Фэйзер Джейн

Коулин Патриция

Кертис Шерон и Том

Эллиот Элизабет

Поттер Патриция

Робинсон Сьюзен

Когда пожелаешь: сборник

Джейн Фэйзер

Пролог

Высоко в черном бархате ночного неба плыла луна. Громадные, образующие круг каменные колонны отбрасывали на спящую равнину короткие тени. Девушка ждала в роще, среди деревьев. Он сказал, что придет, когда появится луна.

Девушка дрожала, несмотря на шерстяной плащ и теплоту июньской ночи. Казалось, что массивные колонны Стоунхенджа обладают магической силой, которую боятся даже те, кто привычно совершает обряды внутри их зловещего круга. Мысль о том, что ей предстоит войти в это огромное черное пространство, пугала девушку, как пугала всех, кроме жрецов. Здесь простиралась запретная земля.

Девушка прислушивалась, стараясь уловить шорохи шагов, хотя и знала, что это невозможно: мягкий мох поглощал все звуки. Она дотронулась до ствола дерева и тут же отскочила назад — поняла, что прикоснулась к священной омеле.

— Выйди на свет.

Конечно, она ждала приказа, и все же слова, сказанные тихим, но требовательным голосом, заставили ее задрожать от страха. Она оглянулась и увидела его. Он был весь в черном, капюшон плотно облегал голову. И только светло-голубые глаза, поблескивающие в темноте, придавали реальность его фигуре.

Девушка вышла из-за деревьев на залитую лунным светом поляну. Она почувствовала, что он стоит сзади — друид, владеющий тайной жертвенного яйца. Она повернулась к нему.

— Вы поможете мне?

— Ты уверена, что знаешь, о чем просишь? — У него был хриплый, как после долгого крика, надтреснутый голос. Светло голубые глаза горели зловещим огнем.

Девушка кивнула:

— Уверена. — Резким движением головы она сбросила с себя капюшон плаща, и ее волосы заструились по спине серебряной рекой. — Это колдовство действительно все может?

В его глазах мелькнула улыбка, и он потянулся рукой к ее волосам.

— Оно обладает властью над желаниями и мечтами.

— Оно велит им свершиться? — В голосе девушки зазвучали страх и недоверие.

В ответ он вытащил из-под своего одеяния нож с огромным лезвием.

— Ты готова?

Девушка проглотила подступивший к горлу комок, кивнула и повернулась к жрецу спиной. Она почувствовала, как он стянул в кулак ее волосы у самого затылка. Потом сверкающую в лунном свете серебряную реку волос перерезал нож, и в следующее мгновение девушка ощутила, как ночной воздух холодит ей шею.

— Вы вернете их мне?

Он намотал волосы на руку и с усмешкой стал разглядывать эту дорогую плату. Волосы девственницы обладали многими полезными свойствами, но мало кто из девушек добровольно шел на такую жертву. Он расстегнул висевшую на поясе кожаную сумку, осторожно положил в нее сверкающую массу волос и достал зеленый стеклянный предмет, который весь поместился у него на ладони.

Девушка вгляделась. Эта была маленькая зеленая бутылочка с серебряным верхом и такими же серебряными вертикальными полосками вдоль горлышка. Внутри что-то было. Она ясно видела это сквозь стекло. Неужели сработает? Должно сработать. Только магия человека, владеющего тайной жертвенного яйца, поможет ей выбрать правильное решение.

Она протянула руку и коснулась бутылочки.

— Там внутри — волшебство?

— Узнаешь потом.

— Что я должна сделать? Открыть ее? Как ею пользоваться?

— Ты поймешь это сама. — В глазах жреца снова мелькнула улыбка. Он взял девушку за руку и положил бутылочку на ее ладонь. — Ты воспользуешься ею так, как и должна, — добавил он.

Ее пальцы сжали бутылочку. Девушка нахмурилась, силясь понять, что имеет в виду жрец. Магический предмет можно использовать только одним способом?

Когда она подняла голову, жреца уже не было.

Жертвенное яйцо высиживает каждая змея в отдельности, и все вместе прилагают к этому усилия, сдерживая шипение. Человек, давший ей бутылочку с заклинанием, похитил яйцо у них и сумел спасти себя от ядовитого жала. Человек этот… жрец… имел власть над всем миром.

Крепко сжимая в кулаке бутылочку, девушка повернулась спиной к каменным колоннам. Она старалась не спешить, но ноги сами понесли ее через долину, и девушка побежала в сторону деревни, расположенную за холмом у реки, впадающей в море. Она никогда не видела моря, но слышала рассказы о его бесконечной синеве, сливающейся с небом. Этот водный поток, текущий меж двух берегов, был ее другом.

Не добежав до деревни, девушка села на берегу и дрожащими пальцами открыла бутылочку. Внутри находился тщательно скрученный кожаный лоскуток. Она вытащила его, развернула и подставила под лунный свет. При виде магического предмета сердце ее гулко забилось. Не напрасно она отдала свои волосы. Теперь она держит в руках волшебное средство. Девушка прищурилась, разглядывая странный лоскуток, не зная, что с ним делать. И лишь когда перевернула его, увидела аккуратные строчки, написанные черными чернилами.

«Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

Девушка смотрела и не верила своим глазам. Что это значит? Слова эти ничего не говорили ей. В них не было ничего магического. Она снова посмотрела на лоскуток и поняла, что он всего лишь нехитрый фон для простой истины. Она засунула его обратно назад в бутылочку и закрыла крышку.

«Не лети мотыльком на огонь». Означает ли это, что ее желание приведет к неприятным последствиям? Если она пожелает слишком многого, то сгорит, как мотылек в пламени свечи?

Девушка медленно встала и, вытянув руку над бурлящей рекой, разжала пальцы. Бутылочка упала в воду, и стремительное течение понесло ее к далекому морю. Далекому, как огоньки звезд.

А девушка опять оказалась перед выбором, который ей только еще предстояло сделать. Она была на распутье. Она отдала свои волосы в обмен на мудрость друидов, а осталась, как и прежде, наедине с собой.

Джейн Фэйзер

Наивные мечты

Выражаю благодарность моему брату Патрику, который с другого материка по электронной почте прислал мне информацию о животных, обитавших в XIX веке в солончаках Лимингтона, и сообщил подробности об особенностях развития и образе жизни аксолотля.

Глава 1

Гэмпшир, Англия, 1814 год

Леди Розалинда Бельмонт шла вверх по дороге от городской набережной в сторону Квей-Хилл. Солнце пекло ей затылок. Она шла с непокрытой головой, и густые черные пряди ее волос выбивались из стянутых лентой кос. На ногах Розалинды были кожаные плетеные сандалии. Край ее муслинового платья потемнел от воды, измятая нижняя юбка заляпана речной грязью. В руках она несла ведерко и сачок. Не обращая внимания на прохожих, Розалинда лишь изредка бросала на них приветливые взгляды. Еще летом 1812 года она стала известным лицом в маленьком гэмпширском городке Лимингтон, где жила в большом, из красного кирпича доме миссис Грантли на Хай-стрит.

Рози не отрывала глаз от дороги, и ее взгляд сквозь очки исследовал все, что могло представлять интерес для натуралиста. Ее мать и три сестры с мужьями не переставали удивляться, как это самый младший член семейства Бельмонтов ухитряется увидеть что-либо дальше трех дюймов от поверхности земли.

Сейчас ее близорукий взгляд упал на бабочку «красный адмирал», трепещущую крылышками на белой каменной стене антикварного магазина, что на полпути к Квей-Хилл. Рози подошла ближе, и бабочка, вспорхнув, опустилась на подоконник витрины. По привычке Рози нагнулась, чтобы рассмотреть ее, и машинально отметила признаки, характерные для определенного вида. Но бабочка не представляла особой ценности, и Рози позволила ей улететь.

Она посмотрела на витрину антикварного магазина. За стеклом среди эффектно разбросанных рыболовных сетей и стеклянных шариков красовалась коллекция серебряных табакерок, хрустальных кубков и раскрашенных морских раковин.

Мистер Мэлоун, пожилой хозяин магазина, увидел ее сквозь стекло, улыбнулся и поманил пальцем. Рози улыбнулась в ответ и открыла дверь, отчего весело звякнул колокольчик. Она вошла с яркого солнечного света в полумрак магазина и близоруко прищурилась.

— Добрый день, мистер Мэлоун. У вас есть для меня что-нибудь интересное?

— Да, леди Рози, есть. — Седовласый хозяин посмотрел на нее и, тяжело опираясь на палку, заковылял в глубь магазина. — Могу предложить коллекцию насекомых из далекого Суринама; мне прислала их леди Уотсон. Дворецкий сказал, что ее светлость бросает в дрожь от одного взгляда на них.

— О, они поразительно интересны. — Рози оставила ведро и сачок возле двери, взяла коробку и подошла к окну. — Как они попали к леди Уотсон?

— Наверное, она нашла их в ящике стола в кабинете своего покойного мужа. Он, кажется, был натуралистом- любителем. — Мистер Мэлоун тоже склонился над коробкой. — Сам я не вижу в них ничего страшного.

— О, они прекрасны, просто очаровательны. — Рози не сводила глаз с коллекции ос, пауков, огненно-красных муравьев и бабочек, наколотых на желтый лист пергамента. — Я должна купить их.

Хозяин магазина кивнул и про себя улыбнулся.

— Я так и думал, что они придутся вам по вкусу. За них я прошу три шиллинга и шесть пенсов.

— У меня нет с собой денег, — сказала Рози, внимательно разглядывая содержимое коробки. — Но я принесу их, когда завтра утром пойду к причалу.

— Когда вам будет угодно, моя дорогая, — ответил мистер Мэлоун с легкой улыбкой.

Взгляд Рози оторвался наконец от драгоценной коллекции.

— Вы очень великодушны, мистер Мэлоун. О, что это? — Она подошла к заваленному всякой мелочью столу и взяла в руки маленькую зеленую стеклянную бутылочку. Рози поднесла ее к свету, и стекло засверкало всеми цветами радуги. От серебряной крышки вдоль горлышка шли серебряные полоски.

— Какая прелесть, — пробормотала она, проводя кончиком пальца по полоске.

— Ее выловил один рыбак — нашел в сети для крабов, — сказал мистер Мэлоун. — Удивительно, но серебро даже не потемнело от соли. Очень странно, в самом деле, очень странно.

— Она заколдованная, — улыбнулась Рози. — Волшебная бутылочка из загадочного материала. — Рози не была фантазеркой, но эта вещица изящной формы чем-то привлекла ее. Ее было так приятно ощущать на ладони. Рози хотела положить ее на стол, но что-то удерживало ее. Казалось, что бутылочка нашла на ладони свое пристанище.

— Сколько, мистер Мэлоун?

Хозяин магазина нахмурился и потер подбородок. Ему очень нравилась леди Рози. Она была его частым посетителем и подолгу рылась в пыльных углах магазина, чтобы с победным возгласом извлечь на свет редкую книгу с рисунками растений или коробку с бабочками. Он не знал, много ли у нее денег, но в любом случае она не производила впечатления богатого человека. А эта красивая вещица могла привлечь внимание состоятельного покупателя. Дела в магазине шли не так хорошо, чтобы мистер Мэлоун мог позволить себе быть филантропом.

— Боюсь, что цена ей не меньше десяти гиней, — произнес он после долгой паузы.

Рози растерялась. Она никак не могла понять, куда деваются деньги, которые присылает ей мать, — будто сами исчезают из кошелька. Вот и теперь на следующий квартал ничего не оставалось. Поэтому Рози лишь неловко протянула руку, чтобы поставить бутылочку на место, но она словно прилипла к ладони. Рози не могла разжать пальцы.

— Я пришлю деньги со слугой, как только вернусь домой, — услышала она собственный голос. Она займет их у миссис Грантли, а потом попросит мать вернуть долг. Элинор Бельмонт, конечно, не откажет дочери, но Рози всегда была крайне смущена тем, что не может объяснить своей добродушной матери, почему постоянно оказывается без денег.

— Тогда я сейчас заверну ее вам. — Мистер Мэлоун засветился от удовольствия и поспешил за прилавок, чтобы взять оберточную бумагу.

— Нет, не нужно, — сказала Рози, опуская бутылочку в карман. Ее тяжесть приятно давила на бедро, и у Рози снова возникло странное ощущение, что эта вещица предназначена именно ей. Она прижала к груди коробку с суринамскими насекомыми и взяла ведро с сачком. — Я пришлю деньги через час.

— Очень хорошо, леди Рози. Заходите еще. — Хозяин распахнул перед ней дверь.

Рози радостно улыбнулась.

— Это был поразительно удачный визит, мистер Мэлоун.

— Рад это слышать, миледи. — Стоя в дверях, он смотрел на изящную фигурку девушки, неуверенно поднимающуюся на холм, ибо глаза ее снова были прикованы к земле.

Элизабет Грантли была крестной матерью Рози и старой подругой леди Элинор Бельмонт. Бездетная Элизабет многие годы изливала всю свою нерастраченную материнскую любовь на крестную дочь, и Рози чувствовала себя как дома в ее особняке георгианской эпохи, стоящем на вершине лимингтонского холма. Словно жила у себя в Стоунридже, недалеко от Дорсета.

Дом был окружен каменной стеной. Рози направилась к боковым воротам, ведущим на конюшенный двор, и увидела там красивую карету, дверцы которой украшал герб Стоунриджа. Конюхи распрягали лошадей.

— Тео! — воскликнула Рози. Ее сестра ничего не сообщала в последнем письме о том, что собирается нанести визит миссис Грантли. Бросив беглый, но понимающий взгляд на лошадей — отличная порода, какую только и стоило ожидать у Сильвестра Гилбрайта, графа Стоунриджа, — Рози вбежала в ворота и поспешила в расположенный за домом густой сад.

— О, вы все здесь! — воскликнула она, осторожно опуская на траву коробку с насекомыми, ведерко и сачок, прежде чем броситься через лужайку к раскидистому буку, под которым сидели три молодые, элегантно одетые женщины и Элизабет.

— Тео, Кларисса, Эмили! Какими судьбами? — Рози обнялась со старшими сестрами, и лужайка заполнилась их смеющимися голосами и веселыми возгласами.

— Рози! Какая ты неряха! — воскликнула Эмили, старшая из сестер, высокая молодая женщина с изящной фигурой, роскошными каштановыми волосами и ясными голубыми глазами. В ее словах звучало больше сожаления, чем упрека.

— Я собирала животных. — Рози торопливо отряхнула юбку.

— Но где? — со смехом спросила Кларисса. — В выгребной яме? — Кларисса была тоньше и ниже ростом, чем старшая сестра, с более темными волосами и с такими же, как у нее, большими, выразительными голубыми глазами.

— Вдоль причала, конечно, — ответила за сестру леди Теодора Гилбрайт, графиня Стоунридж. — Что ты сейчас изучаешь, Рози?

— Artemia salina. — Рози повернулась к той из сестер, которая не видела ничего необычного в ее внешнем виде и не считала ее занятия предосудительными. — Это очень редкий вид и встречается только в лимингтонских солончаках. Но сегодня утром я нашла два экземпляра. Посмотри. — Она взяла Теодору за руку и подвела к ведерку. — Эти рачки живут в очень соленой воде, в гораздо более соленой, чем их собратья. Жду не дождусь, когда смогу положить их под микроскоп. Если хочешь, приходи посмотреть.

— Умираю от любопытства, — со смехом ответила Тео, понимая, что в ее словах Рози услышит только энтузиазм. Ее маленькая головка утопала в черных, как вороново крыло, кудрях. На загорелом лице глаза казались бархатными голубыми анютиными глазками. Как и ее младшая сестра, Тео была по-настоящему счастлива только вне дома.

— А Стоунридж здесь? — Рози выпрямилась и, прищурившись, оглядела сквозь очки двор, ожидая увидеть высокую, крепкую фигуру мужа Теодоры.

— Нет, — спокойно ответила Тео, направляясь к сестрам под бук. — Ни Эдварда, ни Джонатана нет.

— Значит, вы здесь соломенные вдовы? — спросила Рози. — А где они?

— Джонатан пишет портреты детей герцогини Эйвонли. — Кларисса сделала глоток лимонада. — Для этого ему пришлось отправиться в замок Эйвонли, а поскольку я не выношу Аннабель Эйвонли, то решила не сопровождать его.

— Она несколько утомляет, — согласилась Элизабет Грантли.

— Однако, Клари, это великолепный заказ, — напомнила Эмили, взглянув на сестру с легкой улыбкой.

— А Джонатан и не заметит, что она утомляет, — вставила Рози, беря с чайного стола вазочку с мороженым. — Джонатан никогда не замечает таких вещей.

Поскольку муж Клариссы был на удивление рассеянным человеком, художником-портретистом, который шел по жизни, как во сне, направляемый своей обожаемой и лишь чуть более здравомыслящей женой, никто не стал оспаривать это суждение.

— Где Эдвард?

Глаза Эмили засветились нежным блеском.

— Он сопровождает отца в поездке по Шотландии, чтобы договориться с лесничим об охоте на шотландских куропаток. Мы устраиваем большой прием по случаю начала сезона, и они хотят убедиться, что все готово.

— И, я полагаю, ты решила, что они предпочитают это сделать вдвоем, — заметила Рози с обычной прямотой. — Отец и сын наслаждаются общением друг с другом, — и чтобы вокруг никаких женщин.

— Эдвард и сэр Чарлз всегда были очень близки, — сказала Эмили с легкой обидой в голосе. — Но это вовсе не значит, что они не хотели, чтобы я поехала с ними. Просто я подумала, что им будет приятно провести некоторое время вдвоем.

— Ты святая. — Рози обняла сестру.

— Чепуха, — сказала Эмили и покраснела.

— Вы обе с вашими мужьями как святые, — вздохнула Тео. — Как жаль, что я не могу быть такой.

— Так где же Стоунридж? — снова спросила Рози, и ее глаза засверкали от любопытства. Было ясно, что, где бы ни был Сильвестр, Тео от этого не легче.

— В Лондоне, — сухо ответила Тео. — У него дела в штабе конногвардейского полка. Что-то насчет войны в Испании.

— Почему ты не поехала с ним?

Тео ответила не сразу. Она сделала глоток лимонада и, нахмурившись, посмотрела на ствол букового дерева.

— О, — вымолвила Рози, правильно истолковав выражение лица своей любимой сестры. — Он тебе не позволил?

— Он сказал, что сейчас слишком жарко, — с отвращением в голосе произнесла Тео. — В городе душно, есть угроза лихорадки, а поездка утомительная, и к тому же постоянная тряска.

— О, — повторила Рози. — Ты?..

— Да, — прервала ее сестра. — Но я чувствую себя очень хорошо и полна сил.

— Тебе очень тяжело досталась Перегрина, — мягко напомнила ей Элизабет Грантли.

— И еще тяжелее Сара, — вставила Эмили.

Тео ничего не ответила. Из всех сестер Бельмонт она всегда считала себя самой сильной и самой здоровой. До своей первой беременности она ничем не болела, только в детстве корью. Но в то время как сестры производили детей на свет с завидной легкостью, ее все девять месяцев мучили тошнота и угроза выкидыша, а заканчивалось все долгими и тяжелыми родами. Тео воспринимала это как самый жестокий и несправедливый удар судьбы. И не только потому, что ее уступчивый, чуткий муж при первых признаках ее беременности становился настоящим деспотом, — Сильвестр Гилбрайт в ярости был слишком внушительной силой. Даже для Тео.

— Итак, — подытожила Эмили, — пока мужей нет, жены решили порезвиться. Мы даже не взяли с собой детей. — Ее солнечная улыбка заставила Тео неловко улыбнуться в ответ и согласиться, что ее обида на Сильвестра ничуть не более серьезная, чем у других сестер на своих мужей. Кроме того, было что-то безмерно приятное от мысли, что она снова, как и раньше, побудет только со своими сестрами.

— Есть какие-нибудь известия от мамы? — спросила Рози, словно прочитала мысли Тео. Их четверке явно недоставало Элинор.

— Письмо из Баден-Бадена, — ответила Тео. — Я взяла его с собой, чтобы ты прочитала. Похоже, она наслаждается медовым месяцем.

Все улыбнулись. Их мать овдовела восемнадцать лет назад, когда носила Рози. Недавний брак с графом Уэзерби привел в восторг дочерей и явился главной причиной переезда Рози в дом крестной.

— Я должна пойти поговорить с кухаркой насчет обеда. — Элизабет поднялась со стула. — Знаю, у вас есть о чем посекретничать. — И она ушла, отметив с легкой улыбкой, как сестры разом понизили голоса. А они погрузились в ту далекую атмосферу детства, когда заговорщицким тоном обменивались между собой новостями.

Но сестры недолго оставались одни. На лужайке появился дворецкий Уэлби. С важным видом он прошествовал к раскидистому буку, неся в руках серебряный поднос, на котором стоял маленький ящик с цепочкой на крышке вместо ручки.

— Леди Рози. — Дворецкий почтительно остановился. — Почтальон только что принес несколько писем… и вот это. — Он посмотрел на ящичек с плохо скрываемым отвращением. — Простите меня, леди Рози, но такого сильного и неприятного запаха мне в жизни не приходилось вдыхать. — С огромным облегчением он составил ящичек с подноса на землю и ушел.

Рози быстро взяла письмо. На запечатанном воском конверте она увидела знакомый размашистый почерк.

— Кто это Росс Балмейн? — спросила Тео, глядя через ее плечо на конверт. — Почему его письма приходят тебе?

— Сейчас все объясню. — В голосе Рози прозвучало легкое раздражение. Она сунула письмо в карман, и ее пальцы наткнулись на зеленую стеклянную бутылочку. — О, может кто-нибудь из вас одолжить мне десять гиней? — спросила она. — Мне очень нужно. — И она опустилась на колени, чтобы открыть ящичек.

Сестры окружили ее, но ни одна не собиралась утруждать себя вопросом, зачем Рози понадобилось десять гиней. Никто не сомневался, что просьба связана с ее научными исследованиями.

— Какой скверный запах! — Кларисса отпрыгнула назад и зажала нос рукой, потому что как раз в этот момент Рози подняла деревянную крышку ящичка.

— Это всего лишь болотная трава и вода из озера, — сказала Рози, осторожно доставая стеклянный сосуд с крышкой в маленьких дырочках. — Им для существования нужна естественная среда обитания.

— Боже правый. — Тео посмотрела на два почти бесформенных предмета, плавающих в сосуде. — Кто это?

Эмили отошла на безопасное расстояние и встала возле Клариссы, но Тео и Рози будто не замечали отвратительного запаха.

— Это аксолотли, — сказала Рози Тео. — Род саламандр из Мексики. Я прочитала о них в научном журнале. Одна экспедиция привезла их оттуда и предлагала для исследований. — Она взяла сосуд в руки и внимательно посмотрела на странные существа. — Надеюсь, им удалось пережить это путешествие. Они стоили ужасно дорого.

— Сколько? — спросила Эмили.

— О, мне кажется, тридцать гиней, — равнодушно произнесла Рози. — Точно не помню.

Сестры переглянулись. Неудивительно, что у Рози вечно нет денег.

— По-моему, они совсем не похожи на саламандр, — заметила Тео, наклоняясь ближе к сосуду. — Они совершенно бесформенные.

— Это еще личинки, — с готовностью пустилась в объяснения Рози. — Посмотри, у них пока даже наружные жабры. Но видно, что это четвероногие, и если внимательно приглядеться, заметишь хвост. Они превратятся во взрослых саламандр только в том случае, если их водоем высохнет и они окажутся на суше. Именно это и делает их поразительно интересными.

— Возможно. — Тео почувствовала легкую тошноту и выпрямилась. Все-таки это самые отвратительные живые существа, которые она когда-либо видела. — Мне кажется, тот, черный, не такой противный, как розовый. Что ты собираешься с ними делать?

— О, у меня много планов, — воодушевилась Рози. — Сначала переложу их в аквариум. Я специально его купила.

— И сколько он стоил? — бросила Эмили ей вслед, потому что Рози уже заспешила к дому.

— Намного больше, чем десять гиней, — ответила Тео. — Но что, черт возьми, здесь творится? Почему она получает письма, адресованные Россу Балмейну?

Глава 2

«Уважаемый мистер Балмейн!

Мне очень жаль, но нам, по-видимому, не удается разрешить наш спор спокойно путем переписки. Надеюсь, что верность научным исследованиям, которая связывает нас обоих, позволит нам понять друг друга и найти выход из создавшегося положения. Я все еще уверен, что мы достигнем взаимопонимания, поэтому в интересах разрешения нашего спора предлагаю встречу. Я приеду в Гэмпшир и буду ждать вас в течение пяти дней с момента получения этого письма. Верю, что мы сможем встретиться как коллеги.

Остаюсь ваш покорный слуга, Чарлз Ларчмонт».

— О нет! Что мне теперь делать? — застонала Рози, комкая письмо в руках.

— Ты о чем? — спросила Тео, все еще пристально разглядывая аксолотлей, мирно плавающих уже в аквариуме, который стоял в спальне Рози. Она повернулась к сестре. — А, письмо к загадочному Россу Балмейну. Объясни, Рози. — Тео присела на край кровати.

— Да это самый гнусный человек! — Рози сердито зашагала по комнате. — Нервный, напыщенный старикашка. Больше всего на свете я мечтаю, чтобы исполнилось одно мое желание. И я знаю, что имею на это право. Я сделала всю работу. Как он посмел стать на моем пути? Мешать мне добиться единственной вещи… единственной вещи, о которой я мечтаю! — с пафосом закончила она.

— Что-то я не очень понимаю, — произнесла Тео. Она устраивалась поудобнее на кровати и улеглась наконец на подушках.

— О чем ты мечтаешь, дорогая? — с нежностью спросила Эмили. — Можем мы тебе помочь?

— Да, конечно, — поддержала сестру Кларисса. — Если это в наших силах, Рози. И ты знаешь, что мама хотела бы…

— Нет, — взорвалась Рози с прямотой, достойной сожаления. — Это в моих собственных силах. Я все могу сделать сама. И уже все сделала сама. Мне не нужна ничья помощь. Только этот… этот… о, этот ужасный, самодовольный, напыщенный старикашка пытается украсть мое открытие.

— Похоже, я не советчик, — пробормотала Тео, складывая руки на пока еще плоском животе. — Наверное, мы что-нибудь поймем, если узнаем, кто такой Росс Балмейн.

— Господи, да это я. — Рози развернула скомканное письмо.

— Ты? — воскликнули в один голос Эмили и Клари, а Тео просто приподняла бровь.

— Я сделала вид, что я мужчина, — нетерпеливо пояснила Рози. — Здесь все абсолютно ясно. В Королевское общество не принимают женщин, поэтому мне пришлось выдать себя за мужчину.

— А, кажется, я начинаю понимать, — сказала Тео.

— А я нет, — заявила Кларисса. — И Эмили тоже.

— Я открыла новый вид мотылька, черного мотылька, — все так же нетерпеливо продолжала Рози. — Составила описание открытия, сделала рисунки, отправила статью… в Королевское общество. Но чтобы к моей работе отнеслись серьезно, мне пришлось подписаться мужским именем. Все началось прекрасно. Мне подтвердили, что я открыла новый вид, что мое исследование безупречно и поэтому предложено избрать меня в члены общества. Голосование на следующем собрании, но уже сейчас есть уверенность, что я пройду единогласно.

Рози смяла в ладонях оскорбительное письмо от мистера Ларчмонта и посмотрела на сестер.

— Разве вы не понимаете, что это значит? Они назовут вид моим именем и выберут женщину в Королевское общество.

— К тому же семнадцатилетнюю, — заметила Тео. — Как здорово, Рози. Я всегда знала, что ты гений.

— А я все же чего-то не понимаю, — призналась Эмили. — Какое отношение ко всему этому имеет твой напыщенный старикашка?

— Он говорит… он заявляет, что первым открыл этот вид. Что пока я проводила свои исследования, он давно их закончил, и открытие принадлежит ему. А поскольку он уже член Королевского общества, конечно, там поверят ему, а не мне. — Рози снова расправила письмо. — Я написала ему и попыталась убедить, что нашла этот вид первой, а он в своем письме прочитал мне нотацию, словно любителю-новичку, которым я не являюсь, — твердо заявила она. — А теперь он едет сюда. — Рози посмотрела на письмо. — Он едет, чтобы встретиться с Россом Балмейном. Что мне делать?

— Ты должна сказать ему правду, — твердо произнесла Эмили.

— Ни в коем случае, — возразила Тео. — Она не может этого сделать. — Если она скажет правду, то лишится всякой возможности стать членом Королевского общества.

Такие амбиции Эмили и Кларисса сочли бы абсурдными, если бы хорошо не знали свою сестру. Рози пойдет вперед, несмотря ни на что.

— Может, и так, — сказала Кларисса. — Но даже если ей удастся стать членом общества, как она сохранит свой секрет в тайне? Разве у них нет собраний или встреч?

— Я не обязана на них ездить, — ответила Рози. — Я могу проводить исследования, готовить статьи, участвовать в переписке, делать все то же самое, что и они, обсуждать их открытия. — Ее глаза засверкали за роговой оправой очков. — Как бы было замечательно познакомиться с этими людьми, стать одним из них. И вовсе не обязательно кому-то что-то знать обо мне, кроме того, что я ученый-отшельник.

— О, Рози! — расхохоталась Эмили. — Ученый-отшельник! Тебе же всего семнадцать. Разве это жизнь для молодой девушки?

— Еще какая жизнь, — упрямо заявила Рози.

— Я уверена, что она вполне подойдет Рози, — заметила Тео. — Но этого не случится, если мы не перехитрим заносчивого старика. — Она неожиданно зевнула. — Как хочется спать, просто ужас.

— Может, тебе лучше вздремнуть? — посоветовала Кларисса.

Тео решительно замотала головой.

— Что я, ребенок?

— Стоунридж сказал бы, что тебе следует поспать, — сказала Рози.

— Да, но ведь его здесь нет, не так ли? — с усмешкой возразила Тео, свешивая ноги с кровати. — Может, если я немного погуляю, то взбодрюсь, и мои мозги станут работать лучше.

— Какая прелесть, Рози. Откуда это? — Взгляд Эмили упал на зеленую стеклянную бутылочку, стоящую на подоконнике. Солнечные лучи пронзали стекло, превращаясь в нем в радужный перелив между серебряными полосками.

— О, это как раз то, для чего мне нужны десять гиней. Я просто была очарована ею в антикварном магазине на Квей- Хилл. — Забыв на мгновение обо всех проблемах, Рози взяла бутылочку и положила на ладонь. — В ней есть что-то особенное. Не знаю что. — Она с восхищением подняла ее повыше и посмотрела на свет.

— Там что-то есть. — Тео взяла у Рози бутылочку. — Смотрите, даже можно разобрать что. — Сестры столпились вокруг и стали разглядывать ее на просвет.

— Дайте мне. — Рози забрала бутылочку и повернула крышку. Крышка была тугая и поддалась не сразу. Под ней оказалась пробка.

— Может, подцепить ее булавкой? — Эмили вынула из пучка золотисто-каштановых волос на затылке длинную булавку.

— Проткни пробку как штопором, — предложила Кларисса.

— Пробка даже не намокла, — удивилась Рози. — А мистер Мэлоун сказал, что бутылочку нашел рыбак в сети для крабов. — Она осторожно воткнула булавку, повернула и потянула ее. Маленькая пробка скрипнула и выскочила, повиснув на кончике булавки. Аккуратно, как хрупкую бабочку, Рози извлекла из бутылочки плотно скрученный кожаный лоскуток и развернула его.

Сестры через плечо следили за ее движениями.

— Смотрите, какие странные значки, — сказала Эмили.

— Может быть, это символы, — заметила Тео.

— Волшебные символы, — предположила Кларисса. — что-то вроде заклинания.

— Вечно ты придумываешь, Клари, — с улыбкой произнесла Тео.

— Здесь что-то на обратной стороне. — Рози перевернула кожаный лоскуток. — Слова. Правда слова.

— Что там написано? — Тео протянула руку через плечо сестры.

— Я буду читать, — заявила Рози. — Это моя бутылочка.

— И наполовину моя, если я дам тебе десять гиней. — Тео засмеялась, а Рози предпочла оставить ее слова без комментария.

— «Будь собой, и твое желание исполнится, — медленно прочитала она. — Не лети мотыльком на огонь». — Что это означает?

— По-моему, совершенно банальная мысль, — сказала Тео. — Но какому чудаку пришло в голову засунуть это в изумительную бутылочку, чтобы она навсегда осталась на дне моря?

— В этом и есть тайна, — произнесла Рози, совершенно очарованная странной запиской.

— Давайте вернемся к вопросу о мистере Ларчмонте. — Тео не любила загадок. — У нас нет времени попросить его не приезжать, поэтому мистеру Балмейну, к сожалению, придется оказаться в отъезде. Может быть, мы скажем, что он наш кузен и просил выразить мистеру Ларчмонту самые глубокие сожаления, так как вынужден отправиться к умирающей тетушке или что-нибудь в этом роде.

— Я хочу встретиться с ним, — заявила Рози. — И сказать в лицо все, что я думаю о людях, которые воруют чужие научные открытия.

— Не вижу причины, почему бы не сообщить ему об этом, — спокойно сказала Тео. — Мистер Ларчмонт не удивится, что кузины мистера Балмейна знают обо всем и, конечно, поддерживают своего кузена. Мы доставим ему пару неприятных минут.

— О да! — воскликнула Рози. — Он будет вертеться у нас, как уж на сковородке.

— Возможно, нам удастся убедить его изменить свою позицию, — размышляла Тео.

— Как?

— Пока не знаю, Эмили.

— Может, нам следует хорошенько пристыдить его, — предложила Кларисса. — Рози, ты уверена, что он украл результаты твоих исследований?

— О, абсолютно! — воскликнула Рози. — Королевское общество получило мою статью за четыре недели до того, как эта жаба Ларчмонт решил заявить, что он открыл этот вид раньше меня. Если так, почему же он не опубликовал свою статью?

— Мы спросим его об этом, — сказала Тео. — Мы устроим этому джентльмену такую пытку, в которой он будет гореть жарче, чем на кострах испанской инквизиции.

— Нужно посвятить в наш план Элизабет.

— Она уже все знает. Мне пришлось объяснить ей, почему к нам приходят письма для Росса Балмейна.

— В таком случае осталось только подготовиться к приезду твоей жабы. — Тео направилась к дверям. — Я хочу отдохнуть перед обедом, — сказала она несколько раздраженно. — Но чтобы никто не посмел сообщить об этом Сильвестру.

Эмили и Кларисса усмехнулись и последовали за ней.

Рози посмотрела на зеленую стеклянную бутылочку на своей ладони. И, снова развернув кожаную записку, прочитала: «Твое желание исполнится».

У нее было только одно желание, которое поглощало все остальные. Так или иначе, но она станет членом избранного круга ученых, которые составляли Королевское общество. Она будет делить восторг их открытий. У нее наконец появятся друзья, с которыми она сможет обсуждать удивительные вещи, наполняющие ее жизнь. И она добьется этого, невзирая на какого-то Чарлза Ларчмонта.

Чего бы это ни потребовало, она будет абсолютно честна перед собой.

Глава 3

— Не могу предоставить вам отдельной гостиной, сэр, у нас ее нет. Но обеденная комната вполне уютная, и со вторника здесь будет тихо, так что во время ужина вас никто не потревожит. — Все это хозяин «Зеленого гуся», что на Уинчестер-роуд, сообщил, скрестив руки на пухлом животе, и теперь ждал ответа от явно состоятельного постояльца.

— Очень хорошо, — быстро согласился высокий худощавый молодой человек, снимая касторовую шляпу. — Пусть конюх отведет моего жеребца. Сегодня, я утомил его долгой ездой верхом. Его нужно вычистить и накормить.

Хозяин гостиницы щелкнул пальцами конюху, который тут же подбежал, чтобы взять поводья красивого серого гунтера.

— Если не возражаете, ваше сиятельство, я провожу вас в обеденную комнату, а слуга отнесет чемоданы в лучшую спальню.

Хозяин «Зеленого гуся» не сомневался, что постоялец знатного происхождения. Его бриджи были из тончайшей оленьей кожи, голенища ботинок сверкали словно отполированные, а сюртук, несомненно, шил искусный портной.

— Держу пари, вы не откажетесь от бутылочки отличного бургундского, сэр. — Он провел мужчину мимо стойки бара и распахнул дверь в обеденный зал. Воздух в нем со вчерашнего вечера все еще был густо пропитан запахами еды. Чарлз Ларчмонт оглядел закопченный потолок, снял рыжие перчатки и бросил их вместе с хлыстом на стойку бара.

— Прежде всего принесите мне кружку октябрьского эля, — сказал он. — Поездка утомила меня.

— Да, у нас сейчас очень жарко, — согласился хозяин, наливая из бочонка эль. — Я слышал, в Лондоне не лучше, к тому же лихорадка и все такое. — Он поставил оловянную кружку перед постояльцем, который, прежде чем поднять и залпом осушить ее содержимое, наклонил голову и опытным движением снял пену.

Хозяин с одобрением отметил ловкость гостя. Это не щеголь. Вероятно, даже увлекается спортом, хотя и выглядит слишком изящным, чтобы чувствовать себя на ринге как дома. «Но довольно проворный, — поправил сам себя хозяин гостиницы, — и прискакал на отличном жеребце, так что можно предположить, что он предпочитает фехтование».

— Вы знаете город под названием Лимингтон?

— О да. Час езды отсюда, — ответил хозяин. — Неплохое местечко. В устье реки отличная рыбалка. Крабы и все такое.

— Вы знаете главные семейства города? — Чарлз протянул кружку, делая знак снова ее наполнить. — Выпейте со мной.

— О, благодарствую, сэр. Значит, так: Уотсоны живут на вершине холма. — Хозяин поспешил к бочонку. — Потом, доктор Стерлинг и сквайр Джессуп.

Чарлз нахмурился.

— Это все? — Он выпил вторую кружку.

Хозяин вытер тыльной стороной ладони пену со рта.

— Сейчас, дайте подумать. О да, конечно, семейство Грантли.

В карих глазах Ларчмонта вспыхнули искорки.

— У них останавливаются гости?

Хозяин нахмурился.

— Вот этого, сэр, я знать не могу. Кажется, у миссис Грантли часто живет крестная дочь. Но мы не много знаем о том, что творится в Лимингтоне, — слишком далеко. — Он вышел из-за стойки. — Распоряжусь об ужине для вас, сэр. — Отличное вареное мясо и божественный лосось. Разве не здорово?

— Восхитительно. А теперь можете принести бургундского.

Хозяин гостиницы откланялся, а Чарлз Ларчмонт осушил кружку и подошел к маленькому окну, выходившему в сад, который в эту пору пестрел желтофиолью, пурпурными левкоями и наперстянкой. Обильно цвели розы, стены густо увивала жимолость. Пока он смотрел в окно, появилась женщина с корзиной и тут же исчезла в зарослях тростника.

«Ужин будет простым, но сытным», — подумал Чарлз. Он уселся на кушетку, вытянул ноги к пустому очагу и извлек из кармана письмо, из-за которого пересек половину Южной Англии.

Этот Росс Балмейн был удивительно несдержанным человеком. И довольно молодым, о чем решил Чарлз еще в самом начале этого неприятного дела. Только очень молодой человек, не обладающий трезвым рассудком, разразился бы таким потоком ругательств. Только очень молодой человек мог вообразить, что Чарлз Ларчмонт, один из самых известных биологов в стране, украдет результаты чьих-то исследований. Чарлз пытался решить дело спокойно. Похвалил Балмейна за хорошее качество работы и за отлично написанную статью. Заверил молодого человека, что, хотя одной работы еще недостаточно, чтобы избираться в Королевское общество, он не сомневается, что пройдет совсем немного времени, и такой одаренный ученый, как его адресат, войдет в святая святых. Однако все, что он получил взамен, — это поток оскорбительных писем, обвиняющих его в воровстве.

Чарлз посмотрел на зажатое в руке письмо. Грубые обвинения так и прыгали со страницы. Поразительно тщеславный. Поразительно трусливый. Работа поразительного негодяя. Росс Балмейн имел поразительную склонность к слову «поразительный».

Чарлз и сам удивлялся, зачем он взвалил на себя труд пытаться успокоить и переубедить этого дерзкого юнца. Но он знал, в чем причина: работа Балмейна дышала восторгом страстного и самоотверженного ученого. Сквозь сухие академические фразы угадывалась радость увлеченного человека, чувствовался близкий по духу исследователь. Исследователь, с которым он мог бы вместе работать. Настоящий талант… самородок… который можно было бы взрастить, несмотря на преждевременные амбиции человека, не способного с холодной головой взяться за дело, что так необходимо, если хочешь, чтобы твои исследования стали достоянием широкого научного мира.

Чарлз задумчиво положил письмо в карман. На конверте был указан адрес семейства Грантли: «Хай-стрит, Лимингтон». По-видимому, у Грантли есть и другие гости, кроме крестной дочери.

Возвращение хозяина гостиницы положило конец его размышлениям. С интересом по-настоящему проголодавшегося человека он смотрел, как служанка накрывает для него обед на столике у окна. Хозяин выдернул пробку из запыленной бутылки и, прежде чем налить в бокал темно-красное вино, поднял бокал и посмотрел на свет, проверяя, насколько он чист.

— Вот, ваше сиятельство. Думаю оно придется вам по вкусу.

— Не сомневаюсь. — Чарлз сделал глоток и с довольным вздохом откинулся на спинку стула. Завтра утром он первым делом отправится в Лимингтон, остановится в деревенской гостинице и нанесет визит Грантли. Вероятно, это будет напрасное занятие, и он встретит только сопротивление и грубость, но не может же он оставить это отвратительное дело, пока сам не поговорит с молодым наглецом.

Он спал хорошо и, проснувшись на рассвете, долго лежал в мягкой постели, слушая щебет птиц на скошенном карнизе за окном. Здесь было очень тихо, особенно после гула улицы за окном его лондонского дома на Эбери-стрит. Чарлз любил городскую жизнь, находя крики уличных торговцев, грохот железных колес по мостовой и какофонию звуков деловой столицы отличным фоном для многочасовой работы в большой комнате, которая служила ему и кабинетом, и лабораторией. Ему требовалось ощущение бурлящего мира за стенами его дома как контраст уединению исследователя. По этой же причине ему требовались городские друзья, с которыми он скакал на лошадях, фехтовал, устраивал гонки в экипажах и состязания в силе. Как результат, имение Ларчмонта в Линкольншире редко видело своего хозяина, за исключением сезона охоты.

Чарлз позавтракал в залитом солнцем саду, куда в хорошую погоду выносили столики из гостиницы, распростился с услужливым хозяином и направился по Уинчестер-роуд, напутствуемый советами, как срезать путь и быстрее добраться до Лимингтона. Дорога привела его к устью реки Лимингтон со множеством рыбацких домиков, шлюпочных мастерских и складов мелких торговцев у подножия холма, откуда начиналась Хай-стрит, тянущаяся через маленький городок и по обеим сторонам которой выстроились магазины, трактиры и жилые домики.

Он скакал на лошади по узкой, петляющей от самой городской пристани улице, и в его ноздри вливался запах морских водорослей, тины и соли открытого моря, в которое впадала река. Гостиница возле пристани, как и обещал хозяин «Зеленого гуся», выглядела солидным, процветающим заведением. Ее квадратное здание фасадом выходило к реке. Мачты и снасти целой флотилии лодок, причаливших к пристани, поскрипывали на ветру, пронзительно кричали чайки и кроншнепы, пикируя и ныряя в воду. Сейчас, во время отлива, река превратилась в узкий поток, бегущий между двумя грядами черной болотной грязи солончаков.

Чарлз спешился, привязал поводья к железному столбу и подошел к краю каменного причала. Его взгляд упал на плодородное дно реки. Он что-то вспомнил и нахмурился. Лимингтонские солончаки являлись обиталищем Artemia salina. Этот крошечный рачок больше нигде в Англии не встречался. Чарлз присел на корточки и, не обращая внимания на любопытные взгляды рыбаков, принялся рассматривать обнажившийся берег. Безукоризненно одетый джентльмен в высокой касторовой шляпе, сидящий возле грязного спуска и разглядывающий дно реки, являл собой странное зрелище.

Решительно вздохнув, Чарлз быстро выпрямился, вернулся к лошади и повел ее к гостинице. Он не мог ходить по берегу без болотных сапог и парусиновых штанов — двух вещей из одежды, которые ему не пришло в голову взять с собой. Но иначе это утомительное путешествие станет просто тратой времени. Значит, необходимо зайти в магазин.

Час спустя, одетый в мешковатые парусиновые штаны, составляющие странный ансамбль с заправленной в них белой рубашкой, отделанной кружевом, и высокие до бедер сапоги, Чарлз спрыгнул с причала на обмелевший во время отлива берег и зашагал по дну.

Первое, что он увидел, была фигура, низко склонившаяся к земле у самой кромки воды. Фигура а желтом платье, небрежно подоткнутом. Он остановился, чтобы получше разглядеть ее. Стоя по щиколотку в иле, женщина ковырялась в нем маленькой лопаточкой, то и дело выбирая что-то из грязи и бросая в ведерко, стоящее рядом.

«Дочь рыбака собирает мидий», — решил Чарлз, направляясь к ней.

— Богатый улов? — дружелюбно спросил он, подходя ближе. Девушка, казалось, поначалу совсем не замечала его, потом обернулась и подняла голову. Он увидел маленькое, серьезное личико, казавшееся еще меньше из-за очков в толстой оправе. Ее черные волосы выбились из-под полей большой соломенной шляпы, прикрывавшей шею сзади. Девушка выглядела довольно стройной и совсем не походила на краснощеких коренастых рыбачек.

Она, наверное, обдумывала его вопрос, как имеющий некий глубинный смысл.

— Сейчас квадратурный прилив, малая вода, — сказала она наконец и снова принялась ковыряться в грязи.

Эта особа явно не проявляла интереса к дальнейшему знакомству, поэтому Чарлз вежливо кивнул и направился дальше, разглядывая дно под ногами.

Рози подняла голову, посмотрела ему вслед и нахмурилась. Несмотря на свою близорукость, она обладала цепкой наблюдательностью, и ей достаточно было взглянуть на незнакомца, чтобы заметить в нем что-нибудь необычное. Он был одет как рыбак, если бы не рубашка. Его голос имел очень приятный тембр, и он ясно произносил гласные — так говорят образованные люди.

Что понадобилось образованному незнакомцу на дне реки в момент отлива? Ответ пришел сразу. Чарлз Ларчмонт. Но ее мучитель был стариком, нервозным и напыщенным. А этому незнакомцу не больше тридцати. Старше, чем Сильвестр, младше, чем Джонатан. По-видимому, ровесник Эдварда.

Она попыталась вернуться к сбору рачков, но уже не могла сосредоточиться, чувствуя, что незнакомый конкурент по копанию в речной грязи взволновал ее, несмотря на то что не обратил на нее ни малейшего внимания. Она сердито собрала принадлежности, повесила сандалии на шею и пошлепала босиком к причалу, где села на камень и вымыла в реке ноги.

Чарлз повернул назад к гостинице, довольный, что можно извлечь хоть какую-то пользу из поездки в Лимингтон. Он видел, что девушка моет ноги в пресной воде. Ее шляпа лежала рядом на камне, и теперь он видел, что у нее темные, почти черные волосы, заплетенные в косу, уложенную вокруг головы. Внезапно девушка подняла глаза, будто почувствовала его пристальный взгляд, и, несмотря на большое расстояние между ними и очки на лице девушки, он ощутил обжигающую силу ее глаз. Он, по-видимому, помешал ей. Пожав плечами, Чарлз продолжил путь к гостинице, и к тому моменту, когда достиг причала, девушка уже ушла.

Он решил нанести визит Грантли днем, в часы, традиционные для визита. Может, это поможет растопить лед, а если враждебное настроение юного мистера Балмейна не переменится, будет отличная возможность сделать визит кратким.

Чарлз поднимался в гору, наслаждаясь атмосферой маленького городка с его магазинчиками и мощенными булыжником улицами. Похоже, здесь все друг друга знали. Ландо и коляски перегораживали улицу, пока их пассажиры обменивались приветствиями, прохожие надолго собирались небольшими группками на углу, чтобы наговориться всласть. Они с добродушным любопытством разглядывали незнакомца, кивая и здороваясь с ним.

Дом Грантли был весьма небольшим. Узкая дорожка, окаймленная алиссумом и анютиными глазками, вела к парадной двери. Чарлз постучал сверкающим медным молотком и подождал. Дверь открыл пожилой слуга.

— Я к мистеру Россу Балмейну. Полагаю, меня ждут. — Чарлз протянул слуге визитную карточку.

Уэлби посмотрел на выгравированную надпись.

— Будьте любезны, пройдите в холл, я доложу молодой леди.

Молодой леди? Чарлз прошел в холл. Какое отношение имеет молодая леди к его делам с Россом Балмейном? Дворецкий исчез, оставив Чарлза вдыхать запах пчелиного воска и лаванды, разглядывать изящные изгибы лестницы, красивую мебель, до блеска отполированное дерево, медь и серебро. Вне всякого сомнения, дом являлся жилищем состоятельного семейства с отличным вкусом. Чарлз принялся разглядывать портреты на стене, исподволь задаваясь вопросом, обладает ли мистер Балмейн хоть каким-либо сходством с этими добродушными, аристократическими лицами, безмятежно глядящими с картин.

Уэлби торопливо, насколько вообще это слово может быть применимо к его полной достоинства походке, пересек гостиную и вышел на террасу, где собрались все четыре сестры Бельмонт.

— Мистер Ларчмонт прислал леди Рози свою визитную карточку, — произнес он, вручая ей визитку.

— Так скоро! — воскликнула Рози, разглядывая карточку с явным отвращением на лице.

— Мы не вполне готовы к встрече с ним, — сказала Тео. — Одна из нас должна пойти и сказать ему, что мы сейчас не можем принять его, но приглашаем к нам после обеда на чай.

— И уж тогда мы поджарим его, — радостно воскликнула Рози.

— На раскаленных углях, — с усмешкой согласилась Тео. — А ты как думаешь, Кларисса?

Кларисса сморщила свой хорошенький носик.

— Пусть сейчас к нему пойдет Эмили. Она у нас самая обаятельная… не то, чтобы ты, Тео, была необаятельной, но…

— Я и близко не сравнюсь с Эмили. Она сама грациозность и самообладание, — весело согласилась Тео. — А тебя, Кларисса, очень легко вывести из равновесия. Так что, Эмили, тебе идти.

Эмили встала и разгладила шафранную муслиновую юбку. Потом прижала колечки волос к щекам, поправила кружева вокруг шеи.

— Я похожа на матрону?

— Конечно, нет, — воскликнули в один голос сестры.

— То, как вы меня только что описали, вполне этому соответствует, — сказала Эмили. — «Грациозность, самообладание». Следующими словами были бы «прямо матрона».

— Да нет же! — Тео вскочила и обняла сестру. — Это только означает, что мы по сравнению с тобой просто клуши.

— Ты и Рози, — вяло запротестовала Кларисса. — А я совсем не считаю себя клушей.

— Правильно, ты мечтательница, а с тех пор, как вышла замуж за Джонатана, стала еще мечтательнее, — сухо сказала Рози. — Вы оба носитесь по ветру, как лепестки розы.

Это сравнение поразило Клариссу.

— Джонатан больше похож на лепесток розы. Он такой красивый, и от него так приятно пахнет.

— Клари! — возмутилась Тео. — Мы все знаем, что ты нашла рыцаря своего сердца, но зачем же так перегибать палку.

— Ладно, я иду, — заявила Эмили и, послюнив кончики пальцев, пригладила изящные арки бровей.

— Будь с ним похолоднее, — посоветовала Тео. — Холодной, спокойной и грациозной.

— Вы требуете слишком многого, — бросила через плечо Эмили и вошла в дом.

Она совсем не была уверена, что мама одобрила бы план, придуманный Тео и Рози. Элинор Бельмонт не любила обманов. Но оба ее зятя поддержали бы их. Сильвестра это бы позабавило, да и Эдвард был бы «за». Он с детства стал почетным членом семейства Бельмонтов и не потерпел бы оскорблений никого из них, особенно сестер. А раз Эдвард одобрил бы это, то и Эмили совесть не мучила.

Она пересекла гостиную и вошла в холл.

— Мистер Ларчмонт?

— Да, мэм.

Весь облик Чарлза Ларчмонта поразил Эмили, и ей пришлось с трудом, по кусочкам собирать свое хваленое самообладание, чтобы держать себя в руках. Перед ней стоял высокий мужчина примерно возраста ее мужа, безупречно одетый в бежевые панталоны и серый шелковый сюртук. Простой, но элегантно завязанный шарф. Начищенные до блеска черные кожаные башмаки. Он поклонился, взмахнув шляпой, и улыбнулся. У него были холодные темно карие глаза, загорелое лицо и модная прическа а-ля Брут.

— Мистер Ларчмонт? — снова произнесла она.

— Ваш покорнейший слуга, мэм. — Он распрямился и загадочно улыбнулся. — Полагаю, мистер Балмейн ждет меня?

Эмили собралась с мыслями.

— Боюсь, мы не можем сейчас принять гостей, сэр. Но если вас не затруднит прийти после обеда и составить нам компанию за чашкой чая, мы будем рады побеседовать с вами. — Она протянула ему руку. Он поднес ее к губам, отметив изящное золотое колечко на среднем пальце левой руки.

— Могу я спросить, с кем имею честь говорить, мэм?

— Леди Эмили Фэрфакс, — ответила Эмили, сообразив, что от изумления забыла представиться. — В шесть часов, если вам удобно, мистер Ларчмонт.

— С удовольствием, мэм. — Он увидел, что слуга уже распахнул для него дверь. Без дальнейших разговоров Чарлз Ларчмонт покинул дом и, задумчиво нахмурившись, пошел вниз по Хай-стрит. Любопытно, что за прием его ждет.

Эмили поспешила назад на террасу и была встречена хором голосов:

— Ну, на кого он похож?

Она села и загадочно улыбнулась сестрам, томя их в неведении, потом взяла пяльцы, затем принялась вдевать в иголку новую шелковую нить.

— О, Эмили, не дразни нас! — воскликнула Рози. — Он старый и толстый или старый и тощий? У него отвратительные желтые, пропитанные табаком усы, бородавка на носу и…

— Ничего подобного, — сказала Эмили. — Он молод и красив.

— Что? — воскликнула Тео, глядя на Рози, которая внезапно побледнела. — Что с тобой, Рози?

— Надеюсь, он был не в болотных сапогах и парусиновых штанах? — шепотом вопросила Рози.

— Нет, он был одет как джентльмен, сама элегантность.

— У него каштановые волосы, карие глаза, он высокий и стройный и у него приятный голос? — отрешенно пробормотала Рози.

— Да.

Все три женщины посмотрели на младшую сестру — она машинально что-то чертила на листке бумаги, на котором уже был нарисован ею скелет краба.

— Ты уже с ним встречалась? — спросила Тео.

— Сегодня утром на отливе. Он собирал образцы.

— Как ты догадалась?

— Зачем еще биологу надевать сапоги и ковыряться в грязи?

— Ты разговаривала с ним?

— Почти нет. — Рози отодвинула стул. — Мне нужно покормить аксолотлей, — сказала она и выбежала с террасы.

— Так что здесь происходит? — с изумлением спросила Тео в наступившей тишине. — Почему она убежала как ошпаренная?

— Как ты думаешь, он вспомнит ее, если видел утром? — хмуро спросила Кларисса.

— Это мы узнаем в шесть часов, — ответила Тео.

Оказавшись в спальне, Рози направилась не к аквариуму, а к подоконнику, на котором, купаясь в солнечных лучах, стояла бутылочка. Рози взяла ее в руки. Несмотря на тепло солнечного света, стекло было холодным. Она посмотрела на скрученный лоскуток кожи в горлышке бутылочки.

Почему все переменилось оттого, что ее враг, вор, укравший ее работу, оказался вовсе не сварливым дряхлым старикашкой, чьи мозги уже не варят от старости? Почему для нее имеет значение, что он, наоборот, молод, полон сил и, возможно, красив?

Она знала работы Чарлза Ларчмонта, но только по ссылкам в других статьях. Его все уважали, и она почему-то решила, что это из-за его возраста — признанный корифей научной элиты. А теперь, оказывается, они могут быть конкурентами, если он тоже обратит свой интерес на маленьких ракообразных.

Она повертела бутылочку в руках. «Будь собой, и твое желание исполнится». Какое имеет значение, кто он и чем занимается? Он все еще стоит на ее пути к достижению заветной цели. Он все еще вор, укравший результаты ее исследований. И черт ее побери, если она спустит ему это с рук.

Глава 4

— Рози, что ты с собой сделала? — воскликнула Тео, когда младшая из сестер вошла перед обедом в гостиную.

— Ничего не сделала, — буркнула Рози и сердито посмотрела сквозь очки.

— Ты выглядишь, как сова, — не унималась Тео.

— Ничего не поделаешь. Я не могу без очков.

— Но ты ведь не всегда выглядишь, как сова. — Тео подошла к Рози. — Если б ты выглядела так всегда, я, конечно бы, ничего не сказала, потому что это было бы жестоко и несправедливо. — Она сделал шаг назад и сердито оглядела сестру. Рози собрала волосы назад и стянула их на затылке в тугой узел, как делают чопорные дамы. Очки из-за этого казались еще больше, а лица почти не было видно. — И надела самое ужасное платье, — продолжала Тео.

— Мне оно нравится, — упрямо произнесла Рози, плюхаясь на кушетку с подушкой, стоящую возле окна.

— Но оно на два размера больше, Рози, — запротестовала Эмили.

— И какой-то грязный цвет, — добавила Кларисса.

— Должна сказать, дорогая, оно тебе не очень идет, — выразила свое мнение и Элизабет Грантли. — Не могу поверить, что мама могла заказать его для тебя.

— Она не заказывала. Это подарок двоюродной тети Клары. — Рози скосила взгляд на зелено-коричневые складки хлопчатобумажной юбки.

— О, в таком случае это обноски кузины Бекки, — решила Тео. — Тетя Клара всегда нам их присылает. Она настолько скупа, что не может ничего выбросить.

— Это бережливость, Тео. Бережливость, а не скупость, — с озорным смешком произнесла Эмили.

— Нет, скупость, — заявила Кларисса. — Но мы никогда их не носили. Зачем ты надела это отвратительное платье?

— Это подарок.

— Поскольку тети Клары сейчас здесь нет, чтобы оценить твою жертву, дорогая, я думаю, в ней нет необходимости, — заметила Элизабет. — Особенно в тот момент, когда мы ждем к чаю гостя.

— Полагаю, что это-то как раз из-за него, — высказалась проницательная Тео. — Почему ты хочешь выглядеть уродиной перед Чарлзом Ларчмонтом, Рози?

— О, как я хочу, чтобы вы все оставили меня в покое! Я сама выбираю, что мне носить.

— Но не в том случае, когда от твоего вида может стошнить, — сказала Тео и, взяв ее за руки, заставила встать. — Ну-ка, помогите мне, — скомандовала она Эмили и Клариссе и потащила упирающуюся Рози из комнаты. Эмили и Кларисса с готовностью последовали за ними, оставив Элизабет в одиночестве допивать херес. Рози было не под силу одной справиться с тремя старшими сестрами.

Она продолжала что-то бормотать, но оставила попытки сопротивляться, потому что Эмили уже распустила ей волосы, энергично расчесала и собрала в причудливый пучок на макушке.

— У тебя такие красивые волосы. Не понимаю, почему ты их все время прячешь. — Она освободила несколько прядей на висках и ловко приладила их поверх маленьких ушек Рози.

— Они мешают. Нельзя смотреть в микроскоп, когда свисают волосы.

Рози вздрогнула, потому что Тео принялась расстегивать крючочки на спине ее грязно-зеленого платья, а затем сдернула его с плеч.

— Вот это, — сказала Кларисса, извлекая из шкафа простенькое батистовое светло-голубое платье. — Оно отлично идет к цвету твоих глаз.

— Моих глаз никому не видно.

— Нет, видно. — Кларисса надела ей через голову платье. — Вот это гораздо лучше.

Рози сокрушенно вздохнула, но смирилась, и платье было быстро застегнуто на ней на все крючки.

— Теперь мы можем пообедать? Я умираю от голода.

Когда сестры вернулись в гостиную, их встретил одобрительный взгляд Элизабет.

— Очень хорошо, Рози, оно так идет к твоим глазам.

— Я же говорила, что твои глаза прекрасно видны, — с удовлетворением заметила Кларисса.

Рози не могла четко объяснить, что заставило ее надеть худшее платье перед приходом Чарлза Ларчмонта. Ей хотелось думать, что это самое разумное и естественное в данной ситуации. Она ученый, даже если Ларчмонт и не знает об этом, и не имела желания выставлять напоказ свою женственность, наряжаясь ради мужчины, которого презирала. Это было разумное объяснение, но Рози не оставляло мерзкое ощущение, что дело не только в этом. Была еще одна причина, по которой ей не хотелось, чтобы Чарлз Ларчмонт увидел в ней женщину. В то утро на берегу она слишком хорошо разглядела в нем мужчину, а Рози ни в малейшей степени не интересовалась мужчинами. Она вообще не собиралась выходить замуж. Не испытывала даже отдаленного желания флиртовать и играть в любовные игры, чем охотно занимаются молодые женщины ее возраста в подобной ситуации.

Тогда почему она весь обед поглядывает на часы? И почему с приближением стрелок к шести у нее внутри все затрепетало? Конечно, потому, что ей придется объяснять, что она делала на берегу в то утро. То есть совершенно очевидная и понятная причина.

После обеда в гостиной она села как можно дальше от двери — почти спряталась за каминной ширмой — и взяла в руки журнал. Это был журнал мод, который если и мог заинтересовать Рози, то не больше чем на минуту, но она с нарочитым вниманием принялась листать его. Когда раздался стук дверного молотка, она поспешно спряталась за ширму.

— Мистер Чарлз Ларчмонт, мадам, — раздался от дверей голос Уэлби.

Шелестя темным шелковым платьем, Элизабет поднялась со стула.

— Мистер Ларчмонт. — Она протянула ему руку.

— Мэм. — Он склонился к ее руке.

«Мужчина что надо», — отметила про себя Элизабет, не найдя изъяна в черном шелковом фраке и серых, из оленьей кожи панталонах. Эмили нисколько не преувеличила. Элегантно и дорого одетый мистер Ларчмонт совсем не походил на эксцентричного и неряшливого старика, которого они ожидали увидеть.

— Полагаю, вы уже знакомы с леди Эмили.

Эмили без тени улыбки слегка поклонилась.

— Графиня Стоунридж. — Элизабет показала на Тео, с надменным видом сидящую на полосатой софе. Высокомерие всей ее позы несколько противоречило женственным чертам лица, но темно-голубые глаза, несомненно, были холодны.

Чарлз ясно ощутил, что ему не рады. Он тщетно оглядывался в поисках молодого человека, своего обидчика, но встретил только взгляд еще одной пары голубых глаз, еще один холодный кивок, когда его представили леди Клариссе Лейси.

— И леди Розалинда, — продолжила Кларисса.

Чарлз поклонился в сторону фигуры, явно прятавшейся за ширмой у камина. Затем он прищурился, подошел чуть ближе и увидел девушку, которую повстречал у реки, — она смотрела на него пристально, с явным вызовом.

— Счастлив возобновить наше знакомство, — сказал он, беря ее руку и поднося к губам. Рука у нее была изящная, с длинными пальцами, но ногти безжалостно обстрижены. Очевидно, это сделано для того, чтобы их было легче чистить после копания в грязи. В награду за вежливый поклон он получил еще один пылающий взгляд, поэтому поспешил вернуться на середину комнаты. — Полагаю, меня пригласили на встречу с мистером Россом Балмейном? — вежливо произнес Чарлз.

— Нашего кузена здесь нет, — произнесла леди Стоунридж. — Его срочно вызвали, и он попросил нас встретиться с вами вместо него.

— Понятно. — Чарлз нахмурился.

— Садитесь, мистер Ларчмонт, и выпейте с нами чаю. — Элизабет указала на софу, затем налила в чашку чаю и передала Чарлзу. — Прошу простить меня, я должна написать несколько писем. Уверена, о вас хорошо позаботятся. — Она очаровательно улыбнулась Чарлзу и вышла из комнаты.

Чарлз отхлебнул чаю и неуверенно огляделся. На него смотрели четыре пары ледяных глаз, и его не покидало ощущение, что миссис Грантли оставила его в логове льва.

Он откашлялся.

— Полагаю, мистер Балмейн ознакомил вас с целью моего визита.

— Он ознакомил нас с вашим воровством. — Леди Розалинда внезапно появилась из своего укрытия. — Он ознакомил нас со всеми подробностями… того, как отправил в Королевское общество свою статью и как его решили избрать в члены, а потом он познакомил нас с тем, как вы так подло и…

— Рози, — тихо упрекнула ее Эмили, слишком хорошо воспитанная, чтобы выслушивать столь неприкрытую, пусть даже и справедливую атаку. — Мистер Ларчмонт — наш гость.

— Спасибо, мэм, — сухо произнес Чарлз, отставляя чашку и поднимаясь. — И ясно, что крайне нежелательный. В отсутствие мистера Балмейна я не считаю нужным долее навязывать вам свое присутствие.

— О, прошу вас, мистер Ларчмонт, не уходите. Рози — отчаянный его защитник, поэтому не может быть спокойна. — Тео поспешила встать, чтобы удержать его за руку. — Нам очень бы хотелось услышать вашу версию этой истории. В конце концов, у медали всегда две стороны.

— Тео! — воскликнула Рози, взбешенная столь откровенным предательством.

— Сядь! — сквозь зубы приказала Тео. — Мы не хотим, чтобы он ушел, не дав нам хорошенько позабавиться.

Все еще пылая от негодования, Рози села на кушетку у окна.

— Ну, мистер Ларчмонт, оправдайтесь в своем воровстве, если сможете.

— Это не воровство, — устало возразил Чарлз. — Мои собственные исследования были закончены еще год назад. Все даты запротоколированы, просто я поленился представить статью в Королевское общество, когда закончил ее.

— Именно это вы всегда сообщали в своих письмах, — отрезала Рози. — И это самое нелепое и жалкое объяснение плагиата, которое я когда-либо слышала.

Глаза Чарлза вспыхнули.

— Вы читали мою переписку с вашим кузеном?

Рози покраснела.

— Он во всем мне доверяет, — промямлила она. — Я помогаю ему в исследованиях.

— А-а. Счастлив мужчина, имеющий такого помощника. — Чарлз попытался немного польстить ей, но был встречен таким откровенно возмущенным взглядом, что немедленно осознал свою ошибку. — Теперь понятно, почему вы были у реки сегодня утром, — произнес он, чтобы нарушить тягостное молчание. — Собирали образцы?

— Не думаете ли вы, что я настолько глупа, чтобы рассказать, что я делала? — возмутилась Рози. — Вы снова украдете мои ис… исследования моего кузена.

— Вы женаты, мистер Ларчмонт? — поинтересовалась Эмили, понимая, как нелепо звучит ее вопрос, но не видела другого способа заткнуть рот Рози. Они заготовили более утонченную месть, а Рози губила ее на корню.

— Нет, — ответил он, не делая попытки скрыть свое удивление.

— Осмелюсь сказать, и вы, наверное, знаете, что большинство женщин предпочтут мужчин, известных своей прямотой, — вкрадчиво произнесла Тео.

— Напротив, мэм, — возразил он. — Я как раз считаю, что женитьба и научная работа несовместимы. Женщины, как правило, не обладают умом, чтобы заниматься наукой, а без взаимопонимания не может быть настоящего брака.

— Вы поразительно самоуверенный человек! — воскликнула Рози. — Что дает вам право считать, что женщины менее умны, чем вы?

— Повседневный опыт, леди Розалинда. — Он встретил ее разъяренный взгляд со спокойным вызовом в холодных карих глазах.

— В таком случае вы знали не слишком много женщин, — заметила Тео, уязвленная не меньше, чем Рози, его прямолинейным и оскорбительным суждением.

— Напротив, миледи, в свои тридцать с небольшим лет я имел дело со многими женщинами и всех сортов.

— Я иду наверх. — Рози стремительно поднялась с кушетки. — Я нахожу компанию аксолотлей намного интересней, чем компанию этого высокомерного щеголя. — Она направилась к двери.

— Аксолотлей? — Чарлза как током прошибло, и он вскочил на ноги. — У вас есть Ambistoma? Я мечтаю исследовать личинок саламандр уже пять лет. У них есть все признаки личинок? Наружные жабры, например? Я должен их увидеть. — Он обхватил Рози за талию и увлек ее к дверям, прежде чем кто-нибудь, и Рози в первую очередь, успел перевести дыхание.

— Боже правый, — прошептала Тео. — Все идет не совсем так, как мы запланировали.

— Да, но нам следовало знать, что Рози не умеет держать себя в руках, — сказала Клари. — Интересно, чем они сейчас занимаются?

— Полагаю, пускают слюни вокруг этих доисторических четвероногих. — Тео покачала головой. — Рози в мгновение ока забудет, какую роль собиралась играть.

— О, не думаю, — сказала Эмили. — Мистер Ларчмонт никогда не поверит, что его соперник — женщина да еще такая молодая.

— Возможно, — неуверенно произнесла Тео.

Поднявшись наверх, Чарлз опустился на корточки перед аквариумом, где безмятежно плавали аксолотли.

— Прекрасно, — сказал он. — Откуда вы их получили?

— Из Мексики. По рекламе. Вы видите жабры? — Рози подняла крышку стеклянного аквариума и бросила в воду кусочек сырого цыпленка. Два бесформенных существа мгновенно пришли в движение и ринулись к добыче. Они дергали, рвали и глотали ее, пока она не исчезла.

— Крайне непривлекательные создания, — заметил Чарлз. — У вас есть сачок? Я хочу посмотреть поближе. Была статья о репродуктивной способности амбистомы…

— Мистера Марчпейна, — взволнованно перебила его Рози. — Он писал, что аксолотль не спаривается в неволе, но я решила проверить. — Она достала сачком из воды бело-розового аксолотля. — У меня не было случая изучать жабры, но они поразительно интересны. Я считаю, что их жабры — результат естественного отбора. Действительно, зачем им легкие, как у взрослых саламандр, если они живут в воде? Без жабр здесь не обойтись.

— Вполне возможно. — Чарлз оглядел комнату. — Есть увеличительное стекло?

— На столе.

Рози совершенно забыла, что ненавидит этого человека. Она так изголодалась по общению с биологами, что ее неприязнь растворилась в атмосфере общих научных интересов.

— У меня связаны с ними огромные планы, — продолжала она, распираемая энтузиазмом, пока Чарлз разглядывал аксолотля через увеличительное стекло. — Хочу попробовать очень медленно осушать аквариум и посмотреть, превратятся ли они в наземных животных, как это происходит с ними в дикой природе.

Тут Рози внезапно вспомнила, кому она все это рассказывает, и с ужасом осознала, что уже не раз говорила об этой работе, как о своей, а не своего кузена, который якобы и был настоящим ученым. Она закусила губу и опустила сачок в аквариум.

— Продолжайте, — сказал Чарлз. Он откинулся на спинку стула, сцепил руки на столе, вытянул ноги и внимательно слушал ее.

Рози замотала головой и крепко сжала губы.

— Вы, несомненно, в курсе всех исследований вашего кузена, — произнес Чарлз, приподняв брови.

— Да. Я ведь вам уже говорила, что помогаю ему, — быстро проговорила Рози. — Но я не собираюсь вам рассказывать обо всех его планах, потому что вы наверняка украдете их.

Чарлз вздохнул.

— Вас бесит мысль, что кто-то сделал это открытие раньше его или что вашего кузена из-за этого не изберут в Королевское общество?

Рози сняла очки и протерла глаза. Этот вопрос она себе никогда не задавала, но, столкнувшись с таким выбором, была вынуждена допустить предположение, что двое ученых могли проводить одинаковые исследования и даже, если очень не повезет, одновременно представить свои результаты.

— Допустим, я выдвину Росса Балмейна на следующем собрании в члены общества, — предложил Чарлз, правильно истолковав нерешительность в близоруких голубых глазах Рози. — Если бы я мог встретиться с ним и обсудить его работу, я был бы более чем счастлив поддержать его кандидатуру на основании представленной работы.

— Правда? — Рози с восторгом посмотрела на него, слыша только последнюю часть его предложения. — Вы можете это сделать?

— Полагаю, да. Моя репутация такова…

— Да, я знаю, что вы самый уважаемый член Королевского общества, — оборвала его Рози, надевая очки. — Можете поклясться, что не украдете мои ре… результаты исследований моего кузена?

— Клянусь могилой матери, — торжественно произнес Чарлз, прижимая руку к груди.

— О, — вымолвила Рози.

— Но я ничего не смогу сделать, пока не встречусь с мистером Балмейном, — сказал Чарлз. — Вы, конечно, это сами понимаете.

— Да, — прошептала Рози.

— Тогда я останусь в Лимингтоне и буду изучать солончаки до тех пор, пока ваш кузен не вернется. Согласны на такую сделку?

Рози кивнула и нахмурилась. Как она познакомит его с человеком, которого не существует?

Чарлз улыбнулся. Какая умная серьезная маленькая злючка. Не совсем понимая, что делает, он подошел к ней и большим пальцем приподнял ей подбородок.

— Сделку нужно скрепить печатью. — Он наклонил голову и легко поцеловал ее в губы.

Рози отпрыгнула от него, словно обожглась.

— О! — Она прикоснулась пальцем к губам. — О! Я ненавижу вас!

Чарлз покачал головой.

— Нет. Это Росс Балмейн меня ненавидит. Вы запутались, моя дорогая. — Он снова поймал ее подбородок большим и указательным пальцами. — Значит, сделка?

Рози смотрела на него, ощущая тепло в том месте, где его пальцы касались ее подбородка, близость его губ пугала ее. Она знала, что должна оттолкнуть его, но не могла пошевелиться. И когда его губы коснулись ее во второй раз, она осталась неподвижна, все ее чувства сосредоточились в них, проникаясь новым ощущением так же глубоко, как если бы она изучала новое насекомое.

Он отстранился и отошел назад, а она все стояла, не в силах пошевелиться.

— Это было поразительно интересно, — сказала она. — Я всегда думала, на что это похоже?

Чарлз расхохотался.

— Ты поразительно восхитительная злючка, Рози. — Он направился к дверям. — Надеюсь увидеть тебя завтра утром у реки.

И уже с лестницы донеслись его шаги, быстрые и легкие. Рози подбежала к двери и услышала, как он, еле сдерживая смех, прощается в гостиной с ее сестрами. Потом она услышала, как Уэлби проводил его. Хлопнула входная дверь, и дом внезапно погрузился в тишину. Она машинально коснулась губ кончиками пальцев.

Чарлз спускался с холма, беззаботно, посмеиваясь про себя. Либо леди Розалинда усвоила особенности речи своего кузена вместе с его исследованиями, либо впереди его ждет что-то невероятно интересное. Росс Балмейн… Рози Бельмонт. Всего лишь чистое совпадение? Это была фантастическая мысль, но только она могла объяснить дружную атаку на него всех четырех сестер. А он был ученым. Ни один настоящий ученый не отвергнет без проверки идею, какой бы невероятной она ни казалась.

Так или иначе, но он решил, что его визит в этот сонный гэмпширский рыбацкий городок становится неожиданно увлекательным.

Глава 5

— Итак, если Чарлз Ларчмонт встретится с Россом Балмейном лицом к лицу, он поддержит его кандидатуру на выборах в Королевское общество. — Тео легла на кровать Рози, устроилась поудобнее на подушках и скинула с ног атласные туфельки.

— Но как он может встретиться с человеком, которого не существует? — спросила Кларисса, свернувшись в кресле возле аквариума.

— Вот именно, — продолжала Тео. — О, Эмили, это что, горячее молоко?

— Ты говорила, что хочешь чашечку перед сном. — Эмили вошла с подносом в руках, на котором стояли четыре дымящиеся чашки, и закрыла ногой дверь.

Тео состроила гримасу.

— Вообще-то я имела в виду коньяк. — Она взяла с подноса чашку.

Рози тоже взяла в руку чашку и уселась на подоконник. В другой она держала зеленую бутылочку, машинально поглаживая ее пальцами. Она не помнила, когда взяла ее в руки, но бутылочка странным образом успокаивала ее и придавала ясность мыслям. «Странно, — подумала она, — почему стекло не нагревается от руки?»

— Итак, наш план. — Тео вернулась к предмету их ночного совета. — Мы не можем сотворить Росса Балмейна, поэтому нам придется убедить мистера Ларчмонта, что ему незачем с ним встречаться, чтобы поддержать его кандидатуру на выборах в Королевское общество. Рози, у тебя есть какие-нибудь соображения?.. Рози! — повысила она голос, когда ее сестра вместо ответа продолжала смотреть в черноту ночи за окном.

— Что? Простите. — Рози повернулась к сестрам.

— Ты выглядишь несколько растерянной, милая моя, — заметила Эмили.

