальей Николаевной и ее детьми жила в Полотняном Заводе. Осенью 1838 г. с сестрой же вернулась в Петербург, где через пол года была пожалована во фрейлины императрицы. В конце зимы 1851 г. к ней посватался чиновник австрийского посольства в Петербурге барон Густав Фогель фон Фризенгоф. Сорокалетняя Александра дала согласие. 36 лет своего счастливого замужества баронесса Фогель фон Фризенгоф провела в фамильном имении Бродзяны (Словакия, Белые Карпаты). Там она и похоронена (умерла 9 августа 1891 г.).

У Фогель фон Фризенгофов была единственная дочь Наталья.

Наталья Николаевна с детьми не раз гостила у сестры в Карпатах.

18

Дискуссия о причинах дуэли и гибели Первого русского поэта продолжается по сей день. Мне бы хотелось познакомить читателя с малоизвестной версией событий, на мой взгляд, наиболее точно отражающей реальные причины тех трагических событий. Она принадлежит великому русскому философу Владимиру Сергеевичу Соловьеву (1853–1900) и, видимо, уже давным-давно четко и ясно подвела заключительную черту под почти двухвековым спором пушкиноведов.

«Дурное дело обиды, для которого Пушкин злоупотреблял своим талантом и унижал свой гений, было так естественно и потому легко для его врагов. Они были тут в своей сфере, исполняли свою роль; для них не было падения, — падение было только для Пушкина. На низменной почве личной злобы и вражды все выгоды были на их стороне, их победа была здесь необходима. Но разве необходимо было Пушкину оставаться до конца на этой ему несвойственной, мучительной и невыгодной почве, на которой всякий шаг был для него падением?

Враги Пушкина не имеют оправдания; но тем более его вина в том, что он спустился до их уровня, стал открытым для их низких замыслов. Глухая борьба тянулась два года, и сколько было за это время моментов, когда он мог одним решением воли разорвать всю эту паутину, поднявшись на ту доступную ему высоту, где неуязвимость гения сливалась с незлобием христианина.

Нет такого житейского положения, хотя бы возникшего по нашей собственной вине, из которого нельзя бы было при доброй воле выйти достойным образом. Светлый ум Пушкина хорошо понимал, чего от него требовали его высшее призвание и христианские убеждения; он знал, что должно делать, но он все более и более отдавался страсти оскорбленного самолюбия с ее ложным стыдом и злобною мстительностью.

Потерявши внутреннее самообладание, он мог еще быть спасен постороннею помощью. После первой несостоявшейся дуэли его с Геккерном император Николай Павлович взял с него слово, что в случае нового столкновения он предупредит государя. Пушкин дал слово, но не исполнил его. Ошибочно уверившись, что непристойное анонимное письмо писано тем же Геюсерном, он послал ему (через его отца) свой второй вызов в таком изысканно оскорбительном письме, которое делало кровавый исход неизбежным. Между тем при крайней степени своего раздражения Пушкин не дошел все-таки до того состояния, в котором прекращается вменяемость поступков и в котором данное им слово могло быть просто забыто. После дуэли у него найдено было письмо к графу Бенкендорфу с изложением его нового столкновения, очевидно для передачи государю. Он написал это письмо, но не захотел отправить его. Он думал, что чей-то пошлый и грязный анонимный пасквиль может уронить его честь, а им самим сознательно нарушаемое слово — не может. Если он был тут «невольником», то не «невольником чести», как назвал его Лермонтов, а только невольником той страсти гнева и мщения, которой он весь отдался.

Не говоря уже об истинной чести, требующей только соблюдения внутреннего нравственного достоинства, недоступного ни для какого внешнего посягательства, — даже принимая честь в условном значении согласно светским понятиям и обычаям, анонимный пасквиль ничьей чести вредить не мог, кроме чести писавшего его. Если бы ошибочное предположение было верно и автором письма был действительно Геккерн, то он тем самым лишал себя права быть вызванным на дуэль, как человек, поставивший себя своим поступком вне законов чести; а если письмо писал не он, то для вторичного вызова не было никакого основания. Следовательно, эта несчастная дуэль произошла не в силу какой-нибудь внешней для Пушкина необходимости, а единственно потому, что он решил покончить с ненавистным врагом.

Но и тут еще не все было потеряно. Во время самой дуэли раненный противником очень опасно, но не безусловно смертельно, Пушкин еще был господином своей участи. Во всяком случае, мнимая честь была удовлетворена опасною раною. Продолжение дуэли могло быть делом только злой страсти. Когда секунданты подошли к раненому, он поднялся и с гневными словами: «Attendez, je me sens assez de force pour tirer mon coup!»[171] — недрожащею рукою выстрелил в своего противника и слегка ранил его. Это крайнее душевное напряжение, этот отчаянный порыв страсти окончательно сломил силы Пушкина и действительно решил его земную участь. Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна»[172].

Далее и рассуждать, казалось бы, не о чем…

19

Есть о чем. Александр Сергеевич был человеком вспыльчивым. Это общеизвестно. Но и отходчивым. Как и почему получилось так, что в течение нескольких месяцев он не только лелеял злобу и все возрастающую ненависть к совершенно стороннему человеку?! Ревностью, поруганной честью жены и его семьи объяснить это невозможно. Тем более пошлой анонимкой — в те времена обращать внимание на анонимки считалось гораздо более позорным делом, чем оказаться предметом осмеяния в подобной писанине.

М. Ю. Лермонтов провозгласил:

Погиб поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

За исключением слов «Погиб поэт!» все стихотворение — набор неправды, в лучшем случае полуправды, основанной на тех слухах, которые начали бродить по интеллигентской среде сразу после ранения Пушкина. Впрочем, о характере этих слухов сказал и В. А. Жуковский в своем письме А. Х. Бенкендорфу.

Мыслящие, в отличие от юного Лермонтова не подверженные влиянию сиюминутных эмоций люди судили иначе. Великий русский философ и общественный деятель Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) в письме от 1 февраля 1837 г. писал поэту Н. Я. Языкову: «Грустное известие пришло из Петербурга. Пушкин стрелялся с каким-то Дантесом, побочным сыном голландского короля. Говорят, что оба ранены тяжело, а Пушкин, кажется, смертельно. Жалкая репетиция Онегина и Ленского, жалкий и слишком ранний конец. Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнью, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он себя чувствовал униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться. Жена, вероятно, причина дуэли; впрочем, вела себя всегда хорошо»[173].

В стихотворении Лермонтова более всего поражают следующие строки:

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет.

И что за диво?., издалека,

Подобный сотням беглецов,

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока;

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы;

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

О том, что это чистой воды клевета, и рассуждать бессмысленно. Однако положа руку на сердце мы должны признать: Дантес и не должен был кого-то щадить или понимать. Впрочем, именно он наравне с Геккереном делал все возможное, чтобы избежать дуэли и вообще каких-либо столкновений с Пушкиным. Здесь не придерешься! Это сами русские должны были щадить и понимать своего поэта. Но как и положено, сработала диалектика гения: гений — он сам по себе, возвышенный внутри себя, а вот в земной жизни — обычный человек со всем человеческим, человеку свойственным. А потому близкие, повседневно с ним общающиеся, видят если не только, то преимущественно его низменную, плотскую суть. И ведут себя с ним соответствующим образом.

В гораздо большей мере, чем сторонняя публика, царь или петербургский свет, обязаны были щадить и понимать своего самого близкого по жизни человека мать его детей Наталья Николаевна Пушкина и ее сестры Екатерина и Александра Гончаровы, жившие с поэтом под одной крышей. И строки лермонтовского стихотворения в первую очередь должны были бы быть обращены к ним, а не к Дантесу.

Так что недаром кричала тогда Кира Викторова на торжествах подле храма у Никитских ворот! На Смерти своей венчался в 1831 г. поэт. На Смерти! И сколь ни глубоки и искренни были бы наши чувства к Александру Сергеевичу, но о единственной виновнице разразившейся в 1837 г. трагедии целого народа — великого русского народа — о самовлюбленной, бесчувственной и вздорной лгунье Наталье Пушкиной, урожденной Гончаровой, мы обязаны говорить открыто! Ведь совершенно ясно, что против Геккерена, да и против Дантеса поэта накручивала она — не своим поведением или встречами — своими словами, которые прорываются к нам через строки пушкинских вздорных писем. Все прочее стало только приложимым к их долгим «откровенным» разговорам по вечерам об обидах Натальи Николаевны и ее «страданиях».

Что было потом, после гибели поэта, — не в счет. Ведь в данном случае не о суде идет речь — Бог свой суд над Натальей Ланской (Пушкиной) давно свершил. Там и раскаяние, и искупительные жертвы были к месту.

Мы же вели разговор о происшедшем и непоправимом, о корнях которого желательно знать сердцевинную правду. А тут — что было сделано, то было сделано. Предательство самого близкого по жизни человека ради собственных меленьких, пошлых и эгоистических желаний и страстишек не спишешь ни на внешнюю красоту, ни на отприродную глупость, ни на искренность в деяниях или нравственную непорочность. И с человеком, и с гениальным поэтом случился вполне закономерный кризис. В том же, чтобы Пушкин с ним не справился, все возможное и невозможное, пусть и помимо своей воли, поусердствовали его собственная жена и ее благовоспитанные сестрицы.

Так что Марина Ивановна Цветаева имела полное право сказать: «Наталья Гончарова просто роковая женщина, то пустое место, к которому стягиваются, вокруг которого сталкиваются все силы и страсти. Смертоносное место».

Глава 5

Михаил Лермонтов, Или Тайна «шестнадцати»

Не смейся над моей пророческой тоскою.

Я знал: удар судьбы меня не обойдет;

Я знал, что голова, любимая тобою,

С твоей груди на плаху перейдет;

Я говорил тебе: ни счастия, ни славы

Мне в мире не найти; настанет час кровавый,

И я паду, и хитрая вражда

С улыбкой очернит мой недоцветший гений;

И я погибну без следа

Моих надежд, моих мучений.

Но я без страха жду довременный конец, —

Давно пора мне мир увидеть новый.

Пускай толпа растопчет мой венец:

Венец певца, венец терновый!..

Пускай! Я им не дорожил.

М. Ю. Лермонтов

1

Российская империя была самодержавным государством. Другими словами: законы законами, а окончательное решение по любому вопросу мог принять своею волею только государь-самодержец. Законы, впрочем, утверждались им же, а потому император старался их придерживаться.

Николаю I дважды, с промежутком немногим более четырех лет, довелось решать судьбу дуэлянтов, убивших величайших писателей России (27 января 1837 г. был смертельно ранен A.C. Пушкин; 15 июля 1841 г. был наповал застрелен М. Ю. Лермонтов). Но вот закавыка: а кто в те годы знал, что речь идет о великих писателях? Именно об эту закавыку спотыкаются многие любители поразоблачать заговорщиков против русского народа.

Если вопрос с Пушкиным еще можно как-то оспорить — гибель его пришлась как раз на то известное в мировой практике время, когда недавний любимец вдруг разонравился толпе, жаждущей чего-нибудь новенького, а потому подвергается поношению и осмеянию. Когда речь идет о действительном творце, такой период проходит, и недавний объект глумления уже навечно занимает только ему отведенный историей пьедестал победителя. Если кто-то думает, что величайшие из величайших избегли подобной участи, жестоко ошибается. Толпа она и есть толпа и в своих пристрастиях и нетерпимости неустойчива во все времена. Прах Пушкина не успел еще остыть, а гроб его достичь места своего вечного упокоения, как толпа закономерно спохватилась, и началось камлание именем поэта, и несть тому угомона по сей день. Николай I доподлинно знал, какое место занимает Александр Сергеевич в судьбах Отечества, ценил и берег его как поэта, хотя и недолюбливал как человека.

Маленький пример из переписки царя с генерал-фельдмаршалом, светлейшим князем Варшавским Иваном Федоровичем Паскевичем-Эриванским (1782–1856).

Паскевич, узнав о гибели поэта, написал императору: «Жаль Пушкина, как литератора, в то время, когда его талант созревал; но человек он был дурной».

Николай I ответил 22 февраля 1837 г.: «Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее»[174].

Совершенно иначе обстояли дела с М. Ю. Лермонтовым. Ко времени гибели поэт имел несколько серьезных журнальных публикаций, две книги (обе 1840 г. издания общим тиражом около 10 тысяч экземпляров на многомиллионную Россию; менее чем через год Лермонтов был убит) — «Стихотворения» (в которой основное место занимает поэма «Мцыри») и прозаическая «Герой нашего времени»[175].

Ну, кое-что (в том числе «Демон») ходило по рукам в списках. И все. Николаю I Михаил Юрьевич был больше известен скандальным, блестяще написанным, но, мягко говоря, не проницательным, то бишь по-юношески наивно-неумным стихотворением «На смерть поэта». Наверняка царь знал (но не читал) и о запрещенной цензурой драме «Маскарад», признанной в его царствование безнравственной.

Даже В. Г. Белинский, чья профессия обязывала уметь различать уровень таланта писателя, находился в глубоких сомнениях и только после гибели поэта окончательно сказал свое слово о значении его творчества. И неудивительно — современники о созданном Лермонтовым имели весьма смутные представления. Подлинная слава пришла к Михаилу Юрьевичу, когда его уже не стало.

Император относился к литераторствующему офицеру (подчеркиваю: прежде всего и исключительно к офицеру!) весьма предвзято, можно даже сказать, с каким-то гадливым отвращением. Здесь сыграли свою роль возраст и ершистость писателя, который открыто заявлял, что намерен обличать целые поколения российской аристократии, самому же при этом от роду было немногим более 20 лег, и проявил он себя к этому времени далеко не ангелом добродетели. Это невольно вызывало отторжение, тем более у Николая I, который и без Лермонтова не знал, как привести высшие слои общества в чувства после столь длительной «европеизации», когда заимствовали из-за рубежа худшее, предпочитая не замечать лучшее[176]. А тут еще какой-то хамоватый молокосос в учителя лезет.

Впрочем, Михаил Юрьевич и был ярким представителем тех самых европеизированных кругов, скорее по возрасту, чем по состоянию души. Да и в обществе, в котором он жил, Лермонтов ухитрился сформировать о себе весьма отвратное мнение. Один из его сослуживцев, впоследствии генерал Александр Иванович Арнольди (1817–1898) вспоминал в 1888 г.: «Мы не обращали на Лермонтова никакого внимания, и никто из нас и нашего круга не считал Лермонтова настоящим поэтом, выдающимся человеком. Тогда еще немногие стихотворения Лермонтова были напечатаны и редкие нами читались… Ведь много лучших произведений Лермонтова появилось в печати уже после его смерти… Его чисто школьнические выходки, проделки многих раздражали и никому не нравились. Лермонтов был неуживчив, относился к другим пренебрежительно, любил ядовито острить и даже издеваться над товарищами и знакомыми, его не любили, его никто не понимал. Даже и теперь я представляю себе непременно двух Лермонтовых: одного — великого поэта, которого я узнал по его произведениям, а другого — ничтожного, пустого человека, каким он мне казался, дерзкого, беспокойного офицера, неприятного товарища, со стороны которого всегда нужно было ждать какой-нибудь шпильки, обидной выходки… Мы все, его товарищи офицеры, нисколько не были удивлены тем, что его убил на дуэли Мартынов, которому столько неприятностей делал и говорил Лермонтов; мы были уверены, что Лермонтова все равно кто-нибудь убил бы на дуэли: не Мартынов, так другой кто-нибудь… И вот никак я не могу в своем представлении соединить Лермонтова — забияку, молодого офицера и Лермонтова — великого поэта…»[177]

Любопытный факт: в 1835 г. было опубликовано первое его поэтическое произведение — поэма «Хаджи-Абрек», и в этом же году Михаил Юрьевич изменил написание своей фамилии Лермантов[178]. С 1835 г. поэт стал подписываться — Лермонтов. Как предполагают биографы, сделано это было в честь легендарного шотландского барда Томаса Лермонта из Эркельдуна (ок. 1220 — ок. 1290), непревзойденного поэта, певца и музыканта. Немногим более чем через год в стихотворении «На смерть поэта» Михаил Юрьевич взялся обличать иностранцев, не почитающих русские святыни. В этом весь Лермонтов.

Лучше всего поняла Михаила Юрьевича его первая любовь, выдающаяся отечественная мемуаристка Екатерина Александровна Сушкова (Хвостова) (1812–1868). В начале своих «Записок» она дала ориентир для каждого, кто хотел бы разобраться в характере великого поэта, вникнуть в корневую систему его творчества и понять причины трагической гибели поэта: «Сердце у Лермонтова было доброе, первые порывы всегда благородны, но непонятная страсть казаться хуже, чем он был, старание из всякого слова, из всякого движения извлечь сюжет для описания, а главное, необузданное стремление прослыть «героем, которого было бы трудно забыть», почти всегда заставляли его пожертвовать эффекту лучшими сторонами своего сердца»[179]. Но об этом знали лишь самые близкие, царь видел и знал то, что видел и знал любой другой сторонний человек.

Поддержал Сушкову в своих воспоминаниях и А. И. Васильчиков (1818–1881), близкий приятель поэта и секундант на роковой дуэли:

«В Лермонтове (мы говорим о нем как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой — заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых.

К этому первому разряду принадлежали в последнее время его жизни прежде всех Столыпин (Монго[180]), Глебов, бывший его товарищ по гусарскому полку, впоследствии тоже убитый на дуэли князь Александр Николаевич Долгорукий, декабрист М. А. Назимов и несколько других ближайших его товарищей. Ко второму разряду принадлежал по его понятиям весь род человеческий, и он считал лучшим своим удовольствием подтрунивать и подшучивать над всякими мелкими и крупными странностями, преследуя их иногда шутливыми, а весьма часто и язвительными насмешками.

Но, кроме того, в Лермонтове была черта, которая трудно соглашается с понятием о гиганте поэзии, как его называют восторженные его поклонники, о глубокомысленном и гениальном поэте, каким он действительно проявился в краткой и бурной своей жизни.

Он был шалун в полном ребяческом смысле слова, и день его разделялся на две половины между серьезными занятиями и чтениями, и такими шалостями, какие могут прийти в голову разве только пятнадцатилетнему школьному мальчику…»[181]

При этом мы обязаны отметить, что, невзирая на личность Михаила Юрьевича, на его симпатии и антипатии, на его характер и его слабости, дуэль, в которой он погиб (если таковая имела место), не соответствовала никаким дуэльным правилам и была проведена столь гнусно (или глупо), что более похожа на преднамеренное убийство.

К сожалению, обязаны мы признать и косвенную вину в случившемся Николая I, хотя судить в этой истории спустя почти 200 лет никто не имеет права, поскольку гибель поэта в данном случае есть тайна великая и разгадке не подлежащая.

2

В воскресенье 18 февраля 1840 г. в 12 часов пополудни в роще у Парголовской дороги за Черной речкой состоялась дуэль между Эрнестом Барантом (1818–1859), атташе французского посольства в России и сыном французского посла Амабля Баранта (1782–1866), и Михаилом Лермонтовым.

Дело в том, что стихотворение «На смерть поэта» сильно смутило Баранта-старшего, он его расценил чуть ли не как оскорбление французской нации. Посол не раз высказывался по этому поводу в присутствии сына. Характер у Баранта-младшего был вздорный, недаром В. Г. Белинский отзывался о нем как о «салонном Хлестакове». Молодой человек стал искать повод, чтобы отомстить русскому за оскорбление французов.

Был и еще один существенный повод для дуэли, о котором долгое время почти не говорили. В январе 1837 г. секундант д’Аршиак одолжил у Эрнеста Баранта пистолеты для дуэли Пушкина и Дантеса, таким образом, атташе косвенно был соучастником смертельного ранения Александра Сергеевича, а потому все связанное с этой дуэлью воспринимал чрезвычайно остро. Лермонтов об этом знать не мог.

Ко всему еще добавилось предположительное соперничество из-за женщины — якобы Барант и Лермонтов одновременно ухаживали за вдовствующей княгиней Марией Алексеевной Щербатовой (1820–1879). Если так оно и было, то Барант бесспорно имел приоритет по времени, но вдовушка[182] явно отдала предпочтение поэту, так что шансов у француза не оставалось. Он это отлично сознавал и не особо огорчался. Лермонтов посвятил возлюбленной самую маленькую из трех своих «Молитв»: «В минуту жизни трудную…», что уже многого стоило в ту романтическую эпоху! Сама императрица Александра Федоровна переписала это стихотворение в свой альбом и не раз цитировала его.

16 февраля 1840 г. на балу у графини Александры Григорьевны Лаваль (1772–1850) Эрнест Барант потребовал от Лермонтова объяснений относительно «невыгодных вещей», которые поэт высказал о нем «известной особе». Предполагают, что этой особой была М. А. Щербатова, сплетня же о злоречии Михаила Юрьевича исходила от Терезы фон Бахерахт (1804–1852), за которой Барант тогда начал ухаживать. Признанная, но уже стареющая тридцатишестилетняя красавица, Тереза была дочерью русского дипломата и знаменитого в истории минералога-любителя Генриха Антоновича фон Струве (1772–1851) и женой секретаря русского консульства Романа Ивановича фон Бахерахта (? — 1884). Женщина умная, талантливая, в целом доброжелательная, госпожа фон Бахерахт имела одну, но очень существенную слабость — обожала слухи и сплетни.

Историки по документам следствия приблизительно восстановили диалог на балу у Лаваль.

— Правда ли, что в разговоре с известной особой вы говорили на мой счет невыгодные вещи? — спросил Барант.

— Я никому не говорил о вас ничего предосудительного, — последовал ответ Лермонтова.

— Все-таки если переданные мне сплетни верны, то вы поступили весьма дурно, — настаивал Барант.

— Выговоров и советов не принимаю и нахожу ваше поведение весьма смешным и дерзким, — парировал Лермонтов.

И тогда в конец раздраженный Барант заявил:

— Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело![183]

Француз откровенно намекал на дуэль, которые после гибели Пушкина энергично преследовались властями. Беда заключалась в том, что Николай I обладал романтической натурой и всячески приветствовал рыцарство. Известно, что при дворе самого его льстиво называли императором-рыцарем. По сей причине Николай Павлович нередко смягчал наказание дуэлянтам.

Но не будем забывать и о том, что дуэли пришли к нам из Франции вместе с модой на все французское и к истинной чести человека никакого отношения они не имели и не имеют. Это в интеллигентских книжонках трусливые борзописцы, зачастую оружия в руках не державшие, напускают на дуэли туман романтики и благородства. В России верующие в Бога люди изначально относились к дуэлям весьма отрицательно. Поскольку человек есть творение Божие, он не имеет права по своей воле распоряжаться собственной жизнью и смертью: а ведь дуэль обычно приравнивается к варианту суицида посредством чужих рук. Погибших на дуэли даже отпевать и хоронить по православному обряду было запрещено.

Однако офранцуженное, атеистически настроенное дворянство подобного рода моральными проблемами себя не обременяло, особенно в век вольтерьянства (вторая половина XVIII — первая половина XIX в.). К сожалению, и русская классическая литература не избежала этой богомерзкой моды и внесла свою существенную лепту в романтизацию дуэли: пушкинский «Выстрел», лермонтовская «Княжна Мери», позже купринский «Поединок» и т. д. Чем гениальнее творец, тем коварнее оказывается описываемое им событие.

Итак, мода есть мода, а дурь молодости ни в какие времена никто отменить не мог.

Михаил Юрьевич на выпад Баранта немедленно ответил:

— В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно[184].

Барант вызвал поэта на дуэль. Таким образом, именно француз считался оскорбленной стороной, попытки опровергнуть это положение некоторыми яростными поклонниками поэта неосновательны.

Секундантами согласились стать двоюродный дядя Лермонтова, лейб-гусар и капитан Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго) (1816–1858) и виконт Рауль д’Англесе.

О Столыпине[185] сохранились многочисленные отзывы современников как о человеке в высшей степени благородном, храбром, редкой доброты и сердечности. Дружба его с поэтом продолжалась много лет: они служили в одних частях, нередко снимали общую квартиру; Столыпин был одним из секундантов Михаила Юрьевича и во время трагической дуэли 1841 г., он же организовывал похороны поэта.

В непредназначенной для публикации поэме 1836 г. «Монго» Лермонтов охарактеризовал своего друга несколько иначе, чем хуже знавшие Алексея Аркадьевича современники:

Монго — повеса и корнет,

Актрис коварных обожатель,

Был молод сердцем и душой,

Беспечно женским ласкам верил

И на аршин предлинный свой

Людскую честь и совесть мерил.

Породы английской он был

Флегматик с бурыми усами,

Собак и портер он любил,

Не занимался он чинами,

Ходил немытый целый день,

Носил фуражку набекрень;

Имел он гадкую посадку:

Неловко гнулся наперед

И не тянул ноги он в пятку,

Как должен каждый патриот.

Но если, милый, вы езжали

Смотреть российский наш балет,

То верно в креслах замечали

Его внимательный лорнет.

В великосветских кругах распространялась сплетня, будто Лермонтов как хвост прицепился к популярному в обществе Монго и при его посредничестве постоянно проникал в приличное общество. Близко знавшие друзей свидетели, наоборот, утверждали, будто старший по возрасту Монго находился в полном нравственном подчинении у поэта и соглашался на любые нелепости, исходившие от Михаила Юрьевича, что якобы послужило одной из причин трагической гибели поэта.

Виконт Рауль д’Англесе, гвардейский офицер и путешественник, был человеком случайным, в Петербурге он оказался по делам Французской северной экспедиции и сразу после дуэли уехал. Отзывов о нем практически не сохранилось, но к политике, равно как к петербургскому свету этот человек явно не имел никакого отношения.

Обговоренные условия дуэли были жесткие и невыгодные для Михаила Юрьевича. Выбор оружия был за Барантом, и тот предпочел шпаги. В российской армии шпаги использовались редко, сражались в основном саблями. Однако Барант настаивал на шпагах либо требовал публичных извинений. Переговоры вел Столыпин. Ему удалось добиться смягчения условий, а именно: драться решили на шпагах, но до первой крови, после чего должны были перейти к пистолетам.

Дуэль проходила в мокром снегу. На шпагах бились вяло, без энтузиазма. Лермонтов не атаковал, лишь отбивал удары француза, и у его шпаги после одного из ударов соперника отломился конец. У Баранта вообще не было настроения. Изрядно продрогший Столыпин то и дело ругался на дуэлянтов. Наконец дипломат сделал решительный выпад, прицелившись Лермонтову в грудь, но поскользнулся, и острие шпаги прошло вдоль правого бока, лишь слегка оцарапав кожу. На рубашке поэта появилась кровь, а посему перешли к пистолетам.

Стрелять должны были по счету «три!» одновременно. Но получилось так, что Барант выстрелил первым и промазал. Отличный стрелок, Лермонтов заранее предупредил Столыпина, что будет стрелять в сторону. Так он и поступил.

Сразу же на месте дуэли произошло примирение, дуэлянты пожали друг другу руки (по некоторым источникам — расцеловались) и разъехались.

Среди современных нам любителей разоблачать заговоры ныне широко распространена версия о том, что уже эта дуэль стала результатом подлого великосветского (читай — масонского) заговора против четко вычисленного врагами России нового гения национальной поэзии. Обычно глубокомысленно повествуется о том, что в феврале 1840 г. готовилось убийство Лермонтова, которое не случилось исключительно по причине неуклюжести назначенного убийцы. Барант должен был совершенно точно заколоть гения, но поскользнулся; поэт же не мог убить противника априори, поскольку его шпага была подпилена — сразу после дуэли она пропала, и это есть главное доказательство преступных замыслов врагов против Михаила Юрьевича. При стрельбе из пистолетов Барант по неловкости своей промахнулся, Лермонтов же в него не стрелял вовсе! В этот раз заговор сорвался… Заговорщики Эрнест Барант, Алексей Столыпин (Монго) и Рауль д’Англесе, а также их тайные руководители остались с носом.

Вдохновителями этой дуэли обычно называют прежде всего стандартных «изуверов»: Николая I, графа и графиню Нессельроде, А. В. Адлерберга, чету Полетика, Геккерена… К ним добавились: любимая старшая дочь императора великая княгиня Мария Николаевна (1819–1876); друг покойного A.C. Пушкина В. А. Соллогуб (подло «завидовавший» гению Лермонтова); семидесятилетий Алексей Андреевич Кикин[186] (1772–1842), почти не выезжавший по старости из своего подмосковного поместья, но плохо отзывавшийся о Михаиле Юрьевиче как о неблагодарном внуке уважаемой Е. А. Арсеньевой, да еще и друживший с семьей Мартыновых; однокашник Лермонтова по юнкерской школе князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879), один из богатейших молодых людей России, сосланный на Кавказ по причине волокитства за дочерью императора великой княжной Ольгой Николаевной.

В феврале 1840 г. планы «убийства» русского гения провалились. Но враги на этом не успокоились. Заговор принял более масштабные, а следовательно, и более коварные формы.

3

Здесь необходимо сделать небольшое, но существенное отступление. Предположительно осенью 1839 г. произошло сближение Михаила Юрьевича с группой молодых аристократов, получившей в истории название «кружок шестнадцати» (les Seize). Об этом тайном обществе (конечно, если и в самом деле существовало тайное общество, в чем многие исследователи глубоко сомневаются) мало что известно, но называемые его членами люди оказали существенное влияние на судьбу и идейное направление творчества писателя.

Иногда даже пишут, что «кружок шестнадцати» можно считать предтечей славянофильства, а Лермонтов, которому значительная часть идей славянофилов была не близка, посредствам «кружка» вступил в полемику с нарождавшимся тогда движением. К этой полемике, в частности, следует отнести знаменитые стихотворения «Родина» и бальзам на души отечественных демократов всех мастей — «Прощай, немытая Россия…»[187] (оба стихотворения созданы в 1841 г.).

Как утверждает тщательно исследовавшая проблему «шестнадцати» Эмма Григорьевна Герштейн (1903–2002) относительно указанного общества, «…первоисточников в литературе имеется всего два: это книга бывшего участника кружка Ксаверия Браницкого[188] «Les nationalites slaves. Lettres au reverend P. Gagarin (s.-j.)»[189], вышедшая в Париже в 1879 г., и письмо Ю. Ф. Самарина[190] к кн. И. С. Гагарину[191], написанное в 1840 г., но ставшее известным, и то не полностью, лишь в 1894 г.

Между этими двумя публикациями промелькнуло еще одно упоминание о «кружке шестнадцати», но оно именно промелькнуло, так как, по-видимому, было изъято цензурой. Я имею в виду статью Н. С. Лескова «Иезуит Гагарин в деле Пушкина», напечатанную в 1886 г. в 8-й книге «Исторического вестника». По свидетельству Н. Викторова, в этой статье одним из доводов Лескова против версии об участии Гагарина в рассылке пасквильных писем к Пушкину было указание на принадлежность Гагарина к кружку Лермонтова («кружку шестнадцати»). Но несмотря на то что Викторов приводит точную выдержку из названной статьи Лескова, цитированный им абзац отсутствует в печатном издании. Очевидно, Викторов пользовался либо изъятым экземпляром, либо рукописью статьи Лескова. Этот опущенный абзац, так же как и упорное молчание живших еще в России в конце XIX в. современников Лермонтова, безусловно являются доводом в пользу политического характера «кружка шестнадцати»»[192].

Единственное упущение исследовательницы относительно источников данной проблемы — это отсутствие указаний на дневники П. А. Валуева[193], где косвенно сказано и о «кружке шестнадцати». Дневники разрозненными частями были опубликованы в 1891 г. в журнале «Русская старина», в 1907 г. в «Вестнике Европы» и в 1908 г. в сборнике «О минувшем».

Правда, та же Э. Г. Герштейн увидела намек на «кружок шестнадцати» в уже упоминавшейся здесь книге маркиза де Кюстина.

Еще в конце XIX столетия исследователи отмечали: «Интересует Лермонтова и общественно-политическая жизнь, так что осенью 1839 г. он, вместе с Монго-Столыпиным, посещает собрания одного нелегального общества, которое называли, по числу его членов, «кружком шестнадцати». «Это общество, — пишет один из его участников, — составилось частью из университетской молодежи, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого. Там, после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и не существовало: до того они были уверены в скромности всех членов общества». Кроме М. Ю. Лермонтова и А. А. Столыпина, к «кружку шестнадцати» принадлежали: граф Браницкий — гусарский поручик и флигель-адъютант; князь Иван Сергеевич Гагарин, перешедший потом в католичество и вступивший в орден иезуитов; граф Петр Александрович Валуев, впоследствии председатель Комитета Министров; князь Сергей Долгорукий[194]; граф Андрей Шувалов[195] и др.»[196]

Помимо названных в «кружок» входили: Борис Дмитриевич Голицын (1819–1878) — сын московского генерал-губернатора, знакомый А. С. Пушкина, в дальнейшем светлейший князь и генерал-адъютант Александра II; Александр Николаевич Долгорукий (1819–1842) — князь, офицер лейб-гвардии гусарского полка, он вместе с Лермонтовым участвовал в военных походах и в ряде сражений, в том числе при реке Валерик 11 июля 1840 г.; в роковое лето 1841 г. Долгорукий и Лермонтов не раз дружески встречались в Пятигорске; Николай Андреевич Жерве (1808–1841) — сослуживец поэта, участник кавказских баталий; Федор Иванович Паскевич (1823–1903) — граф Эриванский и князь Варшавский, сын светлейшего князя Паскевича; Дмитрий Петрович Фредерикс (1818–1844) — барон, морской офицер гвардейского экипажа; Фредерикс вместе с Лермонтовым воевал на Кавказе, был участником сражения при реке Валерик.

Других имен участников «кружка шестнадцати» история не сохранила.

Выдвигаются предположения, что участниками «кружка шестнадцати» также были: князь Григорий Григорьевич Гагарин (1810–1893) — известный русский живописец и рисовальщик, исследователь искусства (впоследствии многолетний вице-президент петербургской Академии художеств); граф Петр Павлович Шувалов[197] (1819–1900), романтичный брат А. П. Шувалова, в дальнейшем камергер и крупный горнозаводчик; князь Александр Илларионович Васильчиков — впоследствии видный российский провинциальный общественный деятель; князь Сергей Васильевич Трубецкой (1814–1859) — бретер, лихой гусар, друг Лермонтова, вместе с которым сражался при реке Валерик, где был тяжело ранен; отметим, что Трубецкой всю жизнь был особо неприятен Николаю I и находился под негласным надзором. Называют также имя Юрия Федоровича Самарина.

В ходе основательных исследований авторитетный советский литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум (1886–1959) в 1935 г. выдвинул гипотезу, согласно которой «кружок шестнадцати» сложился на основе оппозиционных настроений старинной родовой аристократии под влиянием религиозных и историософских идей П. Я. Чаадаева. Однако со временем эта гипотеза была отвергнута как несостоятельная и излишне политизированная.

Сегодня историков все более и более интересует иной вопрос: по какой причине подавляющее большинство известных нам участников «кружка шестнадцати» примерно в одно время с М. Ю. Лермонтовым оказались в действующей армии на Кавказе, причем в роковой дуэли из шести ее непосредственных участников четверо являлись членами «кружка», пятый — Мартынов — состоял в дружеских отношениях почти со всеми кружковцами (иногда его даже называют участником общества, что сомнительно) и только шестой, славный Михаил Павлович Глебов (1818–1847), фактически стал случайным свидетелем трагедии.

Необходимо также отметить, что трое из «кружка шестнадцати», невзирая на свою молодость, всего лишь на два-три года пережили поэта[198]. В 1847 г. был убит и ротмистр лейб-гвардии конного полка, адъютант кавказского наместника М. П. Глебов.

Причины столь близких отношений кружковцев в последние годы жизни поэта официальное литературоведение объясняет так:

1. Согласно тому же Эйхенбауму, «кружок шестнадцати» был раскрыт жандармерией, и чтобы не раздувать скандала, большинство его членов негласно выпроводили на Кавказ, скорее всего, весьма настойчиво «посоветовали» им добровольно выехать к местам боевых действий. Ссылка Лермонтова была вызвана именно этим, а дуэль с Барантом стала лишь прикрытием истинной причины наказания. Более того, можно предположить, что именно какие-то дела или слова поэта в «кружке шестнадцати» стали причиной столь яростно негативного отношения к нему императора.

В развитие этой версии поклонники теории заговора полагают, что члены кружка сочли Лермонтова предателем, сдавшим их организацию жандармам, в связи с чем задумали покарать его смертью. Убийство поэта готовилось год и было осуществлено руками недалекого Мартынова.

2. Тот же Эйхенбаум высказал еще одну гипотезу: члены «кружка шестнадцати» добровольно покинули столицу и отправились на Кавказ в знак протеста против установленного императором режима.

В любом случае необходимо сделать важнейшую оговорку, ставящую под сомнение обе версии: из всего «кружка» только шесть точных и трое предположительных его членов отправились на Кавказ. Их имена — М. Ю. Лермонтов, A.A. Столыпин (Монго), Д. П. Фредерикс, А. Н. и С. В. Долгорукие, H.A. Жерве, Г. Г. Гагарин, А. И. Васильчиков, С. В. Трубецкой. Двое кружковцев — А. П. Шувалов и К. В. Браницкий — получили назначения адъютантами светлейшего князя И. Ф. Паскевича и отправились в Варшаву, а И. С. Гагарин покинул Россию и выехал в Париж. Ф. И. Паскевича, само собой разумеется, никто не тронул, хотя позднее, с 1845 г., он и служил на Кавказе.

Любопытно то, что с осени 1839 г. и до последней минуты жизни М. Ю. Лермонтов фактически ни на день не расставался с членами «кружка шестнадцати». Он общался с ними в Петербурге, воевал в одной части на Кавказе, был в отпуске в столице, затем возвращался через Москву к войскам, даже в Пятигорске (вопреки распоряжению петербургского начальства) оказался опять же вместе с ними.

Другими словами, вполне правомерна точка зрения, утверждающая, что то, что мы привыкли называть дуэлью Лермонтова и Мартынова, на самом деле было убийством Михаила Юрьевича, совершенным в присутствии и с молчаливого согласия самых близких ему в последние три года жизни людей, которые считали, что он заслужил такую смерть! Более того, доподлинно установлено — секунданты способствовали гибели поэта: когда Лермонтов сказал о своем нежелании стрелять в Мартынова, секунданты от последнего это скрыли, он узнал обо всем уже только в ходе следствия!

Эти факты позволили особо непримиримым сторонникам гипотезы заговора против русского гения выдвинуть собственную, весьма экстравагантную версию: костяк «кружка шестнадцати» изначально был сформирован из «мальчиков» барона Геккерена[199], который и поставил перед ними задачу уничтожить пришедшее на смену A.C. Пушкину новое солнце русской поэзии. Что они в конечном итоге с успехом и выполнили.

4

Но вернемся к событиям февраля 1840 г.

Сразу же после дуэли с Барантом Михаил Юрьевич отправился на квартиру к издателю «Отечественных записок» Андрею Александровичу Краевскому (1810–1889) — и по той причине, что квартира его была по пути, и по той, что отвез ему для публикации рукопись романа «Герой нашего времени». У Краевского поэт переоделся, ему оказали медицинскую помощь. Отметим, что, несмотря на то что было воскресенье, Краевский в тот же день передал рукопись романа цензору, одобрение было получено на следующий день, и книга вышла из печати еще в те дни, когда Михаил Юрьевич находился под арестом.

Согласно правилам чести Лермонтов и Столыпин обязаны были немедля явиться к своему полковому начальству и доложить о дуэли. Это сделано не было.

Эрнест Барант же поспешил к Терезе фон Бахерахт, где, в частности, не преминул покрасоваться, рассказав, как сражался за ее честь. Этим сказано все! Опытная красотка быстро раскрутила молодого волокиту на откровения, выяснила все подробности случившегося и помчалась по городу со свежей сплетней.

Гроза собиралась сравнительно долго. Только в начале марта слухи о дуэли дошли до непосредственного начальника М. Ю. Лермонтова — командира лейб-гвардии гусарского полка генерал-майора Николая Федоровича Плаутина (1794–1866). Он немедля затребовал подчиненного к себе и предложил дать объяснения. Лермонтов изворачиваться не стал, а длительное молчание свое объяснил тем, что дуэль никаких последствий не имела.

10 марта 1840 г. Михаил Юрьевич был арестован и сопровожден на гауптвахту, где пробыл до 13 апреля. Назначили дело «О поручике лейб-гвардии гусарского полка Лермонтове, преданном военному суду за произведенную им с французским подданным Барантом дуэль и необъявление о том в свое время начальству».

Следом, по собственному заявлению, был арестован и А. А. Столыпин (Монго). Биографы поэта отмечают, что с этого времени между друзьями наблюдается значительное охлаждение отношений. И хотя Столыпин (Монго) в 1841 г. вновь оказался секундантом на дуэли Лермонтова, но тогда он уже не скрывал, что симпатии его полностью находились на стороне Мартынова. Даже после гибели поэта Монго продолжал поддерживать дружеские отношения с Мартыновым.

Эта версия находит поддержку далеко не у всех исследователей. Так Е. И. Яковкина[200] опровергла ее на основании материалов первого биографа поэта — профессора Павла Александровича Висковатого (1842–1905). В частности, она написала: «Но вряд ли поселился бы поэт в одном домике с Монго, если бы не питал к нему… уважения…[201] «Он-то (Столыпин-Монго. — В. Е.) и вел все хозяйство в «Домике»».

Яковкина опровергла мнение о причинах ссылки Монго. «У Столыпина «была неприятность по поводу одной дамы, которую он защитил от назойливости некоторых лиц». Сообщая этот факт, профессор Висковатый не назвал имени «некоторых лиц» по цензурным условиям. Между тем было хорошо известно, что молодую особу преследовал царь.

Монго был секундантом Лермонтова на его дуэли с Барантом. Он в то время находился в отставке. Но после лермонтовской дуэли ему пришлось снова надеть военный мундир. Это наказание за участие в дуэли присудил Столыпину Николай I. Тогда же, в 1840 г., Столыпин уехал на Кавказ, служил там в Нижегородском полку, участвовал в Чеченской экспедиции».

Арест Эрнеста Баранта российским властям был не нужен. Как раз тогда резко обострились отношения между Санкт-Петербургом и Парижем. Именно в марте 1840 г. король Луи-Филипп затеял дело с переносом в Париж с острова Святой Елены праха Наполеона I Бонапарта. Николай I поначалу воспринимал данную акцию чуть ли не как личное оскорбление. Это уже значительно позже по его распоряжению во Францию был отправлен вишневый карельский гранит, из которого сделан знаменитый ныне саркофаг императора в крипте собора Святого Людовика при Доме Инвалидов.

