Коллин Хувер

Безнадежность

Вэнсу

Иные отцы просто дают жизнь. Иные — показывают, как её прожить. Спасибо за то, что ты показал мне, как прожить мою.

Несколько слов от переводчика

В этой книге имена персонажей имеют значение, в том числе и для сюжета. Переводить имена — занятие неблагодарное, и мы не стали этого делать, с одним только исключением: всё-таки перевели имя подруги главной героини Six — Шесть (согласитесь, так забавнее).

Но с главной героиней надо было что-то делать. Её зовут Скай (Sky), что, как многим, наверное, известно, означает «небо». Девушка по имени Небо не звучит совсем, но имечко такое у неё неспроста (о чём вы узнаете ближе к концу книги). И фамилия главного героя тоже не просто так: Холдер — Holder — переводится примерно «тот, кто держит».

Ну и само название нуждается в пояснениях. Hopeless переводится как «безнадёжный» (в различных вариациях: «безнадёжная» и т.п.), слово состоит из двух частей: hope — надежда, и less — суффикс, придающий значение отрицания, отсутствия. И при этом Хоуп (Hope) и Лес (Less) — это вполне распространённые английские женские имена. Что тоже ой как неспроста в этой книге.

Так что пока просто запомните, ладно? А дальше сами увидите всё и поймёте.

Воскресенье, 28 октября, 2012

19:29

Я вскакиваю и смотрю на кровать. Сдерживаю дыхание, боясь звуков, неукротимо рвущихся из моего горла.

Я не заплáчу.

Я не заплáчу.

Медленно опустившись на колени, кладу ладони на тёмно-синее стёганое покрывало и глажу рассыпанные по нему звёзды. Глаза наливаются влагой, и звёзды расплываются, как в тумане.

Зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в одеяло, сминая его пальцами. Яростные рыдания, которые я всё это время пыталась сдержать, сотрясают моё тело. Резко поднимаюсь, с воплем срываю одеяло и бросаю его через всю комнату.

Сжимаю кулаки  и лихорадочно оглядываюсь вокруг в поисках ещё чего-нибудь, что можно швырнуть. Хватаю с кровати подушки и кидаю их в зеркало, прямо в отражение девушки, которую я уже не знаю. Девушка в зеркале смотрит на меня в ответ, сотрясаясь в рыданиях. Что за жалкое создание! Как же меня бесят её слёзы! Мы стремительно движемся навстречу друг другу, пока наши кулаки не сталкиваются. Бьётся стекло, и девушка рассыпается на ковре миллионом сверкающих осколков.

Берусь за края комода, оттаскиваю от стены и переворачиваю, снова не в силах сдержать долго подавляемый вопль. Когда комод падает на спинку, один за другим вырываю из него ящики и вываливаю из них содержимое, разбрасывая по всей комнате и пиная всё, что попадается под ноги. Хватаюсь за прозрачные синие шторы и дёргаю их, с треском ломается карниз, шторы падают. Дотягиваюсь до высокого штабеля стоящих в углу коробок, даже не зная, что там внутри, беру верхнюю и кидаю её о стену со всей силой, на какую способны пять футов и три дюйма[1] моего роста.

— Ненавижу тебя! — кричу я. — Ненавижу! Ненавижу!

Я швыряю всё, что вижу перед собой, во всё, что вижу перед собой. Каждый раз, когда мой рот открывается для крика, я чувствую солёный вкус слёз, струящихся по щекам.

Руки Холдера внезапно обхватывают меня сзади и держат так крепко, что я теряю способность двигаться. Я воплю и дёргаюсь, пытаясь вырваться, но это уже не осмысленные действия, просто конвульсии.

— Прекрати, — спокойно велит он мне на ухо, не разжимая объятий. Я его слышу, но притворяюсь, что нет. А может, мне просто наплевать. Я продолжаю бороться, но его хватка только усиливается.

— Не трогай меня! — верещу я во всю силу своих лёгких, царапая ногтями его руки. И снова это не производит на него никакого действия.

Не трогай меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Тихий голосок эхом отзывается в моей голове, и я безвольно повисаю в руках Холдера. Я слабею, по мере того как усиливается поток моих слёз, и рыдания захватывают меня целиком. Кто я теперь? Всего лишь сосуд для слёз, которые никогда не иссякнут.

Я слаба, я позволяю ему победить.

Холдер отпускает меня, кладёт руки мне на плечи и поворачивает лицом к себе. Не могу даже взглянуть на него. Я в изнеможении вжимаюсь в него, чувствуя щекой биение его сердца, стискивая в кулаках его рубашку и всхлипываю, признавая поражение. Холдер кладёт руку мне на затылок и склоняется к моему уху.

— Скай, — произносит он бесстрастно и ровно. — Нужно уходить отсюда. Немедленно.

Суббота, 25 августа, 2012

23:50

Двумя месяцами ранее

Мне нравится думать, что большинство решений, принятых мной за семнадцать лет жизни, были довольно разумными. Если можно было бы положить на весы ум и глупость, смею надеяться, мои здравые поступки перевесили бы несколько идиотских. Если так, то завтра мне понадобится принять фигову кучу умных решений, потому что сегодня я в третий раз за месяц тайком впускаю Грейсона в свою спальню через окно, а это, доложу я вам, поступок, сильно опускающий вниз ту чашку весов, на которой находится дурость. Впрочем, точно вычислить тяжесть дурости можно будет только через какое-то время, так что, пожалуй, посижу пока, подожду, может, мне и удастся выровнять весы до того, как стукнет молоток судьи.

Как бы всё это ни выглядело со стороны, я не шлюха. Разве что вы назовёте меня шлюхой только на том основании, что я обжимаюсь с большим количеством парней, и они мне даже не нравятся. Тогда другое дело, нам бы было о чём поспорить.

— Давай побыстрее, — беззвучно произносит Грейсон с той стороны закрытого окна, явно недовольный тем, что я не спешу ему навстречу.

Отпираю задвижку и как можно тише поднимаю окно. Может быть, Карен и нетипичная родительница, но даже она, как самая обычная мама, не одобряет парней, проникающих по ночам в спальни.

— Тише, — шепчу я.

Грейсон подтягивается на руках, перебрасывает ногу и влезает в мою комнату. Очень удобно — окна с этой стороны дома всего в трёх футах над землёй, и у меня что-то вроде отдельного входа. На самом деле, мы с Шесть шастаем друг другу через окна гораздо чаще, чем через двери. Карен уже привыкла к этому, и её не беспокоит, что моё окно практически постоянно не заперто.

Прежде чем задёрнуть занавески, я бросаю взгляд на окно Шесть. Она машет мне рукой, а другой тянет на себя Джексона, забирающегося в её спальню. Оказавшись внутри, Джексон оборачивается и высовывает голову.

— Встретимся у твоего пикапа через час, — громко шепчет он Грейсону, закрывает окно и задёргивает шторы.

Мы с Шесть не разлей вода с тех пор, как четыре года назад она переехала в соседний дом. Наши окна находятся рядом, что оказалось до чрезвычайности удобно. Вообще-то начиналось всё вполне невинно. Когда нам было четырнадцать, мы забирались в её комнату по вечерам, тырили мороженое из холодильника и смотрели фильмы. Когда нам исполнилось пятнадцать, мы стали тайком протаскивать к себе мальчишек, чтобы есть мороженое и смотреть фильмы все вместе. К шестнадцати годам мороженое и фильмы утратили для мальчишек свою привлекательность. Теперь, в семнадцать, мы не торопимся покидать каждая свою спальню до тех пор, пока мальчишки не отвалят по домам. Вот тогда мороженое и фильмы снова выходят на первый план.

Шесть меняет парней, как я меняю сорта мороженого. Сейчас её «вкус месяца» — Джексон. Мой — Роки Роуд[2]. Джексон и Грейсон —  лучшие друзья, что и бросило нас с Грейсоном в объятия друг друга. Когда оказывается, что у очередного «вкуса месяца» Шесть есть друг-красавчик, она отдаёт последнего на мою милость. А Грейсон определённо красавчик, хорош до невозможности. У него безупречное накачанное тело, тщательно растрёпанная шевелюра и пронзительные тёмные глаза — словом, полные штаны удовольствия. Большинство известных мне девушек умерли бы от счастья, оказавшись с ним в одной комнате.

Но я — нет, вот в чём беда.

Задёргиваю шторы, поворачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с Грейсоном, уже изготовившимся к началу представления. Он обхватывает ладонями мои щёки и ослепляет меня широкой улыбкой, от которой со всех юных дам сами собой слетают трусики. Предположительно у всех.

— Привет, красотка!

Не дав мне шанса ответить, он прилипает губами к моим губам во влажном приветствии. Сбрасывает с себя ботинки, не останавливая поцелуя, и одновременно тащит меня с сторону кровати. И как он умудряется делать это всё сразу? Впечатляет. И слегка раздражает. Он медленно опускает меня на кровать.

— Дверь заперла?

— Сходи проверь, — отвечаю я.

Он чмокает меня в губы и удаляется проверить, заперта ли дверь. Я живу у Карен тринадцать лет, ни разу не была наказана, вот и сейчас не хочется давать ей к этому повод. И хотя через несколько недель мне исполнится восемнадцать, не думаю, что мама изменит своим родительским правилам, до тех пор пока я остаюсь под её крышей.

Нельзя сказать, что у неё такие уж суровые родительские правила. Просто немного, как бы это выразить, противоречивые. Мама очень строгая. У нас никогда не было интернета, мобильного телефона и даже телевизора, поскольку Карен видит в современных технологиях корень всех зол этого мира. Но в остальном она крайне снисходительна. Она позволяет мне встречаться с Шесть, когда мне захочется, при одном условии — что ей известно, где мы. Мама даже ни разу не устроила мне «комендантский час». Впрочем, я и сама не заходила слишком далеко, так что, возможно, комендантский час и предполагается, просто я не в курсе.

Её не колышет, если у меня вырывается крепкое словцо, пусть это и случается довольно редко. Она даже разрешает мне время от времени выпить за ужином вина. Разговаривает со мной скорее как с подружкой, чем как с дочерью (хотя она и удочерила меня тринадцать лет назад), и в итоге как-то так сложилось, что я (почти) всегда честно рассказываю ей обо всех событиях моей жизни.

Карен не признаёт полумер: или экстремально строга, или экстремально терпима. Она как консервативный либерал. Или либеральный консерватор. Ну, как бы там ни было, понять её сложно, и я давно перестала пытаться.

Единственная тема, из-за которой мы по-настоящему бодались — это школа. Мама всю жизнь обучала меня дома (государственное среднее образование — тоже корень всех зол), и я умоляла её записать меня в школу с того момента, как Шесть заронила мне в голову эту идею. В школе можно заниматься в каком-нибудь кружке или спортивной команде, а это увеличило бы мои шансы поступить в колледж — я уже подала заявления в несколько. После долгих беспрестанных уговоров, к которым подключилась Шесть, Карен сломалась и позволила мне записаться в выпускной класс. Я могла бы подготовиться к экзаменам сама за пару месяцев, моё домашнее образование это позволяло, но какая-то маленькая часть меня всегда хотела побыть нормальным подростком.

Конечно, если бы я знала, что Шесть уедет по программе международного обмена на той самой неделе, которая должна была стать нашей первой неделей в выпускном классе, школа утратила бы для меня существенную часть своей привлекательности. Но я непростительно упряма и скорее проткнула бы себе вилкой руку, чем призналась бы Карен, что передумала.

Я стараюсь не допускать мыслей о том, что Шесть не будет рядом в самый нужный момент. Знаю, как она надеялась, что вся эта история с обменом срастётся, но эгоистическая часть моей натуры, в свою очередь, надеялась, что этого не случится. Мысль о том, чтобы войти в школьную дверь без подруги, меня ужасает. Но я понимаю, разлука неизбежна, и мне остаётся только шагать вперёд, покуда меня не вытолкнет в реальный мир, в котором живут другие люди, кроме Шесть и Карен.

Недостаток доступа в реальный мир я с лихвой заменяла чтением. Знаете, есть в этом что-то нездоровое — постоянно жить в стране счастливых финалов. Книги также ознакомили меня со всеми (возможно, излишне драматизированными) ужасами старшей школы: всякие там тяготы первых дней, группировки и зловредные девицы. К тому же, по словам подруги, репутация у меня сложилась та ещё, причём, благодаря самой Шесть. Она не отличается особым целомудрием, и, несомненно, парни, с которыми я обжималась, не отличаются особой скрытностью. Благодаря этому сочетанию мой первый день в школе может получиться весьма увлекательным.

Не сказать, что меня это сильно беспокоит. Я поступаю в школу не для того, чтобы заводить друзей или произвести на кого-то впечатление. И до тех пор пока моя незаслуженная репутация не мешает конечной цели, я это вполне переживу.

Надеюсь.

Убедившись, что дверь заперта, Грейсон возвращается к кровати и стреляет в меня соблазнительной улыбкой.

— Как насчёт небольшого стриптиза? — предлагает он, начинает вращать бёдрами и приподнимает рубашку, демонстрируя заработанные тяжким трудом квадратики мышц на животе. По-моему, он не упускает ни единого шанса ими щегольнуть. Такой вот типичный самовлюблённый дурной мальчишка.

Я смеюсь, когда он стягивает через голову рубашку, бросает её в мою сторону и снова наваливается на меня. Он кладёт руку мне на затылок и поворачивает мою голову, возвращая мой рот в исходное положение.

В первый же раз проникнув в мою спальню, а случилось это чуть больше месяца назад, Грейсон отчётливо дал мне понять, что никакие такие «отношения» его не интересуют. А я дала понять, что меня не интересует он, так что мы сразу же прекрасно поладили. Конечно, в школе он будет одним из немногих знакомых мне людей, и я беспокоюсь, что это помешает тому хорошему, чего нам с ним удалось достичь — то есть абсолютно ничему.

Он здесь меньше трёх минут, а его лапа уже шарит у меня под рубашкой. Да уж, припёрся явно не для того, чтобы беседовать по душам. Его губы отрываются от моего рта и осчастливливают мою шею, и я пользуюсь этим, чтобы поглубже вдохнуть и попытаться что-то почувствовать.

Хоть что-нибудь.

Я сосредотачиваюсь взглядом на флуоресцентных звёздах, прикреплённых к потолку над кроватью, и едва чувствую чужие губы, медленно продвигающиеся вниз к моей груди. Их семьдесят шесть. Ну, то есть, звёзд. Я знаю это потому, что за последние семь недель у меня была куча возможностей их пересчитать, каждый раз, когда я влипаю в эту передрягу — лежу безучастно, пока Грейсон, не замечая моего равнодушия, исследует моё лицо, шею и иногда грудь любопытными, сверхвозбуждёнными губами.

Если я так безучастна, зачем я ему всё это позволяю?

Я никогда ничего не чувствовала к парням, с которыми обжималась. Вернее, парням, которые обжимали меня. К несчастью, это всегда односторонне. Только однажды я встретила парня, вызвавшего во мне некое подобие физической или эмоциональной реакции, но в итоге это оказалось самонаведённой иллюзией. Его звали Мэтт, и мы встречались меньше месяца, а потом меня окончательно достали его заморочки: то, например, как он пил воду из бутылки — исключительно через соломинку; или то, как раздувались его ноздри непосредственно перед поцелуем. А ещё он ляпнул: «Я тебя люблю» всего лишь через три недели после нашего сближения.

Ага, такой вот балбес-торопыжка. Пока-пока, мальчик Мэтти.

Мы с Шесть анализировали моё безразличие по отношению к парням.  Довольно долго мы подозревали, что я лесбиянка. Когда нам было шестнадцать, после быстрой и весьма неловкой проверки этой теории, мы пришли к выводу, что причина в чём-то другом. Дело не в том, что я не получаю удовольствия от обжиманий с парнями. Вообще-то, получаю, иначе я бы этим не занималась. Просто то удовольствие, которое я получаю, иное, чем у других девушек. У меня никогда не подкашивались коленки. И бабочки не трепыхались в животе. И в принципе сама идея о том, чтобы замирать перед кем-то в восторге, мне глубоко чужда. Настоящая причина проста — обжимаясь с парнями, я впадаю в глубокое и очень комфортное оцепенение. Такие моменты хороши тем, что мой мозг полностью выключается. И мне нравится это чувство.

Мои глаза изучают скопление из семнадцати звёзд в верхнем правом квадрате потолка, когда резко я возвращаюсь к реальности. Руки Грейсона забрели дальше, чем я ему обычно позволяла, и до меня стремительно доходит тот факт, что этот бродяга уже расстегнул на мне джинсы и его пальцы осторожно проникают под резинку моих трусиков.

— Нет, Грейсон, — шепчу я, отталкивая его лапу.

Он подчиняется, издаёт стон и прижимается лбом к моей подушке.

— Да ладно тебе, Скай, — тяжело дыша, бормочет он, потом переносит вес на правую руку, нависает надо мной и снова пускает в действие фирменную улыбочку типа «самопадающие трусики».

Я ещё не говорила вам, что совершенно невосприимчива к этим его гримасам?

— И долго это будет продолжаться? — Он поглаживает ладонью мой живот и снова просовывает кончики пальцев под джинсы.

Меня аж передёргивает.

— Что именно? — буркаю я и пытаюсь вылезти из-под него.

Он приподнимается на руках и смотрит на меня, как на идиотку.

— Твои игры в приличную девушку. Скай, меня достало. Давай уже это сделаем.

Его слова возвращают меня к тому обстоятельству, что, вопреки распространённому мнению, я всё-таки не шлюха. Если не считать обжиманий, я не занималась сексом ни с кем, включая разобиженного в данный момент Грейсона. Понимаю, отсутствие у меня, эротических реакций, возможно, позволило бы мне заниматься сексом с любым случайным человеком без сильного эмоционального погружения. Но я также понимаю, что именно по этой самой причине мне как раз не стоит заниматься сексом. В тот момент, когда я пересеку черту, слухи обо мне перестанут быть слухами, превратятся в факт. Последнее, чего мне  хотелось бы, — чтобы разговоры обо мне обрели законную силу. Пожалуй, свою без малого восемнадцатилетнюю девственность я могла бы приписать собственному несусветному упрямству.

Впервые за десять минут пребывания у меня гостя я замечаю исходящий от него запах алкоголя.

— Ты пьян. — Я толкаю его в грудь. — Я велела тебе не заявляться пьяным.

Он слезает с меня, я поднимаюсь, застёгиваю джинсы и возвращаю на место рубашку. Какое облегчение, что он напился! Уже жду не дождусь, когда он, наконец, свалит.

Он садится на краю кровати, берёт меня за талию и тянет к себе. Обхватывает меня руками и прижимается лбом к моему животу.

— Извини, — говорит он. — Просто я так сильно тебя хочу. И если ты мне не позволишь тебя поиметь, вряд ли я приду сюда снова.

Он опускает ладони чуть ниже, обхватывает мой зад, а потом прикасается губами в моему животу в просвете между рубашкой и джинсами.

— Вот и не приходи.

Я закатываю глаза, высвобождаюсь из объятий и устремляюсь к окну. Раздвинув занавески, вижу, как Джексон лезет из окна Шесть. Каким-то образом нам обеим удалось сократить часовой визит до десяти минут. Я смотрю на Шесть, и та отвечает мне взглядом, в котором явственно читается: «Пора менять вкус месяца».

Подруга вылезает из окна вслед за Джексоном.

— Грейсон тоже пьян?

— В точку, — киваю я и оборачиваюсь к Грейсону, который лежит на постели, отказываясь признавать, что ему здесь больше не рады. Подхожу к кровати, поднимаю его рубашку и бросаю ему в лицо. — Уходи.

Некоторое время он пялится на меня, задирает бровь, потом неохотно встаёт. Дошло, наконец, что я не шучу. Натягивает ботинки, не переставая дуться, как какой-нибудь  четырёхлетка. Я отступаю в сторону, чтобы дать ему пройти.

Дождавшись, когда Грейсон очистит помещение, Шесть влезает в комнату, и мы слышим, как кто-то из парней бросает: «Шлюхи». Шесть оборачивается и высовывает голову в окно.

— Самим-то не смешно? Мы вам не дали, и мы же ещё и шлюхи. Придурки. — Она закрывает окно, подходит к кровати, падает навзничь и кладёт руки за голову. — Ещё один накрылся медным тазом.

Я смеюсь, но мой смех прерывается громким стуком в дверь. Я отпираю защёлку и отступаю в сторону, давая Карен возможность ворваться внутрь. Её материнский инстинкт не подвёл. Она окидывает комнату лихорадочным взглядом и видит на кровати Шесть.

— Проклятье, — говорит она и поворачивается ко мне. Потом упирает руки в боки и хмурится. — Я могла бы поклясться, что слышала здесь мужские голоса.

Я отступаю к кровати, пытаясь скрыть охватившую меня панику.

— И что, теперь ты разочарована?

Иногда я совершенно не могу понять её реакции. Как я уже говорила: вся такая противоречивая Карен.

— Тебе скоро исполнится восемнадцать, а мне так и не представился шанс запереть тебя дома в наказание хоть за что-нибудь. Пора выкинуть какой-нибудь фортель, малыш.

Я с облегчением выдыхаю,  понимая, что она просто шутит. Я уже почти чувствую себя виноватой — мама и не подозревает, что вытворяла её дочь в этой самой комнате буквально пять минут назад. Сердце моё колотится так громко, что, боюсь, его слышат все вокруг.

— Карен? — подаёт голос Шесть. — Тебе станет лучше, если мы скажем, что обжимались с двумя красавчиками, но вышвырнули их прямо перед твоим приходом, поскольку они были пьяны?

У меня отваливается челюсть, и я резко поворачиваюсь к подруге, чтобы сообщить ей взглядом, что сарказм не так уж забавен, если он — правда.

— Что ж, может, завтра вам удастся заполучить симпатичных трезвых ребят, — смеётся Карен.

Кажется, мне уже не надо волноваться, что мама услышит моё сердцебиение, поскольку оно полностью остановилось.

— Хм-м, трезвых? Думаю, я смогу это организовать, — откликается подруга, подмигивая мне.

— Останешься на ночь? — спрашивает Карен у Шесть, направляясь к двери.

Та пожимает плечами.

— Думаю, эту ночь мы проведём у меня. Скоро я буду вдали от своей родной кроватки. Причём, на целых шесть месяцев. К тому же у меня Ченнинг Татум во всей красе на широком экране.

Я снова поворачиваюсь к Карен. Ну, начинается…

— Не надо, мам. — Я иду к ней, но уже вижу, что её глаза подёрнулись влагой. — Нет, нет, нет. — К тому моменту, как я оказываюсь рядом с ней, уже слишком поздно. Она ревёт в три ручья. Если есть что-то, чего я не выношу, так это плач. Не потому что он вызывает у меня ответное волнение, скорее, дико бесит. И вообще неловко.

— Ещё разок, — просит она и бросается к Шесть. Сегодня она уже обнимала мою подругу не меньше десяти раз. Иногда мне кажется, что мама больше моего переживает по поводу отъезда Шесть. Та благосклонно принимает одиннадцатые объятия и подмигивает мне поверх маминого плеча. Мне приходится практически отрывать их друг от друга, чтобы Карен, наконец, удалилась из моей комнаты.

Мама возвращается к двери и оборачивается в последний раз.

— Надеюсь, ты встретишь горячего итальянского парня, — говорит она Шесть.

— И, надеюсь, не одного, — сделав каменное лицо, отзывается подруга.

Как только за Карен закрывается дверь, я прыгаю на кровать и толкаю Шесть в плечо.

— Ну и стерва же ты! Не смешно. Я уж думала — всё, попались.

Она смеётся, берёт меня за руку и встаёт.

— Пошли. У меня есть Роки Роуд.

Ей не приходится звать меня дважды.

Понедельник, 27 августа, 2012

7:15

Я раздумывала, бегать мне сегодня утром или нет, но в результате всё равно проспала. Вообще-то я бегаю каждое утро, кроме воскресений, но сегодня как-то неправильно вставать слишком рано. Первый день в школе — сам по себе пытка, так что я решаю отложить спорт на после уроков.

К счастью, я уже год как рулю собственным автомобилем, значит, до школы могу добраться самостоятельно. И я прибываю туда не просто вовремя, но на 45 минут раньше. Моя машина — третья на парковке. По крайней мере, можно выбрать удобное место.

Свободное время я использую для инспектирования стадиона, находящегося рядом с парковкой. Если я собираюсь поступить в легкоатлетическую команду, надо хотя бы посмотреть, как там и что. Кроме того, я просто не в состоянии сидеть полчаса в машине и считать минуты.

Подойдя к беговой дорожке, я вижу, что какой-то парень уже наворачивает там круги, поэтому останавливаюсь и поднимаюсь на трибуны. Устраиваюсь на самом верху и осматриваю новые для себя окрестности. Отсюда видно всю школу, и она не выглядит такой уж большой и опасной, как я себе навоображала. Шесть заранее нарисовала для меня карту и даже приписала внизу инструкции. Я вытаскиваю из рюкзака лист бумаги с её художествами и впервые его изучаю. По-моему, она проявила избыточную заботу — видимо, переживает, что бросила меня.

Я осматриваю школьную территорию, потом возвращаюсь к карте. Вроде, всё просто. Классные комнаты в здании справа, столовая слева. Стадион позади спортзала. Список инструкций от Шесть довольно длинный, и я начинаю его читать.

Никогда не пользуйся туалетом, который рядом с лабораторией. Никогда и ни за что.

Всегда носи рюкзак на одном плече. Никогда не продевай в него обе руки — это отстой.

Всегда проверяй срок годности молока.

Подружись со Стюартом, парнем из хозблока. Полезно иметь его на своей стороне.

Столовая. Избегай её любой ценой, в перерыве сходи погулять. Но если погода будет плохая, когда войдёшь внутрь, просто притворись, что тебе всё по фигу. Они нюхом чуют страх.

Если на математике тебе достанется учитель мистер Деклер, садись на последнюю парту и не встречайся с ним глазами. Он любит старшеклассниц, если понимаешь, о чём я. А вообще лучше садись на первую. Будешь в лёгкую получать одни А.

Список продолжается, но сейчас я не могу читать его дальше. Я застряла на «они нюхом чуют страх». В такие моменты мне бы хотелось иметь мобильник, чтобы позвонить Шесть и потребовать объяснений. Я складываю лист, засовываю его в рюкзак и сосредоточиваюсь на одиноком бегуне. Он сидит на дорожке спиной ко мне и выполняет растяжки. Не знаю, школьник он или тренер, но если бы Грейсон увидел этого парня без рубашки, наверняка стал бы вести себя гораздо скромнее и не сверкал бы своим брюшным прессом по всякому поводу и без.

Незнакомец поднимается и идёт к трибунам, не удостоив меня ни единым взглядом. Минует ворота и подходит к одной из машин на парковке. Открывает дверь, берёт с переднего сиденья рубашку и натягивает её через голову. Садится  в автомобиль и уезжает за секунду до того, как парковка начинает заполняться машинами. А заполняется она быстро.

Ох, господи.

Я хватаю рюкзак, намеренно продеваю обе руки в лямки и спускаюсь по лестнице, ведущей прямиком в ад.

* * *

Я сказала, ад? Это я сильно преуменьшила несчастье. Школа встретила меня всем, чего я боялась, и даже больше. Уроки прошли не так уж плохо, но мне пришлось (по недомыслию и исключительной необходимости) воспользоваться туалетом рядом с лабораторией, и хотя я выжила, но перепугалась на всю оставшуюся жизнь. Мне было бы достаточно малюсенького намёка от Шесть, что это помещение используется не столько как туалет, сколько как притон разврата.

Сейчас идёт четвёртый урок, и я уже многажды услышала слова «шлюха» и «шалава», как бы ненавязчиво прозвучавшие почти от каждой девицы, мимо которой я проходила в вестибюле. И, кстати, по поводу ненавязчивости, куча долларовых купюр, вылетевших из моего шкафчика вместе с запиской — откровенный знак того, что мне тут не рады. Под запиской стояла подпись директора, но его авторство мне показалось сомнительным, учитывая «извени» вместо «извини» и сам текст: «Извени, стриптизёрша, но в комплект твоего шкафчика не входит шест».

Я пялюсь на записку с деланой улыбкой, постыдно принимая свою судьбу на следующие два семестра. Нет, ну правда, я думала, что люди ведут себя так только в книгах, но теперь на собственном опыте убедилась, что идиоты существуют на самом деле. И ещё надеюсь, что все остальные шутники, которым захочется развлечься на мой счёт, окажутся такими же любителями платить за несуществующий стриптиз, как те, с кем я столкнулась только что. Какой болван, решив оскорбить, даёт деньги? Наверное, богатенький. Или богатенькие.

Уверена, шайка скудно, но дорого одетых девиц, хихикающих за моей спиной, ждёт, что я сейчас побросаю вещички и с рыданиями кинусь в ближайший туалет. Вот только мне придётся обмануть их ожидания, потому что:

1) Я не плáчу. Никогда.

2) Я уже побывала в этом туалете и больше туда ни ногой.

3) Я ничего не имею против денег. Зачем же от них бежать?

Опускаю рюкзак на пол и собираю купюры. Как минимум 21 доллар рассыпался по полу и ещё около десяти остались в шкафчике. Их я тоже беру и засовываю всё вместе в рюкзак. Меняю книги, захлопываю шкафчик, надеваю рюкзак, продев руки в обе лямки, и улыбаюсь.

— Передайте от меня спасибо своим папочкам.

Шествую мимо шайки девиц (которые уже не хихикают), игнорируя их злобные взгляды.

* * *

Подходит время ланча, и, глядя на потоки дождя, изливающиеся на школьный двор, осознаёшь, что карма мстит кому-то дерьмовой погодой. Кому именно — вопрос, пока остающийся открытым.

Я смогу.

Я распахиваю двери столовой, почти ожидая, что за ними меня ждут всполохи пламени и запах серы.

Прохожу в двери, но встречают меня не огонь и сера, а ужасающий шум. Бедным моим ушам никогда не доводилось слышать ничего подобного. Такое ощущение, что каждый человек в столовой стремится говорить громче, чем все остальные. Кажется, я поступила в школу, состоящую из крикунов-перфекционистов.

Я изо всех сил изображаю уверенность, не желая привлекать ничьё внимание: ни парней, ни девичьих шаек, ни парий, ни Грейсона. Мне уже почти удаётся благополучно добраться до стойки с едой, но тут кто-то продевает руку мне под локоть и тащит за собой.

— Я ждал тебя, — говорит он.

Мне даже не удаётся хорошенько разглядеть лицо парня, а он уже ведёт меня через всю столовую, изящно огибая столы. Я могла бы воспротивиться внезапному нападению, но это, пожалуй, самое волнующее событие за весь сегодняшний день. Он отпускает мой локоть и хватает за кисть, всё быстрее волоча меня дальше. Я отбрасываю всякие мысли о сопротивлении и отдаюсь на волю стихии.

Даже со спины видно, что у него есть свой стиль, каким бы странным этот стиль ни казался. На нём фланелевая рубашка, отделанная по краям ярко-розовой каймой в тон туфлям. Чёрные брюки, тугие и обтягивающие, видимо, призваны подчеркнуть достоинства фигуры (обычно так одеваются девушки), но на самом деле лишь подчёркивают его субтильность. Тёмные каштановые волосы коротко пострижены на висках и чуть длиннее на макушке. Глаза у него… Погодите, он же на меня смотрит. Я осознаю, что мы остановились, и он больше не держит меня за руку.

— А вот и наша вавилонская блудница, — с широкой улыбкой произносит он.  Вопреки словам, только что вылетевшим из его рта, выражение лица у него располагающее. Он садится за стол и жестом приглашает меня последовать его примеру. Перед ним стоят два подноса с едой, но только один принадлежит ему. Он передвигает второй поднос на пустое пространство передо мной. — Садись, нужно обсудить наш альянс.

Я не сажусь и вообще не двигаюсь, обдумывая сложившуюся ситуацию. Понятия не имею, кто этот парень и почему он ведёт себя так, словно поджидал меня. И давайте не будем забывать, что он обозвал меня шлюхой. И ещё — он что, купил мне ланч? Я искоса поглядываю на бесцеремонного незнакомца, пытаясь понять, что ему нужно, но тут моё внимание привлекает рюкзак, лежащий на стуле рядом с ним.

— Ты любишь читать? — спрашиваю я, показывая на книгу, выглядывающую из рюкзака. Это не учебник. Это и правда прямо книжная книга. Нечто, что я считала утраченным для молодого поколения интернет-маньяков. Я наклоняюсь, вытаскиваю книгу и сажусь напротив парня. — Какой жанр? Только не говори, что фантастика.

Он откидывается на спинку стула и лыбится так, словно только что одержал победу. Чёрт, кажется, так и есть. Я же сижу здесь, верно?

— Какое значение имеет жанр, если книга хорошая? — откликается он.

Я пролистываю страницы в надежде на любовный роман. Я без ума от любовных романов, и судя по виду парня напротив, он тоже.

— А эта хорошая? — интересуюсь я, не переставая листать.

— Да. Возьми, я уже дочитал во время компьютерного класса.

Я поднимаю глаза на своего визави — он по-прежнему купается в сиянии своей победы. Засунув книгу в рюкзак, я наклоняюсь над столом и придирчиво осматриваю содержимое подноса. Первым делом проверяю срок годности молока. Всё в порядке.

— А если я вегетарианка? — спрашиваю я, глядя на куриную грудку с салатом.

— Тогда объешь вокруг, — быстро находится он.

Я беру вилку, накалываю на неё кусочек курицы и подношу ко рту.

— Ладно, тебе повезло, потому что я не вегетарианка.

Он улыбается, тоже берёт вилку и начинает есть.

— Против кого альянс? — Любопытно, почему он выбрал меня из всех прочих.

Он оглядывается по сторонам, поднимает руку и несколько раз тычет ею во всех направлениях.

— Против идиотов. Мужланов. Мракобесов. Стерв. — Он опускает руку, и я обнаруживаю, что ногти у него покрашены в чёрный.  Заметив, что я рассматриваю его ногти, он тоже опускает взгляд и надувает губы. — Чёрный — потому что такое у меня сегодня настроение. Может быть, если ты согласишься присоединиться к моей игре, я переключусь на что-нибудь более весёлое. Например, жёлтый.

— Ненавижу жёлтый. — Я качаю головой. — Оставь чёрный, он подходит к твоему сердцу.

Он смеётся, и этот искренний, чистый смех вызывает у меня ответную улыбку. Мне нравится этот парень… кстати, не знаю его имени.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Брекин. А ты Скай. По крайней мере, я на это надеюсь. Пожалуй, надо было сначала идентифицировать твою личность, а уж потом выбалтывать подробности моего адски злобного плана — как подчинить нам двоим всю школу.

— Я Скай. И тебе совершенно не о чем беспокоиться, ты же не поделился ещё ни одной подробностью своего адского плана. Хотя любопытно, как ты догадался, что я — это я? В этой школе я знаю четверых или пятерых парней — тусовались вместе. Ты не один из них. И что меня выдаёт?

На короткое мгновение в его глазах мелькает жалость. Повезло ему, что только мелькает.

Брекин пожимает плечами.

— Я здесь новенький. И если ты ещё не догадалась по моему безупречному вкусу в одежде, думаю, безопасно признаться, что я… — он наклоняется и шепчет, прикрыв рот рукой для пущей секретности: — мормон.

— А я то думала, ты скажешь: гей, — смеюсь я.

— Это тоже, — легко соглашается он. Упирает подбородок в ладони и наклоняется вперёд на пару дюймов. — Я предельно серьёзен, Скай. Я заметил тебя сегодня в классе, и сразу видно, что ты тоже новенькая. А когда я увидел, как перед четвёртым уроком ты не моргнув глазом собрала стриптизные деньги, я понял, что мы созданы друг для друга. Кроме того, если мы объединимся в команду, возможно, удастся в этом году избежать как минимум двух подростковых самоубийств. Ну, что скажешь? Хочешь быть моим самым-самым лучшим другом на свете?

Я смеюсь. А кто бы на моём месте не рассмеялся?

— А то! Но если книга окажется отстойной, мы пересмотрим договор о дружбе.

Понедельник, 27 августа, 2012

15:55

Получается, Брекин стал сегодня моим спасителем… и он на самом деле мормон. У нас с ним много общего, при этом мы оба не вписываемся в общество, отчего Брекин становится для меня ещё более привлекательным. Его тоже усыновили, но он поддерживает близкие отношения со своей биологической семьёй. У Брекина два брата, которых не усыновляли, и они не геи, так что приёмные родители примирились с его гейством (его словечко, не моё) — прежде всего потому, что он с ними не одной крови. Он говорит: они надеются, что это как-нибудь само пройдёт, если чаще молиться и закончить вуз. Но сам он считает, что «это» только расцветает всё больше и больше.

Он мечтает в один прекрасный день стать звездой Бродвея, но поскольку лишён слуха и голоса, а также актёрских способностей, то снизил свои притязания и думает поступать в бизнес-школу. Я поделилась, что хотела бы, в основном, заниматься литературным творчеством, то есть сидеть дни напролёт в позе йоги и только и делать что писать книги и есть мороженое. Он спросил, в каком жанре я собираюсь писать, а я ответила:

— Какое значение имеет жанр, если книги будут хорошие?

Думаю, этот ответ окончательно связал воедино наши судьбы.

Сейчас я еду домой и размышляю, отправиться ли мне к Шесть, чтобы сообщить ей обо всех горько-сладостных событиях первого дня, или сначала заскочить в магазин, восстановить уровень кофеина в организме перед ежедневной пробежкой.

Невзирая на всю мою любовь к Шесть, побеждает кофеин.

Минимальная часть моих домашних обязанностей — еженедельные походы за продуктами. Вся еда в доме без сахара, без углеводов и без вкуса, благодаря оригинальному веганскому стилю жизни Карен, так что за продуктами я предпочитаю ходить сама. Я беру упаковку колы и самый большой пакет крохотных шоколадок, который удаётся найти, и бросаю их в тележку. У меня в спальне есть отличное местечко для заначки. Большинство подростков ныкают сигареты и травку — я ныкаю сахар.

За кассой я вижу девушку, с которой встречалась сегодня на втором уроке, на английском. Точно помню, её зовут Шейна, но на табличке на её груди значится «Шейла». Шейна/Шейла воплощает собой предел моих мечтаний. Высокая, чувственная блондинка с золотистой от солнца кожей. Я едва дотягиваю до пяти футов трёх дюймов в лучшие свои дни, и моим каштановым волосам явно чего-то не хватает — может, стрижки, может, мелирования. С ними чертовски трудно управляться, учитывая их количество. Патлы у меня длинные, дюймов на шесть ниже плеч, но из-за влажной южной жары я чаще всего поднимаю их наверх.

— А мы случаем не в одном классе на естествознании? — интересуется Шейна/Шейла.

— На английском, — поправляю я.

Она меряет меня покровительственным взглядом и отвечает с вызовом:

— А я и говорю на английском. Спрашиваю: мы в одном классе на естествознании?

Ох, чёрт возьми! Наверное, такой блондинкой я всё-таки быть не хочу.

— Нет, — растолковываю я, — когда я сказала «на английском», я имела в виду: в одном с тобой классе не на естествознании, а на английском.

Секунду она тупо смотрит на меня, потом смеётся.

— А!

Кажется, дошло. Она обращает взор на экран и читает вслух сумму моей покупки. Я запускаю руку в задний карман, достаю кредитку, в надежде быстренько извиниться и отчалить, а то, боюсь, эта приятная беседа затянется.

— О, боже мой! — тянет кассирша тихо. — Смотрите-ка, кто к нам вернулся…

Она пялится на кого-то за моей спиной, у соседней кассы.

Нет, не так. Она пускает слюнки на кого-то за моей спиной, у соседней кассы.

— Привет, Холдер, — игриво приветствует она этого кого-то и улыбается пухлыми губами.

Она что, взмахнула ресницами? Ага. Совершенно точно, взмахнула ресницами. Честно, я думала, так делают только персонажи мультфильмов.

Я оборачиваюсь: любопытно, что это за Холдер такой выбил почву из-под ног самоуверенной Шейны/Шейлы? Парень узнаёт её и кивает, но, кажется, без особого интереса.

— Привет… — он опускает взгляд на табличку с именем, — Шейла, — и отворачивается к своему кассиру.

Он её игнорирует? Одна из самых хорошеньких девиц в школе практически открыто завлекает его, а он реагирует на неё как на досадную помеху? Он вообще человек, не инопланетянин? Парни, которых я знаю, повели бы себя совсем по-другому.

— Шейна, —  обиженно поправляет она, злясь на то, что  он не помнит её имени. Я поворачиваюсь обратно и провожу кредиткой через сканер.

— Извини, — отвечает он. — Но ты же в курсе, что на твоей табличке написано Шейла?

Она опускает взгляд на свою грудь и поворачивает табличку, чтобы увидеть имя.

— Хм, — роняет она и сдвигает брови, явно одолеваемая какой-то очень глубокой мыслью. Впрочем, такой ли уж глубокой?

— Когда ты вернулся? — снова обращается она к Холдеру, окончательно забыв обо мне. Я только что провела кредиткой, и почти уверена — кассирша со своей стороны должна что-то с этим сделать. Но она, похоже, слишком увлеклась, мысленно планируя свою свадьбу с этим парнем, чтобы вспомнить о покупательнице.

— На прошлой неделе, — отрывисто бросает он.

— И как, тебе позволят вернуться в школу? — интересуется она.

Даже я со своего места слышу, как громко он вздыхает.

— Неважно, — сухо откликается он. — Я и сам не вернусь.

Последнее заявление немедленно возвращает Шейну/Шейлу в реальный мир. Она закатывает глаза и вспоминает обо мне.

— Вот жалость-то, такое тело — и ни капельки мозгов, — шепчет она.

«Кто бы говорил», — с иронией замечаю я про себя.

Она, наконец, начинает стучать по клавишам, чтобы завершить транзакцию, и я воспользовавшись этим, снова оглядываюсь назад. Ужасно любопытно ещё раз посмотреть на парня, которого, похоже, раздражают длинноногие блондинки. Он изучает содержимое своего бумажника и смеётся над чем-то, сказанным его кассиром. Как только мой взгляд падает на незнакомца, я немедленно обнаруживаю следующее:

1) Ровные белые зубы за соблазнительной улыбкой.

2) Обаятельные ямочки около уголков губ.

3) Меня определённо обдаёт жаром.

Наверное, я подхватила простуду.

А ещё, кажется, в животе запорхали бабочки.

Незнакомое, необъяснимое чувство. Ничегошеньки не понимаю. Что такого особенного в этом парне? Что вызвало первую в моей жизни нормальную реакцию на представителя другого пола? Впрочем, не уверена, что я раньше встречала хоть кого-то подобного ему. Он красив. Не в смысле «милый мальчик». И не в смысле «крутой чувак». Просто идеальная смесь того и другого. Не слишком крупный и не слишком худой. Не слишком грубый и не слишком совершенный. Одет в джинсы и белую футболку, ничего особенного. Волосы растрёпаны — такое ощущение, что он вообще сегодня не расчёсывался. И ему, как и мне, не помешала бы хорошая стрижка. Прядь волос впереди достаточно длинная, чтобы он мог, отбросив её с глаз, взглянуть на меня и поймать на подглядывании.

Чёрт!

По-хорошему, как только я встретилась с ним глазами, мне следовало бы отвести взгляд, но что-то странное в его реакции буквально приклеивает к нему моё внимание. Его улыбка мгновенно гаснет, он наклоняет голову. В глазах его появляется пытливое выражение, и он встряхивает головой с недоверием… или отвращением? Не понимаю, что это, но что-то явно неприятное. Я оглядываюсь за спину: может, это неудовольствие не имеет отношения ко мне? Когда я снова обращаю взор на незнакомца, он всё ещё глазеет.

На меня.

Расстроенная, если не сказать больше, я быстро поворачиваюсь к Шейле. Или Шейне. Как бы там её ни звали. Так, нужно собраться. Непонятно каким образом за одну минуту этому парню удалось сначала довести меня до беспамятства, а потом испугать до смерти. Этот шквал эмоций не полезен моему обескофеиненному организму. Лучше бы незнакомец отнёсся ко мне так же равнодушно, как к Шейне/Шейле. Я выхватываю чек у этой-как-её-там и засовываю его в карман.

— Погоди! — При звуке его глубокого и требовательного голоса я моментально перестаю дышать. Не знаю, к кому он обращается: ко мне или к этой-как-её-там, поэтому подхватываю свои пакеты, в надежде добраться до машины раньше, чем незнакомец расплатится.

— По-моему, он с тобой говорит, — замечает кассирша.

Не обращая на неё внимания, я хватаю пакет и с наивозможной скоростью устремляюсь к выходу.

Добежав до машины, я выдыхаю и открываю дверцу багажника, чтобы уложить покупки. Чёрт побери, да что со мной такое?! Симпатичный парень пытается привлечь моё внимание, а я удираю? Я не чувствую себя неуютно с парнями. Я даже слишком с ними раскована, может быть, зря. Впервые в жизни я почувствовала что-то похожее на интерес в парню и сбежала?

Шесть меня убьёт.

Но этот взгляд… Что-то в нём выбило меня из колеи. Я в замешательстве, смущена и одновременно польщена. Я совсем не привыкла к таким переживаниям, тем более когда они наваливаются всем скопом.

— Постой!

Я замираю на месте. Сейчас он, без всяких сомнений, обращается ко мне.

Уж не знаю, что у меня там за бабочки в животе и что за простуда сотрясает мой организм  при звуках этого голоса. Я заторможено оборачиваюсь, внезапно ощущая, что нет во мне и капли той уверенности, которую, по идее, предполагает мой богатый опыт общения с парнями.

В одной руке он держит пакеты с покупками, а второй потирает загривок. Эх, сюда бы сейчас тот дождь, что лил во время ланча  — что угодно, лишь бы этот тип не стоял передо мной. Он останавливает на мне взгляд, и обнаруживается, что презрительное выражение исчезло с его лица, сменившись улыбкой, которая кажется мне слегка натянутой, учитывая всю неловкость ситуации. Теперь, взглянув на него поближе, я понимаю, что нет у меня никакой простуды.

Всё дело в нём.

И только в нём. В растрёпанных тёмных волосах, строгих голубых глазах, в этих ямочках, накачанных плечах, к которым мне так хочется прикоснуться.

Прикоснуться? Скай, ты чего? Держи себя в руках!

Это из-за него мои лёгкие отказываются работать, а сердце, наоборот, колотится как безумное. У меня такое чувство, что если бы он улыбнулся мне а-ля Грейсон, мои трусики оказались бы на земле с рекордной скоростью.

Когда мне наконец удаётся оторваться от созерцания его превосходных физических данных и вернуться к его глазам, он отпускает свою шею и перекладывает пакеты в левую руку.

— Я Холдер, — сообщает он, протягивая мне ладонь.

Бросив взгляд на его руку, я, так и не пожав её, делаю шаг назад. Я выбита из колеи и не готова ему поверить. Ишь, напустил на себя невинный вид, знакомится как ни в чём не бывало. А ведь может быть, если бы он не пронзил меня взглядом в магазине, я бы не стала настолько восприимчивой к его физическому совершенству.

— Чего тебе? — Я старательно изображаю подозрительность, лишь бы скрыть трепет.

Снова появляются ямочки, на сей раз вместе с торопливым смешком. Он встряхивает головой и отводит взгляд.

— Хм-м, — тянет он, и эта нервная запинка совсем не вяжется с его уверенной маской. Он окидывает взглядом парковку, словно ищет возможность сбежать, и вздыхает, прежде чем опять встретиться со мной взглядом. Он что, решил окончательно низвергнуть меня в ад этой своей непоследовательностью? Сначала демонстрирует отвращение к моей персоне, потом мчится за мной следом. Я неплохо разбираюсь в людях, но если бы мне пришлось сделать какие-то выводы о Холдере, основываясь на двух последних минутах, проведённых нами наедине, я бы решила, что у него раздвоение личности. Его внезапные переходы от беспечности к напрягу ужасно нервируют.

— Наверное, банально, — наконец решается он, — но твоё лицо мне кажется знакомым. Не возражаешь, если я спрошу, как тебя зовут?

Действительно, банальнее некуда — типичная фразочка из арсенала съёма. Меня охватывает разочарование — он из тех парней. Ну, вы понимаете. Тех невероятно ослепительных парней, которые могут заполучить любую, в любое время и в любом месте, и сами это знают. Из тех парней, которым достаточно сверкнуть улыбкой или ямочкой, спросить у девушки её имя, и она уже растекается тёплой лужицей у их ног. Тех парней, что по субботам развлекаются, влезая в спальни через окна.

Я страшно разочарована. Закатываю глаза и, вытянув назад руку, берусь за ручку.

— У меня есть парень, — вру я, быстренько поворачиваюсь, открываю дверцу и сажусь в машину.

Потянув дверцу на себя, я чувствую, как что-то мешает ей закрыться. Поднимаю глаза — Холдер схватил дверцу сверху и тянет её на себя. В глазах его такое отчаяние, что по моим рукам пробегает холодок.

Холодок?! Ну это уже вообще никуда!

— Твоё имя. Это всё что мне нужно.

Я раздумываю, не объяснить ли, что моё имя никак не поможет разведать обо мне побольше. Более чем вероятно, я единственный семнадцатилетний человек в Америке, не присутствующий в интернете. Судорожно держась за ручку, я выстреливаю в своего преследователя предупреждающим взглядом.

— Не возражаешь? —  резко спрашиваю я, указывая глазами на его ладонь, мешающую мне закрыть дверцу. Мой взгляд скользит вниз и останавливается на татуировке: маленькие буквы, тянущиеся поперёк его  предплечья.

Безнадежно

Ничего не могу с собой поделать — разражаюсь внутренним смехом. Всё-таки карма определённо вознамерилась мне сегодня отомстить. В кои-то веки встретила парня, которого сочла привлекательным, а он — недоучка, бросивший школу, и на руке его написано: безнадежно.

Вот теперь я от смеха перехожу к раздражению. Снова тяну на себя дверцу, но он не сдаётся.

— Твоё имя. Пожалуйста.

Отчаянное выражение глаз, которым сопровождается «пожалуйста», внезапно поднимает во мне волну сочувствия, и это уже не лезет ни в какие ворота.

— Скай, — бросаю я, неожиданно для себя сострадая боли, прячущейся в глубине этих голубых глаз. Лёгкость, с которой я пала перед одним-единственным взглядом, разочаровывает меня саму. Я оставляю дверцу в покое и завожу машину.

— Скай, — повторяет он, на секунду задумывается и отрицательно качает головой, словно я дала неправильный ответ. — Ты уверена?

Чего-чего? Он принимает меня за Шейну/Шейлу и полагает, что я не знаю собственного имени? Я закатываю глаза, приподнимаюсь на сиденье, достаю из кармана удостоверение личности и выставляю его перед лицом Холдера.

— Кому как не мне знать собственное имя.

Я уже собираюсь убрать удостоверение, но мой непредсказуемый собеседник отпускает дверцу и, выхватив карточку из моей руки, подносит поближе к глазам. Несколько секунд осматривает, щёлкает по удостоверению пальцем и возвращает мне.

— Извини, — говорит он, отступая от машины. — Ошибся.

Теперь он с непроницаемым выражением лица наблюдает, как я засовываю удостоверение обратно в карман. Я глазею на него в ожидании продолжения, но он молчит, лишь желваки играют на скулах.

Он так легко сдастся? Правда что ли? Я кладу пальцы на ручку двери, ожидая, что он снова не даст её закрыть и продолжит кадрёж.  Но этого не происходит, Холдер отступает ещё дальше, и я захлопываю дверь, охваченная страхом. Если он и правда пошёл за мной не для того чтобы снять, тогда что, чёрт возьми, тут произошло на самом деле?

Он пробегает рукой по волосам и что-то бормочет себе под нос, но из-за закрытой двери я не слышу, что именно. Разворачиваю машину и, не отрывая глаз от Холдера, качу по парковке. Он остаётся неподвижным и смотрит на меня всё время, пока я маневрирую. Оставив его за спиной, я поправляю зеркало заднего вида, чтобы взглянуть на него в последний раз перед отбытием. И вижу, как он, разворачиваясь, чтобы уйти, впечатывает кулак в капот ближайшей машины.

Круто, Скай! Вот же бешеный.

Понедельник, 27 августа, 2012

16:47

Разложив покупки, я достаю из своей заначки горсть шоколадок, рассовываю их по карманам и вылезаю в окно. Поднимаю окно Шесть и проникаю в её комнату. Четыре часа вечера, а она дрыхнет. На цыпочках подхожу к кровати, опускаюсь на колени. На глазах у неё маска от света, и к слюнке, бегущей из её рта, прилипла прядь золотистых волос. Я склоняюсь над ней как можно ниже и выкрикиваю её имя.

— ШЕСТЬ! ПРОСЫПАЙСЯ!

Она подскакивает с такой скоростью, что я не успеваю отпрянуть. Её локоть на развороте врезается мне прямо в глаз, и я падаю на спину. Прикрываю пульсирующий глаз ладонью и простираюсь на полу. Незадетым глазом смотрю на подругу: та сидит на кровати, держится за голову и хмурит брови.

— Какая же ты стерва! —  стонет она, отбрасывает одеяло, встаёт и устремляется в ванную.

— Ты наверняка посадила мне синяк, — хнычу я.

Не закрывая дверь ванной, она усаживается на унитаз.

— Отлично, ты это заслужила. — Отрывает кусок туалетной бумаги и пинком закрывает дверь. — И лучше расскажи мне что-нибудь такое, ради чего стоило меня будить. Я всю ночь  паковала шмотки!

Шесть никогда не была ранней утренней пташкой, а если вдуматься, она и не полуденная пташка. И, честно говоря, не вечерняя. Если бы меня спросили, какое время суток устраивает её больше всего, я бы предположила, что то, когда она спит. Наверное, поэтому она так ненавидит просыпаться.

Чувство юмора и прямолинейность Шесть — главные причины, почему мы до сих пор не разбежались. Фальшивые бойкие девицы бесят меня до невозможности. А в словаре Шесть, пожалуй, даже нет такого слова — «бойкость». Да любой, самый депрессивный подросток-эмо даст ей фору по части  живости.  А фальшь? Она выпаливает первое, что приходит ей в голову, хотите вы того или нет. В Шесть нет ни единой фальшивой ноты, если не считать её имени.

Когда ей было четырнадцать, родители сообщили, что семья переезжает из Мэна в Техас, и Шесть взбунтовалась, отказалась откликаться на своё имя. Вообще-то её зовут Семь[3] Мари, но она стала отзываться на Шесть, только чтобы насолить родителям за переезд. Они по-прежнему зовут её Семь, а все остальные — Шесть. И это доказывает, что она такая же упёртая, как я — ещё одна причина, по которой мы остаёмся закадычными подругами.

— Думаю, ты будешь счастлива, что я тебя разбудила. — Перебираюсь с пола на кровать. — Сегодня произошло нечто грандиозное.

Шесть выходит из ванной, приближается к кровати, плюхается спиной ко мне, накрывается одеялом и взбивает подушку. Так, кажется, наконец, устроилась со всеми удобствами.

— Попробую догадаться. Карен подключила кабельное?

Я поворачиваюсь набок, и прижимаюсь к подруге, обхватив её рукой.

— Попробуй ещё разок.

— Ты кого-то встретила в школе, теперь ты беременна и выходишь замуж, а я даже не смогу быть подружкой невесты, потому что буду на другом краю этого чёртова мира ?

— Близко, но нет. — Я барабаню пальцами по её плечу.

— Тогда что? — раздражённо спрашивает она.

Я перекатываюсь на спину и испускаю глубокий вздох.

— После в школы я встретила в магазине одного парня, и это полный абзац, Шесть. Такой красавчик, блин, словами не передать. Перепугал меня до смерти, но краси-и-и-вый...

Шесть мгновенно поворачивается ко мне и по пути снова засаживает локоть в мой многострадальный глаз.

— Что? — громко вопрошает она, не обращая внимания, что я опять держусь за глаз и издаю стоны. Она садится и отводит мою руку от лица. — Что?! — верещит она снова. — Ты серьёзно?

Лёжа на спине, я пытаюсь загнать боль в пульсирующем глазу на задворки сознания.

— Правда-правда. Я только посмотрела на него — и сразу растеклась на полу лужицей. Он такой, такой… просто отпад.

— Ты с ним поговорила? Узнала его номер? Он тебя куда-нибудь пригласил?

Никогда прежде не видела Шесть такой возбуждённой. Что-то уж слишком она завелась, я не уверена, что мне это нравится.

— Господи, Шесть, остынь.

— Скай, я беспокоилась о тебе четыре года, — хмурится она. — Думала, это уже никогда не случится. Я бы смирилась, если бы ты оказалась лесбиянкой. Я бы смирилась, если бы тебе нравились тощие низкорослые придурки. Я бы смирилась, если бы тебе нравились только морщинистые старикашки с морщинистыми же членами. С чем я бы ни за что не могла смириться, так это с мыслью, что ты никогда не испытаешь похоть. — Она с улыбкой ложится обратно на кровать. — Похоть — лучший из смертных грехов.

— Осмелюсь не согласиться, — со смехом возражаю я и мотаю головой. — Похоть — гадость. Ты зря переживала все эти годы. Я по-прежнему голосую за чревоугодие.

С этими словами я достаю из кармана шоколадку, разворачиваю и кидаю в рот.

— Выкладывай подробности, — требует подруга.

Я сажусь, опираясь на спинку кровати.

— Даже не знаю, как описать. Я посмотрела на него —  и уже не могла оторвать глаз. Могла бы так и таращиться до завтрашнего утра. Но тут он на меня посмотрел — и я обалдела. Знаешь, он так пялился, будто я его разозлила уже тем фактом, что обратила на него внимание. Потом он пошёл за мной до машины и потребовал назвать моё имя, да ещё  с таким видом, будто и это его взбесило. Или я его чем-то сильно не устраивала. А мне то хотелось облизать его ямочки, то сбежать ко всем чертям.

— Он пошёл за тобой до машины? — скептически спрашивает она. Я киваю и выкладываю все до единой подробности моего похода в магазин до момента, когда преследователь врезал кулаком по ближайшей машине.

— Фигня какая-то, — комментирует Шесть, когда я заканчиваю свою историю, и садится рядом со мной. — Ты уверена, что он с тобой не флиртовал?  Не пытался выведать номер телефона? Скай, я же видела, как ты ведёшь себя с парнями — прекрасно умеешь прикидываться, даже если они тебе не нравятся. Знаю, ты разбираешься в парнях, но, может, твоей интуиции помешало, что ты нашла его привлекательным? Как думаешь?

Я пожимаю плечами. Наверное, она права. Может, я просто неправильно его поняла, и когда я выказала неприязнь, он передумать меня клеить.

— Возможно. Но как бы там ни было, всё рухнуло, не успев начаться. Его выгнали из школы, он мрачный и бешеный… он просто… просто безнадёжен. Не знаю, кто мой типаж, но мне не хотелось бы, чтобы это был Холдер.

Шесть сжимает мои щёки и поворачивает к себе моё лицо.

— Ты сказала: Холдер? — спрашивает она, и её ухоженные брови ползут на лоб от любопытства.

Поскольку мой рот зажат между щеками, ответить словами я не могу, просто киваю.

— Дин Холдер? Тёмные волосы, вечно лохматый? Горящие голубые глаза? Бешеный, как будто заявился прямо из Бойцовского клуба?

Я пожимаю плечами.

— Уроде пахоз, — отвечаю я, едва слыша саму себя, потому что Шесть всё ещё сжимает мои щёки. Она отпускает меня, и я повторяю снова: — Вроде, похож. — Массирую щёки. — Ты его знаешь?

Она подскакивает на кровати и всплёскивает руками.

— Почему, Скай? Ну почему, чёрт тебя дери, из всех парней на свете тебе приглянулся именно Дин Холдер?

Кажется, она разочарована. Интересно, почему? Она никогда раньше не упоминала Холдера, значит, она с ним не крутила любовь. И почему вся эта история постоянно вращается по одному и тому же кругу: от приятного возбуждения до какой-то мерзопакости?

— Выкладывай подробности, — требую я.

Она опускает голову и слезает с кровати. Подходит к шкафу, достаёт из коробки джинсы и натягивает на себя.

— Скай, он сволочь. Раньше он ходил в нашу школу, а потом, в начале прошлого года его отправили в колонию для несовершеннолетних. Я не очень хорошо его знаю, но достаточно, чтобы понимать, что на роль бойфренда он совершенно не годится.

То, как она описала Холдера, нисколько меня не удивляет. Хотелось бы мне сказать, что и не разочаровывает, да не получится.

— А кто вообще подходит на роль бойфренда?

Не думаю, что у Шесть когда-нибудь был бойфренд дольше, чем на одну ночь.

Она смотрит на меня и пожимает плечами.

— Тушé.

Натягивает через голову рубашку, подходит к раковине, выдавливает на зубную щётку немного пасты и возвращается в комнату, чистя зубы.

— Почему его отправили в колонию? — спрашиваю я, не уверенная, что хочу услышать ответ.

Шесть вынимает изо рта щётку.

— Ему пришили преступление на почве ненависти. Избил какого-то парнишку в школе, гея. Наверняка наказали разом за всё, включая прошлые грехи.

Она снова засовывает в рот щётку и идёт к раковине, чтобы сплюнуть.

Преступление на почве ненависти? Меня снова пробирает озноб, но на сей раз неприятный.

Завязав волосы в хвост, Шесть возвращается в комнату.

— Вот же пакость, — говорит она, перебирая украшения. — А вдруг у тебя на парней больше никогда не встанет? Вдруг это было в первый и последний раз?

Ну и словечко она выбрала.

— И ничего у меня не встало, — кривлюсь я.

— Ну, встало, пленилась, без разницы, — легкомысленно отмахивается она и садится на кровать. Кладёт одну серёжку на колено, другую продевает в ухо. — Впрочем, похоже, есть повод для радости — ты не совсем уж безнадёжна.  — Она прищуривается, наклоняется ко мне, берёт за подбородок и поворачивает мою голову влево. — Что, чёрт возьми, случилось с твоим глазом?

Я смеюсь и спрыгиваю с кровати от греха подальше.

— Ты случилась. — Ретируюсь к окну. — Мне надо проветрить мозги. Пожалуй, побегаю. Хочешь со мной?

— Да нет, — морщит нос подруга. — Это твоё развлечение.

Я перекидываю ногу через подоконник, и тут Шесть снова обращается ко мне.

— Ты ещё не рассказала про первый день в школе. И у меня для тебя подарок. Вечером приду.

Понедельник, 27 августа, 2012

17:25

Мои лёгкие разрываются от боли, всё тело немеет. Ровное, контролируемое дыхание превращается в лихорадочные хватания ртом воздуха. Именно поэтому я так люблю бегать. Каждая клеточка тела устремляется вперёд, и остаётся сосредоточиться только на одном — как сделать следующий шаг, ничего больше.

Ещё один шаг.

И ничего больше.

Раньше я никогда так далеко не забиралась. Обычно я разворачиваюсь, когда пробегаю примерно полторы мили от дома — эта точка в нескольких кварталах отсюда. Но сегодня всё не так. Несмотря на знакомую усталость, охватившую тело, выключить мозг мне не удаётся. Я продолжаю бежать, в надежде, что доберусь до спасительного забвения, но на это уходит больше времени, чем обычно. Единственное, что заставляет меня наконец остановиться — мне ещё столько же бежать обратно, а вода у меня почти кончилась.

Я торможу у края въездной дорожки, опираюсь о почтовый ящик и отвинчиваю крышку бутылки. Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и подношу бутылку ко рту. Удаётся выжать из неё всего несколько глотков. В этом техасском пекле я уже выдула целую бутылку. Мысленно ругаю себя за то, что профилонила утром. Плохо переношу жару.

Боясь обезвоживания, принимаю решение обратно идти, а не бежать. Не стоит доводить себя до истощения, вряд ли это порадует Карен. Она и так нервничает из-за того, что я бегаю одна.

Я уже пускаюсь в обратный путь, когда слышу за спиной знакомый голос.

— Эй, привет!

Очень кстати, как будто моё сердце и так уже не бьётся со страшной скоростью. Я медленно оборачиваюсь: вот он, Холдер, собственной персоной, смотрит на меня и улыбается во все ямочки. Волосы влажны от пота — явно тоже бегал.

Я дважды смаргиваю, наполовину уверенная, что у меня начались глюки на почве переутомления. Инстинкты кричат: «Беги!», но телу хочется завернуться в его блестящие от пота руки.

Чёртово предательское тело.

К счастью, я запыхалась после только что законченных растяжек, так что этот красавчик не решит, что моё беспорядочное дыхание имеет к нему какое-то отношение.

— Привет, — отвечаю я. Стараюсь смотреть ему в лицо, но не могу оторвать глаз от капель, стекающих по его шее. Решаю, что лучше всё-таки пялиться на свои туфли, учитывая тот факт, что из одежды на нём — шорты и кеды. Шорты так соблазнительно висят на его бёдрах, что я немедленно прощаю ему все те гадости, которые сегодня о нём услышала. Сколько себя помню, я никогда настолько не тащилась от вида парней. Чувствую себя опустошённой. Жалкой. Даже избитой. И немного злюсь на себя за то, что позволяю ему так на меня действовать.

— Ты бегаешь? — спрашивает он, непринуждённо опираясь локтем о почтовый ящик.

— Обычно по утрам, — киваю я. — Подзабыла, как днём жарко.

Пытаюсь снова посмотреть на него, прикрыв глаза козырьком из ладони, потому что солнце светит ему в спину, образуя вокруг головы что-то вроде нимба.

Какая ирония!

Он протягивает руку, и я отшатываюсь, прежде чем успеваю сообразить, что он всего лишь предлагает мне бутылку с водой. Конечно, уже догадался, что я нервничаю — вон как сжимает губы, лишь бы не улыбнуться.

— Вот, попей. — Он тычет в меня полупустой бутылкой. — Совсем же вымоталась.

Обычно я не принимаю воду от незнакомцев, и уж точно мне бы не следовало брать воду у людей, про которых я слышала много плохого, но, чёрт возьми, пить хочется ужасно.

Хватаю бутылку и, запрокинув голову, делаю три громадных глотка. До смерти хочется выпить всё, но не могу же я лишить этого доброго самаритянина всех его запасов.

— Спасибо, — благодарю я и возвращаю бутылку. Вытираю рот рукой и оглядываюсь. — Мне ещё бежать обратно полторы мили, так что пойду, пожалуй.

— Скорее, две с половиной, — роняет он, отрывая взгляд от моего живота. Не обтерев горлышко, прижимает его к своим губам, запрокидывает голову и допивает остатки воды. Всё это время он смотрит мне в глаза. А я — ничего не могу с собой поделать — наблюдаю, как его губы обхватывают горлышко бутылки там, где только что были мои. Мы практически целуемся.

Я встряхиваю головой.

— Что?

Он произнёс что-то вслух? Не уверена — слишком занята созерцанием стекающих по его груди капель.

— Говорю: скорее, две с половиной мили. Ты же живёшь на Конрой, а это больше трёх миль отсюда. Почти пятимильная пробежка, — замечает он с некоторым даже уважением.

— Ты знаешь, на какой улице я живу? — с любопытством спрашиваю я.

— Ага.

И это всё, что он намерен сказать? Я молча таращусь на него в ожидании дальнейших объяснений.

Заметив, что я не удовлетворилась его коротким «ага», он вздыхает:

— Линден Скай Дэвис. Дата рождения — 29 сентября. Адрес — 1455, Конрой стрит. Пять футов три дюйма. Донор.

Я отшатываюсь, внезапно вообразив, как погибаю от рук своего загадочного преследователя. Интересно, если не прикрывать глаза козырьком, может, мне удастся его получше разглядеть? Нужно получше запомнить его черты, вдруг понадобится фоторобот.

— Твоё удостоверение личности, — поясняет он, заметив смесь ужаса и смущения на моём лице. — Ты же показала мне своё удостоверение. У магазина.

Почему-то это объяснение не снимает моих опасений.

— Ты смотрел на него всего пару секунд.

Он пожимает плечами.

— У меня хорошая память.

— Ты меня преследуешь, — бесстрастно констатирую я.

— Я тебя преследую? — смеётся он. — Вообще-то это ты стоишь перед моим домом. — И через плечо указывает на здание за своей спиной.

Его домом? Чёрт, каковы шансы, что такое могло случиться?

Он выпрямляется и постукивает пальцем по буквам на передней части почтового ящика.

Холдеры.

Кровь приливает к щекам, ну да ничего страшного. Глубоко за полдень, после бега по техасской жаре, почти без воды — неудивительно, что у меня горит всё тело. Я стараюсь не смотреть на его дом, но любопытство — одна из моих слабостей. Скромное здание, не слишком бросающееся в глаза, прекрасно вписывается в окрестности — тут обретаются люди со средними доходами. На подъездной дорожке стоит машина. Интересно, это машина моего нового знакомца? Из его разговора с этой-как-её-там в магазине, я могу вычислить, что он мой ровесник, а значит, живёт с родителями. Но почему я не встречалась с ним раньше? Как я не знала, что меньше чем в трёх милях от моего дома живёт парень, способный превратить меня в комок досады и жара?

Я прокашливаюсь.

— Ну, спасибо за воду.

Больше всего на свете мне сейчас хочется сбежать из этой неловкой ситуации. Я быстро машу ему рукой и начинаю шагать.

— Подожди, — выкрикивает он. Я не останавливаюсь, но он обгоняет меня и бежит спиной вперёд, всё так же против солнца. — Давай я наберу тебе воды. — Протягивает руку и выхватывает из моей левой руки бутылку, попутно задев меня по животу. Я застываю на месте.

— Сейчас вернусь, — говорит он, убегая к дому.

Я сбита с толку. Откуда вдруг такая доброта? Возможно, побочный эффект раздвоения личности? А может, он мутант, типа Халка? Или Джекилл и Хайд. Интересно, наверное, Дин — это его симпатичная сторона, а Холдер — пугающая. Холдер — определённо тот, с кем я познакомилась в магазине. Думаю, Дин нравится мне гораздо больше.

Немного помедлив, и чувствуя себя страшно неловко, я возвращаюсь к почтовому ящику. Понятия не имею, что делать. Такое ощущение, что какое бы решение я ни приняла, оно окажется на чашке весов, предназначенной для дурости.

Остаться?

Сбежать?

А может, спрятаться в кустах и подождать, пока он вернётся с наручниками и ножом?

Прежде чем я успеваю воспользоваться шансом и сбежать, из дома выходит Холдер с полной бутылкой  воды. Мне не нужно напрягаться, чтобы разглядеть его, потому что солнце теперь у меня за спиной. Впрочем, ничего хорошего в этом нет, пока моё единственное желание — пожирать его глазами.

Р-р-р! Как же я ненавижу похоть!

Не-на-ви-жу.

Каждая клеточка моего существа знает, что он плохой человек, но телу моему, похоже, на это абсолютно наплевать.

Он протягивает мне бутылку, и я торопливо пью. Техасскую жару я ненавижу тоже, а в сочетании с Дином Холдером она даёт такой эффект, словно я оказалась в глубинах ада.

— Знаешь… сегодня в магазине…— говорит он с нервной запинкой, — извини, если я тебя чем-то расстроил.

Мои лёгкие молят о воздухе, но мне как-то удаётся промямлить:

— Ты меня не расстроил.

Ты меня в жуть вогнал!

Холдер сощуривается, словно изучая меня. А я сегодня обнаружила, что мне не нравится, когда меня изучают. Предпочитаю оставаться незамеченной.

— И я не пытался тебя клеить, — продолжает он. — Просто принял за другую.

— Всё нормально. — Я выдавливаю из себя улыбку, но это не нормально. Кажется, я разочарована тем, что он не пытался меня клеить? Да я должна быть счастлива!

— Не то чтобы я совсем не хотел бы тебя склеить, — добавляет он с широченной ухмылкой. — Просто в тот конкретный момент я этого не делал.

О, благодарю тебя, господи!

Это заявление вызывает у меня улыбку, вопреки всем моим усилиям её скрыть.

— Хочешь, я побегу с тобой? — спрашивает он, кивая головой в сторону тротуара за моей спиной.

Да, очень!

— Нет, всё нормально.

Он кивает.

— Вообще-то я всё равно собирался в ту сторону. Я бегаю дважды в день, и мне осталось… — он обрывает себя на полуслове и делает быстрый шаг в мою сторону. Берёт меня за подбородок и поднимает мою голову. — Кто это сделал? — Его взгляд снова тяжелеет, и возвращается мрачность, с которой я уже познакомилась у магазина. — У тебя не было этого фонаря.

Я отвожу подбородок и пытаюсь снять напряжение смехом.

— Несчастный случай. Никогда не мешай юной деве вкушать послеполуденный сон.

Но он даже не улыбается в ответ. Вместо этого пронзает меня тяжёлым взглядом и проводит большим пальцем под моим глазом.

— Ты бы рассказала правду? Если бы кто-то тебя ударил?

Я бы хотела ответить. Вот ей-богу, хотела бы. Но просто не могу. Он прикасается к моему лицу. Его рука на моей щеке. Не могу говорить, не могу думать, не могу дышать. Силовое поле, вызванное одним лишь его присутствием, настолько мощное, что вытягивает весь воздух из моих лёгких и бьёт под коленки. Я неубедительно киваю, и он, хмурясь, убирает руку.

— Я бегу с тобой, — заявляет он твёрдо, кладёт руки мне на плечи, разворачивает и легонько толкает вперёд. И дальше мы молча бежим рядом.

Мне хочется с ним поговорить. Спросить его о колонии, узнать, почему он бросил школу, что означает его татуировка… но я слишком боюсь услышать ответы. Не говоря уже о том, что я на последнем издыхании. Так что мы добегаем до моего дома в полном молчании.

Приближаясь к месту назначения, мы оба переходим на шаг. Понятия не имею, как это всё закруглить. Раньше никто не бегал со мной, и я не знаю, каков этикет на случай, когда дорожки двух бегунов расходятся. Я оборачиваюсь и машу рукой своей спутнику.

—  Ну что, наверное, ещё увидимся?

— Безусловно, — отвечает он, глядя прямо на меня.

Я неуверенно улыбаюсь и отворачиваюсь. Безусловно? Идя по подъездной дорожке, прокручиваю это слово в голове. Что он хотел этим сказать? Не зная, что у меня нет телефона, не спросил номер. Не предложил бегать с ним вместе. Но он так произнёс это «безусловно», будто абсолютно уверен. Ох, надеюсь.

— Скай, подожди. — Он произносит моё имя так, словно обнимает его своим голосом. Так, что мне хочется, чтобы слово «Скай» осталось единственным в его словаре. Я оборачиваюсь, мечтая услышать очередную фразу из арсенала съёма. На этот раз мне наверняка понравится.

— Окажешь мне услугу?

Всё что угодно. Я сделаю всё, что ты попросишь, пока ты без майки.

— Да?

Он вручает мне бутылку с водой. Вернее, без воды. А я-то, балда, сама не догадалась предложить ему наполнить бутылку. Я встряхиваю её, киваю, и взбегаю по ступенькам в дом. Влетаю в кухню, где Карен загружает посудомоечную машину, и жадно ловлю ртом воздух, о котором уже давно молят мои лёгкие.

— Боже мой, Скай, у тебя такой вид, будто ты сейчас потеряешь сознание. Сядь.

Она берёт из моих рук бутылку и пихает меня на стул. Пока она набирает воду, я старательно вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Мама возвращает мне бутылку, я закручиваю крышку, вскакиваю и выбегаю на улицу.

— Спасибо, — говорит он и прижимает к губам горлышко бутылки. Мне остаётся только наблюдать.

Мы опять практически целуемся.

Не знаю, что на меня действует: пятимильная пробежка или присутствие Холдера, но чувствую я себя так, словно и впрямь вот-вот потеряю сознание из-за недостатка кислорода. Холдер закрывает бутылку, окидывает меня взглядом, задержавшись на моём голом животе чуть дольше, чем это можно счесть приличным, и возвращается к моим глазам.

— Ты занимаешься лёгкой атлетикой?

Я прикрываю живот ладонями и смыкаю пальцы.

— Нет. Впрочем, я подумывала об этом.

— Займись. Ты пробежала около пяти миль, почти не сбив дыхалку, — замечает он. — Учишься в выпускном классе?

Откуда ему знать, сколько сил у меня уходит на то, чтобы  не свалиться на мостовую, хрипя от недостатка воздуха? Я никогда не бегала на столь длинные дистанции, и сейчас собираю всю волю в кулак, делая вид, что для меня это обычная история. Похоже, получается.

— А ты разве не разведал, что я учусь в выпускном классе? Теряешь шпионские навыки?

Снова появляются ямочки, и я готова самой себе торжественно пожать руку.

— Ну, вообще-то за тобой сложно шпионить, — отвечает он. — Я даже в Фейсбуке тебя не нашёл.

Он только что признался, что искал меня в Фейсбуке. Мы встретились пару часов назад, значит, придя домой, он сразу кинулся разузнавать про меня в интернете. Довольно лестно. Непроизвольная улыбка расцветает у меня на губах, и мне хочется запинать в угол жалкую девицу, которая временно забрала власть над моей обычно бесстрастной персоной.

— Меня нет в Фейсбуке. У меня вообще нет интернета, — объясняю я.

Он отрывает от меня взгляд и ухмыляется, так, словно не верит ни единому моему слову. Отбрасывает волосы со лба.

— А с телефона ты не можешь зайти в интернет?

— Нету телефона. Моя мама не поклонница современных технологий. Телека, кстати, тоже нет.

— Вот, блин, — смеётся он. — А как же ты развлекаешься?

Я пожимаю плечами и улыбаюсь в ответ.

— Бегаю.

Холдер снова окидывает меня изучающим взглядом, ненадолго задерживаясь на животе. Заметка на будущее: следует дважды подумать перед тем, как выходить на улицу в спортивном топе.