— Ты довольно долго пробыла с ним наверху, — сказала Тео и, прищурившись, посмотрела на Рози. Блеск глаз младшей сестры о многом сказал ей. — Что случилось, Рози?

— Он меня поцеловал, — с обычной прямотой ответила Рози. — И, кажется, мне это понравилось. Но меня не интересует эта сентиментальная чушь, — смущенно добавила она.

Тео с хохотом упала на подушки.

— О, сестренка. Боюсь, со всеми нами это происходит одинаково. Посмотри на меня.

Все четверо рассмеялись. Брак Тео, последовавший за бурным ухаживанием Сильвестра Гилбрайта, был классическим тому примером.

— Это не слишком по-джентльменски с его стороны, — сказала Клари. — Воспользоваться тем, что он наедине с тобой, да еще в твоей спальне, да к тому же при первом знакомстве.

— Втором, — поправила Рози с привычкой к точности. — Хотя у реки мы почти не разговаривали.

— Если бы все джентльмены были джентльменами, нас никто бы никогда не поцеловал, — заметила Тео. — Но дело, по- моему, сейчас в том, что если Рози питает симпатию к Чарлзу Ларчмонту, то ситуация становится совсем безвыходной.

— Да нет же, я не питаю к нему никаких чувств, — с жаром возразила Рози. — Я только сказала, что мне понравилось, когда он меня поцеловал… само ощущение, вот и все. Вы знаете, что я имею в виду. — Она бросила почти дерзкий взгляд на сестер.

— О да, мы знаем, что ты имеешь в виду, — сказала Эмили с легкой улыбкой. — Но обычно, если тебе нравится поцелуй, это означает, что тебе нравится человек, который тебя целует.

— В моем случае это не так. Мне просто было интересно, что это за ощущение, потому что со мной раньше никогда такого не случалось, а я знаю, что вам всем это очень нравится. Мне хотелось узнать, что это такое, о чем вы всегда так рассказываете.

— Ну, если дело только в этом, то нам не о чем беспокоиться, — сказала Тео, ни на минуту не поверившая словам Рози, но отлично знавшая, что ничто не сможет поколебать ее младшую сестру. — А поскольку ты уже наладила э… взаимоотношения с этим мужчиной, это поможет тебе убедить его в том, что ему незачем встречаться с Россом Балмейном.

— Я полагаю…

— О, Рози! Это отвратительно! Розовый ест черного! — воскликнула в ужасе Кларисса, бросив взгляд на аквариум. — Он ест его ногу!

— О, Марчпейн писал, что у них это бывает! — Рози спрыгнула с подоконника и бросилась к аквариуму. — Они жадные хищники, но он считает, что поедание одного другим случается редко. — Она посмотрела в воду и добавила: — Хотя трудно поверить, что у аксолотля есть на это какие-то причины.

— Сделай что-нибудь, Рози! — воскликнула Эмили.

— О, нога у него, по-видимому, снова отрастет, — заверила ее Рози, беря с тарелки кусочек мяса. — Саламандры могут отращивать ноги и хвосты. — Она бросила мясо в воду, и розовый комок, перестав кусать своего собрата, переключился на новый источник пищи.

— Я бы не сомкнула глаз, если бы эти твари стояли в моей спальне, — с содроганием произнесла Кларисса.

— А мне кажется, тебе не стоит держать здесь сырое мясо. Оно привлекает мух. — Эмили поспешно прикрыла крышкой тарелку с мясом и взяла ее в руки. — Я отнесу ее вниз, когда пойду спать.

Тео поднялась с кровати.

— Я тоже устала. Увидимся завтра, Рози. — Она поцеловала сестру. — По-моему, мы сумеем преодолеть неожиданное препятствие, и у тебя будет отличная возможность добиться своей цели. Чарлз Ларчмонт в целом вполне разумный человек.

— Да, — согласилась Рози, целуя сестер на прощание.

— Если не сказать красивый. — И с этой лукаво-предательской фразой Тео закрыла дверь.

Рози вернулась к окну, распахнула его и выглянула в сад, вдыхая аромат левкоев. Над морем сияли звезды, в небе, словно люлька, висел молодой месяц. «Не лети мотыльком на огонь». Она поглаживала маленькую бутылочку, которую снова машинально взяла в руки. Может быть, желание стать настоящим ученым и членом Королевского общества сродни действию мотылька, летящего на огонь? Во всяком случае, для женщины. Женщина слепа и мечется, как мотылек в поисках огня, который его и погубит.

Но это нечестно. Несправедливо. Она так же умна, как и мужчина, она знает это. Чарлз Ларчмонт разговаривал с ней, как ученый с ученым, пока…

Пока не поступил с ней, как с женщиной. С женщиной, которая ему нравится. А она не может быть для него сразу и тем, и другим. Женщиной, которую можно целовать, и коллегой по научным исследованиям.

А почему нет? Но Рози знала ответ на этот вопрос. Мир так устроен, что в одной женщине не могут уместиться две эти ипостаси.

Она должна сделать выбор, и ее выбор ясен. Если она хочет, чтобы он помог ей достичь главной цели, тогда нужно забыть о тех странных чувствах, которые она сегодня испытала. Рози инстинктивно понимала, что должна стремиться только к одному, иначе увязнет в неразрешимости противоречивых желаний.

В эту ночь она спала плохо, не находя покоя ни мыслям, ни телу. Ее бросало в жар — и она сбрасывала одеяло, затем в холод — и она снова натягивала его. Ее губы тяжелели, как в тот момент, когда он поцеловал ее. Она видела его карие глаза, проникающие в душу, чувственную форму его рта, жесткие черные волосы его широких выразительных бровей. Она чувствовала прикосновение его руки к подбородку, и все ее тело начинало пылать.

Это смешно! Нелепо! Рози ворочалась в постели, пытаясь избавиться от неотступных видений, пытаясь сосредоточиться на том, как убедить его, что ему не нужно встречаться с человеком, которого он собирается выдвинуть в члены Королевского общества.

Наконец уже перед самым рассветом она провалилась в глубокий тяжелый сон и проснулась, когда давно наступило утро. Ее первая мысль была о том, что отлив кончился час назад. Чарлз Ларчмонт обещал встретить ее у реки, а поскольку уже начался прилив, он наверняка перестал собирать животных. И она его не увидит.

Рози спрыгнула с кровати, поспешно натянула все то же зеленое платье и сунула ноги в открытые кожаные сандалии. Ополоснув водой лицо, она не глядя пригладила волосы, нахлобучила широкополую шляпу и бросилась на кухню, чтобы взять мясо для аксолотлей, прежде чем они снова займутся поеданием друг друга.

Сестер не было, и Уэлби сказал ей, что они вместе с миссис Грантли отправились в гости. Рози схватила яблоко и кусок сыра, которые заменят ей завтрак, взяла ведерко и лопатку и, выбежав из дома, устремилась к причалу.

* * *

Чарлз бродил по топкой грязи дна с тех пор, как начался отлив. Он замечательно выспался, убаюканный скрипом мачт, криком чаек и легким морским ветерком. Проснулся же с улыбкой на лице, и она до сих пор не покидала его. Вооружившись ведерком, сачком и лопатой, он шел по краю воды, то и дело оборачиваясь в сторону удаляющегося причала в надежде увидеть хрупкую и энергичную фигуру леди Розалинды. Время шло, а девушки все не было видно, и его улыбка стала увядать.

Может быть, он напугал ее? Она, вне всякого сомнения, была неопытной и невинной в любовных играх, но по ее ответу у него создалось впечатление, что он пробудил в ней женщину. Она может говорить, что позволила поцеловать себя из научного любопытства, но Чарлз, хоть и не считался повесой, был не новичком в этом деле и мог отличить, когда девушка отвечает на поцелуй, а когда просто терпит его.

А может, в этом все и дело: она испугалась собственного ответа. Но даже если и так, она вряд ли бы отказалась от поддержки, которую он пообещал неуловимому, если вообще существующему, Россу Балмейну.

Она появилась около одиннадцати, и Чарлз с удивлением ощутил, как его захлестнула волна удовольствия. Он стоял, прикрывая рукой глаза, и смотрел, как она спрыгнула с причала на покрытый галькой берег, ведущий к речной грязи. Рози сняла сандалии, сцепила их ремешки и повесила на шею. Затем по-деловому подоткнула юбку, отчего открылись загорелые икры. «Скандальное обнажение, — подумал он, — если бы это сделал кто-то другой или в другом месте».

Он зашагал ей навстречу, и улыбка вновь засияла у него на лице. Рози, казалось, парила над грязью там, где он увязал всей ступней. Ее взгляд был устремлен под ноги. Три раза она останавливалась, наклонялась и, застыв, разглядывала землю, затем, тряхнув головой, выпрямлялась.

— Я чуть было не ушел, — сказал он, приближаясь к ней.

Рози покраснела, сдвинула шляпу со лба и лаконично ответила:

— Я проспала. — Она повернулась к нему спиной и принялась сосредоточенно разглядывать высокую густую траву на границе воды.

— Что ты собираешь?

Рози молчала, словно обдумывала его вопрос.

— Угадайте.

— Artemia salina.

— Полагаю, вы тоже их ищете.

С этими словами она скрылась в траве.

Чарлз последовал за ней.

— У тебя есть какие-нибудь соображения о том, когда может вернуться мистер Балмейн?

— Вероятно, не раньше, чем через месяц, — ответила Рози сдавленным голосом, не прерывая поисков. — Я уверена, что сама могу сообщить вам все, что вы хотите знать о его исследованиях.

«Я тоже в этом уверен», — подумал он и усмехнулся про себя, решив выведать у нее всю правду.

— Но ты должна понять, что мне необходимо встретиться с ним. Мне нужно знать многие подробности его научной работы и возможные планы будущих исследований, чтобы представить его обществу. Кстати… — Ему пришла в голову великолепная мысль. — Будет лучше, если твой кузен сам представит свою работу членам общества… с моим напутствием, конечно.

Рози не умела ругаться, но кое-чему набралась у Тео, которая не особо сдерживалась в минуты сильного возбуждения. Сейчас она мысленно перебрала все проклятия, которые знала. Рози смотрела под ноги, но ничего не видела.

— У меня нет способов повлиять на кузена, сэр. — Она сделала шаг в сторону. — Я предпочитаю собирать образцы одна. — Она раздвинула заросли травы, скрывавшие небольшую бухту, где осталось немного воды. Среди зелени на мели обнаружилась привязанная к столбу парусная лодка. На полном приливе бухта наполнится водой и превратится в канал, и к лодке можно будет подплыть только на веслах.

Рози слышала, что Чарлз идет за ней. Она пыталась не замечать его, но это было не в ее силах, несмотря на то что он больше не делал попыток заговорить с ней и казался всецело поглощенным поиском рачков.

— О, будь я проклят! — внезапно воскликнул Чарлз. — Я никогда не видел ничего подобного.

— Что? Что вы нашли? — Рози выпрямилась.

— Пока не понял, — пробормотал он, почти уткнувшись носом в землю.

— Дайте я посмотрю. — Рози не раздумывая рванулась к нему, высоко задирая юбку. Она сделала шаг и провалилась выше колен в яму с водой. Потеряв равновесие, Рози ткнулась лицом прямо в чавкающую грязь.

— Господи, что ты делаешь? — Чарлз подошел к ней, обхватил руками за талию и вытащил из ямы. Увидев ее перемазанное грязью лицо, он расхохотался, но ему сразу пришлось замолчать, потому что Рози взмахнула руками и оттолкнула его.

— Мои очки. Я потеряла очки. — Она отвернулась и, похоже, собралась снова с головой нырнуть в грязь.

— Боже, как ты собираешься их искать, если ничего не видишь? — Он опять схватил ее и поднял над грязью. — Сиди в лодке, а то еще раз угодишь в какую-нибудь яму, я найду твои очки. — С этими словами он посадил ее в лодку.

Рози, как могла, пыталась держать себя в руках. Все ее лицо было заляпано грязью. Она тщетно пыталась найти на подоле чистое место, чтобы вытереть глаза, но ее платье оказалось испачканным не меньше, чем лицо. Вздохнув, она подогнула ноги и свесилась за борт.

— Вы их видите?

— Пока нет. О, подожди минутку… что это? Удача! — Чарлз выудил из грязи бесценные очки. — В таком виде они тебе не очень пригодятся. — Он окунул их в узкий чистый ручеек, потер большим пальцам и вытер носовым платком. Затем с загадочной улыбкой посмотрел на их перемазанную хозяйку, сидящую в лодке. — Какой беспорядок.

Рози сделала вид, что не слышала.

— Так что вы нашли? — И когда он не ответил, она все поняла. — Там ничего не было. Это была уловка, — с бешенством сказала она.

— Ты так старательно игнорировала меня, что мне не оставалось другого способа привлечь твое внимание, — холодно заметил он, полоща в ручье носовой платок.

Рози щурилась, глядя на размытую фигуру Чарлза.

— Сиди смирно, — сказал он, приближаясь к ней. — Он взял ее за подбородок и принялся вытирать грязь с лица. Рози сплюнула.

— Немного лучше, — сказал он наконец.

— Дайте мне очки. — Она сердито протянула руку. Рози редко бывала в затруднительном положении, и нынешнее было самым неприятным из них.

— Сейчас. — Чарлз с загадочной улыбкой разглядывал ее.

— Без них ты выглядишь совсем по-другому.

— Не такой уродиной! — выпалила она и чуть не заплакала. — Дайте их мне.

— Моя милая девочка, не будь такой глупой, — с нежностью произнес он. — Ты настоящая красавица, как в очках, так и без. И даже перемазанная грязью.

— Как несправедливо дразнить меня. — Рози больно закусила губу. — Дайте их мне, пожалуйста. — Она действительно была ужасно расстроена.

— Я не дразню тебя, Рози. Я считаю тебя восхитительной.

Рози пыталась решить, действительно ли он хотел сказать именно это, как вдруг почувствовала, что он прижал ее к себе, а ее заляпанное лицо повернуто вверх и она ясно видит его нежную улыбку.

В ее изящном, упругом теле Чарлз, к своему удивлению, ощутил неожиданную силу. Он провел ладонью по узкой спине Рози, скользнул по талии, погладил шею и коснулся большим пальцем ее губ.

Рози внезапно почувствовала себя не только слепой, но и немой. Затаив дыхание, она ждала, что будет дальше. В ее теле вновь ожили странные ощущения, в коже закололо, губы отяжелели в ожидании поцелуя, который, она знала, сейчас последует. И когда его губы коснулись ее губ, она вспыхнула с ног до головы, обхватила руками его шею и всем телом прижалась к нему. Бешеный голод наполнил ее кровь, соски туго уткнулись в лиф, и жидкое тепло залило пах.

Чарлз ощутил соль на ее губах, ее кожа пахла плодородным суглинком речного дна, волосы благоухали свежестью утра. Он чувствовал нарастающую страсть в каждом изгибе ее тела. Она сама увлекла Чарлза на дно лодки, согретое солнцем, и обвила ногами его бедра. Высокая трава сомкнулась над ними.

— Рози, Рози, — прошептал он, прикрывая ладонями ее лицо и гладя веки кончиками пальцев. Ее бедра приподнялись, прижимаясь к растущей твердости его плоти.

Вдруг Рози внезапно оттолкнула его, пытаясь освободиться, и села. Она смотрела на него, и в ее близоруких глазах читались боль и смятение.

— Нет, — сказала она, смущенно мотая головой. — Нет.

Чарлз тоже сел, опершись на мачту и подтянув колени. Он повернул голову к солнцу и закрыл глаза. Солнце грело ему веки, дыхание успокаивалось, и он снова держал себя в руках.

— Мои очки, — попросила Рози.

Он открыл глаза, потянулся вперед и надел их на нее.

— Что ты видишь теперь?

Рози тряхнула головой и поправила очки.

— Не знаю. — Она перелезла через борт лодки. — До свидания.

— Рози?

— Что? — Она остановилась, готовая броситься прочь, как пугливая лань.

— У меня сколько угодно времени, — с нежностью произнес он. — Если понадобится, я готов ждать все лето возвращения мистера Балмейна.

Рози ничего не ответила. Легкими шагами она направилась вдоль расширяющегося канала, стараясь ступать только туда, где видно дно.

Чарлз выпрыгнул из лодки. Рози забыла свои принадлежности для сбора образцов, и он захватил их вместе со своими. Как заставить ее сказать ему правду? Потому что пока она этого не сделает, она будет избегать его.

Глава 6

— У тебя такой вид, словно ты принимала грязевую ванну! — воскликнула Кларисса, увидев, что Рози, запыхавшаяся от бега в гору, идет через лужайку. Пот катился по ее лицу, размазывая остатки грязи.

— Я споткнулась на берегу. — Рози упала на траву. Приподнявшись на локтях, она сердито посмотрела на густую листву бука.

— И? — подсказала Тео.

— Что мне делать? — внезапно взвыла Рози, снова падая на спину и прикрывая грязными руками глаза. — Все так ужасно запуталось.

— Ты о мистере Ларчмонте, я полагаю. — Эмили воткнула иголку в вышивку и отложила пяльцы, глядя с сочувственной улыбкой на распростертое в траве тело сестры. — Он опять поцеловал тебя, дорогая?

— Гораздо хуже, — простонала Рози.

— Что ты имеешь в виду? — хором воскликнули потрясенные Эмили и Кларисса. — Что хуже?

— О, вы же сами знаете, — с ленивой улыбкой сказала Тео. — Чистых поцелуев не бывает достаточно, правда?

— Тео, ты невыносима! — рассердилась Эмили.

— Я знаю, — ответила та. — Я всегда такая. Но по крайней мере я честна. Только не говори мне, что Эдвард не позволил себе до брачной ночи несколько больших удовольствий, чем просто поцелуи. Или ты с Джонатаном, Клари.

Обе сестры промолчали, но щеки их порозовели.

— Бельмонты легко поддаются страсти, Рози, — все с той же улыбкой продолжила Тео. — Так что тебе нечего стыдиться.

— Я ничего не стыжусь, — сказала Рози, садясь. — Это было чудесно, и я не хотела, чтобы это прекращалось.

— Но это ведь прекратилось? — спросила Эмили, с неожиданной горячностью подавшись вперед. — Это все хорошо, чтобы позубоскалить, Тео, но если дело заходит слишком далеко, тогда… ну…

— Эмили, я биолог. Я все знаю о последствиях спаривания, — перебила Рози старшую сестру, прежде чем та сумела подобрать нужные слова. — Но разве ты не понимаешь? Если я скажу Чарлзу, кто я, меня никогда не изберут в Королевское общество. А если я не скажу ему, то никогда не смогу… — Она остановилась и закусила нижнюю губу. Потом решительно продолжила: — Я никогда не смогу больше с ним видеться.

— А это для тебя важно? — спросила Эмили.

— Да, ужасно важно, — с отчаянием воскликнула Рози. — Я все время хочу быть с ним. Я все время хочу с ним разговаривать. Я хочу целовать его и заниматься с ним любовью.

— Как-то это несколько неожиданно, — сказала Тео. — Но так бывает. Клари знала с первой минуты, как только увидела Джонатана, что именно он ее будущий муж.

— Это правда, — согласилась Кларисса с довольным смешком.

— Значит, дело, по-видимому, в том, чего ты хочешь больше: стать членом Королевского общества или выйти замуж за Чарлза Ларчмонта, — подвела итог Тео.

— Я ни слова не сказала о замужестве. — Рози внезапно села.

— Конечно, но когда ты испытываешь к кому-то такие сильные чувства, одно следует за другим, — заметила Клари.

Рози с минуту размышляла над ее словами. Чарлза Ларчмонта в мужья? Она не видела в этом ничего плохого. Наконец Рози тряхнула головой.

— Не знаю, чего я хочу. Если б знала, все было бы гораздо проще. Почему, почему я не могу быть и тем и другим сразу? Только потому, что я женщина!

— Должен быть какой-то выход, — сказала Тео. — Почему бы тебе не принять ванну перед обедом, а мы пока вместе подумаем.

Пожав плечами, Рози согласилась и нехотя пошла через лужайку к дому.

— Никакого выхода нет, — сказала Эмили. — Я не собираюсь портить всем настроение, но выхода нет. Как только Чарлз Ларчмонт узнает, что Рози это и есть Росс Балмейн, он не сможет рекомендовать ее в Королевское общество, даже если захочет. А если она выйдет за него замуж, то вряд ли сможет стать членом общества.

Весь обед Рози была задумчива и не участвовала в разговорах сестер и крестной. Элизабет слишком хорошо знала сестер, чтобы понять: они что-то замышляют. Но она не выказывала ни малейшего любопытства. Они сами посвятят ее в свои тайны, когда наступит время.

Когда они заканчивали обед, из гостиницы с пристани пришел посыльный. Он принес Рози ведерко и лопатку вместе с приглашением для миссис Грантли и ее крестной дочери завтра на чай.

— Как благородно с его стороны, — сказала Элизабет. — Но я не знала, что ты уже познакомилась с этим джентльменом, Рози. Я думала, у вас вражда.

— Я больше не считаю, что он украл мои результаты, — сказала Рози, как всегда не способная покривить душой. — Но считаю, что, если б он не был членом Королевского общества, к моей статье отнеслись бы с не меньшим интересом, чем к его.

— А, — кивнула Элизабет. — Значит, нам следует принять его приглашение?

— Только не мне, — ответила Рози. — Я не желаю больше видеть мистера Ларчмонта.

Сестры посмотрели на Рози, но она, дерзко вскинув голову, выдержала их взгляды и пожала плечами, что, по-видимому, должно было означать: ничего не поделаешь. Она приняла решение. Ей помогла зеленая стеклянная бутылочка. Пока Рози в меланхолии лежала в ванне, смывая грязь, бутылочка сверкала на подоконнике, и в ее горлышке темнел свернутый кожаный лоскуток.

«Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

Из двух желании может сбыться только одно. Погнаться за обоими означает риск потерять оба в пламени нереальных стремлений. Итак, она станет членом Королевского общества, уважаемым ученым. Она будет вести жизнь отшельника, жить двойной жизнью в обмен на восторг научных открытий. Она оставит мысли об обыкновенном счастье. В конце концов, еще вчера она не представляла себе более замечательного существования, чем то, которое дает удовлетворение уму всякого уважаемого ученого. Мимолетное влечение к красивому мужчине вызвало минутное сомнение, заставив задуматься над тем, что она всегда считала для себя единственно возможным будущим. Но теперь сомнения позади, она полна сил и решимости.

Она оставалась непоколебимой до тех пор, пока Тео после обеда не спросила ее:

— Каким образом ты собираешься больше не видеться с Чарлзом Ларчмонтом?

— Не знаю, — призналась Рози. — Но знаю, что встреча с ним ничему не поможет, поэтому я останусь дома до тех пор, пока он не покинет Лимингтон. О… — На ее лице появилось отвращение. — Я забыла. Он сказал, что у него масса времени и он будет счастлив остаться здесь до тех пор, пока не вернется мистер Балмейн.

— Он не может остаться здесь навечно, — попыталась успокоить ее Клари.

— Он может провести здесь все лето, сделать мою работу на солончаках и помешать мне собирать образцы.

— Значит, мы должны от него избавиться, — заявила Тео. Ничто в ее поведении не выдавало, что она не согласна с решением сестры.

— Но как? — Эмили вопросительно посмотрела на Тео. Ей был знаком этот свет в голубых, как анютины глазки, очах леди Стоунридж.

Тео усмехнулась.

— Рози станет Россом Балмейном.

— Что? — Все трое посмотрели на нее.

— Когда стемнеет, тебе придется встретиться с ним в каком-нибудь мрачном уединенном месте, — весело продолжила Тео. — Если будет достаточно темно, а ты наденешь плащ и снимешь очки… и заговоришь другим голосом…

— Но зачем Россу встречаться с ним в темноте? — Рози была заинтригована. От Тео всегда можно было ожидать самых невероятных планов. — Для этого должна быть очень веская причина.

Тео нахмурилась и вдруг щелкнула пальцами.

— Кредиторы, — победно заявила она.

— О, я понимаю. — Рози спрыгнула со стула. — Ему пришлось в спешке покинуть Лимингтон, потому что его одолели кредиторы. Теперь он вернулся, чтобы взять какую-то вещь, но ему пришлось приехать тайно, чтобы кредиторы ничего не узнали. Мы рассказали ему о Чарлзе, и он предложил встретиться ночью, чтобы сохранить свое пребывание здесь в секрете и избежать неприятностей. Тео, ты настоящая сестра. — Она обняла Тео и крепко сжала. — А когда он с ним встретится, ему придется выполнить свое обещание и выдвинуть меня на выборах… я имею в виду Росса, в члены общества. — «И при этой встрече я не потеряю всего, что имею», — добавила она про себя.

— Ну хорошо, хорошо, — полусогласилась Кларисса. — Я знаю, что ни мне, ни Эмили не даны подобные всплески гениальности, но как Рози удастся хоть отдаленно походить на мужчину, пусть даже в темноте?

— Ей не нужно выглядеть, как мужчина. Она будет юношей, — сказала Тео и на мгновение задумалась. — Ведь мистер Ларчмонт не знает, сколько лет Россу, так ведь, Рози?

Рози, сияя, закивала головой.

— Он ничего о нем не знает. Все мои письма касались только того, как поразительно мерзко он поступил, украв результаты моих исследований… Где мы найдем подходящую одежду… и нужно ли мне постричь волосы…

— Нет, Рози! — воскликнула Эмили. — Было просто ужасно, когда это сделала Тео, но она все-таки уже замужем.

— Поскольку я собираюсь стать невестой науки, я не вижу смысла беречь девичьи волосы, — едко ответила Рози и положила косы на плечи, чтобы лучше их рассмотреть. — Я могу отрезать их по шею, правда?

— Нет, ни в коем случае! — Кларисса так и подскочила на стуле. — Если ты собираешься отрезать волосы, то надо все сделать хорошо, как Тео.

— Но в Лимингтоне нет французских парикмахеров.

— Мэгги может сделать отличную прическу, — сказала Тео, имея в виду компаньонку Элизабет. — Она отлично обращается и с ножницами, и со щипцами для завивки.

— Отлично, значит, и это решили. Теперь как насчет одежды? — Рози зашагала по комнате, загибая пальцы.

— Эмили купит. У нее отличный глаз на размер и на то, что кому идет, — сказала Тео. — Можно пойти к Хаббарду на Хай-стрит, Эмили. У него молодежный магазин. Одежда не должна быть изысканной, раз Балмейн приехал инкогнито.

— Думаю, это скверная мысль, — отозвалась Эмили. — Но я знаю, что вас не остановить.

— Здесь ты права, — согласилась Рози. — А вы самые поразительные сестры, какие бывают на свете.

* * *

Чарлз получил ответ на следующее утро за завтраком. Письмо было написано женским почерком, совсем не похожим на размашистые каракули Росса Балмейна. В нем говорилось, что интересующий его джентльмен неожиданно возвратился на очень короткий срок. По серьезным личным причинам он хочет, чтобы его приезд в Лимингтон остался в тайне. Он может встретиться с мистером Ларчмонтом в беседке в глубине сада миссис Грантли сегодня в одиннадцать часов вечера. Задняя калитка будет открыта. Письмо было подписано Клариссой Лейси.

Забыв про остывающий кофе, Чарлз перечитал письмо, и глубокая морщина прорезала его лоб. Такого он не ожидал. Неужели ошибся? Значит, Росс Балмейн существует? Или сестры пытаются подсунуть ему обманщика? Но они должны понимать, что никакой врун не сможет выдержать пристрастный допрос члена Королевского общества.

Что ж, скоро он все узнает. Чарлз отложил листок и продолжил завтрак, размышляя над тем, что письмо, скорее, должна была написать Рози, а не Кларисса. Ведь он почти не разговаривал с другими сестрами.

Чарлз снова увидел лицо Рози, когда она вчера бежала от него. Раскрасневшаяся, даже напуганная, будто случилось нечто такое, над чем она была не властна. И он догадывался по тому, что уже знал о Рози Бельмонт: угрозой для нее явилось странное смятение, которое она ощутила. Наверное, до сих пор испугана, и поручение сестрам написать за нее письмо — единственный способ подавить смятение.

В этот день она не появилась у реки, что нисколько не удивило Чарлза. Он никогда не встречал таких женщин, как Рози. Собственно говоря, до своего визита в Лимингтон он вообще отрицал существование страстных, увлеченных исследователей с острым умом, заключенным в столь очаровательную оболочку. Каким замечательным помощником она могла бы стать.

Чарлз поймал себя на этой мысли и вздохнул. Стоя в грязи, он невидящим взором смотрел на стаю диких уток. Помощником в науке? Конечно. Помощником в жизни?

Господи, а почему нет? Чарлз громко рассмеялся, и крики чаек раздались ему в ответ. Он никогда не задумывался о женитьбе, потому что не встречал женщины, которая проявляла хотя бы отдаленный интерес к его увлечениям. В лондонском свете, конечно, были синие чулки, но даже если женщина имела научные устремления, она никогда не признавалась в этом. Ему нравился легкий флирт, но он быстро ретировался в уединение библиотеки и рабочего кабинета, как только сахарная вата становилась слишком липкой.

Однако Рози Бельмонт была совсем из другого теста.

* * *

— Стой спокойно, — командовала Эмили, зажав губами горсть булавок. Она подворачивала рукава шерстяного жакета, который сестры надели на Рози.

— Бриджи, по моему, сидят отлично. — Кларисса стояла сзади и, чуть склонив голову набок, оценивающе разглядывала костюм младшей сестры. — Хорошо, что ты такая стройная.

— Я всегда знала, что однажды скажу спасибо, поскольку у меня нигде ничего не торчит, — заметила Рози. В ее голосе прозвучала скрытая обида, которая удивила ее сестер. Раньше Рози никогда не беспокоилась о своей внешности.

— Ты не права, — сказала Тео. — Торчит, но не так заметно, как у других. — С этими словами она открыла лакированную коробочку. — Они довольно маленькие. Положи их в рот.

— Зачем? — Рози смотрела на два маленьких шарика из детской игры, лежащие на ладони Тео.

— Чтобы изменить голос. Они сделают его глуше.

— Тео, а вдруг она их проглотит? — запротестовала Клари.

— Нет, не проглочу, — твердо заявила Рози и, взяв шарики, положила в рот.

— Держи их за щекой, — наставляла Тео. — А теперь скажи: коричневая ворона прыгала по луне.

Рози послушно повторила.

— Я сама себя не узнаю, — пробормотала она.

— А тебе и не нужно. — Эмили раскатала рукава и скептически нахмурилась. — Ты уверена, что сможешь разговаривать?

— Постараюсь. Пусть он думает, что у меня дефект речи. Я уверена, он достаточно воспитан, чтобы не сказать об этом.

— Надень плащ. — Тео закутала Рози с головы до ног в темный плащ. — Ночь довольно теплая, но будем считать, что Балмейн надел его для конспирации. Надвинь капюшон.

Рози натянула на голову капюшон. Ее волосы уже были подстрижены до плеч и заправлены за уши, легкая челка прикрывала лоб. Элизабет Грантли отказалась позволить что-нибудь более радикальное без согласия матери Рози.

— Шарики видны? — Она положила их за щеку.

— Нет, все отлично. — Тео подошла с куском угля в руке. — А теперь сними очки и дай ка я попробую подчернить тебе брови и нарисовать усы. — Рози застыла, сжимая в руках очки, а Тео принялась за дело. — Ну вот. — Она отступила на несколько шагов, чтобы оценить свою работу. — Мне кажется, вполне сойдет, если не разглядывать очень близко. К тому же будет темно.

— Мне кажется, все это напрасная затея, — выразила свое мнение Эмили. — Но поскольку вас ничто не сможет переубедить, полагаю, мне придется смириться. — Она посмотрела на Рози, потом взяла у Тео уголь и подправила брови. — Так лучше.

— Уже почти одиннадцать. — Тео подошла к окну и выглянула в сад. — Луны нет. Лучше не придумаешь.

— Если пойдет дождь, постарайся, чтобы не намокло лицо, — посоветовала Кларисса. — Уголь потечет.

— И не проглоти шарики, — добавила Эмили.

— Ерунда! — Рози попыталась улыбнуться, но с шариками во рту это было невозможно. — Обещаю, все будет кончено в пять минут. — Она не собиралась оставаться в беседке с Чарлзом Ларчмонтом, даже переодетая, дольше, чем необходимо. Она сосредоточится только на том, как убедить его в учености мистера Балмейна, и в том, что тот достоин стать членом Королевского общества, а потом исчезнет в ночи, и ее больше никогда не потревожит волнение, которое охватывало ее при появлении Чарлза. «Будь собой, и твое желание исполнится». — Рози как заклинание повторяла эти слова.

— Тебе нужно прийти в беседку раньше него, — сказала Тео и подтолкнула Рози к дверям. — О, дай мне твои очки.

— Я положу их в карман. Не могу я ходить без них, — сказала Рози с легкой паникой в голосе.

— Это необходимо. Если они будут лежать у тебя в кармане, ты можешь во время разговора машинально надеть их. И тогда распростись со всеми надеждами на Королевское общество.

Рози протянула очки Тео.

— Я наверняка шлепнусь по дороге.

— Я провожу тебя. — Тео взяла ее за руку и потянула в сад.

— Замужество совсем не переменило Тео, — заметила Кларисса, присоединяясь к Эмили, которая уже стояла у окна, откуда была видна небольшая беседка в глубине сада.

— А ты тоже этого ожидала?

— Нет. И Рози оно не переменит.

Эмили пристально посмотрела на сестру.

— Ты думаешь?

Кларисса пожала плечами.

— Я думаю, что Тео ведет двойную игру.

Глава 7

— Стой в глубине, — шепотом давала последние наставления Тео, подводя Рози к беседке. — Уэлби не погасил лампы в гостиной, и они отбрасывают слабый свет.

Рози нащупала ступеньки в беседку.

— Я ничего не вижу.

— Тебе и не нужно, — ответила Тео ободряюще и добавила: — Кроме того, ты ведь говорила, что не хочешь больше его видеть.

— Да, не хочу.

Тео усмехнулась в темноте.

— Тогда тебе не на что жаловаться, дорогая. Отвечай на его вопросы кратко, не выходи с ним из беседки и тогда наверняка еще до конца года станешь членом Королевского общества. — Она запечатлела легкий поцелуй на щеке младшей сестры и выскользнула из беседки.

Но вместо того чтобы вернуться в дом, Тео юркнула за ствол толстого бука и стала ждать. Ей не хотелось пропустить ни минуты из предстоящей пьесы.

Рози поежилась и пососала шарики, обнаружив, что это успокаивает, как сосание пальца. Она ничего не видела, но услышала, как скрипнула боковая калитка, затем на узкой, усыпанной гравием дорожке, ведущей к беседке, раздались шаги. Плотнее запахнувшись в плащ и втянув голову в капюшон, Рози отошла в самый дальний угол места встречи.

— Дьявольщина! — ругнулась Тео, увидев из своего укрытия подрагивающий огонь лампы, освещавший высокую фигуру Чарлза Ларчмонта. Он был одет в бриджи из оленьей кожи, высокие ботинки для верховой езды, на плечи наброшен плащ. В руках держал фонарь. «Весьма разумно для мужчины, которому предстоит блуждать в потемках чужого сада, но это могло завершить дело гораздо быстрее, чем я хочу, — подумала Тео. — Если Чарлз сразу распознает в мужчине переодетую Рози, она может убежать и уж точно больше никогда его не увидит. Чтобы план сработал, Рози должна сама себя раскрыть».

Рози увидела, что вход в беседку осветил огонь лампы, и сердце у нее упало.

— Погасите лампу, — потребовала она дрожащим шепотом. — Нас могут увидеть из дома. — Шарики во рту делали ее голос вполне неузнаваемым.

Чарлз поднял фонарь, освещая сгорбившуюся в углу фигуру.

— Но ведь они знают, что вы здесь. Ваша кузина леди Кларисса написала мне.

— Миссис Грантли не знает, — нашлась Рози, стараясь придать хрипотцу своему шепоту. — Мои кузины спрятали меня. Она отказала мне от дома, когда меня начали донимать кредиторы. — Рози мысленно попросила у крестной прощение за эту вынужденную клевету.

Чарлз погасил фонарь, и стало темно. Рози с облегчением вздохнула. Чарлз поставил фонарь на стол, небрежно сел на ручку ротанговой софы и с любопытством попытался разглядеть фигуру мистера Балмейна. Молодой человек, по-видимому, имел прискорбнейший дефект речи, отчего было очень трудно понять, что он говорит. Но совсем не трудно узнать.

— Я счастлив встретиться с вами лицом к лицу, мистер Балмейн. Хотя выражение «лицом к лицу» является некоторым преувеличением, — добавил он.

Услышав это замечание, Тео чуть не подавилась от смеха, и взмолилась, чтобы Чарлз, если и раскусил игру Рози, то был бы терпелив.

— Я вынужден прятаться, — пробормотал «мистер Балмейн».

— О, я понимаю. Кредиторы… такая неприятность. — Чарлз достал из кармана табакерку и открыл крышку. — Вы нюхаете табак, мистер Балмейн? — Он протянул ему в темноте табакерку.

— Нет, спасибо.

— Превосходная смесь. Ее делает для меня сам лорд Питершем, — настаивал он.

— Я не получаю от этого удовольствия.

— Понятно. — Чарльз взял щепотку. — Благоразумно с вашей стороны. — Он положил табакерку в карман и решительно скрестил руки на груди. — Тогда к делу, мистер Балмейн. Я полагаю, ваши кузины… и особенно поразительная леди Рози… убедили вас в моей невиновности. Какая она, должно быть, великолепная помощница, — размышлял он вслух. — Удивительно много знает для девушки. Вы согласны?

«Мистер Балмейн» странно хрюкнул, и вслед за этим Чарлз услышал какой-то присасывающий звук.

— Вам нехорошо, мистер Балмейн? Вы говорите немного… немного странно.

— Все отлично, спасибо. У вас есть вопросы относительно моих нынешних исследований? — Рози удалось произнести целую фразу, не поправляя шарики, которые предательски норовили выкатиться изо рта.

Чарлз гадал, сколько ему еще предстоит участвовать в этом маскараде. Он с трудом подавил желание здорово встряхнуть взбалмошную девицу и потребовать рассказать всю правду.

— Меня интересуют опыты с аксолотлем, — произнес Чарлз. — Смена образа жизни. Ваша кузина в восторге от этого эксперимента, но она, конечно, не понимает всех трудностей, которые с ним связаны. Она думает, что играет в игру. — Он засмеялся. — Очаровательная маленькая помощница. И так усердно заботится о собранных экземплярах животных. — Он замолчал и вежливо подождал ответа, но его, однако, не последовало.

— Рози — моя правая рука, — вымолвил наконец «мистер Балмейн». — Она отлично разбирается в моих исследованиях.

— О, надо же. Как необычно, — хмыкнул Чарлз. — Вы даже доверяете ей сбор образцов? Надеюсь, она собрала вам Artemia salina, а не садовую улитку. Нужны особые знания, чтобы распознать ее.

Как она могла подумать, что ей нравится этот человек? Он высокомерен и самоуверен, так она всегда и считала. Рози закусила губу, пытаясь сдержать возмущение.

— Я полагала, вы хотите обсудить мои исследования, — сказала она наконец.

— Прошу прощения. Я не разобрал. — Чарлз вежливо наклонился вперед и приложил руку к уху.

— Мои исследования. Про аксолотля и Artemia salina. — Ее голос звучал сдавленно от разочарования и шариков во рту.

— Ах да. Но прежде чем обсудить их, я хотел бы убедиться, что в вашей работе нет ошибок, привнесенных вашей помощницей. Я уверен, вы понимаете мои опасения. Раз вы отсутствуете и не можете контролировать ее, я не имею полного права рекомендовать вас в члены Королевского общества, поскольку ваши результаты могли быть искажены человеком, менее опытным и менее знающим, чем вы. — Он пожал плечами. — Редко бывает, чтобы женщина, а тем более юная девушка участвовала в научной работе. Женщины хороши на своем месте, мистер Балмейн. — Он снова подавил смешок. — И мы оба знаем на каком.

«Она сейчас выцарапает вам глаза, мистер Ларчмонт». — Тео еле сдерживала смех. Чарлз участвовал в ее игре так, будто она дала ему точные указания.

— Но в лаборатории, сэр? — Чарлз покачал головой. — Я знаю, что мои коллеги по обществу, так же как и я, осторожны в этом… — Ему не удалось договорить.

Рози выпрыгнула из угла, видя в темноте лишь очертания этого мерзкого, совершенно отвратительного мужчины.

— Вы самый напыщенный осел в мире… — Она споткнулась о ножку стула и помертвела, схватившись руками за горло. — О Господи! Я проглотила его!

— Что проглотила? — Чарлз схватил ее, не давая упасть.

— Шарик. Я проглотила один из них. — Она выплюнула другой на ладонь и в ужасе посмотрела на него. — Как я могла быть так глупа!

— Не знаю, — сухо заметил Чарлз. — Но, что случилось, должно было в конце концов случиться.

Рози снова взглянула на него.

— Вы самое мерзкое, отвратительное, подлое животное! Что вы знаете о моих исследованиях? Как вы смеете бросать подозрение на мою работу и мои знания? А в лаборатории я в два счета заткну вас за пояс, мистер Ларчмонт. — Капюшон упал с ее головы, близорукие глаза засверкали от бешенства.

Чарлз пригляделся.

— Боже правый, — пробормотал он, затем повернулся, стукнул кремень и зажег фонарь. — Что ты сделала с волосами, Рози?

— Какое вам дело? — отрезала она. — Убирайтесь отсюда. Я не хочу вас больше никогда видеть.

— А эти усы? — Не обращая внимания на ее слова, он поднял фонарь. — Точно, О, Рози, ты самое невероятное создание в мире. — Он расхохотался.

«Ваша первая ошибка», — подумала Тео, выглядывая из-за дерева как раз в тот момент, когда фонарь упал на землю, потому что Рози с бешеным напором принялась молотить кулаками по груди своего мучителя.

Чарлз попытался схватить Рози, но это оказалось непросто — безмолвная ярость придала ей силы. Рози пыталась как можно больнее ударить или толкнуть его, и бороться с ней было трудно.

— Злючка! — воскликнул он, сумев наконец схватить ее и приподнять над землей. — Ради всего святого, зачем ты пытаешься так шутить со мной?

В его руках Рози сразу прекратила сопротивление.

— Поставьте меня, пожалуйста, — тупо сказала она. И потеряла все, включая самоуважение.

Чарлз поставил ее на ноги, но не разжал объятий.

— Вы не принимаете женщин всерьез. Никто из вас. Вы сами только что сказали это, — произнесла Рози с горькой обидой. — А теперь забавляетесь мной, мистер Ларчмонт. Я хочу уйти.

— На самом деле я ничуть не забавлялся, — сказал он. — И вовсе не смешно, когда с тобой пытаются так играть. За какого дурака вы меня принимали, если думали, что меня можно провести такими нехитрыми уловками?

— За дурака, который никогда в жизни не признает, что женщина может быть настоящим ученым, — выпалила она. — Дураков же можно обмануть с закрытыми глазами. — Она попыталась вырваться из его рук.

— Но если я не такой дурак, чтобы попасться на эти хитрости, тогда отсюда следует, что я не такой дурак, чтобы считать, что женщина не может быть исследователем, — произнес он спокойно. — Разве одно не вытекает из другого, мой дорогой ученый?

— Но вы сказали…

— А вы сказали, что являетесь помощником Росса Балмейна, — перебил он ее. — Что можно одному, можно и другому. — Он послюнил палец и потер нарисованные углем усы. — Кажется, я сделал только хуже, но не беспокойся: тебя все равно очень приятно целовать, и ты отличная помощница для любого ученого. И я самым серьезным образом прошу тебя оказать мне честь и стать моим партнером. — И прежде чем она успела ответить, он поцеловал ее.

Удовлетворенно покачав головой, Тео скользнула в темноту и направилась к дому, уверенная, что остальное можно оставить на усмотрение Рози и Чарлза.

— Вашим партнером? — спросила Рози, когда сумела наконец перевести дух. — В чем?

— В жизни и во всем остальном.

— И в ваших исследованиях?

Он кивнул.

— А вы будет моим помощником в моих исследованиях?

Он снова кивнул.

— Это было бы поразительно здорово, — задумчиво произнесла Рози. — Но я хочу, чтобы со мной считались. Я не буду молчаливым исполнителем только потому, что я женщина.

— Конечно.

— А Королевское общество? Как я тогда смогу стать его членом?

— Ты не сможешь. А Росс Балмейн сможет. — Он снова притянул ее к себе. — Любимая моя, если ты сумеешь сыграть эту роль более убедительно, чем сегодня ночью, то станешь известна в научных кругах как Росс Балмейн. И я не вижу, как это может помешать тебе стать леди Розалиндой Ларчмонт.

— И никто никогда не увидит Росса, Балмейна, — сказала Рози, хлопая от радости в ладони. — Это как раз то, о чем я мечтала.

— Правда? — спросил он.

— Честно говоря, я не думала о замужестве, — сказала она. — Но мы сможем публиковать наши статьи вместе?

— Как и многое другое, — торжественно произнес он.

— Жаль, что Тео унесла мои очки, — проворчала Рози. — Я не могу как следует рассмотреть твое лицо. Ты снова смеешься надо мной?

— Нет. Но пока ты согласилась стать только моим партнером в научных исследованиях, но не сказала, согласна ли ты выйти за меня замуж.

— О, а я думала, что сказала, — выпалила Рози. — Конечно, согласна. А раз все разрешилось поразительно прекрасным образом, может быть, мы пойдем туда, в парусную лодку в зарослях травы? Я еще многое должна понять, а я ненавижу, если что-то не понимаю. — Она нагнулась, чтобы поднять фонарь, и задула его все еще тлеющее пламя.

* * *

Сестры давно перестали ждать Рози, когда она наконец вошла в дом. Ощупью поднялась вверх по лестнице в свою комнату, где на столе горела свеча. Рядом со свечой лежали очки. Облегченно вздохнув, она надела их и склонилась к зеркалу, чтобы посмотреть на свое отражение. Ее лицо было перепачкано углем, губы раскраснелись от поцелуев, кожа пылала. Зеленая стеклянная бутылочка, стоящая на подоконнике, тоже отражалась в зеркале.

Рози мечтательно взяла ее в руку и поднесла к пламени свечи. Бутылочка засверкала.

— Ну, — сказала Рози. — Я только что бросилась в огонь любви и победила. Кому нужны твои скучные предписания? Желай все, смей все и получишь все, маленькая бутылочка.

Она поставила бутылочку на подоконник и машинально провела пальцем по серебряным полоскам.

Все так же мечтательно улыбаясь, Рози повернулась к аквариуму, чтобы дать аксолотлям свежего мяса.

Патриция Коулин

Блэкмурскии дьявол

Глава 1

Лондон, май 1815 года

Он был самым невезучим человеком на свете.

Мысль о своей горькой судьбе не оставляла его, когда он в очередной раз ринулся к ночному горшку. «Когда это кончится!» — в отчаянии подумал он, после того как его желудок вновь изверг содержимое.

Он со стоном потянулся к шнуру возле кровати, чтобы позвать слугу, которому предстояло заменить использованный горшок на новый.

«Следующий, конечно, не понадобится, — уговаривал он себя, яростно дергая шнурок. — Конечно, этот приступ рвоты станет последним».

Слуга вошел и молча забрал горшок, усвоив за эту долгую ночь, что даже простое слово сочувствия или предложение помощи вызовет на редкость грубый поток брани у его господина, который, скорчившись, лежал на кровати; с его всегда сильным телом сейчас сладил бы и котенок.

Состояние было отвратительным. Слабость любого рода была невыносима для Кристиана Лоуэлла, недавно поселившегося здесь восьмого графа Блэкмура, известного повесы, легендарного героя войны, идиота.

Кристиан повернул голову и хмуро посмотрел на маленькую зеленую бутылочку, стоящую на ночном столике. Сейчас она была пуста, а недавно содержала порцию снадобья, стоившую ему уйму денег. «И не зря», — думал он, когда выпил ее залпом.

Слишком поздно ему пришло в голову полюбопытствовать, что же в ней было. Может, что-то совсем не смертельное, вроде коры дерева, сока репы и мятной воды, если бы он был везучим. Увы, к нему это явно не относилось. В его случае он вполне мог проглотить варево из давленых вшей, крови дракона и паутины. Из чего бы ни состояло приготовленное для него снадобье, оно было не хуже, чем он заслужил, впервые обратившись к знахарскому средству.

По натуре Кристиан не был суеверным человеком, но события последних месяцев вынудили его отправиться к Лилит, старой карге, которая называла себя волшебницей-целительницей и которую одни считали ведьмой, а другие шарлатанкой. Кристиана мало волновало, кто она на самом деле. Она была его последней надеждой, и поскольку он ожидал, что она поможет ему избавиться от проклятия, он почти по доброй воле выпил снадобье, которое она ему прислала. А что ему оставалось делать?

Он вряд ли бы пошел с этим делом к своему врачу. Его совсем не радовала перспектива долгого пребывания в сумасшедшем доме, куда бы его, без сомнения, отправили, если бы он обратился к представителю современной науки за помощью в снятии порчи.

Кристиан облегченно вздохнул, когда его желудок утих, и приступ тошноты прошел без последствий — несомненно, признак того, что худшее наконец позади. Он осторожно распрямился и потянулся за мокрой салфеткой, лежащей на ночном столике, чтобы вытереть лицо и шею. Это усилие дорого стоило ему, и Кристиан схватился обеими руками за деревянный столик, чтобы не потерять равновесие. Он чертыхнулся, презирая себя за слабость.

Его мутному взору предстали не фарфоровый таз и крашеный дубовый умывальник, а худое, с глазами, как у ястреба, и носом-клювом лицо той старой карги, старой вороны, француженки, которая и стала причиной всех его несчастий. Сейчас, как и в тот момент, когда он впервые увидел ее, он считал ее самым отвратительным существом, вторгшимся в его до того мгновения довольно спокойную жизнь.

К образу старой вороны вскоре присоединился другой образ — молодой красивой женщины. В тот роковой полдень три месяца назад сладострастная соблазнительница извивалась под ним, как лисица.

Отдохнувший после недавней битвы между войсками Веллингтона и Наполеона, Кристиан был опьянен победой и неутомим в развлечениях, и соблазнение французской кокетки, с которой он столкнулся на обратной дороге в лагерь, должно было помочь отпраздновать это событие.

Он уже придавил ее своим весом, когда от пронзительного крика чуть не рухнул сеновал.

Кристиан перекатился на спину и потянулся за саблей, готовый защититься от заблудившегося французского солдата, жаждущего реванша.

Но никакого солдата не было — лишь высохшая старуха, одетая в миллион черных юбок, стояла на верхней ступени лестницы. Их глаза встретились, и дрожь пробежала по спине Кристиана.

— Какого черта! — пробормотал он.

— Ma mere[1], — вскрикнула женщина возле него, прижимая к пышной груди платье.

— Ma mere? Это твоя мать? Mon Dieu[2]. — Он не сводил глаз с того места, куда старуха сунула руку, надеясь, что она не достанет из-под юбок оружие. Никогда не знаешь, чего ждать от этих крестьян, а ему не улыбалось быть укокошенным мстительной мамашей.

Сверля его взглядом, старая карга медленно подняла руку, но оружия в ней не было, — и скрюченным пальцем стала тыкать в обнаженную грудь Кристиана, выкрикивая проклятия.

Познания Кристиана во французском ограничивались парижским диалектом, и он не понял всего, что старая крестьянка кричала ему, но разобрал что-то насчет чумы на его потомство и о том, что удача навечно отвернется от него.

Кристиан не верил в порчу, а поскольку у него не было планов жениться и обзаводиться потомством, все это вряд ли его касалось.

Но зачем старая ведьма испортила ему удовольствие? Тогда он просто встал, с сожалением застегнул бриджи и рассмеялся.

Теперь ему было не до смеха.

В последовавшие с того рокового дня месяцы Кристиан научился серьезно относиться к вещам такого рода, над которыми раньше насмехался. Сначала у него начались приступы тошноты, вынудившие его оставить прежнюю должность в армии Веллингтона, которой он так хвастался. Переведенный в писари на опорный пункт вблизи Хихона, он довольно быстро оказался вызванным на дуэль, да к тому же разъяренным мужем. Его противник взял верх, а ему пришлось извиняться, чтобы удовлетворить самолюбие обидчика. При этом нелепая перестрелка из-за несуществующей добродетели его жены чуть не стоила ему правого глаза. Кристиан потрогал пальцами черную повязку. Доктор сказал, что ее можно снять не раньше чем через полгода, и тогда станет ясно, будет ли глаз видеть.

Вскоре после дуэли он получил известие о смерти старшего брата. Одним ударом судьба отобрала у него единственного родного человека, составлявшего всю его семью, и возложила на него титул графа Блэкмура со всеми обязанностями и долгами, которые ему пришлось унаследовать.

Если Кристиан еще не убедился в силе и действенности проклятия старой вороны, теперь сомнений не оставалось.

Он немедленно вернулся в Лондон, и с тех пор его жизнь превратилась в непрерывный поток неудач, которые постоянно следовали за ним по пятам, так что ему лишь оставалось гадать, какая будет следующей. Он перестал рисковать даже в такой ерунде, как снятие колоды карт или переход оживленной улицы, и совершенно не мог вести жизнь, подобающую графу Блэкмуру. Не говоря уже о том, что все эти чрезмерные предосторожности сделали его существование чертовски утомительным, было ужасно противно все время что-то терять, спотыкаться о собственные ноги, а стоило ему рискнуть выйти из дома, как его путь тут же пересекал черный кот. Кристиан, для которого не существовало непреодолимой преграды, превращался в невольника собственного страха.

Было совершенно ясно: надо что-то делать. Лилит заверила его, что снимет проклятие, он ей заплатил кругленькую сумму, и, видит Бог, она ответит за это.

На сей раз он не пошлет слугу вместо себя, решил Кристиан, протягивая руку к пустой бутылке. На этот раз он пойдет сам.

* * *

Дверь маленького каменного домика на северной окраине города была заперта, окна темны. Кристиан в последний раз стукнул дверным молотком, зная, что это бесполезно. Лилит не было дома. Он ждал, полагая, что ее отсутствие может оказаться кратким, но с его «везением» в последнее время было бы разумнее предположить худшее. Бог знает, куда она ушла и как надолго.

Расстроенный, Кристиан направился к ожидавшей его карете, едва не задевая головой (все-таки шесть футов и два дюйма) увитую виноградом решетку, которая как навес прикрывала дорожку. По обеим сторонам дорожки рос высокий колючий кустарник, и ветви цеплялись за рукава Кристиана и царапали лицо.

Один вид этого места заставлял его вздрогнуть и вызывал желание уйти отсюда как можно скорее. Из-за сгустившегося весеннего тумана Кристиан не видел даже на фут впереди себя и только успел пожалеть, что не взял с собой фонарь, как чуть не столкнулся с закутанной в плащ фигурой, спешащей по дорожке с противоположной стороны.

«Фигура слишком высокая для Лилит, примерно пять футов и семь дюймов», — прикинул Кристиан, но по хрупкому ее сложению он мог сказать, что это женщина.

— Простите, мадам, — пробормотал он и шагнул в сторону, давая пройти. Его правая нога скользнула между камней и по щиколотку ушла в грязь. Кристиан не ругнулся. Он даже не вздрогнул. Он уже привыкал к такого рода неприятностям и принимал их с тихим отвращением.

— Спасибо, — раздался из-под капюшона голос.

Это был удивительно чистый женский голос, шевельнувший что-то в его памяти и заставивший пристальнее посмотреть на женщину, которая боком протискивалась мимо него. Лунного света, проникавшего сквозь решетку, было достаточно, чтобы разглядеть золотистые волосы и быстрый взгляд зеленых глаз и подтвердить то, что Кристиан уже знал.

Он действительно был самым несчастливым человеком на свете. А она — последней женщиной во всем Лондоне, которую он бы желал неожиданно встретить на своем пути.

Ей дали подходящее имя. Далила. Леди Далила Эштон Мун, если быть точным, и, стоя сейчас здесь и вдыхая холодный ночной воздух, приправленный запахом ее духов, Кристиан остро ощутил родство с несчастным библейским Самсоном. Он хотел убежать, ретироваться, называйте как хотите, но благоразумие — лучшая часть доблести. Увы, к тому моменту, когда он вытащил ногу из грязи и ступил на тропинку, было уже слишком поздно.

Глава 2

— Кристиан? — Капюшон накидки цвета слоновой кости упал от легкого взмаха головы леди Мун, открывая сверкающую массу белокурых волос и безупречную, словно фарфоровую, кожу. — Неужели это ты?

Кристиан был несказанно благодарен густой тени под решеткой. Он никогда не краснел, никогда, но будь он проклят, если не почувствовал, как его щеки вдруг запылали. И было от чего. В конце концов, с леди Мун был связан самый утонченный в своей унизительности момент его прошлого. «Отдаленного прошлого», — напомнил он себе, удерживаясь от желания съежиться под ее взглядом. И то, что его память заставила его вздрогнуть, еще не повод, чтобы позволить себе показать свое смущение. Насколько он знал, она вообще забыла, что это когда-то случилось.

«Хотя это чертовски невероятно», — вмешался голос рассудка.

Как бы то ни было, в такие моменты у разумного мужчины есть только один возможный способ действий: притворяться и парировать удар.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он, будто бы пытаясь яснее разглядеть ее в полутьме. — Мы, случайно, не знакомы?

Он наблюдал, как она приняла его ответный маневр, перегруппировала силы и вновь выстроила линию фронта, и все за долю секунды.

— Похоже, это я должна просить у вас прощения, сэр, — ответила она, безупречно подражая его вежливо- бесстрастному тону. — Я сказала, не подумав, поддавшись первому впечатлению, но при ближайшем рассмотрении вижу, что приняла вас за гораздо более молодого человека, который, простите, не носит повязку на правом глазу.

«Гораздо более молодого человека?» Кристиан рассвирепел и принялся разглядывать леди Мун в поисках аналогичных доказательств того, что с момента их последней встречи прошло семь лет, но не нашел их.

— О, Кристиан Лоуэлл, это все-таки ты, — воскликнула она с притворным изумлением. — Я бы узнала твой зловещий, хмурый взгляд где угодно.

— Леди Мун? — ответил Кристиан, словно только что узнал ее. — И я бы узнал где угодно ваши очаровательные манеры и женскую сдержанность.

Она улыбнулась, обнажая сверкающие белизной зубы, не имеющие ни малейшего изъяна, за исключением небольшой щербинки на одном из них, которая не видна. Ее можно обнаружить только языком. Эта щербинка была одной из миллиона очаровательных мелочей, которые Кристиану так и не удалось до конца забыть.

— Я была так рада, когда узнала, что ты вернулся домой, — сказала Далила, но, прикусив нижнюю губу, поспешно добавила: — Я хотела сказать, была счастлива узнать, что ты вернулся домой невредимым. Так много мужчин не вернулось. Ты очень везучий.

Везучий? Он? Кристиан чуть не фыркнул.

— Внешность иногда обманчива.

Она сразу спохватилась.

— Пожалуйста, прости меня. Не знаю, о чем я думала. Ужасно расстроена, узнав о трагической кончине Чарлза.

— Да, трагедия, — согласился Кристиан. — Для всех. Незначительный кашель перешел в пневмонию, и Чарлз, законный и достойный преемник трехвековой блэкмурской традиции, вдруг умирает, а я становлюсь чертовым графом.

— Понимаю, что ты, должно быть, чувствуешь, — сказала Далила. — Титул не может возместить потерю брата.

«Среди всех прочих», — подумал Кристиан. Чарлз был ему не только братом, но и ближайшим другом, спасительной гаванью во время шторма. Кроме того, надо сказать, смерть Чарлза означала потерю свободы, возможности жить без ответственности, жить моментом — единственный способ существования, который признавал Кристиан. Он потерял все. А в довершение ко всему его прокляли.

— Ты права, — сказал он Далиле. — Титул не возместит ничего. Но я не единственный человек, переживший горькую утрату с тех пор, как мы последний раз виделись. Я был весьма опечален, узнав о смерти твоих отца и мужа. Пожалуйста, прими мои глубочайшие соболезнования.

— Спасибо, — ответила она, опуская глаза.

— Твой муж погиб вблизи Ла-Коруньи, так ведь? — спросил Кристиан, называя сражение, которое случилось почти три года назад.

— Да. Он упал с лошади в самой гуще и был затоптан.

— Какой горький жребий.

— Какая бессмысленная потеря, будет точнее, — возразила Далила со всей порывистостью, которую он так хорошо помнил. — Ему не следовало скакать впереди. Он был слишком молод и неопытен.

Кристиан что-то сказал об ужасах войны, и битве на Пиренейском полуострове в частности, и закончил с печальной улыбкой:

— Прости мою неучтивость, мне не следовало бы удерживать тебя здесь сырой ночью разговорами на унылые темы. Если ты шла к Лилит, боюсь, ты такая же невезучая, как и я. Ее нет.

Далила нахмурилась и бросила взгляд на черневший домик.

— Нет? Но это невозможно. Она мне нужна.

Кристиан чуть не рассмеялся. Ее вера, что весь земной шар вертится по ее прихоти, была еще одной деталью, которую он помнил. Он ожидал, что она сейчас надует губки и топнет ногой из-за того, что Лилит не оказалось дома, и был сильно удивлен, когда она лишь вздохнула и пожала плечами.

— Значит, — сказала она, — мне придется попытаться застать ее завтра.

— И я думаю о том же, — ответил он, с новым любопытством разглядывая ее. Хотя по возвращении домой Кристиан был слишком занят собственными проблемами и мало обращал внимания на сплетни, он все же смутно припоминал что-то интригующее о леди Мун. Жаль, не мог вспомнить, что именно.

— Что ж, — произнесла Далила, пока он искал, как бы повежливее расспросить ее о подробностях. Она смущенно играла завязками накидки, и это было так не похоже на нее. — Мне пора идти.

— Конечно.

— Только… Интересно… — Она выпустила завязки и чуть приподняла подбородок. — Хватит ходить вокруг да около. Я спрошу прямо. И ты простишь меня за ужасно неделикатный вопрос?

Кристиан пожал плечами и обхватил себя руками.

— Я не могу раздавать прощения, пока не услышу вопроса. Хотя все равно, спрашивай.

— Хорошо. — Робость на ее лице уступила место любопытству. Оно ярко светилось в ее глазах, зеленых, как солнечная лужайка, озаряя все лицо, и это Кристиан тоже слишком хорошо помнил. Далила всегда была чрезмерно любопытна, кого бы это ни касалось. — Как ты повредил глаз?

— А, это, — протянул Кристиан, трогая пальцем повязку. Он не знал наверняка, какой вопрос ожидал услышать от нее, но почувствовал огромное облегчение. — Я получил резаную рану, и доктор сказал, что шесть месяцев отдыха для глаза и окружающих мышц могут восстановить зрение.

— Как ужасно. Значит, ты получил рану в сражении. До меня дошли… слухи.

— Можно сказать, в сражении, — ответил он, пожимая плечами, но это только разожгло чертовский огонь любопытства в глазах Далилы. — Да ладно, ты, наверное, знаешь, что это случилось во время дуэли.

— Боже, зачем ты дрался на дуэли? — спросила она.

— Потому что я идиот.

Далила хихикнула. Ни сочувствия, ни глупого женского притворного ужаса или неодобрения тому, что ему пришлось вынести. Она всегда была именно такой.

— Понятно, — сказала она. — А если полгода отдыха не помогут глазу? Что тогда?

— Тогда, полагаю, высший свет утомится видеть меня на маскарадных балах одетым в пирата.

Она громко рассмеялась — звучный, заразительный смех, который пленил его сейчас так же, как и в первый раз, когда он его услышал.

— Сомневаюсь, что ты им скоро надоешь, — сухо успокоила она его. — О твоем героизме ходят легенды, а повязка на глазу придает тебе налет безрассудства. Осмелюсь сказать, что найдется сколько угодно девушек, которые предпочтут тебя в таком виде, а не в костюме дьявола, который ты когда-то использовал, чтобы добиться благосклонности.

— Это был не костюм, — возразил он.

— Да, действительно. Ты был великолепный и самый настоящий дьявол.

— Спасибо.

Их взгляды встретились, как два клинка фехтовальщиков на поединке, пока она не моргнула, и они оба заговорили одновременно.

— Я должна…

— Могу я…

— Ты первый, — сказала она и чуть взмахнула рукой.

— Я собирался спросить, могу ли я проводить тебя до кареты?

— Спасибо. Буду очень тронута.

Далила повернулась, что-то выпало из ее накидки и с легким стуком упало на поросшую мхом дорожку.

Кристиан нагнулся, чтобы поднять выпавший предмет. С удивлением он обнаружил, что это бутылочка, в точности такая же, как и та, что лежала у него в кармане, — вплоть до серебряной чеканной пробки.

Далила поблагодарила его за помощь.

— Я бы не хотела потерять ее прежде, чем возвращу Лилит.

— Теперь мой черед задать неделикатный вопрос… если позволишь?

Она кивнула.

— Почему ты ее возвращаешь?

— Потому что, я думаю, Лилит дала мне ее по ошибке. — Далила заколебалась, пожала плечами и продолжила: — Видишь ли, я приходила к ней за особым средством, а получила бутылочку, содержащую только бесполезный лоскуток старой кожи с какими-то словами. Когда я пришла в прошлый раз, в домике был еще один мужчина, и произошла ужасная путаница, потому что хозяйский кот прыгнул на стол, сбил бутылки и…

— Кот был черный? — перебил ее Кристиан.

— Что? Да, черный. А ты откуда знаешь?

— Случайно догадался, — пробормотал он. — Кожаный лоскуток… точнее, слова, на нем написанные, — это что-то вроде заклинания? Магические слова?

— Наверное. Там что-то говорится о желаниях и мотыльках. — Далила нетерпеливо тряхнула головой. — Но это совсем не то, за что я заплатила деньги, и не то, что мне нужно.

— Когда Лилит дала тебе эту бутылочку?

— Вчера вечером. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мой слуга как раз прошлым вечером приходил к Лилит и по ошибке получил вот эту бутылочку с премерзкой жидкостью внутри. — Он достал из кармана зеленую бутылочку и протянул ей на ладони.

— Боже, они совершенно одинаковые, — воскликнула Далила, сравнивая их.

— Да. Возможно, наша встреча здесь сегодня ночью не будет безвозвратной тратой времени.

— Ты полагаешь, каждый из нас получил не свою бутылочку?

— Да. И поскольку мы не знаем, когда вернется Лилит, я предлагаю поменяться ими.

Она колебалась меньше секунды, затем кивнула и протянула ему свою бутылочку.

— По-моему, это разумно.

Кристиан взял у нее вещицу и лишь с небольшим угрызением совести протянул ей свою. Справедливость требовала, чтобы он сказал ей, что его бутылочка пуста. Но его судьба могла зависеть от того, скажет он ей это или нет и не заберет ли она назад заклинания, которые Лилит предназначала ему.

Инстинкт выживания победил, а внезапный шорох в кустах избавил Кристиана от дальнейших раздумий. Мгновение спустя из тени появилась фигура в длинном черном плаще и направилась к ним. Она остановилась в нескольких футах, и Кристиан разглядел свернутый в руке хлыст.

— Вот вы где, — воскликнула фигура. — С вашей милостью все в порядке?

— Да, Эсмеральда. Я встретила старого друга, и мы немного заболтались. — Она повернулась к Кристиану. — Мой… моя… возница, — пояснила она, несколько запутавшись.

«Эсмеральда вроде женское имя, да и женский голос позвал Далилу». А когда Кристиан прищурился в темноте, чтобы лучше разглядеть, он явно увидел округлости женской фигуры, преградившей им путь. «Господи, кто нанимает возницей женщину?»

Далила. Теперь он вспомнил слухи, которые слышал о ней, про то, что она наняла исключительно женщин и подростков в прислуги, чтобы вести дом, И даже организовала какое-то женское предприятие по изготовлению… чего же? Игрушек? Нет. Он не мог вспомнить ничего, кроме того, что необычное предприятие заставило весь Лондон говорить о ней и опозорило всю ее семью.

— Я действительно должна идти, — сказала Далила, прежде чем он улучил возможность спросить ее об этом. — Эсмеральда проводит меня к карете. Спасибо, что вернул мою бутылочку. До свидания, Кристиан.

— До свидания, леди Мун, — ответил Кристиан с поклоном, наблюдая, как она вместе с Эсмеральдой исчезла в темноте, оставив его с дюжиной незаданных вопросов и с ощущением очарования, которое, как он думал, забыл много лет назад.

Глава 3

Далила ехала в карете, поглаживая пальцами изящную маленькую зеленую бутылочку, которую выменяла у Кристиана. Приятной формы маленький пустой флакончик.

Кристиан опять сделал то же самое — обманул ее. Использовал. Ввел в заблуждение и скрылся, оставив ее расхлебывать последствия.

«Кристиан Лоуэлл действительно дьявол, — решила она. — Семь лет ничуть не изменили его».

Однажды она дала себе клятву не забывать, с кем имеет дело, помнить всеми фибрами души. «И не нарушила бы ее, — сказала Далила себе, — если б неожиданная встреча с ним не обожгла мои нервы и не взбудоражила все эти глупые чувства». В те несколько мгновений, которые они пробыли вместе, она поддалась эмоциям: изумлению, смущению, возбуждению и… как бы ей самой ни была ненавистна эта догадка — проблеску вновь вспыхнувшего интереса.

Сейчас, однако, из всех чувств осталось только сдавленное, медленно закипающее и заполняющее ее бешенство, сдерживать которое ей помогала мысль, что худшее позади. В течение многих недель с тех пор, как она узнала о возвращении Кристиана, она собирала силы для их новой встречи, готовилась к неизбежной неловкости, во всяком случае, с ее стороны, и решила показать, что она больше не та глупая девчонка, какой была когда-то.

Она была довольна, что, несмотря на неожиданность встречи, сумела так быстро прийти в себя и собраться. В следующий раз получится еще лучше. В следующий раз она не растеряется и не позволит себя одурачить.

Далила почувствовала, как ее вновь захлестнуло негодование. В следующий раз будет поздно. Она сейчас не позволит ему уйти с той маленькой вещицей.

Теперь-то она не легковерная, влюбленная по уши шестнадцатилетняя девушка, не знающая жизни. Губы Далилы злорадно скривились от мысли, что блэкмурский дьявол еще не знает, что скоро встретит в ней своего двойника.

Подавшись вперед, она дернула за шнурок, делая Эсмеральде знак остановиться, и позвала Дэра, сидящего рядом с возницей, внутрь кареты. Он сразу появился, и Далила, как обычно поправив на нем черную с золотом ливрею, приступила к делу.

— Красивый шарф, Дэр, — заметила она, с некоторым подозрением поглядывая на черно-белый клетчатый шарф, с обычной беззаботностью завязанный вокруг шеи двенадцатилетнего мальчика. Ей было трудно время от времени не становиться подозрительной, поскольку их первая встреча с Дэром произошла при обстоятельствах, когда он против ее воли пытался избавить ее от ридикюля.

— Я честно и справедливо выиграл его, леди Мун, — ответил Дэр тоном более честным и менее воинственным, чем год назад, когда впервые появился возле нее.

Она вздохнула.

— Опять покер?

Дэр кивнул и улыбнулся неотразимой, доверчивой улыбкой.

— Но не с детьми. Я помню, что вы говорили о джентльменах, которые не унижаются до легкой поживы. Вам нечего беспокоиться, я не нарушу ваших правил. Моя преступная жизнь осталась позади.

— Я знаю, Дэр, — сказала Далила, и ее слегка покоробила мысль о том, на какую скользкую дорожку она сейчас собирается его толкнуть. — Именно об этом мне и нужно поговорить с тобой. Сядь, пожалуйста.

Он сел рядом с ней, и она дала Эсмеральде новый адрес.

— И как можно быстрее, пожалуйста, — закончила она, закрывая дверцу.

Эсмеральда крикнула, и отлично выезженные лошади понеслись.

Далила повернулась к Дэру.

— Дэр, за год, что я знаю тебя, мы много говорили о правилах поведения, и ты старательно следовал им во всем. Но иногда бывают исключения из правил. Возникают такие ситуации, которые мы называем смягчающими обстоятельствами. Ты знаешь, что это означает?

Дэр замотал головой.

— Это означает, — продолжала Далила, — что мне нужно, чтобы ты оказал мне очень большую услугу, такую, которая потребует нарушить или по крайней мере очень сильно исказить одно из правил, которые мы установили.

— Какое? — спросил он, подавшись вперед.

— То, которое касается чужих карманов. Ты помнишь, что я об этом говорила?

— Вы говорили, что я никогда не должен этого больше делать, каким бы простофилей ни был человек. Вы говорили, что плохо брать то, что мне не принадлежит.

— Совершенно верно. Поэтому очень важно, чтобы ты понимал: вещь, о которой я говорю, на самом деле принадлежит мне, и, если бы я могла получить ее назад от этого джентльмена другим способом, у нас бы не было этого разговора. Ты меня понял?

Дэр кивнул, и его темные глаза с недетским пониманием прищурились.

— Хорошо, — сказала Далила. — Так вот что нужно сделать.

* * *

На следующий день Далила блистала красотой и была полностью готова к встрече, когда в элегантном домике на Мейфер-стрит, перешедшем к ней как к вдове сэра Эндрю Муна, появился Кристиан. Она заставила его подождать, то кипящего от злости, то страдающего от досады, прежде чем вышла к нему в гостиную.

— Здравствуй, Кристиан, — сказала она, останавливаясь посередине просторной комнаты, оклеенной светло-желтыми обоями.

Он резко повернулся к ней.

— Очень умно, — сказал он без обиняков. — А теперь отдавай назад.

— Я спала отлично, спасибо за заботу. А как ты?

— Я зол как черт.

— О, дорогой, может, чашка чаю поможет тебе?

— Нет, — процедил он сквозь зубы.

— Тогда хересу? Портеру? Присядешь?

— Я пришел не для того, чтобы сидеть с тобой или пить херес. Я хочу получить свою бутылочку, Далила, и сейчас же.

— Какую бутылочку? Если помнишь, их было две, похожих как две капли воды и принадлежащих каждому из нас.

— Я хочу ту, которую ты украла у меня прошлой ночью.

— Я украла у тебя? Как я могла это сделать?

— Не смотри на меня так наивно. Ты чертовски хорошо знаешь, как ты это сделала. Вытащила из кармана.

— Я? — переспросила она, прижимая руку к груди.

— Да, ты. Не сама, конечно. Ты слишком хитра для этого. Но ты все организовала, я уверен. Ты проникла в мой дом, устроила перепалку под моим окном и, пока я отвлекся, вытащила бутылочку у меня из кармана пальто, куда, как ты видела, я ее положил.

Далила с легким изумлением на лице изогнула брови.

— Ну, тогда я очень умна.

Он самодовольно улыбнулся.

— Кстати. Твой маленький план удался бы, если бы не одна маленькая оплошность. Какая промашка с твоей стороны послать карманного воришку, одетого в ливрею. Я легко выследил его до самого твоего дома.

— О, ты действительно так думаешь? — спросила она небрежно, так же, как небрежно взяла с бархатной кушетки веер и раскрыла его. — Я уж испугалась, что совершила гораздо большую оплошность, видя, как повлияла на тебя слежка, занявшая всю ночь и полдня.

— Ты хотела, чтобы я узнал, кто это сделал? — спросил Кристиан зловещим голосом, способным встревожить менее отважную женщину.

— Конечно. В этом состояла первая половина шутки.

— А вторая.

— Вторая будет связана с возвращением этой вещицы тебе. — И видя, с каким облегчением Кристиан вздохнул, Далила не удержалась от легкой паузы, прежде чем добавить: — После выполнения одного условия, конечно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты мне должен, Блэкмур.

— И ты смеешь говорить, что я чего-то должен, когда у тебя сразу две бутылочки?

— Ну нет. Твою бутылку я выбросила. Пустую. В Темзу. У меня осталась только одна, Та, которую мне дала Лилит.

— По ошибке.

— Не важно.

— Та, я должен добавить, которая тебе не нужна, как ты сама признала, — напомнил он ей.

— Это было прошлой ночью. А сейчас она мне очень пригодится.

— Только потому, что она необходима мне?

Далила улыбнулась.

— Я рада отметить, что твои мозги при свете дня стали лучше соображать.

— К сожалению, слово «лучше» нельзя сказать про мой характер. Осторожнее, леди Мун. Я не в том настроении, что вчера, и не собираюсь играть в игрушки.

— И я не в том настроении, чтобы меня дурачили. Ты уже дважды это сделал, и, поскольку счет два ноль, я должна отыграться сразу вдвойне. — Она пожала плечами. — И я бы сказала, что ты опять получишь больше от этой сделки.

— Чепуха, — заявил он, не спрашивая, какую историю она считает первой. Но и не отрицая.

«Значит, он вспомнил, — подумала Далила. — Отлично. Он все-таки достаточно порядочен, чтобы чувствовать угрызения совести. Он помнит, как обошелся со мной, ибо густая красная краска залила его шею и загорелые щеки. Его впалые загорелые щеки». Дневной свет подтвердил ее вчерашние ночные подозрения. Он все еще был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо знала, но годы войны взяли свое. «Он выглядел изможденным, нервным и… отчаявшимся», — решила она удовлетворенно. При данных обстоятельствах она нашла это сочетание весьма обнадеживающим.