Судебное дело относительно сына французского посла в таких условиях грозило разрывом дипломатических отношений. Поэтому Баранту-старшему через графа Нессельроде было передано о нежелательности дальнейшего пребывания его сына в России.

Однако Эрнест Барант не спешил покинуть Россию. Он разъезжал по столичным салонам и жаловался, будто Лермонтов вовсе не стрелял в воздух и что все показания Михаила Юрьевича ложны. Неожиданностью для француза стало обращение к нему графа Александра Владиславовича Браницкого (1819–1864), младшего брата участника «кружка шестнадцати» (отметим — человека штатского, а потому военному суду не подлежавшего), который по просьбе Михаила Юрьевича пригласил Баранта к арестанту на Арсенальную гауптвахту. Отказаться не было никакой возможности. Встреча состоялась 22 марта. Караул не имел права допускать ее, но Лермонтов вышел в коридор якобы «по нужде». Разговор этот был зафиксирован со слов поэта в материалах следственного дела.

— Правда ли, что вы недовольны моим показанием? — спросил Лермонтов.

— Точно, и я не знаю, почему вы говорите, что стреляли на воздух, не целя, — заюлил Барант.

— По двум причинам, — отвечал Михаил Юрьевич. — Во-первых, потому, что это правда; во-вторых, потому, что я не вижу нужды скрывать вещь, которая не должна быть вам неприятна, а мне может служить в пользу. Если вы недовольны этим моим объяснением, то когда я буду освобожден и когда вы возвратитесь в Россию, я готов буду вторично с вами стреляться, если вы того пожелаете.

Вновь драться Барант не пожелал, а посему был совершенно удовлетворен объяснением поэта. Он при двух свидетелях отказался от своих претензий и уехал.

Нельзя сказать, что положение Лермонтова на гауптвахте было исключительно суровым. Как написал 15 марта 1840 г. посетивший его накануне В. Г. Белинский в Москву В. П. Боткину, Лермонтов, будучи в заключении, «читает Гофмана, переводит Зейдлица и не унывает»[202]. Все это время поэт работал. Подготовил к изданию свой первый и единственный прижизненный поэтический сборник, написал стихотворения «Воздушный корабль», «Соседка», «Журналист, читатель и писатель», предположительно «Пленный рыцарь».

Общество в целом было на стороне Михаила Юрьевича. Недаром в том же письме В. П. Боткину В. Г. Белинский сообщил: «Государь сказал, что если бы Лермонтов подрался с русским, он знал бы, что с ним сделать, но когда с французом, то три четверти вины слагается». Предполагали, что дуэлянты будут прощены либо в связи с Пасхой, либо в честь именин императрицы Александры Федоровны (23 апреля).

Однако повторный вызов, о котором рассказал сам подследственный, значительно осложнил положение поэта. Мать Баранта обратилась с жалобой к командиру гвардейского корпуса: дескать, арестованный Лермонтов призвал ее сына к себе и снова вызывал его на дуэль. Прибавилось новое дело — о побеге из-под ареста и вторичном вызове. Потому первичный суд приговорил Лермонтова к лишению чинов и прав состояния! Затем началась волокита по обжалованию приговора. В итоге все тот же, что и в деле о гибели Пушкина, генерал-аудитор Адам Иванович Ноинский подписал подсказанное ему решение: «…принимая во внимание: а) то, что он, приняв вызов де Баранта, желал тем поддержать честь русского офицера; б) дуэль его не имела вредных последствий; в) выстрелив в сторону, он выказал тем похвальное великодушие; и г) усердную его службу, засвидетельствованную начальством… приговорил: выдержать поручика Лермонтова в крепости на гауптвахте три месяца, а потом перевести в один из армейских полков тем же чином».

13 апреля приговор поступил на конфирмацию (утверждение) царю. Николай I наложил резолюцию: «Поручика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк[203] тем же чином… В прочем быть по сему». И его же рукой добавлено: «Исполнить сего же дня». Когда военный министр светлейший князь Александр Иванович Чернышев (1786–1857) поинтересовался, а как быть с трехмесячным заключением в крепости, царь ответил, что переводом в Тенгинский полк он желает ограничить наказание Лермонтова.

Поплатилась Тереза фон Бахерахт: ее вынудили навсегда покинуть Россию.

Отъезду поэта в ссылку предшествовало важное событие.

Барант-младший убыл в Париж 23 марта, однако родители дуэлянта немедля начали хлопотать о его возвращении. Для этого требовалось признание Михаила Юрьевича в том, что на следствии он дал ложные показания о выстреле в сторону. Получить такое признание взялся друг семьи Барантов, шеф жандармов А. Х. Бенкендорф. До сего времени Бенкендорф покровительствовал поэту из уважения к его бабушке Елизавете Алексеевне Арсеньевой (1773–1845), урожденной Столыпиной. В этот раз Лермонтов решил искать поддержку у шефа гвардии, великого князя Михаила Павловича.

В письме высочайшей особе он, в частности, заявил: «Ваше Императорское Высочество позволите сказать мне со всею откровенностью: я искренно сожалею, что мое показание оскорбило Баранта; я не предполагал этого, не имел этого намерения, но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо, сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин, подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю на воздух, что и подтвердит он сам. Чувствуя в полной мере дерзновение мое, я, однако, осмеливаюсь надеяться, что Ваше Императорское Высочество соблаговолите обратить внимание на горестное мое положение и заступлением Вашим восстановите мое доброе имя во мнении Его Императорского Величества и Вашем»[204].

Отозвавшись на просьбу брата, император намекнул Бенкендорфу оставить поручика в покое. Граф исполнил волю царя, но поддержку шефа жандармов Михаил Юрьевич потерял навсегда. Это дало повод ряду лермонтоведов утверждать, что ненависть Николая I к опальному поэту всячески подогревалась и раздувалась Бенкендорфом, а ряд аналитических выводов, сделанных императором в письмах по поводу творчества Михаила Юрьевича, якобы является пересказом слов хитрого шефа жандармов.

5

Однако положение ссыльного усугубили иные события. Императрица Александра Федоровна тайно завидовала тому авторитету, который имела в свое время в обществе императрица Елизавета Алексеевна. Особенно ее волновали отношения предшественницы с А. С. Пушкиным. Хотелось Александре Федоровне иметь подобного поэта и при своей особе. Выбор ее пал на Михаила Юрьевича.

С января 1839 г. императрица все чаще начала упоминать о Лермонтове в своих дневниках и в переписке. Кстати, уже давно существует ничем не подтвержденная традиция рассказывать о том, как в маскараде в ночь на 1 января 1840 г. Александра Федоровна, будучи инкогнито, пыталась лично пообщаться с поэтом, но Михаил Юрьевич лишь надерзил императрице да еще повел себя нетактично, начав ее «преследовать» по залу. Будто именно об этом событии повествует стихотворение «Как часто пестрою толпою окружен…», опубликованное в первой книжке журнала «Отечественные записки» за 1840 г. Лермонтоведы давно опровергли[205] эту нелепую историю, но она так нравится читателям, что продолжает кочевать из издания в издание.

Однако нельзя отрицать и другое. Александра Федоровна была встревожена дуэлью Лермонтова и Баранта, и се симпатии явно были на стороне поэта. Об этом свидетельствуют и ее дневниковые записи, и записки придворным, даже письмо сыну Александру Николаевичу. Защитить Михаила Юрьевича от ссылки на Кавказ императрица, тогда уже утратившая последние возможности влиять на мужа, была не в силах. Но она все-таки предприняла попытку вызволить Лермонтова с Кавказа. Правда, этим лишь навлекла на поэта еще более суровую опалу!

Весной 1840 г. Александра Федоровна выехала в Пруссию, к своему смертельно больному отцу королю Фридриху-Вильгельму III (1770–1840). С собою она взяла роман «Герой нашего времени» и по прочтении пришла от него в восторг. В июне на похороны скончавшегося короля в Берлин приехал лично Николай I, глубоко уважавший тестя. В Россию император возвращался морем, а Александра Федоровна еще оставалась в Германии, чтобы пройти лечебный курс в Эмсе. В дорогу она дала мужу роман Лермонтова и очень просила императора непременно с ним познакомиться. Николай пообещал сделать это самым скорым образом.

12 июня 1840 г. в обществе графа А. Х. Бенкендорфа и графа А. Ф. Орлова[206] царь отплыл на пароходе «Богатырь» в Россию. На борту «Богатыря» и произошли роковые события, окончательно решившие судьбу Михаила Юрьевича Лермонтова, — в течение двух дней путешествия царь внимательно прочитал «Героя нашего времени».

Знаменитое письмо[207] Николая I императрице Александре Федоровне от 13–14 (25–26) июня 1840 г. по поводу лермонтовского романа, бесспорно, вошло в классическое наследие русской литературной критики. Впервые в отечественной истории глава государства, один из достойнейших государственников российской монархии дал точную аргументированную характеристику классическому произведению национальной литературы с позиций государственных и общественных интересов, а не индивидуалистических вкусов. Он фактически определил критерии единственно возможного государственного подхода к литературному творчеству вообще и к писателю как личности в частности. Кстати, именно этими критериями впоследствии (сознательно или интуитивно — мы не знаем) руководствовался и И. В. Сталин.

Император четко поставил вопрос об ответственности, прежде всего о нравственной ответственности писателя перед обществом и государством. Не менее важным, с его точки зрения, является и соотношение данного человеку свыше таланта, даже гения, и того, на что этот талант (гений) употреблен, поскольку выбор здесь целиком во власти человека-творца. С точки зрения Николая I, для общества основополагающим критерием должно быть не то, сколь прекрасным создано данное произведение, сколь совершенны его формы, восхитительны образы и мудры рассуждения, но прежде всего то, какие нравственные цели преследует оно в конечном итоге. Другими словами, царь отверг столь возлюбленный нынешней интеллигенцией девиз: «Красота спасет мир», сделав упор на том, что красота красоте рознь: что есть блистательно созданные творения, которые «ожесточают характер», герои которых «производят болезненное действие, потому что в конце концов начинаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям». Исходя из сказанного, император задался вопросом: «Какой же это может дать результат? Презрение и ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле?» Отвечая на всю совокупность вопросов, возникших у него при чтении «Героя нашего времени», Николай I с позиции государственника (отметьте, не литературного критика или в целом озабоченного лишь собственным эгоистичным мнением интеллигента, но именно государственника — защитника интересов государства, управляющего и обязанного сберегать общество!) вынес окончательный приговор тому, как поручик (не писатель, не поэт, а русский офицер, призванный сберегать Отечество — Православие, народ и самодержавие) Лермонтов пользует данный ему Богом гений: «Жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора».

Со времени прочтения романа император окончательно пришел к мнению, что Михаил Юрьевич есть глубоко безнравственный, бесчестный человек. Отныне о возвращении поэта из ссылки и разговора быть не могло, Лермонтова держали бы на Кавказе до последнего издыхания, подобно тому как усох душой и телом на берегах сурового Понта великий Овидий, презренный римскими императорами за безнравственность!

Первым, кому в России досталось тогда от императора «на орехи», видимо, оказался великий князь Михаил Павлович — за покровительство Лермонтову в его конфликте с Бенкендорфом. Великий князь в меценаты поэту никогда не стремился, а после императорского разноса стал со временем злейшим врагом Михаила Юрьевича. Это ему принадлежит высказывание по поводу «Демона»: «Был у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Только я никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли духа зла или же дух зла — Лермонтова»[208].

Невозможно удержаться от смеха, когда читаешь возмущения отечественных литературоведов, особенно современных, по поводу частного письма Николая I. Главное в этих преисполненных негодования обличениях: кто он такой, этот Николай I? Как посмел «прапорщик на престоле» с его солдафонскими мозгами иметь мнение о творчестве, не то что порицать создание величайшего национального гения? При этом используются древние (и весьма гнусные) приемы демагогов — выдирают из текста письма удобные для «обличений» клочья и одновременно старательно размахивают (к месту и не к месту) именем трагически погибшего поэта. Наиболее распространенный аргумент обличителей: император сам переспал чуть ли не со всеми фрейлинами двора, ему ли, развратнику, вообще рассуждать о нравственной стороне произведений непревзойденного Лермонтова?!

Отвечая на эти вопросы, прежде всего подчеркну: Николай I заслуженно входит в немногочисленный ряд выдающихся государственников, кто создавал и хранил ту Россию, которую в XX в. мы развалили — вначале в незначительной степени большевики, а окончательно и бесповоротно разодрали страну на националистические ошметки во имя личной наживы нынешние буржуазные демократы и прежде всех обслуживающая их либеральная интеллигенция. Спрашивается, кому, как не государственнику, сознающему свою ответственность перед возглавляемым им народом, давать оценку творчеству современного ему писателя с позиций созидательной ценности произведений этого писателя для духовного укрепления российского общества? Тем более что оценка эта была дана в частном письме, дана честно, четко, с разъяснением позиций и со знанием дела.

Еще комичнее выглядят рассуждения критиков о нравственном и безнравственном, если учесть, что в XVIII — первой половине XIX в. в этих понятиях доминировали прежде всего вера в Бога, верность государю и долг перед Отечеством. Все прочее, в том числе и интимная жизнь человека, были вторичны и относились скорее к области бытовой морали. И «Герой нашего времени», и в еще большей степени «Демон» для своей эпохи были произведениями аморальными (о «Маскараде» вообще умолчим), они только подтверждали, что сокрытие Михаилом Юрьевичем от начальства факта дуэли с Барантом случилось не по вине молодого легкомыслия или из-за правомерных опасений офицера за свое будущее, но в первую очередь по причине злостной, глубоко укоренившейся в Лермонтове безнравственности в целом.

И здесь мы подходим к главному, напрямую Николаем I не сказанному, но буквально сквозящему в каждой строке его письма. Помните, В. И. Ленин назвал роман «Анна Каренина» зеркалом русской революции? Он имел в виду, что в романе как нельзя ярче вырисовалась картина всепоглощающего нравственного разложения отечественной аристократии, дворянства и интеллигенции в целом, а это неизбежно вело к единственному исходу — к народной революции. Но виновен ли был в этом лично Лев Толстой? То, что писатель сам был частью этой аристократии и этой интеллигенции и нес в себе все пороки современного ему общества, вовсе не означает, что он не имел права хотя бы косвенно признать неизбежность великой смуты (им же в числе многих прочих спровоцированной). К тому же Лев Толстой создавал свой шедевр уже на завершающем этапе существования императорской России, в преддверии катастрофы.

Но первым романом — зеркалом русской революции — бесспорно следует признать «Героя нашего времени»! Это был роман-предчувствие, роман-сирена о том, что разложение правящей элиты России принимает катастрофический, необратимый характер. При этом Лермонтов неотвратимо был частью этой порочной элиты общества, и требовать от него иного подхода в своих творениях никто не имеет права. Недаром поэт в предисловии к роману сказал: «… Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека; это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии…» Точно так же и теми же пороками был болен и сам Лермонтов — родное дитя своей общественной среды. Более того, восторг читателей — современников писателя по поводу лермонтовского романа во многом является свидетельством всеохватывающей деградации и морального разложения правящего класса России уже в 1840-х гг.!

Император же, как государственник, неизбежно требовал от творца не творчества, а агиток за нравственность! И это тоже следует понять и не осуждать. Здесь мы опять же приведем пример из истории Древнего Рима — трагедия Октавиана Августа, боровшегося за нравственность аристократии во имя спасения этой же аристократии: борьба эта потерпела сокрушительное поражение, и Рим в конце концов пал, преданный и загубленный собственными аристократами.

Интуитивно Николай I уловил подспудный смысл «Героя нашего времени», но одновременно почувствовал собственное бессилие перед надвигавшейся развязкой, тщетность своих попыток противостоять ей… А потому автор романа стал для императора знаковой фигурой его могущественного бессилия перед грядущим. Вскоре Крымская война подтвердила правоту Лермонтова.

Уже после гибели поэта мнение Николая I о «Герое нашего времени» и Лермонтове поддержала его старшая сестра, герцогиня Веймарская Мария Павловна[209], блистательная покровительница великого Гете. В частности, она написала императрице-ятровке:

«Его роман отмечен талантом и даже мастерством, но если и не требовать от произведений подобного жанра, чтобы они были трактатом о нравственности, все-таки желательно найти в них направление мыслей или намерений, которое способно привести читателя к известным выводам. В сочинении Лермонтова не находишь ничего, кроме стремления и потребности вести трудную игру за властвование, одерживая победу посредством своего рода душевного индифферентизма, который делает невозможной какую-либо привязанность, а в области чувства часто приводит к вероломству. Это — заимствование, сделанное у Мефистофеля Гете, но с тою большой разницей, что в «Фаусте» диавол вводится в игру лишь затем, чтобы помочь самому Фаусту пройти различные фазы своих желаний, и остается второстепенным персонажем, несмотря на отведенную ему большую роль. Лермонтовский же герой, напротив, является главным действующим лицом, и, поскольку средства, употребляемые им, являются его собственными и от него же и исходят, их нельзя одобрить»[210].

Александра Федоровна вынуждена была отступить и признать безнравственность самых популярных тогда произведений писателя — «Героя нашего времени» и «Демона». Но императрица видела и другое: Михаил Юрьевич одновременно был и величайшим духовным поэтом России. Недаром она переписал к себе в дневник и не раз цитировала уже названную выше «Молитву»:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Масштаб лермонтовской духовной поэзии стал понятен после публикации его стихотворений из записной книжки князя Одоевского. Только тогда поэт предстал пред Россией во всей необъятной мощи своего духовного величия. Императрица оказалась права, но слишком поздно пришло подтверждение ее правоты. Темная сторона души поэта, воплощенная словом в образе Григория Александровича Печорина, погубила своего творца.

6

Как же развивались дальнейшие события?

Между 3–5 мая 1840 г. поэт выехал в ссылку. По дороге Лермонтов на месяц задержался в Москве, где 9 мая присутствовал на праздновании именин Николая Васильевича Гоголя. Тогда же он познакомился с Ю. Ф. Самариным, Аксаковыми, князем A.B. Мещерским и др. Любопытно, что в течение этого месяца в Москву подтянулись или проследовали через нее к местам боевых действий все отправившиеся на Кавказ участники «кружка шестнадцати».

10 июня Михаил Юрьевич прибыл в Ставрополь, где располагалась главная квартира командующего войсками Кавказской линии, прославленного героя антинаполеоновских войн и Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. генерала-адъютанта Павла Христофоровича Граббе (1789–1875). Год назад, в 1839 г., началась война против имама Шамиля (1797–1871), в связи с чем под началом Граббе был сформирован особый отряд из войск, расположенных в Северном Дагестане и в Чечне, — он получил название «Чеченский отряд». Во главе его поставили генерал-лейтенанта Аполлона Васильевича Галафеева (1793–1853). Сразу по прибытии Михаил Юрьевич Лермонтов был назначен адъютантом Чеченского отряда. В 1840 г. он принял участие в двух больших походах: с 6 по 14 июля в Малую Чечню и с 27 сентября по 18 октября — в Большую Чечню.

Во время первого похода 11 июля 1840 г. на опушке Гехинского леса произошло знаменитое сражение при Валерике — «речке смерти». Во время боя Лермонтов обязан был наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда о ее успехах. Это было очень опасное поручение, поскольку наблюдатель постоянно находился в зоне обстрела неприятеля. В своем докладе начальству Галафеев отметил, что Лермонтов, «несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

За свои действия в сражении при Валерике Михаил Юрьевич был представлен к ордену Святого равноапостольного князя Владимира 4-й степени, который очень высоко ценился в российских войсках, выше шел только орден Святого Георгия. Однако в столице ссыльному в награде было отказано.

Как известно, под впечатлением от этого сражения поэт создал чудесную поэму-стихотворение «Валерик», посвященную его возлюбленной в прошлом Варваре Александровне Лопухиной (в замужестве Бахметевой) (1815–1851):

Я к вам пишу случайно; право

Не знаю как и для чего.

Я потерял уж это право.

И что скажу вам? — ничего

Что помню вас? — но, Боже правый,

Вы это знаете давно;

И вам, конечно, все равно.

По окончании экспедиции Лермонтов был отправлен в Пятигорск — отдохнуть и подлечиться. Там, заехав в Кисловодск, он познакомился с женою французского консула в Одессе Аделью Омер-де-Гелль (1817–1871), писательницей, поэтессой и путешественницей. Случился легкий флирт, имевший любопытное продолжение.

Сразу после возвращения в действующую армию Лермонтов принял участие в экспедиции генерала Галафеева в Большую Чечню. В этот раз он командовал небольшим отрядом охотников, который прозвали Лермонтовским отрядом. «Эта команда головорезов, рыская впереди главной колонны войск, открывала присутствие неприятеля; как снег на голову, сваливалась на аулы чеченцев и, действуя исключительно холодным оружием, не давала никому пощады…»[211] Как подчеркивали очевидцы, Лермонтов «даже в походах… никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появляясь там, где ей вздумается, в поисках самых опасных мест».

По окончании этой экспедиции Михаил Юрьевич был представлен к награде золотою саблею с надписью: «За храбрость». В ней поэту тоже было отказано, правда, об этом он уже не узнал, поскольку окончательный отказ был дан 30 июня 1841 года.

18 октября непосредственное командование Чеченским отрядом принял на себя генерал-адъютант П. Х. Граббе, и уже в конце октября Лермонтов, получив отпуск, тайно выехал в Крым — в Мисхор, чтобы провести время в обществе Омер-де-Гелль. От командования эта история была скрыта.

Конец 1840 г. Михаил Юрьевич встретил в Ставрополе, где той зимою собрался весь цвет армейской молодежи на Кавказе. Так начался последний год земной жизни поэта.

7

В середине января 1841 г. Лермонтов с великим трудом вновь получил отпуск — по ходатайству бабушки, которая уверяла императора, что тяжко больна и хотела бы проститься с внуком. Поэт же надеялся добиться в Петербурге отставки и покончить с армейскими делами.

Приезд Михаила Юрьевича в столицу сразу начался с большого скандала. На другой же день по прибытии — 9 февраля — его пригласили на вечернюю часть масленичного бала к графине Александре Кирилловне Воронцовой-Дашковой (урожденной Нарышкиной) (1818–1856). Фактически это были просто танцы, на которые собралось около 600 человек. Великой неожиданностью для всех стал приезд на вечернюю часть императрицы — Александра Федоровна уже давно никуда не выезжала по причине дурного самочувствия. Но самым ошеломляющим было то, что сопровождал супругу лично Николай I.

«Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал», — написал о случившемся Лермонтов. Император сразу же заметил ссыльного поручика, возмутился его присутствием и высказался по этому поводу бедняге Михаилу Павловичу, который в свою очередь уже на дух не переносил Михаила Юрьевича. Для обоих Романовых «развратник» на великосветском балу оказался все равно что красная тряпка для быка: император то и дело бросал яростный взор на опростоволосившегося офицера, а тот делал хорошую мину при плохой игре. Биографы все время пытаются представить дело так, будто ссыльный не имел права явиться пред очи монарха. И это тоже имело значение, но главное — Лермонтов был автором «Героя нашего времени» и «Демона»!

Недоброжелатели, в первую очередь Бенкендорф, немедля стали нашептывать Николаю I, что Лермонтов неисправим. И император согласился, однако из уважения к старушке Арсеньевой и к героям Кавказа высылать поэта прочь не стал. Лермонтов провел в Петербурге три месяца! Как записала позднее поэтесса графиня Евдокия Петровна Ростопчина (урожденная Сушкова) (1811–1858), «три месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять в этой дружественной обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости»[212].

Все радости закончились, когда 13 апреля поручика Лермонтова вызвал к себе дежурный генерал Главного штаба Петр Андреевич Клейнмихель (1793–1869) и приказал в 48 часов покинуть столицу! Михаил Юрьевич был потрясен, поскольку пребывал в надежде выйти в отставку. С этого времени поэта не оставляла мысль, что живым обратно в Петербург он более не вернется. С бабушкой Лермонтов так и не простился — старушка не смогла приехать в столицу из деревни по причине зимне-весеннего бездорожья.

Прощаясь, князь Владимир Федорович Одоевский, автор знаменитого «Городка в табакерке», дал Лермонтову большую записную книгу с дарственной надписью: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил ее сами всю исписанную. Князь В. Одоевский, 1841, Апреля 13-е, СПБург». Книгу Одоевскому вернули 30 декабря 1843 г. другие люди, она была полна бессмертных шедевров русской поэзии, в том числе и духовной: «Выхожу один я на дорогу…», «Пророк», «Спор», «Сон», «Утес», «Они любили друг друга…», «Тамара», «Свиданье», «Дубовый листок оторвался…», «Нет, не тебя так пылко я люблю…», «Морская царевна»…

Существует предание, будто накануне отъезда Михаил Юрьевич посетил ту самую Александру Филипповну Кирхгоф, которая нагадала Пушкину гибель на 37-м году жизни от руки белого человека. Лермонтов якобы хотел узнать: дадут ли ему отставку? Кирхгоф ответила, что скоро его ожидает иная отставка, после которой он уже ничего желать не будет и в Петербург не вернется.

14 апреля 1841 г. Михаил Юрьевич Лермонтов выехал на Кавказ. Позднее, 30 июня 1841 г., в связи с отказом в награде вослед ссыльному было направлено распоряжение императора: «… дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».

8

Прежде всего возникает вопрос: как М. Ю. Лермонтов оказался в Пятигорске? Ведь ему и Столыпину (Монго) — они возвращались вместе — было строго предписано прямым ходом явиться в полк — в Ставрополь, а оттуда в Темир-Хан-Шуру[213]. Об этом не раз говорил знакомым и написал бабушке сам поэт.

Фактически Лермонтов и Столыпин (Монго) дезертировали. Как это произошло, впоследствии описал очевидец, ремонтер Борисоглебского уланского полка Петр Иванович Магденко (1817 или 1818 — после 1875), который лично подал им идею прогуляться в Пятигорск и даже подвез в своей коляске.

«На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему, — быстро спросил Лермонтов, — там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нечего, ничто нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо заметить, что Пятигорск отстоял от Георгиевского на расстоянии сорока верст, по тогдашнему — один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им — в другую.

Столыпин сидел, задумавшись. «Ну, что, — спросил я его, — решаетесь, капитан?» — «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон, — говорил он, указывая на стол, — наша подорожная, а там инструкция — посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился, и, признаться, очень о том сожалею.

Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнес повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск! — С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: — Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом — едем в отряд; если решеткой — едем в Пятигорск. Согласен?»

Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решеткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! Позвать людей, нам уже запрягли!» Люди, два дюжих татарина, узнав, в чем дело, упали перед господами и благодарили их, выражая непритворную радость. «Верно, — думал я, — нелегка пришлась бы им жизнь в отряде».

Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом, как снег, белье и халатах. Лермонтов был в шелковом, темно-зеленом с узорами халате, опоясанный толстым снурком с золотыми желудями на концах. Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину: «Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найтаки, чтоб послали за ним».

Именем этим Лермонтов приятельски называл старинного своего хорошего знакомого, а потом скоро противника, которому рок судил убить надежу русскую на поединке»[214].

Итак, 23 мая 1841 г. поэт самовольно прибыл в Пятигорск и добился разрешения задержаться для лечения на минеральных водах. П. А. Висковатый записал: «Тотчас по приезде Лермонтов стал изыскивать средства получить разрешение остаться в Пятигорске. Он обратился к услужливому и «на все руки ловкому» Найтаки, и тот привел к нему писаря из Пятигорского комендантского управления Карпова, который заведывал полицейскою частью (в управлении тогда сосредоточивались полицейские дела) и списками вновь прибывающих в Пятигорск путешественников и больных… Он составил рапорт на имя пятигорского коменданта, в котором Лермонтов сказывался больным. Комендант Ильяшенков распорядился об освидетельствовании Михаила Юрьевича в комиссии врачей при Пятигорском госпитале. «Я уже раньше, — рассказывал нам г. Карпов, — обделал дельце с главным нашим лекарем, титулярным советником Барклай-де-Толли». Лермонтов и Столыпин были признаны больными и подлежащими лечению минеральными ваннами».

На попытки все-таки отправить поручика в полк или в другой госпиталь Михаил Юрьевич представил справку следующего содержания:

«Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев сын Лермонтов, одержим золотухою и цынготным худосочием, сопровождаемых припухлостью и болью десен, также изъязвлением языка и ломотою ног, от каких болезней г. Лермонтов, приступив к лечению минеральными водами, принял более двадцати горячих серных ванн, но для облегчения страданий необходимо поручику Лермонтову продолжать пользование минеральными водами в течение целого лета 1841 года: остановленное употребление вод и следование в путь может навлечь самые пагубные следствия для его здоровья.

В удостоверение чего подписью и приложением герба моей печати свидетельствую, гор. Пятигорск, июня 15-го 1841 года.

Пятигорского военного госпиталя ординатор, лекарь, титулярный советник Барклай-де-Толли».

Начальству пришлось смириться.

Первоначально Лермонтов и Столыпин сняли домик в Пятигорске, у Верзилиных. В начале июля, оставив за собой жилье в Пятигорске, поэт одновременно снял себе домик в Железноводске и с этого времени жил то там, то там.

В Пятигорске Лермонтов нашел общество прежних знакомых, в их числе старинного своего приятеля по Школе юнкеров Николая Соломоновича Мартынова (1816–1876), с семьею которого он уже много лет дружил.

Компания молодых офицеров, в том числе Лермонтов и Мартынов, часто собиралась в доме генеральши Марии Ивановны Верзилиной. Об этой семье следует сказать особо. Генерал-майор Петр Семенович Верзилин (1793–1848) — соратник Ермолова, в течение семи лет был наказным атаманом Кавказского линейного войска, но в 1839 г. его направили в Варшаву, под начало Паскевича. Семья генерала осталась в Пятигорске. Верзилин вторым браком был женат на Марии Ивановне (1798–1848), урожденной Вишневецкой, в первом браке Клингенберг. У каждого из супругов имелись дочери от первого брака: Аграфена Петровна (в замужестве Дикая) (1822–1901) — у Петра Семеновича и Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей) (1815–1891) — у Марии Ивановны. У Верзил иных была также общая дочь Надежда Петровна (в замужестве тоже Шан-Гирей, сестры были замужем за родными братьями — троюродными братьями Лермонтова) (1826–1863). Лермонтов с Верзилиными был знаком давно, еще со времен первой поездки с бабушкой на воды. В десятилетнем возрасте он влюбился в Эмилию Клингенберг, которая в 1840-х гг. называлась в обществе не иначе как «Розой Кавказа».

Старшие девицы были на выданье, Эмилия даже пересидела в девках (по причинам непристойного поведения), а потому в доме Верзилиных часто устраивались вечеринки для молодых офицеров. С 1841 г. в них стала принимать участие и шестнадцатилетняя Надежда, у которой сразу нашлось много ухажеров.

Михаил Юрьевич и Мартынов ухаживали за Эмилией Александровной. Она-то и описала ссору, свидетельницей которой стала: «Лермонтов жил больше в Железноводске, но часто приезжал в Пятигорск. По воскресеньям бывали собрания в ресторации, и вот именно 13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин и порешили не ехать в собранье, а провести вечер дома, находя это и приятнее, и веселее. Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что и в этот вечер он продолжал свои поддразнивания… Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин[215], который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык qui mieux mieiix[216]. Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно… Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его montagnard au grand poignard[217]. (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал.) Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: «Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах», — и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: язык мой враг мой, М. Ю. отвечал спокойно: «Се n’est rien; demain nous serons bons amis»[218]. Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора. На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. После уж рассказывали мне, что когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: «Что ж, на дуэль, что ли вызовешь меня за это?» Мартынов ответил решительно: «Да», — и тут же назначили день. Все старания товарищей к их примирению оказались напрасными. Действительно, Лермонтов надоедал Мартынову своими насмешками; у него был альбом, где Мартынов изображен был во всех видах и позах»[219].

9

Причины дуэли со слов участников видятся столь мелкими, что мало кто верит в честность свидетелей. Ныне существует несколько версий причин трагедии, но ни одна из них не может быть признана доказанной стопроцентно.

1. Мартынов на следствии показал: «С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет… На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец». На эту же причину указали и большинство свидетелей.

Действительно, у Лермонтова был такой порок — оказавшись в обществе, он непременно должен был найти «жертву», над которой всячески подтрунивал и подшучивал, попросту говоря — издевался. «Жертвы» периодически менялись. Отметим, что часто шутки поэта были далеко не безобидными. Как это свойственно людям с подобными склонностями, сам поэт схожих издевок над собой не переносил — бесился и никогда не забывал.

Летом 1841 г. поэт выбрал себе в «жертвы» Николая Мартынова, о чем ярко рассказала в приведенном выше отрывке Э. А. Клингенберг.

Мартынов первое время пытался отшучиваться[220], но где ему было соперничать с гениальным поэтом! В дальнейшем бедняга уже не столь добродушно реагировал на лермонтовские остроты и карикатуры. Издевки под видом дружеского подтрунивания продолжались, пока Мартынов не сорвался и вызвал Лермонтова на дуэль.

Целый ряд дотошных исследователей не верит в данную версию и считает ее ложной, — слишком многое говорит в пользу того, что большинство показаний на следствии давалось с целью облегчить вину участников дуэли и свалить ее на погибшего.

2. Один из секундантов — Глебов — на следствии заявил: «Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова на счет Мартынова, который, как говорил мне, предупреждал несколько раз Лермонтова…» Но позднее Глебов сообщал, что дуэль произошла по причине оскорбления Михаилом Юрьевичем сестры Мартынова Натальи Соломоновны[221] (1819 —?). Сам Мартынов с 1850-х гг. тоже стал придерживаться именно этой версии, вторили Николаю Соломоновичу и близкие к его семье люди.

Действительно, согласно некоторым источникам, в 1837 г. Лермонтов неудачно сватался к Наталье Соломоновне — ему отказали, но дружеские отношения при этом нарушены не были[222]. Поскольку случилась сия история в Пятигорске, где Мартыновы как раз проводили лето, а поэт направлялся в отряд, в котором тогда служил Николай Соломонович, его мать и сестры передали с Михаилом Юрьевичем письма для сына и брата. Пакет с письмами пропал, по крайней мере, так заявил Лермонтов — будто по пути его обворовали. Имеются сторонние свидетельства, что в расположение поэт приехал тогда вообще без каких-либо вещей. Но мать Мартынова Елизавета Михайловна (1783–1851) написала сыну, что Михаил Юрьевич, скорее всего, сам вскрыл письма, чтобы выяснить причины отказа ему в руке Натальи. Дело в том, что, помимо писем, в пакет вложили 300 рублей, но ни Лермонтову, ни самому Мартынову об этом не сообщили. Приехав в отряд, Михаил Юрьевич отдал Мартынову 300 рублей и рассказал о воровстве и пропаже пакета с письмами. Впрочем, все это случилось (если случилось) в 1837 г., и никто особых обид не питал, хотя Елизавета Михайловна и заявляла, что Лермонтов ей неприятен. Зато сестры Мартынова Наталья и Юлия[223] с удовольствием бывали в обществе поэта и всегда принимали его.

Нельзя не упомянуть и о том, что в старости Мартынов рассказал своему приятелю доктору Пирожкову именно историю с распечатанным письмом как главную причину дуэли. Ведущие лермонтоведы объявили это заявление лживым.

Имеется также ничем не подтвержденная версия, будто накануне дуэли Лермонтов нарисовал гадкую карикатуру на сестру Мартынова.

3. После гибели Лермонтова по Пятигорску распространился слух, будто дуэлянты соперничали из-за женщины: либо из-за Э. А. Клингенберг, либо из-за Н. П. Верзилиной. Специалисты давно опровергли эту сплетню.

4. Совсем романтичные версии современников, поддержанные некоторыми литературоведами: будто Мартынов прочитал «Героя нашего времени» и узнал себя в Грушницком из «Княжны Мери»; иная вариация — Мартынов узнал свою сестру Наталью либо в образе княжны Мери, либо в образе Веры. Он был возмущен таким «глумлением» и решил отомстить.

5. Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль и убил его не по своей воле, а выполняя волю высокопоставленных недоброжелателей поэта. Якобы указание покончить с Михаилом Юрьевичем он получил из пятигорского салона генеральши Мерлини. Первым такое предположение выдвинул в конце XIX в. военный историк и один из первых биографов поэта Петр Кузьмич Мартьянов (1827–1899)[224]. Эти предположения весьма сомнительны.

Генерал Станислав Демьянович Мерлини (Мерлиний) (1775–1833), поляк по происхождению, служил в русской армии с 1798 г., участвовал в антинаполеоновских войнах, с 1810 г. командовал различными воинскими подразделениями на Кавказе. В 1827 г. вышел в отставку и поселился в Пятигорске, где благополучно и скончался. Лермонтов его вообще не знал. Вдова генерала Екатерина Ивановна Мерлини (обычно ее называли Мерлина) (1793–1858) была женщиной неординарной, примечательной. Достаточно уже того, что она и ее супруг стали прототипами семьи капитана Миронова в пушкинской «Капитанской дочке».

Особую известность получила Екатерина Ивановна, когда героически участвовала в обороне Кисловодска во время черкесского набега 24 сентября 1836 г. По тревоге она первой явилась в крепость верхом по-казачьи, с шашкой и нагайкой и организовала оборону артиллерией так, что горцы бежали прежде, чем подошла помощь казаков. За этот подвиг Николай I наградил генеральшу Мерлини бриллиантовыми браслетами и фермуаром с георгиевскими крестами. У Мерлини были богатые имения в Кисловодске и Пятигорске. Салон генеральши являлся центром светской жизни на Водах.

Предполагают, что Екатерина Ивановна состояла на службе в III Отделении.

Мартьянов выдвинул версию, будто генеральша отчего-то возненавидела Лермонтова, и при ее салоне сложился целый кружок мерлинистов, составивших заговор с целью убить Михаила Юрьевича. Один из вариантов этой версии: Мерлини получила приказ на ликвидацию поэта от самого Бенкендорфа или даже Николая I. Зачем первым людям государства сдался Лермонтов, объяснить никто не может.

Как бы там ни было, но один из наиболее авторитетных в широкой публике лермонтоведов второй половины XX столетия Ираклий Луарсабович Андроников (1908–1990) утверждал, что последняя дуэль Лермонтова — результат политического заговора, инспирированного царем при участии Бенкендорфа, жандармского полковника Кушинникова и пятигорской генеральши Мерлини — тайного агента III Отделения. Эта точка зрения неоднократно опровергалась уже в наше время.

Диссонансом версии Андроникова звучат слова профессора Дерптского университета П. А. Висковатого о том, что Лермонтов в свой последний приезд в Пятигорск быстро довел ситуацию до состояния, когда «некоторые из влиятельных личностей из приезжающего в Пятигорск общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит ядовитую гадину. (Выражение, которым клеймили поэта многие.)»[225].

Доподлинно известно, что в 1841 г. кто-то действительно очень хотел втянуть Михаила Юрьевича в дуэль. Кто эти люди? История о том умалчивает. Но сохранились точные свидетельства нескольких современников, что первоначально на дуэль с поэтом подстрекали прапорщика Семена Дмитриевича Лисаневича (1822–1877), которого Лермонтов не раз высмеивал в обществе. Как записал со слов очевидцев П. А. Висковатый, «к Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль — проучить. «Что вы, — возражал Лисаневич, — чтобы у меня поднялась рука на такого человека!»». Некоторые историки предполагают, будто подстрекательством занималась шестнадцатилетняя Н. П. Верзилина, за которой ухаживал Лисаневич и предположительно ухаживал Н. С. Мартынов.

6. В советское время, начиная с 1920-х гг., лермонтоведы начали разрабатывать версию, будто устранить поэта решил сам император. Якобы именно с этой целью по его поручению в апреле 1841 г. Бенкендорф командировал на Кавказ жандармского подполковника Александра Николаевича Кушинникова (1799–1860).

Другой вариант этой версии: царь повелел организовать убийство поэта военному министру А. И. Чернышеву, который поручил эту операцию начальнику штаба войск на Кавказской линии и в Черномории полковнику Александру Семеновичу Траскину (1803–1855). Предполагают, что именно с целью убийства Лермонтова Траскин разрешил Михаилу Юрьевичу подлечиться в Пятигорске, а не проследовать прямиком к месту назначения.

Сплетни о косвенном участии императора и его ближнего окружения в убийстве Лермонтова начали распространяться еще в XIX в., сразу же после гибели поэта. Сохранилась запись из беседы П. А. Вяземского с А. Н. Голицыным 4 августа 1841 г. в Царском Селе: «По случаю дуэли Лермонтова князь Алек. Ник. Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит, и не совсем правильно, по крайней мере, так в городе говорили и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке»[226].

(Смысл этой цитаты можно понять из записи A.C. Пушкина в «Замечаниях о бунте» (Пугачева) 1834 г.: «Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775) и сказала: «Как он хорош! настоящая куколка». Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина». — В. Е).

Исследователи обычно подчеркивают, что версия об организации убийства поэта ближним окружением императора исходит из самого окружения Николая I, поскольку трудно назвать более близкого к нему человека, чем Александр Николаевич Голицын. Доверенное лицо императора, он имел исключительное право входить к Николаю Павловичу без доклада; именно Голицын осуществлял надзор за царскими детьми во время отсутствия в столице родителей. Александр Николаевич занимал должность начальника почтового департамента, где осуществлялась перлюстрация писем, в том числе и корреспонденции III Отделения — как всего ведомства, так и лично Бенкендорфа, в частности.

Так что советские историки имели весьма серьезные основания для подозрений. Правда, они, как и всегда, искали прежде всего политическую подоплеку трагедии.

7. Сегодня все более распространенной становится версия о психическом заболевании Н. С. Мартынова, вызванном его вынужденной отставкой «по семейным обстоятельствам» в феврале 1841 г. Считается, что с этого времени он сильно озлобился на весь мир, тосковал, начал страдать подозрительностью и истеричностью. Лермонтов оказался удобной и своевременной мишенью для умиротворения его расстроенных нервов.