— Ну, раз так, ты мне случайно не подскажешь, в котором часу одна девушка просыпается по утрам, чтобы побегать?

Странная история — сейчас я совсем не вижу в нём человека, которого описала мне Шесть. Он просто юноша, флиртующий с девушкой, немножко нервно, но обаятельно.

— Не знаю, захочешь ли ты вставать в такую рань, — отвечаю я.

От того, как он смотрит на меня, в сочетании с техасской жарой, у меня туманится зрение, и я делаю глубокий вдох, надеясь, что внешне это выглядит так, словно я просто выдохлась и смущена.

Он наклоняется ко мне и сощуривается.

— Ты и представления не имеешь, как сильно мне хочется встать в такую рань.

Снова сверкают ямочки, и я в обмороке.

Да-да, буквально. Я хлопнулась в обморок.

И, судя по тому, как болит плечо, а к щеке прилип гравий, хлопнулась отнюдь не грациозно. Я потеряла сознание и шлёпнулась на мостовую, даже не дав Холдеру шанса подхватить меня. Далеко мне до героинь любовных романов.

Я лежу на диване — предположительно, там, куда мой спутник уложил меня, после того как внёс в дом. Надо мной маячит Карен со стаканом воды, а за её спиной Холдер наблюдает, как я прихожу в себя после самого конфузного момента в своей жизни.

— Скай, выпей воды, — говорит Карен, приподнимая мою голову и протягивая стакан. Я делаю глоток, укладываюсь обратно на подушку и закрываю глаза, мечтая только об одном — снова потерять сознание.

— Я сделаю тебе холодный компресс, — произносит мама. Я открываю глаза, в надежде, что Холдер уже сбежал, воспользовавшись уходом Карен, но он всё ещё здесь. И даже ближе. Он опускается на колени рядом с диваном и вынимает что-то из моих волос — видимо, остатки гравия.

— Уверена, что ты в порядке? Скверное было падение, — заботливо замечает он, стирает что-то большим пальцем с моей щеки и опускает руку на край дивана.

— Господи, —  хнычу я, закрывая глаза локтем. — Извини. Мне так стыдно.

Холдер хватает меня за запястье и отводит мою руку.

— Т-с-с. — Заботливое выражение лица исчезает, сменяясь игривой ухмылкой. — Мне всё это типа нравится.

В гостиную входит Карен.

— Вот компресс, солнышко. Тебе не нужно обезболивающее? Тебя не тошнит?— Вместо того чтобы отдать влажное полотенце мне, она протягивает его Холдеру и удаляется в кухню. — У меня где-то есть календула или корень лопуха.

Чудесно! Как будто мне мало того смущения, которое я уже испытываю, она ещё собирается пичкать меня своими самодельными настойками на глазах у Холдера.

— Всё нормально, мам. Ничего не болит.

Холдер бережно вытирает мои щёки полотенцем.

— Может, сейчас и не болит, но потом станет хуже, — говорит он тихо, чтобы не услышала Карен. — Прими что-нибудь, на всякий пожарный.

Непонятно почему это предложение из его уст звучит более убедительно, чем от Карен, и я киваю. И сглатываю. И сдерживаю дыхание. И сжимаю бёдра. И пытаюсь сесть, потому что если он и дальше будет вот так парить над лежащей мной, я снова потеряю сознание.

Он берёт меня за локоть и помогает сесть. Возвращается Карен, протягивает мне стакан апельсинового сока. Она делает такие горькие настойки, что нужно обязательно их запивать, чтобы не выплюнуть всё обратно. Я беру лекарство, быстро глотаю (с такой скоростью я раньше никогда это не глотала) и возвращаю ей стакан. Мне нужно, чтобы она побыстрее ушла на кухню.

— Извините, я не представилась, — говорит она, протягивая руку Холдеру. — Карен Дэвис.

Он встаёт и пожимает её руку.

— Дин Холдер. Друзья зовут меня Холдер.

Меня пробирает зависть. Хочу тоже подержаться за его руку. Надо занять очередь и написать на ладошке номер.

— Давно вы со Скай познакомились? — интересуется мама.

Мы встречаемся с ним взглядами. Его губы изгибаются в едва заметной улыбке.

— Вообще-то не очень, — отвечает он. — Видимо, мы оказались в правильном месте в правильное время.

— Спасибо за помощь. Не знаю, почему она потеряла сознание. Раньше с ней такого не случалось. — И уже ко мне: — Ты сегодня что-нибудь ела?

— Кусок курицы за ланчем, — отвечаю я, не признаваясь в шоколадках. — В столовке дерьмовая еда.

Она закатывает глаза и всплёскивает руками.

— Почему ты не поела перед пробежкой?

— Забыла. Я же обычно по вечерам не бегаю, — пожимаю плечами я.

Уходя на кухню со стаканом, она тяжело вздыхает.

— Я не хочу, чтобы ты бегала, Скай. А если бы сегодня Холдер не оказался рядом? И вообще, ты слишком много бегаешь.

Это что ещё за шутки? Ни при каких обстоятельствах я не перестану бегать.

— Послушайте, — вмешивается Холдер, заметив, как побелело моё лицо, и поворачивается в сторону кухни. — Я живу недалеко, на Рикер, и во второй половине дня бегаю в эту сторону (врёт он всё, я бы его заметила). Если вам так будет спокойнее, я могу бегать с ней по утрам всю неделю. Обычно по утрам я на школьном стадионе, но это неважно. Ну, знаете, просто чтобы точно быть уверенными, что это с ней не повторится.

Ах вот оно как! То-то мне показалось, что я уже где-то видела этот брюшной пресс.

Карен возвращается в гостиную и задумчиво переводит взгляд с меня на Холдера. Ей известно, как я отдыхаю душой во время своих одиноких пробежек, но вижу по глазам, она будет чувствовать себя комфортнее, если у меня появится спутник.

— Меня это устраивает, — решается она. — Если Скай не возражает.

Нисколечко не возражаю. Но при одном условии: если мой напарник будет без футболки.

— Хорошо.

Я встаю и чувствую головокружение. Видимо, я опять побледнела, потому что в ту же секунду Холдер кладёт руку на моё плечо и заставляет лечь на диван.

— Не торопись, — командует он и обращается к Карен: — У вас есть крекеры? Пусть она поест, это должно помочь.

Карен уходит на кухню, а Холдер наклоняется надо мной.

—Ты уверена, что всё в порядке? — с прежней заботой вопрошает он и проводит большим пальцем по моей щеке.

Я вздрагиваю.

Когда он видит, как я пытаюсь скрыть холодок, пробежавший по моему, телу, на лице его вспыхивает дьявольская улыбка.

— С которого часа завтра мне начать тебя преследовать? — шепчет он, поглядывая в сторону кухни.

— В шесть тридцать? — бормочу я беспомощно.

— Хорошо, в шесть тридцать.

— Холдер, ты не обязан это делать.

Он гипнотизирует меня взглядом несколько секунд, а я не могу оторвать глаз от его не менее гипнотизирующих губ, когда он произносит:

— Знаю, что не обязан. Я делаю, что хочу. — Склоняется к моему уху и шепчет: — А я хочу бегать с тобой.

Он отстраняется и в очередной раз окидывает меня изучающим взглядом. Поскольку в голове и во всём организме у меня царит хаос, придумать достойный ответ я не могу.

А вот и Карен с крекерами.

— Ешь. — Она впихивает печенье мне в руку.

Холдер выпрямляется, прощается с Карен и поворачивается ко мне.

— Береги себя. Встретимся утром?

Я киваю и провожаю его неотрывным взглядом, пока за ним не захлопывается дверь. Я пропала. Полностью утратила какой бы то ни было самоконтроль. И это так нравится Шесть? Это та самая похоть?

Ненавижу. Абсолютно, категорически ненавижу это прекрасное, волшебное чувство.

— А он милый, —  констатирует Карен. — И симпатичный. Так ты его не знаешь?

— Я знаю о нём. — Я пожимаю плечами и умолкаю.

Если бы она догадывалась, какого безнадёжного мальчишку только что записала в мои партнёры по бегу, с ней бы случилась истерика. Чем меньше она знает о Холдере, тем лучше для всех нас.

Понедельник 27 августа, 2012

19:10

— Что с твоим лицом? — Джек отпускает мой подбородок и шагает дальше, к холодильнику.

Джек стал надеждой и опорой для Карен примерно полтора года назад. Он ужинает с нами несколько раз в неделю, и поскольку сегодня прощальный ужин с Шесть, Джек почтил нас своим присутствием. Ему нравится постоянно поддразнивать Шесть, так что он тоже будет по ней скучать.

— Да так, схлестнулась с тротуаром и надрала ему задницу, — отвечаю я.

Он смеётся.

— И кто больше пострадал, ты или тротуар?

Шесть берёт кусок хлеба и открывает банку с «Нутеллой». Я накладываю себе полную тарелку маминой веганской стряпни. Всё, что готовит Карен — сильно на любителя, а Шесть за четыре года любителем так и не стала. Джек в прошлой инкарнации был близнецом Карен, так что он не возражает против её готовки. Сегодняшнее меню состоит из чего-то непроизносимого, и явно ни одно животное не пострадало при приготовлении. Карен не заставляет меня придерживаться веганской кухни, поэтому вне дома я питаюсь как вздумается.

Всё, что ест Шесть — всего лишь дополнение к главному блюду, «Нутелле». Сегодня у неё сэндвич с «Нутеллой» и сыром. Не знаю, смогла бы я стать любителем этого блюда.

— Ну что, когда ты к нам переедешь? — спрашиваю я Джека.

Они с Карен уж давно обсуждают следующий шаг, но всё никак не могут преодолеть препятствие в виде строгих правил Карен по поводу электронных приборов. То есть Джек бы запросто преодолел, только вот Карен никогда не пойдёт на его условия.

— Как только твоя мама сдастся и в доме появится спортивный телеканал, — отвечает Джек.

Они об этом не спорят. Думаю, нынешняя ситуация их вполне устраивает, и никто из них не спешит пожертвовать своим отношением к современным технологиям.

— Скай сегодня потеряла сознание на улице, — сообщает Карен, меняя тему. — И какой-то очаровательный молодой человек внёс её в дом.

— Парень, мам, — смеюсь я. — Пожалуйста, говори просто «парень».

Шесть бросает на меня недовольный взгляд c противоположной стороны стола, и до меня доходит, что я ещё ничего не рассказала ей о своей  пробежке. Как и первом школьном дне. Не представляю, с кем я буду делиться, когда она уедет? Сама мысль о том, что скоро подруга окажется на другом краю мира, наполняет меня ужасом. Вот бы Брекин взял на себя её роль… То есть он, конечно, с удовольствием взял бы на себя её роль вместе с некоторыми предметами её гардероба, но, надеюсь, последнего удастся избежать.

— Ты в порядке? — интересуется Джек. — Наверное, здорово приложилась, раз остался такой синячище.

Я дотрагиваюсь до глаза и морщусь. Напрочь забыла про фонарь.

— Это не из-за обморока. Шесть врезала мне локтем, да ещё дважды.

Жду, что они, по крайней мере, спросят у Шесть, за что она на меня напала, но они молчат. Вот как они любят мою подругу — наверное, если бы она меня избила, они и тут бы не взволновались, сказали бы, что я это заслужила.

— Тебя не раздражает, что у тебя вместо имени цифра? — спрашивает Джек у Шесть. — Никогда этого не понимал. Как и то, что детей называют днями недели. — Он на мгновение умолкает, не донеся вилку до рта, и смотрит на Карен. — Когда у нас появится ребёнок, мы с ним так не поступим. Всё, что можно найти в календаре, вычёркиваем сразу.

Карен отвечает ему каменно-холодным взглядом. Судя по её реакции, тему младенцев Джек поднял впервые. И судя по её виду, младенцы не входили в её планы. Никогда.

Джек снова поворачивается к Шесть.

— Твоё настоящее имя Семь, или Тринадцать[4], что-то типа того? Не понимаю, почему ты выбрала именно шестёрку. По-моему, это худшая цифра из всех возможных.

— Знаю, так ты пытаешься похоронить отчаяние, вызванное моим надвигающимся отъездом, — говорит Шесть. — Так что не буду реагировать на твои оскорбления.

— Хорони мои оскорбления, где тебе вздумается, — смеётся Джек. — Вот вернёшься через шесть месяцев, и я порадую тебя новыми.

* * *

После ухода гостей я помогаю Карен мыть посуду. С того момента как Джек заговорил о младенцах, мама непривычно молчалива.

— И чего ты распсиховалась? — спрашиваю я, передавая ей тарелку.

— О чём ты?

— Ну, когда он сказал про ребёнка. Вам уже за тридцать, люди в вашем возрасте часто заводят детей.

— Было так заметно?

— Мне — да.

— Я люблю Джека. Но и наши с тобой взаимоотношения для меня важнее. Меня устраивает нынешняя ситуация, и не уверена, что готова что-то менять, тем более заводить ещё одного ребёнка. Но Джек так настойчиво хочет двигаться дальше.

Я закрываю кран и вытираю руки полотенцем.

— Мам, мне через несколько недель исполнится восемнадцать. Как бы тебя ни устраивала нынешняя ситуация, всё изменится. Я поступлю в колледж и уеду, и ты останешься одна. Ну что тут страшного, если ты хотя бы рассмотришь возможность  совместной жизни с Джеком?

Она улыбается, но вид у неё несчастный. Каждый раз, когда я заговариваю о колледже, у неё делается такой вид.

— Я рассматривала такую возможность, Скай, поверь мне. Просто это огромный шаг, и как только я его сделаю, обратного пути не будет.

— А если он и не нужен, никакой обратный путь? Если это такой шаг, что сразу за ним захочется сделать следующий, и следующий, пока не побежишь сломя голову?

— Именно этого я и боюсь, — смеётся она.

Я протираю столешницу и выжимаю над раковиной тряпку.

— Иногда я тебя не понимаю.

— А я не понимаю тебя, — говорит она, легонько пихая меня локтем. — Никогда в жизни не пойму, с чего тебе вдруг захотелось пойти в школу. Ты сказала, что сегодня было забавно, а как на самом деле?

— Всё хорошо, — вру я, пожимая плечами. Моё упрямство родилось раньше меня. Ни при каких обстоятельствах не признаюсь Карен, как я возненавидела школу, пусть даже мама никогда не скажет: «Я же тебе говорила».

Она вытирает руки и улыбается мне.

— Рада это слышать. Попробую спросить ещё раз завтра, может, тогда ты скажешь правду.

* * *

Я достаю из рюкзака книгу, которую мне дал Брекин, и плюхаюсь на кровать. Успеваю прочитать всего две страницы, когда в окно влезает Шесть.

— Сначала про школу, потом подарок, — заявляет она и укладывается рядом.

Я убираю книгу на тумбочку.

— Школа — ад, жесть и отстой. Благодаря твоей неспособности отказывать парням, я унаследовала твою отвратительную репутацию. Но случилось божественное вмешательство, и меня спас Брекин. Он усыновлённый мормонский гей, не умеет ни петь, ни играть на сцене, но любит читать, и он теперь мой самый-самый лучший друг на свете.

— Я ещё даже не уехала, а ты уже нашла мне замену? — дуется Шесть. — Вот зараза. И между прочим, я умею отказывать парням, просто не желаю прислушиваться к дурацким предубеждениям против добрачного секса. Большого количества добрачного секса.

Она кладёт мне на колени коробку без подарочной упаковки.

— Знаю, что ты подумала, — замечает подруга. — А тебе не мешало бы знать, что если я не упаковала подарок, это не значит, что я к тебе как-то не так отношусь. Я просто ленивая.

Я встряхиваю коробку.

— Вообще-то ты же уезжаешь. Это я должна была что-нибудь тебе подарить.

— Ну да, должна бы. Но даритель из тебя хреновый, а я не жду, что ради меня ты изменишься.

Она права, даритель из меня никакой, большей частью потому, что я сама ненавижу получать подарки. Примерно так же неуютно я себя чувствую, когда кто-то плачет. Я верчу коробку, нахожу клапан, поднимаю его. Открываю коробку, тяну за краешек, и на ладонь мне падает мобильный телефон.

— Шесть, ты же знаешь, я не могу…

— Заткнись. Нам же надо как-то общаться, пока я буду на другой стороне земного шара. У тебя нет даже электронной почты.

— Знаю, но… У меня нет работы, я не смогу оплачивать счёт. А Карен…

— Расслабься. Он с предоплатой. Я положила на него ровно столько, сколько хватит на одну эсэмэску в день, пока меня нет. Международные телефонные переговоры я себе позволить не могу, тут тебе не повезло. Из-за жестоких, извращённых родительских ценностей твоей мамы в этой чёртовой штуке нет интернета. Только СМС.

Она берёт телефон, включает и вводит свои контактные данные.

— Если ты, наконец, обзаведёшься симпатичным бойфрендом, пока меня не будет, сама добавишь денег. Пусть только попробует воспользоваться моими —  я ему яйца отрежу.

Она протягивает мне телефон. Её контакт озаглавлен: «Твой самый-пресамый лучший друг на свете».

Я хреново принимаю подарки и уж совсем не умею прощаться. Засовываю телефон обратно в коробку и свешиваюсь с кровати, чтобы дотянуться до своего рюкзака. Вынимаю книги, сваливаю их на полу, а потом переворачиваю рюкзак над Шесть, глядя, как на её колени приземляются долларовые купюры.

— Здесь тридцать семь долларов, — сообщаю я. — Должно хватить до твоего возвращения. Поздравляю с днём иностранной валюты.

Она подхватывает горсть купюр, подбрасывает их в воздух и падает обратно на кровать.

— Первый день в школе, и эти сучки уже устроили тебе денежный дождь из шкафчика? — смеётся она. — Круто.

Я кладу ей на грудь прощальную открытку, которую написала для неё, и устраиваю голову у подруги на плече.

— Думаешь, это круто? Видела бы ты, что я вытворяла у шеста в столовой!

Она берёт открытку и с улыбкой гладит её пальцами, не раскрывая, — знает, как я не люблю эмоциональные выплески. Кладёт открытку себе на грудь и прижимается головой к моей макушке.

— Какая же ты шлюха, — шепчет она, сдерживая слёзы. Мы обе слишком упрямы, чтобы позволить им прорваться.

— Да, мне уже говорили.

Вторник, 28 августа, 2012

6:15

Звенит будильник и я сразу начинаю спорить с самой собой: бегать сегодня или не бегать, пока не вспоминаю, кто ждёт меня на улице. Быстро одеваюсь — быстрее, чем когда-то бы то ни было с того момента, как начала делать это самостоятельно, — и устремляюсь к окну. К стеклу прилеплен стикер со словом «шлюха», написанным почерком Шесть. Я с улыбкой отрываю бумажку и бросаю её на кровать, прежде чем выбраться наружу.

Холдер сидит на краю тротуара и делает растяжки. Спиной ко мне, это хорошо. Иначе заметил бы, как я нахмурилась, увидев, что сегодня он в футболке. Он слышит моё приближение и оборачивается.

— Привет! — Улыбается и встаёт. Футболка на нём уже влажная. Он бежал сюда. Он бежал сюда больше двух миль, потом пробежит со мной три мили и ещё больше двух до дома. Серьёзно, не понимаю, зачем ему все эти заморочки. Или почему я это позволяю. — Тебе не нужно сначала сделать растяжку?

— Уже сделала.

Он вытягивает руку и касается моей щеки большим пальцем.

— Выглядит не так уж страшно. Болит? — спрашивает он.

Я отрицательно мотаю головой. И на что он рассчитывает? Что я смогу выдавить из себя хоть слово, когда его пальцы прикасаются к моему лицу? Очень, знаете ли, непросто одновременно говорить и сдерживать дыхание.

Он отводит руку и улыбается.

— Хорошо. Готова?

— Да, — выдыхаю я.

И мы бежим. Мы бежим довольно долго бок о бок, а потом дорожка сужается, и Холдер пропускает меня вперёд, отчего я страшно смущаюсь. Обычно во время бега я полностью забываюсь, но сейчас я остро чувствую всё: свои волосы, длину своих шорт и каждую каплю пота, стекающую по спине. Мне становится чуточку легче, только когда дорожка расширяется, и Холдер догоняет меня и идёт рядом.

— Тебе и правда стоит заняться лёгкой атлетикой. — Голос у него ровный, как будто он не отмахал этим утром целых четыре мили. — Выносливости у тебя больше, чем у некоторых парней из прошлогодней команды.

— Не знаю, хочу ли я. — А вот я совершенно непривлекательно задыхаюсь. — Ни с кем в школе незнакома. Вообще-то я собиралась попробовать, но они все такие противные. Почти все. Не уверена, что мне хочется с ними общаться дольше, чем нужно, даже в команде.

— Ты провела в школе всего один день. Не торопись с выводами. Всю жизнь училась дома, и хочешь в первый же день обзавестись толпой друзей?

Я врастаю в землю. Он делает ещё несколько шагов, прежде чем замечает, что меня нет рядом. Оборачивается, видит меня, застывшую на мостовой, бросается назад и хватает за плечи.

— Что с тобой? Тебе плохо?

Я встряхиваю головой и отталкиваю его руки.

— Всё нормально, — буркаю я, не скрывая раздражения.

— Я сказал что-то не то? — настороженно спрашивает он.

Я начинаю идти в сторону дома, и мой спутник пристраивается рядом.

— Есть немного, — отвечаю я, стараясь на него не смотреть. — Вчера я пошутила насчёт преследования, но ты сам признался, что искал меня в Фейсбуке после первой встречи. Потом ты настоял на том, чтобы бегать со мной, хотя тебе это явно неудобно. Теперь оказывается, ты откуда-то знаешь, как долго я хожу в школу? И что я училась дома? Не буду врать, это слегка нервирует.

Я жду объяснений, но Холдер лишь сощуривается и наблюдает за мной. Мы идём молча, и он не отрывает от меня глаз. Прежде чем начать говорить, он испускает тяжёлый вздох.

— Я немного поспрашивал, — решается он наконец. — Мы живём здесь с тех пор, как мне исполнилось десять, так что у меня много друзей. Было любопытно узнать о тебе побольше.

Я некоторое время всматриваюсь в него, потом опускаю взгляд. Думаю только об одном: что ещё рассказали обо мне его друзья? Знаю, слухи ползут с того самого момента, как мы с Шесть подружились, но сейчас я запоздало чувствую смущение и желание защититься. Холдер решил бегать со мной и даже отказался ради этого от некоторых своих привычек — и это может означать только одно. Он в курсе слухов и надеется, что они верны.

Он видит, что я не своей тарелке, поэтому хватает меня за локоть и останавливает.

— Скай.

Мы поворачиваемся друг к другу, но я не отрываю взгляда от мостовой. Сегодня я надела футболку, а не топ, но всё равно обхватываю себя руками. Вроде бы, я прилично прикрыта, прятать нечего, но почему-то чувствую себя голой.

— Думаю, вчера в магазине мы начали неудачно, — говорит он. — И насчёт преследования, клянусь, это была шутка. Я не хочу, чтобы тебе было со мной неуютно. Может, тебе станет лучше, если ты побольше обо мне узнаешь? Спроси что-нибудь, я отвечу. Всё что угодно.

Надеюсь, он искренен, потому что уже понимаю — он не из тех парней, которыми можно всего лишь слегка увлечься. Он из тех, в кого крепко влюбляются, и это пугает меня. Честно говоря, не хочу ни в кого влюбляться, особенно в того, кто думает, что со мной не возникнет проблем. И тем более в того, кто пишет слово «безнадежно» на своей руке. Но меня терзает любопытство, сильное любопытство.

— Если я спрошу, ты ответишь честно?

Он склоняет ко мне голову.

— Я буду сама честность.

Произнося это, он понижает голос, отчего у меня кружится голова, и на какое-то мгновение я пугаюсь, что если он продолжит в том же духе, я снова шлёпнусь в обморок. К счастью, он делает шаг назад и ждёт моего вопроса. Мне хочется спросить о его прошлом. Мне хочется знать, почему его упекли, почему он сделал то, что сделал, и почему Шесть ему не доверяет. Но я опять не уверена, что готова услышать правду.

— Почему ты бросил школу?

Он вздыхает так, словно это как раз один из тех вопросов, от которых ему бы хотелось уклониться. Снова пускается бежать, и на сей раз пристраиваться рядом приходится мне.

— Строго говоря, ещё не бросил.

— Ну, ты же не был там целый год. Я бы сказала, что это и называется «бросить».

Он кидает на меня неуверенный взгляд, словно хочет что-то сказать, но не решается. Даже открывает рот, но после недолгих колебаний, снова его захлопывает. Меня злит, что я не могу разгадать этого парня. Большинство людей незамысловаты, понять их не сложно. Холдер же полон загадок.

— Просто я вернулся домой несколько дней назад, — наконец говорит он. — Прошлый год у нас с мамой был дерьмовый, поэтому я ненадолго уехал к отцу в Остин. Там я ходил в школу, но в какой-то момент почувствовал, что пора возвращаться домой. И вот я здесь.

Он ни словом не упомянул о своём пребывании в колонии. А значит, так ли уж он искренен? Я понимаю, наверное, ему не хочется об этом говорить, но зачем заявлять, что будешь сама честность, а потом вести себя строго наоборот?

— Ты объяснил только, почему вернулся. А решение бросить школу?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Если честно, я пока не могу решить, что делать. Обломный был год, правда. Не говоря уже о том, что я ненавижу эту грёбаную школу. Я устал от всего этого дерьма, и иногда мне кажется, что легче всего было бы просто сдать экзамены.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Фиговое оправдание.

Он задирает бровь.

— А в чём фиговое? В том, что я ненавижу школу?

— Нет. В том, что ты позволяешь одному обломному году влиять на всю твою дальнейшую жизнь. До окончания школы всего-то девять месяцев, и ты всё бросаешь? Это просто… просто глупо.

Он разражается смехом.

— А ты довольно красноречива.

— Смейся-смейся. Бросить школу — значит сдаться. И ты доказываешь всем, кто в тебе сомневался, что они были правы. — Я опускаю взгляд на его татуировку. — Хочешь бросить школу и показать всему миру, насколько ты безнадёжен? Флаг в руки!

Он следует за моим взглядом и некоторое время смотрит на свою татуировку, играя желваками. Конечно, я зря сорвалась, но пренебрежение к образованию для меня болезненная тема. Плоды воспитания Карен — это она постоянно вбивала мне в голову, что я единственная несу ответственность за то, как повернётся моя жизнь.

Холдер отрывает взгляд от татуировки и кивает в сторону моего дома.

— Ты на месте, — роняет он сухо и уходит, не удостоив меня ни улыбкой, ни прощанием.

Я стою на мостовой и наблюдаю, как он исчезает за углом, ни разу не обернувшись в мою сторону.

И на этом самом месте я задумываюсь, не беседовала ли я сейчас с очередной из его многочисленных личностей.

Вот тебе и поговорили.

Вторник, 28 августа 2012

7:55

Первый урок. Я вхожу в класс и сразу же вижу за последней партой Брекина во всём его ярко-розовом великолепии. И как я вчера не заметила эти розовые туфли и воткнутого в них парня?

— Привет, чудо, — говорю я, усаживаясь за свободную парту рядом с ним.

Беру из его руки стакан с кофе и делаю глоток. Брекин не сопротивляется — ещё недостаточно меня знает, чтобы спорить. Или опасается, что ему придётся туго, если он осмелится помешать самопровозглашённой кофеманке.

— Вчера узнал про тебя много интересного, — сообщает мой новый друг. — Плохо всё-таки, что твоя мама запрещает тебе интернет. Дивное место, там можно раскопать о себе такое, о чём ты даже не подозревал.

— А хочется ли мне раскапывать? — со смехом откликаюсь я, запрокидываю голову и допиваю остатки кофе. Потом протягиваю стакан своему соседу. Тот заглядывает в пустой стакан и ставит его на мой стол.

— Так вот, — продолжает Брекин. — Как можно узнать из Фейсбука, в пятницу вечером ты встречалась с неким Дэниелом Уэсли, и дело чуть не кончилось беременностью. В субботу у тебя был секс с типом по имени Грейсон, после чего ты его вышвырнула. А вчера… — Он барабанит пальцами по подбородку. — Вчера после школы люди видели, как ты бегаешь с парнем по имени Дин Холдер. Это меня немного беспокоит, ведь ходят слухи, что он недолюбливает мормонов.

Иногда я благодарю судьбу за то, что не могу выйти в интернет, как иные прочие.

— Давай-ка посмотрим. — Я мысленно пробегаю перечень сплетен. — Понятия не имею, кто такой Дэниел Уэсли. Суббота… да, заявился Грейсон, но ему ничего не обломилось, я сразу выпинала эту пьяную задницу. И, да, вчера я бегала с парнем по фамилии Холдер, но я его не знаю. Просто так получилось, что мы решили побегать примерно в одно время и живём недалеко друг от друга, ну вот и…

Наверное, зря я обесцениваю пробежку с Холдером. Даже чувствую себя виноватой. Но что поделаешь? Я его пока не разгадала, и не уверена, что готова впустить третьего в наш с Брекином едва возникший альянс.

— Если от этого тебе станет чуть лучше, вчера от цыпочки по имени Шейна я узнал, что отвратительно богат — просто набит «старыми деньгами», — хвастает он.

— Отлично. Значит, ты не обеднеешь, если будешь каждый день приносить мне кофе, — смеюсь я.

Открывается дверь. Мы с Брекином обращаем к ней взгляды в ту же секунду, когда в класс входит Холдер, одетый с белую футболку и синие джинсы. Едва завидев его, я снова ощущаю знакомые симптомы: бабочки в животе, жар и всё такое прочее.

— Чёрт! — бормочу я.

Холдер подходит к столу мистера Маллигана, кладёт допуск, шествует в конец комнаты, вертя в руке телефон, и садится за стол перед Брекином. Меня он так и не заметил. Отключает звук в телефоне и убирает его в карман.

Я настолько потрясена его появлением, что даже забываю его поприветствовать. Неужели я каким-то образом заставила его передумать? И чувствую ли я себя от этого счастливой? Вообще-то я чувствую только одно — сожаление.

Входит мистер Маллиган, кладёт на стол портфель, поворачивается к доске и пишет своё имя, затем дату. Интересно, он думает, что мы со вчерашнего дня забыли, как его зовут, или просто желает подчеркнуть, какие мы тупые, по его мнению?

— Дин, — говорит он, всё ещё глядя на доску. Потом поворачивается и смотрит на Холдера. — С возвращением, пусть и на день позже. Я правильно понимаю, в этом семестре ты не станешь чудить?

У меня отваливается челюсть. Ничего себе заявочки с места в карьер! Если именно с такой пакостью Холдеру здесь приходилось сталкиваться, неудивительно, что он не хотел возвращаться. Меня хотя бы закидывают дерьмом только ровесники. Плевать на них, но учитель не должен отпускать уничижительные замечания. Если есть какая-нибудь инструкция для учителей, пусть это запишут как первое правило. А правило второе: учителям не позволяется писать свои имена на доске, если ученики старше третьего класса.

Холдер, отодвигается и отвечает мистеру Маллигану так же колко:

— Я правильно понимаю, мистер Маллиган, в этом семестре вы не скажете ничего такого, что подвигнет меня на чудачества?

Итак, закидывание дерьмом — процесс двусторонний. Пожалуй, следующий урок, который мне нужно преподать Холдеру (раз уж я за это взялась и убедила его вернуться в школу) — научить его уважению к авторитетам.

Мистер Маллиган опускает подбородок и сердито пялится на Холдера поверх очков.

— Дин, почему бы тебе не выйти вперёд и не представиться одноклассникам? С тех пор как ты нас покинул, появились новенькие.

Холдер не возражает, а ведь наверняка мистер Маллиган именно этого от него и ждал. Мой партнёр по бегу внезапно вскакивает со стула и устремляется вперёд, да так стремительно, что учитель отшатывается. Холдер поворачивается к классу, всем свои видом демонстрируя уверенность и непрошибаемость.

— С радостью, — заявляет он, впиваясь взглядом в учителя. — Я Дин Холдер. Можно просто Холдер. — Он отворачивается от мистера Маллигана и теперь обращается к классу. — Я учился в этой школе с девятого класса, за исключением полутора лет творческого отпуска. И, по мнению мистера Маллигана, я неприятный чудак, так что приготовьтесь — в этом классе будет весело.

Несколько учеников смеются над последним замечанием, но я не нахожу в нём ничего забавного. Я и раньше сомневалась в Холдере, исходя из всего, что я о нём слышала, а тут он предстал во всей своей красе. Он открывает рот, чтобы продолжить, но видит меня в дальнем конце комнаты, и на лице его вспыхивает улыбка. Он подмигивает, и я сгораю от желания сползти под парту и спрятаться. Я выдавливаю из себя беглую улыбку и утыкаюсь взглядом в столешницу, потому что остальные ученики начинают вертеть головами, чтобы разглядеть, на кого он уставился.

Полтора часа назад он ушёл от меня в раздражении, а теперь радостно скалится, будто впервые за долгие годы узрел лучшего друга.

Н-да, ну и тараканы у него в башке!

— Что это было, чёрт возьми? — шепчет Брекин, наклоняясь ко мне.

— За ланчем расскажу, — отвечаю я.

— Это вся мудрость, которой ты намерен был с нами сегодня поделиться? — интересуется мистер Маллиган у Холдера.

Тот кивает и возвращается на своё место, не отрывая от меня взгляда. Садится и, вывернув шею, продолжает на меня пялиться. Мистер Маллиган начинает урок, и внимание присутствующих обращается на учителя. Всех, кроме Холдера. Я опускаю взгляд на книгу и пролистываю до нужной главы, в надежде, что он сделает то же самое. Но, подняв глаза, вижу, что он по-прежнему смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я беззвучно, вопросительно поднимая ладони.

Он, прищурившись, некоторое время молча наблюдает за мной. Наконец отвечает:

— Ничего.

Отворачивается и раскрывает книгу.

Брекин стукает кончиком карандаша по костяшкам моих пальцев, пронзает меня инквизиторским взглядом, потом возвращается к учебнику. Если он ждёт объяснений, то будет разочарован, потому что я не в состоянии их ему дать. Я и сама не понимаю, что тут произошло.

В течение урока я несколько раз украдкой поглядываю на Холдера, но тот больше не оборачивается. Когда звенит звонок, Брекин подскакивает и барабанит пальцами по моему плечу.

— Я. Ты. Ланч, — чеканит он, задрав бровь, и выходит из класса. Я смотрю на Холдера — тот провожает Брекина тяжёлым взглядом.

Похватав вещички, выскакиваю за дверь, не дав Холдеру шанса завести разговор. Конечно, я очень рада, что он решил вернуться, но сбита с толку тем, как он на меня смотрел — словно на лучшего друга. И ещё не хочу, чтобы Брекин или кто-то другой решил, что я не имею ничего против выходок Холдера. И лучше бы никто не подумал, что нас с ним что-то связывает, но, боюсь, у него может оказаться другое мнение на сей счёт.

Подхожу к своему шкафчику, чтобы поменять книги. Сейчас английский, интересно, узнает ли меня Шейна/Шейла? Возможно, нет, ведь прошло аж двадцать четыре часа — вряд ли в её мозгу достаточно места, чтобы так долго хранить информацию.

— А вот и ты.

Я трусливо зажмуриваюсь. Не желаю оборачиваться и любоваться на него — стоит там, небось, неотразимо прекрасный.

— Значит, ты решил вернуться?

Я укладываю книги и всё-таки оборачиваюсь. Он улыбается и облокачивается о соседний шкафчик.

— Умытость тебе к лицу, — заявляет он, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Хотя в потном виде ты тоже ничего.

Ему умытость тоже к лицу, но я не намерена ему об этом сообщать.

— Ты здесь, чтобы преследовать меня, или просто вернулся?

Он озорно ухмыляется и барабанит пальцами по шкафчику.

— И то, и другое.

Пора бы уже прекращать все эти шутки про преследование. Они казались бы смешнее, если бы я не думала, что он и правда на это способен.

Я оглядываю опустевший вестибюль.

— Пора на урок. С возвращением.

Он сощуривается, словно чувствует, как мне неуютно.

— Ты сегодня какая-то странная.

Я закатываю глаза. Да что он понимает, чтобы судить? Он же меня совсем не знает. Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть истинные мысли, которые стоят за моей «странностью». Мысли типа: почему его прошлое не так уж меня пугает? Почему он такой бешеный — избил того бедного парня в прошлом году? Почему он отказывается от своего привычного распорядка, чтобы бегать со мной? Почему он обо мне расспрашивал? Вместо того, чтобы выпалить вопросы, вертящиеся в голове, я лишь пожимаю плечами и выдаю:

— Просто удивилась, увидев тебя здесь.

Он качает головой.

— Нет, тут что-то ещё. Что случилось?

Я вздыхаю и облокачиваюсь о свой шкафчик.

— Тебе честно сказать?

— Я всегда жду от тебя одной только честности.

Я поджимаю губы и киваю.

— Ладно. — Прижимаюсь плечами к шкафчику и смотрю на своего собеседника. — Мне бы не хотелось, чтобы ты всё неправильно понял. Ты флиртуешь со мной, и из твоих слов я могу сделать вывод, что у тебя на мой счёт есть намерения, на которые я не смогу ответить взаимностью. И ты… — я умолкаю в поисках подходящего слова.

— Что я? — спрашивает он, пристально глядя на меня.

— Ты… вечно на взводе. И угрюмый. И немножко меня пугаешь. И есть ещё одна вещь… — говорю я, но не уточняю. — Просто не хочу, чтобы ты неправильно понял.

— Какая вещь? — спрашивает он так, словно знает, о чём я, но хочет услышать от меня.

Испускаю вздох и прижимаюсь спиной к шкафчику, глядя себе под ноги.

— Сам знаешь, — говорю я, не желая заходить в обсуждении его прошлого дальше, чем он сам готов зайти.

Холдер кладёт ладонь на шкафчик рядом с моей головой и наклоняется ко мне — он очень близко, в каких-то шести дюймах.

— Я не знаю. Ты ходишь вокруг да около. Как будто что-то против меня имеешь, но боишься сказать. Выкладывай.

Чувствую себя в ловушке, и в груди нарастает паника — как в тот раз, когда он ушёл после нашей последней стычки.

— Я в курсе, что ты натворил, — решаюсь я. — Знаю, что ты избил какого-то парня. И что тебя отправили в колонию. За ту пару дней, что мы знакомы, ты и меня перепугал до чёртиков по крайней мере три раза. И раз уж мы выкладываем всё начистоту, ты обо мне расспрашивал, значит, наверняка в курсе моей репутации, а это и есть самая вероятная причина, почему ты подбиваешь ко мне клинья. Жаль тебя разочаровывать, но я не пытаюсь вскружить тебе голову. Я не хочу, чтобы ты думал, что между нами что-то может быть, кроме того, что уже было. Мы вместе бегаем. И это всё.

Холдер стискивает зубы, но выражение его лица не меняется.  Он убирает руку и отступает назад, давая мне возможность снова дышать. Не понимаю, почему каждый раз, когда он вторгается в моё личное пространство, я оказываюсь совсем без воздуха. И ещё меньше понимаю, почему мне это нравится.

Прижав книги к груди, я собираюсь уходить, и вдруг чьи-то руки обхватывают мою талию и тянут назад. Оглянувшись, вижу Грейсона, меряющего Холдера взглядом. Хватка вокруг моей талии становится всё крепче.

— Холдер, — сухо произносит Грейсон. — Я не знал, что ты вернулся.

Но тот не обращает на него никакого внимания. Он неотрывно смотрит на меня, отвлёкшись только на мгновение, чтобы взглянуть на лежащие на моей талии руки Грейсона. Едва заметно кивает и улыбается, как будто о чём-то догадался, и возвращается взглядом ко мне.

— Ну да, вернулся, — резко бросает он, не глядя на Грейсона.

Это что ещё такое?! Откуда, чёрт его побери, взялся этот тип, и почему он сжимает мою талию? Помечает территорию?

Холдер отрывает от меня взгляд, поворачивается, чтобы уйти, но вдруг останавливается.

— Приём в легкоатлетическую команду по четвергам после уроков, — роняет он. — Приходи.

И удаляется.

Жалко, что он, а не Грейсон.

— Ты в субботу занята? — спрашивает навязчивый ухажёр, прижимая меня к себе.

Я вырываюсь из его объятий и говорю раздражённо:

— Отстань! Кажется, я всё ясно дала понять.

Захлопываю шкафчик и удаляюсь тоже, размышляя на ходу: и как оно так получается? Всю жизнь успешно избегала драм, а теперь за два дня огребла их столько, что хватило бы на целый роман.

* * *

Брекин садится напротив и толкает ко мне банку с колой.

— Кофе у них нет, но кофеин я раздобыл.

— Спасибо тебе, самый-самый лучший на свете друг, — улыбаюсь я.

— Не благодари, я купил её с коварными намерениями. Это взятка, чтобы выудить из тебя все грязные подробности твоей любовной жизни.

Я смеюсь и открываю банку.

— Ты будешь разочарован. Нет у меня никакой любовной жизни.

Он открывает свою колу и ухмыляется.

— Сомневаюсь. Там один плохой парень скоро дырку в тебе взглядом протрёт. — И кивает вправо.

Через три стола от нас сидит Холдер и действительно прожигает во мне взглядом дырку. Его окружают ребята из футбольной команды, которые, кажется, в восторге от его возвращения — хлопают его по плечам, болтают, не замечая, что он не участвует в разговоре. Всё так же глядя на меня, он делает глоток, резко ставит банку на стол, дёргает головой вправо и встаёт. Смотрю вправо — там выход из столовой. А Холдер уже идёт к двери, явно ожидая, что я последую за ним.

— Хм-м, — бормочу я скорее себе, чем Брекину.

— Вот именно, хм-м. Сходи узнай, чего ему надо, потом доложишь.

Я отпиваю немного колы и ставлю банку.

— Есть, сэр!

Тело моё поднимается и тащится к выходу, но сердце остаётся на столе — я совершенно уверена, что оно выпрыгнуло в тот момент, когда Холдер велел мне следовать за ним. Я могу сколь угодно убедительно прикидываться перед Брекином, но чёрт меня забери совсем, мои собственные органы мне уже не подчиняются.

Холдер в нескольких футах передо мной распахивает дверь, проходит, и створки закрываются за ним. Я кладу руку на дверь и колеблюсь, прежде чем её толкнуть. Если бы меня поставили перед выбором: побеседовать сейчас с Холдером или остаться в наказание после уроков, я бы предпочла последнее. Внутренности мои завязываются в такое количество сложных узлов, что любой бойскаут обзавидовался бы.

Оглядываюсь по сторонам, но Холдера не вижу. Делаю несколько шагов, дохожу до шкафчиков, поворачиваю за угол. Ага, вот он — опирается спиной о дверцу одного из них, одна ступня прижата к нижнему шкафчику. Руки скрещены на груди, а в голубых глазах — едва скрываемый гнев.

— Ты встречаешься с Грейсоном?

Я закатываю глаза, становлюсь напротив Холдера и тоже облокачиваюсь поудобнее. Я уже устала от его скачущих настроений, а ведь мы только-только познакомились.

— А это важно?

И вообще, какое его собачье дело?

Он молчит —  я уже заметила, что такие паузы он делает почти всегда перед тем, как что-то сказать.

— Он засранец.

— Ты тоже иногда ведёшь себя как засранец, — быстро откликаюсь я, уж мне-то не нужно много времени, чтобы придумать ответ.

— Он тебе не подходит.

— Ты, что ли, подходишь? — с раздражённым смехом возвращаю удар. Если бы мы сейчас вели подсчёт баллов, полагаю, было бы два — ноль в мою пользу.

Он опускает руки, поворачивается к шкафчику и бьёт по нему раскрытой ладонью. Звон эхом откликается по всему вестибюлю и заодно где-то внутри моего организма.

— Причём тут я? — говорит он, снова поворачиваясь ко мне. — Я говорю о Грейсоне. Ты не должна с ним встречаться. Ты понятия не имеешь, что он за тип.

Я смеюсь. Не потому что он сказал что-то забавное, а потому что он серьёзен. Этот парень, которого я едва знаю, будет указывать мне, с кем встречаться, а с кем нет? Я откидываю назад голову, словно бы сдаваясь.

— Два дня, Холдер. Я знаю тебя всего два дня. — Отталкиваюсь от шкафчика и шагаю к собеседнику. — За эти два дня я увидела пять разных граней твой личности, и только одна показалась мне привлекательной. Ты думаешь, у тебя есть хоть какое-то право оценивать мои решения? Это бред. Ты смешон.

Играя желваками и скрестив на груди руки, Холдер продолжает смотреть на меня. Потом с вызовом делает шаг навстречу. В глазах его такой мрак и холод, что я начинаю думать: а не столкнулась ли я сейчас с шестой его личностью. Самой злобной и властной.

— Он мне не нравится. И когда я вижу такое… — Он подносит руку к моему лицу и невесомо проводит пальцем по синяку. — А потом вижу, что вокруг тебя ошивается Грейсон, прости, если я становлюсь немного смешон.

Кончики его пальцев скользят по моей скуле, и я снова перестаю дышать. Приходится бороться с собой, чтобы держать глаза открытыми и не прижаться щекой к его ладони, но я собираю в кулак всю свою волю. Я становлюсь невосприимчивой к этому парню. Ну или… пока только пытаюсь. В любом случае, такова моя новая цель.

Я понемногу отстраняюсь до тех пор, пока его пальцы уже не касаются моего лица. Он сжимает кулак и роняет руку.

— Ты думаешь, мне надо держаться подальше от Грейсона, потому что он слишком вспыльчивый? — Я склоняю голову набок и сощуриваюсь. — А тебе не кажется, что это двойные стандарты?

Понаблюдав за мной несколько секунд, он вздыхает и едва заметно закатывает глаза. Отворачивается, встряхивает головой и хватает себя за загривок. Ещё несколько секунд стоит спиной ко мне. Потом медленно поворачивается обратно, не отрывая взгляда от пола, и снова скрещивает на груди руки.

— Он тебя ударил? — спрашивает он без единой интонации в голосе. Не поднимает головы, но посматривает на меня сквозь ресницы. — Он когда-нибудь тебя бил?

Ну вот опять. Как легко он добивается от меня покорности — всего лишь сменив повадку.

— Нет, — отвечаю я тихо.  — И нет. Я же говорила, это был несчастный случай.

Мы смотрим друг на друга в полном молчании, пока не звенит звонок на второй ланч, и вестибюль заполняется школьниками. Я первая, кто отводит глаза. Возвращаюсь в кафе и не оглядываюсь назад.

Среда, 29 августа, 2012

6:15

Я бегаю уже почти три года. Не помню, с чего это началось, почему я увлеклась этим занятием и даже соблюдаю в нём некое подобие дисциплины. Думаю, большей частью потому, что я досадно изолирована от мира. Я пытаюсь относиться к этому с юмором, но довольно трудно наблюдать, как остальные школьники общаются между собой, и оставаться в одиночестве. Ещё несколько лет назад старшеклассников почти не беспокоило отсутствие доступа в интернет, но сейчас это практически социальное самоубийство. Впрочем, мне всё равно, что думают другие.

Не стану отрицать, меня терзало непреодолимое желание почитать о Холдере в интернете. Раньше, когда на меня находил бзик узнать побольше о каком-нибудь человеке, я могла обратиться к Шесть. Но в данный момент подруга вне доступа — летит над Атлантикой. Поэтому я сижу на кровати и ломаю голову. Над тем, действительно ли Холдер так плох, как утверждают слухи. Над тем, реагируют ли другие девушки на него так же, как я. Над тем, кто его родители, и есть ли у него братья и сёстры, и встречается ли он с кем-нибудь. Над тем, почему он, как кажется, весь на нервах и злится на меня при каждой нашей встрече. Всегда ли он так очарователен, если не сердится? Со мной он либо то, либо другое — и ничего посередине. Это ужасно раздражает, и хотелось бы разочек увидеть его в спокойном, расслабленном состоянии. Случается ли оно у него хоть иногда? Я ломаю голову… потому что это единственное, что мне остаётся. Думать о безнадёжном парне, который, похоже, влез в самую серединку моих мыслей и не намерен оттуда вылезать.

Я выхожу из транса и надеваю вторую кроссовку. По крайней мере, наша вчерашняя стычка закончилась ничьей. Из-за неё он сегодня не станет со мной бегать, и это меня устраивает. Сейчас больше, чем что бы то ни было, мне нужна передышка. Хотя не знаю, зачем. Всё равно ведь буду и дальше ломать голову.

Над ним.

Я открываю окно и вылезаю на улицу, где сегодня темнее, чем обычно. Небо затянуто тучами — подходяще для моего настроения. Я оцениваю направление ветра, затем смотрю налево, пытаясь решить, успею ли побегать, до того как разверзнутся хляби небесные.

— Ты всегда вылезаешь через окно или так прячешься от меня?

Я резко поворачиваюсь на звук его голоса. Он стоит у края подъездной дорожки, наряженный в шорты и кроссовки. Так, сегодня опять без майки.

Проклятье.

— Если бы я от тебя пряталась, я бы попросту осталась в постели.

Я уверенно иду к нему. Надеюсь, со стороны не заметно, что внутри у меня всё трясётся. Крохотная частичка моего существа разочарована, зато все остальные части глупо и до отвращения счастливы. Прохожу мимо него и присаживаюсь на край тротуара, чтобы растянуться. Вытягиваю ноги, наклоняюсь вперёд и прячу лицо в коленках — чтобы сделать растяжку, но, в основном, чтобы не смотреть на своего собеседника.

— Я не был уверен, что ты сегодня появишься.

Он садится на тротуар прямо напротив меня.

Я выпрямляюсь.

— Почему это? У меня-то нет никаких тараканов. И потом, дорога не принадлежит ни тебе, ни мне.

Он опять проделывает эту штуку: смотрит на меня и обдумывает своё следующее высказывание, и под его пристальным взглядом я почему-то тоже немею. У него эта манера входит в привычку, пожалуй, пора придумать ей название. Он словно удерживает меня взглядом, пока думает, намеренно ничем не выдавая свои мысли. Никогда прежде не встречала человека, который так тщательно взвешивал бы свою речь. Словно количество слов ограничено, а он хочет использовать только те, что абсолютно необходимы.

Я перестаю растягиваться и смотрю на него, не желая сдаваться в этих «гляделках». Не позволю ему отрабатывать на мне всякие джедайские трюки, как бы мне самой ни хотелось провернуть то же самое с ним. Он совершенно непроницаем и в ещё большей степени непредсказуем. Он дико меня злит.

Он вытягивает вперёд ноги и руки.

— Помоги мне, я тоже хочу растянуться.

Ишь, расселся, вытянул руки, словно собирался играть в ладушки. Если бы кто-нибудь проезжал сейчас мимо, воображаю, какие бы поползли сплетни. Сама мысль вызывает у меня смех. Я кладу пальцы на его отрытые ладони, и он несколько секунд тянет меня на себя. Потом ослабляет усилие, и теперь я тяну его на себя; он наклоняется вперёд, только, в отличие от меня, продолжает с изнуряющим упорством смотреть мне в глаза.

— И между прочим, — замечает он. — Вчера не мои тараканы полезли наружу.

Я тяну сильнее, уже больше от злости, чем от желания ему помочь.

— Ты намекаешь, что у меня тараканы?

— А разве нет?

— Поясни, — требую я. — Терпеть не могу уклончивости.

Он смеётся, но это раздражённый смех.

— Скай, прошу тебя, пойми  — я не из тех, кто уклоняется от ответов. Я сказал тебе, что всегда буду с тобой честным, а для меня уклончивость равна нечестности.

Он отстраняется назад и тянет меня за собой.

— Сейчас был весьма уклончивый ответ, — замечаю я.

— А ты меня о чём-то спрашивала? Говорю же: если хочешь что-то узнать обо мне, просто спроси. Похоже, ты считаешь, что знаешь меня, но ведь ты по-настоящему не задала мне ни одного вопроса.

— Я тебя не знаю.

Он снова смеётся, встряхивает головой и отпускает мои руки.

— Ладно, забудь.

Встаёт и уходит.

— Погоди. — Я подскакиваю и волокусь за ним. Если у кого-нибудь есть право сейчас злиться, так это у меня. — Что я такого сказала? Я тебя не знаю. Чего ты опять разобиделся?

Он останавливается, разворачивается и делает несколько шагов мне навстречу.

— Мы общаемся несколько дней, и мне кажется, я заслужил немного другое отношение. Я давал тебе кучу возможностей спросить обо всём, что тебя интересует. Но по какой-то причине ты предпочитаешь верить слухам, хотя от меня ты не услышала ничего, что бы их подтверждало. И для человека, о котором тоже ходят всякие  сплетни, ты судишь немного предвзято, тебе не кажется?

Сплетни обо мне? Если он надеется получить дополнительные очки, намекая, что между нами есть нечто общее, его ждёт облом.

— Так значит, всё дело в этом? Ты думаешь, что новенькая шлюшка почувствует родственную душу в подонке-гомофобе?

Он стонет и с досадой хватается за голову.

— Скай, прекрати!

— Что прекратить? Называть тебя подонком-гомофобом? Ладно. Давай проверим, как работает твоя политика честности. Так было или не было? Ты избил в прошлом году того парня так сильно, что тебя на год отправили в колонию?

Он упирает руки в боки, качает головой и смотрит на меня с чем-то очень похожим на разочарование.

— Когда я сказал «прекрати», я не имел в виду «перестань меня оскорблять». Я имел в виду «перестань оскорблять саму себя». — Он делает шаг в мою сторону, сокращая разрыв между нами. — И да, я надрал ему задницу так, что он чуть не сдох, и если бы я снова встретил этого ублюдка, сделал бы то же самое.

В глазах его пылает гнев, и я слишком напугана, чтобы спросить, в чём там было дело. Он обещал быть честным, но его ответы так ужасны, что уж лучше бы я не задавала вопросов. Я отступаю назад, он делает то же. Мы оба молчим, и я не могу понять, почему вообще с ним до сих пор разговариваю.

— Сегодня я не хочу с тобой бегать, — говорю я.

— И я не расположен с тобой бегать.

И с этими словами мы расходимся в противоположных направлениях. Он — к своему дому, я — к своему окну. Бегать в одиночку я сегодня тоже не расположена.

* * *

Я забираюсь в спальню ровно в тот момент, когда начинается дождь, и на мгновение мне становится жалко Холдера, которому ещё нужно добежать до дома. Но только на мгновение, потому что карма — большая стерва, а Холдер сегодня определённо испытывал её терпение. Я закрываю окно и бреду к кровати. Сердце колотится так, словно я только что пробежала три мили. Впрочем, колотится оно от немыслимой злости.

Пару дней назад я встретила парня и уже поцапалась с ним больше, чем с любым другим своим знакомым. За 48 часов знакомства с Холдером я успела поругаться с ним больше, чем за все четыре года дружбы с Шесть. И я даже не понимаю, чего он вообще со мной заморачивается. Думаю, после сегодняшнего утра перестанет.

Я беру с тумбочки конверт, открываю его и достаю письмо Шесть. Укладываюсь на подушку и начинаю читать, рассчитывая отвлечься от хаоса, царящего в моей голове.

Скай,

Надеюсь, к тому моменту, когда ты будешь это читать (ведь я же знаю, что ты прочтёшь моё письмо только через некоторое время), я буду крутить безумную любовь с каким-нибудь страстным итальянским парнем, совсем не думая о тебе.

Но вряд ли, потому что я буду думать о тебе постоянно.

Я буду думать о наших ночах, мороженом, фильмах и парнях. Но больше всего я буду думать о том, почему я тебя люблю.

Назову всего лишь несколько причин: я люблю, что тебя корёжит от прощаний, переживаний и эмоций, я ведь сама такая же. Я люблю, когда ты ковыряешь клубнично-ванильную часть мороженого, оставляя мне шоколадную, поскольку знаешь, что я его обожаю, хотя ты обожаешь его тоже. Я люблю, что ты не чумная и с тобой легко, хотя ты жестоко вырвана из общества и вот-вот превратишься в какого-нибудь амиша.

Но больше всего я люблю то, что ты меня не судишь. За четыре года ты не отпустила ни одного плохого слова о моём выборе партнёров (каким бы убогим он ни был) или о моём неверии в обязательства. Я могла бы сказать: ты не судила меня, потому что ты тоже грязная шлюха. Но мы обе знаем — это не так. Поэтому спасибо за то, что ты такой непредвзятый друг. Спасибо за то, что ты никогда меня не унижала и не вела себя так, будто ты лучше меня (хотя мы обе знаем — ты и правда лучше). Я могу смеяться над тем, что говорят обо мне за моей спиной, но меня убивает, когда то же самое говорят о тебе. Я жалею об этом. Но не очень сильно, потому что, если бы тебе дали выбор: быть шлюхой, ради того чтобы оставаться моей лучшей подругой, или быть девушкой с приличной репутацией, ты бы перетрахалась со всеми парнями в округе. Потому что ты так меня любишь. И я бы тебе позволила, потому что я так тебя люблю.

И ещё одна причина, почему я тебя люблю. А потом затыкаюсь, потому что я сейчас всего в шести футах от тебя и мне ужасно трудно не вылезть в окно и не пробраться к тебе, чтобы затискать в объятиях.

Я люблю твоё бесстрастие. Люблю, что тебя не колышут чужие мнения. Люблю, что ты сосредоточена на своём будущем, а все остальные пусть поцелуют тебя в задницу. Я люблю тот момент, когда сказала тебе, что уезжаю в Италию (а перед этим уговорила тебя поступить в школу), а ты просто улыбнулась и пожала плечами, хотя это разорвёт самую-самую крепкую на свете дружбу. Я исполнила свою мечту, при этом бросив тебя на произвол судьбы, но ты не позволила себе пасть духом. Ты даже не закидала меня дерьмом, хотя имела на это полное право.

Я люблю (это последнее, клянусь) тот момент, когда мы смотрели «Силы природы», и Сандра Баллок уходит в конце, и я заорала на телек за такой уродский финал, а ты пожала плечами и сказала: «Это реальность, Шесть. Ты не можешь злиться на реальность. Иногда она уродлива. Фальшивые финалы — вот что должно тебя раздражать».

Я никогда этого не забуду, потому что ты была права. Знаю, ты не пыталась преподать мне урок, но ты это сделала. Не всё в жизни происходит так, как мне хочется, и не каждая история приходит к счастливому финалу. Жизнь реальна и иногда уродлива, и нужно просто научиться с этим справляться. Я перейму у тебя долю твоего бесстрастия, научусь принимать жизнь как она есть и буду двигаться дальше.

В общем, ладно, хватит об этом. Просто хочу, чтобы ты знала — я буду скучать по тебе. И этому твоему новому лучшему другу придётся отвалить, когда я вернусь через шесть месяцев. Надеюсь, ты осознаёшь, какая ты потрясающая, а если нет, я собираюсь каждый день писать тебе СМС, чтобы напомнить. Приготовься к бомбардировке — в ближайшие шесть месяцев ты ежедневно будешь получать дурацкие сообщения, в которых не будет ничего, кроме беспредельного восхищения.

Люблю тебя

6

Я складываю письмо и улыбаюсь, а не плáчу. Она не ждёт от меня слёз, хоть и сделала всё возможное, чтобы мне захотелось разрыдаться. Я достаю из тумбочки подаренный подругой мобильник. Два пропущенных сообщения.

«Я уже говорила, какая ты обалденная? Скучаю по тебе.

«Пошёл второй день. Давай отвечай! Мне нужно рассказать тебе о Лоренцо. И ещё: ты тошнотворно умная».

Я улыбаюсь и набираю ответ. Разобраться удаётся только с пятой попытки. Мне почти восемнадцать, и это моё первое СМС. М-да, рекорд для книги Гиннеса.

«Я могу привыкнуть к этим ежедневным выражениям восхищения. Не забудь рассказать мне, какая я красивая, и какой непогрешимый у меня музыкальный вкус, и что я самая быстрая в мире бегунья (всего несколько идей для начала). Тоже по тебе скучаю. И жду не дождусь рассказов о Лоренцо, шлюха ты этакая».

Пятница, 31 августа 2012

11:20

Следующие несколько дней в школе неотличимы от первых двух. Сплошные драмы. Мой шкафчик, кажется, так и притягивает к себе клейкие листочки с мерзкими посланиями, но мне ни разу не удаётся увидеть, кто их туда помещает. Честно, не понимаю, какое удовольствие люди получают от подобных поступков, если не готовы в них признаться. Вроде стикера, налипшего на мой шкафчик сегодня утром, с одним лишь словом: «Шлюха».

И это всё?! Где фантазия, где творческий подход? Неужели сложно придумать какую-нибудь интересную историю? Какие-нибудь подробности моего непристойного поведения? Раз уж они вынуждают меня читать эту пакость ежедневно, могли хотя бы сделать её увлекательной. Если бы я пала так низко, что оставляла бы неопознанные записки на чьём-то шкафчике, я бы, как минимум, постаралась, чтобы чтение было занимательным. Написала бы что-то вроде: «Прошлой ночью я видела тебя в постели с моим бойфрендом. И мне не понравилось, как ты делала массаж моему огурчику. Шлюха».

Я разражаюсь смехом, и это немного странно — смеяться вслух над своими мыслями. Оглядываюсь по сторонам — в вестибюле, кроме меня, никого нет. И вместо того, чтобы оторвать от своего шкафчика все липкие бумажки (так, вероятно, следовало бы сделать), я достаю ручку и добавляю от себя творческие комментарии. Читай на здоровье, прохожий!

* * *

Брекин ставит свой поднос напротив моего. Теперь я сама набираю себе еду, раз уж мой друг решил, что я не ем ничего, кроме салата. Брекин улыбается так, словно знает секрет, который, как ему кажется, меня осчастливит. Если это очередная сплетня, я пас.

— Как вчера прошёл набор в команду? — интересуется он.

Я пожимаю плечами.

— Я не ходила.

— Да я в курсе.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что мне нравится сначала прояснять сведения у тебя, а уж потом им верить. — смеётся он. — Почему не пошла?

Я снова пожимаю плечами.

— А что это у тебя с плечами? Нервный тик?

Я пожимаю плечами.

— Ни хочу ни с кем объединяться в команду. Эта идея потеряла свою привлекательность.

Он хмурится.

— Во-первых, лёгкая атлетика — самый индивидуальный из всех видов спорта, которыми ты могла бы заняться. Во-вторых, ты говорила, что хотела чего-нибудь этакого для резюме, только потому и пошла в школу.

— Не знаю, почему я здесь. Может быть, решила, что полезно поизучать человеческую натуру, прежде чем выходить в реальный мир. Шок будет не таким сильным.

Он тычет в меня стеблем сельдерея и приподнимает бровь.

— Тут ты права. Постепенное знакомство с опасностями общества смягчает удар. Животное, которого всю жизнь оберегали в зоопарке, нельзя выпускать одного в дикую природу.

— Милое сравнение.

Он подмигивает и откусывает от стебля сельдерея.

— Кстати, что такое с твоим шкафчиком? Сегодня он буквально усыпан сексуальными сравнениями и метафорами.

— Тебе понравилось? — смеюсь я. — Долго провозилась, но на меня нашло вдохновение.

Он кивает.

— Особенно мне понравилось вот это: «Ты такая шлюха, что трахаешься даже с мормоном Брекином».

Я качаю головой.

— А вот это не моё. Это кто-то другой постарался. Правда ведь, забавные подколки? Теперь, после того как я их слегка подгрязнила?

— Ну, были забавные, — откликается он. — Больше их нет. Я только что видел, как Холдер сдирал стикеры с твоего шкафчика.

Я резко поднимаю на него взгляд. Он снова озорно улыбается. Похоже, это и есть тот самый секрет, который он с трудом держал при себе.

— Странно.

Любопытно, зачем Холдеру с этим заморачиваться? После нашего последнего разговора мы больше не бегали вместе. Вообще-то с тех пор мы даже словом не перемолвились. На первом уроке он сидит в противоположном углу класса, а всё остальное время я его не вижу, за исключением ланча. И даже за ланчем он сидит со своими друзьями в противоположной стороне столовой. Я думала, что мы, столкнувшись лбами, развернулись и разбежались подальше друг от друга, но, похоже, ошиблась.

— Можно тебя кое о чём спросить? — вклинивается в мои мысли Брекин.

Я снова пожимаю плечами, больше для того чтобы его поддразнить.

— Все сплетни о нём — правда? Что он бешеный? И о его сестре?

Я стараюсь скрыть, как меня поразил последний вопрос. Впервые слышу о какой-то сестре.

— Не знаю… Могу сказать лишь одно: я с ним пообщалась достаточно, чтобы перепугаться насмерть. Нет уж, хватит с меня Холдера.

Очень хочется спросить, что это за сестра такая внезапно возникла. Но в ситуациях, когда моё упрямство поднимает свою уродливую голову, я ничего не могу с ним поделать. И по неизвестным причинам выпытывание информации о Дине Холдере относится к числу таких ситуаций.

— Привет, — раздаётся голос сзади, и я немедленно понимаю, что это не Холдер, потому что ничто во мне даже не дёргается.

Грейсон перекидывает ногу через скамейку и усаживается рядом со мной.

— Ты занята после уроков?

Я погружаю сельдерейный стебель в заправку для салата и откусываю.

— Скорее всего, да.

Грейсон качает головой.

— Ответ неправильный. Встречаемся у твоей машины после уроков.

Поднимается и уходит, не дав мне возразить. Брекин ухмыляется.

А я только пожимаю плечами.

* * *

Понятия не имею, о чём хочет поговорить Грейсон, но если он всё ещё рассчитывает заявиться ко мне вечером, помочь ему может только лоботомия. Я уже готова послать подальше всех парней до конца года. Особенно теперь, когда у меня нет Шесть, чтобы поесть с ней мороженого, когда они отвалят. Мороженое — самая симпатичная часть обжималок с парнями.

По крайней мере, Грейсон верен слову. Когда я дохожу до парковки, он ждёт, привалившись к моей машине.

— Привет, принцесса, — говорит он.

Я поёживаюсь, не знаю, от чего: то ли от звучания его голоса, то ли от того, что он осчастливил меня прозвищем. Подхожу и прислоняюсь к соседней машине.

— Не называй меня принцессой. Никогда.

Он смеётся и, скользнув ко мне, хватает за талию.

— Ладно. Как насчёт «красотки»?

— Можешь называть меня Скай.

— И чего ты всё время такая злая?

Он обхватывает мои щёки ладонями и целует меня. Как ни грустно, я ему позволяю. Прежде всего потому, что, провозившись со мной целый месяц, он, пожалуй, заслужил хоть какое-то вознаграждение. Впрочем, полной компенсации он не достоин, так что через несколько секунд я отстраняюсь.

— Чего тебе надо?

Он обвивает руками мою талию и притягивает к себе.

— Тебя. — Тянется губами к моей шее, я упираюсь ладонями ему в грудь и толкаю. — Что?

— Ты не понимаешь намёков? Я сказала, что не буду с тобой спать, Грейсон. Я не заигрываю с тобой, не кручу динамо, как другие испорченные девчонки. Ты хочешь большего, я — нет, так что давай признаем, что ситуация тупиковая, и разбежимся.

Он смотрит на меня, вздыхает и заключает в объятия.

— Скай, мне не нужно большего. Меня и так всё устраивает. Я не буду давить. Просто мне нравится приходить к тебе, и я хочу прийти вечером. — Он пытается ослепить меня своей фирменной улыбкой «самопадающие трусики». — А теперь хватит злиться, иди ко мне. — Поднимает моё лицо и снова целует.

Как бы раздражена и сердита я ни была, все чувства тускнеют и меркнут, когда его губы прикасаются к моим, и знакомое приятное оцепенение охватывает моё тело. Только по этой причине я не прерываю поцелуй. Грейсон прижимает меня к автомобилю, запускает пальцы в мои волосы и целует подбородок, шею. Я откидываю голову на машину и поднимаю запястье над его плечом, чтобы взглянуть на часы. Карен уезжает из города по работе, так что мне нужно отправиться за продуктами и запастись сахаром на выходные. Не знаю, сколько ещё он собирается меня лапать, но уже страшно хочется мороженого. Я закатываю глаза и роняю руку. Внезапно сердце пускается вскачь, и я охвачена эмоциями, которыми, по идее, должна быть охвачена любая девушка, когда некий горячий парень прижимается к ней губами. Только вот эмоции эти вызваны не тем парнем, который прижимается губами. Они вызваны парнем, который пристально смотрит на меня с другого конца парковочной площадки.

Холдер стоит у своего автомобиля, положив локоть на открытую дверцу, и наблюдает за нами. Я немедленно отталкиваю Грейсона и отхожу к своей машине.

— Ну так что, вечером встретимся? — спрашивает он.

Я сажусь в машину, завожу её и только потом поднимаю взгляд на этого зануду.

— Нет. Между нами всё кончено.

Захлопываю дверцу и уезжаю с парковки, сама не понимая, что чувствую сейчас: гнев, смущение или головокружение. Как ему это удаётся? Как, чёрт возьми, ему удаётся вызвать во мне такие ощущения взглядом через парковочную площадку? Может, мне пора обратиться к психиатру?

Пятница, 31 августа, 2012

16:50

— Джек едет с тобой? — Я открываю дверцу автомобиля, и Карен забрасывает на заднее сиденье дорожную сумку.

— Да, едет. Мы будем дома… Я буду дома в воскресенье.

Поправляет саму себя, словно ей неприятно говорить «мы» о себе и Джеке. Это очень меня расстраивает — мне нравится Джек, я знаю, что он любит Карен, и не понимаю, почему она медлит. За последние двенадцать лет у неё было несколько бойфрендов, но как только отношения становятся серьёзными, она сбегает.

Карен захлопывает заднюю дверцу и поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, что я тебе доверяю, но, пожалуйста…

— Постарайся не забеременеть, — перебиваю я. — Знаю, знаю. Последние два года ты говоришь это перед каждым своим отъездом. Беременеть не планирую. Только надраться в сосиску и упороться в хлам.

Она смеётся и обнимает меня.

— Умничка. И не забудь как следует обкуриться.

— Обещаю, что не забуду. А ещё возьму в прокате телек, буду лопать мороженое и смотреть по кабельному всякую муть.

Она отстраняется и бросает на меня сердитый взгляд.

— А вот это уже не смешно.

Я смеюсь и снова обнимаю её.

— Удачи тебе. Надеюсь, ты продашь много травяных штуковин, мыла, настоек и что ты там ещё хочешь продать.

— Люблю тебя. Если я тебе понадоблюсь, можешь воспользоваться домашним телефоном Шесть.

Я закатываю глаза. Подобными наставлениями она снабжает меня перед каждым своим отъездом.

— Пока, — говорю я.

Она садится в машину и уезжает, оставив меня без родительского пригляда на все выходные. Большинство подростков в такой ситуации устроили бы грандиозную вечеринку и вообще отожгли бы по полной. Но не я, нет. Я вхожу в дом и принимаю решение испечь что-нибудь вкусненькое, да побольше. Каждый отжигает в меру своих наклонностей.

* * *

Печь я люблю, но не очень умею. Обычно все мои старания заканчиваются не тем, что ожидалось: в моих волосах и на лице оказывается больше муки и шоколада, чем в конечном продукте. И сегодняшняя попытка — не исключение. Я уже испекла противень печенья с шоколадной крошкой, противень шоколадных пирожных и противень ещё чего-то, мне самой неизвестного. Я как раз замешиваю тесто для домашнего шоколадного торта, когда звенит дверной звонок.

Убеждена, я должна знать, что делать в таких ситуациях. Звонок в дверь — что может быть зауряднее, верно? Только не в нашем доме. Утыкаюсь взглядом в дверь, соображая, что же это творится и что мне теперь делать.  После второго звонка я отставляю мерную кружку, смахиваю волосы со лба и подхожу к двери. Открываю её и даже не сильно удивляюсь, увидев Холдера. Ладно, ладно, я удивлена. Но не так чтобы очень.

— Привет, — говорю я, не придумав ничего лучше. И даже если бы придумала, я бы не смогла выдавить из себя ни слова, потому что, блин, дыханье спёрло! Он стоит на верхней ступеньке крыльца, непринуждённо засунув руки в карманы джинсов. Ему всё так же не помешала бы стрижка,  но когда он поднимает руку и отбрасывает назад волосы, мысль о том, чтобы обкорнать эти буйные вихры, неожиданно меня огорчает.

— Привет. — Он смущённо улыбается, похоже, нервничает. Чертовски привлекателен и будто бы в хорошем настроении. По крайней мере, пока. Кто знает, как скоро ему взбредёт в голову взбеситься и удариться в споры.

— Хм-м, — неуверенно тяну я. Ну да, знаю, следует пригласить его в дом, но ведь только в том случае, если я действительно хочу видеть его в своём доме, и если честно, жюри присяжных ещё не вынесло решения по этому поводу.

— Ты занята? — спрашивает он.

Я оглядываюсь на кухню и созданный мной немыслимый бардак.

— Типа того.

Ведь правда? Я типа невообразимо занята.

Он отворачивается, кивает и машет рукой в сторону своей машины на подъездной дорожке.

— Ясно. Тогда пойду, пожалуй. — И спускается на одну ступеньку.

— Нет! — восклицаю я немного слишком быстро и немного слишком громко. В этом «нет» звучит отчаяние, и я ёжусь от смущения. Поскольку я не знаю, зачем он здесь и почему вообще продолжает со мной возиться, любопытство берёт верх. Отступаю в сторону и распахиваю дверь. — Входи, но, возможно, тебе придётся поработать.

После недолгих колебаний он снова поднимается на ступеньку вверх, шагает в дом, и я захлопываю дверь. Спасаясь от неловкости, я беру мерную кружку и возвращаюсь к работе, как ни в чём не бывало, словно посреди моей кухни не торчит некий обалденный тип.

— Готовишься к распродаже выпечки?

Он заходит за барную стойку и окидывает взглядом десертное изобилие.

— Мама уехала на выходные. Она противница сахара, а когда её нет дома, я пускаюсь во все тяжкие.

Он хохочет и берёт печенье, предварительно испросив взглядом разрешения.

— Угощайся, — говорю я. — Только предупреждаю: я люблю печь, но не факт, что умею.

Я высыпаю в миску последнюю порцию муки и мешаю тесто.

— Значит, получила дом в своё распоряжение и устроила буйную гулянку с печеньем? Типичный подросток, — насмешливо замечает он.

— Что сказать? — пожимаю плечами я. — Я бунтарка.

Он оборачивается, открывает шкаф, осматривает содержимое, захлопывает дверцу. Делает шаг влево, открывает другой шкаф и достаёт стакан.

— А молоко в доме есть? — спрашивает он по дороге к холодильнику. Я прекращаю мешать и наблюдаю, как он достаёт молоко и наливает в стакан. Как у себя дома, ей-богу. Он делает глоток, оборачивается, встречается со мной взглядом и ухмыляется. — Тебя не учили, что с печеньем нужно предлагать молоко? Хозяйка из тебя никакая.

Берёт второе печенье и устраивается на табурете у барной стойки.

— Приберегаю гостеприимство для званых гостей, — саркастически откликаюсь я.

— Уела! — смеётся он.

Я включаю миксер — хороший повод минуты три не вести светские беседы. Интересно, как я выгляжу? Если попытаюсь посмотреться в какую-нибудь отражающую поверхность, гость заметит, поэтому напрягаю память. Наверняка с головы до ног усыпана мукой. В узел волос на затылке для крепости воткнут карандаш, и на мне домашние штаны, которые я ношу четвёртый вечер подряд. Нестиранными. Пытаюсь как бы между делом стряхнуть с себя муку в пределах досягаемости, но знаю сама — бесполезно. Ой, ладно, я уже лежала на диване с прилипшим к щеке гравием, и выглядеть хуже, чем в тот раз, у меня вряд ли когда-нибудь получится.

Выключаю миксер и нажимаю кнопку, чтобы снять насадки. Облизываю одну, а другую протягиваю гостю:

— Хочешь? Это шоколадный торт.

Он берёт насадку и улыбается.

— Ты такая заботливая хозяйка.

— Заткнись и облизывай, а то отберу. — Достаю их шкафа кружку, но вместо молока наливаю в неё воду. — Хочешь воды, или будешь и дальше притворяться, что не пил ничего вкуснее этого веганского дерьма?

Он смеётся, морщит нос  и толкает ко мне стакан через барную стойку.

— Я пытался быть вежливым, но эта дрянь в меня не лезет. Уж лучше воды. Пожалуйста.

Смеюсь в ответ, ополаскиваю стакан и набираю в него воду. Сажусь на табурет напротив гостя и впиваюсь в него многозначительным взглядом, откусывая от пирожного. Я жду, когда он объяснит, зачем явился, но он молчит. Просто сидит напротив и наблюдает, как я ем. А спрашивать сама не стану, потому что мне, вроде, нравится, когда мы молчим. Если каждый наш разговор заканчивается ссорой, лучше держать рот на замке.

Холдер встаёт и уходит в гостиную, не удостоив меня объяснениями. С любопытством оглядывается по сторонам и замечает развешанные на стенах фотографии. Медленно подходит, внимательно разглядывает каждую. Я откидываюсь на спинку и наблюдаю, как он бесцеремонно шастает по моему дому и вынюхивает.

Он никогда не торопится и, кажется, взвешивает каждое своё движение. Такое ощущение, что любое своё слово и действие он тщательно продумывает на день вперёд. Легко могу представить его сидящим в спальне и записывающим слова, которые он планирует употребить завтра.

— Твоя мама довольно молодо выглядит, — замечает он.

— Она на самом деле молодая.

— Вы с ней совсем разные внешне. Ты больше похожа на отца? — Он поворачивается ко мне.

— Не знаю, — пожимаю плечами я. — Не помню, как он выглядит.

Он снова обращает взгляд на фотографии и пробегает по одной их них пальцем.

— Твой отец умер?

Не слишком ли прямолинейно? Он будто бы знает, что мой отец жив, иначе не спрашивал бы об этом так беспечно.

— Не знаю. Не видела его с тех пор, как мне исполнилось три.