— Где бутылочка, Далила? — Он огляделся, обошел комнату, проверил рабочий стол и все уголки антикварного шкафчика. — Не заставляй меня перевернуть здесь все вверх дном. — Его нетерпение явно росло.

— Я об этом и не думаю, Даже с охотой скажу тебе, где нужно искать. А еще лучше покажу.

— Пожалуйста. И побыстрее.

— Она вот здесь.

Глядя на Кристиана, Далила погладила себя ладонью по бедру, чуть чуть не достигая колена, где под тонкой батистовой, цвета слоновой кости юбкой отчетливо проступала бутылочка.

— Я привязала к горлышку бутылочки золотой шелковый шнурок и обвязала под сорочкой вокруг талии, — пояснила она, старательно подбирая слова, чтобы облегчить задачу его воображению. Судя по тому, как у него задергалась правая щека, ее план сработал. — Она останется там, пока ты ее не заработаешь.

Кристиан медленно оторвал взгляд серых глаз от спрятанной бутылочки и посмотрел на Далилу. В этот момент она сочла за благо, что один его глаз закрыт повязкой, ибо не была уверена, как выдержала бы бешеную ярость его взгляда, будь она вдвое сильней. Далила повела веером, словно это ленивое движение могло охладить раскалившееся пространство между ними.

Наконец он произнес:

— Что именно, мадам, вы у меня просите в качестве платы за бутылочку?

— Ничего сверхъестественного или выходящего за пределы ваших возможностей. — Веер захлопнулся. — Я хочу, Блэкмур, чтобы ты обесчестил меня.

* * *

«Нет!» — кричало все внутри Кристиана. После двух бессонных ночей подряд он едва мог доползти до кровати и укрыться с головой одеялом. До своей собственной кровати, вместо того что она, по-видимому, ему предлагала.

Это была ловушка. Можно не сомневаться. При его фатальном невезении он наверняка споткнется на пороге ее спальни и сломает шею, если примет предложение. Кристиан прошелся по комнате, пытаясь разгадать, что задумала Далила. Он уже усвоил на горьком опыте: все, что предлагает Далила, не так просто, как кажется с первого взгляда.

Делать нечего, придется принять игру.

Он обернулся к ней и небрежно посмотрел на часы.

— Хорошо. У меня есть примерно час. Давай займемся этим.

— Примерно час? — Далила рассмеялась. — Мое желание, Блэкмур, нельзя так просто удовлетворить, и потом, боюсь, я не думала, что ты поймешь все так буквально.

Он пожал плечами.

— Тогда используй других мужчин, Далила. А этот бедный, несчастный солдат знает только один способ обесчестить женщину.

— Ха. Ты вряд ли бедный или несчастный и уж давно не солдат, — заметила она. — К тому же я осведомлена о твоих выдающихся способностях и познаниях в искусстве компрометировать женщин. — Далила оглядела его с ног до головы. — Может, поэтому ты так нуждаешься в хорошем ночном отдыхе. Скажи мне, Блэкмур, с кем ты занимался этим в последний раз?

Он с трудом выдавил равнодушную ухмылку, чтобы не пришлось говорить правду о том, что в настоящее время он, главный распутник армии Веллингтона, не осмелится даже на тайное свидание из боязни потерять и второй глаз.

— Я вижу, мои представления не соответствуют твоим, — сказал он. — Поэтому если ты будешь чуть более конкретна в своей просьбе, я сделаю все, что в моих силах, чтобы удовлетворить ее.

— Вероятно, мне следовало выразиться точнее. Я хочу, чтобы ты испортил мою репутацию… или по крайней мере достаточно запятнал ее, чтобы герцог Реммли отказался жениться на мне.

Глава 4

— Реммли? — Кристиан нахмурился, пытаясь представить его лицо. — По-моему, ему лет шестьдесят.

— Шестьдесят три, — уточнила Далила.

— Господи, и чего это тебе захотелось выйти замуж за старика, который годится тебе в дедушки?

— Мне не захотелось, — отрезала она, отбрасывая веер. — В том-то и дело. Это в тупую голову моего брата в недобрый час пришла такая глупая идея.

— Роджера?

— Да, Роджера. С тех пор как умер отец, он считает, что на него возложена ответственность за то, чтобы я удачно вышла замуж. — И проворчала: — Словно одной прогулки по этому пути наслаждений было недостаточно.

— Но почему за Реммли? — спросил Кристиан. Ее последнее замечание возбудило в нем множество вопросов.

— Потому что он свободен, респектабелен и хочет… того, чего не хотят удивительное число джентльменов. Похоже, я приобретаю репутацию женщины, с которой трудно, — сказала Далила с явным удовольствием.

— Не могу понять почему, — промямлил он. — Значит, Роджер считает Реммли подходящей парой для тебя?

— Роджер хочет выдать меня замуж как можно быстрее и по возможности без шума.

— Даже если ты против этого?

— Именно потому, что я против.

— Но почему? — настаивал Кристиан.

Далила вздернула бледные брови.

— Обычно женщин выдают замуж против их воли для того, чтобы обуздать, приручить, сломить дух.

— Понятно, — протянул он. Хотел бы он видеть мужчину, у которого достаточно времени, чтобы пытаться приручить Далилу.

Однако Кристиан не сомневался в ее словах. С Роджером Эштоном он вместе был в Итоне и самолично мог убедиться, как опекает Роджер свою младшую сестру и как чувствителен к общественному мнению. Люди говорили о Далиле всякое, заставляя Роджера страдать.

— Но Роджеру не удастся его план, — заявила Далила, решительно опускаясь в кресло, стоящее рядом с ней, и сверкая на фоне его золотой парчовой спинки как редкий бриллиант. — Он может толкнуть меня со всей силы, пожалуйста, но я отвечу еще сильнее.

— Возможно, ты несправедлива к нему. Он говорил тебе о причинах, по которым хочет выдать тебя за Реммли?

— Говорил ли он мне? — передразнила Далила, снова поднимаясь из кресла. — А мужчины вообще говорят о чем-нибудь с женщинами? Роджер убежден, что женщине требуется муж, чтобы присматривать за ней, решать за нее все дела, а поскольку я считала нужным бросить прямо в лицо каждому кандидату, которого он приводил, что я о нем думаю, с Реммли он выдвинул ультиматум и теперь не отступит. Он настаивает, что для герцога будет оскорблением дать задний ход, когда осталось так мало времени, и он не позволит этого из политических соображений. По этим же соображениям он не может позволить сестре, которая живет самостоятельно и сама принимает решения, выбирать тот образ жизни, какой ей нравится.

Кристиан почувствовал, что они наконец приближаются к сути дела.

— И о которой сплетничают, — добавил он, — что она нанимает женщин кучером своей кареты, рабочими в саду, и которая осмелилась вторгнуться в Богом данную мужчинам сферу и успешно ведет свой собственный бизнес?

Ее красивые глаза сузились в злые щелки.

— Ты говоришь, как Роджер, — сказала она, скрестив руки на груди. Это явно был не комплимент. — Я вижу, ты разделяешь его нелепое мнение, что женщина нуждается в мужчине, который бы управлял ею.

— Не уверен, — честно признался Кристиан. — Мне довелось лучше узнать женщин. Ситуация может быть разной.

Далила нетерпеливо вскинула голову.

— Ситуация такова, что я хочу, чтобы меня оставили в покое, и я смогла бы делать свою жизнь так, как хочу. Я далеко не бедна и не просила у Роджера ни помощи, ни совета. Более того, зная, какой он чувствительный, я вела свои дела в высшей степени порядочно.

Кристиан изогнул бровь.

— Я хотела сказать, с той порядочностью, какую позволяет наличие конкурентов. Я даже терпела его бесконечные вмешательства в мои дела и попытки выдать меня замуж. До сегодняшнего момента. Я деловая женщина, от меня зависят другие люди, и я больше не имею ни времени, ни склонности поощрять его фантазии относительно того, как мне жить.

— Значит, ты не опровергаешь слухи? Ты имеешь свое собственное дело и нанимаешь на работу исключительно женщин?

Она кивнула.

— Да.

— Почему?

— Потому что я придерживаюсь той революционной идеи, что у женщин столько же потребностей… и прав иметь крышу над головой, есть и заботиться о своих детях, как и у мужчин.

— Некоторые могут поспорить с этим. Обязанность мужчины — кормить и заботиться о жене и детях.

— Тогда мужчинам нужно прекратить воевать и убивать друг друга, — возразила Далила. — Все женщины, работающие у меня, — вдовы, и большинство из них вдовы воинов с маленькими детьми, о которых больше некому позаботиться. Ни мой брат, ни Реммли, ни кто-либо из блестящих джентльменов не захотел проявить сочувствие к этим женщинам, поэтому я занялась этим.

— И начала совать нос во все дела брата и стала центром всеобщего внимания.

— Так вот что ты обо мне думаешь? — произнесла она, уперев руки в бока и воинственно сверкая глазами.

Он пожал плечами.

— Я не знаю, что думать. Разве не ты сказала мне однажды, что тебе доставляет удовольствие шокировать людей и ты хочешь посвятить жизнь таким делам, на которые никто не осмеливается?

— Да, но тогда мне было шестнадцать, ребенок… едва из пеленок, если процитировать тебя.

— Похоже, ты не сильно изменилась.

Далила плотно сжала губы.

— Можешь думать, что тебе хочется, — сказала она.

Тряхнув головой, она решительно зашагала по комнате.

— Но даже если ты разделяешь бредовые взгляды Роджера относительно женщин, неужели ты действительно считаешь, что наказанием за желание жить собственной жизнью должно быть замужество без любви, брачные узы с мужчиной, который скрипит при ходьбе, пускает слюни, когда жует, и чьи руки так холодны, что бросает в дрожь?

«Нет, — подумал он, встречая ее бесстрастный взгляд. — Господи, конечно, нет». Хотя он отлично понимал, почему мужчина, любой мужчина, даже такой старый, как Реммли, хочет хотя бы прикоснуться к ней рукой. Красота, которая в шестнадцать лет лишь угадывалась, теперь расцвела пышным цветом. Из движений Далилы исчезла подростковая угловатость, из глаз — пугливая невинность.

Со своей налитой грудью, узкой талией и грациозным изгибом бедер, она словно вышла из его фантазий, которые не давали ему заснуть долгими ночами между битвами. В плутоватых раскосых глазах, опушенных черными ресницами, отражалась провоцирующая чувственность. Высокие скулы и пухлые алые губы были подарком предка из венгерских цыган. По крайней мере она так говорила ему во время одной из долгих прогулок много лет назад. Но с Далилой он ни в чем не был уверен. И никогда. Это и было частью того, что влекло его к ней так сильно в полном противоречии со здравым смыслом.

Мысль о том, что ее молодость и красота будут принесены в жертву ради политики или внешних приличий, возмущала его.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не думаю, что ты должна выходить замуж за Реммли. Ни в коем случае.

Она облегченно вздохнула и в ее взгляде появилась надежда.

— Значит, ты поможешь мне?

— Возможно, — сказал он. — Ты все еще точно не объяснила, что имеешь в виду.

— Ничего сверхсложного, поскольку осталась всего неделя до того, как Роджер официально объявит о моем браке. Сначала я хотела избежать этого, заболев в последнюю минуту. Тогда бы я не смогла прийти на бал, который собирается устроить Роджер. Вот зачем мне понадобилось средство Лилит.

— Подожди, подожди. Ты хотела выпить что-то, от чего тебе станет плохо?

— Да, и Роджер с этим ничего не смог бы поделать. — Ее глаза засверкали. — Правда, здорово?

— Скорее, глупо, — возразил он. — Почему ты не хотела поступить, как делают все женщины, и изобразить головную боль?

— Очевидно, ты не настолько знаешь Роджера, как думаешь. Ничто меньшее, чем безостановочная рвота и вид, как в гробу, не остановили бы его. Он вытащил бы меня из постели и вывел в зал. Но теперь все равно выбора нет, хотя я до сих пор не понимаю, что случилось с содержимым бутылочки.

— Пролил, — ответил Кристиан. — Я чертовски неуклюжий.

— Ты мог бы сказать мне об этом, вместо того чтобы отдавать пустую бутылочку.

— Возможно. Не была бы ты так великодушна отдать мне в обмен другую?

— Теперь мы этого не узнаем. — Ее улыбка уступила место сосредоточенности. — Почему ты так жаждешь получить заклинание из бутылочки?

Кристиан поначалу чуть не решился сказать правду. Но здравый смысл возобладал.

— Я помогаю другу, — сказал он.

— А теперь поможешь и еще одному старому другу. Мне. Похоже, что ни случается, все к лучшему. А ты как думаешь?

— Для тебя — возможно, — произнес Кристиан. — Это не ты расшибаешься в лепешку, чтобы вернуть то, за что уже заплачено по-королевски.

— Перестань ворчать. Ты получишь назад свою бутылочку, и у тебя будет много времени помочь другу.

— При условии, что мне удастся испортить твою репутацию?

— Да, но уж для тебя это не составит никакого труда. Мне нужен намек на скандал. Все, что от тебя требуется, это чтобы тебя видели со мной почаще и при несколько компрометирующих обстоятельствах. Кстати, я знаю, что Реммли не особенно жалует тебя. Одно предположение, что ты мой особенно близкий друг, запятнает меня так, что сделает нежеланной кандидатурой в его глазах.

— Он такого высокого обо мне мнения? — сухо спросил Кристиан.

— Боюсь, да. Как и многие другие из высшего общества.

— Лицемеры.

— И слава Богу, а то мой план никогда бы не удался. — Далила улыбнулась. — Итак, мы должны начать немедленно. Сегодня вечером я собираюсь с друзьями в театр. Ты можешь подойти к нашей ложе и настаивать, что хочешь поговорить со мной наедине, и тогда…

— Нет.

— Нет?

— Нет. Если я соглашаюсь сделать то, о чем ты просишь, мне не нужно давать указания и управлять мной словно марионеткой. Я вполне сам способен скомпрометировать женщину.

— Да, я знаю.

Кристиан молча выругался. Он сам дал ей в руки иголку, и она, не тратя время, уколола его ею. За время, что он будет с ней, его шкура превратится в подушку для булавок. Если он согласится с ее планом.

— Так как? — напомнила Далила. — Ты сделаешь это?

— Если да, обещаешь отдать мне бутылочку… с заклинанием… в тот вечер, когда твой брат устроит бал, вне зависимости от исхода?

Далила побледнела от мысли о возможной неудаче, но кивнула.

— Обещаю.

Кристиан обдумывал, на что решиться, не зная, какое из зол предпочесть. Будь он проклят — в буквальном смысле, — если отступит и уйдет без заклинания. С другой стороны, если он согласится с ее планом, это будет означать, что ему прячется потратить на Далилу массу времени, а что-то предупреждало его, что это может обернуться дополнительными неприятностями.

Внезапно Кристиан понял, что его ждут новые опасности, с коими он уже сталкивался несчетное количество раз в своей непутевой жизни. Языки пламени лизали ему пятки, а Далила держала сковородку и ждала, чтобы он прыгнул в нее.

«Старые привычки умирают с трудом», — подумал он, вздохнул и собрал все силы для того, что с неизбежностью всегда делал в подобные моменты.

Он прыгнул.

Глава 5

Джентльмен предупредил бы Далилу заранее, где и как он намеревается встретиться с ней. Именно поэтому Кристиан этого и не сделал. Он не был джентльменом. «Кроме того, — думал он, стоя в тени возле дороги, — сделка больше походит на шантаж, чем на уговор». По крайней мере сам он считал так.

Он обнаружил, что не только старые привычки умирают с трудом. Никакой опыт семи прошедших лет не шел впрок, когда находишься рядом с Далилой. Кристиан испытывал волнующее предвкушение, которое напрягало его мускулистую грудь и ниже, как и семь лет назад, когда он шел через бальную залу Гринуолла в ее родном доме.

Он не хотел ехать туда. Не любил вечера в загородных домах, предпочитая встречаться где-нибудь в другом месте, но более соблазнительное приглашение не состоялось по причине неожиданного возвращения мужа той дамы. Он приехал в Гринуолл в отвратительном настроении, сожалея, что позволил уговорить себя приехать. Затем он увидел Далилу и был сражен наповал.

— Потанцуйте со мной, — сказал он без обиняков, как только приблизился к ней.

Это была не просьба. Судя по ропоту, который черным облаком прокатился по изящно убранной зале, это было утонченное насилие, на которое в светском обществе мало кто осмеливается. Далиле было шестнадцать, невинна, как первый снег, и это был ее первый сезон в Лондоне. А ему исполнилось двадцать четыре, блэкмурский дьявол, мужчина обширного и порочного опыта, которому следовало бы очень хорошо знать, какую западню строит ему пара огромных зеленых глаз особы, неистово флиртующей с ним через танцевальную залу.

Конечно, он отлично это знал. Он давно за десять футов обходил девственниц, вот почему он ни в тот вечер, ни впоследствии не мог предложить разумного объяснения своим поступкам. Ни тогда. Ни сейчас.

К его чести надо сказать, что он никогда не преследовал Далилу на протяжении той недели, включавшей пикники, вечера и балы. Да ее семья и не позволила бы ему этого, если бы он попытался. Но Кристиан не пытался противиться ее тайным преследованиям. Она заказывала музыку, но танцевал он, а уж в фигурах Кристиан разбирался гораздо лучше Далилы.

Он изображал легкую добычу и попадался во все ловушки, которые она неумело расставляла ему. Таким образом, они провели много часов вместе, гуляя по прохладным тенистым лесным тропинкам, заплывали на лодке в уединенные гроты, которые она показывала ему, и разговаривали, постоянно разговаривали более свободно и естественно, чем с кем-либо из бесконечного числа бойких на язык и утонченных женщин, с которыми сводила его судьба.

Он, конечно, понимал, что происходит. Она готовила победу над ним. Ее самую первую, как он полагал, сладостную победу и именно по причине его скандальной репутации. И в процессе этой взаимной игры, когда он искренне считал, что позволяет ей проявлять свою страсть, он безумно влюбился в нее.

Безумно, до потери рассудка. Это было необъяснимо. Черт, это был какой-то сон и в то же время реальность. Единственное объяснение, которое он мог найти своему поведению в ту неделю.

Больной от любви. Он вздрагивал от этой мысли, но был достаточно честен, чтобы признаться, хотя бы себе, что это так. После стольких лет удачных маневров с более опытными женщинами его одним движением сразила наповал какая-то девчонка. Его ослепили ее искренность и энтузиазм, очаровал смелый взгляд на мир и, даже больше, свежий, новый взгляд, каким мир смотрел на него, пока он кружил вокруг Далилы. Он не мог объяснить, какими чарами она околдовала его, но и отрицать этого тоже не мог.

Напоите обезумевшего от любви простака после обеда изрядным количеством бренди, и вы получите человека, который бесстрашно возьмется за что угодно, даже если шестнадцатилетняя девушка предложит ему забраться через окно в ее спальню и похитить ее, чтобы качаться всю ночь на качелях, свисающих с огромного дуба возле летнего домика.

Именно в этот момент их и застал Роджер, разбуженный громким смехом Далилы, когда Кристиан все выше и выше толкал в воздух качели. Конечно, пока Роджер вылезал из кровати и плелся к летнему домику, у Кристиана было достаточно времени, чтобы от качелей приступить к объятиям, достаточно времени, чтобы оказаться внутри маленького ветхого бунгало, достаточно времени, чтобы его страсть и возбужденное любопытство затмило остаток здравого смысла, который в них обоих еще оставался.

Кружева ее ночной рубашки смялись, и одна бретелька соскользнула с плеча. Голова Далилы запрокинулась назад, а Кристиан губами припал к ее шее, положив руки ей на грудь, когда дверь распахнулась. Далила вскрикнула, он это хорошо запомнил. Но еще лучше он запомнил ее вид: бледное золото ее распущенных волос, раскрасневшееся лицо, припухшие от его поцелуев губы, словно ее укусила пчела. В это мгновение она являла собой самое красивое зрелище, какое ему доводилось видеть, и ему хотелось убить ее брата за внезапное вторжение.

— Я убью тебя, — пробормотал Роджер, очевидно, испытывающий такое же желание. Он выглядел так, словно поспешно оделся в темноте, его песочного цвета волосы были взъерошены.

Кристиан почувствовал, как напряглась Далила, и немедленно отпустил ее, стараясь хоть немного заслонить собой девушку от глаз брата, пока она торопливо приводила в порядок ночную рубашку.

— Успокойся, Рог, — сказал он, пытаясь придать голосу беззаботный тон, — не простое дело для мужчины, еле переводящего дух и откровенно возбужденного. — Это не то, что ты думаешь.

Роджер Эштон хрипло рассмеялся.

— Каким дураком ты меня считаешь, Лоуэлл? Ты хочешь сказать, что не лапал сейчас мою младшую, сестру? Не тискал ее своими гадкими руками? И не воспользовался бы ею, если бы я не появился в последний момент?

— Я бы никогда не воспользовался Далилой.

— А, значит, ты собирался жениться на ней?

Жениться на ней? По язвительному тону Роджера было ясно, что он сказал это не всерьез, но его слова возымели на Кристиана вполне определенное действие. «Мог бы и жениться», — подумал Кристиан. Его сердце наполнялось решимостью то ли от переполнявших чувств, то ли от бренди. Черт, он женится на ней!

— Нет, Роджер, пожалуйста, не надо, — воскликнула Далила, выскальзывая вперед.

Прежде чем она встала перед ним, он успел увидеть ее лицо, белое как мел и застывшее от ужаса. Он мгновенно пришел в себя. И понял, что впервые он, мастер игры на струнках женского сердца, оказался проигравшим. Его предупреждали, что рано или поздно это случится, но он не верил. Какой позор.

Конечно, Далила не хотела выходить за него замуж. Она только хотела поиграть с ним. Из долгих разговоров он понял, что она с упоением ждет грядущие сезоны и не торопится сложить крылышки, прежде чем как следует не расправила их. Она катилась на волне феминистского движения и оттачивала зубки на доступных и безопасных мужских сердцах. Каждый знал, что насчет брачных уз с блэкмурским дьяволом женщины могут не беспокоиться. Он никогда не влюбится.

— Жениться на ней? — Он скосил на Роджера взгляд, полный язвительного изумления. — Господи, Рог, она же только что из пеленок.

— Но… ты… ты целовал ее, — настаивал Роджер с таким выражением на лице, какое бывает у порядочных людей, когда они пытаются делать правильные вещи. Вот почему порядочные люди в такие моменты всегда в проигрыше. — Ты трогал ее.

— Роджер, пожалуйста, — умоляла его Далила. — Я прошу тебя не…

— Не раздувать из этого больше, чем есть на самом деле, — закончил за нее Кристиан, чтобы избавить себя от дальнейшего унижения слушать, как она просит брата не принуждать ее к союзу, который находит крайне оскорбительным для себя. — Я всего лишь хотел досадить тебе. Отыграться. Помнишь, как ты и еще несколько твоих друзей прибили мои башмаки гвоздями к полу в одной из комнат на верхнем этаже у мадам Коссо?

Роджер поморщился.

— Но это было много лет назад, школьные забавы.

— Что ж, некоторые вырастают из этих забав, а некоторые нет. В любом случае, — продолжил он, зевая и направляясь к двери, — теперь мы квиты. Спокойной ночи, леди Эштон. Надеюсь, ваш брат проводит вас до спальни. Пока, Рог.

Утром он уехал раньше, чем встала прислуга. Через три недели вернулся в полк, залечивая раненую гордость, а Далилу выдали замуж за Эндрю Муна, достаточно приятного и совершенно безобидного молодого человека, насколько помнил Кристиан, который, без сомнения, не мог поверить своему счастью, что такая своенравная красавица весьма быстро ответила ему согласием.

Поспешное замужество Далилы всегда оставалось для Кристиана загадкой. Может быть, впоследствии у него будет возможность разрешить ее. «Может быть, — размышлял он, — теперь представится вторая попытка, и я возьму реванш за проигранную первую».

Он снова посмотрел на часы. Либо спектакль задерживается, либо Далила поехала домой другой дорогой. Его растущие опасения развеялись, когда по Хэймаркет понеслись кареты, что означало, что спектакль наконец закончился. Кристиан поискал глазами карету Далилы, запряженную четверкой белых лошадей. Увидев ее, он вышел из тени, ведя за собой своего жеребца.

— Стой! — крикнул он, делая знак вознице остановиться, но в следующее мгновение был вынужден отпрыгнуть назад, потому что колесо кареты чуть не проехало по его ногам в любимых башмаках.

— Черт бы побрал эту женщину, — пробормотал он, сплевывая на гравий.

Взбешенный, Кристиан прыгнул в седло и пустился галопом вслед. Чуть обогнав карету, он снова велел остановиться, но на этот раз подкрепил приказ действием — вырвал поводья из рук этой дуры Эсмеральды и направил карету к обочине.

— Ты глухая? — рявкнул он. — Моя тетя отлично слышит, — ответил мальчик, едущий на запятках. — Просто мы вам не подчиняемся.

Кристиан узнал в нем маленького воришку, который обчистил его карман прошлой ночью.

— Хочешь поспорим? — в бешенстве спросил Кристиан.

В отличие от взрослых мальчик даже не вздрогнул, встретив ледяной взгляд Кристиана.

— Джентльмены не спорят с сосунками, — возразил мальчик.

— Ах ты маленький…

Дверца кареты распахнулась, и в проеме появилась голова Далилы.

— В чем дело, Эсмеральда? — спросила она. — Почему мы остановились… — Она увидела Кристиана и нахмурилась. — Что вы здесь делаете?

— Он пристает к нам, леди Мун, — закричал мальчик. — Если хотите, я сбегаю за помощью.

Кристиан подогнал лошадь ближе и потянулся к мальчику:

— Сейчас я тебя…

Но вмешалась Далила.

— В этом нет необходимости, Дэр. Я сама справлюсь с лордом Блэкмуром. Так в чем дело? — Она снова повернулась к Кристиану.

Он небрежно оперся одной рукой о переднюю луку седла и улыбнулся Далиле. В темно синем шелке она выглядела потрясающе.

— У меня настроение для романтической прогулки при луне, — сказал он, с удивлением обнаруживая, что эта мысль возбуждает его.

— Ты сумасшедший?

— Очевидно. Как и ты, — сухо добавил он, спрыгивая с лошади и привязывая ее сзади кареты. — Более чем.

Она дала понять, что согласна, потому что как можно дальше отодвинулась на сиденье, хотя пренебрежительно надула губы и сложила руки на груди.

— Поехали, — приказал он.

Его словно не слышали.

— Пожалуйста, поезжай, Эсмеральда, — сказала Далила.

— Через парк, — добавил Кристиан и, не давая Далиле возможности возразить, продолжил: — Ты ведь хочешь, чтобы это выглядело как тайное любовное свидание?

— Через парк, — приказала она Эсмеральде, и карета, как по волшебству, тронулась.

— Я ждала, что ты придешь ко мне в ложу, — сказала она, когда он снял перчатки и бросил на противоположное сиденье.

— Я же говорил тебе, что не нуждаюсь в указаниях.

— И все же я думала, что ты придешь.

— Если тебя это утешит, я пытался, но, когда я уже уходил, меня задержала леди Хоппинуорт. Она намеревалась выспросить у меня все подробности моей жизни за последние пять лет.

Ее глаза округлились.

— Старушка Хоппинуорт? Как же тебе не повезло.

Кристиан только улыбнулся.

— Но ты мог извиниться и прервать ее. Сегодня в театре собралось все общество, и весть о том, что ты уединялся со мной в ложе, быстро бы достигла моего брата и Реммли.

— Я решил идти более прямым путем.

— Ты называешь это прямым? Кто нас здесь увидит?

— Никто. И все. Вот почему это отлична сработает. Можешь не сомневаться, кто-нибудь видел, как я сел к тебе в карету, а моя лошадь, привязанная сзади к твоей карете, — как флаг, означающий, что здесь место занято. Это только подогреет людское любопытство. Остается только гадать, что происходит за этими занавесками, — сказал он, задергивая их.

— А не происходит ничего.

— Да?

Их взгляды встретились. Атмосфера в карете разом накалилась.

— Не делай этого, — спокойно предупредил он.

— Чего этого?

— Не смотри на меня.

— Почему?

— Потому. Это вызывает во мне неодолимое желание сделать кое что.

* * *

Он собирался ее поцеловать. Эта мысль взорвалась внутри Далилы, когда она увидела, как он медленно наклоняет голову, давая ей время выразить свой протест, если она не желает. Она промолчала. И тогда его рот прильнул к ее губам в поцелуе, восхитительном и знакомом.

Знакомом, потому что это был поцелуй, о котором она мечтала бессчетное количество раз во сне и наяву на протяжении той далекой весны, когда она верила в него, и в любовь, и в счастливый конец. Она узнала грубоватый скрежет его подбородка, где к вечеру уже снова пробивалась сбритая с утра щетина. Она узнала запах его кожи и тепло приоткрытого рта. А по настойчивым движениям языка и неистовой властности его объятий она почувствовала его голод. Это было как во сне.

Она прильнула к нему, позволяя пробудиться старым воспоминаниям и хорошо знакомому старому чувству голода. Ее пальцы проникли в густые волны его волос, заскользили по лицу, вспоминая изгиб уха и острый выступ скулы, легко коснулись повязки на глазу.

Его губы медленно двигались по ее щеке, оставляя теплую дорожку и, достигнув уха, легко куснули. Как только она пришла в себя от нового, пронзившего ее ощущения, его язык принялся исследовать каждый изгиб, каждую впадинку, пока Далила не задрожала от напряженных волн, разбегающихся по ее телу. Почувствовав ее ответ, Кристиан крепче обвил Далилу руками и смело скользнул языком в ухо.

Возбуждение, последовавшее за этим, было почти невыносимым. Словно зная это, он сжал ладонями ее голову, заставляя замереть под его решительными ласками, затем рассыпал поцелуи по ее шее вниз и обратно. Его теплое дыхание щекотало ей волосы, а его шепот был так болезненно сладок, когда он снова приблизил губы к ее уху.

— О, Далила, что ты со мной делаешь.

Далила, похоже, представляла. Очень хорошо представляла, потому что его прикосновения разбудили в ней спящее желание. Они оба, должно быть, оглохли и ослепли, чтобы снова оказаться в объятиях друг друга после того, что случилось в последний раз.

Немного поразмыслив, она поняла, что их желания не совсем совпадают, ни раньше, ни теперь. El прошлый раз отличие состояло в том, что ее потребность была и физической, и эмоциональной, тогда как каждый знает, что Блэкмура интересовала только легкая победа над телом. А сейчас разница состояла в том, что она была достаточно взрослой и умной, чтобы видеть его насквозь.

— Возможно, я не знаю, что делаю с тобой, — сказала она, высвобождаясь из его объятий. — Но я знаю, чего не собираюсь делать. Я не собираюсь бросать свое сердце тебе под ноги во второй раз.

Он горько улыбнулся, почти не разжимая губ.

— Я заслужил это.

— И даже хуже.

— Черт тебя побери, — пробормотал он, заерзав на сиденье, будто оно было утыкано гвоздями. — Я теряю голову.

Далила захлопала в ладоши и язвительно рассмеялась.

— Браво, Блэкмур. Ты даешь удивительно правдоподобное представление о мужчине, который собирается скомпрометировать репутацию дамы.

— А если я тебе скажу, что это не представление?

— Но я спрошу, всегда ли ты так легко поддаешься эмоциям?

— Когда касается тебя? Всегда. К сожалению.

Несмотря на все свои добропорядочные намерения, Далила почувствовала, как у нее снова заколотилось сердце, когда Кристиан потянулся к ней и чуть склонил голову. Его губы едва не коснулись ее, когда карета вдруг дернулась и с ужасающим скрежетом остановилась.

Далила схватила его за руку, потому что карета резко накренилась вправо.

— Что случилось?

— Похоже, потеряли колесо.

— О Боже. Что теперь делать?

— Обычно в таких случаях его ставят на место.

— Я не уверена, что Эсмеральда и Дэр самостоятельно с этим справятся.

— Великолепный повод нанять наконец кучером мужчину.

Пропустив мимо ушей его слова, она потянулась к дверце и открыла ее.

— Что-то с колесом, Дэр?

— Да, мэм. Начисто соскочило с оси. Не понимаю почему. Я, как всегда, проверил перед выездом все четыре.

Далила вышла из кареты, чтобы осмотреть поломку, и Кристиан последовал за ней.

— Господи, почему оно слетело именно сейчас? — воскликнула она.

— Судьба, — предположил Кристиан, презрительно разглядывая ось.

— Может, попался корень на дороге, — сказала Далила, оглядываясь и не видя никаких корней.

Кристиан вздохнул и провел рукой по волосам.

— Нет. Это судьба. Моя. Самое простое, что я могу для тебя сделать, это поставить колесо на место. У тебя есть инструменты?

— Ты испортишь костюм, — запротестовала Далила.

— У меня есть другой.

— Коробка с инструментами в багажнике, — с готовностью ответил за Далилу Дэр.

— Отлично. Мне понадобится твоя помощь, — сказал ему Кристиан.

Дэр кивнул:

— Я все сделаю для леди Мун.

— Да, у меня была отличная возможность убедиться, на какие крайности ты готов идти ради своей хозяйки, — сухо заметил Кристиан. — Ладно, приступим, юноша. Это для тебя шанс исправиться за проступок прошлой ночью.

Далила взяла у Кристиана сюртук, и Кристиан приступил к работе. К ее удивлению, он, похоже, точно знал, что нужно делать, и проявил гораздо больше терпения, чем она ожидала, показывая Дэру, что от него требуется.

На случай будущих неприятностей, пояснил он.

«Пройдут годы, прежде чем Дэру хватит для этого сил», — подумала Далила, зачарованная игрой мускулов под мокрой от пота рубашкой Кристиана, когда он с помощью рычага приподнимал карету, чтобы Дэр мог надеть колесо.

Определенно, с этой стороны она Блэкмура никогда не знала. Она бы даже сказала, мало кто из людей знал. Его репутация негодяя, повесы и дебошира шла по жизни впереди него, по собственным словам Кристиана, и он всегда делал все от него зависящее, чтобы соответствовать ей. Далила была вынуждена признать, что именно его сомнительная репутация и привлекла ее когда-то, обнажив такую сторону ее собственного характера, как безрассудность.

Лишь гораздо позже, когда они вдвоем бродили по лугам и рощам вокруг ее дома и его бдительность притупилась, она узнала о другой его стороне, ранимой, мягкой, которая тосковала по нормальной жизни, а не по победному шествию вояки через континент. Она узнала его. «Или думала, что узнала», — жестко напомнила себе Далила. Как наивна она была. Она, конечно, не знала и не любила Кристиана, который появился в ту ночь в летнем домике, а потом отбросил ее небрежно, словно дешевый роман, который начал читать, но не имел интереса закончить.

«Он был настоящий хамелеон. Нет», — подумала Далила, — хамелеон меняет цвет ради того, чтобы выжить. Кристиан менял обличье, чтобы управлять другими и получать удовольствие, и это делало его более опасным». Ей следовало хорошенько помнить об этом, когда он находился рядом, осадила она себя, касаясь пальцами губ, которые все еще пылали от его поцелуев.

— Сделано, — сказал наконец Кристиан, хлопая Дэра по спине, когда они оба любовались результатами своего труда. — Ты был отличным помощником. Ты уверен, что никогда раньше не надевал колесо кареты?

— Уверен. Хотя однажды помогал его снимать.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Кристиан.

Далила поспешила вмешаться, прежде чем он станет углубляться в цветистое прошлое Дэра.

— Дэр, посмотри, нет ли у нас тряпки для мистера Блэкмура, чтобы вытереть руки. Ты весь в масле, — с сожалением сказала она.

— И это, полагаю, означает, что наша романтическая прогулка нынешней ночью закончена. — Кристиан поднял руки, будто собирался прикоснуться к Далиле, увидел на них грязь и с тяжелым вздохом опустил их. — Далила, я…

Звук приближающейся кареты привлек их внимание. Поравнявшись с ними, экипаж остановился, и дверца, украшенная витиеватым гербом Хоппинуортов, распахнулась.

— Леди Хоппинуорт, — сказала Далила, приседая в реверансе. Кристиан тоже почтительно поклонился.

— Я увидела с вершины холма, что вы попали в трудное положение. Хотела предложить вам помощь моего кучера, но, похоже, в этом нет необходимости.

— Благодарю вас, — сказала Далила. — У моей кареты отлетело колесо, но, к счастью, рядом оказался мистер Блэкмур и сумел надеть его… боюсь, сильно в ущерб своему вечернему платью.

Леди Хоппинуорт повернулась к Кристиану.

— Вы истинный джентльмен, Блэкмур. Мне наплевать, что говорят о вас все вокруг. Вы из благородного побуждения остановились, чтобы помочь леди Мун, и я буду настаивать, чтобы все поняли это именно так. Каждый, кто осмелится предположить иное, будет иметь дело со мной. — Она подмигнула Далиле. — Можете быть уверены, что ваша репутация в безопасности, дорогая.

— Спасибо, — ответила Далила и стиснула зубы, провожая взглядом отъезжающую карету леди Хоппинуорт. — Проклятие! Это не женщина, а дракон. Самая большая сплетница во всем Лондоне, и именно ей случилось увидеть нас вместе. Какая идеальная возможность распустить всякого рода сплетни и домыслы о наших отношениях. И что она собирается теперь делать? Защищать мою репутацию! Что за дурацкая удача.

— Я старался, — сказал Кристиан, пожимая плечами.

Направляясь к карете, Далила остановилась и похлопала по юбке в том месте, где была спрятана бутылочка:

— Старайся больше, Блэкмур.

Глава 6

Три дня спустя Далила потребовала, чтобы Кристиан явился к ней в гостиную.

Он снова проверил часы. За истекшие полчаса он протоптал дорожку у нее на ковре и никак не мог решить, связано ли его раздражение с ее необязательностью или с его нетерпением. Расставшись с Далилой вчера вечером, Кристиан думал только о новой встрече с ней. Ее записка, доставленная рано утром, в которой она назначала ему встречу для обсуждения дальнейших шагов, избавила его от необходимости самому искать предлог для визита.

Он говорил себе, что просто хочет скорее положить конец всему происшедшему, получить бутылочку и жить, как раньше. Это в высшей степени разумно объясняло его нынешнее настроение, даже если оставалось непонятным, почему он не может выкинуть из головы воспоминания о том, как он целовал Далилу. К его собственному удивлению, с тех пор, как он унаследовал титул, в нем постепенно начинала проступать совершенно незнакомая черта его характера — здравомыслие.

Новые обязательства и чувство ответственности оказывали на Кристиана отрезвляющее и даже успокаивающее действие. Он постепенно привыкал к ним и уже не находил отвратительными, чего боялся раньше. Иногда он даже думал о будущем не только как о необходимости, но и как о возможном образе жизни. Сейчас фамильными землями и владениями управляли надежные адвокаты, которых нанимал еще его брат. «Но все может перемениться, — думал он. — Кто знает? Вдруг однажды и я стану самодовольным графом, как Чарлз. Как только будет покончено с этим дурацким колдовством».

Проклятие в значительной степени помешало ему вести прежнюю жизнь, но не помешало думать, и он обнаружил, что видит будущее совсем по-иному, чем видел или представлял раньше. Когда-то Кристиан верил, что никогда не женится, считая узы брака петлей на шее мужчины, но теперь был вынужден признать, что в них есть некоторые достоинства. Эта мысль время от времени приходила ему в голову и занимала все больше и больше.

Что значит быть только с одним человеком, с которым делишь все, о котором безраздельно заботишься и который в ответ заботится о тебе? Что значит, когда кто-то ждет тебя, чтобы сказать «здравствуй», когда ты возвращаешься домой?

Кристиан усмехнулся, подумав о прямом, часто порывистом характере Далилы. Во всяком случае, это будет интересно. Если не сказать, непредсказуемо.

Он тряхнул головой. Что с ним? Он, должно быть, спятил, если допускает хотя бы в мыслях возможность брака с ней. Это испорченная и расчетливая женщина, готовая бросить обществу вызов любой ценой. В общем, полная противоположность тому, что бы он хотел видеть в графине. И все же он не мог отрицать, что с тех пор, как поцеловал ее и держал в объятиях, он отчаянно хочет ее.

Внезапный смех и звук аплодисментов, к его радости, прервали ход его мыслей и вынудили подойти к окну, обращенному в красивый сад с маленькими фонтанчиками и белой железной скамейкой, украшенной причудливым орнаментом. На скамейке сидела маленькая девочка с черными волосами и такими большими голубыми глазами, каких он в жизни не видел.

«Или, возможно, — поправил себя Кристиан, — они только кажутся необычно большими от изумления, с которым девочка смотрела представление, устроенное для нее одной». Он тоже стал смотреть, как Дэр подбрасывал в воздух красные мячики и жонглировал ими. Внезапно после какого-то неуловимого движения, которое Кристиан не мог заметить со своего места, красных мячиков оказалось два, а один стал желтым. Через несколько секунд желтых уже было два, а красных один, затем все мячи стали желтыми. Так продолжалось до тех пор, пока Дэр не начал жонглировать сразу шестью мячиками, и, когда девочка захлопала в ладоши, Кристиан присоединился к ней.

Дэр мгновенно остановился и обернулся.

— Браво, — сказал Кристиан. — Очень впечатляюще даже для того, кто известен ловкостью рук.

При упоминании Кристианом о краже бутылочки из кармана несколько дней назад, мальчик потупился.

— Зато я не взял вашу золотую табакерку, — с обидой произнес он.

Кристиан помолчал, размышляя. Чтобы узнать о золотой табакерке, Дэр должен был хорошенько перетряхнуть содержимое его карманов. Он громко рассмеялся.

— Да, действительно, я теперь вижу, что должен быть тебе благодарен за это и, вероятно, за возможность вообще не остаться без штанов.

Дэр пожал плечами.

— Они не из золота.

Кристиан снова рассмеялся. Этот маленький попрошайка начинал ему нравиться.

— Могу я спросить тебя, кто твоя восхищенная зрительница?

— Сестра. Ее зовут Джейн. — Дэр потянул девочку за рукав, и она встала рядом с ним. — Джейн, это лорд Блэкмур. Поклонись, — шепотом напомнил он ей и слегка подтолкнул сзади.

— Не толкайся, — сказала Джейн, бросая на старшего брата сердитый взгляд. — Я сама все помню.

— Нет, не помнишь.

— Нет, помню.

Дэр закусил нижнюю губу и пошел по дорожке, оставив сестру в покое, пока Кристиан наслаждался грустными воспоминаниями о своем детстве, когда Чарлз точно так же командовал младшим братом.

— Я очень рад с тобой познакомиться, Джейн, — сказал он. — Ты тоже умеешь жонглировать?

Она оттопырила нижнюю губку и покачала головой, отчего черные кудряшки на ее голове заплясали.

— Дэр говорит, что у меня слишком меленькие руки, чтобы держать мячи, — пояснила она, выставив вперед как в доказательство свои ладошки.

Кристиан кивнул.

— Ясно. Но со временем они изменятся. Сколько тебе лет, Джейн?

— Пять.

— Почти шесть, — добавил Дэр.

— Только завтра, — поправила Джейн.

— Это и означает почти, — возразил брат. — Завтра.

Джейн улыбнулась.

— Я уверен, — сказал Кристиан, — что, когда тебе будет восемь, ты сможешь отлично жонглировать.

— Как Дэр? — спросила Джейн, и ее глаза округлились от нетерпения дождаться этого дня.

Кристиан кивнул.

— Если ты уговоришь брата обучить тебя его секретам. — Он повернулся к Дэру. — Кто научил тебя так здорово жонглировать?

— Леди Мун, — ответил тот.

Кристиан вскинул брови.

— Правда?

Дэр кивнул.

— Точнее, она научила меня жонглировать тремя шарами. А я уж сам добавил остальные. И фокусы с появлением и исчезновением тоже мои.

— Ты очень изобретательный парень. Уверен, тебе пришлось много тренироваться.

— Да. Но мне нравилось. Леди Мун говорит, что жонглирование полезно для жизни. Она говорит, в жизни часто приходится заниматься сразу несколькими вещами, а жонглирование учит сосредотачиваться на том, что в данный момент самое важное.

Кристиан удивился, но кивнул. Он не мог решить, что поразило его больше: то, что Далила пускается в философские беседы с мальчишкой, или то, что Дэр запомнил ее слова.

— Лорд Блэкмур.

Он обернулся и увидел в дверях гостиной миссис Тиббл, экономку Далилы.

— Леди Мун хочет вас видеть, — сказала она.

Он ожидал, что Далила выйдет к нему в гостиную, как в прошлый раз. Очевидно, сегодня все будет по-другому. Сгорая от любопытства, он кивнул Дэру и Джейн и последовал за миссис Тиббл в небольшой коридор. Она остановилась у полуоткрытой двери слева и объявила о нем. Кристиан вошел и огляделся. Вдоль стен тянулись книжные полки, тяжелые темно-красные портьеры, не пропускающие солнечные лучи, создавали мрачноватую атмосферу, резко контрастирующую с яркой, наполненной воздухом гостиной.

Далила сидела в кожаном кресле с высокой спинкой, не отрывая глаз от бумаг, лежащих перед ней на письменном столе. Рядом с ней стояла высокая, строго одетая женщина — она принимала от Далилы бумаги, на которых та ставила свою подпись, и клала перед ней новые.

— Пожалуйста, садись, Кристиан, — сказала Далила. — Еще минутку. Эти вопросы я обязательно должна решить сегодня, иначе работа может остановиться.

Он остался стоять, изучая карту с цветными обозначениями различных торговых путей и несколькими силуэтами кораблей.

— Это контора твоего мужа? — спросил он.

— Это моя контора, — ответила она с таким нажимом, что Кристиан не смог сдержать улыбки. — Вот, — сказала она наконец. — Хватит. Спасибо, Гретхен. На сегодня все. — Отпустив женщину, Далила осталась сидеть за массивным столом вишневого дерева. — Прости, что заставила тебя ждать, Кристиан.

— Неужели? — съязвил Кристиан, обходя вокруг стола. Он еще мог смириться, что Далила, пригласив его, заставила томиться в гостиной, но будь он проклят, если позволит ей держать его на расстоянии, словно торговца, пришедшего говорить о делах.

— Конечно, — сказала она и засмеялась, разглаживая волосы. — Как любезно с твоей стороны, что ты заглянул ко мне.

Как только Кристиан услышал в ее смехе скрытую нервозность, он все понял. Не он один был приятно удивлен поцелуем в карете, не он один чувствовал его воздействие до сих пор. При этой мысли волна возбуждения захлестнула его. И уверенность. Он продолжал кружить вокруг стола, пока не оказался рядом с ней, и выжидательно протянул руку.

Секунду поколебавшись, Далила положила свою ладонь поверх его. Он наклонился и поцеловал ее. Она была без перчаток, и ее кожа была так нежна и пахла так сладко, что ему захотелось открыть рот и попробовать ее на вкус, пробежать языком от ладони к запястью, расстегнуть бесконечный ряд пуговок вдоль рукава, чтобы поцеловать до самого плеча.

С огромной неохотой он отпустил ее руку, распрямился и посмотрел в глаза Далиле.

— Я не заглянул. Меня пригласили. По тону твоей записки я понял, что у меня нет выбора, идти или нет.

— Ты сама проницательность, — сухо заметила она. Самообладание, очевидно, вернулось к ней. Кристиан мог бы подумать, что она действительно спокойна, как хочет казаться, если бы не легкие похлопывания по руке, где только что коснулись его губы. Эта леди не так бесчувственна к нему, как делает вид.

— Я хотела, чтобы к моей записке отнеслись серьезно, — продолжила она. — Нам нужно поговорить, Кристиан.

На этот раз, когда Далила сделала ему знак рукой сесть, он послушался.

— Наш план идет не очень хорошо, — сказала она.

— Я отлично осведомлен об этом, мадам. Сначала леди Хоппинуорт решила спасать нашу репутацию, потом нашу встречу в опере прервали, а вчера, когда мы встретились на Гросвенор-сквер, пошел такой дождь, что я мог изнасиловать вас и этого никто бы не заметил.

— Не надо извинений, — оборвала его Далила.

— Не надо отчитывать меня, словно я один из лакеев твоей женской прислуги.

— Женской прислуги? — эхом повторила она, поднимаясь из-за стола и опираясь руками на его крышку. — Как это на тебя похоже — высмеивать то, чего ты не знаешь.

Кристиан пожал плечами.

— Просвети меня, Далила.

— Ха! Тут не знаешь, с чего начать.

— Начни с рассказа о твоем деле, — предложил он гораздо более заинтересованно, чем хотел. — Чем таким ты занимаешься, что мужчины пыхтят от злости, а светские дамы шепчутся, прикрывшись веерами?

— Эка невидаль, — нахмурилась Далила. — Большинство из них с таким же усердием будут шептаться, если мои туфли на балу окажутся не в тон платью.

Кристиан хмыкнул.

— Похоже на то. Но мне все же кажется, что здесь нечто большее, чем туфли не в тон. Может, ты руководишь бандой карманников? Продаешь женщин в рабство? Печатаешь запрещенную литературу?

— Ты все сказал? — спросила она наконец.

— Думаю, да. Я исчерпал свой запас злодеяний.

Она молча встала, прошла в другой конец комнаты и вернулась с маленькой коробочкой в руках.

— Открой, — велела она, протягивая ее.

Кристиан послушно открыл куполообразную крышку, отметив про себя, с каким изумительным мастерством на ней изображена перламутровая бабочка. Сама коробка была из красного дерева, а когда он повернул ручку, раздалась мелодия французской колыбельной. Музыкальная шкатулка. Кажется, кто-то рассказывал, что Далила занялась производством ювелирных шкатулок, и тогда он не был особенно поражен. Но не теперь.

— Вот, — сказала Далила. — Ни рабов, ни карманников, ни подрывной литературы. Ты держишь в руках то, о чем все говорят. Это мои грязные проделки, оскорбление, от которого в бешенстве мой брат, вызов социальным устоям, угроза гибели цивилизации.

— Музыкальная шкатулка, — сказал Кристиан.

— Музыкальная шкатулка, — подтвердила она. — Как ты себя чувствуешь в непосредственной близи от источника разврата?

— Должен признаться, что я поражен. Нет, изумлен. Как женщина без каких-либо навыков в бизнесе и несколько вдов, потерявшие мужей на войне, способны произвести такое чудо?

Далила небрежно повела плечом, но было видно, что ее распирает гордость.

— Просто мы объединили наши способности.

Кристиан окинул ее недоверчивым взглядом.

— Одна из женщин — дочь часовщика из Ла-Валле-де-Жу, местечка в Швейцарии рядом с французской границей. Ты знал, что музыкальные шкатулки происходят оттуда?

Он покачал головой.

— И я не знала, — призналась она. — Элиза несколько лет работала бок о бок со своим отцом и дядей и смогла научить этому искусству нескольких женщин. Когда мы взялись за дело, обнаружилось, что другая наша женщина работала в мебельной мастерской отца, а еще одна была замужем за ювелиром. Мы поделились тем, что знали. Те, кто ничего не знал и не имел склонности к ручному труду, занимаются тем, что им нравится: готовят обед, учат детей, ведут учетные книги, делают то, что сегодня нужно.

— А нужно многое, — пробормотал он.

— Что ты сказал?

Кристиан покачал головой.

— Так, мысли вслух.

— Тем не менее каким-то чудесным образом все делается. И женщины, которые были обречены стоять с протянутой рукой, способны позаботиться и о себе, и о своих детях.

— Учат, готовят, — повторил он, пораженный размахом ее предприятия. — Ты открыла фабрику или основала город?

Далила улыбнулась с удивлением и удовольствием одновременно.

— Это скорее мастерская, чем фабрика. Слово «фабрика» вызывает весьма мрачные ассоциации. А у нас занавески на окнах, чаепития и дети бегают. Но, отвечая на твой вопрос, я думаю, что у нас понемногу от того и от другого. Я организовала вдовий кооператив, и если наше производство продержится еще два месяца и мы выполним заказы, то к концу года получим первую прибыль.

— Первую прибыль? — Глаза Кристиана сузились. — Ты хочешь сказать, что на протяжении нескольких лет поддерживала этих женщин и детей своими деньгами… Ну да, конечно, — пробормотал он, и его глаза заблестели, потому что он увидел другую Далилу, которую до сих пор не знал.

— Это были инвестиции, — настойчиво поправила она, очевидно, привыкшая защищаться… несомненно, от Роджера, когда дело касалось траты денег. — Я вложила деньги в дело, как поступают ежедневно мужчины, и они вот-вот вернутся, если мои расчеты правильны, а я уверена, что они правильны.

— Значит, ты единственная владелица своего предприятия?

— Не совсем, — возразила она и неловко поежилась. — Я знала, что предстоит трудная борьба, и мне ясно, что каждый будет работать изо всех сил, если будет иметь долю в доходе. Поэтому каждой женщине разрешалось внести деньги в зависимости от того, сколько она может заплатить.

Он выглядел совершенно ошарашенным.

— В зависимости от… Так можно? Это законно?

— Это честно. И достаточно хорошо для меня, — заявила она, приподнимая подбородок, словно готовясь к очередным нападкам. Но их не последовало.

К горлу Кристиана подступил комок. Но неожиданно он почувствовал такую гордость, словно сам был участником этого чуда: менял жизнь людей и учил их делать что-то красивое и ценное из того, чем владел. Далила совсем не такая женщина, как он думал раньше. Она гораздо более… внимательная, более великодушная, более смелая… в том смысле, что возрождает надежду, гордость и делает жизнь такой, в которой маленькая пятилетняя девочка может сидеть на солнце и смеяться.

— Я вижу, что был не прав, — сказал Кристиан как можно спокойнее, не желая показать, насколько он взволнован. — Они вовсе не твои лакеи, они твои партнеры. Хотя на это Роджеру и другим есть что возразить. Ты действительно можешь оказаться в опасности, пытаясь нарушить устои общества.

Далила выхватила шкатулку у него из рук и отложила в сторону.

— Можешь поддразнивать сколько хочешь, — сказала она. — Не знаю, почему я решила все это объяснить тебе. Ты циничен как всегда, и нет никакой надежды, что когда-нибудь исправишься. Я зря все рассказала.

Ее слова задели его. Точнее, та правда, которая в них содержалась.

— Полагаю, нет, — возразил он. — Тем не менее ты должна мне в субботу вечером вернуть бутылочку вне зависимости от исхода твоего плана.

— Я начинаю жалеть, что согласилась на такую глупость. Уговор вернуть бутылочку только при успехе дела заставил бы тебя действовать с большим рвением.

— Возможно, дело в твоем собственном рвении, — заявил Кристиан, вставая и приближаясь к ней. — Не говоря уже о последствиях этого успеха. Если мне удастся бросить тень на твою репутацию, Реммли будет не единственным человеком, который испугается. Не важно, сколь искусны твои поделки и как успешно идет работа. Сплетни со временем улягутся. Поверь мне. Я знаю. Ты готова жить оставшуюся жизнь в одиночестве?

— Да, — сказала Далила, отодвигаясь от него. — Я предпочла бы одиночество.

— Предпочла бы? — эхом повторил Кристиан, вздрогнув от того, с каким напором прозвучали ее слова. — Предпочла бы обойтись без поддержки и защиты мужчины, который тебя любит? Предпочла бы не иметь детей? — Его лицо помрачнело, он взял ее за руку и повернул к себе. — Почему ты так противишься браку? Что-то случилось? Мун плохо обращался с тобой? Он напугал тебя? Он…

— Нет-нет. — Она высвободила руку. — Ничего подобного. Эндрю был… — Сожаление смягчило суровое выражение ее лица. — Эндрю был очень нежен и заслужил гораздо большее, чем я, возможно, могла ему дать.

— Я уверен, что это не так. Уверен, ты была замечательной женой, и Мун считал себя самым счастливым человеком на свете. «А какой бы мужчина так не считал?» — подумал он.

— Счастливым, — повторила Далила тихо. — Вряд ли. Мы были вместе всего несколько недель, когда его полк приступил к военным действиям. Ты знал это?

Кристиан кивнул. Он знал. Сам не понимая почему, он тщательно следил за основными вехами ее жизни. Он знал все, о чем можно было узнать. Кроме того, было что-то, не известное широкому кругу, что-то спрятанное в глубине ее глаз, ее тайна.

— И в эти недели я не в полном смысле была ему женой. Я боялась.

— Ты была молода… неопытна.

— Ради Бога, не в этом смысле. Мне пришлось притворяться, — призналась она и немедленно оказалась в ловушке собственной честности. — Мы были мужем и женой, но я чувствовала себя так, будто играю роль, постоянно заставляя себя думать о том, что я должна чувствовать, когда он говорит со мной или прикасается ко мне. Я твердила себе, что все переменится, я привыкну к тому, что я жена, и мои чувства станут искренними. Но на это у нас не было времени.

— Ты любила его, Далила?

— Я старалась, — сказала она, отводя взгляд. — Но в глубине души всегда знала правду: то, что я чувствую к нему, — это не любовь и что я вышла за него замуж по причине…

— Почему ты вышла за него замуж?

Она подняла глаза и посмотрела на него.

— Я вышла за него замуж, чтобы наказать тебя.

Глава 7

Кристиан чувствовал себя, как матерчатая кукла, из которой вынимают тряпки.

— Меня? Ты вышла замуж за Муна, чтобы наказать меня?

Далила вздохнула и кивнула.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я была влюблена в тебя.

Сердце Кристиана, казалось, подпрыгнуло до самого горла, но затем быстро вернулось на место, когда Далила добавила:

— Или, скорее, я думала, что люблю тебя — глупый ребенок, каким я тогда была.

— Я ни о чем не знал.

— О, пожалуйста. He притворяйся, что ты не знал. Я, может, и была в ранней молодости доверчивой, но не теперь. Как я могла не влюбиться в тебя? Ты был так красив, обаятелен, просто светился энергией. Я жаждала всего этого, тосковала. Я не могла поверить своему счастью, когда ты танцевал со мной. Со мной, неуклюжей, неопытной, косноязычной.

— Ты никогда не была неуклюжей, — с нежностью произнес Кристиан. — Или косноязычной, насколько я помню.

— Рядом с тобой — да. С тобой было так легко разговаривать. А ты был такой… такой… — Она взмахнула рукой, пытаясь подобрать нужное слово.

— Мерзавец? — подсказал он.

— Мужчина. Такой мужчина. Сильный и… чувственный, — нашлась она и не менее страстно добавила: — И ты заставил меня почувствовать себя женщиной, сильной и чувственной, как и ты.

— Господи, Далила, ты же не знала…

— Это ты не знал. Ты не знал, как отчаянно я была влюблена. В ту ночь, когда ты пришел под мое окно и унес в летний домик, — будто сон стал явью. О, я знаю, ты просто забавлялся мной.

Он замотал головой:

— Нет.

— Но мне было все равно. Я любила тебя и мечтала, чтобы ты любил меня. Меньше всего на свете я хотела, чтобы появился Роджер, заломил тебе руки или бросил в лицо, какая я тебе неподходящая пара. Я надеялась вновь увидеть тебя в Лондоне. Думала, что со временем… — Далила оборвала себя и презрительно улыбнулась. — Теперь я знаю, что у меня ничего бы не получилось. Ты не можешь никого полюбить. — Она выгнула брови и добавила: — Что уж тут говорить о девушке- полуребенке.

Кристиан поморщился.

— Далила, поверь мне, когда я сказал, что…

— Ты был прав, — оборвала она его. — Я была слишком молода и глупа, чтобы связаться с таким мужчиной… с мужчиной вроде блэкмурского дьявола. — Она внезапно рассмеялась. — Если мое поведение в ту ночь не доказало это, я безусловно подтвердила твою правоту спустя несколько недель, когда настояла на свадьбе с Эндрю, чтобы показать тебе, что я не ребенок, а женщина? — Далила снова устало засмеялась. — И что из этого вышло? Я обманула и опозорила человека, который заслуживал лучшей доли.

— Мун хвастался тобой без конца, — сказал он. — Я знаю, потому что у нас были общие друзья. Если тебя это утешит, я не верю, что он чувствовал себя хоть в чем-то обманутым.

— Спасибо, но это не утешение. Я знаю меру своему обману, даже если этого не знал Эндрю. Если я не осознала этого до конца при его жизни, я стала это понимать, когда посетила мемориальную службу, чтобы получить медаль, которой он был награжден посмертно.

Далила проглотила подступивший комок, ее горло больно сжалось от нахлынувших воспоминаний. О, зачем она стала все это рассказывать? Что теперь толку в объяснениях и взаимных упреках? Неужели она хочет наказать его? Заставить почувствовать вину и ответственность за то, что когда-то случилось? Или причина того, что она разбередила старые раны, в том, что случилось за эти несколько дней, когда они были вместе?

Она внутренне содрогнулась. Господи, неужели она хочет во второй раз попытаться начать все сначала с Блэкмуром? Неужели в этом дело? Она отбросила эту мысль, стараясь не замечать возбуждения, которое охватило ее. Слишком поздно. Она, может, и изменилась, но он нет. Такие люди, как Блэкмур, никогда не меняются. Даже если бы он предложил ей начать все сначала, такой риск она больше не могла себе позволить.

Далила почувствовала, что его рука легко опустилась ей на плечо.

— Расскажи мне, — тихо попросил Кристиан. — Не держи это в себе.

— Что здесь рассказывать, — ответила она, ускользая от сладкого искушения его прикосновений. — Я стояла рядом с другими вдовами, женщинами, скорбевшими о потери мужей, отцов своих детей, несчастными женщинами, большинство из которых имели слабую надежду обеспечить пристойную жизнь себе и своим детям, женщинами, чей мир рухнул вместе с ружейным выстрелом. Для этих женщин замужество не было игрой или причудой. Оно было реально, как реальной стала их потеря. А мое горе было притворством в сравнении с их горем, и в тот момент я поклялась…

— В чем? — глухо спросил он. — В чем ты поклялась, милая?

Она вздрогнула от ласкового слова и, встретив его взгляд, решительно тряхнула головой.

— Я поклялась, что никогда снова не окунусь в позор брака. Я однажды уже вышла замуж со зла. Больше не хочу. Ты слышишь меня? Я выйду замуж только если полюблю мужчину так отчаянно, что не смогу без него жить, и буду абсолютно уверена, что он любит меня так же.

— Я полагаю, что с Реммли это совсем не так, — сухо заметил он.

Далила поморщилась.

— Да, и, сказать по правде, я не ожидаю, что это снова когда-нибудь случится. — Она увидела, как при этих словах у Кристиана снова заблестели глаза, и поспешила продолжить, пока он не успел перебить ее. — И поскольку ты все это начал, ты обязан мне помочь, Блэкмур.

— Хорошо, — ответил он. — У тебя есть планы на сегодняшний вечер?

— Да, я собираюсь на обед к Воллингхерсгам.

— Отлично. Там и увидимся.

— Это невозможно. Вечер посвящен дню рождения Ховарда, и приглашения были разосланы несколько месяцев назад. Тебе придется пойти с кем-то еще.

— Не страшно. Мы с Эвелиной Воллингхерст когда-то были очень близки.

Далила закатила глаза.

— Да, можно не сомневаться.

— Я приду во что бы то ни стало, и будьте уверены, мадам, на этот раз ничто не помешает мне запятнать вашу репутацию, как ваше сердце того желает.

* * *

Далила улыбнулась тому, что минуту назад сказал Майлс Хаверхилл — бледный юноша, младший сын маркизы Уилтон, и снова подумала о Кристиане.

Она предупреждала его, что он не сможет прийти на вечер к Воллингхерстам, и, похоже, была права. Удовлетворение, которое принесла ей эта мысль, не шло ни в какое сравнение с разочарованием, вызванным этой же мыслью. Вопреки рассудку Далила всерьез приняла хвастовство Кристиана и почти ожидала увидеть его слоняющимся по зале, пьющим шампанское и поглядывающим на нее с наглым превосходством.

И что совсем трудно было объяснить, Далила оделась к вечеру так, будто ожидала, что Кристиан обратит внимание только на нее: в любимое переливающееся оттенками лиловое платье, которое очень шло ей. И прежде чем надеть его, она долго прихорашивалась и усердно пудрилась, как истинная женщина перед самым важным романтическим свиданием. Нелепо, конечно. Может, Кристиан Лоуэлл и самый красивый, чувственный и притягательный мужчина из всех, кого она знала, но он не интересовал ее в этом смысле, а был нужен только для того, чтобы расстроить попытки Роджера сосватать ее за Реммли.

Так ли?

Локоть Майлса Хаверхилла вдруг оказался в опасной близости от ее груди.

— Полагаю, этот танец наш, — сказал Майлс, и жадный блеск его глаз в этот момент совершенно не соответствовал тому, что чувствовала она.

Подавив желание сжать виски и пожаловаться на внезапную мигрень, Далила сверкнула игривой улыбкой и легко положила ладонь на руку Майлса. Но едва они достигли заполненной парами танцевальной залы, как Далила почувствовала другое, более требовательное прикосновение к своим ягодицам. Обернувшись, она увидела стоящего рядом Блэкмура с точно таким выражением на лице, какое она ожидала.

— Потанцуй со мной, — сказал он.

Тихий приказ прозвучал так же неприлично, как и в тот раз семь лет назад, когда Кристиан впервые увидел ее, и Далила обнаружила, что, как и тогда, не в состоянии противиться ему. Она смутно слышала, как он произнес какие-то дежурные извинения Хаверхиллу, и в следующее мгновение оказалась в его руках, и они влились в вихрь кружащихся в вальсе пар.

— Не верю, что ты это сделал, — сказала она, чуть откидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и не в силах спрятать улыбку, хотя считала, что упрек здесь будет уместнее.

— Почему? — спросил он. — Ведь это не в первый раз.

— Нет, но так же неприлично.

Кристиан без усилия вел Далилу, пользуясь поворотами, чтобы недопустимо близко прижать ее к себе.

— А ты так же счастлива, что танцуешь именно со мной, а не с тем скучным партнером, у которого я тебя увел. Согласна?

— Почему бы и нет? — с вызовом ответила она, смеясь от удовольствия, радостного волнения, музыки и его близости. Она находилась в зале почти час, но до сих пор не заметила, как хорош оркестр, как свеж воздух и дружелюбны люди.

— Потому что это правда, — сказал он. — И мне кажется, что наши отношения тоже становятся немного похожими на правду.

— Неужели? А я не знала, что у нас какие-то отношения. Это просто соглашение, Блэкмур.

Он усмехнулся.

— Соглашение, по которому ты должна мучить, шантажировать меня и просто сводить с ума?

— Нет, соглашение, по которому ты должен вести себя так, чтобы скомпрометировать меня.

— Если вы, мадам, посмотрите внимательнее, то именно так я и веду себя в данный момент.

Какие отрезвляющие слова! Они вернули ее на землю, словно камешек, попавший в туфлю. Покалывание в спине прекратилось. «Конечно, именно это сейчас и происходит, — напомнила она себе. — Он играет роль, на которую я его назначила, и делает то, что я от него жду».

И так похоже на правду, что на мгновение Далила попала в плен его смеха, его безраздельного внимания и взгляда, полного обожания, которым он одаривал ее. «Конечно, это похоже на правду, глупая, — упрекнула она себя. — Похоже на правду, потому что он создан для такой роли».

Одни мужчины рисуют картины, другие создают величественные монументы, Блэкмур соблазняет женщин. Это его дар, его призвание. И своим успехом он обязан таланту заставить женщину почувствовать, что она центр его вселенной и что доставить ей удовольствие для него так же важно, как сделать вдох. Но такого рода мужчинам нельзя доверить.

Или можно?

— Ты нахмурилась, — заметил Кристиан. — Должен ли я это истолковать как недовольство тем, как я веду свою роль в этот вечер?

— Совсем нет, — Далила покачала головой и ослепительно улыбнулась. — Твоя игра совершенна, как я и ожидала от человека с обширным опытом. По крайней мере пока.

В этот раз, когда они разворачивались, он крепче прижал ее к себе, и Далила догадалась, что на них кто-то смотрит.

— Прошу простить меня за навязчивость. Скажите, леди Мун, как далеко я могу зайти в этот вечер?

Далила оглянулась и посмотрела вокруг, чтобы понять, слышат ли их ближайшие пары.

— Нельзя ли потише?

— Нет. Но если хочешь, я вытащу тебя отсюда на террасу и мы продолжим танец наедине. А может, нам следует отбросить всякие внешние приличия и направиться прямо наверх в хозяйскую спальню? Как ты думаешь, Воллингхерсты будут возражать?

— Уверена, что Эвелина не будет, — ответила Далила. — Если только не обидится на то, что ты не с ней решил туда удалиться, после того как она в последний момент изменила все свои послеобеденные планы, чтобы принять тебя.

— Что я могу поделать, если женщина серьезно относится к своему патриотическому долгу в отношении раненых солдат?

— И бывших любовников?

— Но я пока здесь. Разве вас это не радует, мадам?

— Меня всегда радуют люди, которые делают то, что обещали.

Музыка кончилась, но Кристиан не выпустил Далилу из своих рук.

— Означает ли это, что ты готова сопровождать меня наверх?

— О, слишком нелепое предложение, чтобы на него отвечать. — Далила оглядывалась с застывшей улыбкой на лице, понимая, что они начинают привлекать внимание, и неуверенная, хочет ли привлечь еще больше внимания. Она пыталась силой высвободиться из его рук.

— Понятно, — сказал Кристиан с деланной серьезностью. — Ты желаешь более решительных действий. Отлично. Мы сбежим.

Она с гримасой посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы мой брат освободил меня от обязанности выходить замуж, а не убил. — Неожиданным движением ей удалось отодвинуться от Кристиана. — Я говорила, что хочу намек на скандал, — добавила она. — Намек, Блэкмур. Тебе это понятно?

— Конечно, — тихо ответил он, поднося ее руки к губам и нежно их целуя. — Поверь мне.

* * *

Находясь один в библиотеке Воллингхерстов, Кристиан вспомнил совет, который однажды дал ему отец: самый верный путь пожалеть о том, что ты сказал, это написать свои слова на бумаге. Вот почему Кристиан никогда не изливал свое сердце в любовных посланиях. До сих пор.

Он решил, что напишет письмо Далиле, письмо достаточно страстное, чтобы у нее запылали глаза. Но только не глаза Далилы прочитают те обжигающие строки. На этот раз он будет действовать по своему плану. Послание, врученное не тому адресату, возбудит сплетни, в которых в недостойном поведении будут обвинять его одного. К черту бутылочку, он не собирается порочить репутацию Далилы такой ценой.

Единственная загвоздка в его плане состояла в том, что многолетнее отсутствие практики излагать свои чувства на бумаге, сделали для него эту задачу очень трудной. «Соберись», — приказал он себе, обнаружив, что не так просто написать хоть два слова, когда за дверью библиотеки раздаются шум, болтовня и игривый смех.

Чем больше он напрягался, тем меньше слов приходило ему в голову. Что, черт возьми, пишут друг другу любовники?

«Уважаемая Далила».

Слишком официально.

«Моя дорогая Далила».

«Моя дорогая, любимая Далила».

«Моя дорогая, любимая Далила», — прочитал он медленнее, но этих слов было явно недостаточно. Внезапно он понял, что имела в виду Далила, когда говорила, что пыталась передать на бумаге чувства к своему мужу. В отчаянии он прекратил выдумывать фразы и подумал о том, что действительно чувствует в своем сердце. К его удивлению, слова пришли сами.

Потекли.

Хлынули потоком.

Он мог бы исписать несколько страниц, но шум, означавший, что гости ринулись в обеденную залу, заставил его остановиться. Кристиан отложил перо, раздумывая, стоит ли перечитать написанное, и решил этого не делать. Он не мог тратить время, к тому же письмо должна была прочитать не Далила. Леди Диана Гановер, на которой в этот вечер было почти такое же платье, как и на Далиле, удостоится этого удовольствия.

Любая женщина умерла бы от любопытства в подобной ситуации. Кристиан полагал, что леди Гановер воспользуется первой же возможностью, чтобы украдкой прочитать письмо. Как только она это сделает, он окажется рядом, чтобы громко извиниться за ошибку. У нее останутся только воспоминания о наполненных чувствами словах и история о том, как блэкмурский дьявол написал страстное письмо леди Мун накануне ее свадьбы с самым важным человеком в Англии.

Он поспешно запечатал письмо, вышел из библиотеки и поманил парадно одетого лакея, попавшегося ему на глаза.

— Пожалуйста, передайте записку леди в лиловом платье, — сказал он, кивая в сторону леди Гановер, которая в этот момент выходила из комнаты. — И не болтайте об этом.

Лакей поклонился и сунул письмо в рукав, а Кристиан поспешил за дамой, которую ему предстояло сопроводить наверх в обеденную залу. Он еле усидел за столом, когда увидел, как в залу вошел лакей и оглядел сидящих гостей. На лице слуги все отчетливее проступала растерянность. Озадаченный Кристиан проследил за его взглядом и увидел сначала леди Гановер, затем леди Рамплеско, затем тут же леди Биллингли, Бэбсон и Диллинджер — одетых в лиловые платья.

«Подойдет любая из них, — подумал он. — Любая, кроме Далилы. Иначе весь мой план рухнет, не говоря о том унижении, которое я испытаю, если она прочитает то, что я написал».

От одной мысли об этом Кристиана бросило в жар, и он чуть ослабил ворот рубашки, пытаясь незаметно следить за лакеем. Наконец их взгляды встретились, и Кристиан скосил глаза в сторону леди Гановер. «Ей, — мысленно приказывал он, боясь сделать знак рукой. Ради Бога, передай ей записку».

Наконец остолоп в ливрее сделал выбор. Еле заметно подмигнув Кристиану, он подошел к леди Гановер, остановился, поклонился и, к безмолвному ужасу Кристиана, положил письмо на колени женщине в лиловом платье слева от нее.

Далиле.

Глава 8

«Я храню поцелуй, тот, что сорвал с твоих губ. Это печать, рана, сокровище».

Рука Далилы, сжимающая письмо, упала на колено.

Она хотела ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не спит.

Нет.

Если это сон, то ей не хотелось просыпаться, — пока не хотелось. Но слишком скоро ей придется столкнуться с реальностью. Придется отбросить все чувства, которые пробудили в ней слова Кристиана. Придется забыть Кристиана и его волшебные чары, которыми он окутал ее сердце за прошедшие несколько дней.

«Но не сейчас», — подумала Далила, снова скользя взглядом по листу бумаги, чуть смятому от прикосновения ее влажных пальцев. Она не могла расстаться с письмом с того момента, как лакей положил его ей на колени, даже когда Кристиан задержал ее в углу, чтобы объяснить свой неудавшийся план и потребовал послание назад. Особенно тогда. Искренне оно или нет, но Далила хотела примерить на себя то, что он написал в любовном письме.

«Если бы я был достаточно порядочен, то просто любви было бы достаточно. Было бы достаточно видеть тебя, прикасаться, ощущать тебя. Но я непорядочен, и мы оба знаем это».

Она улыбнулась, наслаждаясь теплой волной удовольствия, которая медленно заполняла ее. Да, он не был порядочным, во всяком случае, в обычном смысле. Он был наглый и требовательный, и, как ни странно, до безумия дорог ей.

«Я хочу любить тебя так, как мужчина может любить женщину… как надо, как не надо, напористо, бесконечно, дико, нежно. Как дьявол, как ангел, как я».

«Как я». Эти слова особенно глубоко взволновали ее. В них была уязвимость, которая проступала между строк его умного, страстного письма. Они вернули ей человека, о котором помнило ее сердце, Кристиана, которого она знала в ту весну, когда они проводили время в непринужденных разговорах, а иногда в еще более непринужденном молчании.

«Как я». Эти два слова выдавали его с головой, показывая, что письмо написано не просто ради выполнения ее поручения. «Неужели это возможно? — думала она. — Неужели эти слова, идущие от самого сердца, написаны мужчиной женщине, которую он любит? Неужели Кристиан любит меня? И не означает ли волнение, от которого захватывает дух, что я тоже люблю его?»

Далила внезапно сложила письмо.

«Нет. Это невозможно. Даже в малейшей степени. Если только… Если только Блэкмур не переменился. Если я не единственная, кто повзрослел за эти семь лет. В конце концов люди меняются. Вот как я».

Какая сладостная надежда. Горько-сладкая. Было время, когда любовь Кристиана отвечала всем ее чаяниям и наполняла ее мечты. Но то были мечты молоденькой девушки. Она уже давно не импульсивный беззаботный подросток с бурей чувств в душе. Она женщина. Женщина, которая должна сдержать свои обещания и на которую другие смотрят в надежде, что она поможет им.

А Кристиан — мужчина, которому она не рискнет доверить сердце, не говоря уже о душе.

Если только… нет, слишком поздно… Слова гонялись друг за другом у нее в голове, а в сердце сражались надежда и безнадежность.