8. Совершенно невероятная, но при этом вполне возможная, а потому имеющая право быть версия. Появилась она относительно недавно. Якобы убедившись в том, что Николай I Лермонтова из армии не отпустит и будет его гнобить-«перевоспитывать» на войне до последнего вздоха, друзья сговорились устроить поэту ложную дуэль, ранить его — опасно, но не смертельно — и предоставить ему таким образом возможность выйти в отставку по ранению. По этой причине противником Михаила Юрьевича стал один из наиболее близких ему людей, к тому же плохо стрелявший. Оттого и целился Мартынов так долго, что должен был непременно ранить поэта серьезно, но «не опасно», дабы его сочли неспособным служить далее. Потому и поднял Лермонтов правую руку вверх, чтобы ранили его именно в нее.

Однако далее сам собой случился «несчастный случай». Потому все участники дуэли и были столь потрясены гибелью Михаила Юрьевича и поначалу впали в панику.

Против этой версии выдвигаются очень серьезные аргументы, и главный из них — дуэлянты не пригласили с собой доктора и не взяли транспорт для перевозки раненого.

9. К этой версии примыкает еще одна: Лермонтов сам искал дуэли с Мартыновым и делал все возможное, чтобы не дать последнему возможности пойти на примирение. И происходило это по сугубо психологической причине: в Лермонтова вселился Печорин.

Я, конечно, пишу напрямую. Автор данной концепции современный литературовед и литературный критик Владимир Исаакович Левин в нашумевшей статье в еженедельнике «Литературная Россия» высказался со множеством оговорок и расшаркиваний: «Но вот Лермонтов выпускает свой роман. И тут происходит чрезвычайно интересное явление. В широко известной восточной сказке джинн, заточенный в бутылку, вселяется в освободившего его человека и подчиняет себе его. Нечто подобное произошло и с Лермонтовым: сойдя со страниц романа, Печорин словно начинает воздействовать на поступки и мировосприятие автора.

Предпосылки для такого влияния были. Не следует забывать, что Лермонтов был очень молод, что характер его, как мы видим из воспоминаний современников, был еще недостаточно устойчив и полон противоречий, так как находился, видимо, еще в процессе формирования. В то же время Печорин, человек, умудренный значительно большим жизненным опытом, закаливший свой характер в различных бурях, уже прошедший в своих отношениях с обществом тот этап, на котором пока еще находился Лермонтов, натура в данный момент, пожалуй, более сильная, чем Лермонтов.

Очень существенно также, что герой и автор находятся по своему интеллекту на одном уровне. Лермонтов создал образ человека, в этом плане ничем не уступающего ему самому. Интеллектуальная близость Печорина и Лермонтова такова, что, встреться они в жизни, между ними вполне могли бы возникнуть близкие отношения — в тех пределах, разумеется, в каких допустил бы их Печорин, который, безусловно, был бы в этой дружбе старшим.

Важно и другое. В представлении Лермонтова Печорин вовсе не был «отрицательным героем», типичным сыном века, зараженным всеми его болезнями и пороками.

Печорин находится в оппозиционном положении по отношению к своему времени, по отношению к тлетворному духу николаевской России. При всей своей силе он бессилен перед временем. Но для Лермонтова важно то, что Печорин, который имеет все возможности (имя, состояние, способности), чтобы сделать карьеру в общественных условиях того времени, не идет на это, сознательно предпочитая общественное прозябание. В этой абсолютной бескомпромиссности Печорина выражен определенный лермонтовский идеал: поэт так же относился к своей карьере в николаевской России, как и его герой.

И наконец, последнее: в характерах героя и автора была очень существенная для обоих общая черта, которая вполне могла послужить своего рода плацдармом для возникновения и роста влияния Печорина на Лермонтова, для развития общности в их характерах: это глубочайший интерес обоих к психологии человека. При том — одинаковом — отношении к русскому обществу 30-х годов, которое отличало и Лермонтова, и Печорина, эта черта приобрела жизненно важное значение для них обоих.

По этой линии вполне могло развиваться влияние героя на автора.

Мы не знаем, когда впервые возникло это влияние: в процессе ли работы Лермонтова над романом или когда «Герой нашего времени» был уже закончен. Но, в сущности, это не имеет значения. Важен самый факт: создание оказывает влияние на создателя!

Вряд ли сам Лермонтов сознавал развивающуюся в его характере близость Печорину. (Эту близость отметил Белинский, посетивший в апреле 1840 года находившегося под арестом поэта.)

… Лермонтов ведет себя с истинно печоринским хладнокровием. Именно Печорин «заставляет» его неподвижно стоять, взведя курок, подняв пистолет дулом вверх, «заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста».

Мартынов быстрыми шагами идет к барьеру. Сомневаться не приходится — сейчас он будет стрелять.

Ну что ж, Мартынов ясен — и Лермонтов, с презрением глядя на него, поднимает руку, чтоб выстрелить в воздух.

Выстрелить в воздух поэт не успел…»

10. Версия о выполнении «приговора 16». Весь вечер 13 июля кружковцы Столыпин (Монго), А. И. Васильчиков и С. А. Трубецкой нашептывали Мартынову о том, какие гадости рассказывает о нем Лермонтов, и о том, что далее терпеть такое глумление нельзя. Особо преуспел в этом деле Васильчиков. Исследователь Александр Борисович Галкин писал: «Расследовавший по горячим следам дело о дуэли П. К. Мартьянов был убежден в причастности князя Васильчикова к гибели поэта: «Недобрая роль выпала в этой интриге на долю князя.

Затаив в душе нерасположение к поэту за беспощадное разоблачение его княжеских слабостей, он, как истинный рыцарь иезуитизма, сохраняя к нему по наружности прежние дружеские отношения, взялся руководить интригою в сердце кружка и, надо отдать справедливость, мастерски исполнил порученное ему дело. Он сумел подстрекнуть Мартынова обуздать человека, соперничавшего с ним за обладание красавицей, раздуть вспышку и, несмотря на старания прочих товарищей к примирению, довести соперников до дуэли, уничтожить <выскочку и задиру> и после его смерти прикинуться и числиться одним из его лучших друзей». «От него самого я и слышал, — говорил В. И. Чиляев, — Мишеля, что бы там ни говорили, а поставить в рамки следует! Итак, Мартынов, похоже, стал орудием мщения для мстительного Васильчикова, а заодно «козлом отпущения» во время следствия по делу о дуэли»[227].

И без того болезненно самолюбивый Николай Соломонович был возбужден «кружком шестнадцати» до высшей степени, сорвался и вызвал поэта на дуэль. Далее заговорщикам оставалось только организовать условия, при которых Лермонтов был бы гарантированно убит.

11. Совершенно дикая по своей бессмысленности, но все же существующая версия. Эмилия Клингенберг подмочила свою репутацию, спутавшись с ротмистром Владимиром Ивановичем Барятинским (1817–1875), младшим братом любимца царя, будущего генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского (1815–1879), покорителя Кавказа и пленителя имама Шамиля. Чтобы замять скандал и уберечь свою придворную репутацию, А. И. Барятинский якобы взял на содержание семейство Верзилиных, разово выплатив Марии Александровне 50 тысяч рублей. Об этом стало известно Лермонтову, и он был устранен как опасный свидетель, поскольку мог описать историю Барятинских в продолжении «Героя нашего времени».

12. Современная версия. 13 июля 1841 г. исполнилась 15-я годовщина со дня казни вождей декабристов. У Верзилиных собралась революционно настроенная молодежь под эгидой членов «кружка шестнадцати». Мартынов оказался там случайно и возмутился поднятому Лермонтовым поминальному тосту. Произошла перепалка, результатом которой стал вызов на дуэль.

Свидетельств этому не сохранилось, поскольку слишком опасная тема была затронута. Потому и следствие постаралось увести дело в бытовую сторону.

13. «Дуэль Лермонтова — замаскированное самоубийство. Самоубийство Вертера — с той же самой психологией «неприятия мира» и только без Шарлотты. По отношению к себе он был, может быть, и прав: он не боялся «исчезнуть», а хотелось поскорее «мир увидеть новый». Но он, несомненно, был не прав объективно — забыв свой гений. Сила личности (и отсюда самососредоточенности) слишком ослабила в нем чувство обязанности (своей относительности)»[228].

10

Первую часть дня 15 июля 1841 г., когда была назначена дуэль, Лермонтов провел довольно весело. Об этом мы узнаем из подробного письма от 5 августа 1841 г. правнучатой сестры поэта Екатерины Григорьевны Быховец (в замужестве Ивановской) (1820–1880). В нем рассказано: «Через четыре дня он (Лермонтов) поехал на Железные; был этот день несколько раз у нас и все меня упрашивал приехать на Железные; это 14 верст отсюда. Я ему обещала и 15-го (июля) мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной (sic) в коляске, а Дмитревский, и Бенкендорф, и Пушкин — брат сочинителя — верхами.

На половине дороги, в колонке мы пили кофе и завтракали. Как приехали на Железные, Лерм<онтов> сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо (заколка для волос. — B. Е.). Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась, и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же; уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез (он меня) благодарил, что я приехала, умаливал, чтобы я пошла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами.

В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:

— Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.

Я еще над ним смеялась; так мы и отправились. Это было в пять часов, а (в) 8 пришли сказать, что он убит».

11

«Сохранилось два свидетельства о трагедии, разыгравшейся 15 июля 1841 г. у подножия Машука: официальное донесение коменданта Ильяшенкова командующему войсками на Кавказской линии — генерал-адъютанту Граббе и воспоминания А. И. Васильчикова, которые и послужили профессору Висковатому материалом для описания дуэли в его труде «Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество»»[229].

Итак, дуэль М. Ю. Лермонтова с Н. С. Мартыновым состоялась во вторник 15 июля 1841 г. близ Пятигорска, у подножия горы Машук. О том, что тогда произошло, мы имеем весьма смутное представление, поскольку участники событий явно сговорились и давали в основном ложные показания. Причины этого сговора — тоже тайна, навеки сокрытая во мраке истории. Кто-то говорит, что дуэлянты сделали все возможное, чтобы приуменьшить собственную вину. Кто-то утверждает, что оставшимися пятью участниками дуэли были предприняты действия к тому, чтобы дружески выгородить Столыпина (Монго) и Трубецкого от более сурового наказания. Сторонники версии заговора, само собой разумеется, настаивают на том, что «убийцы замели все следы» (о версии подсадного снайпера в кустах поговорим позже).

Вызов на дуэль был сделан Мартыновым во время объяснения с поэтом сразу после выхода из дома Верзилиных вечером 13 июля. Свидетелей ссоры не было, позднее все рассказывали о случившемся со слов Мартынова. На следствии Николай Соломонович показал: «…я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если он еще раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял несколько раз сряду: что ему тон моей проповеди не нравится; что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет, — и в довершение сказал мне: «Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь»… Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего секунданта».

Несмотря на то что ответ поэта полностью соответствует его характеру и манере ведения разговора, многие исследователи полагают, что Мартынов все выдумал, чтобы представить Михаила Юрьевича инициатором дуэли. Ничего не доказывает и тот факт, что секунданты на следствии дружно подтвердили слова Мартынова: хотя формальный вызов сделал он, однако Лермонтов намеренно поставил беднягу в безвыходную ситуацию.

Согласно показаниям Глебова Мартынов, «…не видя конца его насмешкам, объявил Лермонтову, что он заставит его молчать, на что Лермонтов отвечал ему, что вместо угроз… требовал бы удовлетворения… Формальный вызов сделал Мартынов… я с Васильчиковым употребили все усилия, от нас зависящие, к отклонению этой дуэли; но Мартынов… говорил, что… не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Васильчиков рассказал (как обычно, ученые указывают на несостоятельность важнейшей части его показаний): «Формальный вызов был сделан майором Мартыновым; но… когда майор Мартынов при мне подошел к поручику Лермонтову и просил его не повторять насмешек, сей последний отвечал, что он не вправе запретить ему говорить и смеяться, что, впрочем, если обижен, то может его вызвать и что он всегда готов к удовлетворению». На все попытки примирить противников Мартынов отвечал, что слова Лермонтова, «которыми он как бы подстрекал его к вызову, не позволяют ему, Мартынову, отклоняться от дуэли».

Лермонтоведы на основании письма начальника штаба А. С. Траскина, который был на тот момент старшим воинским начальником в Пятигорске, П. Х. Граббе утверждают, что показания Мартынова и секундантов даны по сговору. В первый день начальнику штаба было заявлено иное: «Мартынов сказал ему, что он заставит его замолчать… Лермонтов ответил, что не боится его угроз и готов дать ему удовлетворение, если он считает себя оскорбленным». Эти слова ученые трактуют как угрозу со стороны Мартынова и попытку миролюбиво решить спор со стороны Лермонтова. Хотя в принципе это всего лишь пересказ чужих слов сторонним человеком и служить доказательством не может.

Удивляет то, что секундантов было четверо, а в выработке условий дуэли участвовал еще и первый командир Лермонтовского отряда, отчаянный забияка и дуэлянт Руфин Иванович Дорохов (1801–1852)1 Некоторые исследователи предполагают, что он был очевидцем дуэли, но в деле вообще не фигурирует. Так же как два неизвестных местных мальчика, которые, по словам дуэлянтов, знали обо всем, но дали слово молчать. Любопытно, что имена Дорохова, Столыпина и Трубецкого как участников дуэли были названы только после их смерти!

В любом случае, если верить Васильчикову и Мартынову, секундантами стали трое членов «кружка шестнадцати» — титулярный советник князь Александр Илларионович Васильчиков, капитан Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго) и штабс-капитан Сергей Васильевич Трубецкой. Четвертый — корнет Михаил Павлович Глебов — был просто общим приятелем. Васильчикова и Глебова нынче называют официальными секундантами, Столыпина и Трубецкого — негласными.

На следствии Глебов назвал себя секундантом Мартынова, Васильчиков — секундантом Лермонтова. О присутствии на месте дуэли Столыпина и Трубецкого от комиссии скрыли, поскольку оба являлись ссыльными и находились в немилости у Николая I. На самом деле кто чьим секундантом был, выяснить не удалось по сей день, а гадать по такому мелкому вопросу не стоит.

Такая же путаница произошла во время следствия, когда начали выяснять, кто с кем, как и когда приехал к месту дуэли. Из сохранившейся в архивах Мартынова записки от секундантов известно, что Глебов и Васильчиков приехали в беговых дрожках, принадлежавших Мартынову! Сразу возникает вопрос: почему впоследствии на них нельзя было привезти раненого или убитого Лермонтова? Или зачем надо было рассказывать о каких-то дрожках на следствии, если их не было? Вопросов много, и все они теперь неразрешимы.

Дуэль произошла примерно в 7 часов вечера на небольшой поляне у дороги, ведущей из Пятигорска в Николаевскую колонию вдоль северозападного склона горы Машук, в 4 верстах от города. По признанным официальными показаниям Мартынова, «был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру…». Сохранились черновики показаний того же Мартынова, где говорится: «Условия дуэли были: 1-е. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно… 2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы. 3-е. После первого промаха… противник имел право вызвать выстрелившего на барьер. 4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено…» Использованы были дальнобойные крупнокалиберные дуэльные пистолеты Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом, принадлежавшие A.A. Столыпину.

По предположениям лермонтоведов, все участники дуэли, за исключением Мартынова, всерьез ее не воспринимали, а потому Р. И. Дорохов, участвовавший в выработке условий дуэли, предложил самый жесткий вариант из всех возможных. Кто-то считает, что этим Дорохов хотел остудить пыл драчунов, кто-то — что он хотел гарантированного убийства Лермонтова…

Вообще остается только удивляться всей нелепости происходившего! Ведь к месту дуэли даже не позвали врача и не наняли на всякий случай экипаж, чтобы увезти раненого (этот факт однозначно разрушает версию о благородной попытке помочь поэту уйти из армии). Либо господа офицеры играли в дуэль, либо и в самом деле правы сторонники версии заговора. Но, скорее всего, решающую роль в этой дуэли сыграл «заговор» солдафонского фанфаронства, аристократической дури и лени. Все было пущено на авось!

Далее Мартынов показал: «… Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок…» Васильчиков его дополнил: «…расставив противников, мы, секунданты, зарядили пистолеты, и по данному знаку господа дуэлисты начали сходиться: дойдя до барьера, оба стали; майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела; из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух». Глебов дополнил: «Дуэлисты стрелялись… на расстоянии 15 шагов и сходились на барьер по данному мною знаку… После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермонтов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не мог сделать своего выстрела».

И вновь путаница, и непонятно, кто врет. Дело в том, что, как только стало известно о гибели Михаила Юрьевича, по Пятигорску сразу начали распространяться слухи, будто Лермонтов категорически отказывался стрелять в противника и пустил пулю в небо, а Мартынов долго целился и убил поэта. Именно эти слухи были записаны в дневниках и распространились посредством многочисленных писем. Лермонтоведы подтвердили именно эту версию следующим образом.

Во-первых, А. С. Траскин на основании первых допросов дуэлянтов в письме Граббе, в частности, сообщил: «Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова». Во-вторых, в акте медицинского освидетельствования трупа указано: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны». Как объясняют современные криминалисты, такой угол раневого канала возможен лишь при условии, если пуля попала в поэта, когда он стоял к стрелявшему правым боком с сильно вытянутой вверх правой рукой, отогнувшись для равновесия влево. Имеется еще ряд свидетельств того, что Лермонтов стрелял в воздух, а Мартынов убил или ранил его именно в этот момент.

Исследования современных ученых-медиков позволили им прийти к любопытным выводам: «Обратим внимание на следующие моменты. Из-за неровности дуэльной площадки Лермонтов находился выше Мартынова, поэтому пуля шла по восходящей траектории. В момент выстрела противника поэт стоял, развернувшись вполоборота, правым боком вперед, его правая рука с пистолетом была максимально вытянута вверх, а корпус от отдачи (Лермонтов только что выстрелил в воздух) и для противовеса вытянутой правой руке был отклонен кзади и влево. Правое плечо и соответственно правая половина грудной клетки располагались значительно выше левого плеча и левой половины грудной клетки. Асимметричное и неестественное положение верхней половины корпуса Лермонтова усиливалось от кифоза (горба) его и деформаций грудной клетки в результате врожденного и приобретенного (рахит) уродства костей. Кроме того, в правом кармане сюртука Лермонтова располагалась дамская золотая заколка для волос, взятая им перед дуэлью (на счастье?) у своей кузины Екатерины Быховец. Оставленная по забывчивости поэтом в кармане, она дополнительно отклонила пулю в крайне невыгодное для Лермонтова направление.

Все эти факторы способствовали формированию своеобразного восходящего направления раневого канала, а высокая убойная сила оружия и предельно короткое расстояние между противниками обусловили пробивание грудной клетки насквозь»[230].

Продолжим цитировать, поскольку эти рассуждения очень важны для понимания истории исследований трагедии и причин возникновения тайны гибели поэта: «Лермонтов получил огнестрельное ранение около 18 часов 30 минут. Сразу после выстрела противника туловище Лермонтова словно переломилось, он безмолвно упал, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обычно делают раненые. В правом боку его дымилась рана, в левом — сочилась кровь. По телу раненого прошло несколько судорожных движений, затем оно затихло. Поэт потерял сознание, глаза его были открыты, но смотрели мутным, непонимающим взором.

Дыхание было сохранено. Через несколько минут после ранения сознание возвратилось, но было заторможенным. Глебов, склонившись к раненому, услышал: «Миша, умираю…»

Состояние раненого в первые 20 минут после ранения следует оценивать как критическое. У него наблюдался болевой шок, началось массивное кровотечение, по-видимому, из крупных сосудов, расположенных в грудной полости. Кровь изливалась наружу из обеих ран грудной клетки, но больше ее вытекало из выходного отверстия пули, расположенного в левой половине грудной клетки, в V межреберье по задней подмышечной линии. Существовала еще третья рана, умеренно кровоточащая, расположенная на задней поверхности верхней трети левого плеча, где пуля, вышедшая из грудной клетки, прорезала кожу, подкожную клетчатку и частично мышцы. Кровотечение из двух ран груди было интенсивным, и раненый за время нахождения на месте дуэли потерял большое количество крови. Ее скопилось под пострадавшим так много, что сильнейший грозовой дождь, продолжавшийся с перерывами несколько часов, не смог смыть ее с земли, где лежал поэт, и она была обнаружена на следующий день, 16 июля, при осмотре места происшествия членами следственной комиссии. Кровь насквозь пропитала всю одежду поэта (армейский сюртук и рубашку). Наряду с наружной геморрагией[231], несомненно, наблюдалось такой же интенсивности внутреннее кровотечение (в грудную полость). По нашим расчетам, поэт мог потерять на месте дуэли около 2,5–3 л крови (50–60 % ОЦК[232]).

Раненый находился в сознании около 10 минут, а затем снова и надолго потерял его. Поэт в течение 4 с половиной часов оставался на месте поединка под открытым небом, поливаемый проливным дождем. С момента ранения в течение 2 часов его окружали Столыпин, Трубецкой и Глебов, а затем Трубецкой и Васильчиков.

Данные о продолжительности жизни поэта после ранения противоречивы.

Официальная точка зрения литературоведов указана в «Лермонтовской энциклопедии»: «Лермонтов скончался, не приходя в сознание, в течение нескольких минут». Подобная точка зрения базируется на материалах сфальсифицированного следствия и рассказах секунданта Мартынова Михаила Глебова.

Данная версия о почти мгновенной смерти Лермонтова после выстрела противника была чрезвычайно выгодна не только Глебову, но и всем секундантам, ибо: а) снимала с них ответственность за то, что они не побеспокоились о приглашении доктора на дуэль (при мгновенной смерти доктор бы не помог); б) оправдывала их нерасторопность, приведшую к тому, что Лермонтов 4 с половиной часа пролежал в поле под дождем без оказания помощи (не все ли равно, когда убитого привезли в Пятигорск?).

Однако существует и противоположная точка зрения, утверждающая, что поэт жил значительно дольше, в течение 4 часов после ранения.

Приведем показания Мартынова из материалов следствия: «От сделанного мною выстрела он упал, и хотя признаки жизни еще были видны в нем, он не говорил. Я… отправился домой, полагая, что помощь может еще подоспеть к нему вовремя». Таким образом, Николай Соломонович простился с живым Лермонтовым. По внешнему виду раненого Мартынов всерьез надеялся, что к нему еще поспеет медицинская помощь и может спасти его от смерти.

Утверждение, что Лермонтов умер в ближайшие минуты после ранения, идет вразрез с приказанием коменданта Пятигорска В. И. Ильяшенкова отправить привезенного с места дуэли поручика… на гауптвахту. Ну не мог же, в самом деле, быть таким глупым, как это объясняют современные лермонтоведы, человек, дослужившийся до звания полковника, который много лет руководил военной и гражданской администрацией города? Скорее всего, Ильяшенков, отдавая приказ, был уверен из докладов (плац-адъютанта А. Г. Сид ери, секундантов или свидетелей дуэли), что Лермонтов еще жив. И лишь когда поэта подвезли к помещению гауптвахты, то убедились, что он уже мертв.

В современной литературе старательно замалчивается показание слуги Лермонтова, молодого гурийца Христофора Саникидзе[233]: «При перевозке Лермонтова с места поединка его с Мартыновым (при чем Саникидзе находился) Михаил Юрьевич был еще жив, стонал и едва слышно прошептал: «Умираю»; но на полдороге стонать перестал и умер спокойно». Один из первых биографов поэта П. К. Мартьянов, лично беседовавший с домовладельцем квартиры Лермонтова В. И. Чиляевым и другими лицами, жившими в Пятигорске в год дуэли, утверждал, что поэт умер уже в Пятигорске, когда его возили по городу.

Наконец, некоторые ученые, например, профессор С. П. Шиловцев[234], с точки зрения характера ранения, подвергают критике официальный взгляд, что Лермонтов умер якобы мгновенно на месте поединка, и предполагают, что раненый жил еще несколько часов после выстрела убийцы.

Итак, вопреки показаниям секундантов, утверждающих, что поэт умер почти мгновенно на месте дуэли, существуют документальные свидетельства и научные обоснования того, что пострадавший, находившийся в крайне тяжелом состоянии, жил дольше, в течение около 4 часов с момента ранения».

Не правда ли очень убедительное исследование? Равно как и все предыдущие. Однако авторы его забыли упомянуть самое главное: никто не знает, где точно произошла дуэль! Описание следственной комиссии конкретных ориентиров не дает. Место дуэли начали искать с 1878 г. на основании указаний престарелого извозчика Кузьмы Чухонина, вывозившего труп поэта, который столь запутался сам и запутал поисковиков, что пришлось собирать целую комиссию для установления истинного места дуэли. Уже в 1881 г. член этой комиссии профессор П. А. Висковатый вынужден был признать, что с точностью определить таковое не представляется возможным. А та площадка, которую уже долгие годы показывают туристам как место гибели поэта и где установлен памятник, была выбрана наугад, методом тыка пальцем. Неизбежно возникает вопрос: откуда взялись все эти измерения с неровностями площадки и эквилибристикой поединщиков во время стрельбы?

Да что там место дуэли, ныне неизвестно, где точно был захоронен Лермонтов в Пятигорске! При погребении присутствовала большая толпа, чуть ли не все жители города и окрестностей, а к 1880-м гг. уже никто ничего не помнил, ориентиры же — ближние к лермонтовской могилы — были уничтожены ранее по указанию властей. Так что сейчас туристам показывают памятный знак на месте, тоже выбранном волевым решением за неимением факта.

Это только подтверждает мнение, что истинными причинами гибели поэта стали общая безалаберность и вопиющий эгоизм не только всех участников дуэли и следствия, но и всех причастных к последующей судьбе его останков. Надо признать, что сам Лермонтов явно был не лучше своих товарищей, но именно он стал их коллективной жертвой. И именно вокруг его кончины «друзья» устроили великий ералаш, запутав историю гибели поэта до неразрешимой.

Описание предположительного раневого канала вызвало к жизни вариацию версии заговора: Лермонтов был застрелен наемным убийцей, сидевшим неподалеку в кустарнике на скале. Первым такую «утку» запустил С. Д. Коротков, авантюрист, волею судьбы оказавшийся в 1932–1937 гг. директором музея «Домик М. Ю. Лермонтова» в Пятигорске. Таким «открытием» новых фактов вероломства царизма он пытался пробить себе путь в маститые лермонтоведы. Авантюра была вовремя остановлена специалистами, и казалось, что вопрос снят окончательно. Но уже после войны столь скандальную тему подхватил замечательный отечественный писатель Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968). В 1952 г. Паустовский опубликовал лирическую повесть о Лермонтове «Разливы реки», которая заканчивалась словами: «…последнее, что он (Лермонтов) заметил на земле, — одновременно с выстрелом Мартынова ему почудился второй выстрел, из кустов под обрывом, над которым он стоял».

Падкая на сенсацию публика бросилась выискивать стороннего убийцу! Ищут по сей день. Оказывается, что в Михаила Юрьевича стреляли из кустов (сбоку или справа от поэта, из-под обрыва — сбоку или спереди), просто из-под обрыва, из-за выступа скалы, со скалы и т. д. Стрелял казак, жандарм или подкупленный горец, вооруженный винтовкой… Позднее даже заговорили о предсмертной исповеди некоего казака-снайпера[235] сельскому священнику в том, что он якобы должен был быть сурово наказан за провинность, но начальство согласилось его простить, если он убьет неизвестного ему поручика. Казака поместили в засаду в кустах над местом, где состоялась дуэль, и он убил обреченного.

Специалисты научно доказали, что подобное просто невозможно. Наиболее веские аргументы: 1) отсутствие смысла подсылать убийцу, если было известно, что Лермонтов в Мартынова стрелять не станет; 2) не было заранее назначено точное место дуэли; 3) выстрелить одновременно без договоренности (да и с договоренностью) невозможно, должно было прозвучать два выстрела подряд; 4) дым после выстрела из кустов (а тогда бездымного оружия просто не существовало) непременно заметили бы и т. д.

Сторонники версии заговора утверждают, что вышеперечисленные доводы неосновательны, если исходить из того, что все, кто присутствовал на месте гибели поэта, являлись участниками заговора против него.

12

Но мы поступим неверно, если не познакомим читателя с фрагментами из книги П. А. Висковатого «Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова», где дан ставший классическим рассказ о дуэли Лермонтова и Мартынова. Автор использовал материалы его личной беседы с А. И. Васильчиковым, тогда последним живым участником роковой дуэли. И хотя Васильчиков сам изложил все события, как он их видел, именно рассказ Висковатого с конца XIX в. и по сей день лежит в основе подавляющего числа публикаций и учебников, где ведется речь о гибели великого поэта.

«Молодые люди сели на коней и помчались по дороге к Пятигорску. День был знойный, удушливый, в воздухе чувствовалась гроза. На горизонте белая тучка росла и темнела. Не доезжая 2,5 версты, приблизительно, до города, повернули налево в гору, по следам, оставленным дрожками князя Васильчикова и Мартынова. Подошва Машука, поросшая кустарником и травой, и ныне сохраняет тот же вид. Кудрявая вершина знаменитой горы высилась над всей местностью, как и теперь. Если встать к ней спиной, то перед глазами извивалась лентой железноводская дорога. Далее поднимается пятиглавый Бештау, а налево величаво и безмолвно глядит Шат-гора (Эльбрус), сияя белизной своей снеговой вершины. Около 6 часов прибыли на место. Оставив лошадей у проводника своего Евграфа Чалова, молодые люди пошли вверх к полянке между двумя кустами, где ожидали их Мартынов и Васильчиков или же Трубецкой, что тоже остается невыясненным. Докторов не было не потому, чтобы, как это сообщается некоторыми, никто не хотел ехать, а потому опять, что как-то дуэли не придавали серьезного значения, и потому даже не было приготовлено экипажа на случай, что кто-нибудь будет ранен.

Мартынов стоял мрачный со злым выражением лица. Столыпин обратил на это внимание Лермонтова, который только пожал плечами. На губах его показалась презрительная усмешка. Кто-то из секундантов воткнул в землю шашку, сказав: «Вот барьер». Глебов бросил фуражку в десяти шагах от шашки, но длинноногий Столыпин, делая большие шаги, увеличил пространство. «Я помню, — говорил князь Васильчиков, — как он ногой отбросил шапку, и она откатилась еще на некоторое расстояние». От крайних пунктов барьера Столыпин отмерил еще по 10 шагов, и противников развели по краям. Заряженные в это время пистолеты были вручены им (Глебовым?). Они должны были сходиться по команде: «Сходись!» Особенного права на первый выстрел по условию никому не было дано. Каждый мог стрелять, стоя на месте, или подойдя к барьеру, или на ходу, но непременно между командой: два и три. Противников поставили на скате, около двух кустов: Лермонтова лицом к Бештау, следовательно, выше; Мартынова ниже, лицом к Машуку. Это опять была неправильность. Лермонтову приходилось целить вниз, Мартынову вверх, что давало последнему некоторое преимущество. Командовал Глебов… «Сходись!» — крикнул он. Мартынов пошел быстрыми шагами к барьеру, тщательно наводя пистолет. Лермонтов остался неподвижен. Взведя курок, он поднял пистолет дулом вверх и, помня наставления Столыпина, заслонился рукой и локтем, «по всем правилам опытного дуэлиста». «В эту минуту, — пишет князь Васильчиков, — я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом уже направленного на него пистолета». Вероятно, вид торопливо шедшего и целившего в него Мартынова вызвал в поэте новое ощущение. Лицо приняло презрительное выражение, и он, все не трогаясь с места, вытянул руку к верху, по-прежнему к верху же направляя дуло пистолета. «Раз… Два… Три!» — командовал между тем Глебов. Мартынов уже стоял у барьера. «Я отлично помню, — рассказывает далее князь Васильчиков, — как Мартынов повернул пистолет, курком в сторону, что он называл стрелять по-французски! В это время Столыпин крикнул: «Стреляйте! Или я разведу вас!..» Выстрел раздался, и Лермонтов упал, как подкошенный, не успев даже схватиться за больное место, как это обыкновенно делают ушибленные или раненые.

Мы подбежали… В правом боку дымилась рана, в левом сочилась кровь… Неразряженный пистолет оставался в руке…

Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу…

Неожиданный строгий исход дуэли даже для Мартынова был потрясающим. В чаду борьбы чувств, уязвленного самолюбия, ложных понятий о чести, интриг и удалого молодечества, Мартынов, как и все товарищи, был далек от полного сознания того, что творится. Пораженный исходом, бросился он к упавшему. «Миша, прости мне!» — вырвался у него крик испуга и сожаления…

В смерть не верилось. Как растерянные стояли вокруг павшего, на устах которого продолжала играть улыбка презрения. Глебов сел на землю и положил голову поэта к себе на колени. Тело быстро холодело… Васильчиков поехал за доктором; Мартынов — доложить коменданту о случившемся и отдать себя в руки правосудия… Мы ничего не знаем о других!.. Что делал многолетний верный друг поэта Монго-Столыпин? Он ли закрывал глаза любимого им и любившего его человека?.. Князь Васильчиков упорно молчал относительно других лиц, свидетелей дуэли. Он и о Дорохове говорить почему-то не хотел. Надо полагать, что они рассыпались по окрестностям или ускакали в Пятигорск. Наскоро решено было на неизбежном следствии показать, что секундантами и свидетелями всего случившегося были только Глебов и князь Васильчиков. Они менее всего рисковали. Глебов, плен которого у горцев наделал много шуму, был на счету офицера не только безукоризненного, но и много обещавшего — о нем знали в Петербурге. Отец Васильчикова был любим государем и имел значительный пост. Наконец, оба они проживали на водах с разрешения, не так, как князь Трубецкой, и не были, как Столыпин и Дорохов, замешаны в дуэлях и не навлекли еще на себя недовольство правительственных лиц. Между тем в Пятигорске трудно было достать экипаж для перевозки Лермонтова. Васильчиков, покинувший Михаила Юрьевича еще до ясного определения его смерти, старался привезти доктора, но никого не мог уговорить ехать к сраженному. Медики отвечали, что на место поединка при такой адской погоде они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого. Действительно, дождь лил как из ведра, и совершенно померкнувшая окрестность освещалась только блистанием непрерывной молнии при страшных раскатах грома. Дороги размокли. С большим усилием и за большие деньги, кажется, не без участия полиции, удалось наконец выслать за телом дроги (вроде линейки). Было 10 часов вечера. Достал эти дроги уже Столыпин. Князь Васильчиков, ничего не добившись, приехал на место поединка без доктора и экипажа.

Тело Лермонтова все время лежало под проливным дождем, накрытое шинелью Глебова, покоясь головою на его коленях. Когда Глебов хотел осторожно спустить ее, чтобы поправиться — он промок до костей — из раскрытых уст Михаила Юрьевича вырвался не то вздох, не то стон; и Глебов остался недвижим, мучимый мыслью, что, быть может, в похолоделом теле еще кроется жизнь.

Так лежал, неперевязанный, медленно истекающий кровью, великий юноша-поэт… Гроза прошла. Стало совсем тихо. Полный месяц ярким сиянием осветил окрестность и вершины гор, спавших во тьме ночной.

Наконец появился долгожданный экипаж в сопровождении полковника Зельмица[236] и слуг. Поэта подняли и положили на дроги.

Поезд, сопровождаемый товарищами и людьми Столыпина, тронулся»[237].

В данном рассказе упущен один важнейший момент, о котором обычно забывают почти все, когда начинают рассуждать о той дуэли. Подробнее мы о нем рассказывали в главе «Александр Пушкин…». После дуэли 1837 г. минуло всего четыре года, так что неписаные дуэльные законы измениться никак не могли. То есть Мартынов, как вызвавшая на дуэль сторона, не имел права ни первым отказаться от дуэли, ни отказаться от выстрела, ни даже выстрелить в сторону! В противном случае он был бы опозорен на всю оставшуюся жизнь. И это при беспрестанных насмешках со стороны Михаила Юрьевича. Что бы поэт устроил бедняге в случае отказа от выстрела?![238] Выход был один — Лермонтов должен был публично, при свидетелях, а не через секундантов, попросить извинения за нанесенное оскорбление (а просить было за что: даже если вечером 13 июля в словах поэта не было ничего оскорбительного, то до этого оскорблений было нанесено хоть отбавляй). Но разве мог гордец просить прощения у «дурака», как Лермонтов не раз называл Мартынова?

Именно эту сторону дуэли чутко уловил Николай I и оказал невольному убийце снисхождение. Император, подобно большинству товарищей Лермонтова по армии и подавляющему числу образованных людей России, видел в Михаиле Юрьевиче в первую очередь офицера, а уже потом поэта! Мартынов стрелялся с младшим по чину и равным с ним по положению офицером Лермонтовым, поэзия же была в стороне: с какой стати оскорбленный дворянин должен был думать о какой-то там поэзии — она явилась вдруг, уже после того, как был сделан роковой выстрел. Скажу крамолу: в том случае, исходя из нравственных установлений своего времени и подчиняясь им, Мартынов был полностью прав.

Не зря во время следствия М. Глебов послал Мартынову записку, в которой, в частности, говорилось: «Я и Васильчиков защищаем тебя везде и всем, потому что не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова». Лермонтоведы обычно рассматривают эти слова как ханжеский заговор струсивших аристократишек, пытающихся увернуться от наказания по принципу: я вру за тебя, ты ври за меня.

13

Вот мы и подошли к одному из центральных моментов, который составляет важнейшую часть тайны гибели Лермонтова и разрушает большинство версий и аргументов современников поэта. Историки и литературоведы старательно делают вид, что события эти случайные и побочные и никакого отношения к дуэли Лермонтова и Мартынова не имеют. И только сторонники версии заговора оперируют ими как косвенным, но очень веским доказательством того, что дуэли как таковой не было, а поэта убили члены «кружка шестнадцати».

Накануне дуэли на Воды приехал московский профессор медицины Иустин Евдокимович Дядьковский (1784–1841), один из самых авторитетных врачей России за всю историю страны. Большой друг Н. В. Гоголя и В. Г. Белинского, он пользовал бабушку Лермонтова. Предполагают, что по просьбе Арсеньевой и друзей Михаила Юрьевича Дядьковский приехал специально, чтобы найти возможность уволить поэта из армии по состоянию здоровья. Известно, что с собою Дядьковский привез для Лермонтова гостинцы и письма от бабушки.

Поэт пригласил Иустина Евдокимовича на вечер к Верзилиным, где перезнакомил со всеми будущими участниками дуэли. Ссора с Мартыновым произошла чуть ли не на следующий день после этого знакомства. Сторонники версии заговора утверждают, что Дядьковский испугал кружковцев — Лермонтов мог вновь от них ускользнуть, а посему провокация с дуэлью была ими форсирована.

Неизбежно возникает вопрос: почему после дуэли секунданты обращались за помощью к местным лекарям, но не к врачу — европейской знаменитости, которого все дуэлянты знали как друга Лермонтова и его бабушки? Чего стоят в таком случае рассказы участников дуэли о том, как они искали врача, но никто не соглашался ехать за город в столь страшную грозу?

Далее. Высказываются предположения, что Дядьковский провел собственное освидетельствование трупа погибшего и пришел к совершенно иным выводам, чем официальная экспертиза или Раевский (см. ниже). Однако поделиться своими выводами профессор не успел. Через неделю после гибели Лермонтова, 22 июля 1841 г., Дядьковский скоропостижно скончался в Пятигорске при весьма странных обстоятельствах. Официальная экспертиза установила, что доктор медицины с европейским именем умер «от большой дозы принятых лекарств»! Лермонтоведение утверждает, что смерть Дядьковского наступила в результате потрясения от гибели Михаила Юрьевича. Это при том, что не такими уж близкими друзьями они были, а в те времена доктор в силу своей профессии со смертью человека сталкивался чуть ли не еженедельно.

Похоронили Иустина Евдокимовича в Пятигорске, рядом с тем местом, где первоначально был погребен Лермонтов.

Композитор А. Е. Варламов написал на стихи Лермонтова романс «Горные вершины» и посвятил его Дядьковскому.

14

Перейдем к не менее любопытной загадке, исходящей от сторонников версии заговора: а была ли дуэль вообще?! Именно этот вопрос вносит главную сумятицу, именно вытекающие из него аргументы, с виду малодоказательные, неизбежно сбивают с толку и заставляют сомневаться во всей дуэльной истории, документально подтвержденной следствием.

Частично эта версия разработана в книгах А. Никольской «Пропавшие письма» (Алма-Ата, 1976) и С. В. Чекалина «Лермонтов. Знакомясь с биографией поэта» (М.: Знание, 1999). Авторы утверждают, что в городском музее Геленджика в неучтенных архивах долгое время хранилось письмо некоего жителя Пятигорска к его безымянному приятелю. В письме рассказывалось, что вечером 15 июля 1841 г., возвращаясь домой из-за города, он видел на обочине дороги труп убитого человека и при нем солдата. Приблизившись, автор письма узнал в убитом Лермонтова!.. Письмо это было еще до Великой Отечественной войны сфотографировано Никольской и передано в Пушкинский Дом в Ленинграде. Во время блокады и фотографии, и негативы погибли, а свидетели умерли. Архивы в музее Геленджика не успели эвакуировать, и они тоже пропали.

Такие «факты», согласитесь, носят характер заурядной обывательской сплетни.

Гораздо доказательнее примыкающие к этой версии исследования современного специалиста в области баллистики подполковника В. Кузнецова, который обследовал непосредственно предположительное место дуэли и доказал, что там наибольший угол наклона полета пули к горизонту составляет всего 3°, что полностью разрушает версию, будто Мартынов стрелял снизу вверх! Раневой канал, описанный экспертами, предполагает выстрел под углом не менее 35°! Такой угол раневого канала мог случиться только в том случае, если бы поэт в момент выстрела занимался перед своим убийцей упражнениями из высшей школы эквилибристики.

Существенно противоречат показаниям дуэлянтов подшитые в дело, но мало публикуемые показания их слуг, которые как один заявили, что, безотлучно пребывая дома, не видели, чтобы их господа, за исключением Мартынова, вместе выезжали в степь или еще куда. А Лермонтов вообще не мог с ними быть, поскольку первую половину дня пребывал в Железноводске. Более того, на основании записей сохранившегося журнала приема лечебных ванн исследователями делаются предположения, что в Пятигорске поэт не появлялся с 12 июля, а если так, то вся история со ссорой 13 июля рассыпается.

Далее, печально известный священник В. Д. Эрастов (см. ниже) утверждал, что в час, когда должна была происходить дуэль, он видел всю компанию «секундантов», но без Лермонтова и Мартынова, на улицах Пятигорска.