Он возвращается в кухню и садится напротив меня.

— И это всё? Не расскажешь, что за история?

— О, она определённо была, просто я не хочу рассказывать.

Уверена, была какая-то история… но я её не знаю. Карен не в курсе, что было со мной до того, как меня взяло под опеку государство, а я никогда не видела смысла в этом копаться. Зачем мне три забытых года, если следующие тринадцать прошли отлично?

Он вновь улыбается, но на сей раз улыбка недоверчивая и сопровождается вопросительным выражением глаз.

— Вкусные печенья. — Он грамотно меняет тему. — Зря ты принижаешь свои кондитерские способности.

Раздаётся писк, я срываюсь с табурета и бегу к духовке. Открываю её, но торт ещё и близко не готов. Оборачиваюсь и вижу, что Холдер держит в руке мой телефон.

— Тебе сообщение, — смеётся он. — Оставь торт в покое!

Бросаю прихватку на стойку и возвращаюсь на своё место. Холдер просматривает мои сообщения. Никакого уважения к частной жизни. Впрочем, мне всё равно, пусть читает.

— Я думал, что мобильник для тебя под запретом, — говорит он. — Или это просто была жалкая отмазка, чтобы не дать мне номер?

— Так и есть, под запретом. Мне его подарила лучшая подруга на следующий день после «жалкой отмазки». Им можно пользоваться только для СМС.

Он поворачивает телефон экраном ко мне.

— И что это за сообщения такие?

Возвращает телефон к себе и читает вслух.

«Скай, ты прекрасна. Ты одно из самых изысканных созданий на свете, и если кто-то будет утверждать обратное, я зарежу эту стерву».

Он задирает бровь, переводит взгляд с телефона на меня и обратно.

— Боже мой! И все остальные такие же. Пожалуйста, только не говори, что это у тебя такой аутотренинг!

Я смеюсь, наклоняюсь через барную стойку и выхватываю мобильник.

— Прекрати. Ты ломаешь весь кайф.

Он откидывает назад голову и хохочет.

— О господи, так это правда? Ты сама себе это пишешь?

— Нет! — восклицаю я, пытаясь защититься. — Это всё Шесть. Она моя лучшая подруга, сейчас на другом конце света и скучает по мне. Она хочет, чтобы я не грустила, вот и шлёт мне каждый день приятные эсэмэски. По-моему, это мило.

— Не верю. Они тебя раздражают, и, возможно, ты их даже не читаешь.

Как он догадался?

Кладу телефон на стойку и скрещиваю руки на груди.

— Она хочет как лучше, — отвечаю я, не желая признаваться, что эти сообщения раздражают меня до безумия.

— Они тебе вредны. Раздуют твоё эго до такой степени, что ты лопнешь. — Он берёт мой мобильник и достаёт из кармана свой. Тыкает пальцами в какие-то кнопки в моём телефоне, потом в своём. — Нужно поскорее выправить ситуацию, пока у тебя не началась мания величия.

Протягивает мне мой телефон, пишет что-то в своём и убирает в карман. Мой мобильник пищит, извещая о приходе нового эсэмэс. Опускаю взгляд на экран и разражаюсь хохотом.

«Твоё печенье — отстой. И не такая уж ты симпатичная».

— Так лучше? — дразнит он. — Твоё эго хоть немного сдулось?

Я со смехом кладу телефон на стойку.

— Умеешь ты сказать девушке ровно то, что ей нужно. — Встаю и прохожу в гостиную. — Хочешь небольшую экскурсию по дому?

Он поднимается и следует за мной. Пока я демонстрирую ему комнаты, всякие скучные безделушки и фотки, упоминаю неинтересные события, он, естественно, неторопливо впитывает всё, останавливается у каждой достопримечательности, осматривает каждый предмет и за всё это время не произносит ни слова.

Мы подходим к моей спальне, и я распахиваю дверь.

— Моя комната, — объявляю я и гостеприимно раскидываю руки, а-ля Ванна Уайт[5]. — Чувствуй себя как дома, но учитывая, что рядом нет никого от восемнадцати и старше, держись подальше от кровати. В эти выходные мне запрещено беременеть.

Он слегка притормаживает на пороге и поворачивает голову ко мне.

— Только в эти выходные? Планируешь залететь в следующие?

Я вхожу в комнату за ним следом.

— Не-а. Пожалуй, подожду ещё пару недель.

Он осматривает помещение, медленно поворачиваясь на месте, пока не становится лицом ко мне.

— Мне уже есть восемнадцать.

Я склоняю голову набок, не понимая, зачем он упомянул этот малозначительный факт.

— Хочешь сказать, что ты крут?

Он переводит взгляд с меня на кровать и обратно.

— Ты велела держаться подальше от кровати, раз мне нет восемнадцати. Просто хотел отметить, что уже есть.

Не нравится мне, как сжались мои лёгкие, когда он взглянул на постель.

— Вот как? Ну, значит, я имела в виду — девятнадцать.

Крутанувшись на месте, он медленно движется к открытому окну. Наклоняется, высовывает голову, затем втягивает её обратно.

— То самое скандально известное окно?

Он не смотрит на меня, что, возможно, неплохо, ибо если бы взглядом можно было убить, он был бы уже мёртв. Какого чёрта он вообще припёрся и ляпает что ни попадя?! А я только-только успела почувствовать удовольствие от его общества, ради разнообразия. Он вновь поворачивается ко мне, и игривое выражение его лица сменяется испытующим. Это я уже видела неоднократно.

— Что тебе от меня нужно, Холдер? — вздыхаю я.

Выкладывал бы уже, зачем явился, или проваливал бы. Он скрещивает руки на груди и прищуривается.

— Все же знают про это окно, разве нет?  Что я такого сказал?

Из его колючих вопросов очевидно — своим замечанием насчёт окна он сознательно и точно бил в цель. Но я не в настроении играть в его игры. Мне ещё нужно допечь торт. И съесть всё испечённое.

Я подхожу к двери и открываю её настежь.

— Тебе известно, что ты сказал, и ты получил ту реакцию, которой добивался. Счастлив? Теперь можешь уходить.

Как бы не так! Он опускает руки и подходит к тумбочке. Берёт книгу, которую дал мне Брекин, и осматривает её с таким видом, будто и не было предыдущих тридцати секунд.

— Я пока прошу тебя вежливо. Пожалуйста, уходи.

Он осторожно кладёт на место книгу и опускается на кровать. Укладывается как ни в чём не бывало. Он на моей чёртовой кровати!

Я закатываю глаза, подхожу и стягиваю его ноги на пол. Если мне придётся физически выставить его из дома, я это сделаю. Когда я хватаю его запястья и пытаюсь поднять, он дёргает меня на себя быстрее, чем мой мозг успевает отреагировать. Перекатывает меня на спину и прижимает мои плечи к матрасу. Это случилось так неожиданно, у меня не было времени даже побороться. И теперь, когда я взираю на него снизу вверх, часть меня не хочет бороться. Я в сомнениях: то ли завопить, призывая на помощь, то ли сорвать с себя одежду.

Он отпускает мои плечи, подносит руку к моему лицу и большим пальцем вытирает кончик носа.

— Мука, — комментирует он. — Покоя мне не давала.

Потом садится, опираясь о спинку, и кладёт ноги обратно на кровать. А я так и лежу пластом на матрасе, смотрю на звёзды и впервые, глядя на них, чувствую нечто большее, чем пустоту внутри.

Даже двинуться не могу, потому что боюсь, что он псих. То есть, буквально, клинически болен. Это единственное разумное объяснение. И тот факт, что я всё ещё нахожу его привлекательным, может означать только одно: я тоже сошла с ума.

— Я не знал, что он гей.

Ну да, совсем сбрендил.

Я поворачиваю к нему голову, но молчу. А что, чёрт возьми, скажешь безумцу, который сначала отказывается покинуть твой дом, а потом несёт какую-то пургу?

— Я избил его потому, что он подонок. Понятия не имел, что он гей.

Положив локти на согнутые колени, он смотрит прямо на меня и ждёт реакции. Или ответа. Ну, пусть подождёт, мне надо осмыслить новую информацию.

Я поднимаю взгляд на звёзды и погружаюсь в анализ. Ладно, отвергнем самое простое объяснение — что он псих. Выходит, он пытается натолкнуть меня на какую-то важную мысль? Но на какую? Заявляется без приглашения, чтобы защитить свою репутацию и нанести удар по моей? И вообще, к чему столько усилий? Я — всего лишь одна из многих, так ли уж важно моё мнение?

Разве что я ему нравлюсь. От этой мысли мой рот сам собой растягивается в непрошенную улыбку. Во докатилась — радуюсь, что нравлюсь психу. Впрочем, поделом мне. Не следовало впускать его в дом. А теперь он знает, что я осталась одна на все выходные. Если взвесить этот мой поступок, пожалуй, «глупая» чаша весов грохнется об стол от непомерной тяжести. Вижу два пути развития событий. Либо мы придём к взаимопониманию, либо он прикончит меня, накрутит из меня фарш и начинит им пирожки. Грустно-то как, ведь сколько на свете ещё разных десертов, которых я даже не попробовала...

— Торт! — воплю я, спрыгивая с кровати. Вбегаю в кухню и по характерному запаху понимаю, что опоздала — катастрофа свершилась. Беру прихватку, достаю торт и швыряю его на стол. Впрочем, не так уж сильно он сгорел. Может, если залить глазурью, его ещё удастся спасти.

Захлопываю духовку и задумываюсь, не сменить ли хобби. Может, начать делать драгоценности? Интересно, это сложно? Беру ещё два печенья, возвращаюсь в спальню, протягиваю одно Холдеру и укладываюсь на кровать.

— Пожалуй, я правда судила предвзято, обозвав тебя подонком-гомофобом. На самом деле ты вовсе не дремучий гомофоб, которого на год упекли в колонию?

Он улыбается, ложится навзничь и смотрит на звёзды.

— Не-а. Ничего подобного. Весь прошлый год я прожил с отцом в Остине. Даже не представляю, кто запустил эту байду с колонией.

— Так если слухи врут, почему ты не пытаешься себя защитить?

Он поворачивает ко мне голову.

— А ты почему не пытаешься?

Я сжимаю губы и киваю.

— Тушé.

Потом мы молча едим печенье. Многое из того, что он говорил, постепенно обретает для меня смысл. Н-да, и чем я отличаюсь от людей, которых сама же и презираю? Он прямо сказал, что ответит на любой мой вопрос, а я вместо того, чтобы спрашивать, предпочла верить слухам. Неудивительно, что он на меня злился. Я вела себя с ним так, как многие другие ведут себя со мной.

— Значит, той подколкой про окно ты намекал, что не надо верить сплетням? Ты правда не пытался сказать мне гадость?

— Я не говорю гадостей, Скай.

— Но ты постоянно на взводе. Хоть здесь я не ошиблась.

— Может, и так, но я не гад.

— Ну а я не шлюха.

— Ну а я не подонок-гомофоб.

— Значит, тут мы всё выяснили?

— Думаю, да, — смеётся он.

Я делаю глубокий вдох, потом выдох, готовясь сделать то, на что решаюсь не так уж часто: попросить прощения. Если бы я не была так упряма, я бы призналась вслух, что моё поведение было крайне оскорбительным, и он имел полное право злиться на мою грубость. Вместо этого я высказываюсь коротко и по существу.

— Прости меня, Холдер. Мне очень жаль, — говорю я тихо.

Он тяжело вздыхает.

— Знаю, Скай. Знаю.

Снова воцаряется молчание. Оно кажется бесконечным, но при этом недостаточно долгим. Наступает вечер, и я боюсь, что мой гость вот-вот объявит: «Пойду я, мне больше нечего сказать». Но мне этого не хочется. Не знаю, почему, но есть что-то правильное в том, что мы сейчас вместе.

Он первым разбивает тишину.

— Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Я молча жду продолжения: похоже, мой собеседник, по своему обыкновению, тщательно обдумывает вопрос, прежде чем его задать. Он вдыхает и, повернувшись набок лицом ко мне, подпирает голову согнутой в локте рукой. Я чувствую на себе его взгляд, но не отрываясь смотрю на звёзды. Он сейчас чересчур близко, чтобы я могла позволить себе на него взглянуть. И сердце моё бьётся с такой скоростью, что если мы придвинемся хоть чуточку ближе, боюсь, я просто помру. Неужели похоть вызывает такое бешеное сердцебиение? Хуже, чем после бега.

— Там, на парковке, зачем ты позволяла Грейсону себя лапать?

Спрятаться бы куда-нибудь! Хотя бы под одеялом. Я-то надеялась, что эта тема не всплывёт.

— Я же говорила. Он мне не бойфренд, и не он посадил мне синяк.

— Да я не потому спрашиваю. Просто я видел твою реакцию. Ты была раздражена. Кажется, тебе даже было немного скучно. Вот мне и интересно, зачем ты ему всё это позволяешь, если не хочешь, чтобы он к тебе прикасался?

Ничего себе проницательность! Я ошарашена и прижата к стенке. Кажется, даже вспотела. Не хочу об этом говорить. Но он, похоже, видит меня насквозь, а я всё никак не могу его разгадать. Обидно…

— Это было так заметно? — спрашиваю я.

— Ага. С расстояния пятидесяти ярдов. Удивительно, как он сам-то не врубился.

Теперь я опрометчиво поворачиваюсь к собеседнику и тоже подпираю голову согнутой в локте рукой.

— Ну раз так... Сколько раз я его посылала — не сосчитать, но он прилип как банный лист. Он просто жалок и совсем мне не нравится.

— Тогда почему ты ему позволяешь? — спрашивает Холдер, пронзая меня взглядом.

Сейчас мы в равной позиции — лицом друг к другу. Он смотрит на меня, опускает взгляд на мои губы, отчего я немедленно перекатываюсь обратно на спину. Не знаю, что чувствует мой собеседник, но он тоже ложится навзничь.

— Сложно объяснить.

— Ладно, ты и не обязана, — говорит Холдер. — Мне просто было любопытно. Это вообще не моё дело.

Я закидываю руки за голову и смотрю на звёзды, считанные-пересчитанные огромное количество раз. Я уже провела в постели с Холдером больше времени, чем с любым другим парнем, но, как доходит до меня вдруг, ни разу не ощутила желания сосчитать хотя бы пару звёзд.

— У тебя когда-нибудь была девушка — так чтобы по-серьёзному?

— Угу. Но, надеюсь, ты не будешь выпытывать подробности, я не хотел бы их обсуждать.

Я качаю головой.

— Я не потому спрашиваю. — Умолкаю на несколько секунд, в надежде, что ко мне придут правильные слова. — Что ты чувствовал, когда вы целовались?

Он тоже делает паузу — наверное, решил, что вопрос с подвохом.

— Ты хочешь, чтобы я ответил по-честному, верно?

— Я всегда жду от тебя одной только честности.

Краем глаза вижу, что он улыбается.

— Тогда ладно. Пожалуй, я чувствовал… возбуждение.

Пытаюсь притвориться, что на меня не подействовало это слово в его исполнении, но… Ух ты! Скрещиваю ноги — может, это как-то поумерит волны жара, прокатывающиеся по моему телу.

— То есть, всякие там бабочки в животе, потные ладони, учащённое сердцебиение и всё такое прочее?

Он пожимает плечами.

— Да. Не со всеми девушками, с которыми я встречался, но с большинством.

Я поворачиваю голову в его сторону, пытаясь не анализировать последнее замечание. Он тоже поворачивается ко мне.

— Не так уж их было и много. — Он улыбается, и с близкого расстояния его ямочки выглядят ещё более милыми. — К чему ты ведёшь?

Смотрю ему прямо в глаза, потом вновь обращаю взор к потолку.

— А к тому, что я как раз ничего не чувствую, когда обжимаюсь с парнями, ничегошеньки. Только оцепенение. Я позволяю Грейсону меня лапать не потому, что тащусь от этого, а потому что мне нравится ничего не чувствовать. — Мой гость молчит, отчего мне становится неуютно. Интересно, не решит ли теперь он, что это я окончательно сбрендила? — Понимаю, звучит бессмысленно, и нет, я не лесбиянка. Просто до встречи с тобой никто не казался мне привлекательным.

Как только с моих губ слетает последняя фраза, он стремительно наклоняет ко мне голову, а я в то же мгновение зажмуриваюсь и закрываю глаза локтем. Поверить не могу — я только что вслух призналась, что нахожу его привлекательным. Эх, сдохнуть бы не сходя с места!

Чувствую лёгкое движение, потом он обхватывает ладонью моё запястье и отводит мою руку от лица. Открываю глаза — он нависает надо мной, опираясь на руку, и лыбится во весь рот.

— Я кажусь тебе привлекательным?

— О господи! — со стоном откликаюсь я. — Это же последнее, что нужно твоему эго.

— Пожалуй, ты права, — смеётся он. — Ну-ка, быстренько оскорби меня как-нибудь, пока моё эго не раздулось до размеров твоего.

— Тебе необходимо постричься, — выпаливаю я. — Давно пора. Волосы падают тебе на глаза, от этого ты косишь и постоянно дёргаешь башкой, как Джастин Бибер, и это реально сбивает с толку.

Он пробегает пальцами по волосам, хмурится и падает обратно на постель.

— Чёрт, это больно. Такое ощущение, что ты давно об этом думаешь.

— С понедельника, — признаюсь я.

— А мы познакомились в понедельник. То есть, строго говоря, с самой первой встречи ты постоянно думаешь о том, как тебе ненавистна моя причёска?

— Ну, не сказать чтобы постоянно…

С минуту помолчав, он не выдерживает и снова скалит зубы.

— Поверить не могу, что ты от меня балдеешь.

— Заткнись.

— Наверное, ты притворилась, что потеряла сознание, специально, чтобы я внёс тебя в дом на своих потных, мужественных руках.

— Заткнись.

— Спорю на что угодно — ты фантазировала обо мне перед сном.

— Заткнись, Холдер!

— Может быть, ты даже…

Я закрываю его рот ладонью.

— Ты гораздо привлекательнее, когда не треплешь языком.

Когда он наконец затыкается, я убираю руку и снова кладу её под голову. И опять мы молчим довольно долго. Он, наверное, внутренне ликует — как же, я назвала его привлекательным. А я внутренне корчусь при мысли о том, что теперь он посвящён в эту тайну.

— Мне скучно, — вдруг заявляет он.

— Ну так иди домой.

— Не хочу. Что ты делаешь, когда тебе скучно? У тебя же нет интернета и телека. Сидишь тут сутки напролёт и думаешь, какой я клёвый?

— Я читаю, — говорю я, закатывая глаза. — И много. Иногда пеку. Иногда бегаю.

— Читаешь, печёшь и бегаешь. И грезишь обо мне. А у тебя насыщенная жизнь!

— Мне нравится.

— Мне, типа, тоже нравится, — сообщает он и берёт с тумбочки книгу. — Вот, читай.

Забираю у него книгу и открываю на второй странице, до которой добралась в прошлый раз.

— Ты хочешь, чтобы я читала это вслух? Тебе настолько скучно?

— Чертовски.

— Предупреждаю, это любовный роман.

— Я же говорю: чертовски скучно. Читай.

Я поднимаю подушку, пристраиваю её у изголовья, сажусь поудобнее и начинаю читать.

Если бы сегодня утром вы сказали мне, что вечер я проведу с Дином Холдером, читая ему роман, я бы ответила, что вы сошли с ума. Но мне ли судить, кто сумасшедший, а кто нет?

* * *

Я открываю глаза и скольжу рукой по другой стороне кровати, но там пусто. Сажусь и пытаюсь сориентироваться. Свет выключен, я накрыта одеялом. Книга лежит на тумбочке, закладка воткнута примерно в двух третях от начала.

Я что, читала, пока не уснула? Ох, я уснула! Вылезаю из-под одеяла, выхожу в кухню, включаю свет и потрясённо озираю помещение. Кругом царит чистота, вся выпечка завёрнута в плёнку. Беру с барной стойки свой телефон и обнаруживаю новое сообщение.

«Ты заснула на самом интересном месте — она вот-вот узнает секрет своей матери. Как ты посмела! Завтра вечером приду снова, и ты мне дочитаешь. И ещё: у тебя пахнет изо рта и ты чересчур громко храпишь».

Улыбаюсь во весь рот, как идиотка, но свидетелей, к счастью, нет. Бросаю взгляд на часы — всего два ночи, так что я возвращаюсь в спальню и сворачиваюсь под одеялом. Надеюсь, гость навестит меня завтра. Не знаю, каким образом этот безнадёжный мальчишка проник в мою жизнь, но я определённо не готова его отпустить.

Суббота, 1 сентября, 2012

17:05

Сегодняшний день обогатил меня новым бесценным знанием — похоть имеет свои последствия. Она требует от тебя двойных усилий. Я приняла душ два раза, вместо обычного одного. Я переоделась четырежды (обычно дважды). Я убрала в доме (на один раз больше, чем я это делаю вообще). А уж на часы посмотрела около тысячи раз и примерно столько же проверяла свой телефон в надежде найти там новые входящие сообщения.

К несчастью, в своём вчерашнем эсэмэс Холдер не написал, когда собирается прийти, так что к пяти часам я как на иголках. Все дела уже переделала, печенья вчера напекла на год вперёд и сегодня пробежала не меньше пяти миль. Подумывала, не приготовить ли ужин, но ведь неизвестно когда заявится гость. Я сижу на диване и барабаню ногтями по подлокотнику, когда приходит эсэмэс.

«Во сколько мне прийти? И не подумай, что я сгораю от нетерпения. С тобой до отвращения скучно».

Вот так просто?! Как же я сама-то не додумалась? Пять часов назад могла бы написать ему и спросить, когда он придёт. И не пришлось бы ждать и дёргаться, как какой-то жалкой дурочке.

«Приходи в 7. И принеси что-нибудь поесть. Я тебе не кухарка».

Кладу телефон и утыкаюсь у него пустым взглядом. И чем прикажете занять оставшиеся час и пятьдесят минут? Как пережить тоскливое ожидание? Вот ведь странность какая — жила я себе без всяких вожделений, горя не знала. И вдруг захотелось большего, куча соблазнов сразу: и широкие возможности современных технологий, и ходячее искушение в виде Холдера. Непонятно только, что действует на меня сильнее. Возможно, то и другое одинаково.

Кладу ноги на кофейный столик. Сегодня я принарядилась в джинсы и футболку, решив дать передышку своим домашним штанам. Волосы оставила распущенными, но лишь потому, что Холдер видел меня только с хвостиком. А вовсе не потому, что хочу произвести на него впечатление.

Ещё как желаю произвести на него впечатление! Всеми фибрами.

Беру журнал, листаю, но так нервничаю, что даже ноги дрожат и сосредоточиться нет никакой возможности. Трижды прочитав одну и ту же страницу и ничего из неё не поняв, бросаю журнал на кофейный столик и откидываю голову на спинку дивана. Изучаю потолок. Потом изучаю стены. Потом изучаю ногти на ногах, праздно размышляя, не пора ли обновить лак.

Я схожу с ума.

Наконец, не выдержав, со стоном хватаю телефон и набираю:

«Приходи прямо сейчас. У меня уже от скуки шарики за ролики заходят, и если ты срочно не заявишься, дочитаю книгу без тебя».

Не выпуская телефона из руки, пристально слежу за экраном. Ответное сообщение приходит чуть ли не в ту же секунду.

«ЛОЛ. Как раз покупаю вам еду, леди босс. Буду через 20 минут».

ЛОЛ? Это что ещё значит? Люблю, очень люблю? Ох, лучше бы не надо. Иначе вылетит за дверь быстрее, чем мальчик Мэтти. Нет, ну правда, что это значит?

Отбрасываю мысли об этом и сосредотачиваюсь на двух последних словах. Двадцать минут… Чёрт, это же ужасно скоро! Мчусь в ванную, проверяю, в порядке ли волосы, одежда, не пахнет ли изо рта. Пробегаю по дому, смахивая последние пылинки. Когда звенит дверной звонок, я уже точно знаю, что мне делать: открывать.

Холдер стоит на пороге, держит в обнимку пакеты с продуктами, и вид у моего гостя очень домовитый. Я подозрительно смотрю на пакеты. Он подтягивает их повыше и пожимает плечами:

— Должен же хоть кто-то проявить гостеприимство. — Протискивается мимо меня, проходит в кухню и опускает пакеты. — Надеюсь, тебе нравятся спагетти с фрикадельками?

Начинает доставать продукты из пакетов и кухонную утварь из ящиков.

Я закрываю дверь и подхожу к барной стойке.

— Ты приготовишь мне ужин?

— Вообще-то приготовлю себе, но ты можешь присоединиться, если хочешь. — Он смотрит на меня через плечо и улыбается.

— Ты всегда так выделываешься? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— А ты?

— И ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

— А ты?

Хватаю со стойки кухонное полотенце и швыряю в него. Он ловит, направляется к холодильнику и спрашивает на ходу:

— Хочешь чего-нибудь попить?

Ставлю локти на барную стойку и кладу подбородок на ладони.

— Ты предлагаешь мне напитки в моём собственном доме?

— Ты чего хочешь: молока со вкусом дерьма или колы? — спрашивает он, заглянув в холодильник.

— А у нас даже кола есть?

На все сто уверена, что уже выхлебала всю заначку, купленную вчера.

Он выглядывает из-за дверцы холодильника и выгибает бровь.

— А мы можем не разговаривать вопросами?

— А почему бы и нет?— смеюсь я.

— Как думаешь, надолго нас хватит? — Он находит колу и берёт две бутылки. — Хочешь льда?

— А у тебя есть лёд?

Пока он не перестанет задавать вопросы, не перестану и я — обожаю состязания.

Он подходит ко мне, ставит бутылки на стол и ухмыляется с вызовом.

— Ты думаешь, у меня должен быть лёд?

— Каково это — держать лёд? — бросаю я новый вызов.

Он кивает, впечатлённый тем, что я не отстаю:

— А какая тебе польза от льда?

— Ты предпочитаешь лёд колотый или в кубиках?

Он сощуривается, понимая, что я загнала его в ловушку. На это он не сможет ответить вопросом. Он открывает крышку и наливает колу в мой стакан.

— Для тебя у меня льда не найдётся.

— Ха! — восклицаю я. — Я выиграла!

Он смеётся и ретируется к плите.

— Я позволил тебе выиграть, потому что пожалел. Тот, кто так дико храпит, нуждается в постоянном снисхождении.

Я самодовольно ухмыляюсь.

— А знаешь, в устной форме все твои оскорбления звучат не так забавно.

Отпиваю глоток колы. Да, лёд точно не помешал бы. Подхожу к морозилке, достаю кубики и бросаю в свой стакан.

Когда я оборачиваюсь, то нос к носу сталкиваюсь в Холдером. От его взгляда — озорного и одновременно серьёзного — моё сердце ускоряет свой бег. Он делает шаг вперёд, я отступаю, пока не натыкаюсь спиной на холодильник. Гость непринуждённо поднимает руку и упирается ладонью в стенку холодильника рядом с моей головой.

Сама не знаю, как мне удаётся удержаться на ногах и не сползти на пол.

— Ты же понимаешь, что я шучу, правда? — мягко произносит Холдер. Он изучает моё лицо и улыбается — чуть заметно, но вполне достаточно, чтобы появились ямочки.

Я киваю. Чёрт, когда он уже отодвинется?! У меня вот-вот начнётся приступ астмы, а я ведь даже не астматик.

— Вот и отлично, — заявляет он, придвигаясь ещё на пару дюймов. — Потому что ты не храпишь. На самом деле, во сне ты чертовски очаровательна.

Лучше бы он ничего такого не говорил, особенно сейчас, когда он опять вторгся в моё личное пространство. Его рука сгибается в локте и внезапно он оказывается ещё ближе. Наклоняется к моему уху, и я хватаю ртом воздух.

— Скай, — обольстительно шепчет он. — Мне нужно тебя… подвинуть. Пропусти меня к морозилке.

Он медленно отстраняется, наблюдая за моей реакцией. Уголки его рта приподнимаются в улыбке, он пытается её скрыть, но всё-таки разражается смехом.

Упираюсь ладонями ему в грудь, отталкиваю и ныряю под его локоть.

— Какой ты всё-таки засранец!

— Извини, но ты так откровенно от меня балдеешь, что трудно удержаться.

Я знаю, что он шутит, но всё равно мне неловко до чёртиков. Сажусь за барную стойку и опускаю голову на руки. Уже ненавижу ту девчонку, в которую он меня превращает. И если бы я не проболталась, что он мне нравится, мне было бы с ним гораздо проще. И было бы гораздо проще, если бы он не был таким забавным. И милым, когда захочет. И сексуальным. Теперь я знаю, почему похоть имеет такой горько-сладкий вкус. Чувство само по себе прекрасное, но слишком много сил уходит на то, чтобы с ним бороться.

— Сказать тебе кое-что? — спрашивает он.

Я приподнимаю голову. Он не отрывает взгляда от сковороды, в которой что-то помешивает.

— Лучше не надо.

Он бросает на меня быстрый взгляд, потом снова возвращается к сковороде.

— Может, тебе от этого станет лучше.

— Сомневаюсь.

Он смотрит на меня, уже без игривой улыбки. Достаёт из шкафа кастрюлю, идёт к раковине, набирает воды. Возвращается к плите и снова помешивает содержимое сковородки.

— Возможно, ты тоже кажешься мне чуточку привлекательной.

Я незаметно втягиваю в себя воздух, потом делаю медленный контролируемый выдох, стараясь не показать, как огорошена этим заявлением.

— Только чуточку? — интересуюсь я, пряча смущение за сарказмом.

Он снова улыбается, но не отрывает взгляда от сковороды. На несколько минут воцаряется тишина. Он сосредоточен на своей стряпне, а я сосредоточена на нём. Наблюдаю, как непринуждённо он перемещается по кухне, и восхищаюсь его уверенностью. Мы в моём доме, а я нервничаю больше, чем гость.  Ёрзаю на стуле и уже мечтаю о том, чтобы Холдер снова заговорил. Он, похоже, не имеет ничего против молчания, но на меня оно давит, и мне нужно от этого избавиться.

— Что значит «ЛОЛ»?

— Ты серьёзно спрашиваешь? — хохочет он.

— Да, серьёзно. Оно было в твоём эсэмэс.

— Это значит «laugh out loud»[6]. Так пишут о чём-то смешном.

Не стану отрицать — я испытала облегчение, узнав, что это не «Люблю, очень люблю».

— Ха! Чушь какая-то, — комментирую я.

— Да уж, та ещё чушь. Впрочем, это просто привычка, и если наловчиться, то сокращения очень удобны, с ними быстрее. Всякие там OMG, и WTF, IDK[7].

— О нет, прекрати! — восклицаю я, прежде чем он выпалит ещё какие-нибудь аббревиатуры. — Вот только в разговоре не надо сокращений, это не очень привлекательно.

Он оборачивается ко мне, подмигивает и шагает к духовке.

— Ладно, не буду.

И снова тишина. Но если вчера эти паузы в разговоре были очень даже к месту, то сегодня они на редкость некомфортны. По крайней мере, для меня. Наверное, я просто нервничаю при мысли о том, чем продолжится вечер. Очевидно, что нас с Холдером тянет друг к другу, а, значит, рано или поздно мы перейдём к стадии поцелуев. Собственно, я только об этом и думаю, и потому мне ужасно трудно сосредоточиться на настоящем моменте. Неизвестность невыносима. Когда? Холдер подождёт до окончания ужина, когда изо рта у меня будет пахнуть чесноком и луком? Или, может, мы поцелуемся перед его уходом? А, может, он набросится на меня в тот момент, когда я меньше всего буду этого ждать? Мне уже почти хочется поскорее с этим разделаться. Раз уж это неизбежно, не лучше ли перейти сразу к сути, а потом расслабиться и спокойно провести вечер?

— Ты как там? — спрашивает он. Я резко вскидываю голову — он стоит напротив меня с противоположной стороны барной стойки. — Такое ощущение, что ты унеслась в мыслях куда-то далеко-далеко.

Я встряхиваю головой и заставляю себя ответить:

— Всё нормально.

Он берёт нож и начинает нарезать помидоры — да так ловко, словно учился на специальных курсах. Есть ли на свете хоть что-то, что этот парень не умеет делать? Нож вдруг замирает над разделочной доской. Я поднимаю глаза на гостя — тот смотрит на меня с серьёзным выражением лица.

— О чём ты задумалась, Скай? — Он ждёт ответа, наблюдая за мной, но, поскольку я молчу, снова опускает взгляд на разделочную доску.

— Обещай, что не будешь смеяться, — решаюсь я.

Он смотрит на меня искоса, взвешивает мой вопрос и отрицательно мотает головой.

— Не могу. Я сказал тебе, что всегда буду с тобой честным. А если пообещаю, что не буду смеяться, то наверняка совру — ты очень забавная.

— Ты всегда такой неуступчивый?

Он широко улыбается, но я храню каменное выражение лица. Он впивается в меня взглядом, словно бросая вызов: ну, скажи уже, что у тебя на уме, или слабó? К несчастью, меня легко взять на  слабó.

— Ну хорошо. — Я выпрямляю спину, делаю глубокий вздох и выплёскиваю накопившееся одним махом. — Я небольшой спец по свиданиям, и даже не знаю, у нас сейчас свидание, или нет, но как бы то ни было, это не просто дружеская тусовка, и потому я постоянно думаю: когда ты соберёшься уходить, поцелуешь ли меня на прощанье, а я такой человек — ненавижу сюрпризы, и мне ужасно неловко, потому что я хочу, чтобы ты меня поцеловал, и, наверное, это слишком самонадеянно с моей стороны, но мне кажется, что ты тоже хочешь меня поцеловать, вот я и подумала: может, если мы уже перестанем тянуть резину и поцелуемся, то станет намного легче — ты спокойно вернёшься к готовке, а я перестану прокручивать в голове возможные варианты развития событий.

Кажется, воздух из моих лёгких вышел весь, поэтому делаю глубоченный вдох.

Холдер перестал резать помидор в какой-то момент этой длинной тирады, я не знаю, в какой именно. Он таращится на меня, слегка приоткрыв рот. Я снова делаю глубокий вдох и медленный выдох. Кажется, я добилась противоположного эффекта, и больше всего на свете моему гостю хочется сейчас сбежать куда подальше. Увы, если это так, мне трудно его винить.

Он медленно кладёт нож на разделочную доску и упирается ладонями в столешницу, не отрывая от меня взгляда. Я опускаю руки на колени и покорно жду реакции — это всё, что мне остаётся.

— В жизни не слышал, чтобы кто-нибудь произносил такое длинное предложение, — многозначительно выдаёт он.

Я закатываю глаза, съёживаюсь и скрещиваю на груди руки. Я только что практически умоляла его меня поцеловать, а он решил побеседовать о грамматике?

— Расслабься, — говорит он с улыбкой. Сбрасывает нарезанные помидоры в сковородку и ставит её на плиту. Прибавляет огня на одной из конфорок и опускает спагетти в кипящую воду. Разобравшись со всем этим, вытирает руки полотенцем, обходит барную стойку и приближается ко мне.

— Встань, — велит он.

Я бросаю на него настороженный взгляд, но медленно сползаю с табурета. Когда я оказываюсь на ногах, Холдер кладёт руки мне на плечи, оглядывает кухню и тянет задумчиво:

— Х-м-м. — Потом, соскользнув ладонями по моим рукам, берёт меня за запястья. — Холодильник, пожалуй, вполне подходящая декорация.

Ведёт меня к упомянутому бытовому прибору, прислоняет к нему спиной, как куклу, упирается ладонями по обеим сторонам моей головы и склоняется ко мне.

Я себе представляла более романтичный антураж для поцелуя, но уж пусть будет как будет. Хочу только одного — поскорее с этим покончить. Особенно теперь, когда Холдер устроил целый спектакль. Он склоняется ко мне всё ниже, я задерживаю дыхание и закрываю глаза.

И жду.

И жду ещё немного.

Ничего не происходит.

Открываю глаза и вижу Холдера так близко, что вздрагиваю, а он только разражается смехом. И всё-таки он не отстраняется, его дыхание щекочет мои губы. Оно пахнет мятой и колой. Никогда бы не подумала, что такое сочетание может казаться приятным, но так и есть.

— Скай? — шепчет он. — Не подумай, я не собираюсь тебя мучить, ничего такого. Но я уже всё решил ещё до того, как пришёл сюда. Сегодня я не стану тебя целовать.

Под тяжким грузом разочарования сердце моё проваливается куда-то в коленки. От моей уверенности в себе не остаётся и следа, и мне сейчас жизненно необходима хоть одно восхищённое эсэмэс от Шесть.

— Почему?

Он медленно подносит руку к моему лицу и проводит пальцами по щеке. Собираю всю волю в кулак — только бы не задрожать под этим прикосновением, только бы не выдать, что я погружаюсь в полнейшее опьянение. Его взгляд следует за пальцами, те медленно скользят вниз, к моему подбородку, потом шее и останавливаются на плече. Он снова поднимает глаза, и я вижу плещущееся в них желание. Да, желание, вне всяких сомнений. Моё разочарование чуточку слабеет.

— Я хочу тебя поцеловать, — говорит он. — Поверь мне, очень хочу. — Опускает взгляд на мои губы и обхватывает ладонью мою щёку. На сей раз я с готовностью льну щекой к его ладони. Похоже, я сдалась ровно в тот момент, когда он вошёл в дом. И теперь я всего лишь воск в его руках.

— Если хочешь, почему не делаешь?

Сейчас прозвучит: «у меня есть девушка», и всё пойдёт прахом.

Он обхватывает моё лицо обеими руками и приподнимает к себе. Гладит большими пальцами скулы, и я чувствую, как быстро и резко поднимается и опускается его грудная клетка.

— Я боюсь, что ты ничего не почувствуешь, — шепчет он.

Втягиваю в себя воздух и задерживаю дыхание. Прокручиваю в голове наш вчерашний разговор  и понимаю, что зря я так разболталась. Совершенно не следовало сообщать ему, что я цепенею, когда целуюсь с другими, потому что он — абсолютное исключение из этого правила. Поднимаю руку и накрываю его ладонь своей.

«Я почувствую, Холдер. Я уже чувствую». Мне хочется сказать это вслух, но я не могу. И только киваю.

Он закрывает глаза, вздыхает, отрывает меня от холодильника и прижимает к своей груди, положив одну руку на мою спину, другую — на затылок. Мои же руки неуклюже висят, я робко поднимаю их и обхватываю Холдера за талию. И в этот момент я чувствую, как мир и покой нисходят на меня в его объятиях. Мы притягиваем друг друга ещё ближе, и он целует меня в макушку. Не такого поцелуя я ждала, но и этот очень и очень хорош.

Через некоторое время раздаётся сигнал таймера. Холдер отпускает меня не сразу, и я прячу улыбку. Мы разжимаем объятия, я утыкаюсь взглядом в пол. И с чего это я взяла, что стоит мне поднять поцелуйную тему, и неловкость исчезнет? Стало только хуже.

Словно почувствовав моё смущение, Холдер берёт мои кисти в свои и переплетает наши пальцы.

— Посмотри на меня. — Я поднимаю глаза. Горько осознавать: похоже нас тянет друг к другу с разной силой. — Скай, я не буду тебя сегодня целовать, но поверь, никогда прежде мне так не хотелось поцеловать девушку. И не надо думать, что ты не привлекаешь меня, ты и понятия не имеешь, насколько это не так. Можешь держать меня за руку, ерошить мои волосы, можешь усесться мне на колени и есть спагетти из моих рук, но целоваться мы сегодня не будем. И завтра, возможно, тоже. Мне это необходимо. Мне необходима уверенность в том, что когда мои губы коснутся твоих, ты почувствуешь всё без остатка, каждое мгновение. Потому что я хочу, чтобы наш первый поцелуй стал лучшим за всю историю первых поцелуев. — Он поднимает мою руку и прижимает к губам. — А теперь прекращай дуться, помоги мне с ужином.

Я не могу сдержать улыбку. Он, конечно, сначала меня отверг, но оправдание было таким, что перекрыло всё. Да пусть отвергает меня хоть каждый день всю оставшуюся жизнь, если за этим последует такое оправдание!

Он покачивает нашими руками, поглядывая на меня сквозь ресницы.

— Хорошо? Этого хватит, чтобы протащить тебя ещё через парочку свиданий?

— Да. Но кое в чём ты ошибся.

— И в чём же?

— Ты сказал, что хочешь, чтобы мой первый поцелуй был лучшим в мире. Но ты же знаешь, что это будет не первый мой поцелуй.

Он прищуривается, вырывает свои кисти из моих и снова обхватывает ладонями моё лицо. Прижимает меня к холодильнику и склоняется низко-низко — его губы опасно близки к моим. Он больше не улыбается, и выражение его лица настолько серьёзное и напряжённое, что я перестаю дышать.

Медленно, мучительно медленно он склоняется всё ниже, и вот наши губы уже едва не соприкасаются, и я замираю в предвкушении. Его глаза открыты, мои тоже. Он на мгновение застывает, и наше дыхание смешивается. Никогда прежде не чувствовала себя такой беспомощной, и если он сию секунду не сделает хоть что-нибудь, я начну драться и царапаться.

Он смотрит на мой рот, и я тут же прикусываю нижнюю губу. Иначе я могла бы укусить его самого.

— Позволь тебе кое-что сообщить, — произносит он низким голосом. — Когда мои губы коснутся твоих, это будет твой первый поцелуй. Потому что если ты раньше ничего не чувствовала, значит, тебя никто не целовал по-настоящему. Не так, как я собираюсь тебя поцеловать.

Он роняет руки и отступает к плите, неотрывно глядя мне в глаза. Потом поворачивается к своим кастрюлям. Как ни в чём не бывало. Как будто не понимает, что с этого момента все парни на свете утратили для меня привлекательность.

Не чуя под собой ног, я сползаю вниз, пока не приземляюсь задницей на пол.

Суббота, 1 сентября, 2012

19:15

— Спагетти у тебя получились отстойные.

Я засовываю в рот очередную порцию и зажмуриваюсь, наслаждаясь лучшей в мире пастой.

— Не ври, тебе нравится, — откликается он, встаёт из-за стола, берёт салфетки и протягивает одну мне. — И вытри подбородок, он у тебя весь измазан соусом от отстойных спагетти.

После инцидента у холодильника вечер вернулся в нормальную колею. Холдер дал мне стакан воды, помог подняться, шлёпнул по попе и заставил работать. Вот, оказывается, что мне требовалось, чтобы спастись от неловкости. Хороший шлепок по заднице.

— Ты когда-нибудь играл в «обеденный квест»? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— А это интересно?

Я киваю.

— Так мы сможем узнать друг друга получше. Через пару-тройку свиданий мы только и будем что обжиматься, и пока есть время, нужно прояснить все-все вопросы.

— Справедливо, —  смеётся он. —  Каковы правила?

— Я задаю тебе очень личный, очень неудобный вопрос, и тебе не разрешается пить и есть, пока ты не ответишь честно. И наоборот.

— Похоже, это просто, — замечает он. — А если я не отвечу?

— Умрёшь от голода.

Он барабанит пальцами по столу, затем решительно кладёт вилку.

— Играем.

Вероятно, мне следовало бы заранее приготовить вопросы, но, учитывая, что я придумала игру тридцать секунд назад, это было бы довольно нелегко. Я делаю глоток колы (лёд в ней уже растаял) и задумываюсь. Страшновато копать слишком глубоко, раньше это плохо кончалось.

— Ладно, вопрос. — Я ставлю стакан на стол и откидываюсь на спинку стула. — Почему ты пошёл за мной тогда, у магазина?

— Я же говорил: принял тебя за другую.

— Это понятно, но за кого?

Он нервно ёрзает на стуле и прокашливается. Тянется за своим стаканом, но я перехватываю его руку.

— Не пить! Сначала отвечай.

Он со вздохом уступает.

— В тот момент я и сам не был уверен. Просто увидел тебя и понял, что ты мне кого-то  напоминаешь. Но чуть позже понял — мою сестру.

Я вздрагиваю и морщусь:

— Я напоминаю тебе сестру? Фи, Холдер, это непристойно.

Он смеётся и тоже строит гримасу.

— Ну, не в этом смысле. Совсем не в этом, она даже не была на тебя похожа. Просто я увидел тебя и подумал о ней. И я сам не знаю, зачем попёрся за тобой. Знаешь, было ощущение какого-то сюра, как в тумане. А потом эта внезапная встреча около моего дома… — Он обрывает себя на полуслове и опускает взгляд на свои пальцы, обводящие край тарелки. — Как будто всё было предопределено, — добавляет он тихо.

Делаю глубокий вздох и впитываю в себя его ответ, старательно обходя последнее замечание. Он поднимает на меня обеспокоенный взгляд —  кажется, решил, что слова меня испугали. Я ободряюще улыбаюсь и показываю на его стакан.

— Теперь можешь пить. Твоя очередь задавать вопрос.

— Начнём с простого, — откликается он. — Я хочу знать, кому перешёл дорогу. Вчера получил загадочное сообщение: «Если ты встречаешься с моей девочкой, внеси деньги на счёт и прекрати тратить мои, урод».

— Это, наверное, от Шесть, — смеюсь я. — Ну, моей подруги, которая каждый день присылает мне восхищённые эсэмэс.

— Я надеялся, что ты так и скажешь, — кивает он, наклоняется вперёд и сощуривается, — потому что терпеть не могу конкурентов, и если бы сообщение пришло от парня, уж я бы ему так ответил, что мало не показалось бы.

— Ты ответил? Что ты написал?

— Это вопрос? Потому что если нет, я бы хотел немного поесть.

— Попридержи коней и отвечай.

— Да, я ответил. Написал: «Как я могу положить деньги на счёт?»

Как пишут в книжках, моё сердце тает, и я изо всех сил сдерживаю глупую улыбку. Самой себе кажусь жалкой.

— Я пошутила, это не был вопрос. По-прежнему моя очередь, — заявляю я.

Он кладёт вилку и закатывает глаза.

— Остынет же всё!

Ставлю локти на стол и упираюсь подбородком в ладони.

— Расскажи о своей сестре. Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

Он запрокидывает голову, смотрит в потолок и трёт ладонями лицо.

— О-ох, а ты и правда задаёшь очень глубокие вопросы.

— Такая игра, не я придумала правила.

Он снова вздыхает и улыбается, но в этой улыбке столько печали, что мне немедленно хочется отозвать вопрос.

— Помнишь, я говорил, что прошлый год у нашей семьи выдался хреновый?

Я киваю.

Он прочищает горло и снова начинает обводить пальцем край своей тарелки.

— Сестра умерла тринадцать месяцев назад. Совершила самоубийство, хотя мама предпочитает говорить: «намеренно превысила дозу».

Говоря это, он неотрывно смотрит на меня, и я отвечаю тем же, хотя это неимоверно трудно — смотреть ему в глаза сейчас. Понятия не имею, что сказать, но я сама виновата, не надо было поднимать этот вопрос.

— Как её звали?

— Лесли. Я называл её Лес.

Уменьшительное имя поднимает во мне волну печали, и внезапно у меня пропадает аппетит.

— Она была старше тебя?

Он наклоняется над столом, берёт вилку и накручивает на неё спагетти. Подносит вилку ко рту.

— Мы были близнецами, — произносит он бесстрастно, прежде чем положить еду в рот.

Господи! Я тянусь за своим стаканом, но теперь Холдер перехватывает мою руку.

— Моя очередь, — мямлит он с полным ртом. Дожёвывает, запивает глотком колы, вытирает рот салфеткой. — Расскажи про своего отца.

На сей раз стон издаю я. Скрещиваю на столе руки и смиряюсь перед неизбежным.

— Я уже говорила, что не видела его с трёх лет. У меня не осталось никаких воспоминаний о нём. То есть, я думаю, что не осталось. Даже не знаю, как он выглядит.

— У твоей мамы нет его фотографий?

Ах да, он ведь не в курсе, что я приёмный ребёнок.

— Помнишь, ты заметил, что моя мама молодо выглядит? Так вот, она и правда довольно молодая. Она меня удочерила.

Я не считаю, что быть приёмным ребёнком — значит носить на себе клеймо позора. Я никогда этого не стыдилась и не считала нужным скрывать. Но Холдер таращится на меня так, словно я сообщила ему, что родилась с пенисом. Очень, знаете, странно смотрит, и я начинаю нервничать.

— Ты чего? Никогда не видел приёмных детей?

Ещё несколько секунд ему требуется, чтобы прийти в себя, и наконец он сбрасывает с лица озадаченное выражение и заменяет его улыбкой.

— Карен тебя удочерила, когда тебе было три года?

Я качаю головой.

— Нет, когда мне было три, умерла моя биологическая мать и меня взяло под опеку государство. Отец не смог растить меня один. Или не захотел. В любом случае, я по этому поводу не страдаю. Мне очень повезло с Карен, и я не испытываю желания раскапывать какие-то подробности. Если бы он хотел меня найти, он бы это уже сделал.

Судя по взгляду Холдера, его вопросы не закончились, но пора уже и мне поесть и отпасовать мяч на его половину поля.

— Что означает твоя татуировка? — спрашиваю я.

Он поднимает руку и проводит пальцами по буквам.

— Это напоминание. Я сделал её после смерти Лес.

— Напоминание о чём?

Он берёт свой стакан и отводит взгляд. Кажется, я набрела на очень сложный вопрос, если, отвечая на него, собеседник не может посмотреть прямо в глаза.

— Это напоминание о людях, которых я подвёл.

Он делает глоток.

— Невесёлая игра, правда? — спрашиваю я.

— Вот уж точно, жесть. — Он встречается со мной взглядом и улыбается. — Но продолжим, у меня ещё остались вопросы. Ты помнишь что-нибудь до того, как тебя удочерили?

Я мотаю головой.

— Вообще-то нет. Какие-то обрывки воспоминаний, но если их некому подтвердить, ты теряешь их окончательно. С тех времён у меня осталось только одно украшение, и я понятия не имею, откуда оно взялось. И сейчас я не могу отличить свои настоящие воспоминания от снов или увиденного по телеку.

— Ты помнишь свою маму?

Я делаю паузу, раздумывая над вопросом. Я не помню свою маму. Совсем. И это единственное, что печалит меня во всей этой истории.

— Моя мама — Карен, — говорю я, закрывая тему. — Моя очередь. Последний вопрос и переходим к десерту.

— Ты рассчитываешь ещё и на десерт? — поддразнивает он.

Я бросаю на него сердитый взгляд и спрашиваю:

— За что ты его избил?

По тому, как меняется выражение его лица, я понимаю: вопрос в уточнениях не нуждается. Холдер качает головой и отодвигает от себя тарелку.

— Скай, поверь мне, ответ тебе не понравится. Я лучше останусь голодным.

— Нет, я хочу знать.

Он склоняет голову набок, трёт подбородок, потом шею. Ставит локоть на стол и упирается подбородком в ладонь.

— Я же сказал: я избил его потому, что он засранец.

Я прищуриваюсь.

— Это уклончивый ответ. А ты не любишь уклончивости.

Он смотрит прямо мне в глаза всё с тем же выражением.

— Это случилось вскоре после смерти Лес, не прошло и недели. Она училась в нашей школе, и все знали, что произошло. Я проходил по вестибюлю и подслушал, как этот парень сказал кое-что о Лес. Я с ним не согласился и дал ему это понять. Слово за слово, и в какой-то момент я осознал, что повалил его, но мне было наплевать. Я бил его снова и снова, и мне было наплевать. Вся хрень в том, что этот тип, вероятно, оглох на левое ухо на всю жизнь, а мне всё равно наплевать.

Он смотрит на меня, но не видит. Я уже сталкивалась раньше в этим тяжёлым, холодным взглядом. Тогда он мне не понравился, не нравится и сейчас, но… теперь я хотя бы лучше его понимаю.

— Что он сказал о ней?

Он откидывается на спинку стула и буравит взглядом какую-то точку на столе.

— Он смеялся и говорил своим друзьям, что Лес выбрала эгоистичный, лёгкий выход. И что если бы она не была такой трусихой, то справилась бы.

— С чем справилась бы?

— С трудностями жизни, — отвечает он безразлично, пожимая плечами.

— Ты не согласен, что она выбрала лёгкий выход, — замечаю я, и это уже не вопрос, а утверждение.

Холдер наклоняется через стол, берёт мою ладонь в обе своих, гладит большим пальцем. Втягивает в себя воздух и медленно выдыхает.

— Лес была самым храбрым человеком из всех, кого я знаю. Тот, у кого кишка тонка, так не поступил бы. Просто покончить с этим грёбаным миром, не зная, что там, за гранью? Не зная даже, есть ли оно, это «там»? Даже если твоя жизнь превратилась в пустышку, легче продолжать жить, чем послать всё на хрен и уйти. Она была их тех немногих, кто послал всё на хрен. И я преклоняюсь перед ней, но боюсь последовать её примеру.

Он держит мою ладонь в своих, и только благодаря этому я осознаю, что меня трясёт. Не существует слов, чтобы хоть как-то ответить, и я даже не пытаюсь. Он встаёт, наклоняется через стол и скользит ладонью по моему затылку. Целует меня в макушку и уходит в кухню.

— Ты что хочешь: печенье или пирожное? — интересуется он как ни в чём не бывало.

Он оборачивается, а я продолжаю потрясённо пялиться на него. Он только что признался, что помышляет о самоубийстве? Или это была метафора? Или он решил подпустить мелодрамы? И что мне теперь делать с этой бомбой, которую он пристроил мне на колени?

Он вносит тарелку с печеньями и пирожными, ставит её на стол и присаживается рядом со мной на корточки.

— Ну что ты? — произносит он ласково и обхватывает моё лицо ладонями. Похоже, он уже успокоился. — Я не хотел тебя напугать. И я не собираюсь себя убивать, если ты из-за этого психанула. Я не трахнутый на всю голову, не псих и не переживаю посттравматическое расстройство.  Я просто больше жизни любил свою сестру. И поэтому выхожу из себя, стоит мне подумать о ней. Чтобы удержаться на плаву, мне нужно твердить себе, что она совершила благородный поступок, даже если это нет так. Я просто стараюсь выплыть. — Он крепче сжимает моё лицо, так отчаянно хочет мне всё объяснить. — Я до охренения любил эту девчонку, Скай. И мне необходимо верить, что её поступок был для неё единственно возможным. И если я перестану в это верить, то никогда не прощу себе, что не помог ей найти другой выход. — Он прижимается лбом к моему. — Понимаешь?

Я киваю и отвожу его руки от своего лица. Нельзя, чтобы он увидел.

— Мне нужно в ванную, — бормочу я.

Он выпрямляется, а я бросаюсь в ванную и захлопываю дверь. А потом делаю того, чего не позволяла себе с тех пор, как мне исполнилось пять. Я плáчу.

Никаких уродливых рыданий. Я не всхлипываю, вообще не издаю ни звука. Единственная слеза стекает по моей щеке, но даже одна слеза —  это слишком много, и я быстро смахиваю её. Беру салфетку и вытираю глаза, чтобы не дать пролиться новым слезам.

По-прежнему не знаю, что ему сказать, но, кажется, он закрыл тему, поэтому решаю оставить всё как есть. Встряхиваю руки, делаю глубокий вдох и открываю дверь. Холдер стоит посреди коридора, скрестив лодыжки и небрежно засунув руки в карманы. Выпрямляется и делает шаг в мою сторону.

— Всё хорошо? — спрашивает он.

Я ослепительно улыбаюсь и киваю.

— Я же говорила, что ты постоянно на взводе. Вот и получила очередное подтверждение.

Он улыбается, подходит ко мне и разворачивает в сторону спальни. Обхватывает меня сзади руками, устраивает свой подбородок на моей макушке и толкает вперёд. Таким манером мы добираемся до моей комнаты.

— Тебе по-прежнему запрещено беременеть?

— Конечно, — смеюсь я. — Выходные-то ещё не кончились. И потом, чтобы залететь, девушка сначала должна хоть раз поцеловаться.

— А что, в домашнее обучение не входит сексуальное воспитание? — интересуется он. — Да ты у меня залетишь без единого поцелуя. Хочешь, покажу, как это делается?

Плюхаюсь на кровать, хватаю книгу и открываю её на том месте, на котором мы остановились.

— Поверю тебе на слово.  И потом, надеюсь, что пока мы доберёмся до последней страницы, получим мощную дозу сексуального воспитания.

Холдер ложится на кровать, и я устраиваюсь рядом с ним. Он обнимает меня, притягивает к себе, я кладу голову ему на плечо и начинаю читать.

* * *

Знаю, во время чтения Холдер не стремится намеренно меня отвлекать, но всё равно как-то у него это получается. Он смотрит на мой рот и крутит в пальцах прядь моих волос. Переворачивая очередную страницу, я поднимаю на него глаза и вижу одно и то же сосредоточенное выражение лица. Сосредоточенное на моих губах, а, значит, он вообще ни черта не слышит из того, что я читаю. Закрываю книгу и откладываю её в сторону. Подозреваю, мой слушатель этого даже не заметил.

— Почему ты перестала говорить? — вопрошает он, не меняя выражения лица и не отрывая взгляда от моих губ.

— Говорить? Холдер, я читаю. Есть же разница. И судя по всему, ты был не очень внимательным слушателем.

Он смотрит мне в глаза и улыбается.

— Что ты, я очень внимательно следил. За твоим ртом. Может, не за словами, которые из него вылетали, но за ртом — точно.

Стаскивает меня со своего плеча, кладёт на кровать, соскальзывает пониже и прижимает меня к себе. Выражение его лица при  этом по-прежнему не меняется: смотрит так, словно хочет меня съесть. Пожалуй, я бы не возражала.

Он медленно обводит кончиками пальцев мои губы. Невероятное ощущение, и я стараюсь не дышать из страха, что он остановится. Я могла бы поклясться, что его пальцы на прямой связи с каждой чувствительной точкой моего тела.

— У тебя красивый рот, — сообщает он. — Смотрю на него, смотрю, и не могу насмотреться.

— Ты мог бы попробовать его на вкус, — подзуживаю я. — Это очень приятно.

Он зажмуривается, издаёт стон и прижимается головой к моей шее.

— Прекрати ты, ведьма!

Я смеюсь и мотаю головой.

— Ни за что. Ты придумал это дурацкое правило, и почему я должна ему следовать?

— Потому что ты знаешь, что я прав. Я не могу тебя сегодня поцеловать, потому что за поцелуями обычно следует продолжение, а за ним — ещё продолжение, и если мы будем продвигаться в том же темпе, то покончим со всеми «первыми разами» ещё до следующих выходных. Разве ты не хочешь растянуть наши «первые» на подольше? — Он поднимает голову и смотрит на меня.

— Первые разы? — спрашиваю я. — А сколько их вообще бывает?

— Не так уж и много, вот почему имеет смысл их растянуть. С момента нашей встречи мы прошли уже немало.

— И какие первые разы мы уже прошли?

— Самые простые. Первое объятие, первое свидание, впервые спали вместе, хотя я-то как раз не спал. Нам осталось всего ничего. Первый поцелуй. Впервые спать вместе, но при этом обоим бодрствовать. Первая свадьба. Первый ребёнок. И после этого — всё, кончено. Наша жизнь превратится в унылую тягомотину, и мне придётся развестись с тобой, чтобы жениться на молоденькой и по новой пройти все первые разы, а ты останешься одна растить детей. — Он кладёт ладонь на мою щёку и улыбается. — Вот видишь, солнце, я же для тебя стараюсь. Чем дольше я тебя не целую, тем позже я буду вынужден бросить тебя у разбитого корыта.

— Ну и картинку ты нарисовал — жуть впотьмах, — смеюсь я. — Должна заметить, отчасти ты уже не кажешься мне привлекательным.

Он приподнимается надо мной, удерживая свой вес на обеих руках.

— Только отчасти? Значит, от другой части я всё-таки кажусь тебе привлекательным?

— Я вообще не считаю тебя привлекательным. Наоборот, отталкивающим. И вообще, не надо меня целовать — боюсь, меня вырвет прямо тебе в рот.

Он смеётся, переносит вес на одну руку, всё так же нависая надо мной. Потом наклоняется и прижимается губами к моему уху.

— Всё ты врёшь, — шепчет он. — Ты от меня просто балдеешь, и я намерен тебе это доказать.

Я закрываю глаза и ахаю, когда его губы касаются моей шеи. Легчайший поцелуй чуть ниже уха, но ощущение от него такое, словно я оказалась на кружащейся карусели. Холдер снова прижимается губами к моему уху и шепчет:

— Почувствовала?

Я качаю головой, но едва-едва заметно.

— Мне повторить?

Я снова мотаю головой из чистого упрямства, надеясь, что он обладает телепатическими способностями и услышит мой внутренний вопль: «Чёрт возьми, да! Мне нравится! Повтори!»

Он смеётся, притрагивается губами к моей щеке, а потом прокладывает дорожку из быстрых, лёгких поцелуев вниз к моему уху. Снова останавливается и шепчет:

— А так?

Будь я сейчас с любым другим парнем, уже умирала бы от скуки. Но с Холдером всё ровно наоборот. Мы ещё и не поцеловались по-настоящему, а я уже пережила лучший поцелуй в своей жизни. Я снова мотаю головой. Глаз я не открываю — мне нравится не знать, что последует дальше. Как эта рука, которая ложится на моё бедро и скользит вверх к талии. Его ладонь проникает под мою футболку, едва не задев край трусиков, и остаётся там, большой палец медленно гладит мой живот. Я настолько остро ощущаю его прикосновение, что если бы мне сейчас предъявили набор отпечатков пальцев, я бы безошибочно выбрала тот, что принадлежит Холдеру.

Он проходится кончиком носа по линии моего подбородка. Послушайте, а он дышит так же тяжело, как я. Кажется, он всё-таки не выдержит и не станет тянуть с поцелуем до завтра. По крайней мере, я на это отчаянно надеюсь.

Он снова дотягивается губами до моего уха, но уже ничего не говорит, только целует. Во мне не осталось ни одного нерва, который не откликнулся бы. Всё моё тело от макушки до кончиков пальцев заходится в беззвучном крике, требуя его прикосновений.

Я кладу руку ему на шею, и чувствую, как по его коже пробегает холодок. Один мой жест — и его решимость тает. На мгновение его язык дотрагивается моей шеи, у меня вырывается стон, и… Холдер впадает в исступление.

Он отрывает руку от моей талии, просовывает кисть мне под голову и приподнимает навстречу свои губам. Я потрясённо распахиваю глаза —  как же быстро ему изменила выдержка! Он обрушивает на мою шею поток дразнящих касаний: целует, лижет каждый дюйм, приостанавливаясь, чтобы глотнуть воздуха, только когда это абсолютно необходимо. Я вижу звёзды на потолке, но у меня нет времени сосчитать хоть одну — глаза закрываются сами собой, и я борюсь со рвущимися из горла совершенно неприличными звуками.

Его губы спускаются по моей шее к ключице. Если бы у нас не осталось так мало «первых разов», я бы содрала с себя футболку и заставила бы его продолжить. Но он не даёт мне такой возможности. Поцелуи поднимаются по моей шее, подбородку и ложатся вокруг моего рта. Я чувствую на своих губах его дыхание и знаю —  ему тоже нелегко, он тоже борется с собой, чтобы не поцеловать меня в губы. Открываю глаза — ну, конечно, он снова глядит на мой рот.

— Такие красивые, — затаив дыхание, шепчет он. — Я мог бы смотреть на твои губы сутки напролёт и не соскучиться.

— Ну уж нет. Если ты будешь только пялиться и ничего больше, то заскучаю я.

Он кривится, и невооружённым глазом видно, что ему очень-очень трудно не целовать меня. Даже не знаю, что такого особенного в том, как он смотрит на мои губы, но этот взгляд — самое страстное, самое головокружительное во всём, что происходит сейчас. И я делаю то, что, возможно, делать не следовало. Медленно облизываю губы.

Он со стоном прислоняется лбом к моему лбу. Рука подгибается под ним, и он падает, прижимая меня всем своим весом. Везде. Каждой клеточкой.  Наши тела находят идеальные точки соприкосновения — и мы в игре. Я задираю на нём футболку, он поднимается на колени, чтобы помочь мне снять её. Его торс, наконец, обнажён, и я обхватываю ногами его талию и сцепляю лодыжки — никакая сила на свете не заставит меня его отпустить, хуже этого ничего и быть не могло бы.

Он снова прижимается своим лбом к моему, и наши тела соединяются, как части мозаики. Он медленно скользит вверх-вниз по моему телу, и с каждым движением его губы всё ближе и ближе к моим, и наконец я ощущаю лёгкое касание. Он не сокращает расстояние, как бы мне этого ни хотелось. Нет, это не поцелуй, наши губы просто соприкасаются. При каждом движении его дыхание ласкает мой рот, и я пытаюсь заглотнуть всё целиком, мне это необходимо, чтобы выжить.

Мы движемся в том же ритме ещё несколько минут, и ни один из нас не желает первым начать поцелуй. Очевидно, что мы оба только о том и мечтаем, но не менее очевидно, что по части упрямства я нашла себе ровню.

Всё так же держа руку на моём затылке и прижимаясь лбом к моему лбу, он выгибает шею и слегка отклоняется, чтобы облизать свои губы. Приближает влажные губы к моим, и я тону, даже не зная, когда мне снова удастся глотнуть воздуха.

Ещё одно движение его тела, и  — я не понимаю, что произошло — моя голова непроизвольно откидывается назад и крик: «Боже!» вырывается из моего рта. Я не собиралась отдаляться от его губ, когда отклонила голову, потому что мне нравилось, как было, но ещё больше нравится, как будет. Я обхватываю руками его спину и прижимаюсь головой к его шее, в надежде обрести хоть какое-то подобие равновесия, потому что, кажется, земная ось сместилась, и в центре вращения теперь Холдер.

Я понимаю, что вот-вот случится, и во мне поднимается паника. Не считая снятой с него футболки, мы полностью одеты и даже не поцеловались, но… меня кружит в водовороте, и если он не остановится, я потеряю себя, распадусь на части. И это, наверное, будет самый стыдный момент в моей жизни. Но если я попрошу Холдера остановиться, он послушается, и это будет, наверное, самый досадный момент в моей жизни.

Пытаюсь выровнять дыхание и приглушить звуки, взрывающиеся в моём горле, но самоконтроль меня покинул. Моё тело, охваченное наслаждением, мне не подчиняется, и я не найду в себе силы всё это прекратить. Придётся просить Холдера.

— Холдер, — бормочу я на последнем издыхании, не желая, чтобы он останавливался, но надеясь, что он всё-таки остановится. Мне необходимо, чтобы он остановился. Как две минуты назад.

Но нет, он целует мою шею и продолжает двигаться в том же ритме. Да, другие парни тоже так делали, но на сей раз всё иначе. Настолько невероятно, поразительно иначе, что я перепугана до смерти.

— Холдер, — пытаюсь я сказать чуть громче, но сил у меня почти совсем не осталось.

Он целует меня в висок и сбавляет темп.

— Скай, если ты попросишь меня остановиться, я подчинюсь. Но надеюсь, ты не попросишь, потому что я не хочу останавливаться. Пожалуйста. —  Он отстраняется и ловит мой взгляд, не прекращая замедленные, интимные толчки. В глазах его боль и тревога, а голос срывается, когда он заговаривает вновь: — Мы не зайдём дальше этого, обещаю. Но, пожалуйста, не проси меня остановиться. Мне необходимо увидеть тебя, услышать тебя. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и от этого моя долбаная башка просто идёт крýгом. Это потрясающее ощущение, ты потрясающая, поэтому прошу тебя. Пожалуйста.

Он склоняется ко мне, я ощущаю на своих губах легчайшее, невообразимо нежное касание его губ — как намёк на будущий настоящий поцелуй — и вздрагиваю всем телом. Он приостанавливает скольжение и поднимается на руках в ожидании моего решения.

В тот момент, когда он отстраняется, на мою грудь камнем ложится разочарование, и я едва ли не плáчу. Не потому, что он остановился, и не потому, что меня разрывают сомнения, как быть дальше. Но потому, что раньше я и не представляла, настолько невообразимо близки могут быть два человека, и насколько оно всепоглощающее и какое-то очень правильное — это чувство единения. Словно вся история человеческого рода стремилась лишь к одному — чтобы мы с Холдером были вместе. Словно всё прошлое и будущее — только фон к тому, что  происходит между нами сейчас. И я не хочу, чтобы это кончалось. Глядя в его умоляющие глаза, я качаю головой и нахожу в себе силы только на шёпот:

— Что бы ты ни делал — не останавливайся.

Он просовывает ладонь под мою шею и прижимается лбом к моему лбу.

— Спасибо! — выдыхает он и осторожно опускается на меня, вновь соединяя  нас воедино. Целует уголки моего рта, проводит губами по моим губам и дальше вниз — по подбородку и шее. Чем быстрее дышит он, тем быстрее дышу я. Чем быстрее дышу я, тем чаще его поцелуи ложатся на мою шею. Мы движемся всё стремительнее, ускоряя мучительный ритм, и, судя по тому, как бешено бьётся мой пульс, осталось уже недолго.

Я упираюсь пятками в постель и впиваюсь ногтями в его спину. Он приподнимает голову и горящими глазами наблюдает за мной. Его взгляд снова сосредотачивается на моих губах, и как бы мне ни хотелось видеть это, мои глаза закрываются сами, когда первая волна жара охватывает моё тело. Как выстрел, предупреждающий о том, что последует дальше.

— Открой глаза, — требует он.

И рада бы, да не могу, я уже не владею собой.

— Пожалуйста.

Не нужно других слов, чтобы мои глаза распахнулись. В его взгляде такое глубокое желание, что это даже сильнее и интимнее, чем если бы мы сейчас целовались. Как бы ни было трудно, я не отрываю от него глаз. Роняю руки, сжимаю простыню в кулаках и благодарю карму, которая привела ко мне этого безнадёжного мальчишку. Потому что до сего момента —  до того, как первые волны чистейшего, всепоглощающего озарения прокатываются по моему телу — я представления не имела, насколько мне его не хватало.

Я содрогаюсь всем телом снова и снова, а он не отрывает от меня взгляда. Не в состоянии дальше держать глаза открытыми, я позволяю им захлопнуться. Чувствую, как его губы скользят по моим, но поцелуя нет как нет — наши рты всего лишь соприкасаются. Холдер сохраняет ритм, впитывая мои стоны, моё дыхание. И, возможно, в этот момент он крадёт частичку моего сердца. Я медленно, блаженно спускаюсь с небес на землю, и он наконец замирает, давая мне возможность прийти в себя. Странно, ему удалось обставить всё так, что я совершенно не чувствую стыда.

Я вся дрожу, я измотана и эмоционально выжата, а он продолжает целовать мою шею, плечи, подальше от той точки, на которой я больше всего хотела бы ощутить поцелуй — моего рта.

Он отрывается от моего плеча и снова приближает свои губы к моим, но по-прежнему отказывается их соединить. Кажется, он держится уже исключительно на одном упрямстве. Пробегает рукой по моим волосам и отбрасывает с моего лба выбившуюся прядь.

— Ты потрясающая, — шепчет он, глядя мне в глаза, а вовсе не на мой рот. За этими словами он маскирует упрямство, и я невольно улыбаюсь. Он падает на кровать рядом со мной, всё ещё тяжело дыша и пытаясь усмирить желание, которое, я уверена, по-прежнему пронизывает его тело.

Я закрываю глаза и слушаю нарастающую тишину, по мере того как наше дыхание постепенно успокаивается и приобретает мягкий, плавный ритм. На меня снисходит умиротворение, подобного которому я никогда не испытывала прежде.

Холдер придвигает ладонь к моей и обхватывает мизинцем мой мизинец, словно у него уже не осталось сил, чтобы взять меня за руку. Но это так мило. Мы уже держались за руки, но никогда мизинцами… и я понимаю, что мы прошли ещё один «первый раз». Но разочарования не чувствую, потому что знаю: с ним никакие «первые разы» не имеют значения. Он мог бы поцеловать меня в первый раз, в двадцатый, в миллионный, и мне было бы неважно, первый это раз или какой-то ещё, потому что уверена: мы побили рекорд лучшего первого поцелуя за всю историю первых поцелуев — вовсе без поцелуя.

После долгой блаженной паузы он делает глубокий вдох, садится и смотрит на меня.

— Я должен уйти. Ни секунды дольше не продержусь с тобой в одной постели.

Я приподнимаю голову и уныло наблюдаю, как он встаёт и натягивает футболку. Заметив, что я надулась, он весело улыбается и склоняется ко мне — близко, опасно близко.

— Я был настроен очень решительно, когда сказал, что мы не будем сегодня целоваться. Но чёрт меня побери, Скай, в тот момент я понятия не имел, насколько ты усложнишь мне эту грёбаную задачу.

Просовывает руку под мой затылок, и я тихонько вздыхаю, опасаясь, как бы сердце не выскочило из груди. Он чмокает меня в щёку, и я чувствую, как он колеблется. Но всё-таки с неохотой отстраняется.

Шагает к окну, наблюдая за мной. Прежде чем выбраться наружу, достаёт свой телефон, быстро стучит пальцами по кнопкам и убирает мобильник в карман. Улыбается, проскальзывает в окно и захлопывает его за собой.

Неизвестно откуда во мне обнаруживаются силы, чтобы спрыгнуть с кровати и добежать до кухни. Хватаю телефон и вижу сообщение, состоящее, впрочем, из одного слова.

«Потрясающе».

Я улыбаюсь, потому что так оно и было. Именно так.

Тринадцатью годами ранее

— Привет.

Я закрываю лицо локтями. Не хочу, чтобы он снова видел меня в слезах. Знаю, он не будет надо мной смеяться, они оба никогда не будут надо мной смеяться. Но я и сама не знаю, отчего плáчу, мне хочется остановиться, но я не могу, и я ненавижу это, ненавижу, ненавижу!

Он садится рядом со мной на тротуар, а она садится с другого моего бока. Я всё ещё не смотрю на них, и мне всё ещё грустно, но я не хочу, чтобы они уходили, потому что мне с ними хорошо.

— Может, это тебя хоть чуточку порадует, — говорит она. — Я сделала два таких: тебе и мне.

Она не просит меня взглянуть, но я чувствую, как она кладёт что-то на моё колено.

Я не двигаюсь. Не люблю получать подарки и не хочу, чтобы она видела, как я разглядываю этот.

Я не поднимаю голову. Что же со мной не так? А со мной точно что-то не так, иначе я бы не переживала каждый раз, когда это случается. А в этом нет ничего такого особенного. Ну, так говорит папа. В этом нет ничего особенного, и не надо плакать, потому что он огорчается, когда я плáчу.

Они сидят рядом со мной долго-долго, но я не знаю, как долго, потому что не знаю, что длиннее: часы или минуты. Он наклоняется к моему уху и шепчет:

— Не забывай, что я тебе сказал. Помнишь, что нужно делать, когда тебе грустно?

Я киваю, но не смотрю на него. Помню, что мне нужно делать, когда грустно, делаю это, но мне всё равно иногда грустно.

Они сидят рядом со мной ещё несколько часов или минут, но потом она встаёт. Пусть бы они остались ещё на минуту или на два часа. Они никогда не спрашивают меня, что случилось, и поэтому они так мне нравятся, и поэтому я хочу, чтобы они остались.

Я приподнимаю локоть, выглядываю из-под него и вижу, как она уходит. Беру с коленки её подарок. Она сделала для меня браслет — сиреневый, и он растягивается, и на нём половинка сердечка. Натягиваю украшение на запястье и улыбаюсь, хотя в глазах ещё стоят слёзы. Поднимаю голову и вижу, что он не ушёл вместе с ней, всё так же сидит рядом. У него грустный вид, и мне плохо, потому что, кажется, он грустит из-за меня.

Он встаёт и поворачивается к моему дому, долго-долго смотрит и ничего не говорит. Он очень много думает, и мне интересно, о чём. Он отворачивается от дома и снова смотрит на меня.

— Не беспокойся, — говорит он, заставляя себя улыбнуться. — Он же не будет жить вечно.

И уходит к своему дому, а я снова закрываю глаза и кладу голову на руки.

Не знаю, почему он так сказал. Я не хочу, чтобы папочка умирал… Я просто хочу, чтобы он перестал называть меня Принцессой.

Понедельник, 3 сентября, 2012

7:20

Я достаю браслет не так уж часто, но почему-то сегодня мне захотелось на него взглянуть. Наверное, субботний разговор с Холдером о прошлом вызвал у меня приступ ностальгии. Я сказала своему собеседнику, что не пытаюсь найти отца, но остатки любопытства во мне сохранились. Волей-неволей думаю о том, как человек может растить ребёнка несколько лет, а потом от него отказаться. Ни за что мне этого не понять, да, видимо, и не надо. Вот почему я никогда не поднимаю эту тему, не задаю Карен вопросов. Никогда не пытаюсь отделить воспоминания от снов, и мне не нравится, когда эта тема всплывает… просто потому что мне это не нужно.

Я надеваю браслет на запястье. Не знаю, кто мне его дал, и, собственно, не очень-то это меня и колышет. Наверняка, прожив два года под опекой, я получила кучу всего от друзей. Однако этот подарок особенный, потому что он привязан к единственному воспоминанию, которое у меня осталось из прежней жизни. Браслет подтверждает, что воспоминание настоящее. А мысль о том, что воспоминание настоящее, каким-то образом подтверждает, что раньше я была совсем другой. Девочкой, которую я не помню. Девочкой, которая много плакала. Девочкой, совершенно не похожей на меня сегодняшнюю.

Когда-нибудь я выброшу этот браслет, потому что мне так будет нужно. Но сегодня мне просто нравится его носить.