Слишком поздно. Для них обоих. Рано или поздно Кристиану придется приступить к обязанностям, которые перешли к нему вместе с титулом графа Блэкмура, и не последняя из них — обзавестись наследником. Он будет искать себе пару по расчету. Его жена должна родить ему сыновей и остаться в сторонке, когда он будет развлекаться с половиной женского общества Англии. Она не такая.

Шум за окном заставил ее вскочить со стула. Легкий ветер зашевелил занавески, и Далила с испугом посмотрела на них. Это был один из тех моментов, когда она сожалела, что заменила всех слуг-мужчин на женщин. Женская прислуга имела свои недостатки.

Далила замерла и прислушалась, надеясь, что звуки были лишь плодом ее воображения, но быстро поняла, что ей не послышалось. Письмо выпало у нее из рук. Она бесшумно подошла к окну и встала так, чтобы ее не было видно. Звуки приближались. В отчаянии она схватила со стола пресс-папье, и в это мгновение над подоконником появилась тень.

— Далила? — прошептал знакомый голос.

— Кристиан. — Она с облегчением опустила пресс-папье. — Ты напугал меня…

Она не договорила, потому что он впрыгнул в комнату и одновременно раздался треск разламывающейся деревяшки. Затем откуда-то снизу донесся звук удара от падения и приглушенное проклятие.

Кристиан поморщился и сел на полу, энергично потирая ребра.

— Ты ушибся? — Далила наклонилась над ним.

— Нет, черт возьми. Просто я люблю эффектные появления.

— Тогда, могу тебя уверить, все получилось. Что произошло?

— Решетка сломалась. Я знал, что-нибудь…

— Сломалась? — спросила она, пока он пытался встать. Она выглянула в окно и снова повернулась к нему. — Как же ты теперь собираешься спускаться?

— Хороший вопрос.

— У меня есть еще лучше. Зачем ты залез сюда, когда на дворе уже ночь?

Он пожал плечами.

— Я находился по соседству.

— Очень смешно. Жаль, что ты не был так же ловок сегодня вечером.

— Я был бы, если бы ты вовремя вернула мне письмо, чтобы я передал его нужному адресату.

— Ненужному адресату, ты хотел сказать. Я просто пыталась помешать тебе окончательно все испортить. Похоже, у тебя к этому призвание. Кроме того, — добавила Далила, не обращая внимания на мрачный блеск в глазах Кристиана, — письмо доставили мне, и это означает, что я могу делать с ним, что пожелаю.

— Черт тебя подери, — огрызнулся он и, увидев письмо на полу, мгновенно вскочил на ноги.

Хоть он и был ловок, но Далила оказалась проворнее.

— Отдай его мне.

— Нет, — сказала она, пряча письмо за спину и медленно пятясь назад. — Я думаю, тебе нужно уйти.

— Я пришел за письмом и без него не уйду.

— Тогда приготовься к осаде.

Кристиан рассмеялся.

— К осаде? Скорее к бегству противника. А теперь сделай, как я говорю и… — Его крупная фигура вдруг замерла, потому что он загнал ее в ловушку, прижав к стене. Нетерпение в его глазах внезапно сменилось чем-то еще, гораздо более опасным…

«Таким же опасным, — с ужасом подумала Далила, — как и чувства, которые возникли во мне. Чувства сильные и незнакомые».

Кристиан не взял письма. Он уперся ладонями в стену с двух сторон от ее головы, делая бегство, если бы Далила и захотела, невозможным. К своему стыду, она осознала, что и не хочет этого. Она желала совершенно другого.

— Ты читала письмо? — глухо спросил Кристиан, и от его голоса дрожь пробежала у Далилы по спине.

— Каждое слово. Ты именно это и хотел мне сказать?

— Каждое слово.

Далила вдруг почувствовала себя счастливой. Она ощущала на лице его теплое дыхание, от которого жаркие волны нервной энергии захлестнули ее. «Безумие, — говорила она себе. — Безумие немыслимое и невозможное». Но она не могла перестать думать о нем, о том, что это не только возможно, а реально существует. У нее перехватило дыхание, и она провела языком по пересохшим губам.

Кристиан застонал и наклонил голову.

— Мы не можем, — прошептала она.

— Можем.

И они смогли.

* * *

Для Далилы это во многом было в первый раз. Впервые она стояла при свете свечей, позволяя мужчине снимать с нее одежду… всю одежду.

Впервые мужчина щедро дарил ей прикосновения и поцелуи в чувствительные укромные места ее тела, которые до сих пор были неизвестны даже ей самой. Нежная кожа под грудью, внутренняя сторона бедер, ложбинка ягодиц — все узнало силу прикосновений Кристиана.

Впервые мужчина разговаривал с ней в постели — она внимала словам желания, словам любви, голода, страсти, безумным словам, от которых у нее неистово колотилось сердце. Звук его голоса, до боли знакомый, но с новой грубой силой, погружал ее в странное состояние.

Это Кристиан… целует ее, гладит, сжимает в объятиях, накрывает своим возбужденным телом.

Кристиан… говорит ей, что она прекрасна, прекрасна донельзя и так нежна и горяча, что он не может ждать. «Не могу ждать», — бормотал он, касаясь губами ее шеи, затем груди. Он повторял это снова и снова, сдерживая свое желание и ожидая, когда разгорится ее страсть навстречу его.

Кристиан… единственный мужчина, которого она когда-либо любила, любил ее… обвивал своим телом среди скомканных простыней… заставлял плакать от нескрываемого удовольствия в безумии наивысшего возбуждения, и, наконец, своего собственного.

* * *

— О Боже, — прошептала Далила, все еще тяжело дыша, когда Кристиан лег на бок рядом с ней. Это было самое красноречивое высказывание, на которое она была способна в такой момент.

— Я чувствую то же самое, — ответил он.

Их взгляды встретились и тут же разбежались. Они одновременно перевернулись на спину.

Кристиан смотрел в потолок и гадал, о чем она сейчас думает. Может быть, о том же, о чем и он? О том, что случившееся сейчас между ними было невозможно… невероятно… неизбежно. Судьба. Он не часто произносил это слово, но будь он проклят, если эти звуки вдруг не стали ему приятны.

* * *

«О чем он думает? — гадала Далила. — Если он сейчас, конечно, способен думать». А она определенно испытывала трудности, пытаясь собраться с мыслями. Каждая фраза, каждое слово, казалось, обращались к Кристиану. И даже когда его тело уже не прижимало ее к кровати, он все еще наполнял ее. Она чувствовала себя ошеломленной, возрожденной. Перепуганной.

* * *

«Я мог встать и спросить ее, о чем она думает. Но Далила всегда быстро находила, что сказать, слишком быстро. Она могла запросто перевернуть вопрос и спросить меня, и что тогда мне делать? Что говорить?» Нет, он не будет ее спрашивать, так лучше.

* * *

Она ждала, чтобы он сказал что-нибудь. Что угодно. Нет, не что угодно. То, что нужно. То, что она больше всего хотела услышать. То, что эта ночь для него так же прекрасна, как и для нее. И что если она отдаст ему свое сердце, как сейчас отдала ему свое тело, он обойдется с ним с такой же нежностью. «Скажи что-нибудь», — мысленно молила она.

* * *

Кристиан скосил на нее взгляд, загипнотизированный ее профилем в свете свечей.

— Я никогда…

— И я, — тихо сказала она.

— То есть не часто, по крайней мере…

— И я имела в виду то же самое.

— Конечно.

— Конечно.

Снова воцарилось молчание.

Черт, что происходит? После занятия любовью с ним всякое бывало, но никогда он не терял способности говорить. Может, он стал немного староват, чтобы нести чушь женщине на ухо?

Он решительно прочистил горло.

— Во всяком случае, нам удалось решить твой вопрос, — произнес он, более поглощенный тем, что ее бедро прижималось к нему, чем тем, что он говорит. — Если и это не запятнало твою репутацию, то ничто не поможет.

— Ты упустил одну маленькую деталь. Здесь, слава Богу, не было свидетелей нашего безумия.

Он повернулся на бок и подчинился желанию провести губами по изгибу ее плеча.

— Если это безумие, изолируй меня от людей навсегда. А что касается другой маленькой детали, то это достаточно легко поправить.

Она потянулась к простыне, бросив на него усталый взгляд.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего особенного. Просто мы можем объявить о нашей помолвке. Я поразмыслил об этом, и мне кажется, никто в здравом уме не сможет сказать, что ты должна стать женой Реммли, если дала обещание стать моей женой.

— Твоей женой?

— А что? — сказал он и ухитрился равнодушно пожать плечами, словно от ее ответа не зависело все его будущее. — В конце концов, я полностью скомпрометировал тебя и хочу совершить благородный поступок — жениться на тебе.

— О, ты? Ты? — Она отбросила простыню, спрыгнула с кровати и, гневно сверкая глазами, схватила халат. — А если так случится, что я не хочу? Я не собираюсь выходить замуж за мужчину лишь по той причине, что оказалась с ним в постели и он заявил, что хочет этого.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что отказываюсь от твоего предложения, вот что я говорю.

— Я чувствую необходимость пояснить: я еще не сделал предложения.

— Конечно, нет. Возможно, если бы ты его сделал, мой ответ был бы иным.

— Ты хочешь сказать, что если я сделаю предложение, ты не примешь его? — Он потянулся за бриджами и надел их. — Так?

Далила скрестила руки на груди и отвернулась.

— О, не знаю, что бы я ответила.

— Отлично, тогда я скажу. Далила, выходи за меня замуж.

Она с легким всхлипом затянула пояс халата.

— Не могу.

— Почему, черт возьми? — рассвирепел Кристиан.

— Потому что… потому что ты это ты, будь ты проклят.

— Это не причина. Я для тебя самый подходящий мужчина, и ты это знаешь.

— Ха, ты хочешь сказать, самый подходящий, чтобы погубить меня, а не жениться на мне. У нас ничего не получится.

— Но сегодня ночью ведь получилось.

— Брак — это гораздо большее, чем нежиться вместе в постели.

— Знаю. Я хочу большего.

Далила, казалось, не слышала его. Ходила по комнате, сжимая и разжимая кулаки.

— Я уже объясняла тебе, что поклялась никогда снова не выходить замуж.

— Неправда. Ты сказала, что поклялась никогда больше не связывать себя позорным браком. Я не предлагаю тебе позора. Ты должна знать, что я чувствую к тебе.

— Нет, я не знаю.

— Мое письмо…

— Уловка, — оборвала она его. — Ты сам это сказал. Я не хочу больше ничего слушать, — закричала она, зажимая уши руками. — Не могу! Все только еще больше запутывается. — В ее голосе прозвучали умоляющие нотки, но губы были плотно сжаты. — Я не могу выйти за тебя замуж, Кристиан, — сказала Далила, опуская руки. — Пожалуйста, оставь эту тему.

— Ты хочешь выйти замуж за Реммли? — потребовал Кристиан ответа. Он слишком хорошо знал этот ее решительный наклон головы, который вызвал в нем одновременно желание вправить ей мозги и гнетущее чувство бессилия.

— Я не хочу выходить замуж за Реммли, — ответила она. — Я подумаю, как выпутаться из этой ситуации Я всегда нахожу выход. — Она подошла к туалетному столику и, обернувшись, протянула Кристиану зеленую бутылочку, перевязанную шелковой ниткой. — Возьми. Ты ее заработал.

— Нет. Пока нет. — Ему было наплевать на эту вещицу. Отчаяние словно клинок впилось ему в горло. — Ты все еще нуждаешься во мне, Далила. Ничего не изменилось.

— Ты не прав, — возразила она. — Все изменилось. Я изменилась. Я уже не маленькая девочка. Я знаю, что хочу от жизни, и знаю, как это получить. Ты помнишь, что сказал Роджеру в ту ночь в летнем домике?

Кристиан нетерпеливо замотал головой.

— Нет. Но что бы я ни сказал, я не имел это в виду.

— Ты сказал ему, что теперь вы квиты. — Она протянула ему бутылочку. — Теперь мы тоже квиты, Блэкмур.

Глава 9

Уже не в первый раз он уходил от Далилы злой и униженный, испытывая в душе желание никогда больше не видеть проклятую гордячку.

В этот раз, несмотря на боль унижения, вызванную ее отказом, Кристиан уговаривал себя, что так будет лучше для них обоих, и пытался не относиться к ее словам действительно как к отказу. Это позволяло ему одновременно не чувствовать унижения оттого, что с ним обращались как с маленьким ребенком, и облегчение, что он не попался в мышеловку. Со временем смущение прошло, оставив только воспоминания, сравнимые с выбившейся из ткани ниткой, неоконченным сонетом, нереализованной возможностью.

Не больше.

Семь простых слов положили конец всей этой сентиментальной чепухе: «Я не могу выйти за тебя замуж».

Не выйду, было бы правильнее. «Надо смотреть правде в глаза», — сказал он себе, направляясь из спальни в библиотеку с бутылкой коньяка в руке. Прежде чем сесть, он плотно задернул шторы, чтобы солнечный свет не раздражал его. Кристиан мог поклясться, что ее брат не разделит ее сомнений. Старина Роджер будет рад устроить ее свадьбу с любым мало-мальски приличным мужчиной… даже с блэкмурским дьяволом.

Но Далила не хочет выходить за него замуж, и не было никакой возможности истолковать ее слова как-нибудь иначе, чем откровенный отказ, «Я не собираюсь бросить свое сердце тебе под ноги во второй раз», — сказала она ему несколько дней назад. И затем прошлась ногами по его сердцу.

Глаза Кристиана горели, и ему казалось, что кто-то лезвием провел по нему от горла до живота. Ему было больно дышать, глотать, сидеть, стоять, двигаться из одной пустой комнаты в другую. «Даже больно жить, черт возьми», — подумал он, опускаясь в кресло возле камина и поднося к губам бутылку. Все бокалы куда-то подевались за время его бесконечных ночных шатаний, пока он пытался найти в собственном доме место, где мог бы освободиться от воспоминаний о Далиле. «Как это может быть, — мрачно размышлял он, — чтобы дом был полон женщиной, которая никогда не переступала его порог».

Ответ, увы, был удручающе очевиден. Далила не в его доме, а в его сердце. Он влюблен в нее. Как просто. И как безнадежно.

Кристиан со стоном откинул голову на высокую спинку кресла и прикрыл глаза. Сквозь темную завесу ресниц его внимание привлек блеск на полке камина. Проклятая бутылочка Лилит. Кристиан был настолько погружен в себя, что даже не заглянул внутрь. Да и какое это теперь имело значение. Поздно ждать удачу, когда женщина, которую он любит, хочет с ним расстаться.

И все же он встал, взял бутылочку и развернул скрученный кожаный лоскуток. Витиеватые буквы на нем выцвели, да и видел Кристиан все словно в тумане. Ему пришлось прищуриться и поднести лоскуток ближе к свече, чтобы разобрать слова.

«Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

— Что это должно означать, черт возьми? — пробормотал он. Самая бессмысленная покупка, которую он когда-либо сделал. Он поднял бутылку с коньяком. За Лилит, которая сразу распознала в нем дурака.

От запаха конька пятидесятилетней выдержки его замутило. «Верный признак, что на сегодня хватит», — подумал Кристиан, отставляя бутылку и тряся головой, чтобы протрезветь.

«Будь собой, и твое желание исполнится». Слова преследовали его повсюду. «Не лети мотыльком на огонь».

Что в них волшебного…

Единственным его желанием была Далила, чтобы она любила его так же, как он ее. Безумно. Безгранично. Отчаянно. Именно так, как она хотела, чтобы любили ее.

Он любил ее, но у него даже не было возможности сказать ей об этом.

«Но я скажу», — вдруг решил Кристиан с удивительной ясностью и решимостью для человека, который слишком мало спал и выпил слишком много коньяка.

Во всяком случае, уж это он сделает. Он скажет ей, что любит ее, и никакие сомнения, старые вороны и глупые проклятия не остановят его.

* * *

В столовой городского особняка Далилы было шумно и празднично. Повсюду висели пестрые флажки, а в центре красовалась надпись «С днем рождения, Джейн». Сегодня малышке исполнилось шесть лет. На столе стояли остатки пирога, который кухарка испекла специально по этому случаю. Соседские дети в сопровождении своих нянь перемешались с подружками Джейн тех времен, когда ни она, ни Дэр, ни их тетя Эсмеральда еще не жили у Далилы. Все, кого Далила ожидала увидеть, были здесь. Все, кроме Блэкмура.

Не потому, конечно, что она его не пригласила. В ней теплилась какая-то необъяснимая надежда, что, несмотря на их суровое прощание прошлой ночью, он все же вернется. Если он вернется, это докажет… Далила точно не знала, но понимала: докажет что-то очень важное. Но этого не случится.

Она оттолкнула Кристиана, и он ушел, как раненный в лапу медведь. Можно не сомневаться, сейчас он уже нашел себе какую-нибудь хорошенькую райскую птичку, которая утешит его ущемленную гордость. «Именно так, — говорила Далила себе, — поступают мужчины вроде Блэкмура. А сильным женщинам это все равно». Она выбросит его из головы и будет жить, как жила. «Но, очевидно, — размышляла Далила, — я не такая сильная, как хотелось бы думать».

Она была достаточно умна, чтобы знать, какой негодяй Блэкмур, но недостаточно, чтобы не влюбиться в него. И не раз, а дважды. В первый раз наивной шестнадцатилетней девчонкой, а сейчас со всей страстью и силой зрелой женщины. И от этой любви, как оказалось, не так легко отказаться.

Несмотря на собственное мрачное настроение, Далила решила отметить день рождения Джейн наилучшим образом. И пока все шло отлично. Оставалось вручить Джейн главный подарок, после чего дети займутся играми. Может, ей даже удастся улучить момент, чтобы ее усталое лицо отдохнуло от не сходящей с него улыбки.

По ее сигналу Дэр вышел из комнаты и вскоре вернулся с огромным свертком, перевязанным розовой ленточкой. Все расступились, и Дэр поставил подарок на стол перед застывшей с широко раскрытыми глазами Джейн.

— Это тоже мне? — тихо спросила она, ошеломленная таким вниманием.

— Конечно, — ответила Далила. — Залезай на стул и развязывай ленту.

Джейн послушно забралась на мягкое сиденье и приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до ленты.

— А теперь закрой глаза, — сказала ей Далила, — и загадай что-нибудь очень приятное.

— И вы загадайте вместе со мной, — потребовала Джейн.

Далила рассмеялась.

— Хорошо. Загадываю… Загадываю… раз, два, три. — С этими словами Далила театральным жестом сорвала ленту и увидела…

Блэкмура.

Именно то, что она загадала. Не под розовой ленточкой, а стоящего в дверях, лениво опершись плечом о косяк. На его губах застыла знакомая кривоватая улыбка, но глаза открыто и тепло смотрели только на нее.

— Кукла, — завизжала Джейн, открыв наконец глаза. — Кукла, похожая на меня.

— Она действительно похожа на тебя, — согласилась Далила, заставляя себя переключить внимание на ребенка. — Как только я увидела ее, сразу поняла, что должна подарить ее тебе.

— Она будет моей сестрой, — воскликнула Джейн. — Мы сможем играть вместе.

Далила улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать девочку в лобик.

— Чудесно. С днем рождения, моя милая.

— Скажи спасибо, — напомнил Дэр, стоящий рядом с сестрой.

— Спасибо, — повторила Джейн. Потом с детской непосредственностью обхватила Далилу ручками за шею и сказала: — Я люблю вас, леди Мун.

— Я тоже тебя люблю, миленькая. А теперь, когда все подарки вручены, мы…

— Не все.

Это произнес Кристиан, выходя на середину комнаты.

— Добрый день, леди Мун, — с поклоном сказал он. — Здравствуйте, дети. — Он улыбнулся Джейн. — С днем рождения, Джейн. Это тебе.

Далила с изумлением увидела, что он дарит Джейн зеленую бутылочку.

— Но она не завернута, — сказала Джейн.

Дэр толкнул ее локтем.

— Джейн, нельзя…

— Все в порядке, — с улыбкой заверил его Кристиан. — Подарок завернут. Бутылочка и есть обертка, а подарок внутри.

С довольным видом Джейн вытащила пробку и вынула кожаный лоскуток. Дэр прочитал ей слова, написанные на нем, и девочка смущенно наморщила нос.

— Ты помнишь наш вчерашний разговор? — спросил ее Кристиан. Она кивнула, и Кристиан наклонился и прошептал что-то ей на ухо, чтобы никто не слышал.

«Его слова взбудоражили фантазию девочки», — подумала Далила, глядя, как просияло лицо Джейн.

— Правда? Все шесть сразу? — спросила она.

Кристиан выпрямился и кивнул.

— Все шесть. Если ты как следует захочешь.

— Я хочу, — сказала Джейн. — Она осторожно вложила кожаный лоскуток в бутылочку и плотно закрыла ее. — Я прямо сейчас положу ее под подушку, как вы сказали.

— Вот увидите, она ее потеряет, — заметил Дэр с уверенностью старшего брата, когда Джейн выбежала из комнаты. — Она все теряет.

Кристиан похлопал его по спине.

— Не беспокойся, Дэр. Это нельзя потерять, так же как купить или продать, — добавил он, почувствовав на себе взгляд Далилы. — Это можно только найти, и лишь тогда, когда ты захочешь открыть глаза, чтобы увидеть это. — Он оперся руками о пустой стул, на котором только что стояла Джейн. — Слово за вами, леди Мун.

Далила улыбнулась.

* * *

Залитая ярким солнцем и выходящая в сад комната совсем не походила на темный, строгий кабинет или элегантную гостиную. Каждая комната, можно сказать, соответствовала различным сторонам характера Далилы, и Кристиан любил их все — утонченную благородную даму, расчетливого предпринимателя и девушку, которая когда-то собирала маргаритки и бегала босиком по траве вместе с ним. У нее были все причины не доверять ему, но он надеялся, что сможет убедить ее в своей любви.

Кристиан не сел на обитый ситцем потертый стул, а она не предложила ему. Хотя было ясно, что это не тот разговор, который ведут стоя.

— По дороге сюда, — начал он, шагая взад-вперед между кадками с папоротниками, — я придумал по меньшей мере десяток способов, как сказать тебе то, что хочу сказать. Я мог бы польстить тебе и попытаться вскружить голову. Мог взывать к прошлому или играть раскаявшегося любовника, мог бы обратиться к твоему мягкому, доброму сердцу. Вместо этого я хочу тебе все сказать прямо, а ты можешь поступать, как пожелаешь.

Он остановился и повернулся к ней.

— Я люблю тебя, Далила. Я люблю тебя каждым вздохом, каждой жилкой моего тела. Не знаю, когда это началось, но это жжет меня и будет жечь вечно. Я люблю тебя.

— Я знаю, — сказала Далила.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Как ты могла узнать об этом, когда я сам полностью осознал это только час назад?

— Я не сказала, что давно узнала это, — улыбкой ответила она.

— Когда же?

— Когда подняла голову и увидела тебя стоящим в дверях.

Кристиан запустил руки в волосы.

— Как же это доказало тебе, что я тебя люблю?

— Ты вернулся, — объяснила Далила и слегка улыбнулась. — Даже после того, как мы наслаждались любовью и после того, как я оттолкнула тебя и велела уйти. То, что ты вернулся, доказало, что я для тебя не очередная победа и не причуда или, хуже того, возможность отомстить за ту ночь в летнем домике. Это доказало мне, что ты так любишь меня, что попробуешь начать все снова.

— И снова, и снова… столько раз, сколько понадобится до тех пор, пока я не добьюсь своего, — торжественно произнес он, притянул Далилу к себе и поцеловал. Она поцеловала его в ответ с необыкновенной нежностью, и он почувствовал, что влюбляется в нее еще больше.

— Есть кое-что еще, — сказал Кристиан, с трудом унимая дыхание, — о чем я хочу спросить тебя.

— Пожалуйста. — В зеленых глазах Далилы нетерпение вспыхнуло. — Спрашивай.

— Далила, ты научишь меня жонглировать?

Он почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности, и чуть не рассмеялся.

— Жонглировать? — переспросила она.

Он совершенно серьезно кивнул.

— Да. Дэр повторил при мне твои слова о пользе жонглирования для жизни. Я хочу, чтобы моя жизнь была полна, как яркими шарами воздух… твоей работой, моей ответственностью и в конце концов несколькими нашими детьми.

— Слишком много шаров, Блэкмур.

— Не так много для четырех рук… и двух сердец, а?

— Да, — кивнула она. — Не так много.

— Хочешь попробовать?

— Да, — ответила она с улыбкой. — Снова, и снова, и снова, пока не добьюсь своего.

На этот раз она поцеловала его сама. Обвив руками шею и наклонив ему голову, она провела языком по его губам, скользнула им в глубь рта. Сердце Кристиана чуть не выскочило из груди, в ушах застучала кровь. Но он все же услышал, как с треском выламывается крючок на двери.

Далила прижалась к нему всем телом, а он поднял голову и увидел Роджера. У Роджера был такой вид, будто он не причесывался с их последней встречи.

— Подожди, милая, — пробормотал Кристиан Далиле, и она застыла в его объятиях. — Привет, Рог.

— Значит, это правда, — заорал Роджер, и от его громогласного крика зазвенело стекло в комнате. — Я бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. Я тебя предупреждал однажды, чтобы ты держался подальше от моей сестры, Блэкмур. На этот раз тебе не удастся смыться как ни в чем не бывало.

— Поверь, Роджер, я вовсе не собираюсь смываться.

— Господи, ты женишься на ней?

— Да. И если можно, сегодня.

Роджер потерял всякое самообладание.

— А ты? Ты выйдешь за него замуж на этот раз, или я опять услышу от тебя отговорки? — гневно спросил он сестру.

— Да, — ответила со счастливой улыбкой Далила.

Красное лицо Роджера растерянно сморщилось.

— Ты хочешь сказать, что готова выйти за него замуж?

— Да. И, если можно, сегодня.

Это, похоже, остудило весь гнев ее брата. Его плечи поникли, взгляд потускнел.

— Что ж, тогда, — пробормотал он, глядя то на Кристиана, то на Далилу. — Что ж, хорошо. Одно могу сказать: вы друг друга стоите.

Им удалось сдержать смех, пока Роджер не вышел из комнаты, закрыв ногой сломанную дверь. «Именно так, — подумал Кристиан, — он с удовольствием бы пнул своего будущего родственника».

Он взял Далилу за руки.

— Я надеялся задать свой вопрос с большим романтизмом, чем Роджер, но теперь уже поздно. Ты действительно имела в виду, что согласна выйти за меня замуж?

— Да, Кристиан, я согласна. Я люблю тебя. Часть меня всегда любила тебя. А теперь я люблю тебя вся целиком.

У Далилы закружилась голова, словно у нее в жилах вспенилось шампанское, когда он прильнул к ее губам в медленном, глубоком поцелуе. В то же самое время она впервые за столько лет почувствовала себя в полной безопасности. Она верила в Кристиана и в силу его любви.

Когда он поднял голову, Далила провела ладонями по его груди, ощущая, как бьется его сердце. И тихо рассмеялась.

— Что смешного? — пробормотал он, уткнувшись губами ей в волосы.

— Мне вдруг пришло в голову, что, выйдя за тебя замуж, я стану леди Блэкмурский Дьявол.

— Замечательный титул, кстати, — сухо заметил он. — Если тебе хочется, он твой, любовь моя, вместе со всем остальным. А я знаю только то, что теперь я самый везучий из живущих на свете.

Шэрон и Том Кертис

Внебрачный ребенок

Посвящается Кэтлин Петерсон Блэксли.

Скучаю по тебе, мама.

Пусть ваш крючок всегда будет заброшен. Даже в пруду — там, где вы меньше всего ожидаете, может оказаться рыба.

Овидий

Глава 1

Лондон, 1818 год

Все началось днем, когда она шла с членами Общества (или Клуба) справедливости к ручью ловить рыбу и готовить план похищения. Точнее, все началось тогда, когда члены общества спорили о том, следует это называть похищением или нет.

Вместе они являли собой саму демократию, потому что спорили не переставая.

Люси устроилась на мягкой травке на пригорке возле ручья, прислонилась спиной к шершавой коре старой ивы, и забросила леску с наживкой в воду, тихо струящуюся между теплых плоских камней. Когда солнце стало слепить глаза, Элф молча протянул ей запыленную треуголку, которую Люси надвинула до самых бровей. Спать совсем не хотелось.

Они собирались здесь уже десять лет подряд, с того лета, когда ей исполнилось семь и все они повстречались в толпе на оживленной площади.

— Ты не можешь внести вспомогательное предложение о замене формулировки «похищение лорда Кендала» на «принятие мер по воспитанию в лорде Кендале чувства ответственности», — сказал стоящий слева от нее Элф, жонглируя морскими ракушками и апельсинами. — Поскольку главный вопрос уже рассмотрен, ты не можешь ставить его на обсуждение снова на том же заседании, если только не внесешь предложение по пересмотру. А поскольку ты внесла предложение по пересмотру, ты не можешь возобновлять обсуждение вопроса, если в него не вносили поправки во время предыдущего пересмотра.

Хотя Джордж Пеннингтон, пятый граф Райдал (в настоящее время он сидел, погрузив тощие волосатые ноги по колено в илистое дно ручья), не был и не собирался становиться знатоком парламентской практики, как Элф, он все же сказал:

— Хорошо, я вношу предложение: «Аннулировать первоначальное предложение».

Шарлотта посмотрела на него с сожалением.

— Джордж, ты не можешь внести предложение «Аннулировать», потому что я уже внесла предложение «Отложить», а предложение «Отложить», если в него не вносили поправки, главнее всех других предложений.

— За исключением предложения назначить срок, до которого следует отложить, — уточнил Элф.

Но оказалось, это не слишком помогло, потому что Джорджу тут же пришло в голову сказать:

— Я вношу предложение: если заседание откладывается, то оно должно быть возобновлено сразу же после истечения срока, на который было отложено.

В тишине, последовавшей за этим высказыванием, Люси слышала, как в кустах над ее головой поет коноплянка, как плещется вода в ручье. Легкий ветерок качал сережками ивы. Из-за облака показалось солнце, и Люси почувствовала, как, пробившись сквозь листву, оно греет ей ноги и живот.

Лондон, грязный шумный Лондон, был сразу за воротами парка, но ей казалось, что он где-то далеко. «Я хочу, чтобы моя жизнь всегда оставалась такой, — подумала она. — Ничто не заставит меня пожелать вырасти и стать взрослой женщиной». Перед ее глазами возникла изумительная улыбка Генри Лэмба — никогда, правда, не адресованная ей, — и была вежливо, но твердо отогнана прочь.

Рупа, еще один член группы, высказалась примерно так:

— Мочало абы вывесить и пудрить остаток волос за одолжение положить.

Поскольку все в обществе за эти годы достаточно научились понимать ее тарабарский язык, всем было ясно, что на самом деле она сказала «Сначала надо выяснить, будет ли у нас достаточно голосов, чтобы проголосовать за предложение „Отложить“».

Граф презрительно, хоть и добродушно фыркнул.

— Ты же знаешь, что у нас не хватит голосов, чтобы принять предложение «Отложить». Решающий голос у Люси, а она ни за что не захочет откладывать, пока не выловит какого-нибудь червивого гольяна, чтобы сварить из его головы суп.

Пахнущий апельсинами ветерок коснулся щек Люси. Элф приподнял край треуголки, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Так как, Люси? — спросил он. — Ты за то, чтобы отложить?

Элф вырос и стал самым красивым среди них. Даже с повязкой на глазу. Вы бы никогда в это не поверили, зная, какое у него было ужасное детство. Теперь у него были красивая, дразнящая улыбка, блестящие каштановые волосы, отпущенные по последней моде, благородные черты лица и ловкие руки. Он, сын странствующего торговца, выглядел как аристократ, тогда как Джордж, урожденный пэр, походил… да, походил скорее всего на мелкого служащего.

Граф был худым блондином с ястребиным носом, и ничего в его внешности с годами не изменилось, за исключением того, что волосы стали темнее, а вся фигура более нескладной. Джордж имел вид ученого, а душу бездельника, что на протяжении его жизни многократно подтверждалось.

Шарлотта, изящная маленькая брюнетка, смотрела сквозь очки в тетрадь для записей, раскрытую у нее на коленях, пыталась разобраться в мешанине резолюций, предложений, уточнений и решений, принятых на сегодняшнем заседании.

Рупа, перехватив у Элфа один из апельсинов, принялась есть его прямо неочищенным. Апельсиновый сок заструился у нее по подбородку и потек за лиф. Джордж не отрываясь смотрел на ее красивую грудь.

Шарлотта подняла голову.

— Люси, ты собираешься голосовать или будешь лежать здесь, как вареная почка?

— Она пытается решить, — сказал Элф, — что ей доставит больше удовольствия: завалить предложение Джорджа или сварить рыбный суп.

Рупа что-то сказала, и Люси не сразу поняла, что это означало «Если нужно выбирать между гордостью и рыбой, она выберет рыбу. Я немножко поколдую над ее наживкой, и она поймает такую большую рыбу, что ее придется тащить домой вчетвером. Тогда мы сможем отложить заседание». Она поняла это в тот момент, когда почувствовала, что удочка дернулась в ее руках.

Пальцы Люси крепко сжались.

Удочка дернулась с такой силой, что Люси чуть не вывихнула плечо.

Крепко держа удочку в руках, она вскочила на колени. Ее сердце стучало, как армейский барабан.

Прежде чем Люси успела сообразить, что случилось, она рывком подалась далеко вперед, опираясь на локти, да так и осталась лежать ничком, ошеломленная, с полным ртом торфа, ощущая, как корни деревьев упираются ей в ребра. Выплюнув траву, она взволнованно сказала:

— Действительно, очень большая.

Такая большая, что понадобились совместные усилия всех пятерых, чтобы вытащить рыбу на берег. Такая большая, что им пришлось тащить ее к дому Люси, положив в шаль Рупы. Рыба оказалась длиннее шали, а шаль была двухметровая.

Семь котов провожали их до самого дома и сидели, отчаянно мяукая, перед дверью, пока из окна комнаты Люси не выпрыгнул котяра Роджер, чтобы подраться с котами, поприставать к кошкам и со всей щедростью пометить зеленую крашеную дверь домика.

Глава 2

Их кухня была довольно скромной. Повсюду стояли корзинки с луком, зерном и картошкой, на полках теснились домашние заготовки, а под потолком рядами висели веревки с сушеной садовой травой. Тяжело дыша и отдуваясь, все вошли в кухню и водрузили рыбу на мамин стол. По дороге до домика они продолжали спорить, но уже без всяких парламентских правил, после того как заседание было в спешке отложено.

Рупа что-то сказала, и все перевели как: «А что я говорила! Это замечательно! Замечательно! Волшебная рыба! Вы знаете, что это?»

— Осетр. И к тому же противозаконная добыча. — Джордж разглядывал рыбью голову. — Это рыба короля, Закон гласит, что если ты поймал ее, то должен вернуть королю. Вы же знаете, королю принадлежат все киты и большие осетры в пределах морей королевства.

— Может, он и принадлежит королю, — сказала Люси, — но я не смогу протащить его больше ни метра и уж, конечно, не собираюсь волочить его во дворец. Если король пожелает, пусть приходит на ужин. Элф, подай мне точильный камень.

В этот момент Рупа сказала:

— Это не осетр! Нет! Это волшебная рыба.

А Джордж заметил:

— Они плывут из Северного моря в пресные реки, чтобы размножаться. Вот почему их иногда находят в Тренте.

— Джордж, Люси поймала его не в Тренте. Она поймала его в ручье! Это волшебство! Внутри рыбы Люси наверняка найдет волшебный подарок, специально для нее!

— Внутри, — сухо заметила Шарлотта, — она найдет только кишки.

Внутри оказалась до безобразия грязная бутылочка с серебряной пробкой.

— Святая Богоматерь, — сказала Рупа, — это заколдованная бутылочка. Настоящая заколдованная бутылочка. Посмотрите. Люси, ты можешь загадать желание. Настоящее волшебное желание.

Мать Люси, которая с улыбкой поглядывала с клубничной грядки на всю компанию, когда та тащила огромную рыбу в кухню, именно в этот момент заглянула в окно.

— Я вижу, рыбалка удалась.

— Очень удалась, — сказала Рупа. — А внутри волшебная бутылочка, которая исполнит желание Люси.

Мать Люси нахмурилась.

— О нет-нет. Никаких желаний. Все, что нам нужно, мы просим у Бога. Ничего хорошего из загадывания желаний не выйдет. — И спросила у всех, улыбаясь: — Кто остается на обед?

* * *

Не обращая внимания на слова матери Люси, что из находки получится отличное приспособление, чтобы выпалывать корни плюща, Рупа вымыла бутылочку, тщательно осмотрела и поставила на подоконник, где она вспыхнула от яркого дневного света, как цветок мака.

Элф, взявший на себя задачу вытащить крышку, сказал:

— Посмотрите! Там внутри какая-то записка.

— Вытаскивай ее, — сказал Джордж и подскочил к нему. — В бутылке послание. Вот это да!

— Какая-нибудь реклама присыпки для ног, — сухо заметила мать Люси.

Но Джорджа не так-то просто было сбить с толку.

— Наверно, это послание от моряка. Моряка с потерпевшего крушение корабля!

— Да, в самом деле, — сказала Шарлотта, не поднимая головы от тетради, в которую что-то переписывала. — Корабль разлетелся в щепки где-то выше по ручью, и вся команда оказалась на острове, по-видимому, в Гайд-парке.

Не обращая внимания на Шарлотту, Джордж продолжал:

— Кто знает, откуда приплыл этот осетр. Он мог проглотить бутылку где-нибудь в открытом море. Я как-то читал книгу о моряке, потерпевшем кораблекрушение, который написал углем на кусочке абажура слово «помогите» и пустил в бутылке по морю…

Люси уже понимала, что Джорджа сейчас ждет громадное разочарование, и попыталась осторожно предотвратить его.

— Что толку писать «помогите» и бросать в море? Если кто-нибудь и найдет послание, как он узнает, где нужна помощь?

— Здесь не «помогите», — сказал Элф, вытаскивая за кончик записку. — Здесь говорится… Шарлотта, позволь взять у тебя свечу… спасибо. Здесь говорится… Мне кажется, здесь написано: «Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

В наступившем смущении и тишине Люси увидела, как мать спрятала улыбку, прикрываясь полотенцем, которым вытирала посуду.

Рупа, похоже, была так же заворожена, как и Джордж. Она сделала рукой жест, будто разгоняла злые чары.

— Это магическое заклинание. Настоящее магическое заклинание. Вероятно, очень древнее. И очень действенное. Даже опасное.

— Нет, нет, — сказал Джордж. — Это своего рода шифровка. Совершенно точно, шифровка. Ты права, Люси. Никто из потерпевших кораблекрушение не напишет слово «помогите» и не бросит в бутылке в море. Какой в этом смысл? А на самом деле, — продолжал он, все больше возбуждаясь, — он зашифрует свой крик о помощи!

Шарлотта оторвалась от тетради.

— Господи, зачем же он это сделает?

— Из-за пиратов.

Люси видела, что мама не отрывает полотенца от лица.

— Только подумайте, — сказал Джордж. — Вы оказались на необитаемом острове. Написали записку и бросили в бутылке в море. Что дальше? На нее могут наткнуться пираты, найти ваш остров, и ваше положение станет еще хуже, чем было. Поэтому нужно зашифровать послание.

— Джордж, как ты можешь быть так глуп? — удивилась Рупа. — Это заклинание. Оно всегда так пишется. В какой еще записке будет сказано: «Не лети мотыльком на огонь»?

Открывшаяся дискуссия о поведении мотыльков продолжалась до тех пор, пока мать Люси решительно не выставила всех из дома.

Глава 3

Осетр рубленый в соусе из омаров. Осетр а-ля святой Марцелл. Пудинг из осетра. Осетр тушеный со сливками. Осетр в каперсовом соусе. Эту неделю они запомнят надолго. Каждый вечер все друзья собирались на обед, и еще оставалось на завтра.

Люси ничего не желала.

Лишь когда был съеден последний лакомый кусочек и кот Роджер утянул кусок хребта, Люси вспомнила, с каким осуждением ее мать отнеслась к загадыванию желаний, потому что чуть ли не пожелала ловить осетров каждую неделю. Но она вовремя остановилась.

Остановилась не потому, что верила в слова Рупы о волшебстве бутылочки. Рупа часто применяла то или иное колдовство, и Шарлотта уже вывела формулу, сравнивающую успешность результата колдовских опытов Рупы с тем, что может получиться по чисто математической вероятности. Получалось, что при участии Рупы число неудач превосходило то, что предсказывала теория вероятности. Другими словами, у вас было больше шансов успешно решить проблему, ничего не делая и доверившись случаю, чем если обратиться к Рупе.

Значит, это волшебная бутылочка или нет?

Нет.

Но осторожность лучше поспешности. Как уже много раз в своей жизни, Люси была благодарна матери за ее здравый смысл. Люси считала мать женщиной храброй, решительной и мудрой. И очень любила ее.

Мать Люси, урожденная мисс Лаура Хибберт, в молодости пережила большое разочарование. Если оставить красивый стиль, то в двадцать лет она родила ребенка в безбрачии, что случилось вскоре после того как умер ее любовник, и произошло это при самых скандальных и унизительных обстоятельствах, которые только можно себе представить.

Когда кто-нибудь спрашивал Лауру о семье, она обычно отвечала, что ее бросили. Это была не совсем правда. На самом деле случилось вот что. После того как Лаура объявила родителям и братьям-сестрам, что ждет ребенка, она продала картину Боттичелли, которую ей подарил дедушка по случаю ее конфирмации, и на вырученные деньги отправилась в Лондон, где купила коттедж и стала воспитывать Люси. Поскольку родители все же пытались помогать дочери и посылали деньги, что было ей крайне неприятно, Лаура сама решила разорвать отношения с семьей и никогда больше с ней не виделась.

С этого дня для Лауры начался золотой век свободы. Она знакомилась с новыми соседями со словами: «Я мисс Лаура Хибберт, незамужняя мать. А это мое безвинное дитя, Люси. Вы можете отвергнуть нас, если хотите, но это будет не по- христиански».

Она посвятила всю себя дочери, своему саду и созданию организации помощи другим нуждающимся женщинам. А по вечерам — занятиям с детьми, которые платили ей по два пенса в неделю за право посещать их. Сотни беднейших лондонских детей научились читать, писать и считать, сидя у нее на коленях. Некоторые остались с ней на многие годы, например, Элф, Шарлотта и Рупа.

Люси не могла вообразить, что у кого-то может быть лучшее детство, чем у нее: множество друзей, игры, разумные похвалы, мудрые наставления и рыбалка. А теперь впереди их ждало еще и похищение.

Люси не чувствовала, что к ней подкрадывается несчастье.

Она с удовольствием отметила, выходя прохладным утром в четверг с мамой на прогулку, что в мире нет такой вещи, которую она могла бы пожелать.

Может, пожелать, чтобы рассеялся густой утренний туман? Туман окутал город. Превратил огни уличных фонарей в жемчужинки. Начистил до блеска камни мостовой.

Мимо прохлюпали колеса невидимой рыночной телеги, стук копыт прозвучал приглушенно и таинственно.

— Держу пари, мы будем одни в Гайд-парке, — бодро сказала мать.

Люси подумала: «Было бы очень хорошо, если бы весь Гайд-парк принадлежал только нам, но я не буду этого желать». Она была рада, что может принять такое нравственное решение. По правде говоря, она почувствовала, как довольна собой, и ей стало немного неловко. Она даже забеспокоилась, что становится самодовольной, но тут они вошли через ворота в парк.

В парке было пусто. Люси слышала только шелестящий звук падающих листьев и шорох мокрой травы у них под ногами. К тому моменту, когда они с матерью взобрались на южный холм, туман стал таким густым, что невозможно было различить даже горшки с геранью, недавно выставленные вдоль дороги. Тополя впереди казались неясными величавыми гигантами.

Весь мир словно встал на цыпочки и ушел, оставив ее с матерью одних плыть в густом серебристом море, заглушающем любые звуки. Люси старалась не думать, что в этих танцующих занавесях молочноватой влаги есть что-то таинственное. И старалась не пожелать, чтобы парк был менее пустынным.

Затем, среди нависшей тишины, Люси услышала громкий гортанный женский смех. На удивление близко.

Она остановилась и быстро обернулась.

Но не увидела ничего, кроме дрожащей пелены тумана.

Ее мать тоже остановилась и замерла, как лань, разглядывающая окрестности. Потом прошептала:

— Не смотри, Люсинда. То, что ты увидишь, отвратительно.

Но словно какая-то сила держала Люси, не давая отвернуться.

Пелена разорвалась словно паутина перед рощицей священных деревьев с маленькими белыми цветочками. А под ветвями — молодой мужчина, держащий в объятиях женщину.

Вечернее платье из золотистого шелкового тюля на женщине намокло и было распахнуто. Отяжелевшее от влаги, с прилипшими к нему травинками, оно упало бы с ее обнаженных плеч, если бы не приподнятые руки дамы, которыми она цепко держалась за молодого мужчину. Волосы женщины тоже намокли и растрепались — черные красивые волосы.

Люси не бывала в светских кругах. И не знала эту женщину.

Но мужчина!

Генри Лэмб.

Никто не смог бы забыть такое лицо. Все говорили, что у него самое очаровательное лицо во всем Лондоне. Генри Лэмб. Вызывающий трепет, бессовестный Генри Лэмб.

Люси видела его единственный раз в жизни, после чего на протяжении нескольких месяцев прилагала все усилия, чтобы перестать думать о нем. Однажды, два года назад, она стала свидетелем самого наивного, бесшабашного поступка, какой только можно придумать.

Это случилось в тот день на святках, когда по английскому обычаю слуги получают подарки. В то ужасно морозное зимнее утро они с матерью отправились в трущобы ухаживать за ребенком с сыпным тифом. Ночью у малыша был приступ лихорадки, а теперь он мирно спал. Мать Люси тоже заснула, прислонясь к спинке кресла посередине комнаты.

Вместе с миссис Магру, матерью больного ребенка, Люси смотрела сквозь замерзшее окно, как два мальчика- попрошайки подошли к молодому мужчине. Элегантный, взъерошенный, потрясающе красивый Генри Лэмб был тогда неизвестен Люси, но миссис Магру уже пару раз видела, как он проходил мимо в компании повес, зарабатывающих на петушиных боях.

Люси вскочила со стула, готовая схватить шаль и мчаться на улицу, чтобы вмешаться. Обычно молодые щеголи отбиваются от попрошаек тростью, небезосновательно опасаясь за свои карманы.

Но миссис Магру удержала ее.

— Остановись. Ты видела такое? Нет, вы только посмотрите!

Генри Лэмб опустился перед детьми на корточки и разговаривал с ними, опустошая свои карманы. Смятые банкноты, золотые монеты, серебряные, бронзовые. Все. По-видимому, весь его ночной выигрыш. А когда в карманах ничего не осталось, он отдал им часы, снял с пальца золотое кольцо и даже оторвал от жилета позолоченную пуговицу и тоже отдал детям. Наконец, он утер им носы своим шелковым платком и сунул его в карман пальто самого маленького мальчика. И после этого пошел прочь с хитроватой улыбкой на лице, а Люси потом пришлось усердно потрудиться, чтобы стереть ее из памяти.

Генри Лэмб.

Известный своей чарующей внешностью не меньше, чем позором, который навлек на свою семью.

И каким-то образом в этот нелепый, скандальный момент, когда она с матерью вдруг столкнулась с ним в окутанном туманом парке, где он, вне всякого сомнения, недвусмысленно компрометировал женщину, случилась ужасная вещь.

Люси почувствовала, что это произошло. Крошечное желание выскользнуло наружу. Ужасное, неодолимое, непристойное желание. Почему-то, сама не могла понять как, но она почувствовала, что желает быть той полуодетой женщиной в его объятиях.

Она тут же поняла, что это вспыхнувшее в ее мозгу желание надо затоптать, как огонь в траве. Затоптать желание. Со всей силой затоптать. Раздавить в нем жизнь.

Но странное звенящее чувство начало распространяться по ее телу. Горячие иголочки. Холодные иголочки. Люси почувствовала, что у нее кружится голова и ей вот-вот станет дурно.

Она бросилась из парка.

Мать поймала ее у самых ворот.

— О, бедняжка Люси. Как это ужасно. То, что тебе пришлось увидеть. К тому же перед завтраком. Если тебя это утешит, я видела, что они были так поглощены друг другом, что даже не заметили нас.

Люси обнаружила, что это нисколько не утешает. Ни капельки.

Глава 4

Люси провела оставшееся утро, яростно пропалывая в саду грядки с бобами. Мокричник и щавель лежали вокруг нее неровными кучками.

Можно ли отменить желание?

Она колебалась между отменой желания и мыслью, что отмена так же легкомысленна и непристойна, как само желание. Предрассудки — проклятие человечества.

Она пыталась убедить себя, что магических заклинаний не бывает. Слава Богу, существует наука. Ах, если бы не одно ненужное воспоминание о том, как однажды Рупа чудесным образом исцелила хромого поросенка миссис Хоскинс.

Люси старалась понять, каким образом Генри Лэмб сумел завладеть всеми ее мыслями с того мгновения, когда она первый раз увидела его. Что пленило ее? Необыкновенно великодушный поступок или ошеломляющая нежная улыбка? Или просто то, что она впервые увидела человека столь привлекательного внешне и с такой дурной репутацией?

Что может быть более абсурдным, более нелепым, чем чувствовать даже крохотное недовольство, увидев, как он целует какую-то женщину! Генри Лэмбу не было места в ее жизни. Более того, если верить слухам, именно это занятие составляло большую часть его повседневных дел. Женщины платили ему за это деньги.

Что может быть хуже?

Иногда Люси охватывало беспокойство, что она унаследовала неуверенность характера своего отца.

Она желала, чтобы скорее выглянуло солнце, и можно было пойти ловить рыбу на ручей.

И еще она думала: «Сжалься, Господи. Я хочу загадать желание по новой». Да что же это с ней? В кого она превратилась? В дурочку, загадывающую желание?

Она потеряла покой. И даже здравый смысл.

Люси прошла между кучек выполотых сорняков, и ее взгляд упал на серый каменный коттедж, утопающий в жимолости и жасмине и увитый клематисом до самого карниза. На подоконнике между горшками с испанскими колокольчиками стояла проклятая бутылочка, из которой сейчас торчала склоненная ветка плюща.

— Я знаю, что ты всего лишь старая бутылка, — сказала Люси. — У тебя нет никакой власти. Но если бы так случилось, что по какой-то неизвестной природе или науке причине ты обладаешь некоей властью, я хочу, чтобы ты поняла: то, что случилось сегодня утром, — это не желание. Меня не интересуют джентльмены с такой репутацией… ни с какой стороны. Я знаю о мужчинах такого сорта по разочарованию моей несчастной матери. Я человек, у которого все есть. Мне нечего желать. Моя жизнь идет именно так, как я хочу, чтобы она шла и дальше. Да.

Люси почувствовала себя круглой дурой: она разговаривала с бутылочкой.

Одинокий солнечный лучик прорезал тяжелую тучу и упал, точно стрела, на подоконник коттеджа, зажигая бутылочку ярким светом. Она сверкнула так ярко, так весело. Словно подмигнула ей.

Глава 5

Люси с облегчением вздохнула, когда днем погода испортилась и начался дождь. Сегодня никакой рыбалки. Бутылочка продемонстрировала, что не может командовать погодой.

В два часа Общество (или Клуб) справедливости собралось последний раз перед похищением, которое теперь называлось «обеспечение возможности для лорда Кендала предпринять действия, искупающие его разврат».

По случаю дождя заседание созвали у Джорджа, что случалось нечасто. Родители Джорджа не любили его компанию. Отец Джорджа даже сказал, что если он поймает кого-нибудь из Общества справедливости поблизости от дома, то отлупит вожжами.

Но к счастью, родители Джорджа уехали на недельку к замужней сестре Джорджа в Кент и оставили его с дедом и престарелыми слугами. А поскольку Джордж отпустил большинство из них по случаю праздников, оставив только тех, кого можно подкупить, и поскольку дед Джорджа днем всегда отправлялся вздремнуть, особняк был самым безопасным местом для проведения заседания.

Все собрались в уютной гостиной, стены которой были затянуты голубым шелком, а мебель из розового дерева отделана позолотой. По оконному стеклу барабанил дождь, но в камине потрескивал огонь — роскошь, которую в это время года мог позволить себе только Джордж.

Джордж совершил набег на кладовку и принес парочку жареных вальдшнепов в соусе из омаров, колбасу с испанскими каштанами, пирог, спаржу, приготовленную по-французски, маринованную вишню, яблочное печенье, компот из персиков и бутылку бургундского. Сплошное великолепие. Можно было оставаться здесь и обсуждать резолюции хоть до ночи.

В дружелюбной болтовне до открытия заседания Люси почувствовала, что кто-то взял ее за руку. Она обернулась и увидела Элфа. Он отвел ее в сторону и усадил на обитую шелком банкетку.

— Люси, дорогая моя, в чем дело?

Пораженная, что ее рассеянность и беспокойство заметны окружающим, она еле вымолвила:

— Разве что-то случилось?

— У тебя пылают щеки. И глаза смотрят очень грустно, а я не выношу, когда ты грустишь. И еще ты связала слишком много личинок мух для приманки. Ты всегда так делаешь, когда чем-то расстроена.

— Как ты узнал, что я связывала личинки? — с удивлением спросила Люси.

— Потому что одна из них у тебя на ленте в волосах. Не отпирайся, Люси. Что случилось?

— Ничего. Правда ничего. Просто… — Она посмотрела на камин, возле которого свернулся калачиком престарелый терьер Элфа, Мистер Фрог, и помахивал во сне лапами. — Это так глупо… Элф, как ты думаешь, вдруг Рупа права насчет этой дурацкой бутылочки?

— Какой бутылочки? Той, что была внутри осетра?

Она не ответила, и Элф рассмеялся.

— Люси, Люси… что ты надела? Пожелала, чтобы у тебя на затылке появился третий глаз? Дай-ка я посмотрю.

Она долго отбивалась от его рук, не позволяя дотронуться до прически, и он наконец ущипнул ее за подбородок и принялся выпутывать личинку мухи из волос.

— Я знаю, что ты загадала, — сказал он. — Держу пари, ты загадала, чтобы твои ленты для волос превратились в наживку для рыбалки.

К тому времени, когда заседание началось, мрачное настроение Люси благодаря стараниям Элфа развеялось без следа. Она была так рада, что участвует в заседании, и активно вносила предложения по вопросу, стоит ли оглушить лорда Кендала ударом по голове или усыпить (предварительно подсыпав снотворное).

Уже начали составлять список требований к лорду Кендалу, когда в гостиную вдруг вошел дедушка Джорджа. Он был в расшитых домашних тапочках и сливового цвета широком халате, его волосы словно необработанный шелк свисали из-под ночного колпака. Теперь стало ясно, от кого Джордж унаследовал волосатые ноги и орлиный нос.

Старый герцог сердито огляделся, увидел Джорджа и строго спросил:

— Что это за люди, черт возьми?

Любому было понятно, что никому не удастся удрать как благородным гражданам. Джордж размяк, будто восковая фигура, и теребил пальцами край рубашки, пытаясь создать видимость уверенности. Дедушка был единственным человеком в семье, способным заставить Джорджа задрожать.

Шарлотта вскочила, неуклюже присела в реверансе и произнесла:

— Извините, ваша светлость, мы пришли узнать о вакансиях для прислуги.

— У нас есть свободные вакансии? — удивился герцог.

— Да, сэр, — сказал Джордж, обретя наконец способность говорить. — Я как раз провожу… собеседование.

— Собеседование? — Герцог свирепо оглядел собравшихся, пока компания изо всех сил изображала покорность и заискивающе улыбалась. Его светлость заметил чернила на носу Шарлотты, повязку на глазу у Элфа и то, что Рупа пыталась съесть восковое яблоко на декоративном блюде. «Черт побери, они выглядят, как банда головорезов». Его взгляд упал на стоявшие тут и там бокалы, опустошенные в различной мере, что красноречиво свидетельствовало само за себя. — Господи! — рявкнул герцог. — Ты дал им вина?

— Нет, сэр. Конечно, нет. — Джордж пытался выглядеть так же осанисто, как и дед. — Это… это… я достал бокалы, чтобы проверить кандидатов. Посмотреть, как хорошо они их вымоют после… вечеринки.

Дедушка Джорджа прищурил один глаз и скосился на пустую бутылку бургундского.

— Не понимаю, зачем для этого брать бутылку 1797 года. Я привез ее с собой с континента. — Похоже, воспоминания смягчили его. Слегка успокоившись, он указал на Шарлотту. — Вон та, длинная, пусть начинает их мыть. — Потом он увидел Люси и строго добавил: — Твой отец имел слабость к голубоглазым и рыжеволосым женщинам. Ты, небось, пришла, чтобы завлечь в ловушку моего внука?

— О нет, сэр. — Люси попыталась говорить с акцентом кокни. — Я парядышная деушка.

— Хм, держу пари, не лучше, чем тебе следует быть. — Он перевел взгляд на Элфа. — А вы, сэр, в следующий раз посетите хорошего цирюльника, прежде чем идти искать работу. — Потом устало махнул рукой Джорджу. — Можешь продолжать, но держись подальше от моего погреба. Увидимся за обедом. — Оглядев груду грязных тарелок, дед нахмурился. — Начинайте прямо сейчас.

Он повернулся и, шаркая ногами, направился к дверям. Вскоре звук его шагов затих в коридоре.

Джордж посмотрел на Шарлотту.

— Ты принята. Остальные свободны. — И в него полетел град подушек со стульев.

Все как раз проголосовали за перенос заседания, когда Шарлотта заметила, что дождь кончился и выглянуло солнце.

— Смотрите, — сказала Рупа, выглядывая в окно. — Радуга. Кажется, что она начинается прямо из ручья.

* * *

Благодаря солнечной погоде и тому, что Люси поймала двух очень приличных щук, она обнаружила, что может выкинуть мысли о бутылочке из головы. Она даже рассмеялась, вспомнив свои прежние сомнения и страхи. Временное помешательство.

Завтра они похищают лорда Кендала.

Люси провела вечер, придумывая новый вариант приманки из мух, перечитывая «Наблюдение за угрями и другими рыбами, не имеющими чешуи, и как их ловить», в потрепанном «Руководстве рыболова», пожелала маме спокойной ночи и уснула, как школьница.

Глава 6

Утром Люси надела соломенную шляпу с фиалками и васильками и с нежностью посмотрела, как мать завтракает и читает газету.

— Я сейчас ухожу, мама. И не вернусь до вечера.

— Хм, — раздалось из-за газеты.

— У меня дело с Элфом и всеми остальными. Ради справедливости, ты же понимаешь.

— Справедливость. Великолепно, — донесся равнодушный ответ.

— Ты знаешь что-нибудь о лорде Кендале, мама?

— Хм. О Кендале? Либерал. И ярый фанатик. — Мать выглянула из-за края газеты и сказала: — Как приятно видеть, что ты начинаешь проявлять интерес к политике. — И снова скрылась за газетой. — Пожалуйста, постарайтесь не доставлять папе Шарлотты неприятности, как в прошлый раз, когда ему пришлось вызволять вас из полицейского участка. Ты помнишь, что у него от этого началось расстройство желудка?

— Да, конечно. Он гонялся за нами по Пиккадилли с кнутом.

— Такие упражнения не полезны мужчине в его возрасте.

— Конечно. Совсем не полезны. Но он сейчас за городом. Так что никаких помех.

— Совершенно никаких, — промолвила мать. Но Люси заметила легкую усмешку в ее голосе.

Люси сделала глоток остывшего чая и посмотрела, как чаинки в чашке гоняются друг за другом.

Она вынула из садовой корзины еще один колокольчик и внимательно посмотрела на его лепестки.

— Мама?

— Да.

— Ты помнишь вчера…

— Несмотря на приближающуюся старость, я пока помню, что было вчера.

Люси засмеялась и поцеловала мать в затылок.

— Я хотела сказать, ты помнишь, мы вчера видели мужчину в парке?

— Ты сыплешь пыльцу мне на гренок. Да, я помню вчера мужчину в парке.

— Это ведь был Генри Лэмб.

— Знаю. Но я надеялась, что ты этого не знаешь.

Внимательно посмотрев на шляпу, Люси нашла место, куда можно добавить колокольчик, и небрежно произнесла:

— Мне кажется, он привлекательный.

— Да.

— Очень привлекательный.

— Он красивый, бесспорно.

— Но он плохой человек, — добавила Люси. — То есть он не выглядит плохим, но я слышала, что он плохой.

— Очень плохой. — Газета с шелестом опустилась, и мать взяла в руку чашку с чаем.

— Женщины платят ему?

— Я счастлива сообщить тебе, что у меня нет личного опыта относительно этой сферы его жизни, — ответила мать равнодушно.

— А тебе не кажется интересным, мама, что профессия, которая вызывает столько сочувствия, когда дело касается женщин, вызывает столько же отвращения, если ею занимаются мужчины? Как получилось, что Генри Лэмб стал таким?

Мама Люси решительно закрылась газетой.

— С ним плохо обращались в детстве?

— Его мать имела постороннюю связь, а когда родила ребенка, муж отказался усыновить его. Он был крайне жестоким человеком и не умел прощать. Он отправил ребенка в деревню, где его воспитывали в суровых условиях. Ее муж сделал все, что было в его силах, чтобы ни мать, ни ребенок не были счастливы до самой смерти.

— Какая жестокость. Какое варварство.

— Да. Но муж очень любил свою жену и потому так остро переживал предательство. Генри Лэмбу осталось маленькое утешение, что его нынешний образ жизни доставляет массу неприятностей человеку, который не является его отцом, но мог бы им быть.

Люси ждала продолжения, но мать, по-видимому, сказала все, что хотела сказать по этому поводу. Было ясно, что она снова погрузилась в чтение газеты, ибо через мгновение она перевернула страницу.

— Мама?

— Да, милая.

— Спасибо, что, когда я родилась, ты не позволила, чтобы со мной случилось что-нибудь подобное.

Мама Люси отложила газету, подалась вперед и взяла дочь за руки.

Так они и сидели.

Глава 7

Законопослушные граждане, наверное, удивятся, узнав, что главная трудность в похищении — это не само похищение. Любого жителя крупного города можно похитить средь бела дня в мгновение ока. (Общество справедливости признавало, что это печальная примета времени. Но в данном случае полезная.)

Нет, главная трудность в похищении состоит в том, чтобы найти место, где спрятать жертву. Сделать это особенно трудно, если похитители живут со своими родителями.

Даже такая либеральная женщина, как мать Люси, вряд ли позволит спрятать лорда Кендала в платяном шкафу.

На этот раз Общество справедливости должно было поблагодарить деда Джорджа, имевшего маленькую собственность, о которой Джордж случайно узнал, проглядывая бухгалтерскую книгу «Опись владений, сдаваемых внаем» в разделе «Собственность, не годная для жилья». Ключи с аккуратной биркой «Собственность № 32» нашлись в шкафчике для ключей. Мальчишка, которому платили пять шиллингов в неделю, чтобы он дважды в день наведывался к дому, сообщил, что дом совершенно заброшен.

Историю «Собственности № 32» удалось узнать от старого слуги, раздобрившегося от угощения дешевым хересом. Дом был построен больше двух веков назад частично из природного камня, частично из кирпича. Удобно расположенный за высоким густым и колючим кустарником, особняк являлся отличным прибежищем холостяка. Если верить тому, что плел подвыпивший слуга, в эпоху пудреных париков и юбок с кринолином дедушка Джорджа использовал его в качестве любовного гнездышка.

Гораздо позже «Собственность № 32» была отобрана в пользу короны. Во время войн с Наполеоном она стала секретным объектом — здесь содержались высокопоставленные заключенные — французские шпионы, которых следовало казнить, если бы не их высокое родство и влиятельные фамилии. После подписания мира шпионов выслали на корабле, посоветовав некогда не возвращаться. Изменения, которые пришлось произвести, чтобы превратить дом в тюрьму, сделали его непригодным для сдачи внаем, поэтому он пустовал.

Вот и отлично.

Днем Люси встретилась с Джорджем и Шарлоттой в книжном магазине Дадли на Пэл-Мэл, и оттуда по берегу Темзы они направились к дому.

Они прибыли к «Собственности № 32» и обнаружили, что ни один из ключей на связке не подходит. Это была серьезная неудача, потому что они планировали встретить здесь Рупу, ее братьев и Элфа, которые привезли бы повозку с лордом Кендалом.

Перепробовав все ключи, но, так и не отперев замок на кухонной двери, Джордж сказал:

— Элф открыл бы ее за секунду.

Шарлотта пыталась открыть ставни на окне с задней стороны дома, но они упорно не поддавались.

— Мы не можем терять время, — сказала она. — Я возьму экипаж моего кузена и поищу Элфа и Рупу.

— Они выслеживают Кендала.

— Значит, можно сделать очень просто. Я тоже буду искать Кендала. Когда я их найду, то привезу Элфа сюда, и он откроет замки, если тебе так и не удастся это сделать.

Шарлотта быстро ушла.

Похоже, дом был заперт крепче, чем монетный двор. Но в конце концов, забравшись на плечи Джорджу, Люси сумела открыть ставни на окне, выдавить стекло и пролезть внутрь. Джордж бросил ей огарок свечи.

Прислуга герцога проверяла и убирала дом два раза в год, поэтому он находился в приличном состоянии. Пахло холодным очагом, затхлой краской и кедром. В доме было темно, тихо и гулко. Полы стали неровными, просев от времени. Все комнаты были пусты. Окна заперты. Внутренние двери, однако, сделаны совсем недавно.

Только в одной комнате сохранилась мебель. В дальнем углу мансарды, в конце узкого петляющего коридора находилась маленькая комната с безукоризненно белыми стенами и мягкой пуховой постелью, заправленной покрывалом с вытканными крошечными фиалками, рядом с которой стояли резной столик из грецкого ореха и изящный тазик. Два крошечных круглых окошка пропускали тусклый свет. В комнату вела тяжелая железная дверь, с замком в виде пасти льва.

Впустив Джорджа через окно первого этажа, Люси провела его прямо в комнату на чердаке.

— Что ты об этом думаешь, Джордж? — Она поставила свечу. — Это келья или нет?

Джордж пощупал мягкую постель.

— Да, это келья.

— Для какой-нибудь знатной дамы?

— Мне кажется, нет. Дама-то была обыкновенная, но у нее был могущественный друг, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Кто-то из правительства? — Люси вспомнила слова матери о том, что стала интересоваться политикой, и решила ее не подводить.

— Кто-то настолько известный в правительстве, что его называют ваше высочество. Не знаю, какой секрет она выведала у него, но, должно быть, весьма важный, поскольку ее держали здесь взаперти четыре года. Полагаю, он не позволил ее казнить. Конечно, когда слуга деда рассказывал все это, он был настолько пьян, что мог выпить мыло из бритвенной кружки.

— Так или иначе, а в замке торчит ключ. Возьми-ка его с собой.

— Хорошо. Пойдем исследуем погреб. Не стоит держать Кендала в этой комнате. Здесь слишком уютно. Это не будет способствовать пробуждению в нем совести.

Они разыскали запертую дверь в погреб в комнате без окон, которая была так же неприступна, как и все остальные в доме. Даже ключ от комнаты на чердаке оказался бесполезным.

Люси достала из сумочки перочинный нож и шпильку и начала ковыряться в замке. Джордж вышел, чтобы обойти дом и проверить, не появились ли Элф и Шарлотта.

Люси села на корточки на холодном плиточном полу кухни. Тишину в доме нарушал лишь скрежет шпильки в замке. Свет свечи отбрасывал прыгающие тени на обветшалые стены. Сырой холодный воздух тянулся из-под двери в погреб, распространяя вокруг слабый запах мышьяка. Кто-то разложил внизу отраву для крыс.

Вдруг Люси услышала приглушенный шум возле окна, через которое она влезла в дом, но ее ноги настолько затекли, что она не могла встать. Когда же она поднялась, в комнату уже вбежала Рупа, смеясь и взмахивая рукой.

— Мы все сделали, — сказала она. — Кендал у нас.

Глава 8

Оказалось, что похитить лорда Кендала в парке было не так-то просто. Трем похитителям пришлось отдубасить его изо всех сил, чтобы сладить с ним. Один из братьев Рупы потерял при этом два зуба. Второму здорово намяли бока, у него заплыл глаз и разбит до крови нос. У Элфа на правой руке был сломан палец. Но все трое испытывали восторг.

Поскольку в подвал так и не удалось проникнуть, приняли решение отнести находящегося без сознания виконта на чердак. Все трое похитителей пришли к выводу, что будет лучше, если Кендал очнется за запертой дверью.

Люси показала Элфу дверь в подвал, а братья Рупы, отдуваясь, потащили бездыханное тело его светлости вверх по лестнице. Люси оставила Элфу свою сумку и последовала за ними.

Она встретила братьев Рупы, когда те уже спускались, и пожелала им спокойной ночи, поскольку расставались до утра. Рупа и Джордж стояли возле распахнутой железной двери. Они уже разработали план действий.

— Я пойду вниз, — сказал Джордж, — и узнаю, чем помочь Элфу. Рупа отправляется встречать Шарлотту. Похоже, они потеряли друг друга, но, я думаю, Шарлотта вот-вот здесь появится. А ты оставайся следить за Кендалом. Как только он очнется, кричи.

Снова оставшись одна на чердаке, Люси на цыпочках вошла в комнату, где на кровати лицом вниз лежал укрытый своим пальто лорд Кендал.

И комната, и коридор показались ей более мрачными, чем когда она приходила сюда со свечой. К тому же день был пасмурный, и сквозь оконца проникало совсем мало света.

Кендал лежал неподвижно, словно груда одежды. Коридор зиял черной дырой.

Стало жутко, оттого что старый дом, казалось, поглощал все звуки. Люси не слышала ни голоса Джорджа, ни голоса Рупы, не говоря уже о голосе Элфа. Она даже забеспокоилась, услышат ли они ее, если она закричит.

Вдруг ее уха достиг слабый скрип из глубины коридора. Или шаги? Люси подбежала к двери, но ничего не увидела. Стояла такая тишина, что можно было, наверное, уловить, как паук плетет паутину.

Надо привести нервы в порядок. Люси закрыла железную дверь и почувствовала себя гораздо спокойнее.

Сесть было некуда, поэтому она стояла, прислонившись к стене, и изобретала новые варианты приманок. Она с облегчением заметила, что Кендал раз или два пошевелился. Во всяком случае, его не убили.

Но еще больше она обрадовалась, когда в коридоре раздались одновременно шаги и голос Элфа:

— Люси! Прости, что мы так долго, но у нас внизу случилась неприятность. — Элф дернул за ручку двери. — Открой дверь, пожалуйста.

— Какая неприятность? — Она тоже толкнула дверь. — Элф, похоже, она не открывается.

— О черт, Люси, зачем ты ее закрыла? Кендал все еще без сознания?

— Да. Элф, она не открывается. Возьми у Джорджа ключ. Какая неприятность?

— Когда мы спустились в подвал, Джордж полетел вниз головой и угодил в сливной колодец. Я только что вытащил его оттуда. От него теперь воняет просто ужас как. Подожди. Я сейчас вернусь с ключом.

Люси обнаружила, что ее уверенность исчезает вместе с удаляющимися шагами Элфа. Несколько минут, которые он отсутствовал, показались ей вечностью. «Груда одежды» на кровати крепко спала.

Услышав топот ног по коридору, Люси обрадовалась и облегченно вздохнула.

— Элф? Джордж?

— Люси? Как ты? Кендал проснулся?

— Нет. Элф, выпусти меня отсюда скорее.

Из-за двери раздался возбужденный голос Джорджа:

— У нас неприятность, Люси. У меня нет ключа.

— Нет ключа? Что ты хочешь сказать?

Джордж понизил голос, как суфлер, подсказывающий текст.

— Элф, у нее начинается истерика. Я сказал тебе, что с ней будет истерика.

— Спокойно, Люси, — велел Элф. — Я обещаю тебе, что мы не позволим, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Дыши спокойно и ровно. Джордж потерял ключ, когда свалился в колодец, но я сейчас открою замок. Я уже начал, ты слышишь?

— Элф, пожалуйста, скорее, — робко попросила Люси.

— Я работаю. Постарайся успокоиться.

Время шло.

— Так, Люси, — сказал Элф. — Попробуй открыть дверь.

Она попробовала. Ничего не получилось.

— Черт возьми, Люси. — Голос Джорджа срывался от отчаяния. — Зачем ты закрыла эту проклятую дверь?

— Пошел к черту, Джордж, — выругался Элф. — Зачем ты потерял этот проклятый ключ? Отойди от света! И не топчись, от свечи все время прыгают тени.

Люси со страхом посмотрела на пальто на кровати, которое, кажется, лежало уже не совсем в том положении, как раньше.

— Элф, — тихо застонала она. — Элф, пожалуйста…

— Люси, я открою ее, обещаю.

Прошло еще немного времени, и Люси услышала приближающиеся шаги. Потом голоса Рупы и Шарлотты.

— Не понимаю, — говорила Шарлотта, — куда вы с Элфом исчезли. Когда вы вдвоем кого-то выслеживаете, вас совершенно не видно. Я ездила за Кендалом весь день и не могла вас найти. Ух! Джордж, от тебя воняет, как из выгребной ямы. Господи, что здесь происходит? Рупа сказала мне, что Люси заперлась в комнате?

— Она здесь, — сказал Элф, не прекращая работы. — С Кендалом.

— Нет, — возразила Шарлотта. — Этого не может быть.

— Шарлотта, я здесь, — горестно подтвердила Люси.

— Этого не может быть. Я оставила Кендала четверть часа назад. Он сейчас у своего галантерейщика на Бонд-стрит примеряет шляпу.

За дверью наступила тишина.

Потом Люси услышала, как Рупа сказала:

— Шарлотта, ты весь день следила не за тем человеком. Потому что, поверь мне, лорд Кендал в этой комнате.

— Я не могла ошибиться, — терпеливо начала объяснять Шарлотта. — Сначала мне показал лорда Кендала ученик его портного, потом продавец в его магазине галстуков и, наконец, его кучер. А как вы узнали, кто лорд Кендал?

— Мы залезли на дерево возле окна его спальни, — сказала Рупа, — и увидели, как он раздевает леди Кендал. — Потом Рупа озадаченно спросила: — Может быть, существуют два лорда Кендала?

— Нет. — Это был голос Джорджа. — Есть только один лорд Кендал.

— Джордж, — сказал Элф, — ты знал его много лет. — Ты хоть взглянул на человека, которого мы сюда притащили?

— Нет. По-моему, нет. Братья Рупы завернули его в пальто и…

— Элф, пожалуйста, — у Люси перехватило горло. — Он шевелится. Открой дверь.

— Не знаю, кого вы туда принесли, — сказала Шарлотта, — но это не лорд Кендал.

— Элф, он правда шевелится…

— Прости, Люси. Этот замок гораздо сложнее, чем я думал. Мне нужно время. Тебе придется стукнуть его еще раз.

— Стукнуть еще раз? — тихо повторила Люси.

— Ты должна это сделать, Люси, — проговорила Рупа. — Стукни его хорошенько. Представь, что это рыба.

— Где ваши мозги? — послышался взволнованный голос Шарлотты. — Люси в жизни никого. пальцем не тронула. Она не сможет этого сделать. И не говорите мне, что вам не пришло в голову связать его! Люси! Кто бы это ни был, он будет в отвратительном настроении, когда очнется. Ты должна связать ему руки. Что на тебе надето? Сними пояс, прямо сейчас.

— Шарлотта, — беспомощно прошептала Люси. — Он очнулся.

Предчувствуя самое худшее, она смотрела, как мужчина, который, как она думала, является лордом Кендалом, медленно повернулся. Стянул пальто. Сел. Сжал голову ладонями.

Люси почувствовала, что пол закачался у нее под ногами.

Генри Лэмб. Конечно, это был Генри Лэмб.

У нее забилось сердце, как у раненой птицы.

«Бутылочка», — подумала она.

Глава 9

Его, похоже, здорово стукнули. Прошло несколько минут, прежде чем Генри Лэмб сумел поднять голову. Невидящими глазами он оглядывал комнату и лишь позже понял, где находится.

Люси ничего не оставалось, как следить за ним.

Она мгновенно вспомнила, что говорят про таких людей. «После того как Бог создал это лицо, — заметила однажды королева, — он отдыхал неделю». Скульптурное, созданное совершенной рукой, лицо, несомненно, мужское, но прекрасное, как бывает у некоторых мужчин, вошедших в пору зрелости. Это был не мальчишка. Увидев его губы, вам хотелось поцеловать их.

У него была чистая светлая кожа, темные пышные волосы, а глаза… Люси впервые увидела его глаза — зеленые, как море, с темно-карим ободком вокруг радужки. Подставьте солнцу цветное стекло, и вы поймете, как ярко сверкали его глаза.

Люси с отчаянием осознала, что с удовольствием разглядывает Генри Лэмба.

Она ясно поняла, в какой момент он увидел ее. После некоторой паузы вопросительная улыбка коснулась уголков его изящного рта.

— Привет, — сказал он. — Мы знакомы?