Согласно предположениям сторонников версии заговора, Мартынов один поджидал Лермонтова на дороге между Машуком и Перкальской скалой. Заметив приятеля, поэт подъехал к нему и тут же получил пулю в правый бок в упор. Из всех возможных именно этот вариант наиболее убедительно подтверждается описанием раневого канала.

К этому добавим только фрагмент из свидетельства следователя Ольшанского 2-го: «На месте, где Лермантов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него истекшая…» Никаких иных следов присутствия других людей не обнаружено. Как говорится, и дождь смывает все следы.

15

Рассказать, что происходило после гибели Михаила Юрьевича в Пятигорске, невероятно сложно. И свидетельства, и протоколы следствия, и мемуары, и переписка столь противоречивы, что мы просто вынуждены отказаться назвать большинство версий и вариантов каждого из центральных событий тех дней. Отметим только одно: все, что читателю довелось узнать об этих трагических событиях, — только выбранные авторами публикаций варианты событий, лишь частично подтвержденные документально.

Приведу пример.

Николай Павлович Раевский (? — 1889), офицер и опытный военный медик, в роковые дни снимавший флигель в доме Верзилиных, записал:

«А мы дома с шампанским ждем[239]. Видим, едут Мартынов и князь Васильчиков. Мы к ним навстречу бросились. Николай Соломонович никому ни слова не сказал и, темнее ночи, к себе в комнату прошел, а после прямо отправился к коменданту Ильяшенко и все рассказал ему. Мы с расспросами к князю, а он только и сказал: «Убит!» — и заплакал. Мы чуть не рехнулись от неожиданности; все плакали, как малые дети. Полковник же Зельмиц, как услышал, — бегом к Марии Ивановне Верзилиной и кричит:

— О-то! Ваше превосходительство, наповал!

А та, ничего не зная, ничего и не поняла сразу, а когда уразумела, в чем дело, так, как сидела, на пол и свалилась. Барышни ее услыхали, — и что тут поднялось, так и описать нельзя. А Антон Карлыч наш кашу заварил, да и домой убежал. Положим, хорошо сделал, что вернулся: он нам-то понадобился в это время.

Приехал Глебов, сказал, что покрыл тело шинелью своей, а сам под дождем больше ждать не мог. А дождь, перестав было, опять беспрерывный заморосил. Отправили мы извозчика биржевого за телом, так он с полудороги вернулся: колеса вязнут, ехать невозможно. И пришлось нам телегу нанять. А послать кого с телегой и не знаем, потому что все мы никуда не годились и никто своих слез удержать не мог. Ну и попросили полковника Зельмица. Дал я ему своего Николая, и столыпинский грузин с ним отправился. А грузин, что Лермонтову служил, так убивался, так причитал, что его и с места сдвинуть нельзя было. Это я к тому говорю, что если бы у Михаила Юрьевича характер, как многие думают, в самом деле был заносчивый и неприятный, так прислуга бы не могла так к нему привязываться.

Когда тело привезли, мы убрали рабочую комнату Михаила Юрьевича, заняли у Зельмица большой стол и накрыли его скатертью. Когда пришлось обмывать тело, сюртук невозможно было снять, руки совсем закоченели. Правая рука, как держала пистолет, так и осталась. Нужно было сюртук на спине распороть, и тут мы все видели, что навылет пуля проскочила…»

Как видим, это свидетельство противоречит и словам слуги поэта, и воспоминаниям Васильчикова, и рассказам о том, что Глебов все время до прибытия телеги держал голову Лермонтова у себя на коленях. Но следующие сведения вообще делают его ничтожным.

«Отец мой [А. Г. Сидери[240]], идя с докладом об этом происшествии к коменданту, зашел по дороге к Верзилиным и сообщил им об этом (он уже был женихом моей матери). Все в доме были взволнованы. Вдруг вбегает сильно возбужденный Лев Сергеевич Пушкин, приехавший на минеральные воды, с волнением говорит: «Почему раньше меня никто не предупредил об их обостренном отношении, я бы помирил…»

Отец мой [А. Г. Сидери] доложил об этом [о дуэли] коменданту. Комендант полковник Ильяшенков, человек старый, мнительный, почему-то не велел разглашать об этом. Тело лежало за городом, у подошвы горы Машука, на месте дуэли; было очень жарко в июле, а особенно на Кавказе. Пока тянули медленно дознание, труп уже значительно распух, и при вскрытии чувствовался сильный запах. Затем Мартынова арестовали…

Несмотря на несимпатичный характер Лермонтова, все его жалели, а Мартынова все обвиняли и были сильно возбуждены против него, говорили: «Стрелять-то не умел, а убил наповал». Вот и все, что я могу сообщить, если не очевидец, то все-таки как человек, слышавший от очевидцев, своих родителей». Это из «Сообщения отставного полковника Леонида Ангельевича Сидери о кончине М. Ю. Лермонтова».

Большинство исследователей сомневаются в свидетельстве Сидери, поскольку медицинское освидетельствование покойного было произведено визуально, без вскрытия, ординарным врачом Пятигорского военного госпиталя. Да и большинство свидетелей утверждают, что останки поэта были привезены в Пятигорск около 11 часов ночи 15 июля. Объективным подтверждением этого стал бы факт, что ко времени привоза Лермонтова домой у покойного уже началось частичное окоченение. Но в целом все свидетельства столь сомнительны, что мы просто не станем уходить в подробности, а примем на веру документы следственной комиссии.

16

«Дуэль неслыханная вещь в Пятигорске. Многие ходили смотреть на убитого поэта из любопытства», — вспоминала Э. А. Клингенберг. О тех днях кратко и живо рассказал Николай Иванович Лорер (1795–1873), участник антинаполеоновских войн, декабрист, который после каторги и ссылки был определен рядовым в Тенгинский полк. К 1840 г. Лорер дослужился до прапорщика и оказался в описываемое время на месте событий. «Мы… пошли к квартире покойного, и тут я увидел Михаила Юрьевича на столе, уже в чистой рубашке и обращенного головой к окну. Человек его обмахивал мух с лица покойника, а живописец Шведе снимал портрет с него масляными красками. Дамы — знакомые и незнакомые — и весь любопытный люд стали тесниться в небольшой комнате, а первые являлись и украшали безжизненное чело поэта цветами… Полный грустных дум, я вышел на бульвар. Во всех углах, на всех аллеях только и было разговоров, что о происшествии. Я заметил, что прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера, но тут, Бог знает откуда, их появилось множество, и на каждой лавочке отдыхало, кажется, по одному голубому мундиру. Они, как черные вороны, почувствовали мертвое тело и нахлынули в мирный приют исцеления, чтобы узнать, отчего, почему, зачем, и потом доносить по команде, правдиво или ложно»[241].

Не правда ли очень сентиментально? В духе своего времени. Если бы не одно но… Сохранилась жутковатая картина Роберта Константиновича Шведе (1806–1871) «Лермонтов на смертном одре», где покойный изображен с отпавшей нижней челюстью! Сделанная этим же художником карандашная зарисовка еще ужаснее — картина несколько смягчила зрелище. Те, кому доводилось сталкиваться со смертью человека, знают, что одно из первых дел, которое совершается в отношении умершего, — это подвязывают или каким-либо иным способом закрепляют ему нижнюю челюсть, чтобы покойный не лежал в гробу с открытым ртом. Вывод может быть один: до наступления трупного окоченения до Лермонтова никому не было никакого дела.

И тогда великую достоверность приобретает «Сообщение…» Л. А. Сидери. К нему следует добавить выводы Н. П. Раевского, принимавшего участие в обмывании покойного, Раевский по характеру ранения полагал, что пуля не задела сердце Михаила Юрьевича, а следовательно, он жил еще несколько часов.

К прямо противоположному выводу пришел лекарь Пятигорского военного госпиталя, титулярный советник И. Е. Барклай-де-Толли[242] (1811–1879). Именно он был назначен судебно-медицинским экспертом для осмотра тела погибшего и выдал два свидетельства о смерти Лермонтова — 16 и 17 июля. На основании наружного осмотра трупа Барклай-де-Толли пришел к выводу, что пуля попала прямо в сердце и поэт умер мгновенно. Именно последняя версия более всего устроила официальное лермонтоведение.

Отметить необходимо иное. В российской армии имелось особое Наставление по порядку обследования огнестрельных ранений. Там, в частности, указывалось, что «должно исследовать, одною ли пулей произведена рана или несколькими, крупною ли или мелкою дробью. Когда рана сквозная, то определить, где вход и где выход, какое направление имеет рана, какие именно части повреждены и не найдены ли в оной пули, дробь, пыж, часть одежды, костные обломки и т. п…. Необходимо нужно всегда вскрывать, по крайней мере, три главные полости человеческого тела и описывать все то, что найдено будет замечания достойным». Как видим, наставление Барклаем-де-Толли исполнено не было, но никаких нареканий ему за это со стороны начальства не последовало!

17 июля 1841 г., ближе к вечеру, состоялись похороны. Организовывал их Столыпин (Монго). Поскольку «окостенелые члены трудно было распрямить; сведенных же рук расправить так и не удалось, и их покрыли простыней»[243], остается открытым вопрос: в гробу покойному сломали челюсть, чтобы закрыть рот, или так и похоронили, как он изображен на картине Шведе?

Пришли почти все жители Пятигорска и окрестностей, в том числе все светское общество и офицерство. Лорер же описал проводы Лермонтова: «На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов, волею и неволею, служил в продолжение короткой жизни, явились почтить последней почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов[244] был представителем от Нижегородского драгунского полка, я от Тенгинского пехотного; Тиран[245] от Лейб-гусарского и А. И. Арнольди[246] — от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли мы гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища, на покатости Машука. По закону, священник отказывался было сопровождать останки поэта, но сдался, и похороны совершены были со всеми обрядами христианскими и воинскими. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и все было кончено».

Лорер не знал подводных течений, завихрившихся вокруг погребения поэта.

По закону человек, погибший на дуэли, приравнивался к самоубийце. Поэтому священнослужители отказались хоронить Михаила Юрьевича по христианскому обряду без разрешения властей.

С просьбой об отпевании обратились к настоятелю местной Скорбященской (во имя иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радости) церкви отцу Павлу Александровскому. Тот, казалось, был не против. Однако вмешался второй священник церкви Василий Эрастов. В конце концов, Лермонтову было отказано в отпевании в церкви — Эрастов тайком утащил ключи от храма и скрылся. Позднее он обратился в высшие церковные инстанции с тем, чтобы привлечь Александровского к суду за отпевание Лермонтова на дому. Тяжба длилась 13 лет!

Глава военной и гражданской администрации Пятигорска полковник Василий Иванович Ильяшенков (годы жизни неизвестны) с великим трудом и с помощью А. С. Траскина согласился похоронить поэта под свою ответственность и признал его смерть не самоубийством. Начальство в целом пришло к выводу, что Лермонтов может быть погребен «так точно, как в подобном случае камер-юнкер Александр Сергеев Пушкин отпет был в церкви конюшень Императорского двора в присутствии всего города». Отец Павел под конец принял решение вместо «погребения по чиноположению церковному» ограничиться «препровождением тела до склепа с пропетием песни «Святый Боже»».

Однако и решения пятигорских властей, и ограничения Александровского не воздействовали на духовные власти. Следственная комиссия Кавказской духовной консистории посчитала отца Павла Александровского виновным в том, что он провожал гроб с телом Лермонтова, «яко добровольного самоубийцу, в церковном облачении с подобающею честию» и наложила на него штраф «в пользу бедных духовного звания в размере 25 руб. ассигнациями». В декабре 1843 г. деньги были взысканы с виновного.

В день погребения Н. С. Мартынов обратился к В. И. Ильяшенкову с прошением: «Для облегчения моей преступной скорбящей души, позвольте мне проститься с телом моего лучшего друга и товарища». Комендант пришел в ужас, но испросил ответа у начальства. A.C. Траскин дал категорический отказ, он опасался, что Мартынова изобьют прямо у гроба, так обозленно были настроены против него в городе.

Вот некоторые свидетельства очевидцев, характеризующие тогдашнее положение Мартынова. «Теперь 6-й день после печального события, но ропот не умолкает, явно требуют предать виновного всей строгости закона, как подлого убийцу». «Плац-майору Унтилову приходилось еще накануне несколько раз выходить из квартиры Лермонтова к собравшимся на двсре и на улице, успокаивать и говорить, что это не убийство, а честный поединок. Были горячие головы, которые выражали желание мстить за убийство и вызвать Мартынова».

На следующий вечер после похорон, 18 июля, состоялся отложенный по причине грозы 15 июля бал князя Голицына в «казенном саду». Большинство дамочек, в их числе и Верзилины, тяжко «страдавших» и проливших немало слез по великому поэту, отменно повеселились и натанцевались до упаду. При этом всем им было «как-то не по себе»[247].

17

Вернувшись в Пятигорск, Глебов немедленно отправился к коменданту Ильяшенкову и доложил о случившемся. Бедняга комендант впал в истерику, бегал по комнате и со слезами в голосе кричал:

— Мальчишки, мальчишки, что вы со мною сделали!!!

Глебова и Мартынова тотчас арестовали. Глебов, как военный, был помещен на гауптвахту, Мартынова посадили в гражданскую тюрьму. Следующим утром арестовали и Васильчикова.

Генерал Граббе назначил следственную комиссию. В нее вошли: плац-майор подполковник Филипп Федорович Унтилов (1790–1857) (председатель, человек уважаемый, Георгиевский кавалер); М. П. Черепанов (заседатель Пятигорского земского суда); Марушевский (квартальный надзиратель); М. М. Ольшанский 2-й (и. о. пятигорского стряпчего) — они представляли судебные и гражданские власти. Негласно работой комиссии руководил начальник штаба Траскин, подключался к работе и глава кавказских жандармов А. Н. Кушинников. По мнению исследователей, именно Траскин способствовал согласованию показаний между подследственными в выгодную для них сторону. Известна записка секундантов Мартынову: «Сегодня Траскин еще раз говорил, чтобы мы писали, что до нас относится четырех, двух секундантов и двух дуэлистов», то есть он намеком запрещал вмешивать в это дело кого-либо другого. Кушинников же в следствие не вмешивался, но лишь докладывал обо всем Бенкендорфу. Показания подследственных не проверялись, им верили на слово.

Всего дело состоит из 27 документов.

Следствие было закончено 30 июля, но только 11 августа Ильяшенков дал делу дальнейший ход. В сентябре участь Мартынова и Васильчикова решал Пятигорский окружной суд. Процесс вел судья Папарин. И здесь произошел неожиданный казус — суд вздумал по-настоящему расследовать случившуюся трагедию, подозревая, что дуэли не было — было убийство!.. Вовремя пришло распоряжение Николая I освободить всех троих участников дуэли из-под ареста и предать военному суду «…с тем, чтобы судное дело было окончено немедленно и представлено на конфирмацию установленным порядком».

Императору Николаю I о гибели Лермонтова доложили в начале августа. Реакцию царя описали несколько свидетелей, но лучшим можно считать обобщающий пересказ Петра Ивановича Бартенева (1829–1912), опубликованный в 1911 г. в журнале «Русский архив»: «Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои кушать чай со своими, громко сказал: «Получено известие, что Лермонтов убит на поединке, — собаке — собачья смерть!» Сидевшая за чаем великая княгиня Мария Павловна (Веймарская, «жемчужина семьи»)… вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором. Государь внял сестре своей (на десять лет его старше) и, вошедши назад в комнату перед церковью, где еще оставались бывшие у богослужения лица, сказал: «Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит». Слышано от княгини М. В. Воронцовой[248], бывшей тогда еще замужем за родственником Лермонтова А. Г. Столыпиным[249]»[250].

Военный суд начался 27 сентября под председательством подполковника Монаенки. Он сразу согласился со всеми материалами следствия, и 30 сентября был вынесен приговор: всех троих приговорили к лишению чинов и прав состояния. Затем подсудимых освободили, а дело отправили на конфирмацию.

По мере продвижения в высшие инстанции приговор становился все мягче и мягче. Уже знакомый нам генерал-аудитор А. И. Ноинский составил честный объективный доклад по делу. Ознакомившись с ним, Николай I 3 января 1842 г. вынес окончательный приговор: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного же советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны».

Еще до вынесения приговора, в ноябре 1841 г., подсудимые по личному разрешению императора уехали из Пятигорска: Глебов и Васильчиков — в Петербург, Мартынов — в Одессу.

18

Нельзя не сказать, что стало с бабушкой погибшего поэта — Елизаветой Алексеевной Арсеньевой. Точнее, ярче и справедливее всех о ней после гибели внука написал Кикин, за что уже который год перетирают его косточки благоговеющие перед гениальным поэтом лермонтоведы. Несправедливый в частностях — просто неосведомленный, — Алексей Андреевич несколькими строками вскрыл сокровенную часть души Лермонтова — вопиющие самолюбие и эгоизм его, полнейшее безразличие к чувствам и судьбам самых близких ему людей. Вот текст этого письма, и судите о сказанном в нем сами, по собственной совести.

«2 августа 1841 г. Село Воробьево.

31-го было рождение матери Мартыновой. Нашел ее в большом горе. Сын ее Николай застрелил мерзавца Лермонтова на дуэли. Как мне жаль бедной бабки его. Всю жизнь ему посвятила и испила от него всю чашу горестей до дна. Жалко и Мартынова. Николай давно в отставке и жил там по-пустому. Теперь сидит в остроге. Лермонтов в последнем письме к Мартынову писал сюда, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и от того там погиб. Пишет: «Хочу ехать к истинному моему другу, который более двадцати наших русских зарезал и теперь смирный!» Довольно этого, чтобы знать, каков был. Он был трус. Хотел и тут отделаться, как с Барантом прежде, сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот, несмотря на то, убил его».

Кто какие бы оправдания ни находил, но в действительности по отношению к бабушке, души в нем не чаявшей, Михаил Юрьевич всю жизнь поступал бессовестно, с полнейшим пренебрежением к старушке: дескать, ничего, как-нибудь перетерпит, а он будет жить без оглядки, как душеньке заблагорассудится. Дуэль, а следовательно, и гибель поэта стали в конечном итоге предательством самого преданного, самого близкого ему человека. Прав Кикин, как бы нынче ни обличали и ни клеймили его.

Некоторое время близкие опасались говорить Елизавете Алексеевне о случившемся, пока она сама обо всем не догадалась. Потому, как писала ее сестра Наталья Алексеевна Столыпина (1786–1851), «никто не ожидал, чтобы она с такой покорностью сие известие приняла, теперь все Богу молится и собирается ехать в свою деревню, на днях из Петербурга выезжает…».

Впоследствии Е. А. Арсеньева добилась разрешения на перезахоронение останков внука. Посланные ею крепостные мужики привезли прах поэта в Тарханы, где 23 апреля 1842 г. по православному обряду похоронили в фамильном склепе рядом с матерью и дедом.

Не могу не привести яркое описание из книги И. Л. Андроникова «Рассказы литературоведа»: «И вот — низкий свод склепа, и впереди — огромный черный металлический ящик на шести могучих дубовых подкладках, отделенный от нас черной оградой. Металлический черный венок висит в белой нише над гробом, и несколько зажженных свечей прилеплено под сводами в разных местах. И этот теплый свет в прохладном подземелье, и наше мерное дыхание среди могильной тишины еще сильнее заставляют чувствовать величие этой минуты.

— В этом свинцовом ящике, — произносит старик, — запаян другой гроб — с телом Михаил Юрича, и все это находится в таком самом виде, как было доставлено сюда с Кавказа, из города Пятигорска, весною 1842 года…

— Когда Лермонтова убили, — продолжает он, помолчав, — бабушка очень убивалася, плакала. Так плакала, что даже ослепла. Не то чтоб совсем ослепла — глаза-то у ней видели, только веки сами не подымалися: приходилось поддерживать пальцем…»[251]

С Елизаветой Алексеевной случился апоплексический удар, но она после него оправилась. Умерла Арсеньева в 1845 г. и захоронена рядом с внуком.

В литературе, у того же И. Л. Андроникова, можно встретить мнение, что бабушка поэта имела при дворе достаточно серьезные связи и легко могла посодействовать увольнению Михаила Юрьевича из армии. Однако она не спешила с этим, чтобы преподать самолюбивому внуку должный урок. Так что в конечном итоге, как всегда, получилось по Цицерону: «Каждому — свое!»

После вынесения окончательного приговора Мартынов перебрался в Киев, где в течение нескольких лет в монастыре исполнял суровую эпитимию, наложенную на него решением Киевской духовной консистории сроком на 15 лет. Эпитимия предполагала: изнурительные молитвы, продолжительные посты, паломничество и прочее. Одновременно «… Мартынов, убивший на дуэли поэта Лермонтова и посланный в Киев на церковное покаяние, которое, как видно, не было строго, потому что Мартынов участвовал на всех балах и в вечерах и даже через эту несчастную дуэль сделался знаменитостью»[252].

Николай Соломонович дважды обращался с просьбой о сокращении срока эпитимии. В 1843 г. Синод сократил ее до 7 лет, а в 1846 г. осужденный был от нее освобожден полностью.

Надо признать, что светское общество и двор в целом были на стороне Мартынова, причем именно эту оценку следует признать наиболее справедливой. С особой четкостью обрисована она в «Записках» Александры Осиповны Смирновой (Россет): «У Карамзиных много спорили о дуэли. Виельгорский прав. Пушкин мстил за свою честь, а главное — за честь жены. Лермонтов оскорбил товарища; вина, увы, на его стороне, и с его взглядами против дуэли он еще более виновен, так как почти принудил к ней Мартынова, и даже в этом какой-то фатализм, ирония судьбы. Государь дважды отсылал его, чтобы избежать дуэли, и все-таки он убит, и из-за такой ничтожной причины. Говорят, что здесь замешана женщина, что Лермонтов компрометировал родственницу Мартынова; другие говорят, что он нарисовал на него и какую-то даму карикатуру и что, вообще, он во всем виноват. Бог знает, где правда, но теперь видна разница между ним и Пушкиным, она чувствуется. Нашего дорогого Пушкина жалели как поэта и как человека. У него были друзья, а враги его были посредственности, педанты, легкомысленные модники. Лерма не имел друзей, оплакивают только поэта. Пушкин был жертвою клеветы, несправедливости, его смерть являлась трагичною, благодаря всему предшествовавшему; смерть же Лермонтова — потеря для литературы, сам по себе человек не внушал истинной симпатии…»[253]

В 1845 г. Николай Соломонович женился на дочери киевского губернского предводителя дворянства Софье Иосифовне Проскур-Сущанской, у них родились пять дочерей и шесть сыновей. Какое-то время чета жила в Киеве. Очень многие Мартынову сочувствовали, понимая, что значительная доля вины за случившееся лежит на самом Лермонтове. Сам же Николай Соломонович ежегодно в день гибели поэта справлял по нему панихиду. Недоброжелатели же рассказывали, что ежегодно в этот день он с утра валялся пьяный в стельку.

Демократические слои российского общества, как обычно склонные к истерикам, шарахались от Николая Соломоновича, как от прокаженного, всячески хулили его и выдумывали о нем всевозможные мерзости.

Переехав в Москву, Мартынов жил уединенно в Леонтьевском переулке, стал мистиком и заклинателем духов.

Умер Николай Соломонович в 1875 г. на 60-м году жизни. В завещании Мартынов просил похоронить его на погосте принадлежавшего его отцу села Знаменское под Москвой, в отдельной могиле и без надгробия — зная повадки толпы, он опасался глумления над его прахом. Родные не послушались и похоронили Николая Соломоновича в фамильном склепе.

В 1924 г. в бывшем имении Мартыновых обосновалась колония для беспризорников. Когда ребятам рассказали о дуэли Лермонтова и Мартынова, они ночью проникли в склеп, вытащили останки Николая Соломоновича и развесили кости по деревьям. Перезахоранивать их никто не стал, а склеп засыпали землей.

Глава 6

Алексей Толстой, Или О, счастливчик! (1817–1875)

Нет, в каждом шорохе растенья

И в каждом трепете листа

Иное слышится значенье,

Видна иная красота!

Я в них иному гласу внемлю

И, жизнью смертною дыша,

Гляжу с любовию на землю,

Но выше просится душа;

И что ее, всегда чаруя,

Зовет и манит вдалеке —

О том поведать не могу я

На ежедневном языке.

Алексей Толстой. И. С. Аксакову

1

Историю гибели Алексея Константиновича Толстого мы предварим небольшим, но, как показывает практика, очень необходимым пояснением. Род графов Толстых внес свою лепту во многих областях общественной жизни России. Однако особо прославились Толстые в Великой Русской Литературе: сразу трое из рода на равных вошли в ее историю, а следовательно, в историю мировой литературы. Это троюродные братья Алексей Константинович и Лев Николаевич Толстые и их (примерно) четвероюродный, внучатый, прапрапраплемянник Алексей Николаевич Толстой.

Кому-то это покажется смешным, но я все чаще сталкиваюсь с тем, что даже литераторы с высшим специальным образованием нередко путают, кто из Толстых когда жил и что создал. Поэтому даю краткую справку.

1. Алексей Константинович Толстой (1817–1875). Великий русский поэт и драматург, известный прозаик. Автор исторического романа «Князь Серебряный» и мистических рассказов «Семья вурдалака» и «Встреча через триста лет», повести «Упырь». Создатель чудесных лирических стихотворений, в числе которых непременно следует назвать «Средь шумного бала, случайно…», «Колокольчики мои, Цветики степные!», «Двух станов не боец…» и др. Сочинитель целого ряда удивительных по красоте и глубочайших по мысли баллад, былин и притч, среди них особо выделяется одно из величайших духовных произведений русского народа — поэма «Иоанн Дамаскин». Перу Алексея Константиновича принадлежит и любимая многими читателями «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» с ее знаменитой присказкой:

Послушайте, ребята,

Что вам расскажет дед.

Земля наша богата,

Порядка в ней лишь нет.

В историю национальной драматургии Алексей Константинович вошел грандиозной философско-исторической трилогией «Смерть Ивана Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис».

Но более всего он известен как один из главных создателей незабвенного Козьмы Пруткова, которого сотворил вместе с двоюродными братьями Алексеем Михайловичем (1821–1908), Владимиром Михайловичем (1830–1884) и Александром Михайловичем (1826–1896) Жемчужниковыми. При этом многие знатоки утверждают, что лучшая часть творений вечного графомана сочинена Алексеем Константиновичем.

Алексей Константинович Толстой с детских лет и всю жизнь был личным другом цесаревича, а затем императора Александра II.

2. Лев Николаевич Толстой (1828–1910). Достаточно назвать только романы писателя: «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение». Этим сказано все.

3. Алексей Николаевич Толстой (1882–1945). Великий русский советский прозаик. Создатель прославленных романов-эпопей «Петр I» и «Хождение по мукам». Его перу принадлежат также романы «Похождения Невзорова, или Ибикус» и «Эмигранты». Прекрасный рассказчик, наиболее известные его рассказы: «Актриса», «Граф Калиостро», «Гадюка» и др. Алексей Николаевич является одним из родоначальников советской фантастики, он написал знаменитые повесть «Аэлита» и роман «Гиперболоид инженера Гарина». Не меньше названных произведений любима всеми нами его повесть-сказка «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Лев Николаевич и Алексей Николаевич Толстые — авторы самых популярных в нашей стране пересказов для детей русских народных сказок. Большинство читателей знакомы с этими шедеврами народного творчества именно через Толстых.

После Великой Октябрьской революции Алексей Николаевич эмигрировал, но впоследствии вернулся и стал убежденным сторонником советской власти. За это его ненавидели многие в эмигрантский среде, там даже распускали слухи, будто мать писателя была гулящей женщиной и прижила Алешу вовсе не от графа Толстого, а от неизвестного распутника; что в Алексее Николаевиче нет ни капли аристократической крови… Какое значение для гения имеет социальный статус его родителей, непонятно, но уж больно претило многим эмигрантам сознание такой вопиющей классовой «измены». Понятия «мой народ» и «Родина» они даже не рассматривали; для большинства эмигрантов, в отличие от Толстого, они уже в 1920-х гг. превратились в абстрактную романтику грез.

С конца 1980-х гг. память Алексея Николаевича в нашей стране подверглась изуверскому глумлению со стороны завистливой постсоветской интеллигенции, не способной создать хотя бы что-то близкое к творениям Толстого. С одной стороны, его объявили «красным графом» и беснуются по поводу образа жизни, который писатель вел в СССР, имея заслуженный тяжелым творческим трудом доход. С другой стороны, выставляют агентом жидомасонов, посредством жидомасона Буратино духовно разлагающим российских детей. «Приключения Буратино» по безграмотности своей завистники нередко пытаются представить плагиатом книги Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы». Это приблизительно то же самое, что обвинять Мольера, Байрона или Пушкина в плагиате у Тирсо де Молины, поскольку у каждого из названных авторов есть гениальные произведения, главным героем которых стал Дон Жуан — порождение де Молины, который создал и основу сюжета, использованного впоследствии всеми создателями собственных трактовок истории прославленного авантюриста и любовника. Вся эта тараканья возня вокруг гения нашего народа ничего, кроме брезгливости, вызвать не может. Ну их!

Мы же поведем разговор о первом из трех великих писателей Толстых — о замечательном нашем Алексее Константиновиче. У кого-нибудь неизбежно может возникнуть вопрос о правомерности утверждения равенства Алексея Константиновича и Льва Николаевича Толстых в литературе. В мировой литературе об этом и речи быть не может, но для русской литературы и тем более для русского народа они не только равновелики, но со временем, по мере переосмысления роли литературы в жизни общества, вполне возможно, что Алексей Константинович займет если не более высокое, чем Лев Николаевич, то равное положение в объективно складывающейся иерархии русских писателей. Спорить по этому вопросу ныне нецелесообразно. Достаточно внимательнее познакомиться с драматургией и поэзией писателя. Но судить, конечно, не нам, все решат время и история.

2

Благословляю вас, леса,

Долины, нивы, горы, воды!

Благословляю я свободу

И голубые небеса!

И посох мой благословляю,

И эту бедную суму,

И степь от краю и до краю,

И солнца свет, и ночи тьму,

И одинокую тропинку

По коей, нищий, я иду,

И в поле каждую былинку,

И в небе каждую звезду!

О, если б мог всю жизнь смешать я,

Всю душу вместе с вами слить!

О, если б мог в свои объятья

Я вас, враги, друзья и братья,

И всю природу заключить!

Эти строки взяты из поэмы «Иоанн Дамаскин», на мой взгляд, второго по своему значению, космичности и грандиозности после державинской оды «Бог» духовного творения Великой Русской Литературы. Автор ее Алексей Константинович Толстой, человек и созидатель необычайной цельности и удивительных противоречий одновременно. Трагическая гибель писателя стала как бы квинтэссенцией всей его жизни. Мы точно знаем, по какой причине умер Алексей Константинович — от передозировки морфия. Но мы не знаем и никогда уже не узнаем, почему эта передозировка случилась: ошибся ли Толстой с опасным лекарством, пытаясь заглушить невыносимую боль, или преднамеренно ввел себе смертельную дозу, дабы прекратить свои неизлечимые физические и нравственные страдания. Две крайности, от которых напрямую зависит понимание личности этого человека: жертва случайности или самоубийца? Согласитесь — существенная разница.

По линии матери Алексей находился в отдаленном и негласном родстве с царствующей фамилией. Анна Алексеевна (1796–1857) была незаконнорожденной дочерью графа Алексея Кирилловича Разумовского (1748–1822), племянника тайного супруга императрицы Елизаветы Петровны и, соответственно, самой императрицы. Правда, мать Анны была мещанкой, многолетней любовницей Разумовского, что впоследствии совсем не сказалось на судьбах ее отпрысков. Заботами графа, пожалуй, самого богатого человека России того времени, все его незаконные дети получили дворянское достоинство и носили фамилию Перовские — по названию подмосковного имения Разумовских. А те капиталы, которые дал им чадолюбивый папаша, и высочайшие государственные и придворные должности, которых они добились сами, заставили чванливых российских аристократов не замечать низкого происхождения Перовских.

Не будем забывать и о том, что прадед писателя Кирилла Григорьевич Разумовский в детстве был деревенским пастушком волов, в пятнадцать лет старший брат — уже в качестве фаворита императрицы — отправил его учиться за границу, где юноша заодно получил графское достоинство, а через три года горячо любившая своего мужа Елизавета Петровна назначила восемнадцатилетнего деверя президентом Императорской академии наук — чтоб был при деле. Надо сказать, что обоим основателям рода, братьям Алексею и Кирилле, были присущи острый ум, добродушие, великий такт и необычный для того времени патриотизм, что выдвинуло их в выдающиеся государственные деятели империи. Таковыми они были не только при Елизавете Петровне, но еще более упрочили свое положение при Екатерине II. Именно стараниями небольшой группы высокопоставленных дворян, в числе которых особенно деятельны оказались братья Разумовские, были вытеснены с главенствующих ролей в Российском государстве немцы, наводнившие страну со времен Петра I. А вперед выдвинулись достойные представители отечественного национального дворянства.

Правда, уже сын Кириллы Григорьевича — Алексей Кириллович — оказался отъявленным западником, презирал собственный народ и склонялся к католицизму, хотя и занимал при дворе пост министра просвещения. Внук же его, писатель Алексей Константинович Толстой, унаследовал практически все лучшие черты характера первых графов Разумовских: патриотизм, добродушие, щедрость… Добавим к этому небывалую для взрослого человека наивность и доверчивость, которые порой позволяли ему наилучшим образом разрешать щепетильные ситуации, что весьма помогло многим деятелям российской культуры, оказавшимся в сложном положении — Толстой, никогда не отказывался хлопотать за преследуемых и осужденных. Достаточно привести только несколько имен тех, за кого заступался перед императором Алексей Константинович: Иван Сергеевич Аксаков, Иван Сергеевич Тургенев, Тарас Григорьевич Шевченко, Николай Гаврилович Чернышевский и другие.

С другой стороны, Толстой никогда не признавал политические и идейные крайности. Вспомните написанный Толстым «Церемониал» из Козьмы Пруткова:

Идут славянофилы и нигилисты,

У тех и у других ногти не чисты.

Одним словом:

Двух станов не боец, но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять мой добрый меч,

Но спор с обоими досель мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог меня привлечь;

Союза полного не будет между нами —

Не купленный никем, под чье б ни стал я знамя,

Пристрастной ревности друзей не в силах снесть,

Я знамени врага отстаивал бы честь!

Он вообще не признавал крайностей, а потому и прожил жизнь так, что любой из нас, каким бы предвзятым ни было бы отношение к писателю, воскликнет:

— О, счастливчик!

3

Отец писателя, граф Константин Петрович (1779–1870), был из почти разоренных, но родовитых Толстых и умом не отличался. Как писал его родной брат, великий русский скульптор Федор Петрович Толстой (1783–1873), «брат Константин никогда не должен был жениться на Анне Алексеевне — она слишком была умна для него…» Через шесть недель после рождения сына Алексея между родителями произошел полный разрыв, графиня уехала, с мужем более не виделась и сыну встречаться с отцом запрещала — Алексей впоследствии делал это тайно, и дружеские отношения с Константином Петровичем наладились у него только после смерти матери. Вполне возможно, что именно данное событие и предопределило дальнейшую судьбу будущего писателя.

Покинув мужа, Анна Алексеевна обосновалась в своем имении Блистово близ Чернигова. В соседнем имении Погорельцы проживал ее старший брат, Алексей Алексеевич Перовский (1787–1836), выдающийся русский писатель-мистик, создатель первой в истории национальной повести для детей «Черная курица». Читателям он более известен под псевдонимом Антоний Погорельский. Кстати, повесть «Черная курица» была написана дядей специально для любимого племянника, который стал прототипом главного героя — Алеши. Перовская с маленьким сыном часто и подолгу жила в имении брата, а со временем они перебрались туда насовсем. Так в течение двадцати лет и прожили втроем.

Необходимо отметить, что ни их современники, ни последующие исследователи-историки ничего предосудительного в этом не видели. И только нынешние нравственные уроды-интеллигенты, помешанные на сексуальных проблемах и ничего, кроме половых органов в человеке не замечающие, устроили вокруг памяти этих светлых людей грязную вакханалию. Все-таки в какое дурно воняющее, глумливое время доводится нам с вами жить, мой читатель!

Следует отметить, что Алеша стал всеобщим любимцем семьи Перовских, более сорока лет они опекали его как малое дитя, передавая опеку друг другу по наследству. Так и получился из поэта совершенно не приспособленный к земной жизни человек, смотревший на все и вся через розовые очки, могучий добряк, которого мог обидеть любой прощелыга и счесть эту обиду вполне правомерной. Благо богатства Перовских позволили Толстому почти всю жизнь прожить в мире грез о человеке, человечестве и человеколюбии.

Алексей Алексеевич стал главным опекуном Алеши и заменил мальчику отца, он-то и воспитал племянника. Поэтому неудивительно, что первое в своей жизни стихотворение Алексей Константинович сочинил шести лет от роду.

Когда в 1822 г. скончался граф Алексей Кириллович Разумовский, дети его получили в наследство огромные богатства. Среди прочего Алексей Алексеевич стал владельцем села Красный Рог. В том же году Перовский и Толстые перебрались в это имение, где провели значительную часть жизнь, а Алексей Константинович создал роман «Князь Серебряный», написал драматическую трилогию и многие стихотворения. Там же он умер и погребен.

4

Процитирую фрагмент из очень интересной книги Дмитрия Анатольевича Жукова «Алексей Константинович Толстой»[254]. Более полную и столь живо изложенную биографию писателя вряд ли еще найдешь. Не всегда можно согласиться с точкой зрения автора, но не будем забывать, что для времени первой публикации книги — последние годы правления Л. И. Брежнева, «золотая эпоха» советской бюрократии — Дмитрий Анатольевич и без того в ряде случаев высказал очень смелую точку зрения, в частности, весьма четко связал движение декабристов с масонами. Нас же в данном случае интересует важнейший период в судьбе Алексея Константиновича, наложивший яркую печать на всю его дальнейшую жизнь.

«Завезенное в Россию издавна, масонство служило целям более чем сомнительным. Тайные организации, в которых рядовые «братья» ничего не знали о намерениях руководителей лож, уходили своими корнями за рубеж, а там, на самых высших «градусах», распоряжались люди, не имевшие ничего общего с просветительством, пышными ритуалами, христианством.

Русские понимали часто масонство на свой лад и, беря организационные основы его, создавали независимые общества, не признававшиеся международным масонством. Основателем одного из них был, например, скульптор Федор Петрович Толстой.

Был масоном граф Алексей Кириллович Разумовский. Его сыновья Василий и Лев Перовские[255] входили в «Военное общество», членами которого были многие будущие декабристы. Но потом пути их разошлись. 14 декабря 1825 года Василий Перовский оказался на Сенатской площади с новым царем, и его даже тяжело контузило поленом, которое кто-то бросил в свиту.

Василий Алексеевич с 1818 года был адъютантом великого князя Николая Павловича. Теперь он стал флигель-адъютантом, и впереди его ждала блестящая карьера. Он дружил с Пушкиным, а с Жуковским его связывали весьма трогательные отношения.

На нового царя уповали многие, и в числе их — Жуковский. Воспитателем нового наследника престола, будущего императора Александра II, был Карл Карлович Мердер[256]. Василию Андреевичу Жуковскому предложили заняться образованием царского сына. Он согласился, видя в том возможность привить будущему государю гуманные взгляды.

Жуковский сказал Николаю I, что наследнику было бы полезно иметь товарищей по занятиям. Были выбраны старший сын композитора графа Михаила Виельгорского — Иосиф и сын генерала, добродушный лентяй Александр Паткуль. Товарищами для игр стали Александр Адлерберг и Алексей Толстой, позже к ним присоединился юный князь Александр Барятинский.

Было ли это заранее согласовано Перовскими или случилось, когда Алеша с матерью уже приехали в Петербург, но с Красным Рогом пришлось распроститься надолго. И вообще вся жизнь Алексея Толстого прошла бы, возможно, совсем по-другому, если бы не близость к престолу, за которую впоследствии пришлось платить…»

Трудно согласиться с последними словами Жукова, но для нас важнее иное: тесное общение Алексея Константиновича на протяжении детских и юношеских лет с Иосифом Виельгорским (1817–1839). В литературе мне доводилось встречать утверждения, что в эти годы наиболее дружественные отношения сложились именно между Иосифом Виельгорским и Алексеем Толстым. Наследник держался от предложенных ему товарищей в стороне, и к лучшему — Александр был человеком мягкотелым, легко подпадал под дурное влияние и мог бы втянуть в свои дела и товарищей по играм: цесаревич, а затем император увлекался коллекционированием порнографических картинок, со всеми вытекающими из этого комплексами.

В 1838–1839 гг. Алексей Константинович жил в Риме. Там он подружился с Гоголем, опекавшим смертельно больного чахоткой Иосифа Виельгорского, и вместе с Николаем Васильевичем находился у одра умиравшего и при его погребении. Весьма символично! Фактически Алексей Толстой оказался у колыбели зарождавшейся Великий Русской Литературы — литературы богоискательства. Его собственное творчество во многом перекликается с богоискателями и необычайно близко по духу к творчеству Н. С. Лескова, хотя исследователи обычно указывают чуть ли не на подражание Н. В. Гоголю в ранних произведениях писателя — «Упырь», «Семья вурдалака» и особенно «Князь Серебряный». Впрочем, одно дело — жанр, тема и форма, и совсем иное — дух и мысль. Достаточно уже того, что Алексей Константинович неоднократно посещал Оптину пустынь и всякий раз был принят там старцами с великим уважением. Это, впрочем, не мешало ему серьезно увлекаться спиритизмом. До конца дней писатель оставался человеком великих противоречий.

5

«Алексей Толстой был необыкновенной силы: он гнул подковы, и у меня, между прочим, долго сохранялась серебряная вилка, из которой не только ручку, но и отдельно каждый зуб он скрутил винтом своими пальцами»[257]. Так писал Александр Васильевич Мещерский, приятель Алексея Константиновича в молодые годы. На его сестре Елене Мещерской Толстой намеревался жениться, но вмешалась мать, указавшая на их близкое родство, и от свадьбы пришлось отказаться.