* * *

Вчера мы с Холдером решили взять передышку. Я неспроста сказала: «передышка» — после субботнего вечера, который мы провели, практически совсем не дыша, имело смысл глотнуть побольше воздуха.  И вообще, вскорости должна была вернуться Карен, а последнее, чего мне хотелось —  заново представлять ей моего нового… ну, кем бы он там ни был. Мы ещё не зашли настолько далеко, чтобы как-то обозначить наши отношения. Вроде бы, бойфрендом его пока не назовёшь, учитывая, что мы даже ещё не поцеловались. Но чёрт меня забери совсем, если меня не бесит сама мысль о том, что его губы могут касаться какой-то другой девушки. В общем, что у нас там, свидания или нет, официально объявляю, что есть между нами что-то такое, исключительное. Может, исключительное в том, что мы ещё на самом деле не целовались? А исключительность и свидания не являются ли взаимоисключающими понятиями?

Я громко смеюсь. Или «ЛОЛ».

Проснувшись вчера утром, я получила два эсэмэс. Я уже втягиваюсь в это развлечение. Получая каждое сообщение, радуюсь, как ребёнок. Даже не представляю, насколько захватывающими могут оказаться электронная переписка, Фейсбук и вообще все эти технологические новшества. Одно сообщение было от Шесть, в нём на все лады восхвалялись мои пекарские способности, а также содержалось требование позвонить ей с её домашнего телефона в воскресенье вечером, чтобы ввести в курс происходящего. Что я и сделала. Мы проболтали почти час, и она была сражена известием, что Холдер оказался совсем не таким, как было принято думать. Я спросила её о Лоренцо, он она даже не поняла, кого я имею в виду, так что я рассмеялась и оставила эту тему. Очень по ней скучаю, страдаю от её отсутствия, но ей там клёво, и поэтому я счастлива вместе с ней.

Второе сообщение — от Холдера — гласило:

«С нетерпеливым ужасом жду встречи в школе».

Раньше самым ярким событием в моей жизни были пробежки, но теперь — оскорбительные эсэмэс от Холдера. И кстати, о Холдере и пробежках: мы решили временно от них отказаться. По крайней мере, не бегать вместе. Вчера, обменявшись несколькими сообщениями, мы пришли к выводу, что не стоит нам совершать совместные пробежки, да ещё каждый день, это уже чересчур. Я сказала ему, что не хочу вносить путаницу в наши отношения. И потом, я очень стесняюсь, когда я потная, сопливая, вонючая и дышу с присвистом, так что лучше уж я буду бегать одна.

И вот сейчас я тупо таращусь в свой шкафчик и тяну время, потому что мне очень не хочется тащиться в класс. Предстоит первый урок — единственный, на котором я встречаюсь с Холдером, и я по-настоящему нервничаю, не зная, как всё пройдёт. Достаю из рюкзака книгу, которую дал мне Брекин, добавляю две книги, которые я принесла для него, всё остальное укладываю в шкафчик. Войдя в класс, плетусь на своё место. Ни Брекин, ни Холдер пока не пришли. Сажусь и утыкаюсь взглядом в дверь, сама не понимая, с чего так нервничаю. Просто всё как-то по-другому, чем дома. Казённая школа — она такая… казённая.

Открывается дверь, входит Холдер, и почти сразу за ним — Брекин. Оба шагают в конец класса. Холдер улыбается мне, идя по проходу. Брекин улыбается мне, идя по другому проходу, и несёт два стаканчика с кофе. Холдер доходит до парты рядом с моей и только пристраивает на неё свой рюкзак, как его догоняет Брекин и собирается поставить стаканы с кофе на ту же парту. Оба взглядывают друг на друга, потом поворачиваются ко мне.

Фу, как неловко!

Я делаю то, что кажется мне единственным спасением в неловких ситуациях — подпускаю сарказма.

— Похоже, ребятки, у нас небольшое затруднение. — Улыбаюсь им обоим и останавливаю взгляд на кофе в руке Брекина. — Вижу, мормон почтил свою королеву небольшим подношением. Впечатляет. — И обращаюсь к Холдеру, выгнув бровь: — А вы, безнадёжный вы мальчишка, не желаете ли продемонстрировать своё подношение? И тогда моё величество решит, кого из вас на сегодня приблизить к трону.

Брекин смотрит на меня, как на умалишённую, а Холдер заливается смехом и поднимает рюкзак.

— Кое-кому не помешала бы эго-протыкательная эсэмэска.

Кладёт рюкзак на парту перед партой Брекина и усаживается.

Брекин так и стоит с кофе и вид имеет невероятно смущённый. Я приподнимаюсь и беру из его руки стакан.

— Поздравляю, мой верный рыцарь, сегодня королева выбрала вас. Присаживайтесь. Те ещё были выходные, доложу я вам.

Брекин медленно опускается на стул, ставит на парту свой кофе, стягивает с плеча рюкзак, и всё это время меряет меня подозрительным взглядом. Холдер сидит боком на своём стуле и тоже смотрит на меня. Я делаю жест в сторону Холдера.

— Брекин, это Холдер. Он не мой бойфренд, но если я поймаю его на попытке побить рекорд лучшего первого поцелуя с какой-то другой девушкой, вскоре после этого он станет моим бездыханным не-бойфрендом.

Холдер вздёргивает бровь, и лёгкая улыбка играет на кончиках его губ.

— Взаимно.

Что за пытка — эти его ямочки! Нужно смотреть ему прямо в глаза, иначе учиню что-нибудь такое, за что меня накажут.

Делаю жест в сторону Брекина.

— Холдер, это Брекин. Он мой самый-самый лучший друг на всём белом свете.

Брекин оценивающе рассматривает Холдера, тот улыбается и протягивает руку для пожатия. Брекин настороженно жмёт его руку, поворачивается ко мне и прищуривается.

— А твой не-бойфренд в курсе, что я мормон?

Я киваю.

— Как выяснилось, он ничего не имеет против мормонов. Только против засранцев.

Брекин разражается смехом и поворачивается к Холдеру.

— Что же, в таком случае, добро пожаловать в наш альянс.

Холдер одаривает его полуулыбкой, но смотрит на кофе.

— Я думал, мормоны не употребляют кофеин.

Брекин пожимает плечами.

— Я решил нарушить это правило в то утро, когда проснулся геем.

Холдер смеётся, Брекин улыбается, и мир вокруг прекрасен. По крайней мере, мир первого урока. Я откидываюсь на спинку стула и улыбаюсь. И вовсе это не было трудно. На самом деле, мне даже начинает нравиться школа.

* * *

После урока Холдер сопровождает меня до шкафчика. Мы оба молчим. Пока я меняю книги, он срывает оскорбительные стикеры. Сегодня их всего два. Обидно — недолго же продержались мои недоброжелатели.

Он комкает листочки и бросает их на пол. Я захлопываю дверцу и поворачиваюсь к своему спутнику. Мы оба прислоняемся к шкафчикам лицом друг к другу.

— Ты постригся, — только сейчас замечаю я.

Он проводит рукой по волосам и радостно скалит зубы.

— Ага. Одна моя знакомая цыпочка ныла на эту тему не переставая. Очень раздражало.

— Мне нравится.

— Отлично, — улыбается он.

Я прикусываю губу и покачиваюсь взад-вперёд на пятках. Он улыбается во все ямочки и выглядит восхитительно. Если бы мы сейчас не стояли в вестибюле, полном народу, я бы схватила его за рубашку, притянула бы к себе и наглядно продемонстрировала бы всю меру своего восхищения. Вместо этого я выбрасываю из головы фантазии и улыбаюсь ему.

— Думаю, пора на урок.

— Да, — говорит он с медленным кивком, но не уходит.

Мы стоим так ещё секунд тридцать или около того, потом я со смехом отрываюсь от шкафчика и поворачиваюсь, чтобы уйти. Холдер хватает меня за руку и так резко дёргает к себе, что я успеваю лишь ахнуть. Ничего не соображая, вновь оказываюсь прижатой спиной к шкафчикам, а он стоит передо мной, заперев между своими ладонями. Он выстреливает в меня дьявольской улыбкой и одной рукой приподнимает моё лицо, в вторую прижимает к моей щеке. Нежно гладит большим пальцем мои губы, и мне приходится снова напомнить себе, что вокруг полно народу, и я не должна поддаваться своим порывам. Вжимаюсь спиной в шкафчики, пытаясь обрести в них поддержку, которую уже не могут дать мне собственные ноги.

— Лучше бы я поцеловал тебя в субботу, — говорит он и опускает взгляд на мои губы. — Только о том и думаю, какие они на вкус.

Он прижимает большой палец в середине моих губ и едва касается своим ртом моего, так и не убрав палец. А потом его губы исчезают, и исчезает его палец, и всё происходит так быстро, что я не успеваю сообразить, что и он сам исчез, пока вестибюль не прекращает своё вращение, и я не обретаю снова способность стоять на ногах.

Не знаю, сколько ещё я продержусь. Припоминаю свою нервную субботнюю тираду. Я ведь всего лишь хотела, чтобы он меня поцеловал и покончил со всем этим. Если бы я тогда знала, куда меня заведут желания!

* * *

— Как?!

Всего лишь одно слово, но опуская поднос на стол напротив Брекина, я сразу понимаю, какую прорву вопросов содержит в себе этот единственный. Я заливаюсь смехом и решаю быстренько выложить Брекину все подробности, пока у нашего столика не нарисовался Холдер. Если он, конечно, нарисуется. Так же, как мы не обсудили название для наших отношений, мы не обсудили и поведение за ланчем.

— Он заявился ко мне домой в пятницу, и после некоторого взаимонепонимания, мы наконец поняли, что просто не поняли друг друга. Потом мы пекли всякие вкусности, я почитала ему какую-то порнуху, и он ушёл. А потом снова пришёл в субботу и приготовил мне ужин. Затем мы пошли в мою спальню и…

Я умолкаю, потому что подходит Холдер и садится рядом со мной.

— Продолжай, — говорит он. — С удовольствием послушаю, что мы сделали дальше.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь к Брекину.

— А потом у нас был самый лучший первый поцелуй за всю историю первых поцелуев и при этом мы даже не поцеловались.

Брекин осторожно кивает, всё ещё с недоверием глядя на меня. Или с любопытством.

— Мучительно скучные были выходные, — сообщает Холдер Брекину.

Я смеюсь, и Брекин снова смотрит на меня, как на безумную.

— Холдер любит скучать, — успокаиваю я его. — Он это сказал в хорошем смысле.

Брекин переводит взгляд с меня на Холдера, качает головой, наклоняется над столом и берёт вилку.

— Немногое способно привести меня в замешательство, — заявляет он, указывая на нас вилкой. — Но вы — исключение.

Я киваю, абсолютно с ним согласная.

Дальше мы едим и болтаем, как приличные люди. Мои собеседники разговаривают о книге, которую мне дал Брекин, и то, что Холдер обсуждает любовный роман — само по себе забавное развлечение, но он ещё ввязывается в спор по поводу сюжета, и это становится совсем уж тошнотворно-восхитительным. И он то положит ладонь на моё бедро, то погладит мою спину, то чмокнет меня в висок, и всё это у него получается как нечто само собой разумеющееся, в то время как я остро ощущаю каждое прикосновение.

Я задумываюсь о том, как повернулись события с прошлой недели, и не могу отделаться от мысли, что всё слишком уж хорошо. Чем бы это ни было, и что бы мы ни делали, это слишком прекрасно, и правильно, и идеально, и я вспоминаю, как во всех прочитанных мною книгах, если всё слишком прекрасно, и правильно, и идеально, это означает лишь одно — вот-вот случится какой-нибудь мерзкий выверт, и я внезапно…

— Скай, — врывается в мои размышления Холдер, щёлкая пальцами у меня перед носом. Смотрю на него — он меряет меня настороженным взглядом. — Ты с нами?

Встряхиваю головой и улыбаюсь, сама не понимая, из-за чего вдруг со мной едва не случилась паническая мини-атака. Он кладёт ладонь на мою шею и гладит большим пальцем скулу.

— Не надо вот так выключаться. У меня от этого выносит мозг.

— Извини, — говорю я, пожимая плечами. — Я легко отвлекаюсь. — Поднимаю руку и отвожу его кисть от своей шеи, ободряющее сжимая его пальцы. — Правда, всё нормально.

Его взгляд падает на мою руку. Он перехватывает её, поддёргивает вверх рукав моей рубашки и поворачивает моё запястье.

— Где ты это взяла?

Опускаю взгляд, чтобы выяснить, что имеет в виду Холдер, и обнаруживаю браслет, который я надела этим утром. Холдер смотрит на меня, и я пожимаю плечами. Сейчас я не в настроении объяснять. Слишком сложная тема, он начнёт задавать вопросы, а время ланча уже почти вышло.

— Где ты это взяла? — спрашивает он вновь, на сей раз немного более требовательно. Хватка но моём запястье усиливается, и он смотрит на меня холодно, ожидая объяснений. Я отвожу свою руку. Что происходит?!

— Ты думаешь, мне подарил его какой-то парень? — озадаченно спрашиваю я. Не считала его ревнивцем, но это даже не похоже на ревность. Это похоже на безумие.

Он не отвечает на мой вопрос. Всё так же пристально смотрит на меня, словно добивается какого-то жуткого признания. Не знаю, чего он ждёт, но если продолжит в том же духе, скорее получит от меня пощёчину, чем объяснения.

Брекин смущённо ёрзает на стуле и прокашливается.

— Холдер, полегче, чувак.

Выражение лица Холдера не смягчается. Даже больше — становится всё более холодным. Он наклоняется и спрашивает, понизив голос:

— Скай, кто дал тебе этот чёртов браслет?

Его слова невыносимым грузом падают на моё сердце, и все предупредительные знаки, маячившие в моей голове с нашей первой встречи, появляются снова, и теперь это уже огромное светящееся табло. Я знаю, все чувства можно сейчас прочитать у меня на лице: рот раскрыт, глаза нараспашку; но слава богу, надежда — не физический предмет, иначе все увидели бы, как моя рассыпается на мелкие кусочки.

Он закрывает глаза, отворачивается и ставит локти на стол. Прижимает ладони ко лбу, делает глубокий, долгий вдох. Не знаю, зачем: то ли пытается успокоиться, то ли отвлечься, чтобы не заорать. Он пробегает пальцами по волосам и вцепляется себе в загривок.

— Чёрт! — выпаливает он хрипло, и я вздрагиваю. Неожиданно встаёт и уходит, оставив поднос на столе. Я провожаю его взглядом, но он не оборачивается. Обеими ладонями бьёт о двери столовой и исчезает из виду. И пока двери не перестают раскачиваться, я не моргаю и не дышу.

Поворачиваюсь к Брекину. Воображаю, какое ошарашенное у меня сейчас лицо. Смаргиваю, встряхиваю головой и мысленно прокручиваю двухминутную сцену. Мой друг дотягивается через стол и берёт меня за руку. Он молчит. Да и что тут скажешь? Мы оба утратили дар речи в тот момент, когда Холдер исчез за дверью.

Звенит звонок, в столовой поднимается суматоха, но я не могу пошевельнуться. Все вокруг суетятся и убирают со столов, но за нашим время как будто застыло. Наконец Брекин отпускает мою руку, уносит наши подносы, возвращается за подносом Холдера и убирает со стола. Подхватывает мой рюкзак, снова берёт меня за руку и поднимает на ноги. Вешает мой рюкзак на плечо и выводит меня из столовой. Но ведёт не к шкафчику и не в классную комнату. Не выпуская моей руки, он тянет меня за собой. И вот мы уже снаружи, пересекаем парковочную площадку, он открывает незнакомую машину и подталкивает меня на сиденье. Потом садится на водительское место, заводит автомобиль и поворачивается ко мне.

— Даже не собираюсь говорить тебе, что я думаю по поводу случившегося. Но я знаю, что это мерзко, и понятия не имею, почему ты не плачешь. Знаю, ты ранена в самое сердце, и, возможно, задета твоя гордость. Так что на хрен школу. Поехали есть мороженое.

Он даёт задний ход и выруливает с парковочного места.

Не знаю, как ему это удалось — секунду назад я готова была удариться в рыдания, забрызгать слезами и соплями его машину, но как только он произносит свою маленькую речь, мои губы растягиваются в улыбку.

— Обожаю мороженое.

* * *

Мороженое помогает, но, видимо, не очень здóрово, потому что когда Брекин высаживает меня у моей машины и я устраиваюсь на водительском сиденье, оказываюсь неспособной пошевелиться. Я печальна, испугана, зла, я переживаю все эмоции, которые полагается пережить в такой ситуации, но я не плáчу.

И не буду плакать.

Добравшись до дома, я делаю единственное, что может помочь: отправляюсь на пробежку. И только вернувшись домой и вылезая из душа, осознаю, что и пробежка оказалась бесполезной.

Я совершаю все обычные ежевечерние телодвижения. Помогаю Карен с готовкой, ужинаю с ней и Джеком, делаю домашнее задание, читаю книгу. Пытаюсь вести себя так, словно я не расстроена, потому что на самом деле не желаю расстраиваться. Но когда я ложусь в постель и выключаю свет, мысли мои блуждают в потёмках. Хотя на сей раз они не забредают слишком далеко, потому что я застряла на одной: почему, чёрт возьми, он не попросил прощения?

Я почти ждала, что встречу его у своей машины, когда мы с Брекином вернулись из мороженного загула, но он не появился. Въезжая на подъездную дорожку у своего дома, я ожидала увидеть его там, готового пасть на колени, молить о прощении и дать хоть какое-то объяснение, но он не появился и там. Я прятала мобильник в кармане (ведь Карен не знает, что он у меня есть) и при каждом удобном случае проверяла его, но пришло лишь одно сообщение от Шесть, которое я ещё даже не прочла.

И вот я лежу в постели, обнимая подушку, и ругаю себя за то, что не испытываю желания забросать тухлыми яйцами его дом, проткнуть шины его автомобиля и отбить яйца ему самому. Именно такие желания мне хотелось бы испытывать. Мне хотелось бы быть злой и беспощадной, потому что это всё-таки намного лучше, чем чувствовать разочарование при мысли о том, что Холдер, которого я узнала в эти выходные… даже не был Холдером.

4 сентября, 2012

6:15

Открываю глаза, но не встаю с постели, пока не пересчитаю все 76 звёзд на потолке. Отбрасываю одеяло, натягиваю спортивную одежду. Вылезаю из окна и замираю.

Он стоит на подъездной дорожке спиной ко мне. Руки сцеплены в замок на затылке, и я вижу, как мышцы его спины ходят ходуном из-за затруднённого дыхания. Он только что бежал очень быстро и сейчас то ли просто решил отдохнуть, то ли ждёт меня. Стою тихо, в надежде, что он побежит дальше.

Но он не бежит.

Через пару минут я набираюсь смелости и выхожу во двор. Заслышав мои шаги, Холдер оборачивается. Я останавливаюсь, и мы встречаемся взглядами. Я не глазею сердито, не хмурюсь и точно не улыбаюсь. Я просто смотрю.

В его взгляде появилось нечто новое, и я могу описать это выражение только одним словом: сожаление. Но он молчит, а значит, не просит прощения, а значит, у меня нет времени на то, чтобы попытаться его разгадать. Мне просто нужно побегать.

Прошагав мимо него, выхожу на тротуар и стартую. Через несколько шагов слышу, что Холдер бежит за мной, но не отрываясь смотрю вперёд. Ни на минуту не замедляю бег, потому что не хочу, чтобы Холдер меня обогнал. В какой-то момент я ускоряюсь, но он не отстаёт, постоянно на шаг позади. В точке, на которой я обычно возвращаюсь к дому, разворачиваюсь, не глядя на Холдера, пробегаю мимо него и устремляюсь обратно. Вторая половина пробежки проходит точно так же, как и первая. В молчании.

Мы уже в двух кварталах от моего дома, и я зла на то, что Холдер заявился, но ещё больше зла на то, что он так и не попросил прощения. Я начинаю бежать всё быстрее и быстрее, так быстро я ещё никогда раньше не бегала, и он тоже ускоряется след в след за мной. Это бесит меня ещё больше, и, повернув на свою улицу, я увеличиваю скорость, сама не понимая, как мне это удаётся, и мчусь к дому, но по-прежнему недостаточно быстро, потому что Холдер не отстаёт. Колени дрожат, я исчерпала все свои силы, так что едва могу дышать, но до моего окна остаётся каких-то двадцать футов.

Мне удаётся преодолеть лишь десять.

Как только мои ноги ступают на траву, я падаю на четвереньки и жадно глотаю ртом воздух. Никогда прежде, даже после четырёхмильной пробежки, я не чувствовала себя настолько измотанной. Перекатываюсь на спину, трава ещё влажная от росы, но это даже приятно. Глаза мои закрыты, и я дышу так громко, что едва слышу дыхание Холдера. Но всё-таки слышу, и близко. Значит, он лежит на траве рядом со мной. И я припоминаю, как всего-то несколько дней назад мы лежали вот так же на моей постели и приходили в себя после того, что он со мной сделал. Наверное, он вспоминает то же самое, потому что двигает рукой, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой. Только на сей раз я не улыбаюсь. Я вздрагиваю.

Отдёргиваю руку, поворачиваюсь набок и встаю. Прохожу оставшиеся десять футов, забираюсь в свою комнату и закрываю окно.

Пятница, 28 сентября, 2012

12:05

Прошло уже почти четыре недели. Холдер больше не бегал со мной по утрам и так и не снизошёл до извинений. Он не садится рядом ни на уроке, ни в столовой, не отправляет мне оскорбительных сообщений и не заявляется в гости на выходные. Единственное, что он делает по-прежнему, — срывает с моего шкафчика стикеры. Каждый раз, когда я их вижу, они валяются скомканными на полу.

Я продолжаю своё существование, и он продолжает своё существование, но мы не вместе. Впрочем, время летит вне зависимости от того, с кем я. И чем больше дней ложится между нынешним днём и той субботой, тем больше вопросов у меня возникает. Но я слишком упряма, чтобы их задать.

Я хочу знать, что выбило его из колеи в тот день. Я хочу знать, почему он не махнул на всё рукой, а умчался в бешенстве. Я хочу знать, почему он не попросил прощения, потому что уверена, что дала бы ему по крайней мере ещё один шанс. Его поступок был безумным, странным и беспардонным, но, знаете, если сравнить этот поступок со всем тем чудесным, что сделал Холдер раньше, оно бы перевесило с лихвой.

Брекин даже не пытается анализировать эту историю, и я притворяюсь, что тоже не думаю о ней. Но на самом деле не перестаю в ней копаться, и главное, что ест меня поедом, — всё случившееся между нами отдаляется, тускнеет, превращается в сновидение. Я всё чаще ловлю себя на сомнениях: а были ли вообще те выходные, или это просто ещё одно ложное воспоминание о чём-то, возможно, никогда не происходившем в реальности.

И весь этот месяц одна мысль маячит в моём мозгу, постоянно вылезая на первый план (и я знаю, это способно вызвать жалость), — я так его и не поцеловала. Мне так сильно хотелось его поцеловать, что невозможность сделать это ощущается как огромная чёрная дыра в сердце. Лёгкость нашего общения, то, как он дотрагивался до меня, словно это было самой естественной вещью на свете, поцелуи в висок — всё это было лишь малой частью чего-то очень большого. Чего-то настолько громадного, что даже если мы и не целовались, оно заслужило хоть какого-то принятия с его стороны. Хоть какого-то уважения. Он же ведёт себя так, словно наше сближение было ошибкой. И это очень больно. Потому что я знаю — для него были важны наши отношения. И если он чувствовал то же самое, что и я, значит, чувствует до сих пор.

У меня не разбито сердце, я не пролила ни единой слезинки. Сердце моё цело, потому что, к счастью, я не успела отдать его Холдеру. Но если отбросить гордость, признаюсь, мне всё ещё грустно. Я понимаю, потребуется время, потому что он мне очень нравился. В общем, я в норме. Немного опечалена, сбита с толку, но в норме.

* * *

— Что это? —  спрашиваю я Брекина, положившего на стол передо мной коробку в красивой подарочной упаковке.

— Просто небольшое напоминание.

Я вопросительно смотрю на него.

— О чём?

Он смеётся и придвигает ко мне коробку.

— О том, что завтра у тебя день рождения. Открывай.

Я вздыхаю, закатываю глаза и отодвигаю подарок.

— А я-то надеялась, что ты забудешь.

Он снова придвигает ко мне коробку.

— Открой этот чёртов подарок, Скай. Я знаю, ты ненавидишь получать подарки, но я обожаю дарить, так что перестань вести себя как унылая стерва, открой его, влюбись в него, обними меня и скажи мне спасибо.

Я опускаю плечи, отодвигаю в сторону пустой поднос и беру коробку.

— Красиво упаковываешь, — говорю я, развязываю ленту, разрываю бумагу с одного края и вытряхиваю на стол коробку. Смотрю на картинку и выгибаю бровь. — Это что, телек?

Брекин смеётся, покачивая головой, и поднимает коробку.

— Это не телик, балда. Это электронная читалка.

— А! — отвечаю я. Понятия не имею, что такое электронная читалка, но наверняка мне такое иметь нельзя. Я могла бы просто принять её, как приняла мобильник от Шесть, но эта штука слишком большая, чтобы спрятать её в карман.

— Ты шутишь, да? — Брекин наклоняется ко мне. — Ты правда не знаешь, что такое электронная читалка?

— Очень похоже на маленький телек.

Он смеётся ещё громче, открывает коробку, достаёт читалку, включает и протягивает мне.

— Это устройство, в которое можно запихать больше книг, чем ты в состоянии прочесть.

Нажимает кнопку, и загорается экран. Брекин пробегает по нему пальцем, нажимает на что-то, и на экране появляются десятки маленьких картинок. Я прикасаюсь к одной из них, и книжная обложка заполняет экран. Брекин проводит по ней пальцем, переворачивает страницы, и вот я смотрю на первую главу.

Я немедленно начинаю скользить пальцем по экрану, заворожённо наблюдая, как легко пролистываются страницы, одна за другой. Это самая изумительная в мире вещь. Я нажимаю ещё какие-то кнопки, кликаю на ещё какие-то книги, пролистываю множество страниц. Сказать вам по-честному? Не думаю, что я видела раньше более полезное и потрясающее изобретение.

— Ничего себе! — шепчу я, пожирая глазами читалку. Надеюсь, Брекин не шутит, потому что если он попытается вырвать её из моих рук, я убегу.

— Нравится? — спрашивает он гордо. — Я закачал на неё примерно две сотни бесплатных книг, на какое-то время тебе хватит.

Я поднимаю на него взгляд — он улыбается от уха до уха. Кладу читалку на стол, привстаю и обнимаю своего друга. Лучшего подарка я в жизни не получала, и я улыбаюсь и сжимаю Брекина в объятиях, и мне совершенно наплевать, что я, типа, не умею принимать подарки. Брекин обнимает меня в ответ и чмокает в щёку. Отпустив его и открыв глаза, я невольно бросаю взгляд в сторону столика, на который избегала смотреть без малого четыре недели.

Холдер, повернувшись на своём стуле, наблюдает за нами. Он улыбается. И это не безумная, или соблазнительная, или зловещая улыбка. Это ласковая улыбка, и меня пронзает печаль. Я перевожу взгляд на Брекина.

Сажусь на своё место и отключаю читалку.

— Знаешь что, Брекин? Ты дико, невыносимо крут.

Тот улыбается и подмигивает мне.

— Это потому что я мормон. Мы, мормоны — обалденный народ.

Пятница, 28 сентября, 2012

23:50

Итак, завершается последний день семнадцатого года моей жизни. Карен снова уехала до воскресенья торговать на блошином рынке. Она собиралась отменить поездку — не хотела оставлять меня одну в день рождения, но я её отговорила. Так что мы отпраздновали вчера. Мне понравились её подарки, но ни один из них не идёт ни в какое сравнение с электронной читалкой. Да я просто мечтаю побыть на выходные одна!

Сегодня я напекла гораздо меньше, чем в прошлый раз. Не то чтобы мне не хотелось вкусненького, просто побеждает другое моё пристрастие — к чтению. Почти полночь, глаза слипаются, но я уже проглотила две книги, и мне совершенно необходимо дочитать третью. У Брекина прекрасный литературный вкус, и я даже немного расстроена, что он не рассказал мне об этой книге ещё месяц назад.

Ну всё, веки тяжелеют —  не поднять, буквы расплываются, и я уже не улавливаю смысл прочитанного. Наконец выключаю читалку, гашу свет и погружаюсь в мысли о том, что последний день моего семнадцатилетия мог бы сложиться лучше, чем получилось на самом деле.

* * *

Я распахиваю глаза, но не шевелюсь. В комнате темно, я лежу всё в той же позе, в какой заснула. Замираю и прислушиваюсь к разбудившему меня звуку открывающегося окна.

Шелестят шторы, кто-то влезает в комнату. Наверное, нужно что-то делать: убежать или поискать какое-нибудь оружие, наконец, просто завопить, но я молча лежу. Тот, кто проник в мою спальню, даже не пытается вести себя тихо, а значит, это может быть только Холдер. Сердце пускается вскачь, а всё остальное наоборот — обмирает, когда он укладывается рядом со мной. Чем теснее он придвигается, тем больше я уверена в том, что это именно он, потому что ни на кого другого моё тело так не отреагировало бы. Чувствую, как он приподнимает одеяло за моей спиной, зажмуриваюсь и закрываю лицо руками. Я в полнейшем ужасе, потому что не знаю, какая из многочисленных личностей Холдера проникла в мою постель.

Он просовывает одну руку под подушку, другой обхватывает меня вокруг талии, нащупывает мою ладонь и переплетает наши пальцы. Притягивает меня поближе и прижимается лицом к моей шее. Я отчётливо осознаю, что на мне только топ и трусы, но уверена — он здесь не за этим. Правда, пока непонятно, за чем именно, потому что он молчит. Но он знает, что я не сплю, поскольку, когда его рука обвилась вокруг меня, я ахнула. Он держит меня крепко — крепче некуда, и время от времени целует в волосы.

Я злюсь на него за то, что он пришёл, но ещё больше злюсь на себя. Как бы сильно мне ни хотелось заорать на него и послать куда подальше, желание вечно оставаться в его объятиях гораздо сильнее. Хочется, чтобы он сомкнул в замок свои руки вокруг меня и выбросил ключ. Потому что его место — здесь, рядом со мной, и я боюсь снова его потерять.

Ненавижу, что в нём столько всего намешано недоступного моему пониманию, и я уже даже не знаю, хочу ли вообще и дальше пытаться его понять. Что-то в нём я люблю, что-то терпеть не могу, что-то пугает меня, что-то восхищает. Но есть в нём нечто, вызывающее во мне одно лишь разочарование, и принять эту часть труднее всего.

Мы лежим в полном молчании около получаса, впрочем, я не уверена. Всё, что я знаю: его объятия не слабеют ни на секунду, и он не предпринимает ни единой попытки объясниться. Впрочем, это как раз не ново. Я ничего от него не узнаю, пока сама не спрошу, но сейчас я не в настроении задавать вопросы.

Он отпускает мои пальцы, кладёт ладонь мне на макушку, а вторую руку, ту, что под подушкой, загибает вверх, и вот он уже баюкает меня, зарывшись лицом в мои волосы. Руки его начинают дрожать, и он обнимает меня с такой энергией отчаяния, что сердце моё рвётся на части. У меня сдавливает грудь, а слёзы не проливаются только потому что их сдерживают плотно сомкнутые веки.

Молчание становится невыносимым, и если я сейчас не выскажу всё, что накопилось в душе, то заору, как безумная. Уверена, стоит мне произнести хоть слово —  и голос выдаст мою печаль и разочарование, к тому же когда пытаешься сдержать слёзы, говорить почти невозможно. Но я набираю воздух в лёгкие и выкладываю честно:

— Я так зла на тебя.

Он ещё крепче стискивает меня в объятиях, хотя за секунду до этого казалось, что крепче уже невозможно. Приподнимает голову и целует меня в ухо.

— Я знаю, Скай, — шепчет он, его ладонь проскальзывает под мой топ и ложится на живот, придвигая меня ещё ближе. — Знаю.

Поразительно, как голос, по которому ты так долго тосковал, может проникнуть прямо тебе в душу. Холдер произнёс всего четыре слова, но пока они звучали, моё сердце разлетелось в клочья и снова собралось воедино, не зная пока, удастся ли ему и дальше биться по-прежнему.

Я провожу пальцами по его руке, сжимаю её, даже не понимая, что это значит, но каждая моя частичка жаждет слиться с ним, удержать его, убедиться, что он действительно здесь и это не очередное необычайно яркое сновидение.

Он мягко целует меня в плечо, приоткрыв губы, и от прикосновения его языка горячая волна проносится по моему телу, кровь приливает к щекам.

— Я знаю, —  шепчет он вновь, неторопливо исследуя губами мою ключицу и шею. Я не открываю глаз, у меня кружится голова от нежности его прикосновений и страдания, звучащего в его голосе. Закидываю руку назад, погружаю пальцы в его волосы и прижимаю его ещё крепче. С каждым поцелуем его дыхание на моей коже становится всё неистовее. Я подхватываю его ритм, и он снова и снова осыпает поцелуями мою шею.

Он переворачивает меня на спину и отбрасывает волосы с моего лба. Он сейчас так близко — и во мне просыпаются все чувства, которые я к нему испытывала: и хорошие, и плохие. Зачем нужны были все эти мучения, зачем он протащил меня через них, ведь ему тоже пришлось тяжело —  я явственно вижу это в его глазах.  То ли я совсем его не понимаю, то ли понимаю слишком хорошо, но глядя на него сейчас, знаю: он чувствует то же, что и я, и от этого его поступки приводят меня в ещё большее замешательство.

— Я знаю, что ты на меня злишься, — говорит он, в его взгляде и голосе — раскаяние. Но извинений мне, похоже, так и не дождаться. — Мне необходимо, чтобы ты на меня злилась. Но ещё больше мне необходимо, чтобы ты по-прежнему хотела видеть меня рядом.

На грудь мне словно ложится камень, и мне требуется неимоверное усилие, чтобы втянуть воздух в лёгкие. Я чуть заметно киваю, потому что таков мой ответ. Я сержусь на Холдера, но хочу, чтобы он был рядом. Он прижимается лбом к моему лбу, мы стискиваем ладонями лица друг друга и с отчаянием смотрим в глаза. Не знаю, что он сделает в следующий миг: поцелует меня или поднимется и уйдёт. Единственное, в чём я уверена сейчас — мне уже никогда не быть прежней. Меня так сильно тянет к нему, что если он снова причинит мне боль, привести себя в норму мне уже не удастся. Я буду уничтожена.

Мы дышим в унисон, и в наступившем молчании напряжение растёт. Каждой клеточкой тела я ощущаю его прикосновение, словно он сжимает меня изнутри. Непролитые слёзы жалят глаза, и я захвачена врасплох собственными ошеломительными эмоциями.

— Я очень зла на тебя, Холдер, — произношу я срывающимся голосом, в котором, тем не менее, звучит убеждённость — Но как бы я ни злилась, каждую секунду хотела бы видеть тебя рядом.

Он улыбается и хмурится одновременно — уж не знаю, как ему это удаётся.

— Господи, Скай! — Его лицо искажается гримасой — словно с его плеч свалился огромный груз. — Как же я по тебе тосковал!

И стремительно прижимается губами к моим губам. Откладывать дольше уже невозможно — у нас обоих не осталось никакого терпения. Я отвечаю мгновенно: раскрываю губы и впитываю сладостный вкус мяты и колы. В этом поцелуе, как в самом Холдере — всё, о чём я могла мечтать, и даже больше. Нежный, дерзкий, заботливый, эгоистичный. В этом поцелуе — больше чувств, чем во всех словах на свете. Наши губы, наконец, слились воедино. В первый ли, в двадцатый, а может, в миллионный раз —  неважно. Какая разница, если это мгновение — само совершенство. Потрясающе, безупречно и стоило всех тех мытарств, через которые мы прошли, чтобы его достичь.

Мы прижимаемся друг к другу всё теснее, стремясь так же идеально соединить наши тела, как слиты наши губы. Он терзает мой рот нежно и яростно, и я отвечаю ему тем же. Я не могу сдержать стоны, и он пьёт их вместе с моим дыханием.

Мы целуемся и целуемся во всех возможных позах, не позволяя себе зайти дальше — туда, куда влекут нас наши желания. Мы целуемся до тех пор, пока я не перестаю чувствовать свои губы. Я измотана и опустошена, и когда Холдер прижимается лбом к моему лбу, не могу понять, мы всё ещё целуемся или уже нет.

Так мы и засыпаем — лоб ко лбу, завернувшись друг в друга. Молча. Больше не прозвучало ни слова, не говоря уже об извинениях.

Суббота, 29 сентября, 2012

8:40

Я поворачиваюсь набок и ощупываю постель, наполовину уверенная, что случившееся вчера было сном. Холдера здесь нет, но на его стороне кровати лежит маленькая коробочка в подарочной упаковке. Я сажусь, опираюсь о спинку кровати и беру коробочку. Долго смотрю на неё, прежде чем приподнять крышку и заглянуть внутрь. Там что-то похожее на кредитку, я достаю её и читаю.

Он купил мне карточку с предоплаченными эсэмэс. Большим количеством предоплаченных эсэмэс.

Я улыбаюсь, сразу ухватив суть этого подарка. Конечно, всё дело в сообщении, которое отправила ему Шесть. Он планирует похитить её девочку и получить от меня множество сообщений. Торопливо хватаю с тумбочки телефон. В нём одно эсэмэс, и оно от Холдера.

«Проголодалась?»

Такое коротенькое сообщение, но из него ясно, что гость всё ещё здесь, в доме. Неужели готовит мне завтрак? Прежде чем выйти в кухню, я чищу зубы, снимаю топ, натягиваю простенький сарафан и собираю волосы в хвост. Смотрюсь в зеркало и вижу в нём девушку, которой отчаянно хочется простить своего парня, но не раньше, чем он поползает перед ней на коленях.

Открыв дверь спальни, чувствую запах жарящегося бекона и слышу, как скворчит жир на сковородке. Топаю по коридору, поворачиваю за угол и притормаживаю, чтобы полюбоваться на Холдера. Он стоит у плиты спиной ко мне и что-то тихо напевает. На нём джинсы и простая белая футболка без рукавов. Ну вот, снова он как у себя дома —  даже не знаю, как к этому отнестись.

— Я ушёл рано утром, —  сообщает он, не поворачиваясь ко мне. — Опасался, что в комнату зайдёт твоя мама и заподозрит, что я пытаюсь тебя обрюхатить. Потом решил пробежаться, добрался до вашего дома, смотрю — её машины нет. Вспомнил, как ты говорила, что в первый уик-энд месяца она отбывает куда-то торговать. Ну вот, я и решил купить продуктов — захотелось приготовить тебе завтрак. Вообще-то я набрал еды на ланч и ужин, но не будем торопить события. — Он поворачивается и окидывает меня неспешным взглядом с головы до ног. — С днём рождения! Классное платье. Я купил настоящего молока, хочешь?

Подхожу к барной стойке, не отрывая от него глаз, и пытаюсь проанализировать вылившийся на меня поток слов. Отодвигаю табурет и сажусь. Холдер наливает мне молоко, хотя я и не говорила, что буду его пить, и толкает стакан ко мне, улыбаясь от уха до уха. Прежде чем я успеваю глотнуть, Холдер наклоняется и берёт меня за подбородок.

— Мне нужно тебя поцеловать. У тебя такие поразительно вкусные губы, что я боюсь, не приснилась ли мне вчерашняя ночь.

Он прижимается ко мне ртом, и как только его язык касается моего, я понимаю, что у меня назревает проблемка.

Его язык, губы, руки творят волшебство, и если он продолжит в том же духе, я уже не смогу на него злиться. Я хватаю его за футболку и притягиваю ещё ближе. Он стонет, обхватывает мой затылок и зарывается пальцами в волосы. А потом внезапно отстраняется.

— Нет, — говорит он с улыбкой, — не приснилась.

Возвращается к плите, выключает конфорку и высыпает бекон на блюдо, где уже выложены яичница и тосты. Подходит к барной стойке и накладывает еду на мою тарелку. Садится и начинает есть. Всё это время он улыбается. И тут на меня снисходит озарение.

Я поняла! Я знаю, что с ним не так. Знаю, откуда эти приступы эйфории и бешенства, эта импульсивность и непоследовательность. Всё внезапно обретает смысл.

— А в «обеденный квест» можно играть за завтраком? — спрашивает он.

Я отхлёбываю молока и киваю.

— При условии, что я задам первый вопрос.

Он кладёт вилку.

— Вообще-то я предполагал, что вопросы будешь задавать только ты.

— Мне нужен ответ лишь на один.

Он вздыхает, откидывается на спинку и опускает взгляд на свои руки. Избегает встречаться со мной глазами — значит, понял, что я догадалась, и чувствует свою вину. Я наклоняюсь вперёд и впиваюсь в него пристальным взглядом.

— И давно ты сидишь на наркотиках, Холдер?

Он выстреливает в меня взглядом, некоторое время смотрит с непроницаемым выражением лица, и я не меняю позы, чтобы показать ему, что не сдамся, пока не услышу правду. Сжимает губы и снова опускает взгляд. Мне уже начинает казаться, что сейчас он сорвётся с места и убежит — лишь бы не говорить на эту тему, и вдруг я вижу на его щеке то, что никак не ожидала увидеть. Ямочку.

Он гримасничает, пытаясь сохранить невозмутимый вид, но кончики его губ неудержимо приподнимаются, и он разражается хохотом.

Нет, вы только посмотрите на этого негодяя — ржёт как подорванный!

— Наркотики? — выдавливает он из себя между приступами смеха. — Ты думаешь, я наркоман? — Наконец, до него доходит, что мне вовсе не весело, он обрывает смех, делает глубокий вдох и берёт меня за руку. — Скай, честное слово, я не сижу на наркотиках. Не знаю, с чего ты вдруг так решила, но я клянусь.

— Тогда что с тобой не так, чёрт возьми?!

Юмористическое выражение сползает с его лица, и он отпускает мою ладонь.

— Ты не могла бы выразиться точнее? — Откидывается на спинку и скрещивает руки на груди.

— Пожалуйста, — пожимаю плечами я. — Что произошло между нами, и почему ты ведёшь себя так, словно ничего не было?

Он ставит локоть на стол и смотрит на свою руку. Медленно обводит пальцем каждую букву татуировки, погрузившись в свои мысли. Знаю, молчание не принято считать звуком, но в этот миг наше молчание — самый оглушительный в мире звук. Холдер отрывает руку от стола и поднимает взгляд на меня.

— Я не хотел подводить тебя, Скай. Я всю жизнь подводил тех, кто меня любил, и тогда, во время ланча, я узнал, что и тебя я тоже подвёл. Так что… Я сбежал, пока ты не успела меня полюбить. Иначе, как бы я ни старался не разочаровать тебя, всё будет безнадёжно.

В его тоне — сожаление, печаль, просьба о прощении, но произнести эти слова вслух он по-прежнему не может. Он вёл себя как последний ревнивый придурок, но если бы тогда он выговорил всего лишь одно короткое слово, мы избежали бы почти месяца терзаний. Я качаю головой. Не понимаю. Никак не могу осмыслить, почему он не скажет: «Прости».

— Почему ты не можешь сказать это, Холдер? Попросить прощения?

Он наклоняется через стол и берёт мою руку, всматривается в меня тяжёлым взглядом.

— Я не прошу об этом… потому что не хочу, чтобы ты меня прощала.

Страдание в его глазах, наверное, как в зеркале, отражает моё. Я зажмуриваюсь, не желая, чтобы он видел мою печаль. Он отпускает мою ладонь, и я слышу, как он обходит стол. Обхватывает меня руками, приподнимает и сажает на барную стойку. Теперь наши лица на одном уровне, он отбрасывает прядь волос с моего лба и заставляет меня открыть глаза. Его брови сдвинуты в жёсткую линию, и лицо искажено  болью — обнажённой, убийственной болью.

— Детка, я накосячил. Знаю, с тобой я накосячил даже не один раз. Но поверь, то, что произошло тогда за ланчем, не имеет никакого отношения к ревности, злости, ни к чему, что могло бы тебя напугать. Я хотел бы тебе всё объяснить, но не могу. Когда-нибудь объясню, но не сейчас. Пожалуйста, прими это. И я не попросил у тебя прощения, потому что не хочу, чтобы ты забыла случившееся. Не прощай меня. Никогда. Не ищи для меня оправданий, Скай.

Он быстро целует меня, отстраняется и продолжает:

— Я велел себе держаться подальше, и пусть бы ты на меня злилась, потому что у меня и правда полно тараканов, и я не готов делиться ими с тобой. Я изо всех сил старался держаться от тебя подальше, но не смог. Я не настолько силён, чтобы отказаться от того, что могло бы быть между нами. И вчера я увидел, как ты обнимаешь Брекина и смеёшься. Это было так здóрово — увидеть тебя счастливой, Скай. Но ещё больше мне хотелось, чтобы ты смеялась потому, что тебя развеселил я. Ужасно хотелось. Ты решила, что мне наплевать на нас, что те выходные с тобой не были лучшими в моей жизни. Я весь извёлся, думая об этом. Потому что мне не наплевать. И эти долбаные выходные были лучшими за всю историю выходных.

Моё сердце бешено бьётся, почти с такой же скоростью, с какой из Холдера изливаются слова. Его рука ослабляет хватку и поглаживает мои волосы. Задержав ладонь на моей шее, он делает глубокий вздох, чтобы успокоиться.

— Это убивает меня, Скай, — продолжает он, и голос его звучит ровнее и тише. — Это убивает меня, потому что я не хочу, чтобы ты жила дальше, не зная о том, что я к тебе чувствую. Я ещё не готов сказать, что люблю тебя, потому что это не так. Пока не так. Но чем бы ни было это чувство — оно гораздо больше, чем просто желание. Намного больше. Я несколько недель пытался постичь его. Почему же нет слова, которое могло бы его описать? Мне так хочется точно сказать тебе, что я чувствую, но ни в одном чёртовом словаре нет слова, чтобы описать эту грань между «желаю» и «люблю». А мне необходимо это слово, мне необходимо, чтобы ты услышала его от меня.

Он приподнимает моё лицо и целует меня. Дальше — череда быстрых, лёгких поцелуев, и после каждого он отстраняется, чтобы услышать мой ответ.

— Скажи что-нибудь, — молит он.

Я смотрю в его глаза, в которых плещется страх, и впервые с момента нашего знакомства мне кажется, что я понимаю его. Всего, целиком. Он ведёт себя так не потому, что в нём живёт пять разных личностей. А потому, что Дин Холдер — одна цельная личность, с одной главной чертой.

Страстность.

Он страстен во всём: в жизни, в любви, в своих речах, в своём отношении к Лес. И будь я проклята, если меня только что не включили в этот список. Его пылкость заразительна и прекрасна. Я всю жизнь искала способы цепенеть при всякой возможности, но сейчас, глядя в эти вдохновенные глаза, вдруг понимаю, что хочу почувствовать всё, что называется жизнью. Хорошее и плохое, уродливое и прекрасное, наслаждение и боль. Мне это нужно. Я хочу чувствовать жизнь так, как чувствует он. И свой первый шаг на этом пути я делаю вместе с безнадёжным мальчишкой, который выворачивает наизнанку свою душу в поисках идеального слова, в отчаянном стремлении помочь мне вернуться обратно к жизни.

Вернуться обратно к жизни.

И слово приходит ко мне, словно всегда там и было, спрятанное в словаре где-то между «желать» и «любить», там, где ему самое место.

— Жить, — говорю я.

Отчаяние немного отпускает его, и он издаёт короткий смущённый смешок.

— Что? — вопрошает он, встряхивая головой и пытаясь понять мой ответ.

— Жить. Если взять буквы из «желать» и «любить», получится «жить». Ты можешь воспользоваться этим словом.

Он снова смеётся, и на сей раз в его смехе уже нет напряга. Укутывает меня в объятиях и целует с громадным облегчением.

— Я живу тебя, Скай, — произносит он у самых моих губ. — Я так тебя живу!

Суббота 29 сентября, 2012

9:20

Понятия не имею, как ему удалось наново вскружить мне голову, но я его окончательно простила и вот целуюсь с ним не переставая уже минут пятнадцать. Всё-таки он умеет подобрать правильные слова. Ладно, пусть думает над ними, сколько хочет, если таков результат. Он отрывается от моего рта, улыбается и обхватывает мою талию.

— Итак, чем ты хочешь заняться в день рождения? — спрашивает он, снимая меня с барной стойки. Чмокает в губы и удаляется в гостиную, где на столе лежат его бумажник и ключи.

— А мы и не обязаны ничем заниматься. Я вовсе не жду, что ты будешь меня развлекать только потому, что сегодня мой день рождения.

Он опускает ключи в карман брюк, поднимает на меня взгляд, и губы его искривляет хитрая улыбочка.

— А что это у тебя такой виноватый вид? — интересуюсь я.

Он хохочет и пожимает плечами.

— Просто мне в голову пришла куча разных способов тебя развлечь, если мы останемся дома. Именно поэтому нам нужно отсюда выбираться.

И именно поэтому мне бы хотелось остаться.

— Можем съездить к моей маме, — предлагаю я.

Он бросает на меня настороженный взгляд.

— К твоей маме?

— Ну да. У неё на блошином рынке палатка для торговли всякими травяными прибамбасами. Я с ней давно туда не ездила, потому что она там торчит по четырнадцать часов в день, а мне скучно. Но это один из самых больших блошиных рынков в мире, и мне хотелось бы по нему прогуляться. Туда ехать — всего-то полтора часа. И можно полакомиться тортом «воронка»[8], —  добавляю я для пущей заманчивости.

Холдер приближается и обхватывает меня руками.

— Ты хочешь на блошиный рынок — значит поедем на блошиный рынок. Сбегаю домой переодеться, и мне нужно сделать ещё кое-что. Подъеду через час, хорошо?

Я радостно киваю. Ну да, речь идёт всего лишь о блошином рынке, но я взволнована. Интересно, как отреагирует Карен, когда я заявлюсь без предупреждения, да ещё и с Холдером? Я ей ничего не рассказывала о наших отношениях, и, наверное, нехорошо внезапно обрушивать на неё новости. Впрочем, она сама виновата. Если бы она не презирала мобильники, я могла бы ей позвонить и предупредить.

Холдер снова быстро чмокает меня в губы и идёт к входной двери.

— Погоди-ка, — взываю я, в тот момент, когда он уже у порога. Он оборачивается и смотрит на меня. — Сегодня мой день рождения, а два последних поцелуя, которыми ты меня наградил — не поцелуи, а какое-то издевательство. Если мы собираемся провести вместе весь день, полагаю, ты должен целовать меня, как бойфренд…

Слово срывается с моих губ, и я немедленно затыкаюсь. Мы ещё не обсуждали название для наших отношений, но обжимаемся битый час, вот у меня и вылетело это жеманное словечко. И чем я лучше мальчика Мэтти?

— Ну, то есть… — бормочу я и зажимаю рот ладонью. Вот позорище, из такого мне не выкарабкаться.

Холдер поворачивается ко мне всем телом, всё ещё стоя у входной двери. Не улыбается, лишь смотрит с уже знакомым сосредоточенным выражением, удерживая меня взглядом. Потом наклоняет в мою сторону голову и с любопытством задирает брови.

— Ты только что назвала меня своим бойфрендом?

Он не смеётся над тем, что я назвала его бойфрендом — и при мысли об этом я вздрагиваю. Господи, детский сад какой-то!

— Нет, —  заявляю я упрямо и скрещиваю на груди руки. — Так говорят только слащавые четырнадцатилетние девчонки.

Он делает шаг в мою сторону, сохраняя на лице всё то же выражение. Останавливается в двух футах от меня и копирует мою позу.

— Жаль. Потому что когда я услышал, как ты называешь меня бойфрендом, мне немедленно захотелось зацеловать тебя до полусмерти. — Он сощуривается, и его игривый вид разом снимает моё напряжение. И что делает это чудовище дальше? Поворачивается и шагает к двери. — Увидимся через час. — Открывает дверь, медленно заносит ногу над порогом, поворачивает ко мне голову, дразнится лукавой ухмылкой и «облизательными» ямочками.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Холдер, подожди.

Он опускает ногу и с гордым видом прислоняется к дверной раме.

— Ну-ка подойди и поцелуй на прощанье свою девушку, — заявляю я. Ох, до чего же слащаво!

Его лицо озаряется радостью победы, и он быстро проходит в гостиную. Кладёт ладонь на мою поясницу и притягивает меня к себе. Впервые я целуюсь с ним, не имея опоры, и мне нравится, как он поддерживает меня рукой. Его пальцы, погладив мою щёку, зарываются в волосы. Сейчас он смотрит не на мои губы, а прямо мне в глаза с выражением, которое я не смогла бы определить. Нет, не желание, скорее, благодарность.

Он всё так же смотрит на меня, не сближая наши губы. Он не дразнит меня, не пытается заставить первой его поцеловать. Просто смотрит с благодарностью и волнением, и от этого моё сердце тает. Мои руки лежат на его плечах, и я медленно глажу его шею, поднимаясь к волосам, наслаждаясь каждой секундой этого блаженного молчания. Мы дышим в унисон, и его глаза изучают моё лицо, останавливаясь на каждой чёрточке. От этого взгляда моё тело слабеет, и я благодарна поддерживающей меня руке.

Он прижимается своим лбом к моему и испускает глубокий вздох. Во взгляде его появляется что-то похожее на боль, и я нежно скольжу пальцами по его щекам, стараясь убрать это выражение из его глаз.

— Скай. — Он произносит моё имя так, словно за ним последуют ещё какие-то очень важные слова, но потом умолкает. Медленно приближает свои губы к моим, и они встречаются. Прижимается губами крепче, делает глубокий вдох, словно пьёт моё дыхание. Отстраняется и снова смотрит на меня, гладя мою щёку. Он будто смакует меня, и это невыразимо прекрасно.

Снова наклоняется и обхватывает губами мою верхнюю губу. Очень, очень бережно, словно мой рот — самая хрупкая в мире вещь. Я раздвигаю губы, позволяя ему углубить поцелуй, что он и делает, но всё так же мягко. Медленно пробует на вкус и дразнит мой рот, благодарно и нежно. Одна его рука лежит на моём затылке, другая —  соскользнула на бедро. Этот поцелуй —  такой же как и он сам: испытующий и задумчиво неторопливый.

И ровно в тот момент, когда я без остатка отдаюсь на его волю, его губы останавливаются и он неспешно отстраняется. Я распахиваю глаза и испускаю долгий вздох, смешанный со словами: «О боже!»

Видя, как я задыхаюсь, он напускает на себя самодовольный вид и ухмыляется.

— Официально объявляю нас парой. И это был наш первый поцелуй в таком качестве.

Жду наступления паники, но она не приходит.

— Парой, — повторяю я тихо.

— Чертовски верно. — Он снова кладёт руку мне на поясницу и прижимает к себе. Я встречаюсь с ним глазами. — И не беспокойся, — добавляет он, — Грейсону я сам сообщу. Пусть только попробует к тебе прикоснуться — заново познакомится с моими кулаками.

Его рука скользит вверх и касается моей щеки.

— Всё, ухожу. Увидимся через час. Живу тебя.

Быстро чмокает меня к губы, разжимает объятия и поворачивается к двери.

— Холдер? — говорю я, как только в мои лёгкие набирается достаточно воздуха. — Что это значит: «заново познакомится»? Ты уже дрался с Грейсоном?

Поджав губы, Холдер едва заметно кивает.

— Я тебе говорил: он мерзкий тип.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь с кипой очередных вопросов. Впрочем, в этом-то как раз ничего нового.

Я решаю вместо душа позвонить Шесть — нужно многое ей рассказать. Бегу в свою спальню, вылезаю в окно, забираюсь в комнату подруги. Беру телефон у её кровати, достаю свой мобильник, чтобы найти номер, который она прислала мне в эсэмэс. Начинаю набирать цифры, и в этот момент приходит сообщение от Холдера.

«Какой ад — провести с тобой весь день! Будет совсем не весело. И ещё: это платье подчёркивает все недостатки твоей фигуры и вообще слишком летнее, но ты всё равно останься в нём».

Я улыбаюсь во весь рот. Проклятье, я и правда живу этого безнадёжного мальчишку.

Набираю номер Шесть и устраиваюсь на её кровати. После третьего сигнала слышу сонный голос.

— Привет, — говорю я. — Ты что, спишь?

Она зевает прямо в трубку.

— Теперь уже нет. Но ты всё-таки учитывай разницу во времени.

— Шесть, у вас там день в самом разгаре. Даже если бы я учитывала разницу во времени, что бы это изменило?

— Утро было отвратное, — защищается она. — Скучаю по тебе. Чего звонишь?

— Да так, просто.

— Не ври. Голос такой, будто ты умираешь от счастья. Значит, вы с Холдером во всём разобрались?

— Ага. И ты первая узнаешь, что я, Линден Скай Дэвис, больше не свободная женщина.

Она издаёт стон.

— И зачем люди подвергают себя таким несчастьям, выше моего понимания. Впрочем, рада за тебя.

— Спа… — я только собираюсь поблагодарить, но меня обрывает вскрик: «Господи боже мой», прилетевший из трубки.

— Что?!

— Я забыла! Блин, у тебя день рождения, а я напрочь забыла. С днём рождения, Скай, и будь я проклята, я худший друг на свете.

— Да ладно тебе, —  смеюсь я. — Вот и хорошо, что забыла. Ты же знаешь, терпеть не могу подарки, сюрпризы и вообще всё, что связано с днём рождения.

— Погоди-ка, я вспомнила, какая я офигенная. Пошарь у себя за шкафом.

Я закатываю глаза.

— Я так и знала!

— И скажи своему дурацкому бойфренду, пусть положит деньги на телефон.

— Есть, мэм! Ладно, я пойду, а то твоя мама сойдёт с ума, когда увидит счёт за международные переговоры.

— Да уж. Лучше бы она жила в более тесном контакте с природой, как твоя мама.

Я смеюсь.

— Люблю тебя, Шесть. Береги себя, ладно?

— Я тоже тебя люблю. И, Скай?

— Да?

— У тебя счастливый голос. Я счастлива, что ты счастлива.

Я улыбаюсь, и мы кладём трубки. Устремляюсь в свою комнату. Какое бы отвращение я ни испытывала к подаркам, я всё-таки человек, и любопытство мне не чуждо. Бросаюсь к шкафу, заглядываю за него. На полу лежит коробка в подарочной упаковке. Хватаю её, усаживаюсь на кровать и снимаю обёртку. Коробка битком набита шоколадками.

Чёрт, обожаю эту девчонку.

Суббота, 29 сентября, 2010

10:25

Я нетерпеливо топчусь у окна, когда машина Холдера наконец-то въезжает на подъездную дорожку. Выскакиваю за дверь, запираю её, бросаю взгляд на автомобиль и замираю. Холдер приехал не один. Открывается пассажирская дверца, вылезает какой-то парень. Когда он поворачивается, на моём лице наверняка появляется ошеломлённое выражение: нечто среднее между OMG и WTF. Надо же, запомнила — быстро учусь.

Брекин придерживает дверцу и радостно скалит зубы.

— Надеюсь, ты не будешь возражать против третьего лишнего. Мой второй лучший друг на свете предложил мне присоединиться к вам.

Смущённая до чёртиков, подхожу к машине. Брекин ждёт, пока я сяду, потом открывает заднюю дверцу и забирается на сиденье. Я поворачиваюсь к Холдеру, который ржёт так, словно до него дошла суть какой-то очень смешной шутки. А меня в неё не посвятили.

— Мне кто-нибудь объяснит, что, чёрт возьми, происходит? — требовательно вопрошаю я.

Холдер хватает мою руку и целует костяшки пальцев.

— Пусть Брекин, он быстрее говорит.

Он пускает машину по подъездной дорожке, а я поворачиваюсь к Брекину и выгибаю бровь.

Тот бросает на меня виноватый взгляд и произносит смущённо:

— Примерно две недели назад я заключил что-то типа второго альянса.

Я встряхиваю головой, пытаясь осмыслить это признание. Перевожу взгляд с одного собеседника на другого.

— Две недели? Вы общаетесь уже две недели без меня?! Почему вы мне не сказали?

— Я поклялся хранить тайну, — говорит Брекин.

— Но…

— Сядь прямо и пристегни ремень, — велит мне Холдер.

Я меряю его сердитым взглядом.

— Минуточку! Я пытаюсь понять, почему ты уже две недели тусуешься с Брекином, а со мной —  только с сегодняшнего дня.

Взглянув на меня, он снова обращает взор на дорогу.

— Брекин заслуживал извинений. В тот день я вёл себя как последняя сволочь.

— А я, значит, на заслуживала?

Он прямо и твёрдо смотрит на меня.

— Нет, — молвит он решительно, снова глядя на дорогу. — Ты не заслуживаешь слов, Скай. Ты заслуживаешь поступков.

Пялюсь на него, раздумывая, сколько ночей он не спал, чтобы сформулировать столь идеальное высказывание. Он снова бросает на меня взгляд, отпускает мою руку и щекочуще касается моего бедра.

— Да ладно тебе, хватит дуться. Твой бойфренд и твой самый-самый лучший на свете друг везут тебя на блошиный рынок.

Я смеюсь и шлёпаю его по руке.

— А как не дуться, если мой альянс раздвоился без моего участия? За это будете весь день ко мне подлизываться.

Брекин устраивает подбородок на спинке моего сиденья.

— По-моему, в этом суровом испытании я пострадал больше всех. Твой бойфренд убил два моих пятничных вечера подряд. Всё скулил и хныкал, как ему хочется быть с тобой, но как он не может тебя подвести, и бла-бла-бла. Ты не представляешь, чего мне стоило не плакаться по этому поводу тебе в жилетку.

Холдер встряхивает головой.

— Теперь можете плакаться на меня друг другу сколько хотите. Жизнь вернулась в правильное русло.

Он переплетает наши пальцы и стискивает мою ладонь. Я чувствую покалывание на коже и не уверена, от чего оно — то ли от его прикосновения, то ли от его слов.

— Вы мне за это заплатите. Будете покупать на рынке всё, что я ни пожелаю, и плевать, сколько оно будет стоить или весить. И вообще весь день будете лизать мне задницу. По-моему, я это заслужила.

— Натурально! — соглашается Брекин.

— О господи, Брекин, Холдер и на тебя плохо влияет, — со стоном отзываюсь я.

Брекин хохочет, наклоняется через спинку моего сиденья, хватает меня за руки и тащит назад.

— Похоже на то, потому что мне вдруг захотелось полапать тебя на заднем сиденье.

— Ну, не настолько уж плохо я на тебя влияю, если ты думаешь, что на заднем сиденье я бы её всего лишь лапал, — замечает Холдер и шлёпает меня по попе, прежде чем я падаю на Брекина.

* * *

— Ты это серьёзно?! — вопрошает Холдер, держа солонку, которую я только что положила ему на ладонь. Мы слоняемся по блошиному рынку уже больше часа, и я строго придерживаюсь своего плана. Они приобретают для меня всё, что бы я ни пожелала. Эти черти меня предали. Вот возьму и скуплю весь блошиный рынок, чтобы приглушить обиду!

Взглянув на фигурку в его руке, киваю.

— Ты прав. Она хороша только в наборе.

Беру ещё и перечницу и протягиваю ему. Мне совсем не нужны эти фигурки. Вообще не думаю, что кто-то мог бы ими прельститься. Кто делает солонку и перечницу в виде тонкой и толстой кишки?

— Ставлю что угодно — раньше они принадлежали врачу, — заявляет Брекин, восхищённо разглядывая маленьких уродцев.

Залезаю в карман Холдера, достаю его бумажник и обращаюсь к продавцу:

— Сколько?

Тот пожимает плечами и отвечает равнодушно:

— Не знаю. По доллару каждая?

— А если доллар за обе? — спрашиваю я. Он берёт доллар и кивком прощается с нами.

— Отлично торгуешься, — замечает Холдер. — Смотри у меня, чтобы в следующий мой приход эти красавцы стояли на кухонном столе.

— Фу, с ума сошёл? — морщусь я. — Пялиться на внутренности во время еды?

Мы обследуем ещё несколько павильонов и подходим к палатке, в которой обосновались Карен и Джек. Завидев нашу троицу, Карен по очереди окидывает Брекина и Холдера оценивающими взглядами.

— Привет! – говорю я, разводя руками. — Сюрприз!

Джек подскакивает со стула, обходит палатку и обнимает меня. Карен следует за ним.

— Расслабься, — говорю я, видя с какой озабоченностью она изучает Холдера и Брекина. — В эти выходные я не забеременею ни от одного из них.

Она смеётся и наконец обнимает меня.

— С днём рождения! — Отстраняется, и тут в ней внезапно просыпается материнский инстинкт. — Погоди-ка, ты почему здесь? Что случилось? Ты в порядке? Дома всё в порядке?

— Всё нормально. Я — нормально. Просто мне стало скучно, и я попросила Холдера съездить со мной за покупками.

Холдер у меня за спиной знакомится с Джеком. Брекин протискивается мимо меня и обнимает Карен.

— Я Брекин, — представляется он. — Мы с вашей дочерью — союзники против школьной системы и всех её приспешников.

— Были, — уточняю я, сердито посматривая на Брекина. — Мы с ним были союзниками.

— Ты уже мне нравишься, — Карен улыбается Брекину. Смотрит на Холдера и пожимает его руку. — Холдер, — говорит она вежливо. — Как дела?

— Хорошо, — осторожно отвечает тот. Кажется, ему страшно неуютно. Не знаю, то ли из-за солонки и перечницы, которые он держит в руке, то ли потому, что Карен может повести себя с ним иначе теперь, когда он встречается с её дочерью. Пытаясь снять напряжение, я спрашиваю Карен, нет ли у неё пакета, куда мы могли бы сложить свои покупки. Она наклоняется под стол, достаёт пакет и открывает его Холдеру. Тот складывает уродцев, и Карен, заглянув в пакет, поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Не спрашивай, — говорю я, забираю у неё пакет и отдаю его Брекину, чтобы он уложил другую нашу покупку — картинку в деревянной рамке со словом «тает», написанным чёрными чернилами на белой бумаге. Она обошлась нам в 25 центов; вещица абсолютная бессмысленная, отчего мне и захотелось её приобрести.

К столу подходит покупатель, и Карен с Джеком возвращаются в палатку. Я поворачиваюсь к Холдеру — тот вперился в них обоих тяжёлым, неприятным взглядом. Такого выражения лица я не видела у него с того злосчастного ланча. Слегка занервничав, подхожу к нему и обнимаю его за талию, отчаянно желая, чтобы этот взгляд исчез.

— Холдер, — говорю я, привлекая его внимание к своей персоне. — Что с тобой?

Он целует меня в лоб.

— Всё хорошо. — Тоже обнимает меня за талию и ободряюще улыбается. — Ты мне обещала «воронку», — вспоминает он, поглаживая мою щёку.

Я с облегчением киваю. Совершенно не хочется, чтобы Холдер сейчас от чего-то завёлся прямо перед носом у Карен. Вряд ли она поймёт его страстность, как начинаю понимать я.

— Воронка? — вмешивается Брекин. — Ты сказал: «воронка»?

Оборачиваюсь к маме. Покупатель ушёл, а она застыла у стола, вцепившись взглядом в руку, которая покоится на моей талии. Да ещё и побелела как полотно.

Что такое с ними со всеми сегодня, чего они так странно смотрят?

— Ты в порядке? — спрашиваю я теперь у неё. Можно подумать, она ни разу не видела меня с бойфрендом. Куда там! Мэтт пасся у нас в доме весь месяц, пока я с ним тусовалась.

Она смотрит на меня, потом ненадолго переводит взгляд на Холдера.

— Просто я и не догадывалась, что вы встречаетесь.

— Ну да, типа того, — откликаюсь я. — Я бы тебе рассказала, но вообще-то мы начали встречаться четыре часа назад.

— А! — произносит она. — Ну… вы мило смотритесь вместе. Скай, на два слова?

Она кивает в сторону, мол, отойдём, поговорить надо. Я отрываю руку от Холдера и мы с мамой отходим подальше.

— Даже не знаю, как к этому относиться, — шепчет она, качая головой.

— А что тут такого? Мне восемнадцать, и у меня есть бойфренд. Большое дело!

— Знаю, но… — вздыхает она, — что случилось вчера вечером, когда меня не было дома? Откуда мне знать, что он не околачивался у нас всю ночь?

— А тебе и не надо знать, — пожимаю плечами я. — Ты просто должна мне доверять.

Ну вот, соврала маме. Если бы она узнала, что Холдер уже провёл со мной ночь, от моего бойфренда осталось бы лишь бездыханное тело, к бабке не ходи.

— Как-то странно, Скай. Мы ни разу не обсуждали с тобой правила поведения с парнями, когда меня нет дома.

Она совсем разнервничалась, и я делаю всё возможное, чтобы её успокоить.

— Мам, доверяй мне, ладно? Ну правда, мы всего несколько часов назад договорились, что будем встречаться. Ничего такого страшного мы не сотворим. В полночь он уйдёт, обещаю.

Она неуверенно кивает.

— Просто… ну, не знаю. Посмотри на всё моими глазами. Вы обнимаетесь, так обращаетесь друг с другом, словно… Парочки, которые только-только сошлись, так друг на друга не смотрят.  Я сбита с толку, потому что мне кажется, ты уже давно с ним встречаешься, а от меня скрывала. Мне хотелось бы, чтобы ты обо всём мне рассказывала.

Я сжимаю её руку.

— Да, конечно, мам. И поверь, если бы мы сегодня не приехали сюда вместе, завтра я бы всё тебе о нём рассказала. Ездила бы по ушам до бесконечности. Я ничего от тебя не скрываю.

Она улыбается и обнимает меня.

— С нетерпением жду, когда ты начнёшь ездить мне по ушам.

Суббота, 29 сентября, 2012

22:15

— Скай, проснись.

Я поднимаю голову с плеча Брекина и вытираю стекающую по щеке слюнку. Он смотрит на свою подмокшую рубашку и морщит нос.

— Извини, — смеюсь я. — Это потому что на тебе так хорошо спится.

Мы подъехали к его дому после восьмичасового шатания и разглядывания всяческого хлама. В конце концов Холдер и Брекин вошли во вкус, и мы вступили в соревнование, кто отыщет самый дурацкий предмет. По-моему, победила всё-таки я со своими столовыми уродцами, но и Брекин наступал мне на пятки с бархатной картинкой, на которой был изображён щенок, едущий верхом на единороге.

— Не забудь свою картинку, — говорю я Брекину, когда он выходит из машины. Тот наклоняется, поднимает с пола свой шедевр и целует меня в щёку.

— Увидимся в понедельник, — говорит он мне и добавляет, обращаясь к Холдеру: — И не мечтай занять моё место на первом уроке только потому, что теперь она твоя девушка.

— Не я же каждое утро приношу ей кофе, — смеётся тот. — Сомневаюсь, что она позволит мне тебя свергнуть.

Дождавшись, когда Брекин скроется в доме, Холдер трогает машину с места.

— И чего ты там сидишь? — интересуется он, улыбаясь мне в зеркало заднего вида. — Лезь сюда.

Я качаю головой и не шевелюсь.

— А мне нравится. Я представляю себе, что ты мой личный шофёр.

Он прижимает машину к обочине, останавливается, отстёгивает ремень безопасности и поворачивается на сиденье.

— Иди сюда, — говорит он, хватает мои запястья и тащит вперёд, пока наши лица не оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Поднимает руки и стискивает мои щёки, словно я маленький ребёнок. Громко чмокает мои сжатые в гузку губы. — Мне было весело. Ты чуднáя.

Я выгибаю бровь. Не уверена, что это был комплимент.

— Спасибо?..

— Мне нравятся всё чуднóе. А ну лезь сюда, кому говорю, пока я не забрался назад и не начал тебя лапать.

Я перебираюсь на переднее сиденье и пристёгиваюсь.

— Куда теперь поедем? К тебе домой? — спрашиваю я.

Он мотает головой.

— Не-а. Ещё кое-куда.

— Ко мне домой?

Он снова качает головой.

— Увидишь.

* * *

Мы выезжаем за пределы города, и когда машина останавливается у обочины, я узнаю местный аэропорт. Холдер молча выбирается из автомобиля, обходит его и открывает мою дверцу.

— Приехали, — заявляет он и машет в сторону взлётно-посадочной полосы, протянувшейся через поле наискосок от нас.

— Холдер, это самый маленький аэропорт в радиусе двухсот миль. Если ты хочешь посмотреть, как приземляется самолёт, мы проторчим здесь не меньше двух дней.

Он берёт меня за руку и ведёт вниз по склону невысокого холма.

— Я и не собирался смотреть на самолёты. — Мы подходим к забору, огораживающему территорию аэропорта. Мой спутник трясёт ограду, словно проверяет на прочность, потом снова берёт меня за руку. — Снимай обувь, так будет легче.

Я перевожу взгляд с него на ограду, потом обратно.

— Я что, должна перелезть через эту штуку?

— Ну-у, — тянет он, глядя на забор, — я бы мог тебя перебросить, но, боюсь, ты больно ударишься.

— Я в платье! Ты не предупредил меня, что мы будем лазить через заборы. И вообще, это противозаконно.

Он мотает головой и подталкивает меня к ограде.

— Это не противозаконно, если мой отчим управляет аэропортом. И да, я специально не предупредил тебя, что мы будем лазить через заборы, чтобы ты не переоделась из платья во что-то другое.

Я вцепляюсь пальцами в ограду, пытаясь тоже проверить её на прочность, но вдруг его руки ложатся на мою талию, и вот я уже взмываю вверх и оказываюсь на той стороне.

— Господи, Холдер! — воплю я, прыгая на землю.

— Знаю, я немного поторопился. Забыл тебя облапать. — Он подтягивается на ограде, перекидывает ногу и спрыгивает вниз. — Пойдём, — говорит он, хватает меня за руку и тащит вперёд.

Мы доходим до взлётно-посадочной полосы, и я притормаживаю, впечатлённая её размерами. Я никогда не летала на самолётах, и сама мысль о подобном способе передвижения слегка меня пугает. Особенно если принять во внимание огромное озеро, простирающееся в конце полосы.

— Интересно, а самолёты когда-нибудь приземлялись прямо в это озеро?

— Всего один. Но это была маленькая Сессна, а пилот был пьян. Он-то выбрался, но самолёт так и остался на дне.

Холдер садится на полосу и тянет меня за руку — сесть рядом.

— Чем займёмся? — вопрошаю я, расправляя платье и сбрасывая обувь.

— Тс-с-с. Запрокинь голову и посмотри вверх.

Я подчиняюсь, и… у меня перехватывает дыхание. Надо мной простирается бескрайнее чёрное небо, усыпанное яркими, ослепительными звёздами.

— Вот это да! — шепчу я. — Из нашего двора они выглядят по-другому.

— Знаю. Поэтому и привёз тебя сюда.

Он протягивает руку и подцепляет своим мизинцем мой.

Мы сидим так долго-долго в тишине, в мирном молчании. Время от времени он приподнимает мизинец и гладит им мою ладонь, но больше не делает ничего. Мы сидим бок о бок, я в платье, открывающем свободный доступ к моему телу, но Холдер даже не пытается меня поцеловать. Очевидно, что он привёз меня в такую даль не для того, чтобы пообжиматься. А для того, чтобы поделиться со мной всей этой красотой. Ещё чем-то, к чему он испытывает страсть.

В Холдере столько сюрпризов, и большинство из них он преподнёс мне за последние сутки. Мне по-прежнему неясно, почему он так расстроился тогда за ланчем, но, похоже, ему-то это точно известно, и он уверен, что это никогда не повторится. И сейчас мне остаётся лишь одно —  принять всё как есть. Снова довериться ему. Надеюсь лишь, он осознаёт, что лимит моего доверия уже почти исчерпан. И если он опять причинит мне боль, следующего шанса сделать мне больно у него уже не будет. Для меня это очевидно.

Поворачиваю голову и наблюдаю, как он смотрит на звёзды. Он хмурит брови — у него явно что-то на уме. Такое ощущение, что у него постоянно что-то на уме. Любопытно, удастся ли мне когда-нибудь понять его? По-прежнему многое хочется узнать о его прошлом, сестре, семье. Но если я начну задавать вопросы сейчас, когда он погрузился в себя, я разрушу его состояние. Лучше не надо. Я точно знаю, где он сейчас и что с ним происходит. Ровно то же, что происходит со мной, когда я смотрю на звёзды на моём потолке.

Я долго наблюдаю за ним, потом обращаю взор к небу и тоже постепенно ухожу в свои мысли, и вот тогда он разбивает молчание неизвестно откуда взявшимся вопросом.

— Тебе нравится твоя жизнь? — спрашивает он тихо.

Я взвешиваю этот вопрос, но больше потому, что хотела бы знать, из чего он возник. О чём на самом деле думал Холдер: о моей жизни или о своей?

— Да, — отвечаю я честно, — нравится.

Он тяжело вздыхает и берёт мою руку в свою.

— Хорошо.

Через полчаса  он сообщает, что готов уехать. И за эти полчаса мы не обменялись больше ни словом.

* * *

Мы подъезжаем к моему дому за несколько минут до полуночи. Выходим из машины, Холдер подхватывает пакеты с покупками и провожает меня до двери. Останавливается на пороге и опускает на крыльцо пакеты.

— Дальше я ни ногой, — заявляет он, засовывая руки в карманы.

— Почему это? Ты вампир? Тебе нужно разрешение, чтобы войти в дом?

— Просто не думаю, что мне следует остаться, — улыбается он.

Я приближаюсь к нему, обнимаю и целую в подбородок.

— Почему? Устал, да? Мы можем просто поспать, я же знаю, в прошлую ночь ты почти не сомкнул глаз.

Мне правда не хочется, чтобы он уходил. Прошлую ночь в его руках я спала лучше, чем когда бы то ни было прежде.

Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

— Не могу, — говорит он. — По нескольким причинам. Моя мама замучает меня вопросами, где я прошатался целые сутки. Ты обещала своей маме, что в полночь я уйду. И ещё: наблюдая за тобой весь день, я непрестанно думал о том, что скрывается под этим платьем.

Он обхватывает ладонями моё лицо и смотрит на мой рот. Веки его тяжелеют, а голос опускается до шёпота.