— Нет, — ответила Люси, а подступивший к горлу комок едва не помешал ей произнести даже это слово.

Он встал, поморщился и прижал ладонь к шее.

— Сомневаюсь, что у вас тут есть бренди.

— Да, — она проглотила комок, — сейчас нет.

Он потер шею и прикрыл от боли глаза. Люси попыталась остановить себя, но почувствовала, что желает ощутить такое же легкое, уверенное прикосновение его руки к своему телу. К своей шее. Может, ниже. Может, прикосновение, ласкающее ей плечи. Ее обнаженные плечи.

«Я действительно в большой беде», — подумала Люси. И наверное, часть фразы произнесла вслух, потому что Генри Лэмб открыл глаза и снова посмотрел на нее. И увидел гораздо больше, чем ей бы хотелось.

— Надеюсь, когда вы придете в себя, — сказал он, — то объясните мне, почему вы здесь со мной. — У него был приятный голос. — Кстати, кто вы, жертва или соучастник?

— Если быть совсем честной с вами…

Она запнулась, чтобы проглотить новый комок, и он переспросил:

— Совсем честной? Вот это новость. Попытайтесь. Я уверен, вам в конце концов удастся связно выразить свою мысль.

— Соучастник.

— Так-так. — Генри Лэмб оглядел комнату, маленькое окошко и устрашающую железную дверь. — Полагаю, она заперта, — произнес он, указывая на дверь.

Люси кивнула, наблюдая, как он полез в карман пальто, посмотрел на часы и вынул маленький блокнот.

— Ясно, что это не ограбление.

Он положил блокнот в пальто, которое бросил на кровать, и приблизился к Люси, внимательно глядя ей в лицо. — Так что мы имеем? Я здесь по чьему-то приказу. Сейчас угадаю. Вымогательство?

— О нет!

— Акт возмездия? Долги? Останови меня, дорогая, если будет теплее. Ревнивый муж? Господи! Неужели отец?

Мотая головой и прижимая ладонь к занывшему животу, Люси слышала, что снаружи за дверью члены общества, как и следовало ожидать, созвали экстренное совещание.

— Знаешь что, моя дорогая, — сказал Генри Лэмб. — Ты действительно оказалась не на той стороне. — Он с яростью стукнул кулаком по двери. «Если бы Элф припал сейчас ухом к замку, он бы наверняка оглох». Его терпение лопнуло, и лицо стало сердитым. — Твои идиоты готовы к переговорам?

Люси услышала, как Рупа сказала:

— Он действительно пришел в себя.

— Во всяком случае, — заметил Джордж, — по его произношению ясно, что он джентльмен. Возможно, нам удастся выпутаться из этой истории без потерь. — И потом сказал более четко, очевидно, для Генри Лэмба: — Сэр, мы были бы вам крайне признательны, если бы вы соблаговолили сообщить нам, с кем мы имеем честь разговаривать.

— Вы хотите сказать, что, едва не проломив мне голову, притащили сюда, заперли и даже не знаете, кто я?

— Сэр, мои товарищи и я в данном случае проявили непростительную оплошность, какую только можно представить. — Джордж со всей вежливостью обращался к запертой двери. — Позвольте вас заверить, что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы возместить доставленное вам неудобство. Я полагаю, что говорю с…

Терпение, очевидно, тоже имеет предел.

— Открой дверь, придурок, — оборвал его Лэмб. — С каждой минутой эти неудобства все больше действуют мне на нервы.

Обескураженный, но не сломленный, Джордж продолжал:

— Наша цель — сделать для вас все, что от нас зависит, сэр, тем не менее…

— О Господи, Джордж, прекрати, — не выдержала Шарлотта. — Если ты и дальше будешь так разговаривать, Бог знает, когда ты доберешься до сути. Эй вы, внутри, — громко крикнула она. — Слушайте. Мы по ошибке похитили вас, заперли в комнате с одним из наших товарищей, а ключ уронили в сливной колодец. Мой друг пытался открыть замок с этой стороны, но вы сломали ему палец, и у него ничего не получилось.

Лэмб переварил услышанное и оперся рукой о дверь. Люси понимала, что у него чудовищно болит голова.

— Ты, с переломанным пальцем, — сказал он, — поверь, это будет не последняя кость в твоем теле, которую я тебе сломал, если ты не откроешь дверь.

— Очень сложный замок, — спокойно пояснил Элф. — Вы лучше скажите нам свое имя, и мы пошлем кого-нибудь сообщить вашим родным, что вы задерживаетесь.

— У меня нет родных, которых бы следовало об этом уведомить, а зовут меня Генри Лэмб.

— Кузен Генри? — раздался изумленный голос Джорджа. По тому, что его голос затем стал громче, Люси догадалась, что он подошел к двери. — Вы мой кузен Генри Лэмб?

— Кто это говорит? Джордж Пеннингтон? Я не видел тебя с тех пор, когда ты ходил в коротких штанишках. Я всегда думал, что являюсь худшим отпрыском этого семейства, а ты, оказывается, связался с бандой цыган?

— Они не банда цыган, хотя… да, некоторые из них цыгане, но… Господи, Генри Лэмб.

— Да. Позор семьи. Вычеркнутая страница из семейной библии. Черное пятно, негодяй и мерзавец. — Люси поняла, что обнаружившееся родство не слишком порадовало мистера Лэмба. — Скажи мне, ты часто принимаешь участие в похищениях, или это впервые?

— То, что мы пытаемся сделать, в высшей степени справедливо, — с обидой отозвался Джордж.

— Правда? Что же ты делаешь, когда хочешь кому-то насолить? Сжигаешь Рим? Послушай меня, Джордж. Мне нужно, — он стукнул в дверь, — выйти, — он стукнул сильнее, — из этой комнаты. — Последний удар прозвучал с такой силой, будто над ухом Люси ударили кувалдой в колокол.

В следующую четверть часа Элф пытался открыть замок, сломать замок, разобрать замок, вырвать замок из двери. Все было бесполезно.

— Я полагаю, — сказал Джордж, — нам нужно созвать собрание и решить, что делать дальше.

— Да, — обрадовалась Шарлотта. — Именно так. Давайте проведем собрание. Тогда можно будет внести предложение послать мистеру Лэмбу ноту с извинениями. Нужно создать комиссию по составлению текста ноты! А я тем временем добавлю в повестку дня резолюцию, осуждающую Джорджа Пеннингтона за потерю единственного ключа от комнаты в сливном колодце!

Генри Лэмб слушал все это, прислонившись плечом к двери, и по выражению его лица Люси догадалась, что его последнее терпение иссякло. Он внимательно посмотрел на нее, и Люси подумала, что в данных обстоятельствах ей это совсем не нравится.

— Сними шляпу, — сказал он.

— Шля… шляпу?

— Да. Я собираюсь поцеловать тебя. А она мешает. — Он снова стукнул кулаком по двери, требуя немедленного внимания. — Джордж, послушай-ка меня. Мне очень скоро нужно быть в другом месте. И встречу я никак не могу пропустить. Ты понимаешь? У тебя есть два часа, чтобы выпустить меня отсюда. Два часа. Не больше. Если ты не выпустишь меня через два часа, я изнасилую вот эту… эту девушку в шляпе.

За дверью раздался тревожный гул голосов.

От ярости голос Джорджа поднялся на октаву:

— О нет… ты не посмеешь…

— Ты отлично знаешь мою репутацию и поэтому понимаешь, что я очень даже посмею. Почему бы тебе не объяснить твоим тупоумным дружкам, на что я способен?

— Кузен Генри, если вы тронете ее хоть пальцем, клянусь, я убью вас.

— Для этого тебе сначала нужно оказаться по эту сторону двери. — В справедливости замечания Лэмбу нельзя было отказать.

— Сэр, вы были рождены джентльменом! Она невинная девушка! — Джордж постучал в дверь. — Вы не можете…

— Могу. И сделаю. — Внимание Лэмба снова переключилось на Люси. — Любовь моя, ты так и не сняла шляпу.

Люси почувствовала, что земной шар съезжает со своей оси. Наверняка. Чем еще можно было объяснить тот факт, что она больше не ощущала пола под ногами? Как страшно искать в безбрежном океане его глаз нежность, которую она однажды видела при общении его с двумя уличными мальчишками. И обнаружить, что она там есть. Какая трагедия, что жизнь так озлобила этого человека!

Лэмб снял с нее шляпу и положил позади себя на стол, и Люси почувствовала, как холодный воздух комнаты защипал ей затылок. Он стоял так близко от нее, что ее учащенное дыхание шевелило белую ткань его рубашки.

— Вот что случается с похитителями, — пробормотал он.

Задыхаясь и умирая от страха, она вытянула руку, чтобы остановить его или… найти опору. Рука ткнулась ему в рубашку, и Люси неожиданно ощутила сквозь тонкую ткань тепло и силу его груди.

Лэмб взял ее за руку, осторожно поцеловал средний палец и положил ее ладонь себе на грудь. Она вздрогнула, осязая легкое прикосновение его пальцев на своей коже, а потом еще, когда он принялся неторопливо исследовать ее лицо, скулы, изгиб подбородка и, спускаясь ниже, касаться шеи и там, где начиналось платье.

«Я должна прекратить желать такие вещи», — подумала Люси. Ее дыхание стало неровным. Глаза закрылись.

Она почувствовала теплоту его дыхания и затем — как осторожно! — прикосновение его губ. Только касание, не больше.

Прикосновение его рта становилось то крепче, то ослабевало — оно дразнило ее. Крепче. Мягче.

Наконец Лэмб отпустил ее губы и коснулся ртом шеи, скользнул к ключице, к изгибу шеи. Снова потянулся к губам… ее губам. Это было восхитительно и тревожно в гораздо большей степени, чем она могла вообразить, незнакомо и приятно.

Люси ощутила ладонями, как участилось его дыхание, и искренне испугалась.

— Мне кажется, я сейчас упаду, — прошептала она ему в губы.

Он чуть отстранил голову, сжал Люси в объятиях и держал, пока пол толчком вновь не появился у нее под ногами. Она открыла глаза.

Генри Лэмб поглядел на нее и произнес:

— Хм-м.

Потом осторожно выпустил ее и вернулся к двери.

— Брось это, Джордж, — сказал он, — и попробуй что-нибудь другое, если еще не попробовал. Пока ты теряешь время, я поцеловал твою подружку, и она лишилась чувств.

— Люси! — окликнула ее Шарлотта. — Это правда?

— Ну… — Люси сделала попытку прийти в себя, — отчасти.

Лэмб посмотрел на часы.

— У вас остался один час пятьдесят пять минут.

Люси услышала голос Элфа.

— Джордж, перестань кидаться на дверь. Это нисколько не поможет. Дай мне подумать. Возможно, есть способ достать ключ из колодца.

Из-за двери раздался разъяренный крик Джорджа.

— Не смей к ней прикасаться! Ты слышишь? Вся эта путаница произошла и по твоей вине. Рупа никогда бы не приняла тебя за лорда Кендала, если бы не застала тебя с его женой.

— Ты идиот, Джордж, — сказала Рупа. — Ты разозлишь его еще больше.

Люси была уверена, что Генри Лэмб услышал это как: «Тырь компот, Джордж. И разом улетишь куда подальше».

— Рупа, отведи Джорджа вниз, — прозвучал голос Элфа. — Нет, Джордж, тебе придется пойти. Рупа абсолютно права. Найдите веревку и ведра, и мы начнем вычерпывать колодец.

— Мы не можем уйти и оставить ее с ним одну, — кипятился Джордж.

— Чем быстрее мы найдем ключ, — сказал Элф, — тем быстрее освободим ее. Ради Бога, Джордж, спускайся и начинай работать. Если нас здесь не будет, этот человек, вероятнее всего, оставит Люси в покое. Шарлотта, и ты тоже. А я иду за вами.

— Люси, — раздался беспомощный голос Шарлотты.

— Шарлотта, уходи, — повторил Элф.

— Люси, — снова окликнула ее Шарлотта, — держись. Что бы ни потребовалось, мы все сделаем.

За дверью послышались удаляющиеся шаги, затем голос Элфа:

— Сэр, как бы вы ни были сердиты, пожалуйста, не причиняйте ей вреда. Она действительно очень порядочная девушка.

— Один час и пятьдесят четыре минуты, — отозвался Генри Лэмб.

Элф кубарем скатился с лестницы.

Люси заметила, что Генри Лэмб выглядит чуть менее рассерженным.

— Наконец то, по моему, у них появился стимул, — сказал он. — Как ты думаешь?

Глава 10

Стройный, гибкий, чуть растрепанный, Лэмб стоял, прислонившись плечом к стене. Неяркий матовый свет, проникающий сквозь окно, освещал восхитительные черты его лица, небрежную позу аристократа.

Его одежда не была новой или особенно модной. Желто-коричневый сюртук слегка потерт на широких плечах, серые штаны из оленьей кожи потеряли форму от долгой носки. Башмаков, насколько видела Люси, давно не касалась щетка.

Даже беглого взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что он вне себя.

«Он действительно собирается сделать то, что сказал, или поцеловал меня только для того, чтобы напугать Джорджа?» — в отчаянии подумала Люси.

И еще она подумала, может, стоит снова надеть шляпу: ведь она, кажется, мешает ему целоваться. Раньше ей это никогда не приходило в голову. Уж не потому ли, когда она уходила из дома с Джорджем и Элфом, мама всегда говорила: «Ты не забыла шляпу?»

Не в силах поднять взгляд выше наколенников на его штанах, Люси спросила:

— Вы думаете, они смогут выпустить нас отсюда через один час пятьдесят четыре минуты?

— Если успеют вычерпать колодец.

Его тон был так суров, что она схватила шляпу и нахлобучила ее на голову. Обретя благодаря этому жесту некоторую уверенность, она с жаром обратилась к потрепанным носкам башмаков Лэмба:

— Я хочу, чтобы вы знали, что, по моему, «изнасиловать» — очень грубое слово. Что может быть более диким? Это звучит так, словно вы… — она судорожно попыталась найти пример из истории, — вестгот. Мне кажется ужасным лицемерием, когда мужчина, намереваясь лишить девушку невинности, рассуждает при этом о женских добродетелях.

— У тебя неплохо подвешен язык, — сухо заметил Лэмб. — Можешь написать на эту тему трактат.

— Смотрите, в какое горе вы повергли моих друзей! — не унималась Люси.

— Я так огорчен. — В голосе Лэмба зазвучала насмешка. — Твои друзья такие неумехи, что только необходимость спасти тебя заставит их хоть что-то сделать. — Он шагнул от стены, и Люси отбежала за стол. — Ты не подумала, что участие в похищении человека повлечет за собой что-нибудь плохое для тебя же?

— Раньше этого не случалось, — ответила она.

— Раньше? Ты хочешь сказать, что похищение для тебя — привычное дело?

В голосе Лэмба послышалось такое изумление, что Люси решила: лучше оставить вопрос без ответа. Она надолго умолкла, разглядывая пуговицы на его рубашке. Потом сдавленно прошептала:

— А если нам не удастся открыть дверь через час пятьдесят четыре минуты, вы намереваетесь сделать со мной то, что пригрозили?

— Можешь быть уверена, — холодно подтвердил он.

Хотя эти слова и были сказаны тихим голосом, Люси на какое-то время потеряла способность двигаться и даже думать. Немеющими пальцами она схватилась за край стола. Спазм внутри чуть не согнул ее пополам.

Ей хотелось прикоснуться к губам, которые все еще горели от его поцелуя.

Люси вдруг пришло в голову, что Генри Лэмб мог поцеловать ее по требованию бутылочки! О Боже, так и есть! Она подошла к двери и постучала по ручке. Та не поддалась. Люси яростно дернула за нее. Потом изо всех сил пнула дверь ногой.

Тяжело дыша, она смотрела на дверь:

— Можно восхищаться мастером, сделавшим ее, — сказал Генри Лэмб. — Обычная дверь разлетелась бы в щепки.

Люси посмотрела на свои руки, потом на пол. Она отменяла желание. Пыталась пережелать.

В это невозможно поверить.

Проклятая бутылка действительно хотела, чтобы Люси изнасиловали.

Как права была мать! Загадывать желание — плохой поступок для верующего. Бог сам знает, отвечать или нет на просьбу молящегося. И глупые просьбы остаются без ответа.

А бутылочке все равно. Люси пожелала очутиться в объятиях всем известного распутника, и бутылочка устроила ей это без каких-либо помех. На, получи. Как жестоко, как безжалостно!

Самое отвратительное в этом было то, что бутылочка отвергла ее попытку взять желание назад и сделала так, что она обречена на исполнение собственного желания. Бутылочка словно притащила ее сюда за шиворот и молвила: «Здесь то, что ты пожелала. Желание исполнится, хочешь ты того или нет». Такая жестокость ошеломила Люси.

Генри Лэмб думал, что единственный способ выбраться из комнаты в срок — это выполнить свою угрозу. Как он был прав! Но не потому, что хотел заставить ее друзей работать быстрее. А потому, что должен был выполнить приказ бутылочки.

Люси села на пол, подогнув под себя край желтой ситцевой юбки, и закрыла лицо руками. Деревянный пол был холодным, как замерзший пруд.

В комнате стояла такая тишина, что Люси слышала собственное дыхание.

— Мистер Лэмб? — наконец произнесла она.

— Не беспокойся, я никуда не ушел.

— Если вы не сочтете это неуместным, могу я задать вам один личный вопрос?

— Я считаю все, что сделала ты и твои дружки-хулиганы, неуместным. Так что пусть тебя это не останавливает.

Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и холодный воздух комнаты слегка остудил жар ее щек.

— Что случится, если вы не придете на встречу?

— Я потеряю крупную сумму денег.

— Почему?

Его зеленые глаза внимательно посмотрели на нее.

— Этот пол холоднее, чем подземелье Гадеса, — неожиданно сказал Лэмб. — Если подойдешь и сядешь на кровать, я расскажу тебе.

— Я еще не готова сесть на кровать.

— Ну ясно, — ответил он.

Сейчас, когда их взгляды встретились, Люси увидела в его глазах что-то такое, чего раньше не заметила. Она увидела в них теплые, яркие смешинки.

— Почему вы потеряете деньги? — опять начала она.

Он заерзал и вздохнул.

— Это длинная история.

— Что ж, — сказала Люси. — У меня один час пятьдесят четыре минуты.

Генри Лэмб рассмеялся. И это совершенно изменило его. Вся нежность, которую время не смогло отобрать у него, проступила на его лице, словно смех был ее единственным хранилищем. Люси почувствовала странное звенящее ощущение в животе, будто кто-то коснулся ее изнутри.

— Мне бы хотелось знать, — сказала она.

— Почему бы нет? — Он пожал плечами и чуть улыбнулся. — Случилось так, что в прошлом месяце один состоятельный человек из Италии приехал в Лондон, где, на свою беду, встретил парня, который надул его в карты. — Лэмб сунул обе руки в карманы штанов, сел на край стола и качнул ногой. — В этой игре человек из Италии проиграл небольшой замок недалеко от Флоренции. И хотя у него в Италии есть и другая собственность, он очень любит этот маленький замок, потому что там похоронена его мать. И еще он не любит, когда его обманывают. Поэтому он предложил мне кое-какую сумму, чтобы я нашел доказательства, что англичанин обыграл его обманным путем. Поверь, это было нелегко.

— Могу себе представить.

Он сухо усмехнулся и продолжил:

— Я потратил целый месяц, чтобы найти доказательства, но сегодня в шесть вечера итальянец подпишет бумаги, по которым владение замком перейдет к англичанину, и после этого мои усилия уже не понадобятся. Что весьма прискорбно, ибо у меня большие долги.

Люси почувствовала себя ужасно. Просто невыносимо. Из-за ее желания люди, одолжившие деньги, не получат их. Из-за ее желания человек потеряет замок, и его получит мошенник. Замок, где похоронена мать!

— И что тогда будет? — с горечью спросила она.

— Если я приду после подписания документа… — Генри Лэмб помолчал. — Мне проломят череп второй раз за день. Не опускай голову. Мне надоело смотреть на твою проклятую шляпу.

Она сняла шляпу, положила на колени и посмотрела ему прямо в глаза.

— Так-то лучше, — сказал он. — Слушай, я не знаю, как долго ты здесь просидела, прежде чем я очнулся, но у тебя такой вид, словно ты промерзла до костей. — Он соскочил со стола и протянул ей руку. — Вставай и сядь на кровать.

У него была такая красивая рука, что ее можно было изобразить в Сикстинской капелле.

— Я думаю, мне следует остаться на полу, чтобы меня не изнасиловали.

— Много ты об этом знаешь. Я изнасиловал десяток женщин на полу.

— Что-то мне не верится. Учитывая ваше замечание о том, какой он холодный.

В его глазах вспыхнуло удивление.

— Хватит. Пока ты не превратилась в сосульку в своем платье, садись на кровать. Не глупи.

— Не глупи? — повторила она. — Что это должно означать? Я знаю, что вы известный соблазнитель. Так вот какие слова вы говорите женщинам?

Он снова рассмеялся, и Люси почувствовала, что ее сердце забилось сильнее.

— На самом деле нет, — сказал Генри Лэмб. — Позволь мне заметить: сплетни ввели тебя в заблуждение, если ты думаешь, я только и делаю, что соблазняю женщин. Отпор приводит меня в полное замешательство.

Она судорожно обхватила свои колени.

— Что-то я не вижу, чтобы вы пришли в замешательство. Но вы не привыкли к отпору — в это я охотно верю. — Его улыбка жгла ее, как раньше — поцелуй. — Если мое сопротивление будет побеждено, я хочу, чтобы мне читали сонеты.

— Я не знаю сонетов, — сказал Генри Лэмб, не сводя глаз с Люси. — Но все равно, подойди ко мне. Ты устала, напугана и замерзла, а я могу согреть тебя и сделать счастливой.

— Да, но… — Краска бросилась ей в лицо при воспоминании о том, как его губы касались ее. — Вы меня уже один раз сделали счастливой, и не знаю, сколько еще «счастья» я смогу вынести за один день. — Поколебавшись, Люси подала ему руку, и он помог ей встать на ноги. — Но, мне кажется, лучше быть счастливой, чем изнасилованной.

— Молодец, — одобрил он ее, и его зеленые глаза заблестели. — Тебе будет легче, если я пообещаю не обращаться с тобой непорядочно?

— Сомневаюсь, что ваше понятие о «непорядочности» соответствует моему пониманию этого слова.

Он не отнял руки, и она зачарованно смотрела на его длинные бледные пальцы, обхватившие ее ладонь. А потом он другой рукой приподнял ее подбородок, посмотрел в глаза и тихо сказал:

— Тогда объясни мне, что ты под этим понимаешь.

Глава 11

Люси не могла вести переговоры с бутылочкой. Но, возможно, это получится с Генри Лэмбом.

— Сэр, если вы точно собираетесь это сделать… — а она знала, что точно, потому что проклятая бутылка как-нибудь позаботится об этом, — не могли бы вы вести себя… я не знаю, как это сказать… с тонкостью?

Он некоторое время напряженно смотрел ей в лицо.

— Дорогая, — произнес он наконец, — я понимаю, ты пытаешься сказать мне нечто важное, такое, что трудно выразить, но, боюсь, тебе придется выражаться яснее. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я знаю, что это искусство. Между мужчиной и женщиной, я имею в виду. — Люси увидела, как Генри Лэмб старательно сохраняет спокойствие на лице, хотя в его глазах промелькнула усмешка.

— Искусство, — повторил он.

— Я не знаю, в чем оно состоит, но уверена, что вы должны это знать. — Его глаза слегка расширились, и она спросила: — Вы понимаете меня?

— Нет.

— Чтобы не было детей. Вы можете так? Будет очень плохо, если у меня родится ребенок, которого вы не собираетесь любить как отец. Я знаю, как переживают дети, понимаете? — И просто, но с гордостью добавила: — Я у матери внебрачный ребенок.

Он умело скрывал свои чувства, но Люси поняла, что нанесла ему чувствительный удар. Генри Лэмб медленным движением убрал руки, и взгляд его застыл.

Отступив на шаг, он осторожно поднял прядь ее волос, которая, как карнавальные блестки, заструилась меж его длинных, бледных пальцев, и Люси услышала, как он вздохнул.

Ей показалось, что прошло слишком много времени, прежде чем он сделал новый вдох и с натянутой улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание, сказал:

— У нас есть что-то общее. — Его улыбка стала такой нежной, что на мгновение у Люси замерло сердце. — Позволь сообщить тебе, что я не привык иметь дело с очень молоденькими девушками. Да, это искусство. И да, я бы применил его. Приношу свои извинения за то, что заставил тебя бояться, и за то, что заставил тебя это сказать.

Слишком взволнованная от пристального взгляда его волшебных зеленых глаз, она не сразу осознала, что он сказал «применил бы».

— Бы? — вслух повторила она.

Неправильно истолковав выражение ее лица, он бодро попросил:

— Пожалуйста, не смотри так испуганно. Я еще в своем уме. — И заверил: — Клянусь, я больше не причиню тебе зла.

«О Боже, — подумала Люси, — бутылочка хочет продержать нас здесь до Судного дня».

Она решительно шагнула вперед и схватила его за лацканы сюртука.

— Сэр, вы обязаны заняться со мной любовью. Потому что я загадала такое желание.

И поняла, что лишила его дара речи. Предоставляя до сего момента инициативу Генри Лэмбу, Люси теперь не знала, с чего начать. Даже, поднявшись на цыпочки, она не доставала до его губ, поэтому потянула за сюртук, заставляя наклониться, и запустила руки в его черные как ночь волосы. Сжав их, она наклонила его голову и услышала, как он произнес «Господи!», прежде чем их губы соприкоснулись.

Сначала Люси не почувствовала никакого ответа и решила делать так, как раньше целовал он: сначала легко, потом крепче. Она медленно скользнула губами по его губам и по тому, как напряглось его тело, почувствовала его смущение. Взяв одной рукой его за запястье, она положила его ладонь себе пониже спины и ощутила, как его сопротивление переходит в нерешительность. Лэмб попытался поднять голову, чтобы прошептать: «Нет. Ты же не хочешь…», — но она не дала ему закончить и снова прижалась губами к его губам, ощущая, как его волосы, щекоча, скользят между ее пальцами.

Она почувствовала, как его губы стали мягче и открылись ей навстречу, как его теплое дыхание участилось, увлажняя изнутри ее губы. А потом из-за того, что она так хотела этого раньше, но не могла, Люси прижалась к Лэмбу вся, от колен до груди, впервые ощущая теплую упругость мужского торса, его плоский живот, мощь бедер.

Он больше не сопротивлялся. Его руки в жарком объятии сомкнулись у нее за спиной. Его ищущие губы прильнули к ее губам, раскрыли их, и она почувствовала во рту его язык, осторожно ощупывающий и ласкающий ее губы изнутри. Танцующий холодок пробежал по ее спине, но все тело опалилось огнем.

Вдруг Лэмб отстранился, высвободил ее руки из своих волос и, когда она попыталась остановить его, взволнованно прошептал:

— Нет, нет, нет. Нет, дорогая.

Он сжал ладонями ее плечи, положил ее на кровать и поцеловал в губы. Потом очаровательно улыбнулся и, отойдя к противоположной стене, опустился на корточки, обхватив руками колени, и, тяжело дыша, рассмеялся.

— Во всяком случае, в этот раз, целуя меня, вы не сказали «хм-м», — сказала она после некоторой паузы.

— Я сказал «хм-м», — ответил он, с трудом сдерживая смех, — потому что меня удивило: ты не знаешь, что в подобных случаях принято звать друзей на помощь. — Поэтому сейчас я и не думал говорить «хм-м».

— А о чем вы подумали? — спросила она и по необъяснимой причине застучала зубами, отчего ее голос прозвучал несколько странно.

Но Генри понял. Он подошел к Люси и сказал:

— Я думал о том, что твои волосы пахнут фиалками.

Это неожиданное замечание ошеломило ее. Ей не приходило в голову, что ее волосы чем-то пахнут или кто-то может это уловить. Она никогда особенно не задумывалась, чем она пахнет. Чаще всего, вероятно, наживкой для рыб.

Когда он взял пальто и стал укутывать ей плечи, она уткнулась носом в воротник и вдохнула. Пальто пахло бренди, улицей, туманом, соснами и немножко им самим.

Глядя ему в лицо, Люси сказала:

— Попробуйте, пожалуйста, еще раз открыть дверь.

С удивленным видом, но не задавая вопросов, он подошел к двери и подергал за ручку. Никакого результата.

Проклятая бутылка. Чего еще она ждет, черт возьми!

Лэмб оценивающим взглядом оглядел Люси и сказал:

— Не представляю, как в такой компании ты осталась нетронутой? Неужели Джордж никогда не пытался поцеловать тебя? Или тот красивый парень, который сломал палец о мою челюсть?

Люси строго посмотрела на него.

— Никогда. Вероятно, из-за моей шляпы.

Направляясь к кровати, он поднял шляпу с пола, посмотрел на нее и кинул на стол.

— Думаю, только этим и можно все объяснить.

Лэмб сел в изножье кровати и начал развязывать на ноге Люси сандалию.

— Что вы делаете?

— Собираюсь согреть тебе ноги. Не беспокойся. — Он снял с нее сандалию и бросил на пол.

— Я спокойна. — Но его прикосновения даже в таком месте, как пальцы ног, вызвали у Люси легкое головокружение.

— Хорошо. — Лэмб стал расстегивать вторую сандалию. Сбросив ее, он принялся несильно тереть сквозь чулки ее ноги, начиная с пальцев.

Он кинул на нее быстрый взгляд и успел заметить робкую улыбку у нее на губах.

— Держу пари, мои ноги не пахнут фиалками, — сказала Люси.

— Ошибаешься.

Она уже собиралась рассказать ему, что сорвала эти фиалки, выйдя в одних чулках в сад, когда услышала в коридоре торопливые шаги.

И тут же раздался взволнованный голос Шарлотты:

— Люси, бедненькая моя, с тобой все в порядке? Что сейчас у вас там происходит?

— Он трет мне… — начала Люси, но Лэмб зажал ей рукой рот.

— Трет? — спросила Шарлотта.

— Она сказала «требует», — ответил Лэмб. — Я требую, чтобы вы открыли дверь до истечения названного мной срока, или с ней произойдут ужасные вещи.

— Немедленно прекратите! — возмутилась Шарлотта. — Если вы будете мучить ее, это не ускорит вашего вызволения. Мы внизу делаем все, чтобы выпустить вас. Оказалось, что не надо тратить время на то, чтобы вычерпать колодец. Мы обнаружили, что на стене есть колесо, и если его повернуть, открывается люк на дне колодца, и вода сама вытекает через решетку.

— Господи, тогда скорее спускайтесь в колодец и доставайте ключ.

— Но есть маленькая проблема, — ответила Шарлотта. — Когда мы открыли люк, ключ, унесенный потоком воды, провалился сквозь решетку. И выбирайте выражения, сэр, — оборвала она нецензурную брань Генри Лэмба. — Мы не можем предусмотреть все случайности. — Потом с гордостью продолжила: — Элф побежал домой за ласками и Мистером Фрогом. Но знайте, сэр, если вы будете и дальше терроризировать Люси, то придется иметь дело с нами!

Когда Шарлотта ушла, Генри убрал ладонь с губ Люси и поцеловал туда, где только что была его рука.

— Господи, как ты ухитрилась связаться с этими бандитами?

Он снова сел и положил ее ногу себе на колени.

— Мы образовали общество или клуб.

Увидев его недоумевающее лицо, она воскликнула:

— Рупа считает, что «клуб» звучит слишком напыщенно. А Джордж говорит, что если мы назовем себя «обществом», то будем выглядеть дилетантами. Поэтому наше название — результат компромисса. — Она вспомнила его предыдущий вопрос. — Мы встретились одиннадцать лет назад в день казни недалеко от виселицы.

Его руки замерли у нее на ноге.

— Да нет, не то чтобы я ходила на казнь, — попыталась объяснить она. — Мы с мамой пошли утешать проституток.

— Что-то я не очень понимаю, — сказал он.

— Собралась большая толпа, — снова начала Люси. — Очень большая. Мама сказала: «Давай пойдем посмотрим, что там», — а когда мы подошли, она сказала: «Раз мы все равно здесь, давай останемся». Там было очень много женщин, нуждающихся в ее помощи, но она рассчитывала забрать меня домой до того, как приедет тюремная карета. Рупа там была с братьями и тетей. Они продавали средство от бородавок и прыщей. Она цыганка, вы ведь знаете.

— А моему кузену, Джорджу, тогда было сколько? Пять?

— Восемь.

— Уж его-то охраняли крепче, чем любого человека на планете. Никогда не поверю, чтобы родители позволили ему пойти смотреть казнь.

— Вы правы, конечно, нет. Он подкупил няньку, и она взяла его. А Элф… вы знаете его, тот, кто сломал палец, он там лазил по карманам.

Его большие пальцы двигались поверх чулок и согревали пальцы ног Люси.

— Он лишился глаза по вине вашей предыдущей жертвы?

— Нет, это случилось давно. Он был самым младшим из десяти детей, и, когда ему было четыре, мать продала его трубочисту, который морил его голодом, чтобы он не рос, и загонял голым в узкий работающий дымоход, поднося факел к пяткам. Однажды в трубе разорвался горячий кирпич, и Элф ослеп на один глаз. После этого он сбежал и присоединился к шайке мальчишек воров. А Шарлотта… та, что была сейчас в коридоре… Она была там, потому что ее отец палач.

Снова лишив Генри Лэмба способности говорить, Люси спокойно продолжала:

— Перед началам казни в толпе возникла паника, и я потеряла маму. Я забралась под телегу и заплакала. А там уже сидела Рупа. Остальные присоединились к нам один за другим, потому что все мы были очень маленькие и легко поместились под телегой. А когда все закончилось, меня проводили домой, потому что я была самая младшая. Именно тогда мы и образовали общество. Мы защищаем детей. — Люси помолчала и добавила: — Внебрачных детей.

Люси вдруг обнаружила, что сидит на коленях у Генри Лэмба, завернутая в его пальто. Он нежно обнимал ее, и его дыхание щекотало ей ресницы.

— Моя дорогая девочка, — сказал он. — Можешь не говорить мне, почему вы пытались похитить лорда Кендала. Я понял. Потому что он стал отцом внебрачного ребенка?

— Да. С дочкой мусорщика. И отказывается обеспечить своего малыша. Если честно, — сказала она, — мы прибегли к похищению как к последнему средству.

Он провел пальцами по ее щеке.

— Обещай мне, что не будешь преследовать лорда Кендала. Ты не представляешь, за что берешься. Он очень могущественный человек и очень мстительный. Поверь, я знаю это по собственному опыту. Ты и твои приятели на верном пути, чтобы потерять головы.

Его голос звучал с такой нежностью, что у Люси заблестели глаза.

— Наш девиз: «Мы рискуем всем».

— Тогда вам следует изменить его на «Мы ничего не умеем делать хорошо», — сухо заметил он.

Люси подняла голову и почувствовала на губах тепло его дыхания.

— Совсем ничего? — спросила она, едва касаясь губами его губ.

— За небольшим исключением, — улыбнулся Генри. Взяв за плечи, он легонько отстранил ее, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я серьезно насчет Кендала. Ты действительно оставишь его в покое?

Она уперлась локтями ему в плечи. Рукава его пальто были на полфута длиннее, чем ее руки, и свисали, болтаясь, у него за спиной. Их взгляды встретились.

— Означает ли это, что вы решили вступить в наше общество?

— Нет, не означает. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Кто такой мистер Фрог и ласки, черт возьми? Еще одно знакомство, о котором мне очень скоро придется пожалеть?

— Мистер Фрог — это терьер Элфа, — с готовностью объяснила Люси. — А ласки — ну, это два таких маленьких зверька.

— Я знаю, кто такие ласки.

— Они любят исследовать туннели и ловить крыс. На самом деле я не знаю, ловят ли они их, но они их пугают, крысы выбегают из своих нор, а когда они выбегают, Мистер Фрог… терьер… убивает их и ест. Элф раньше был крысоловом. Эту работу нашла ему моя мама, чтобы он прекратил воровать. Это тоже было давно. Сейчас он в суде лорда канцлера защищает интересы юридической корпорации «Линколнз инн».

— Ты хочешь сказать, что парень с повязкой на глазу — адвокат?

— Всего месяц. Но нам это уже пригодилось.

— Не сомневаюсь.

Ей захотелось потянуть за концы его шарфа, и, подняв руки, она потрясла ими, чтобы рукава пальто съехали к локтям.

— Но вы, наверное, не понимаете, что ласки любят сверкающие предметы. Правда, они в два счета удерут с ключом, если Элф сразу не отберет его.

Генри Лэмб на мгновение прикрыл глаза.

— Значит, чтобы освободить нас, твои друзья спустят в колодец двух ласк?

Потянув за концы шарфа, Люси посмотрела на его красивые губы и решила продолжать ублажать бутылочку.

— Не важно, что они делают внизу. Могут притащить пушку и выстрелить в дверь, а она все равно не откроется. Она, — Люси поцеловала его, — просто, — она снова поцеловала его, — не хочет открываться. — Выпустив шарф, Люси обвила руками его шею и подставила ему губы.

Реакция Генри была мгновенной: он крепко обнял ее и притянул к себе. В ее груди росло чувство дискомфорта, очень мешавшее. Какая-то слабость, отчаяние. Она попыталась найти облегчение, прижимаясь к нему и отдаваясь его поцелуям.

Люси почувствовала, что он улыбнулся.

— Мне уже не хочется, чтобы дверь открылась, — произнес Генри Лэмб.

— Тогда зачем вы сказали «нет, нет, нет» и остановили меня, когда я хотела поцеловать вас?

Он гладил теплой, расслабленной ладонью прилипшие к щекам завитки ее волос.

— Это было так неожиданно, что я потерял над собой контроль.

Чуть повернув лицо, она провела губами по внутренней стороне его запястья.

— А что в этом плохого?

— Если я потеряю контроль, — пробормотал он в промежутке между легкими поцелуями, которыми покрывал ее волосы, — не получится никакой тонкости. — Он склонил голову и легонько поцеловал каждый уголок ее рта. — А если девушке это непривычно, то плохо, когда все происходит быстро.

— Почему?

— Потому что, когда ты неопытна, — его губы осторожно потянулись к ее подбородку, — твоему телу нужно больше времени, чтобы…

Она видела, что он пытается подобрать слова.

— Чтобы что?

Наклонив ладонями ее голову, он провел губами по ее шее и после этого пробормотал:

— Достичь вершины. Ты можешь считать себя готовой, но твоему телу требуется время.

— Я не знаю, что такое вершина, но это не имеет значения.

— Если мы будем продолжать в том же духе, — он прижался щекой к ее волосам, — поверь мне, ты узнаешь.

— Узнаю, что значит достичь вершины?

Он снова вернулся к ее губам, прижимаясь к ним ртом и открывая их.

— Твоя прогрессивная мама никогда не обсуждала с тобой эту тему?

— Не так подробно. — Люси с трудом узнавала свой голос, словно он принадлежал чужому человеку. — Мама оберегала меня от таких вещей. — У нее на мгновение перехватило дыхание, потому что его ладонь массировала чувствительное место на ее шее сзади. — Потому что пережила в молодости разочарование.

Ее губы раскрылись под его настойчивым поцелуем. Он обхватил ладонями ее голову и чуть отвел назад, готовясь проникнуть языком ей в рот. Как только это произошло, она вцепилась, руками в сюртук и рубашку Лэмба, боясь потерять чувство реальности.

Их окружила вечность.

Это продолжалось до тех пор, пока робость и потрясение не уступили место изумлению, от которого у Люси гулко забилось сердце. До тех пор, пока от мельчайших изменений в его поцелуе у нее не стало перехватывать дыхание, а напряжение в груди не достигло болевой точки. Пока она не почувствовала, что его дыхание так же прерывисто, как и ее, и пока не ощутила щекой жар его щеки.

Ноющая боль в теле стала такой сильной, что Люси, извиваясь, крепче прижалась к Лэмбу. Он поднял голову, вопросительно посмотрел на нее, и Люси ответила:

— Моя грудь.

— Знаю, — произнес он.

— Она болит внутри.

— Я знаю.

— Ты можешь прекратить это?

Он ласково гладил большим пальцем ее щеку, но при этих словах его рука замерла. На его нижней губе блестела влага ее губ. Он медленно разнял полы пальто на ее груди.

Жаркий взгляд его живых глаз сверкал ярче, чем уэльские маки.

— Если я прекращу это, потом станет еще хуже, — сказал он. — Ты хочешь этого?

Она кивнула, и он легонько прикоснулся ладонью к ложбинке на ее груди.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я желаю этого, — сказала она.

Глава 12

Рука Генри лежала неподвижно, давая Люси время привыкнуть. Иногда он легонько целовал ей брови, волосы, скулы. Наконец рука пришла в движение и направилась к плечу Люси, затем лениво спустилась по боку к талии, потом к бедру и снова скользнула вверх. Там, где касалась ладонь, в кожу будто втыкались крошечные иголочки.

Генри коснулся ее живота, но значительно легче, провел кончиками пальцев по линии ребер, а затем, когда Люси издала короткий хриплый вздох, его рука замерла у нее под грудью.

Кончики его пальцев нашли вершинку ее груди, и он притянул Люси ближе. Ласковые пальцы переместились от груди к лицу — короткий ободряющий жест.

Он с нежностью поцеловал ее, вынуждая разомкнуть губы. Она ответила ему страстным поцелуем, торопливо и неумело прижимаясь губами к его губам, и его дыхание стало быстрым и неровным. Он раскрывал ей губы крепким поцелуем, а ладонь покрыла и слегка прижала ее грудь.

Взрыв ощущений внутри у нее был так велик, что из горла Люси вырвался хриплый стон. А когда его рука мягким гнездышком сомкнулась на ее груди, она застонала снова.

Дрожа всем телом, млеющая от прикосновения его рук, она опять спросила его, лишь только он на мгновение отпустил ее губы:

— Что значит вершина?

— Это противоположность, — он поцеловал ее в подбородок, — разочарованию в молодости. — Генри отстранил руку, чтобы убрать со щеки Люси прилипшие локоны. Потом снова положил руку на грудь. — Когда ты неопытна, совсем не трудно почувствовать волнение. Гораздо труднее облегчить его. Потому что твое тело не знает, что нужно делать.

Крепче сжав пальцами сюртук, она выгнулась навстречу его телу и уткнулась губами в ухо. Черный шелк его волос щекотал ей нос и губы.

— Научи меня. Научи меня, — прошептала она.

Внезапно в конце коридора снова раздались торопливые шаги. «Слушай, бутылка, — подумала Люси, — если ты устроишь мое спасение прямо сейчас, я разобью тебя вдребезги».

— Это, наверное, Шарлотта, — сказала она Генри. — Ее шаги.

Он поднял голову и прислушался. Но когда попытался убрать руку с груди, Люси решительно удержала ее.

— Если она принесла ключ, — прошептал он, улыбаясь, — ты будешь разочарована. — Генри провел рукой до бедра и задержался там, машинально поглаживая сквозь платье ногу Люси.

Из-за двери Шарлотта сказала прерывающимся голосом:

— Я умру на этой лестнице. Люси, с тобой все в порядке?

Генри увидел, что Люси не в состоянии вымолвить ни слова, и ответил сам:

— Нет, пока мы разговариваем, ее насилуют. — Он произнес это язвительно и раздраженно. — Ты бы лучше беспокоилась не о том, что происходит у нас, а о том, чем должны вы заниматься внизу.

— Вы не представляете, сколько мы всего успели, — воодушевилась Шарлотта. — Джордж спустился по веревке в колодец вместе с первой лаской, но она вернулась без ключа, зато разогнала всех крыс. Держу пари, их крик донесся до самого парламента.

— Ты не сказала о второй ласке, — мрачно оборвал ее Лэмб.

В голосе Шарлотты послышались смущенные нотки.

— Вторая принесла ключ, но удрала с ним.

— Что и следовало ожидать, — сказал Лэмб.

— Не разговаривайте со мной таким ироничным тоном, сэр, — взвилась Шарлотта. — Особенно после всех наших усилий, которые мы предприняли ради вас, в частности, моей беготни по этой чертовой лестнице вверх и вниз. Чудо, что я не свалилась замертво.

— Я глубоко тронут всем, что вы сегодня для меня сделали.

— Однако не вижу, чтобы вы предложили что-нибудь умное, — перешла в наступление Шарлотта. — Вы только сидите тут и угрожаете Люси самым неоригинальным и, на мой взгляд, мерзким поступком, отчего Джордж так расстроился, что соображает еще хуже, чем обычно.

— О Господи, — сказала Люси. — Что случилось?

— Ты вряд ли поверишь, но приехал дед Джорджа. Он обнаружил пропажу ключей и решил: что-то затевается. И не нашел ничего лучшего как примчаться сюда. Джордж пытался убедить его, что мы проходим здесь новое испытание в качестве слуг, но его дед не поверил. Он думает, что Джордж приехал сюда, чтобы подготовить… ну… место, где он будет встречаться со своей любовницей.

— У Джорджа есть любовница? — Люси была в шоке.

— О, Люси. Ты никогда не могла следить за нитью рассказа, — ласково упрекнула ее Шарлотта. — Конечно, у Джорджа нет никакой любовницы, насколько я знаю. Вряд ли бы он скрыл это от нас. Но не в этом дело.

— Шарлотта, будь так любезна, — ласково прервал ее Лэмб, — скажи мне, где сейчас дед Джорджа?

— Если Джордж — ваш кузен, значит, тот дед вам тоже дедушка? — с любопытством спросила Шарлотта.

— Да.

— Как нехорошо получилось. Джордж думал, что у деда есть вторая связка ключей, и сказал, что вы здесь наверху.

— Он назвал мое имя? — снова перебил ее Лэмб.

— Боюсь, сэр, что да, — ответила Шарлотта. — Он сказал вашему дедушке, что вы заперты в комнате и пытаетесь обесчестить девушку. А когда дедушка Джорджа бросился к карете за своим ружьем…

— Зачем?

— …Джордж понял, что совершил ошибку, поэтому, пока дедушка сыпал в ружье порох, вышел Элф и убедил, что вы сбежали. Поэтому дед вскочил в карету и помчался вас догонять.

— Я стольким обязан Джорджу, — ласково произнес Лэмб. — Пожалуйста, передай ему, что как только выйду отсюда, я собираюсь…

Шарлотта рассмеялась.

— О, он знает, он знает. Он сказал, что когда мы поймаем ласку и ключ будет у нас в руках, мы должны дать ему десять минут форы, прежде чем выпустим вас. Я бегу помогать искать ласку. — И продолжила: — Люси, Элф считает, что Лэмб не способен причинить тебе вреда. Как ты думаешь, Элф прав?

— Да, — ответила Люси, уткнувшись щекой в шею Генри.

Как только Шарлотта ушла, Люси спросила:

— Ты знаешь своего деда?

— Никогда не видел, если ты это имеешь в виду. Когда я был ребенком, мой отец прятал меня от родственников. Он всем сообщал, что я блондин с орлиным носом. С тех пор как меня увезли в деревню… ну, ты знаешь, кто я.

В ее мозгу снова мелькнуло холодное зимнее утро, покрытая снегом мостовая и молодой человек, опустошающий карманы для пары оборванных ребятишек.

Люси провела рукой по щеке Генри, и ее губы нашли его губы. Она поцеловала его долгим, глубоким поцелуем, а Лэмб запустил пальцы в волосы Люси и слегка сжал ей голову. Люси схватила его за руки и решительно передвинула их себе на грудь. И только тогда облегченно вздохнула.

— Ты довел меня до этого ужасного состояния, — сказала она. — Не оставляй меня на полдороге.

Он искренне удивился.

— Честность требует, чтобы я предупредил тебя: если мы остановимся, то ты скоро придешь в норму.

— Я так не думаю, — ответила она. — Я думаю, что, если мы остановимся, я взорвусь, как фейерверк.

Ее рука провела по его широкой груди и скользнула вниз.

— О, Люси, Люси, — прерывисто прошептал Генри.

— Ты знаешь мое имя?

— Да. Его ведь целый день выкрикивали через дверь, требовали, чтобы я убрал от тебя руки. — Он глубоко вздохнул и взял ее за запястья. — Дорогая, нет. Не сейчас. Не здесь. Я могу дать тебе облегчение, но ты не должна прикасаться ко мне так. — Он поцеловал ей пальцы. — Вспомни, ведь ты не хочешь, чтобы я вел себя как вандал.

Она рассмеялась.

— Вестгот. О да, пожалуйста, дай мне облегчение.

— Хорошо, дорогая. Но сначала поцелуй меня еще раз. — Его голос дрожал, как и у нее. — Ты такая милая. Я… — Генри не договорил, их губы слились в долгом поцелуе.

И потом она сказала:

— Ты?..

— Я обожаю тебя, — сказал он томно. — Я действительно обожаю тебя. Люси, ты уверена, что хочешь испытать это? Подумай. Очень подумай.

— Не противься, Лэмб. Покорись судьбе.

— Если это случится, назад ничего не вернешь. Тебе нужно… о, любимая. — Он закрыл глаза, потому что она расстегнула пуговицу у него на рубашке и провела рукой по мускулистой груди. — Я должен быть уверен, что ты понимаешь…

— Ради Бога, Лэмб, — в отчаянии прервала она его. — Да, пожалуйста.

— Прости, — он усмехнулся, — я все еще не могу поверить, — Генри запнулся, — что ты доверяешь мне. Я помогу тебе. Тебе станет легче, Люси. Правда.

Прижавшись к его уху сухими, распухшими губами, она прошептала:

— У меня болит все сильнее. Но не в груди.

Его рука скользнула под пальто, в которое завернулась Люси, под платье и нижнюю юбку.

Едва шевеля губами, она тихо прошептала:

— Ты знаешь, где у меня болит?

— Да.

— Когда ты прикасаешься ко мне под… под юбкой, я чувствую такое…

— Тебе это нравится?

— Да.

— Будет еще приятнее, — пробормотал он, гладя сквозь чулки ее бедра.

— О, не останавливайся, Лэмб, — воскликнула она с отчаянной решимостью.

— Хорошо. Обещаю. Подвинься чуть чуть, любимая…

Его мягкие опытные руки устроили ее поудобнее у него на коленях. Он поцеловал ее и развел ей ноги так, чтобы они обхватили его бедра.

Лэмб помедлил, чтобы взять руками ее лицо и нежно поцеловать в губы. Она снова почувствовала, что его руки скользнули ей под платье, на этот раз выше.

— Что у тебя под юбками, кроме этого? — пробормотал он.

— Ничего. — И затем робко: — Но ты ведь не собираешься раздевать меня?

Он улыбнулся и ткнулся губами ей в щеку.

— Честное слово, нет.

Она почувствовала, как его теплые ладони, движутся выше, за края чулок, огибают бедра.

— Нам нужно поместить твою больную часть поближе к моей больной части, — тихо сказал он.

Сжимая ей ягодицы, он направлял ее вперед до тех пор, пока ее жаркое больное место не прижалось к нему. Она вздохнула так резко, словно вскрикнула, и уткнулась пылающим лицом ему в грудь.

Его дыхание слегка шевелило кудри у нее на затылке.

— Все в порядке, Люси?

— Да, — еле слышно ответила она. — Его губы скользнули по краю ее уха. — На мгновение мне было чуть… чуть больно.

Он провел губами по пульсирующей жилке на шее, по подбородку, затылку.

— Так иногда бывает. Это пройдет.

Он прикоснулся к повязке на ее бедре и медленно спустил ее ниже колен. Потом так же медленно спустил подвязку на другой ноге.

Его губы снова припали к ее губам в глубоком, томном поцелуе, а руки снимали с нее чулки. Теперь нижняя часть ее тела была обнажена и пылала, ноющая плоть вплотную прижалась к его холодным шершавым штанам.

Глотнув воздуха, Люси прошептала:

— Лэмб, я не думаю, что… — Она не могла вспомнить, о чем она не думает, потому что его руки переместились под ее обнаженные ягодицы, чтобы поддержать ее, и он поцеловал шею, а затем сквозь платье сосок ее груди.

Лэмб убрал одну руку из-под ее бедра, чтобы прижать Люси к себе. Взяв вершинку ее груди в рот вместе с тканью, он долго ласкал ее языком.

Люси едва дышала.

Большой палец продолжил ласку ноющего томительной болью соска, а Лэмб приник к ее губам в долгом опустошающем поцелуе. Она почувствовала, что его рука снова скользнула ей под юбку, погладила обнаженное бедро, скользнула дальше, оказалась в самом низу, плотно притянула ее и ласкала, пока Люси не задрожала и пока у нее не закружилась голова. Она была открыта его поцелуям, прикосновениям, гипнотическому шепоту, которым он произносил ей на ухо нежные слова.

Словно издалека она услышала его голос:

— Ты доверяешь… это так приятно… У меня внутри все откликается.

Она крепко вцепилась в него и прошептала:

— Сделай что-нибудь внутри меня, Лэмб. — И его рот снова прильнул к ее губам, но уже не в мягком, а долгом, страстном, бешеном поцелуе.

Не отпуская ее губы, он уложил Люси спиной на кровать, и она с восторгом ощутила теплоту и тяжесть его тела. Затем Генри чуть приподнялся над ней. Она почувствовала, как его пальцы гладят ей живот, внутреннюю поверхность бедер, с благодарностью почувствовала, что он прикоснулся там, где она больше всего желала.

Она высвободила губы и, вздрогнув, спросила:

— Лэмб… Что теперь?

— Твое тело само подскажет. — Он припал щекой к ее щеке. — Обещаю тебе.

Сложные и уверенные движения его пальцев ввели ее в новый мир. Все казалось как в сказке.

Люси вцепилась в него так сильно, что оторвала пуговицу на рубашке. Она целовала его так страстно, что поранила губы о край зубов. Она подавалась всем телом навстречу его пальцам и наконец почувствовала огонь и в горячем центре, и в груди, и в распухших губах.

— Лэмб, пожалуйста, помоги мне, помоги мне, помоги мне, — слышала она собственный шепот.

— Люси, любовь моя, — промолвил он и осторожно скользнул длинным пальцем в глубь нее.

И тут она узнала, что он имел в виду, говоря «достичь вершины». Это в некотором роде походило на скачку верхом на лошади, когда ветви деревьев хлещут тебя со всех сторон.

«Это лучше, чем рыбалка», — вдруг пришло на ум Люси.

Когда она смогла (а это случилось нескоро) взглянуть в его удивительные зеленые глаза, ее губы прошептали:

— Спасибо.

Уголки его красивого рта загнулись в улыбке.

— Пустяки. — И он залился смехом.

Она тоже рассмеялась, хотя от затраченных усилий чуть не лишилась чувств, поэтому ей было нелегко подняться на локтях, когда она вдруг услышала в углу слабый скрежет. С трудом сев, Люси уставилась на маленькую мышиную норку, которую не заметила. Затем она увидела, как из отверстия показался остренький носик маленькой коричневой ласки с чем-то сверкающим в зубах. Ласка проковыляла по полу и с легким стуком бросила ключ от комнаты перед железной дверью.

«Бутылочка, — подумала Люси, — точна, как швейцарские часы».

Когда ласка снова исчезла в мышиной норе, Люси вытащила из кармана пальто часы Генри Лэмба и вручила ему. Генри Лэмбу, похоже, понадобилось совсем не много времени, чтобы прийти в себя. И это заставило ее подумать, что достижение вершины, по-видимому, было односторонним.

Она видела, что он воздерживается от комментариев по поводу зверька.

Люси вставила ключ в замок, повернула его и распахнула железную дверь.

— Тебе нужно спешить, — сказала она.

Генри не сводил с нее глаз. Улыбка померкла на его лице, во взгляде появилась озабоченность.

— Люси, — сказал он, — если я позабочусь о том ребенке, ты оставишь затею бороться с лордом Кендалом? Она скинула его пальто.

— Мне придется поставить это на голосование.

— Боже упаси, — воскликнул Генри Лэмб. Он встал с кровати и взял у нее пальто. Потом запечатлел последний нежный поцелуй на ее губах, все еще волнующе влажных от жаркой страсти.

— Ты идешь искать своего итальянца? — спросила она.

— Да, — с улыбкой ответил он. — И учить сонеты.

* * *

Члены Общества справедливости, должно быть, притомились за день. Они просто заверили друг друга, что с Люси ничего не случилось, недолго поохали вокруг нее и с неистребимым энтузиазмом потащились ловить лорда Кендала.

Генри Лэмб, судя по всему, ни в малейшей степени не преувеличил злобный характер Кендала. Даже Элф вряд ли мог вспомнить, когда еще слышал, чтобы человек так ругался в присутствии девушек. Все были рады, что Рупа догадалась прихватить у отца Шарлотты наручники, чтобы надеть их на Кендала.

У членов общества было много планов относительно Кендала, но в это время вернулся дед Джорджа, прекратив погоню за Генри Лэмбом. И тут все признали: да, Шарлотта действительно голова, потому что ей пришла мысль сказать старому герцогу, что Джордж ошибся. Это лорд Кендал пытался обесчестить девушку, а не Генри Лэмб.

Дедушка Джорджа сбросил Кендала в колодец.

Элф отправил ласк в крысиные норы, из которых снова тут же с писком выбежали крысы.

Когда они вытащили лорда Кендала наверх, тот был белый, как саван.

И подписал все документы, которые положил перед ним Элф.

Глава 13

Несколько дней спустя Лаура Хибберт сидела за столом в своей скромной конторе, из которой руководила всеми делами благотворительности.

Она занимала это место с того дня, как приехала в Лондон, и оно за это время мало изменилось. Лаура хотела, чтобы, если она понадобится, женщины знали, куда идти.

Название, правда, досталось ей нелегко. Сначала, по наивности, она прибила вывеску «Прибежище для падших женщин». Это был неудачный вариант, потому что под дверьми сразу собралась толпа молодых бездельников, которые топтались там целый день. Смена названия на «Общество раскаивающихся женщин» ничуть не улучшила ситуацию, и даже «Клуб домашних женщин» никого не сбил с толку.

В конце концов она остановилась на названии «Общество женщин, интересующихся политическими дискуссиями», которое отпугнуло большинство лодырей, а когда ее осенило вставить перед «политическими дискуссиями» слово «только», она распростилась с последними из них. Единственное неудобство, проистекающее из такого названия, состояло в том, что время от времени приходила какая-нибудь введенная в заблуждение дама и Лауре приходилось час или два обсуждать с ней тарифы на нефть или последний отчет комитета тайного совета.

В этот день Лаура больше не ожидала посетителей, поэтому была занята мыслями о дочери.

Люсинда последние несколько дней была сама не своя. И связала приманку примерно из семидесяти мух. Для матери это был тревожный знак. В довершение ко всему сегодня утром Люси спросила ее:

— Мужчине тоже трудно достичь вершины во время акта любви?

— Господи, Люси, — ответила она. — Мужчина может достичь вершины, лаская апельсин.

Лаура решила, что если Джордж вовлечет Люси в неподобающие разговоры, то наверняка получит от нее в ухо, но в этот момент в дверь сильно постучали.

Она поспешила открыть, ожидая, что кому-то срочно понадобилась ее помощь, и оторопела, обнаружив, что смотрит в обворожительные зеленые глаза Генри Лэмба. Самого красивого мужчины в королевстве.

При ближайшем рассмотрении он оказался значительно моложе, чем она полагала. Наверное, на год или два старше Элфа, не больше. Должно быть, ему пришлось изрядно постараться, чтобы в таком возрасте снискать известную репутацию.

Единственная мысль, которая пришла Лауре в голову, это та, что он заблудился в бедном квартале города и искал, где бы спросить дорогу.

— Я знаю, что моя новость не очень вас обрадует, — сказал он, — но я влюбился в вашу дочь.

Было бы слишком мягко сказать, что ее слова ошеломили ее. Лаура не могла вообразить, где ее целомудренная дочь ухитрилась повстречать Лэмба, одного из самых скандальных молодых людей Лондона.

Словно отвечая на ее невысказанный вопрос, он произнес:

— Я познакомился с ней, когда мерзкая банда сопляков, которых она называет друзьями, по ошибке похитила меня.

— Какая оплошность с их стороны, — только и смогла вымолвить Лаура. Разговор, который ей предстоит с «мерзкой бандой сопляков», будет следующим делом.

Она смотрела на Лэмба целую минуту, прежде чем смогла продолжить разговор.

— Что ж, входите, и посмотрим, что с вами делать.

Она понимала, что ожидание обострило каждый его нерв, так же как и совсем не скромный допрос, который она учинила ему. Такой, который бы не выдержал ни один мужчина, если бы он не любил Люси. Она пытала его два часа кряду, задавая такие вопросы, от которых краска бросалась ему в лицо.

Наконец она сказала:

— Вы удивительно легко смущаетесь для человека вашей репутации. Я почему-то думала, что вы более искусный притворщик.

От этих слов он поморщился.

— Я не притворщик. Я делал то, о чем люди просили меня.

— О чем женщины вас просили, — уточнила она.

Он выдержал ее взгляд, хотя, как ей показалось, не без усилия, и произнес:

— Да.

— А что вы нашли в моей дочери, чего нет в тех женщинах?

— Искренность, — просто ответил он.

Это была самая яркая черта Люси. И, значит, у Генри Лэмба душа, способная это сразу распознать.

Лаура внимательно посмотрела ему в глаза.

Хотя Лэмб не много рассказал ей о том, как он и Люси провели время вместе, — кроме того, что потерял покой, — он стойко перенес ее расспросы, демонстрируя, насколько привык с детства к враждебному обращению.

Она ожидала увидеть, как он кичится своей красотой, и была поражена, что это не так. Она решила: потому, что его внешность стоила ему любви обоих родителей.

У него было чувство юмора, которое необходимо любому, кто собирается общаться с ее дочерью.

Лаура обнаружила, что он обесчещен, но не бесчестный.

— Что бы вы хотели сделать, чтобы завоевать ее? — спросила она. — Захотели бы вы зарабатывать свой хлеб как честный человек?

— Да.

После минутного размышления она сказала:

— Я слышала, вы умеете дрессировать животных. — Она помолчала. — Я имею в виду скаковых лошадей.

И тут впервые Лаура увидела его улыбку.

— Слава Богу, — сказал Генри Лэмб. — Я думал, это будут две ласки и терьер.

И она поняла, почему женщины платят ему. Одна его улыбка стоила десять золотых гиней.

Глава 14

Прошло три месяца.

На следующий день после свадьбы Люси Джордж и Элф коротали вечер в меблированных комнатах Элфа за бутылкой отличного портера.

Джордж оперся на разбитую пыльную полку камина, которая, как и все в квартире, была завалена бумагами — обычное дело у начинающих адвокатов. Осушив бокал, Джордж тряхнул головой.

— Я не мог в это поверить свой рыбьей башкой, когда мы похитили его и боялись, что он ее изнасилует. Тогда-то он в нее и втюрился. Он бы не тронул и волоса у нее на голове. А ты, как я вижу, удивительно спокойно ко всему отнесся.

Элф откинулся на спинку кресла. На поцарапанном столе лежал его правый ботинок.

— У него была репутация развратника, — пожал он плечами, — но не подлеца. А Люси может любого обвести вокруг пальца. Я думал, она начнет рассказывать ему о рыбалке. На свете нет мужчины, у которого не пропадет возбуждение, когда она рассказывает о наживках, связанных мухах или как отличить самца угря от самки.

— Слава Богу, — сказал Джордж. — Хотя видел бы ты Генри Лэмба, когда на прошлой неделе вечером Люси читала ему из «Руководства рыболова». Клянусь Богом, ты бы решил, что это глава из эротического романа. Ты уже изучил бумаги его семейства, которые я принес тебе?

— Да. И ты прав. Имущество наследуется. Со временем Генри Лэмб станет владельцем состояния своего отца. Отец много раз пытался аннулировать эти документы, но безуспешно.

Джордж сделал большой глоток.

— Лэмб знает, как он будет богат?

— И не подозревает. В некоторых вещах он удивительно наивен. Шарлотта смотрела его счета и сказала, что это безнадежно. Он раздает все деньги, какие получает.

— Кому? — с любопытством спросил Джордж.

— Бог знает. Тому, кто попросит. Он говорит, кстати, что отказался от предложения твоего деда расплатиться за него с долгами.

— Да уж. Дедушка в нем души не чает. Но надо щадить гордость Лэмба. Хотя бы ради Люси.

— Нужно быть чуткими, — сказал Элф. — У Генри Лэмба свои мозги, и он не хочет, чтобы мы вмешивались в его жизнь. К тому же он пока не особо нас жалует.

— Да, — усмехнулся Джордж. — И то, что он называет нас чертями из ада, не свидетельствует о его особой любви к нам. Я слышал, он все еще страшно зол, что мы взяли Люси с собой на похищение Кендала, после того как он специально предупредил ее, что это очень опасно.

Элф поднял с пола левый башмак, надел и аккуратно зашнуровал на ноге.

— Лаура сказала, что мы должны быть с ним терпеливы. Только подумай. Он вырос с мыслью, что жизнь — это то, что надо перетерпеть, и вдруг он встречает Люси — и восходит солнце. Пройдет некоторое время, прежде чем он поверит, что заслуживает счастья. — Он поднял голову и откинул с плеч длинные волосы.

— За счастье. — Джордж поднял бокал. Он отошел от холодного камина, осторожно перешагнув место, где в судейском парике Элфа спали ласки и Мистер Фрог. — Будьте готовы ко всему, если потревожите Фрога в тот момент, когда он решил отправиться спать. — Джордж поставил бутылку на стол. — Если разговор зашел о счастье, ты и Рупа все еще… — Он вяло махнул рукой.

— Время от времени, — признался Элф.

— Ты когда-нибудь думал об этом же с Люси? — спросил Джордж после небольшой паузы.

— О Господи, разве я неживой? Дважды в день. А ты?

Джордж взялся за спинку стула и притянул его к столу.

— Да. Потому что ее глаза… и волосы — это чудо. — Он стоял за стулом перед своим приятелем, широко расставив ноги.

— А что-нибудь делал в этом плане? — спросил Элф.

— Ты что, серьезно? Я боялся ее матери. А что? — Он недоверчиво посмотрел на Элфа. — А ты?

— Однажды почти сделал. Когда мне было шестнадцать. — Элф закрыл глаза. — Я сидел и смотрел, как она ловит рыбу, а у нее губы… ну ты знаешь, как бывает, когда она задумалась…

— Да уж конечно, черт возьми. — Джордж скрестил руки на спинке стула. — Словно херес, которого хочется выпить.

— Точно. И я подумал: «Черт, почему нет? Я люблю ее столько лет. Я не сделаю ей плохого, если поцелую украдкой». Поэтому я положил руки ей на плечо… так, и если бы это была Шарлотта, она сразу бы догадалась, что я задумал, и застыла бы, как палка… но Люси просто доверчиво улыбнулась мне.

— Боже, она так доверяла тебе, что ты должен был смутиться.

— Так и вышло. Но я был во власти похоти, как бывает в шестнадцать лет. Поэтому я сказал: «Как ты думаешь, при такой погоде каких мне лучше взять червей для наживки? Навозных червей, личинок мух, лиственных гусениц? И если я хочу поймать лосося, может, лучше попробовать лопастного червя?» — И будь я проклят, если она не вытащила из кармана комок мха с целой коллекцией червей… только подумай, из кармана юбки… и сунула мне под нос со словами: «Бери, какие тебе нравятся».

Джордж поморщился.

— О Боже! Я ненавижу, когда она так делает. Это как ушат холодной воды. Что? Ты смеешься? Что еще?

— Когда я встал, — сказал Элф, — оказалось, что один из ее крючков для мух впился почти на дюйм мне в задницу.

Это откровение было прервано большим глотком портера, но поскольку Джордж не мог смеяться и глотать одновременно, то половину он выплюнул, а половина попала не в то горло.

Элф вскочил, чтобы похлопать друга по спине, и когда тот пришел в себя, поднял бокал и произнес тост:

— За Генри Лэмба, который всю жизнь будет вытаскивать рыболовные крючки из задницы.

Глава 15

После свадьбы Генри Лэмб повез Люси к озеру, и там, в загородной гостинице, увитой розовыми цветками винограда, они лежали на пахнущих травой простынях, и он целовал и ласкал каждый дюйм ее тела, даря наслаждение снова и снова. А когда она успокоилась, он лег рядом, нежно обнял ее разгоряченное взмокшее тело и спросил:

— Тебе пока нравится замужняя жизнь?

— У меня такое чувство, словно я слетала к звездам и обратно, — пробормотала она, глядя ему в глаза. — А что я могу сделать для тебя?

— Все, что ты можешь для меня сделать, — сказал он, — это улыбнуться.

Люси улыбнулась.

Глава 16

В ту же минуту, когда Люси вернулась с озера, она решила избавиться от бутылочки.

Мать застала дочь в саду вместе с молодым мужем, когда Люси копала такую глубокую яму, что виднелось только ее перепачканное лицо.

— Люси, — сказала Лаура, — ради Бога, что…

Лэмб, выглядевший как всегда ошеломительно, живописно раскинулся на траве и, приподнявшись на локтях, наблюдал за женой.

— Она сказала, что хочет похоронить бутылочку, — улыбаясь объяснил он теще и спокойно показал рукой на предмет обсуждения… — Она ничего не хочет говорить, кроме того, что бутылка опасна. Даже не позволяет мне прикоснуться к ней. И не разрешает помочь ей копать. — Генри Лэмб приподнял наполненную мхом корзинку. — Моя обязанность — приглядывать за червяками, которых она выкопала.

Лаура покачала головой.

— Она всегда отличалась причудами.

В это время появились Рупа, Шарлотта, Джордж и Элф с семенившим позади Мистером Фрогом, которые прибыли как всегда точно за два часа до обеда, на который их пригласили.

— Привет, Лэмб, — весело сказал Элф и обратился к Люси: — Эй, Люси, зачем тебе такая большая нора в земле?

Приподняв брови, мать Люси указала на сверкающий в траве предмет.

— Она хоронит бутылочку.

— Зачем? — спросил Джордж. — Ей конец?

— Может, она хочет вырастить бутылочное дерево? — предположила Шарлотта.

И только Рупа загадочно и проницательно посмотрела на Люси.

— Самое время похоронить ее, — сказала она. — Бутылочка очень опасна. На ней можно загадывать желания.

Лаура с удивлением взяла бутылочку в руки, повертела ее и сказала:

— Тогда расскажи, Люси, что ты имеешь против нее.

Люси в ужасе посмотрела на мать, на любимых друзей детства, на улыбающегося мужа. На бутылочку.

И твердо сказала:

— Ни за что.

Элизабет Эллиот

Колдовство любви

Глава 1

Блэкберн-Хаус, 1820 год

— Постарайся улыбнуться, дорогой. — Леди Эвелина провела рукой по своим черными кудрям, проверяя, что они уложены, где нужно, и взглянула через плечо в нахмуренное лицо сына. — В конце концов, это праздничный вечер, а не похороны.

Джеймс Дрейк, лорд Уатт, последовал за леди Эвелиной на балкон, возвышающийся над длинной галереей Блэкберн-Хауса, потом повернулся и потянул за потайной рычаг. Секция книжного шкафа с легким скрежетом стала закрываться, но этот звук полностью заглушила музыка струнного квартета и дюжина голосов в зале под ними. Они стояли высоко над толпой приглашенных, выше массивных канделябров, скрытые от посторонних глаз.

Уатт прошел вперед, положил руки на теплые деревянные перила балкона и оглядел собравшихся внизу в длинной галерее гостей. Красные, как бургундское вино, стены галереи были украшены картинами в золоченых рамах, что делало людей в ней похожими на пестрых птичек в золоченой клетке. Большинство приглашенных составляли женщины, их высокие голоса иногда прерывались тонким смехом.

— Мне трудно улыбаться, ведь я специально просил тебя не устраивать в этом году вечер. Представь мое удивление, когда вчера утром мне принесли приглашение.

— Этот вечер — ежегодная традиция, — возразила леди Эвелина. — Если бы ты узнал о моих планах заранее, ты бы наверняка помешал мне осуществить их.

— Конечно, помешал бы, — сказал Уатт. — В прошлом году твоя традиция стоила мне тысячу фунтов. Теперь, когда ты пригласила по меньшей мере пятьдесят человек, и, готов поклясться, каждый привел служанку или слугу, не говоря о кучерах и лошадях, эта маленькая армия съест весь домашний бюджет следующего года. Я здесь только для того, чтобы убедиться, что вечер не перерастет в недельные каникулы для всей компании, как случилось в прошлом году. — Он подготовился к разговору и решил держаться твердо. — Первым делом я запру винный погреб. При отсутствии спиртного гости разъедутся раньше.

— Как тебе не стыдно, Уатт. Это мои лучшие друзья, а не бригада уличных мусорщиков. — Она изящно махнула ручкой в сторону гостей. — Этот вечер, возможно, окажет влияние на твое будущее.

Уатт мгновенно насторожился.

— Что ты замышляешь на этот раз, мама?

— Замышляю? — Она сделала обиженное лицо, но в ее темных глазах засверкали смешинки. — Заботу матери о благосостоянии единственного сына нельзя называть таким словом.

— Только не говори мне, что ты нашла еще одну… — Уатт сделал шаг назад. — Еще одну кандидатку в невесты.

— Ты говоришь о бедных девушках, как о бездомных кошках.

Уатт вспомнил вереницу претенденток, которых мать находила ему последние несколько лет, и кивнул.

— Все они мечтали получить остатки нашего состояния.

— Ерунда. Ты ужасный перестраховщик. А если ты считаешь, что богатая невеста развеет твое беспокойство, зачем было выискивать недостатки в девушках, с которыми я тебя знакомила?

— По-твоему, жена, от вида которой не падают в обморок, — это непозволительная роскошь? Или тебе кажется неразумным требовать, чтобы женщина была умнее, чем моя лошадь? — Он исподлобья посмотрел на мать. — Я могу позволить себе жену с несколькими приятными качествами, а не только чтобы владела состоянием, — если ты научишься экономить.

Глаза леди Эвелины больше не смеялись.

— Я не буду жить как нищая. И не надо убеждать меня, что мы бедны, как церковные мыши. Я сама все знаю. Так же как знаю, почему ты так ратуешь за экономию. Кое на что ты позволяешь себе потратить деньги, чтобы порадоваться жизни. Осмелюсь сказать, что ты можешь позволить себе жену, какую захочешь, но постоянные угрозы разорения затуманили тебе мозги, и ты не в состоянии рассуждать здраво.

— Мои рассуждения имеют под собой почву. Семейное состояние почти восстановилось после кошмарной истории, которая приключилась с моим отцом, но невезение с вложением денег, плохой урожай и целый ряд других неудач могут в два счета отбросить нас в прежнее положение. Жена с большим приданым — это моя последняя возможность избежать катастрофы.

На лице Эвелины на мгновение появилось беспокойство, но тут же сменилось ослепительной улыбкой.

— В таком случае можешь сказать мне спасибо, потому что на этот раз я нашла тебе изумительную невесту. Ее зовут Каролина Карстерс, вдова, всего несколько месяцев снявшая траур. Она воспитывалась в деревне, но отлично сумеет вести дом, даже такой большой, как Блэкберн. Родители выдали ее замуж за состоятельного лорда из Ирландии, который был так стар, что сгодился бы ей в дедушки. Он завещал молодой жене после смерти доход в десять тысяч годовых.

От такой суммы глаза Уатта округлились, но тут же в его душе зашевелились вполне обоснованные подозрения.

— Она, должно быть, носит усы, раз никто из лондонских жеребцов до сих пор не сцапал ее.

Леди Эвелина закатила глаза.

— Если бы ты потрудился попасть в Лондоне хоть на один прием, то узнал бы, что джентльмены находят ее весьма привлекательной. А многие даже считают красавицей.

— Есть мужчины, которые и козу назовут красавицей, если у нее десять тысяч годовых.

— Ты циник, Уатт.

— Я реалист. — Он оглядел гостей. — Где она?

Леди Эвелина окинула взглядом галерею и кивнула в сторону одной из колонн.

— Стоит рядом с миссис Ньюэл.

Уатт проследил за взглядом матери и увидел в дальнем конце галереи пожилую миссис Ньюэл. Рядом стояли две молодые женщины. Одна была одета в ледяного цвета с голубизной платье и привлекла его внимание иссиня-черными волосами и темными миндалевидными глазами. Ее губы изогнулись в самоуверенной улыбке женщины, которая знает, что она красива. Другая женщина была в простом цвета зеленого яблока платье, и неброские черты ее лица резко контрастировали с яркой внешностью дамы в голубом. Ее каштановые волосы были собраны в незамысловатые колечки и несколько локонов обрамляли лицо. И все же в ней было что-то грациозное и естественное, что очаровало его. Наверняка она и есть робкая, выросшая в деревне миссис Карстерс.

Настроение Уатта моментально улучшилось.

Пока он разглядывал потенциальную невесту, миссис Ньюэл визгливо рассмеялась, и женщина в зеленом поморщилась. Даже с такого расстояния он мог разглядеть ее светло-голубые глаза. Миссис Ньюэл снова заговорила, театрально помахивая рукой, и голубые глаза гостьи расширились.