Матушка же попыталась отвратить сына и от второй его возлюбленной, той самой, первую встречу с которой, состоявшуюся в январе 1851 г., поэт увековечил в гениальном стихотворении «Средь шумного бала, случайно…». Софья Андреевна Миллер (1827–1895), урожденная Бахметева, была замужем за ротмистром Львом Федоровичем Миллером, но весьма тяготилась этим браком и с мужем не жила. В молодости женщина скомпрометировала себя романом с князем Григорием Александровичем Вяземским, от которого она забеременела, но который по настоянию родителей отказался на ней жениться. Мать Бахметевой была оскорблена и уговорила своего старшего сына Юрия Андреевича Бахметева (1823–1845) вызвать обидчика сестры на дуэль. В результате был убит не обидчик, а сам Юрий. Родные сочли Софью виновницей гибели молодого человека, и чтобы избавиться от их попреков, девица срочно вышла замуж за другого своего поклонника — Миллера, которого не любила. Что стало с плодом преступной связи Бахметевой и Вяземского, неизвестно. Именно эта история оказалась доводом для графини Анны Алексеевны против возлюбленной Алексея Константиновича.

Однако любовь была взаимной, по крайней мере, так утверждал Толстой, хотя некоторые его современники открыто говорили о связи по расчету со стороны Софьи Андреевны, что, в конце концов, якобы и довело писателя до самоубийства. И хотя о свадьбе без согласия матери писателя не могло быть и речи, но встречаться и любить друг друга на расстоянии запретить влюбленным никто не мог.

Когда в 1853 г. началась Крымская война, Алексей Константинович долгое время не мог добиться назначения в армию — мешали высокопоставленные родственники Перовские. Толстому довелось быть у смертного одра Николая I, слегшего и умершего на 58-м году жизни от потрясения после известия о поражении русской армии под Евпаторией. Новый император в конце 1855 г. направил Толстого в чине майора под Одессу, где после падения Севастополя должны были развернуться главные боевые действия. Но ко времени прибытия Алексея Константиновича к месту назначения в русских войсках началась эпидемия тифа. 13 (25) февраля 1856 г. был подписан позорный для России Парижский мирный договор. И почти в тот же день майор Толстой слег — эпидемия достала и этого сильного человека.

Депеши о состоянии больного ежедневно направлялись телеграфом на имя императора, поэтому проследить ход болезни писателя биографы смогли досконально. Алексей Константинович переносил тиф очень тяжело, какое-то время находился на грани жизни и смерти. И только когда к нему приехала Софья Андреевна, дело пошло на поправку. Она-то и выходила Толстого. Но тиф подорвал здоровье этого могучего человека, начались и с годами усилились те тяжкие внутренние болезни, которые через двадцать лет, согласно основной версии, и свели Толстого в могилу.

6

В дни коронационных торжеств в августе 1856 г. Алексей Константинович Толстой постоянно находился при императоре Александре И, тогда он получил чин подполковника и был назначен царским флигель-адъютантом[258]. Впереди открывались необозримые просторы блистательной карьеры. Но Алексей Константинович, человек не от мира сего, мечтал только об одном — оставить государеву службу и заняться творчеством. Против были и Александр II, и дядя Лев Алексеевич, и матушка. А Толстой был исправно послушен воле родных.

Но вот 10 ноября 1856 г. умер главный опекун Толстого Лев Алексеевич Перовский. Через полгода, в начале июня, скончалась мать. В декабре 1857 г. ушел в мир иной Василий Алексеевич Перовский. Хотя и до того Алексей Константинович был человеком, мягко говоря, не бедным, но теперь к его капиталам прибавились еще три огромных состояния. Толстой стал одним из богатейших людей России, получив в руки приумноженное достояние его деда Алексея Кирилловича Разумовского. Одной земли Толстому отныне принадлежало около 40 тысяч десятин, да и крепостных крестьян под ним оказалось несколько десятков тысяч человек. Большинство дворян Российской империи считались уже зажиточными, имея около 100 крепостных с землей. Правда, крепостник из Толстого был еще тот. Известно множество фактов, когда к нему в имения бежали крестьяне из других поместий; Алексей Константинович никого не гнал, только говорил:

— Пусть живут, пока сами не поймаются. Накормить и обустроить.

Вдобавок Толстой получил возможность вольно распоряжаться своими богатствами, до того за его расходами строго следили мать и дядья Перовские. К сожалению, эта свобода не пошла Алексею Константиновичу на пользу — очень скоро он попал в ловушку Бахметевых.

Сразу же после кончины графини Анны Алексеевны в имении Толстого обосновалась семья брата Бахметевой — Петра Андреевича Бахметева. Любимцем писателя стал сын Петра — Андрюша[259]. Ничего плохого в этом, конечно, нет, даже наоборот: усадьба Толстого наполнилась звонкими веселыми голосами детей Бахметевых, и это создавало непередаваемую атмосферу уюта домашнего очага. Но одновременно все семейство Бахметевых разом село на шею добродушному Алексею Константиновичу, и каждый начал бессовестно обирать его и выживать из собственного дома.

К сожалению, в те же годы начали усугубляться болезни писателя. К этому времени Алексей Константинович уже страдал невралгией и астмой. Невзирая ни на что, в 1859 г. Толстой создал гениальную философскую поэму «Иоанн Дамаскин». Самое удивительное в судьбе поэмы то, что впервые в жизни Толстого именно ее публикацию попыталось запретить III Отделение, ссылавшееся на запрет церковной цензуры! II Поговаривали, что помимо церковников соответствующее указание дал сам Александр И. Тогда поэму тайно передали на прочтение императрице Марии Александровне, и она в обход III Отделения просила министра народного просвещения Евграфа Петровича Ковалевского (старшего) (1790–1867) поспособствовать публикации. Поэма вышла в первом номере славянофильского журнала «Русская беседа» и вызвала тихий скандал в министерских кабинетах.

Осенью 1861 г., вскоре после отмены крепостного права, император дал Толстому полную отставку. С этого времени материальное положение Алексея Константиновича стало стремительно осложняться. «Теша себя надеждой стать хорошим сельским хозяином, он пытался что-то предпринимать, распоряжаться. Указания его выслушивались почтительно, но не выполнялись. Крестьяне часто обращались к нему за помощью, и он никогда не отказывал в ней, защищал их от притеснений приказных крыс и полицейских властей, давал деньги… Наступили новые времена, вступили в силу капиталистические отношения. Изворотливость, прижимистость, умение вкладывать в дело каждую копейку и получать с нее прибыль, каждодневное приращивание своего имущества за счет других правдами и неправдами — все это было чуждо Толстому, исполненному либерального благодушия и благожелательности. И как ни был он богат, состоянию его суждено отныне таять с катастрофической быстротой… Вокруг уже вились дельцы — новые хозяева жизни». Уже в 1862 г. Толстой продал имение в Саратовской губернии, далее последовали другие, он начал продавать леса на сруб, выдавал векселя. К концу 1860-х гг. писатель понял, что разоряется, но ничего с этим не мог поделать.

В эти годы в переписке Алексея Константиновича стали упоминаться некие «икс» и «зет» — «один из них слышал когда-то, что есть на свете деликатность, а второй никогда о ней не слыхал. «Одним словом, это гадина почти наивная»». Так Толстой характеризовал Петра и Николая Бахметевых, которые стали не мытьем, так катаньем прибирать его имения к своим рукам и проматывать их. Управляющие многочисленных имений графа тоже не смущались и крали все, что плохо лежало, а у Толстого под присмотром Бахметевых плохо лежало все!

Сочно описал отношение братьев Софьи Андреевны к добродушному Толстому А. Д. Жуков: «…они напоминали этакого «доброго знакомого», который, подвыпив, незвано вламывается в дом, курит хозяйские сигары, бесцеремонно пуская владельцу их дым в лицо, сбрасывает с письменного стола книги на пол, а на их место водружает ноги, развалясь в кресле, и, если хозяин скорчит недовольную мину, еще закатит истерику, обвинив в скряжничестве и чистоплюйстве… Толстой предпочитал не связываться с такой «наивностью» и удирал подальше». Удирал за границу.

Василий Петрович Горленко (1853–1907), известный малороссийский журналист, этнограф и художественный критик, однажды записал: «Ал. Толстой, обожая жену, очутился в «родственных объятиях» многочисленной родни своей супруги. Тяжесть положения осложнялась и тем обстоятельством, что сама супруга его, по доброте своей, родне этой покровительствовала и любила ее, поэт же должен был терпеть бесцеремонное отношение к его добру, вмешательство в его дела и большие, совершенно непроизводительные траты из горячей любви к жене…»[260]

В конце 1862 г. здоровье Алексея Константиновича стало резко ухудшаться. Вот как описал это Д. А. Жуков: «Он погрузнел, от прежнего румянца не осталось и следа — лицо стало землистым, черты его словно бы отяжелели, укрупнились, под глазами напухли мешки. Он болел, тяжко болел. У него и прежде бывали головные боли. Ныла нога, что не позволило в свое время совершить вместе с полком поход до Одессы. Но теперь, казалось, разладилось все — словно огнем прожигало желудок. Толстого часто тошнило и рвало. Были приступы удушья, появились боли в области сердца…» Врачи помочь оказались не в состоянии.

К этому времени Софья Андреевна Миллер получила долгожданный развод и вновь стала Бахметевой. 3 апреля 1863 г. они с Толстым наконец-то обвенчались, прожив в гражданском браке немногим менее 12 лет.

В литературе нет единого мнения об их отношениях. Большинство биографов, указывая на переписку и воспоминания современников, утверждают, что Толстой и Бахметева искренне любили друг друга. Но иногда ссылаются и на хорошо знавшего Бахметеву И. С. Тургенева, который якобы написал, что семейная жизнь их походила на трудно и скучно разыгранную трагикомедию. Тургенев уважал, но недолюбливал Софью Андреевну, а однажды даже заявил Л. Н. Толстому, что у нее «лицо чухонского солдата в юбке». Впрочем, Иван Сергеевич сам столь увяз в отношениях с Полиной Виардо и ее семейством, такие огромные средства, полученные от русских крепостных крестьян, тратил на их содержание во Франции, что вряд ли Тургеневу позволительно было рассуждать о семье Толстого, тем более осуждать его супругу.

С конца 1860-х гг. Толстые обосновались в Красном Роге, откуда выезжали только за границу, на лечение. Жизнь в этом поместье обходилась им гораздо дешевле, чем в столице, а финансы Алексея Константиновича давно уже желали лучшего.

К тому же у писателя началась странная болезнь, во время обострения которой кожу по всему телу вдруг будто кипятком поливали. Приступы дикой головной боли случались ежедневно, писатель даже боялся шевелить головой, ходил медленно, чтобы случайным движением не вызвать очередной приступ. Лицо у Толстого стало багровым в синих прожилках. Врачи не могли установить точный диагноз болезни, а потому не знали, как ее лечить.

С августа 1874 г. стародубский уездный врач Корженевский попытался облегчить больному невралгические боли приемами лития, но это средство помогло на очень короткий срок, затем страдания возобновились. Осенью того же года Толстой в сопровождении племянника жены князя Дмитрия Николаевича Цертелева (1852–1911), в будущем серьезного философа и страстного поклонника спиритизма, выехал на лечение за границу. Там, в Париже, писателю впервые было жуткое видение: он проснулся среди ночи и увидел склонившуюся над его постелью фигуру в белом, которая тут же растворилась во тьме. Путешественники расценили это как дурной знак, но, поскольку у Толстого наступило временное улучшение здоровья, быстро позабыли о случившемся. А весной 1875 г. Алексей Константинович вновь почувствовал себя худо. Тогда-то он и пошел на роковой шаг.

7

В 1853 г. эдинбургский доктор Александр Вуд придумал методику лечения впрыскиванием лекарства в подкожную клетчатку. Позже им была предложена машинка для инъекций под немецким названием «шприц». А одним из первых лекарств, которое было применено Вудом для впрыскивания больным как анестезирующее средство, стал морфий. Особенно активно он использовался врачами во время Крымской войны. Выход статьи Вуда «Новый метод лечения невралгий путем прямого введения опиатов в болевые точки» в научном журнале «Эдинбургский вестник медицины и хирургии» стал сенсацией в мировой лечебной практике. Правда, вскоре врачи начали отмечать привыкание больных к морфию и забили тревогу. Но случилось это в тот год, когда Алексею Константиновичу Толстому сделали первый укол страшного препарата.

Обычно пишут, что инъекции морфина были прописаны писателю лечащим врачом. Кто этот врач, не говорится. Есть другая версия, будто в последний приезд Толстого в Париж колоть морфий ему посоветовал И. С. Тургенев, бывший в курсе медицинских новинок. Винят в этом и супругу писателя Софью Андреевну.

Делать инъекции морфина Толстому начали весной 1875 г. за рубежом. Первые уколы помогали больному в считаные минуты и надолго. Алексей Константинович был счастлив! Когда по дороге в Россию в купе поезда ему стало плохо, он самостоятельно вколол себе морфин. В дальнейшем Толстой делал уколы себе сам.

Вскоре произошло привыкание к наркотику, организм требовал все большие и большие дозы… Вот как описал состояние Толстого в письме А. Н. Аксакову от 24 сентября 1875 г. известный отечественный романист Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884), он как раз гостил тогда в Красном Роге: «Но если бы Вы видели, в каком состоянии мой бедный Толстой, Вы бы поняли то чувство, которое удерживает меня здесь… Человек живет только с помощью морфия, и морфий в то же время подтачивает ему жизнь — вот тот заколдованный круг, из которого он уже больше выйти не может. Я присутствовал при отравлении его морфием, от которого его едва спасли, и теперь опять начинается это отравление, потому что иначе он был бы задушен астмой».

В августе под действием наркотика у Алексея Константиновича началось раздвоение личности, и к физическим страданиям прибавились муки душевные. По воспоминаниям Николая Михайловича Жемчужникова (1824–1909), двоюродного брата писателя, приехавшего в Красный Рог накануне начала этого психоза, Толстой, когда ему стало немного лучше, все время повторял: «Самому злейшему врагу не пожелаю этого… Как я страдал!.. Что я чувствовал!..» У писателя начались видения: к нему приходила умершая мать и пыталась увести его с собой.

К этому прибавилось обострение астмы — Алексей Константинович постоянно задыхался. Облегчение наступало только в сосновом бору. Поэтому по всему дому в комнатах расставили кадки с водою, в которые поставили свежесрубленные молодые сосенки.

Но и этого мало! Бахметевы, и прежде всего сама Софья Андреевна, не собирались отказываться от бессмысленных денежных трат, даже невзирая на резкое падение доходов после отмены крепостного права. Дело дошло до того, что в сентябре 1875 г., уже предчувствуя свою смерть, Алексей Константинович написал Александру II прошение о возвращении его на службу — жить было не на что! Почти все имения были заложены или проданы, Толстой выдавал векселя, но дальнейший кредит тоже был под вопросом.

С августа 1875 г. в Красном Роге постоянно проживали друзья писателя — князь Д. Н. Цертелев, Б. М. Маркевич и Н. М. Жемчужников. Лечил его доктор Величковский, который советовал увезти больного за границу, как только ему станет легче. Но 24 августа, после очередного укола морфина, у Толстого началось отравление. На этот раз справиться с болезнью удалось. Сразу же после того, как граф почувствовал себя лучше, решили готовиться к путешествию в Европу.

Отъезд был намечен на начало октября. Днем 28 сентября 1875 г. гости собрались на прогулку в лес. Князь Цертелев заглянул в кабинет хозяина дома и увидел, что Алексей Константинович спит в кресле. Поскольку больного постоянно мучила бессонница, решили его не будить и ушли. Около 20.30 вечера, обеспокоенная долгим сном мужа, Софья Андреевна пошла звать Толстого к столу. Он уже был холодный, пульс не бился. На письменном столе перед покойным лежали пустой пузырек из-под морфия и шприц. Искусственное дыхание и другие попытки вернуть писателя к жизни не помогли.

Последние слова, которые сказал Алексей Константинович окружающим, удаляясь в свой кабинет:

— Как я себя хорошо чувствую!

Алексея Константиновича Толстого похоронили в семейном склепе на погосте Успенской церкви в Красном Роге, рядом с Андрюшей Бахметевым. Софья Андреевна умерла в 1895 г. и была погребена там же.

8

Ни до Октябрьской революции, ни после Октябрьской революции никому в голову не приходило объявлять Алексея Константиновича наркоманом. Трагедия, с ним случившаяся, есть общий результат молодости современной ему медицины и тяжелейших физических мучений, которые испытывал писатель в последний год жизни. Публичные издевательства над его памятью начались примерно с середины 1980-х гг., когда духовная жизнь в СССР пришла в окончательный упадок, подросли идейные наследники поколения так называемых «шестидесятников» и катастрофических масштабов достигла вольтеровская зависть к мертвым.

Последнее, видимо, надо разъяснить. Людям, особенно образованным, кому талант если и отпущен, то в весьма малых размерах, или тем, кто считает недостаточным признание их таланта, нередко бывает свойственно завидовать почитаемым обществом людям. И не только живущим рядом, но в еще большей мере давно умершим, чья слава выверена временем и кажется неколебимой. Особенно ярко это проявилось в творчестве Вольтера, патологически завидовавшего славе умученной еще в начале XV в. национальной героине Франции Жанне д'Арк. Всю накопившуюся в его душе завистливую мерзость к сожженной живьем девушке он выплеснул в гнусном пасквиле «Орлеанская девственница». В своем последнем в жизни произведении — статье «Последний из свойственников Жанны д’Арк», написанной в январе 1837 г., A.C. Пушкин вынес жесточайший приговор вольтеровской зависти: «Новейшая история не представляет предмета более трогательного, более поэтического жизни и смерти орлеанской героини; что же сделал из того Вольтер, сей достойный представитель своего народа? Раз в жизни случилось ему быть истинно поэтом, и вот на что употребляет он вдохновение! Он сатаническим дыханием раздувает искры, тлевшие в пепле мученического костра, и как пьяный дикарь пляшет около своего потешного огня. Он как римский палач присовокупляет поругание к смертным мучениям девы. <…> Заметим, что Вольтер, окруженный во Франции врагами и завистниками, на каждом своем шагу подвергавшийся самым ядовитым порицаниям, почти не нашел обвинителей, когда явилась его преступная поэма. Самые ожесточенные враги его были обезоружены. Все с восторгом приняли книгу, в которой презрение ко всему, что почитается священным для человека и гражданина, доведено до последней степени кинизма. Никто не вздумал заступиться за честь своего отечества; и вызов доброго и честного Дюлиса, если бы стал тогда известен, возбудил бы неистощимый хохот не только в философических гостиных барона д’Ольбаха и M-me Joffrin, но и в старинных залах потомков Лагира и Латримулья[261]. Жалкий век! Жалкий народ!»[262]

Когда поэт с презрением именовал французов «жалким народом», который не способен заткнуть глотку зарвавшемуся шуту, вздумавшему глумиться над умученной жертвой во имя Отечества, он не подозревал, что через сто пятьдесят лет в тысячи раз более жалким народом окажутся родные ему россияне. Во Франции один Вольтер надругался над памятью одной Жанны д’Арк, в современной России тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч с личинами наших единокровцев вот уже третье десятилетие под лозунгами демократии и свободы слова безнаказанно глумятся над памятью умерших предков. В нашей истории нынче трудно найти хотя бы одно достойное имя, которое не было бы с того или иного боку обгажено завистливыми интеллигентами и затем не обмазано этими нечистотами с ног до головы падкими на клевету обывателями. От Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова, Михаила Кутузова до несчастных страдальцев Александра Матросова, Зои Космодемьянской и Николая Гастелло, от Александра Пушкина и Николая Гоголя до Александра Фадеева, Александра Твардовского и Михаила Шолохова. Больше всего, конечно, досталось зарезанным детям Павлику и Феде Морозовым, тысячекратно «разоблаченным за доносительство и предательство семейных ценностей» жирными самодовольными дядями и гневливыми истеричными дамочками, из кабинетов своих комфортабельных столичных квартир борющимися «за духовное очищение погрязшего в безверии народа-манкурта».

Алексею Константиновичу в этом бесконечном ряду досталось относительно не крепко — его просто объявили наркоманом, прошедшим все стадии наркотической ломки. Но вспомним письмо A.C. Пушкина П. А. Вяземскому в ноябре 1825 г.: «Толпа… в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего.

При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе»[263]. И впрямь гении не доступны интеллигентским мерзостям, поскольку поэт говорил именно об интеллигенции — никому другому возиться в помойке чужого бытия нет надобности, другие люди если и завидуют, то иному, но никак не известности и общественному уважению.

Что же случилось с Алексеем Константиновичем 28 сентября 1875 г.? Самоубийство это было или трагическая ошибка?

Сторонники вероятности суицида аргументируют свою позицию совокупностью следующих причин. Во-первых, Толстой понимал, что обречен, что бессмысленно продолжать борьбу за существование и продлевать постоянно усиливающиеся мучения. Во-вторых, под действием морфия у писателя был наркотический психоз. В-третьих, на душе Алексея Константиновича, привыкшего к роскошной жизни, тяжелейшим камнем лежала возможность скорого разорения. В-четвертых, на больного отрицательно влияло безразличие и даже презрение со стороны Софьи Андреевны, которая жила с ним только ради его денег.

Конечно, по-настоящему вескими можно считать первые два аргумента. Но Толстой, и это видно из всего его творчества, никогда не относился к жизни как к легкомысленной прогулке, которую можно в любую минуту прервать по своему усмотрению. Он был человеком верующим и полагал, что каждый обязан перестрадать выпавшие на его долю муки, что Господь никогда не пошлет человеку испытаний, превышающих его силы. С другой стороны, Алексею Константиновичу не было свойственно под влиянием ситуации менять свои принципы и отвергать идеалы. Вся жизнь писателя и его творения утверждают невозможность его самоубийства!

Если же Алексей Константинович все-таки действительно прервал свою жизнь под действием внезапного наркотического психоза (а о продолжительном психозе не упоминает ни один свидетель последнего месяца жизни Толстого), то эта слабость должна быть отнесена к гибели по случайности, такая смерть человека с помутненным рассудком осуждению не подлежит.

Что касается возможности разорения, то люди социального положения Алексея Константиновича разориться просто не могли.

Ведь прошение о возвращении на службу свидетельствует о том, что Толстой не только намеревался продолжать жить, но и стало сигналом царю о необходимости материальной поддержки. Александр II такие возможности имел и другу своей семьи никогда не отказал бы. Писатель об этом отлично знал, так же как знал и о том, что его кончина может поставить в весьма затруднительное материальное положение Софью Андреевну. Уже ради любимой женщины он не мог покончить с собой.

Натянутые отношения между супругами Толстыми относятся к категории грязных сплетен, раздуваемых определенными группами любителей копаться в нижнем белье известных людей. Они не имеют документального подтверждения и аргументом служить не могут.

Таким образом, версия самоубийства Алексея Константиновича основана скорее на чьем-то желании, чтобы оно имело место. Гораздо весомее вероятность ошибки больного в дозе инъекции. Каждый, кто хотя бы раз испытывал острую боль, наверняка помнит то состояние, когда кажется, что достаточно принять побольше обезболивающего и все быстро нормализуется. Главное, чтобы снять боль именно сейчас. Видимо, нечто подобное и произошло с Алексеем Константиновичем. После временного улучшения, когда он ушел к себе в кабинет, случилось резкое обострение боли. Желая избавиться от нее поскорее, писатель вколол себе смертельную дозу наркотика, поскольку рассчитывал избавиться от мучительного состояния быстрее. Да и точные допустимые разовые объемы уколов морфия в те годы были еще не установлены. Укол был сделан в сильнейшей спешке, боль действительно прошла — навсегда. С собой она забрала и самого Алексея Константиновича.

Глава 7

Всеволод Гаршин, или История о самолюбивых лягушках,

Сгубивших соловья-человеколюба (1855–1888)

Свеча погасла, и фитиль дымящий,

Зловонный чад обильно разносящий,

Во мраке красной точкою горит.

В моей душе погасло пламя жизни,

И только искра горькой укоризны

Своей судьбе дымится и чадит.

И реет душный чад воспоминаний

Над головою, полной упований,

В дни лучшие, на настоящий миг,

И что обманут я мечтой своею,

Что я уже напрасно в мире тлею, —

Я только в этот скорбный миг постиг.

Всеволод Гаршин

1

Всеволода Михайловича Гаршина современники уже при жизни воспринимали не столько реальным живым человеком, сколько аллегорическим явлением, пришедшим в этот мир из горних мест.

«Все знавшие его говорят о его необыкновенной чистоте и обаянии. Говорят особенно о его глазах, несравненных и незабываемых. Сущность личности Гаршина в том, что ему был дан «гений» жалости и сострадания, такой же сильный, как у Достоевского, но без «ницшеанских», «подпольных» и «карамазовских» ингредиентов великого писателя»[264].

Лучше всего представить конфликт внутреннего мира писателя можно, сопоставив картину Ильи Ефимовича Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (как известно, умирающий царевич Иван Иванович был писан художником с Всеволода Михайловича[265]) и реальными историческими персонажами, изображенными на картине. Из источников XVI в. известно, что царевич Иван был очень жестоким, на грани безумия кровожадным человеком. Иногда даже говорят, что, убив сына, Иван Грозный спас Русь от тирана, который своими злодеяниями наверняка превзошел бы отца. Но при этом царевич стал невинной жертвой вспышки государевой ярости и невольно вызывает искреннее сочувствие.

У Всеволода Михайловича была наследственная болезнь — со временем учащавшиеся приступы безумия, не агрессивного, тихого, но при этом его ожидала участь К. Н. Батюшкова или Ги де Мопассана. Этого писатель очень боялся и надеялся, что ему удастся избежать столь ужасного рока. С другой стороны, человек необычайно добрый, искренний, доверчивый, он оказался своеобразной игрушкой для окружавших его женщин — матери, жены и свояченицы (одновременно ятровки — жены брата), которые своими житейскими дрязгами и ускорили печальный конец Гаршина. Пока у тяжелобольного человека не случился роковой припадок, на первом месте в их семье было выяснение отношений между дамочками, которые походя рассуждали об обостренных чувствах и переживаниях близкого им человека. Когда уже ничего нельзя было исправить, они рыдали, стенали и сожалели.

Другими словами, Всеволод Михайлович Гаршин пал жертвой банальной бабьей свары, о чем биографы в течение вот уже 125 лет предпочитают либо умалчивать, либо говорят вскользь, чтобы лишний раз не задевать память дорогих писателю женщин. Но нельзя не признавать и того, что родные, искренне любившие Всеволода, морально так измучили свою жертву, что болезнь лишь поставила завершающую точку в этой трагедии.

2

Отдельно необходимо сказать о безмерном человеколюбии писателя, поскольку оно не только стало одной из причин его трагической смерти, но со времени Октябрьской революции в наиболее распространенной версии причин его самоубийства было признано основной причиной.

В 1970-х гг. в интеллигентском обществе СССР пользовался популярностью следующий психологический тест. Опрашиваемым предлагалось решить нравственный вопрос. Одновременно тонут два человека. Один из них — великий ученый медик, от дальнейшей жизни которого зависит судьба многих сотен, а возможно, и тысяч людей, поскольку излечить их или их близких может только он. Другой — бандит, маньяк-убийца, личность омерзительная, стать на путь исправления изначально не способная. Оба ужасно кричат и молят опрашиваемого о помощи. Последний знает обоих, но вытащить из воды успеет только одного. Кто будет спасен?

Отвечающие обычно называли доктора, полагая это наиболее разумным. И тогда вопрошавший с торжеством в голосе объявлял ответ неверным, поскольку не рассуждать в такой ситуации следует, а спасать Человека, то есть первого попавшегося под руку.

Пошлый тест, но именно он особо ярко выявил эпоху, когда в советском сообществе шло окончательное осознание противоречий понятия «гуманизм», когда становилось очевидным, что просто гуманизма никогда не существовало и быть не может. Есть очень сложные, порой диаметрально противоположные явления, в том числе: абстрактный и реальный гуманизм, рациональный и иррациональный гуманизм. Причем порой каждый из них может быть более преступен, коварен и жесток, чем открытое злодейство. Типичное столкновение гетевского и клингеровского фаустианства.

Если судить по приведенному тесту, большинство людей склонны к рациональному гуманизму, то есть осознанному и выборочному. Согласитесь, мой читатель: исходя из современного опыта нашей жизни, волей-неволей становишься на позиции выбора наиболее нужного обществу человека. Ведь, спасая врача, вы спасаете не одну, а многие жизни не только сейчас, но и в будущем. Выбором маньяка вы убиваете сразу многих, причем не только тех больных, кого мог бы спасти врач, но и тех, кого еще может убить маньяк. Ответ же на тест призывает нас к иррациональному гуманизму и к спасению абстрактного Человека, что равносильно одновременному убийству многих других людей.

Казалось бы, с этим вопросом все ясно? Не тут-то было! Рациональный гуманизм давно стал оправдательной базой мировой бюрократии. Чиновник, заполучив власть, постоянно находится в ситуации, когда от имени государства обязан делать выбор, зачастую решающий выбор для чьих-то судеб. И тогда любое его решение, пусть даже самое подлое или злодейское, прикрывается и оправдывается гуманной рационалистической позицией и Законом с большой буквы. Рассуждать на эту тему можно до бесконечности, и аргументов в пользу той или иной точки зрения можно найти великое множество. Главным здесь остается то, что большинство современных войн и государственных преступлений совершаются именно с позиций рационального гуманизма, впрочем, и борьба против бюрократического вандализма тоже ведется с позиций рационалистического гуманизма и по своей сущности является еще более безнравственной.

Гаршин был иррациональным гуманистом, что неоднократно ставило его в весьма сложные нравственные ситуации и обычно вызывало восторженные отзывы молодой отечественной интеллигенции. У нас, людей последующих поколений, нет права судить человека далеких лет за его ошибки и незнание: Всеволод Михайлович был таким, каким был, и нам следует принимать память о нем как данность. А данность эта полна света и мягкого тепла, все прочее побочно и несущественно.

Не менее сложным явлением приходится признать абстрактный и реальный гуманизм. Абстрактный гуманизм — это общие красивые рассуждения о человеколюбии, предполагающие любовь и уважение к людям вообще, независимо от конкретного человека и конкретной ситуации; всевозможные оторванные от жизни теории, пожелания и нравоучения о любви к абстрактному человеку и т. д. Короче, это есть то, что представляет собой вся совокупность современного мирового государственного официоза, все его документы, декларации, законы и суды, но одновременно и вся совокупность так называемых правозащитных и гуманитарных организаций во всем мире, которые существуют и иждивенчествуют на государственном официозе, используя перманентное противостояние между отдельными государствами. Не зря в народе говорят: «Если правозащитник, значит, жулик и политический авантюрист, наживающий капитал на человеческой беде».

Последнее совершенно не означает, что таковы абсолютно все правозащитники и члены гуманитарных организаций, но и отрицать справедливость столь уничижительной характеристики в отношении значительной части, если не подавляющего большинства правозащитников и гуманитариев было бы нечестно — изначальные идеи, выстраданные муками и даже жизнями подвижников, давно изнасилованы и сведены к нулю демагогами и корыстолюбивыми жуликами, в свое время почуявшими материальную и социальную выгоду в противостоянии-сотрудничестве с государственной бюрократией. Все это уже тысячекратно обосновано, оправдано и приветствуется высшей интеллигенцией.

Всеволод Михайлович был реальным гуманистом! Его не волновали ни материальные, ни моральные выгоды от помощи попавшим в беду людям, ближним его. Он просто брался и пытался помочь каждому — и знакомому, и незнакомому человеку. Здесь для него был единственный критерий: человек в несчастии. Гаршин принимал беду каждого близко к сердцу и действовал, а не теоретизировал. Часто такое состояние писателя называют одним из проявлений маниакальной фазы его психической болезни.

3

Всеволод Михайлович Гаршин родился в 1855 г. в семье отставного кирасирского офицера Михаила Георгиевича Гаршина (1817–1870) и дочери провинциального помещика Екатерины Степановны, урожденной Акимовой (1828–1897). Отца будущего писателя считали человеком со странностями, прежде всего по причине его необычной для офицера доброты — Гаршин-старший никогда не порол солдат! Совершенно точно известно и подтверждено сохранившимися медицинскими документами, что именно от отца братья Гаршины унаследовали проблемы с психикой[266], а он в свою очередь получил психическую болезнь от собственной матери — Пелагеи Ивановны Гаршиной, страдавшей циркулярным психозом, который и передался ее сыну, а через него внуку Всеволоду.

На пятом году жизни Всеволода случились бурные события, наложившие, по признанию писателя, значительный отпечаток на всю его дальнейшую судьбу. Мать влюбилась в домашнего учителя ее старших сыновей Петра Васильевича Завадского[267] (1838—?), а по совместительству одного из организаторов и руководителей Харьковско-Киевского тайного революционного общества. В 1860 г. она бросила семью, детей и бежала с любовником, от которого родила сына Евгения[268] (1860–1931).

Взбешенный Михаил Георгиевич впервые изменил своим принципам и написал донос в полицию, где, в частности, указал на причастность любовника жены к революционной деятельности. Современные исследователи придерживаются той точки зрения, что доносы появились как результат спровоцированного бегством супруги припадка у Гаршина-старшего циркулярного психоза. Обыск на квартире Завадского подтвердил информацию, полученную от обманутого мужа. Более того, через Завадского было раскрыто все общество. Революционеров судили, Завадского приговорили к ссылке в Олонецкую губернию[269].

Во время обыска у Завадского нашли письмо от Екатерины Степановны, во многом раскрывающее причины ее ухода из семьи. Она писала возлюбленному: «Неужели ты не понял, по какой дороге я пошла? У меня есть дети, и я люблю их больше жизни своей, но еще выше детей есть что-то другое. Я теперь не мать, не жена, не сестра, а гражданка моей родины и буду счастлива выше всякого земного счастья, если хоть одну свою лепту душевную принесу на общее дело. Может быть, не для меня, так для них, для моих детей, наступит пора лучшая, и порадуются тогда мои косточки»[270]. Типичное послание дамочки-истерички второй половины XIX в. На мой взгляд, эти строчки великолепно характеризуют мать писателя.

Современные исследователи пытаются свести данный поступок Екатерины Гаршиной к теории «двойной ошибки» Эммы Бовари и Анны Карениной. Дескать, вышла замуж за нелюбимого, а когда поняла это, попыталась все исправить изменой. Чисто интеллигентская умозрительная теория оправдания преступления в отношении третьих лиц — детей. Впрочем, в случае с Гаршиным вздорная мамаша отыгралась на сыновьях сполна, не хуже ее литературных подруг по «ошибкам»[271]: она пережила троих своих сыновей из четверых, причем все трое покончили с собой. Волей-неволей так и хочется воскликнуть:

— Не Божья ли то кара?!

После высылки Завадского Екатерина Степановна пометалась, пометалась, забрала старших сыновей Георгия (1845–1895) и Виктора (1849–1873), младенца Евгения и укатила с ними в Петербург. Маленький Сева остался с Михаилом Георгиевичем. И это были решающие для формирования Гаршина-писателя годы; влияние доброго, умного, искренне верующего отца сделало Всеволода именно таким, каким мы его ныне знаем.

А в 1863 г. мать вытребовала мальчика в Петербург, где его почти сразу отдали в гимназию. Но главной наукой стали для Севы домашние вечера. Взбалмошная Екатерина Степановна собрала у себя на дому маленький либерально-интеллигентский кружок. Участники его много спорили на темы социальной справедливости и отсталости России. Дети при этом присутствовали и учились мыслить либерально.

Сохранились воспоминания о Гаршиной и ее доме в те годы: «Малого роста, полная, плотная, с тяжелым взглядом, Екатерина Степановна к воспитанию детей прилагала большие старания, и в чем другом, а в хороших книгах никогда не было у детей недостатка. Она много читала, хорошо знала русскую легкую литературу, писала занимательные письма, могла переводить с французского, шить на машинке и делать всякое домашнее дело; но главная ее отрада была говорить, рассказывать кому-нибудь о прочитанном, о литераторах, о своих знакомых, о каких-нибудь литературных или житейских курьезах. У ней каждый день гости и неумолкаемые литературно-житейские разговоры, и вместе с тем какой-то нервный гнет, так что никому из гостей не приходит охоты весело от души рассмеяться. То и дело новые знакомые; участливое любопытство к малознакомым даже людям, возня с ними, хлопоты о них… Гости таяли иногда от незаслуженных похвал, от комплиментов; но вместе с тем при них же раздавались слова негодования, горячего осуждения и насмешки по адресу отсутствующих, бывших знакомых, относительно которых наступило у Екатерины Степановны полное разочарование» [272].

Мать же ввела мальчика в круг революционеров. На ее петербургской квартире, невзирая на присутствие маленьких детей, проходили конспиративные встречи. В частности, бывал там приговоренный в России к смертной казни один из руководителей народнической организации «Земля и Воля»[273], член I Интернационала и создатель Русской секции I Интернационала Николай Исаакович Утин (1841–1883). Сама Екатерина Степановна собирала деньги для «Земли и Воли». В год, когда мать забрала Севу к себе в Петербург, она была поставлена под секретный надзор полиции.

Не раз ездил Всеволод в Петрозаводск, где гостил у Завадского.

Правда, позже Екатерина Степановна спохватилась и приложила все свое влияние на сына, чтобы он, не приведи Бог, не стал революционером. Она прямо советовала Всеволоду «выкинуть из головы мысль о перестройке современного общества». Революционером Гаршин не стал, но в душе его навечно поселилась идея всеобщей справедливости. Не зря его со временем стали называть «больной совестью эпохи».

О трех годах жизни Севы с матерью можно сказать, что это была жизнь между молотом и наковальней — между ненавидевшими друг друга родителями. Лето мальчик проводил у отца, остальное время — при матери. Обоих он горячо любил, но врал каждому из них, что едва переносит другого.

4 апреля 1866 г. Дмитрий Владимирович Каракозов (1840–1866) стрелял в императора Александра II. В причастности к покушению были заподозрены многие «политически неблагонадежные». В их числе оказалась и Е. С. Гаршина. На ее квартире произвели обыск, но ничего существенного не нашли. Однако в 1867 г. Екатерина Степановна предпочла уехать из Петербурга в Харьков, оставив всех детей, за исключением маленького Евгения, на попечение чужим людям.

С 1867 г. для петербургских сыновей Гаршиных началось время полунищенского существования. Отец присылал деньги редко, мать зарабатывала средства с трудом, отпрыскам высылала последнее.

4

С 1872 г. друзья и знакомые стали замечать у Всеволода Михайловича сильную нервозность и все возрастающую раздражительность. Таковы были симптомы неизлечимой душевной болезни — циркулярного психоза.

В Большой советской энциклопедии эта болезнь характеризуется следующим образом: «Маниакально-депрессивный психоз, циркулярный психоз, циклофрения (при смягченном, нерезко выраженном течении — циклотимия) — психическое заболевание, проявляющееся периодически наступающими расстройствами настроения. В типичных случаях протекает в форме чередующихся фаз — маниакальной, выражающейся немотивированно весёлым настроением, и депрессивной; обычно приступы болезни сменяются промежутками полного здоровья. Подобное классическое течение болезни наблюдается сравнительно редко, чаще встречаются формы болезни с возникновением только маниакальных или только депрессивных состояний.

В маниакальном состоянии больные подвижны, неусидчивы, суетливы; мимика оживлена, речь ускорена, тембр голоса не соразмеряется с требованиями обстановки. Больные повышенно активны, мало спят, но при этом не испытывают усталости; жаждут деятельности, строят бесчисленные планы, которые тут же пытаются привести в исполнение, ничего не доводят до конца, отвлекаются. Реальных трудностей недооценивают. При выраженных маниакальных состояниях наступает расторможенность влечений, проявляющаяся в сексуальном возбуждении, расточительности и прочем. Вследствие крайней отвлекаемости внимания и суетливости мышление утрачивает целенаправленность, и суждения становятся поверхностными, хотя больные и могут проявлять тонкую наблюдательность. В большей мере страдает критика по отношению к собственным способностям и успехам не только в профессиональной области, но и в случайной сфере деятельности. По мере уменьшения возбуждения и выравнивания настроения суждения больного принимают все более реалистичный характер.

Для депрессивной фазы характерна немотивированная тоскливость, которая сочетается с двигательной заторможенностью и замедленностью мышления. Малая подвижность может в тяжелых случаях переходить в полное оцепенение — депрессивный ступор; чаще, однако, заторможенность выражена не столь резко или носит частичный характер, сочетаясь с попытками каких-либо однообразных действий. У депрессивных больных часто встречаются неверие в собственные силы, идеи самообвинения: больные считают себя никчемными людьми, способными приносить своим близким лишь несчастье. С возникновением подобных идей связана опасность попыток к самоубийству, что требует особой бдительности со стороны окружающих. При глубокой депрессии больные ощущают пустоту в голове, тяжесть и скованность мысли, с большой задержкой отвечают даже на элементарные вопросы. Сон нарушен, аппетит снижен.

Наиболее часто заболевание начинается в возрасте от 15 до 30 лет; наблюдается и более позднее начало заболевания (в 40 лет и старше). Продолжительность приступов варьирует от нескольких суток до нескольких месяцев. Отдельные приступы при тяжелых формах М. д. п. могут продолжаться до года; депрессивные фазы в среднем более продолжительны, чем маниакальные, в особенности в пожилом возрасте. В происхождении М.д. п. несомненна роль наследственности».

У Всеволода Михайловича помимо бабушки, наделившей его психозом, дед по отцовской линии в конце жизни страдал шизофренией, многие родственники по обеим линиям болели различными формами психопатии, циркулярным психозом, слабоумием, алкоголизмом; многие из них лечились в психиатрических клиниках.

В начале 1873 г. у Гаршина произошло резкое обострение болезни, и родным впервые пришлось поместить восемнадцатилетнего юношу в психиатрическую больницу. Там он вроде бы чувствовал себя хорошо, но затем произошло значительное ухудшение, к нему даже перестали пускать родных. Болезнь выражалась в раздвоении личности: с одной стороны, больной четко знал, что он Всеволод Гаршин, все помнил, всех узнавал и здраво общался с родными и друзьями; с другой стороны, он не сомневался в том, что является китайским императором, который согласно древнему обряду должен вспахать поле плугом — плугом для него служил стул, который Гаршин постоянно толкал перед собой.

В конце концов родные перевели юношу в частную лечебницу известного врача-психиатра Александра Яковлевича Фрея (1847–1899), который занимался психическим здоровьем писателя всю оставшуюся жизнь. Фрей, кстати, многие годы был ведущим экспертом по уголовным делам в Санкт-Петербургском окружном суде. В лечебнице Фрея Гаршина быстро поставили на ноги, отчего он навсегда проникся великим доверием к этому врачу, что впоследствии сыграло немаловажную, даже стыдную роль в трагедии писателя.