— Не говоря уже об этих губах. Ты и представить не можешь, насколько это было тяжело — слышать каждое слово, срывающееся с твоих губ, и только и думать, какие они мягкие. Какой невероятный у них вкус. Насколько безупречно они сливаются с моими губами. — Он мягко целует меня и отстраняется ровно в тот момент, когда я начинаю плавиться. — И платье. — Его рука отправляется вниз по моей спине, скользит по талии и останавливается на бедре. Я дрожу под кончиками его пальцев. — Это платье — главная причина, по которой я не вхожу в твой дом.

Да, пожалуй он прав: раз моё тело так на него реагирует, пусть лучше он уйдёт. Как бы мне ни хотелось быть с ним, как бы мне ни нравились его поцелуи, очевидно, что сдержать свои порывы мне не удастся и мы можем зайти слишком далеко, а к этому «первому разу» я пока не готова.

Мой вздох больше похож на стон. Конечно, мы приняли разумное решение, но моё тело в бешенстве, что я не умоляю Холдера остаться. Знаете, странно. Я провела с ним целый день и в результате моё желание быть с ним рядом только усилилось.

— Это нормально? — спрашиваю я, глядя в его глаза, до краёв залитые желанием — более сильным, чем прежде. Я знаю, почему он решил уйти — ему тоже было бы трудно удержаться и не пройти этот «первый раз».

— Что нормально?

Я прячу голову у него на груди. Лучше не смотреть на него. Иногда я такое несу, что самой стыдно, но, тем не менее, мне просто необходимо высказаться.

— То, что мы чувствуем друг к другу — это нормально? Мы познакомились совсем недавно, и больше были врозь, чем вместе. Не знаю, у нас всё как-то необычно. Само собой, когда люди начинают встречаться, первые несколько месяцев они стремятся наладить контакт. — Поднимаю голову и смотрю на него. — А у меня такое чувство, что он уже существовал, когда мы впервые встретились. Все происходящее между нами так естественно, так само собой разумеется —  словно что-то уже было и мы пытаемся к этому вернуться. Словно стараемся узнать друг друга заново и подсознательно не торопим события. Разве не странно?

Он отбрасывает прядь волос с моего лба и смотрит на меня с совершенно новым выражением лица. Желание в его глазах сменяется страданием, и у меня тяжелеет на сердце.

— Как бы то ни было, я не хочу анализировать. И не хочу, чтобы ты анализировала, ладно? Давай просто будем благодарны, что я в конце концов тебя нашёл.

Последняя фраза вызывает у меня смех.

— Ты так говоришь, будто давно меня искал.

Он хмурится, обхватывает ладонями мою голову и приподнимает к себе.

— Я искал тебя всю свою грёбаную жизнь.

Как только у него вырывается эта фраза, он с непреклонной решимостью сминает мои губы в жадном, страстном  поцелуе. Я уже готова силой втащить его в дом, но в тот момент, когда я зарываюсь пальцами в его волосы, он резко отстраняется.

— Я живу тебя, — произносит он, заставляя себя сойти по ступенькам. — Увидимся в понедельник.

— Я тоже тебя живу.

Я не спрашиваю его, почему мы не встретимся завтра, ибо знаю —  нам обоим нужно время, чтобы осмыслить всё случившееся за последние сутки. К тому же мне действительно надо поговорить с Карен и рассказать ей о своей новой любовной жизни. Вернее, о своей новой живой жизни.

Понедельник 22 октября, 2012

12:05

Прошёл уже почти месяц с того дня, как мы с Холдером объявили себя парой. И за всё это время мой бойфренд не выкинул ни одного финта, от которого у меня могла бы поехать крыша. Наоборот, некоторые его милые привычки вызывают у меня всё большее восхищение. То, каким изучающим взглядом он подчас на меня смотрит; как играет желваками в раздражении; как облизывает губы, когда смеётся. Очень сексуально. А уж ямочки… нет, лучше вообще не начинать, иначе не остановлюсь никогда.

К счастью, с того момента, как он проник в мою спальню и мою постель, со мной всё тот же Холдер. Ни намёка на Холдера мрачного или бешеного. На самом деле, мы с ним всё глубже настраиваемся на один лад, звучим в унисон, и чем больше времени мы проводим вместе, тем лучше я начинаю понимать его, почти так же глубоко, как он понимает меня.

Поскольку Карен никуда не уезжает на выходные, у нас с очень мало возможностей побыть наедине. Мы вместе за ланчем, а по выходным ходим на свидания. По какой-то причине он не хочет появляться в моей спальне, пока Карен дома, и когда я пытаюсь заманить его, вечно придумывает какие-нибудь отговорки. Так что мы посмотрели уже кучу фильмов и периодически тусуемся с Брекином и его новым бойфрендом Максом.

В общем, мы с Холдером развлекаемся как можем, но этим развлечениям не хватает главного. Мы оба досадуем из-за отсутствия подходящего места, где можно было бы вдосталь пообжиматься. Его машина маловата для таких целей, но за неимением лучшего… По-моему, он, как и я, уже считает часы до отъезда Карен в ближайшие выходные.

Я сажусь за стол к Брекину и Максу, жду, пока Холдер принесёт нам обоим еду. Макс и Брекин встретились в местной галерее искусств, даже не зная, что учатся в одной школе. Я счастлива, что Брекин нашёл себе пару — мне кажется, он чувствовал себя третьим лишним, хотя никакой он, конечно, не лишний. Мне нравится его общество. Но теперь, когда он весь сосредоточен на собственных отношениях, общаться стало намного проще.

— Вы с Холдером заняты в эту субботу? — спрашивает Макс, когда я устраиваюсь за столом.

— Кажется, нет. А что?

— В центре города есть галерея, они устраивают выставку местных художников, там будет и моя картина.

— Круто, — говорит Холдер, усаживаясь рядом со мной. — А что ты собираешься выставлять?

— Пока не знаю, — пожимает плечами Макс. — Выбираю между двумя работами.

Брекин закатывает глаза.

— Я знаю, какую работу тебе нужно выставить, но среди этих двух её нет.

Макс впивается взглядом в бойфренда.

— Мы живём в Восточном Техасе. Сомневаюсь, что картина на гейскую тему соберёт много поклонников.

Холдер переводит взгляд с одного из собеседников на другого.

— А  какая к чёрту разница, что думают другие?

Улыбка Макса меркнет.

—  Для моих родителей есть разница.

— Они знают, что ты гей? — спрашиваю я.

— Да, — кивает он. — По большей части, они меня поддерживают, но всё-таки надеются, что их друзья по церкви ничего не проведают. Не хотят, чтобы их жалели —  как же, их дитя проклято и попадёт в ад.

Я качаю головой.

— Если Бог из таких парней, если он готов проклясть тебя только за то, что ты кого-то любишь… я бы не хотела провести подле него вечность.

— Ставлю что угодно — в аду вовсю жарят «воронку», — смеётся Брекин.

— Когда закрывается выставка? — спрашивает Холдер. — Мы придём, но на вечер у нас со Скай свои планы.

— Открыта до девяти, — отвечает Брекин.

Я смотрю на Холдера.

— У нас есть планы? И какие же?

Он широко улыбается, обнимает меня за плечи и шепчет на ухо:

— В субботу вечером мамы не будет дома. Мечтаю показать тебе свою спальню.

По моей спине пробегает холодок, а перед глазами встают видения, совершенно неуместные в школьной столовой.

— Покраснела-то как! Даже не спрашиваю, что он там тебе нашёптывает, — хохочет Брекин.

Холдер переносит руку на моё бедро. После небольшой паузы я спрашиваю у Макса:

— А какой дресс-код для этой выставки? Я собиралась в субботу надеть одно платьице, но оно довольно открытое…

Холдер сжимает моё бедро, и я весело скалюсь, прекрасно понимая, какие образы заронила сейчас в его голову.

Макс открывает было рот, чтобы ответить, но тут парень за нашими спинами говорит что-то Холдеру — я не услышала, что именно. Внимание Холдера мгновенно переключается, он разворачивается лицом к парню и окидывает его недобрым взглядом:

— Ты не мог бы повторить?

Я сижу прямо. И видеть не хочу этого типа, который за какую-то пару секунд разбудил Холдера Бешеного.

— Наверное, я выразился недостаточно чётко, — отвечает парень, повышая голос. — Я сказал: если ты не можешь забить их до смерти, то с тем же успехом можешь к ним присоединиться.

Холдер не вскакивает сразу, что само по себе неплохо — у меня появляется время, чтобы положить ладонь ему на щёку и переключить его на себя.

— Холдер, — велю я твёрдо, — не обращай внимания. Пожалуйста!

— Да, наплюй, — вмешивается Брекин. — Он просто хочет тебя взбесить. На нас с Максом постоянно валится это дерьмо, мы привыкли.

Холдер играет желваками и размеренно дышит через нос. Выражение его лица постепенно смягчается, он берёт меня за руку и, не взглянув на обидчика, поворачивается обратно к нам.

— Я в порядке, — произносит он, скорее, для себя, чем для нас. — Я в порядке.

Но тут сидящие за столом c тем парнем разражаются смехом на всю столовую. Плечи Холдера напрягаются, я кладу руку на его бедро и стискиваю, стараясь успокоить.

— Как мило! — продолжает всё тот же настырный тип. — Твоя шлюшка не даёт тебе… защитить новых друзей. Наверное, в отличие от Лес, они не очень-то для тебя важны. Иначе мне пришлось бы так же плохо, как Джейку, когда ты ему приложил.

Я сама огромным усилием воли сдерживаю порыв вскочить и вломить этому парню — до того он меня разозлил, а значит, Холдер уж точно за гранью бешенства. Он начинает разворачиваться — медленно, страшно, словно каменный, с застывшим, ничего не выражающим лицом.  Сейчас произойдёт что-то ужасное, и я понятия не имею, как это предотвратить. Но прежде чем он поднимется и вышибет из обидчика дух, я делаю нечто, что повергает в шок меня саму — изо всех сил бью Холдера по лицу. Он хватается за щёку и ошарашенно смотрит на меня. Но мне, кажется, удалось его отвлечь — уже хорошо.

— В вестибюль, — решительно заявляю я, выпихиваю его со скамьи, кладу ладони ему на спину и толкаю к выходу из столовой. Проходя по вестибюлю, он впечатывает кулак в первый попавшийся шкафчик, и с моих губ срывается вскрик. На металлической поверхности остаётся глубокая вмятина. Какое счастье, что парень из столовой не попал под этот кулак.

Холдер весь клокочет, лицо багровое. Никогда  прежде не видела, чтобы он настолько выходил из себя. Он шагает дальше по коридору, притормаживает и устремляет взор на двери столовой. Не уверена, что он не кинется обратно, поэтому решаю увести его как можно дальше.

— Пойдём к твоей машине, — говорю я, толкаю его к выходу, и он подчиняется. По дороге к автомобилю он молчит, всё так же внутренне кипя. Садится за руль, я устраиваюсь на пассажирском сиденье, и мы оба захлопываем дверцы. Возможно, он всё ещё на грани, вот-вот вылетит из машины, ворвётся в школу и устроит драку, которую пытался начать тот засранец. Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы удержать его здесь, пока его гнев не утихнет.

А потом происходит то, чего я совсем не ожидала. Он прижимает меня к себе и начинает безудержно трястись. Плечи его содрогаются, и он стискивает меня, зарываясь лицом в мою шею.

Он плачет.

Терпеливо жду, пока он выплеснет всё, что так долго в себе подавлял. Он сажает меня к себе на колени, я поворачиваюсь лицом к нему обхватываю ногами его бёдра и легонько целую в висок, снова и снова. Он не издаёт ни звука, а если что-то и вырвалось, то приглушено моим плечом. Представления не имею, почему его переклинило, но видеть его таким очень тяжело — это надрывает мне сердце. Я целую его в висок, поглаживаю ладонями его спину, пока он не затихает, всё так же крепко держа меня в объятиях.

— Поговорим об этом? — шепчу я, расчёсывая пальцами его волосы. Отстраняюсь, он откидывается на спинку и смотрит на меня. Глаза его красны, и в них столько боли, что я не могу его не поцеловать. Я мягко целую веки Холдера и снова отстраняюсь, ожидая, когда он заговорит.

— Я соврал. — Эти слова вонзаются в моё сердце, как острый нож, и я в ужасе от того, что могу услышать дальше. — Я сказал тебе, что сделал бы это опять: снова надрал бы задницу Джейку, если бы представилась такая возможность. — Он кладёт ладони на мои щёки. — Нет, я бы этого не сделал. Он не заслужил того, как я с ним обошёлся, Скай. А этот сегодняшний парнишка? Он младший брат Джейка, ненавидит меня и имеет на это полное право. Он имеет грёбаное право поливать меня дерьмом, я это заслужил. Только по этой причине я не хотел возвращаться в школу. Знал — кто бы на меня ни наехал, что бы ни ляпнул, он будет прав. Но я не мог позволить ему говорить такое о тебе и Брекине. Пусть бы он раздолбал меня или Лес, мы это заслужили, но вы — нет.

Его глаза затуманиваются, и он с отчаянием умирающего сжимает в ладонях моё лицо.

— Всё в порядке, Холдер. Ты не обязан никого защищать. И ты этого не заслужил. Джейку не следовало оскорблять память твоей сестры, и его брату тоже не следовало говорить то, что он сказал.

Он качает головой, не соглашаясь.

— Джейк был прав. Да, ему не следовало такое говорить, а уж мне точно не следовало на него набрасываться, но он был прав. В поступке Лес не было ни благородства, ни храбрости, ни отваги. Только эгоизм. Она даже не попыталась бороться. Она не подумала обо мне, о родителях. Она думала только о себе и плевать хотела на нас. И я ненавижу её за это. Я устал от ненависти, Скай. Я так устал ненавидеть её, потому что это разрывает меня на куски и превращает в человека, которым я не хочу быть. Она не заслужила ненависти. Это я виноват в том, что она натворила. Я должен был ей помочь, но не помог. Я не знал. Я любил эту девчонку больше, чем кого бы то ни было, но понятия не имел, что ей настолько хреново.

Я стираю катящуюся по его щеке слезу и делаю единственное, что могу сейчас сделать, ибо слов у меня нет. Я целую его. Целую отчаянно, стремясь забрать себе его страдание единственным доступным мне способом. Я никогда не переживала смерть близких и даже не пытаюсь понять, что он чувствует. Он зарывается пальцами мне в волосы и целует с такой силой, что это причиняет боль. Мы целуемся, пока постепенно его напряжение не спадает.

Я отстраняюсь и заглядываю ему в глаза.

— Холдер, ты имеешь полное право ненавидеть её за то, что она сделала. Но ещё ты имеешь полное право по-прежнему любить её несмотря ни на что. Единственное, на что у тебя нет никакого права — винить во всём себя. Ты никогда не поймёшь, почему она так поступила. Прекрати терзать себя за то, что у тебя нет ответов на все вопросы. Она сделала выбор, который сочла для себя наилучшим, даже если ошиблась. Но ты должен помнить одно: это её выбор. Не твой. Она не смогла рассказать тебе, как ей плохо. Но ты в этом не виноват. — Я целую его в лоб и снова заглядываю в глаза. — Ты можешь оставить себе ненависть, любовь, даже горечь. Но избавься от чувства вины. Это оно разрывает тебя на куски.

Он смежает ресницы и притягивает мою голову к своему плечу, испуская дрожащий вздох. Я чувствую, что он кивает и понемногу успокаивается. Целует меня в висок, и мы обнимаем друг друга в молчании. Какое бы взаимопонимание ни установилось между нами раньше, оно не может сравниться с тем, что происходит сейчас. Неважно, как дальше повернётся наша жизнь — это мгновение соединило наши души. Оно останется с нами навсегда, и знать это —  большая отрада.

Холдер смотрит на меня, выгнув бровь.

— Какого чёрта ты отвесила мне оплеуху?

Я со смехом целую ударенную щёку. Следы моих пальцев едва видны, но всё-таки…

— Прости. Мне просто нужно было увести тебя оттуда, и я не придумала ничего лучше.

— Похоже, сработало, — улыбается он. — Вообще не представляю, что можно было сказать или сделать, чтобы выдернуть меня из этого состояния. Спасибо, что знаешь, как со мной управляться, потому что я сам иногда не владею собой.

Я мягко целую его.

— Честно говоря, я понятия не имею, как с тобой управляться, Холдер. На этот раз получилось, и я учусь.

Пятница, 26 октября, 2012

15:40

— Как думаешь, к какому времени вы вернётесь домой? — спрашиваю я.

Мы с Холдером стоим в обнимку у моей машины. После того, что случилось в понедельник, мы не так уж много времени провели вместе. К счастью, парень, пытавшийся спровоцировать Холдера, больше не высовывался. На удивление мирная получилась неделя, учитывая, каким драматичным было её начало.

— Наверное, довольно поздно. В их компании вечеринки на Хэллоуин длятся по несколько часов. Но мы с тобой увидимся завтра. Если хочешь, можем съездить куда-нибудь пообедать и провести вместе весь день до выставки.

— Не могу, — качаю головой я. — У Джека день рождения, и мы угощаем его ланчем, потому что вечером он работает. Заезжай за мной в шесть.

— Есть, мэм!

Он целует меня и открывает дверцу. Я устраиваюсь на сиденье, машу рукой на прощанье, пока он уходит, и достаю из рюкзака мобильник. Какое счастье —  сообщение от Шесть! Она всё реже присылает восхищённые эсэмэс. Не то чтобы я по ним скучала, но это сообщение — первое за три дня, что слегка меня удручает.

«Наконец-то твой бойфренд положил деньги на счёт. Скажи ему спасибо. У вас уже был секс? Скучаю по тебе».

Шесть, по своему обыкновению, прямолинейна. Я смеюсь и набиваю ответ:

«Нет, секса у нас ещё не было. Но всё остальное мы уже почти переделали, так что, думаю, скоро его терпение лопнет. Спроси меня об этом послезавтра, возможно, ответ будет другим. Тоже по тебе скучаю».

Нажимаю кнопку «Отправить» и застываю в задумчивости. Сама пока не понимаю, готова ли я пройти этот «первый раз», но, кажется, только что призналась самой себе, что вполне готова. Интересно, может, и Холдер пытается это выяснить, потому и пригласил меня к себе домой?

Включаю заднюю передачу, и тут мой телефон издаёт писк. Достаю его, читаю сообщение от Холдера:

«Не уезжай, я иду к твоей машине».

Ставлю машину на тормоз и опускаю стекло, как раз в тот момент, когда подходит Холдер.

— Привет! — говорит он, заглядывая к окно.

Он нервно топчется и норовит не встречаться со мной взглядом. Терпеть не могу, когда он так дёргается — значит, собирается сказать что-то, что мне не понравится.

— Э-э-э, — тянет он, и прямые лучи солнца освещают его лицо, каждую дивную чёрточку. Поднимает на меня сияющий взгляд и смотрит так, словно никакая сила в мире не заставит его отвернуться. — Ты только что отправила мне эсэмэску, которая явно предназначалась Шесть.

О нет! Хватаю телефон и проверяю. Да, к несчастью, Холдер прав. Швыряю мобильник на пассажирское сиденье, ложусь на руль и закрываю лицо локтями.

— Боже мой! — со стоном бормочу я.

— Скай, посмотри на меня, — просит он.

Я не реагирую, мечтая лишь об одном: чтобы под ногами открылась воронка в чужую вселенную и утащила меня подальше от идиотских ситуаций, в которые я постоянно вляпываюсь. Он прикасается к моей щеке и поворачивает к себе моё лицо. В его взгляде — абсолютная искренность.

— Неважно, когда это произойдёт — завтра или через год, но я клянусь, эта чёртова ночь станет лучшей в моей жизни. Ты только убедись, что принимаешь это решение лишь ради самой себя и никого другого, ладно? Я всегда буду тебя хотеть, но не возьму до тех пор, пока не буду на сто процентов уверен, что ты хочешь меня так же сильно. И ничего не говори мне сейчас. Я повернусь, уйду к своей машине, и мы притворимся, что этого разговора не было. А то ты просто пунцовая. — Он просовывает голову в окно и награждает меня быстрым поцелуем. —  Ты чертовски клёвая, знаешь? Но научись, наконец, пользоваться телефоном. — Подмигивает мне и удаляется.

Я откидываюсь на спинку и молча проклинаю свою тупость.

Ненавижу все гаджеты в мире!

* * *

Весь остаток вечера я пытаюсь выбросить из головы эсэмэску, с которой сама себя подставила. Помогаю Карен упаковать товары для блошиного рынка и наконец укладываюсь в постель с читалкой. Но как только я её включаю, звонит мобильник.

«Иду к твоему дому. Знаю, уже поздно и твоя мама ещё не уехала, но я не могу ждать завтрашнего утра — мне нужно тебя поцеловать. Проверь, не заперто ли окно».

Прочитав сообщение, я спрыгиваю с кровати и запираю дверь. Какое счастье, что Карен решила улечься пораньше — пару часов назад. Бросаюсь с ванную, чищу зубы и причёсываюсь, потом выключаю свет и укладываюсь в постель. Уже за полночь, и прежде Холдер не забирался в мою спальню, если Карен была дома. Я нервничаю и одновременно взволнована. И ни капельки не чувствую себя виноватой — а значит, наверняка попаду в ад. Какая же я плохая дочь!

Через несколько минут открывается окно, и я слышу, как в комнату влезает Холдер. Я так рада его приходу, что вскакиваю, бегу к нему навстречу, запрыгиваю на него, целую. Крепко обхватив ладонями мой зад, он несёт меня обратно к кровати и бережно на неё опускает.

— Тебе тоже привет, — произносит он с широкой улыбкой. Чуть заметно спотыкается, падает на меня и приближает свои губы к моим. Пытается стянуть туфли — не получается, и тогда он разражается смехом.

— Ты что, напился? — спрашиваю я.

Он прижимает пальцы к моим губам, безуспешно стараясь подавить смех.

— Нет. Да.

— И сильно?

Он склоняет голову к моей шее и легонько проводит губами по ключице, посылая по моему телу волну жара.

— Достаточно для того, чтобы хотеть учинить над тобой всякие неприличности, но недостаточно, чтобы учинять их в пьяном виде, — говорит он. — И всё же пьян, но умеренно — и наверняка завтра вспомню, учинил я их или нет.

Я смеюсь, ужасно смущённая и одновременно взбудораженная его ответом.

— Ты потому и пришёл, что напился?

Он мотает головой.

— Я пришёл потому, что хотел поцелуя на ночь, и, к счастью, не мог найти свои ключи. Но мне так хотелось прийти, малышка! Я по тебе скучал.

Он целует меня, и на его губах — вкус лимонада.

— А почему от тебя пахнет лимонадом?

— У них были только манерные фруктовые коктейли, — смеётся он. — Я надрался сладким девчачьим пойлом. Знаю, это печально и совершенно отталкивающе.

— Ну почему же, так ты ещё вкуснее, — заявляю я и притягиваю его к себе. Он со стоном прижимается ко мне и всё глубже погружает язык в мой рот. Как только наши тела соединяются, он разрывает объятия и встаёт, оставляя меня в постели — бездыханную и одинокую.

— Мне пора, — говорит он. — Ясно, к чему это ведёт, а я слишком пьян, чтобы двигаться в эту сторону. Увидимся завтра вечером.

Я вскакиваю и загораживаю собой окно. Он останавливается передо мной и скрещивает на груди руки.

— Останься, — прошу я. — Пожалуйста. Мы просто полежим. Можем положить между нами подушки, и я обещаю тебя не соблазнять, раз уж ты напился. Останься хотя бы на часок, я не хочу, чтобы ты уходил.

Он немедленно разворачивается и возвращается к кровати.

— Ладно, — говорит он просто, падает на постель и вытягивает из-под себя одеяло.

Вот хорошо, долго упрашивать не пришлось.

Подхожу к кровати и укладываюсь рядом с ним. Подушки между собой мы не положили, наоборот, я устраиваю руку на его груди и переплетаю его ноги со своими.

— Спокойной ночи, — говорит он, отбрасывая волосы с моего лба, целует меня и закрывает глаза.

Я прижимаю голову к его груди и слушаю биение его сердца. Через несколько минут его дыхание и сердечный ритм выравниваются — кажется, заснул. Я осторожно поднимаю затёкшую руку и тихонько поворачиваюсь на другой бок. Как только моя голова устраивается на подушке, он обхватывает меня за талию и кладёт ногу на моё бедро.

— Я люблю тебя, Хоуп, — бормочет он.

Хм-м…

Дыши, Скай.

Просто дыши.

Это несложно.

Сделай вдох.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь убедить себя, что эти слова мне послышались. Но он же произнёс их вполне отчётливо. И честно говоря, я не знаю, что больше разрывает мне сердце: то, что он назвал меня чужим именем, или то, что он сказал «люблю» вместо «живу».

Уговариваю себя: только бы не развернуться и не залепить ему пощёчину. Он напился и произнёс это имя в полусне. Может, она ему приснилась и там она что-то для него значила. С этим я могу смириться. Но… чёрт возьми, кто такая эта Хоуп?! И почему он её любит?

Тринадцатью годами ранее

Я вся мокрая от пота, потому что под одеялом жарко, но я не хочу высовывать из-под него голову. Знаю, что если дверь откроется, будет неважно, укрыта я одеялом или нет, но всё равно — с ним как-то надёжнее. Я просовываю наружу пальчики и приподнимаю край одеяла. И смотрю на ручку входной двери —  как всегда, каждую ночь.

Не поворачивайся. Не поворачивайся. Пожалуйста, не поворачивайся.

В моей комнате всегда так тихо, и я терпеть это не могу. Иногда мне слышатся разные звуки, как будто поворачивается дверная ручка, и тогда моё сердце очень тяжело и очень быстро бьётся. Прямо сейчас моё сердце бьётся очень тяжело и очень быстро, только потому, что я смотрю на ручку. Но я не могу на неё не смотреть. Я не хочу, чтобы она поворачивалась. Я не хочу, чтобы дверь открывалась, не хочу.

Тут так тихо.

Так тихо.

Ручка не поворачивается.

Моё сердце бьётся уже не так быстро, потому что ручка не поворачивается.

У меня тяжелеют веки, и я закрываю глаза.

Я ужасно рада, что сегодня не та ночь, когда поворачивается ручка.

Тут так тихо.

Так тихо.

А потом уже нет, потому что ручка поворачивается.

Суббота, 27 октября, 2012

Посредине ночи.

— Скай!

Мне так тяжело. Всё такое тяжёлое. Мне не нравится это ощущение. На моей груди как будто бы ничего не лежит, но что-то страшное давит на меня, как никогда прежде не давило. И печаль. Всепоглощающая печаль владеет мной, и я не знаю, почему. У меня сотрясаются плечи, и где-то в комнате звучат всхлипы. Кто-то плачет?

Это я плáчу?

— Скай, проснись.

Чувствую обнимающую меня руку. Он лежит сзади, прижимается своей щекой к моей и крепко притискивает меня к своей груди. Я хватаю его запястье и отвожу руку. Сажусь и оглядываюсь. Снаружи темно. Не понимаю. Я плáчу.

Он садится рядом и поворачивает меня к себе, вытирая большими пальцами у меня под глазами.

— Ты меня пугаешь. — Он смотрит с тревогой.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь взять себя в руки, потому что я понятия не имею, что, чёрт возьми, происходит. Не могу дышать. Я слышу собственный плач и из-за него не могу глотнуть воздуха.

Бросаю взгляд на часы — три ночи. Предметы вокруг приобретают более ясные очертания, но… почему я плáчу?

— Почему ты плачешь? — спрашивает Холдер. Он притягивает меня к себе, и я ему позволяю. С ним безопасно. Когда он укутывает меня в объятиях, я чувствую себя так, словно оказалась дома. Он держит меня, поглаживает по спине и время от времени целует в висок. Повторяет: «Успокойся, всё хорошо», и держит меня, кажется, целую вечность.

Постепенно тяжесть с моей груди спадает, печаль растворяется, и я наконец перестаю плакать.

И всё-таки я испугана, потому что раньше со мной не случалось ничего подобного. Никогда прежде я не чувствовала столь невыносимой тоски. И почему она кажется такой реальной, если пришла из сновидения?

— Ты в порядке? — шепчет он.

Я киваю, прижимаясь к его груди.

— Что произошло?

— Не знаю, —  качаю головой я. — Наверное, дурной сон.

— Хочешь о нём поговорить? — Он успокаивающе гладит мои волосы.

— Нет, — снова качаю головой я. — Не хочу вспоминать.

Он ещё долго обнимает меня, потом целует в лоб.

— Не хочется тебя оставлять, но мне нужно уходить. Иначе могу навлечь на тебя неприятности.

Я киваю, но не отпускаю его. Я готова умолять его остаться, не бросать меня одну, но боюсь, что он услышит в моём голосе отчаяние и страх. Всех людей время от времени посещают кошмары; и я не понимаю, почему я так отреагировала.

— Ложись спать, Скай. Всё хорошо, ты всего лишь увидела дурной сон.

Я укладываюсь на кровать и закрываю глаза. Его губы прикасаются к моему лбу, и потом он уходит.

Суббота, 27 октября, 2012

20:20

На парковке у галереи я обнимаю Брекина и Макса. Выставка закончилась, и мы с Холдером едем к нему домой. Конечно, мне полагалось бы нервничать по поводу того, что может произойти сегодня между нами, но я совсем не нервничаю. Всё, что имеет отношение к Холдеру, кажется правильным. Ну, всё, кроме фразы, которая постоянно вертится в моей голове.

Я люблю тебя, Хоуп.

Мне хочется расспросить его, но удобный момент всё не подворачивается. Выставка —  явно не то место, где следует обсуждать подобные темы. Сейчас вроде настало подходящее время, но каждый раз открыв рот, я немедленно его захлопываю. Похоже, страх сильнее, чем желание разобраться. Я слишком боюсь узнать, кто она и что для него значит. Чем дольше я откладываю расспросы, тем больше времени до того момента, когда мне всё-таки придётся услышать правду.

— Захватим что-нибудь поесть? — спрашивает он, выруливая с парковочной площадки.

— Ага, — отвечаю я быстро, обрадовавшись, что он вклинился в мои размышления. — Чизбургер и сырные палочки. И ещё хочу шоколадный коктейль.

Он со смехом берёт меня за руку.

— А ты довольно требовательна, да, принцесса?

Я вырываю у него свою руку, поворачиваюсь к нему и рявкаю:

— Не называй меня так!

Он бросает на меня взгляд и, более чем вероятно, видит гнев на моём лице, несмотря на окружающую темноту.

— Ты чего? — говорит он успокаивающе и снова берёт меня за руку. — Я вовсе не считаю тебя требовательной, Скай. Я пошутил.

— Дело не в «требовательной», — мотаю головой я. — Не называй меня Принцессой. Ненавижу это слово.

Он искоса смотрит на меня и устремляет взор вперёд.

— Ладно.

Я отворачиваюсь к окну, пытаясь выбросить из головы ненавистное словечко. Не знаю, почему я терпеть не могу прозвища, но это так. Наверное, моя вспышка была слишком бурной, но он меня больше никогда так не назовёт. А ещё ему не следовало бы обращаться ко мне по имени своей бывшей подружки. Есть же Скай, вот этого пусть и придерживается — так намного безопаснее.

Мы едем в полном молчании, и меня постепенно охватывает сожаление. И почему я сорвалась? Ну, назвал Принцессой, ерунда какая. Гораздо больше следовало бы расстраиваться из-за того, что он обозвал меня чужим именем. Кажется, я валю с больной головы на здоровую, поскольку боюсь говорить о том, что меня по-настоящему беспокоит. Честно говоря, в этот вечер хотелось бы обойтись без драм. Спрошу об этой Хоуп как-нибудь потом — у нас впереди много времени.

— Холдер, прости.

Он сжимает мою руку, кладёт себе на колено, но не произносит больше ни слова.

Мы въезжаем на подъездную дорожку, и я выхожу из автомобиля. Мы не остановились по дороге, чтобы купить еды, но мне уже не хочется поднимать эту тему. Он встречает меня у пассажирской дверцы и обхватывает руками, а я обнимаю его в ответ. Легонько толкает меня, пока я не упираюсь спиной в машину. Прижимаюсь головой к его плечу, вдыхая его запах. Неловкость, возникшая в пути, всё ещё витает между нами, и я пытаюсь расслабиться в его руках, чтобы показать, что уже позабыла о своей вспышке. Он пробегает кончиками пальцев по моим рукам, и я покрываюсь мурашками.

— Можно тебя кое о чём спросить?  — произносит он.

— Конечно.

Он вздыхает, отстраняется и смотрит на меня.

— Тогда, в понедельник, я тебя испугал? Если да, прости. Не знаю, что на меня нашло. Клянусь, я не какая-нибудь слезливая баба. Я не плакал с тех пор, как умерла Лес, и, чёрт возьми, совершенно не собирался рыдать у тебя на глазах.

Я снова прижимаюсь головой у его груди и обнимаю его крепче.

— Помнишь, вчера я разревелась во сне?

— Да уж.

— С тех пор, как мне исполнилось пять, я не плакала, но за последнее время это случилось уже дважды. Первый раз — когда ты рассказал мне о том, что произошло с твоей сестрой. Я плакала в ванной. Всего одна слезинка, но и она считается. Наверное, когда мы вместе, наши эмоции зашкаливают и превращают нас обоих в слезливых баб.

Он смеётся и целует меня в макушку.

— Кажется, мне уже недолго осталось жить тебя. — Снова чмокает меня и берёт за руку. — Ну как, готова к большой экскурсии?

Я шагаю рядом с ним к дому, а в голове крутится одна и та же мысль: он сказал, что скоро перестанет меня жить. Значит ли это, что он готов меня полюбить? Он признался, что любит меня, не произнеся само это слово. И самое поразительное в его признании — оно мне по-настоящему нравится.

Мы входим внутрь. Дом Холдера совсем не таков, каким я ожидала его увидеть. Снаружи он не выглядит большим, но внутри оказывается довольно просторным. Есть даже холл. В обычных домах не бывает холлов. Арочный проём справа ведёт в гостиную. Вдоль всех стен от пола до потолка тянутся шкафы, до отказа забитые книгами, и я обмираю — наверное, я умерла и попала в рай.

— Обалдеть! —  выдыхаю я.

— Ага, — откликается Холдер. — Мама была в бешенстве, когда изобрели электронные читалки.

— Мне уже нравится твоя мама, — смеюсь я. — Когда ты меня с ней познакомишь?

— Я не знакомлю с мамой своих девушек, — отстранённо произносит он, качая головой. Но как только с его губ слетают эти слова, выражение его лица меняется. Понимает, что ранил мои чувства. Он быстро подходит ко мне и обхватывает ладонями моё лицо. — Нет-нет, я не это имел в виду. Я не хотел сказать, что ты такая же, как другие девушки, с которыми я встречался. Я не хотел, чтобы это так прозвучало.

Но что бы он сейчас ни сказал, смысл от этого не изменится. Мы уже столько времени вместе, и он до сих пор не готов представить меня своей маме? Не считает наши отношения настоящими? Интересно, хоть когда-нибудь они станут для него настолько настоящими, чтобы он решился познакомить меня со своей матерью?

— А с Хоуп она знакома? — Знаю, мне не следовало так говорить, но я больше не могу держать это в себе. Особенно теперь, после того как прозвучало: «другие девушки». Я не питаю иллюзий — конечно, у него раньше были подружки. Просто мне не нравится, когда он их упоминает. И ещё меньше нравится, когда он называет меня именем одной из них.

— Что?! — Он роняет руки и отшатывается. — Почему ты так сказала? — С его лица сбегают краски, и я уже жалею, что заговорила об этом.

— Неважно, забудь. И не надо мне знакомиться с твоей мамой.

Как бы увильнуть? Ведь знала же — не стоит обсуждать это сегодня. Лучше бы вернуться к экскурсии по дому и выбросить этот разговор из головы.

Он берёт меня за руки и повторяет:

— Почему ты так сказала, Скай? Почему ты произнесла это имя?

— Да ничего страшного, — качаю головой я, — ты был пьян.

Он сощуривается. Н-да, похоже, увильнуть не удастся. Я неохотно сдаюсь и прокашливаюсь, прежде чем заговорить.

— Вчера ночью, когда ты засыпал… ты сказал, что любишь меня. Но ты назвал меня Хоуп, то есть на самом деле обращался не ко мне. Ты был пьян и наполовину спал, так что не нужно объяснений. Наверное, мне даже не очень хочется знать, почему ты произнёс эти слова.

Он со стоном хватается за голову.

— Скай. — Делает шаг вперёд и обнимает меня. — Прости. Наверное, мне приснился какой-то идиотский сон. Я не знаю никого по имени Хоуп, и у меня совершенно точно не было девушки с таким именем, если ты об этом подумала. Мне очень жаль, что так случилось. Какой же я придурок, что припёрся к тебе пьяным. — Он смотрит на меня, и хотя все мои инстинкты кричат, что он лжёт, глаза его честны. — Ты должна мне поверить. Мне невыносима мысль, что ты хоть на секунду решишь, будто я заглядываюсь на других. Я ни к кому ничего подобного не чувствовал.

Каждое его слово пронизано неподдельной искренностью. Немного поразмыслив, я решаю поверить. Я же сама не помню, отчего разрыдалась во сне, так почему не признать, что и ему что-то приснилось? И ещё: из того, что он говорит сейчас, явственно видно, насколько серьёзными становятся наши отношения.

Я поднимаю на него глаза, пытаясь сформулировать ответ. Раскрываю рот в ожидании подходящих слов, но они не приходят. Кажется, теперь мне нужно время, чтобы обдумать свою речь.

Он ждёт ответа, обхватив мои щёки ладонями. Но мы сейчас так близко, что терпения его хватает ненадолго.

— Мне нужно тебя поцеловать, — произносит он извиняющимся тоном, поднимая к себе моё лицо.

Мы всё ещё стоим в холле. Он без усилий подхватывает меня и сажает на лестницу, ведущую на второй этаж. Я откидываюсь назад, и он прижимается своими губами к моим, вцепившись пальцами в деревянные ступеньки по обеим сторонам моей головы.

В такой позе ему удаётся раздвинуть коленом мои бёдра. И всё бы ничего, если бы не платье. Он легко мог бы взять меня прямо здесь, на лестнице, но надеюсь, мы всё-таки для начала доберёмся до его спальни. Наверное, он планирует что-то такое, учитывая эсэмэс, которое я нечаянно ему отправила. Он же парень, конечно, у него есть свои желания. Интересно, догадывается ли он, что я девственница? Надо ли ему об этом сказать? Надо. Возможно, он окажется в состоянии это услышать.

— Я девственница, — выпаливаю я и тут же мысленно себя обругиваю. Какого чёрта я разболталась, да ещё в такой момент? Мне вообще надо зашить рот, потому что в состоянии сексуального возбуждения я начисто перестаю соображать и треплю языком без всяких тормозов.

Холдер немедленно прерывает поцелуй, отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Скай, — говорит он прямо, — я целую тебя потому, что иногда просто не могу тебя не целовать. Ты знаешь, как на меня действуют твои губы. И больше я ничего не жду, понимаешь? Пока я тебя целую, остальное может и подождать.

Он закладывает выбившуюся прядь моих волос за ухо и смотрит на меня — сама честность.

— Просто я подумала, что надо тебе сказать. Наверное, я выбрала неудачное время для таких заявлений, но я иногда ляпаю что попало, не подумав. Отвратная привычка, терпеть её не могу, потому что это всегда случается в самый неподходящий момент, и мне ужасно стыдно. Вот как сейчас.

Он со смехом качает головой.

— Нет, продолжай в том же духе. Мне нравится, когда ты ляпаешь что попало, не подумав. И ещё мне нравится, когда ты выдаёшь длинные, нервные, смешные тирады. Это так сексуально.

Я вспыхиваю. Он назвал меня сексуальной…

— А знаешь, что ещё сексуально? — спрашивает он, снова наклоняясь ко мне.

Его игривый настрой разом снимает моё смущение.

— Что?

— Смотреть вместе какой-нибудь фильм и при этом стараться не лапать друг друга, — весело скалится он.

Встаёт, поднимает меня на ноги и ведёт по лестнице к своей спальне. Открывает дверь, входит первым, оборачивается и просит меня закрыть глаза. Вместо этого я их закатываю:

— Не люблю сюрпризы.

— А ещё ты не любишь подарки и все обычные проявления привязанности. Это я уже усвоил. Но я хочу показать тебе одну очень крутую штуку, и это не подарок. Так что смирись и закрой глаза.

Я подчиняюсь, и он затаскивает меня в комнату. Мне здесь уже нравится, потому что спальня пронизана его запахом. Мы делаем ещё несколько шагов, потом он кладёт руки мне на плечи.

— Сядь, — велит он. Я сажусь — кажется, на кровать —  и вдруг я уже лежу на спине, и он поднимает мои ноги. — Не открывай глаза.

Он укладывает мои ноги на кровать, подсовывает под голову подушку, потом берётся за подол платья и тянет вниз, закрывая колени.

— Так, прикроем тебя получше, а то будешь тут сверкать ляжками.

Я смеюсь, но глаза держу закрытыми. Он перелезает через меня, стараясь не задеть коленом, и устраивается рядом.

— Вот теперь можешь открыть глаза и приготовься умереть от восторга.

Я испуганно, медленно приподнимаю веки и смотрю в образовавшуюся щёлочку. Пытаюсь понять, что за предмет открылся моему взору. Похоже на телевизор, но ведь телевизор не может занимать восемьдесят процентов стены? Эта штука просто гигантская. Холдер наводит на неё пульт дистанционного управления, и загорается экран.

— Ух ты! — потрясённо восклицаю я. — Да он огромный!

— ...сказала она и облизнулась.

Я пихаю его локтем в бок. Он смеётся и снова направляет пульт на телевизор.

— Какой твой самый любимый фильм? У меня подключён Нетфликс.

Я поворачиваю к нему голову.

— «Нет» что?

Он смеётся, всем своим видом демонстрируя разочарование:

— Постоянно забываю, какой ты у меня чайник. Это что-то вроде электронной читалки, только вместо книг показывает фильмы и телепередачи. Одно нажатие кнопки — и можно смотреть всё что угодно.

— Без рекламы?

— Без, — отвечает он гордо. — Ну что?

— А у тебя есть «Придурок»[9]? Обожаю этот фильм.

Он опускает руку на грудь и выключает телек. Долго молчит, потом громко, демонстративно вздыхает, дотягивается до тумбочки, кладёт на неё пульт и поворачивается ко мне.

— Мне уже не хочется смотреть кино.

Он дуется? Что я такого сказала?!

— Ну и ладно, мы не обязаны смотреть «Придурка». Выбери что-нибудь сам, а то ведёшь себя, как ребёнок, — смеюсь я.

Он некоторое время молчит, глядя на меня с непонятным выражением лица. Потом кладёт руку мне на живот, обхватывает мою талию и притягивает к себе.

— Знаешь, — говорит он, окидывая меня медлительным, дотошным взглядом, — я многое могу стерпеть. — Он обводит кончиком пальца узор на моём платье, осторожно касаясь моего живота. — То, как действует на меня это платье. — Поднимает взгляд на мои губы. — Я могу терпеливо смотреть на твой рот, даже когда у меня нет возможности прикоснуться к нему губами. Могу терпеливо слушать твой смех и думать о том, что мне хочется выпить его весь, накрыв твой рот своим. — Его губы приближаются к моим, в голосе звучат божественные лиричные ноты; моё сердце откликается безумным биением. Он легонько целует меня в щёку, тёплое дыхание щекочет мою кожу, когда он продолжает: — Я могу стерпеть даже то, что я миллион раз прокручиваю в голове воспоминание о нашем первом поцелуе. Что я почувствовал тогда. Как ты звучала. Как ты взглянула на меня за мгновение до того, как наши губы встретились.

Он приподнимается, перекидывает через меня ногу и устраивается сверху, перенеся вес на колени. Ладонью обхватывает мои запястья и забрасывает руки над моей головой. Я впитываю каждое его слово, ловлю каждое его движение.

— Но знаешь, что я не могу стерпеть, Скай? Что доводит меня до безумия, от чего мне хочется всю тебя покрыть поцелуями? «Придурок» — твой самый любимый фильм. И знаешь что? — Он склоняется ко мне, и наши губы встречаются. — Это невероятно, фантастически трахательно, и я уверен, что нам просто необходимо пообжиматься.

Его игривость вызывает у меня смех, и я соблазнительно шепчу ему в губы:

— Он ненавидит эти банки.

Он стонет, целует меня и отстраняется.

— Ещё раз. Пожалуйста. Слушать, как ты произносишь фразы из фильмов, даже более эротично, чем целовать тебя.

Я смеюсь и выдаю другую цитату:

— Оставьте в покое эти банки!

Он шаловливо стонет прямо мне в ухо:

— Умничка. Ещё. Ещё разок.

— Это всё, что мне нужно, — дразняще продолжаю я. — Пепельница, ракетка, пульт и лампа… это всё, что мне нужно. Больше мне не нужно ничего, ни единой вещи.

Он уже хохочет в голос. Мы с Шесть пересматривали этот фильм несчётное количество раз, и Холдер удивился бы, узнав, сколько ещё цитат я могу выдать.

— И это всё, что тебе нужно? — иронически вопрошает он. — Скай, ты уверена?

Его мягкий голос полон соблазна, и если бы я сейчас стояла, мои трусики, без сомнения, уже валялись бы на полу.

Я мотаю головой, и улыбка сползает с моего лица.

— Ты, — шепчу я. — Мне нужны лампа, и пепельница, и ракетка, и пульт… и ты. Это всё, что мне нужно.

Он смеётся, но вскоре замолкает. Снова обращает взор к моим губам, и изучает их с таким выражением, словно строит скрупулёзный план, что он с ними будет делать в ближайший час.

— А мне нужно тебя поцеловать.

Его рот впивается в мой, и в это мгновение он и в самом деле всё, что мне нужно.

Он нависает надо мной, опираясь на локти и колени, яростно меня целует, но мне хочется ощутить его на себе — всего, целиком. Руками я ничего не могу сделать — он по-прежнему держит их над моей головой, рот тоже занят и для произнесения слов непригоден. В моём распоряжении лишь один способ — приподнять ступню и толкнуть Холдера в колено, что я и делаю.

В то мгновение, когда Холдер падает на меня, я ахаю. И громко. Я не учла, что подняв ногу, попутно задеру и подол своего платья. Совместите этот факт с туго натянутой жёсткой тканью холдеровых джинсов, и вы поймёте, что не ахнуть было невозможно.

— Охренеть, Скай! — выдыхает он, на мгновение оторвавшись от моего рта, которым завладел целиком. Он уже запыхался, а ведь мы обжимаемся не больше минуты. — Господи, ты потрясающая. Спасибо, что надела это платье. — Между поцелуями бормочет мне в рот: — Мне очень… — Целует в губы, спускается по подбородку к шее. — Мне очень… нравится… это платье.

Он дышит так тяжело, что я с трудом различаю его бормотание. Спускается ниже и целует ямку между ключицами. Запрокидываю голову, давая ему пространство для манёвра. Его губы ждёт радушный приём везде на моём теле. Он отпускает мои руки и скользит ещё ниже, приближая губы к моей груди. Ладонь ложится мне на бедро и медленно скользит по нему выше, окончательно  задирая платье. Но добравшись почти до самого верха, останавливается и вцепляется в бедро, словно по приказу хозяина: не продвигаться дальше.

Я выгибаю спину, надеясь, что он воспримет намёк: его рука может отправляться куда вздумается, никто её не остановит. Я не хочу, чтобы он усомнился или хотя бы на секунду подумал, что я колеблюсь, стоит ли двигаться дальше. Я просто хочу, чтобы он делал всё, что пожелает, потому что мне это необходимо. Мне необходимо, чтобы сегодня он покорил столько первых разов, сколько получится, потому что мной овладела жажда — пройти их все.

Он принимает мои намёки, и его ладонь скользит к внутренней стороне моего бедра. Само предвкушение его прикосновения вызывает спазм во всех моих мышцах. Его губы наконец спускаются ниже, к моей груди. Похоже, следующий шаг — снять платье, чтобы добраться до того, что под ним, но для этого Холдеру понадобятся обе руки, а меня вполне устраивает положение той, что лежит между моих бёдер. Немного бы повыше, но я абсолютно против того, чтобы он её оттуда убирал...

Я обхватываю ладонями его лицо, заставляя его целовать меня ещё крепче, затем роняю руки на его спину.

Он всё ещё в рубашке.

Нет, так не пойдёт.

Протягиваю руки к его животу и стаскиваю с него рубашку через голову. Вот только я упустила из внимания, что ради этого ему приходится оторвать руку от моего бедра. Наверное, я тихонько хнычу, потому он улыбается и целует меня в уголок рта.

Мы смотрим друг другу в глаза, и он нежно поглаживает кончиками пальцев моё лицо. Не отрывая взгляда, наклоняется и прокладывает дорожку из поцелуев вокруг моего рта. То, как он на меня смотрит, вызывает у меня чувства… Пытаюсь найти определение, какие именно чувства, но не могу. Он просто вызывает у меня чувства.  Он, единственный из всех парней, беспокоится о том, чувствую ли я что бы то ни было, и за одно это я позволяю ему похитить ещё одну частичку моего сердца. Но и этого недостаточно, потому что мне вдруг хочется отдать ему всё.

— Холдер, — шепчу я.

Его ладони скользят к моей талии и он придвигается ближе.

— Скай, — откликается он, повторяя мои интонации, приникает к моим губам, и его язык проскальзывает мне в рот. Такой сладостный и тёплый! Прошло не так много времени с того момента, когда я в последний раз пробовала его на вкус, но я уже успела по нему стосковаться. Теперь Холдер опирается ладонями о подушку по обе стороны моей головы, стараясь не дотрагиваться до меня ни руками, ни телом. Только губами.

— Холдер, — бормочу я и подношу ладонь к его щеке. — Я хочу этого. Сегодня. Сейчас.

Выражение его лица не меняется. Он смотрит на меня так, словно ничего не слышал. А может, и правда не слышал, потому что не торопится воспользоваться приглашением.

— Скай… — произносит он с сомнением в голосе. — Мы не обязаны. Я хочу, чтобы ты была абсолютно уверена в своём желании. Понимаешь? — Он гладит мою щёку. — Я не собираюсь принуждать тебя к необдуманным поступкам.

— Знаю. И всё равно говорю, что хочу этого. Раньше ни с кем не хотела, а с тобой хочу.

Он не отрывает от меня глаз и впитывает каждое произнесённое мной слово. Либо боится поверить, либо впал в шок, и ни то, ни другое меня не устраивает. Я прижимаю ладони к его щекам и притягиваю к себе его губы.

— Холдер, это не просто согласие. Это просьба.

Он со стоном льнёт к моим губам, и этот звук, вырвавшийся из его груди, укрепляет мою решимость. Он нужен мне, нужен прямо сейчас.

— Значит, мы?.. — спрашивает он, не прерывая бешеных поцелуев.

— Да. Значит. За всю свою жизнь я ни в чём не была настолько уверена.

Его руки спускаются к моей талии, проникают под трусики и начинают их стягивать.

— Только сначала кое-что пообещай, — говорю я.

Он мягко целует меня, отрывает пальцы от моих трусов (проклятье!) и кивает:

— Всё что угодно.

Хватаю его руку и кладу обратно на своё бедро.

— Я хочу этого, но только если ты пообещаешь, что это будет лучший из первых разов за всю историю первых разов.

— Если дело касается нас с тобой, Скай… может быть только так и никак иначе, — улыбается он.

Просовывает ладони мне под спину и поднимает меня. Пальцы скользят по моим рукам и, поддев бретельки сарафана, стягивают их с плеч. Я смежаю веки и прижимаюсь щекой к его щеке, запутавшись пальцами в его волосах. Чувствую на плече его дыхание, а потом прикосновение губ. Один единственный, легчайший поцелуй, но ощущается так, словно он касается меня повсюду и воспламеняет изнутри.

— Я его снимаю, — говорит он.

Не знаю, то ли он извещает меня, то ли просит разрешения, но на всякий случай киваю. Он стягивает платье через голову, и там, где его пальцы касаются голой кожи, её словно покалывает иголками. Он бережно укладывает меня на подушку, я открываю глаза, восторженно созерцаю его поразительную красоту. Несколько мгновений он напряжённо изучает меня взглядом, потом смотрит на свою руку, лежащую на моей талии.

Окидывает неспешным взглядом моё тело.

— Охренеть. — Пробегает ладонью по моему животу, наклоняется и целует его. — Скай, ты потрясающая.

Никто прежде не видел меня настолько обнажённой, но восхищение в его взгляде вызывает во мне желание ещё большей обнажённости. Он просовывает руку под бюстгальтер и проводит по груди большим пальцем — отчего мои губы раздвигаются сами собой, а глаза снова закрываются.

Боже мой, как же я его хочу! Страшно хочу.

Я обхватываю его лицо и тяну к себе, а ногами обнимаю его бёдра. Он издаёт стон, убирает руку из-под бюстгальтера и снова спускается к моей талии. Заставив меня разомкнуть ноги, стаскивает трусики. За ними тотчас же следует бюстгальтер, и как только я остаюсь совсем голой, он опускает ноги с кровати, приподнимается, нависая надо мной. Мы упоённо целуемся всё время, пока он избавляется от остатков своей одежды и возвращается в постель, ложится на меня. Впервые мы соприкасаемся кожа к коже, так тесно, что, кажется, даже воздух не проникает меж нашими телами, и всё равно недостаточно тесно. Он протягивает руку, шарит по тумбочке, достаёт из ящика презерватив, кладёт его на постель и снова опускается на меня. Под его тяжестью я раздвигаю ноги.

И вдруг меня начинает трясти, а предвкушение обращается в страх.

И тошноту.

И ужас.

Сердце бьётся как безумное, дыхание ускоряется настолько, что я лишь хватаю ртом воздух, слёзы жалят глаза. Он шарит рукой по постели в поисках презерватива, находит, я слышу, как он разрывает упаковку, но не разжимаю глаз. Чувствую, как он отстраняется и поднимается на колени. Я знаю это ощущение, я знаю, как это больно, я знаю, что буду плакать, когда это закончится.

Но откуда? Откуда мне знать, если я никогда не делала этого прежде?

Когда он снова опускается меж моих ног, у меня дрожат губы. Пытаюсь подумать о чём-то, что отгонит страх, мысленным взором рисую небо и звёзды, какие они красивые, пытаясь не сорваться в панику. Если я вспомню, что небо прекрасно, независимо ни от чего, я смогу думать о нём и забыть, как мерзко это.  Не хочу открывать глаза и только считаю про себя. Представляю звёзды над моей кроватью, начинаю с нижнего угла и постепенно продвигаюсь выше.

Одна, две, три…

Я считаю считаю считаю.

Двадцать две, двадцать три, двадцать четыре…

Задерживаю дыхание, и сосредотачиваюсь, сосредотачиваюсь на звёздах.

Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять…

Поскорее бы он закончил. Поскорее бы слез с меня.

Семьдесят одна, семьдесят две, семьдесят…

— Проклятье, Скай! — орёт Холдер. Он пытается отвести мои руки от глаз. Пусть не заставляет меня смотреть — я всё крепче прижимаю ладони к лицу, чтобы оставаться в темноте и молча считать, считать.

Внезапно меня понимают в воздух, и вот я уже не лежу на подушке. Он крепко обнимает меня. Я вся какая-то вялая и слабая, не могу пошевелить рукой и лишь тяжко всхлипываю. Я бурно рыдаю, а он меняет позу, и я не знаю зачем, поэтому открываю глаза. Мир вокруг раскачивается — взад-вперёд, взад-вперёд — и я в панике зажмуриваюсь, испугавшись, что он ещё не закончил. Но теперь чувствую, что я завёрнута в одеяло, он поддерживает мою спину, гладит мои волосы и что-то шепчет мне на ухо.

— Детка, всё хорошо. — Он прижимается губами к моим волосам и раскачивается вместе со мной — взад-вперёд. Я вновь открываю глаза, но ничего не вижу от слёз. — Мне так жаль, Скай. Прости меня.

Он снова и снова целует меня в висок, и укачивает, повторяя, как ему жаль. Он просит за что-то прощения. Хочет, чтобы я и на этот раз его за что-то простила.

Он отстраняется и видит, что мои глаза открыты. Его же глаза красны, но слёз в них нет. Впрочем, его трясёт. А может, это трясёт меня. Наверное, нас обоих трясёт.

Он всматривается в мои глаза, словно ищет в них что-то. Ищет меня. Я постепенно расслабляюсь, потому что в его руках я не чувствую себя так, словно падаю в пропасть.

— Что случилось? — спрашиваю я. Не понимаю, с чего всё это.

Он встряхивает головой, и во взоре его печаль, страх, сожаление.

— Не знаю. Ты вдруг начала считать и разрыдалась, задрожала, а я пытался тебя остановить, Скай. Но ты не останавливалась. Ты была в ужасе. Что я натворил? Скажи мне? Мне так жаль. Мне очень, очень жаль. Что я натворил, долбаный я идиот?!

Я лишь качаю головой, поскольку ответа у меня нет.

Он морщится и прижимается своим лбом к моему.

— Прости меня. Мне нельзя было заходить так далеко. Чёрт возьми, я не знаю, что сейчас случилось, но ты, наверное, ещё не готова.

Я ещё не готова?

— Значит, у нас не было… не было секса?

Его объятия слабеют, и я чувствую, как меняется его настроение. В его взгляде — лишь боль потери и поражения. Он хмурится и кладёт ладони на мои щёки.

— Куда тебя унесло, Скай?

Я растерянно встряхиваю головой.

— Я здесь, слушаю тебя.

— Нет, раньше. Куда тебя унесло? Тебя не было рядом со мной, так что нет, ничего не произошло. Я видел по твоему лицу — что-то пошло не так, поэтому остановился. Но теперь тебе надо крепко подумать о том, что творилось в твоей голове. Ты запаниковала. Ты была в истерике, и мне необходимо знать, что увело тебя от меня. Я сделаю всё, чтобы это никогда не повторилось.

Он целует меня в лоб, разжимает объятия, встаёт и натягивает джинсы. Потом подбирает моё платье, встряхивает, расправляет. Подходит ко мне, помогает влезть в платье, затем натягивает ниже, прикрывая мою наготу.

— Принесу тебе воды. Я быстро.

Он целует меня в губы, осторожно, словно боится прикоснуться ко мне. Когда он выходит из комнаты, я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза.

Понятия не имею, что это было, но из-за случившегося я могу потерять Холдера, и только это имеет значение. Он подарил мне невероятную нежность и страсть, а я умудрилась всё обратить в катастрофу. Я виновата в том, что он почувствовал себя  никчёмным, словно сделал что-то неправильное. Из-за меня ему плохо. Наверное, он хочет, чтобы я ушла, и мне трудно его за это винить. Я бы сама от себя сбежала.

Я отбрасываю одеяло, встаю и расправляю платье. Даже не заморачиваюсь поиском своего белья. Нужно найти ванную и привести себя в порядок, чтобы он мог отвезти меня домой. Дважды за эти выходные я разревелась (понятия  не имея, почему), и дважды Холдер был вынужден меня спасать. Больше я с ним так не поступлю.

Подхожу к лестнице и перегибаюсь через перила, чтобы заглянуть в кухню. Он стоит у барной стойки, опираясь о неё локтями и зарывшись лицом в ладони. Он выглядит таким расстроенным и несчастным. Не могу на него смотреть, поэтому открываю ближайшую дверь, в надежде, что за ней ванная.

Но нет.

Это спальня Лесли. Я закрываю дверь, но тотчас же вновь распахиваю и проскальзываю внутрь, захлопывая её за собой. Неважно: ванная, спальня, встроенный шкаф — мне просто нужны мир и покой. Время, чтобы прийти в себя и разобраться, что за чертовщина со мной творится. Может, я свихнулась? Прежде меня никогда не плющило так жестоко, и сейчас я в ужасе. Руки всё ещё дрожат, поэтому я их стискиваю и пытаюсь сосредоточиться на чём-то другом, чтобы успокоиться.

Осматриваюсь и замечаю царящий вокруг беспорядок. Тревожно и странно — кровать не застелена. Всё в доме Холдера сияет чистотой, а постель Лесли не убрана. Посреди комнаты на полу валяются джинсы, будто хозяйка только что их стянула, да так и бросила. Это типичная комната девочки-подростка. Косметика на комоде и айпод на прикроватной тумбочке. Выглядит всё так, словно обитательница  где-то поблизости, словно она не ушла навсегда. Очевидно, что после её смерти никто в этой комнате ни к чему не прикасался. На стенах и зеркале всё так же висят её фотографии. Все её вещи в шкафу, некоторые переброшены через дверцу. Холдер сказал, что она ушла больше года назад, но судя по её комнате, никто в семье так и не смирился с этим фактом.

Тут жутковато, но это помогает мне отвлечься. Я подхожу к кровати и рассматриваю висящие на стене фотографии. На большинстве запечатлена Лесли со своими друзьями, на нескольких она вместе с Холдером. Она очень похожа на брата — те же яркие голубые глаза, острый взгляд и тёмно-каштановые волосы. Но самое удивительное — она кажется счастливой. На всех снимках она выглядит довольной и полной жизни — трудно вообразить, что на самом деле творилось в её голове. Неудивительно, что Холдер и представления не имел, насколько опустошённой она себя чувствовала. Она наверняка никому этого не показывала.

Я беру с тумбочки фотографию, лежащую лицевой стороной вниз. Перевернув, и бросив на неё взгляд, я ахаю. Она в обнимку с Грейсоном, целует его в щёку. Я потрясена, и чтобы прийти в себя, вынуждена сесть на кровать. Так вот почему Холдер его ненавидит? Вот почему он не хочет, чтобы тот ко мне прикасался? Неужели он обвиняет Грейсона в поступке сестры?

Я так и сижу на кровати и держу в руке снимок, когда открывается дверь и заглядывает Холдер.

— Что ты тут делаешь?

Кажется, он не злится, что я здесь. Хотя, похоже, ему неуютно, но, скорее всего, он просто ещё не отошёл от того, что я ему устроила.

— Я думала, это ванная, — тихо отвечаю я. — Прости. Мне нужно было побыть одной.

Он прислоняется к дверной раме, скрещивает на груди руки и обегает взглядом комнату. Всматривается, так же, как я. Словно всё для него тут внове.

— Сюда никто не заходил? С тех пор как она…

— Нет, — роняет он. — Смысл? Её нет.

Я киваю и кладу снимок на тумбочку лицом вниз — как его оставила Лесли.

— Она с ним встречалась?

Он неуверенно входит в комнату и приближается к кровати. Садится рядом со мной, опускает локти на колени и стискивает ладони. Медленно оглядывает комнату, не отвечая пока на мой вопрос. Бросает взгляд на меня, обхватывает за плечи и прижимает к себе. Он всё ещё рядом, всё ещё хочет прикасаться ко мне. Я готова снова расплакаться.

— Он бросил её за день до того, как она это сделала, — произносит он тихо.

Потрясённая его словами, я подавляю вскрик.

— Ты думаешь, она сделала этого из-за него? Поэтому ты так его ненавидишь?

Он качает головой.

— Я ненавидел его и раньше, до того как он её бросил. Скай, он вёл себя с ней как последнее дерьмо. И нет, я не думаю, что она сделала это из-за него. Наверное, он оказался только поводом, последней каплей, а решение она приняла гораздо раньше. У неё были проблемы ещё до того, как на горизонте нарисовался Грейсон. Так что нет, его я не виню. И никогда не винил. — Он встаёт и берёт меня за руку. — Пойдём. Не хочу, чтобы ты здесь находилась.

Окидываю последним взглядом комнату, встаю и волокусь за Холдером. Но перед самой дверью останавливаюсь. Он оборачивается и наблюдает, как я вперяюсь взглядом в фотографии, стоящие на комоде. На одной из них запечатлены Холдер и Лесли в детстве. Поднимаю снимок, чтобы рассмотреть получше. Глядя на маленького Дина, я не могу сдержать улыбку. Смотреть на них обоих, таких юных — на меня словно проливается живительная сила. Жизнь ещё не нанесла свои грубые удары, и они так невинны. Они стоят перед белым каркасным домом, Холдер обнимает сестру за шею, она держит руку на его талии, и оба улыбаются в камеру.

Мой взгляд перемещается на дом за их спинами. Это белый каркасный дом с жёлтыми балками, а если заглянуть в окно, то увидишь гостиную, выкрашенную в два оттенка зелёного.

Я немедленно закрываю глаза.  Откуда мне это известно? Откуда я знаю, какого цвета стены в гостиной?

У меня начинают дрожать руки, и я безуспешно пытаюсь втянуть в себя воздух. Откуда я знаю этот дом? А я знаю его, и вдруг понимаю, что дети на снимке тоже мне знакомы. Откуда мне известно про бело-зелёные качели на заднем дворе? А в десяти футах от качелей — пересохший колодец, его закрыли, потому что однажды в него упал кот Лесли.

— Ты в порядке? — спрашивает Холдер и пытается взять фотографию из моих рук, но я перехватываю её покрепче и смотрю на него. В его взгляде — беспокойство. Он делает ко мне шаг. Я отступаю.

Откуда я его знаю?

Откуда я знаю Лесли?

Откуда берётся чувство, будто я скучаю по ним? Я встряхиваю головой, перевожу взгляд со снимка на Холдера и обратно. На сей раз моё внимание привлекает браслет на запястье Лесли. Точно такой же, как мой.

Мне хочется спросить об этом у Холдера, но я не могу. Слова не идут из горла, и я просто приподнимаю фотографию. Холдер встряхивает головой и смотрит на меня с болью, словно сердце его разрывается в клочья.

— Скай, нет, — молит он.

— Откуда?.. — произношу я еле слышным, срывающимся шёпотом и снова опускаю взгляд на снимок. — Там есть качели. И колодец. И… в этот колодец упал ваш кот. — Я впиваюсь в него взглядом и изливаю всё, что всплывает в памяти. — Холдер, я помню гостиную. Стены окрашены в зелёный, а на кухне барная стойка, высоковатая для нас и... Твоя мама. Твою маму зовут Бет. — Я на мгновение умолкаю, чтобы глотнуть воздуха, а воспоминания уже текут рекой. — Холдер… твою маму и правда зовут Бет?

Тот морщится и погружает пальцы в волосы.

— Скай…

Он даже не в силах взглянуть мне в глаза; он расстроен и смущён, и он… врал мне всё это время. Он что-то скрывает и боится говорить со мной об этом.

Он меня знает. Откуда, чёрт возьми, он меня знает, и почему не рассказал мне?

Внезапно на меня накатывает приступ тошноты. Я стремительно пробегаю мимо Холдера и открываю первую попавшуюся дверь. Слава богу, наконец-то, ванная. Запираю дверь, бросаю фотографию на стойку и опускаюсь на пол.

Образы и воспоминания заливают меня, словно прорвало плотину. Воспоминания о нём, о ней, о нас троих. Воспоминания о том, как мы играли вместе, обедали у них дома, о том, что я была неразлучна с Лес. Я любила её. Я была такой маленькой, я даже не помню, откуда я их знаю, но я их любила, обоих. Воспоминания пронизаны печалью, теперь, когда я узнала, что Лесли, с которой я дружила в детстве, ушла. Я внезапно ощущаю грусть и подавленность оттого, что она ушла. Но это не мои чувства, не Скай. Это чувства той грустной девочки, которой я была когда-то, и боль её потери взрывается во мне.

Почему я ничего не знала? Почему я не вспомнила его при нашей первой встрече?

— Скай, пожалуйста, открой дверь.

Я прислоняюсь к стене. Это уже чересчур. Воспоминания, боль, печаль — слишком много, чтобы постичь вот так, разом.

— Детка, пожалуйста. Нам нужно поговорить, но не так же. Прошу, открой дверь.

Он знал. С самой первой нашей встречи в магазине он знал. И когда он увидел браслет… он знал, что его мне подарила Лесли. Он увидел на мне браслет и всё понял.

Печаль и замешательство мгновенно превращаются в гнев, я вскакиваю и устремляюсь к выходу. Отпираю защёлку и распахиваю дверь. Он стоит, положив руки на обе стороны рамы и смотрит прямо на меня, но я даже не знаю, кто он. Уже не понимаю, что реально между нами, а что ложно. Не знаю, какая часть его чувств принадлежит мне, а какая — той маленькой девочке, которой я была прежде.

Мне необходимо узнать, кем она была. Кем была я. Проглатываю страх и отпускаю на волю вопрос, ответ на который, боюсь, мне уже известен:

— Кто такая Хоуп?

Мрачное выражение его лица не меняется, и я повторяю вопрос, на сей раз громче:

— Чёрт возьми, кто такая Хоуп?

Он не отрывает от меня глаз, сжимает ладонями дверную раму и молчит, словно не может ответить. По какой-то причине он не хочет, чтобы я знала, чтобы я вспомнила, кто я. Делаю глубокий вдох и подавляю слёзы. Мне очень страшно это сказать, потому что я не хочу знать ответ.

— Это я? — спрашиваю дрожащим, смятенным голосом. — Холдер… я Хоуп?

Он быстро выдыхает и запрокидывает голову, словно старается не заплакать. Закрывает глаза и прижимается лбом к своей руке, делает длинный, глубокий вдох, прежде чем поднять на меня взгляд.

— Да.

Воздух густеет настолько, что невозможно вдохнуть. Я замираю, не в состоянии пошевелиться. Всё вокруг застывает, кроме того, что происходит в моей голове. В ней столько мыслей, вопросов, воспоминаний, они захлёстывают меня, и я не знаю, что мне сейчас необходимо: заплакать, закричать, уснуть, сбежать.

Нужно выбираться отсюда. Холдер, эта ванная, весь этот чёртов дом давят на меня, и мне требуется на улицу, где есть пространство, где я могу вышвырнуть всё из своей головы. Пусть оно уйдёт!

Протискиваюсь мимо Холдера, он пытается взять меня за руку, но я уворачиваюсь.

— Скай, подожди! — кричит он мне в спину.

Лечу к лестнице, спускаюсь по ней с неимоверной скоростью, перепрыгивая через две ступеньки. Слышу, что он следует за мной по пятам, бегу быстрее и теряю равновесие. Рука отрывается от перил; я качусь вниз и приземляюсь у подножия.

— Скай! — вопит он. Пытаюсь подняться, но он уже стоит рядом на коленях и прижимает меня к себе, не давая мне шанса встать. Я толкаю его — лишь бы оставил меня в покое и отпустил на улицу. Он не двигается.

— Наружу, — бормочу я на последнем издыхании. — Мне просто нужно наружу. Пожалуйста, Холдер.

Чувствую, как он борется с собой, не желая меня отпускать. Потом неохотно отстраняется и пытается поймать мой взгляд.

— Не убегай, ладно? Мы выйдем наружу, но, пожалуйста, не уходи. Нам нужно поговорить.

Я киваю, он отпускает меня и помогает подняться. Выйдя за дверь и оказавшись на лужайке, я смыкаю пальцы на затылке и втягиваю в себя огромный глоток холодного воздуха. Запрокидываю голову и смотрю на звёзды, мечтая лишь об одном: оказаться там, наверху. Как остановить этот поток образов? С каждым раздражающим воспоминанием приходят новые раздражающие вопросы. Откуда я знаю Холдера? Почему он скрывал это от меня? Как получилось, что меня когда-то звали Хоуп, если я помню себя только как Скай? Зачем Карен сказала, что при рождении меня назвали Скай, ведь это не так? Всё, что годами представлялось мне простым и понятным, разваливается на глазах, вскрываются новые сведения, которые я не хочу знать. Всё это время мне лгали, и я содрогаюсь от страха — неужели то, что от меня прятали, настолько ужасно?

Я стою там, кажется, целую вечность, пытаясь разобраться хотя бы в этом, впрочем, не имея ни малейшего понятия, в чём же, собственно, мне следует разобраться. Нужно поговорить с Холдером, выспросить, что ему известно, но мне больно. Не могу посмотреть ему в лицо, зная, что он так долго хранил от меня эту тайну. Из-за его вранья всё, что произошло между нами, обращается в фальшь.

Я полностью вымотана, и на сегодня с меня хватит откровений. Хочу лишь одного — добраться до дома и лечь в постель. Мне нужно с этим переспать, прежде чем мы начнём разбираться с тем фактом, что он не рассказал мне о нашем детском знакомстве. Не понимаю, почему он вообще думал, что это следует от меня скрывать.

Поворачиваюсь и бреду к дому. Холдер стоит на пороге, наблюдая за мной. Отступает в сторону, давая мне пройти, и я отправляюсь прямо в кухню. Залезаю в холодильник, достаю бутылку воды, открываю её и делаю несколько глотков. Во рту пересохло, а он так и не принёс мне обещанную воду.

Ставлю бутылку на барную стойку и бросаю взгляд на Холдера.

— Отвези меня домой.

Он не возражает. Берёт со столика у входа свои ключи и жестом приглашает меня последовать за ним. Оставив воду на стойке, молча иду за Холдером к машине. Как только я оказываюсь внутри, он не сказав ни слова, выруливает на дорогу.

Мы проезжаем мой поворот, и становится очевидно, что Холдер не намерен доставить меня домой. Смотрю на него — он не отрываясь тяжело глядит прямо перед собой.

— Отвези меня домой, — повторяю я.

Он поворачивается ко мне с выражением мрачной решимости:

— Скай, нам нужно поговорить. Наверняка у тебя накопились вопросы.

Так и есть. У меня миллион вопросов, но я надеялась сначала с ними переспать, разобраться и самой ответить на большинство из них. Но в данный момент мои предпочтения Холдера явно не волнуют. Я неохотно отстёгиваю ремень безопасности и опираюсь спиной о дверцу, чтобы смотреть ему в лицо. Если он не даёт мне время вникнуть самой, я просто вывалю на него все вопросы разом. Но только быстро, потому что мне очень хочется домой.

— Отлично, — упрямо заявляю я. — Давай с этим покончим. Почему ты врал мне два месяца? Почему ты так распсиховался насчёт браслета, что неделями не мог со мной разговаривать? Или почему ты просто не сказал мне, за кого ты меня принял тогда, в магазине? Потому что ты знал, Холдер. Ты знал, кто я, но по какой-то причине решил, что будет весело держать меня на крючке, пока я не догадаюсь сама. Я тебе хотя бы нравилась? Твои игры стоят той боли, которую ты мне причинил? Потому что мне больно так, как никогда в жизни не было больно, — говорю я, злясь на саму себя за охватившую меня дрожь.

Я наконец даю волю слезам, потому что они тоже, как и всё остальное, рвались наружу, и я устала с ними бороться. Я вытираю влагу со своих щёк тыльной стороной ладони и понижаю голос:

— Ты ранил меня, Холдер. Ужасно ранил. Ты обещал, что всегда будешь честным со мной.

Я уже не повышаю голоса. На самом деле, я говорю так тихо, что даже не уверена, слышит ли меня собеседник. А он по-прежнем смотрит на дорогу, чёртов засранец. Я зажмуриваюсь, скрещиваю на груди руки и ложусь на спинку сиденья. Смотрю в окно и проклинаю карму, втолкнувшую в мой уютный мирок этого безнадёжного мальчишку, чтобы он всё разрушил.

А он так и не отвечает, не произносит ни единого слова, и мне остаётся только издать короткий, жалкий смешок.

— Ты правда безнадёжен, — роняю я.

Тринадцатью годами ранее

— Я пúсать хочу, — хихикает Лес. Мы скрючились под их крыльцом и ждём, когда нас найдёт Дин. Мне нравится играть в прятки, но только если я прячусь, а не ищу. Они могут догадаться, что я не умею считать. Когда они прячутся, Дин просит меня досчитать до двадцати, а я не знаю, как. Поэтому просто стою с закрытыми глазами и делаю вид, что считаю. Они уже ходят в школу, а я — только в следующем году, вот и не научилась считать так же хорошо.

— Он идёт, — говорит она и немного отползает назад. Земля под крыльцом холодная, и я стараюсь не опираться на неё руками, но у меня уже болят коленки.

— Лес! — вопит Дин. Подходит к крыльцу и поднимается по лестнице. Мы уже давно прячемся, и, кажется, ему надоело нас искать. Он садится на ступеньку — прямо над нами. Если запрокинуть голову, я увижу его лицо. — Я устал искать!

Я поворачиваюсь к Лесли: не пора ли вылезать? Она мотает головой и прижимает палец к губам.

— Хоуп! — кричит он, всё так же сидя на ступеньке. — Сдаюсь!

Он оглядывает двор, вздыхает. Бормочет что-то себе под нос и пинает ботинком гравий. Мне смешно, но Лесли пихает меня локтем в бок и велит сидеть тихо.

Он смеётся, и сначала я думаю: это потому, что он нас услышал. Но потом понимаю — просто разговаривает с самим собой.

— Хоуп и Лес, — шепчет он. — Хоуп-Лес. Безнадёжные[10]. — Снова смеётся и встаёт. — Вы слышали? — кричит он, приложив ладони рупором ко рту. — Вы безнадёжны.

Услышав, как он слепил наши имена, Лесли тоже смеётся и выбирается из-под крыльца. Вылезаю за ней и выпрямляюсь как раз в тот момент, когда Дин оборачивается и видит нас. Он улыбается, глядя на наши вымазанные в грязи коленки и паутину в волосах. Качает головой и повторяет снова:

— Безнадёжны.

Суббота, 27 октября, 2012

23:20

Воспоминание такое живое и яркое… понятия не имею, почему оно пришло ко мне только сейчас. Я видела татуировку день за днём, слышала, как Холдер произносил имя Хоуп, его рассказы о Лес, и всё равно ничего не вспомнила. Как так получилось? Я дотягиваюсь до его руки и подвёртываю рукав. Знаю, она здесь. Знаю, как она выглядит. Но только теперь понимаю, что она на самом деле означает.

— Почему ты её сделал?