Конечно, ее нельзя назвать потрясающей красавицей, но она поразила Уатта. Он не мог припомнить, когда в последний раз видел столь выразительное лицо: на нем отражалось каждое чувство и даже, как казалось Уатту, каждая мысль. Робкая улыбка — ответ на льстивый комплимент, который смутил ее. Хотя Уатт не мог слышать ее ответа, но был уверен, что у нее мягкий и, наверное, чуть хрипловатый голос.

Ее улыбка исчезала, появлялась и снова исчезала, будто ее непросто было удержать на лице. Изо всех сил голубоглазая гостья старалась показать, что ей весело на вечере, но Уатт мог заключить пари на любую сумму, что она ждет не дождется часа, когда можно будет уйти. Выражение ее глаз было как у загнанного оленя. Уаттом овладело странное желание оказаться внизу и спасти ее от докучливой собеседницы, увести через стеклянные двери в сад, подальше от других гостей.

Она, по-видимому, принадлежала к тому типу женщин, которые любят сады, прогулки и уединение затерянных тропинок. Уатт мысленно рисовал картину их совместной прогулки и как ее кожа сияет в лунном свете словно бесценный жемчуг. Он представил, как ее вынужденная улыбка сменится искренней и благодарной. Но он хотел гораздо большего, чем улыбку. Он хотел поцеловать ее.

Уатт представил себе этот поцелуй. Окинув взглядом фигуру незнакомки, он попытался нарисовать ее без покрова тонкого платья. Скромное декольте совсем не увеличивало ее небольшую грудь, а не очень пышная юбка позволяла угадать, как стройны ее бедра. Разглядывая гостью, он вдруг почувствовал весьма явственный отклик своего тела.

Он хотел ее. Всю. Улыбки, поцелуи, ласки… долгие, чувственные ласки, переходящие в слияние их рук и тел в любовной игре.

Она вдруг повернула голову и посмотрела на него, как будто он высказал свои похотливые мысли вслух. Широко раскрытые удивленные глаза сказали ему, что она прочла его мысли. И все же Уатт не мог отвести взгляда, словно забыл все приличные манеры. Он мысленно распустил ее волосы, и они упали ей на плечи. Его руки развязали крошечные ленточки ее лифа, и красивая грудь обнажилась, показались розовые кораллы сосков.

Странное ощущение охватило Уатта. Ему показалось, что они знакомы всю жизнь. Он точно знал, что она почувствует, когда окажется в его объятиях, и что почувствует, когда он поцелует ее.

Но ведь он никогда не видел ее раньше.

Холодный голос матери вернул его к действительности:

— Уатт, перестань пялиться.

Исполнить эту просьбу оказалось труднее, чем он думал. Каждый раз, когда он пытался отвести взгляд от незнакомки в зеленом платье, он испытывал безотчетный страх, что она может исчезнуть и он навсегда потеряет ее.

— Ты заставляешь мисс Берк краснеть, — добавила леди Эвелина. — И почему ты не слушаешь меня, когда я с тобой говорю?

Уатт неохотно повернул голову и посмотрел на мать.

— Мисс Берк?

— Да, в зеленом. Та, на которую ты уставился. — Леди Эвелина вдруг заволновалась. — Ты не знаком с мисс Берк?

— Нет. — На мгновение Уатт почувствовал разочарование. Однако не все еще потеряно. Его мать была права относительно выбора невесты. Женщина с доходом в десять тысяч — это хорошо, но вряд ли необходимо. Очарование мисс Берк подсказало ему, что приданое, в конце концов, не так важно. — Кто она, и почему она здесь?

— Конечно, потому, что она моя гостья. Когда я впервые встретилась с мисс Берк, то подумала, что она, возможно, несколько… необычна, но она самое приятное создание, какое можно вообразить. И обладает изумительным талантом, который делает ее желанной гостьей в любом обществе, даже если она иногда немного робеет. Но я нахожу ее манеры очень искренними. — Леди Эвелина помолчала, вглядываясь в лицо сына, словно боялась что-то увидеть в нем. — Ты действительно ничего о ней не слышал?

— В последнее время я не бывал в обществе, — сказал Уатт, — но уверен, что никогда раньше не встречал мисс Берк. А что за изумительный талант, которым она обладает?

Леди Эвелина отвела взгляд.

— Знаю, что ты не веришь в такие вещи, но мисс Берк в некотором роде ясновидящая. Она может рассказать историю предмета, просто взяв его в руки. Не далее как сегодня днем она рассказала историю серебряного гребня леди Хоршем. И в точности описала, где леди Хоршем купила его, и даже сказала, как выглядел продавец.

— Ты серьезно?

— Леди Хоршем все подтвердила, — заверила леди Эвелина сына. — Разве не примечательно?

— Действительно примечательно, что тебя можно поймать на такой чепухе. Я считаю, что все это — часть недавнего сумасшествия общества по поводу оккультизма, но никогда не думал, что и тебя могут провести подобные шарлатаны. — Уатт приподнял одну бровь. — Напомни мне запереть серебро, пока эта мисс Берк не унесет что-нибудь из дома.

Он пытался язвительностью прикрыть разочарование. Никаких ухаживаний не предвидится. С отсутствием внушительного приданого еще можно смириться, но с ясновидением? Это ставит на ней крест твердо и окончательно.

— Мисс Берк не воровка. — Леди Эвелина выпрямилась во весь рост, но все же была вынуждена приподнять голову, чтобы взглянуть на сына. — Она уважаемая женщина из почтенной семьи. А что касается ее таланта, то думаю, ты не можешь о нем судить, пока не убедишься сам. А мне довелось убедиться, что это чистая правда.

— Чистая правда в том, что она дурачит тебя, — возразил Уатт. — Сколько она потребовала денег за развлечение гостей на твоем вечере?

— Мисс Берк — леди, а леди не берут денег. Она дает сеансы просто так, чтобы удовлетворить людское любопытство. Многие настаивают, чтобы она взяла себе вещь, историю которой рассказала, но она никогда не просит за это денег.

— Значит, серебряный гребень леди Хоршем остался у нее? — спросил Уатт. — Насколько я знаю леди Хоршем, этот гребень стоит по меньшей мере фунтов двадцать. Прости мой скептицизм, но весьма даже неплохая прибыль за минутную работу.

— Ты неверно судишь о ней, — настаивала леди Эвелина. — Этот обычай ввела герцогиня Реммингтон, когда мисс Берк рассказала историю ее изумрудной брошки. Когда герцогиня узнала, что вещь досталась ей после того, как ее прежнюю хозяйку обезглавили во время французского террора, она настояла, чтобы мисс Берк взяла брошку в подарок или использовала для благотворительности.

— И полагаю, мисс Берк сочла себя достойной заниматься благотворительностью. — Уатт боролся с почти непреодолимым желанием снова посмотреть на женщину в зеленом. Ему вряд ли удастся примирить в своем воображении образ невинной чаровницы с шарлатанкой. Он слышал, что те, кто занимается оккультизмом, иногда могут гипнотизировать людей. Может, в этом причина, что его мать внезапно потеряла здравый смысл, и странного воздействия мисс Берк на него самого. — Если она из уважаемого семейства, почему ее родители не положат конец ее фокусам?

— Ее родители умерли. Кроме младшего брата, у нее в этом мире никого нет.

Уатт смотрел, как мать играет с веером, — верный признак волнения.

— Что еще ты мне не сказала?

— Все сказала, — ответила она и предложила: — Хочешь познакомиться с мисс Берк? Уверена, ты найдешь ее очаровательной.

— Кто были ее родители?

— О, дорогой. — Улыбка исчезла с лица леди Эвелины. — Тебе не понравится мой ответ. Но должна сразу сказать, что мисс Берк ни в коей мере не отвечает за поступки своего отца. К тому же она была совсем девочкой, когда случилась та неприятность между бароном Ротвеллом и твоим покойным отцом.

Какое-то мгновение Уатт переваривал новость. Потом почувствовал, будто ему нанесли удар в живот.

— Она дочь Ротвелла? Барон Ротвелл чуть не погубил нашу семью, а ты пригласила его дочь к нам в дом?

— Ну да, — запинаясь произнесла леди Эвелина. — Я уверена, мисс Берк не знает о том, что Эдвард потерял большую часть нашего состояния из-за ее отца. Если помнишь, барон Ротвелл выигрывал и проигрывал много раз в своей жизни. Сомневаюсь, чтобы он рассказывал дочери о своих подвигах за карточным столом.

— Это должно меня утешить? — процедил Уатт сквозь зубы.

— Нет, конечно, нет. Просто я хотела убедить тебя, что мисс Берк совсем не такая, как ее отец. И твой отец знал, чем рискует, когда садился играть с бароном Ротвеллом. Все знали, что у барона репутация сильного и удачливого игрока. Эдвард никогда не винил Ротвелла, в отличие от тебя, и было бы несправедливо переносить обвинения на его дочь.

— Я хочу, чтобы она ушла.

— А я хочу, чтобы она была здесь. — Тон леди Эвелины неожиданно переменился. От прежней мягкости не осталось и следа. — Я не оскорблю мисс Берк просьбой покинуть мой дом. Она очень чувствительная, и это больно ударит по ее самолюбию. От тебя не требуется любить ее, но я хочу, чтобы ты пообещал мне, что будешь вести себя с ней так же благожелательно и вежливо, как и с остальными моими гостями.

— Ты просишь слишком многого, мама. Не сомневаюсь, что яблоко от яблони недалеко падает. Один шарлатан породил другого. — Увидев огоньки, вспыхнувшие в глазах матери, Уатт понял, что совершил ошибку, и решил действовать по-другому. — Ты сказала, что я должен посетить один из сеансов мисс Берк, чтобы правильно судить о ней. Я, пожалуй, соглашусь.

Леди Эвелина просияла.

— Я знала, что ты образумишься.

— Так случилось, что недавно я стал обладателем одной вещицы, которая идеально подойдет для испытания мисс Берк. Обстоятельства, при которых она попала ко мне, достаточно необычны, и о них не просто догадаться.

— Я попрошу мисс Берк, чтобы она завтра погадала тебе первому.

— Это должно произойти сегодня, — возразил Уатт, — и я предпочитаю, чтобы она гадала мне наедине. Кое-кто знает, как ко мне попал этот предмет. И хотя маловероятно, что мисс Берк слышала эту историю, но такая возможность все же существует. Она должна провести для меня сеанс сегодня, чтобы я был уверен, что ей никто не успел ничего рассказать.

— Хорошо, — согласилась леди Эвелина, — но почему наедине?

— Считай это жестом благожелательной вежливости. — Губы Уатта изогнулись в надменной улыбке. — Я спасу мисс Берк от публичного позора, когда по окончании сеанса она будет выслушивать мои насмешки. Кроме того, хочу быть уверен, что ей никто не подсказывает. Даже ты.

— Я? Как я могу подсказывать мисс Берк?

— Некоторые люди могут многое понять по выражению лица окружающих. Ты хорошо читаешь мои мысли и плохо скрываешь свои собственные. Мисс Берк может узнать, насколько близки к правде ее догадки, всего лишь по твоим глазам.

— Возможно, ты прав, — задумчиво произнесла леди Эвелина. — Если гадание наедине успокоит тебя, так тому и быть. А потом ты сменишь гнев на милость к мисс Берк?

— Нет, — сказал он, — но если она провалится, я попрошу ее покинуть Блэкберн. Вежливо, конечно.

Леди Эвелина казалась довольной.

— Я почти не сомневаюсь, что мисс Берк скоро превратит тебя в твердо верящего.

Уатт ничего не сказал. В этом не было необходимости. Все было написано у него на лице.

Глава 2

— …И случайно нашли ключ. — Глаза миссис Ньюэл пылали, как две пуговки черного янтаря под копной снежно- белых завитков. Она держала в руке медный ключ, покачивая его на изящной ленточке. — В скалах возле аббатства есть множество пещер, и мистер Ньюэл полагает, что это ключ от сундука с сокровищами какого-нибудь контрабандиста. Мы понятия не имеем, кто мог положить ключ в потайное отделение стола, но у мистера Ньюэла несколько предположений.

Фаро Берк вежливо улыбалась, пока миссис Ньюэл излагала предположения своего мужа. Ей потребовались определенные усилия, чтобы изобразить интерес к бесконечным рассказам этой леди. Миссис Ньюэл была веселой и дружелюбной дамой, но ей как-то удавалось говорить сразу обо всем и ни о чем. Возле нее стояла Каролина Карстерс, готовая при первой же возможности снова встрять в разговор. Фаро полагала, что единственный человек, который любит поболтать больше, чем миссис Ньюэл, — это миссис Карстерс, но говорила она исключительно о своих делах. Фаро оглядела галерею в поисках леди Эвелины. Как только хозяйка появится, надо ей пожаловаться на головную боль и удалиться в отведенную комнату. А если учесть долгое общение с нынешней собеседницей, можно быть уверенной, что жалоба будет вполне правдоподобной.

— Пообещайте мне, что расскажете историю этого ключа, мисс Берк. — Миссис Ньюэл взяла Фаро за руку.

Раздался треск статического электричества, и миссис Ньюэл отдернула руку.

— О Господи! Меня так не било током с прошлой зимы. Должно быть, ковры возле камина пересохли. — Миссис Ньюэл подняла подбородок и наморщила нос, будто принюхивалась. — Как странно. В доме все еще сыро от недавних дождей.

— Наверное, это из-за ковров, — сказала Фаро. Она подобрала юбку платья и посмотрела на пол. — Какие чудесные ковры. Как вы думаете, они обюссонские?

— Полагаю, да. — Миссис Ньюэл равнодушно посмотрела на ковер и махнула ключом перед Фаро. — Пообещайте мне, что расскажете историю этого ключа, миссис Берк, — повторила она. — Прошу вас. Я не смогу уснуть, если не узнаю его тайны.

— Она сегодня днем гадала восемь раз, — вмешалась наконец Каролина с улыбкой, которая не могла скрыть раздражения в ее голосе. — Мы не должны так утруждать нашу бедную мисс Берк просьбами давать столько сеансов в один день. Может, сейчас самое время послушать мое выступление.

К сожалению, у Каролины напрочь отсутствовал музыкальный талант, о чем она не подозревала. Она играла и пела перед публикой, которая морщилась и вздрагивала от одного только упоминания о концертах Каролины Карстерс. Миссис Ньюэл бросила на Фаро красноречивый взгляд, умоляющий о спасении.

— Я не хочу, чтобы вы мучились от бессонницы, — сказала Фаро, обращаясь к миссис Ньюэл. Она сняла одну перчатку и протянула руку. — Буду рада рассказать вам его историю, если смогу.

Обычные предметы мало волновали Фаро, и она, как правило, легко контролировала картины, которые возникали словно неясные воспоминания из ее прошлого. Ключ выглядел довольно безобидно, но внешний вид предмета мог быть обманчив.

Миссис Ньюэл положила ключ ей на ладонь, и Фаро облегченно вздохнула. Теплый металл прикоснулся к ее коже и повел в глубь времени, пока в ее голове не возникла библиотечная комната. Фаро закрыла глаза и увидела картины из далекого прошлого.

— Этот ключ принадлежал деду вашего отца, — сказала Фаро, открывая глаза. Казалось, лишь мгновение прошло с того момента, как в ее голове начали формироваться образы, но она заметила, что бокал из-под пунша в руке Каролины пуст, хотя был полон, когда миссис Ньюэл передавала ей ключ. Она не стала размышлять над этой странностью и продолжала рассказывать о том, что увидела. — Он покуривал трубку, и жена сурово осуждала его за эту привычку.

Странное чувство отвлекло Фаро, и она обнаружила, что смотрит на балкон. На человека, которого не видела раньше. Их глаза встретились, и она подумала, что он смотрит на нее уже давно. Наконец он опустил глаза. Она почти чувствовала прикосновение там, где останавливался его взгляд.

Ни один мужчина никогда не смотрел на нее так нагло, так намеренно оскорбительно раздевая взглядом. Ей стало не по себе. Она почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Но, несмотря на смущение, Фаро не могла отвести от мужчины глаз.

Тень скрывала его темные волосы и одежду, но узкий лучик света от пламени свечи упал ему на лицо и осветил глаза цвета расплавленного золота. Его облик напомнил ей картину, увиденную однажды: в залитых лунным светом джунглях посреди буйной растительности лежал умирающий бенгальский тигр. Его глаза смотрели на нее из нарисованных джунглей и светились предсмертным яростным блеском. Мужчина, пристально смотревший на нее с балкона, выглядел не менее опасно. Она вздрогнула от какого-то незнакомого чувства. Вероятно, от страха.

— Ключ как-то связан с трубкой?

Фаро смотрела на миссис Ньюэл, пока смысл вопроса не дошел до ее сознания.

— Да, — сказала она, — это ключ от коробки, которую он прятал за книгами на полке в библиотеке. Кажется, Шекспира. Если коробка все еще в вашей библиотеке, вы найдете в ней трубку и мешочек с табаком.

Восторженный блеск исчез из глаз миссис Ньюэл.

— Мы так надеялись, что он принадлежит контрабандистам. Ньюэл будет ужасно расстроен, когда услышит… — Она повернула голову и поднесла к глазам лорнет. — Нет, я не верю!

Фаро привыкла к скептицизму зрителей, но восклицание миссис Ньюэл заставило ее вздрогнуть.

— С ключом не связано ничего таинственного, уверяю вас. Он отпирает всего лишь табакерку.

— О, я верю всему, что вы сказали про ключ, мисс Берк. — Но неправильно меня поняли. — Она кивнула в сторону дальнего конца галереи. — Я не поверила, что вижу лорда Уатта. Не думала, что сын леди Эвелины появится здесь сегодня. Все знают, что Уатт не любит посещать вечера.

Каролина тоже поднесла к глазам лорнет.

— Вы о джентльмене с темными волосами, который стоит на лестнице?

Миссис Ньюэл кивнула.

Фаро посмотрела в противоположный конец галереи и увидела леди Эвелину и ее сына, спускавшихся по лестнице с балкона. Оба высокие, с темно-каштановыми волосами — у леди Эвелины их уже тронула на висках седина. Можно было безошибочно сказать, что это родственники. Отличались лишь их глаза. У леди Эвелины — темно-голубые, широко распахнутые. У ее сына… гипнотизирующие. Такие глаза невозможно забыть! Его лицо тоже притягивало внимание: правильные волевые черты, темные тени на щеках, означающие, что прошло несколько часов с тех пор, как он брился. Он провел рукой по волосам — жест человека, решившегося выполнить неприятную обязанность.

Леди Эвелина и ее сын направились к ним, и у Фаро гулко забилось сердце.

— Дамы, — начала леди Эвелина, приблизившись к компании, — я с огромным удовольствием представляю вам моего сына, лорда Уатта. — Она с улыбкой повернулась к Каролине. — Уатт, ты уже знаком с миссис Ньюэл, а это мои милые подруги, миссис Каролина Карстерс и мисс Фаро Берк.

Лорд Уатт посмотрел на Фаро и произнес обычное:

— Рад познакомиться с вами, леди.

Она почувствовала, что у нее пересохло во рту. Его вид отнюдь не свидетельствовал, что ему приятно новое знакомство. Его чувственные губы изогнулись в вежливой улыбке, но у нее сразу возникло чувство, что с первого взгляда он невзлюбил ее.

Ей почему-то не хотелось, чтобы этот человек стал ее врагом.

У Фаро возникло странное ощущение. Она ничего не знала о лорде Уатте, кроме того, что многие в Лондоне считают его загадочным, слишком рациональным и серьезным, чтобы позволять себе появляться на бесконечных вечеринках и приемах, которыми наполнена жизнь светского человека. Что касается рациональности, это весьма убедительно подтверждалось. Он не походил на человека, который улыбается легко или часто. И она полагала, что такова его натура. В нем чувствовались спокойная уверенность и сила, приобретенные скорее опытом, чем по праву рождения. Ей было странно, что человек, рожденный в комфорте блэкбернского особняка, имеет столь суровый характер.

— Мисс Берк обладает удивительным талантом, — проговорила миссис Ньюэл. — Она ясновидящая.

— Я слышал, — ответил Уатт, не сводя глаз с Фаро. Голос его, глубокий, красивого тембра, звучал с почти гипнотической силой. — У вас необычное имя, мисс Берк. Откуда оно?

— Это все причуды ее отца, — вмешалась Каролина. — Мисс Берк мне все рассказала. Барон Ротвелл назвал детей в честь своих любимых увлечений: Фаро[3] и Хазард[4]. Представляете, милорд? Получить имя от названия азартной игры!

Уатт не ответил на колкость и даже не взглянул на Каролину. Фаро подумала, что он совершенно не обучен приличным манерам. Так нарочито игнорировать собеседницу! Какая грубость! Но его необычные глаза не отпускали ее.

— Вы разделяете любовь вашего отца к азартным играм, мисс Берк?

— Нет, милорд. Я не играю ни в какие игры. — Ее голос прозвучал слишком застенчиво и как-то по детски для женщины двадцати трех лет, и она удивилась внезапно возникшему желанию убежать. Встречаясь за последние месяцы с огромным числом людей в Лондоне, она считала себя опытной в искусстве общения. Но сегодня вечером почувствовала себя неловкой и неуверенной.

Он оглядел всю ее фигуру с ног до головы, не упуская ничего.

— Ясновидение, по-моему, сродни азартной игре.

— В нем есть элемент неизвестности. — Фаро старалась говорить ровно и спокойно. — О чем я избегаю рассказывать, так это об оружии и любых предметах, так или иначе связанных с насилием. Историю оружия я обычно не вижу, но даже некоторые безобидные предметы иногда оказываются очень… неприятными.

— Месяц назад на вечере в доме миссис Бошам Фаро увидела просто ужасную историю серебряного подсвечника. — Темные глаза Каролины засверкали от возбуждения — многие мужчины находили это очаровательным, но лорд Уатт, похоже, не замечал ее красоты. — Миссис Бошам никому не говорила, что с этим подсвечником связано убийство, виновника которого так и не нашли. А Фаро думает, что это был дворецкий миссис Бошам, который этим подсвечником забил до смерти свою жену. Вы представляете эту сцену? — Каролина никому не дала времени представить эту сцену. — Бедная миссис Бошам. История вызвала такой переполох! Слава Богу, мой концерт заставил всех забыть об этом жутком происшествии.

— Должно быть, у вас замечательный музыкальный талант, если вам удалось всех успокоить.

От этих слов, произнесенных лордом Уаттом, Каролина воспрянула духом.

— Знаете, я перед вашим приходом как раз говорила о своем выступлении. Не хотите ли сами оценить мой талант?

— Я надеялся, что вам понравится прогулка по саду.

Глаза Каролины засияли от восторга. И такой же восторг появлялся в глазах молодой вдовы каждый раз, когда за обедом подавали десерт.

— Я в вашем распоряжении, милорд.

— Отлично. — Уатт кивнул леди Эвелине. — Мама только что сказала, что хотела бы прогуляться по саду. Рискну предположить, что она будет в восторге от вашей компании.

— Но…

— Лучше не придумаешь, — сказала леди Эвелина, заглушая протесты Каролины и беря под руку миссис Ньюэл. — Идемте, милые.

— Но…

— Свежий воздух доставит вам удовольствие. — Уатт сделал знак Каролине следовать за женщинами. — Сегодня чудесный вечер для прогулок. Попросите маму показать вам ее дендрарий.

Каролина стиснула зубы, повернулась на каблуках и поспешила за миссис Ньюэл и леди Эвелиной. Фаро невольно улыбнулась. Но стоило ей взглянуть на лорда Уатта… Что-то хищное снова появилось в его глазах. Они сверкали опасным светом, заставившим ее мгновенно насторожиться.

— Вам я тоже хочу кое-что показать, мисс Берк. — Он направился к обшитой панелью двери, почти сливающейся со стеной, надавил на один край, и дверь открылась. — Давайте уединимся в библиотеке.

— Зачем нам идти в библиотеку? — Фаро окинула взглядом полную гостей галерею. — Это прилично?

— Вполне прилично. Я хозяин, мисс Берк, и могу позволить себе оскорбить гостей любым поступком. Просто есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать вам при меньшем числе свидетелей.

Он взял ее за руку и повел в библиотеку.

Фаро позволила ему сделать это главным образом потому, что почти не сомневалась: лорд Уатт собирается испытать ее способности. В этом не было ничего необычного — мало кто верил в ее странный талант без проверки. Скорее всего враждебное поведение лорда Уатта связано с надеждой, что она не выдержит его испытаний.

Уатт закрыл дверь, замаскированную со стороны библиотеки под книжные полки, прошел к большому креслу и указал Фаро на диван, обшитый дорогим зеленым бархатом. Вся мебель в библиотеке выглядела массивной и явно предназначалась для мужчины. Вдоль трех стен тянулись книжные полки, в высоких окнах отражались вечерние звезды. На длинном столе лежали несколько книг и небольшая стопка газет. Масляные лампы горели на столе и полках, словно цвели маленькие оазисы, но их свет поглощался громоздкой мебелью, и в комнате царил полумрак. Фаро посмотрела на дверь, ведущую в галерею, почти неразличимую среди книжных полок.

— Двери в этом доме заставляют меня немного нервничать, — сказала она, не придумав лучшего способа прервать молчание. На самом деле нервничать ее заставлял хозяин дома. Мрачный взгляд его глаз не пугал ее. Наоборот, она находила его золотистые глаза очаровательными. Ее пугало притяжение, которое она чувствовала к нему. Таким чувствам не было места в ее жизни. Изо всех сил она старалась справиться с собой и вежливо улыбалась. — Даже не знаю, как пройти здесь из одной комнаты в другую.

— Да, дом — как головоломка, со множеством скрытых ходов. Один из моих предков развлекался таким образом. — Уатт произнес это без тени улыбки, потом достал из кармана какой-то предмет и протянул его Фаро. — Недавно я стал обладателем вот этой бутылочки, и мне интересно узнать ее происхождение. Мне сказали, что она будет иметь цену, если я смогу доказать, что это подлинная древняя вещь. Для этого мне нужно связаться с ее прежним владельцем. Может, вы скажете, мисс Берк, как она попала ко мне?

Это была не просьба, а приказ. Фаро сняла перчатку и протянула руку.

— Хорошо, милорд. Я попытаюсь предоставить вам доказательства, которые вы желаете.

Он поджал губы, распознав тайный смысл и сарказм ее слов. Она знала, что он скорее ждет доказательств ее способностей, а не доказательств древности бутылочки. Или, еще вероятнее, доказательств, что ее талант не что иное, как фокус. Он положил маленькую бутылочку ей на ладонь и вопросительно изогнул черную бровь.

Бутылочка была очень необычной. Ее темно-зеленая поверхность сверкала всеми цветами радуги, словно покрытая сотней мельчайших призм. От серебряной крышки как бы стекали по горлышку серебряные полоски, а сама она казалась слишком изящной для нынешнего века.

Любопытство Фаро росло. Она потерла большим пальцем полоску серебра. Бутылочка оказалась теплой, и это тепло распространилось по телу Фаро, словно расплавленный солнечный луч. Затем последовал целый поток ощущений, гораздо более сильных, чем во время ее предыдущих сеансов. Даже таких, каких она никогда не испытывала. Это были чувства влюбленных.

Ее дыхание стало прерывистым, сердце забилось быстрее. Она уже давно не думала о поклонниках или браке, но оставалось любопытство: что значит быть влюбленной? Бутылочка дала ей ответ, рассказывая о любви и желаниях тех, кто владел ею. А их было много. Перед ней промелькнули любовники в современных одеждах, любовники в костюмах прошлых эпох, любовники, окутанные туманом далеко ушедшего времени. Бутылочка была не просто старой. Она была древней.

И она обладала магией. Очень сильной магией.

Фаро открыла глаза и попыталась разжать пальцы, но они не слушались. Затем бутылочка начала светиться, и Фаро уставилась на нее широко раскрытыми от изумления глазами. Белый свет становился ярче, образуя сияние вокруг руки. Боясь, что выражение лица выдаст лорду Уатту ее волнение, Фаро опустила голову и закрыла глаза.

То, что она увидела, было далеко за гранью любого видения, которые когда-либо мелькали в ее голове. Бутылочка, казалось, решила раскрыть ей все свои секреты. Нежные чувства любви сменились шокирующими эротическими картинами. Они возникали перед глазами, вторгая ее в глубоко интимные моменты жизни любовников. Она была в центре каждого чувства и каждого образа, которым владела бутылочка.

Вдруг видения резко переменились.

Новая картина была не про кого-нибудь, а про нее саму, будто она каким-то образом стала частью истории бутылочки. Она видела себя в своей спальне в Блэкберне, возле ее постели горела свеча. А в постели лежал мужчина. Совершенно обнаженный, он крепко держал ее в объятиях. И в этом видении она совсем не стремилась высвободиться из его рук. Лицо мужчины оставалось скрытым тенью, которую отбрасывали занавеси кровати, но Фаро видела, как она трется щекой о его плечо, и ее наполняют ощущения, словно она плывет по теплому морю удовольствия. Рука мужчины гладила ее по спине, и Фаро почти чувствовала его прикосновение здесь, в библиотеке. Затем он приподнялся на локтях, и его лицо осветилось пламенем свечи.

Ее любовником был не кто иной, как лорд Уатт!

Глаза Фаро широко раскрылись, и бутылочка упала на ковер. Фаро почувствовала, что у нее закружилась голова. Уатт протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Не прикасайтесь ко мне! — Фаро не ожидала, что ее требование прозвучит так грубо. Но она не знала, сможет ли справиться с собой, если он дотронется до нее. Уатт, вероятно, не понял этого. Он опустил руки, и сочувствие исчезло из его глаз — остались лишь ничего не выражающие золотые озерца. Уатт и Фаро молча смотрели друг на друга, пока она наконец не заставила себя отвести взгляд.

Он нагнулся и поднял бутылочку.

— Ну? Можете ли вы сообщить мне что-нибудь стоящее?

Фаро пыталась собраться с мыслями. Она понимала, что видения пригрезились только ей, но, может быть, он тоже заметил странное сияние вокруг бутылочки.

— Вы видели это?

— Что? — Его брови хмуро сошлись на переносице. — Только не говорите мне, что в этой маленькой бутылке сидит привидение.

— Не привидение. Я не думаю, что это привидение. — Она с опаской оглядела бутылочку, но на его ладони вещица выглядела совершенно безобидно. — Вы видели свечение?

Губы Уатта изогнулись в презрительной улыбке.

— Ваше представление просто замечательно, мисс Берк. Рискну сказать, что во всей Англии нет актрисы лучше вас. Тем не менее спектакль окончен. И ваши фокусы тоже. — Он протянул ей бутылочку. — Если, конечно, вы не скажете, как я получил ее или имя предыдущего владельца.

Она попятилась от него. Вернее, от того, что он держал в руке. Бутылочка была опасна, таила угрозу, но какую именно, Фаро сейчас не могла понять.

— Я не видела эту часть ее истории, милорд. Бутылочка очень старая, ею владело множество людей. Я… я не все видела четко, — солгала Фаро, ибо не почувствовала необходимости сказать правду. — Мне очень трудно читать прошлое предметов, побывавших во многих руках.

— Хотите попробовать еще раз?

— Нет! — Она больше не хотела прикасаться к этой вещице. Фаро чувствовала себя так, словно ее кровь стала гуще и теплее, чем обычно. Головокружение и почти эйфорические ощущения пугали ее. Она смотрела на хорошо очерченный рот Уатта, на небольшую впадинку на щеках, которая превратится в ямочку, если он улыбнется. Черный модный сюртук ладно сидел на нем, но Фаро поймала себя на мысли, что пытается представить мышцы под ним. Особенно в тот момент, когда он развел полы, чтобы положить бутылочку во внутренний карман. Ей потребовались огромные усилия, чтобы понять смысл его слов, ибо каждое его движение отвлекало ее.

— Я так и подозревал, — сказал Уатт. — Моя мать поверила в маленький спектакль, который вы виртуозно разыгрываете. Конечно, она также верит, что воры и разбойники носят черную повязку на глазу и орудуют только на больших дорогах и пиратских кораблях. Ей никогда не приходило в голову, что за столь привлекательной внешностью может скрываться испорченная натура.

«Он считает меня привлекательной?» — изумилась Фаро и вдруг заметила, какие у Уатта красивые руки. Как она раньше не увидела, что он не носит перчаток? Он скрестил руки на груди, и их можно было хорошо разглядеть на фоне черного сюртука. О, какие изумительные руки! Кожа смуглее, чем у нее, ладони большие, с длинными, красивой лепки пальцами. И восхитительно мужественные.

Восхитительно?

Фаро тряхнула головой. Откуда взялись эти мысли? Она взглянула на свои руки и попыталась унять разыгравшееся воображение.

— Я не так доверчив, как моя мать, — продолжал Уатт. — Каковы бы ни были планы, побудившие вас приехать в Блэкберн, я позабочусь, чтобы они не удались. Я бы очень посоветовал вам завязать ваш маленький мешочек с фокусами и вернуться в Лондон завтра же утром.

Она подняла глаза. Обрывки его фраз наконец сложились вместе. Он оскорбил ее! Он угрожает ей!

— Если вы не последуете моему совету и решите остаться, — говорил Уатт, — то пожалеете об этом. Если я узнаю, что вы одурачили мою мать и вытянули с нее хоть фартинг, я позабочусь, чтобы вы отныне никогда не получили приглашения ни в один порядочный дом. Вы будете отверженной, и можете поставить крест на своей репутации.

Фаро стояла спокойно, но колени ее дрожали, и она боялась, что это выдаст ее волнение.

— Вы высказались с предельным откровением, милорд. А теперь простите, мне кажется, будет лучше, если я сейчас же уеду отсюда.

— Согласен. Завтра будет долгий день, и вам нужно отдохнуть. Я скажу маме, что вы плохо себя почувствовали и решили уехать. — Он смерил ее долгим, тяжелым взглядом. Его золотистые глаза светились угрозой. — Спокойной ночи, мисс Берк.

— Спокойной ночи, милорд. — Фаро нерешительно остановилась в дверях и тихо сказала: — Кстати, у вас на плече весьма необычный шрам. Может, когда-нибудь вы мне расскажете его историю.

Глава 3

Уатт ходил взад-вперед вдоль конюшни, не замечая яркого солнца и голубого неба — верного признака окончания ужасной недельной непогоды. Несмотря на ясный день, в воздухе все еще пахло дождем и промокшим сеном. На карнизах и крыше конюшни рядами расселись голуби, тихо и оживленно воркуя. Одна из птиц расхаживала по острию крыши, словно передразнивала человека внизу. Уатт не замечал этого, все его мысли были о женщине, которой он вчера вечером велел покинуть поместье.

Он был более резок с мисс Берк, чем намеревался. Хотя он и решил, что Фаро ему совсем не нравится, его мысли принимали странный оборот, когда она стояла рядом с ним. В библиотеке он поймал себя на том, что пытается угадать, действительно ли ее кожа так нежна, как он вообразил, и так ли она сама нежна, как выглядит. Стремление на опыте узнать ответы на эти вопросы преследовало его после того, как она ушла.

Влечение, которое он чувствовал к ней, раздражало его, как и сам факт ее присутствия. Ее нелепые претензии на оккультизм делали его желания еще более непонятными ему самому. Спектакль, который она разыграла в библиотеке, должен был погасить любое из них.

Однако она упомянула о его старом шраме от фехтовальной шпаги. Кто угодно мог рассказать ей о нем. Это свидетельствовало только о ее уме и больше ни о чем. Он был прав, когда посоветовал ей уехать. К сожалению, мать считала, что сеансы ясновидения не закончены, и хотела, чтобы Фаро Берк осталась. Но теперь вряд ли уговоры матери что-нибудь изменят.

На его мысленный вопрос неожиданно ответил конюх, сообщив, что мисс Берк тоже просила приготовить на утро лошадь. Но не для кареты, которая доставит ее в деревню, где она могла бы пересесть в почтовый дилижанс до Лондона, а покладистую кобылу с дамским седлом, чтобы отправиться к развалинам старого аббатства.

От мысли, что ему придется провести с ней под одной крышей еще одну ночь, у Уатта зачесались ладони. Эта женщина лишает его покоя в собственном доме. С Каролиной Карстерс тоже предстояло немало хлопот, но с ней он мог справиться. Не то чтобы он видел много недостатков в молодой вдове. Ему даже пришлось потрудиться, чтобы найти причину невзлюбить ее. Она богата, красива и кажется довольно приятной. Ему следовало радоваться, что удалось найти столь выгодную невесту, почти не затратив усилий. Уатт попытался представить, как бы он ухаживал за ней, но ничего не получилось. Как ни старался, ему не удавалось пробудить в себе ни малейшего желания приласкать красавицу Каролину.

С Фаро было совсем другое дело. Он не мог не думать о ней. В мыслях он целовал ее. Гладил, ласкал. И думал, как дурно с его стороны испытывать похоть к испорченной женщине. Каролина Карстерс имела все, что он искал в жене, все, что ему было нужно. А Фаро Берк воспламенила его кровь. Прошлой ночью она даже приснилась ему — приснилась так живо, что, когда он проснулся, его тело разрывалось на части от возбуждения. Она словно яд наполнила его. Ему надо избавиться от нее, пока он не наделал глупостей.

Пусть мать делает выводы, какие хочет, но Уатт намеревался выпроводить Фаро Берк прочь. Сначала он напомнит ей об их недавнем разговоре и сделает это без обещанной матери благожелательной вежливости. Если это не убедит Фаро уехать, он станет ее постоянным надоедливым спутником, пока она не откажется от решения остаться. Если повезет, она быстро вернется в дом. Укладывать вещи.

Он услышал звук шагов по усыпанной гравием дорожке, и в его ушах зазвучала мелодия из Патетической симфонии Бетховена. Это пела его Немезида.

Через мгновение из-за угла конюшни показалась Фаро, и Уатт вздрогнул от чувства, которое испытал прошлой ночью. Гнев улетучился, уступив место нежданному очарованию. Что в этой женщине такого, от чего он лишается рассудка всякий раз, когда видит ее?

Она сначала не заметила его, и он воспользовался возможностью лучше рассмотреть ее, надеясь понять причину своей слабости. Ее лицо было повернуто к солнцу, губы изогнулись в вопросительной полуулыбке. На ней был фиолетовый костюм для верховой езды, ладно сшитый, но вышедший из моды несколько лет. назад. Либо она не следит за модой, либо не может себе этого позволить. В сравнении с густым цветом костюма ее голубые глаза казались бледными и загадочными под черной бахромой ресниц. На голове была шапочка для прогулок того же цвета, что и костюм, лицо обрамляли каштановые локоны. Возле бедра на перекинутом через плечо ремне висела квадратная холщовая сумка. Не успел он подумать о том, что в ней такого, как мисс Берк остановилась, и музыка в его голове тут же смолкла. Он снова посмотрел ей в лицо и увидел, как она от удивления приоткрыла рот. Но Фаро быстро пришла в себя, и на ее лице появилось выражение холодной вежливости.

— Доброе утро, милорд.

— Мисс Берк, — ответил он так же вежливо. — Я думал, вы сейчас укладываете вещи.

— Карета, которую я наняла, вернется только в пятницу. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Похоже, мне придется остаться здесь до следующей пятницы.

— Почтовый дилижанс проходит через деревню каждый день. Я с удовольствием подготовлю вам карету, которая доставит вас туда.

— Поверьте мне, милорд, у нет меня никакого желания оставаться в доме, где мне не рады. Тем не менее разговор о моем скором отъезде сегодня за завтраком, похоже, сильно расстроил вашу мать. Я вежливо объяснила ей, что у меня на это несколько причин, но она заявила, что другие гости решат, что я нашла ее дом негостеприимным.

У него снова зачесались ладони.

— Значит, вы бросаете мне вызов?

— Я не хочу оскорбить хозяйку дома, а она настаивает, чтобы я осталась.

Уатт стиснул зубы. Мать начинала действовать ему на нервы.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я одолжу одну из ваших лошадей? — спросила Фаро с легкой неуверенностью в голосе. — Леди Эвелина заверила меня, что вы разрешите.

— Конечно. — Кто он такой, чтобы лишать даже нежеланную гостью развлечений. — Конюх сказал мне, что вы собираетесь отправиться к аббатству. Если вы не знаете дороги, то заблудитесь. К тому же она идет мимо скал, и ее размыло от долгих дождей. Я не уверен, что вам стоит ехать туда одной. Полагаю, вы не будете возражать, если я составлю вам компанию?

— Не стоит утруждать себя. Я опытная наездница и отлично справлюсь сама. — Она бросила взгляд на конюшню. — Или, может быть, ваш конюх покажет мне дорогу.

Ее упорство веселило его. Но он собрался докучать ей не меньше, чем она ему своим присутствием в Блэкберне.

— Конюхи заняты лошадьми гостей, к тому же у них много и своих дел, чтобы отправляться в увеселительные прогулки за город. А я сейчас свободен. И поскольку моя мать настаивает, чтобы вы остались в Блэкберне, самое лучшее для нас на это время заключить перемирие.

Похоже, ее насторожило его предложение. Он не понимал, откуда это взялось. С одной стороны, перемирие вряд ли можно считать первым шагом к тому, чтобы выставить ее из Блэкберна. С другой стороны, из этого можно извлечь пользу. Может, он узнает о ней такое, что убедит мать раз и навсегда в правоте его суждений о мисс Берк.

— Я знаю, вы не любите меня и даже не верите мне, — начала она.

Он почувствовал в ее словах попытку отказаться от его компании.

— Иногда я слишком поспешно сужу о людях, — перебил он Фаро. — Тот факт, что вы дочь барона Ротвелла, затуманил мой рассудок, к тому же я убежденный скептик в вопросах оккультизма. А ваша неудача вчера вечером, когда вы не сумели прочитать прошлое бутылочки, только способствовала моему недоверию. Матери вы понравились, а она хорошо разбирается в людях. Ради нее я попробую непредвзято относиться к вам.

Это был вызов, перед которым мало кто из женщин сумел бы устоять: возможность изменить мнение мужчины. Он терпеливо ждал ее согласия.

Она чуть приподняла изящно очерченную бровь.

— Ваша переменчивость, милорд, достойна восхищения, но мне все же любопытно, чем мой отец затуманил ваш рассудок в отношении меня.

— Мне кажется, ясно чем. — Уатт поразмыслил над словом «переменчивость». Это сарказм или действительно черта, достойная восхищения?

Фаро казалась не менее смущенной.

— Мне не совсем ясно. Вы не любили моего отца?

— Да, можно сказать, что я его не любил. — Какое скромное определение для столь сильных чувств. Он ненавидел барона всеми фибрами души. — Ваш отец облегчил карман моего отца на весьма внушительную сумму за карточным столом.

— А, понятно. — Она, казалось, совсем не удивилась и даже кивнула в знак того, что понимает его чувства. — Азартные игры были главной слабостью отца, ставшей причиной его полного краха. К сожалению, он разорил многих людей.

Уатт не знал, что сказать. Он не ожидал, что она согласится с ним.

— Вы удивлены? — спросила она, словно прочитав его мысли. — Я знаю, что это дурной тон — пренебрежительно говорить о родителях, но, сказать по правде, я почти не знала своего отца. Он считал меня и брата… лишними. Очень трудно чувствовать настоящую привязанность к отцу, который столь откровенно выказывает неприязнь к своим детям. Последний раз мы видели его зимой, когда умерла мама. Это было одиннадцать лет назад. — Ее глаза искали не жалости, только понимания. — Вы один из многих, у кого есть причина ненавидеть моего отца, милорд.

Он отвел взгляд, но было слишком поздно. Как он мог винить ее за поступки Ротвелла, когда она сама страдала, и, может быть, еще сильнее, от несправедливости своего отца? Чтобы не поддаться желанию извиниться перед ней, он вделал вид, что с интересом рассматривает голубей, сидящих на крыше конюшни.

Перемирие было крайне плохим выходом. Ведь самое худшее, что можно было придумать, — это провести день в компании Фаро Берк. Если он сейчас признает свою слабость, то дальше будет еще сложнее. За этот час она, пожалуй, убедит его в чем угодно. К сожалению, отступать было тоже слишком поздно.

— Вероятно, будет лучше, если мы прекратим разговоры о вашем отце. По-видимому, это больная тема для нас обоих. — Он посмотрел на нее и направился к конюшне. — Наши лошади оседланы и готовы. Поездка к аббатству займет почти час, так что лучше тронемся в путь.

* * *

Полчаса спустя Фаро все еще ругала себя за упрямую гордость. Ей не следовало говорить об отце, но она всегда начинала защищаться, когда кто-то пытался обвинять ее за его ошибки или сравнивать ее с ним.

Уатт не знал этого, но то была не единственная вещь, которая вызывала его раздражение. Мысль, что она не любит своего отца, роняла его мнение о ней еще ниже. Он надолго умолк.

Однако для нее это не имело значения. Ее не должно волновать, что он думает о ней. И не волновало.

Дорога, по которой они ехали, вела через густой лес, и Фаро подняла голову, чтобы полюбоваться пологом из листьев в вышине. В это мгновение ее лошадь споткнулась об упавшую ветку, и Фаро увидела, как Уатт резко обернулся. Вероятно, он подумал, что она так же плохо умеет скакать верхом, как и неловко ведет себя в обществе. Некоторое время она внимательно следила за дорогой, но вскоре исподволь стала разглядывать Уатта. А он с каждым взглядом становился в ее глазах все более красивым. Наверное, нет ничего предосудительного в том, если она тихонько полюбуется им, пока он ее не видит.

Как странно, что простое созерцание мужчины может вызвать удовольствие и чувство вины одновременно. «Это из-за видения, в котором мы были вместе», — решила Фаро. Но те картины мгновенно вспыхивали перед ее глазами каждый раз, когда она смотрела на него. И видения казались такими реальными!

Какая чушь! Она никогда не окажется с лордом Уаттом в тех ситуациях, которые она видела. И даже в таких, которые смогут пробудить хоть малейшее чувство к нему. Он не любит ее. И, кажется, готов сделать все, чтобы и она его не любила.

— Аббатство находится за следующим поворотом, — сказал Уатт, прервав ее мысли. Их глаза встретились, и она не смогла отвести взгляд. У него в самом деле были удивительные глаза. Он откашлялся, явно недовольный ее пристальным взглядом. — Скоро откроется красивый вид на море.

Она смогла лишь улыбнуться и кивнуть в ответ. Он, должно быть, считает ее простушкой. Как ни старалась она отыскать хоть какую-нибудь тему для разговора, чтобы поддержать хрупкое перемирие между ними, ее внимание было сосредоточено на цокоте копыт, и молчание становилось все более тягостным.

— Мать сказала мне, что у вас дом недалеко от Бата. Вы предпочитаете суету городской жизни?

Она мысленно поблагодарила его за то, что он нашел тему для разговора.

— Мне нравится Лондон, но я быстро устаю от многолюдья. Любой вечер будет испорчен, если вокруг столько народу, что нельзя вздохнуть. Я не представляла, как скучаю по спокойной жизни в деревне, пока не приехала сюда, в Блэкберн.

— Значит, вы не часто возвращаетесь в свой городской дом?

— Мы сдали его одному торговцу с семьей вскоре после смерти отца. — Она закусила нижнюю губу и притворилась, что поправляет поводья. Слова о том, что они сдали свой дом, слишком явно подразумевали, в каком бедственном финансовом положении они находятся. Она молилась, чтобы он не сделал нужных выводов, но ее молитва осталась неуслышанной.

— Полагаю, долги вашего отца перешли к вам.

Она плотно сжала губы, униженная тем, что он угадал правду. Хотя это и не было большим секретом.

— Мы с братом сами рассчитались со всеми.

— А, да. Сеансы ясновидения. У вас, должно быть, собралась неплохая коллекция ювелирных украшений и семейных реликвий.

— Я никогда не принимала ценных подарков, если они дороги их владельцам. — Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Безделушки, которые я получала, редко стоили больше нескольких фунтов, но и они помогали нам расплатиться с долгами. За это я развлекала людей, давая им возможность ненадолго отвлечься от мирской жизни. Моя коллекция, как вы ее назвали, состоит главным образом из вееров, гребней, заколок для шарфов и тростей для прогулок. В Берлингтонском пассаже есть магазин, где дают за них неплохую цену.

— Вы оплачивали семейные долги, закладывая веера и гребни? — спросил он и тут же спохватился: «Зачем я это сказал?».

Она не видела возможности красиво закончить этот разговор и поэтому просто кивнула.

— Примерно. Мой брат Хазард закладывал деньги, которые зарабатывал, и мы жили на проценты. Наверное, человек вашего положения счел бы это ужасным, но я нахожу такое положение более предпочтительным, чем идти в гувернантки или быть нежелательной родственницей, живущей на подачки отдаленной родни.

Выражение его лица изменилось — ее слова явно стали для него откровением. Фаро увидела, как уголки его рта пошли вниз. Его пальцы теребили поводья, иногда сжимаясь на мгновение. «Интересно, — подумала она, — какая борьба идет внутри у него?»

— Теперь, когда я знаю причины, я не нахожу в ваших методах ничего плохого, — сказал он наконец. — Вы бы удивились, узнав, что должен делать человек моего положения, чтобы выжить. После того как отец потерял все наше состояние, мы некоторое время жили тем, что мать продавала свои украшения. Потом мы заложили всю недвижимость. Недавно я оплатил последний долг, но отнюдь не горжусь тем, что мне пришлось сделать, чтобы рассчитаться. Сказать по правде, ваши сеансы выглядят почти благородно в сравнении с моим способом.

Уатт посмотрел на Фаро и, легко угадав пробудившееся в ее глазах любопытство, усмехнулся.

— Во время войны я был капитаном каперов и в конце концов даже получил каперское свидетельство. В пиратстве мало чести, даже когда правительство считает его законным и патриотичным.

Она попыталась представить его в одежде пирата, и ей удалось это без особых усилий. Мрачное выражение лица выдавало в нем человека, повидавшего в жизни больше, чем ему бы хотелось.

— Мне жаль, что вам пришлось прибегнуть к этому способу.

— Я не нуждаюсь в вашем сочувствии, мисс Берк. — Его резкий ответ совсем не вязался с тем, как он смотрел на нее. Он словно видел в ней самую большую загадку, с которой столкнулся. — Тем не менее мне непонятно, как странно распределились роли в вашей семье. Ответственность за долги отца должна была лечь на вашего брата, а не на вас. Что он за человек, если позволил сестре зарабатывать вместо него деньги?

— Сейчас это уже молодой человек, но когда умер отец, он был совсем ребенком, — сказала Фаро. — Когда мы поняли, что отец оставил нам только долги, брат пытался найти работу. Но я убедила его закончить обучение в Оксфорде. Нам обоим будет легче жить, если он получит образование и по окончании университета сможет найти работу.

— Если бы вы были моей сестрой, я бы не позволил вам давать представления, какие бы аргументы вы ни выдвигали.

В этом он настолько походил на Хазарда, что Фаро не могла не улыбнуться. Оба в избытке обладали мужской гордостью.

— Вы еще не слышали моих аргументов, милорд. Если я что-нибудь надумаю, то могу быть очень убедительной.

— Меня это не удивляет. — Еле заметная улыбка появилась у него на лице. — Меня удивляет то, что вы до сих пор не замужем. Вы вхожи в лучшие круги, и я уверен, что многие состоятельные джентльмены предлагали вам руку. Вам не хочется иметь дом и защиту, которую может обеспечить муж?

Она не собиралась говорить ему, что никогда не принимала предложений о замужестве, да он бы и не поверил. Как не поверил бы в причину, по которой она отказывалась от подобных предложений. Фаро решила уйти от ответа, высказав лишь часть правды.

— Я не собираюсь замуж. Муж только усложнит мне жизнь.

— Как так?

— Вы не поймете.

— Вы подогрели мое любопытство, мисс Берк. — Уатг натянул поводья и остановил лошадь, вынуждая Фаро поступить так же. — Вы не можете знать. Вдруг я окажусь очень понятливым.

— Вы считаете меня мошенницей, а мои способности своего рода обманом. Вы не верите ни одному моему слову.

— Но я стараюсь понять вас, мисс Берк.

Серьезность его тона поколебала ее решимость, и она подумала, что не будет ничего плохого, если она скажет ему правду.

— Хорошо, если вам так хочется знать. Я вижу людей так же легко, как вижу предметы. Когда я прикасаюсь к человеку, я часто узнаю о нем больше, чем хотела бы знать. В этом причина того, что я не хочу выходить замуж. Я не люблю прикасаться к людям.

Она ждала, что он громко рассмеется. Однако он, казалось, размышлял над ее ответом.

— Вы держали меня за руку прошлой ночью, когда читали историю бутылочки.

— Правда?

— Всего лишь мгновение, — сказал он, — но очень крепко. Что вы узнали обо мне? Кроме того, что у меня шрам на плече, конечно. Скажите мне что-нибудь такое, чего больше никто не может знать.

Он говорил так, словно хотел ей поверить. Он бы счел ее сумасшедшей, если бы она рассказала ему, что она видела. Краска бросилась ей в лицо, и она опустила глаза.

— Прошлой ночью… было не так, как обычно во время сеансов. Я даже не помню, что держала вас за руку.

— Понятно.

Разочарование в его голосе удивило ее. Возможно, он вовсе не был таким убежденным скептиком. Но она не могла предоставить ему каких-либо доказательств.

— Получается довольно странно. Я потратила много времени в жизни, пытаясь убедить людей, что я не ведьма и в меня не вселился дьявол. А сейчас я жалею, что не могу взлететь или выдохнуть огонь, чтобы доказать вам обратное. — Фаро посмотрела в глаза Уатта и слегка улыбнулась. — Обстоятельства словно сговорились против меня, когда дело касается вас, но не бойтесь, милорд. Придет время, и вы увидите, что я говорю правду.

— Я почти надеюсь, что вы правы, — тихо произнес Уатт как бы самому себе. Потом откашлялся и кивнул в сторону дороги. — Продолжим путь. Аббатство за поворотом.

Глава 4

Развалины Хэлбертского аббатства высились на открытой ветрам скале, нависшей над морем. Бриз здесь был сильнее, чем в лесу, и доносил слабые запахи рыбы и морской травы. Шумные крики чаек отвлекли Фаро от созерцания живописных развалин. Она посмотрела на птиц, которые бросались вниз головой в воду, исчезая за квадратной каменной башней. Построенная из белого камня, добытого неподалеку, шестиэтажная башня была единственным сооружением, которое осталось от аббатства. На ярком солнце камень выглядел, как белесые кости, контрастируя с яркой голубизной неба. Аббатская часовня и другие постройки были разрушены или стояли без крыш, покрытые лишайником и кустиками травы.

Разглядывая руины, Фаро остановила лошадь, слишком зачарованная пустынной красотой места, чтобы заметить, что Уатт так же внимательно разглядывает ее саму. Зияющие окна часовни величественными арками поднимались вверх и исчезали в прозрачном воздухе, создавая картину давно случившегося бедствия, которое поглотило крышу, но удивительным образом оставило нетронутым основание. «Этим бедствием явилось время», — подумала Фаро. Она представила, каким аббатство было раньше, — с аккуратными, ухоженными садами и двориками и множеством людей, живущих здесь в постоянном труде. Эту картину она должна написать.

— Многие думают, что место нечисто, — сказал Уатт, прерывая ее размышления. — И контрабандисты стараются поддерживать эти слухи. Они прячут в пещерах вдоль побережья свой товар, а башня, как маяк, указывает путь кораблям. Она видна с моря за много миль даже ночью, если светит луна.

— Наверное, очень красивое зрелище, — сказала Фаро и показала на маленький холм слева, на вершине которого виднелся большой камень. — Кажется, это отличное место, чтобы присесть. Где здесь можно привязать лошадь?

— Я позабочусь о лошадях, но не лучше ли сначала все осмотреть?

— Попозже. Сейчас я бы хотела сделать наброски, пока достаточно солнца. — Она высвободила ногу из стремени и спрыгнула на землю. Передав поводья Уатту, Фаро направилась на холм. Он смотрел ей вслед. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять это, потому что она все время чувствовала на себе его взгляд. Это немного действовало на нервы.

Земля была каменистой и неровной, и, направляясь к вершине холма, Фаро смотрела под ноги. Дойдя до камня, она смахнула с него пыль и мелкую щебенку — получилось отличное сиденье. Открыла холщовую сумку, достала деревянную коробку с карандашами и потрепанную кожаную папку. Принадлежности для рисования были единственной роскошью, которую она себе позволяла. В папке лежали плотные листы бумаги, переложенные пергаментом. Фаро пролистнула несколько законченных рисунков, взяла чистый лист, из коробки вытащила тонкий карандаш и принялась делать набросок башни. Позже, вернувшись домой, она раскрасит рисунок акварелью.

Уатт привязал лошадей к ветви невысокого дерева и тоже поднялся на холм. Импровизированная скамейка, на которой сидела Фаро, была достаточно широкой для двоих, и Уатт показал рукой, что хочет присесть рядом.

— Не помешаю вам, если посмотрю, как вы рисуете?

— Нет, — ответила Фаро, не поднимая глаз от работы.

Это была неправда. Фаро положила сумку и коробку с карандашами рядом с собой, так чтобы они заняли как можно больше места. Но Уатт переложил сумку на землю и, взяв коробку с карандашами в руку, уместился рядом. Фаро отодвинулась к самому краю. Он подсел ближе. Как бы не замечая Уатта, она принялась рисовать.

Он смотрел, как она старается сосредоточиться, но сам, опьяненный ее близостью, не мог этого сделать. Ее волосы источали слабый запах цветков апельсина. Он положил одну руку на камень за ее спиной и наклонился ближе, чтобы вдохнуть этот аромат. От апельсинового запаха его рот наполнился слюной, но голод, ставший тому причиной, не имел ничего общего с обычным голодом. Уатт жаждал испробовать нечто более сладкое.

Он думал о том, что Фаро ясно дала ему понять: она не хочет, чтобы в ее жизни появился мужчина. Похоже, ее не волновало, какое о ней создастся мнение. Она не оспаривала выводы, которые он сделал относительно нее, и откровенно рассказала подробности из своей жизни, которыми немногие поделятся даже с лучшими друзьями. Она была самой удивительной женщиной из всех, кого он когда-либо встречал. Его влечение к ней было столь огромно, что он не мог поверить, чтобы она не чувствовала к нему того же. Иногда она взглядывала на него с тем же голодом, который охватил его. Достаточно ли этого, чтобы она захотела прикоснуться к нему?

Это был вызов, а он редко когда отказывался принять его. Что плохого в невинном флирте?

Растревоженный своими мыслями, Уатт заставил себя сосредоточиться на рисунке. Набросок башни на бумаге начал приобретать форму, потом объемность, когда Фаро добавила боковые стены и сделала тени. Она почти закончила зарисовывать часовню, когда он заметил что-то необычное в наброске.

— Как вы узнали, что окна были разделены каменной вертикальной перегородкой?

— Счастливая догадка. — Фаро подняла глаза от работы. — А откуда вы знаете, что они были разделены?

— Мой прадед увез несколько оконных рам в Блэкберн и вставил в южном крыле. Очень своевременно, как оказалось. Вскоре крышу часовни уничтожил пожар. Если хотите посмотреть на оригинал, я покажу их вам, когда вернемся домой.

Его мысли перенеслись вперед, и он представил, как они проведут несколько часов в саду перед южным крылом. Он мог объяснить себе, зачем ему нужно быть рядом с ней, только тем, что истории ее детства взволновали его сильнее, чем, можно было ожидать. Они пробудили в нем восхищение ею больше, чем жалость, и открыли в ней такие стороны, о которых он не подозревал. Всего несколькими словами Фаро глубоко проникла ему в душу.

— Я бы хотела увидеть оригинал. — Фаро замялась в нерешительности, потом порылась в папке и достала два законченных рисунка. — Не поможете ли мне выбрать? Я сделала их вчера днем в Блэкберне и хотела один подарить вашей матери. На одном ваш дом, как он выглядел вчера. На другом я попыталась представить, каким дом был раньше, до того как его достроили и переделали. Как вы думаете, какой из них ей понравится больше?

Уатт держал перед собой рисунки и молча изучал их. Большинство женщин, которых он встречал, сознательно старались поразить его своим обаянием и совершенствами. Фаро незачем было стараться. Качество ее работ изумило его. Она изобразила пейзаж так, что Уатт почти ощущал, как легкий бриз шелестит листьями нарисованных деревьев. Первоначальный вид дома на рисунке заставил его вздрогнуть, словно он узнал в нем то, что когда-то видел.

Уатт понимал, что разросшийся за несколько веков дом в Блэкберне раньше выглядел совсем по-другому. Насколько он знал, никаких рисунков первоначального облика здания не сохранилось. Так почему же рисунок Фаро выглядит таким знакомым?

— Мне кажется, этот. Они оба великолепны, но этот особенно. Он выглядит так, будто его нарисовали не вчера, а сотни лет назад. И порхающие бабочки — отличная деталь. Настоящая готика.

— Этот мне тоже нравится больше, — согласилась Фаро. Уатт вернул ей рисунки, и она положила их в папку. — Я видела несколько очень красивых рам в деревенском магазине. Конечно, рисунок — не тот подарок, который принято дарить хозяйке, но надеюсь, что вашей матери он понравится.

— Несомненно. Признаюсь, я был настроен на то, что мне не понравится все, что вы делаете, но рисунок прекрасен.

Это было необдуманное замечание. Он восхищался многими ее чертами, и, как ни странно, некоторыми из них обладал сам, но она была еще и удивительно ранима.

Фаро задрала подбородок на добрых два дюйма.

— Я полагаю, это все должно касаться только меня и не распространяться на мои картины.

Он заслужил ее сарказм, но она заслужила услышать правду.

— Теперь я нахожу, что в вас нет ничего, что может не понравиться, мисс Берк.

Он искал в ее лице признаки того, как его слова отозвались в ее душе, но Фаро просто медленно повернулась к нему лицом. Пожалуй, ему лучше вернуться к нейтральным темам.

— Вам следует попытаться продать ваши картины. Это лучше, чем выступать медиумом. Я знаю многих людей, которые бы сделали вам заказы, особенно если я покажу им некоторые из ваших работ. Вам ведь нравится рисовать?

— Это очень… великодушное предложение, — с трудом произнесла она, явно удивленная его словами. Она аккуратно сровняла листы в папке, похлопав их по краям. — Как вы узнали, что я не люблю заниматься ясновидением?

— Я не обладаю мистическими способностями, — ответил Уатт, — но все же достаточно наблюдателен, чтобы понять это по тону вашего голоса. Я слышу это каждый раз, когда вы говорите о своем даре. Если бы обстоятельства не вынудили вас к этому, сомневаюсь, что вы добровольно стали бы последней новинкой света. Вы не из тех, кто любит шумные сборища, так же как и я.

— Я действительно не люблю посещать балы и вечера, — согласилась Фаро. Она искоса посмотрела на него. — Но все же думаю, моего странного таланта недостаточно, чтобы поразить ваших друзей, и я вряд ли могу считать себя своей среди них. Простите меня за прямоту, если я спрошу вас, почему вы решили помочь мне?

— Потому что не согласен с вашей оценкой своих талантов. — Он протянул руки. — Я сделал свое предложение от чистого сердца.

— Я не хотела обидеть вас. — По ее тону он понял, что Фаро все еще не доверяет ему, но она согласно кивнула. — Я с радостью дам вам несколько рисунков, если это только не доставит вам неудобств. Я бы не хотела добавлять вам проблем.

— А что вы знаете о моих проблемах, мисс Берк?

— Ничего, правда. Просто у вас иногда такой вид, как у человека, которого мучают какие-то проблемы.

— Я не подозревал, что мои чувства так заметны. — Уатт пристально посмотрел ей в лицо, и уголки его рта поднялись кверху. — Знаете, бывают моменты, когда я могу так же легко читать ваши мысли.

Ее испуганный вид заставил его улыбнуться.

— Не стоит паниковать. Я не могу прочитать каждую конкретную мысль. Я могу их только угадывать.

— И что вы сейчас угадали?

Его улыбка увяла, и взгляд замер на ее губах. Фаро нервно облизнула их.

— Сейчас мне кажется, что ваши мысли нисколько не отличаются от моих.

— О чем же вы думаете? — еле слышно спросила она.

Он протянул к ней руку ладонью вверх.

— Вы узнаете, если возьмете меня за руку?

— Возможно. — Она посмотрела на его ладонь так, будто он предлагал ей змею.

— Можете не прикасаться ко мне, если не хотите.

Фаро покачала головой:

— Нет, отчего же.

Дрожащей рукой Фаро отложила карандаш. Она боялась прикоснуться к нему. Уатту стало стыдно, но не настолько, чтобы остановить ее. Он никогда не испытывал такой ошеломляющей потребности ощутить женское прикосновение — просто взять ее за руку.

Ее ладонь коснулась его, и он почувствовал внезапный приступ желания, чувство, которое распространялось по всему телу, как глоток хорошего бренди. Стараясь не испугать, Уатт сжал пальцами ее ладонь.

— Фаро, скажи мне, что ты чувствуешь?

Она подняла ресницы, чтобы посмотреть ему в глаза, и у нее перехватило дыхание. Желание наполнило ее глаза прежде, чем они засверкали, как бледные сапфиры.

— Я… я думаю, что мне не следует этого делать.

— А я думаю, что это неизбежно. — Он поднял ее руку, чтобы прижаться губами к нежной коже на запястье. Фаро вздрогнула, и это решило все. Она хотела его. — Теперь ты знаешь мои мысли или нужна другая подсказка?

— Мне не нужно подсказок, — прошептала она. Он наклонился ближе, но она отпрянула от него.

Уатт молча протянул руку и провел пальцами по ее подбородку. И в тот момент, когда он дотронулся до нее, он забыл обо всем, кроме того, что хочет обнять ее.

— О нет, — прошептала она. А в ее шепоте слышалось «да». Прикосновение его руки несло в себе необыкновенную нежность. Он сжал ладонями ее лицо, и все ее тело затрепетало. Его ласки пробудили в ней какую-то незнакомую потребность. Как долго она ждала мужчину, который разбудит в ней страсть, и чье прикосновение подсказало бы ей, что это он. До сегодняшнего дня это казалось глупой причудой, но сейчас она поняла, что это так.

Сила, притягивающая их друг к другу, казалась непреодолимой, и все же Уатт попытался устоять перед ней. Он наклонил голову так, что между ними осталось не более дюйма, затем помедлил, словно давая Фаро последнюю возможность отвернуться. Она ответила ему, приоткрыв губы, — осознанное приглашение. Он смотрел ей в глаза, пока их губы не соприкоснулись, затем опустил ресницы, и она услышала его хриплый вдох. Это был звук, который издает мужчина, когда пытается бороться с тем, чего безумно желает, звук, означающий капитуляцию перед собственной слабостью.

Фаро знала это чувство слишком хорошо. Она пыталась вспомнить, почему так противилась искушению. Губы Уатта страстно ласкали ее, пробовали на вкус, покоряли. Инстинкт подсказал ей, как вернуть поцелуй, но Уатт научил ее большему, опытными движениями заставив ее губы запылать огнем. Он пил это пламя, даря ей утонченное, экзотическое наслаждение, которого она никогда не испытывала.

Поцелуй стал требовательнее, и она почувствована его нетерпение. Ему было нужно большее. Его язык касался ее языка — влажные бархатистые поглаживания, заставившие Фаро податься вперед. Еще одно прикосновение, и она прижалась к нему всем телом.

— Как ты нежна, — прошептал Уатт ей в губы. Он взял ее за подбородок, потом его пальцы разжались и обняли ее гладкую шею. — Нежнее, чем я мог вообразить.

Он почувствовал, как все его тело напряглось. Ее руки скользнули по тонкой ткани его сюртука к плечам, затем вниз по рукам, к талии и снова к груди. Он был такой большой, такой мужественный. Ей доставляла удовольствие разница между ними. Уатт изучал эту разницу более откровенно, чем она бы посмела. Он взял ее за талию, затем выше, провел по ее бокам, потом еще выше, пока его ладони не скользнули по ее груди. Потрясение, которое Фаро испытала, заставило ее затаить дыхание.

— Позволь мне ласкать тебя, — пробормотал он. — Тебе нечего бояться меня, Фаро.

Он и не подозревал, насколько прав. Он совсем не напугал ее. Неприятные чувства, которые она испытывала, когда к ней прикасались другие, не имели ничего общего с теми, которые пробудил в ней он. Ей казалось, что само солнце ярко засияло внутри нее, наполняя кровь золотистым теплом. Ей хотелось, чтобы он гладил ее, заполняя пустоту долгих лет, когда она не позволяла никому приблизиться к ней. Ей тоже хотелось прикасаться к нему. Все в нем казалось безупречно. Его тело, словно крепкая стена, окружало ее. Она обвила руками его шею, а он посадил ее к себе на колени и сжал так сильно, что она едва могла вздохнуть.

Его поцелуи дали ей поддержку, в которой она нуждалась. Его губы слились с ее губами в эротической схватке, и ей хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Когда-то она думала, что интимные отношения между мужчиной и женщиной вызывают только смущение и неловкость. Теперь она узнала другое. Он пустил ее чувства вплавь по морю страстного томления. И она без колебания отдалась во власть новой стихии.

Потребность спешить к неизвестной доселе цели заставила ее заерзать у него на коленях, но его руки все так же медленно гладили ее. Она удивлялась, как он может быть столь нарочито нетороплив, и тут он прижал ее бедра к своим, давая почувствовать, как возбужден. Тихий стон вырвался из его груди, и Уатт вздрогнул всем телом. Похоже, его самоконтроль был не так совершенен, как она вообразила.

Его губы скользили по ее шее, затем ниже, по изгибу плеча. Только теперь она заметила, что он расстегнул пуговицы ее жакета и почти все на блузке. Тонкая сорочка под ней, как оказалось, совсем не являлась преградой, когда его пальцы тронули ее тугой сосок. Уатт накрыл ладонью ее грудь, а Фаро запустила пальцы ему в волосы и тонко вскрикнула — от испуга и удовольствия.

Он снова поцеловал ее, не переставая нежно гладить. Его губы напоминали ей морскую волну, то набегающую с яростной силой, то отступающую, чтобы затем снова накатиться. Ритмичные движения настолько успокоили ее, что Фаро осознала необходимость подарить ему ответное удовольствие. Она разжала пальцы и провела ими по его напрягшейся шее, затем просунула их под лацканы сюртука. Тепло, которое она ощутила сквозь тонкую рубашку, искушало, дразнило так, что кончики ее пальцев запылали. Ей хотелось прикоснуться к его коже.

Легкий звук треснувшей ткани прозвучал для них, как пушечный выстрел. Оба отпрянули друг от друга и замерли в молчаливом испуге. Фаро разжала пальцы и выпустила его рубашку. Она была совершенно цела.

— Я… Прости меня. — Уатт мял в руках небольшую ленточку от горловины ее сорочки, ниже которой ткань оказалось разорванной. Не найдя, что сказать, он потянул за края сорочки, пытаясь собрать их вместе. — Я не хотел…

Он умолк на полуслове и опустил руки. Неожиданная пауза дала им обоим возможность подумать, что они делают. Продолжать объятия было сейчас не лучшим занятием.

— Вам не в чем извиняться. — Она слезла с его колен и села рядом. — Рубашка почти цела.

— Почти цела? — Он недоверчиво посмотрел на нее, но быстро отвел глаза, увидев, как она пытается соединить края порванной ткани. — Я должен извиниться, мисс Берк. У нас ничего не получится. Я позволил себе увлечься, не подумав о последствиях. Моя вина, что я решил, будто один или два поцелуя помогут мне ответить на один вопрос. Теперь я понимаю, что ошибся.

Он считает их поцелуи ошибкой? Фаро прищурилась.

— На какой вопрос вы хотели получить ответ, милорд?

Уатт посмотрел на нее, но отвел глаза, увидев, что блузка еще не застегнута.

— На не важный. Забудьте, что я сказал.

Но она полагала, что вопрос был важный, хотя бы для нее. Это была проверка. Проверка ее порядочности. И она провалилась. Только проститутка позволила бы мужчине такие вольности.

Фаро моргнула, прогоняя слезы унижения, решив, что он никогда не узнает о них. К тому моменту, когда она привела себя в порядок, она уже вполне владела собой.

— Вы правы, между нами ничего не может быть, — сказала она наконец. Фаро не хотела смотреть ему в глаза, хотя и знала, что он повернулся к ней. Она принялась собирать рисунки и карандаши. — Есть еще одна причина, по которой я не хочу выходить замуж, и вы ее легко поймете. Способности, которыми я обладаю, передались ко мне от матери. Барон знал о них еще до брака. Как и вы, он считал, что это не больше, чем полет воображения. В конце концов он осознал правду, и правда оттолкнула его. — Она прижала папку к груди, словно защищаясь от гнетущих воспоминаний. — Я не хочу повторять ошибки своей матери.

Он нахмурился, но не проронил ни слова. Да она ничего и не ждала.

— Если ваш вопрос состоял в том, часто ли я бросаюсь в объятия к мужчинам, то ответом будет «нет». Я слишком позволила увлечь себя. Этого больше не повторится. — Она проглотила подступивший к горлу комок. — Думаю, что нам лучше забыть не только ваш вопрос, но и все, что здесь произошло за последний час. Вы согласны со мной, милорд?

Ответом ей было лишь ритмичное подергивание мышцы у него на щеке.

Потом Уатт медленно кивнул.

Глава 5

Два дня спустя тихий стук в дверь библиотеки прервал размышления Уатта о Фаро. В комнату вошла его мать, одетая к ужину в шелковое платье цвета мяты.

— Можно?

— Разумеется.

Леди Эвелина, шурша шелковой юбкой, прошла к креслу. Ее движения сопровождал нежный запах духов.

— Чем обязан этому удовольствию?

— Хочу убедиться, что ты присоединишься к нам за ужином. — Она оглядела его сюртук и одобрительно кивнула. — Нам так не хватало тебя на соревновании по стрельбе из лука. — Где ты был?

Если бы она поговорила с Фаро, то знала бы ответ на этот вопрос. Каждый день он выходил к гостям, лишь бы побыть немного с Фаро. Когда бы он ни оказывался рядом с ней, его сердце начинало лихорадочно биться, и мысли принимали самое что ни на есть безумное направление. Но в тех редких случаях, когда их взгляды встречались, она смотрела на него как на чужого. Чаще всего она просто отворачивалась. Даже находясь рядом с ним, Фаро оставалась в сотнях миль от него. Но ему было все равно. Он не мог не видеть ее!

Вопросительный взгляд матери заставил его вернуться в действительность.

— Я посетил еще один сеанс мисс Берк.

Леди Эвелина улыбнулась.

— Я так и знала, что тебе понравится. Разве это не чудо?

— Не слишком убедительно, — возразил Уатт. — Ее видения могут быть как правдой, так и ложью.

— Но ты уже не подозреваешь ее в обмане.

— Нет. Фаро считает, что обладает какими-то мистическими способностями. На самом деле это всего лишь великолепно развитое воображение. Она очень талантливая художница и во время сеанса ассоциирует объект с каким-то образом в голове; возможно, это происходит, когда она переносит воображаемый рисунок на лист бумаги. Затем описывает этот образ, искренне веря, что говорит правду.

— Я и не думала, что ты такой специалист. — Леди Эвелина покачала головой, но улыбка не исчезла с ее лица. — Должно быть, ты самый большой скептик на земле. Однако я рада, что ты больше не протестуешь против присутствия мисс Берк в нашем доме. Правда она очаровательна?

Уатт молча смотрел на мать. Он не мог назвать Фаро очаровательной. Желанная, возможно, очаровывающая — еще точнее. Умная, необыкновенная, сильная, упрямая, нежная, чувственная…

— Попроси ее еще об одном сеансе, — предложила леди Эвелина, — чтобы она раз и навсегда убедила тебя в своих способностях. — Она указала на зеленую бутылочку с серебряными полосками, стоящую на каминной полке. — Пусть поведает об этой странной бутылочке.

— Она откажется, — ответил Уатт. — Кроме того, кучер уже наверняка рассказал всем, как она попала ко мне.

— Я бы хотела сама послушать эту историю.

— Она не столь интересна. На пути к Блэкберну я встретил цыганку. Мы с кучером помогли вытащить из грязи ее кибитку, а она в знак благодарности подарила мне эту вещицу. — Уатту не хотелось говорить, что цыганка уверяла, будто бутылочка обладает магической силой. Надпись на кожаном лоскуте внутри казалась довольно бессмысленной. «Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь». Он мог связать эти слова только с тем трепещущим существом, в которое превращалось его сердце, когда он видел Фаро.

Она требовала, чтобы он забыл о том дне в аббатстве. Да он скорее забудет свое имя. Бесконечное. число раз перебирал он в уме все случившееся, вспоминая каждый поцелуй и ласку, каждый вздох. А выражение ее лица, когда он сказал, что ошибся!

Каким же он был лгуном! Сбитый с толку похотью и другими, менее знакомыми чувствами, он отпугнул единственную женщину, которую хотел видеть рядом с собой. И что еще хуже, он понимал, почему она никогда не впустит его в свою жизнь. Еще одна причина ненавидеть ее отца.

— Уатт? Ты слышишь меня?

Он поднял глаза.

— Извини.