Для окончательного выздоровления Всеволод Михайлович уехал к отцу, где его ожидало печальное известие: в начале зимы в доме отца застрелился старший брат Виктор. Это было первое, но не последнее самоубийство в семье Михаила Георгиевича и Екатерины Степановны[274].

Всеволод Михайлович принял известие о гибели брата довольно спокойно для больного человека. 2 июля 1873 г. он написал своему приятелю по гимназии Налимову: «Благую участь избрал. Прямо в сердце, не мучился нисколько. Сегодня хочу на кладбище сходить, осмотреть его могилу (похоронили по-христиански). Теперь я обретаюсь в крайнем унынии; да это пройдет, может быть, нелегкая вывезет. А теперь скверно…»[275]

5

По окончании гимназии Гаршин поступил в петербургский Горный институт, откуда и ушел добровольцем на Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. Незадолго до этого, весной 1877 г., он опубликовал в журнале «Молва» свое первое произведение — «Подлинная история Н-ского земского собрания». Читатели приняли труд молодого писателя весьма благосклонно.

Когда 12 апреля 1877 г. в газетах был опубликован царский манифест о начале войны против Турции, Гаршин в тот же день подал прошение об увольнении из института.

В связи с этими событиями очень любопытны размышления биографа писателя Наума Зиновьевича Беляева (1900–1982): «Добровольный уход Гаршина на войну является одним из решающих эпизодов его биографии. Здесь наиболее остро сказалась противоречивость его психологического образа. Гаршин, остро и мучительно ненавидевший зло, содрогавшийся при виде чужих страданий, добровольно пошел в самую гущу борьбы, страданий и крови. Во имя чего?

В рассказе «Трус» главное действующее лицо перед отправлением на войну размышляет: «Ты всем существом своим протестуешь против войны, а все-таки война заставит тебя взять на плечи ружье, идти умирать и убивать. Да нет, это невозможно! Я, смирный, добродушный молодой человек, знавший до сих пор свои книги, да аудиторию, да семью и еще несколько близких людей, думавший через год-два начать иную работу, труд любви, правды, я, наконец, привыкший смотреть на мир объективно, привыкший ставить его перед собой, думавший, что всюду я понимаю в нем зло и тем самым избегаю этого зла, — я вижу все мое здание спокойствия разрушенным, а самого себя напяливающим на свои плечи то самое рубище, дыры и пятна которого я сейчас только рассматривал…»

Гаршин считал безнравственным оставаться дома, когда на поле сражения льется кровь и люди испытывают тяжелые лишения. Ему нужно было самому приобщиться к страданиям своего народа. Во имя этого хрупкий молодой человек, страстный поклонник искусства, добрый сын и молодой влюбленный, бросает все и в грубой солдатской шинели и тяжелых сапогах, в стужу и непогоду совершает в строю утомительнейшие переходы, терпеливо разделяя с солдатами их горькое житье».

4 мая 1877 г. в Кишиневе Всеволод Михайлович Гаршин был определен рядовым в 138-й пехотный Волховский полк. Главное, с чем впервые столкнулся молодой человек на войне, — это героизм народа и иждивенчество на нем военной бюрократии. Вечная беда России. Это была благодетельная школа осознания, раз и навсегда поставившая для Гаршина благословенный барьер между истиной войны и десятистепенностью ее обыденных социальных проявлений. Он мгновенно научился отделять подвиг от повседневность, величие от ничтожность, человечность от игрища в гуманизм и благодеяние — то, что есть вечная соль истории и что есть протекающая в небытие сторонняя водица пошлости обыкновения. Кстати, именно этой тяжкой душевной работы и недостает сегодня нашим современникам в XXI в.

В одном из писем с фронта Всеволод Михайлович рассказывал: «Каждый почти вечер видно зарево далеких пожаров, то турки жгут болгарские деревни. При этом режут болгар нещадно. Несчастный народ! Дорогой выкуп заплатит он за свою свободу…» Бедный Гаршин, бедные солдаты России! Они погибали тысячами, десятками тысяч, искренне уверенные, что спасали несчастных! Могли ли они подумать тогда, да и надо ли было думать о том, что буквально через двадцать лет после освобождения Болгария и Румыния станут злейшими врагами России? Что все это славянофильство и славянское единство — досужие застольные выдумки интеллигентов-романтиков. Что весь XX в. армии Балканских стран при малейшей возможности будут участвовать в истреблении мирного населения нашего Отечества и пособлять нашим врагам в тяжелейших боях на уничтожение «живой силы» российского воинства? И неправда, что это делали правительства! Это делали науськанные национальной интеллигенцией националисты, обычно составляющие костяк любой нации. Более того, следом пришло позорное для всех нас столетие, когда интеллигентствующие потомки болгар, румын, молдаван, глумясь уже над потомкам их освободителей, будут провозглашать с официальных трибун, со страниц газет и журналов, писать в учебниках для подрастающих поколений, что под турками их народам жилось гораздо лучше и свободнее, чем после прихода русских; что им не нужны были никакие освободители, поскольку они сами герои и освободились от ига собственными силами, а русские только примазались к их славе; что нет в мире народа более наглого, тупого и ленивого, чем русский народ… Кто мог подумать тогда, в XIX в., что молодые поколения балканских народов, наученные национальной интеллигенцией, будут осквернять могилы российских солдат, погибших на их земле в трех великих кровопролитных войнах? Замечательно, что освободителям не довелось всего это узнать! Однако мы, нынешние россияне, обязаны это знать, помнить и никогда не заблуждаться в будущем.

Всеволод Михайлович участвовал в единственном сражении при деревне Айясляр (11 августа 1877 г.) и был ранен. В реляции было записано, что он «примером личной храбрости увлек вперед товарищей в атаку, во время чего и был ранен в ногу». Несмотря на то что его уже навсегда отправили с передовой в тыл, в мае 1878 г. Гаршин был произведен в офицеры! После чего вышел в отставку.

Впрочем, того времени, которое он пробыл на передовой, оказалось достаточно, чтобы пробудить в молодом человеке истинный талант рассказчика. Буквально за несколько дней пребывания в госпитале Гаршиным был создан рассказ «Четыре дня», который в октябре 1877 г. напечатали в некрасовских «Отечественных записках». «История литературы знает немного случаев, когда безвестный молодой автор, опубликовав небольшой рассказ, стал бы знаменитостью. Успех «Четырех дней» был исключительный. Имя неизвестного доселе Гаршина было у всех на устах. Его портреты в солдатской шинели раскупались нарасхват. В короткий срок рассказ появился на нескольких европейских языках». Идея рассказа в концентрированном виде была сформулирована в анонимной статье, опубликованной в том же журнале: «Имело ли русское интеллигентное общество право, ввиду далеко не блестящего экономического положения своего народа, возлагать на него те великие жертвы, какие возлагают на него теперь ради дела, для него, во всяком случае, более или менее чуждого, по крайней мере, неразрывно не связанного с его собственным благополучием?» Мысль эта столь современна и насущна для нас сегодняшних, что дальнейшие рассуждения неуместны. Скажем лишь о том, что всю оставшуюся жизнь писатель сохранял ненависть к тем, кто организовал эту войну, и к тем, кто прославлял фальшивое торжество славянского единства.

6

По мере выздоровления после ранения к писателю стала возвращаться его душевная болезнь. Заслуженная литературная слава, которая упрочивалась с публикацией новых произведений, не способствовала улучшению здоровья Гаршина. Да и средств на лечение у него не было. Всеволод Михайлович жил очень бедно: устроиться на хорошо оплачиваемую должность не имел никакой возможности, а писал в год не более одного авторского листа. Подрабатывал писатель переводами.

Тяжелейший срыв произошел в 1888 г., и связан он был с трагическими событиями общероссийского масштаба.

5 февраля 1880 г. террорист Степан Николаевич Халтурин (1857–1882) произвел взрыв под императорской столовой в Зимнем дворце. Августейшая семья не пострадала, но погибли 11 солдат Финляндского полка, охранявшего императорскую резиденцию. В основном это были участники Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. 14 февраля того же года срочно вызванный в столицу командующий войсками Харьковского военного округа генерал-адъютант граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов (1825–1888) был назначен Главным начальником Верховной распорядительной комиссии, наделенной обширными полномочиями для борьбы с революционным террором, то есть граф фактически стал временным диктатором России. А 20 февраля 1880 г. террорист-одиночка, крещеный еврей Ипполит Осипович Млодецкий (1855–1880) неудачно стрелял в Лорис-Меликова — в последнее мгновение увидев намерения убийцы, диктатор дернулся, чтобы оттолкнуть его, в результате пуля скользнула по шинели и застряла в мундире. Млодецкого судили и приговорили к повешению.

Гаршин всей душой переживал все эти события. Передачу широких властных полномочий лично Лорис-Меликову он полагал наилучшим выходом из ситуации, провоцировавшей революционный террор. А известие о покушении на генерала стало толчком к началу самого тяжелого психического кризиса в жизни писателя.

Приведу большой фрагмент из воспоминаний писателя, сотрудника «Отечественных записок» Николая Николаевича Зла-товратского (1845–1911), хорошего знакомого Всеволода Михайловича.

«Однажды Гаршин зашел ко мне, — я очень ему обрадовался, — я было заговорил с ним радушно, попросту… но, когда пристальнее вгляделся в его лицо, у меня вдруг перехватило горло: очевидно, он не слышал и не понимал ни слова из того, что я ему говорил; глаза его, широко открытые, смотрели странным, блуждающим взглядом, щеки горели. Он взял меня за руку своей холодной и влажной.

— Нет, не говорите… Все это ужасно, ужасно! — проговорил он.

— Что ужасно? — в изумлении спросил я, так как ничего ужасного совершенно не было в том, что я ему говорил.

— Нет, не говорите лучше… Я не могу… Надо все это остановить… Принять все меры… — И он боязливо сел в угол.

В это время вошел другой знакомый, я занялся с ним и не заметил, когда исчез Гаршин из комнаты. Через несколько времени входит прислуга и передает, что «барин» сидит на лестнице и что, должно быть, ему «плохо». Я бросился туда. Гаршин сидел в одном сюртуке на ступеньках лестницы, несмотря на мороз. Когда я его окликнул, он, с улыбкой провинившегося ребенка, взглянул на меня и заплакал. Я привел его в комнату.

— Это ничего, ничего… Это так… нервы, — говорил он. — Там у меня в пальто есть пузырек…

Я нашел ему пузырек с какими-то каплями. Он выпил и, по-видимому, успокоился.

— Ну, теперь надо идти, — сказал он.

— Куда же вы? Подождите еще немного…

— Нет, нет… надо… Надо непременно к одному знакомому…

И он ушел.

На другой день приходит один из наших общих знакомых и взволнованно спрашивает:

— Не видали Гаршина?.. Был он у вас? Когда?

Я сказал.

— Ведь он пропал… Его два дня уже не было дома…

Я рассказал о его странном поведении у меня. Товарищ снова бросился на поиски.

На следующий день Гаршин нашелся: где и как, я уже теперь хорошо не помню; кажется, сам явился к себе домой. Он был болен и никуда не выходил. Только спустя уже порядочное время удалось выяснить, что с ним произошло. Выйдя от меня, он отправился к одному своему знакомому, кажется чиновнику какого-то министерства, не застал его дома, написал ему записку и, оставив свое легкое пальто (я припомнил, что он в нем именно приходил ко мне), надел его «важную» богатую шубу и ушел. Оказалось, что он, наняв лихача, в этой важной шубе подкатил к подъезду дома графа Лорис-Меликова и позвонил, несмотря на поздний час (кажется, было около 9 час. вечера). Изумленный швейцар не решил его впустить, но, видя такую «важную» шубу и притом настойчивое требование видеть графа «по очень экстренному делу», лакей решил доложить. Граф был дома и принял Гаршина. Что произошло между ними — никому в подробностях неизвестно.

После таинственно передавали, что все это произошло почти накануне приведения в исполнение приговора по делу Млодецкого. Рассказывали, что будто бы Гаршин даже на коленях умолял графа об отмене исполнения приговора.

Было ли это действительно так, я лично не знаю, так как говорить с самим Гаршиным по этому поводу мне уже не пришлось»[276].

Сохранилась записка, которую Всеволод Михайлович передал Лорис-Меликову во время встречи.

«Ваше сиятельство, простите преступника!

В Вашей власти не убить его, не убить человеческую жизнь (о, как мало ценится она человечеством всех партий!) — и в то же время казнить идею, наделавшую уже столько горя, пролившую столько крови и слез виноватых и невиноватых. Кто знает, быть может, в недалеком будущем она прольет их еще больше.

Пишу Вам это, не грозя Вам: чем Я могу грозить ВАМ…

Вы — сила, Ваше сиятельство, сила, которая не должна вступать в союз с насилием…

Простите человека, убивавшего Вас! Этим Вы казните, вернее скажу, положите начало казни идеи, его пославшей на смерть и убийство…

Ваше сиятельство! В наше время, знаю я, трудно поверить, что могут быть люди, действующие без корыстных целей. Не верьте мне, — этого мне и не нужно, — но поверьте правде, которую Вы найдете в моем письме, и позвольте принести Вам глубокое и искреннее уважение Всеволода Гаршина.

Подписываюсь во избежание предположения мистификации.

Сейчас услышал я, что завтра казнь. Неужели? Человек власти и чести! Умоляю Вас, умиротворите страсти, умоляю Вас ради преступника, ради меня, ради Вас, ради государя, ради Родины и всего мира, ради Бога»[277].

Встреча закончилась тем, что Лорис-Меликов пообещал отложить казнь и пересмотреть дело. Восторженный Гаршин вернулся домой под утро, был в возбужденном состоянии, все время восхвалял ум и доброту диктатора, не усидел в комнате и ушел гулять. Ноги сами понесли его на Семеновский плац, где могла бы состояться отложенная казнь… Всеволод Михайлович поспел к агонии уже повешенного тела[278].

В этот раз приступ безумия был ужасен и длился долго. Рассказывать ход его не стоит, слишком бурные и дикие вещи происходили не один месяц и не в одном городе. В этом состоянии Гаршин приехал в Ясную Поляну ко Льву Толстому, после встречи с которым вдруг решил идти в народ и проповедовать идею уничтожения мирового зла!

Дальнейшие события великолепно описал Н. З. Беляев:

«Вскоре в деревнях и селах Тульской и Орловской губерний появилась странная фигура красивого барина с бледным лицом и горящими глазами. Пешком, иногда верхом блуждал он из деревни в деревню, проповедуя необходимость прощения и любви, как средства борьбы с мировым злом. Через несколько дней он вновь появился в Ясной Поляне, но Льва Николаевича и Софьи Андреевны уже не застал. В доме находились лишь дети, их гувернеры и прислуга.

Гаршин подъехал к дому Толстых верхом на неоседланной лошади[279]. Вид он имел растрепанный, измученный и, сидя на лошади, разговаривал сам с собой. Подъехав к дому, он взял лошадь под уздцы и попросил у домашних Толстого карту России.

На вопрос удивленных слуг и детей, зачем она ему нужна, он объяснил, что хочет посмотреть, как проехать в Харьков. При этом он заявил, что хочет ехать туда верхом.

Домашние не стали перечить, достали карту, помогли ему разыскать Харьков и определить маршрут. Гаршин поблагодарил, попрощался и уехал…

Гаршин направлялся в Харьков, но по дороге решил заехать в имение «Окуневы горы», принадлежавшее его дальним родственникам (Николаю Федоровичу Костромитину, женатому на сестре отца Гаршина, Александре Егоровне); здесь он бывал летом 1878 года».

В конечном итоге писатель оказался в сумасшедшем доме города Орла, откуда его в смирительной рубашке в специальном купе поездом вывезли в Харьков к матери, где сразу поместили в сумасшедший дом под названием «Сабурова дача». Пристроил его туда художник Г. Г. Мясоедов, тот самый, с которого И. Е. Репин писал Ивана Грозного на вышеупомянутой картине.

На «Сабуровой даче» у несчастного вновь случилось раздвоение личности: он полагал себя высокопоставленным лицом, занимавшимся тайными государственными делами, а потому старательно секретничал со всеми, кто его посещал.

Позднее, уже после того, как писатель пришел в себя, он рассказал о том, как протекало его безумие, в знаменитом рассказе «Красный цветок», который дореволюционной литературной критикой считался лучшим произведением Гаршина.

Только в сентябре 1880 г. маниакальная фаза у Всеволода Михайловича перешла в фазу депрессивную, но и это уже рассматривалось врачами как великое благо, почему больной был признан выздоровевшим.

Больше таких приступов в жизни писателя не случалось, но он постоянно жил под прессом того, что подобное может повториться. Самое ужасное — Всеволод Михайлович отлично помнил все, что с ним происходило и что он делал на протяжении всего припадка! Он ужасно мучался от этого, стыдился и страдал. Так, к примеру, на «Сабуровой даче» в Харькове его однажды посетили брат Евгений с приятелями. Один из них — в те годы еще только выпускник гимназии, а в дальнейшем выдающийся российский зоолог Виктор Петрович Фаусек (1861–1910). «Они нашли его в большом саду больницы. Гаршин всех узнал и приветливо встретил. Он брал то одного, то другого под руку и торжественно рассказывал о каких-то важных и таинственных предприятиях, которые он якобы затевает, о могущественных врагах, подстерегающих его на каждом шагу, о каком-то князе, с которым у него должна быть дуэль, и сердца его друзей сжимались бесконечной жалостью к любимому и дорогому человеку.

Вдруг внимание Гаршина привлекли очки Фаусека. Он попросил и надел их. Зрение у него было хорошее, и в очках ему было неудобно. Он отодвигал их на самый кончик носа, придвигал к глазам, забавляясь, как ребенок. Неожиданно он заметил, что Фаусеку без очков очень не по себе. Он пожалел его и решил поделиться с ним очками: переломил оправу, одну половину очков отдал Фаусеку, а другую оставил себе.

Через два года, уже совершенно здоровый, возвращаясь из Ефимовки в Петербург, Гаршин заехал в Харьков. Родных уже тогда в Харькове не было, и Гаршин пробыл два дня в гостях у Фаусека. Конечно, Фаусек и не думал напоминать Гаршину о болезни. Но как только гость умылся и переоделся с дороги, он сейчас же сконфуженно обратился к хозяину с извинением: «Я еще должен вам очки купить»»[280].

7

Приступ 1880 г. оказался переломным в судьбе писателя, причем перелом произошел в лучшую сторону. Жизнь Гаршина стала потихоньку налаживаться.

В начале 1883 г. он устроился на службу секретарем канцелярии Съезда представителей железных дорог с окладом в 1200 рублей в год (на эти деньги он мог снимать четырехкомнатную квартиру, содержать семью, иметь слуг и пр.). Начальство относилось к нему по-доброму, сочувствовали и старались идти навстречу. Материальные проблемы стали потихоньку отодвигаться в прошлое. В феврале Гаршин женился на Надежде Михайловне Золотиловой (1859–1942).

Но тогда же Всеволоду Михайловичу вновь пришлось столкнуться с самоубийством хорошо знакомого человека. Покончила с собой сестра его близкой знакомой Надежда Всеволодовна Александрова. В письме Фаусеку об этих событиях Гаршин четко описал свое отношение к самоубийству:

«Ваше письмо о бедной Наде глубоко взволновало меня, но, по правде сказать, удивило очень мало. Разучились ли мы все (ныне живущие люди) удивляться, — чего-чего не насмотрелись! — или просто такого исхода жизни Нади нужно было ожидать — не знаю. А впрочем, думаю, что последняя причина вероятнее. Право, как посмотришь теперь, когда уже все кончено и решение задачи найдено, на данные этой задачи, так кажется, что иначе и быть не могло. Что могла дать ей жизнь, да еще при такой редкой гордости? Может быть, и было что-нибудь, что спасло бы ее от смерти, если бы она снизошла до того, чтобы нагнуться и поднять это что-то, но она предпочла поступить, как тот испанский король, который задохся, а не вынес жаровни с углями из своей спальни, потому что по этикету выносить жаровню должен был особо назначенный для этого дон или там гранд какой-то: гранда этого не случилось, и король умер. Написал я это, да и боюсь, что вы поймете меня не так: я ничего дурного о Наде сказать не хочу, а только думаю, что у нее были чересчур большие требования от жизни. А впрочем, все это, может быть, вранье. Все люди, которых я знал, разделяются (между прочими делениями, которых, конечно, множество: умные и дураки, Гамлеты и дон-Кихоты, лентяи и деятельные и проч.) на два разряда или, вернее, распределяются между двумя крайностями: одни обладают хорошим, так сказать, самочувствием, а другие — скверным. Один живет и наслаждается всякими ощущениями: ест он — радуется, на небо смотрит — радуется. Даже низшие физиологические отправления совершает с видимым удовольствием… Словом, для такого человека самый процесс жизни — удовольствие, самое сознание жизни — счастье. Вот как Платоша Каратаев… Так уж он устроен, и я не верю ни Толстому, ни кому, что такое свойство Платоши зависит от миросозерцания, а не от устройства. Другие же совсем напротив: озолоти его, он все брюзжит; все ему скверно, успех в жизни не доставляет ни какого удовольствия, даже если он вполне налицо. Просто человек не способен чувствовать удовольствия, — не способен, да и все тут. Отчего? — конечно, не я вам это скажу: когда Бернары[281] найдут хвостики самих хвостиков нервов и все поймут и опишут, тогда сейчас объяснят. Посмотрят под микроскопом и скажут: ну, брат, живи, потому что если тебя даже каждый день сечь станут, то и тогда ты будешь доволен и будешь чувствовать себя великолепно.

А другому скажут: плохо твое дело, никогда ты не будешь доволен; лучше заблаговременно помирай. И такой человек помрет. Так умерла и Надя. Ей тоже все сладкое казалось горьким, да и сладкого немного было…»[282]

В письме этом на передний план выходит атеистическое направление мысли автора. И это при том, что Всеволод Михайлович, по многим свидетельствам, был верующим человеком. Для Гаршина в его перманентно болезненном психическом состоянии именно здесь кроется ключевой момент, предопределивший трагический исход. Можно сколько угодно опровергать такую точку зрения, приводить тысячи и еще массу иных доводов, но все равно именно отсутствие незыблемой духовной почвы под ногами для душевнобольного человека и есть смертный приговор. О людях со здоровой психикой здесь речи нет.

В последние годы жизни писатель создал самые знаменитые свои произведения: рассказы «Из воспоминаний рядового Иванова» (1882), «Красный цветок» (1883), «Медведи» (1883), сказку «О жабе и розе» (1884), повесть «Надежда Николаевна» (1885), «Сказание о гордом Аггее» (1886), рассказ «Сигнал» (1887); последним творением Всеволода Михайловича стала сказка «Лягушка-путешественница» (1887).

В конце жизни Гаршин оказался культовым писателем России. Как творческую личность молодежь конца 1880-х гг. ставила его выше Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского! «На студенческих вечерах, где присутствовал Гаршин, его носили на руках, качали. В театре, на публичных лекциях он неизменно привлекал к себе внимание. Из уст в уста восторженным шепотом передавалась его фамилия. Портреты писателя расходились во множестве экземпляров. Альбомы студентов, курсисток, гимназистов и гимназисток старших классов были украшены портретами любимого писателя. Гаршин достиг зенита славы».

Но все это было на публике. А в обыденной жизни с весны 1884 г. у писателя ежегодно случались припадки депрессии, которые длились до осени, всякий раз почти шесть месяцев. Выручали его сослуживцы, которые тайком выполняли обязанности Гаршина в канцелярии, начальство смотрело на это сквозь пальцы. Но более всех заботилась о муже верная супруга, благодаря которой он всякий раз благополучно выкарабкивался из тяжкого психоза. Она единственная, вернее, обязанности перед ней жестко удерживали Всеволода Михайловича от самоубийства.

Каждый, кто непредвзято прочитает переписку Гаршина и его близких и знакомых в последние годы жизни писателя, воспоминания свидетелей, тот неизбежно придет к однозначному выводу — больной человек волей-неволей стал подкаблучником, и жена им вертела как хотела. Ничего скверного в этом не было, если бы Гаршины обретались сами по себе, но в жизни их присутствовал весьма существенный довесок, если можно так выразиться… А именно — семья, то есть мать писателя Екатерина Степановна Гаршина и его младший брат Евгений с супругой!

8

«Мать Всеволода Гаршина, Екатерина Степановна, играла в жизни писателя и положительную и отрицательную роль. Женщина по характеру своему властолюбивая и деспотичная, она проявляла свою любовь к сыну крайне неровно. Она отдавала ему свои, заработанные тяжелым трудом, деньги, заботилась о его судьбе, карьере, но каждая встреча матери с сыном приводила к ссорам и тяжелым недоразумениям.

В этих семейных разладах значительную роль играло и отношение Гаршина к отцу. Так, например, мать писателя не могла ему простить рассказа «Ночь», в котором Гаршин в теплых выражениях описывал своего отца. Опубликование этого рассказа она считала личным оскорблением. Очевидно, ненависть к человеку, причинившему ей и ее возлюбленному столько горя, не покидала ее всю жизнь и не смягчилась даже с его смертью»[283].

Мать сильно ревновала сына к жене и на дух ее не переносила. А тут как на грех младший брат Евгений Михайлович влюбился в младшую сестру Надежды Михайловны — Веру Михайловну (1862–1920). Правда, поначалу Екатерина Степановна приняла девушку ласково, даже полюбила ее. Да и любовь у Евгения и Веры была взаимная, а мать искренне желала сыну только добра.

К сожалению, согласно установлениям Православной церкви брак двух братьев и двух сестер считался кровосмесительным.

Великой хитростью, дав взятку полицейскому и утаив о родстве от священника, удалось обвенчать влюбленных в захолустной деревенской церкви. Вера поселилась у мужа, то есть в одном доме с Екатериной Степановной. И в первые же дни свекровь возненавидела невестку. Причины этому мы не знаем. В литературе обычно рассказывается о полусумасшедшей фурии — матери Гаршина — и о добрых, заботливых сестричках-золушках Золотиловых. Объясняется все очень просто: о конфликте между женщинами в семье Гаршиных рассказала только одна сторона — Золотиловы! Воспоминания сторонних очевидцев рассматривать как объективные нельзя, поскольку обо всем они узнавали исключительно через жену Гаршина, даже сам Всеволод Михайлович смотрел на всю эту историю глазами своей супруги. Поэтому откажемся от каких-либо однозначных выводов.

В первую же неделю появления Веры Михайловны в доме Гаршиных начались бурные скандалы и истерики. Самое печальное, едва были преодолены все трудности с заключением брака, Евгений Михайлович вдруг понял, что охладел к жене! Мать и сын устроили бедной женщине такую «веселую» жизнь, что через три месяца после венчания уже беременная Вера сбежала из дома к сестре. Гаршин в это время путешествовал по Крыму и с родственниками общался только письмами.

Когда Всеволод Михайлович вернулся в Петербург, перед ним остро стал вопрос — на чьей стороне быть?! Он предпочел поддержать беременную свояченицу и ятровку в одном лице. «Он не одобрял поведения своих родных — ни брата, ни матери, хорошо их зная, но он был всегда почтительным сыном и выразил свой протест только тем, что не пошел к ним по приезде из Крыма и вообще перестал у них бывать. Но при случайных встречах на улицах мать осаждала его истерическими сетованиями, жалобами и, по обыкновению, проклятиями и, конечно, мучала этим Всев. Мих. Брат приходил к нему на службу с объяснениями, казалось, соглашался со Всев. Мих., что он не прав в отношении жены; Всев. Мих. радовался, что дело, может быть, уладится благополучно, но через день, через два получалось от брата письмо уже совершенно в другом тоне, довольно резкое, обидное (прибавлю: и довольно глупое), с упреками, что Всев. Мих. представил ему будто бы все дело не в том освещении, что, пришедши домой, он разобрался и т. д. А дело просто: это был мягкий, безвольный человек, порабощенный своей матерью, «не смевший свое суждение иметь» и действовавший, как прикажет ему мамаша…»[284]

Процитированный фрагмент взят мною из кратких воспоминаний Надежды Михайловны Гаршиной, написанных в 1933 г. Прошло уже сорок пять лет со дня гибели Всеволода Михайловича и более тридцати пяти лет после кончины Екатерины Степановны, уже два года как умер Евгений Михайлович, но, невзирая на все это, буквально каждая строчка воспоминаний полыхает лютой женской ненавистью к родным писателя. Бесспорно, мамаша была хороша, но и ее невестки были не лучше. Можно только представить, какие сцены, оставшиеся за рамками истории, разыгрывались перед несчастным Гаршиным дома.

Результат такой круглосуточной и многосуточной нервотрепки был предсказуемый. У писателя началась депрессивная фаза психоза: он плохо спал, почти не ел, впал в апатию, был не в состоянии ходить на службу.

А на службе обстоятельства приняли совершенно неожиданный оборот. Там появился новый заместитель начальника канцелярии и, как и должно «новой метле», вознамерился навести в заведении идеальный порядок, в частности, сделать из подчиненных образцовых служащих. При первой же встрече он накричал на Всеволода Михайловича за плохо подшитые папки. В ответ тот немедленно написал заявление об отставке, и Гаршины остались без средств к существованию. С этого времени писателя постоянно терзала мысль, что вот-вот он окажется неизлечимым безумцем, а жена останется нищей! Гаршин все чаще повторял, что с этим пора кончать. Не раз, провожая кого-нибудь из гостей на лестницу, он тайком повторял:

— Право, лучше умереть, чем жить в тягость себе и другим…

А тут еще в декабре 1887 г. Вера Михайловна родила девочку. Прибавились новые заботы… Впрочем, именно это обстоятельство супруга Гаршина в своих воспоминаниях предпочла не упоминать, просто написала о переезде на новую квартиру в связи с увеличением семейства: «Хотя это и было довольно тяжелое осложнение при болезненном состоянии Всев. Мих., но делать было нечего: близкой нам обоим женщине нужно было дать временный приют и не кидать ее в одиночестве, а поддержать в тяжелую минуту ее жизни. До замужества сестра служила счетоводом и тем зарабатывала на свое существование. Быть может, допустив это, я сделала большую ошибку, но Всев. Мих. очень на том настаивал по своей бесконечной доброте».

К началу 1888 г. Гаршину стало легче. Как раз в это время его пригласил к себе погостить художник-передвижник Николай Александрович Ярошенко (1847–1898), живший в Кисловодске. Супруги решили ехать вдвоем. Но Надежда Михайловна вознамерилась до отъезда выяснить отношения с Евгением Михайловичем, который со времени рождения дочери ни разу не навестил свою жену; он вообще отказался общаться с супругой.

В доме матери писателя произошла омерзительная сцена. Екатерина Степановна, как говорится, отвела душу, вылив на невестку ушат словесных помоев! Униженная Надежда Михайловна, женщина решительная и крепкая, поспешила удалиться. Вечером весь скандал с прибавлением подробностей и личных выводов был пересказан Гаршину… И писатель был вынужден вмешаться в разгоревшийся скандал.

В своих воспоминаниях Надежда Михайловна предпочла умолчать о своем визите к свекрови, а о походе мужа сказала кратко: «Всев. Мих. пошел и к своей матери — проститься с нею перед отъездом; но после этого посещения состояние его снова ухудшилось: он… стал плохо спать, и болезнь его пошла какими-то гигантскими шагами к ухудшению».

Однако сохранились более подробные свидетельства об этих событиях. На следующий день после посещения матери Всеволод Михайлович случайно встретил на улице дружившего с ним Илью Ефимовича Репина. Вот как рассказал об этом художник:

«… Я заговорил о новой вещи Короленко, но вдруг замечаю, что у Всеволода Михайловича слезы на глазах.

— Что такое? Что с вами, дорогой Всеволод Михайлович?

— Ах, это невозможно! Этого нельзя перенести!.. Знаете ли, я всего больше боюсь слабоумия. И если бы нашелся друг с характером, который бы покончил со мною из жалости, когда я потеряю рассудок! Ничего не могу делать, ни о чем думать… Это была бы неоценимая услуга: друга мне…

— Скажите, что причиной? Просто расстроенные нервы? Вы бы отдохнули. Уехать бы вам куда-нибудь отдохнуть.

— Да, это складывается; вот я даже и теперь закупаю вещи для дороги. Мы едем с Надей в Кисловодск. Николай Александрович Ярошенко дает нам свою дачу, и мы с Надеждой Михайловной едем на днях.

— Вот и превосходно. Что ж вы так расстроены? Прекрасно, укатите на юг, на Кавказ.

— Да, но если бы вы знали… С таким… с таким… в таком… (слезы) состоянии души нигде нельзя найти спокойствия (слезы градом; на улице даже неловко становилось).

— Пойдемте потихоньку, — успокаиваю я, беру его под руку, — расскажите, ради Бога, вам будет легче…

— Ах, Боже… с мамашей я имел объяснение вчера… нет, не могу… Ах, как тяжело!.. И говорить об этом… неловко.

— А Вера Михайловна все еще у вас гостит?

— Да вот все из-за нее. С тех пор как она, тогда ночью, приехала к нам, брат Женя и не подумал побывать у нас, помириться, наконец, как-нибудь устроиться: ведь она же — его жена, которую он так обожал до брака и так жалел, и особенно мамаша. Ведь мамаша души не чаяла в Верочке. Плакалась день и ночь, что родным двум братьям нельзя жениться на родных сестрах… Если бы вы знали, каких хлопот нам это стоило: и Евгению Михайловичу, и мне, и Надежде Михайловне. Особенно Надежде Михайловне. Знаете, ведь она с характером: за что возьмется, так уж добьется. И вот, с того самого момента, как Верочка переехала жить к Жене с мамашей, — мамаша ее вдруг возненавидела; да ведь как! И представьте… Евгений Михайлович ведь не мальчик, мог бы и отдельно устроиться… Наконец Надежда Михайловна не вытерпела: жаль стало сестру. Поехала объясняться… Ах, как это невыносимо!.. Мамаша так оскорбила Надежду Михайловну, что я вчера пошел объясниться… Может быть, Наде показалось… И — о Боже! — что вышло… (слезы захлестнули его — он не мог говорить).

— Ну, что же, ведь ваша же мамаша: что-нибудь сгоряча.

— Да ведь она меня прокл… — Гаршин плакал, я его поддерживал. — И, знаете ли, это я еще перенесу; я даже не сержусь… но она оскорбила Надежду Михайловну таким словом, которого я не перенесу…

Дня через два произошла известная катастрофа.

Я никак не мог себе представить такою злою мать Гаршина. Небольшого роста, полная, добрая старушка малороссиянка… Что и почему так вышло?»[285]

Не будем сильно преувеличивать: невоздержанная на язык Екатерина Степановна проклинала и не единожды многих, кто ей не нравился под влиянием минуты. Недаром некоторые биографы писателя высказывают предположения, что мать его тоже была психически нездорова. Домашние к скандалам Екатерины Степановны давно привыкли, поэтому вряд ли сын принял ее проклятие всерьез. Но в этот раз мать нанесла Всеволоду Михайловичу сильнейший моральный удар — ведь проклинала она тяжелобольного человека, находившегося в острой депрессивной фазе циркулярного психоза.

Предпоследний вечер в жизни писателя описал его знакомый, писатель и журналист Иероним Иеронимович Ясинский (1850–1931): «В один из следующих вечеров я, оставив гостей, вышел на несколько минут в ближайший магазин на углу Николаевской и Невского. Стоял туман, двигались извозчичьи лошади, как темные призраки, и волновались тени людей. На обратном пути в этом тумане, который Гейне назвал бы белым мраком, кто-то догоняет меня и дотрагивается до плеча. Оборачиваюсь — Гаршин. Из этого белого мрака на меня особенно остро и алмазно сверкнули его печальные глаза.

— Всеволод, здравствуйте, пойдемте ко мне!

Но он качнул головой: «Нет», — и указал вдаль.

— Пойдемте, — попросил я, — у меня «народ собрамши». Я вас угощу сибирским блюдом.

Он еще раз отрицательно качнул головой. Я хотел взять его под руку, но он уклонился, и опять слова замерли на его губах. У перекрестка клубы тумана, соединенные с клубами пара, выбрасываемого из горячих ноздрей лошадей, отделили меня от Гаршина, и он навсегда ушел от меня.

У себя я рассказал о встрече с Гаршиным. Леман[286], ждавший его прихода, повернулся и устремился к нему.

— Мне он нужен, — закричал он, натягивая пальто, — как воздух!

На другой день туман, стоявший над Петербургом и проникавший собою все улицы и переулки, рассеялся, и ужасный слух по дороге в одну редакцию был сообщен мне быстроногим репортером:

— Гаршин бросился с лестницы и размозжил себе голову. Его сейчас отвезли в больницу, что на Бронницкой!»[287]

9

Дальнейшие события развивались следующим образом.

Утром 18 марта 1888 г. по просьбе Всеволода Михайловича жена повезла его в больницу к Александру Яковлевичу Фрею, которому больной доверял более всего. «Но все наши слезные просьбы принять Всев. Мих. в его лечебницу оказались безрезультатны. Даже на заявление Всев. Мих., что он боится возвращения безумия, что у него появляются какие-то дикие, бредовые мысли, Фрей отвечал только тем, что успокаивал, уговаривал и уверял его, что ему нужно как можно скорее поехать и развлечься, что дорогой он успокоится и что в лечебнице для него нет никакой необходимости; он даже настаивал на том, чтобы мы через день, то есть в воскресенье, выехали… Только через двадцать лет я узнала причину такого его поведения от ассистентки его, которая, сидя тут же за аркой, слышала весь наш разговор. Оказывается, что после нашего ухода Фрей сказал ей, что опасается, «как бы Гаршин не кончил самоубийством». Очевидно, это-то опасение и побудило его оградить свою частную лечебницу от такого опасного больного… Какой безжалостный поступок!»

Если поверить записи Гаршиной и быть объективными, то доктор Фрей в случае В. М. Гаршина совершил профессиональное преступление и косвенно выступил убийцей писателя. Диагноз им был поставлен верный, однако тяжелобольному человеку не только не была оказана медицинская помощь, его просто выставили из клиники ради сомнительного благополучия заведения, которое и было предназначено для лечения именно таких больных. К сожалению, по сей день с этих позиций гибель Всеволода Михайловича в литературоведческих исследованиях ни разу не рассматривалась. По современному мировому законодательству Фрей был бы привлечен к уголовной ответственности и, скорее всего, был бы осужден.

«Всев. Мих. был взволнован свиданием и разговором с Фреем, — рассказывает далее вдова. — Он был очень удручен, плакал, устал от дороги и очень ослабел физически. На извозчике и у нас на диване он сидел, как ребенок, прислонившись ко мне или положив голову ко мне на плечо. Домой мы приехали в седьмом или восьмом часу вечера. Никого из посторонних посетителей у нас не было. Я дала ему лекарство и уложила его в кровать, чтобы он несколько успокоился, несмотря на то что спал он вообще плохо и тревожно: его угнетали постоянные убийственные мысли и страхи перед безумием и припадками ужасной мучительной «предсердечной тоски», которые не давали ему спать и будили его.

В девятом часу утра прислуга вызвала меня в кухню к дворнику для ликвидации разных хозяйственных дел перед предстоящим завтра отъездом.

Обменявшись приветствием с Всев. Мих. и несколькими фразами, мне показалось, что он сравнительно спокоен. Я вышла. Но когда минут через десять или пятнадцать вернулась, Всев. Мих. уже не было в кровати. Я тотчас же пошла искать его, обошла четыре комнаты, но его не нашла. В кухне кормилица сказала мне, что только что видела его в столовой, где он с нею и поздоровался. Очевидно, в это время я кончала разговор с дворником, когда он с нею встретился в столовой, после чего кормилица прошла на кухню, а Всев. Мих., вероятно, из столовой вышел в прихожую и на лестницу. Я же минут на пять разошлась с ним. Когда я проходила прихожую, меня поразила приоткрытая дверь на нашу парадную лестницу, куда я и вышла. Всев. Мих., вероятно, услыхал шум стукнувшей двери и понял, что это я его разыскиваю. Он крикнул мне снизу, с площадки лестницы: «Надя, ты не бойся, я жив, только сломал себе ногу».

Когда я сбежала к нему, то нашла его вовсе не на печке, а на площадке лестницы. До низу был еще целый марш. Прежде всего Всев. Мих. начал просить у меня прощения, а на боль почти не жаловался. «И поделом мне», — говорил он. На лестнице никого не было, так как было еще рано. Никаких стонов он не издавал и был довольно равнодушен к физической боли. Он мучился нравственно: все винил себя в происшедшем и раскаивался. Меня он жалел больше, чем себя. Когда приехал Герд[288] и спросил его, больно ли ему, Всев. Мих. ответил: «Что значит эта боль в сравнении с тем, что здесь», — и он указал на область сердца. Он сам начал нам рассказывать, что левая нога его попала между перилами и печкой, перегнулась и сломалась, когда он сам упал на площадку, как он боролся сам с собой, чтобы не допустить себя до падения и т. д.

Весь день Всев. Мих. был в полном сознании и памяти… Он не стонал и ни на что не жаловался, а только говорил: «Так мне и надо». Приехавший хирург, проф. Павлов[289], посоветовал перевезти Всев. Мих. к нему в больницу — Александровскую общину…

Вечером мы с Вл. Мих. Латкиным[290] перевезли его в больницу: там в часовне, мимо которой его проносили, совершалась, вероятно, всенощная, так как была суббота. Всев. Мих. перекрестился. Вероятно, и у Бога он просил прощения. Всев. Мих. всегда носил крест на шее и высоко чтил Христа.

В больнице мне разрешили сидеть с больным с утра до ночи, но только не оставаться на ночь.

Когда на другое утро я приехала в больницу, я встретила ходивших по коридору доктора Фрея и Ал. Як. Герда. Они сказали мне, что Вс. Мих. спит. Я прошла к нему в палату и по всем признакам увидала, что это не был простой сон, а было коматозное состояние, то есть Вс. Мих. был без сознания, в чем убедились и Герд, и Фрей. Сестра милосердия сказала мне, что Всев. Мих. заснул во втором часу ночи. И вот этот обыкновенный сон перешел в коматозное состояние, которое закончилось на пятый день смертью».

Всеволод Михайлович Гаршин умер 24 марта 1888 г. Похоронили его на Волновом кладбище Петербурга по христианскому обряду. В последний путь писателя провожала многотысячная толпа. До самой могилы гроб несли на руках.