Да, он уже отвечал на этот вопрос, но теперь я хочу узнать настоящую причину. Он отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня.

— Я тебе говорил. Это напоминание о людях, которых я подвёл.

Закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла, качая головой. Он как-то сказал, что не любит уклончивости, но что может быть уклончивее этого объяснения про татуировку, которое он повторяет из раза в раз? Каким образом он мог меня подвести? Он же был совсем ребёнком. Полная бессмыслица! И неужели он так сильно переживал из-за той детской истории, что даже сделал зашифрованную татуировку? Вопрос, который заводит меня в тупик, мне просто не хватает воображения, чтобы его осмыслить. Не знаю, что ещё мне сделать или сказать, чтобы Холдер отвёз меня домой. Он не ответил ни на один из моих вопросов и теперь играет со мной, предлагая загадочные, лишённые смысла не-ответы. Я просто хочу домой.

Он съезжает на обочину — неужели собирается развернуться? Вместо этого он выключает зажигание и открывает дверцу. Выглядываю в окно, вижу знакомый аэропорт и прихожу в раздражение. Опять сидеть и наблюдать за ним, пока он любуется звёздами и размышляет? Не хочу! Пусть или отвечает на вопросы, или везёт меня домой.

Распахиваю дверцу и неохотно плетусь за ним к ограде в надежде на то, что если я подчинюсь ему и в этот — последний! — раз, то быстрее получу объяснения. Он снова помогает мне перелезть через забор, мы идём к взлётно-посадочной полосе и ложимся на холодный бетон.

Поднимаю взор в небу, мечтая увидеть падающую звезду — у меня есть парочка желаний. Я бы загадала вернуться на две месяца назад, чтобы обойти стороной тот магазин.

— Ты готова услышать ответы? — спрашивает он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Готова, если ты на самом деле собираешься ответить честно.

Он встречается со мной взглядом и ложится набок, опираясь на локоть. И снова его коронный задумчивый взор. Сейчас темнее, чем в ту ночь, когда мы были здесь в прошлый раз, и мне трудно разглядеть его лицо. Впрочем, я вижу, что он опечален. Его глаза никогда не умели скрыть печаль. Он придвигается ко мне и обхватывает мою щёку ладонью.

— Мне нужно тебя поцеловать.

Мне едва удаётся подавить истеричный смешок. Только этого и не хватало — закатиться в безумном хохоте, ведь я уже почти смирилась с тем, что схожу с ума. Я потрясённо качаю головой — с чего он взял, что я стану с ним целоваться в такой момент? После того как я узнала, что он врал мне целых два месяца?

— Нет, — с усилием произношу я. Он так близко, его ладонь лежит на моей щеке. Даже сейчас, когда всё моё существо злится на него за обман, тело по-прежнему отзывается на его прикосновения. Меня раздирает внутренняя борьба: то ли вмазать кулаком по этому рту в трёх дюймах от меня, то ли попробовать его на вкус.

— Мне нужно тебя поцеловать, — отчаянно молит он. — Пожалуйста, Скай. Я боюсь, что после того как я расскажу тебе всё, ты мне этого больше никогда не разрешишь. — Он придвигается ещё ближе и гладит мою щёку большим пальцем, не отрывая от меня взгляда. — Пожалуйста!

Я чуть заметно киваю, не понимая, почему слабость берёт надо мной верх. Он целует меня, я закрываю глаза и отдаюсь на его волю, потому что огромная часть меня тоже боится, что я больше никогда не почувствую на себе его губы. Я боюсь, что в последний раз чувствую хоть что-то, потому что он единственный человек, с которым мне хочется чувствовать.

Он приподнимается, одна его ладонь лежит на моей щеке, а вторую он упирает в бетон рядом с моей головой. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая его к себе ещё теснее. Пробую его на вкус, ощущаю, как его дыхание смешивается с моим — и все мысли о событиях сегодняшней ночи разбегаются в стороны, к дальним границам сознания. В это мгновение я сосредоточена на Холдере и собственном сердце, которое разрастается в моей груди и разбивается на мелкие осколки. Мысль о том, что мои чувства обманчивы, что тело предаёт меня, причиняет мне боль. Эта боль везде: в голове, в животе, в груди, в сердце. Раньше мне казалось, что его поцелуй может меня излечить. Сейчас его поцелуй вызывает глубоко во мне бесконечные душевные муки.

Я разгромлена, в горле нарастают рыдания, и он это чувствует. Его губы перемещаются на мою щёку, потом к уху.

— Прости, — шепчет он, не отпуская меня. — Мне так жаль. Я не хотел, чтобы ты знала.

Закрываю глаза, отталкиваю его и сажусь. Делаю глубокий вдох и вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Потом подтягиваю к себе колени и зарываюсь в них лицом, чтобы не смотреть на него.

— Просто говори, Холдер. Всё, что могла спросить, я спросила в машине. Мне нужно услышать ответы и, наконец, поехать домой, — произношу я срывающимся голосом.

Он кладёт руку мне на затылок и расчёсывает пальцами мои волосы снова и снова, пока продумывает ответ. Прокашливается.

— Когда я впервые тебя встретил, я не был уверен, что ты и есть Хоуп. Я привык видеть её в каждой встречной незнакомке твоего возраста и прекратил поиски несколько лет назад. Но когда я увидел тебя в магазине и заглянул в твои глаза… У меня возникло чувство, что ты — на самом деле она. Но ты показала мне удостоверение личности, и я понял, как нелепо себя веду. Это было как последний звонок, необходимый мне, чтобы отпустить память о ней.

Он умолкает, скользит ладонью вниз по моим волосам и чертит кончиками пальцев круги на спине. Мне хочется оттолкнуть его руку, но ещё больше хочется, чтобы она оставалась там где есть.

— Мы год жили в соседних домах: моя семья и ты с отцом. Ты, я и Лес… мы дружили. Впрочем это было так давно, трудно вспомнить лица. Тогда в магазине я подумал, что ты и есть Хоуп; но с другой стороны, у меня оставались сомнения. А мне всегда казалось, что если я её встречу, узнаю наверняка.

Добравшись до дома, я немедленно начал искать тебя в онлайне. И ничего не нашёл, даже в Фейсбуке. Искал целый час, и меня разобрала такая досада, что я решил побегать, чтобы остыть. Когда я повернул за угол и увидел тебя, у меня перехватило дыхание. Ты просто стояла у моего дома, усталая после пробежки, и… господи, Скай, какая же ты была красивая! Я всё ещё не был уверен, Хоуп ты или нет, но в то мгновение я об этом даже не думал. Вдруг стало неважно, кто ты, я просто захотел узнать тебя.

Познакомившись с тобой поближе, я не смог удержаться и пришёл к тебе в ту пятницу. Решившись на это, я не ставил себе целью раскопать информацию о твоём прошлом и не рассчитывал, что между нами что-то произойдёт. Я заявился в твой дом потому, что хотел, чтобы ты узнала меня настоящего, не из сплетен. Проведя с тобой весь вечер, я думал только об одном — как бы так устроить, чтобы я мог проводить с тобой ещё больше времени. Ты завладела мной полностью, такое было со мной впервые. И я всё гадал: возможно ли, чтобы ты оказалась ею? Особенно я заинтересовался, когда ты сказала, что тебя удочерили, но решил, что это, наверное, совпадение.

— Но когда я увидел браслет… — он умолкает, отрывает руку от моей спины и берёт меня за подбородок. Поворачивает к себе моё лицо и заставляет взглянуть ему в глаза. — Моё сердце было разбито, Скай. Я уже не хотел, чтобы ты оказалась ею. Надеялся, ты скажешь, что тебе его дала подруга, или ты нашла его, или купила. Я столько лет искал её в каждой встречной, наконец — вот она... и я был подавлен, опустошён. Я не хотел, чтобы ты была Хоуп. Я просто хотел, чтобы ты была ты.

Я встряхиваю головой, не менее растерянная, чем раньше.

— Но почему ты просто не сказал мне? Неужели так трудно признаться, что мы когда-то были знакомы? Я не понимаю, почему ты мне врал.

Он мгновение смотрит на меня, пока ищет подходящий ответ, потом отбрасывает прядь волос с моего лба.

— Ты помнишь, как тебя удочерили?

— Почти ничего не помню, — качаю головой я. — Знаю только, что когда отец от меня отказался, я была под опекой. Знаю, что Карен удочерила меня и мы переехали в другой штат, когда мне было пять лет. Кроме этого и нескольких странных воспоминаний, у меня ничего нет.

Он садится рядом со мной и кладёт руки мне на плечи, сжимая их так, словно начинает злиться.

— Эту ерунду наплела тебе Карен. Я хочу знать, что помнишь ты. Что ты помнишь, Скай?

На этот раз я качаю головой медленнее.

— Ничего. Самые ранние мои воспоминания связаны с Карен. До этого я помню только, как у меня оказался браслет, но лишь потому, что он у меня есть — он как бы подкрепляет воспоминание. Я даже не была уверена, кто именно подарил мне его.

Холдер берёт в ладони моё лицо и прикасается губами к моему лбу. И застывает, словно боится отстраниться, боится заговорить. Словно его убивает сама необходимость рассказать мне о том, что ему известно.

— Просто скажи, — шепчу я. — Скажи то, что ты не хотел бы мне говорить.

Он отводит губы и прижимается лбом к моему лбу. Глаза его закрыты, и он сжимает моё лицо. Он так печален, что во мне нарастает желание его поддержать, как бы я на него ни досадовала. И я заключаю его в объятия. Он обнимает меня в ответ и сажает себе на колени. Я обхватываю ногами его талию, наши лбы всё так же прижаты друг у другу. Он держит меня, но сейчас кажется, что это он цепляется за меня потому, что теперь сместилась его земная ось, и в центре вращения — я.

— Просто скажи мне, Холдер.

Его ладонь соскальзывает на мою поясницу, он открывает глаза, отстраняется и смотрит на меня.

— В тот день, когда Лес подарила тебе браслет, ты плакала. Я помню всё до мельчайших деталей, будто это случилось вчера. Ты сидела в своём дворе. Лес и я присоединились к тебе, долго сидели рядом, а ты всё плакала. Он отдала тебе браслет и ушла, но я не мог. Мне казалось неправильным бросать тебя там, я думал, что ты снова сердилась на своего отца. Ты всегда плакала именно из-за него, и за это я его ненавидел. Я ничего о нём не помню, кроме того, что ненавидел его до чёртиков — ты страдала из-за него. Мне было всего лишь шесть лет, и я не знал, что сказать тебе, когда ты плакала. По-моему, в тот день я сказал что-то вроде: «Не беспокойся…»

— Он же не будет жить вечно, — я заканчиваю предложение. — Я помню тот день. Как Лес дарит мне браслет, а ты говоришь, что он не будет жить вечно. Все тринадцать лет я это помнила. Просто не знала, что это были вы.

— Да, так я и сказал. — Он снова обхватывает ладонями мои щёки и продолжает: — А потом я сделал такое, о чём жалел потом каждый день своей жизни.

— Холдер, ты ничего не сделал, — качаю головой я. — Ты просто ушёл.

— Вот именно, — откликается он. — Я ушёл, хотя мне следовало остаться рядом с тобой. Я стоял во дворе и смотрел, как ты плачешь, закрывшись руками, а ведь ты должна была плакать у меня на плече. Я просто стоял и наблюдал, как у обочины остановилась машина. Как опустилось окно со стороны пассажирского сиденья и кто-то позвал тебя по имени. Ты посмотрела на автомобиль и утёрла глаза, потом встала, отряхнула шорты и подошла к машине. Я следил, как ты села внутрь, и знал — что бы там ни происходило, мне нельзя просто торчать там пнём. Но я тупо наблюдал, хотя должен был остаться рядом с тобой. Это никогда бы не случилось, если бы я остался рядом с тобой.

В его голосе — страх и сожаление; сердце в моей груди стучит всё быстрее. И хотя меня саму охватывает страх, я как-то нахожу в себе силы заговорить:

— Что никогда бы не случилось?

Он снова целует меня в лоб и бережно гладит большими пальцами мои скулы. Смотрит на меня так, словно боится, что вот-вот разобьёт мне сердце.

— Тебя увезли. Кто бы ни был в той машине, они увезли тебя от отца, от меня, от Лес. Ты пропала на тринадцать лет, Хоуп.

Суббота, 27 октября, 2012

23:57

Что я люблю в книгах — так это возможность разложить истории персонажей на главы. Это завораживает меня, ведь в реальной жизни такое невозможно. Вы не можете просто дочитать главу, перелистнуть страницы, которые вас почему-то не устраивают, и остановиться на главе, больше подходящей под ваше настроение. Жизнь нельзя разделить на главы… даже на минуты. События слиты в единый поток, одна минута следует за другой, без временных лакун, пустых страниц и перерывов между главами. И что бы ни происходило, жизнь движется вперёд, и текут слова, и на вас выплёскиваются ушаты правды, нравится это вам или нет, и не предвидится ни единой долбаной паузы хотя бы на то, чтобы перевести дух.

А мне сейчас необходим перерыв между главами. Я просто хочу перевести дух, но не имею ни малейшего понятия, как это сделать.

— Скажи что-нибудь, — просит он. Я по-прежнему сижу у него на коленях, обнимая его. Моя голова прижимается к его плечу, глаза закрыты. Он кладёт ладонь мне на затылок и придвигает губы у моему уху, стискивая меня всё крепче. — Пожалуйста! Скажи хоть что-нибудь.

Не знаю, каких слов он от меня ждёт. Хочет ли он, чтобы я изобразила удивление? Потрясение? Чтобы я расплакалась? Закричала? Ничего этого я сделать не могу, потому что всё ещё пытаюсь охватить разумом то, что он сказал.

«Ты пропала на тринадцать лет, Хоуп».

Его слова крутятся и крутятся в моей голове, словно заело диск.

«Пропала».

Может, он использовал это слово в переносном смысле, мол, «пропащая ты душа, я по тебе скучал»? Впрочем, сомневаюсь. Когда он произносил эту фразу, в его взгляде было что-то такое… словно он вообще не хотел её произносить. Словно знал, как она на меня подействует.

А может, он употребил это слово в буквальном смысле, просто что-то напутал? Мы были совсем детьми, вряд ли он точно помнит цепь событий. Но два последних месяца пролетают перед моим мысленным взором, и всё его поведение — его многочисленные личности, смены настроений, загадочные высказывания — становится отчётливо понятным. Как в ту ночь, когда, стоя на моём крыльце, он признался, что искал меня всю свою грёбаную жизнь. Получается, буквально так оно и было.

Или в ту же ночь, когда мы впервые сидели здесь, на взлётно-посадочной полосе, он спросил, нравится ли мне моя жизнь. Он тринадцать лет мучился, думая о том, что случилось со мной. И значит, буквально хотел понять, счастлива ли я там, где оказалась.

Или в тот день, когда он не попросил прощения за своё поведение в столовой, объяснив, что знает причины, просто пока не может рассказать мне. Тогда я не стала задавать вопросов — он так искренне пообещал, что когда-нибудь всё объяснит. Я бы и за миллион лет не догадалась, почему он так сильно расстроился, увидев браслет. Он не хотел, чтобы я оказалась Хоуп — знал, что это разобьёт мне сердце.

Он был прав.

«Ты пропала на тринадцать лет, Хоуп».

От последнего слова в этой фразе меня пробирает холод. Я медленно поднимаю голову и смотрю на Холдера.

— Ты назвал меня Хоуп. Не надо. Это не моё имя.

— Прости, Скай, — кивает он.

От последнего слова в этой фразе меня тоже пробирает холод. Я соскальзываю с его колен и встаю.

— И так меня не называй, —  заявляю я решительно.

Не желаю, чтобы меня называли Хоуп, или Скай, или Принцессой — любым именем или прозвищем, которое отделяет какую-то часть меня от всего остального. У меня вдруг появляется чувство, что я — несколько разных людей, втиснутых в одно тело. Что я не знаю, кто я на самом деле и к какому миру принадлежу. Я потеряла точку опоры. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько одинокой — словно на всей Земле не осталось ни единой души, которой я могла бы доверять. Даже самой себе. Даже собственным воспоминаниям.

Холдер тоже встаёт и берёт меня за руки. Он наблюдает за мной, ожидая моей реакции. Что же, он будет разочарован, потому что я вообще не собираюсь реагировать. Никак. Не здесь. Не сейчас. Часть меня чуть не плачет, когда он обхватывает меня руками и шепчет на ухо: «Не волнуйся». Часть меня готова заорать, ударить его за то, что он меня обманывал. Часть меня позволяет ему обвинять самого себя за то, что не вмешался в событие тринадцатилетней давности. Впрочем, самая большая часть меня просто хочет, чтобы всё это исчезло. Хочу ничего не чувствовать, как прежде. Тоскую по оцепенению.

Выдёргиваю свои руки и бреду к машине.

— Мне нужен перерыв между главами, — бормочу я больше самой себе, чем ему.

Он следует за мной по пятам.

— Не понимаю, о чём ты?

В его голосе звучит боль поражения и подавленность. Он хватает меня за руку, пытаясь остановить — наверняка собирается спросить, как я себя чувствую. Но я вырываю руку и стремительно поворачиваюсь к нему. Пусть не спрашивает, как я себя чувствую, потому что я понятия не имею. Меня несёт сейчас через бурю самых разных эмоций, и большинство из них я никогда не испытывала прежде. Гнев, страх, печаль, недоверие вырастают во мне, и я хочу, чтобы это прекратилось. Я просто хочу не чувствовать то, что чувствую сейчас, и потому обхватываю его лицо и прижимаю губы к его губам. Я целую его крепко и быстро, жду ответной реакции, но ничего не происходит. Он не целует меня. Он отказывается помочь мне, не желает прогонять мою боль таким способом. Ярость берёт верх над всем остальным, я отстраняюсь и отвешиваю ему пощёчину.

Он даже не вздрагивает, и это приводит меня в бешенство. Мне хочется причинить ему такую же боль, какую испытываю я. Пусть он прочувствует, что сделали со мной его слова. Я снова бью его по лицу, и он позволяет мне это. Так и не дождавшись от него реакции, толкаю его в грудь. Толкаю и пихаю его снова и снова, пытаясь вернуть ему каждый грамм той боли, в которую он меня погрузил. Сжимаю кулаки и бью его в грудь, а когда и это не срабатывает, начинаю кричать и колотить его изо всех сил, стремясь вырваться из его рук, потому что теперь они обхватывают меня. Он поворачивает меня спиной к себе, прижимает к своей груди и сцепляет пальцы в замок на моём животе.

— Дыши, — шепчет он мне на ухо. — Успокойся, Скай. Я знаю, ты расстроена и напугана, но я же здесь. Я рядом. Просто дыши.

Я закрываю глаза и впитываю его успокаивающий, подбадривающий голос. Он подхватывает ритм моего дыхания и делает намеренно глубокий вдох, побуждая меня последовать его примеру. Я несколько раз медленно и глубоко вдыхаю одновременно с ним. Когда я прекращаю сопротивление, он поворачивает меня лицом к себе и прижимает к груди.

— Я не хотел, чтобы ты так страдала, — шепчет он, баюкая мою голову в своих ладонях. — Поэтому я тебе не рассказывал.

И тут я осознаю, что даже не плáчу. Я совсем не плакала с того момента, как услышала правду. Вот и хорошо — я не позволю слезам прорваться, как бы они того ни требовали. Слёзы мне сейчас не помогут, только сделают слабее.

Упираюсь ладонями в грудь Холдера и легонько отталкиваюсь от него. Я уязвима в его объятиях, ведь они так утешительны. А я не нуждаюсь в утешениях. Пора научиться полагаться только на собственные силы, потому что я могу доверять лишь себе, да и это сомнительно. Всё, что я знала о своей жизни, оказалось ложью. Не представляю, кто состряпал эту ложь, кто владеет всей правдой, и в моём сердце не осталось ни грана доверия. Ни к Холдеру, ни к Карен, ни к самой себе, если уж на то пошло.

Я делаю шаг назад, всматриваюсь в его глаза, и меня снова одолевает гнев.

— Ты вообще собирался рассказать мне, кто я? А если бы я не вспомнила? Ты бы когда-нибудь рассказал? Боялся, что я тебя брошу, не дав шанса меня трахнуть? Ты поэтому всё время мне врал?

Как только с моих губ срываются эти слова, горькая обида заливает его глаза.

— Нет. Всё было не так. И сейчас всё не так. Я не сказал, потому что боялся того, что может с тобой случиться. Если бы я донёс властям, тебя бы отобрали у Карен. Её бы наверняка арестовали, а тебя бы отправили обратно к отцу до исполнения восемнадцати лет. Ты этого хочешь? Ты любишь Карен и счастлива с ней. Я не хотел ломать твою жизнь.

Я издаю короткий смешок и качаю головой. В его объяснениях нет никакого смысла. Во всём этом нет никакого смысла.

— Во-первых, — говорю я, — Карен никто бы не посадил. Уверена на все сто — она тут ни при чём. Во-вторых, восемнадцать мне исполнилось в сентябре. И если причиной твоего вранья был мой возраст, ты должен был уже всё мне рассказать.

Он сжимает свой загривок и опускает взгляд. Опять занервничал — мне это ужасно не нравится. Судя по его реакции, с откровениями ещё не покончено.

— Скай, мне столько всего нужно тебе объяснить. — Он встречается со мной взглядом. — Ты родилась не в сентябре. Твой день рождения — седьмое мая. До восемнадцати тебе осталось ещё шесть месяцев. И Карен… — Он делает ко мне шаг и хватает за руки. — Она знает. Должна знать. Подумай об этом. Кто ещё мог это сделать?

Я мгновенно выдёргиваю у него свои руки и отшатываюсь. Понимаю, скрывать от меня эту тайну было для него пыткой. И сейчас, когда он вынужден рассказать мне всё, он словно поджаривается на медленном огне. Но от всех кредитов доверия, которые я выдала ему за время нашего знакомства, уже ничего не осталось. А теперь он ещё пытается доказать, что моя мама как-то в этом замешана. Одной этой попытки достаточно, чтобы уничтожить всё моё сочувствие к нему.

— Отвези меня домой! — требую я. — Больше ничего не хочу слышать. Сегодня я больше ничего не хочу слышать.

Он снова пробует взять меня за руки, но я с криком бью по его кистям:

— ОТВЕЗИ МЕНЯ ДОМОЙ!

И шагаю к машине. С меня хватит. Мне нужна мама. Мне нужно просто увидеть её, обнять, спрятаться от всепоглощающего чувства одиночества.

Подхожу к ограде раньше Холдера и пробую перелезть, но не могу — руки ослабли и дрожат. Не оставляю попыток, потом подходит Холдер и подсаживает меня, не сказав ни слова. Перепрыгиваю на ту сторону и добредаю до машины.

Он садится на водительское место, захлопывает дверцу, но двигатель не заводит. Пальцы замирают на ключе зажигания, а взгляд утыкается в руль. Я смотрю на его руки со смешанными чувствами, потому что мне страшно хочется ощутить их вокруг себя. Мне хочется, чтобы они держали меня, поглаживали спину и волосы, пока он говорил бы, что всё будет хорошо. Но я гляжу на его руки ещё и с отвращением: прикасаясь ко мне интимно и нежно, он осознавал, что обманывает меня. Как он мог?! Быть со мной, зная то, что знал он, и позволять мне верить в ложь. Удастся ли мне когда-нибудь его за это простить?

— Я знаю, тебе слишком многое нужно принять, — произносит он тихо. — Уж я-то знаю. Я отвезу тебя домой, но завтра нам нужно об этом поговорить. — Он поворачивается и впивается в меня настойчивым взглядом. — Скай, ты не можешь обсуждать это с Карен. Понимаешь? Сначала мы с тобой должны сами во всём разобраться.

Я киваю, лишь бы отделаться. Неужели он ждёт, что я ни слова не скажу об этом Карен?

Он поворачивается ко мне всем телом, наклоняется и кладёт руку на подголовник моего кресла.

— Я серьёзно, малыш. Знаю, ты не считаешь её способной на что-то такое, но пока мы не выясним больше, ты должна держать всё при себе. Если ты скажешь хоть кому-то, вся твоя жизнь изменится. Не торопись, обдумай. Пожалуйста. Пожалуйста, обещай, что подождёшь до завтра, пока мы не поговорим.

В его словах звучит страшный подтекст,  пронзающий мне сердце, и я снова киваю, но на сей раз искренне.

Он несколько секунд наблюдает за мной, потом медленно отворачивается, заводит машину и выезжает на дорогу. Четыре мили до дома он не произносит ни слова, пока автомобиль не вкатывается на подъездную дорожку. Когда я открываю дверцу и ставлю ногу на землю, он берёт меня за руку:

— Погоди.

Я жду, но не оборачиваюсь. Так и сижу: одна нога в машине, другая на дорожке, взглядом уткнулась в дверцу. Он подносит ладонь к моему виску и убирает за ухо прядь волос.

— Ты как, нормально? Продержишься одну ночь?

Ну и вопросик! Я вздыхаю, откидываюсь на спинку и поворачиваюсь к нему лицом:

— А как ты думаешь? Какое сейчас может быть «нормально»?

Пристально глядя на меня, он гладит мои волосы.

— Это меня убивает… бросить тебя в таком состоянии. Не хочу оставлять тебя одну. Можно мне вернуться через час?

Он просит разрешения пробраться в мою спальню и лечь рядом со мной. Я мотаю головой и отвечаю срывающимся голосом:

— Нет. Мне сейчас тяжело в твоём обществе. Просто нужно побыть одной и подумать. Увидимся завтра, ладно?

Он кивает, убирает руку с моего лица, кладёт её на руль. И наблюдает, как я выхожу из машины и удаляюсь от него.

Воскресенье, 28 октября, 2012

00:37

Переступая порог и проходя в гостиную, я надеюсь, что меня поглотит ощущение комфорта, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Родные стены, чувство принадлежности к этому дому — вот что мне необходимо, чтобы расслабиться и отогнать рвущиеся наружу слёзы. Это мой дом, я живу здесь с Карен, женщиной, которая любит меня и сделает для меня всё, что бы там ни придумывал Холдер.

Стою посреди погружённой во мрак комнаты и жду этих чувств, но они не приходят. Я гляжу вокруг с подозрением и сомнением, представляю сейчас всю свою жизнь с совершенно иной точки зрения. Как же мне ненавистно это ощущение!

Пересекаю гостиную, притормаживаю у двери в спальню Карен раздумывая, не забраться ли к ней в постель, как маленькая девочка. Но у неё темно. Никогда прежде я не нуждалась настолько в её обществе, но что-то мешает мне открыть дверь. Возможно, я пока не готова видеть маму. И я прохожу дальше.

Полоска света пробивается под дверью моей комнаты. Кладу ладонь на ручку, поворачиваю и медленно открываю. Карен сидит на моей кровати. Заслышав шум, она поднимает на меня взгляд и вскакивает.

— Где ты была? — Выглядит встревоженной, а в голосе пробиваются ещё и нотки гнева. Или разочарования.

— С Холдером. Ты ведь так и не установила, в котором часу я должна возвращаться домой.

Она указывает на кровать:

— Сядь. Нам надо поговорить.

Сегодня всё в ней воспринимается как-то иначе. С опаской наблюдаю за мамой. Киваю и ловлю себя на том, что, кажется, стараюсь прикинуться послушной дочкой. Словно я в эпизоде из какого-то семейного фильма. Подхожу к кровати, сажусь, не очень понимая, почему она такая взвинченная. А вдруг она обнаружила то же, что сегодня обнаружила я? Это было бы очень кстати — чертовски облегчило бы предстоящий разговор.

Она устраивается рядом, поворачивается ко мне и заявляет твёрдо:

— Я запрещаю тебе с ним видеться.

Я дважды смаргиваю, потрясённая по большей части выбранной ею темой. Никак не ожидала разговора о Холдере.

— Что? — растерянно переспрашиваю я. — Почему?

Она достаёт из кармана мой сотовый и цедит сквозь стиснутые зубы:

— Что это такое?!

Нажимает кнопку и поворачивает телефон экраном ко мне:

— И что это, чёрт возьми, за эсэмэс, Скай? Они отвратительны. Он пишет тебе ужасные гадости. — Роняет телефон на кровать и обхватывает ладонями мои кисти. — Почему ты позволяешь себе общаться с человеком, который так мерзко к тебе относится? Мне кажется, ты достойна большего.

Она уже не повышает голоса. Тоже играет свою роль — встревоженной мамочки.

Я успокаивающе сжимаю её пальцы. Конечно, мне влетит за телефон, но нужно объяснить ей, что эти эсэмэс — совсем не то, что ей кажется. Глупый какой-то разговор, особенно на фоне тех проблем, с которыми я столкнулась. Детский сад да и только.

— Мам, он же несерьёзно. Он шутил.

Она издаёт разочарованный смешок и качает головой.

— С ним что-то не так, Скай. Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Мне не нравится, как он смотрит на меня. Он купил тебе телефон, продемонстрировав тем самым неуважение к моим требованиям. А значит, тебе нужно трижды подумать, способен ли он вообще кого-то уважать. Неважно, шуточные  эти сообщения, или нет, я ему не доверяю. И вряд ли тебе следует ему доверять.

Я вперяюсь в неё взглядом. Она продолжает говорить, но мысли в моей голове звучат всё громче и громче, заглушая слова, которыми она высверливает мой мозг. Ладони увлажняются, и сердце стучит в ушах. Все её правила, принципы, поступки проносятся перед моим мысленным взором, я пытаюсь разделить их, разобрать по главам, но не получается — они сливаются в общий поток. Я вытягиваю из мешанины в своей голове первый попавшийся вопрос и напрямик предъявляю его Карен.

— Почему мне нельзя иметь телефон? — спрашиваю я шёпотом.

Не уверена, прозвучал ли он достаточно громко, чтобы она услышала, но она умолкает. Значит, всё-таки услышала.

— И интернет, — добавляю я. — Почему мне запрещён доступ в интернет?

Вопросы наливаются ядом в моей голове и мне хочется выплеснуть их все. Кусочки мозаики постепенно складываются вместе, но я всё ещё надеюсь, что это просто совпадения. Я надеюсь, что она укрывала меня от мира потому, что любила и хотела защитить. Но в глубине души я быстро начинаю понимать: она не просто укрывала, она прятала меня.

— Почему ты обучала меня дома? — спрашиваю я, на сей раз гораздо громче.

Её глаза широко распахнуты — явно не может сообразить, откуда вдруг именно сейчас взялись эти вопросы. Поднимается на ноги и смотрит на меня.

— Пытаешься увильнуть от разговора, Скай? Не выйдет. Ты живёшь под моей крышей, изволь подчиняться моим правилам. — Подхватывает с кровати телефон и шагает к выходу. — Ты под домашним арестом. Никаких сотовых. Никакого бойфренда. Завтра поговорим.

Она захлопывает за собой дверь, и я падаю на кровать, ощущая ещё большую безнадёжность, чем перед возвращением домой.

Не может быть, чтобы я оказалась права. Это просто совпадение. Я не права. Она не сделала бы ничего подобного. Я зажмуриваюсь, сдерживая слёзы. Отказываюсь верить — должно быть какое-то другое объяснение. Может, Холдер что-то напутал. Может, что-то напутала Карен.

Или я окончательно запуталась.

Снимаю платье, натягиваю футболку, выключаю свет и сворачиваюсь под одеялом. Надеюсь, завтра утром вся эта ночь окажется лишь дурным сном. Если нет, не представляю, сколько ещё я смогу вынести, прежде чем мои силы окончательно истощатся. Смотрю на звёзды, сияющие над моей головой, и начинаю считать. Отбрасываю все мысли и считаю, считаю, считаю звёзды.

Тринадцатью годами ранее

Дин возвращается в свой двор, поворачивается и глядит на меня. Я снова закрываю лицо локтями и пытаюсь остановить слёзы. Может, мои друзья снова захотят поиграть в прятки, до того как мне придётся идти домой. Хватит грустить — лучше играть.

— Хоуп!

Я поднимаю глаза на Дина, но он уже не смотрит на меня. Я думала, это он позвал меня по имени, но он смотрит на машину, которая стоит перед моим домом. Переднее стекло со стороны пассажира опущено.

— Подойди сюда, Хоуп, — говорит женщина. Она улыбается и просит меня подойти к окну. Кажется, я её знаю, но не могу вспомнить имя. Я встаю — надо выяснить, что она хочет. Отряхиваю пыль с шортиков и иду к машине. Женщина очень милая и всё время улыбается. Когда я подхожу поближе, она нажимает на кнопку, которая отпирает замок на дверце.

— Ты готова ехать, солнышко? Твой папа хочет, чтобы мы поторопились.

Я и не знала, что придётся куда-то ехать. Папочка мне ничего не говорил.

— А куда мы поедем? — спрашиваю я.

Она с улыбкой наклоняется к ручке и открывает дверь.

— Я расскажу тебе по дороге. Залезай и пристегни ремень. Нам нельзя опаздывать.

Она и правда не хочет опоздать туда, куда мы поедем. И я не хочу, чтобы она опаздывала, поэтому забираюсь на переднее сиденье и захлопываю дверцу. Моя новая знакомая закрывает окно и отъезжает от нашего дома.

Она смотрит на меня и улыбается. Потом достаёт с заднего сиденья пакет сока и протягивает мне. Я беру его и распечатываю соломинку.

— Меня зовут Карен, — говорит она. — И ты побудешь со мной какое-то время. Когда приедем, я тебе всё расскажу.

Я тяну сок через соломинку. Яблочный. Обожаю яблочный сок.

— А папочка тоже поедет?

Карен качает головой.

— Нет, солнышко. Только ты и я.

Засовываю в рот соломинку, потому что не хочу, чтобы она видела, как я улыбаюсь. Не хочу, чтобы она догадалась — я рада, что папочка не едет с нами.

Воскресенье, 28 октября, 2012

02:45

Я сажусь.

Это был сон.

Это был просто сон.

Сердце бешено бьётся в каждой клеточке моего тела. Так громко, что я его слышу. Я задыхаюсь и вся покрыта испариной.

Это был просто сон.

Я пытаюсь себя убедить. Всей душой стараюсь не верить, что новое воспоминание — настоящее. Этого не может быть!

Может. Я помню отчётливо — словно это случилось вчера. Каждое воспоминание, пришедшее ко мне за последние дни, тянет за собой следующее. Всё, что я подавляла, пыталась забыть, или не могла запомнить, поскольку была слишком маленькой, возвращается ко мне во всю мощь. Всё, что я не хотела бы помнить, всё, что я никогда не желала бы знать.

Отбрасываю одеяло, тянусь к лампе и нажимаю кнопку. Комнату заливает свет, и я вскрикиваю, осознав, что в постели со мной лежит кое-кто ещё. Как только с моих губ срывается вопль, Холдер просыпается и подскакивает на кровати.

— Что ты здесь делаешь, чёрт возьми? — громким шёпотом вопрошаю я.

Он бросает взгляд на свои часы, трёт пальцами глаза. Более-менее проснувшись, кладёт ладонь мне на колено.

— Не мог оставить тебя одну. Просто должен был убедиться, что с тобой всё в порядке. — Прижимает ладонь к моей шее под ухом и проводит большим пальцем по подбородку. Замечает, как стремительно бьётся мой пульс под кончиками его пальцев. — Твоё сердце. Ты чем-то напугана.

Он рядом, беспокоится обо мне… и я не могу на него злиться. Не в состоянии его винить. Вопреки тому факту, что мне хочется на него сердиться, я просто не могу. Если бы он не пришёл меня поддержать, не оказался рядом в тот миг, когда на меня нахлынуло новое воспоминание, я бы не знала, что делать. Он не совершил ничего плохого, но обвинял себя во всём, что случилось со мной. До меня постепенно доходит, что он, должно быть, не меньше моего нуждается в утешении. И за это я позволяю ему украсть ещё одну частичку моего сердца. Я хватаю ладонь, касающуюся моей щеки, и сжимаю его пальцы.

— Холдер, я вспомнила. — Мой голос дрожит, и слёзы просятся на свободу. Проглатываю,  заталкиваю их внутрь изо всех сил. Он придвигается ближе, поворачивает меня к себе, обхватывает ладонями моё лицо и заглядывает в глаза.

— Что ты вспомнила?

Встряхиваю головой, не желая про это рассказывать, но он не отпускает меня. Подбадривает взглядом и еле заметно кивает: мол, всё в порядке, говори. Я шепчу очень-очень тихо, страшась произнести это вслух:

— В той машине была Карен. Это она меня увезла.

Черты его искажаются болью, и он притягивает меня к груди, обхватывает руками.

— Я знаю, малышка, — говорит он мне в волосы. — Знаю.

Я вцепляюсь в его рубашку, держусь за него, мечтая окунуться в покой, который дарят его объятия. Закрываю глаза, но лишь на секунду. Он отталкивается от меня, как только Карен открывает дверь спальни.

— Скай?

Я разворачиваюсь — она стоит в дверном проёме и сердито смотрит на Холдера. Потом на меня.

— Скай? Что… что ты делаешь?

Растерянность и разочарование затуманивают её лицо.

Я резко перевожу взгляд на Холдера и произношу еле слышно:

— Забери меня отсюда. Пожалуйста.

Он кивает, встаёт и идёт к шкафу. Открывает дверцу, пока я поднимаюсь, вынимаю из комода джинсы и натягиваю их.

— Скай? — повторяет Карен, наблюдая за нами.

Я не смотрю на неё. Я не могу смотреть на неё. Она делает несколько шагов вперёд, как раз в тот момент, когда Холдер достаёт дорожную сумку и кладёт на кровать.

— Вот, побросай сюда одежду. Я заберу из ванной то, что может тебе понадобиться.

Его ровный, сосредоточенный голос немного усмиряет бушующее во мне смятение. Подхожу к шкафу и начинаю стягивать с вешалок блузки и майки.

— Ты никуда с ним не поедешь. С ума сошла?!

Судя по голосу, Карен на грани истерики, но я по-прежнему не смотрю на неё, продолжая запихивать в сумку одежду. Подхожу к комоду, вытягиваю верхний ящик, вытаскиваю кипу носков и белья. Возвращаюсь к кровати, но Карен становится у меня на пути, хватает за плечи и заставляет взглянуть на неё.

— Скай, что ты творишь? — потрясённо спрашивает она. — Что с тобой? Ты с ним не уедешь!

Холдер возвращается в спальню, держа в руках туалетные принадлежности, демонстративно обходит Карен и укладывает их в сумку.

— Карен, советую вам её отпустить, — произносит он спокойно, насколько вообще спокойно может звучать угроза.

Та, крутанувшись на месте, обращается к нему с презрительной усмешкой:

— Ты её не увезёшь. Посмейте только выйти вместе из дома — и я немедленно позвоню в полицию.

Холдер, не отвечая, бросает на меня взгляд, забирает из моих рук шмотки, укладывает в сумку и застёгивает молнию.

— Готова, детка? — спрашивает он, беря меня за руку.

Я киваю.

— Я не шучу! — кричит Карен.

По её щекам бегут слёзы, она лихорадочно переводит взгляд с меня на Холдера и обратно. На лице её боль, и это разрывает мне сердце, ведь она моя мама, и я люблю её. Но не могу избавиться от гнева — она предавала меня все эти тринадцать лет.

— Я позвоню в полицию! —  вопит она. — Ты не имеешь права её забрать!

Я залезаю в карман Холдера, достаю его сотовый и делаю шаг навстречу Карен. Смотрю прямо ей в глаза, хладнокровно, насколько это в моих силах, и протягиваю телефон:

— Вот, звони.

Она смотрит на мобильник, потом на меня.

— Зачем ты так, Скай?

Её лицо залито слезами.

Я хватаю её руку, втискиваю в неё телефон, но она отказывается его взять.

— Позвони им. Позвони в полицию, мама! — Я уже умоляю. Умоляю её позвонить — доказать, что я ошибаюсь. Доказать, что ей нечего скрывать. Что не меня она прячет. — Прошу, — говорю я тихо.

Всем своим сердцем и душой я хочу, чтобы она взяла трубку, позвонила, и тогда я бы знала, что ошиблась.

Она отступает и одновременно втягивает в себя воздух. Покачивает головой, и я почти уверена — она знает, что я догадалась. Но я не намерена оставаться, чтобы всё выяснить. Холдер хватает меня за руку и ведёт к открытому окну. Сначала помогает выбраться мне, потом вылезает следом. Я слышу, как Карен выкрикивает моё имя, но не останавливаюсь, пока не дохожу до машины Холдера. Мы садимся в автомобиль и уезжаем. Прочь от моей единственной семьи.

Воскресенье, 28 октября 2012

03:10

— Мы не можем остановиться у меня, — говорит Холдер, подъезжая к своему дому. — Карен будет тебя искать и наверняка заявится сюда. Я сбегаю, соберу вещи и быстро вернусь, ладно?

Он притягивает к себе моё лицо, целует и выскакивает из машины. Всё время, пока он в доме, я сижу, откинув голову над подголовник, и смотрю в окно. Сейчас на небе не видно ни одной звезды. Только сверкают молнии, и они вполне подходят к моему настроению и вообще ко всей этой ночи.

Через несколько минут Холдер у автомобиля — бросает свою сумку на заднее сиденье. Его мама стоит в дверном проёме, наблюдая за ним. Он подходит к ней и обхватывает её лицо ладонями, как делал это со мной. Что-то говорит ей, но я не слышу, что именно. Она кивает и обнимает его. Он возвращается к машине и забирается внутрь.

— Что ты ей сказал?

Он берёт меня за руку.

— Что ты поссорилась со своей мамой, поэтому я везу тебя к родственникам в Остин. И что я поживу у своего отца пару дней и скоро вернусь. — Он смотрит на меня и улыбается. — Всё в порядке, она, к сожалению, привыкла к моим отлучкам и не волнуется.

Я отворачиваюсь к своему окну, а он тем временем выезжает на дорогу, и в этот момент по ветровому стеклу начинают стучать капли дождя.

— Мы и правда поедем к твоему отцу?

— Мы поедем туда, куда тебе захочется. Впрочем, вряд ли тебе захочется в Остин.

Бросаю на него взгляд.

— А почему не в Остин?

Он сжимает губы и включает «дворники». Потом кладёт руку на моё колено и поглаживает его большим пальцем.

— Потому что ты оттуда родом, — тихо отвечает он.

Снова отворачиваюсь к окну и вздыхаю. Мне так мало известно. Так мало! Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрываю глаза и позволяю выплеснуться наружу вопросам, которые  я всю ночь запихивала в дальний уголок сознания.

— Мой отец ещё жив? — начинаю я.

— Да.

— А моя мама? Она и правда умерла, когда мне было три?

Он прочищает горло.

— Да, она погибла в автокатастрофе за несколько месяцев до того, как мы переехали в соседний с вашим дом.

— Отец живёт в том же доме?

— Да.

— Я хочу увидеть его. Хочу поехать туда.

Он не сразу реагирует на моё заявление. Делает медленный вдох, выдох.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему? Возможно, это единственное место, которое я могу считать своим домом. И отцу нужно знать, что со мной всё в порядке.

Холдер съезжает на обочину и останавливает машину. Поворачивается и смотрит прямо на меня.

— Детка, это плохая идея, потому что ты обнаружила всю эту историю всего лишь несколько часов назад. Тебе слишком многое нужно принять, не делай поспешных шагов. Если твой отец увидит и узнает тебя, Карен попадёт в тюрьму. Подумай об этом, хорошенько подумай. А СМИ, репортёры? Уж я-то знаю. Когда ты исчезла, они разбили лагерь на нашем газоне и торчали там два месяца. Полиция допрашивала меня раз двадцать. Твоя жизнь изменится, вне зависимости от того, какое ты примешь решение. Но я хочу, чтобы ты приняла лучшее решение для себя. Я отвечу на все твои вопросы. Отвезу тебя, куда скажешь, на пару дней. Хочешь встретить отца — поедем в Остин. Хочешь обратиться в полицию — так и поступим. Хочешь сбежать от всего — сбежим. Но сейчас нужно, чтобы ты собралась с мыслями. Это твоя жизнь. Это на всю оставшуюся жизнь.

От его слов моя грудь сжимается, словно в тисках. Не знаю, что я думаю. Не знаю, думаю ли я вообще. Холдер показал мне, что ситуацию можно рассматривать с множества разных точек зрения, и я не имею ни малейшего долбаного понятия, как поступить.

Распахиваю дверцу и выхожу под дождь. Начинаю ходить взад-вперёд, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, чтобы не закружилась голова. На улице холодно, и дождь уже не просто капает, он лупит. Огромные капли бьют по лицу — и я не могу открыть глаза. Холдер обходит машину спереди, я бросаюсь к нему, обхватываю его за шею и прижимаюсь лицом к его уже мокрой рубашке.

— Я не могу! — кричу я, заглушая стук капель по мостовой. — Я не хочу, чтобы моя жизнь была такой!

Он целует меня в макушку и склоняется к уху:

— Я тоже не хочу, чтобы твоя жизнь была такой. Прости. Прости меня за то, что я позволил этому с тобой случиться.

Он кладёт палец под мой подбородок и поднимает моё лицо. Прикрывает меня от жалящего дождя, капли стекают по его лицу, губам, шее. Волосы промокли и прилипли ко лбу — и я убираю с его глаз влажную прядь. Ему снова не помешала бы стрижка.

— Давай на сегодня забудем обо всём, придумаем другую жизнь, — предлагает он. — Вернёмся в машину и притворимся, что едем куда глаза глядят не потому, что вынуждены, а потому что так хотим. Притворимся, что я везу тебя в какие-нибудь замечательные края, где ты всегда хотела побывать. Ты можешь прильнуть ко мне, и мы будем беззаботно болтать и радоваться приключению; обсуждать, чем займёмся, когда приедем. Обо всём остальном, важном, мы можем поговорить позже. Но сегодня — пусть твоя жизнь будет другой.

И я целую его. Целую за то, что он всегда находит идеально подходящие слова. За то, что он постоянно рядом. За то, что какое бы решение мне ни пришлось принять, он поддерживает меня. Целую за бесконечное терпение, с которым он ждал, пока я разберусь в себе. Я целую его потому, что не представляю занятия лучше, чем ехать с ним в машине и обсуждать, чем мы займёмся, когда доберёмся до Гавайев.

Я отрываюсь от его рта и вдруг, в худший день своей жизни нахожу в себе силы улыбнуться.

— Спасибо тебе, Холдер. Огромное спасибо. Без тебя я бы не справилась.

Он мягко целует меня в губы и улыбается в ответ:

— Ты справилась бы.

Воскресенье 28 октября, 2012

07:50

Мы едем уже больше четырёх часов. Моя голова покоится на коленях Холдера, и он перебирает пальцами мои волосы. Где-то в районе Уйэко он выключил телефон — Карен забросала его эсэмэс с моего мобильника, умоляя вернуть меня домой. Сложность в том, что я уже не знаю, какое место я могу назвать своим домом. Мы молчим, и Холдер, наверное, решил, что я заснула.

Но я размышляю. Я очень люблю Карен, и до меня всё не доходит, почему она так поступила. Никакими обстоятельствами нельзя оправдать похищение ребёнка. Так что не знаю, хочу ли я вернуться к маме. Планирую собрать как можно больше информации о случившемся, прежде чем принимать какие-то решения. Знаю, самым правильным было бы немедленно позвонить в полицию, но самый правильный поступок — не всегда наилучший.

— Не думаю, что нам стоит ехать к моему отцу, — произносит вдруг Холдер. Видимо, как-то почувствовал, что я не сплю. — Сегодня остановимся в отеле, а там уж решим, куда податься дальше. Этим летом я расстался с отцом не в лучших отношениях, а нам с тобой и без того предостаточно драм.

— Поступай как считаешь нужным, — киваю я. — Мне хочется только одного — упасть в постель, я совершенно вымотана. Вообще не представляю, как ты-то ещё не заснул за рулём.

Поднимаюсь и потягиваюсь, а Холдер в это время въезжает на парковочную площадку у отеля.

Зарегистрировавшись, он отдаёт мне ключ, а сам отправляется к автомобилю за нашими вещами. Вхожу в номер — там одна большая кровать, видимо, Холдер заказал такой номер нарочно. Собственно, мы столько раз спали в одной постели, что если бы он заказал номер с двумя кроватями, получилось бы гораздо более нелепо.

Он входит через несколько минут и ставит наши сумки. Я копаюсь в своей в поисках одежды для сна. К несчастью, я не догадалась взять пижаму, так что достаю длинную футболку и трусы.

— Мне нужно в душ, — сообщаю я, беру туалетные принадлежности и чрезвычайно долго отмокаю под струями горячей воды. Закончив, пытаюсь высушить волосы. Но сил уже совсем не осталось, и я стягиваю влажные пряди в хвостик. Потом чищу зубы.

Когда я выхожу из ванной, Холдер распаковывает наши сумки и вешает одежду в шкаф. Поднимает на меня глаза и, заметив, как скудно я одета, окидывает меня повторным, более пристальным взглядом. Но лишь на несколько секунд, а потом смущённо отворачивается. Пытается проявить уважение, ведь у меня был такой тяжёлый день. Но мне не хочется, чтобы он носился со мной, как с фарфоровой вазой. В любой другой день, он уже отпустил бы парочку замечаний насчёт моего наряда, и через мгновение его ладони уже сжимали бы мою задницу. Вместо этого он поворачивается ко мне спиной и достаёт последние вещи из своей сумки.

— Я быстро схожу в душ, — говорит он. — Я насыпал лёд в ведёрко и захватил напитки. Не знал, чего тебе захочется: колы или минералки, так что купил и то, и другое.

Берёт боксёрки и движется мимо меня в сторону ванной, старательно отводя взгляд. Когда он оказывается рядом, я хватаю его за запястье. Он останавливается и поворачивается ко мне, заглядывая в глаза.

— Можешь оказать мне услугу?

— Конечно, детка, — отвечает он искренне.

Я поднимаю его ладонь, легонько целую, прижимаю к своей щеке.

— Знаю, ты беспокоишься обо мне. Но я стою тут полуголая, а ты на меня даже не смотришь. И если из-за всего случившегося ты стесняешься показать, что я по-прежнему для тебя привлекательна, это разбивает мне сердце. Холдер, у меня остался только ты. Пожалуйста, обращайся со мной как раньше.

Он понимающе смотрит на меня и отводит руку. Взгляд его спускается на мой рот, и улыбка приподнимает уголки его губ.

— Значит, ты разрешаешь мне признаться, что я всё так же тебя хочу, хотя твоя жизнь превратилась в полное дерьмо?

Я киваю.

— Знать, что ты меня хочешь, мне сейчас необходимо даже больше, чем до того, как моя жизнь превратилась в полное дерьмо.

Он улыбается и прижимается губами к моим губам. Его рука обхватывает мою талию, вторая уверенно ложится на затылок. Этот глубокий поцелуй — именно то, в чём я сейчас нуждаюсь. Возможно, единственная хорошая вещь посреди всех гадостей этого мира.

— Мне правда нужно в душ, — говорит он между поцелуями. — Но теперь, когда я получил разрешение обращаться с тобой как раньше… — Он обхватывает ладонями мой зад и прижимает меня к себе. — Смотри не засни до моего возвращения, потому что я намерен тебе показать, насколько потрясающе ты, по моему мнению, сейчас выглядишь.

— Хорошо, — шепчу я ему в губы.

Он отпускает меня и отправляется в ванную. Я ложусь на кровать в тот момент, когда в душе включается вода.

Пытаюсь смотреть телевизор, раз уж представилась такая возможность, но ни на чём не могу сосредоточиться. Уже светает, мы двадцать четыре часа на ногах, а денёк получился изнурительный. Опускаю жалюзи и задёргиваю шторы, потом сворачиваюсь на постели и закрываю глаза подушкой. Я уже погружаюсь в благодатный сон, когда Холдер ложится рядом, просовывает одну руку под мою подушку, а другой обнимает меня за талию. Так тепло и уютно! Его грудь прижимается к моей спине, сильные руки держат меня. Он накрывает мою ладонь своей и легонько целует в затылок.

— Живу тебя, — шепчу я.

Он снова целует меня в затылок и вздыхает.

— Думаю, я уже больше не живу тебя. Кажется, я продвинулся дальше. Вообще-то я совершенно уверен, что продвинулся дальше, но пока не готов тебе это сказать. Не хочу, чтобы мои слова слились в твоей памяти с сегодняшними событиями.

Я подношу его ладонь к своему рту и мягко целую.

— Я тоже.

И опять, уже в новом для меня мире, полном сердечной боли и лжи, мой безнадёжный мальчишка находит слова, которые помогают мне улыбнуться.

Воскресенье 28 октября, 2012

17:15

Мы проспали и завтрак, и ланч. Ближе к вечеру, когда Холдер входит в номер с пакетами еды, я умираю от голода. Сутки без крошки во рту — легко ли! Холдер придвигает к столу два стула и выкладывает еду и напитки. Он купил точно то, что я просила после выставки, но так тогда и не получила. Я снимаю крышку со стакана с шоколадным коктейлем, делаю большой глоток и разворачиваю бургер. Из обёртки вываливается листок бумаги и падает на стол. Подхватываю его и читаю:

«Ну и что, что теперь у тебя нет мобильника и вообще вся жизнь полетела вверх тормашками? Я всё равно буду бороться с твоим раздутым эго. В футболке и трусах у тебя был страшно домашний вид. И очень надеюсь, ты купишь себе пижамные штаны, и мне не придётся весь вечер любоваться твоими окорочками».

Поднимаю на него взгляд — он улыбается. И, не выдержав, наконец, делаю то, о чём давно мечтала — облизываю одну из его восхитительных ямочек.

— Что это было? — смеётся он.

Откусываю от бургера и пожимаю плечами.

— Мне хотелось это сделать с того момента, как я встретила тебя в магазине.

Он откидывается на стуле, в улыбке прорезаются лучики самодовольства.

— Ты хотела облизать моё лицо с момента нашей первой встречи? Ты так поступаешь со всеми парнями, которые тебе нравятся?

Я качаю головой.

— Не лицо, а ямочку. И нет. Ты единственный парень, которого мне захотелось лизнуть.

— Хорошо. Потому что ты единственная девушка, которую мне захотелось полюбить. — Теперь на его губах играет уверенная улыбка.

Ни фига себе! Он не сказал прямо, что полюбил меня, но это слово слетело с его губ, и сердце взвивается у меня в груди. Чтобы скрыть улыбку, я снова откусываю от бургера. Пусть это слово немного повисит в воздухе, я пока не готова его отпускать.

Мы заканчиваем обед в полном молчании. Встаю, убираю со стола, сажусь на кровать и натягиваю кроссовки.

— Куда собралась?

Он наблюдает, как я завязываю шнурки. Я не отвечаю, поскольку сама ещё не знаю, куда пойти. Просто хочется выбраться из гостиничного номера. Закончив с обувью, я подхожу к своему спутнику и обнимаю его.

— Хочу прогуляться, — решаюсь я. — И хочу, чтобы ты пошёл со мной. Я готова приступить к вопросам.

Он целует меня в лоб и берёт со стола ключ от номера.

— Тогда пойдём.

Опускает руку и переплетает наши пальцы.

Рядом с отелем нет парков или прогулочных дорожек, поэтому мы просто выходим во внутренний двор. У бассейна стоит несколько беседок, все пусты. Мы приближаемся к одной из них, садимся, я кладу голову на плечо Холдера и смотрю на воду. Уже октябрь, но довольно тепло. Просовываю ладони в рукава майки и уютно прижимаюсь к своему спутнику.

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе, что помню? — спрашивает он. — Или у тебя есть какие-то особенные вопросы?

— И то, и другое. Но сначала хочу услышать твою историю.

Он обнимает меня за плечи, поглаживает плечо и целует в висок. И мне уже неважно, в который раз он целует меня — каждый чувствуется как первый.

— Скай, ты должна понять, я ведь и сам будто в каком-то фантастическом сне. Тринадцать лет думал, что с тобой произошло. И получается, семь лет из этих тринадцати ты жила всего в двух милях от меня. Мне до сих пор трудно это осмыслить. И вот, наконец, ты рядом со мной, и я рассказываю тебе, что случилось…

Он вздыхает и откидывает голову на спинку. После недолгой паузы продолжает:

— Когда та машина укатила, я вошёл в дом и сказал Лес, что ты с кем-то уехала. Она всё время спрашивала меня, с кем, но я не знал. Мама была на кухне, я сказал и ей. Она не обратила на меня внимания — была занята готовкой, мало ли что там бормочет ребёнок. Она научилась отключаться от нас. К тому же я не был уверен, что случилось что-то из ряда вон выходящее, не хотел наводить панику и всё такое. Мама велела мне идти на улицу и поиграть с Лес. Ну, раз она отнеслась так беспечно, я решил, что ничего страшного. В шесть лет я верил, что взрослые знают всё. В общем, я больше ничего не сказал. Мы с Лес ещё пару часов играли во дворе, а потом твой отец вышел из дома и начал выкликать твоё имя. Как только я это услышал, врос в землю. Торчал посреди двора и наблюдал, как он зовёт тебя. Именно в этот момент я сообразил: твой отец не в курсе, что ты с кем-то уехала. А значит, я натворил что-то не то.

— Холдер, —  перебиваю я. — Ты был всего лишь маленьким мальчиком.

Пропустив моё замечание мимо ушей, он продолжает:

— Твой отец подошёл к нам и спросил, не знаю ли я, где ты.

Он умолкает и прочищает горло. Я терпеливо жду —  кажется, ему надо собраться с мыслями. Весь этот рассказ как будто не имеет никакого отношения ко мне, словно Холдер говорит про кого-то другого.

— Скай, ты должна кое-что понять. Я боялся твоего отца. Мне едва исполнилось шесть, и я понял, что оставив тебя одну, совершил ужасный проступок. И вот надо мной нависает твой отец — шеф полиции с пистолетом на поясе. Я перепугался до смерти, сбежал и заперся в своей спальне. Мама и твой отец колотили в дверь примерно полчаса, но мне было страшно выйти и признаться. Моё поведение их встревожило, и он запросил по радио подкрепление. Когда я услышал, как к дому подъезжают полицейские машины, решил — это за мной. И я по-прежнему не понимал, что с тобой случилось. К тому моменту, когда мама уговорила меня выйти из комнаты, с твоего исчезновения прошло уже три часа.

Он по-прежнему потирает моё плечо, всё крепче и крепче. Я выдёргиваю ладони из рукавов и беру его за руку.

— Меня отвезли в участок и допрашивали несколько часов: запомнил ли я номер или марку машины, как выглядели люди в ней, что они сказали. Скай, я ничего не знал! Не мог вспомнить даже цвет автомобиля. Мог только рассказать, как ты была одета, потому что мысленно представлял только тебя. Твой отец был в ярости. Я слышал, как он орал в коридоре, что если бы я рассказал всё сразу, они смогли бы тебя найти. Он обвинял во всём меня. Если полицейский упрекает тебя в исчезновении своей дочери, ты как-то сам начинаешь верить, что он прав. Лес тоже слышала его вопли и решила, что это я во всём виноват. Она даже не разговаривала со мной несколько дней. Мы оба пытались понять, что произошло. Шесть лет мы жили в идеальном мире, где взрослые всегда правы, а плохие истории не случаются с хорошими людьми. А потом за какое-то мгновение ты пропала, и всё, что казалось нам простым и знакомым, оказалось миражем, фальшивым миром, который выстроили для нас родители. В тот день мы поняли, что взрослые могут совершать ужасные поступки. Дети исчезают. У тебя отбирают лучшего друга, и ты даже не знаешь, жива ли она.

Мы постоянно смотрели новости. Несколько недель по телевизору показывали твоё фото в надежде, что найдутся свидетели. Самый последний твой снимок был сделан до смерти твоей матери, на нём тебе было три года. Помню, как меня взбесило, что за два года никто ни разу не удосужился тебя сфотографировать. Ещё в новостях показывали фото твоего дома и иногда — нашего. И постоянно говорили о соседском мальчике, который всё видел, но ничего не запомнил. Однажды вечером показали снимок обоих наших домов, упомянули единственного свидетеля и назвали меня «мальчиком, который потерял Хоуп[11]». Это разозлило маму —  она выбежала из дома и кричала репортёрам, чтобы нас оставили в покое. Чтобы меня оставили в покое. Отцу пришлось силой затаскивать её в дом. После этого мама запретила нам смотреть новости.

Родители делали всё возможное, чтобы вернуть нашу жизнь в нормальное русло. Через пару месяцев репортёры перестали появляться перед нашим домом. Наконец прекратились бесконечные поездки в полицейский участок и расспросы. Постепенно все в окрестностях успокоились. Все, кроме Лес и меня. Словно вместе с нашей Хоуп у нас отобрали надежду.

Его рассказ и опустошённость, звучащая в его голосе, вызывают во мне только одно чувство —  вины. Казалось бы, эти события должны были травмировать меня больше, чем кого бы то ни было. Но я с трудом их вспомнила, словно нечто малозначительное, а по-настоящему сильнее всех пострадали Дин и Лесли. Милая, добрая Карен преспокойно заморочила мне голову ложью об опеке и удочерении, и я даже не пыталась задавать вопросы. Холдер прав, в столь юном возрасте веришь, что взрослые всегда честны и правдивы, и не подвергаешь их слова сомнениям.

— Я столько лет ненавидела отца, за то, что он меня бросил, — произношу я тихо. — Не могу поверить, что она просто забрала меня у него. Как она могла? Как вообще кто-то может натворить такое?!

— Не знаю, малыш.

Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к Холдеру и заглядываю ему в глаза.

— Мне нужно увидеть дом. Я хочу вспомнить больше, но не могу, и это очень тяжело. Почти ничего не помню, отца — меньше всего. Мне необходимо увидеть дом.

Холдер кивает, всё так же потирая моё плечо.

— Прямо сейчас?

— Да, пока не стемнело.

* * *

Всю дорогу я не произношу ни слова. В горле сухо, желудок сжимается от страха. Боюсь увидеть дом. Боюсь, что отец окажется там, боюсь встретить его. На самом деле, я пока не хочу его видеть, хочу только посмотреть на здание, которое когда-то было моим домом. Не знаю, поможет ли мне это вспомнить, знаю лишь одно: нужно хоть что-то делать.

Холдер притормаживает машину и останавливается у обочины. Я смотрю на ряд зданий вдоль улицы, боясь оторвать взгляд от пассажирского окна — невероятно тяжело повернуться и взглянуть.

— Мы на месте, — тихо произносит Холдер. — Кажется, в доме никого.

Медленно поворачиваю голову и смотрю в водительское окно на мой первый дом. Уже поздно, спускаются сумерки, но небо ещё достаточно ясное, здание видно вполне отчётливо. Оно кажется знакомым, но не вызывает мгновенных воспоминаний. Желтоватое, с тёмно-коричневой отделкой. Словно прочитав мои мысли, Холдер замечает:

— Раньше он был белым.

Я поворачиваюсь на сиденье всем телом и смотрю на дом, пытаясь вспомнить хоть что-то. Стараюсь представить, как я прохожу в дверь и оказываюсь в гостиной, но ничего не получается. Как будто всё, связанное с этим зданием и моей жизнью в нём, стёрто из моей памяти.

— Как такое может быть? Я помню твою гостиную и кухню, но не помню свою?

Он молчит — видимо, понимает, что на самом деле я не жду ответа. Просто накрывает мою руку своей и держит, пока мы смотрим на здания, которые навсегда изменили течение наших жизней.

Тринадцатью годами ранее

— У тебя скоро день рождения. Твой папа устроит праздник? — спрашивает Лесли.

Я мотаю головой:

— Я не праздную дни рождения.

Лесли хмурится, садится на мою кровать и поднимает лежащую на подушке коробку без подарочной обёртки.

— Это деньрожденный подарок? — спрашивает она.

Забираю у неё коробку и кладу обратно на подушку.

— Нет. Папа всё время покупает мне подарки.

— Не хочешь открыть?

Я снова мотаю головой.

— Нет, не хочу.

Она складывает руки на коленях, вздыхает, потом оглядывает комнату.

— У тебя много игрушек. Почему мы никогда тут не играем? Всегда у нас дома, а там скучно.

Я сажусь на пол, надеваю туфли. И не говорю ей, что ненавижу свою комнату, свой дом. Не говорю ей, что мы всегда играем у них дома, потому что там я чувствую себя в безопасности. Берусь за шнурки и придвигаюсь поближе к подружке.

— Можешь завязать?

Она кладёт мою ступню себе на колено.

— Хоуп, тебе нужно научиться самой это делать. В пять лет мы с Дином уже умели завязывать шнурки. — Лесли сползает на пол и садится передо мной. — Смотри, как надо. Складываешь вот так, оборачиваешь…

Она вкладывает шнурки в мои пальцы и показывает, как их завернуть и потянуть, чтобы получился узел. Дважды помогает мне завязать шнурки на обеих туфлях, потом развязывает и велит повторить самой. Пытаюсь вспомнить, как она показывала. Она встаёт и подходит к комоду, пока я прилежно вожусь с петлями и узлами.

— Это твоя мама? — спрашивает она, держа в руке фото. Я смотрю на снимок, потом опускаю глаза на туфли.

— Ага.

— Ты скучаешь по ней?

Я киваю, пытаюсь зашнуровать туфли и не думать о том, как я по ней скучаю. Я так сильно по ней скучаю! Мне так её не хватает!

— Хоуп, получилось! — вопит Лесли, садится на пол и обнимает меня. — Ты справилась сама. Теперь ты умеешь завязывать шнурки.

Я оглядываю свои туфли и улыбаюсь.

Воскресенье, 28 октября, 2012

19:10

— Лесли научила меня завязывать шнурки, —  произношу я тихо, по-прежнему не отводя взгляда от здания.

Холдер с улыбкой смотрит на меня.

— Ты вспомнила, как она тебя учила?

— Да.

— Она так гордилась тобой.

Я кладу ладонь на ручку, открываю дверцу и выхожу из машины. На улице холодает, поэтому я поворачиваюсь к сиденью, беру толстовку и натягиваю её через голову.

— Куда-то собралась? — спрашивает Холдер.

Он наверняка не согласится с тем, что я намереваюсь сделать, начнёт отговаривать, а мне совершенно не хочется тратить силы на разговоры, поэтому я молча захлопываю дверцу и перехожу улицу. Он догоняет меня на газоне.

— Холдер, мне нужно увидеть свою комнату.

И шагаю дальше. Ноги словно знают, в каком направлении меня вести, хотя планировку дома я так и не вспомнила.

— Скай, не надо. Там никого нет. Это слишком рискованно.

Я ускоряю шаги, почти бегу. Одобрит Холдер мои действия или нет — ему меня не остановить. Подхожу к окну — почему-то уверена, что это окно моей спальни — и поворачиваюсь к своему спутнику.

— Мне нужно это сделать, Холдер. Хочу найти вещи моей мамы. Знаю, ты против, но мне это необходимо.

Он сжимает мои плечи и озабоченно смотрит на меня.

— Скай, нельзя же вламываться в дом. Твой отец — коп. Ты что, собираешься разбить это чёртово окно?

— По закону это всё ещё мой дом. Фактически никакого взлома не будет, — отвечаю я.

Впрочем, кое в чём он прав. Как я попаду внутрь? Сжимаю губы, задумываюсь, щёлкаю пальцами:

— Скворечник! На заднем крыльце висит скворечник, а в нём спрятан ключ.

Поворачиваюсь и бегу к заднему крыльцу. Поразительно, но там и правда красуется скворечник. Засовываю пальцы внутрь, в полной уверенности, что там лежит ключ. Есть! Человеческий мозг — совершенно безумная шутка.

— Скай, не надо! — Холдер уже практически умоляет.

— Пойду одна, — решаю я. — Ты знаешь, где моя спальня. Стой у окна и предупреди, если кто-то подъедет.

Он тяжело вздыхает и хватает меня за руку, как только я вставляю ключ в замок.

— Пожалуйста, не наследи там. И поторопись.

Обнимает меня и ждёт, когда я войду внутрь. Я проворачиваю ключ в скважине... Откроется или нет?

Получилось!

Вхожу в дом и захлопываю дверь. Внутри царит темнота, почему-то немного зловещая. Сворачиваю налево, пересекаю кухню, непонятным для себя образом зная, где находится моя комната. Задерживаю дыхание, стараясь не думать о том, каковы могут быть последствия. Если меня поймают… Эта мысль меня ужасает, потому что я ещё сама не определилась — хочу ли я встречаться с отцом. Вспомнив слова Холдера, двигаюсь осторожно, чтобы не оставлять следов своего пребывания. Дойдя до нужной двери, делаю глубокий вдох и кладу ладонь на ручку. Медленно поворачиваю её. Вхожу в комнату и включаю свет, чтобы получше всё рассмотреть.

За исключением штабеля коробок в углу, всё выглядит знакомым. Комната маленькой девочки, заброшенная на тринадцать лет. Напоминает мне о спальне Лесли, куда никто не входил со дня её смерти. Наверное, тяжело избавиться от физических напоминаний о человеке, которого любишь.

Провожу пальцем по крышке комода, оставляя чистую полоску на слое пыли. Ох, нет, нельзя оставлять улики! Вытираю полоску рукавом.

Как следует из моего последнего воспоминания, на комоде должен стоять снимок моей родной мамы, но сейчас его там нет. Оглядываю комнату в надежде найти хоть какую-то мамину вещь, чтобы взять её с собой. Я совсем не помню её лица, поэтому фото стало бы пределом моих мечтаний. Мне нужно что-то, что связывало бы меня с ней. Мне нужно знать, как она выглядела — может, это даст новую ниточку, за которую я могла бы ухватиться.

Прохожу к кровати, сажусь. Комната украшена под ночное небо — какая ирония, учитывая имя, которое дала мне Карен[11]. На стенах и шторах — изображения облаков и полумесяцев; на одеяле — аппликации в виде звёзд. На стенах и потолке тоже налеплены большие звёзды, которые светятся в темноте. Вся спальня усыпана ими, как потолок моей комнаты в доме приёмной матери. Вспоминаю, как несколько лет назад, увидев их в магазине, я упросила Карен их купить. Ей они показались детскими, но у меня было такое чувство, что я жить без них не смогу. Тогда я сама не понимала, с чего мне вдруг так понадобились звёзды, но теперь дело чуточку прояснилось. Видимо, я их очень любила, когда была Хоуп.

Поселившееся во мне напряжение усиливается, когда я ложусь навзничь и устремляю взгляд к потолку. Наваливается волна знакомого страха, я перекатываюсь набок и смотрю на дверь. Та самая дверная ручка, которую я умоляла не поворачиваться в кошмарном сне, посетившем меня прошлой ночью.

Горло сжимается, и я зажмуриваюсь, гоня прочь назойливое воспоминание. Мне каким-то образом удавалось держать его взаперти тринадцать лет, но сейчас, лёжа в этой постели, я уже не могу его прогнать. Воспоминание, как паутина, облепляет меня со всех сторон, его невозможно сорвать. Тёплая слеза катится по щеке. Зря я не послушалась Холдера. Не надо было сюда возвращаться! Если бы я не вернулась, я бы никогда не вспомнила.

Тринадцатью годами ранее

Обычно я задерживаю дыхание: может, он подумает, что я сплю. Но это не помогает — ему наплевать, сплю я или нет. Однажды я задержала дыхание в надежде, что он решит, будто я умерла. Но и это не помогло — он даже не заметил, что я не дышу.

Дверная ручка поворачивается. Все обычные мои уловки кончились, я пытаюсь быстро придумать ещё одну, но не могу. Он закрывает дверь, и я слышу приближающийся стук его шагов. Он садится рядом на кровать, и я всё равно сдерживаю дыхание. Уже без надежды, что на этот раз поможет, просто так легче не чувствовать, насколько мне страшно.

— Привет, Принцесса, — говорит он, закладывая прядь моих волос за ухо. — Я принёс тебе подарок.

Я зажмуриваюсь, потому что и правда хочу подарок. Я обожаю их, он всегда покупает мне самые лучшие, потому что любит меня. Но терпеть не могу, когда он приносит подарки ночью, потому что тогда я не получаю их сразу. Он хочет, чтобы сначала я его отблагодарила.

Не хочу этот подарок. Не хочу!

— Принцесса?

От папиного голоса у меня всегда начинает болеть животик. Папа всегда так ласково со мной разговаривает, и от этого я тоскую по мамочке. Я не помню её голоса, но папа говорит, что он похож на мой. А ещё папа говорит, что мама огорчилась бы, если бы я не взяла подарок. Ведь сама она уже не может его получить — её больше нет с нами. От этого мне становится грустно и ужасно плохо. Я поворачиваюсь набок и поднимаю взгляд.

— Папочка, а можно я возьму этот подарок завтра?

Мне грустно его расстраивать, но я не хочу сегодня эту коробочку, не хочу.

Он улыбается и отбрасывает назад мои волосы.

— Конечно, ты можешь взять его завтра. Но разве сегодня ты не хочешь поблагодарить своего папу?

Моё сердце начинает очень громко стучать — терпеть не могу, когда оно так бьётся. Мне не нравится, как ведёт себя моё сердце и как сжимается от страха живот. Я отворачиваюсь от папы и смотрю на звёзды: может, у меня получится думать о том, какие они красивые. Я думаю о звёздах — может, от этих мыслей моё сердце не будет колотиться так быстро, а живот не будет болеть так сильно.

Пытаюсь считать, но каждый раз останавливаюсь на пяти. Не могу вспомнить, какие цифры идут за пятёркой, потому начинаю заново. Я должна считать снова и снова до пяти, потому что не хочу сейчас чувствовать папу. Не хочу ощущать его, слышать его голос, чувствовать его запах, и я должна считать, и считать, и считать звёзды, до того момента, когда я уже не ощущаю его, не слышу, не чувствую запаха.

Когда папа наконец больше не заставляет меня его благодарить, он опускает мою ночнушку и шепчет:

— Спокойной ночи, Принцесса.

Я поворачиваюсь набок, натягиваю на голову одеяло, зажмуриваюсь и стараюсь не заплакать. И всё равно плачу, как каждый раз, когда папа приносит мне ночью подарок.

Ненавижу получать подарки!

Воскресенье, 28 октября, 2012

19:29

Я вскакиваю и смотрю на кровать. Сдерживаю дыхание, боясь звуков, неукротимо рвущихся из моего горла.

Я не заплáчу.

Я не заплáчу.

Медленно опустившись на колени, кладу ладони на тёмно-синее стёганое покрывало и глажу рассыпанные по нему звёзды. Глаза наливаются влагой, и звёзды расплываются, как в тумане.

Зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в одеяло, сминая его пальцами. Яростные рыдания, которые я всё это время пыталась сдержать, сотрясают моё тело. Резко поднимаюсь, с воплем срываю одеяло и бросаю его через всю комнату.

Сжимаю кулаки и лихорадочно оглядываюсь вокруг в поисках ещё чего-нибудь, что можно швырнуть. Хватаю с кровати подушки и кидаю их в зеркало, прямо в отражение девушки, которую я уже не знаю. Девушка в зеркале смотрит на меня в ответ, сотрясаясь в рыданиях. Что за жалкое создание! Как же меня бесят её слёзы! Мы стремительно движемся навстречу друг другу, пока наши кулаки не сталкиваются. Бьётся стекло, и девушка рассыпается на ковре миллионом сверкающих осколков.

Берусь за края комода, оттаскиваю от стены и переворачиваю, снова не в силах сдержать долго подавляемый вопль. Когда комод падает на спинку, один за другим вырываю из него ящики и вываливаю из них содержимое, разбрасывая по всей комнате и пиная всё, что попадается под ноги. Хватаюсь за прозрачные синие шторы и дёргаю их, с треском ломается карниз, шторы падают. Дотягиваюсь до высокого штабеля стоящих в углу коробок, даже не зная, что там внутри, беру верхнюю и кидаю её о стену со всей силой, на какую способны пять футов и три дюйма моего роста.

— Ненавижу тебя! — кричу я. — Ненавижу! Ненавижу!

Я швыряю всё, что вижу перед собой, во всё, что вижу перед собой. Каждый раз, когда мой рот открывается для крика, я чувствую солёный вкус слёз, струящихся по щекам.

Руки Холдера внезапно обхватывают меня сзади и держат так крепко, что я теряю способность двигаться. Я воплю и дёргаюсь, пытаясь вырваться, но это уже не осмысленные действия, просто конвульсии.

— Прекрати, — спокойно велит он мне на ухо, не разжимая объятий. Я его слышу, но притворяюсь, что нет. А может, мне просто наплевать. Я продолжаю бороться, но его хватка только усиливается.

— Не трогай меня! — верещу я во всю силу своих лёгких, царапая ногтями его руки. И снова это не производит на него никакого действия.

Не трогай меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Тихий голосок эхом отзывается в моей голове, и я безвольно повисаю в руках Холдера. Я слабею, по мере того как усиливается поток моих слёз, и рыдания захватывают меня целиком. Кто я теперь? Всего лишь сосуд для слёз, которые никогда не иссякнут.

Я слаба, я позволяю ему победить.

Холдер отпускает меня, кладёт руки мне на плечи и поворачивает лицом к себе. Не могу даже взглянуть на него. Я в изнеможении вжимаюсь в него, чувствуя щекой биение его сердца, стискивая в кулаках его рубашку и всхлипываю, признавая поражение. Холдер кладёт руку мне на затылок и склоняется к моему уху.

— Скай, — произносит он бесстрастно и ровно. — Нужно уходить отсюда. Немедленно.

Не могу пошевелиться. Меня колотит так сильно, что, боюсь, ноги не смогут идти, как бы я им ни приказывала. Словно поняв это, Холдер берёт меня на руки и выносит из комнаты, из дома. Добравшись до машины, сажает на пассажирское сиденье. Осматривает мою ладонь и хватает с заднего сиденья свою куртку.

— Вот, вытри кровь. Я вернусь в дом, попробую навести хоть какой-то порядок.

Он захлопывает дверь и мчится обратно. Я опускаю взгляд на свою ладонь и с удивлением рассматриваю порезы. Откуда они взялись? Я их даже не чувствую. Оборачиваю ладонь рукавом куртки, забираюсь с ногами на сиденье и рыдаю, обхватив руками колени.