— Ничего, ничего. Я говорила о пустяках. — Брови леди Эвелины сошлись на переносице. — Ты проявляешь все известные симптомы. Раздражительность, задумчивость и невнимательность.

— О чем ты говоришь?

— О том, что ты ведешь себя как мужчина, чьи мысли поглощены женщиной.

— Не обольщайся, — сухо предупредил он. — Ты можешь восхищаться Каролиной Карстерс, но меня в ней что-то отталкивает. Возможно, голос. Я не понимал, какой он пронзительный, пока не услышал ее пения. Прошлой ночью во время импровизированного концерта ей подвывали все собаки в округе.

— Да, она иногда действует людям на нервы, — согласилась леди Эвелина. — Однако Каролина отличается безупречными манерами. То есть, если тебе нравится такая женщина, которая достигла вершин в искусстве фальшивых комплиментов и бессмысленной болтовни.

— Мне казалось, она тебе нравится.

— Почему бы и нет? — спросила леди Эвелина. — Особенно когда вспоминаешь о ее деньгах. Они прекрасно восполняют отсутствие слуха. Разумеется, Каролина слишком откровенно пытается купить титулованного мужа. Для нее такой брак — единственный путь в высшее общество. А ты обладаешь весьма старинным и уважаемым титулом. Уверена, что Каролина считает тебя прекрасной кандидатурой на роль будущего супруга.

— Ты выбрала очень странный способ обсуждать достоинства миссис Карстерс, — заметил Уатт. — Всего несколько дней назад ты считала ее образцом идеальной женщины.

Довольное выражение лица матери навело его на мысль, что он угодил в новую ловушку.

— Каролина — твой идеал. Она обладает всем, что ты ищешь в невесте, — богатством, красотой и, подозреваю, умом. Я ужасно перепугалась, что ты влюбишься в нее.

Уатт пожал плечами.

— Если ты против Каролины, зачем же пригласила ее сюда?

— Чтобы тебе было с чем сравнивать, разумеется. Если бы я с самого начала назвала тебе свою кандидатуру, ты бы тут же начал ухаживать за Каролиной, пытаясь доказать, что моим планам не суждено сбыться.

От изумления у Уатта приоткрылся рот.

— Ты пригласила еще одну потенциальную невесту?!

— Конечно. — Леди Эвелина нетерпеливо всплеснула руками, но тут же бросила взгляд на часы. — Мы опоздаем к ужину, если и дальше будем болтать. — Она встала, сделала шаг к двери, но остановилась и протянула руку к сыну. — Ты не проводишь меня?

* * *

Уатту не пришлось спрашивать, как зовут эту другую женщину. Он понял, кто она, едва они вошли в столовую. Его взгляд скользнул по сидящим за столом — обе выбранные матерью женщины находились рядом: Каролина по левую, Фаро — по правую руку от него.

Ему удалось ничем не выдать своих чувств. Он провел мать к ее месту и, наклонившись, прошептал на ухо:

— Ты же знаешь, что я ненавижу, когда мною пытаются руководить.

Она лишь улыбнулась в ответ и, похлопав его по руке, повернулась к сидящему рядом гостю. Уатт, не отрывая глаз от Фаро, прошел к другому краю стола. В этот вечер на Фаро было фиолетовое шелковое платье, волосы как обычно забраны кверху. Интересно, как будут выглядеть эти шелковистые пряди, если их распустить по плечам или намотать на руку?

— Мы уже подумали, что вы пропустите ужин, милорд. Весь день мы вас не видели, — сказала Каролина и коснулась рукава викария Роббинса, который сидел рядом. — Викарий сейчас выражал сожаление по поводу того, что вы пропустили соревнование по стрельбе из лука. Судя по его словам, вы отличный лучник.

— Мои успехи довольно скромные, — заметил Уатт.

— Я уверена, что вы излишне строги к себе. — Каролина игриво улыбнулась Уатту. — Обещайте, что придете завтра. Викарий говорит, что я могу добиться успеха, если кто-нибудь будет направлять мою руку. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Уатт сделал жест в сторону мужчины рядом с Фаро.

— Сквайр Элджин — местный чемпион в стрельбе из лука, миссис Карстерс. Думаю, он с удовольствием потренирует вас.

Уатт повернулся к Элджину, но его взгляд остановился на вырезе платья Фаро, который был не глубже, чем вырез платьев у других женщин, сидящих за столом, но ни с одной из них он не был интимно знаком. Платье открывало постороннему взгляду намного больше, чем ему бы хотелось. Руки Уатта сами собой потянулись к пуговицам сюртука, прежде чем он смог подавить глупейшее желание накинуть его на плечи Фаро.

— Я с радостью займусь с вами стрельбой, — сказал сквайр Каролине. — Если бы не подагра, сегодняшний приз стал бы моим. Возможно, мы оба выиграем от нескольких дополнительных часов тренировки завтра утром, миссис Карстерс.

— Возможно, — пробормотала Каролина. Она и не пыталась скрыть отвращения при мысли о мясистых руках Элджина, обхватывающих ее, чтобы поддержать лук.

Паутина пурпурных прожилок на широком носу Элджина и его рыжие волосы обычно вызывали у Уатта мысли о портвейне и моркови. Годы обжорства и обильных возлияний сильно изменили когда-то привлекательное лицо сквайра, но он все еще считал себя неотразимым в глазах слабого пола. Вот и теперь он по-своему понял выражение лица Каролины.

— Простите, я не должен был говорить о столь приятном досуге как о тяжелой работе.

Каролина проигнорировала его слова и снова обратилась к Уатту.

— Как вы провели день, милорд?

— Я посетил сеанс мисс Берк в розарии. — Он заставил себя опустить глаза, зная, что если встретится взглядом с Фаро, то совсем потеряет нить разговора. Поэтому он повернулся к викарию. — Кстати, как ваши розы?

— Появилось несколько неплохих кустов, — ответил викарий, — но самым большим достижением я считаю горох. Особенно одну низкорослую разновидность, хорошо растущую на бедных почвах вблизи морского берега. Есть и новый сорт фасоли.

Уатт облегченно вздохнул. Викарий был заядлым садоводом и мог говорить об интересующем его предмете часами, если не забывать время от времени вставлять подходящие случаю замечания. Первую перемену блюд принесли как раз тогда, когда викарий превозносил достоинства конских бобов.

Судя по опыту предыдущих дней, появление блюд неизбежно заставляло Каролину умолкнуть. Сегодняшний вечер не стал исключением. Как бы мисс Карстерс ни выпячивала свои хорошие манеры, аппетит она не пыталась скрыть. Через пару лет она догонит по толщине сквайра Элджина. Они могут устроить между собой соревнование и помериться, кто больше съест.

Уатт посмотрел на Фаро. Она делала вид, что с интересом слушает викария, но при этом бесцельно ковыряла вилкой в тарелке. Она, наверное, как в предыдущие два дня, старательно будет избегать разговора с ним и взглянет на него только в случае крайней необходимости.

Этот ужин был ненавистен Фаро так же, как и ему. Напряженность плеч и исходящий от нее холодок разрушили слабую надежду Уатта, что она закончит эту молчаливую битву характеров. Ему придется самому делать первые шаги к примирению.

Извинение могло бы положить конец недоразумению, но могло привести и к еще большим осложнениям. Он готов был сказать ей все что угодно, лишь бы она приняла его, засыпать ее всякими нежными словами, лишь бы она снова оказалась у него в объятиях. Доводы, которыми он сдерживал себя, превратились для него в заклинания. «Она дочь моего злейшего врага. У нее нет приданого. Она считает себя ясновидящей».

Первые два довода потеряли свою силу в тот момент, когда он поцеловал ее. Но третье не выходило из головы. Может ли здравомыслящий мужчина выбрать в жены предсказательницу судьбы? Этот вопрос казался ему весьма серьезным в тиши библиотеки. Почему же здесь, когда Фаро рядом с ним, он вдруг стал несущественным? Еще один день, и этот последний барьер рухнет, как и остальные. И что тогда ему делать?

Фаро подцепила на вилку маленький кусочек ростбифа, а он следил за ней, как ястреб за добычей. Нет никаких сомнений, ее губы для того и созданы, чтобы свести его с ума. Он напомнил себе, что должен что-то съесть за столом, но засмотрелся на ее руки. Сетчатые перчатки на них были того же фиолетового оттенка, что и платье, и затягивались на запястьях тонкими шелковыми ленточками. Он буквально ощущал, как эти ленточки будут скользить у него под пальцами. Они такие же теплые и гладкие, как и те, что удерживали вырез нижней сорочки, такие же мягкие и нежные, как ее кожа. Взгляд Уатта скользнул вверх по ее обнаженным рукам, и Уатт представил, как этот путь повторяют его пальцы. И его губы. В своем воображении он касался ее везде, куда падал его взгляд.

Викарий негромко кашлянул.

— Смена культур оказалась очень удачной. Вы согласны, лорд Уатт?

— Да. — Был ли это правильный ответ? Уатт неохотно переключился на викария. — Надеюсь, у вас будет время, чтобы осмотреть посадки яблонь. К нашему большому разочарованию, деревья дали намного меньше плодов, чем ожидалось. Садовники ломают над этим голову.

— Ответ очень прост. Нужно поставить несколько пчелиных ульев, чтобы насекомые помогли опылению. — Викарий улыбнулся Фаро, и от его темных глаз разбежались морщинки. — Вы так задумчивы, мисс Берк. Разговоры о сельском хозяйстве, должно быть, скучны для тех, кто не разделяет мой энтузиазм.

— Напротив, — возразила она. — Я разделяю вашу любовь к растениям, но не могу похвастаться такими же знаниями. В следующий раз, когда я буду сажать розы, обязательно проконсультируюсь с вами. Вы предпочитаете какой-нибудь особый сорт?

Викарий разразился очередной тирадой, и Уатт улыбнулся. Похоже, Фаро сознательно использовала его собственный прием, чтобы разговорить викария. Он знал, что розам она уделяет внимание не больше, чем он сам.

Фаро наклонилась вперед, чтобы отпить глоток вина, и тут Уатт заметил, что сквайр Элджин пленился ее движением. Пожилой толстяк чуть шею не свернул, пытаясь как можно глубже заглянуть в вырез платья своей соседки.

Уатт привстал со стула, прежде чем сообразил, какой разразится скандал, если он заедет кулаком в лицо Элджина. Гости, сидящие рядом с ними, уже и так удивленно посмотрели в его сторону. Он быстро сел и спрятал под стол сжатые в кулаки руки.

Первым заговорил викарий:

— Что-то случилось, лорд Уатт?

— Подагра, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — В колене. Иногда человеку приходится бороться со своими демонами в самый неподходящий момент.

Элджин явно не понял, что Уатт имел в виду.

— Подагра? Весьма неприятный недуг.

— Как вы страдаете, лорд Уатт, — сочувственно произнесла Каролина. — Мой дорогой папочка тоже страдал от подагры. У меня сохранились рецепты нескольких мазей, которые моментально приведут вас в порядок.

Снова взяв инициативу в свои руки, Каролина болтала о целебных мазях. Уатт краем глаза наблюдал за Элджином. Голос Каролины был ее основным недостатком. Его звук напоминал ему раздражающее жужжание насекомых. Он бы отдал все на свете, чтобы опять услышать мягкий приглушенный голос Фаро. Однако не здесь. Возможно, в саду. Еще лучше — в спальне. Неужели этот ужин никогда не кончится?

Есть предел терпению любого мужчины. Рано или поздно, но он будет вынужден рассказать Фаро о своих чувствах. Но не на людях.

Смелый человек, Уатт неимоверно испугался чувств, разбуженных теми поцелуями. До сих пор он не мог понять, что же произошло с ним тогда в аббатстве. Одно-единственное прикосновение к губам Фаро превратило его мимолетную страсть в непреодолимую потребность полностью овладеть ею. Он потерял контроль над собой и пришел в себя, только когда начал срывать с нее одежду. Еще несколько мгновений в ее объятиях, и ничто бы не остановило его. Он хотел ее с такой силой, что был готов на насилие.

Именно страх за ее безопасность заставил его оттолкнуть Фаро. Она никогда не узнает, какую борьбу пришлось вести ему с самим собой по дороге домой. Сегодня вечером это невидимое сражение разразилось с новой силой, и он проигрывал.

Каролина, вопросительно посмотрев на него, умолкла.

— Посмотрим, — поспешно ответил он.

— Значит, вы поможете мне потренироваться завтра?

Ее вопрос был встречен гробовым молчанием.

— Похоже, миссис Карстерс все-таки уговорила лорда Уатта помочь ей, — сказал Элджин, обращаясь к Фаро.

Уатт повернулся вовремя, чтобы заметить, как рука старого ловеласа легла на ее руку.

— Может быть, вы присоединитесь к нам во время тренировки завтра утром, мисс Берк? — спросил сквайр.

Фаро промолчала. Застыв, она смотрела на его руку. Ее лицо побелело.

— Мисс Берк? С вами все в порядке? — Элджин быстро погладил ее по руке. — Вы выглядите несколько уставшей.

— Пожалуйста, — прошептала она, — отпустите меня.

Сквайр быстро отдернул руку, словно ему только что дали пощечину. Уатт резко встал и подошел к стулу Фаро.

— Мисс Берк сообщила мне ранее, что не очень хорошо себя чувствует, — сказал он гостям, протягивая руку Фаро. — Вам лучше немного подышать свежим воздухом, мисс Берк.

Фаро молча кивнула, и Уатт почувствовал огромное облегчение.

— Простите меня, — пробормотала она гостям и, чуть покачиваясь, поднялась, с силой опираясь на руку Уатта. — Я действительно устала, и мне лучше последовать совету лорда Уатта.

Уатт поспешно вывел ее из столовой, не обращая ни малейшего внимания на заинтересованный шепот гостей.

Глава 6

Уатт провел Фаро в библиотеку. Его сдержанность исчезла без следа, как только он закрыл дверь.

— Что случилось?

— Я… почувствовала себя плохо. — Фаро стянула сетчатые перчатки, и они упали на пол. Она никак не могла забыть запах перегара изо рта сквайра Элджина и чувствовала сильнейшую потребность куда-нибудь уйти и скрыться. Она не знала куда, но кожа в том месте, где ее коснулся сквайр, казалась ей грязной. Фаро с силой потерла руки. — Он ужасный человек.

— Что Элджин сделал с тобой? — Уатт крепко сжал кулаки. — Он что-то сказал тебе? Попытался ущипнуть тебя под столом?

— Нет, только коснулся руки. Но то, что я при этом увидела, было намного хуже, чем все, что он мог сделать за столом.

Уатт глубоко вздохнул и немного расслабился.

— Так что ты увидела?

— Не важно. — Пройдя через комнату, Фаро села на ярко-зеленую кушетку. Она и так провела сегодня слишком много времени в обществе Уатта, и его близость начала пробивать воздвигнутую ею стену равнодушия. — Ты в любом случае мне не поверишь.

Уатт подошел к кушетке и сел рядом с Фаро.

— Я знаю, что ты не станешь лгать мне.

— Но я могу сделать это неосознанно. — Они надеялась, что он возразит, но этого не случилось. Фаро скрестила руки на груди. — Молоденькие женщины из его прислуги могли бы подтвердить мои слова.

— Да, в деревне ходят слухи, — согласился Уатт, — но сквайр богат, а деньги легко затыкают рты недовольным. — Он слегка поджал губы и нахмурился. — Никто из местных не разрешает своим дочерям работать у него в поместье. Может быть, ты подслушала разговор гостей о сквайре, а потом это превратилось в видение?

— Нет. Картина у меня перед глазами была очень… — Фаро быстро поднялась, расправляя складки платья. Он никогда не поймет ее — бесполезно даже пытаться. — Я благодарна тебе за то, что ты помог мне уйти из столовой, но сейчас я хотела бы пойти к себе.

— Подожди, Фаро. — Уатт поймал ее за руку, прежде чем она успела пошевелиться. — Я должен поговорить с тобой.

Одного его касания было достаточно, чтобы она застыла на месте. Фаро слишком хорошо понимала охватившее его чувство неудовлетворенного желания. Она села, и Уатт отпустил ее руку.

— Хорошо, милорд. Что же мы будем обсуждать?

— Ты не знаешь? — Его взгляд скользнул на ее руки. — Как ты можешь «читать» прошлое лорда Элджина, и ничего не видеть, когда я касаюсь тебя?

— Ты отличаешься от других. С ними я вижу разные картины. Иногда настолько сильные, что формируется образ. С тобой я чувствую… — Как она может описать свои чувства, когда сама их еще не понимает? Когда Уатт касался ее, вместе с желанием к ней приходило ощущение спокойствия, ожидания и чего-то еще, что она не могла назвать. — Я чувствую…

— Будто не можешь дышать? — закончил Уатт. — Словно воздух вокруг куда-то улетучился? А сердце начинает биться сильнее, чем обычно?

Фаро отодвинулась.

— Мы же согласились забыть о том, что случилось.

— Я не хочу забывать. — Он придвинулся и легонько взял ее руку в свои. Его прикосновение было таким нежным, что она при желании могла легко высвободиться. — Если я правильно помню, мы согласились, что все происшедшее было ошибкой.

— Да, ошибкой, — повторила она неуверенно. Фаро ни о чем не могла думать, когда Уатт касался ее. Снова ее охватило то теплое, всепоглощающее чувство, которое заставляло забыть о сопротивлении. Он был так близко, что она ощущала на лице его дыхание. Фаро стиснула зубы, противясь этому молчаливому соблазну.

— Ошибкой в том смысле, что я знал: наш поцелуй ничем не закончится — ведь в аббатстве на нас мог наткнуться случайный человек. — Уатт провел большим пальцем по ее ладони, и сердце ее тут же откликнулось лихорадочным биением. — Отец говорил, что я могу счесть себя влюбленным, но где-то в глубине души сразу пойму, та это женщина или нет. Я понял, что ты единственная, в то мгновение, когда обнял тебя.

Нежные слова наполнили ее сердце желанием. Как бы они ни пытались, они не могут отрицать силу взаимного притяжения. Он хочет, чтобы она стала его возлюбленной. Этот мужчина, буквально излучающий надежность, преданность и обладающий здравым смыслом, хочет завести любовницу из семьи, где о таких понятиях и слыхом не слыхивали.

Как странно, что тебя желает мужчина, разделяющий твои чувства. Ощущения, незнакомые еще несколько дней назад, сейчас были ее постоянными спутниками. При виде Уатта ей хотелось улыбаться. Ей нравилось, как он каждый день следовал за ней по всему дому. И все же она не должна… не может позволить своим чувствам взять верх. Уверенность в том, что его сердце навсегда останется для нее чужим, помогало ей сохранять ледяной барьер вокруг своего сердца. Но сейчас она чувствовала, как барьер начал таять — против ее воли, против инстинкта самосохранения. Она сделала последнюю попытку отвратить неизбежное, хотя понимала, что ее слова звучат как признание вины.

— Я думала, что все останется как раньше.

— Я больше не выдержу, — тихо произнес Уатт. — Я не могу притворяться, что между нами ничего нет. — Каждое утро я просыпаюсь, гадая, где ты, когда мы увидимся, что я скажу. Потом представляю, что стану делать утром, если ты покинешь Блэкберн. Я хочу видеть тебя в своем доме каждый день. Звук твоего голоса — это первое, что я хочу слышать каждое утро. Существует единственный способ удержать тебя здесь навсегда. Я хочу жениться на тебе. Скажи, что ты станешь моей женой.

Фаро почувствовала, как от лица отлила кровь. Уатт молчал, давая ей время справиться с неожиданностью, но она знала, что дело в другом. За последние годы мысли о браке и семье довольно часто нарушали ее сон. В аббатстве она на мгновение вообразила, что Уатт — единственный мужчина, который превратит мечты в реальность. Сейчас же, вспомнив сомнение в его глазах во время сеансов, она осознала пугающую правду. Сегодня она перед таким же выбором, который разрушил жизнь ее матери.

— Это неожиданно, — продолжал Уатт, — но поверь, я обдумал свое решение. Мы похожи во многом, что очень важно для длительных отношений. Как моя жена ты сможешь тратить больше времени на рисование и избавишься от необходимости зарабатывать на жизнь сеансами. По-моему, ты обладаешь всеми качествами, которые я надеялся найти в жене. Брак подойдет нам обоим.

Он говорил так, словно продавал экипаж: ему будет удобно и ей тоже. По крайней мере ему хватило ума не распространяться на такую тему, как страсть, но Фаро не сомневалась, что животные инстинкты сыграли основную роль в его внезапном желании связать себя узами брака. Мужчины хотят больше всего то, чего не могут получить, и отказываются от того, что само идет в руки. Они всегда казались ей загадочными существами, а Уатт — самым непостижимым из них.

— Миссис Карстерс сказала, что ты хочешь жениться на богатой наследнице. — Слова слетели с ее губ помимо ее воли. Впрочем, это было серьезным возражением, поэтому она договорила: — А я ею не являюсь, милорд.

— Большое приданое облегчило бы мою жизнь, — признался он, — но я справлюсь и без денег.

Если бы он сказал, что не может жить без нее, это намного бы облегчило ее выбор. Фаро подождала немного. Может быть, даже к лучшему, что он молчит. Так ей легче решиться.

— Я не могу выйти за тебя замуж.

Казалось, ее отказ ни удивил, ни расстроил его.

— Возможно, я слишком рано завел этот разговор. Мое ухаживание даст тебе время обдумать…

Фаро прервала его, прежде чем он успел закончить фразу.

— Ухаживание ничего не изменит. Я не могу выйти замуж, ни сейчас, ни потом.

— Почему… — Его губы сжались в прямую линию. — Я никогда не брошу ни жену, ни ребенка, как твой отец, Фаро. Я даже согласен, чтобы ты время от времени проводила сеансы, хотя, надеюсь, это будет не так часто, как раньше.

— Ты похож на моего отца больше, чем думаешь. — Она попыталась улыбнуться, но безуспешно. — Он тоже считал, что способности моей матери не более чем плод ее воображения.

— Тогда продемонстрируй их сейчас, и я докажу, что для меня они не имеют значения. — Он оглянулся по сторонам. — Скажи мне что-нибудь простое, например, фамилию моего портного. Или как вон та вещица попала ко мне.

Ее взгляд скользнул на каминную полку. От одного вида зеленоватой бутылочки по ее спине пробежал холодок страха. Внезапно перед ее глазами возник образ — они с Уаттом лежат в постели. Фаро наклонила голову и смотрела на ковер до тех пор, пока видение не вернулось в темный угол ее памяти.

Нет, ее слова о бутылочке ни в чем не убедят его. Она инстинктивно догадывалась, что они только настроят его против нее.

— Если я назову имя портного, ты решишь, что я услышала его от слуг. Так же и в остальном: ты всему найдешь объяснение, за исключением этой бутылочки, а я не прикоснусь к ней. Это означает, что я никак не смогу развеять твои сомнения. Когда ты в конце концов осознаешь правду, то это произойдет благодаря чему-то столь же простому, как…

— В чем дело? — Он оглянулся, потом удивленно уставился на нее. — Почему ты так странно смотришь на меня?

— Мне только что пришло в голову… — Фаро встала и подошла к столу. — Это трюк, который мы с Хазардом часто проделывали в детстве. У тебя есть бумага и ручка? Нужна ручка, которой пользуешься только ты.

— Думаю, да. — Он подошел к столу, выдвинул один из ящиков и сел в кресло. Сначала он выложил на стол лист бумаги, потом ручку. — Что ты задумала?

— Тест. — Она поставила стул рядом со столом и села. — Тест настолько безошибочный, что даже ты сразу убедишься в моих способностях. Не знаю, почему я не вспомнила о нем раньше. — Она кивнула на ручку. — Кто-нибудь еще пользуется ею?

— Нет, только я.

— Отлично. Напиши слово или короткое предложение. Затем сложи листок так, чтобы я не могла видеть, что там написано.

Уатт с сомнением посмотрел на лист.

— И что это докажет?

— После того как сложишь листок, ты дашь мне ручку, и я скажу, что ты написал. — Удовлетворенная тем, что Уатт наконец понял, что от него требуется, Фаро встала. — Я буду около камина, спиной к тебе. Если хочешь, могу даже выйти из комнаты.

— Не стоит. Ужин уже закончился, так что тебе лучше остаться здесь. — Опершись локтями о стол, Уатт положил подбородок на сцепленные пальцы и посмотрел на Фаро. — Я соглашусь при одном условии. Если ты не сможешь «прочитать» мое послание — не важно по какой причине, — то мы через пару недель поженимся по специальному разрешению.

Фаро тихонько вздохнула. Отступив, она тем самым только подтвердит сомнения Уатта. Впрочем, ей не стоит волноваться, она не допустит ошибки.

— Хорошо. А если я отвечу правильно?

Он поджал губы.

— Это ничего не изменит. Я все равно женюсь на тебе, какие бы условия ты ни ставила.

— Мои условия — это помолвка, — быстро сказала она. — На очень длительный срок.

Уатт кивнул. Он не сомневался, что она не пройдет испытание. Он разгладил лист и взял ручку.

— Начнем.

* * *

Фаро стояла у стены, изучая рисунок на бронзовой каминной решетке, и невольно не раз поднимала глаза к стоящей на полке бутылочке. Серебряные полоски на горлышке бутылочки блестели в мягком свете ламп. Слишком красивый предмет, чтобы в нем хранилось так много разрушительных воспоминаний. Вещица, казалось, так и «просила», чтобы ее потрогали, искушала Фаро снова «прочитать» то, что «скажет». Фаро решительно сцепила руки за спиной.

До нее донесся звук пера, царапающего по бумаге. Медленные, с задержками движения явно говорили о нерешительности пишущего. Она услышала шорох бумаги, затем еще скрип. На этот раз звуки были уверенными и плавными.

Несколько мгновений спустя Уатт окликнул ее.

— Можешь поворачиваться.

На полированной поверхности стола лежал аккуратно сложенный листок кремового цвета.

— Ты готова? — Уатт выглядел несколько напряженным.

Фаро кивнула, и он отдал ей ручку. Ручка была теплой от его ладони и гладкой. Фаро покрутила металлический корпус в пальцах. Так много зависит от этого сеанса. На мгновение ей отчаянно захотелось отказаться от «чтения», сказать Уатту, что она ничего не чувствует. Но это превратит ее в лгунью и обманщицу.

Фаро положила руки на край стола и сконцентрировала внимание. В голове возник еще неясный образ. Она закрыла глаза, и картина стала отчетливее. К своему огромному удивлению, Фаро увидела себя глазами Уатта. Она покрутила ручку, и ее мысленный двойник сделал то же самое.

Фаро открыла глаза. Картина исчезла. Уатт вопросительно смотрел на нее. Она взглянула на ручку, затем на него.

— Ты не чувствовал сейчас… что-нибудь необычное?

— Я должен был?

— Не-ет, — задумчиво протянула она. — Мне просто стало любопытно.

Но больше всего ей хотелось понять, что случилось с ней. Такого раньше она никогда не испытывала. «Чтение» будет не столь легким, как она думала. Она сделала новую попытку, сконцентрировав внимание на листке, затем еще раз повертела ручку пальцами.

«Поцелуй меня».

Фаро резко вскинула голову.

— Ты что-нибудь сказал?

— Ни слова. — Похоже, он говорил правду.

Она опустила ресницы, затем с силой зажмурилась. «Соберись!» Мысленно она приказала листку развернуться и показать ей, что написано.

Это не помогло. Вместо того чтобы видеть слова на листке, она слышала голос Уатта. Он говорил странные вещи. Внезапно она поняла почему.

Фаро улыбнулась и открыла глаза. Уатт внимательно смотрел на нее. И лишь увидев ее улыбку, он наклонился вперед и с надеждой спросил:

— Ты знаешь ответ?

— Разумеется.

Она положила ручку на стол.

— Это был очень странный сеанс. Я слышала слова, произнесенные твоим голосом. Довольно загадочная фраза: «Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

Он оторопело уставился на нее, и выражение его лица было лучшим доказательством ее правоты. Она прошла испытание! Уатт поспешно взял записку, словно разрывался между желанием развернуть ее или разорвать на мелкие клочки.

— Я и не думала, что ты так тяжело воспримешь поражение, Уатт. — Она сочувственно улыбнулась, но выражение его лица не изменилось.

— Я выиграл. — Он подал ей листок, и она увидела в его глазах что-то похожее на сожаление.

— Разумеется, ты проиграл. — Но тревога посеяла неуверенность в ее душе. Она чуть было не уронила записку, торопясь вскрыть ее. Всего несколько слов, написанных размашистым мужским почерком.

«Выходи за меня замуж».

— Я не верю. Должно быть, какая-то ошибка. Наверняка ошибка. — Она перевернула листок, но другая сторона была пуста. И тогда она поняла, что проиграла.

— Не расстраивайся, Фаро. Есть еще многое…

— Я не могу не расстраиваться. — Она встала, и листок скользнул на пол. — Не важно, что тут написано, я не самозванка и не лгунья!

— Знаю.

Она яростно смахнула слезы.

— Откуда?

Он открыл ящик стола и достал еще один листок бумаги. На нем посередине было аккуратно написано: «Будь собой, и твое желание исполнится…»

Фаро отшатнулась.

— Ты хотел обмануть меня. Ты сознательно пытался меня обмануть.

— Неправда. Если бы ты…

Его прервал решительный стук в дверь. На пороге появилась леди Эвелина, но ее улыбка померкла, когда она увидела их лица.

— Я… просто хотела убедиться, что Фаро пришла в себя. — Ее взгляд метнулся от одного расстроенного лица к другому. — Что случилось?

— Извините меня, леди Эвелина, — пробормотала Фаро. Зажав рот руками, чтобы не разрыдаться, она проскользнула мимо хозяйки дома и, оказавшись в коридоре, бросилась бежать.

Глава 7

Где-то в доме часы пробили полночь. Глубоко вздохнув, Уатт постучал в потайную дверцу, которая вела в спальню Фаро. Он прислушался, но ответа не последовало. Тогда он повернул рычаг и панель сдвинулась. Не желая пугать спящую, он высоко поднял фонарь и тихо позвал:

— Фаро?

Его взгляд окинул комнату — роскошные покои, предназначенные его матерью для самых любимых гостей. Шелк изумительного персикового цвета покрывал стены, такого же цвета шелк свисал пологом над кроватью. Лакированная мебель в тон — золотисто кремового цвета. Комната всегда напоминала Уатту кондитерскую.

На прикроватном столике горела свеча. От сквозняка из потайного хода пламя затрепетало и погасло. Уатт задвинул панель и приподнял повыше фонарь.

Фаро спала, свернувшись калачиком посередине кровати. Свободного покроя белая ночная рубашка скрывала очертания ее тела кружевами и оборками. Уатт, не отрывая глаз, смотрел и не мог наглядеться. Веки Фаро казались отекшими — явное свидетельство того, что она плакала, засыпая. Острое чувство жалости охватило Уатта. Вдруг он заметил в ее руке карандаш и разбросанные по кровати листы бумаги. Поставив фонарь на столик, Уатт взял два листа и поднес их к свету.

Это были зарисовки, но не зданий или пейзажей — а его самого. Их было так много, будто Фаро начала рисовать в первый же день приезда. На одном рисунке он стоял на балконе, на другом — в библиотеке. Черно-белый костюм на нем вполне соответствовал резкому и строгому выражению лица. От бутылочки в его руках исходили странные клубы дыма, и казалось, что руки окутаны туманом.

Уатт наклонился и собрал другие рисунки. Он на лошади, он в аббатстве, он на ужине и вечеринке. На каждом поймано разное выражение, словно Фаро хотела зарисовать все.

Последний рисунок был написан акварелью. У Уатта перехватило дыхание. Здесь Фаро изобразила и себя саму. Они были рядом, и их ноги прикрывал персиково-кремовый шелк.

Они были обнажены.

Глаза Уатта расширились. На рисунке Фаро лежала, положив руку на его бедро. Он представил ее прикосновение и тут же ощутил просыпающуюся страсть. Эротическая картина мгновенно воспламенила его. Он представил ее теплое тело рядом со своим, вкус ее кожи. Взгляд его упал на надпись в углу рисунка. Это была дата его прибытия в Блэкберн — того дня, когда они впервые встретились. А под ней слова: «Образ из бутылочки».

— Боже мой! — Уатт выронил лист, будто он жег ему пальцы.

При звуках его голоса Фаро пошевелилась. Ее глаза приоткрылись, и она сонно улыбнулась ему. Но улыбка исчезла, как только она увидела потрясенное выражение его лица. Она резко села, натягивая одеяло до подбородка.

— Что ты тут делаешь?

— Я должен был прийти. — Уатт мучительно пытался прогнать из памяти видение ее обнаженного тела. Не получалось. Тогда он сконцентрировал внимание на соблазнительном изгибе ее нижней губки. — Ты не ответила ни на одну из моих записок.

Она бросила взгляд на дверь, возле которой на полу, лежала кучка посланий: он велел слуге каждые полчаса подсовывать их под дверь. Но ни одно из них не было распечатано. Потом ее взгляд метнулся к рисункам.

— О нет! — Вскочив, Фаро вырвала листы у него из рук. В отчаянии окинув взглядом комнату, она отогнула простыню и засунула их под матрас. Она покраснела, и Уатт подумал, что румянец прелестно контрастирует с белой тканью ночной рубашки. — Ты все можешь сказать мне утром.

Он не отрывал взгляда от очертаний ее груди под тонкой тканью, но вдруг заметил небольшие атласные ленточки у ворота. Ему потребовалось немалое усилие, чтобы поднять глаза.

— Ты выбежала из библиотеки раньше, чем я успел объяснить, что случилось. Потом ты проигнорировала все мои записки. А я не мог незамеченным торчать у тебя под дверью. — Уатт махнул рукой в сторону потайной дверцы. — Разумеется, гости и слуги не ходят по коридору глубокой ночью, но я все же решил, что лучше пробраться сюда тайно. Никто не знает, что я здесь.

— Я знаю, что ты здесь! — Ее грудь так вздымалась, что он забеспокоился, не потеряет ли Фаро сейчас сознание.

— Я здесь только для того, чтобы поговорить, — попытался успокоить он ее.

— В моей спальне? — Она поджала губы. — Нам нечего сказать друг другу. Я не…

— Фаро, пожалуйста, помолчи и выслушай меня. — Твердый тон его голоса заставил ее замолчать. Она опустилась на край кровати и демонстративно сложила руки на груди. — Я не собирался обманывать тебя. Выбранная мной фраза оказалась такой длинной, что я счел это нечестным приемом и поменял ее. Я и не думал, что моя нерешительность так повлияет на тебя.

Он присел возле нее и вытащил из кармана бутылочку. Фаро мгновенно отшатнулась от него.

— Тебе не придется прикасаться к ней. Я просто хочу показать, что там внутри. — Он вытащил маленький скрученный лоскуток кожи и развернул его, чтобы она могла прочесть строки на нем.

Фаро прочитала вслух:

— «Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь». — Она бросила на него пронзительный взгляд. — Что это значит?

— То, что ты можешь читать мои мысли. Ты угадала даже ту часть, которую я не стал писать.

У Фаро расширились глаза. Она приоткрыла рот, собираясь заговорить, но передумала.

— Ты делала когда-нибудь подобное раньше?

— Я не знала, что могу это. — В ее глазах застыло удивление. — Теперь ты знаешь обо мне правду. Почему же ты здесь?

— Я говорил тебе, что это не имеет значения.

Она не поверила ему.

— Цыганка, которая дала мне бутылочку, сказала, что я пойму значение этих слов, когда пойму себя самого. — Уатт криво усмехнулся и положил бутылочку в карман. — Я счел ее немного тронутой. Теперь же понял, что все, что раньше я хотел от жизни, — это не то, что мне нужно. — Он взял руки Фаро в свои и, повернув, нежно поцеловал ладошки. — Я хочу тебя, Фаро.

Ее руки были холодными и напряженными, лицо ничего не выражало.

— Я… не такая, как все. Ты знаешь, что я другая. — Она отвернулась.

— Да. И это еще одно доказательство того, что ты самая необыкновенная женщина из всех, кого я знаю. — Его шутка не достигла цели. Фаро все еще старательно избегала встречаться с ним взглядом. — Все в тебе притягивает меня. Разве ты не поняла это? Ты обладаешь редким даром, но — не стану лгать — он тревожит меня. Тебе будет трудно жить в мире, полном скептиков и людей, подобных сквайру Элджину. Я знаю, что ты вполне проживешь без меня, но не могу себе представить, как я останусь без тебя.

— Ты справишься. Иначе когда-нибудь потом правда обо мне оттолкнет тебя.

— Посмотри на меня, Фаро. Правда, которая тебе нужна, в моих глазах. — Он приподнял указательным пальцем ее подбородок. — Если длительная помолвка поможет убедить тебя, что я не такой, как твой отец, тогда я стану ухаживать за тобой так долго, как ты захочешь. Придумай дюжину испытаний моих чувств, если хочешь.

Фаро легонько потерлась щекой о его ладонь. Движение было таким скользящим, что, возможно, она и сама не придала ему значения.

— Я знаю, каково жить терзаемым сомнениями, — сказал Уатт, — когда тебе во всем требуются надежные гарантии. Мы похожи в этом — оба скептики. Возможно, это часть того, что привлекло меня к тебе. Я никогда не буду пытаться изменить тебя, но постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы изменить твое отношение ко мне. — Он провел большим пальцем по ее щеке, дивясь ее мягкости. Его голос превратился в хриплый шепот. — Ты скажешь мне, что делать, чтобы исчезли твои сомнения?

— Ничего, — так же тихо ответила она. Ее глаза заблестели, по щеке поползла слеза. — Ты требуешь мое сердце, а я не смогу жить без него, когда ты покинешь меня.

— Твое сердце уже во мне, Фаро. — Он поймал слезинку пальцем и прижал руку к груди. — Так же, как мое в тебе.

Слезы превратили ее глаза в ярко-синие озера. Уатт подумал, что мог бы утонуть в них. Она легонько всхлипнула. Он протянул к ней руки, молча предлагая успокоение своими объятиями. Фаро с готовностью воспользовалась приглашением.

— Ш-ш-ш, любовь моя. Я здесь и никогда не уйду. — Он вытащил из кармана носовой платок и вложил ей в руку. В его голосе зазвучало отчаяние. — Останься со мной, Фаро. Ты можешь проводить сеансы хоть каждый день, если хочешь. Или займешься рисованием. Ты будешь счастлива здесь. — Он погладил ее по голове. — Поверь мне, Фаро. Твоему сердцу во мне ничего не угрожает. Позволь мне любить тебя.

Она положила голову ему на плечо, а пальцами начала описывать маленькие круги вокруг пуговицы на сюртуке.

— Ты нашел правильные слова, чтобы ослабить меня, заставить принять то, что причинит боль нам обоим.

— Ты смотришь на меня как на своего врага.

— Нет, ты мое проклятие, Уатт, моя судьба.

Она выглядела необычно серьезной. Он попытался успокоить ее.

— Судьба будет к нам благосклонна. Многое указывает на то, что мы созданы друг для друга. — Выражение ее лица не изменилось. Он вспомнил еще об одном знаке свыше и сказал, тщательно подбирая слова: — Я видел твои наброски, картины твоих видений, возникших в тот момент, когда ты держала в руках бутылочку.

Она подняла руку к его лицу и кончиками пальцев провела по шероховатой щеке.

— Этого я боюсь меньше всего.

Они смотрели в глаза друг другу, казалось, вечность, не произнося ни слова, но все понимая. Некоторых вещей можно избежать. Других — например, судьбы и проклятия — нет.

Уатт коснулся губами ее рта — медленно, впитывая сладость ее губ. Она ответила ему через долю секунды — вернула поцелуй с такой страстью, что он моментально потерял свой хваленый самоконтроль. Часы, которые он провел, мечтая об этом мгновении, растворились в небытии, поблекли, оставив в памяти лишь его желание.

На этот раз он не остановится. Он понял это, как только его рука коснулась ее шеи. Он оторвался от ее губ и покрыл бесчисленными поцелуями ее плечи и шею. От Фаро пахло цветами апельсина.

— Ты хочешь меня, Фаро?

Она не ответила, но легонько укусила его за шею. Ее пальцы расстегнули пуговицы сюртука, и рука скользнула под рубашку. Такое невинное прикосновение, но он не помнил более соблазняющей ласки. Он наклонил голову для поцелуя, приказывая себе быть понежней.

Не отрывая губ от ее рта, он легонько опустил Фаро на подушки. Его ласки стали смелее, и она не протестовала. Не чувствовал он и напряжения в ее теле, которое говорило бы о сопротивлении. Возможно, она просто была слишком занята, расстегивая пуговицы на его рубашке. То, как ее руки порхали по его обнаженной груди, сводило его с ума.

— Я больше не выдержу, любимая. — Он приподнялся на локтях. — Скажи, что ты хочешь меня, или прикажи мне уйти.

Она попыталась притянуть его для поцелуя, но он лишь покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты это сказала, Фаро. — Ее грустные глаза ответили ему, что он требует слишком многого и слишком торопится. — Ты знаешь, что я буду всегда заботиться о тебе.

— Я не сомневаюсь в твоей порядочности. — Она провела руками по его груди. — Люби меня, Уатт.

Эти слова он хотел услышать больше всего на свете. Почему же они отозвались в нем каким-то тревожным эхом? Уатт решил, что разберется позже. Сейчас ему было достаточно, что он слышит их, особенно когда ее прикосновения, казалось, могли лишить его последних остатков разума.

Сначала Фаро поласкала кончиками пальцев его грудь. Затем провела ноготками вниз. И так снова и снова. Уатту хотелось поймать ее за запястья, чтобы остановить столь мучительное удовольствие. В беспомощном восхищении он смотрел на ее руки. Они, на мгновение застыв, скользнули по талии, под пояс брюк, прикоснулись к животу. Он не знал, облегчение или разочарование заставило его шумно вздохнуть.

— Тебе больно? — с тревогой спросила Фаро. Он с трудом покачал головой. Ее руки снова начали путь наверх. — Можно сделать это еще раз?

Уатт замотал головой, но, противореча себе, быстро сорвал сюртук и рубашку и лег рядом с ней.

— Я хочу, чтобы ты ласкала меня, любовь моя. Но иногда твои прикосновения становятся слишком искушающими. Ты лишаешь меня сил.

— А мне иногда кажется, что ты слишком контролируешь себя, Уатт. — Она слегка нахмурилась. — Жизнь не всегда такова, какой ты хочешь ее видеть.

— Сегодня ночью она будет такой. — Уатт осыпал поцелуями ее лицо — щеки, лоб, кончик носа. Он дразнил ее легкими прикосновениями губ до тех пор, пока она не застонала.

— Видишь? В этом тоже есть свое удовольствие. — Он провел губами по вырезу ее ночной рубашки и ниже, исследуя контуры белых полушарий. Он сознательно дразнил ее, описывая пальцем расходящиеся круги, радуясь ее тихим неразборчивым всхлипываниям. — Я намерен держаться разумно до последнего, пока не заставлю тебя потерять голову. Есть только один путь удовлетворить твои желания, прежде чем я испытаю свои. Я хочу подарить тебе удовольствие настолько сильное, что ты закричишь от высвобождения.

— Я не стану кри… — Глаза Фаро округлились, потому что голова Уатта склонилась над ее грудью. Его язык намочил ткань, сквозь которую стал различим сосок. — О-о-о!

Он легонько взял этот розовый бутон зубами, и она застонала. Ее руки ухватились за его волосы, отталкивая и тут же притягивая его к себе. Он коленом раздвинул ее ноги, и она подалась вперед, чтобы еще теснее прижаться к его бедру. Стон, который он услышал на этот раз, был его собственным.

Он гладил Фаро сквозь ночную рубашку, касаясь ее тела губами и пальцами. Вот пальцы замерли на ее бедре, и он взялся за край рубашки, начал медленно тянуть его вверх, ощущая скольжение ткани между их телами. Фаро подняла руки, чтобы помочь ему снять рубашку через голову, и он схватил ее за запястья, прежде чем она успела опустить руки.

Совершенство ее фигуры заворожило его, он растягивал момент созерцания, заполняя восхитительными картинами свой мозг — ее лицо с припухшими зацелованными губами и затуманенными страстью глазами, ее каштановые волосы, разметавшиеся по подушке, ее плечи и шея ослепительной белизны. Ее кожа напоминала ему сахар. Действительно, эта комната похожа на кондитерскую.

Уатт улыбнулся, а взгляд его задержался на ее груди, — снежно-белых полушариях с розовыми вершинами. Он облизнулся. Его взгляд притягивали изящная линия ее талии, изгиб бедер, темный треугольник между ног. Уатт подумал о шоколаде, и у него слюнки потекли. Взгляд Уатта медленно скользил по ее телу, и в голове возникали картинки со всякими сладостями.

Почувствовав ослабление объятий, Фаро высвободила руки и попыталась прикрыться от его нескромного взгляда.

— Что случилось?

— Случилось? — Он постарался сосредоточиться. Ее взволнованные глаза немного отрезвили его, но не настолько, чтобы вернуть в реальность. — Я хочу съесть тебя целиком.

Мгновение она недоумевала, потом застенчиво улыбнулась.

— Наверное, лучше по кусочкам.

— По кусочкам, — тупо повторил он. От этих слов у него заныло в паху.

— Твоя кожа на ощупь и жесткая, и гладкая. — Фаро провела рукой по его груди и животу. Ее голос упал до шепота: — Я тоже хочу попробовать тебя.

— Господи! — Уатт лег на спину и с силой зажмурился, но от этого воображение разыгралось еще сильнее. Он попытался взять себя в руки и глубоко вздохнул, но не помогло.

— Уатт?

— Дай мне минуту. Или две. — Он принес Богу короткую молитву, чтобы Фаро не воспользовалась моментом для удовлетворения своего желания. Ее пальцы легонько пошевелились у него на груди, и он быстро схватил ее за запястье.

— Я был дураком, когда решил, что смогу с тобой сохранить контроль. — Он открыл глаза и увидел над собой ее лицо. — Я не хочу причинить тебе боль, Фаро.

Она наклонилась, чтобы поцеловать уголки его губ.

— Ты никогда не причинишь мне боли.

В других обстоятельствах он мог бы рассмеяться. Ее соски прижимались к его груди и плечу, оставляя на них невидимый, но осязаемый след. Она взглянула на его плечо и прижалась губами к шраму на нем — еще одно доказательство, что может читать его мысли.

— Ты много раз испытывал боль, а я ощущаю внутри тебя нежность. — Ее губы касались его груди, язык попробовал на вкус его кожу. — Когда ты обнимаешь меня, я чувствую себя в безопасности.

Это интимное прикосновение не вызвало в нем слепой животной страсти, как он опасался. Наоборот, ее слова оказали на него странно успокаивающее действие. Зов тела притих перед внезапной потребностью взять Фаро под свое крыло. Неужели никто никогда не заботился о ней?

Руки Уатта снова сомкнулись вокруг Фаро. Он ласкал ее медленно, изучая тонкую талию и восхитительный изгиб бедер.

— Я, наверное, всю жизнь мечтал держать тебя в объятиях. Ты такая теплая, такая мягкая. Моя кожа горит там, где ты касаешься меня.

Ее брови вопросительно взлетели вверх.

— Как давно тебя никто не ласкал? — спросил он. — Твой отец не обращал на тебя внимания, но мать? Была ли она той последней, кто обнимал и целовал тебя?

Фаро опустила глаза, немного закусив нижнюю губу.

— Мама редко касалась нас. Она говорила, что у нее от этого болит голова.

Он поразился ответом и уставился на нее, и Фаро, увидев выражение его лица, тут же кинулась на защиту матери.

— Мы с Хазардом никогда не сомневались в ее любви. Мы были ее единственной отдушиной в том ужасном поступке, который она совершила, — вышла замуж за нашего отца.

Уатт не верил своим ушам — скорее, не хотел верить. Только сейчас он осознал, с чем ему придется столкнуться в будущем. Как может Фаро верить в долгую любовь, если ее никто никогда не любил? За исключением, может быть, брата, да и тот — Уатт готов был поспорить — знает о любви не больше сестры.

Он не сомневался в ее невинности, но этой ночью должно произойти нечто большее, чем просто утрата ею девственности. Он будет ее первым возлюбленным в полном смысле этого слова. Судьба наградила его бесценным подарком.

Он провел рукой по ее волосам и произнес самую серьезную в своей жизни клятву:

— Дети, которых ты зачнешь от меня, станут доказательством нашей любви, Фаро, и одной из самых больших радостей нашего брака.

— Я не могу…

Он прижал палец к ее губам.

— Ты можешь сделать все, что захочешь. Утром у нас будет время поговорить об этом. — Его пальцы скользнули к ее груди. — Когда я обнимаю тебя обнаженную, дорогая, я не могу ни о чем думать.

Фаро с сомнением посмотрела на него, а он продолжил ласки, от которых она тихонько вскрикивала.

— Эта ночь станет особенной для нас, — прошептал Уатт. — Отдайся своему желанию, не думай, что будет завтра. — Он захватил в плен ее губы долгим чувственным поцелуем. — Ты имеешь право быть жадной, Фаро. Возьми сполна удовольствие, которое я могу тебе дать. Требуй его.

Эти слова, казалось, высвободили что-то внутри нее, будто он сбросил тяжесть с ее плеч.

— Я люблю тебя, Фаро.

— Я… я… — Она беспомощно смотрела на него.

— Ничего, дорогая, — сказал он тихо. — Я всегда буду рядом, чтобы ты могла сказать мне это. — Он поцеловал ее. — Позволь себе наслаждаться моей любовью. Обещаю, что утром отпущу тебя.

Он потянулся к ее губам. Поцелуй был самым сладостным из всех, какие он испытывал в жизни. Их руки начали изучать тела друг друга с тем же пылом, что и губы. Фаро, не сдерживаясь, отдалась его любви. Воодушевившись, он подтолкнул ее руку к поясу своих брюк, затем ниже, чтобы она могла почувствовать его мужскую силу. Это была восхитительная мука, и он обрадовался тому, что она не убрала руку, когда он убрал свою.

— Я думал, ты испугаешься моего тела, — пробормотал он.

В ее глазах мелькнула лукавая улыбка.

— Ты же видел рисунок моего видения и не мог не заметить, что мы оба обнажены. Думаешь, как я узнала о твоем шраме? — Она провела кончиками пальцев по следу на его плече. — Но я видела намного больше, чем шрам, милорд. Ваша скромность запоздала.

— Ты видела всего меня? — Он вскинул бровь. — Отчего же не сказала об этом раньше?

— Мне не пришло в голову, что ты подумаешь о моем воображаемом страхе.

Ответ удовлетворил его больше, чем она думала. Он потянулся к застежке брюк, но она не собиралась так легко отступать.

— Я видела тебя в своих видениях, но не могла коснуться, — сказала Фаро, и его рука тут же опустилась на кровать. — Ты сказал, что я должна быть жадной, а я уже так много ласкала тебя, что у меня ноют кончики пальцев. А ты?

Он ограничился кивком, решив не объяснять, что у него ноет совершенно другая часть тела. Она села и неумело начала расстегивать пуговицы брюк. Их было всего пять, но когда она дошла до третьей, он пожалел, что их не сто. Легкое движение ткани по телу, давление ее рук представляли собой изысканную соблазнительную прелюдию к любовной игре, хотя Фаро, казалось, не понимала своей роли в ней. На нем не было белья — не привык носить, и она с восхищением уставилась на свидетельство его возбуждения.

— Тебе не больно?

— Только когда ты перестаешь глядеть на меня. — Выражение ее лица в этот момент он никогда не забудет. Лукавая невинность. — Ты специально обнажила это?

Уголки ее губ поползли вверх, и она сделала вид, что полностью поглощена последней пуговицей.

— Мне казалось, тебе это нравится.

Откровенность ее ответа была еще одним подарком. Никакого смущения, никаких ужимок, которых он ожидал от женщины. Она не походила на других женщин и удивляла его все больше. Перевоплощения от холодной сдержанности недотроги к пылающей страстью соблазнительнице заставили его подумать о счастливой звезде, под которой он родился. Даже его сны были не так прекрасны, как то, что он испытывал сейчас… Щипок в руку вернул его в реальность.

Фаро тянула за пояс брюк, и он приподнял бедра, захваченный сменой чувств, которые отражались на ее лице, когда она раздевала его. Она облизнула губы и потянулась к нему рукой, сначала смущенно, потом весьма откровенно. Она провела пальцами по его мужскому орудию — легкое касание, чтобы оценить его длину. Затем ее пальцы обхватили тугую плоть. Его стон, казалось, шел из самой глубины души.

— Довольно играть. — Он схватил ее за руку и притянул к себе. Затем раздвинул ногой ей колени и провел рукой от плеча к изгибу бедер. — Я тоже хочу касаться тебя, но иначе.

Выражение ее лица не изменилось. Но он не стал объяснять, что хотел бы подготовить ее тело к вторжению. Его рука, лаская, провела по снежной белизне ее бедер. Ее глаза расширились, но когда он отнял руку, ее бедра протестующе поднялись вверх. Он повторил эту ласку, приблизившись к средоточию ее женственности. Она выгнулась, неосознанно предлагая свои груди.

— Уатт.

Его имя прозвучало как мольба. Он покачал головой. Слишком рано для просьбы. Или нет? Он снова погладил ее бедра и положил руку на темный треугольник.

Жар страсти переполнял ее. Он почувствовал влагу на ладони, едва пальцы коснулись ее плоти. Неудивительно, ведь она так нетерпелива рядом с ним. Она уже готова принять его.

Осознание, что он ощутит мягкость ее округлых бедер у своих ног, вытеснило из его головы все мысли и даже собственное имя. Он еле сдерживался от желания поскорее почувствовать в себе ее влажную теплую плоть. Но это же и заставило его вспомнить о своих намерениях.

— Обними меня за шею. — Его голос показался ему самому очень странным.

Она подчинилась, и он на мгновение ввел внутрь конец пальца. Затем еще раз. Фаро уткнулась лицом в его шею, пытаясь заглушить стон. Он повторял свои движения снова и снова и обрадовался, когда не обнаружил девственной плевы. Отсутствие физического доказательства невинности не делало ее менее невинной. Фаро казалась такой маленькой и тонкой, что, наверное, она испытает боль, но они больше не будут сдерживаться. Она вскрикивала каждый раз, когда его палец проникал в ее центр.

Ее бедра приподнялись навстречу его телу, когда Уатт лег на нее. Он обхватил руками ее лицо, взгляды их встретились и сказали друг другу все. В ее глазах были и сомнение, и предвкушение, и неуверенность, и страсть. И удивление, когда он начал медленно входить в нее.

Ее тело напряглось, сопротивляясь вторжению. Одним резким, глубоким толчком он погрузился в нее до конца. Ее ногти впились ему в плечи.

— Прости, Фаро. — Господи, какие беспомощные слова. Он попытался замереть, чтобы ее тело привыкло к нему, но невероятные, сильнейшие ощущения сломали его контроль. Ее узкое женское естество сжимало его более зовуще, чем рука, — бессознательное приглашение, которое победило его волю. Все ее тело откликалось на его вторжение. И он не пожалел, когда произнес: — Теперь ты моя.

Уатт отодвинулся и вновь медленно погрузился в нее. Он закрыл глаза, наслаждаясь истомой. Последние сомнения исчезли.

Медленный ритм оказался для него приятной неожиданностью — потребность спешить поглотилась желанием наслаждаться каждым мгновением. Фаро застонала. А в следующие минуты она выгибалась навстречу каждому его толчку, умоляя поторопиться.

Очевидно, она приняла его слова о жадности всерьез. Ее неопытная любовь была дикой, неукротимой, но и прекрасной. Ему было бесконечно приятно, что именно он подарил ей радость.

— Навсегда, Фаро. — Он хотел сказать ей много хороших слов. Как же он раньше не понимал, что наслаждаться любовью с единственной для тебя женщиной — это действительно испытывать любовь. Так же, как не мог вспомнить свою жизнь до нее. Он пообещал отпустить ее утром, но не сделает этого.

Внезапно его охватил страх.

Уатт не удивился, когда Фаро прочитала его мысли.

— Для меня никогда не будет другого мужчины. Ты…

Он увидел, что ее охватила мощная волна высвобождения. Красота завершения заставила его затаить дыхание. Та же сила подхватила и его. Он почувствовал себя вовлеченным в водоворот, погружался в него все глубже и глубже, пока ему не показалось, что он тонет. Его последний вздох перерос в крик. И в то же мгновение его семя хлынуло в нее, а прилив страсти вынес на поверхность.

Уатт закрыл глаза, отдаваясь чувствам, которые уносили его к солнцу и звездам.

Глава 8

Стараясь не шуметь, Фаро сложила платье, последнюю вещь, в потертый саквояж. Тихий щелчок застежки прозвучало в ее ушах разрывом снаряда, и взгляд метнулся к кровати. Уатт не проснулся. Его голова утонула в подушке, одна нога была согнута, ягодицы открывались взгляду во всем их эротическом естестве. Фаро с сожалением вздохнула.

Ничто не длится вечно. Она знает это, хотя ночью делала вид, что верит в обратное. Розовый свет зари лишь подчеркнул греховность ее мыслей. Она должна уйти сейчас, пока ничто не спугнуло воспоминаний о прекрасных часах, проведенных с Уаттом. Нельзя было расставаться в ссоре. Когда-нибудь он поймет, как она помогла им обоим тем, что уехала тайно. Уатт, конечно, рассердится, но скоро забудет ее, и каждый из них заживет своей жизнью.

Но почему так трудно поступать правильно?

Под ногой зашуршало, и, опустив глаза, Фаро увидела один из своих рисунков. Она наклонилась и… встретилась с взглядом золотистых глаз.

— Что-то потеряла? — Уатт заметил, что она одета в синий дорожный костюм, и вопросительно поднял брови. Он повернулся на бок и оперся на локоть. — Или ты куда-то собралась?

— Сегодня пятница, — быстро проговорила она, — и я уезжаю.

Это было глупое объяснение. Но самое правдоподобное из всех, что она могла придумать. Однако Уатта ее слова ничуть не встревожили. Он зевнул и потянулся, словно большой сытый кот.

— И куда же?

— Я должна вернуться в Лондон, — произнесла Фаро, чуть задыхаясь. — Леди Салтон пригласила меня к себе в понедельник на чай, и я обещала прийти.

— Чай — это всегда такая скучища. — Уатт снова зевнул. — Но, надеюсь, мы выдержим.

Фаро увидела, как он взял с кровати брюки, и опустила глаза, пережидая, когда он оденется.

— Я не знала, что ты приглашен.

— Леди Салтон не станет возражать против моего присутствия, — сказал он. — Наоборот, придет в совершеннейший восторг, если мы выберем ее чаепитие для первого появления в свете. Нам повезло, что этот вечер в твоих планах. Я ведь и сам должен съездить в Лондон. За специальным разрешением на брак.

— Ты обещал отпустить меня утром. — Фаро старалась не смотреть на него, но вид его твердых мускулов, которые она осязала этой ночью своими пальцами, заставлял сердце сладко ныть.

— Ты не в тюрьме, любимая. Моя семья не занималась похищением людей, по крайней мере последние сто лет. И хотя подобные действия содержат определенную долю романтики, они все же плохо сказываются на репутации. Ты можешь покинуть Блэкберн в любое время. — Он скрестил руки на груди и серьезно посмотрел на нее. — И — если ты еще не поняла — я собираюсь отправиться с тобой. Куда бы ты ни поехала.

— Ты не можешь.

— Могу, — возразил Уатт. — Разумеется, пока мы не объявили о помолвке, придется соблюдать внешние приличия. Мы попросим мою мать выступать в роли твоей сопровождающей. Ее присутствие будет залогом того, что твоя репутация не пострадает, и, я уверен, мать не станет возражать, если я буду проводить ночи в твоей постели. Она почти так же сильно, как и я, хочет, чтобы мы поженились.

Эта новость прозвучала сюрпризом для Фаро.

— Твоя мать хочет, чтобы ты женился на мне?

— Разве я тебе не говорил об этом? — Уатт одарил ее чистой улыбкой. — Мама пригласила тебя в Блэкберн из-за меня. Она собиралась показать мне, чем отличаются женщины, за которыми я обычно волочился, от той, кто сделает меня счастливым. — Он огляделся, подобрал рубашку и встряхнул ее. — Я начинаю думать, что моя мать — сообщница той цыганки.

Он говорил так уверенно, что Фаро захотелось поверить ему хотя бы еще раз, ненадолго. Но она резко тряхнула головой, прогоняя эту мысль.

— Я не могу выйти за тебя замуж.

— Почему? — Такой простой вопрос. Его прямой взгляд требовал честного ответа.

— Я боюсь.

Уатт швырнул рубашку на кровать и шагнул к Фаро. Она попятилась, пока не уперлась в стену. Он приблизился почти вплотную.

— Я испугал тебя, любимая? — нежно спросил он.

— Все дело во мне, — прошептала она. — Я сделаю что-то не так, и ты перестанешь любить меня. Я… люди часто так поступали. Ты знаешь о моем отце, но я лгала, когда рассказывала о матери. Она делала вид, что любит Хазарда и меня, но к тому моменту, как она умерла, мы оба знали, что это неправда. Теперь даже Хазард начинает уставать от меня и почти не слушает, что я ему говорю. Мне кажется, он часто поступает мне назло.

— Так оно и есть. — Уатт схватил ее руки и прижал к своей груди. — Твой брат в том возрасте, когда все юноши отказываются подчиняться старшим. Это не значит, что он меньше любит тебя, — просто он растет.

— Ты так думаешь? — Фаро отчаянно хотелось верить ему.

— Я это знаю. Твои родители, однако, — совсем другое дело. Я хочу, чтобы ты пообещала мне сейчас, что не откажешь нашим детям в любви к себе.

Фаро недоуменно нахмурилась.

— Человек не может управлять любовью ребенка.

— Ты можешь. — Он потянулся и погладил ее по щеке. — Разве ты не видишь? Вместо того чтобы избегать ошибок матери, ты пытаешься повторить их.

— Нет! — Это предположение потрясло ее. — Я не выйду за тебя замуж, а значит, не повторю ошибок.

— И останешься одна? Отказывая себе в любви мужа и семьи? — Он покачал головой. — И чем это будет отличаться от жизни твоей матери?

Глаза Фаро расширились. Глубоко внутри себя она признавала горькую правду этих слов. Уатт положил руку ей на живот.

— Ночью ты принимала мое семя больше одного раза и, возможно, уже зачала моего ребенка. Откажешь ли ты ему в любви только потому, что он будет напоминать тебе о нашей потерянной любви?

— Нет! — Она закусила нижнюю губу. Неужели ее мать закрыла сердце от своих детей, потому что они напоминали ей о любви между ней и отцом?

Уатт увидел сомнение в ее глазах. Он нежно приподнял ее подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Ты никогда не узнаешь всей правды о том, что произошло между твоими родителями, но ты не обязана нести на себе груз их несчастий. Оставь прошлое, любовь моя. Думай о будущем со мной.

В его устах все казалось таким простым и понятным. Она же не могла так легко расстаться со своими страхами.

— Нет, я боюсь.

— Так же, как и я, когда думаю, что ты можешь уехать от меня. — Он притянул ее к себе и заключил в теплое и безопасное кольцо объятий. — Наши страхи похожи, любимая, но мы можем справиться с ними вдвоем. Если ты примешь мою любовь, то мы станем неуязвимыми. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

Ответ в ней возник мгновенно. Уатт никогда не откажет ей в любви, каким бы ранимым это ни сделало его. В его глазах была та большая любовь, какую она искала. И немного страха. Ночью он клялся, что никогда не оставит ее. Сейчас он ждал от нее таких же уверений.

— Я люблю тебя. — Слова сорвались с губ Фаро легко, и она повторила их, касаясь губами его губ. Когда поцелуй прервался, она прошептала: — Я никогда не оставлю тебя, Уатт. Клянусь.

— Продолжай, — потребовал он между поцелуями. — Я хочу слышать и другую часть твоей клятвы.

Она улыбнулась и потерлась щекой о его плечо.

— Да, я выйду за тебя замуж, любовь моя.

Эпилог

Ни Фаро, ни Уатт не предполагали, что их любовь с годами станет только крепче. Вместе они были сильными. Разумеется, у них случались размолвки, но ничто не могло поколебать их веру друг в друга, даже желание Фаро назвать первого ребенка Эсмеральдой — в напоминание о цвете бутылочки, которая их познакомила. Уатт возражал. Любому было ясно, что имя ребенка должно быть красивым и благозвучным, например Анна или Патриция.

Так получилось, что Эсмеральда росла, испытывая странный интерес к серебристо-зеленой бутылочке. Первый раз, когда Фаро заметила ее зеленый проблеск между пухленькими пальчиками малышки, она чуть не лишилась чувств. Прошло несколько часов, прежде чем родители вздохнули с облегчением, что вещица не открыла своих секретов невинному ребенку. Но и в последующие годы беспокойство не проходило, ибо где бы они ни прятали бутылочку, через несколько дней она оказывалась в руках Эсмеральды.

Девочка, очевидно, унаследовала способности матери, однако клялась, что никаких видений у нее нет, когда держит бутылочку, а испытывает она только ощущение счастья. Эдвард и Эндрю также обладали даром видения, но даже будучи малышами — а они инстинктивно тянутся ко всему яркому и блестящему, — никогда не касались бутылочки. Со временем Уатт и Фаро решили, что бутылочка стала в некотором роде талисманом для их дочери и даже спасала от проделок братьев. Одного ее вида было достаточно, чтобы мальчишки хорошенько подумали, прежде чем засунуть лягушку в тапочки сестры или облить чернилами ее волосы.

Никто не знал, что Эсмеральда являлась лишь временным хранителем бутылочки, пока в один прекрасный день она не сказала матери:

— Я отдала бутылочку ведьме.

— Ведьме? — повторила Фаро, бросая испуганный взгляд на мужа.

Уатт отложил газету в сторону. Загадочный взгляд светло-голубых глаз дочери делал ее старше чуть ли не на десять лет.

— Какой ведьме, Эсси?

— Там, на ярмарке, она предсказывает судьбу.

Эсмеральда посмотрела на мать и села за стол.

— Она делает это лучше, чем ты, ма, но сказала, что и у меня со временем хорошо получится.

— На кого похожа эта женщина? — спросил Уатт. — И почему ты отдала свою вещь совершенно незнакомому человеку?

— Потому что это ее бутылочка. — Эсмеральда ловко спрятала часть яичницы под хлеб, чтобы никто не заметил. — Она сказала, что вам с мамочкой она больше не нужна, но другим пригодится.

— Эсси, посмотри на папу. — Уатт подождал, пока дочь взглянет на него. — Эта женщина была цыганкой?

— Нет, пап. Она путешествует с цыганским табором, но она настоящая ведьма. И добрая. Ты не должен волноваться — она не собиралась причинить мне вреда.

Уатт вспомнил цыганку, которую встретил на пути в Блэкберн незадолго до женитьбы. Десять лет назад она выглядела настоящей старухой. Конечно, она ведьма. Мысль о том, что его дочь находилась рядом с таинственной и могущественной волшебницей, заставила его побледнеть.

— А что она сделает с бутылочкой, Эсси?

— Не знаю. — Эсмеральда оглядела сидящих за столом. Отец сильно побледнел. Мать обмахивалась салфеткой. Бабушка и близнецы просто уставились на нее. Она весело улыбнулась всем. — Ведьма произнесла какое-то заклинание, а потом бросила бутылочку в бочонок с коньяком. Странно, не правда ли?

Патриция Поттер

Навсегда

Глава 1

Корнуолл, Англия, 1830 год

Холли Гастингс дрожала всем телом в суровом холоде ночи, но трясло ее больше от страха, чем от ледяного ветра.

Ее отец и брат, видно, сошли с ума, решив выйти на улицу в такую непогоду. И она оказалась такой же чокнутой, когда не подчинилась приказу отца остаться дома с матерью, а последовала за ними.

Честные люди, такие, как ее отец и Пол, были вынуждены заняться контрабандой. «Всего несколько раз, — сказали они, — и у нас будет достаточно денег, чтобы доехать до Америки». Тим Бейли, который все это им устроил, пообещал отвлечь констебля.

Холли не доверяла Тиму, так же как и человеку за его спиной — Джону Хафорду, графу Гатуэллу. Она вообще не верила аристократам. Но граф среди них стоял особняком.

Граф знал, как отчаянно они нуждаются в деньгах. Больной матери Холли могла помочь только смена климата, но, будучи арендаторами, они не могли ничего продать, даже урожай, который отец и Пол вырастили с большим трудом. Их доли едва хватит, чтобы прожить зиму.

Единственной мечтой отца было уехать в Америку, где семья получит шанс преуспеть, обзаведется собственной землей и будет жить в климате, который нужен его жене. Поэтому, несмотря на то, что в деревне появился чужак, а неподалеку квартировался полк солдат, отец Холли был решительно настроен встретиться с контрабандистами и получить у них товар — французский коньяк.

Холли вздрогнула и оглядела неяркий ландшафт со скрюченными деревьями и огромными камнями. Да здесь где угодно могли спрятаться солдаты — или один шпион. Возможно, именно им и был тот высокий темноволосый незнакомец, который поселился в гостинице «Королевский крест» пару дней назад. При первом же взгляде на него Холли сразу почувствовала, что от этого мужчины можно ждать только неприятностей.

Холли наткнулась на чужака, когда выбегала из домика врача с лекарством для матери. Упершись в чью-то широкую грудь, она подняла голову и увидела необыкновенно красивое лицо с дымчато-серыми глазами и растрепанными ветром волосами, черными, как вороново крыло. Сердце Холли принялось отплясывать какой-то дикий танец, в душу заползли недобрые предчувствия.

За свои девятнадцать лет она никогда не видела более холодных глаз или более непроницаемого лица. Взгляд незнакомца не смягчился, даже когда он попытался улыбнуться. Он очень ловко помог ей удержаться на ногах, потом быстро, словно боясь обжечься, убрал руки, но его глаза снова обежали ее, будто он что-то взвешивал и просчитывал. Она не могла сказать, удовлетворил его этот осмотр или нет.

— Прошу… прощения, сэр, — пробормотала она.

— Ничего страшного. Я виноват не меньше. — Слова вылетали будто из какой-то машины, пустые и холодные.

Он явно относился к знати. Одежда простая, но сшитая из отличной ткани. Речь также выдавала образованного человека. Холли редко видела подобных людей в деревне, и это заставило ее насторожиться.

Она уже слышала о нем. Джон Сэвадж. Игрок по профессии, как он сообщил хозяйке гостиницы, а через нее и всей деревне. Прибыл сюда требовать должок с сына графа, который, однако, накануне отправился с отцом на охоту. Никто в деревне не подверг сомнению его слова. Сын графа Гатуэлла, Беркли, был заядлым картежником, и оба, отец и сын, заслужили печальную славу тем, что не платили долги. «Неужели у всех игроков такие холодные и опасные глаза?» — подумала Холли.

И все же она почувствовала еще кое что. Обычно она не лезла за словом в карман, но тут не могла ничего придумать и молча стояла, уставившись в лицо, которое ей показалось необыкновенным. У нее перехватило дыхание, а ноги сделались ватными.

— Могу я чем-нибудь помочь вам? — спросила она наконец.

— Нет. — Он слегка наклонил голову, повернулся и пошел в противоположном направлении, к гостинице.

Холли смотрела ему вслед. Только теперь она заметила, что он опирается на трость и движется рывками, будто каждое движение причиняет ему боль.

Однако, несмотря на хромоту, в нем чувствовалась какая-то властность — его окружала аура прирожденного лидера. «Это не обычный богатей», — решила она.

Все это Холли вспоминала, стоя высоко на скале, возле тропы, которая вела на пляж, где ее отец и брат вместе с двумя другими мужчинами ждали сигнала с французского корабля.

Небо было темным, луну и звезды закрыли облака. Снизу доносились тяжелые удары волн о камни. Кроме возможности разоблачения вся эта затея несла опасность и с другой стороны. Море жестоко, а скалы не прощают ошибок.

Внезапно в темноте она увидела, как трижды мигнул фонарь. Маленький ялик покинул узкую полоску пляжа и поплыл на свет.

Холли еще раз огляделась вокруг. Не увидев ничего подозрительного, она начала спускаться вниз. Ее отец и брат страшно разозлятся, но в конце концов простят ее. Хоть и хрупкая на вид, она иногда сама заправляла делами на ферме и таскала ведра с водой и мешки с кормом для животных. Сегодня ночью она поможет разгружать бочонки с коньяком. Лишние руки никогда не помешают.

За спиной Холли раздалось протяжное блеяние, и девушка, громко застонав, оглянулась. Подпрыгивая на неровной тропе, за Холли следовала Жоржетта. Коза обычно повсюду сопровождала хозяйку, поэтому сегодня вечером Холли привязала ее к ограде. Обрывок этой веревки тянулся сейчас за животным. Жоржетта, названная отцом в честь короля Георга, которого он считал настоящим козлом, слыла заядлой «певуньей», но сегодня ночью она выбрала самое неподходящее время для демонстрации своих талантов.

Козлиное блеяние было отчетливым и громким. Холли быстро подбежала к Жоржетте и потрепала ее за ушами. Коза снова заблеяла. Ей не хотелось ласки — ей требовалась подачка.

— Ш-ш-ш, — прошипела Холли, но коза не успокаивалась. Она собиралась получить все, что можно.

Холли вздохнула. Она приберегла от ужина печенье, чтобы съесть его во время ночного бдения. Но сейчас молчание важнее голода. Она предложила печенье Жоржетте, и та снисходительно приняла его.

— Стой на месте, — прошептала Холли козе. Вести ее домой было нельзя, ведь пришлось бы идти почти две мили в одну сторону. Подумав, она привязала Жоржетту к небольшому дубку: коза обладала дурной привычкой бодать всех проходящих мимо, даже саму Холли, а сейчас не время для подобных сюрпризов. Закончив, Холли вновь начала осторожно спускаться вниз.

Тропа была не из лучших, и девушка несколько раз спотыкалась, пока не оказалась на песчаном пляже.

На пустом пляже слышался только шорох набегавших на камни волн. Темноту прорезал лишь свет фонаря, качавшегося на банке ялика, который освещал дорогу отцу, Полу и двум другим — отцу и сыну, владельцам ялика.

Что станет с матерью и с ней самой, если отец и Пол попадутся и окончат жизнь на виселице? Они в семье всегда были очень близки друг к другу. Обеспеченное детство матери каким-то образом отдалило ее от других арендаторов, так же как и ее желание, чтобы дети получили хорошее образование. Она работала в поле наравне с мужем, пока не подорвала здоровье, и тогда Полу пришлось закончить свои уроки у викария. Но Холли по настоянию родителей продолжала учиться. Мать хотела лучшей жизни для дочери и надеялась, что та найдет себе работу гувернантки. Однако болезнь матери заставила Холли вернуться домой.

Насколько Холли помнила себя, все члены их семьи чем-то жертвовали ради других — все, кроме нее. Они не позволили ей наняться служанкой в поместье графа Гатуэлла, как она ни умоляла. Тогда Холли взвалила на себя все домашние заботы и изредка помогала на ферме.

Сегодня ночью она собиралась сделать большее.

Холли услышала плеск весел о воду. Ялик возвращался. Она увидела очертания бочек и тут же осознала опасность. Королевские солдаты, слуги закона, казались сейчас меньшим злом. Море было не менее опасным противником для перегруженной лодки.

Пол и Тед Конлей спрыгнули в воду и пошли к берегу, держа в руках длинные толстые веревки, которые крепились к лодке. Ее отец и отец Теда, Этан, следовали за ними, подталкивая лодку сзади.

Но вот они бросили веревки, и ее отец направился к узкой щели между двумя скалами. Раскопав песок лопатой, которую он взял в лодке, отец вытащил доску, прикрывавшую тайник.

В этот момент Холли вышла из тени. Первым ее увидел Тед Конлей и грубо выругался. Отец резко оборвал напарника и вместе с Полом подошел к дочери.

— Что ты здесь делаешь, девочка? — сухо спросил он. Раньше отец никогда не называл ее «девочкой», а всегда обращался к ней по имени или звал доченькой.

Холли поежилась, но тут же упрямо вздернула подбородок.

— Я думала, что смогу помочь. Вам не помешает лишняя пара рук, а я сильная.

— Отправляйся домой, Холли, и немедленно. Ты хоть понимаешь, как это опасно?

Пол, как всегда, тут же вступился за сестру:

— Раз уж она здесь…

Этан Конлей нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— У нас нет времени спорить. Мы уж и так опаздываем, эти проклятые французишки приплыли слишком поздно.

Отец бросил на Холли взгляд, который сказал ей, что все еще впереди. Он подошел к ялику и взвалил на плечи бочонок. Другие последовали его примеру. Холли была последней. Бочонок оказался намного тяжелее, чем мешок зерна, но она знала, что на нее смотрят, и не собиралась отступать. Тужась изо всех сил, она взвалила бочонок на плечо. Ее ноги согнулись под тяжестью, и она, пошатываясь, пошла к тайнику. Пол спустился вниз и расставлял бочонки. Один, второй, третий. Ей было так тяжело, что казалось, переломится спина.