10

Гаршин был слишком неординарной личностью в общественной жизни России 1880-х гг., чтобы его трагический уход не спровоцировал интеллигентскую истерику. Для человека XXI в. подобные вакханалии привычны — чуть помрет кто-то из тех, кто хоть каким-нибудь краем засветился на экране или сцене, а то и без этого, как в СМИ начинается кампания по прославлению «героя» и публичному разбору причин его кончины. И непременно покойный оказывается гением, мучеником эпохи, и смерть его покрыта великой тайной. А истоки подобного следует искать во второй половине XIX в., когда набирала силу молодая российская интеллигенция, всеми силами стремившаяся сравняться в своей общественной значимости с аристократией.

Всеволод Михайлович оказался одной из первых жертв такой кампанейщины. Особенно широко в прессе обсуждались причины его самоубийства. Первоначальное мнение «общественности» было однозначное: гений стал жертвой наследственной болезни и страха перед грядущим сумасшествием. В связи с этим друзья и родственники, а в большей мере сторонние люди, получившие возможность показать себя публике, занялись шумным прославлением и увековечиванием памяти писателя.

Действовали они столь напористо и навязчиво, что в конце концов не выдержали люди, глубоко уважавшие Гаршина как человека и любившие его творчество, — великие русские писатели-богоискатели Николай Семенович Лесков и Лев Николаевич Толстой. Оба отказались участвовать в сборниках, посвященных памяти В. М. Гаршина (таких вышло целых два). Причины отказа они объяснили письменно и в мягкой форме, каждый по-своему. Но когда дело зашло слишком далеко, резкий Лесков направил разъяснительное письмо издателю Алексею Сергеевичу Суворину (1834–1912). Письмо это настолько актуально для России наших дней, что не процитировать его просто невозможно.

«…у Вас печатают письмо о «сборнике Гаршина», с назначением его «на доброе дело»… Это новость. Третьего дня я дал письменный ответ, что я отказываюсь от участия, ибо я «не сочувствую культу мертвых и не дам моего труда на камень, пока слышу просьбы живых о хлебе». Я думаю, что этим оскорбились, хотя письмо мое было очень вежливое и кончалось готовностью участвовать, если будут собирать не на камень. — Сегодня читаю в «Нов. вр.» новость… Какое, однако, «доброе дело» на чужой счет?! Какие все это глупости! Как бы хотелось написать об этих товарищеских кривляньях и о «культе мертвых». Дал бы я им занозу прямо через бесстыжие очи в разжиженные мозги, болтающиеся в их сентиментально-глупых башках. Первое «доброе дело» — не беспокоить никого без крайней надобности. У Гаршина не осталось сирот, а одна вдова 27 лет с медицинским дипломом… Кому это будут помогать? или просто хочется суетиться? — Чем и когда Г. был обижен? Он не нес никакой несправедливости, а прожил свою короткую жизнь в «любимчиках» — с 3000 рублей жалованья в о.ж. дорог и 200 р. гонорара с самого начала. Чего еще было нужно? — «Литературный фонд», смею сказать, есть учреждение фальшивое и, может быть, вредное. Наши старцы бесприютны, наши сироты без опекунов. Это бы надо делать. Дом бы надо купить да приютить бескровных, а к сиротам назначить кураторов и иметь сведения о том, что делают с сиротками. Вон Лиду Пальма обирают ежемесячно на 25 рублей и Европеус одевает ее в лохмотки, которые где-нибудь выпросит, а мать Лиды, по удачному выражению одного горячего человека, представляет «… мать» и 25 рублей Лиды дает пропивать своему… сыщику. Отчего нет кураторов при сиротах? Отчего не разбить это пошлое учреждение? Вот и собирайте! А пойдет все свинье под хвост»[291].

Другими словами, хочешь почтить память хорошего человека, не ори о своей любви к нему на каждом углу, не причитай и не рыдай, не взывай и не клянчи денег на увековечение, а тихо, без шума сделай доброе дело в память о нем и останься при этом безымянным — не пошло скалящимся в щедрой улыбке спонсором. За доброе дело ни похвальбы, ни вознаграждения не требуется, а если человек того достоин, память о нем и без твоих тревог и забот сохранится. В таких делах все свершается само собой, без человеческой воли.

Диссонансом общему хору исследователей причин самоубийства Гаршина стало выступление писателя Глеба Ивановича Успенского (1843–1902), которое заложило основу для более чем столетнего представления о Гаршине — страдальце за человечество, павшем под гнетом ига царского самодержавия.

Свою концепцию гибели Гаршина Глеб Иванович построил на публикациях известного популяризатора научных знаний в России Лазаря Константиновича Попова (1851—?), выступавшего под псевдонимом Эльпе. Рассуждения писателя весьма любопытны и опять же актуальны для России XXI в.

«Теперь обратимся к выяснению вопроса о том, какие именно причины могут довести нормального, физически здорового человека до такого невероятного психического состояния?

Причин, перечисленных г. Эльпе в его научном обозрении, указано великое множество — от неумеренного употребления опия до чуткости к страху и т. д. Но мы здесь их перечислять не будем, а остановимся только на одной, имеющей для нас самое существенное значение.

«Когда ребенок, — говорит г. Эльпе, — не знает с детства себе другой клички, кроме злого, гадкого, когда отовсюду он слышит себе предсказания: <из него выйдет разбойник>, <быть ему в каторге> и т. д., то нередко он и действительно становится таковым: достаточно ничтожного повода, чтобы внушенная идея проложила себе путь в жизни. Точно так же бывает и тогда, когда ребенку внушается недоверие к своим силам, способностям, когда это внушение поддерживается в нем всем ходом его воспитания; в душе ребенка зарождается сомнение в своих силах; ему кажется, что он действительно <не может> и не способен, и затем является сознание бессилия, переходящее в слабость действия». Указав, таким образом, значение внешних влияний на отдельную личность, г. Эльпе говорит и о значении таких же внешних влияний и в психическом настроении общества и, следовательно, каждого живущего в этом обществе человека. «Когда обществу устами его авторитетнейших представителей внушается, на разные варианты, но всегда настойчиво, мысль о его слабости, беспомощности; когда печатным словом и иными способами с особенным усердием бракуется всякое начинание своего, родного; с особенным удовольствием подчеркивается и размазывается та или другая неудача; поднимается на смех малейшая попытка к самостоятельности; когда атмосфера, в которой живет и дышит общество, насыщается недоверием к своим силам; когда только и слышится: куда нам, где нам; тогда это внушаемое недоверие исподволь переходит в действительное бессилие и постепенно понижает энергию общественной жизни — деятельности, приучает общество к мысли, что оно действительно беспомощно, что оно не может жить без помочей». Оставляя в стороне особенность и качества тех внушений, которые отмечает г. Эльпе, и взяв из вышеприведенного отрывка только то, что объясняет факт нравственного общественного бессилия, мы увидим, что вообще тон общественной жизни, влияния, преобладающие в нем, однообразие и, главное, настойчивость этих влияний, разнообразие средств, которыми они проводятся в общество, и непрестанное однообразие в сущности этих влияний, — все это может развить в человеке, живущем среди этих влияний, точно такие же симптомы психического недуга, точно так же парализовать волю, привести это расстройство к тем самым последствиям, к которым приводят и другие, перечисляемые г. Эльпе, причины недуга: опиум, страх и т. д. Все эти выводы г. Эльпе делает, ссылаясь на авторитетные европейской науке имена, и мы, простые смертные, не можем сделать ничего иного, как принять их за выводы, достоверные и для нас поучительные. Попробуем же теперь, пересмотрев факты жизни и литературной деятельности В. М., отметить и в том и в другом значение внешних общественных настроений и веяний, которым он, как человек известного времени, родившийся и живший в известные годы, невольно должен был, как и все его сверстники, подчиняться и покоряться. Не значат ли что-нибудь эти веяния и внешние влияния известного времени в развитии в нем того недуга, который довел его до возможности поступать совершенно противоположно желательному?..

… В двух маленьких книжках Гаршин пережил все окружающее нас зло, пережил до последней мелочи, и, приняв в соображение размеры этого пережитого и чрезмерную впечатлительность нервов Гаршина, читатель не может не видеть, что жить и переживать то же самое, и писать на те же темы, то есть, как говорится, «разрабатывать» те же самые ужасы жизни, которые уже пережиты дотла, было решительно не по натуре, не по нервам Гаршина. Если бы какой-нибудь «прискорбный случай» удалил его из привычной обстановки жизни куда-нибудь в глушь, поставил бы его в условия совершенно иного строя жизни, отодвинул бы от нашего века на два-три столетия, — несомненно, обновление мыслей новым материалом жизни оживило бы духовную деятельность Гаршина. Но помимо того, что Гаршин вырос в Петербурге, то есть в самом источнике влияний, которым должно подчиняться общество, он должен был всю свою жизнь испытывать ту неумолимую настойчивость в неразрешимости всех тех жгучих вопросов, которые он уже пережил. Жизнь не только не сулила хотя бы малейшего движения от глубоко сознанного зла к чему-нибудь… да, хоть к чему-нибудь лучшему, но, напротив, как бы окаменела в неподвижности, ожесточилась на малейшие попытки не только хорошо думать, но и хорошо делать. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, и целые годы, и целые десятки лет, каждое мгновение остановившаяся в своем течении жизнь била по тем же самым ранам и язвам, какие давно уже наложила та же жизнь на мысль и сердце. Один и тот же ежедневный «слух» — и всегда мрачный и тревожный; один и тот же удар по одному и тому же больному месту, и непременно притом по больному, и непременно по такому месту, которому надобно «зажить», поправиться, отдохнуть от страдания; удар по сердцу, которое просит доброго ощущения, удар по мысли, жаждущей права жить, удар по совести, которая хочет ощущать себя. Десятками лет идет какое-то беспрерывное, непрестанное, неумолимо-настойчивое отталкивание человека от малейшей попытки «поступить» — вот что дала Гаршину жизнь после того, как он уже жгуче перестрадал ее горе. Немудрено после этого понять, что, загипнотизированный окаменевшей на десятки лет действительностью, подавленный неподвижностью грозных вопросов жизни, он мог, при обилии мыслей о своих к этой действительности обязанностях, потерять даже тень хотения жить во имя желательного и пришел к возможности, думая об одном, делать совершенно ему противоположное»[292].

Какое потрясающее противостояние обычного человеческого понимания жизни умным человеком в письме Н. С. Лескова и колерованной интеллигентщины в статье Г. И. Успенского! Проще и ярче примера и не придумать.

Но вот случилась революция, и рассуждения Успенского получили соответствующую социальную окраску, сделав Всеволода Михайловича великомучеником самодержавного строя. «Было бы неверно отрицать предрасположение Гаршина к нервному заболеванию, его острую восприимчивость к впечатлениям внешней жизни. Но какова была эта жизнь, которую он воспринимал своими обнаженными, болезненными, тонко чувствующими нервами?

Гаршин жил и творил в один из самых тяжелых периодов русской истории. На протяжении всей жизни писателя нарастал конфликт между его стремлением к свободе, добру и справедливости и жестокой русской действительностью эпохи Победоносцева.

Болезнь Гаршина питалась впечатлениями внешней жизни. Оттуда, из жизни, шли толчки, обострявшие ее.

Бесполезная борьба группы террористов с самодержавием, выстрел Млодецкого, попытка заступничества за осужденного к смерти, лицемерие и обман Лорис-Меликова — вот цепь событий, выбившая Гаршина из «нормальной» колеи жизни.

Гаршин был окружен славой, любовью друзей и признанием читателей. Но чего стоит слава, если уход с мелкой чиновничьей должности грозит ему полным материальным крахом и нищетой! Слава приносила Гаршину и врагов и завистников. Визиты литературных паразитов отнимали у него остатки сил и здоровья. Слава на каждом шагу оборачивалась к Гаршину своей теневой стороной.

Однако ни одно из гнетущих обстоятельств его быта не загораживало от него окружающей жизни, неисчислимых страданий людей его родины и всего человечества той эпохи…

Политическая реакция в стране укрепилась. Все прогрессивное, все честное бралось мракобесами под политическое сомнение и изгонялось. Цензура свирепствовала. Подлость, угодничество, обывательщина расцветали пышным цветом.

Попытки, как десять лет назад, броситься в гущу политической борьбы с горячими словами любви и всепрощения казались Гаршину сейчас уже наивными и бесполезными.

Гаршин не понимал той громадной освободительной роли, которую должен был сыграть в русской жизни нарождающийся пролетариат. Гаршин был современником знаменитой морозовской стачки 1885 года, но не оценил ее настоящего значения.

Великий народ собирал силы для новой, настоящей борьбы за свое счастье и освобождение. Больной Гаршин этого не видел и не понимал. Он не дождался эпохи, когда молодой рабочий класс выковал в кровопролитных боях свою большевистскую партию, своих гениальных вождей и под их руководством начал штурмовать столь могучее, казалось, здание самодержавия.

«Муза писателя не находила в окружающей его действительности ничего радостного, ничего положительного», — обычно заключают критики гаршинского творчества. Гаршин и не хотел искать в этой действительности ничего положительного, он не мог и не хотел мириться с гнусностями современного ему реакционного режима, он не верил, что в этой кромешной тьме может сиять луч света. Вот в чем корни пресловутого «пессимизма» Гаршина, который так охотно выдвигался на первый план многими критиками. Пессимизм Гаршина — это слезы скованного мечтателя над судьбой любимой родины. Его пессимизм выражал нежелание благородного писателя мириться с гнусностями современного ему общества; это был своеобразный социальный протест. Пессимизм Гаршина часто непосредственно противопоставлялся казенному «оптимизму» представителей реакционного буржуазно-либерального лагеря, призывавших к апологетике мрачной действительности…

Царское правительство боялось произведений Гаршина и старалось спрятать их от народа. Недавно найденные документы из архива царской цензуры показывают, как свирепо преследовало самодержавное правительство гаршинские рассказы при жизни и после смерти писателя.

Цензурный комитет считал, что гаршинские рассказы могут нанести «ущерб значению как царской власти, так и церковной иерархии и питать мысли, клонящиеся к унижению их достоинства».

Целый поток грозных циркуляров предписывал «запретить» гаршинские рассказы, «не допускать их в школьные библиотеки и народные читальни». Царский цензор Кочетов писал о рассказе «Четыре дня», что «…это тенденциозный и вредный рассказ не должен иметь доступа не только в школы, но и в руки народа»; по его мнению, этот рассказ нужно было изъять из обращения и уничтожить.

Запрещая и преследуя гаршинские рассказы, царские цензоры (например, Шемякин) исходили из того, что «все эти сказки и рассказы написаны весьма талантливо, языком живым и образным», — это, по-видимому, особенно подстегивало в стремлении спрятать их от народа.

Лишь сейчас, в Советской стране, произведения Гаршина стали доступны народу. Печаль и безысходность в произведениях Гаршина легко преодолеваются советским читателем, живущим в эпоху, когда вопросы, мучившие Гаршина, давно разрешены, когда с угнетением, насилием и эксплуатацией в нашей стране покончено навсегда, когда сам народ строит свою счастливую, радостную жизнь»[293].

Только не подумайте, что такой длинной цитатой я вознамерился обличить советских литературных критиков. Не дождетесь! Простота и наивность данных рассуждений есть дань времени, свойственному постреволюционному периоду в любом обществе. В целом сказанное столь мило и забавно, что просто нет сил удержаться и не процитировать идеи, на которые теперь с остервенением цепных псов кидаются толпы современных историков и литературоведов. Правда, их трактовка мало чем отличается от первоначальной, общепризнанной в конце 1880-х гг.

11

Для любого объективно настроенного читателя ясно, что Всеволод Михайлович пал жертвой. Но чьей?

Легче всего свести причины его самоубийства к совокупности событий, из которых выделяются три наиболее существенных — острая депрессивная фаза циклического психоза и страх перед окончательным безумием, на которые наложился многомесячный домашний скандал. Но все это причины возможности самоубийства! Болезнь и страх, своевременно выявленные, лечатся сейчас и успешно лечились в XIX в. От домашнего скандала писатель мог быть огражден, и не только домашними.

Был ли кто-либо повинен в состоявшемся конкретном самоубийстве? Да, был. Главным и единственным виновником гибели Гаршина определенно является доктор А. Я. Фрей! Он досконально знал болезнь писателя, наблюдал больного с 1873 г., то есть в течение пятнадцати лет, являлся специалистом в области таких заболеваний, накануне трагедии принимал Гаршина в своей специализированной именно в данной области медицины лечебнице, по свидетельству жены писателя, установил точный диагноз и знал о возможных последствиях, но отказал Всеволоду Михайловичу в госпитализации по причине беспокойства за коммерческое будущее своего предприятия — вдруг Гаршин покончил бы с собой не где-то, а в его частной клинике. Это было явное профессиональное преступление в интересах сохранения престижа частного заведения.

Всеволод Михайлович Гаршин стал одной из наиболее известных в истории жертв коммерческой медицины, для которой на первом месте всегда и безраздельно стоит прибыль, а все прочие аспекты вторичны, в том числе и профессиональная этика, личная нравственность врача и жизнь и здоровье больного.

Лягушки житейского болота сожрали соловья-человеколюба!

Примечания

1

Из воспоминаний Н. В. Сушкова о матери: «Что ни случилось с нею в жизни печального и радостного, не любила говорить ни о печали, ни о радости: все, так сказать, слагала в сердце, и единому небу открывала свои внутренния чувства и помышления. Даже тяжелый крест — самоубийство первенца своего… в котором чаяла себе утехи и опоры в старости, могла понести: никому, никогда ни слова о семейной беде, точно се не бывало».

2

См.: Русская сентиментальная повесть. М.: Издательство Московского университета, 1979.

3

Паперно И. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

4

Сам Ю. М. Лотман считал самоубийство М. Сушкова проявлением его свободолюбия. См. главу «Итог пути» в книге Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства XVIII — начала XIX века. СПб.: Искусство — СПб., 1994.

5

См. статью Фраанье М. Г. Прощальные письма М. В. Сушкова (о проблеме самоубийства в русской культуре XVIII века) // В сб.: XVIII век. Выпуск 19 / АН СССР. Ин-т лит. (Пушкин. Дом). СПб.: Наука, 1995. Именно в этой публикации собраны основные документы по самоубийству Михаила Сушкова.

6

Эта работа интнрнсна тем, что в ней рассмотрены суициды целого ряда русских писателей.

7

Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. В 2-х томах. М.: Захаров, 2008.

8

Н. В. Сушков в 1838–1841 гг. занимал должность минского губернатора и так же, как отец, был известен своей честностью. Женился Николай Васильевич на Дарье Ивановне Тютчевой (1806–1879), единственной сестре великого поэта, к которому Сушков был довольно близок.

9

Филологи обычно подчеркивают, что карамзинисты так шутили.

10

Гуковский Г. А. Карамзин // История русской литературы: В 10 т. Т. V. Литература первой половины XIX века. Ч. 1. / АН СССР. Ин-т лит. (Пушкин. Дом). М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941.

11

Джозеф Аддисон (1672–1719) — известный английский писатель и государственный деятель. Его трагедия «Катон» (1713) вот уже триста лет даст оправдательный шанс для целого ряда самоубийц.

12

На семействе Тэтчер лежит проклятие самоубийства 10 ирландских республиканцев, которые в 1981 г. умерли по вине Маргарет Тэтчер после 46–73 дней голодовки. Время еще свершит свой суд если не над самой преступницей, то неизбежно, как это обычно бывает, над ее потомством. Кто прав, кто виноват в этом споре, не нам судить, но печать мертвого мира навечно легла на семейство бывшего премьер-министра Великобритании.

13

Впоследствии двоюродные братья Хитрово женились на дочерях М. И. Кутузова: Николай Федорович — на Елизавете Михайловне, а Николай Захарович — на Анне Михайловне.

14

Василий Степанович Попов (1745–1822) — самый близкий человек светлейшего князя Потемкина; с 1787 г. стал личным секретарем для принятия прошений Екатерины II. В дальнейшем занимал ряд значительных государственных постов.

15

Игра не стоит свеч (фр.).

16

Можно защитить меня от самого себя? (фр.)

17

Алексей Васильевич Храповицкий (? — 1819) — сводный брат Александра и Михаила Храповицких; бригадир; жил в Твери.

18

Николай Николаевич Бантыш-Каменский — выдающийся русский и украинский историк, академик. Один из экспертов, готовивший к изданию подлинник «Слова о полку Игоревен.

19

Рефлексия (от позднелат. rеflexio — обращение назад, отражение) — форма теоретической деятельности человека, направленная на осмысление своих собственных действий и их законов; деятельность самопознания, раскрывающая специфику духовного мира человека. Понятие «рефлексия» возникло в философии и означало процесс размышления индивида о происходящем в его собственном сознании.

20

Пушкин A.C. Полy. собр. соч. в 10-ти томах. Т.VII. Л.: Наука, 1978. В отечественном литературоведении господствует точка зрения, что эта статья была написана поэтом в угоду цензуре и с ее помощью Пушкин якобы рассчитывал добиться разрешения на публикацию в журнале «Современник» Радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». Цензура не пропустила ни статью (была запрещена вплоть до кончины Николая I, опубликована в 1857 г.), ни книгу Радищева. После публикации статья Пушкина получила многочисленную и в основном отрицательную критику (Д. И. Писарев, H.A. Добролюбов), но никто не соотнес ее с декабристами, все говорили только о Радищеве и его «Путешествии…». Впоследствии многие (в частности, Н. Я. Эйдельман) оправдывали Александра Сергеевича, разъясняя, что поэт неверно понят, что статья не только завуалированно восхваляет и возвеличивает Радищева, но и проводит прямую аналогию между его судьбой и судьбой самого Пушкина.

21

Эдельман Н. Я. Вослед Радищеву… М.: Факел. Историко-революционный альманах, 1989.

22

Камер-пажи — старшие пажи; в их обязанности входило дежурство при императоре и дамах императорской фамилии, участие в разных придворных церемониях и празднествах, несение шлейфов, держание накидок.

23

Радищев А. Н. Полy. собр. соч. в 3-х т. Т.1. М.—Л.: Изд-во АН СССР, 1938.

24

Младший брат Александра Романовича — Семен Романович Воронцов (1744–1832) — в течение 22 лет был послом России в Лондоне, где родился и воспитывался его единственный сын — великий русский государственный деятель, светлейший князь, генерал-фельдмаршал, новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, наместник на Кавказе Михаил Семенович Воронцов (1782–1856).

25

Помимо этого иод руководством А. Р. Воронцова велось строительство торговых судов, гаваней, маяков, складов и т. п.; он руководил торговыми консулами России за границей; возглавлял наблюдение за путями сообщений, ярмарками и исполнением таможенных тарифов; покровительствовал созданию купеческих компаний и др.

26

О Хитрово рассказано в главе «Михаил Сушков» настоящей книги.

27

Аграрная реформа П. А. Столыпина является запоздалой, безнравственной, я бы даже сказал, подлой попыткой компенсировать ограбленным реформаторами 1860-х гг. крестьянам их потери за счет предоставления им возможности осваивать целинные земли в Сибири.

28

Станислав Понятовский (1732–1798) — последний король Речи Посполитой; был любовником Екатерины II в годы ее замужества за наследником престола Петром Федоровичем; великая княгиня родила от Понятовского дочь, которая умерла в младенчестве. По настоянию Екатерины II в 1764 г. он стал польским королем и великим князем литовским под именем Станислава II Августа Понятовского и, будучи уже в российском плену, отрекся от престола в 1795 г.

29

Любопытно, что Радищев имеет в виду все ту же трагедию «Катон» Джозефа Аддисона, речь о которой шла в главе о Сушкове.

30

См. в главе «Век богатырей» в книге Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства XVIII — начала XIX века. СПб.: Искусство — СПб., 1994.

31

Эта мысль взята из трактата Ж.-Ж. Руссо «Об общественном договоре, или Принципы политического права»: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах…»

32

Я это подчеркиваю: российского, а не исключительно русского, поскольку в понятия «российский» и «советский» включаются все жители нашей страны — в том числе и так называемых «сопредельных» государств и «стран» СНГ — всех наций и национальностей, поскольку исторически все мы входили, входим и будем в дальнейшем входить в более значительную и высокую человеческую общность — советский народ. Потому захватившая страну буржуазия и обслуживающая ее интеллигенция, прежде всего СМИ, ведут столь жесткое стравливание нас на национальной почве: легчайший в осуществлении принцип «Разделяй и властвуй».

33

Дмитрий Федорович Козлов(1756–1802) — сенаторе 1779 г. Умер через два месяца после самоубийства А. Н. Радищева, а его наследники имели гораздо более прочное положение в столице, чем наследники писателя или его отец.

34

Кашин Н. Новый список биографии А. Н. Радищева // Чтения в императорском Обществе истории и древностей российских, 1912, кн. 2, отд. III.

35

В XVII–XVIII вв. брак с сестрой или братом умершего супруга считался кровосмешением и был более преступным, чем брак между родными братом и сестрой; он признавался греховным, а дети от него являлись незаконнорожденными.

36

Младший сын писателя Афанасий Александрович Радищев (1796–1881) при Николае I дослужился до генерала-лейтенанта, в 1840–1850-х гг. он последовательно занимал должности генерал-губернатора Подольской и Витебской губерний, был ковенским губернатором. Малоизвестный, но любопытный факт: по секретным данным III отделения, в 1840-х гг. только два губернатора из пятидесяти не брали взяток — киевский гражданский губернатор Писарев «из-за своего богатства» и ковенский губернатор Радищев «по убеждениям» (Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М.: Наука, 1978). Младшая дочь Радищева Фекла Александровна (1795–1845) вышла замуж за полковника Петра Гавриловича Боголюбова и приходится матерью великому русскому художнику-маринисту Алексею Петровичу Боголюбову.

37

Мишура — здесь: золотые нити бахромы на эполетах.

38

Дефиниция (лат. Definitio — предел, граница, проведение границ, ограничение, лат. Finis — предел, граница) — логическая операция установления смысла термина.

39

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) — русский писатель, драматург и журналист, Боборыкин активно приписывал себе авторство термина «интеллигенция», и часто с ним соглашаются. Интеллигенция (лат. intelligentia) — «хорошая степень понимания». В Средние века под этим термином понимали Ум Божий, Божественный Разум, который творит многообразие мира. Согласно нынешним исследованиям первым в нынешнем обществоведческом значении термин стал употреблять В. А. Жуковский, который понимал под интеллигенцией принадлежность к определенной социокультурной среде, европейскую образованность и нравственный образ мысли и поведения. Уже в 1870-х гг. П. Д. Боборыкин рассматривал интеллигенцию как «самый образованный слой общества». Из этих трактовок уже видно, что главная черта интеллигентов — самовосхваление и самовозвеличивание.

40

В литературе мелькает ошибочная версия о том, что М. А. Милорадович был смертельно ранен случайно; будто он заметил, что П. Г. Каховский целится в подскакавшего к восставшим частям Николая I и заслонил императора своим телом. Документального подтверждения этому не существует, да и российские власти, случись такое повторение подвига Ивана Сусанина, молчать о сем не стали бы.

41

Крутов В. В., Швецова-Крутова Л. В. Белые пятна красного цвета. Декабристы. В двух книгах. Книга первая. Новости прошлого. М.: Терра, 2001.

42

Рац Д. Вполне несчастный… М.: Альманах «Факел», 1989.

43

Aнненковa П. Е. Воспоминания. М.: Захаров, 2003.

44

Владимир Федорович Адлерберг (1792–1884) — в описываемый период генерал-адъютант Николая I; по жизни одно из самых доверенных лиц императорской фамилии, так, в частности, именно он 14 декабря 1825 г. привез семилетнего наследника престола из Аничкова дворца в Зимний и постоянно находился при императрицах Марии Федоровне и Александре Федоровне. Впоследствии генерал-адъютант, с 1842 г. пятнадцать лет управлял почтовым ведомством России — при его главенстве были выпущены первые российские марки. В царствование Александра И — канцлер и министр уделов. С 1878 г., в связи с потерей зрения, находился в отставке.

45

Жуков Д. А. Алексей Константинович Толстой. М.: Молодая гвардия,

46

Переписка Императора Николая Павловича с Великим Князем Константином Павловичем. Часть 1-я (годы с 1825 по 1829) // Сб. Имп. Русского ист. общества. Вып. 131. СПб., 1910. (Курсив мой. — В. Е.)

47

Анастасия Матвеевна Рылеева (ур. Эссен) (1758–1824).

48

Непознанный мир веры. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2001.

49

Борис Башилов (наст, имя Михаил Алексеевич Поморцев) (1908–1970) — русский писатель, историк, общественный деятель; автор серьезного исследования «История русского масонства». Поскольку во время Великой Отечественной войны писатель стал власовцем, а после войны скрывался в эмиграции, к его трактовке русской истории следует относиться очень осторожно, но нельзя не признать очевидного — в трудах Башилова собран богатейший фактический материал (хотя и недостаточно выверенный). Попытка автора абсолютизировать могущество масонов и представить их определяющей движущей силой в мировой истории, бесспорно, неприемлема. См.: Башилов Б. История русского масонства. М.: МПКП «Община», 1992.

50

Большой андронный коллайдер (БАК) — самый мощный в истории ускоритель заряженных частиц; построен в научно-исследовательском центре Европейского совета ядсрных исследований близ Женевы. Запущен в 2008 г. Согласно предположениям ряда ученых, в процессе работы БАК могут стихийно сложиться условия для образования микроскопических черных дыр с последующей неостановимой цепной реакцией захвата окружающей материи вплоть до поглощения всей планеты.

51

Обратите внимание: «злобный», «коварный» и «жестокий» временщик даже не пикнул в отношении своего обидчика, а ведь все «просвещенное общество» буквально ликовало от сатиры и носило Рылеева на руках. По крайней мере, так нам рассказывают его биографы.

52

«Рылеев хотел, чтобы покушение на царя осталось единоличным актом, а не делом общества, тогда, в случае неудачи, обществу не грозила бы гибель, а в случае удачи оно пожало бы плоды, не неся тяжести морального осуждения и народного негодования. Для идеалиста-поэта это был не лишенный макиавеллизма план… Рылеев все время подкармливал денежными подачками будущего цареубийцу. Каховский временами начал подозревать, что Рылеев предназначает его на роль наемного убийцы, и догадки были близки к омерзительной истине». См. Башилов Б. История русского масонства. М.: МПКП «Община», 1992.

53

См.: Базанов В., Архипова А. Творческий путь Рылеева //Рылеев К. Ф. Поли, собр. стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. М.—Л.: Советский писатель, 1971.

54

Первоначально цесаревич женился на принцессе Августине Вильгельмине Гессен-Дармштадтской (в крещении Наталья Алексеевна) (1755–1776), которая скончалась во время неудачных родов — плод погиб в чреве матери, но врачи его не извлекли, и великая княгиня умерла в страшных мучениях от заражения.

55

В российской истории была еще одна императрица с таким же именем — жена Александра III, мать Николая II. Ее обычно называют Марией Федоровной-младшей. Различные благотворительные организации в России носили преимущественно имя императрицы Марии Федоровны-старшсй, а знаменитый линкор «Императрица Мария», взорвавшийся на севастопольском рейде 20 октября 1916 г., был назван в честь Марии Федоровны-младшей.

56

Александра Павловна (1783–1801) — эрцгерцогиня австрийская, супруга палатина венгерского. Умерла в 18 лет от родовой горячки (у нес родилась мертвая девочка) за неделю до убийства ее царственного отца.

57

При дворе знали точно: мальчик был рожден от 23-летнего гоффурьера Данилы Бабкина с согласия и одобрения Екатерины II. Императрица была в восторге от размеров и красоты младенца и сразу признала его своим внуком.

58

Александр Андреевич Безбородко (1747–1799) — при Павле I князь и государственный канцлер Российской империи. Именно Безбородко, стоя подле агонизировавшей Екатерины II, указал Павлу на перевязанный ленточкой пакет, который тот немедля вскрыл, прочитал и бросил в камин. Историки предполагают, что в пакете находились завещание императрицы в пользу любимого внука Александра Павловича и объяснительный манифест, который был заверен подписями великих полководцев А. В. Суворова-Рымникского и П. А. Румянцева-Задунайского. В подтверждение последнего обычно указывают на немедленно последовавшую после воцарения Павла опалу Суворова и на внезапную кончину Румянцева в тот час, когда его известили о смерти Екатерины и восшествии на престол нежеланного императора.

59

Петр Хрисанфович Обольянинов (1752–1841) — одно из самых доверенных лиц Павла I, его «великий визирь» (по выражению придворных), генерал-прокурор в 1800–1801 гг., сенатор. В день переворота был арестован, позднее навсегда покинул двор и уехал жить в Москву.

60

Эйдельман Н. Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России XVIII–XIX веков и Вольная печать. М.: Мысль, 1984. Необходимо подчеркнуть, что Эйдельман высказывает сомнение в подлинности письма, поскольку оригинал был давно утрачен, а копию с него могли сфальсифицировать противники Николая I после 1825 г.

61

Оболенский Г. Л. Император Павел I; Карпович Е. Л. Мальтийские рыцари в России. М.: Дрофа, 1995.

62

Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Захаров, 2000.

63

Григорий Григорьевич Кушелев (1754–1833) — генерал-адъютант Павла I, адмирал, вице-президент Адмиралтейств-коллегии.

64

Иван Павлович Кутайсов (1759–1834) — граф и барон с весьма экзотической биографией. Турчонок по имени Кутай в 10-лстнсм возрасте был взят в плен во время войны и отправлен в подарок Екатерине II, которая отдала его служить наследнику. Кутай стал личным камердинером и брадобреем Павла Петровича. С восшествием Павла I на престол его возвели в баронское и графское достоинства, одарили землями и 5 тысячами душ крепостных. Был противником Марии Фслоровны-старшсй и настраивал против псе императора.

65

Адам Ежи Чарторыйский (1770–1861) — видный польский политический деятель, жил при русском императорском дворе с 1795 г. Личный друг Александра I и Елизаветы Алексеевны, откуда Мария Федоровна и сочинила сплетню о незаконном рождении девочки.

66

Головина В. Н. Мемуары. М.: ACT — Астрель — Люкс, 2005.

67

Титул цесаревича присвоил своему сыну Константину Павел I.

68

Первый в истории России Указ о престолонаследии был подписан Петром I 5(16) февраля 1722 г. Согласно этому указу отменялся древний обычай передавать престол прямым потомкам по мужской линии, монарх получал право назначать престолонаследника по своей воле. Павел I отменил указ Петра I, а 5 апреля 1797 г. обнародовал Манифест о престолонаследии, тайно от Екатерины 11 составленный при ее жизни самим Павлом совместно с Марией Федоровной-старшей. Согласно манифесту вводился австрийский полусалический порядок престолонаследия: престол наследуется членами династии по нисходящей непрерывной мужской линии — в случае смерти монарха, имевшего сыновей и братьев, престол переходит к старшему из живущих сыновей или к старшему из потомков этого сына, но не к следующему по старшинству брату. Если монарх умер, не оставив сыновей или внуков по мужской линии, корона передавалась его следующему по старшинству брату и сыновьям этого брата и т. д. Женщины допускались к наследованию лишь при совершенном прекращении всех потомков мужского пола данной династии.

69

Штейнгель В. И. Автобиографические записки // Штейнгель В. И. Сочинения и письма. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1985.

70

Греч Н. И. Записки из моей жизни. М.: Книга, 1990.

71

Эдлинг P.C. Записки //Державный сфинкс / История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999.

72

Записки графа Ф. П. Толстого. М.: РГГУ, 2001.

73

Сахаров А. Н. Александр I. М.: Наука, 1998. Далее цитируется по этому изданию.

74

Щербатое М. М. Путешествие в землю Офирскую г-на С… шведского дворянина // Русская литературная утопия. Антология, 1986 г. М.: Изд-во МГУ, 1986.

75

Великий князь Николай Михайлович. Александр I. СПб., 1912.

76

Г. Ф. Паррот известен и как выдающийся альпинист — в 1829 г. он возглавлял первое в истории восхождение на вершину горы Арарат, к Ноеву ковчегу.

77

В литературе встречаются еще названия «Общество Елизаветы» или «Общество друзей Елизаветы Алексеевны».

78

Богданович П. Л. Аракчеев, граф и барон Российской империи (1769–1834). Буэнос-Айрес, 1956. К сожалению, этот интереснейший труд авторитетного русского историка, полковника и эмигранта Павла Николаевича Богдановича (1883–1973) по сей день не издан в нашей стране, мне удалось ознакомиться с книгой в частной библиотеке. Далее цитируется по указанному изданию.

79

14 декабря 1825 г. именно митрополит Серафим приезжал на Сенатскую площадь вразумлять бунтовщиков, но был обруган офицерами-заговорщиками и вынужден был бежать.

80

Да, это мой дорогой сын, мой Александр! (фр.)

81

Башилов Б. История русского масонства. М.: МПКП «Община», 1992.

82

Бердяев Н. А. Русская идея // Бердяев Н. А. Самопознание. Русская идея. М.: Эксмо, 2009.

83

См.: Башилов Б. История русского масонства. М.: МПКП «Община», 1992. В данном случае автор цитирует книгу М. Цейтлина «Декабристы».

84

Зайцев Б. Я. Жуковский // Зайцев Б. К. Собр. соч. в 11-ти томах. Т. 5. М.: Русская книга, 1999.

85

Великий князь Николай Михайлович. Императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I. В 3-х томах. Т. 3. СПб., 1909.

86

Башилов Б. История русского масонства. М.: МПКП «Община», 1992.

87

Эйдельман Н. Я. Лунин. М.: Молодая гвардия, 1970.

88

Восстание декабристов. Материалы и документы. В 11-ти томах. Т. 1. М.-Л., 1925.

89

См.: Васильева Л. Н. Жена и муза. Тайна Александра Пушкина. М.: Атлантида — XXI век, 2001. Книга подверглась жесткой критике как историков, так и литературоведов.

90

Предполагают, что знаменитая статуя в парке Царскосельского Екатерининского дворца «Молочница с разбитым кувшином», созданная скульптором П. П. Соколовым и воспетая A.C. Пушкиным, на самом деле является прижизненным памятником императрице Елизавете Алексеевне и олицетворяет ее скорбь по двум умершим в младенчестве дочерям.

91

Розен А. Е. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М.: Правда, 1988.

92

Екатерина Ивановна Малютина (1783–1869) — жена генерал-майора Петра Федоровича Малютина, родственника матери Рылеева и соседа Рылеевых по имению; Малютины оказывали всемерную помощь соседям после кончины их отца.

93

Михаил Петрович Малютин (ок. 1803 —?) — подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка; сын П. Ф. и Е. И. Малютиных. Был причастен к событиям 14 декабря 1825 г., агитировал солдат полка не присягать Николаю I. После суда над декабристами М. П. Малютин остался в армии, но до конца дней ему было запрещено жить в столицах.

94

Прасковья Васильевна Устинова — близкая подруга матери Рылеева, которая, умирая, велела Рылееву и его жене почитать Прасковью Васильевну за родную мать.

95

Непознанный мир веры. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2001.

96

Павел Васильевич Голенищев-Кутузов (1772–1843) — граф, участник заговора против Павла I в 1801 г. Был обер-полицмейстером Петербурга, причем ввел тогда в обиход усовершенствованный карцер — кутузку. В 1825–1830 гг. был военным губернатором Петербурга. Член Следственной комиссии по делу декабристов, организатор процедуры смертной казни их вождей. Именно Кутузов имел право прервать казнь, поскольку издревле существовал обычай, что если осужденный срывался с виселицы, то смертный приговор ему отменяли. Однако генерал-губернатор приказал: «Вешать снова!» Он был прав, поскольку сорвались настоящие, не заслуживавшие милости преступники.

97

Это слишком (фр.).

98

Гласис — пологая земляная насыпь впереди наружного рва крепости.

99

Павел Яковлевич Башуцкий (1771–1836) — комендант Петербурга с 1803 но 1833 г., чин генерал-адъютанта получил «за усердие и преданность» при подавлении восстания декабристов.

100

Казнь 14 июля 1825 года (со слов присутствовавшего по службе при казни). Полярная звезда, 1861, кн. VI.

101

Ныне эта часть проспекта называется ул. Воздвиженка

102

С 1993 г. ему возвращено старинное название Никитский бульвар.

103

Викторова К. П. Неизвестный, или Непризнанный Пушкин. СПб., 2000.

104

«Семиотический, основанный на учете звукового (словесного) и визуального (графическо-рисуночного) рядов содержания, как двух полноценных компонентов образной системы Пушкина» (Викторова К. Л. Указ. соч.).

105

Наиболее последовательными теоретиками и пропагандистами именно бытовой версии причин роковой дуэли A.C. Пушкина были П. Е. Щеголев и А. А. Ахматова (1889–1966). В. В. Кожинов написал но этому поводу: «…в 1960–1970-х годах часть пушкиноведов в значительной мере возвратилась к давнему и, казалось бы, полностью пересмотренному представлению о событиях 4 ноября 1836–27 января 1837 года. Д. Д. Благой считал (и не без оснований) инициатором этого возврата А. А. Ахматову, питавшую своего рода «ревность» к жене Пушкина, ревность, которую можно понять и даже принять — как состояние души Ахматовой-поэта, но которая едва ли уместна в исследовании истории пушкинской дуэли, а Анна Андреевна долго работала над сочинением «Гибель поэта». Благой писал тогда же об этом сочинении: «До крайних пределов осуждения и обвинения жены Пушкина дошла Анна Ахматова…» И поскольку главной «виновницей» гибели Поэта оказывалась его жена, вся история дуэли с неизбежностью превращалась в чисто семейно-бытовую драму» (см. Кожинов В. В. О тайне гибели Поэта//Журнал «Москва», 1999, № 6). Отметим также, что К. П. Викторова весьма отрицательно относилась к A.A. Ахматовой как к человеку и совпадение их точек зрения по столь сложному вопросу весьма симптоматично.

106

См.: Пушкин в воспоминаниях современников. М.: Захаров, 2005.

107

Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. Исследование и материалы. В 2-х книгах. М.: Книга, 1987. Многие фрагменты переписки и воспоминаний современников поэта даются по этому изданию.

108

Вадим Валерианович Кожинов (1930–2001) — выдающийся отечественный литературный критик, публицист, историк, философ; один из духовных вождей русского национального возрождения последних десятилетий коммунистического режима и жесткий объективный защитник интересов русского народа в эпоху ельцинизма.