Холдер возвращается, но у меня нет сил взглянуть на него. Он заводит машину и стартует, потом кладёт ладонь мне на затылок и гладит мои волосы. Так, в молчании, мы добираемся до отеля.

Холдер помогает мне выбраться из машины, доводит до номера, ни разу не спросив, как я себя чувствую — знает, что ужасно, нет смысла задавать вопросы. Закрыв дверь, он подводит меня к кровати, усаживает, затем, взяв за плечи, кладёт на спину и снимает с меня обувь. Уходит в ванную, возвращается с влажным полотенцем, стирает кровь с моей руки. Проверяет, не осталось ли в ранках осколков стекла, потом подносит к губам и бережно целует мои пальцы.

— Всего лишь несколько царапин, — говорит он. — Глубоких порезов нет.

Укладывает меня поудобнее, подсовывает под голову подушку, разувается и ложится рядом со мной. Накрывает нас одеялом и притягивает меня поближе, пряча моё лицо у себя на груди. Он снова держит меня в руках и не спрашивает, почему я плачу — как раньше, когда мы были детьми.

Я пытаюсь выбросить из головы страшные видения, но они не уходят. Как может отец совершать такое над своей маленькой дочкой — за пределами моего понимания. Я твержу себе, что всё придумала, что у меня разыгралось воображение, но каждая моя частичка знает — это было на самом деле. Та моя частичка, которая помнит, как я была счастлива, когда садилась в машину Карен. Та моя часть, которая помнит, как я обжималась с мальчиками, лёжа в своей кровати, ничегошеньки не чувствуя и считая звёзды. Та моя часть, которая впала в неудержимую панику, когда мы с Холдером попытались заняться сексом. Каждая часть меня хранит эти воспоминания, и я сделала бы всё на свете, лишь бы забыть те ночи, те ощущения, звуки, издаваемые моим отцом. Но с каждой секундой образы становятся всё ярче, острее, и я не могу остановить слёзы.

Холдер целует меня в висок, шепчет, что всё хорошо, что мне надо успокоиться. Но он же ничего не знает. Он понятия не имеет, как много я всего вспомнила, что происходит сейчас с моим сердцем, душой, разумом, моей верой в человечество, наконец.

Неудивительно, что я всё заблокировала — я не вынесла бы памяти о том,  что делали со мной руки единственного взрослого человека в моей жизни. Я забыла всё, случившееся со мной до встречи с Карен. И теперь понимаю, почему. Я жила в аду до того мгновения, когда она выдернула меня из прежнего мира. Наверняка я, насмерть перепуганная девочка, восприняла приезд Карен как избавление.

Поднимаю взгляд на Холдера — он смотрит на меня. И страдает наравне со мной —  я вижу это по его глазам. Он вытирает мои слёзы и мягко целует в губы.

— Прости. Зря я позволил тебе войти в дом.

Он снова обвиняет одного себя. Как всегда, видит за собой одни лишь проступки, тогда как я вижу в нём, по меньшей мере, своего рыцаря. Пока я совершала одно открытие за другим, он был рядом, твёрдой рукой выводил меня из приступов паники, каждый раз добивался, чтобы я успокаивалась. Он раз за разом спасает меня, и тем не менее, берёт на себя всю вину.

— Холдер, ты ни в чём не виноват. Перестань извиняться, — бормочу я сквозь слёзы.

Он качает головой и закладывает мне за ухо выпавшую прядь волос.

— Не надо было везти тебя туда. На тебя столько всего нахлынуло… наверное, этот визит стал последней каплей.

Я приподнимаюсь на локте.

— Сам по себе визит не имеет значения. Важно, что я вспомнила — именно это стало последней каплей. Ты не властен над тем, что вытворял надо мной отец. Перестань обвинять себя во всех бедах, которые случаются с твоими близкими.

Он зарывается пальцами в мои волосы, с тревогой глядя мне в глаза.

— О чём ты говоришь? Что он вытворял?

В голосе его сквозит неуверенность — кажется, он уже всё понял. Думаю, мы оба уже давно поняли, что происходило со мной в детстве, просто не в состоянии были это признать.

Я падаю обратно на постель и прячу лицо у него на груди. Молча — потому что борюсь с нахлынувшими слезами. Он обхватывает одной рукой мою спину, другой — затылок и прижимается щекой к моей макушке.

— Нет, Скай, — шепчет он. — Нет, нет, — твердит он снова и снова, отказываясь поверить в то, что я так и не произнесла вслух.

Я вцепляюсь в его рубашку, уже не пытаясь остановить рыдания. Он держит меня в объятиях с непреклонной решимостью, и я люблю его ещё больше за то, что он ненавидит моего отца с такой же силой, с какой ненавижу я.

Он целует меня в макушку и по-прежнему держит в руках. Он не говорит, что ему очень жаль, и не спрашивает, может ли он что-то исправить. Мы оба в растерянности. Мы оба не представляем, что делать дальше. Я знаю лишь одно — мне некуда больше идти. Не могу вернуться к отцу, который имеет на меня родительские права. Не могу вернуться к женщине, которая меня похитила. К тому же обнаружилось,  что я всё ещё несовершеннолетняя, поэтому по закону не могу отвечать сама за себя. Объятия Холдера — моё единственное убежище посреди абсолютной безнадёжности.

И хотя в его руках я чувствую себя защищённой, образы и воспоминания не покидают меня, как бы я ни старалась их прогнать. Он молча держит меня, а я думаю только об одном: нужно остановить этот кошмарный шквал эмоций. Мне необходима помощь Холдера, пусть заберёт их у меня  хотя бы ненадолго, потому что я уже не в состоянии их выносить. Не хочу вспоминать, что происходило в моей спальне в те ночи, когда там появлялся отец. Ненавижу его! Каждой частичкой своего существа ненавижу этого типа, укравшего мой «первый раз».

Я приподнимаюсь над Холдером и приближаю к нему лицо. Его ладонь соскальзывает на мою щёку, и он испытующе смотрит мне в глаза, словно спрашивая, в порядке ли я.

Нет, не в порядке.

Ложусь на него сверху и целую, мечтая о том, чтобы он забрал у меня эти переживания. Я бы предпочла не чувствовать вообще ничего вместо пожирающих меня ненависти и печали. Хватаю рубашку Холдера за низ и пытаюсь стащить её через голову, но он меня останавливает и укладывает на спину. Приподнимается на локте, впивается в меня вопросительным взглядом.

— Что ты делаешь?

Обхватываю ладонью его затылок и, притянув его лицо к себе, прижимаюсь губами к его губам. Если я поцелую его как следует, он растает и откликнется на мой призыв. И тогда это отступит.

И он немедленно целует меня в ответ. Отпускаю его и начинаю снимать с себя майку, но он отводит мои руки и натягивает майку обратно.

— Остановись. Зачем ты это делаешь?

В его взгляде — растерянность и тревога. Не могу ответить на его вопрос, потому что и сама не очень понимаю, зачем я это делаю. Я просто хочу отогнать мерзкие чувства, но есть и кое-что большее. Гораздо большее. Если Холдер прямо сейчас не заберёт то, что сделал со мной тот человек, не представляю, смогу ли я вновь смеяться, улыбаться, даже дышать.

Мне просто нужно, чтобы Холдер избавил меня от этого.

Делаю глубокий вдох и смотрю ему прямо в глаза:

— Займись со мной сексом.

Лицо его каменеет, взгляд наливается тяжестью. Он вскакивает и начинает мерить шагами комнату. Нервно проводит пальцами по волосам, возвращается и останавливается у кровати.

— Скай, я не могу. Почему ты вообще меня об этом просишь?

Внезапно испугавшись, что он откажет, я перекатываюсь к нему на край кровати, поднимаюсь на колени и хватаю его за рубашку.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Пожалуйста, Холдер. Мне это необходимо.

Он отрывает от себя мои руки и пятится; в глубокой растерянности встряхивает головой.

— Скай, я не стану этого делать. Мы не станем этого делать. У тебя шок или что-то вроде… не знаю. Даже не знаю, что сказать.

Потерпев поражение, я сникаю. Снова начинают литься слёзы, и я впиваюсь в Холдера взглядом, полным отчаяния.

— Пожалуйста! — Опускаю взор на свои стиснутые пальцы, не в силах смотреть ему в глаза. — Холдер, он — единственный, кто делал это со мной. — Снова ловлю его взгляд. — Отбери это у него, иначе я не смогу жить дальше. Пожалуйста!

Если бы словами можно было разбить душу, его душа раскололась бы надвое. Он понуривается, в глазах появляется влага. Я знаю, что прошу его о немыслимом, и проклинаю себя за эту просьбу, но мне просто необходимо сделать всё возможное, чтобы хоть немного укротить боль и ненависть.

— Холдер, пожалуйста!

Он не хочет, чтобы наш первый раз был таким. И я не хотела бы, но иногда за тебя решают чувства, иные, чем любовь. Такие как ненависть. Иногда, чтобы избавиться от ненависти, ты совершаешь отчаянные поступки. Холдеру знакома ненависть и знакома боль, и сейчас он понимает, насколько мне необходимо то, о чём я прошу, согласен он с этим или нет.

Он возвращается к кровати и опускается на колени, так чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Подтягивает меня к краю, потом, подхватив под коленями, обхватывает моими ногами свою талию. Не отрывая взгляда от моих глаз, стягивает с меня через голову майку, снимает свою рубашку. Кладёт мои руки себе на шею и встаёт вместе со мной. Бережно укладывает меня на кровать, устраивается сверху, упираясь ладонями по обеим сторонам моей головы, неуверенно смотрит на меня. Смахивает пальцем слезу, сбегающую к моему виску.

— Хорошо, — произносит он решительно, хотя глаза говорят иное.

Поднимается на колени, берёт с тумбочки бумажник и достаёт из него презерватив. Потом снимает с себя остатки одежды, всё так же не отрывая от меня взгляда. Словно ищет, ждёт малейшего знака, что я передумала. А может, просто боится, что я снова впаду в истерику. Этого я бы не исключала, но останавливаться нельзя. Не могу позволить, чтобы отец владел этой частью меня ещё хотя бы секундой дольше.

Холдер расстёгивает и снимает с меня джинсы. Я впиваюсь взглядом в потолок и чувствую, что с каждым мгновением, чем ближе ко мне Холдер, тем дальше я ускользаю от него.

Возможно, я сломлена. Возможно, мне никогда не испытать с ним это наслаждение.

Он не спрашивает, уверена ли я в том, что хочу именно этого. Знает — я уверена, так что вопрос остаётся незаданным. Он прижимается губами к моим губам и снимает с меня бельё. Я рада поцелую — он даёт мне повод закрыть глаза. Мне не нравится, как Холдер на меня смотрит — словно хотел бы сейчас оказаться где угодно, но только не здесь. Не открываю глаз, когда его губы отрываются от моих — видимо, он надевает презерватив. Когда он снова ложится на меня, я прижимаюсь к нему теснее. Только бы он не останавливался, только бы не передумал!

— Скай.

Открываю глаза, вижу сомнение на его лице и мотаю головой.

— Нет, Холдер, не думай. Просто делай.

Он зарывается лицом в мою шею, не в силах смотреть на меня.

— Я просто не знаю, как мне со всем этим справиться. Возможно, мы поступаем неправильно, и это не то, что тебе по-настоящему нужно. Я боюсь, что сделаю только хуже.

Его слова врезаются мне в сердце — я понимаю, что он имеет в виду. Не знаю, действительно ли мне нужно именно это. Не знаю, не разрушаем ли мы сейчас наши отношения. Но в этот миг мне так отчаянно хочется отобрать у отца эту свою часть, что я готова рискнуть. Руки, которыми я обнимаю Холдера, начинают дрожать, и я снова плачу. Он прижимается лицом к моей шее, гладит мои волосы, но я чувствую, что он сам борется со слезами.  Он страдает точно так же, как и я — а значит, он меня понимает. Я прижимаюсь лицом к его волосам, беззвучно умоляя его сделать то, о чём я прошу.

И он подчиняется. Приподнимается надо мной, целует в висок и медленно входит в меня.

Я не издаю ни звука, невзирая на боль.

Я даже не дышу, невзирая на свою потребность в воздухе.

Я даже не думаю о том, что происходит сейчас между нами, потому что я вообще не думаю. Я рисую в воображении звёзды на потолке своей спальни и гадаю: а что если просто сорвать эту дрянь к чёртовой бабушке? Настанет ли момент, когда мне не придётся их считать?

Мне удаётся удерживать себя на мысленном расстоянии от того, что делает Холдер, но он вдруг резко останавливает толчки, всё так же пряча лицо у моей шеи и тяжело дыша. Через мгновение вздыхает и полностью выходит из меня. Закрывает глаза, перекатывается набок и садится на край кровати спиной ко мне.

— Я не могу, — говорит он. — Всё не так, всё неправильно. Телу классно, оно хочет этого, но душе хреново.

Встаёт, натягивает брюки, хватает рубашку и ключ от номера. Выходит из комнаты, так и не взглянув на меня, не произнеся больше ни слова.

Я немедленно вылезаю из постели и бегу в душ, потому что чувствую себя так, словно вывалялась в грязи. Какая же я дрянь, что заставила его! В надежде, что горячая вода смоет эту вину, до боли тру мочалкой каждый сантиметр своего тела, но это не помогает. Могу себя поздравить — мне удалось исковеркать самый интимный момент в своей жизни. Наверняка на лице Холдера были написаны досада и стыд, когда он уходил, когда переступал порог, отказываясь взглянуть на меня.

Выключаю воду и выхожу из душа. Вытершись насухо, надеваю халат, висящий на двери ванной. Расчёсываюсь и укладываю туалетные принадлежности в косметичку. Не хотелось бы уходить, не поговорив с Холдером, но я не могу здесь оставаться. И я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным посмотреть мне в лицо после случившегося. Вызову такси, доеду до автобусной станции и исчезну, прежде чем он вернётся.

Если он вообще планирует вернуться.

Открываю дверь ванной и выхожу в комнату, совершенно не ожидая увидеть там Холдера. Тот сидит на кровати, зажав ладони между коленями, и сразу поднимает на меня взгляд. Я застываю на полушаге. Глаза его красны, а кисть обмотана обрывком рубашки, пропитанным кровью. Бросаюсь к нему, беру за руку, разворачиваю повязку и осматриваю ладонь.

— Холдер, что ты натворил?

Поворачиваю его ладонь и вижу глубокий порез на костяшках. Он отдёргивает руку и снова обёртывает её лоскутом.

— Всё нормально, — бросает он, словно о речь идёт какой-то ерунде.

Поднимается, и я отступаю назад, предполагая, что он снова уйдёт. Но он останавливается напротив меня и заглядывает мне в глаза.

— Прости, — шепчу я, не отрывая от него взора. — Мне не стоило просить тебя об этом. Мне просто нужно было…

Он обхватывает ладонями моё лицо и прижимается губами к моим губам, оборвав извинения на полуслове.

— Замолчи. Тебе совершенно не за что просить прощения. Я сбежал не потому, что разозлился на тебя. Я разозлился на себя.

Я вырываюсь из его хватки и отворачиваюсь к кровати. Он опять берёт на себя всю вину.

— Всё нормально. — Подхожу к кровати и приподнимаю одеяло. — Не могу же я, в самом деле, ждать, что ты меня возжелаешь сейчас. Я допустила ошибку, поступила непростительно, эгоистично,  и мне очень стыдно. — Укладываюсь в постель и поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не видел моих слёз. — Давай просто ляжем спать, хорошо?

Мой голос звучит спокойнее, чем я сама от себя ждала. Мне и правда не хочется, чтобы он страдал. Он был рядом во всех передрягах, а я ничего не дала ему взамен. Лучшее, что я могу сделать для него — просто закрыть тему, чтобы он не чувствовал себя обязанным и дальше оставаться со мной. Он мне ничего не должен.

— Ты думаешь, меня корёжит потому, что я не хочу тебя? — Он обходит кровать, чтобы видеть моё лицо, и опускается на корточки. — Скай, мне плохо потому, что всё случившееся с тобой разбивает моё сердце, и я понятия не имею, что мне делать. Я хочу быть рядом с тобой и помочь тебе пройти через всё это, но что бы я ни сказал, — каждое слово не в кассу. Прикасаясь к тебе или целуя тебя, я боюсь, что ты этого не хочешь. А теперь ты просишь заняться с тобой сексом, потому что тебе нужно, чтобы я забрал это у твоего отца, и я всё понимаю. Я точно понимаю, откуда это взялось, но мне не становится легче от того, что ты даже не в силах посмотреть мне в глаза. И это дико больно, потому что ты не заслуживаешь, чтобы всё происходило именно так. Ты не заслуживаешь такой жизни, и я не могу сделать ничего, чтобы облегчить для тебя эту долбаную ношу. Я хочу, чтобы тебе стало легче, но не могу и чувствую себя совершенно беспомощным.

Оказывается, произнося всё это, он сел на кровать и притянул меня к себе, но я была так захвачена его словами, что не сразу заметила. Он сажает меня себе на колени, обхватывает моими ногами свою талию. Берёт в ладони моё лицо и заглядывает мне в глаза.

— Да, я остановился, но если уж на то пошло, мне вообще не следовало приступать, не сказав тебе сначала, как сильно я тебя люблю. Я так тебя люблю! Я не имею права дотронуться до тебя, пока ты не узнаешь: я прикасаюсь к тебе только потому, что люблю. Других причин нет.

Он прижимается губами к моим губам, не дав мне шанса сказать, что я тоже его люблю. Я люблю его так сильно, что это причиняет физическую боль. Я не думаю ни о чём — только о том, как я люблю этого мальчишку, и как он любит меня, и вопреки всей мерзости случившегося со мной, в это мгновение мне не нужно ничего другого — только быть с ним здесь и сейчас.

Я пытаюсь вложить все свои чувства в поцелуй, но этого недостаточно. Отстраняюсь и целую его в подбородок, в нос, в лоб, ловлю губами слезу, катящуюся по его щеке.

— Я тоже тебя люблю. Не знаю, что бы я делала без тебя, Холдер. Я так сильно тебя люблю, и мне очень-очень жаль. Я хотела, чтобы ты был моим первым, и мне жаль, что он отобрал это у тебя.

Холдер непреклонно качает головой и быстрым поцелуем заставляет меня умолкнуть.

— Не смей так говорить. Не смей даже думать так. Твой отец отнял у тебя этот «первый раз», отвратительным, немыслимым способом, но я уверен — это всё, что ему удалось отнять. Потому что ты очень сильная, Скай. Восхитительная, забавная, умная, красивая. Ты  полна отваги. Всё лучшее в тебе не исчезло, что бы он ни натворил. Ты справилась с этим однажды и справишься снова. Я уверен.

Он кладёт ладонь мне на грудь — прямо над сердцем, а мою ладонь притягивает к своей груди. Наклоняется, так чтобы наши глаза оказались на одном уровне, стремясь приковать к себе всё моё внимание.

— К чёрту все «первые», Скай. Единственное, что имеет для меня значение — это вечность с тобой.

И я целую его. Чёрт меня побери совсем, я целую его, вкладывая в это прикосновение все свои переливающиеся через край чувства. Поддерживая мою голову, он опускает меня на постель и устраивается сверху.

— Я люблю тебя. Я так давно тебя люблю, только не мог в этом признаться. Мне столько всего приходилось скрывать, и я не мог позволить тебе полюбить меня в ответ.

Слёзы снова струятся по моим щекам, и хотя это та же самая влага, что и прежде, и глаза те же самые, сейчас она для меня — нечто абсолютно новое. Это не слёзы гнева или душевных мук… это слёзы невероятного чувства, охватившего меня в тот миг, когда я услышала, как сильно он меня любит.

— Сейчас — идеальный момент, чтобы сказать мне о своей любви. Как же здорово, что ты подождал!

Он улыбается, заворожённо глядя на меня. Наклоняет голову и целует, переполняя меня своим вкусом. Целует мягко и нежно, бережно скользя по моим губам, и развязывает пояс. Я хватаю ртом воздух, когда его пальцы проникают под халат и гладят мой живот. Ощущение от его прикосновения совсем иное, нежели пятнадцать минут назад. Это ощущение я принимаю с желанием и благодарностью.

— Господи, как же я тебя люблю! — шепчет он, скользя ладонью по животу и вокруг талии. Пальцы спускаются ниже, к бедру, и я не могу сдержать стон, отвечая всё более уверенными и решительными поцелуями. Он кладёт ладонь на внутреннюю сторону моего бедра и легонько нажимает, собираясь устроиться меж моих ног, но я непроизвольно вздрагиваю и напрягаюсь. Почувствовав мои колебания, он отрывается от меня и смотрит в глаза. — Помни, я прикасаюсь к тебе только потому, что люблю. Других причин нет.

Я киваю и закрываю глаза, боясь, что на меня снова нахлынут оцепенение и страх. Холдер целует меня в щёку и стягивает вместе полы халата.

— Открой глаза, — просит он мягко. Когда я подчиняюсь, снимает пальцем слезу с моей щеки. — Ты плачешь.

Я улыбаюсь, пытаясь его подбодрить.

— Всё в порядке. Это хорошие слёзы.

Он кивает с серьёзным выражением лица. Мгновение испытующе смотрит на меня, потом берёт мою руку и переплетает наши пальцы.

— Скай, я хочу заняться с тобой любовью. И думаю, ты тоже этого хочешь. Но сначала мне нужно, чтобы ты кое-что поняла. — Он стискивает мою ладонь и сцеловывает со щеки очередную слезу. — Знаю, тебе трудно разрешить себе чувствовать. Ты так долго училась блокировать эмоции каждый раз, когда до тебя кто-то дотрагивался. Но знай: когда ты была маленькой девочкой, на самом деле, тебя ранило не то, что физически делал с тобой отец. Твоё сердце было разбито потому, что он разрушил твою веру в него — человека, которого ты считала своим героем, перед которым преклонялась. Это худшее из всего, что может испытать ребёнок по милости взрослого, и мне невозможно представить, насколько это страшно. Но запомни: что бы он с тобой ни творил, это не имеет никакого отношения к нам. Я прикасаюсь к тебе только потому, что хочу сделать тебя счастливой. Я целую тебя только потому, что у тебя самые потрясающие губы на свете, и ты знаешь — я не могу их не целовать. И когда я занимаюсь с тобой любовью — я делаю именно это. Я занимаюсь с тобой любовью, потому что люблю тебя. Все неприятные ассоциации в твоей жизни, связанные с физическими прикосновениями, неприменимы ко мне. К нам неприменимы. Я дотрагиваюсь до тебя, потому что люблю. Других причин не существует.

Эти нежные слова вливаются в моё сердце и успокаивают нервы. Он мягко целует меня, и я расслабляюсь под его рукой, которая прикасается ко мне только потому, что он меня любит. И полностью растворяюсь в нём, позволяя своим губам следовать за его губами, своим рукам — переплестись с его руками, подчиняя ритм своих движений его ритму. Я готова пережить этот опыт, погружаюсь в него целиком, только потому что хочу этого. Других причин нет.

— Люблю тебя, — шепчет он.

Всё время, пока он дотрагивается до меня, исследуя моё тело пальцами, губами, взглядами, он повторяет снова и снова, как сильно меня любит. И на сей раз я не ускользаю, остаюсь с ним, стремясь почувствовать каждое прикосновение, слышать каждое его слово. И когда он наконец отбрасывает в сторону обёртку и во всеоружии устраивается сверху, он с улыбкой смотрит на меня и поглаживает моё лицо кончиками пальцев.

— Скажи, что любишь меня, — просит он.

Я удерживаю его взгляд с незыблемой решимостью, желая, чтобы он почувствовал, насколько я искренна сейчас.

— Я люблю тебя, Холдер. Так сильно! И хочу, чтобы ты знал… Хоуп тоже тебя любила.

Его лоб разглаживается, а из горла вырывается выдох облегчения, словно он сдерживал дыхание все тринадцать лет в ожидании именно этих слов.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты почувствовала, что сделала сейчас для меня.

Он стремительно накрывает мой рот своим — ох, этот неповторимый, сладчайший вкус его дыхания — и в то же мгновение входит в меня, заполняя меня чем-то гораздо большим, чем он сам… заполняя меня частью нашей общей вечности. Я обнимаю его плечи и двигаюсь с ним в едином ритме. И я чувствую всё. Каждое великолепное мгновение.

Понедельник, 29 октября, 2012

9:50

Поворачиваюсь набок — Холдер сидит рядом на кровати и смотрит на экран своего телефона. Когда я потягиваюсь, переключает внимание на меня и наклоняется для поцелуя, но я быстро отворачиваю голову.

— Утреннее дыхание, — бормочу я, вскакивая с кровати.

Он смеётся и снова обращается к мобильнику. Ночью в какой-то момент я надела футболку — совершенно не помню, когда. Снимаю её и отправляюсь в душ. Закончив, возвращаюсь в комнату и обнаруживаю, что Холдер упаковывает вещи.

— Что ты делаешь? — интересуюсь я, наблюдая, как он складывает мою футболку и засовывает её в сумку. Он бросает на меня взгляд и возвращается к одежде, разложенной на кровати.

— Детка, мы не можем оставаться здесь вечно. Нам нужно решить, как поступить дальше.

Я делаю несколько шагов в его сторону, чувствуя, как начинает колотиться сердце.

— Но… но я ещё не знаю. Мне даже пойти-то некуда.

Почувствовав панику в моём голосе, он обходит кровать и обнимает меня.

— Скай, у тебя есть я. Успокойся. Мы можем вернуться ко мне домой и всё обдумать. И потом, мы оба ходим в школу. Нельзя же всё бросить, и мы точно не сможем оставаться в гостинице до конца своих дней.

При мысли о том чтобы вернуться в тот город и оказаться всего в двух милях от Карен, я начинаю нервничать. Боюсь, что оказавшись так близко от неё, не выдержу и брошусь выяснять отношения, но к этому я пока не готова. Мне нужен всего-то один день. Увидеть свой старый дом — может, это вызовет проблески новых воспоминаний. Не могу полагаться на Карен, нет никакой гарантии, что она расскажет всю правду. Сначала попытаюсь сама выяснить как можно больше.

— Ещё денёк, — прошу я. — Пожалуйста, давай останемся на один день, а потом уедем. Мне необходимо во всём разобраться, а для этого нужно ещё раз поехать к дому.

Холдер отстраняется от меня, качая головой.

— Ни за что! — отрезает он твёрдо. — Ты туда не вернёшься. Я не намерен снова подвергать тебя такому риску.

Я кладу ладони на его щёки и пытаюсь урезонить:

— Мне это нужно, Холдер. Обещаю, что не выйду из машины. Клянусь! Но прежде чем мы уедем, мне нужно снова увидеть дом. Я ведь так много всего вспомнила, когда оказалась там. Я просто хочу выудить из себя ещё хоть сколько-нибудь воспоминаний, прежде чем ты увезёшь меня обратно и мне придётся решать, что делать дальше.

Он вздыхает и начинает мерять шагами комнату, не желается поддаваться моей отчаянной мольбе.

— Пожалуйста, — повторяю я, зная, что он не в состоянии пренебречь просьбой. Он медленно поворачивается к кровати и запихивает сумки в шкаф.

— Ладно. Я обещал, что сделаю всё, что ты сочтёшь необходимым. Но вещи развешивать обратно уже не стану, — заявляет он, указывая на сумки.

Я со смехом бросаюсь к нему и повисаю у него на шее.

— Ты лучше всех, ты самый понимающий бойфренд на белом свете!

Он вздыхает и обнимает меня в ответ.

— Нет, не так, — говорит он, прижимаясь губами в моему виску. — Я самый слабохарактерный бойфренд-подкаблучник на белом свете.

Понедельник, 29 октября, 2012

16:15

Мы сидим в машине напротив моего бывшего дома уже минут десять, и именно этот момент мой отец выбирает для того, чтобы подъехать к зданию. Как только полицейский автомобиль останавливается у въезда в гараж, Холдер поднимает руку к ключу зажигания.

Я накрываю его пальцы дрожащей ладонью.

— Подожди. Хочу посмотреть на него.

Холдер со вздохом откидывает голову на спинку кресла, отлично понимая, что нам следует немедленно уехать, но понимая также, что я ни за что ему этого не позволю.

Отрываюсь от Холдера и возвращаюсь взглядом к патрульной машине, припарковавшейся на подъездной дорожке с противоположной стороны улицы. Открывается дверца, выходит человек в полицейской форме. Он стоит спиной к нам и держит около уха сотовый телефон. Разговаривая с кем-то, притормаживает посреди двора и не торопится войти в дом. Глядя на него, я не ощущаю в себе никакой реакции. Вообще ничего… пока он не поворачивается к нам лицом.

— О Господи! — шепчу я. Холдер бросает на меня вопросительный взгляд, но я лишь качаю головой. — Ничего. Просто он выглядит таким знакомым. Я не помнила его лица, но, встретив на улице, наверняка узнала бы.

Мы продолжаем наблюдать. Пальцы Холдера так крепко стискивают руль, что аж костяшки побелели. Я опускаю взгляд на свои руки и обнаруживаю, что они так же нервно сжимают ремень безопасности.

Мой отец отнимает от уха телефон и опускает его в карман. Движется в нашем направлении, и пальцы Холдера немедленно ложатся на ключ зажигания. Я сдавленно ахаю, надеясь, что он не заметил, как мы за ним следим. Одновременно поняв, что мой отец всего лишь шёл к почтовому ящику у въезда во двор, мы расслабляемся.

— Ну что, может, хватит? — цедит Холдер сквозь стиснутые зубы. — Я на пределе. Если останусь тут хотя бы на секунду, выскочу из машины и надеру ему задницу.

— Ещё чуть-чуть, — отвечаю я.  Оставаться здесь рискованно — Холдер может натворить глупостей, но я почему-то не могу уехать. Слежу, как отец проверяет содержимое почтового ящика, идёт к дому, и в этот момент меня пронзает ужасная мысль.

Что если он снова женился?

Что если у него появились другие дети?

Что если он делает с ними то же самое?

Я отрываю внезапно вспотевшие ладони от ремня и вытираю их о джинсы. Руки начинают трястись даже больше, чем прежде. В голове лишь одна мысль: я не могу позволить ему вот так запросто уйти. Возможно, теперь он калечит кого-то ещё. Мне необходимо знать. Я в долгу перед самой собой и любым другим ребёнком, с которым мог контактировать мой отец. Я обязана убедиться, тот ли он отвратительный монстр, который живёт в моих воспоминаниях. И чтобы знать наверняка, я должна встретиться с ним, поговорить. Мне необходимо понять, почему он так со мной поступал.

Когда отец отпирает дверь и скрывается в доме, Холдер выдыхает.

— Теперь всё? — спрашивает он, повернувшись ко мне.

Без всяких сомнений, если бы он догадался о моих намерениях, он бы сделал всё возможное, чтобы не дать им реализоваться. Значит, нужно усыпить его бдительность. Я старательно изображаю улыбку и киваю.

— Да, можем ехать.

Он снова берётся за ключ, поворачивает, и в это мгновение я отстёгиваю ремень, распахиваю дверцу и бегу. Через дорогу, поперёк газона, на крыльцо. Я не слышу, как Холдер мчится за мной, до того момента, когда он беззвучно догоняет меня, обхватывает руками, приподнимает над землёй и тащит вниз по ступенькам. Я пинаю его, пытаясь вырваться.

— Ты что творишь, чёрт возьми?! — рычит он и, не ослабляя хватки, несёт меня через двор.

— Холдер, немедленно отпусти меня, а то заору! Богом клянусь, заору!

Услышав угрозу, он поворачивает меня лицом к себе и трясёт за плечи, пронзая меня взглядом, полным негодования.

— Не делай этого, Скай. Не нужно встречаться с ним сейчас. Дай себе хоть немного времени.

Я смотрю на него с болью, которая наверняка отчётливо читается в моих глазах.

— Мне необходимо знать — а вдруг он делает это с кем-то ещё. Вдруг у него есть дети. Я не могу всё так оставить, зная, на что он способен. Я должна с ним встретиться, поговорить. Прежде чем я позволю себе сесть в машину и уехать, мне необходимо убедиться — может, он стал другим человеком.

— Не делай этого, — качает головой он. — Не сейчас. Мы можем сначала выяснить что-то по телефону, посмотреть, что есть про него в интернете. Пожалуйста, Скай.

Он вцепляется в мои локти и волочёт меня к машине. Я колеблюсь, пребывая в уверенности, что мне всё-таки нужно встретиться с отцом, заглянуть в его глаза, услышать его голос. Так я пойму несравнимо больше, чем через интернет.

— Эй, у вас проблемы?

Мы с Холдером одновременно поворачиваем головы. Отец стоит на ступеньках крыльца и меряет подозрительным взглядом Холдера, который по-прежнему крепко держит меня за локти.

— Юная леди, этот человек вас обижает?

От одного лишь звука его голоса у меня подгибаются колени. Холдер, почувствовав, как я слабею, прижимает меня к груди.

— Пойдём, — шепчет он, обхватив меня руками, и ведёт к машине.

— Стоять!

Я замираю, но Холдер не сдаётся и с ещё большей энергией тянет меня вперёд.

— Обернитесь! — На сей раз голос отца звучит гораздо более требовательно. Холдер останавливается — мы оба знаем, каковы могут быть последствия, если не подчиниться приказам копа.

— Будь осторожна, — говорит Холдер мне на ухо. — Может, он тебя не узнает.

Я киваю, делаю глубокий вдох и мы медленно поворачиваемся. Отец уже отошёл от крыльца на несколько шагов и теперь приближается к нам, тяжело всматриваясь в меня и держа ладонь на кобуре. Я опускаю глаза — узнавание написано на его лице, и это приводит меня в ужас. Он останавливается в паре футов от нас. Холдер стискивает меня всё крепче, а я не отрываю глаз от земли, боясь даже дышать.

— Принцесса?

Понедельник, 29 октября, 2012

16:35

— Не прикасайся к ней, ублюдок!

Это кричит Холдер, и я чувствую: кто-то поддерживает меня под мышки. Его голос так близко, значит, это он. Роняю руки  и ощущаю под пальцами стрелки травы.

— Детка, пожалуйста, открой глаза. — Ладонь Холдера гладит моё лицо. Я медленно поднимаю веки и встречаюсь с ним взглядом. Отец маячит у него за спиной. — Всё хорошо, ты просто потеряла сознание. Пожалуйста, вставай. Мы уходим.

Он поднимает меня, обхватывает за талию. Если бы не он, я бы, наверное, снова упала — не могу удержаться на ногах.

Отец оказывается передо мной и вперяется в меня взглядом.

— Это и вправду ты, — произносит он, смотрит на Холдера, потом снова на меня. — Хоуп? Ты меня помнишь?

В его глазах стоят слёзы.

В моих — нет.

— Идём, — повторяет Холдер и тянет меня к машине.

Я сопротивляюсь, а потом и вовсе вырываюсь из его хватки. Оборачиваюсь к отцу. И у этого типа ещё хватает наглости прикидываться, что он когда-то меня любил. Вот дерьмо!

— Ведь верно? — говорит он, шагая вперёд. Холдер тянет меня назад с каждым шагом, который делает мой отец. — Хоуп, ты помнишь меня?

— Как я могла тебя забыть?

Ирония в том, что я всё-таки его забыла. Полностью. Забыла о нём, о том, что он со мной делал, о своей жизни в его доме. Но я не хочу, чтобы он это узнал. Наоборот — пусть думает, что я помню все его отвратительные поступки, все до единого.

— Это ты, — говорит он, нервно покачивая рукой и поднимая её к ремню. — Ты жива. Ты в порядке...

Достаёт рацию — видимо собирается доложить о своём открытии. Но прежде чем он успевает нажать на кнопку, Холдер выбивает рацию из его пальцев. Та падает на землю, отец наклоняется, подхватывает устройство, делает осторожный шаг назад, снова кладя руку на кобуру.

— На твоём месте я бы никому не сообщал, что она здесь, — чеканит Холдер. — Вряд ли тебе захочется оказаться в топе новостей, извращенец ты долбаный.

Кровь отливает от лица моего «папочки», он смотрит на меня с недоверием и страхом.

— Что?! Хоуп, кто бы тебя ни похитил… они солгали. Наговорили обо мне всякой ерунды, в которой нет ни слова правды. — Он снова приближается, глаза полны отчаяния и мольбы. — Кто тебя забрал, Хоуп? Кто это был?

Я уверенно ступаю ему навстречу.

— Я помню всё, что ты со мной делал. И если ты мне дашь то, ради чего я сюда пришла, клянусь, я уйду, и ты больше никогда обо мне не услышишь.

Он покачивает головой, не веря, что его дочь стоит перед ним. А также наверняка размышляет о той опасности, которая ворвалась в его жизнь вместе со мной. Под угрозой его карьера, репутация, свобода. Его лицо бледнеет ещё больше, когда он понимает, что нет смысла отрицать. Он знает, что я знаю.

— И ради чего ты пришла?

Смотрю на дом, потом перевожу взгляд на отца.

— Мне нужны ответы. И какая-нибудь вещь, которая принадлежала моей матери.

Холдер снова обхватывает мою талию. Я стискиваю его ладонь, в поисках подтверждения, что я не одна. С каждой минутой, проведённой в обществе отца, моя уверенность слабеет. Всё в нём: голос, выражение лица, жесты — вызывает во мне нарастающую боль.

Отец бросает короткий взгляд на Холдера, затем снова на меня.

— Мы можем поговорить в доме, — произносит он тихо, стреляя глазами по сторонам, на соседние здания. Он вдруг задёргался — значит, наверняка просчитывает имеющиеся в его распоряжении варианты и понимает, что их не так уж много. Кивает в сторону двери и начинает подниматься по ступенькам.

— Выложи пистолет, — требует Холдер.

Отец останавливается, не оборачиваясь, медленно извлекает из кобуры оружие и осторожно кладёт его на ступеньку, затем движется дальше.

— Второй тоже, — настаивает Холдер.

Отец снова останавливается, уже у самой двери. Наклоняется, приподнимает штанину и вынимает оружие, прикреплённое к лодыжке. Как только оба пистолета оказываются вне пределов его досягаемости, он переступает порог, оставляя дверь открытой. Прежде чем я войду следом, Холдер поворачивает меня лицом к себе.

— Я буду стоять здесь, дверь будет открыта. Я ему не доверяю. А ты — ни шагу из гостиной, поняла?

Я киваю, он быстро и крепко целует меня и отпускает. Вхожу в комнату — отец сидит на диване, сжимая ладони и глядя в пол. Я устраиваюсь на краешке ближайшего стула — нельзя садиться удобнее, нельзя расслабляться. Этот дом, этот человек… у меня тяжелеет в груди, а мысли приходят в полный хаос. Я делаю несколько медленных вдохов и выдохов, пытаясь  усмирить свой страх.

Использую момент тишины, чтобы найти в чертах отца какое-то сходство со мной. Может быть, цвет волос? Он значительно выше меня, и когда он осмеливается на меня взглянуть, я замечаю, что глаза у него тёмно-зелёные, не мои. Если не считать волос цвета жжёного сахара, я совсем на него не похожа. И я рада этому.

Отец поднимает на меня взгляд и вздыхает, неловко ёрзая на диване.

— Прежде чем ты что-нибудь скажешь, — решается он, — хочу, чтобы ты знала: я любил тебя и сожалел о том, что сделал, каждую секунду своей жизни.

Я молчу, но внутренне едва сдерживаюсь. Что он несёт? Просто чушь собачья! Он может молить о прощении до конца своих дней, но этого недостаточно, чтобы стереть воспоминание хотя бы об одной ночи, когда поворачивалась дверная ручка.

— Я хочу знать, почему ты это делал, — произношу я дрожащим голосом. Какой же жалкой я сейчас выгляжу, самой противно! Как та маленькая девочка, которая умоляла его остановиться. Но я изменилась, и эта новая я до чёртиков уверена, что нельзя обнаружить перед ним свою слабость.

Он откидывается на спинку и трёт глаза.

— Не знаю, — произносит он устало. — После смерти твоей матери я снова запил. Прошло чуть меньше года, и однажды утром я проснулся с мыслью, что натворил нечто ужасное. Надеялся, что это окажется всего лишь кошмарным сном, но когда я вошёл в твою комнату, чтобы разбудить, ты была… другой. Не той счастливой малышкой, что прежде. За ночь ты словно превратилась в девочку, которая боится меня. Я себя возненавидел. Я даже как следует не помнил, что произошло, поскольку был сильно пьян. Но понимал — случилось нечто страшное, и мне очень, очень жаль. Это больше не повторилось, и я делал всё возможное, чтобы вернуть тебя прежнюю. Постоянно покупал тебе подарки и давал всё, что пожелаешь. Я не хотел, чтобы ты запомнила ту ночь.

Я сжимаю колени, чтобы сдержаться, иначе брошусь к нему и придушу на месте. Он пытается представить всё так, будто такая ночь была единственной, и за это я ненавижу его ещё больше, если это вообще возможно. Как будто для него это всего лишь несчастный случай: разбилась кружка или кто-то поцарапал его грёбаную машину.

— Это происходило ночь за ночью... ночь за ночью, — говорю я, стараясь собрать воедино  остатки самоконтроля, чтобы не завопить во всю силу своих лёгких. — Я боялась ложиться в постель, боялась просыпаться, боялась принимать душ, боялась разговаривать с тобой. Я была не из тех девочек, которые страшатся чудовищ в шкафу или под кроватью. Меня пугал монстр, который, как предполагалось, должен был любить меня! Предполагалось, что ты будешь защищать меня от таких людей, как ты!

Холдер вдруг оказывается на корточках рядом со мной, сжимает мою руку, а я ору на человека, сидящего напротив. Дрожа всем телом, я прижимаюсь к Холдеру, в поисках успокоения, которое он дарит мне. Он потирает мою руку, целует в плечо, позволяя мне выплеснуть всё накопившееся и не пытаясь меня остановить.

Отец вжимается в диван, про лицу бегут слёзы. Он не делает ни одной попытки защититься, поскольку осознаёт мою правоту. Ему нечего мне сказать. Он просто плачет, закрываясь руками. Он нисколько не жалеет о том, что совершил когда-то, скорее, жалеет себя, теперь, когда его ткнули носом в его собственное дерьмо.

— У тебя есть другие дети? — спрашиваю я гневно, пытаясь поймать его взгляд, стыдливо избегающий моего. Он опускает голову и прижимает ладонь ко лбу, но не может выдавить из себя ответ. — Есть?! — кричу я. Мне необходимо знать, что он больше ни с кем этого не делал. Что он перестал это делать.

— Нет, — мотает головой он. — Я не женился после смерти твоей матери. — В голосе его звучит боль поражения, и, судя по его виду, он действительно подавлен.

— Я единственная, с кем ты это делал?

Он не отрывает взгляда от пола, и за моим вопросом следует очередная долгая пауза.

— Ты задолжал мне правду, — жёстко настаиваю я. — До меня ты делал это с кем-то ещё?

Чувствую, как он закрывается. По его тяжёлому взгляду понятно, что больше я от него ничего не добьюсь. Я роняю голову на руки, не зная, что делать. Оставить всё как есть? Пусть живёт как жил? Невозможно. Неправильно. Но при мысли о том, что будет, если я донесу на него, меня охватывает ужас. Страшно представить, как изменится моя жизнь. А вдруг никто мне не поверит, ведь это было так давно. Но больше всего меня пугает вопрос, который я задаю себе снова и снова: неужели я так сильно люблю этого человека, что не захочу разрушить его жизнь? Пребывание в этом доме вызвало во мне бурю эмоций. Я смотрю на кухонный стол и вспоминаю, как мы сидели за ним вместе и болтали. Смотрю на дверь и вспоминаю, как мы подбегали к ней, чтобы посмотреть на поезд, проходящий по полю за нашим домом. Каждый предмет поднимает во мне противоречивые воспоминания, и мне не нравится думать, что я люблю отца так же сильно, как ненавижу.

Я вытираю слёзы и смотрю на него. Он сидит всё так же молча, уткнувшись взглядом в пол, и в его облике проступают черты моего обожаемого папочки, как бы я ни старалась отогнать эти видения. Я вижу человека, который любил меня… задолго до того, как в мою жизнь вошёл ужас поворачивающейся дверной ручки.

Четырнадцатью годами ранее

— Тс-с-с, — шепчет она, закладывая мои волосы за уши.

Мы лежим в моей кровати, мама — за моей спиной, прижимает меня к своей груди. Я болею, и мне всю ночь было плохо. Не люблю болеть, но мне нравится, когда мамочка заботится обо мне.

Закрываю глаза и пытаюсь заснуть — тогда, наверное, выздоровею. Я уже почти сплю, когда поворачивается ручка, и я смотрю на дверь. Входит папочка, с улыбкой глядит на меня и маму. Но когда ему удаётся рассмотреть меня получше, улыбка меркнет, потому что он понимает — мне плохо. Папочке не нравится, когда я болею, он грустит в такие дни, ведь он любит меня.

Он садится на корточки рядом с кроватью и дотрагивается до моего лица.

— Как себя чувствует моя маленькая девочка?

— Папочка, мне плохо, — шепчу я. Он хмурится. Надо было сказать ему, что всё хорошо, тогда бы он не хмурился.

Он смотрит на маму, лежащую за моей спиной, и улыбается. Дотрагивается до её лица, как дотрагивался до моего.

— А как себя чувствует моя другая девочка?

Она прикасается к его руке.

— Устала, — отвечает мама. — Всю ночь не спала.

Он встаёт, тянет её за руку, и она тоже поднимается. Я наблюдаю, как он обнимает её и целует в щёку.

— Я позабочусь о ней, — говорит он, гладя её волосы. — А ты пойди отдохни, ладно?

Мама кивает, целует его и выходит из комнаты. Папа огибает кровать и ложится туда, где только что была мама. Обнимает меня, точно так же, как она, и мурлычет свою любимую песню. Он говорит, что это его любимая песня, потому что она про меня.

В долгой жизни моей было много потерь.

Были боль в ней, раздоры и горе, поверь.

Но шагал я вперёд, силён как и прежде,

Ведь сиял мне всегда мой лучик надежды.

Я улыбаюсь, хоть мне и плохо. Папа поёт для меня, а я закрываю глаза и засыпаю.

Понедельник, 29 октября, 2012

16:57

Это первое воспоминание до того момента, когда всё изменилось к худшему. Единственное воспоминание до смерти моей матери. Очень смутное, мамино лицо ускользает из моей памяти, но чувства остались. Я любила своих родителей. Обоих.

Отец решается поднять на меня взгляд, лицо его печально. Мне его совсем не жалко — кажется, я временно утратила способность к сопереживанию. Уверена, он сейчас в уязвимом положении, и если я сумею воспользоваться своим преимуществом и вытянуть из него правду, я не премину это сделать.

Я встаю, и Холдер пытается взять меня за руку.

— Всё нормально, — говорю я ему успокаивающе и качаю головой.

Он кивает, неохотно отпускает мою руку, давая мне возможность подойти к отцу. Приблизившись, я опускаюсь на пол и смотрю в глаза этого человека, сейчас полные раскаяния. Он совсем рядом — и от этой близости моё тело каменеет, а в сердце растёт страх. Но я знаю: чтобы получить от отца нужные мне ответы, я должна вести себя именно так — тогда он поверит, что я сострадаю ему.

— Я болела, — произношу я спокойно. — Мы с мамой лежали в кровати, а ты пришёл с работы. Она возилась со мной всю ночь и очень устала, поэтому ты предложил ей отдохнуть.

По отцовской щеке скатывается слеза, он едва заметно кивает.

— Ты обнял меня так, как нормальный отец обнимает свою дочь. И ты пел мне. Я помню, ты обычно пел мне песню, в которой были слова о лучике надежды. — Я вытираю слёзы и не отрываясь смотрю на него. — До маминой смерти, до того момента, когда на тебя навалились боль и тоска, ты не делал со мной ничего такого, правда?

Он качает головой и прикасается пальцами к моей щеке.

— Нет, Хоуп. Я так сильно тебя любил. И сейчас люблю. Я любил тебя и твою маму больше жизни, но когда она умерла, лучшее во мне умерло вместе с ней.

Я сжимаю кулаки и едва заметно отстраняюсь, чтобы избежать отцовского прикосновения. И всё-таки мне удаётся сохранить спокойствие.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — говорю я твёрдо. И теперь мне действительно жаль его. Я помню, как сильно он любил мою маму. И хотя он нашёл отвратительный способ, чтобы справиться с болью, такой потери не пожелаешь никому.

— Я знаю, что ты её любил. Помню. Но мне от этого не легче, и для меня это не повод, чтобы тебя простить. Что бы там ни жило в твоём нутре, отличающее тебя от других людей, разрешившее тебе творить надо мной все эти мерзости… я этого не понимаю. Но, несмотря на твои поступки, я верю, что ты любил меня. И как ни тяжело мне в этом признаться, когда-то я тоже тебя любила. Я любила всё хорошее в тебе.

Я встаю, делаю шаг назад, по-прежнему не отрывая от него взгляда.

— Ты не такой уж плохой человек, я это знаю. Но если ты любил меня, как говоришь… если ты любил маму… тогда ты обязан сделать всё возможное, чтобы помочь мне залечить раны. Ты мой должник. Я жду от тебя лишь одного — честности. И тогда я смогу покинуть этот дом хоть с каким-то подобием мира в душе. Я здесь только ради этого, понимаешь? Я просто ищу покоя.

Он всхлипывает и кивает, закрыв лицо ладонями. Я возвращаюсь к своему стулу, и Холдер крепко берёт меня за талию, всё так же сидя на корточках рядом со мной. Меня по-прежнему трясёт, и я обхватываю себя руками. Холдер, чувствуя, что происходит со мной, скользит ладонью по моей руке, нащупывает мизинец и подцепляет его своим. Такой маленький, едва заметный жест, но именно он даёт мне то чувство безопасности, в котором я нуждаюсь. Ничего лучше и быть не могло бы в этот момент.

Отец тяжело вздыхает и роняет руки.

— Когда я впервые начал пить… я кое-что сделал с младшей сестрой… но это случилось лишь один раз. — В глазах его неприкрытый стыд. — Это было задолго до того, как я встретил твою маму.

Моё сердце даёт трещину — он честен со мной, пусть и жесток. Но ещё больнее другое: он думает, если это произошло лишь однажды, то всё в порядке, ничего страшного. Я проглатываю комок в горле и задаю новый вопрос.

— А после меня? Когда меня увезли, ты делал это с кем-то ещё?

Он стремительно отводит глаза, и чувство вины, отчётливо проглянувшее в этом движении, для меня словно удар под дых. Я хватаю ртом воздух, стараясь сдержать слёзы.

— С кем? Сколько их было?

Он слабо качает головой.

— Только одна. Несколько лет назад я бросил пить, и с тех пор ни к кому не прикасался. — Он поднимает на меня глаза, в которых светится отчаяние и надежда. — Клянусь! Всего три девочки, и они оказались поблизости в худшие моменты моей жизни. Трезвым я могу контролировать свои желания. Поэтому я больше не пью.

— Кто была та третья? – спрашиваю я, желая, чтобы он взглянул в глаза правде, хотя бы на несколько секунд, прежде чем я навсегда уйду из его жизни.

Он кивает вправо.

— Она жила в соседнем доме. Ей было лет десять, когда их семья куда-то уехала, и я не знаю, что с ней сталось. Хоуп, это было много лет назад. С тех пор я никого и пальцем не тронул, и это правда. Клянусь!

Сердце в моей груди тяжелеет на тысячу фунтов. Холдер уже не держит меня, и одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он на краю бездны, ещё мгновение — и сорвётся. Лицо его искажается невыносимым страданием, он вскакивает, вцепляется пальцами в волосы.

— Лес… — шепчет он с болью. – О господи, нет…

Прижимается головой к дверной раме, стискивает загривок обеими руками. Я стремительно встаю, подхожу к нему и кладу руки ему на плечи, боясь, что он вот-вот взорвётся. Всё его тело трясёт от беззвучных рыданий. Не знаю, что сказать или сделать. Он лишь повторяет «нет», «нет», снова и снова. Мне невыносимо больно за него, но я не представляю, чем ему помочь. Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда признался, что любое произнесённое им слово кажется ему неправильным. Я тоже не нахожу ни единой фразы, способной облегчить его муки. Я лишь молча прижимаюсь к нему, и он, повернувшись, обнимает меня одной рукой.

По тому, как тяжело, короткими рывками вздымается и опускается его грудь, я понимаю: он изо всех сил пытается сдержать гнев. Я сжимаю его крепче, в надежде, что мне удастся предотвратить взрыв. Как бы мне ни хотелось, чтобы он… как бы мне ни хотелось, чтобы он физически расправился с моим отцом за то, что тот учинил со мной и Лес, сейчас мне страшно — Холдер настолько переполнен ненавистью, что вряд ли найдёт в себе силы остановиться.

Он кладёт руки мне на плечи и отпихивает меня в сторону. Во взгляде его — лишь тёмная пустота, и во мне немедленно просыпается потребность защищать. Я встаю между ним и отцом, не зная, что ещё я могу сделать, чтобы помешать ему броситься в атаку. Но меня там словно бы и нет: он смотрит на меня и не видит. Слышу, как отец встаёт за моей спиной, Холдер провожает его взглядом. Я оборачиваюсь, приготовившись гнать отца ко всем чертям из гостиной, но тут Холдер хватает меня за руки и отталкивает со своего пути.

Потеряв равновесие, я падаю, наблюдая, как в замедленной съёмке: отец наклоняется за диван, выпрямляется, держа в руке пистолет, и направляет его прямо на Холдера. Не могу сказать ни слова. Не могу закричать. Не могу пошевелиться. Даже глаза закрыть не могу. Мне остаётся только смотреть.

С безжизненным выражением лица, крепко сжимая пистолет, отец подносит ко рту рацию. Давит на кнопку и отводит взгляд от Холдера, говоря:

— На Оук-стрит, 35–21.

Рация выскальзывает из его руки и падает на пол передо мной. Я поднимаюсь, по-прежнему не в силах закричать. Отец встречается со мной взглядом, в котором застыла боль поражения, и медленно поворачивает пистолет.

— Прости меня, Принцесса.

Оглушительный грохот выстрела сотрясает комнату. Я зажмуриваюсь, закрываю уши руками, не понимая, откуда доносится высокий пронзительный вопль. Кричит какая-то девушка.

Это я.

Это я кричу.

Открываю глаза и вижу в футе от себя безжизненное тело отца. Холдер накрывает мой рот ладонью, приподнимает меня с пола и... нет, не берёт на руки, даже не пытается — он попросту тащит меня на улицу, обхватив за талию; мои ступни волочатся по траве. Вот мы уже около машины, но Холдер по-прежнему зажимает мне рот, приглушая мои вопли.  Лихорадочно оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что мы не привлекли внимание какого-нибудь случайного свидетеля. Мои глаза широко распахнуты, и я трясу головой, отказываясь верить в случившееся. Может, последние несколько минут просто уйдут из моей жизни, если мне удастся уговорить себя, что их не было.

— Прекрати. Сейчас же замолчи!

Я энергично киваю, каким-то образом усмирив очередной вопль, рвущийся из моего горла. Пытаюсь размеренно дышать и слышу, как мой нос короткими рывками втягивает и выпускает воздух. Замечаю брызги крови на щеке Холдера — и мне с трудом удаётся не заорать снова.

— Скай, ты слышишь сирены? Полиция будет здесь через минуту. Я сейчас уберу руку, ты сядешь в машину и постараешься успокоиться, насколько возможно. Валим отсюда, немедленно.

Я снова киваю, он убирает ладонь с моего рта и заталкивает меня в машину. Потом бежит к водительской дверце, быстро падает на сиденье, заводит мотор и выезжает на дорогу. Мы поворачиваем за угол в тот момент, когда из-за противоположного угла квартала появляются две полицейские машины. Я опускаю голову между коленями, пытаясь выровнять дыхание. Я даже не думаю о том, что случилось. Не могу. Этого не было. Этого не могло быть. Внушаю себе, что это всего лишь кошмарный сон, а мне нужно просто дышать — только для того, чтобы убедиться, что я всё ещё жива, потому что, будь оно всё проклято, это не имеет ничего общего с жизнью.

Понедельник 29 октября, 2012

17:29

Мы переступаем порог гостиничного номера, точно зомби — я даже не помню, как мы прошли короткий отрезок пути от машины до двери. Холдер садится на кровать и снимает обувь. А я делаю несколько шагов и останавливаюсь с безвольно повисшими руками. Смотрю в окно: шторы раздвинуты, и за стеклом открывается унылый вид на кирпичную стену соседнего здания. Только глухая кирпичная стена без окон и дверей. Только кирпичи.

И это так похоже на мою собственную жизнь. Я пытаюсь заглянуть в будущее, но не вижу ничего за гранью настоящего. Что будет дальше, где я буду жить, что случится с Карен, сообщу ли я властям о том, что произошло? Не знаю. В голову не приходят даже предположения. Между этим мгновением и следующим — непроницаемая стена, и никаких подсказок на ней, даже граффити.

Все семнадцать лет моя жизнь была не более чем кирпичной стеной, отделяющей первые несколько лет от остальных. Глухой стеной, отделяющей Скай от Хоуп. Я слышала о людях, способных блокировать травмирующие воспоминания, но всегда думала, что человек принимает такое решение сознательно. Я же последние тринадцать лет не имела ни малейшего понятия о своём прошлом. Конечно, когда меня выдернули из прежнего мира, я была маленькой, но и в этом случае, наверное, у меня должны были остаться хоть какие-то воспоминания. Видимо, уезжая с Карен, я, невзирая на свой юный возраст, каким-то образом приняла сознательное решение всё забыть. И когда Карен наплела мне сказки об «удочерении», моему разуму гораздо проще было принять безобидную ложь, чем хранить уродливую правду.

Наверняка в те дни я не смогла бы объяснить, что делал со мной отец, поскольку ничего не понимала. Я знала только одно — мне это ненавистно. А когда ты не понимаешь, что именно и почему ненавидишь, ты не можешь рационально осмыслить происходящее, опираешься только на чувства. Ведь я никогда не пыталась раскопать информацию о своём прошлом, не интересовалась, кем был мой отец и почему он «от меня отказался». И теперь понимаю: где-то в глубине души я по-прежнему таила ненависть и боялась этого человека. Мне было проще воздвигнуть кирпичную стену и не оглядываться назад.

Я и сейчас ненавижу и боюсь, хотя он уже не может ко мне прикоснуться. Я всё ещё ненавижу его, страшусь безгранично и… подавлена его смертью. Я ненавижу его за то, что он поселил во мне отвратительные воспоминания и одновременно заставил горевать о нём вопреки ужасным его поступкам. Я не хочу оплакивать эту потерю. Я хотела бы радоваться ей, но ничего подобного не испытываю.

У меня отбирают куртку. Я отрываю взгляд от кирпичной стены, насмехающейся надо мной из-за стекла, оглядываюсь и вижу стоящего за моей спиной Холдера. Тот кладёт куртку на кресло, снимает с меня забрызганную кровью майку. Меня охватывает  острая печаль, когда я осознаю, что мёртвая кровь, покрывающая моё лицо и одежду, принадлежала человеку, с которым меня связывали родственные узы. Холдер становится передо мной и расстёгивает мои джинсы.

Сам он раздет до трусов. Я даже не заметила, когда он успел избавиться от одежды. Окидываю взглядом его лицо и вижу брызги крови на правой щеке — следствие малодушного поступка моего отца. С мрачным выражением лица Холдер сосредоточенно тянет вниз мои джинсы.

— Детка, переступи пожалуйста, — произносит он мягко, опустившись на корточки. Я опираюсь на его плечи, выдёргиваю из штанин сначала одну ногу, потому другую. Не отрывая ладоней от его плеч, приковываюсь взором к пятнам крови, покрывающим его волосы. Механически провожу пальцами по пряди, подношу их к глазам. Пытаюсь растереть кровь между пальцами, но она слишком густая. Гуще, чем должна быть кровь.

Потому что это не только кровь моего отца.

Я лихорадочно вытираю пальцы о живот, пытаясь избавиться от этой субстанции, но только размазываю. В горле комок, и я не могу закричать. Я словно оказалась в кошмарном сне, когда лишаешься способности издавать звуки. Холдер поднимает на меня взгляд, мне хочется завопить, заплакать, но не могу: лишь шире распахиваю глаза, трясу головой и безостановочно вытираю об себя ладони. Поняв, что я на грани истерики, он выпрямляется, подхватывает меня на руки и торопливо несёт в ванную. Ставит меня ванну, влезает сам и крутит краны. Как только вода теплеет, он задёргивает штору, поворачивается ко мне и хватает за запястья, останавливая мои безумные попытки стереть красноту. Притягивает меня к себе и становится под душ. Тёплый поток заливает мне глаза, и я хватаю ртом воздух.

Холдер берёт с ободка ванны брусок мыла и разрывает упаковку. Выглядывает за штору и возвращается с махровой салфеткой. Хотя вода тёплая, меня трясёт. Холдер промокает салфетку, втирает в неё мыло и прижимает к моей щеке.

— Тс-с-с, — шепчет он, глядя в мои перепуганные глаза. — Я сейчас всё смою, хорошо?

Он начинает осторожно тереть салфеткой моё лицо, я зажмуриваюсь и киваю. Стараюсь не открывать глаз, потому что не хочу видеть испачканную кровью тряпку, когда он убирает её от моего лица. Обхватываю себя руками и пытаюсь замереть, но дрожь по-прежнему сотрясает моё тело. Холдеру требуется несколько минут, чтобы смыть кровь с моего лица, рук и живота. Покончив с этим, он снимает заколку с моих волос.

— Скай, посмотри на меня. — Я открываю глаза, он легко прикасается пальцами к моему плечу. — Я собираюсь снять с тебя лифчик. Нужно вымыть голову, и я не хочу, чтобы на него что-то попало. Готова?

Чтобы на него что-то попало?!

Поняв, что он имеет в виду, какое вещество, вероятно, налипло на мои волосы, я снова впадаю в смятение и стягиваю бретельки бюстгальтера, а потом просто снимаю его через голову.

— Убери это, — торопливо шепчу я и снова засовываю голову под душ, перебирая волосы пальцами, чтобы как можно быстрее пропитать их водой. — Освободи меня от этого. — В моём голосе звенит паника.

Он снова хватает меня за запястья, отводит мои руки от волос и кладёт себе на талию.

— Сейчас. Держись за меня и постарайся расслабиться. Я всё сделаю.

Я прячу лицо у него на груди и прижимаюсь плотнее. Чувствую запах шампуня, который он выливает на ладонь и втирает в мои волосы. Он поворачивается так, чтобы моя голова снова оказалась под душем, массирует и трёт, снова и снова прополаскивая волосы. Я не спрашиваю, почему он так долго с ними возится, лишь позволяю ему повторять процедуру столько, сколько необходимо.

Закончив со мной, он становится под воду сам и втирает шампунь в собственные волосы. Я разжимаю объятия и отстраняюсь, испугавшись, что на меня снова попадёт это. Опускаю взгляд на свой живот и руки и не вижу на теле следов отца. Холдер трёт лицо и шею салфеткой. И я наблюдаю, как он спокойно смывает с себя то, что случилось с нами меньше часа назад.

Закончив, он открывает глаза и произносит осторожно, словно заранее сожалея о своей просьбе:

— Скай, пожалуйста, осмотри меня, ладно? Проверь, может, я что-то пропустил.

Он разговаривает со мной подчёркнуто спокойно, словно боится разбить. По его голосу я осознаю, чего на самом деле он хочет избежать. Он боится, что я сломаюсь, потеряю самообладание.

Испугавшись, что он может оказаться прав, я беру салфетку и заставляю себя собраться, быть сильной. Осматриваю его — над ухом осталось пятнышко крови, и я стираю его. Смотрю на тряпку, на последнее кровавое пятно, подставляю её под струю воды и наблюдаю, как оно исчезает.

— Вот и всё, — шепчу я, сама не понимая, имею ли в виду только кровь.

Холдер забирает салфетку и кидает её на ободок ванны. Поднимаю на возлюбленного взгляд  — глаза его краснее, чем прежде, и я не знаю, плачет ли он сейчас, капли воды или слёзы текут по его лицу. И только теперь, когда физические остатки моего прошлого смыты долой, я вспоминаю о Лесли.

И сердце моё снова разбито, теперь от сострадания Холдеру. У меня вырывается всхлип, я закрывают рот ладонью, но плечи продолжают трястись. Холдер притягивает меня к груди, прижимается губами к моим волосам.

— Холдер, мне так жаль. Боже, как мне жаль.

Я плачу, вцепляясь в него. Если бы чувство безнадёжности можно было смыть так же легко, как кровь! Он обнимает меня так крепко, что я едва могу дышать. Но ему это нужно. Ему необходимо, чтобы я переживала его боль, как мне было нужно, чтобы он переживал мою.

Я повторяю про себя каждое слово, произнесённое сегодня моим отцом, пытаюсь выплакать их все, одно за другим. Не хочу помнить это лицо. Не хочу помнить этот голос. Не хочу помнить, как глубоко я его ненавижу, и особенно не хочу помнить, как сильно я его любила. Когда в твоём сердце хватает места на то, чтобы любить зло, ты можешь испытывать одно лишь чувство — вину.

Холдер кладёт руку мне на затылок и прислоняет мою голову к своему плечу. Его щека прижимается к моей макушке, и теперь я слышу — он плачет. Очень тихо, изо всех сил стараясь сдержаться. Ему больно из-за того, что мой отец сотворил с Лесли, и я ничего не могу с собой поделать — чувствую себя виноватой за это. Если бы я осталась дома, отец никогда бы не прикоснулся к Лесли, она не пострадала бы. Если бы я тогда не села в машину Карен, Лесли, возможно, сейчас была бы жива.

Я кладу ладони на плечи Холдера, крепко сжимаю их. Мягко целую его в шею.

— Прости меня. Он не дотронулся бы до неё, если бы я не…

Холдер хватает меня за локти и отстраняет с такой силой, что я вздрагиваю и распахиваю глаза.

— Не смей так говорить! — Он отпускает мои руки обхватывает ладонями моё лицо. — Ни в коем случае не проси прощения за всё, что натворил этот человек. Ты слышишь меня? Это не твоя вина, Скай. Поклянись, что ты больше никогда не допустишь таких мыслей.

— Клянусь, — говорю я чуть слышно и киваю.

Он пристально всматривается мне в глаза в поисках правды. Поразительно, как мало времени ему понадобилось, чтобы отвергнуть любую мою предполагаемую вину. Если бы он с такой же лёгкостью отвергал и свои собственные придуманные вины. Но ведь нет же!

Не в состоянии выдержать его взгляд, я обнимаю его за шею. Он сжимает меня в объятиях, в каждом движении сквозит отчаяние и боль. Правда о Лесли, реальность того, чему мы стали свидетелями, накрывает нас обоих с головой, и мы цепляемся друг за друга что было сил. Он больше не пытается быть стойким ради меня. Любовь к Лесли и гнев на случившееся с ней проливаются в слезах.

Я знаю, Лесли нужно было бы, чтобы он вместе с ней пережил её страдания, и поэтому даже не пытаюсь утешить его. Мы просто оплакиваем её, потому что тогда, в прошлом, некому было её оплакать. Я целую его в висок. Каждый раз, когда мои губы прикасаются к нему, он сжимает меня ещё чуть сильнее. Его губы скользят по моему плечу, и вот уже мы пытаемся поцелуями отбросить душевные муки, которые оба не заслужили. Он целует меня всё быстрее, крепче, решительнее, отчаянно пытаясь убежать от боли. Отстраняется и смотрит мне в глаза, плечи его поднимаются и опускаются при каждом трудном вздохе.

Он стремительным движением впивается губами в мои губы, с такой напряжённой настойчивостью, словно пытается удержаться на краю пропасти, стискивает дрожащими пальцами мои волосы и спину. Прижимает меня к стене, ладони его скользят вниз к моим бёдрам. Поднимает меня и обхватывает моими ногами свою талию. Он хочет прогнать боль и нуждается в моей помощи. Как я нуждалась в его помощи прошлой ночью.

Я повисаю у него на шее, притягиваю его к себе, позволяя ему овладеть мной, чтобы хоть на время избавиться от душевных мук. Разрешаю ему, потому что сама так же сильно желаю передышки. Я хочу забыть обо всём остальном.

Я не хочу, чтобы сегодня весь этот ужас был нашей жизнью.

Телом прижимая меня к стене, он поднимает руки и обхватывает ладонями моё лицо, и наши рты тревожно ищут друг друга. Мы оба стремимся обрести хоть какое-то облегчение, уйти от реальности. Я впиваюсь пальцами в его спину, а он обрушивает яростные поцелуи на мою шею.

— Скажи мне, что это нормально, — едва дыша, произносит он. Поднимает голову, лихорадочно ловит мой взгляд. — Скажи, что желание быть сейчас в тебе — нормально. После всего что мы пережили сегодня… может, это неправильно — хотеть тебя?

Я вцепляюсь в его волосы, притягиваю его к себе и накрываю его рот своим, зная, что поцелуй убедительнее любых слов.  Он со стоном отрывает меня от стены, несёт в комнату и кладёт на кровать. Совсем не нежно сбрасывает с нас обоих остатки одежды и терзает мой рот своим, и, честно говоря, я не уверена, что в моём сердце нашлось бы сейчас место для нежности.

Холдер приподнимается на краю кровати, наклоняется ко мне, крепко целует. Отрывается ненадолго, чтобы надеть презерватив, хватает меня за талию и придвигает к себе. Поднимает под коленкой мою ногу и прижимает к своему боку, стискивает ладонью моё плечо. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, он врывается в меня без малейших колебаний. Потрясённая силой соприкосновения, я хватаю ртом воздух, чувствуя, как глубочайшее наслаждение приходит на смену мгновенной вспышке боли. Обхватываю его руками и двигаюсь вместе с ним, а он всё крепче сжимает мою ногу, потом накрывает мой рот своим. Я зажмуриваюсь и вдавливаю голову в матрас. Мы используем нашу любовь, чтобы хоть ненадолго приглушить душевные муки.

Его ладони скользят к моей талии, и он вминается в меня всё глубже, впиваясь пальцами в мою кожу с каждым исступлённым ритмичным толчком. Я цепляюсь за его руки и расслабляю тело, позволяя ему вести меня туда, где я могла бы ему помочь. Его рот отрывается от моего, и мы одновременно поднимаем веки. В его глазах ещё стоят слёзы, и я глажу кончиками пальцами его искажённое болью лицо. Не отрывая от меня взгляда, он поворачивает голову и целует ладонь, потом падает на меня, внезапно прекращая толчки.

Мы оба часто дышим, и я чувствую его внутри, он всё так же нуждается во мне. Глядя мне в глаза, он просовывает под меня руки и поднимает вместе с собой. Не разжимая объятий, поворачивается и соскальзывает на пол, опирается спиной о кровать и сажает меня верхом. Медленно притягивает к себе и целует. Нежно на этот раз.

Сейчас он держит меня так, словно пытается защитить — и это совсем другой Холдер, не тот, что был со мной тридцать секунд назад, но всё столь же страстный. Неистовый и жаркий… через мгновение бережный и просящий — и я всё выше ценю и люблю его непредсказуемость.

Кажется, он хочет, чтобы я взяла контроль на себя, но я нервничаю. Не уверена, что знаю, как это сделать. Почувствовав моё смятение, он кладёт руки мне на талию и медленно направляет меня, едва заметно приподнимая над собой. Пристально всматривается в меня, стремясь убедиться, что я по-прежнему с ним.

Так и есть. Я настолько с ним сейчас, что не могу думать ни о чём другом.

Он прикасается пальцами к моему лицу, второй рукой, остающейся на моей талии, продолжая направлять меня.

— Ты знаешь, что я к тебе чувствую, — говорит он. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Ты знаешь, я бы сделал что угодно, лишь бы прогнать твою боль, правда?

Я киваю — я действительно это знаю. И глядя в его невероятно искренние глаза, понимаю, что это чувство живёт в нём уже очень давно.

— Мне нужно от тебя то же самое, Скай. До охренения нужно знать, что ты любишь меня так же сильно.

Его голос срывается, лицо искажается, словно под пыткой. И я сделала бы всё возможное, чтобы избавить его от этого. Я сжимаю его ладонь, сплетая наши пальцы, прижимаю другую его ладонь к своему сердцу, а свою — к его, набираясь храбрости, чтобы показать ему, как сильно я его люблю. Не отрывая от него глаз, я слегка приподнимаюсь, потом медленно опускаюсь на него.

Он тяжело стонет, смежает веки и откидывает голову назад.

— Открой глаза, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня.

Он поднимает голову, глядя на меня из-под полуопущенных век. Я медленно двигаюсь вверх и вниз, желая только одного — чтобы он слышал, чувствовал, видел, как много он значит для меня. Теперь я веду его — это совершенно новое ощущение, и оно прекрасно. Холдер смотрит на меня так, что я чувствую себя нужной — никто прежде не нуждался во мне так сильно. Я чувствую себя необходимой. Словно без меня ему просто не выжить.

— Не отворачивайся, — говорю я, поднимаясь. Снова опускаюсь на него, и ощущение настолько острое, что из моего горла вырывается стон, а Холдер вновь слегка запрокидывает голову, но не отрывает от меня  страдающих глаз. Мне больше не нужно, чтобы он меня направлял, наши тела подхватывают общий ритм, становясь отражениями друг друга.

— Помнишь, как ты впервые меня поцеловал? — спрашиваю я. — Тот момент, когда твои губы прикоснулись к моим? В ту ночь ты похитил частицу моего сердца. — Во взгляде его разгорается страсть. — Помнишь, как ты впервые сказал, что живёшь меня, потому что ещё не был готов признаться в любви? — Я прижимаю крепче ладонь к его груди и придвигаюсь ближе, стремясь, чтобы он почувствовал меня всю. — Эти слова похитили ещё одну частичку моего сердца.

Он раскрывает ладонь, которую я раньше прижала к своему сердцу, и теперь она вся касается моей кожи. Я делаю то же самое.

— А та ночь, когда я обнаружила, что когда-то была Хоуп? Я сказала тебе, что хочу остаться одна. Проснувшись и увидев тебя в моей постели, я чуть не расплакалась, Холдер. Я хотела заплакать, потому что мне было необходимо, чтобы ты оказался рядом. И в тот момент я поняла, что люблю тебя. Я полюбила тебя так же, как ты любил меня. Когда ты обнял меня и держал в своих руках, я осознала: что бы ни произошло в моей жизни, ты — мой дом. В ту ночь ты похитил самую большую часть моего сердца.

Я нагибаюсь и мягко целую его. Он смежает веки и снова медленно клонит голову на постель.

— Не закрывай, — шепчу я, отрываясь от его губ. Он подчиняется, и его напряжённый взгляд пронзает всё моё существо. — Я хочу, чтобы они были открыты, чтобы ты видел меня в тот момент, когда я отдаю тебе всё своё сердце.

Он испускает долгий вздох, и я вижу, как боль отпускает его. Холдер сжимает объятия, и безнадёжность в его взгляде мгновенно уступает место яростной страсти. Он начинает двигаться вместе со мной, и мы не отрываем друг от друга глаз.  Мы постепенно становимся единым существом, говоря телами, руками, глазами то, что не в состоянии передать никакие слова.

Мы остаёмся в этой гармонии слияния до последней секунды, когда его глаза тяжелеют, и он откидывает назад голову, содрогаясь всем телом в агонии освобождения. Потом неситовое биение его сердца под моей ладонью успокаивается, он снова в состоянии встретиться со мной взглядом, высвобождает свои руки из моих и, обхватив мой затылок, целует меня с безжалостной страстью. Наклоняется вперёд и укладывает меня на пол, захватывая власть надо мной, целуя до самозабвения.

А дальше весь вечер мы по очереди ведём друг друга, выплёскиваем свои чувства, не произнося ни единого слова. Дойдя до крайней точки измождения, мы прижимаемся друг к другу, и я погружаюсь в сон, не веря в случившееся. Мы влились друг в друга без остатка, всей душой. Никогда не думала, что окажусь способной доверять мужчине настолько, чтобы разделить с ним своё сердце, не говоря уже о том, чтобы отдать его целиком.

Понедельник, 29 октября 2012

23:35

Когда я просыпаюсь и вытягиваю руку, чтобы прикоснуться к Холдеру, его нет рядом. Сажусь на кровати. За окном темно, и я включаю лампу. Его обувь не лежит там, где он её оставил. Я одеваюсь и выхожу из комнаты, чтобы найти его.

Пересекаю внутренний двор отеля, но не вижу Холдера ни в одной из беседок. И только повернувшись, чтобы уйти, замечаю его. Он лежит у бассейна, заложив руки за голову, и смотрит на звёзды. В его позе — такой невероятный мир и покой, что я решаю не отвлекать его, и молча устраиваюсь в беседке.

Сворачиваюсь в комочек на сиденье, прячу ладони под свитером и наблюдаю за своим возлюбленным. Сейчас полнолуние, и в мягком, призрачном свечении луны он почти похож на ангела — умиротворённый, погружённый в созерцание. Я рада, что он нашёл в себе силы обрести покой, чтобы пережить этот страшный день. Я знаю, как много значила для него Лесли, и понимаю, через что пришлось сегодня пройти его сердцу. Отчётливо понимаю его чувства, потому что мы разделили друг с другом боль. Что бы ни переживал он, я это чувствую. Что бы ни переживала я, это чувствует он. Вот что происходит, когда два человека становятся единым целым. Они разделяют между собой не только любовь, но и боль, страдания, скорбь.

Вопреки постигшим меня несчастьям, после ночи, проведённой с любимым, я чувствую тепло и комфорт. Что бы ни случилось, я знаю совершенно точно, что Холдер будет поддерживать меня каждую секунду, может, даже вынесет меня на себе из любой печали. Он доказал, что я никогда не испытаю абсолютную безнадёжность, пока он со мной.