109

См. Жуковский В А. Письмо к А. Х. Бенкендорфу от 25 февраля — 8 марта 1837 г. // Пушкин в воспоминаниях современников. В 2-х томах. Т.2. СПб.: Академический проект, 1998. В дальнейшем это письмо цитируется по указанному изданию.

110

См.: Статистический ежегодник России. 1913 г. Издание ЦСК МВД. СПб., 1914.

111

Александр Сергеевич был очень суеверным человеком. В частности, у поэта имелся выписанный из старого астрологического календаря список несчастливых для него дней: «Оных дней в януарии семь: 1,2,6,7,11,12,20; в февруарии три: 11,17,18; в березове четыре: 1,14,24,25; в травине три: 1,17,18; в маис три: 1,6,26; в иунии один: 17; в иулии два: 17,21; в серпене два: 20,21; в септемвере два: 10,18; в октобрии три: 2,6,8; в ноевембрии два: 6,8; в декемврии три: 6,11,18». 18 февраля оказалось днем несчастливым.

112

Трубецкой А. В. Рассказ об отношениях Пушкина к Дантесу // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Вып. 25/27. Пг.: Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Имп. акад. наук, 1916. Далее воспоминания Трубецкого цитируются по этому изданию.

113

Превосходная в высшей степени (фр.).

114

Писателю (фр.).

115

Корф М. Л. Записки. М.: Захаров, 2003.

116

Цветаева М. И. Проза. Мой Пушкин. Кишинев: Лумина, 1986.

117

Пушкиноведы предполагают, что Пушкин пишет о тяжелобольной дочери кн. Петра Андреевича Вяземского, умершей в 1835 г

118

Александра Осиповна Смирнова (ур. Россет) (1809–1882) — одна из любимых фрейлин сначала вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а после се кончины — императрицы Александры Федоровны; личная подруга (не любовница и не фаворитка) Николая I и великого князя Михаила Павловича. Хорошая знакомая А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, Н. В. Гоголя; известная мемуаристка.

119

Надежда Львовна Свистунова (ур. Соллогуб) (1815–1903) — графиня; флиртовала с A.C. Пушкиным, вызвав большую ревность у Натальи Николаевны.

120

Ахматова А. Л. Последняя сказка Пушкина // Ахматова А. А. Избранное. М.: Худож. лит., 1974. Далее произведения А. А. Ахматовой цитируются по указанному изданию.

121

Рейсер С. А. Три строки дневника Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1981 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин, комис. Л.: Наука. Лснингр. отд-ние, 1985. Далее материалы по камер-юнкерству Пушкина цитируются по указанному изданию.

122

Рейсер С. А. Три строки дневника Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1981 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин, комис. Л.: Наука. Лснингр. отд-ние, 1985. Далее материалы по камер-юнкерству Пушкина цитируются по указанному изданию.

123

В 1835 г. у Пушкиных родился сын Григорий (1835–1905), в 1836 г. — дочь Наталья (1836–1913). Необходимо отметить, что беременность и роды все более красили Наталью Николаевну, хотя ко времени гибели поэта при дворе уже стали поговаривать о том, что она теряет былую привлекательность.

124

Мария-Каролина Неаполитанская, герцогиня Беррийская (1798–1870) — дочь короля Обеих Сицилий, супруга второго сына французского короля Карла X Бурбона. Муж ее был убит заговорщиками в 1820 г., а через восемь месяцев после его гибели герцогиня родила сына Генриха, который и стал наследником престола. До революции 1830 г. герцогиня являлась неофициальной королевой Франции. В 1832 г. Мария-Каролина пыталась поднять восстание в провинции Вандее в поддержку прав ее сына на престол. Участие Дантеса в безнадежном Вандейском восстании на стороне герцогини характеризует его как человека недалекого, по смелого и верного долгу и чести. Это целиком опровергает многочисленные домыслы особо ретивых «обличителей» убийцы Пушкина относительно поведения Дантеса до и во время роковой дуэли.

125

Мать Дантеса, урожденная графиня Мария-Анна Гацфельдт (1784–1832), была племянницей губернатора Берлина времен оккупации Германии Наполеоном Бонапартом; ее сестра была замужем за графом Нессельроде-Эресгофсном, родственником Карла Нессельроде; тетка ее, сестра бабки и внучатая бабка Дантеса, была супругой сенатора А. С. Мусина-Пушкина.

126

Фрейд 3. Леонардо да Винчи. Воспоминание детства // Фрейд 3. Психоанализ и культура. Леонардо да Винчи. СПб.: Алетейя, 1997.

127

Щеголев П. Л. История последней дуэли Пушкина (4 ноября 1836–27 января 1837 г.) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Имп. акад. наук. Вып. 25/27. Пг., 1916.

128

Герштейн Э. Т. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

129

Николай Михайлович Смирнов (1807–1870) — дипломат, камергер, впоследствии калужский и петербургский губернатор. Друг А. С. Пушкина с 1829 г. Много рассказал о поэте в опубликованных воспоминаниях «Из памятных записок».

130

Трехбунчужный паша (фр.) Не отсюда ли пошла позднейшая сплетня о том, что сестры Гончаровы составляли гарем Пушкина?

131

Павел Воинович Нащокин (1801–1854) — самый близкий друг поэта последних лет его жизни. По устной истории, рассказанной Нащокиным, Александр Сергеевич создал повесть «Дубровский».

132

Павел Петрович Вяземский (1820–1888) — князь, писатель, сын поэта Петра Андреевича Вяземского; его родители были близкими друзьями A.C. Пушкина.

133

Сергей Александрович Соболевский (1803–1870) — друг Пушкина, выдающийся библиофил и библиограф.

134

Согласно древнегреческой мифологии царь Мидас, чтобы избавиться от смертельного для него дара прикосновением превращать все предметы в золото, искупался в реке Пактол, после чего она стала самой золотоносной рекой в мире.

135

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. М.: Московский рабочий, 1984.

136

Не следует заблуждаться: в данном случае в слово «глупее» я вкладываю смысл «дурашливый», «кривляющийся» юнец. В жизни Дантес, по многочисленным свидетельствам, был человеком веселым, остроумным и в целом обладал глубоким аналитическим умом. Иное дело, что ум его полностью проявился с возрастом, когда он окончательно встал на путь политической карьеры.

137

Отдельно необходимо отмстить, что в цитируемом здесь ниже письме В. А. Жуковского А. Х. Бенкендорфу поэт обвиняет последнего в том, что именно он от имени властей запрещал A.C. Пушкину переехать на постоянное жительство в имение, мотивируя отказ обязанностями придворной службы Александра Сергеевича. В доказательство Жуковский сослался на прочитанные им письма от Бенкендорфа — Пушкину.

138

Андроников И. Л. Избранные произведения в 2-х томах. Т. 1. М.: Худож. лит., 1975. Далее материалы из книги И. Л. Андроникова цитируются по указанному изданию. Информация для размышления: Николай I, прочитав указанную статью Булгарина, написал Бенкендорфу: «Я забыл Вам сказать, любезный Друг, что в сегодняшнем нумере «Пчелы» находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; поэтому предлагаю Вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения и, если возможно, запретить журнал!» Бенкендорф защитил своего любимца — журнал не закрыли.

139

По подсчетам пушкиноведов, за всю жизнь поэт имел 30 вызовов на дуэль, 4 из которых приходятся на 1836 г., а последний — на 1837 г.

140

Федор Иванович Толстой-Американец (1782–1846) распускал слухи, будто перед южной ссылкой поэта выпороли в Тайной канцелярии. В 1827 г. друзьям удалось примирить противников, а затем они сдружились до такой силы, что в 1830 г. именно Толстой-Американец добился от отрицательно настроенных родителей Гончаровых согласия на брак их дочери Натальи с Пушкиным.

141

С. С. Уваров был женат на двоюродной сестре и единственной наследнице известного богача графа Д. Н. Шереметева. Когда последний в 1835 г. тяжело заболел, Уваров поспешил опечатать его имущество собственной печатью. Но Шереметев неожиданно поправился. Вышел громкий скандал.

142

Факт, что пасквиль был послан исключительно друзьям поэта, а не его злейшим врагам, которые могли бы раздуть из него развлечение для всего Петербурга, позволил ряду исследователей выдвинуть версию, будто анонимка была сочинена самим поэтом с тем, чтобы в дальнейшем оправдать свой вызов Дантесу на дуэль. Предполагается, что с осени 1836 г. Пушкин обдумывал план убийства соперника, а француз дружил преимущественно с теми же людьми, что и Пушкин.

143

Дмитрий Львович Нарышкин (1764–1838) — обер-егермейстер двора (таков был высший придворный чин в Российской империи); более известен тем, что его супруга Мария Антоновна Нарышкина (ур. Святополк-Четвертинская) (1779–1854) пятнадцать лет была фавориткой Александра I и родила от него четырех дочерей и сына. Всех детей Нарышкин признал своими.

144

Коадъютер (правильно: коадъютор) — титулярный епископ, то есть имеющий сан епископа, но без епархии; когда епископ, возглавляющий епархию, впадает в физическую или духовную дряхлость, ему дается помощник — коадъютер.

145

Иосиф Михайлович Борх (1807–1881) — граф, состоял в чине актуариуса (чиновник VIII класса). Он был женат на троюродной тетке Натальи Пушкиной — Любови Викентьевне Борх (1812–1848), славившейся легкомысленным и даже непристойным поведением в обществе. Красавицы Борх и Пушкина одновременно появились в свете в 1832 г., обе приглянулись Николаю I, причем их мужья почти одновременно стали камер-юнкерами, только Пушкину шел тогда 35-й год, а Борху — 25-й; впрочем, причины их назначения, по мнению ряда современных исследователей, были разные. P. S. По дороге на роковую дуэль А. С. Пушкин и К. К. Данзас встретили карету четверней, в которой ехали граф И. М. Борх с женой. Увидев их, Пушкин сказал Данзасу: — Вот две образцовые семьи. — И заметя, что Данзас не уловил шутку, он прибавил: — Ведь жена живет с кучером, а муж — с форейтором». Это был каламбур: под «кучером» поэт подразумевал Николая I, пол «форейтором» — министра народного просвещения и президента АН С. С. Уварова, известного гомосексуалиста. Ряд биографов поэта полагает, что изначально поверивший в пушкинскую версию о том, что пасквиль написан Геккереном-старшим, Николай I, прочитав эти гнусности уже после гибели поэта, возненавидел барона и сделал все, чтобы опорочить его во всей Европе.

146

Шарль Морис Талейран-Перигор, герцог Бспевснтский (1754–1838) — прославленный французский дипломат эпохи Великой французской революции, Наполеона I и Реставрации; считается одним из основоположников современной дипломатии; его имя стало синонимом хитрости, дипломатической ловкости и беспринципности. Именно Талсйран, мудро сыграв на противоречиях в станс союзников, сумел отстоять интересы Франции в ходе Венского конгресса (1814–1815), завершившего эпоху Наполеоновских войн.

147

Клемент Венцель Лотар фон Меттерних (1773–1859) — выдающийся австрийский политический деятель и талантливый дипломат. Его дипломатическая деятельность характеризуется как глубоко эгоистичная, но в сочетании с выдержкой, вежливостью и вкрадчивостью обращения. С1809 г. Меттеринх 38 лет был бессменным министром иностранных дел Австрии. После изгнания Геккерена из России барон вскоре стал послом Нидерландов в Австрии, при Меттсрнихе, и пробыл в этой должности 30 лет, став свидетелем отставки и кончины своего учителя.

148

В развитие гипотезы Л. П. Гроссмана нидерландский славист Франс Суассо предположил и попытался доказать на косвенных данных, что этим ребенком стала старшая дочь Дантесов-Геккеренов — Матильда-Евгения (1837–1893), дата рождения которой — 19 октября 1837 г. — была якобы сфальсифицирована при церковной регистрации.

149

Ссылаются обычно на дневник внучки М. И. Кутузова, графини Дарьи Федоровны Фиксльмон (ур. Тизенгаузен) (1804–1863). Часто цитируемая запись там была сделана 29 я и варя 1837 г., в день смерти поэта, и рассказывает историю дуэли по той схеме, которую нынче активно используют большинство пушкиноведов. Описание поведения женщины, перепуганной неожиданно возникшей постыдной ситуацией после сватовства Дантеса к Екатерине, трактуется как гипнотическое воздействие француза на Наталью Николаевну: «Не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала…» Дальнейшие строки дневника полностью опровергают выдумку о гипнозе. См.: Фикельмон Д. Ф. Из дневника // Пушкин в воспоминаниях современников. В 2-х томах. Т.2. СПб.: Академический проект, 1998.

150

Навязчивая, сверх ценная идея (фр.).

151

Фридкип В. Дорога на Черную речку // Наука и жизнь. № 2. 1999. Далее письма Дантеса цитируются по указанному изданию. Надо отметить, что эти письма служат одним из самых веских доказательств в версии о бисексуальности Дантеса и возможности его интимной связи с бароном.

152

Противники версии беременности старшей сестры Гончаровой доказывают свою точку зрения тем, что, во-первых, фрейлины императрицы обязаны были «блюсти себя», иначе их ждало суровое наказание; во-вторых, еще более суровое наказание, вплоть до ссылки на Кавказ, ожидало совратителя фрейлины, чему были уже примеры. Если бы Екатерина была беременна, то Дантес сам бы срочно стал добиваться ее руки.

153

Последующее многоточие означает несколько замаранных Дантесом слов, которые невозможно прочитать даже с помощью современной техники. Специалисты предполагают, что именно в этих словах и кроется тайна Натальи Николаевны и се дальнейшего поведения.

154

Максимилиан Лерхенфельд (1779–1843) — баварский посланник в России в 1833–1838 гг.

155

Косвенно это подтвердила В. Ф. Вяземская, через которую умиравший Пушкин передал свояченице некую памятную драгоценную цепочку. Реакция Александры Николаевны на дар умирающего возбудила в Вяземской соответствующие подозрения. А. П. Арапова привела более существенное свидетельство своей няни: «Раз как-то Александра Николаевна заметила пропажу шейного креста, которым она очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду, когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича, — это совпало с родами его жены, — нечаянно вытряхнул искомый предмет. Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторяла мне: «Как вы там ни объясняйте, это ваша воля, а по-моему — грешна была тетенька перед вашей мамснькойГ» A.B. Трубецкой вообще утверждал, что дуэль между Пушкиным и Дантесом произошла по причине ревности поэта, но не в отношении жены, а в отношении ее сестры Александры. A.A. Ахматова доказывала, что сплетня о любовных отношениях Пушкина и Александры Гончаровой была запущена в общество Геккерснами с целью стравить Пушкина с братьями сестер Гончаровых.

156

Петраков Н. Я. Последняя игра Александра Пушкина. М.: Экономика, 2003.

157

См. Франк С. М. Пушкин как политический мыслитель / С предисловием и дополнениями П. Струве. Белград, 1937.

158

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. М.: Московский рабочий, 1984.

159

Филипп Иванович Бруннов (1797–1875) — барон, затем граф; из курляндских дворян; на дипломатической службе с 1818 г. Часто пытаются представить его одним из основных виновников поражения в Крымской войне, однако документы и свидетельства современников опровергают эту клевету.

160

Нева. 1976. № 12.

161

Витале Серена. Пуговица Пушкина. Калининград: Янтарный сказ, 2001.

162

Сон юности. Записки дочери Николая I великой княжны Ольги Николаевны, королевы Вюртембергской. Париж, 1963.

163

Пушкин A.C. Полн. собр. соч. в 10-ти томах. Т. 10. Письма. Л.: Наука, 1979.

164

Григорий Александрович Строганов (1770–1857) — двоюродный дядя Натальи Гончаровой; он и его супруга Юлия Павловна (1782–1864) были посажеными родителями невесты на свадьбе Пушкина. Впоследствии поэт любил бывать в доме Строгановых и беседовать с графом. Однако именно Григорий Александрович объявил Геккерену, что его сын обязан вызвать поэта на дуэль! После ранения Пушкина супруги Строгановы неотлучно находились в квартире умиравшего. Именно Г. А. Строганов взял на себя расходы по похоронам и возглавил опеку над детьми и имуществом поэта, что честно исправлял вплоть до 1846 г. Все это вместе взятое говорит о том, что Строганов, человек чести, счел единственным виновником дуэли именно Пушкина, но искренно сочувствовал вдове. Супруги Строгановы относились к числу тех немногих, кто после кончины поэта наравне с И. Г. Полетикой продолжали общаться с Гсккереиами вплоть до их отъезда, в связи с чем особо непримиримые «страдальцы» по Пушкину объявляют их участниками светского заговора против Александра Сергеевича. Памятник на могиле поэта в Святогорском монастыре был изготовлен по заказу Г. А. Строганова.

165

См.: Сафронов В. Поединок или убийство / Нева. № 2.1963.

166

Николай Федорович Арендт (1785–1859) — знаменитый хирург (в XIX в. хирургов называли «операторы»), с 1829 г. лейб-медик Николая I. Одновременно был видным масоном, основал в Петербурге ложу «Святого Георгия Победоносца». В 1834 г. по инициативе Арендта была учреждена первая в России больница для детей.

167

А. И. Тургенев сопровождал гроб поэта по просьбе Николая I. Отметим, что в 1811 г. стараниями именно А. И. Тургенева маленький Саша Пушкин был определен в Царскосельский лицей.

168

Нынче распространяется ничем не обоснованная сплетня, будто восхищенные героическим поведением Дантеса-Геккерена в России Дюма-отец и Огюст Маке дали главному герою написанного в 1844–1845 гг романа «Граф Монте-Кристо» имя Эдмон Дантес.

169

Маркс К. Гражданская война во Франции / Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. П. М.: Государственное издательство политической литературы, 1960.

170

Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М.: Книга, 1990.

171

Подождите, у меня хватит силы на выстрел! (фр.)

172

Соловьев B.C. Судьба Пушкина // Соловьев B.C. Литературная критика. М.: Современник, 1990.

173

Хомяков A.C. Поли. собр. соч. в 8-ми томах. Т. VIII. Письма. М., 1900.

174

Щербатов А. Л. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. В 7-ми томах. Т. V. Кн. 6. СПб.: Альфарст, 2010.

175

Недавно мне довелось прочитать о том, как вся Россия боготворила Лермонтова при жизни, зачитываясь его «Демоном». Автор книги (!) даже не удосужился выяснить, что хотя поэма и была написана в 1839 г., но в рукописях была известна весьма узкому аристократическому кругу, а впервые ее опубликовали только после гибели поэта в 1842 г. заботами В. Г. Белинского. Такая же история и у многих других шедевров поэта.

176

Возможно, были и иные причины столь отрицательного отношения императора к поэту, возможно, они носили политический характер, но документального подтверждения эта версия не имеет, хотя откровенная злоба Николая I к Лермонтову может вызывать только удивление — чисто литературное творчество писателя такое поведение умного, сильного волей монарха спровоцировать не могло.

177

Мошин А. Л. Новое о великих писателях: Мелкие штрихи для больших портретов. СПб., 1908.

178

Отец Лермонтова, не знавший своей генеалогии, производил свой род то от испанского герцога Франсиско Лерма (1552–1625), то от шотландца Томаса Лермонта. Уже после гибели поэта в Англии были обнаружены документы, подтвердившие шотландское происхождение рода Лермонтовых.

179

Сушкова Е. Л. Записки. М.: Захаров, 2004.

180

Прозвище Монго Столыпину дал Лермонтов, что оно означает — неизвестно.

181

Васильчиков Л. И. Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

182

Супруг Марии Алексеевны штабс-ротмистр лейб-гвардии гусарского полка князь А. М. Щербатов (1810–1838) был однополчанином М. Ю. Лермонтова; он умер 9 марта 1838 г., а уже в первой половине 1839 г. у поэта начался роман с вдовой. По скудным данным из записей современников лермонтоведы делают вывод, что чувства с обеих сторон были серьезные. Помимо «Молитвы» Михаил Юрьевич посвятил возлюбленной небольшое, но довольно симпатичное лирическое стихотворение «<М. А. Щербатовой>» и знаменитое «На светские цепи, на блеск утомительный бала…». Эта любовь и дуэль Лермонтова с Барантом стали причиной большой трагедии в судьбе Марии Алексеевны — ей пришлось скрыться из города и оставить годовалого сына. Мальчик заболел и умер в разгар дуэльного скандала, а мать даже не решилась приехать па его погребение.

183

Галкин А. Б. Военная судьба М. Ю. Лермонтова // Армейский сборник. Октябрь 2008.

184

Сказано было, конечно, о веке XIX, в конце второго тысячелетия положение вещей развернулось ровно на 180 градусов не в пользу россиян.

185

A.A. Столыпин (Монго) является также двоюродным дядей столь превозносимого ныне в буржуазно-демократических кругах страны П. А. Столыпина, премьер-министра России в 1906–1911 гг.

186

Современник писал о Кикине: «…богатый, разоряющийся, малочиновный, а потому и чванный и древностью своего рода и значением своего брата… Торопливый во всем, бесцеремонный, неудовлетворенный в своем честолюбии… напыщенный важностью… Никогда и нигде не служивший и имевший в 50 с лишним лет ничтожный чин коллежского асессора…» Алексей Андреевич полагал себя поэтом.

187

В отношении данного стихотворения целый ряд литературоведов сомневается в авторстве Лермонтова, предполагает, что оно изначально приписывалось поэту намеренно и во вред ему. Подругой версии, в 1873 г. журналист Петр Иванович Бартенев сочинил литературную мистификацию на стихотворение A.C. Пушкина «Прощай, свободная стихия…» и приписал ее М. Ю. Лермонтову.

188

Ксаверий Владиславович Браницкий-Корчак (1814–1879) — граф, поручик лейб-гвардии гусарского полка; в дальнейшем видный польский эмигрант, всей душой ненавидевший Николая I. Участник «кружка шестнадцати».

189

«Славянские нации. Письма преподобному князю Гагарину (иезуиту)».

190

Юрий Федорович Самарин(1819–1876) — русский публицист и философ; ярчайший представитель движения славянофилов.

191

Иван Сергеевич Гагарин (1814–1882) — камер-юнкер, сотрудник Министерства иностранных дел; сторонник славянофилов. Великосветский шалопай. Впоследствии перешел в католичество и вступил в орден иезуитов. «В 1863 г. некто Аммосов выпустил книжку под заглавием «Последние дни жизни А. С. Пушкина со слов К. К. Данзаса». В ней утверждалось… будто бы И. С., будучи уже за границей, признался, что подметные письма, подосланные Пушкину и причинившие его дуэль, «были писаны у него и на его бумаге, но не им, а князем Петром Владимировичем Долгоруковым». Таким образом И. С. выставлялся соучастником этого гнусного дела, да к тому же жалким предателем». Тщательные и многолетние исследования пушкиноведов опровергли эту выдумку.

192

Герштейн Э. Г. Лермонтов и «кружок шестнадцати» // Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. Исследования и материалы. Сборник первый. М.: ОГИЗ; Гос. изд-во худож. лит., 1941.

193

Петр Александрович Валуев (1815–1890) — граф; зять поэта князя П. А. Вяземского. Хороший знакомый A.C. Пушкина, приятель М. Ю. Лермонтова. Карьеру начал под руководством М. М. Сперанского. В дальнейшем последовательно служил курляндским губернатором, министром государственного имущества, министром внутренних дел. Под руководством Валуева была разработана земская реформа 1864 г. По его инициативе в 1870 г. в России была введена всеобщая воинская повинность. С 1877 г. Валуев стал председателем Кабинета министров. 4 октября 1881 г., уличенный в крупных хищениях, вышел в отставку и отошел от государственной деятельности.

194

Сергей Васильевич Долгорукий (1820–1853) — князь; в 1840 г. по делам службы выехал на Кавказ, возможно одновременно с Лермонтовым.

195

Андрей Павлович Шувалов (1816–1876) — граф; приятель Лермонтова, служил с ним в одних частях. Современники предполагали, что в образе Печорина («Герой нашего времени») писатель воплотил некоторые черты характера Шувалова, и находили даже портретное сходство с ним. В 1860-х гг. был выслан из России за участие в дворянской оппозиции.

196

Викторов Н. Кружок шестнадцати // Исторический вестник, 1895. № 10. Под псевдонимом Н. Викторов выступал журналист Василий Львович Бурцев (1862–1936).

197

Товарищ юности П. П. Шувалова князь Михаил Борисович Лобанов-Ростовский (1819–1858), в частности, вспоминал о друге: «Единственным недостатком его богатой натуры было полное отсутствие духа инициативы, у него было много упорства в отстаивании своих мыслей и убеждений, но это нисколько не распространялось на ежедневную жизнь, которой он предоставлял течь по воле друзей, не придавая ей значения…»

198

H.A. Жерве в 1841 г. умер от боевых ран; А. Н. Долгорукий в 1842 г. погиб на дуэли; Д. П. Фредерикса в 1844 г. настигла пуля дагестанских горцев.

199

В светских кругах «шайкой Геккерена» называли, в частности, П. А. Валуева, И. С. Гагарина, П. В. Долгорукова, Столыпиных (в частности, брата Столыпина-Монго — Николая Столыпина), Трубецких, Шуваловых.

200

Елизавета Ивановна Яковкина (1889–1982) — видный исследователь жизни и творчества М. Ю. Лермонтова, директор музея «Домик М. Ю. Лермонтова» в Пятигорске с 1937 по 1951 г.

201

Яковкина Е. И. Последний приют поэта: Домик М. Ю. Лермонтова. Ставрополь: Кн. изд-во, 1970. Далее цитируется по этому изданию.

202

Белинский В. Г. Поли. собр. соч. в 13-ти томах. Т. XT. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

203

Тенгинский полк был учрежден в 1700 г. С 1819 г. он был дислоцирован на Кавказе и стал одним из основных воинских формирований, которое вынесло на себе все тяготы Кавказской войны вплоть до разгрома Шамиля в 1859 г.

204

Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

205

См.: Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

206

Алексей Федорович Орлов (1787–1862) — российский государственный деятель; герой наполеоновских войн. Был близок к императорам Александру I и Николаю I. Графское достоинство получил за выдающуюся роль в подавлении восстания декабристов на Сенатской площади. В 1844 г. после Бенкендорфа стал вторым в истории шефом корпуса жандармов. Всю жизнь Орлов был самым близким другом Николая I, который, умирая, поручил его заботам императора Александра II. Именно Орлов подписал от имени России Парижский мирный договор, завершивший Крымскую войну.

207

С полным текстом письма Николая I можно познакомиться в моей книге «100 великих литературных героев». М.: Вече, 2009.

208

Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

209

Мария Павловна (1786–1859) — дочь Павла I и Марии Федоровны-старшей, супруга великого герцога Карла Фридриха Саксен-Веймар-Эйзенахского; знаменитая меценатка и покровительница Гете в последние годы его жизни.

210

Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

211

Ракович Д. В. Тенгинский полк на Кавказе. Тифлис, 1900.

212

Ростопчина Е. П. Из письма к Александру Дюма, 27 августа — 10 сентября 1858 г. // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

213

Ныне печально известный город Буйнакск. С1834 г. укрепление Темир-Хан-Шуры было назначено местопребыванием командующего войсками в Северном Дагестане.

214

Магденко П. Л. Воспоминания о Лермонтове // М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989. (Обратите внимание: некоторые особо рьяные поклонники поэта категорически отрицают факт такого события, считают его клеветой завистников. — В. Е.)

215

Лев Сергеевич Пушкин (1805–1852) — младший брат поэта, приятель М. Ю. Лермонтова. Участник походов Чеченского отряда в 1840 г. Накануне гибели М. Ю. Лермонтова был произведен в майоры.

216

Взапуски (фр.).

217

Горец с большим кинжалом (фр.).

218

Это ничего; завтра мы будем добрыми друзьями (фр.).

219

Щеголев П. Е. Лермонтов. Воспоминания, письма, дневники. М.: Аграф, 1999.

220

Уже в XX в. на странице книги лермонтовского времени ученые обнаружили анонимную, написанную от руки печатными буквами, глумливую эпиграмму на Лермонтова. Отнесли ее ориентировочно к 1841 г. Рядом с эпиграммой рукою Лермонтова карандашом написаны два слова: «Подлец Мартышка!»

221

В замужестве де ла Турдонне.

222

См.: Лермонтовская энциклопедия. АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). М.: Сов. энцикл., 1981.

223

Юлия Соломоновна Мартынова (в замужестве Гагарина) (1821 —?).

224

См.: Мартьянов П. К. Последние дни жизни М. Ю. Лермонтова. М.: Гелиос АРВ, 2008.

225

Висковатый П. Л. Михаил Юрьевич Лермонтов. М.: Захаров, 2004. Далее цитируется по этому изданию.

226

Герштейн Э. Т. Отклики современников на смерть Лермонтова. По неопубликованным материалам архивов Елагиных, Булгаковых, Каткова и Самариных // М. Ю. Лермонтов: Статьи и материалы. М.: Гос. соц. — эконом. изд-во «Соцэкгиз», 1939.

227

Галкин А. Б. Военная судьба М. Ю. Лермонтова // Армейский сборник, Октябрь 2008.

228

Перцев П. П. Лермонтов — торжественный венок. Слово о поэте. М.: Прогресс, 1999.

229

Яковкина Е. И. Последний приют поэта: Домик М. Ю. Лермонтова. Ставрополь: Кн. изд-во, 1970.

230

Давидов М. И. Выстрел у подножия Машука (о смертельном ранении М. Ю. Лермонтова) // Врачебное сословие. № 2.2006. Далее цитируется по этому изданию.

231

Геморрагия — истечение крови из сосудов при нарушении целостности, проницаемости их стенок.

232

ОЦК — объем циркулирующей крови.

233

Христофор Дмитриевич Саникидзе (1825 — после 1891) — слуга Лермонтова в Пятигорске в 1841 г.

234

Шиловцев С. Л. Вопросы хирургии войны. Горький, 1946.

235

Снайперы в Российской армии впервые появились в начале войны против Шамиля.

236

Антон Карлович Зельмиц (? — 1849) — участник войны 1812 г., полковник, адъютант командующего Кавказской линией. Летом 1841 г. с семьей снимал флигель в доме Верзилиных. Именно Зельмиц отдал первые распоряжения по организации погребения Лермонтова.

237

Висковатый П. Л. Михаил Юрьевич Лермонтов. М.: Захаров, 2004.

238

Мы не имеем права упускать еще одну версию дуэли, бытовавшую среди современников. Наиболее внятно ее изложил уже цитировавшийся здесь П. И. Арнольди: «Я полагаю, что вся молодежь, с которою Лермонтов водился, присутствовала скрытно на дуэли, полагая, что она кончится шуткой и что Мартынов, не пользовавшийся репутацией храброго, струсит и противники помирятся… Не присутствие ли этого общества, собравшегося посмеяться над Мартыновым, о чем он мог узнать стороной, заставило его мужаться и крепиться и навести дуло пистолета на Лермонтова?» Другими словами, из кустов за дуэлянтами могли следить несколько десятков любопытных глаз! Публика развлекалась в предвкушении позора Мартынова!!! А когда свершилась трагедия, все разбежались от греха подальше и молчали.

239

В 7 часов вечера того дня в «казенном саду» князь Голицын намеревался устроить для местной публики большой праздник. Готовились к нему не одну неделю. Но разразившаяся гроза сорвала веселье. Собравшиеся на гулянья девицы Верзилины огорчились, и было решено собрать обычное общество у них дома, выпить шампанского и повеселиться.

240

Ангелий Георгиевич Сидери — плац-адъютант при пятигорском комендантском управлении.

241

Лорер Н. М. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов. М.: Правда, 1988.

242

Иван (Иоганн) Егорович Барклай-де-Толли (1811–1879) — внучатый племянник генерал-фельдмаршала М. Б. Барклая-де-Толли; обучался медицине в Московском и Дерптском университетах. Служил лекарем в Минском пехотном, Ставропольском егерском и в 135-м пехотном Керчь-Таманском полках, ординатором в Пятигорском и Одесском военных госпиталях. Именно он являлся лечащим (курсовым) врачом М. Ю. Лермонтова во время лечения поэта серными источниками в Пятигорске в 1841 г.

243

Скабичевский A.M. М. Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность. Биографический очерк. СПб.: Изд-во Павлснкова, 1912.

244

Сергей Дмитриевич Безобразов (1801–1879) — командир Нижегородского драгунского полка; находился в опале у Николая I.

245

Александр Францевич Тиран (1815–1865) — ротмистр лейб-гвардии гусарского полка, знакомый Михаила Юрьевича по Школе юнкеров; поскольку часто был объектом насмешек Лермонтова, всю жизнь относился к нему весьма отрицательно.

246

Александр Иванович Арнольди (1817–1898) — корнет лейб-гвардии Гродненского полка; сослуживец Лермонтова.

247

Мартынов П. К. Дела и люди века. В 2-х томах. Т.2. СПб., 1893.

248

Мария Васильевна Воронцова (ур. Трубецкая) (1819–1895) — светлейшая княгиня, фрейлина Александры Федоровны; вторым браком супруга и наследница С. М. Воронцова, сына великого устроителя Новороссии и Крыма.

249

Алексей Григорьевич Столыпин (1805–1847) — первый муж М. В. Воронцовой, полковник лейб-гвардии гусарского полка.

250

Герштейн Э. Т. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

251

Андроников И. Л. Рассказы литературоведа // Избранные произведения в 2-х томах. Т. 1. М.: Худож. лит., 1975.

252

Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. Воспоминания. 1820–1870. В 2-х томах. Т. 2. М.—Л.: Academia, 1930.

253

Смирнова-Россет А. О. Автобиографические записки // Ф. И. Тютчев / Лит. наследство; Т. 97, кн. II. М.: Наука, 1989.

254

Жуков Д. А. Алексей Константинович Толстой. М.: Молодая гвардия, 1982.

255

Василий Алексеевич Перовский (1794–1857) — граф, генерал-адъютант Николая I. Герой войны 1812 г. С 1833 по 1842 г. и с 1851 по 1856 г. был генерал-губернатором Оренбургского края, и эти годы в истории региона называют «временем Перовского», или «золотыми веком Оренбургского края». Не имея детей, он до конца своих дней опекал Алексея Константиновича и, умирая, оставил ему все свое большое состояние.

Лев Алексеевич Перовский (1792–1856) — герой войны 1812 г.; сенатор, с 1841 г. министр внутренних дел Российской империи; с 1852 г. — министр уделов и управляющий Кабинетом Его Величества. Генерал-адъютант Александра II. После кончины Алексея Алексеевича Перовского именно Лев Алексеевич принял на себя главную о пеку над Алексеем Константиновичем и, невзирая на возраст опекаемого, не оставлял его до своей кончины, принуждая заниматься государственной службой и запрещая жениться на женщине «недостойного поведения». После смерти этого дяди Толстой тоже получил солидное наследство.

256

Карл Карлович Мердер (1788–1834) — генерал-адъютант, знаменитый педагог, главный воспитатель цесаревича Александра Николаевича; участник всех детских игр наследника, а следовательно, и Алеши Толстого.

257

Мещерский А. В. Из моей старины. Воспоминания. М., 1901.

258

Флигель-адъютант — почетное звание офицеров, состоявших в свите императора.

259

Андрей Петрович Бахметев (1853–1872) — любимец А. К. Толстого. Умер в девятнадцать лет от чахотки и похоронен на погосте Красного Рога. Для Алексея Константиновича это был тяжелейший удар, в молодом человеке он видел своего единственного наследника.

260

Горленко В. П. Южнорусские очерки и портреты. Киев, 1898.

261

Жан Франсуа Филипп дю Лис (? — 1836) — последний из родственников Жанны д’Арк. Умер бездетным. Именно дю Лису посвящена статья А. С. Пушкина. Отец Жана Франсуа — имя его неизвестно — прочитав в 1767 г. «Орлеанскую девственницу», вызвал Вольтера на дуэль. Перепуганный философ ответил, что к данному произведению никакого отношения не имеет, а имя его в заглавии использовал какой-то негодяй.

262

Барон д’Ольбах, он же Поль Анри Тири Гольбах (1723–1789) — французский философ немецкого происхождения, писатель, энциклопедист, просветитель, иностранный почетный член Петербургской академии наук.

М-те Joffrin, она же Мария Терезия Жофрен (1699–1777) — хозяйка знаменитого литературного салона, куда в течение 25 лет собирались все талантливейшие интеллигенты Парижа, в том числе Монтескье, д’Аламбер, Гольбах, Дидро, Гиббон.

Этьен де Виньоль, по прозвищу Ла Гир (Гневный) (1390–1440) — выдающийся французский полководец времен Столетней войны; соратник Жанны д’Арк, пытался освободить ее из английского плена.

Латримуль, он же Жорж Ла Тремуйль (1385–1445) — фаворит французского короля Карла VII, один из противников Жанны д’Арк.

263

Пушкин A.C. Собр. соч. в 10-ти томах. Т. 9. М.: Худож. лит., 1962.

264

Святополк-Mиpcкий Д. П. История русской литературы с древнейших времен до 1925 г. Новосибирск: Изд-во «Свиньин и сыновья», 2006.

265

С В. М. Гаршина же по совету П. М. Третьякова первоначально писал И. Е. Репин и вернувшегося с каторги героя картины «Не ждали», но впоследствии переписал лицо, оставив только фигуру, — достаточно сравнить эту картину с репинским портретом писателя.

266

См.: Филимонова Л. Ф. Истоки душевной трагедии Гаршина//В сб. «Звенья». Т. 9. М.: Гос. лит. музей, 1950.

267

В литературе иногда можно встретить фамилию Завадовский, но это неточность.

268

Михаил Георгиевич согласился признать мальчика своим сыном и дал ему свои фамилию и отчество.

269

Так называлась в XIX в. Карелия.

270

Гаршин A.B., Замкова В. П., Терещенко В. Т. Новое слово о Всеволоде Гаршине. Артемовск (Донецкая обл.), 1996.

271

Подробнее об этом см. в моей книге «100 великих литературных героев». М.: Вече, 2009. — (В. Е.).

272

Воспоминания В. П. Соколова. Журнал «Исторический вестник», 1916, кн. IV.

273

Не смешивать с революционной организацией «Земля и Воля» 1860-х гг., распущенной в 1864 г. Левое крыло возрожденной «Земли и Воли» в 1879 г. выделилось в «Народную волю» и 1 марта 1881 г. осуществило успешное покушение на Александра II.

274

Велел за Виктором Михайловичем покончил с собой дядя писателя, брат матери Дмитрий Степанович Акимов (1832–1879); в разное время убили себя четверо двоюродных братьев Гаршина — Федор, Митрофан, Сергей и Дмитрий; наконец, в 1895 г. застрелился второй старший брат писателя — Георгий Михайлович Гаршин. Продолжались самоубийства и в последующих поколениях этого рода.

275

Беляев Н. З. Гаршин. М.: Молодая гвардия, 1938.

276

Златовратский Н. Н. Тургенев, Салтыков и Гаршин // Сб. «Братская помощь пострадавшим в Турции армянам». М., 1897.

277

В современном литературоведении рассматривается версия, согласно которой письмо это Лорис-Меликов получил прежде прихода Гаршина, заинтересовался автором и принял его в неурочный час. Во время встречи произошел длительный спор, закончившийся безрезультатно. Однако дальнейшие события делают данную версию более чем сомнительной.

278

Такой ход событий не соответствует воспоминаниям H.H. Златовратского, но именно так излагают их большинство советских исследователей жизни Гаршина.

279

Лошадь писатель «умыкнул» у местного помещика. — В. Е.

280

Беляев Н. З. Гаршин. М.: Молодая гвардия, 1938.

281

Клод Бернар (1813–1878) — выдающийся французский медик, основоположник эндокринологии; создатель теории гомеостаза — саморегулиряции. Автор знаменитой медицинской формулы: «Постоянство внутренней среды — залог свободной и независимой жизни».

282

Беляев Н. З. Гаршин. М.: Молодая гвардия, 1938.

283

Беляев Н. З. Гаршин. М.: Молодая гвардия, 1938.

284

Гаршина Н. М. Последний год жизни В. М. Гаршина // В сб. «Встречи с прошлым». М.: Советская Россия, 1985.

285

Репин И. Е. Далекое близкое. М.: Изд-во Академии художеств СССР, 1964.

286

Анатолий Иванович Леман (1859–1913) — русский писатель, редактор многих журналов и газет; прославился также как скрипичный мастер и практик и теоретик игры в бильярд.

287

Ясинский И. И. Всеволод Гаршин. Опыт характеристики // Гаршин В. М. Поли. собр. соч. Т. 1. Ч. 3. СПб., 1910.

288

Александр Яковлевич Герд (1841–1888) — выдающийся российский педагог, по отцу англичанин. Организатор и руководитель первой исправительной колонии для несовершеннолетних преступников в России. С 1878 г. до последнего дня своей жизни состоял преподавателем детей наследника цесаревича, то есть будущего императора Александра III, великих князей Николая, Георгия и Михаила Александровичей и великой княжны Ксении Александровны. Дальний родственник Н. М. Гаршиной и близкий друг В. М. Гаршина. Смерть писателя оказалась для Герда столь тяжким ударом, что он не смог оправиться и умер в декабре 1888 г.

289

Евгений Васильевич Павлов (1845–1916) — лейб-хирург, известный военный врач; с 1883 г. был главным врачом Александровской общины сестер милосердия Красного Креста.

290

Владимир Михайлович Латкин — горный инженер, институтский приятель В. М. Гаршина, родственник Н. М. Гаршиной.

291

Лесков Н. С. Собр. соч. в 11-ти томах. Т. 11. М.: ГИХЛ, 1957.

292

Успенский Г. И. Собр. соч. в 9-ти томах. Т. 9. М.: ГИХЛ, 1957.

293

Беляев Н. З. Гаршин. М.: Молодая гвардия, 1938.

Content

Виктор Еремин
Тайны смерти русских писателей

От Автора

Глава 1 Михаил Сушков, или История недоросля, возомнившего себя Вольтером (1775–1792)

Глава 2 Александр Радищев, Или Паж императрицы (1746–1802)

Глава 3 Кондратий Рылеев, Или Казнить нельзя помиловать (1795–1826)

Глава 4 Александр Пушкин, или Погиб поэт

Глава 5 Михаил Лермонтов, Или Тайна «шестнадцати»

Глава 6 Алексей Толстой, Или О, счастливчик! (1817–1875)

Глава 7 Всеволод Гаршин, или История о самолюбивых лягушках, Сгубивших соловья-человеколюба (1855–1888)

Примечания