— Иди ко мне, — говорит он, не отрывая взгляда от звёзд.

Улыбнувшись, я поднимаюсь на ноги и следую его зову. Когда я оказываюсь рядом, он снимает куртку, укутывает мои плечи, я ложусь на холодный бетон и сворачиваюсь в клубок, положив голову Холдеру на грудь. Он поглаживает мои волосы, и мы молча смотрим  в звёздное небо.

Обрывки новых воспоминаний мелькают перед моим внутренним взором, и я закрываю глаза, на сей раз желая их поймать. Кажется, это счастливые воспоминания, и мне нужны они все, сколько удастся ухватить. Я крепко обнимаю Холдера и позволяю себе провалиться в собственную память.

Тринадцатью годами ранее

— Почему у тебя нет телека? — спрашиваю я.

Я живу у неё уже много дней. Она очень милая, и мне здесь нравится, но я скучаю по телевизору. Хотя и не так сильно, как по Дину и Лесли.

— У меня нет телевизора, потому что люди становятся зависимыми от техники, а значит, ленивыми, — отвечает Карен.

Не понимаю, что она имеет в виду, но прикидываюсь, что поняла. Мне правда очень нравится в её доме, и я боюсь ляпнуть что-нибудь не то, чтобы она не отправила меня обратно к папе. Мне туда совсем не хочется.

— Хоуп, помнишь, несколько дней назад я упомянула, что нам нужно поговорить о чём-то крайне важном?

Вообще-то я забыла, но всё равно киваю и делаю вид, что помню. Она придвигает свой стул поближе к моему.

— Слушай меня внимательно, ладно? Это очень важно.

Я снова киваю. Только бы она не сказала, что собирается отвезти меня домой! Я не хочу. Я правда очень-очень скучаю по Дину и Лесли, но не хочу домой, к папе.

— Ты знаешь, что значит «удочерение»? — спрашивает она.

Я мотаю головой — никогда раньше не слышала этого слова.

— Удочерение — это когда человек так сильно любит какую-то девочку, что хочет, чтобы она стала его дочерью. И тогда этот человек удочеряет её, чтобы стать её мамой или папой. — Она берёт мою руку и сжимает её. — Я очень сильно тебя люблю и собираюсь удочерить, чтобы ты стала моим ребёнком.

Я улыбаюсь, но на самом деле не понимаю, что она имеет в виду.

— Ты будешь жить со мной и папой?

Она качает головой.

— Нет, солнышко. Твой папа очень-очень тебя любит, но больше не может о тебе заботиться. Он решил, что о тебе теперь буду заботиться я, потому что он хочет, чтобы ты была счастлива. Так что ты будешь жить не с папой, а со мной, и я стану твоей мамой.

Мне хочется заплакать, сама не знаю, почему. Мне очень нравится Карен, но и папу я тоже люблю. Мне нравится её дом, мне нравится, как она готовит, мне нравится моя комната. Мне страшно хочется остаться здесь, но я не могу улыбнуться, потому что у меня вдруг разболелся животик. Он заболел, когда Карен сказала, что папа не может больше обо мне заботиться. Неужели я его чем-то рассердила? Но я не спрашиваю, сердится ли он на меня. А вдруг Карен подумает, что я всё-таки хочу жить с папой, и отвезёт меня к нему? Я правда его люблю, но мне страшно возвращаться и жить с ним.

— Ты рада, что я решила тебя удочерить? Хочешь жить со мной?

Я хочу жить с ней, но мне грустно, потому что отсюда очень долго ехать до моего дома. А это значит — мы далеко от Дина и Лесли.

— А мои друзья? Я увижу снова своих друзей?

Карен склоняет голову набок, улыбается и закладывает прядку моих волос за ухо.

— Солнышко, у тебя появится много новых друзей.

Я улыбаюсь в ответ, но живот всё болит. Мне не нужны новые друзья. Мне нужны Дин и Лесли. Я скучаю по ним. В глазах жжёт, и я стараюсь не расплакаться. Не хочу, чтобы она подумала, будто я не рада стать её дочкой, потому что на самом деле я рада.

Она наклоняется и обнимает меня.

— Не волнуйся, солнышко. Когда-нибудь ты снова встретишь своих друзей. Но сейчас мы не можем туда вернуться, поэтому заведём новых друзей здесь, хорошо?

Я киваю. Она целует меня в макушку, а я смотрю на браслет у себя на запястье. Дотрагиваюсь до половинки сердечка и надеюсь, что Лесли знает, где я. Надеюсь, они знают, что у меня всё хорошо — не хочу, чтобы они волновались за меня.

— И ещё кое-что, — говорит Карен. — Тебе понравится.

Карен отклоняется назад, берёт лист бумаги и карандаш и кладёт на стол перед собой.

— Лучше всего в удочерении то, что можно самой выбрать себе имя. Ты знаешь об этом?

Я мотаю головой. Не знала, что люди могут сами выбрать себе имя.

— Сначала про те имена, которые мы не можем использовать. Мы не можем оставить прежние имена и прозвища. У тебя есть какие-нибудь прозвища? Например, как тебя звал папа?

Я киваю, но ничего не говорю.

— Как он тебя звал?

Я опускаю взгляд на свои руки, прокашливаюсь и говорю тихо:

— Принцесса. Но мне не нравится это прозвище.

Она почему-то грустнеет.

— Тогда ладно, мы никогда не будем называть тебя Принцессой, хорошо?

Я киваю. Здорово, что ей тоже не нравится это прозвище.

— Скажи, что тебя радует, делает счастливой? Что-то красивое, что ты любишь. Мы можем выбрать имя из этого.

Мне даже не нужно записывать. На свете существует только одна вещь, которая вызывает у меня радость.

— Я люблю небо, — отвечаю я, думая о том, что Дин велел мне помнить всегда.

— Скай, — произносит она с улыбкой. — Мне нравится это имя. По-моему, оно идеально. А теперь давай подумаем о ещё одном имени, потому что их нужно два. Что ещё ты любишь?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить что-то ещё, но не получается. Небо — единственное, что я люблю, оно такое красивое, и думая о нём, я счастлива. Открываю глаза и смотрю на Карен.

— А что любишь ты?

Она улыбается и, опершись локтём о стол, кладёт подборок на ладонь.

— Я очень много чего люблю. Больше всего пиццу. Назовём тебя Скай Пицца?

Я хихикаю и качаю головой.

— Какое глупое имя.

— Ладно, дай подумать. А может, плюшевый мишка? Может, назовём тебя Плюшевый Мишка Скай?

Я смеюсь и снова качаю головой.

Она отрывает подбородок от ладони и наклоняется ко мне.

— Хочешь знать, что я по-настоящему люблю?

— Ага.

— Я люблю травы. Они лечат, и я люблю выращивать их, чтобы помогать людям чувствовать себя лучше. Я хочу когда-нибудь открыть свой бизнес на лекарственных растениях. Может, на удачу мы выберем тебе имя из названий трав? Их сотни, и у некоторых очень милые названия.

Она встаёт, уходит в гостиную и возвращается с книгой. Открывает её и тычет пальцем в страницу. — Например, чабрец? — говорит она и подмигивает.

Я смеюсь и мотаю головой.

— А… календула?

Я снова мотаю головой.

— Слово какое-то заковыристое.

Она морщит нос.

— Да, верно подмечено. Пожалуй, имя должно быть таким, чтобы ты могла его произнести. — Она смотрит в книгу, читает вслух ещё несколько названий, но мне они все не нравятся. — А как насчёт Линден[13]? Это не трава, а дерево, но его листья похожи на сердечки. Тебе нравятся сердечки?

— Линден, — вторю я и киваю. — А мне нравится.

Она улыбается, закрывает книгу и наклоняется ко мне поближе.

— Итак, значит, Линден Скай Дэвис. И заруби себе на носу — у тебя самое красивое имя на свете. Давай больше никогда не будем вспоминать старые имена, ладно? Обещай мне, что с сегодняшнего дня будешь думать только о своём прекрасном новом имени и прекрасной новой жизни.

— Обещаю, — говорю я. Честно-честно. Я не хочу думать о своих старых именах, старой комнате и о том, что делал со мной папа, когда я была Принцессой. Мне нравится новое имя. И нравится новая комната, где мне не нужно бояться, когда повернётся дверная ручка.

Я обнимаю Карен, и она обнимает меня в ответ. Я улыбаюсь, потому что часто мечтала: «Вот бы мамочка была жива и обняла меня». И сейчас мне кажется, что так оно и есть. Мама жива.

Вторник, 30 октября, 2012

00:10

Я поднимаю руку и смахиваю со щеки слезу. Сама не понимаю, почему расплакалась — ведь воспоминание на самом деле не было печальным. Наверное, в один из таких моментов я полюбила Карен. Я думаю о том, как сильно люблю её, и мне становится грустно. Мысль о том, что я почти её не знаю, ранит меня. Кажется, я даже не представляла о существовании каких-то сторон её характера.

Впрочем, не это пугает меня больше всего. А то, что, возможно, единственная известная мне сторона вовсе не существует в реальности.

— Можно тебя кое о чём спросить? — Холдер первым прерывает молчание.

Я киваю, стирая последнюю слезу. Почувствовав, что я дрожу, он обхватывает меня обеими руками, пытаясь согреть. Потирает ладонью моё плечо и целует в макушку.

— Как думаешь, Скай, с тобой всё будет в порядке?

Вполне предсказуемый вопрос. Очень простой и прямой, и всё же это самый сложный вопрос из всех, на которые мне приходилось когда-либо отвечать.

— Не знаю, — отвечаю я честно, пожимая плечами.

Мне хочется думать, что всё будет в порядке, особенно если Холдер останется со мной. Но откровенно говоря, понятия не имею, удастся ли мне справиться.

— Что тебя пугает?

— Всё, — откликаюсь я не задумываясь. — Меня ужасает моё прошлое. Ужасают воспоминания, которые охватывают меня каждый раз, когда я закрываю глаза. Ужасает случившееся сегодня. Я знаю, эти жуткие образы будут возвращаться ко мне. И что я стану с ними делать, если тебя не окажется рядом? И ещё у меня не осталось никаких эмоциональных сил, чтобы разбираться с Карен. Меня страшит мысль, что я уже не понимаю, кто она. — Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Но знаешь, что пугает меня больше всего?

Холдер проводит рукой по моим волосам, смотрит мне прямо в глаза, показывая: он весь внимание.

— Что? — спрашивает он с искренней заботой.

— Меня пугает, насколько я далека от Хоуп. Понимаю, что мы с ней —  один и тот же человек, но случившееся с ней как будто было не со мной. У меня такое чувство, словно я бросила, предала её. Словно она, плачущая, перепуганная, осталась там, у дома, навечно, а я просто села в машину и уехала. И теперь мы с ней — абсолютно отдельные друг от друга люди. Я воздвигла стену между нашими жизнями и чувствую себя виноватой, боюсь, что мы с ней никогда уже не станем единым, цельным существом.

Я прячу лицо у него на груди, зная, что мои слова, более чем вероятно, не имеют смысла. Он целует меня в макушку, и я снова обращаю взор к звёздам, размышляя, смогу ли когда-нибудь вернуться к нормальной жизни. Насколько же было легче ничего не знать!

— Когда родители развелись, — говорит Холдер, — мама, беспокоясь обо мне и Лесли, отвела нас к психотерапевту. Курс длился всего шесть месяцев, но я помню, как злился на себя, обвинял только себя в разводе родителей. Мне казалось, что когда тебя увезли, моя ошибка повлияла и на них, стала для них серьёзным стрессом. Теперь-то я понимаю — я винил себя за то, что от меня не зависело. Мой терапевт предложил одну как бы игру, которая мне, вроде, помогла. В тот момент мне это показалось ерундой, но потом я стал ловить себя на том, что в определённых ситуациях повторяю эту штуку. Он заставил меня мысленно нарисовать себя прошлого и побеседовать с самим собой, выложить себе прошлому всё, что необходимо было сказать. — Он поворачивает к себе моё лицо и ловит мой взгляд. — По-моему, тебе надо попробовать. Наверное, на первый взгляд, кажется чушью, но всё-таки… Думаю, тебе нужно вернуться и сказать Хоуп всё, что тебе хотелось бы сказать в тот день, когда ты её покинула.

Я устраиваю подбородок на его груди.

— Что ты имеешь в виду? Типа, мне нужно мысленно представить, как я с ней разговариваю?

— Верно, — откликается он. — Попробуй. Закрой глаза.

Я подчиняюсь. Не очень понимая, зачем, но всё-таки смежаю веки.

— Закрыла?

— Да. — Кладу ладонь ему на грудь над сердцем и прижимаюсь щекой. — Но что мне делать-то?

— Представь себя такой, какая ты сейчас. Потом представь, что ты подъезжаешь к отцовскому дому и останавливаешь машину на противоположной стороне улицы. Но дом вспомни таким, каким он был раньше — когда ты была Хоуп. Ты помнишь его в белом цвете?

Я зажмуриваюсь, с большим трудом извлекая из глубин своей памяти образ белого здания.

— Да.

— Хорошо. Теперь найди её. Поговори с ней. Скажи ей, что она сильная. Скажи, что она очень красивая. Скажи всё, что ей необходимо услышать от тебя, Скай. Всё, что ты хотела бы сказать самой себе в тот день.

Я отбрасываю все посторонние мысли и следую его советую. Рисую мысленный образ: вот я теперешняя подъезжаю к старому дому. Наверняка на мне был бы сарафан, а волосы были бы завязаны в хвостик, ведь стоит жара. Я почти чувствую, как лучи солнца, бьющие в ветровое стекло, согревают мою кожу.

Мне очень не хочется приближаться к дому, но я заставляю себя выйти из машины и пересечь улицу.  Сердце бьётся всё быстрее. Не уверена, что хочу видеть Хоуп, но делаю так, как предложил Холдер. И вот она — сидит на траве, обхватив руками коленки и спрятав в них лицо. Она плачет, и это зрелище разбивает мне сердце.

Я медленно приближаюсь к ней, останавливаюсь на мгновение, потом неуверенно опускаюсь на землю, не в силах оторвать взгляд от этой хрупкой девочки. Когда я устраиваюсь напротив, она поднимает голову и смотрит на меня. Я потрясена и раздавлена — в карих глазах малышки ни проблеска жизни, ни проблеска счастья. И всё-таки я пытаюсь улыбнуться, чтобы скрыть, как ранит меня её боль.

Протягиваю к ней руку, но останавливаю дрожащую раскрытую ладонь в нескольких дюймах от неё. Хоуп  смотрит на мою руку, в карих её глазах плещется грусть. Она видит, что я тоже испугана, и, возможно, это помогает мне завоевать её доверие, потому что она вскидывает голову и кладёт ладошку на мою ладонь.

Я смотрю на свою детскую ладошку в своей теперешней ладони, но мне хочется не просто держать эту крохотную ручонку. Мне хочется схватить весь страх и боль Хоуп, забрать их у неё.

Припоминая, что мне велел сказать Холдер, я смотрю на неё, прочищаю горло и крепче сжимаю детские пальчики.

— Хоуп. — Она терпеливо ждёт, пока я набираюсь храбрости заговорить с ней, сказать всё, что ей необходимо услышать. — Знаешь, ты самая смелая девочка на свете.

Она мотает головой и опускает глаза.

— Вовсе нет, — убеждённо шепчет она.

Я беру вторую её ладошку и смотрю ей прямо в глаза.

— И всё же это так. Ты невероятно смелая. И ты со всем справишься, потому что у тебя очень сильное сердце, способное любить жизнь и других людей так, что это даже трудно представить. И ты красивая. — Я прижимаю ладонь к её сердцу. — Здесь, внутри. У тебя такое красивое сердце, что когда-нибудь кто-то обязательно полюбит его так, как оно того заслуживает.

Она вытягивает свою ладонь из моей и вытирает глаза.

— Откуда ты знаешь?

Я наклоняюсь и обхватываю её руками. Она обнимает меня в ответ и позволяет мне держать её. Я шепчу ей на ухо:

— Знаю, потому что мне самой пришлось пройти через то, что ты сейчас испытываешь. Знаю, как ранит тебя то, что делает с тобой папа, потому что он и со мной делал то же самое. Знаю, как сильно ты его ненавидишь, но знаю ещё, что ты любишь его, потому что он твой папочка. И это хорошо, Хоуп. Это правильно — любить всё хорошее в нём, ведь он не такой уж плохой. И правильно ненавидеть в нём всё гадкое, всё, что тебя печалит. Правильно чувствовать всё, что тебе необходимо чувствовать. Только пообещай, что никогда, никогда не станешь упрекать себя. Здесь нет твоей вины. Ты просто маленькая девочка и не виновата в том, что твоя жизнь гораздо тяжелее, чем следовало бы. И как бы тебе ни хотелось забыть случившееся с тобой, вычеркнуть эту часть из твоей жизни, постарайся запомнить всё.

Она дрожит и тихо плачет у меня на груди, отчего мои глаза тоже наливаются влагой.

— Я хочу, чтобы ты помнила, кто ты, вопреки всем ужасам, случившимся с тобой. Потому что все эти ужасы — не есть ты. Это то, что происходило с тобой. Тебе необходимо принять: ты сама и случившееся с тобой — не одно и то же.

Я бережно поднимаю её голову и заглядываю в залитые слезами карие глаза.

— Обещай, что несмотря ни на что никогда не будешь стыдиться самой себя, как бы ты ни была к этому склонна.  Наверное, сейчас ты не видишь в моих словах никакого смысла, но обещай: ты никогда не позволишь тому, что делает с тобой папа, повлиять на тебя и отделить тебя от себя самой. Обещай, что никогда не потеряешь Хоуп.

Она кивает, и я стираю большими пальцами слёзы с её щёк.

— Обещаю, — говорит она, улыбается, и я впервые с момента нашей встречи вижу проблески жизни в огромных карих глазах. Сажаю её себе на колени, она обнимает меня за шею, и я баюкаю её.

— Хоуп, а я обещаю, что отныне и впредь не отпущу тебя. Я буду нести тебя в своём сердце вечно. Ты больше никогда не останешься в одиночестве.

Я прижимаюсь лицом к её волосам, но когда открываю глаза, вижу, что плачу на груди Холдера.

— Ты с ней поговорила? — спрашивает он.

— Да, — киваю я, даже не пытаясь загнать назад слёзы. — Я всё ей сказала.

Холдер садится, и я поднимаюсь вместе с ним. Он поворачивается ко мне и берёт в ладони моё лицо.

— Нет, Скай. Ты сказала не ей, ты сказала самой себе. Всё это произошло с тобой, не с кем-то другим. Это произошло с Хоуп. Это произошло со Скай. С моей лучшей подругой, которую я любил много лет назад, и лучшей подругой, которую я люблю сейчас, и которая в это мгновение смотрит на меня. — Он прижимается своими губами к моим, потом отстраняется — и только теперь я замечаю, что он плачет вместе со мной. — Ты должна гордиться, что выжила, несмотря на всё, выпавшее тебе в детстве. Не отделяй себя от той жизни. Прими её. И я чертовски горжусь тобой. Каждый раз, когда я вижу, как ты улыбаешься, у меня просто сносит крышу, потому что я знаю, сколько храбрости и силы потребовалось маленькой девочке, чтобы остаться прежней. А твой смех? Господи, Скай! Только подумай, сколько нужно отваги, чтобы снова смеяться, после того, что случилось с тобой. И твоё сердце… — Он неверяще качает головой. — Твоё сердце смогло найти в себе силы довериться мужчине, полюбить его, а значит, я влюбился в самую храбрую женщину из всех, кого знал. Я понимаю, сколько нужно было отваги, чтобы впустить меня, после того, что сделал с тобой отец. И я клянусь — до последнего своего вздоха я буду благодарен тебе за то, что ты разрешила себе любить меня. Спасибо, огромное спасибо, что любишь меня, Линден Скай Хоуп.

Каждое моё имя он произносит медленно, и не пытается стереть мои слёзы, потому что их слишком много. Я обнимаю его за шею и позволяю ему держать меня. Все семнадцать моих прошлых лет.

Вторник, 30 октября, 2012

9:05

Яркие лучи солнца просачиваются даже сквозь одеяло, которое я натянула на голову. Но разбудил меня не свет, а голос Холдера.

— Послушай, ты представить себе не можешь через что ей пришлось пройти за последние дни, — произносит он тихо — то ли боится разбудить меня, то ли не хочет, чтобы я услышала разговор. Ответных слов я не слышу — видимо, беседа идёт по телефону. Чёрт, с кем он там?

— Я понимаю твоё желание её защитить. Поверь, прекрасно понимаю. Но вам обоим придётся осознать — она не войдёт в этот дом одна.

Следует долгая пауза, потом Холдер тяжело вздыхает.

— Сначала я заставлю её поесть, так что дай нам немного времени. Да, обещаю. Разбужу её, как только повешу трубку. Мы выезжаем через час.

Не попрощавшись, он бросает телефон на стол. Через секунду матрас прогибается под тяжестью, Холдер обхватывает меня рукой и шепчет на ухо:

— Просыпайся, детка.

— Я не сплю, — откликаюсь я из-под одеяла, но остаюсь неподвижной. Чувствую, как его голова прижимается к моему плечу.

— Значит, ты всё слышала? — спрашивает он тихо.

— Кто это был?

Он отодвигается и стягивает с моей головы одеяло.

— Джек. Карен прошлым вечером ему во всём призналась. Он за неё беспокоится и просит, чтобы ты с ней поговорила.

Сердце пропускает удар.

— Она призналась? — настороженно вопрошаю я, садясь на кровати.

— Мы не углублялись в подробности, но он, кажется, в курсе, что происходит, — кивает Холдер. — Впрочем, я сказал ему о твоём отце… только потому что Карен хотела узнать, виделась ли ты с ним. Когда я проснулся утром, это событие было во всех новостях. Определили как самоубийство, основываясь на том факте, что он сам позвонил. Даже не стали открывать расследование. — Он берёт меня за руку и поглаживает ладонь большим пальцем. — Скай, похоже, Джеку отчаянно нужно, чтобы ты вернулась. По-моему, он прав — нам придётся поехать туда и покончить с этим. Ты не останешься одна. Там буду я, будет Джек. И судя по всему, Карен готова сотрудничать. Знаю, это тяжело, но не вижу другого выхода.

Он говорит со мной так, словно меня требуется убеждать. Но на самом деле я готова. Мне необходимо встретиться с ней лицом к лицу и получить ответы на оставшиеся вопросы. Я сбрасываю с себя одеяло, перекатываюсь на край кровати, встаю и потягиваюсь.

— Я быстренько почищу зубы, переоденусь, и можем ехать.

Иду в ванную, не оборачиваясь, но даже спиной чувствую, как Холдер практически излучает гордость. Он гордится мной.

* * *

Уже на трассе Холдер протягивает мне мобильный.

— Вот, возьми. Брекин и Шесть беспокоятся о тебе. Карен взяла их номера из твоего телефона и названивала им все выходные в поисках тебя.

— Ты с кем-то из них поговорил?

— Да, с Брекином. Сегодня утром, прямо перед звонком Джека. Сказал, что ты поссорилась с мамой и захотела куда-нибудь уехать на пару дней. Для него такое объяснение прокатило.

— А как насчёт Шесть?

Он бросает на меня взгляд и едва заметно улыбается.

— С ней тебе придётся пообщаться самой. Я связался с ней по мылу. Пытался впарить ей ту же самую историю, что и Брекину, но она не купилась. Заявила, что ты никогда не ссоришься с Карен, и лучше мне рассказать всю правду, пока она не прилетела в Техас и не надрала мне задницу.

Я вздрагиваю, осознав, что Шесть наверняка волнуется за меня до жути. Я несколько дней не отправляла ей эсэмэс. Так что решаю отложить на некоторое время звонок Брекину и сначала написать подруге.

— А как вообще отправляют и-мейл? — интересуюсь я.

Холдер со смехом забирает у меня телефон, нажимает какие-то кнопки, потом протягивает мне аппарат и показывает на дисплей.

— Просто набери всё, что хочешь сказать, и верни телефон мне, я отправлю.

Я набираю короткий текст, пишу, что узнала кое-что о своём прошлом и мне потребовалось уехать из дома на несколько дней. Заверяю её, что позвоню в ближайшее время, чтобы всё объяснить. Но я совсем не уверена, что вообще смогу рассказать ей правду. На данный момент я не знаю, хочу ли посвящать кого бы то ни было в свою историю. По крайней мере, пока не получу все ответы.

Холдер отправляет письмо, берёт меня за руку и переплетает наши пальцы. Я выглядываю в окно и поднимаю глаза к небу. Так мы молча едем примерно час.

— Ты не проголодалась? — спрашивает Холдер. Я качаю головой. Я слишком нервничаю перед встречей с Карен и вряд ли смогу запихать в себя хоть кусочек пищи. Я слишком нервничаю даже для того, чтобы поддерживать нормальный разговор. Я слишком нервничаю, чтобы делать что бы то ни было, кроме как смотреть в окно и размышлять, где я проснусь завтра.

— Тебе нужно подкрепить силы. Ты почти ничего не ела три дня, и с твоей манерой хлопаться в обморок по любому поводу немного калорий тебе бы явно не помешало.

Он не отстанет, пока я не поем, так что сдаюсь.

— Ладно, — бормочу я.

После того как я успешно проваливаю несколько попыток выбрать заведение, Холдер принимает решение сам и останавливается у придорожного мексиканского ресторана. Я заказываю первые попавшиеся блюда из дневного меню, лишь бы ублажить своего спутника. Вряд ли мне удастся впихнуть в себя хоть что-нибудь.

— Поиграем в «обеденный квест»? — спрашивает он, окуная чипс в сальсу.

Пожимаю плечами. Часов через пять мне придётся столкнуться с тем, с чем мне сталкиваться совсем не хочется, так что имеет смысл немного отвлечься.

— Пожалуй. Но при одном условии. Я не желаю говорить о том, что касается первых трёх лет моей жизни, последних нескольких лет или следующих суток.

Он улыбается, явно испытывая облегчение. Видимо, ему тоже не хочется об этом думать.

— Пропускаю даму вперёд, — заявляет он.

— Тогда положи еду, — требую я, уставив взгляд на чипс, который он только-только поднёс ко рту.

Он опускает взгляд на чипс и шутливо хмурится.

— Ну, выкладывай поскорее свой вопрос, а то я умираю от голода.

Воспользовавшись полученным преимуществом, я отпиваю глоток воды и откусываю от чипса, выдернутого из пальцев Холдера.

— Почему ты так любишь бегать? — спрашиваю я.

— Точно не знаю, — отвечает он, усаживаясь поглубже на стуле. — Я начал бегать в тринадцать лет, чтобы оказаться подальше от Лес и её противных подружек. Иногда мне просто нужен был повод выбраться из дома. Тринадцатилетние девчонки — тот ещё подарок, голова раскалывалась от их визга и кудахтанья. Бег — занятие для молчунов, и мне оно понравилось. Если ты ещё не заметила, я, типа, мыслитель, так что оно помогало мне прочистить мозги.

— Заметила, — смеюсь я. — Ты всегда был таким?

Он широко улыбается и качает головой.

— Это уже второй вопрос. Моя очередь. — Забирает из моей руки чипс, который я собиралась куснуть, закидывает себе в рот и запивает водой. — Почему ты так и не пришла на отбор в легкоатлетическую команду?

Я со смехом задираю бровь.

— Странный вопрос, и почему сейчас? Это было два месяца назад.

Он качает головой и наставляет на меня указующий чипс.

— Вопросы не обсуждаются — что хочу то и спрашиваю.

— Ну ладно, — хохочу я. — На самом деле не знаю. В школе всё было не так, как я себе представляла. Совсем не ждала, что девицы окажутся такими злобными. Только одно слово я от них и слышала — шлюха. Брекин оказался единственным, кто хотя бы попробовал пообщаться.

— Неправда, — замечает Холдер. — Ты забыла о Шейле.

— Ты хотел сказать, Шейне? — смеюсь я.

— Неважно, — откликается он. — Теперь ты.

Быстро запихивает в рот следующий чипс и ухмыляется.

— Почему твои родители развелись?

Он сдержанно улыбается, барабанит пальцами по столу, пожимает плечами и произносит безразлично:

— Наверное, пришло их время.

— Время? — спрашиваю я, смущённая уклончивым ответом. — А что, нынче такое правило — для семейной жизни устанавливается срок годности?

— Для некоторых людей да.

Интересно, какой мыслительный процесс идёт сейчас в его голове? Надеюсь, он не обратит внимания, что наступила его очередь спрашивать. Мне очень хочется знать его мнение по этому поводу. Не то чтобы я планировала в ближайшее время выходить замуж. Но он парень, которого я люблю, и прояснить его точку зрения на старте совсем не помешает, чтобы не получить на полпути удар по башке.

— А почему ты думаешь, что их брак имел срок годности? — спрашиваю я.

— Любой брак имеет срок годности, если вступаешь в него по ложным причинам. Семейная жизнь не становится легче, наоборот, только тяжелее. Если женишься только для того, чтобы что-то исправить, смело включай таймер, как только произнесёшь «да».

— А по каким ложным причинам поженились они?

— Из-за меня и Лес. Они были знакомы всего лишь месяц, когда мама забеременела. Отец женился на ней, думая, что поступает правильно, хотя, возможно, самым правильным было бы вообще не залетать.

— Случайность, бывает, — комментирую я.

— Знаю. Вот поэтому они и развелись.

Мне становится грустно — он так небрежно рассуждает о том, что его родители не любят друг друга. Впрочем, чтобы прийти к пониманию этого, ему понадобилось восемь лет. Десятилетний Холдер вряд ли отнёсся к разводу с такой же лёгкостью.

— Но ты же не думаешь, что развод неизбежен для всех пар?

Он вытягивает на столе руки и наклоняется вперёд, сощурив глаза.

— Скай, если ты предполагаешь, что я боюсь серьёзных отношений, отвечу: нет. Когда-нибудь, в далёком, далёком будущем… видимо, после колледжа… когда я сделаю тебе предложение — а я его сделаю, тебе от меня не избавиться — я женюсь на тебе не с мыслью «как-нибудь сладится». Когда ты станешь моей, это будет навсегда. Я уже говорил: единственное, что имеет для меня значение — это вечность с тобой. И я был предельно серьёзен.

Я улыбаюсь ему. Может показаться удивительным, но сейчас я люблю его ещё больше, чем тридцать секунд назад.

— Ух ты! Тебе не потребовалось много времени, чтобы обдумать эти слова.

Он качает головой.

— Потому что я думаю о нашей общей вечности с того мгновения, как увидел тебя в магазине.

Официантка не могла бы выбрать лучшего времени, чтобы принести наш заказ, поскольку я понятия не имею, что ответить собеседнику. Я беру вилку, но Холдер выдёргивает её у меня из рук.

— Не жульничай, — требует он. — Мы ещё не закончили, и я только-только приступаю к по-настоящему личным вопросам. — Он кладёт в рот пищу, медленно пережёвывает, а я жду, когда он задаст свой «по-настоящему личный» вопрос. Глотнув воды, он снова приступает к еде и лукаво поглядывает на меня — специально тянет время, чтобы насытиться.

— Задавай уже этот чёртов вопрос, — восклицаю я в притворном негодовании.

Он смеётся, вытирает рот салфеткой, наклоняется вперёд и спрашивает приглушённым голосом:

— Ты предохраняешься?

Забавный вопрос... И что в нём такого личного, если мы и так уже занимаемся сексом?

— Нет, — со смехом признаюсь я. — Вообще-то мне и незачем было, пока ты не вломился в мою жизнь.

— Ну, значит, пора начинать, — заявляет он решительно. — На этой неделе запишись к врачу.

Грубовато, не находите? Мне сразу хочется упереться рогом.

— Знаешь, ты мог бы попросить и повежливее.

Он выгибает бровь, делает глоток и спокойно опускает стакан на стол.

— Мой косяк. — Улыбается, ослепляя меня ямочками. — Тогда скажу иначе, — продолжает он, опуская голос до хрипловатого шёпота. — Я планирую заниматься с тобой любовью, Скай. Часто. Вообще-то при каждом удобном случае, потому что в эти выходные мне было обалденно, невзирая на обстоятельства. И я был бы очень благодарен, если бы ты приняла дополнительные меры предосторожности. На всякий случай, чтобы мы не оказались в вынужденном «беременном» браке с ограниченным сроком годности. Как думаешь, ты сможешь это сделать ради меня? Чтобы у нас было много-много-много секса?

Не отрывая от него глаз, я подвигаю пустой стакан официантке, которая пялится на Холдера с отвисшей челюстью .

— Так гораздо лучше, — отвечаю я, храня бесстрастное выражение лица. — И да. Пожалуй, я смогу это организовать.

Он кивает, пододвигает свой стакан к моему и бросает взгляд на официантку. Та наконец выдёргивает себя из транса, быстро наполняет заново наши стаканы и уходит. Как только она удаляется на безопасное расстояние, я пронзаю Холдера пристальным взглядом, покачивая головой.

— Ты просто дьявол, Дин Холдер, — смеюсь я.

— А что такое? — невинно вопрошает он.

— Я бы издала закон, запрещающий тебе произносить слова «заниматься любовью» и «секс» в присутствии любой женщины, кроме тех, у кого реально есть доступ к твоему телу. Похоже, ты понятия не имеешь, как реагируют на тебя прекрасные дамы.

Он качает головой, отмахиваясь от моего наблюдения.

— Серьёзно, Холдер. Твоё эго сейчас раздуется сверх меры, ну да ладно, рискну. Ты должен знать, что ты чрезвычайно привлекателен для любой женщины, у которой бьётся пульс. Правда, подумай об этом. У меня много знакомых парней, и не сосчитать, но почему ты оказался единственным, к кому меня потянуло? Можешь объяснить?

— Это как раз просто, — смеётся он.

— Да неужели?

— Всё потому, — говорит он, многозначительно глядя мне в глаза, — что ты уже любила меня до встречи в магазине. Если ты заблокировала воспоминания в голове, это ещё не значит, что ты заблокировала память обо мне в своём сердце. — Он подносит ко рту вилку с едой и делает паузу. — Впрочем, возможно, ты права. Возможно, всё дело в том, что тебе хотелось облизать мои ямочки. — И засовывает в рот вилку.

— Ну конечно, всё дело в ямочках, — улыбаюсь я.

Всего за полчаса в его обществе я улыбалась столько, что не в состоянии сосчитать, и даже съела половину содержимого своей тарелки. Дин Холдер может вылечить израненную душу одним лишь своим присутствием.

Вторник, 30 октября, 2012

19:20

В квартале от дома Карен я прошу Холдера притормозить. Всю дорогу я неимоверно мучилась в ожидании встречи, но теперь, когда мы совсем близко, я в полном ужасе. Понятия не имею, что сказать приёмной матери и как себя вести.

Холдер съезжает на обочину и останавливает машину. С беспокойством смотрит на меня.

— Нужен перерыв между главами? — спрашивает он.

Я киваю и делаю глубокий вдох. Он берёт меня за руку.

— Что пугает тебя больше всего в вашей встрече?

Я поворачиваюсь к нему.

— А вдруг я никогда не смогу простить её, что бы она ни сказала? Это самое страшное. Знаю, моя жизнь изменилась к лучшему, когда Карен забрала меня у отца. Но когда она меня выкрала, откуда ей было знать, что так будет лучше? Если она способна на похищение ребёнка, как мне удастся оправдать её поступок? Я не смогла простить отца, и, кажется, не смогу простить Карен.

Он гладит мою макушку.

— Возможно, ты не сможешь простить её за то, что она сделала. Но ты можешь быть благодарной ей за жизнь, которую она тебе дала. Она стала для тебя хорошей мамой, Скай. Помни об этом, когда будешь с ней говорить, ладно?

Я испускаю нервный вздох.

— И с этим я не могу справиться. С тем, что она когда-то была хорошей мамой, и я её люблю. Я так сильно её люблю и до смерти боюсь, что после сегодняшней встречи я её потеряю.

Холдер притягивает меня к себе и обнимает.

— Мне тоже страшно за тебя, детка, — говорит он, даже не пытаясь обещать, что всё наладится. Не может наладиться. Мы охвачены страхом неизвестности. Мы оба не знаем, по какой тропинке отправится моя жизнь, после того как я преступлю порог этого дома, и пойдём ли мы по этой тропинке вместе.

Я выскальзываю из его объятий и вцепляюсь пальцами в колени, набираясь храбрости.

— Я готова, — решаюсь я наконец.

Он кивает, заводит машину, поворачивает за угол и останавливается у подъездной дорожки. У меня дрожат руки — ещё сильнее, чем прежде. Холдер открывает дверцу и, завидев выходящего из дома Джека, поворачивается ко мне:

— Побудь здесь. Я хотел бы сначала поговорить с Джеком.

Выбирается из машины и захлопывает дверцу. Я послушно сижу — честно говоря, мне совсем не хочется вылезать наружу. Наблюдаю, как Холдер и Джек обмениваются несколькими фразами. Странно, что Джек поддерживает Карен. Возможно, она не сказала ему всей правды. Сомневаюсь, что он был бы здесь, если бы знал всё.

Холдер возвращается к машине, на сей раз к моей дверце. Открывает её и присаживается на корточки. Проводит кончиками пальцев по моей щеке.

— Готова?

Моя голова кивает, но сама я, похоже, не контролирую этот жест. Вижу, как нога выступает из машины, а ладонь ложится в ладонь Холдера, но не понимаю, как телу удаётся двигаться, когда разум стремится остаться в машине. Я совершенно не готова и всё-таки шагаю к дому, поддерживаемая Холдером. Когда я оказываюсь рядом с Джеком, он обнимает меня. И как только знакомые руки ложатся мне на плечи, я возвращаюсь в собственное тело и делаю глубокий вдох.

— Спасибо, что вернулась, — говорит он. — Пожалуйста, дай Карен шанс всё объяснить — он ей необходим.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

— Джек, ты знаешь, что она сделала? Она тебе рассказала?

— Знаю. И понимаю, как тебе тяжело, — кивает он с болью. — Но позволь ей изложить свою точку зрения.

Он поворачивается к дому, обнимая меня за плечи. Холдер берёт мою руку и они вдвоём ведут меня к входной двери, словно беспомощного ребёнка.

Но я не беспомощный ребёнок.

Я останавливаюсь на ступеньках и поворачиваюсь к своим спутникам.

— Мне нужно поговорить с ней наедине.

Раньше мне хотелось, чтобы Холдер был рядом, но теперь мне нужно самой быть сильной. Мне нравится, что он оберегает меня, но сейчас мне предстоит самый сложный разговор в моей жизни, и я хотела бы иметь возможность говорить, что сделала это самостоятельно. Если я не могу справиться с этим одна, кто знает, найду ли я в себе достаточно храбрости, чтобы справиться с чем бы то ни было дальше.

Они не возражают, и я благодарна за эту веру в меня. Холдер сжимает мою руку и решительно подталкивает меня вперёд.

— Я буду здесь, — говорит он.

Я делаю глубокий вдох и переступаю порог.

Карен мечется по гостиной, и когда я вхожу в комнату, останавливается и резко поворачивается. Как только наши взгляды встречаются, она теряет самоконтроль и бросается ко мне. Не знаю, что я ждала увидеть на её лице при встрече, но уж точно не это выражение облегчения.

— Ты в порядке, — плачет она, обнимая меня за шею и прижимаясь щекой к моей макушке. — Мне так жаль, Скай. Мне очень, очень жаль, что я не успела всё тебе рассказать, и ты узнала сама. — Рыдания мешают ей говорить, и её боль разрывает мне сердце. Да, знаю, она лгала мне, но я любила её тринадцать лет, и забыть об этом в мгновение ока не так-то просто. И глубина её страданий вызывает во мне столь же сильный отклик.

Она берёт в ладони моё лицо и заглядывает мне в глаза.

— Клянусь, я собиралась всё рассказать, когда тебе исполнится восемнадцать. Мне больно, что ты узнала сама. Я делала всё возможное, чтобы этого избежать.

Я хватаю её за кисти, отрываю их от своего лица и прохожу мимо неё.

— Мам, я понятия не имею, что тебе ответить. — Крутанувшись на месте, смотрю ей в глаза. — У меня куча вопросов, но я очень боюсь их задавать. Даже если ты ответишь, откуда мне знать, что это правда? Откуда мне знать, что ты не лжёшь, как лгала тринадцать лет?

Карен проходит на кухню и вытирает салфеткой глаза. Делает глубокий дрожащий вдох, пытаясь вернуть самоконтроль.

— Иди сюда, присядь со мной рядом, солнышко, — просит она, возвращаясь в гостиную. Я продолжаю стоять, наблюдая, как она устраивается на краешке дивана. Поднимает на меня взгляд, полный душевной муки. — Пожалуйста. Я понимаю, ты мне не доверяешь, и имеешь на это полное право, после того что я сделала. Но если ты найдёшь в своём сердце силы принять тот факт, что я люблю тебя больше жизни, ты дашь мне шанс объяснить.

В её взгляде — обнажённая искренность. И ради этого я подхожу к дивану и сажусь напротив Карен. Она делает глубокий вдох, потом выдох, собираясь с мыслями, чтобы приступить к объяснениям

— Чтобы рассказать правду о тебе, я должна сначала рассказать правду о том, что случилось со мной. — Она замолкает на пару минут, снова на грани срыва. Я отчётливо вижу по её глазам: что бы она ни намеревалась рассказать, это для неё невыносимо. Мне хочется придвинуться, обнять её, но не могу. Как бы я её ни любила, я не в состоянии её утешить.

— У меня была чудесная мама, Скай. Ты бы тоже её полюбила. Её звали Дон[14], и она всем сердцем любила меня и моего брата. Мой брат Джон был на десять лет старше меня, мы с ним никогда не ссорились, как ссорятся братья и сёстры, близкие по возрасту. Папа скончался, когда мне было девять, и Джон стал для меня скорее отцом, чем братом. Он защищал меня. Он был отличным братом, она была отличной матерью. К несчастью, Джону пришлось и правда стать мне отцом в тот день, когда умерла мама.

Джону было всего 23 года, и он только-только окончил колледж. У нас не было родственников, которые захотели бы приютить меня, так что мной пришлось заняться брату. Сначала всё было хорошо. Но я тосковала по маме больше, чем следовало, а Джону, честно говоря, было очень непросто справляться со всем, что на него навалилось. Он только приступил к работе, зелёный выпускник, и ему было крайне тяжело. Да и мне тоже. На работе у него были постоянные стрессы, и к тому моменту, когда мне исполнилось четырнадцать, он практически дошёл до ручки и начал пить. А у меня наступил возраст подросткового бунтарства, иногда я возвращалась домой позже дозволенного.

Однажды вечером я пришла домой с опозданием, и он разозлился на меня. Ссора переросла в драку, он несколько раз меня ударил. Раньше он никогда не поднимал на меня руку, и я пришла в ужас. Убежала в свою комнату, он догнал меня там через несколько минут, чтобы попросить прощения. Я и так уже несколько месяцев боялась его, потому что под влиянием алкоголя он вёл себя агрессивно, а тут ещё эта драка… он наводил на меня жуть.

Карен сдвигается вперёд и тянется за стаканом с водой, стоящим на столе. Я наблюдаю, как она подносит стакан ко рту — у неё дрожат пальцы.

— Он пытался извиниться, но я отказывалась слушать. Моё упрямство взбесило его ещё больше, он толкнул меня на кровать, раскричался на меня. Накручивал себя всё больше и больше, орал, что я разрушила его жизнь, что я должна вечно благодарить его за то, что он для меня делает, что я перед ним в долгу — он так много работает, чтобы меня прокормить.

Карен прочищает горло и вытирает набежавшие слёзы, заставляя себя продолжать страшный рассказ о своём прошлом. Она поднимает на меня взгляд, и я отчётливо понимаю: слова, вертящиеся на кончике её языка, почти невозможно произнести вслух.

— Скай, — мучительно выдавливает она, — в ту ночь брат меня изнасиловал. И не только в ту ночь, это повторялось почти каждые сутки, два полных года.

Я ахаю и накрываю ладонью рот. Кровь стремительно отливает от моего лица, кажется, истекает из всего моего тела. Я чувствую внутри абсолютную пустоту, в приближении тех кошмарных слов, которые она вот-вот произнесёт. В её взгляде ещё более глубокая пустота, чем во мне. И не ожидая, пока она продолжит, я сама делаю этот шаг.

— Мама… Джон… это мой отец, да?

Он быстро кивает.

— Да, солнышко. Это он. Мне так жаль.

Всё моё тело сотрясают прорвавшиеся рыдания, слёзы брызжут из глаз; при виде их Карен крепко обхватывает меня руками. Я обнимаю её и вцепляюсь в её блузку.

— Мне жаль, что он так с тобой поступил.

Карен придвигается ко мне, мы сжимаем объятия, оплакивая друг друга — пострадавших от рук человека, которого мы обе любили всем сердцем.

— Это ещё не всё, — говорит она. — Я продолжу, ладно?

Я киваю, и она отстраняется, берёт мои ладони в свои.

— Когда мне исполнилось шестнадцать, я рассказала подруге, а та —  своей матери, и она донесла на него властям. К тому времени Джон уже прослужил в полиции три года и создал себе хорошую репутацию. Его допросили, и он заявил, что я всё выдумала, чтобы отомстить, поскольку он не разрешил мне встречаться с моим парнем. Его почти сразу оправдали и закрыли дело. Но я знала, что больше не смогу оставаться с ним рядом. Я два года жила у разных друзей, пока не закончила школу. Больше я с ним не встречалась.

Через шесть лет я увидела его снова. Мне был 21 год, я училась в колледже. Как-то бродила по супермаркету и в соседнем проходе услышала голос Джона. Я застыла на месте, не в состоянии дышать, и прислушалась к разговору. Этот голос я узнала бы где угодно. Что-то есть в нём такое… приводящее в ужас, его невозможно забыть.

Но в то мгновение меня парализовал не голос Джона… а твой. Я услышала, как он разговаривает с маленькой девочкой, и словно вернулась на годы назад в те жуткие ночи, когда он причинял мне боль. Я знала, на что он способен, и меня чуть не стошнило. Я шла за вами на расстоянии и наблюдала, как вы общаетесь. В какой-то момент Джон отошёл в сторону, и я перехватила твой взгляд. Ты долго смотрела на меня, и ты была самой красивой девочкой из всех, кого я видела. Но ещё ты была самой сломленной девочкой из всех, кого я видела. Заглянув в твои глаза, я поняла мгновенно — он делает с тобой то же, что делал со мной. Я увидела в твоём взгляде безнадёжность и страх.

Следующие несколько дней я пыталась выяснить всё возможное о тебе и ваших взаимоотношениях.  Узнала, что случилось с твоей матерью, что он растит тебя один. В конце концов набралась смелости и позвонила в полицию с анонимным доносом. Через неделю узнала, что с тобой провели интервью, и социальные службы немедленно закрыли дело. Джон к тому времени занимал высокий пост в органах правопорядка, и я практически уверена, что он повлиял на быстрое закрытие дела. Так или иначе, он второй раз ушёл от ответственности. Зная, что творится с тобой, я не могла оставить всё как есть, эта мысль была невыносима. Наверняка можно было придумать другой способ, но я была так молода и до смерти боялась за тебя. Я не видела иного выхода, ведь закон не помог нам обеим.

Через несколько дней я приняла решение. Если никто не в состоянии избавить тебя от отца, значит, пусть это буду я. Я никогда не забуду тот день: я подъехала к вашему дому и увидела маленькую сломленную девочку, плачущую, обняв колени. Я позвала тебя по имени, ты подошла, села в машину… и мы уехали прочь, не оглядываясь.

Карен сжимает мои руки и твёрдо смотрит мне в глаза.

— Скай, клянусь всем что у меня есть, я хотела лишь одного — защитить тебя. Я сделала всё возможное, чтобы он не смог тебя найти. Чтобы ты не узнала ничего о нём. Мы больше никогда с тобой о нём не говорили, и я всячески старалась помочь тебе преодолеть случившееся и вернуться к нормальной жизни. Я знала, что мне не удастся прятать тебя вечно. Я знала, что наступит день, когда мне придётся отвечать за содеянное, но это не имело значения. И до сих пор не имеет. Я только хотела, чтобы ты в безопасности дожила до совершеннолетия, чтобы тебе не пришлось возвращаться к нему.

За день до того как увезти тебя, я проникла в дом, когда там никого не было. Хотела найти какие-то вещи, которые помогли бы мне утешить тебя, когда ты окажешься вдали от привычной жизни — любимое одеяло или мягкую игрушку. Но, оказавшись в твоей спальне, я поняла: ни одна вещица из этого дома не утешит тебя. Если ты была хоть чуточку похожа на меня, всё, имеющее отношение к твоему отцу, напоминало бы тебе о нём. И я ничего не взяла, поскольку не желала, чтобы ты его помнила.

Он встаёт и молча выходит из комнаты. Через пару минут возвращается, держа в руках деревянную шкатулку, кладёт её мне на колени.

— Но уйти без этого я не могла. Я понимала, что в день, когда мне придётся рассказать тебе правду, ты захочешь узнать о своей матери. Нашла я немного, но сберегла это для тебя.

Слёзы заливают глаза, когда я пробегаю пальцами по шкатулке, хранящей память о женщине, которую я почти забыла. Я не открываю её. Не могу. Я открою её, когда останусь наедине с собой.

Карен закладывает прядь моих волос за ухо, и я поднимаю на неё глаза.

— Я знаю, что поступила неправильно, но ни о чём не жалею. Если бы мне пришлось сделать это ещё раз, чтобы спасти тебя, я не стала бы долго размышлять. И ещё я знаю, что ты наверняка ненавидишь меня за ложь. Это ничего, Скай, я люблю тебя так сильно, что хватит на нас обеих. Если ты ненавидишь меня, не надо чувствовать себя за это виноватой. Я готовилась к этому моменту и к этому разговору тринадцать лет и приму любое твоё решение. Я хочу, чтобы ты сделала так, как лучше для тебя. Я немедленно позвоню в полицию, если ты этого хочешь. И с готовностью расскажу им всё, что рассказала тебе, если это поможет тебе обрести душевный покой. Если тебе нужно подождать до наступления настоящего совершеннолетия и пожить пока в моём доме, я соглашусь. Я отойду в сторону ровно в ту секунду, когда ты сможешь по закону распоряжаться собой, и не задам ни единого вопроса. Но что бы ты ни выбрала, Скай, чтобы ни решила, не беспокойся обо мне. Я всегда хотела только одного — знать, что ты в безопасности. Что бы со мной ни случилось дальше, оно стóит тринадцати лет, проведённых с тобой.

Не переставая плакать, я опускаю взор к шкатулке. Понятия не имею, что мне делать. Не знаю, что правильно, что ошибочно, и вообще применимы ли эти понятия в такой ситуации. Понимаю лишь одно — мне сейчас нечего ответить Карен. Всё, что она рассказала мне, всё, что, как мне казалось, я знала о справедливости и правосудии, нанесло мне пощёчину.

Я смотрю на неё и качаю головой.

— Я не знаю, — шепчу я. — Не знаю, чего хочу.

Зато я знаю, что мне необходимо. Мне нужен перерыв между главами.

Встаю, а Карен остаётся сидеть, наблюдая, как я направляюсь к выходу. Не в силах взглянуть ей в глаза, открываю дверь.

— Мне нужно немного подумать, — произношу я тихо, переступая порог. Как только за моей спиной закрывается дверь, я оказываюсь в объятиях Холдера. Сжимая в одной руке шкатулку, другой я обнимаю его за шею и прячу лицо у него на груди. И плачу, плачу, не представляя, что мне делать с вновь обретённым знанием. — Небо, — говорю я. — Мне нужно взглянуть на небо.

Он ни о чём не спрашивает, сразу догадавшись, что я имею в виду. Берёт меня за руку и ведёт к машине. Джек возвращается в дом, а мы с Холдером выезжаем на дорогу.

Вторник, 30 октября 2012

20:45

Холдер не задаёт мне ни единого вопроса о том, что рассказала Карен. Знает: я всё ему выложу, как только смогу. Но сейчас — вряд ли. Сначала нужно решить, что мне делать.

Подъехав к аэропорту, он паркует машину значительно дальше, чем делал это обычно. Мы пешком доходим до ограды, и я с удивлением вижу незапертые ворота. Холдер поднимает задвижку, распахивает ворота и жестом приглашает меня войти.

— Значит, тут можно войти по-человечески? — растерянно интересуюсь я. — А зачем мы лазили через забор?

Он награждает меня озорной ухмылкой.

— Тогда ты была в платье. И какая мне была радость вести тебя через ворота?

Удивительно, но я обнаруживаю, что смеюсь. Прохожу в ворота, и он закрывает их, но сам остаётся снаружи. Я поворачиваюсь и протягиваю к нему руку.

— Пойдём со мной.

— Уверена? Я думал, ты хочешь побыть одна.

— Здесь мне нравится, если ты рядом, — мотаю головой я. — Одной было бы как-то не так.

Он открывает ворота и берёт меня за руку. Мы доходим до взлётно-посадочной полосы и устраиваемся на привычных местах. Под звёздами. Я кладу шкатулку на землю, всё ещё не уверенная, что мне достанет храбрости её открыть. Я вообще ни в чём не уверена. Лежу неподвижно с полчаса, молча размышляя о своей жизни… жизни Карен… и Лесли. И понимаю, что решение, которое я должна принять, должно быть единым для нас троих.

— Карен — моя тётя, — нарушаю молчание я. — Родная тётя. — Не знаю, зачем я это сказала: то ли для Холдера, то ли из желания произнести  это вслух ради себя самой.

Холдер обхватывает мой мизинец своим и поворачивает ко мне голову.

— Сестра твоего отца? — спрашивает он нерешительно. Я киваю, и он закрывает глаза, поняв, что это значит для прошлого Карен. — Поэтому она тебя увезла, — понимающе констатирует он, словно о чём-то само собой разумеющемся. — Она знала, что он с тобой делал.

Я подтверждаю его вывод кивком.

— Холдер, она хочет, чтобы я приняла решение. Чтобы я выбрала, что будет дальше. Проблема в том, что я не знаю, какой выбор правильный.

Он смыкает наши ладони и переплетает пальцы.

— Потому что правильного выбора не существует, — говорит он. — Иногда приходится выбирать между плохим и очень плохим. Тебе просто нужно решить, какой вариант наименее плох.

Без сомнения, самым неправильным будет заставить Карен платить за то, что она сделала, ведь она не преследовала никаких эгоистических целей. В глубине души я это понимаю, и всё-таки принятие этого её поступка не даётся мне без усилий, ведь он имел и трагические последствия. Конечно, тогда она не могла этого знать, но, увезя меня, она подставила под удар Лесли. Трудно отмахнуться от того факта, что в результате действий Карен пострадала моя лучшая подруга… и одна из двух девушек, которых Холдер, как он считает, подвёл.

— Мне нужно тебя кое о чём спросить, — говорю я. Он молча ждёт продолжения. Я сажусь и опускаю на него взгляд. — И не перебивай меня, ладно? Просто позволь мне договорить.

Он касается моей руки и кивает.

— Я знаю, Карен сделала это только потому, что пыталась меня спасти. Её решение было продиктовано любовью, а не ненавистью. Но я боюсь, что если я ничего не скажу, если мы оставим это внутри… плохо будет тебе. Я знаю: отец добрался до Лесли только потому, что меня не было поблизости. И я знаю, что Карен никак не могла предвидеть такого развития событий. Она сначала попыталась поступить правильно, обратилась к властям, но это не помогло, и она пришла в отчаяние. Но что будет с нами? С тобой и со мной, когда мы попробуем вернуться к прежней жизни? Я боюсь, что ты навсегда возненавидишь Карен, и потом, рано или поздно, возмутишься тем выбором, который я сделаю сегодня. Я не пытаюсь переубедить тебя, сказать, что ты не должен чувствовать то, что чувствуешь. Если тебе нужно ненавидеть Карен за случившееся с Лес, я пойму. Кажется, мне просто нужно знать, что какое бы решение я ни приняла… мне нужно знать…

Я стараюсь подобрать убедительные слова, но они не приходят. Иногда самый простой вопрос труднее всего задать. Я сжимаю ладонь любимого и заглядываю ему в глаза.

— Холдер… с тобой всё будет в порядке?

Он наблюдает за мной с непроницаемым выражением лица, потом обращает взор к небу.

— Всё это время, — начинает он тихо, — весь прошедший год я только и делал, что злился на Лес. Я ненавидел её, потому что мы вели одинаковую жизнь. У нас были одни и те же родители, которые прошли через один и тот же развод. У нас была общая подруга, которую вырвали из наших жизней. Мы пережили общую боль, потеряв тебя, Скай. Мы переехали в один и тот же город, с той же самой мамой, ходили в одну школу. Всё, что происходило в её жизни, происходило и со мной. Но она всегда воспринимала всё намного тяжелее. Иногда я слышал по ночам, как она плачет. Я всегда приходил к ней, ложился рядом, обнимал её, но мне хотелось заорать на неё, обругать за то, что она настолько слабее меня.

А потом… в ту ночь… обнаружив, что она натворила, я возненавидел её. За то, что она так легко сдалась. Что считала свою жизнь тяжелее моей, хотя всё было одинаково.

Он садится, поворачивается ко мне и берёт в ладони моё лицо.

— Теперь я знаю правду. Её жизнь была в миллион раз тяжелее моей. Но она всё равно находила в себе силы улыбаться и смеяться, а я понятия не имел, в каком она дерьме… и сейчас я наконец увидел, какой храброй она была на самом деле. Она не виновата в том, что не смогла это преодолеть. Мне бы хотелось, чтобы она попросила помощи или рассказала кому-нибудь о случившемся, но ведь каждый борется по-своему, особенно если чувствует себя в одиночестве.  Ты смогла заблокировать память и таким образом справилась со своей бедой. Думаю, она пыталась сделать то же самое, но ведь она была намного старше, когда это случилось, а в таком возрасте забыть уже невозможно. Вместо того чтобы отбросить всё, запереть в памяти, она сделала прямо противоположное. И я знаю: эти чувства сжирали каждое мгновение её жизни до тех пор, когда она уже не смогла больше терпеть.

И не смей говорить, что решение Карен напрямую привело к тому, что сделал с Лес твой отец. Даже если бы Карен не увезла тебя, он наверняка добрался бы и до Лес. Такой он был человек. И если ты спрашиваешь, виню ли я Карен, отвечу: нет. Единственное, о чём я жалею — что она не увезла с собой и Лес.

Он обхватывает меня руками и приближает губы к моему уху.

— А для тебя я хочу одного — чтобы ты приняла решение, которое поможет тебе побыстрее залечить душу. И Лес хочет того же.

Я обнимаю его в ответ и прячу лицо у него на плече.

— Спасибо тебе, Холдер.

Он молча держит меня, пока я обдумываю решение, над которым мне уже не требуется долго размышлять. Через некоторое время отстраняюсь и кладу на колени шкатулку. Пробегаю пальцами по крышке и колеблюсь, прежде чем прикоснуться к защёлке. Нажимаю на неё и медленно поднимаю крышку, смежив веки — страшно увидеть содержимое. Делаю глубокий вдох, открываю глаза — и встречаюсь с глазами моей матери. Беру фотографию дрожащими пальцами, глядя на женщину, давшую мне жизнь. У неё мои скулы, мой рот, мои глаза. Все мои черты — от неё.

Я откладываю снимок и беру следующий, вызывающий ещё большую волну эмоций, потому что на нём запечатлены мы обе. Мне не больше двух лет, и я сижу у неё на коленях, обнимая за шею. Она целует меня в щёку, я улыбаюсь до ушей и смотрю прямо в объектив. На фотографию капают слёзы, я вытираю их и передаю снимки Холдеру. Мне необходимо, чтобы он увидел, зачем я так отчаянно стремилась попасть в отцовский дом.

В шкатулке остаётся ещё один предмет. Я поднимаю и перебираю пальцами цепочку с висящим на ней серебряным медальоном в форме звезды. Открываю его и вижу свою фотографию в младенчестве. Внутри крышки медальона надпись: «Мой лучик Надежды».

Расстёгиваю цепочку и подношу к своей шее.  Холдер протягивает руки и берёт половинки замочка, а я приподнимаю волосы. Он застёгивает замочек, я отпускаю волосы, и Холдер целует меня в висок.

— Она красивая. Прямо как её дочь. — Возвращает мне фотографии и нежно меня целует. Открывает медальон, несколько мгновений с улыбкой смотрит внутрь. Потом захлопывает и поднимает взор на меня. — Ты готова?

Я кладу снимки в шкатулку, закрываю крышку, уверенно встречаю его взгляд и киваю.

— Да, готова.

Вторник, 30 октября, 2012

22:15

На этот раз Холдер входит в дом вместе со мной. Джек сидит на диване рядом с Карен, обнимает её за плечи и держит её руку в своей. Мама поднимает на меня взгляд, а Джек встаёт, собираясь снова оставить нас наедине.

— Ничего, — говорю я ему, — тебе не нужно уходить. Это не займёт много времени.

Обеспокоенный моими словами, он, тем не менее, никак их не комментирует. Отходит от Карен, чтобы я могла сесть рядом с ней. Я ставлю шкатулку на стол и опускаюсь на диван. Поворачиваюсь к маме, прекрасно осознавая, что она понятия не имеет, какое будущее ей уготовано. Но хотя она не может предвидеть, что я сейчас скажу, всё-таки пытается подбодрить меня улыбкой, желая показать, что примет любое моё решение.

Я беру её руки в свои и заглядываю ей в глаза. Мне очень важно, чтобы она поверила мне, потому что между нами должна остаться только правда и ничего кроме правды.

— Мама, — обращаюсь я к ней, собрав всю уверенность, на какую способна. — Забрав меня у отца, ты понимала все возможные последствия этого поступка, но всё равно пошла на него. Ты поставила на карту свою жизнь, только бы спасти меня, и я не могу позволить, чтобы ты страдала из-за этого. Ты отдала мне свою жизнь, и я не могла бы просить о большем. Я не намерена судить тебя. Единственно возможный для меня ответ — благодарность. Спасибо. Огромное спасибо, что спасла меня, мама.

Слёзы заливают её лицо. Мы обнимаем друг друга и плачем. Мать и дочь. Тётя и племянница. Две жертвы, выжившие в катастрофе.

* * *

Я даже вообразить себе не могу, какую жизнь вела Карен все эти тринадцать лет. Любое принимаемое ею решение служило лишь моей пользе. Она постановила для себя, что как только мне исполнится восемнадцать, она во всём признается и будет расхлёбывать последствия. Одна лишь мысль о том, что она готова была ради меня на всё, вызывает во мне чувство, что я недостойна такой любви. На свете есть два человека, которые так сильно меня любят. Это слишком много, чтобы принять.

Выясняется, что на самом деле Карен хочет сделать следующий шаг в своих отношениях с Джеком, но раньше она колебалась, поскольку знала, что разобьёт ему сердце, если расскажет правду. Она не догадывалась лишь, что Джек любит её безоглядно, так же, как она любит меня. Услышав о её прошлом и сделанном ею выборе, он ещё больше укрепился в своей любви к ней. Полагаю, он переедет к нам ещё до конца недели.

Весь вечер Карен терпеливо отвечает на мои вопросы. Главный из них: как она смогла получить документы под моё новое имя. Карен рассмеялась и объяснила, что при наличии денег и связей легко было устроить так, чтобы «удочерить» меня за пределами нашей страны и получить для меня гражданство, когда мне исполнилось семь. Я не стала выпытывать подробности. Страшновато, знаете ли.

Следующий вопрос напрашивается сам собой: можем ли мы теперь обзавестись телевизором? Выяснилось, что мама и близко не испытывает той неприязни к технике, какую ей приходилось демонстрировать все эти годы. Кажется, не позже завтрашнего дня мы отправимся в магазин электроники.

Мы с Холдером рассказали Карен, каким образом я выяснила, кто я на самом деле. Сначала ей трудно было понять, как между нами установилась столь прочная связь, да ещё в таком юном возрасте, достаточно прочная для Холдера, чтобы помнить обо мне все эти годы. Но, понаблюдав за нами чуть дольше, она убедилась, что связь между нами — настоящая. К несчастью, каждый раз, когда он целует меня или кладёт руку мне на колено, я отмечаю тревогу в её глазах. Ничего не попишешь — она моя мать.

Проговорив несколько часов, мы все достигаем той степени умиротворённости, какая вообще возможна после столь бурных выходных, и решаем, что пора расходиться. Холдер и Джек прощаются с нами, Холдер заверяет Карен, что больше не будет присылать мне «эго-протыкательные» эсэмэски. Впрочем, обещая это, он подмигивает мне поверх её плеча.

Карен весь вечер не выпускала меня из объятий. Обнявшись с ней ещё раз на прощанье перед сном, я отправляюсь в свою спальню и укладываюсь на кровать. Натягиваю на себя одеяло, закидываю руки за голову и смотрю на звёзды на потолке. Может, снять их? Не то будут навевать грустные воспоминания... Хотя нет, не стану. Потому что, глядя на них, я думаю о Хоуп. Они напоминают мне о самой себе, обо всём, что мне пришлось преодолеть, чтобы прийти к нынешнему мгновению моей жизни. И хотя я могла бы сидеть сейчас, жалея саму себя и гадая, почему такое случилось со мной… я не стану этого делать. Я не стану мечтать об идеальной жизни. То, что сбивает тебя с ног — лишь проверка, заставляющая тебя сделать выбор: сдаться, остаться на земле или смахнуть с себя грязь и подняться, став даже выше, чем до нокдауна. Мой выбор — подняться. Возможно, жизнь ещё не раз собьёт меня с ног, но могу вас заверить — валяться на земле я не стану.

Слышится тихий стук в окно, сразу же приподнимается створка. Я улыбаюсь и сдвигаюсь на край кровати, ожидая, когда любимый присоединится ко мне.

— А что, сегодня меня никто не встречает у окна? — шепчет он, опуская створку. Подходит к кровати, приподнимает одеяло и устраивается рядом со мной.

— Ты холодный, — замечаю я, уютно сворачиваясь в его объятиях. — Шёл пешком?

Он качает головой и сжимает меня, потом чмокает в лоб.

— Нет, бежал. — Опускает руку к моей попе. — Ни ты, ни я не занимались спортом уже больше недели. Смотри, ещё отрастишь задницу размером с диван.

— Постарайся не забывать: оскорбления забавны только если они в эсэмэсках. — Я со смехом шлёпаю его по руке.

— Кстати, значит ли это, что тебе вернут сотовый?

— Вообще-то я не так уж хочу получить его обратно, — пожимаю плечами я. — Надеюсь, мой бойфренд-подкаблучник подарит мне на Рождество айфон.

Он смеётся, перекатывается на меня и прижимается ледяными губами к моим губам — восхитительный контраст, вызывающий у него стон. Холдер пьёт тепло моих губ, пока не согревается сам. Приподнимается на локтях и смотрит на меня, улыбаясь во все свои очаровательные ямочки.

— А знаешь что?

— Что?

— Мы ещё не занимались сексом в твоей постели, — произносит он с божественными лирическими нотками в голосе.

Я полсекунды обдумываю это заявление, потом качаю головой и мягко толкаю его на спину.

— И так оно и будет дальше, пока моя мама крутится неподалёку.

Он со смехом берёт меня за талию и кладёт на себя. Я устраиваю голову у него на груди, и он крепко обхватывает меня руками.

— Скай?

— Холдер? — передразниваю я.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я говорю это не как твой бойфренд и даже не как твой друг. Просто кто-то должен это сказать. — Он перестаёт гладить мои волосы и опускает ладонь на мою спину. — Я горжусь тобой.

Я зажмуриваюсь, впитываю его слова, впуская их в своё сердце. Он скользит губами по моим волосам и целует меня. В первый ли раз, в двадцатый ли, в миллионный… кто считает?

Я обнимаю его крепче и вздыхаю.

— Спасибо. — Поднимаю голову и устраиваю подбородок на его груди, а он улыбается мне. — Холдер, я благодарю тебя не за то, что ты сейчас сказал. Мне нужно поблагодарить тебя за всё. Спасибо, что дал мне смелость, побуждал меня задавать вопросы, даже когда я не хотела слышать ответы. Спасибо, что так любишь меня. Ты показал мне, что нам незачем делать вид, будто нам всё нипочём, что это нормально — быть слабым, если мы вместе. И спасибо, что наконец нашёл меня после всех этих лет. — Я веду пальцами по его груди, останавливаюсь на руке, ласкаю каждую букву на его татуировке, наклоняюсь и прижимаюсь к ней губами. — Но больше всего спасибо за то, что ты потерял меня много лет назад… потому что если бы ты тогда не ушёл, моя жизнь была бы совсем другой.

Он делает огромный вдох, так что приподнимает меня. Берёт моё лицо в ладони и пытается улыбнуться, но улыбка не достигает его полных боли глаз.

— Я много раз представлял себе, как найду тебя. Но и вообразить не мог, что в конце концов ты скажешь мне спасибо, что я тебя потерял.

— В конце концов? — спрашиваю я, недовольная его выбором слов. Приподнимаюсь, коротко целую его в губы и отстраняюсь. — Надеюсь, для нас это не финал?

— Чёрт, конечно, нет! — Он закладывает за ухо прядь моих волос и оставляет на ней руку. — Я бы хотел сказать: «и жили они вместе долго и счастливо», но не могу. Нам обоим ещё многое нужно преодолеть. Учитывая, что произошло между тобой, мной, твоей матерью, твоим отцом, что выпало на долю Лес… у нас ещё будут весёлые денёчки — только держись.  Но мы справимся. Справимся, потому что мы есть друг у друга. Так что я за нас не волнуюсь, малышка. Вот совершенно не волнуюсь.

Я целую его ямочку и улыбаюсь.

— Я тоже. И прошу заметить — я не верю в счастливые финалы.

— Вот и хорошо, — смеётся он. — Их у тебя и не будет. У тебя буду только я.

— Это всё, что мне нужно, — откликаюсь я. — Мне нужна лампа. И пепельница. И пульт. И ракетка. И ты, Дин Холдер. Но это всё, что мне нужно.

Тринадцатью годами ранее

— Что он там делает? — спрашиваю я Лесли, выглядывая в окно. Дин лежит навзничь на подъездной дорожке, глядя в небо.

— Звездоглядит, — отвечает она. — Такая у него привычка.

Я поворачиваюсь к ней:

— Что такое «звездоглядит»?

— Не знаю, — пожимает плечами она. — Он сам это так называет — просто подолгу пялится на небо.

Я снова поворачиваюсь к окну и слежу за Дином чуточку дольше. Не знаю, что значит «звездоглядить», но, кажется, мне это может понравиться. Я люблю звёзды. Мама тоже их любила, поэтому она украсила ими мою комнату.

— Я тоже так хочу, — говорю я. — Нам же можно, правда?

Оборачиваюсь к Лесли, но она снимает туфли.

— Я не хочу. А ты можешь пойти. Я пока помогу маме приготовить попкорн, потом будем смотреть кино.

Мне нравиться оставаться на ночь у Лесли. Мне нравятся дни, когда мне не нужно идти домой. Я слезаю с дивана, подхожу к двери, натягиваю туфли, выбираюсь на улицу и иду к Дину. Когда я сажусь рядом, он не поворачивает ко мне головы. Просто смотрит в небо, и я делаю то же самое.

Сегодня звёзды очень яркие. Раньше я никогда так на них не смотрела. Они гораздо симпатичнее, чем звёзды у меня на потолке.

— Ух ты, как красиво!

— Я знаю, Хоуп, — говорит он. — Знаю.

Мы надолго умолкаем. Не знаю, сколько мы наблюдаем за звёздами: много минут или часов, но мы смотрим и не разговариваем. Дин вообще не болтун. Он намного молчаливее Лесли.

— Хоуп? Можешь мне кое-что пообещать?

Я поворачиваю к нему голову, но он всё так же смотрит на звёзды. Я ничего не обещала никому, кроме папочки. Мне пришлось пообещать, что я не расскажу другим людям, как он велит себя благодарить, и я не нарушила слово, хотя иногда мне очень хотелось. Если мне когда-нибудь придётся это сделать, я расскажу Дину, потому что знаю: он никому никогда не выдаст тайну.

— Да, — отвечаю я.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, глаза его печальны.

— Иногда ты плачешь из-за своего папы, правда?

Я киваю. От одной этой мысли мне хочется заплакать, но я сдерживаюсь. Не понимаю, откуда Дину известно, что я всегда плачу только из-за папы. Но он откуда-то знает.

— Пообещай, что когда ты будешь грустить из-за него, ты подумаешь о небе, ладно?

Не знаю, зачем ему нужно, чтобы я это пообещала, но всё-таки киваю.

— А почему?

— Потому. — Он снова отворачивается к звёздам. — Небо всегда красивое. Даже если тёмное, дождливое, в тучах, всё равно красивое. Я люблю его больше всего, потому что знаю: если я потеряюсь, и мне будет одиноко и страшно, нужно только поднять глаза — и оно будет там, независимо ни от чего… всё такое же красивое. И ты можешь об этом думать, когда грустишь из-за своего папы, и тогда тебе не нужно будет думать о нём.

Я улыбаюсь, хотя мне грустно. Я просто продолжаю смотреть на звёзды, как Дин, думая о его словах. И чувствую себя счастливой — теперь мне есть куда уйти, если я не хочу быть там, где нахожусь. Теперь, когда мне станет страшно, я просто подумаю о небе, и, наверное, это поможет мне улыбнуться, потому что я знаю: оно всегда будет красивым, независимо ни от чего.

— Обещаю, — шепчу я.

— Хорошо, — говорит он, протягивает ко мне руку и подцепляет своим мизинцем мой.

Примечания

1

Примерно 1,60 м.

2

Rocky Road — шоколадное мороженое с орехами и маршмелоу, то есть американским аналогом зефира.

3

Для тех, кто не знает или забыл: здесь наверняка отсылка к американскому ситкому «Сайнфелд», выходившему в 1989 по 1998 год. В одном из эпизодов персонаж говорит, что назовёт первенца Семь в честь бейсболиста, у которого на свитере был этот номер. Таково также второе имя дочери четы Бекхем — Харпер Семь (Harper Seven).

4

А это наверняка намёк на персонажа из сериала «Доктор Хаус».

5

Ванна Уйат — американская теле- и кинозвезда, наиболее известная как ведущая передачи «Колесо фортуны» — предшественницы нашего «Поля чудес».

6

На всякий случай напоминаю, что это выражение переводится примерно как «громко смеюсь».

7

Тоже исключительно на всякий случай. OMG — Oh My God (Боже мой!);  WTF — What the fuck (ну, вы понимаете…); IDK — I don't know (Не знаю).

8

Funnel cake  —  популярный в Северной Америке десерт, его часто готовят на карнавалах, ярмарках и прочих общественных увеселениях. Готовится он так: в кипящее масло через кухонную воронку (funnel) наливается жидкое тесто, при этом создаются разнообразные узоры. Получается хрустящий корж, который затем можно посыпать сахарной пудрой, полить сиропом, выложить фруктами.

9

The Jerk (Придурок) — фильм 1979 года со Стивом Мартином в главной роли. Комедия о милом деревенском дурачке, вызывающим привязанность практически в каждом человеке, с которым он знакомится поближе. Дальше будет несколько цитат из этого фильма.

10

Да-да, hopeless, как в названии.

11

И надежду.

12

Пóмните? Sky — Скай — небо.

13

Linden — липа.

14

Dawn — рассвет, заря

Content

Коллин Хувер
Безнадежность

Несколько слов от переводчика

Воскресенье, 28 октября, 2012 19:29

Суббота, 25 августа, 2012 23:50 Двумя месяцами ранее

Понедельник, 27 августа, 2012 7:15

Понедельник, 27 августа, 2012 15:55

Понедельник, 27 августа, 2012 16:47

Понедельник, 27 августа, 2012 17:25

Понедельник 27 августа, 2012 19:10

Вторник, 28 августа, 2012 6:15

Вторник, 28 августа 2012 7:55

Среда, 29 августа, 2012 6:15

Пятница, 31 августа 2012 11:20

Пятница, 31 августа, 2012 16:50

Суббота, 1 сентября, 2012 17:05

Суббота, 1 сентября, 2012 19:15

Тринадцатью годами ранее

Понедельник, 3 сентября, 2012 7:20

4 сентября, 2012 6:15

Пятница, 28 сентября, 2012 12:05

Пятница, 28 сентября, 2012 23:50

Суббота, 29 сентября, 2012 8:40

Суббота 29 сентября, 2012 9:20

Суббота, 29 сентября, 2010 10:25

Суббота, 29 сентября, 2012 22:15

Понедельник 22 октября, 2012 12:05

Пятница, 26 октября, 2012 15:40

Тринадцатью годами ранее

Суббота, 27 октября, 2012 Посредине ночи.

Суббота, 27 октября, 2012 20:20

Тринадцатью годами ранее

Суббота, 27 октября, 2012 23:20

Суббота, 27 октября, 2012 23:57

Воскресенье, 28 октября, 2012 00:37

Тринадцатью годами ранее

Воскресенье, 28 октября, 2012 02:45

Воскресенье, 28 октября 2012 03:10

Воскресенье 28 октября, 2012 07:50

Воскресенье 28 октября, 2012 17:15

Тринадцатью годами ранее

Воскресенье, 28 октября, 2012 19:10

Тринадцатью годами ранее

Воскресенье, 28 октября, 2012 19:29

Понедельник, 29 октября, 2012 9:50

Понедельник, 29 октября, 2012 16:15

Понедельник, 29 октября, 2012 16:35

Четырнадцатью годами ранее

Понедельник, 29 октября, 2012 16:57

Понедельник 29 октября, 2012 17:29

Понедельник, 29 октября 2012 23:35

Тринадцатью годами ранее

Вторник, 30 октября, 2012 00:10

Вторник, 30 октября, 2012 9:05

Вторник, 30 октября, 2012 19:20

Вторник, 30 октября 2012 20:45

Вторник, 30 октября, 2012 22:15

Тринадцатью годами ранее

Примечания