И когда она грузила на себя уже четвертый бочонок, Тед Конлей оступился и уронил свой груз. Деревянные обода треснули, коньяк пролился на песок.

— Очисти место, Холли, — приказал отец.

Холли, наклонившись, подбирала куски обода. Внезапно ее рука нащупала какой-то предмет. Маленькая бутылочка. Почему она в бочонке с коньяком?

— Холли, помоги мне, — позвал Пол, и Холли положила бутылочку в карман, решив рассмотреть ее позже. Она уничтожила последние следы пролитого коньяка и присоединилась к брату в пещере, где он передвигал бочонки, чтобы освободить место для следующих. Это была работа полегче, и время летело быстрее. Когда последний бочонок был водружен на место, она помогла заложить вход доской и присыпать песком.

— Теперь дело за Бейли, — подытожил отец. — Ты можешь вернуться с нами на ялике.

Холли покачала головой.

— Там наверху Жоржетта.

— Эта коза липнет как банный лист, — хихикнул Пол. — Удивительно, как это она не спустилась с тобой на пляж.

— Я ее привязала.

Отец сказал:

— Дорога довольно безопасная, может, даже безопаснее, чем по морю. Встретимся дома.

Теперь Холли больше не требовалось указаний. Она промокла, и от тяжелой работы ныли мышцы. Поэтому она повернулась, чтобы уйти, но отец окликнул ее.

— Ты помогла нам, Холли, но больше так не делай. Если с тобой что-нибудь случится…

Холли кивнула и зашагала по тропе. Она была очень довольна сегодняшним днем и гордилась собой. В приподнятом настроении она дошла до вершины скалы, направляясь к тому месту, где привязала Жоржетту.

Болотистая местность выглядела пустынной и тихой, но Холли показалось, что здесь что-то не так. По спине пробежал холодок.

Жоржетта. Она не жевала, а стояла, навострив уши. Свист ветра заглушал ее блеяние, но сейчас Холли явственно услышала этот тревожный звук.

Ей захотелось убежать, но она не могла оставить свою любимицу. На подгибающихся ногах Холли сделала шаг, затем другой, уже не сомневаясь, что они с Жоржеттой не одни.

Словно в подтверждение ее опасения из-за дерева появился человек.

— Не самая лучшая ночь для прогулок, — сказал он.

Глава 2

Ему казалось, что он ждал вечность.

Джастин Талмадж провел несколько часов, лежа на скале над пляжем, наблюдая за копошащимися внизу людьми и планируя свои дальнейшие действия. Наконец-то он почти добрался до графа Гатуэлла.

Последние годы научили его терпению, но он слишком долго ждал этой возможности. Так чертовски долго, что сейчас был готов нарушить свой кодекс чести и использовать невинных людей, лишь бы поймать добычу.

Ночь вполне подходила его настроению: темная и холодная. Ночь для контрабанды, ночь для обмана, страха и, если повезет, для возмездия, которого он ждал так долго.

Как один из агентов премьер-министра Веллингтона, он искал доказательства уголовных действий графа Гатуэлла. Премьер-министр собирался упрятать графа за решетку, а это совпадало с желанием Джастина. У него на то были свои причины, и он потратил почти полжизни на преследование негодяя. Сейчас, как Джастин надеялся, выдался случай схватить его за глотку. Графу явно требовались деньги, иначе он не пошел бы на такой рискованный шаг. Сплетники твердили, что граф занялся контрабандой. Он был весьма осторожен, не позволяя одним сообщникам знать, что делают другие. Джастину требовалось лишь получить свидетельские показания приспешников графа. Если заговорит один, то след приведет к другому, к третьему…

Многие из тех, кто работал на графа, расплачивались жизнью за эту сомнительную честь. Джастину не хотелось, чтобы это произошло с той девушкой, которая чуть было не сбила его с ног в деревне.

И все же, привлеченный сюда блеянием козы и наблюдая сцену на пляже, он уже знал, что использует в своих целях ту девушку. Это единственный шанс добиться успеха. Он пытался не думать о ее огромных зеленых глазах, рыжих волосах и улыбке, которая была поистине обворожительной.

Холли Гастингс. Утром он расспросил о ней, а так как она была прехорошенькой, никто этому не удивился.

Он впервые услышал фамилию Гастингсов в таверне, где говорили, что они занимаются некоей ночной работой. И все же имя девушки было весьма необычным для Корнуолла. Люди здесь носили простые библейские имена, например, Мэри, Сара, Джон или Питер.

Имя Холли[5] очень ей подходило. В нем было очарование, светившееся и в ее глазах, и в улыбке. Даже он, за много лет ожесточивший свое сердце, на мгновение был поражен.

Сейчас ему придется забыть об этом. У него нет выбора.

При звуках его голоса девушка застыла, попятилась, но потом, стараясь не обращать на него внимания, направилась прямиком к козе.

— Вот ты где, — заворковала она. — А я тебя искала.

Его восхитило ее мужество. Он собирался воспользоваться моментом неожиданности и допросить ее с пристрастием, но она оказалась слишком сообразительной. Он попытался сказать как можно более насмешливо:

— Коза сама себя привязала к дереву?

Холли вздрогнула, и он понял, что она была не так уверена в себе, как казалось на первый взгляд. На мгновение он даже пожалел ее. И даже больше — ему стало стыдно. Он попытался отогнать чувство вины. Но все зашло уж слишком далеко.

— Жоржетта часто запутывается в ветках деревьев, когда пытается оборвать листья, — ответила Холли, не глядя на него.

— Отлично, мисс Гастингс, — сказал он. — Я мог бы даже принять это объяснение, если бы не видел, как вы спустились и поднялись по этой тропе.

— Мне нравится по ночам гулять у моря. — Она отвязала козу и почесала ее за ухом.

Джастин шагнул ближе. Сейчас он почти осязал ее страх. Ему придется поддерживать ее в этом состоянии, хотя он и презирал себя за свои действия.

— Как давно вы занимаетесь контрабандой, мисс Холли? — холодно спросил он.

Ее плечи поникли. В этот момент луна вышла из-за тучи, и он увидел, что девушка отчаянно боится его, да так, что у нее дрожат руки. Он внезапно осознал, что ему хочется обнять и успокоить эту красавицу, а не пугать до смерти.

— Я не…

Он приложил палец к ее губам.

— Не лгите, мисс Гастингс. Вам это не поможет.

Она попыталась отодвинуться, но он схватил ее за запястье.

— Кто вы?

— Я не причиню вреда вашей семье, — сказал он и добавил тем же суровым тоном: — Если вы поможете мне.

— Вы таможенник? — с отчаянием спросила она.

— Нет, — ответил он, и она немного успокоилась.

— Тогда кто? Почему вы здесь? Кто вам нужен?

— Лорд Гатуэлл, — ответил он. — Помогите мне, и я прослежу, чтобы вашу семью не тронули.

— Я… не понимаю.

— Граф Гатуэлл, — нетерпеливо повторил он. — Ведь это он стоит за сегодняшним делом?

Он следил за выражением ее лица, жалея, что так темно.

— Каким делом?

— Контрабандой. Тех, кого поймают, ждет ссылка или тюрьма. Незавидная участь. Ваша семья меня не интересует. Моя цель — граф Гатуэлл. Контрабанда — наименьшее из его преступлений, но он ею тоже занимается.

— Тогда почему вы не арестуете его? — Голос девушки зазвучал смелее.

Однако Джастин не мог допустить, чтоб эта девчонка помешала ему наказать врага.

— Граф будет арестован, — заверил он ее. — Со дня на день. Вопрос в том, сколько людей он утянет с собой. Вас? Вашу семью?

Холли попыталась оттолкнуть его, но безуспешно. Она явно старалась выиграть время, чтобы подумать, но он не мог этого допустить.

— Неужели вы так верны графу Гатуэллу? — тихо спросил он. — Так верны, что готовы пожертвовать своей семьей? Отцом? Братом? Я видел их обоих.

Девушка задрожала, и его решимость мгновенно растаяла перед неожиданным и незнакомым желанием защитить ее. Желанием, которое могло уничтожить все, ради чего он трудился последние пятнадцать лет.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как его брат приставил к виску ружье и нажал на курок. В ночных кошмарах Джастин все еще слышал эхо того выстрела и знал, что так оно и будет, пока граф не заплатит за предательство.

Не стал ли он сам таким же жестоким, как тот человек, за которым он охотился? Неужели падение Гатуэлла будет стоить ему потери души?

— Вы ничего не сможете доказать, — внезапно произнесла Холли, — потому что ничего не найдете.

— Неужели? Значит, мне привиделись четверо мужчин и девушка, которые таскали на себе бочонки с коньяком?

Из ее груди вырвался тихий стон — она, наверное, надеялась, что он блефует.

— Мисс Гастингс? — позвал он.

— Не понимаю, что вам нужно, — с трудом проговорила она.

Ее речь была чистой, без грубого акцента корнуоллских фермеров и угольщиков. Джастин знал, что она единственная дочь в семье, где высоко ценят образование.

— Я хочу, чтобы вы выслушали меня.

— У меня есть выбор? — спросила она тихо, но в ее голосе прозвучал вызов, что заставило его почувствовать неудовольствие.

— Нет. Гатуэлл совершил все преступления, какие только известны Богу и людям. Я хочу, чтобы он был пойман и наказан.

— Вы же сказали, что не таможенник.

— Нет. Я работаю на Веллингтона.

— Премьер-министра?

Джастин кивнул. Не стоило говорить об этом, но ему хотелось успокоить девушку, сказав, что его единственная цель — граф Гатуэлл.

— Граф и ему кое-что должен. Наши интересы, можно сказать, совпали.

Она оглянулась, будто ожидала, что из-за скал покажутся солдаты.

— Правительство предлагает определенное вознаграждение тем, кто поможет отдать Гатуэлла под суд. — Джастин отпустил руку Холли. — К несчастью, этот человек обычно прячется за спинами других. Многие из них умерли — граф не любит оставлять свидетелей.

— Вы хотите, чтобы я и моя семья были среди этих свидетелей?

— Мы должны поймать его с поличным, — сухо произнес Джастин. — Вас защитят.

Холли отошла от него к краю скалы. Она выглядела такой одинокой, что ему внезапно захотелось подойти к ней, отпустить домой и приказать забыть обо всем.

Джастин вспомнил брата — юношу немногим старше ее, и то бремя, которое ему пришлось вынести. Нет, нельзя так пугать молоденькую девушку. Его задача сейчас — прижать к стенке взрослых мужчин, отвечающих за свои действия, а не невинную девушку, которая пытается защитить свою семью. Придется менять планы. Черт, ему надо менять цели.

Неожиданно сзади раздался неясный шум. Джастин резко повернулся, собираясь лицом к лицу встретить любую опасность.

Глава 3

Холли пыталась понять, что хочет от нее этот человек. Но в голове крутились лишь мысли о грядущем несчастье.

Она сунула руку в карман плащами нащупала маленькую зеленую бутылочку, которую нашла на берегу. Жаль, что в ней нет доброго джинна, который унесет ее прочь или заставит исчезнуть этого сурового мужчину. Она читала о джиннах, так же как и о прекрасных принцах, которые спасают попавших в беду девушек, но сегодня ей не повезло с обоими.

Заслышав рядом чьи-то шаги, Холли повернулась на звук.

На чужака, выставив вперед рога, надвигалась Жоржетта, которая решила любой ценой защитить хозяйку. Холли увидела, как коза, чуть привстав на задние ноги, врезалась в мужчину и опрокинула его на землю.

Единственным желанием девушки было убежать и предупредить отца и Пола. Но это не помогло бы. Чужак знает ее имя и, конечно же, знает, где она живет. Что же делать?

«Беги», — торопил ее внутренний голос.

Но она не могла оставить лежащего на земле человека. Ее мягкое сердце запрещало это делать. Вдруг Жоржетта серьезно ранила его? Чужак застонал и потер левую ногу. Его лицо исказила гримаса боли.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила Холли.

Мужчина повернулся к ней. Холли увидела, что он изучает ее, и почувствовала, как краснеет.

— Почему вы это предложили?

— Что именно? — удивленно переспросила она.

— Почему вы хотите помочь мне?

Холли промолчала. Она сама не могла понять, почему не убежала и не рассказала деревенским о чужаке, который был таможенным офицером или кем-то похуже. Они скорее всего избавились бы от него, и ее семья была бы спасена. Корнуольцы не любят властей.

— Не знаю. — Но Холли знала ответ. Она не выносила страданий людей. Это было так же глубоко заложено в нее, как и любовь к семье.

Мужчина попытался встать. Холли услышала резкий вздох и протянула ему руку, которую он, к ее удивлению, взял.

У него на щеке билась жилка, губы плотно сжались, но он все же поднялся на ноги, слегка покачиваясь. Опираясь на Холли, он сделал шаг, другой, пока не добрался до дерева, из-за которого и появился несколькими минутами раньше. Неуверенно держась на ногах, он прислонился к стволу.

Холли почувствовала за спиной какое-то движение. В этот момент Жоржетта, обиженная тем, что на нее не обращают внимания, так поддала рогами, что Холли, сделав по инерции несколько шагов, упала на чужака.

Он обхватил Холли, стараясь удержать, и внезапно ею овладела неизвестная сила — дикая, жаркая и всесильная. Его тело было крепким, и Холли, казалось, приросла к нему.

— Черт побери, — прохрипел он. Его голос теперь не был холодным. В нем бурлили чувства, которые она не могла понять.

К лицу Холли прилила кровь — она стояла, цепляясь за незнакомца, испытывая потребность, которую никогда не чувствовала раньше. Он застонал, и Холли услышала, как из ее груди вырывается ответный стон. Она не должна быть здесь — не хочет быть в его объятиях, но она не могла заставить себя пошевелить даже пальцем, словно потеряла волю и разум.

Он чуть наклонился, и одновременно Холли приподняла голову — их лица оказались рядом. Спаси Господи, но что-то тянуло ее к этому мужчине. «Страх, — сказала она себе. — Только страх».

Она с трудом отодвинулась, чувствуя, как ее охватывают отчаяние и стыд. Из глаз хлынули слезы. Ей хотелось остаться рядом с ним и снова прижаться к нему.

И все же он был чужаком. Из знати да к тому же угрожал всему, что она любит.

Вскрикнув, Холли отшатнулась, но он схватил ее за руку, и она почувствовала себя маленьким зверьком в капкане. Внезапно он отпустил ее и тряхнул головой, будто пытался избавиться от наваждения, которое охватило их обоих.

Холли быстро шагнула в сторону.

— Жоржетта, — прошептала она. — Я должна поймать ее.

— Сторожевая коза? — с улыбкой спросил незнакомец. — Неудивительно, что вы обходились без часового. — Веселые нотки совершенно преобразили его голос, и сейчас он звучал сильно и сочно.

— Ей не нравится, когда кто-нибудь стоит рядом со мной, — ответила Холли, дивясь его дружелюбному отношению к агрессивному животному.

Он посмотрел на козу. Жоржетта ответила ему безмятежным взглядом, словно ничего не произошло.

— Я запомню.

Пальцы Холли сжались в кулак. Она все еще не знала, кто он такой, что ему надо и какого рода несчастье он навлечет на ее семью. И все же на мгновение между ними промелькнуло странное ощущение близости и понимания, а с ним пришло какое-то томительное ожидание.

Она испугалась своей реакции на этого человека. Он приблизился к ней. Она чувствовала его чистый душистый запах, видела изящную одежду. Кто бы он ни был, он намного выше ее по положению.

Несмотря на возникшее между ними притяжение и тот мягкий юмор, который сделал их на время равными, незнакомец мог оказаться еще одним Беркли Хафордом, увидевшим в ней миленькую деревенскую простушку, с которой неплохо бы позабавиться. Эта мысль словно ножом резала ее сердце.

Она вспомнила, как сын графа Беркли Хафорд постоянно искал с ней встреч, и те обещания, которые он ей давал. Ей в ту пору только исполнилось шестнадцать, и она была чрезвычайно польщена его вниманием. Она даже поверила, что чуть-чуть влюблена в сына графа, а он в нее. Через несколько дней, после того как Беркли объявил о своей вечной преданности, она услышала о его помолвке с дочерью маркиза. Беркли не обесчестил ее, но не потому, что не пытался.

Тогда она поклялась, что никогда не будет верить так называемым джентльменам. А этот незнакомец явно принадлежал к светскому обществу.

Он держал ее за руку и гладил кулачок, пока она не разжала пальцы. Холли тут же захотелось сжать их опять. Ее ладонь была мозолистой, а не мягкой, как у тех леди, которым стирают и носят воду служанки.

Но он держал ее так нежно. Луна вышла из-за облаков, и Холли рассмотрела его глубоко посаженные серые глаза с темными ресницами. Он наклонился, и губы его прикоснулись к ее губам.

Секунду она отвечала на поцелуй, а потом, ужаснувшись, отвернулась.

— Черт побери, — тихо произнес незнакомец. — Черт побери.

* * *

Джастин был поражен. Он не только до полусмерти напугал девушку, но и воспользовался ее страхом. Раньше он никогда не навязывал своего внимания. Никогда!

— Идите домой, — резко приказал он.

— А мои родные?

— Ничего им не говорите. И, ради Бога, пусть за десять километров обходят то место, где спрятаны бочонки.

— Но…

Его палец на губах заставил ее замолчать. Джастин хотел сказать, чтобы она забыла об этом вечере, но не мог. Она — его единственный шанс добиться цели.

— Встретимся здесь завтра после обеда, — сказал он. — Тогда и поговорим.

Холли помедлила, сомневаясь в честности его намерений.

А он, как ни противно было ему это сделать, пригрозил:

— Мой друг, капитан войск в Полперро, скоро установит здесь посты солдат. Будут арестованы все, кто попробует приблизиться к тайнику или начнет болтать о нашем с вами разговоре.

— Почему же вы не арестовали нас этой ночью? — удивленно спросила Холли.

— Я не собираюсь преследовать вас, вашу семью или любых других, кто хочет заработать себе на жизнь. Мне нужен только Гатуэлл. Вам лучше вернуться домой, прежде чем родные отправятся на поиски.

Холли кивнула и повернулась к козе.

— Не забудьте, что я жду вас завтра днем, — предупредил Джастин.

— Не забуду, — нехотя согласилась она.

— И никому ничего не скажете?

Даже в темноте он почувствовал на себе ее взгляд.

— Не скажу, — произнесла она наконец.

Позволить ей уйти было глупостью, но ему необходимо было обдумать новый план действий.

— Идите, — сказал он.

Холли не стала терять времени на споры. Она подошла к козе, взялась за обрывок веревки и пошла по каменистой тропе. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла из виду, и поднял с земли трость.

Первый раз в жизни его победила коза.

И первый раз в жизни он испытывал сомнения в своих действиях и позволил себе отвлечься на хорошенькую мордашку.

Джастин попытался уговорить себя, что по-прежнему контролирует ситуацию. Но нельзя не признать, он пошел на огромный риск, поверив девушке.

Он знал только одно — ему нужна помощь. Ее помощь. Он должен заставить графа вернуться в Корнуолл, а этого не сделать в одиночку. Граф вряд ли его узнает — они видели друг друга всего несколько минут почти пятнадцать лет назад, но появление чужака заставит его насторожиться. Даже чужака по имени Джон Сэвадж, который имеет все основания быть здесь.

За прошедшие пятнадцать лет Джастину не раз приходилось играть роль Джона Сэваджа, джентльмена-кутилы. Именно у Сэваджа оказались долговые расписки сына графа. Хромоту он объяснял полученной в детстве травмой, хотя на самом деле она появилась после Ватерлоо.

Джастин осторожно перенес тяжесть тела на больную ногу и шагнул вперед. Затем еще раз. Приказав себе не обращать внимания на сильную боль и легкие уколы долго дремавшей совести, он поспешил в гостиницу.

* * *

Чем ближе Холли подходила к дому, тем тяжелее становилось на сердце. Что, если она подвергла опасности свою семью? Что, если он врал, когда говорил, что ищет только лорда Гатуэлла?

Внезапно впереди она увидела брата. Холли никогда раньше ничего не скрывала от него, а сейчас ей придется смолчать о том, что может быть жизненно важно для всех них.

Заметив сестру, Пол быстро подошел к ней.

— Мы беспокоились о тебе, Холли, — с упреком произнес он.

Она подергала за веревку Жоржетту.

— Ей захотелось пожевать травку. Ты же знаешь, какая она бывает упрямая.

— Из нее давно пора сделать жаркое. — Пол не раз испытывал на себе удары рогов Жоржетты.

— Как вы добрались домой?

— Нормально. Тим Бейли дал взятку констеблю.

— А солдаты?

— Скорее всего и им тоже, — фыркнул Пол. — Да не волнуйся. Мы свое дело сделали и больше с этим не связаны. Никакой опасности.

— Лорд Гатуэлл…

— Мы не знаем, что это лорд Гатуэлл, — оборвал ее Пол. — Будь осторожна, когда произносишь его имя.

— У нас достаточно денег, чтобы уехать в Америку?

Пол промолчал, и Холли поняла, что нет. Еще одна ночь контрабанды, а может, две… или три. У нее внутри похолодело от страха.

Корнуольцы так и не привыкли считать контрабанду чем-то предосудительным. Большинство живущих здесь время от времени занимались ею. Бочонки французского коньяка регулярно появлялись на свадьбах и днях рождения, и, судя по веселым смешкам, ни один из них не был обложен налогом. Но на этот раз все могло быть иначе.

Холли рассеянно погладила бутылочку, лежащую в кармане. Вещица была столь же странной, как и тот мужчина, который встретился на скале.

Подойдя к дому, Холли первым делом крепко привязала Жоржетту. Козе довольно приключений за одну ночь. О себе Холли могла сказать это с уверенностью.

Отец ждал ее у дверей. На его лице застыли тревога и раздражение.

— Как мама? — быстро спросила Холли.

— Спит, и тебя в этом благодарить нечего, — ответил он с редким для него сарказмом. — Тебя надо выдать замуж, иначе ты отобьешься от рук.

— Я хочу поехать с вами в Америку, — заспорила Холли.

— До этого еще очень далеко, — устало произнес отец, — а я хочу, чтобы ты была устроена. Дэниел Грей на прошлой неделе просил разрешения зайти к нам. Я сказал, что поговорю с тобой.

— Он же… — Холли чуть было не выпалила «старик», но вовремя остановилась. Дэниел был ровесником отца, имел троих вконец избалованных детей. Его вторая жена умерла при родах два года назад.

— Пусть он и кузнец, но о тебе будет хорошо заботиться, — сказал отец. — Ты едва ли дождешься лорда, который захочет жениться на дочери арендатора.

Он, как поняла Холли, намекал на предательство Беркли Хафорда.

— Знаю, — ответила она, — но, может быть, в Америке все иначе.

— Ты слишком разборчива. У тебя же были весьма неплохие ухажеры. А любовь придет со временем.

— Но вы с мамой…

Отец выглядел постаревшим на много лет. Он женился на женщине выше его по положению — дочери богатого купца. Ее берегли для выгодного замужества, но она сбежала с Джонатаном Гастингсом и была лишена наследства.

— Да. Ради твоей матери я и ищу тебе хорошее замужество. Я не хочу, чтобы ты страдала, как она.

— Я уверена, что она ни о чем не жалеет. — Холли, вспомнила, как в прошлом ее родители часто смеялись, и даже теперь, оставаясь вместе, почти не сводили друг с друга глаз. Ей хотелось найти такую же любовь, а не сдержанную вежливость, которую она видела во многих семьях.

— А я жалею, — с горечью произнес отец, и Холли поняла, как глубоко в нем запрятана боль. Он никогда бы не занялся контрабандой, если бы не верил, что это единственный способ спасти жену.

Сейчас всех поджидает новая беда. И это ее вина. Если бы она послушалась отца…

Холли приподнялась на цыпочки и поцеловала отца в щеку.

— Я люблю тебя, па.

— Иди спать, — строго сказал он, — и подумай о Дэниеле.

— Обязательно, — пообещала она. И честно сдержала обещание. По крайней мере на несколько секунд.

Выполнив долг перед отцом, Холли быстро зажгла лампу и взобралась на чердак. Там она поставила фонарь на стол и достала из кармана зеленую бутылочку.

Она разглядывала ее, поворачивая так и сяк. Удивительно, как эта вещица попала в бочонок с коньяком. Холли перевернула бутылочку, наслаждаясь ее гладкостью. Горлышко было отделано серебром, а зеленое стекло оказалось довольно прозрачным.

Внутри что-то есть!

Холли быстро отвернула крышку и вытряхнула на стол скрученный кожаный лоскуток. Дрожащими руками она развернула его и прочитала:

«Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

Ее охватило разочарование, Никаких джиннов. Никаких волшебных палочек. Только загадочные слова, которые вызывали больше вопросов, чем давали ответы.

Сегодня днем она встретится с чужаком и выяснит, что он хочет. От семьи ей придется каким-то образом скрыть эту встречу.

Холли еще раз оглядела бутылочку — благодаря отделке серебром за нее, возможно, удастся выручить пару фунтов.

А послание?

Было ли совпадением то, что этой ночью в ее жизни появились бутылочка и незнакомец? Может быть, они связаны друг с другом? Может быть, это знак свыше?

«Будь собой, и твое желание исполнится». Какие у нее желания? Здоровье матери. Хорошее будущее для Пола. А для себя? Любовь. Любовь, которая переживет годы, как пережила время эта зеленая бутылочка.

Холли сжала в руке кожаный лоскуток. Может быть, слова на нем действительно что-то значат.

Но внутренний голос повторял вторую часть послания. «Не лети мотыльком на огонь». Вдруг это предупреждение держаться подальше от незнакомца?

Нет! Она отказывалась даже думать об этом. Бутылочка была добрым знаком — счастливым талисманом. Иначе и быть не может!

Глава 4

Холли не любила лгать. Особенно она ненавидела лгать матери.

Но именно это она сейчас и делала.

Заставив себя успокоиться, она болтала о Жоржетте, погоде и о книге, которую взяла почитать у викария. Это был сборник стихов сэра Вальтера Скотта, и она прочитала вслух несколько строк, которые ей особенно понравились.

Она умолкла, и на глаза матери набежали слезы.

— У нас с твоим отцом была именно такая любовь, как в этом стихотворении, — прошептала она.

Сейчас казалось, что годы пошли вспять, и ее мать снова стала молодой и полной сил. В то ушедшее время она отказалась от богатства ради любимого и работала весь день в поле, чтобы их дети могли получить образование. Она мечтала о лучшей доле для них, мечтала о своей земле и о стране, где ее семья найдет свою судьбу.

— Па хочет, чтобы я вышла замуж за Дэниела, — неуверенно сказал Холли.

— А ты хочешь?

Холли прикусила губу. Ей хотелось успокоить родителей. Они так много дали ей и Полу, и она мечтала отплатить им такой же любовью.

Ее мать слабо улыбнулась.

— Не иди на компромиссы и никогда не соглашайся на меньшее, чем настоящая любовь. — Она взяла Холли за руку. — Обещай мне.

Холли кивнула. Она сомневалась, что когда-нибудь найдет то, о чем говорит мать. Ей уже девятнадцать — старая дева, по мнению многих, а после Беркли ни один мужчина не заинтересовал ее. Никто, кроме…

Ей вспомнился вчерашний незнакомец.

— Холли? — Мать с удивлением смотрела на нее. — Тебе не нравится Дэниел?

Холли покачала головой.

— Он хороший человек, но…

— Этого достаточно, — прервала ее Селеста Гастингс. — Мне бы хотелось еще почитать эту книгу.

— Я могла бы отнести в город на продажу яйца, — неуверенно предложила Холли. — Если ты себя чувствуешь лучше…

— Разумеется.

— Я ненадолго.

— Не торопись, — посоветовала мать. — Мне действительно лучше.

— Вижу. — Холли наклонилась и поцеловала ее в щеку. — Я люблю тебя, — прошептала она.

* * *

День был теплым, и Холли решила не надевать плащ. Зеленая бутылочка лежала у нее в кармане юбки — почему-то не хотелось оставлять ее дома. Холли вышла за порог и, собрав всю волю в кулак, направилась к скалам — на встречу с тем чужаком, который держал в своих руках судьбу ее семьи.

По ее спине пробежал холодок. Боже, что же делать? Она не знала.

Приближаясь к месту встречи, Холли невольно замедлила шаг. На скалах было пусто — жители деревни работали в поле.

Холли увидела незнакомца раньше, чем он заметил ее. Она остановилась и некоторое время внимательно смотрела на него. Он сидел на земле, поглядывая на море. Одну ногу он вытянул перед собой, другую согнул в колене, а голову положил на сложенные на колене руки словно безмерно устал. На нем была льняная рубашка и кожаные бриджи. Сюртук желто- коричневого цвета лежал на камне рядом.

В ярком свете дня он вовсе не походил на дьявола.

— Подойдите ближе.

Холли вздрогнула — она была уверена, что он не заметил ее приближения. Наверное, он все-таки дьявол. Она инстинктивно сжала в кармане бутылочку.

Одним быстрым, но не резким движением он поднялся на ноги.

— Я не кусаюсь. — Его губы скривила усмешка.

— Откуда мне знать? — не растерялась она.

— Мне очень жаль, что я напугал вас прошлой ночью.

— Да неужели?

— Правда. Я не ожидал увидеть девушку, хотя и знал, что кто-то придет — не той ночью, так следующей.

— Почему?

— Слухи, — сказал он. — И бочонки с коньяком, которые появляются как из-под земли.

Он играл с ней, как кот с мышкой.

— Что вы хотите?

Она вдруг увидела в его глазах неуверенность.

— Мне нужна помощь, — сказал он наконец.

— И вы будете запугивать меня, чтобы ее получить?

— Да, — признался он, — если придется. Но я бы предпочел, чтобы вы помогали мне по доброй воле. — Он помедлил, затем добавил более доверительно: — Я не ждал, что в расставленные сети попадется молоденькая девушка.

По крайней мере он не так бессердечен, как граф, и испытывал угрызения совести, когда был вынужден использовать в своих целях людей.

— Местные станут защищать Гатуэлла? — спросил он.

— У нас нет причин его любить, — ответила Холли. — Но таможенников местные любят еще меньше. Граф использует нас, а правительство отправляет на каторгу людей, которые всего лишь пытаются прокормить семью.

— Контрабанда — это преступление.

— И кому же она наносит вред? — хмуро спросила Холли. — Кого лишает хлеба?

Он молчал.

— Мой отец и брат всегда были честными людьми, и посмотри, куда их это привело? — продолжала Холли. — Па еле- еле может прокормить семью, а мама страдает от тяжелой работы и болезни легких.

— И граф предложил им заняться контрабандой?

— Нет. Другой человек.

— Как его зовут?

Она молчала, считая невозможным выдать корнуольца, даже такого, как Тим Бейли, который жульничал, занимаясь продажей лошадей, и бил жену.

— Гатуэлл всегда так поступает, — сказал чужак. — Прячется за спинами других и допускает, чтобы они попались в руки правосудия. — Он опять помолчал. — Или они просто исчезают.

— Откуда ты знаешь?

— Я следил за ним пятнадцать лет.

Холли чуть не вскрикнула от неожиданности. Пятнадцать лет!

— Почему? — спросила она.

— Он торговал с Наполеоном. И не только коньяком. Он продавал сведения.

У Холли закружилась голова. Во время войны с Наполеоном она была еще ребенком, но знала многие семьи, которые потеряли сыновей. Граф Гатуэлл — предатель?

Незнакомец расстелил сюртук на земле и заставил Холли сесть на него. Потом устроился рядом и взял ее за руку. Холли посмотрела на него. Взгляд его серых глаз был обращен в прошлое, и она глубоко вздохнула.

— Если вы преследовали кого-то все эти годы, — сказала она, пытаясь проникнуть в его мысли, — тогда вам все равно, останется моя семья на свободе или нет. Я боюсь доверять вам.

— Вы и не должны доверять мне, — хрипло произнес он. — Ваша задача — делать то, что я вам скажу.

Холли вспыхнула от негодования. А ведь на мгновение он ей почти понравился.

— Я должна знать, — настаивала она, засунув руку в карман и обхватив пальцами бутылочку. — Я должна.

Он вздохнул и отвел глаза.

— Сведения, которые он продал французам, — произнес он безжизненным голосом, — касались моего полка. Мой брат был полковником, а я лейтенантом. Мы готовились соединиться с войсками Веллингтона под Ватерлоо. Гатуэлл привез нам оружие и в ночь перед отправлением на фронт устроил вечеринку.

Холли почувствовала, как он напрягся, и поняла, что он пытается заглушить давнюю боль.

— На следующий день, — продолжал он, — мы попали в засаду. Половина людей погибли. Мы с братом были ранены, а потом в случившемся обвинили его. Кто-то сказал, что, находясь в подпитии, брат слишком много болтал языком.

— Это правда? — шепотом спросила Холли.

— Он был единственным, кто тогда не пил — брат вообще никогда не пил перед боем, — но он чувствовал себя виноватым. Его имя и карьера оказались погубленными. Некоторые даже называли его предателем.

— Но это еще не все? — спросила Холли.

— Брат покончил с собой. — Незнакомец стиснул зубы, на щеке забилась жилка.

Холли была потрясена его отчаянием. Пятнадцать лет ничуть не уменьшили гнева и желания отомстить. Она поежилась.

— Вы уверены, что предатель лорд Гатуэлл?

— Уверен.

— Мне очень жаль, — тихо сказала она.

— Неужели, мисс Гастингс? — Он полупрезрительно выгнул бровь.

— Я знаю, что значит любить брата.

Его взгляд ожег ее. У Холли все свело внутри и кровь бросилась в лицо.

— Вы умело наносите удары, мисс Гастингс.

— Я не хотела этого, — честно ответила она.

— Я получил по заслугам. — Он коснулся пальцем ее щеки. — Почему вас назвали Холли?

Она удивилась внезапной смене темы разговора. Но даже догадываясь, что ее, возможно, завлекают в ловушку, ответила:

— Моя мама всегда любила Рождество. Я родилась на Рождество, и она настояла, чтобы меня назвали Холли.

Он развязал ленты шляпки и стянул ее с головы Холли.

— Оно подходит вам с вашими рыжими волосами и зелеными глазами.

Его голос потерял обычную холодность. Холли почему-то испугалась. Новое направление атаки? Вряд ли. Внезапно внутри нее прокатилась волна каких-то неизвестных ощущений.

Сердце забилось сильнее, дыхание стало прерывистым. Казалось, она тает и каким-то образом становится ближе к мужчине, которого всего минуту назад считала дьяволом.

Он наклонил голову, и Холли мгновенно поняла, что он собирается делать. Видит Бог, она тоже желала этого. Она жаждала его поцелуя каждой частичкой своего тела, но и до смерти была напугана. Ей нельзя терять голову. Она должна узнать побольше об этом мужчине.

Их губы на секунду соприкоснулись, и Холли рывком отстранилась.

Он из знати. Высокородный джентльмен, который хочет поразвлечься с ней, как это сделал Беркли.

Он использует ее, чтобы добиться цели. Холли замахнулась и с силой ударила его по щеке.

Джастин поднял руку и коснулся места удара. Через мгновение оно покраснеет. Холли в напряжении ждала ответного действия. Но незнакомец молча смотрел на нее. Странно, в его глазах не было гнева.

Затем, также молча, он поднялся и направился к краю скалы. Холли показалось, что она перестала для него существовать.

Что она наделала!

Она готова была на все, лишь бы спасти близких. Но ведь несколько мгновений между ними существовала какая-то странная связь! Холли обозлилась на свое предательское тело.

Она смотрела, как он в одиночестве стоит на камнях. Рубашка обтягивала его широкую спину и мощные руки. И тут она увидела засунутый за пояс пистолет.

Эта вещь напомнила Холли о его задании и о суровом огоньке в его глазах. Пистолет предупреждал ее, чтобы она была начеку.

Глава 5

Черт побери, он погубил все!

Его щека все еще ныла от удара, но гордость пострадала сильнее.

Холли выглядела такой прелестной, такой невинной, и глубоко внутри у него что-то жаждало сохранить эту невинность. Он забыл, кто он есть. Забыл, какое лицо было у брата перед тем, как тот застрелился.

Значит, он, Джастин, заслужил пощечину. И многое другое.

Он вдыхал запах моря, надеясь на его очищающее действие. И чувствовал себя таким же низким, как тот человек, которого хотел уничтожить. Он использовал людей как пешки, так же как это делал граф. Тот факт, что у них разные цели, ничего не менял.

— Извини, — сказал наконец Джастин, не оборачиваясь к Холли. Он не мог вспомнить, когда последний раз произносил это слово. — Возвращайся домой. Я найду другой способ расквитаться с графом.

Холли следовало бы убежать. Джастин ждал шороха камушков под ее туфельками, но его не было. Тишина.

Он медленно повернулся. Она стояла, как статуэтка. На щеках рдел румянец, зеленые глаза были, как штормовое море — непредсказуемое и глубокое.

Он ждал гневных слов, а Холли неуверенно покусывала нижнюю губу. Внезапно она спросила:

— Вы можете доказать, что лорд Гатуэлл был шпионом Наполеона?

— Если б мог, то не стоял бы сейчас перед вами, — бесцветным голосом ответил он. — А граф давным-давно болтался бы на виселице.

Был всего один свидетель встречи Гатуэлла и французов в ночь перед отправкой полка Джастина под Ватерлоо, но этот человек умер через месяц после случившегося.

Холли подошла к Джастину и дотронулась до его рукава. У Джастина перехватило дыхание. Он не понимал, почему она жалеет его, особенно после его угроз. Он почувствовал себя ничтожным, пустым — каким был тот человек, которого преследовал последние годы.

— Чем я могу вам помочь?

— Ступайте домой, — устало произнес Джастин. — Я прикажу своим людям прочесать скалы в поисках бочонков коньяка и подожду, пока кто-нибудь не явится за грузом.

— Моя семья…

— Я никому не скажу о них. — Джастин отвернулся. Он отказывался от долгих лет работы, предавал память брата, но не мог шантажировать эту девушку.

— Спасибо, — сказала она и не двинулась с места.

— Черт побери, убирайтесь отсюда.

— Так вы его никогда не поймаете!

— Почему?

— Граф увидит на берегу солдат и сразу поймет, что дело нечисто. В деревне уже болтают о вас, но пока все думают, что вы кредитор Беркли. Сын графа задолжал почти всем в округе, ведь сам Гатуэлл — ужасный скряга. Кстати, он действительно должен вам?

Джастин кивнул.

Холли помолчала.

— Джон Сэвадж не настоящее ваше имя?

— Джоном Сэваджем звали молодого лейтенанта, который умер много лет назад. — Джастин сам поразился своей откровенности. Об этом знали всего несколько человек. А он выдал секрет, который может стоить ему жизни. Удивительно.

— Что ж, Джон Сэвадж, я помогу вам, если сумею, — вдруг сказала Холли.

Он с изумлением уставился на нее.

— Почему?

— Хотя мою козу назвали в честь короля Георга и я не люблю таможенников, но я все же англичанка и презираю предателей.

А Джастин осознал, что они поменялись ролями, и это ему не понравилось. Он не хотел вовлекать ее в свои дела, но сейчас, как ни странно, она сама предлагает ему помощь.

Господь, возможно, шутник, но Джастину его юмор не понравился. Он, кто только что гадал, как получше использовать эту девушку, твердо произнес:

— Нет!

— Вы же спускались на пляж, верно?

Джастин помолчал, не подтверждая, но и не опровергая ее слова.

— …и ничего не нашли.

Она, видно, не сомневалась в этом.

— Нет, — признался он наконец, — но я особенно и не старался.

— Вы можете искать сто лет и не найти.

«Ей нельзя доверять, — сказал себе Джастин. — Ее семья занимается контрабандой, и она готова на все, чтобы спасти близких».

И все же Джастин верил ей. Он хорошо разбирался в людях и за последние пятнадцать лет отточил свое умение. Он понимал ее. Большинство англичан ненавидели Наполеона и всех, кто был с ним связан. Но нельзя позволить себе потерять последний проблеск человечности.

Любопытство, однако, заставило его спросить:

— Почему же я ничего не найду? Там ведь есть небольшая пещера.

— Возможно, но не та, которую вы ищете.

Ее глаза внезапно вспыхнули.

Он должен был поподробнее выспросить о тайнике, но завел разговор о другом.

— Расскажите о своей семье. — Он потянул ее за руку, и через минуту они сидели на камне и смотрели на море.

— Нас всего четверо, — сказала Холли. — Папа, мой брат Пол, мама и я. Мама больна. Врач сказал — чахотка. Ей мог бы помочь сухой климат, но шахты закрылись два года назад, и у нас теперь нет возможности заработать деньги, чтобы уехать из Корнуолла. Мой отец никогда раньше не занимался контрабандой, — продолжила она, — но ему пообещали заплатить за одну ночь столько, сколько он получал за весь год. Я была против, но они с Полом решили, что это единственный способ добыть деньги, чтобы отправиться в Америку.

— В Америку?

Холли кивнула.

— Я слышала, там можно получить землю. Отец — отличный фермер, но здесь у нас ничего нет своего.

Он услышал в ее голосе тоску.

— Почему вы доверяете мне?

— Я не доверяю, — сказала Холли, — но вы наш единственный шанс. — И добавила с чувством: — Я не люблю предателей.

Должен ли он принять от нее помощь? Он мог защитить ее семью от преследования властей, но сможет ли он спасти их от мести графа? У него достанет влияния, чтобы обеспечить вознаграждение, которого им хватит на дорогу в Америку, но он знал, что не в этом причина ее внезапной уступчивости. Она сделает то, что сочтет правильным, и ее нельзя купить.

Откуда взялась эта уверенность? Особенно если учесть его привычку верить в худшее — следствие его работы в секретной службе.

— Если Гатуэлл будет продолжать заниматься контрабандой, — в отчаянии сказала Холли, — он так затянет в свои сети отца и Пола, что им не выбраться оттуда. — Она посмотрела Джастину прямо в глаза. — Мне кажется, я знаю, как поймать графа. Поклянитесь, что не тронете моих родных.

— Вы расскажете им обо мне?

— Нет. Они не поймут. Мой отец — корнуолец, а вы…

— Чужак, — закончил он, прежде чем она произнесла что-то более оскорбительное.

— Ага, чужак. — И неожиданно широко улыбнулась.

У Джастина екнуло сердце. После того как его брат покончил с собой, он закрыл душу для окружающих. Сейчас он подумал, что те дверцы все еще можно открыть.

Наверное, он сможет помочь близким этой девушки воплотить в жизнь их мечту.

А что будет с ним? После того как он отдаст Гатуэлла под суд, что станет с ним? Раньше он никогда не задумывался об этом.

Его молчание, вероятно, обеспокоило Холли.

— Я покажу вам, где спрятан коньяк. Вы сможете перенести его в известную только мне пещеру неподалеку. Когда граф Гатуэлл пошлет людей за коньяком, они ничего не найдут. И тогда он сам приедет сюда.

— Разве подозрение не падет на твою семью?

— Я опережу лорда Гатуэлла, — сказала Холли, — и расскажу ему, что вокруг шныряют таможенники, поэтому отец решил перепрятать контрабандный товар в более надежное место.

— И если кто-то начнет крутиться возле нового места, значит, он получил эти сведения от графа, — заключил Джастин. План этой девушки надежнее, чем поиск свидетелей: те могут передумать или попросту исчезнуть. Гатуэлл будет пойман с поличным.

— Это довольно опасно, — предупредил он.

— Я выбираю между опасностью и каторгой.

— Я же сказал вам…

— В следующий раз вас здесь не будет, — возразила Холли.

Она права. Если девушка не сможет убедить отца бросить контрабанду, а она, очевидно, уже не раз пыталась это сделать, то их будущее весьма туманно. Однако если ее план осуществится, он, Джастин, в силах защитить ее родных.

Холли встала.

Джастин тоже поднялся, удивляясь ее спокойствию.

Но вскоре он понял, что она не так бесстрашна, как кажется. Он увидел напряженный разворот плеч, а одна рука ее была засунута в карман, словно держала что-то там. Несколько прядей выбились из косы, уложенной короной вокруг головы, зеленые глаза были такими же тревожными, как море.

Джастину захотелось поцеловать девушку, но гордость — и недавняя пощечина — остановили его. Он не понимал, почему его так влечет к ней. Пристрастия толкали его к совсем другим женщинам. К тому же он избегал замужних и девственниц.

Но внезапно он захотел эту девушку. И сейчас желание было намного сильнее, чем стремление наказать графа Гатуэлла.

* * *

Холли гладила пальцами маленькую зеленую бутылочку. Возможно, в ее находке таится большая ценность, чем она думала, потому что, когда Холли слушала рассуждения Джона Сэваджа, в ее голове все время звучали слова: «Будь собой, и твое желание исполнится».

Ее самое заветное желание — чтобы с близкими ничего не случилось.

«Не лети мотыльком на огонь».

Неужели Джон Сэвадж — огонь?

От него действительно исходили волны тепла. Холли все еще чувствовала прикосновения его губ, и в крови разливался огонь каждый раз, когда она смотрела на него.

Но разум предупреждал: он только пользуется тобой, предлагает пряник. А потом будет и кнут. Но даже если и так, сейчас он предложил ей возможность, которая у них больше никогда не появится. Холли не сомневалась, что граф, если его поймают, тут же выдаст ее отца и Пола или прикажет убить их, чтобы спасти свою шкуру.

И она подавила опасения, желая, вопреки разуму, верить чужаку. Он ведь отпускал ее, но она сама отказалась уйти.

На его щеке все еще виднелся след от пощечины, и Холли, осмелев, провела кончиком пальца по красному пятну.

— Извините.

— Я не имел права.

— Но я хотела…

На его шее забилась жилка, и он нервным движением погладил Холли по голове.

— Мисс Гастингс. — Ее имя в его устах прозвучало очень ласково. — Вы не должны оставаться здесь с таким распутником, как я.

— У меня нет выбора.

Уголки его губ поднялись в улыбке.

— Почему? Вы же могли убежать.

Она уже подумала об этом. Что заставило ее изменить решение? Заботливость? Внезапная нежность? Или рассказ о его брате и горе, которое она увидела в его глазах?

А может, странное послание в бутылочке?

Но что бы то ни было, ее поразило странное притяжение между ними. Они словно окунулись в туман неизбежности, который сейчас накрыл весь мир.

Джастин коснулся ее щеки, и Холли с радостью приняла ласку. Она хотела, чтобы он снова поцеловал ее, но его пальцы только скользнули по ее лицу. Потом его губы легонько коснулись ее губ, и он, застонав, отшатнулся.

Холли почувствовала внутри странную пустоту и покачнулась — ноги отказывались держать ее. Твердые линии его губ искривила улыбка — удивленная и обвиняющая.

— Должно быть, ты русалка, — хрипло прошептал он.

— А ты дьявол. — Холли подивилась своей раскованности.

— Не уверен. — Но на губах его заиграла лукавая улыбка.

Его обаяние могло свести с ума.

Но вдруг, словно кто-то стер надпись с доски, — его лицо стало непроницаемым. Он отвернулся.

— Я… покажу… где коньяк, — с трудом выговорила Холли. Он повернулся к ней, и она увидела, как потемнели его глаза.

— Три ночи назад отец с Полем вырыли яму и накрыли ее досками, а потом засыпали песком. Если не знать точного месторасположения, то ее никогда не найти.

— Граф знает, где она?

— Знает человек, который устроил перевозку товара.

— Когда они собираются забрать коньяк?

— Не раньше чем через пару дней. Отец сказал, что они могут ждать и неделю, пока не убедятся в полной безопасности.

— Опиши мне это место. Я прикажу своим людям сегодня ночью перенести бочонки.

— Это рядом, на соседнем пляже. Там есть удобная пещера.

— Ты можешь нарисовать план? Прямо сейчас, на земле?

— Я покажу тебе, — вызвалась Холли.

— Нет, — резко оборвал ее Джастин.

Вздрогнув от обиды, Холли отвернулась.

Он прикоснулся рукой к ее щеке.

— Я не могу сосредоточиться в твоем присутствии, — сказал он, — а этого нельзя сейчас позволить.

Холли кивнула и, взяв веточку, нарисовала на песке расположение тайника и соседней пещеры. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом.

— К утру работа будет закончена.

— Будь осторожен, — тихо попросила она.

— И ты, русалка.

Холли стояла, не в силах пошевелиться.

Джастин наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Ты необыкновенная девушка. — С этими словами он повернулся и пошел вниз по тропе к морю.

Глава 6

Джастин без труда нашел место, которое указала ему Холли.

Но добраться до бочонков с коньяком можно было только после тяжелой работы лопатой. Ему придется вызвать на сегодняшнюю ночь солдат.

Он прислонился к скале. Хлынул прилив, но вода не дошла до той щели, где был спрятан коньяк. Однако в шторм волны могут легко раскрыть тайник контрабандистов. И все-таки, вероятно, бочонки закопаны очень глубоко.

Джастин посмотрел на тропу, по которой недавно с легкостью двигалась Холли. Прелестная Холли. Обворожительная Холли. Ничто никогда не трогало его сердце так, как она, а быстрота, с которой это произошло, смутила его.

Еще более странными оказались перемены в его собственном сознании. Безопасность Холли — а не уничтожение Гатуэлла — вышла на первое место. Он уже уверовал, что ничто не изменит его жизнь, но не подозревал, что девушка может так сильно всколыхнуть его сердце и душу, зачерствевшие от дел, которые почти не оставляли места для жалости.

Джастин взглянул на небо — оно стало голубее, и воздух свежее, чем час назад.

К жизни возвращался Джастин Талмадж, а Джон Сэвадж, видевший только зло, уходил в небытие.

С наступлением вечера мать Холли вдруг почувствовала себя лучше, и в доме расцвели улыбки. «Возможно, — оптимистично размышляла Холли, — судьба наконец-то повернулась к ним светлой стороной. Наверное, бутылочка действительно обладает магическими свойствами».

Пол играл на гитаре, Холли пела, и даже миссис Гастингс подпевала слабым голосом. Холли понимала, что ее брат и отец считают себя в безопасности, и всеми силами пыталась избавиться от неприятных мыслей. Неужели она предала их?

Через несколько часов чужак и его люди начнут выкапывать бочки с коньяком. Она успеет предупредить отца, но простят ли он ее? Она ведь лгала с целью защитить семью, но это, однако, не облегчало угрызений совести.

Все уже заснули, а Холли сидела на краю постели, раздумывая, не пойти ли ей на пляж. А вдруг кто-нибудь заметит ее? Она опять погладила маленькую бутылочку — та каким-то образом связывала ее с тем человеком. Холли помолилась за близких, а потом и за Джона Сэваджа. Его глаза были так печальны, когда он рассказывал о своем полке, о брате и его самоубийстве. В тот день он потерял душу. От этой мысли Холли стало очень грустно.

* * *

— Умно, — сказал Гевин Карр. — Очень умно. Мы никогда бы сами не нашли тайник.

Гевин был без формы, как и четверо его самых надежных людей. Они надели темную одежду и поклялись хранить в тайне нынешнюю ночную прогулку.

Джастин кивнул и приподнял маленькую лампу.

Гевин, лейтенант королевских войск, был его давним другом, но знал его только как Джона Сэваджа — одного из специальных агентов премьер-министра. Знал он, конечно, и то, что Сэвадж охотится за Гатуэллом.

— На этот раз тебе может повезти, — сказал Гевин. — Но кого, черт побери, тебе удалось подкупить? Должно быть, стоило порядочно. Здесь все пуще смерти боятся графа.

Джастин позволил себе скупо улыбнуться. Действительно, эта операция будет стоить правительству немало, но не в том смысле, как понимал Гевин.

— Что, не выдашь своих секретов? — поддразнил его Гевин. — Я мог бы сам использовать этого информатора. А то проклятые корнуольцы как воды в рот набрали.

Джастин покачал головой.

— Извини.

— Ты ничем от них не отличаешься. Всегда просишь меня о помощи, а…

— Черт, — взорвался Джастин. — Ты же сам пошел на это. Знаешь, что намного лучше, чем патрулировать улицы Полперро. И помни: тебе достанутся лавры человека, который прижал к ногтю самого графа Гатуэлла. Продвижение по службе гарантировано, — добавил он, пытаясь отвлечь мысли друга от личности своего осведомителя.

Лицо Гевина просветлело.

— Стану капитаном, если удастся поймать такую рыбку. — Гевин отлично знал, что его друг предпочитает не выпячивать своего участия. В его профессии анонимность была основным требованием. — Особенно если я поймаю всю шайку.

— Помни свое обещание, — предупредил Джастин. — Ты арестуешь только тех, кого поймаешь с поличным у тайника.

— И Гатуэлла?

— И Гатуэлла, — согласился Джастин.

Они нагнулись, чтобы взять бочонки, которые надо было погрузить в лодку и перевезти к пещере с другой стороны скалы.

Наконец последний бочонок был перенесен, и тайник закрыли. Занималась заря. Гевин подозвал к себе паренька, которому по виду можно было дать не больше пятнадцати.

— Я отправлю с тобой Денни, — сказал Гевин, обращаясь к Джастину. — А всем скажешь, что прибыл из Лондона твой слуга. Пришлешь его ко мне, когда вернется Гатуэлл.

Джастин кивнул.

— Спасибо, Гевин.

— На днях тебе придется поискать другого человека, который бы делал за тебя всю грязную работу, а я буду умирать со скуки. С тобой интересно, Джон.

Джастин ухмыльнулся.

— Думаю, ты всегда найдешь, чем развлечься.

— Если меня сначала не… — Гевин ступил в воду, чтобы забраться в лодку. — Будь осторожен, Джон.

Джастин наклонил голову. Прислонясь к скале, он смотрел, как отплывает лодка.

* * *

Граф вернулся.

Холли услышала эту новость, когда принесла в деревню яйца на продажу. Сердце у нее учащенно забилось. От волнения… и немного от страха.

Прошла неделя с тех пор, как Джон Сэвадж перепрятал бочонки с коньяком, и шесть дней с их последней встречи.

Они, не сговариваясь, пришли на скалы.

Он, вероятно, не спал всю ночь, перенося бочонки в новое место, но на его лице не было усталости. При ее появлении он раскинул навстречу руки, и Холли скользнула в его объятия.

— Все готово, — прошептал он. Его руки сомкнулись у нее за спиной, их губы встретились. Холли почувствовала пробуждающуюся страсть.

Но он отстранился.

— Ты так молода… невинна. — Он посмотрел ей в глаза. Потом взял ее руку и восхитительно галантным жестом поднес к губам. — И слишком красива.

Холли коснулась его лица, но тут же отвела руку, испугавшись, что он догадается о ее чувствах. Он намного выше ее по положению, и она наверняка для него всего лишь забава. Но те магические мгновения, когда он с нежностью смотрел на нее и когда она смотрела на него, а сердце ее пело, она запомнит на всю жизнь.

— Тебе не следовало приходить, — сказал Джастин.

— Знаю, — прошептала Холли.

Их взгляды встретились. Ледяной панцирь в его глазах, которым он обычно защищался, растаял, и в их глубинах заметалось пламя.

— Иди, — неохотно отпустил он ее.

— Как… я найду тебя, когда… вернется граф?

Он внезапно усмехнулся, и его лицо стало молодым и незащищенным.

— Жоржетта, — сказал он. — Возьми ее под каким-нибудь предлогом с собой. Я попрошу друзей предупредить меня, если они увидят белую козу. В тот же день мы встретимся.

— Здесь?

Он покачал головой.

— Слишком опасно.

— В церкви, — сказала Холли. — Я иногда хожу в церковь помолиться за мать.

Он поморщился, и она подумала, что, наверное, последний раз он посетил храм Божий довольно давно.

— Хорошо. — Он кивнул. — А теперь иди, иначе я накинусь на тебя.

Холли повернулась, торопясь уйти, прежде чем это желание станет и для нее слишком привлекательным.

* * *

Услышав о возвращении графа в Корнуолл, Джастин зашел в трактир, а Денни послал высматривать хорошенькую девушку с белой козой.

Он старательно изображал игрока. Пил, играл с кем попало. Правда, редко выигрывал — слишком противно было очищать карманы небогатых людей.

Джастин хотел не думать о Холли. Он видел голод в ее глазах, но не пал так низко, чтобы воспользоваться невинностью девушки.

В какой-то момент ему пришла в голову шальная мысль, не попросить ли ее руки. Но он был человеком без дома, без будущего и с прошлым, в котором сильны обманы. Его работа не могла гарантировать ни безопасности, ни стабильности.

Он считал себя уже старым, слишком циничным, слишком опустошенным, чтобы измениться. Ее жизнь превратится в сплошное несчастье.

Но он мог дать ей то, чего она была сейчас лишена. Денежная сумма, отпущенная на взятки, станет ее вознаграждением.

Джастин знал корнуольцев — раньше жил среди них и с некоторыми сражался бок о бок. Холли и ее родные никогда не возьмут деньги за помощь правительству. Но он найдет выход и поможет им эмигрировать в Америку.

Ему лишь хотелось, чтобы мысль об этом не причиняла ему так много боли.

Глава 7

Маленькая церковь стояла на краю деревни. Рядом находилось кладбище.

Здесь царило умиротворяющее спокойствие. Джастин остановился, разглядывая простые белые камни с короткими эпитафиями. На нескольких была фамилия Гастингс.

Ему стало грустно. Близкие Холли многое пережили в прошлом. Но обладают ли они таким же, как она, мужеством, любовью к жизни и состраданием?

Прошло много лет с тех пор, как Джастин сочувствовал кому-нибудь, и, что еще печальнее, он даже не задумывался об этом. Когда же он стал таким бездушным?

Оглядевшись, чтобы убедиться, не следят ли за ним, Джастин направился к входу в церковь. Нетерпение, испытываемое им, удивило его самого. Еще одно чувство, о котором он забыл на долгие годы.

Церковь была пуста, лишь молоденькая девушка стояла в заднем приделе. Не желая пугать ее, Джастин легонько постучал тростью по полу. Холли оглянулась. Ее лицо было серьезным, но в восхитительных зеленых глазах читалась радость. Она предлагала ему понимание и доверие — настолько безоговорочно, что он почувствовал себя возрожденным. Годы цинизма словно канули в небытие.

— Мисс Холли, — тихо произнес он.

— Мистер Сэвадж, — откликнулась она с улыбкой.

— Меня зовут Джастин, — поправил он, желая, чтобы она знала его настоящее имя.

— Джастин, — повторила она. Он подивился тому, как звучит его имя в ее устах.

Проклятие, но его сердце трепещет, как у юнца. Он почти забыл, зачем пришел. Если так и дальше будет продолжаться, он провалит порученное ему дело.

— Граф вернулся, — выпалила Холли, — но к отцу еще никто не приходил.

— Гатуэллу потребуется несколько дней, чтобы найти еще одного Тима Бейли.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Мой друг перехватил его, — с довольным видом пояснил Джастин. Бейли сейчас уже в тюрьме, далеко на севере.

— Он признался?

Джастин покачал головой. К несчастью, Бейли молчал. Страх перед лордом Гатуэллом оказался сильнее страха перед властями. — Ты уверена, что хочешь и дальше помогать?

— Да. — Ее голос слегка дрожал, но подбородок был решительно вздернут.

— Тебя будет сопровождать один из моих людей. Он подождет за воротами.

Холли отрицательно покачала головой.

— Нет. Граф тут же заподозрит обман.

— Ты не пойдешь туда одна, — твердо сказал Джастин. — Только в компании Денни. Он выглядит беспомощным, как щенок, и не вызовет ни тени подозрения у Гатуэлла. Скажешь, что Денни влюблен в тебя и ходит за тобой по пятам.

— Зачем мне беспомощный сопровождающий?

— Я не сказал, что он беспомощный. Я сказал, что он выглядит беспомощным, — поправил ее Джастин. — Несмотря на молодость, он опытный солдат и умнее многих. — Джастин улыбнулся. — И он действительно влюблен в тебя. «Прекрасное видение» — вот его точные слова. — Он вспомнил восторг на лице юноши, когда тот докладывал о Холли и ее козе.

Холли скорчила гримаску, и Джастин подумал, что она, наверное, не представляет себе, насколько красива.

— Если ты не выйдешь в течение часа, — продолжал Джастин, — Денни предупредит меня. Я со своими людьми буду наготове. Вряд ли граф осмелится причинить тебе вред, если будет знать, что у ворот стоит твой «воздыхатель».

Взмолясь Богу, чтобы на деле так и произошло, Джастин вдруг подумал, не отказаться ли от этого рискованного плана. Однако граф представлял собой опасность и для родных Холли, и для всей деревни, а он, Джастин, принял все меры предосторожности. И все же беспокойство оставалось.

Холли взяла его за руку. У нее была изящная, но в мозолях ладошка. Почему бы ему просто не увезти Холли отсюда? Но сама она никуда не поедет, если не будет уверена в безопасности родных. Это он уже понял.

— Не волнуйся, — сказала Холли, — у меня есть талисман на счастье.

— Талисман?

Она вынула из кармана бутылочку и показала ему.

Джастин коснулся серебряных полосок.

— Она очень старая и красивая, — сказал он и вопросительно посмотрел на нее.

— Я нашла ее в разбитом бочонке коньяка.

— Бутылочка может дорого стоить у любителя древностей.

Холли покачала головой. Интуитивно она чувствовала, что ни бутылочка, ни ее содержимое не предназначались для продажи.

Она не хотела больше говорить о бутылочке. Иначе придется рассказать и о надписи на кожаном лоскутке. Джастин может рассмеяться, а ей будет обидно.

— Я пойду домой и посижу с матерью, а потом отправлюсь к графу, — сказала она.

— Денни подождет тебя на дороге. Его легко узнать. У него светлые волосы, и одна прядь постоянно падает на лоб.

— И он выглядит как щенок, — лукаво добавила Холли.

— Не ходи к графу, пока не встретишься с Денни, — предупредил Джастин. — Обещаешь?

— Да. — Холли посмотрела на алтарь. Она достаточно читала книг, чтобы поверить, что любовь может поразить, как молния. А ее озарил свет в тот самый момент, когда она встретила Джастина. С тех пор она только и думала, только и мечтала об этом высоком темноволосом чужаке с полными боли глазами. Почему?

— Холли? — Его голос отвлек ее от размышлений. У него могут быть жена и дети. Мысль об этом причинила ей сильную боль.

— Куда ты направишься потом?

— Куда пошлют. — Джастин пожал плечами.

Она немного помолчала.

— А твоя семья?

— У меня никого нет.

— Совсем-совсем?

— Когда брата обвинили в предательстве, отец лишил его наследства. Я в свою очередь порвал все связи с отцом. Насколько я знаю, он считает меня умершим.

— Ты никогда не был женат? — Холли все еще смотрела на алтарь, боясь, что Джастин слишком многое прочтет в ее глазах.

— Мое занятие не способствует браку, — сказал он, — и мне нечего предложить жене.

Холли ничего и не ждала от него, но не стала возражать. Он, казалось, решил прожить жизнь один, и она боялась услышать отказ. Или, что хуже, смех.

Она высвободила руку и встала.

— Пора идти.

Джастин поднялся вместе с ней.

— Ты необыкновенная девушка.

Она нахмурилась, не понимая, что он хочет этим сказать.

— У тебя больше мужества, чем у большинства знакомых мне солдат, — объяснил он.

Холли проглотила подступивший к горлу комок. Она хитрила. Она только выглядела храброй. Но если она скажет Джастину, что до смерти боится, он не позволит ей идти к графу.

— Холли, — позвал Джастин, — посмотри на меня.

Она заставила себя поднять глаза. Его лицо было слишком привлекательным. Слишком искушающим.

Его губы коснулись ее губ, и Холли с восторгом приняла их. Она почувствовала тепло его тела и вдохнула опьяняющий аромат — непреодолимую смесь запахов мыла и кожи. Боль внутри не походила на ту, что Холли испытывала раньше. Она не могла противиться магии, которая превращала ее из девушки в женщину.

Холли прижалась к Джастину, восхищаясь тем, что происходит с ней. Разум твердил, что надо сопротивляться, но самой ей не хотелось этого. Она шагнула в восхитительный, полный упоительных ощущений мир, в котором расцветали цветы и было тепло.

Его губы исследовали ее с нежностью, которая вскоре переросла в нечто опасное. Холли задрожала.

Джастин явно почувствовал ее трепет, потому что замер. Она не хотела, чтобы он прекращал ласку, и взяла инициативу в свои руки. Ничто сейчас не имело значения. Они насыщались, поддразнивали, изучали друг друга, и каждое прикосновение уводило ее все дальше от реальности, заманивая в лабиринт, которому нет конца.

Его губы осыпали поцелуями ее лицо и шею, и Холли, уже не таясь, возвращала их, догадываясь по отклику своего тела, что с ним происходит.

Джастин застонал, и она услышала вдруг собственные постанывания. Каждое его прикосновение вызывало в теле пульсирующую горячую волну.

Ее тело болело самым невообразимым образом. У нее подкосились ноги, и она испугалась, что упадет.

Она любит его — Холли не сомневалась в этом. Она обрела то, о чем мечтала. Ласки, поцелуи, нежная и пылкая страсть преобразили ее. Она любит его. И она потеряет его.

Она должна уйти и постараться сберечь в памяти эти минуты.

— Холли?

Она взглянула на него.

— Еще не поздно отказаться от нашей затеи. Я не стану возражать.

Она упрямо покачала головой.

— Да пребудет с тобой Бог, — сказал он — А я помогу ему.

С этим чудесным напутствием Холли выскользнула из церкви.

* * *

Холли довольно легко узнала Денни. Она улыбнулась про себя, подумав, как точно описал его Джастин. Парнишка покраснел, когда она попросила звать ее просто Холли, и засопел от смущения, когда она поблагодарила его за помощь.

— Мне это в удовольствие, — сказал он. — И я не позволю, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Он, без сомнения, пожертвует жизнью ради успеха их дела. Но она надеялась, что его вовремя удастся отослать назад под каким-нибудь благовидным предлогом.

Весь путь до поместья Холли повторяла про себя, что скажет графу. Она не считала его отвратительным, он был в ее глазах надменным и беспринципным, но, вспомнив, что рассказывал Джастин о графе, подумала о странных исчезновениях людей и всеобщем ужасе перед графом. И когда они подошли к особняку, Холли уже дрожала от страха. Она знала, что Беркли с женой уехал в Лондон — неизвестно, смогла бы она выдержать презрительный огонь в его глазах, и ей мешали бы воспоминания о том, что когда-то она верила его сладким обещаниям.

Холли подошла к входу для слуг и дернула за веревку звонка. Дверь открыл одетый в черное лакей. Он посмотрел на Холли как на пустое место. «Лондонец», — решила она, потому что местные никогда бы не стали вести себя столь надменно.

— Могу ли я повидать лорда Гатуэлла? — спросила она как можно вежливее.

— По какому делу?

— Я буду обсуждать свои дела только с милордом! — отрезала Холли.

Он попытался закрыть дверь, но Холли успела сунуть в щель ногу.

— Граф будет не слишком рад услышать мои новости. Скажи ему, это о Тиме Бейли.

Дверь с шумом захлопнулась. Холли села на ступеньки, надеясь, что правильно все рассчитала. Слуга должен пойти к Гатуэллу!

Через несколько минут дверь открылась, и Холли провели в дом. Она была здесь однажды с Беркли — тот пригласил ее, когда граф находился в отъезде. Холли с некоторым замешательством вспомнила, как восхищалась обстановкой. Сейчас роскошь будто потускнела в ее глазах — Холли знала, что все это запятнано кровью людей.

Граф сидел за столом в кабинете и никак не отреагировал на ее появление. Холли смущенно переминалась с ноги на ногу, а слуга подошел к хозяину и встал за его спиной.

Наконец Гатуэлл поднял голову и холодно посмотрел на нее.

— Что ты хочешь?

— Мой отец пытался найти Тима Бейли, чтобы кое-что передать ему, но мистер Бейли… исчез.

— А какое отношение это имеет ко мне?

— Возможно, никакого, сэр, и если нет, то прошу прощения за беспокойство. — Холли повернулась, чтобы уйти.

— Подожди!

Она остановилась.

— Объяснись, — потребовал граф.

— Я… мы… Я имею в виду, что мистер Бейли попросил папу кое-что сделать и сказал где, но… на следующий день я заметила там чужих людей, и отец решил перенести… имущество мистера Бейли в другое место. Он собирался сказать об этом Тиму Бейли, но тот исчез, как растворился в воздухе. Возможно, таможенники… — Она замолчала, взволнованно вздохнув, затем продолжала, будто сбившись с мысли: — Мне лучше уйти.

Лицо графа побледнело, но он все еще делал вид, что ничего не понимает.

— Почему ты пришла ко мне? Я ничего не знаю о делах Бейли.

Она недоуменно посмотрела на него.

— Я слышала, он иногда работает на вас, но если нет, тогда, я думаю, вещи принадлежат моему папе. — Она присела в реверансе. — Спасибо, сэр.

— Подожди, — рявкнул граф. — Я предполагаю, ты говоришь о контрабандных товарах. Ты знаешь, какое тебе грозит наказание? Лучше расскажи мне, а я позабочусь, чтобы все было хорошенько припрятано.

— Очень великодушно с вашей стороны, сэр, — ответила Холли, — но мы не хотели бы пачкать ваше благородное имя.

Граф, встав, оперся руками о край стола и внимательно посмотрел на Холли. «Неужели я переигрываю?» — подумала она.

Внезапно граф, казалось, обмяк.

— А не та ли ты девчонка, с которой путался Беркли? — спросил он.

Кровь прилила к щекам Холли. Ей хотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым. Беркли так и не удалось «попутаться» с ней, хотя он настойчиво пытался это сделать и, к сожалению, мог преуспеть. Но Холли не собиралась обсуждать это с графом, особенно когда увидела маслянистый блеск его глаз.

Она наклонила голову, чтобы он не увидел ее злого лица.

Его голос стал ласковым.

— Мой долг — помогать арендаторам. Скажи мне, где спрятана контрабанда, и я прослежу, чтобы ее оттуда забрали. Я не хочу, чтобы кого-нибудь из моих арендаторов схватили и выслали из страны.

— Но ведь вы подвергнете себя огромному риску?

Он пожал плечами.

— Я договорюсь с властями.

— Вы очень добры, сэр, а как насчет Тима Бейли и вознаграждения для моего папы?

— Об этом я ничего не знаю, — отрезал граф. — Я делаю тебе одолжение, спасая твоих родных от ссылки в Австралию.

Ее охватила ярость. Он решил обмануть ее отца. Он использовал его, а теперь нашел предлог, чтобы не платить.

— Место? — напомнил граф.

Холли переступила с ноги на ногу. «Нельзя сразу говорить ему».

Его голос стал еще ласковее.

— Я хочу помочь тебе и твоим родным. Они были хорошими арендаторами, и я не могу допустить, чтобы с ними что-то случилось.

— Я… должна спросить папу.

— Для этого нет времени, — нетерпеливо прервал ее граф.

— Пещера у Келл-Пойнт, — проговорила она, словно нехотя.

— Расскажи мне о людях, которых ты видела.

— По просьбе папы я стояла на страже и увидела, как на вершине скалы появился мужчина и поглядел вниз, а позже я видела, как он разговаривает с другими людьми. Поэтому папа пришел следующей ночью и… все перенес.

— Как выглядел этот человек?

— Низкий… плотный, — Холли подбирала самые неподходящие определения.

Граф опустился в кресло.

— И никто не видел, как вы переносили груз?

Она покачала головой.

— Я же опять стояла на страже.

Он уставился в какой-то документ.

— Убирайся, девочка, и держи рот на замке. Передай отцу, чтобы делал то же самое.

— Хорошо, милорд.

Он улыбнулся. Это была скупая улыбка.

— Вашей семье не стоит беспокоиться.

— Но…

— Больше не хочу ничего слышать об этом деле, — тихо сказал граф. — Иди домой и скажи отцу, чтобы осторожнее выбирал себе друзей.

Холли слегка присела и убежала, чувствуя одновременно гнев и торжество.

Глава 8

Холли чуть было не рассказала отцу о том, что произошло. Но он был так доволен жизнью. Его часть работы сделана — и теперь он ждал Тима Бейли с деньгами.

Ей не хватало мужества сказать, что его надежды напрасны. Поэтому она молчала, радуясь тому, что они с братом почти все время проводят в поле. Они возвращались слишком усталыми, чтобы задавать вопросы.

Ей хотелось повидаться с Джастином, но матери стало хуже, и пришлось остаться дома. Джастин наверняка уже знал, какой разговор был у нее с графом в поместье, — Денни должен был сообщить ему все подробности, и она не сомневалась, что солдаты уже ведут наблюдение за пещерой.

Ей приходилось себя сдерживать, хотя она жаждала повидаться с Джастином и снова почувствовать его объятия. Но надолго ли? А мысль о том, что она может никогда не увидеть его, наполняла ее отчаянием.

— У тебя очень странный вид, — сказала мать через два дня после того, как Холли посетила графа. — У тебя, случайно, не появился молодой человек?

— Нет. — Холли не кривила душой. У нее не было молодого человека. У нее был взрослый мужчина, который нес на себе тяжесть прошлых лет, мужчина, который дал ей понять, что в его жизни нет места женщине.

Мать всплеснула руками.

— Больше всего на свете я хотела бы, чтобы ты вышла замуж за любимого человека. Как я.

Холли взглянула на нее. Она видела, как дорого обошлась ей эта любовь. Бедность. Разочарование. А теперь и проклятая болезнь. И все же отблески той любви были заметны. Как и неяркое мерцание надежды.

Но вдруг Холли поняла, как счастлива была ее мать.

— Не бойся любви, — прошептала мать, взяв Холли за руку. — Борись за нее.

Казалось, мать знает о Джастине.

— Хорошо, — пообещала Холли.

Мать улыбнулась.

— Тогда иди, доченька. Я хочу отдохнуть.

— Я буду в соседней комнате.

— Нет. Тебе нужен свежий воздух. Сходи к скалам. Я знаю, тебе там нравится.

Холли помедлила, наклонилась и поцеловала мать в лоб. Он был холодным — лихорадка спала.

Открыв дверь, Холли увидела на востоке серые облака — на море ожидался шторм, и воздух потрескивал от электричества.

Шторм не только заставит всех попрятаться в дома, но и вынудит графа начать действовать. Сильный ветер разметает песок, вода зальет тайник и вынесет на поверхность бочонки с коньяком. Может даже разломать их.

Так ли граф жаден, чтобы рискнуть своей жизнью? Она не знала.

Холли пошла по тропинке к морю, зная, что Джастин там. Она почувствовала его присутствие задолго до того, как увидела высокую фигуру на фоне темного неба. Джастин стоял с непокрытой головой, и ветер теребил его волосы. Взгляд был направлен в сторону моря, и Джастин выглядел очень одиноким, будто отделенный пропастью от других людей.

Он повернулся и пошел ей навстречу.

— Тебе не стоит гулять в такую погоду. Надвигается шторм.

— Знаю, но я люблю штормовую погоду.

Он улыбнулся.

— Мне стоило догадаться. — Внезапно его губы сжались в тонкую линию, и улыбка исчезла, словно ее и не было. — Если граф решит что-то предпринять, то это случится сегодня.

— Да, — согласилась Холли.

— Я нанес ему сегодня визит, — сказал Джастин, — и потребовал свои деньги.

— Он тебя узнал?

Джастин покачал головой.

— Едва ли. Пятнадцать лет назад я был в военной форме. С тех пор я сильно изменился, а трость прячет надежнее, чем маска. Люди часто не видят за ней лица.

Было ли это предупреждением? Или проверкой? Хромота Джастина ничего не значила для нее, даже когда она впервые увидела его.

— И что сказал граф?

— Что я наверняка профессиональный шулер и, конечно же, жульничал, а он не собирается поощрять негодяев. — Голос Джастина звучал сухо. — Граф пылал от негодования, хотя понимал, что платить все-таки придется, чтобы избежать скандала. Слишком много было свидетелей той игры.

Холли вдруг обнаружила, что стоит, прижавшись к нему.

— Денни еще сильнее влюбился в тебя, — продолжал Джастин. — По его словам, прекрасное видение обладает сердцем льва. Скажи мне, Холли, а тебя что-нибудь пугает в жизни?

— Я боялась идти к графу.

— Это была проверка на настоящее мужество, а не на отсутствие страха.

Ее сердце забилось часто-часто. А у него на лице застыло странное выражение, и серые глаза затянулись холодом.

Джастин наклонился и легонько поцеловал ее в щеку.

— Тебе лучше возвращаться. Задержи на эту ночь отца и брата в доме.

Холли была разочарована. Ей бы хотелось присутствовать при задержании графа.

— Это очень важно, Холли.

— Должна… должна ли я буду свидетельствовать против него?

Джастин помолчал.

— Возможно.

У нее перехватило дыхание.

— Тогда отец все узнает?

— Думаю, ты сама ему все расскажешь, — ласково произнес Джастин. — Рано или поздно тайное становится явным.

— А потом ты уедешь?

Он долго молчал.

— Да, — произнес он наконец.

Она прикусила губу и опустила глаза, моргая, чтобы не заплакать, «…и твое желание исполнится». «Борись за любовь!». Два совета: один древний, другой — данный всего несколько минут назад. Но как она может бороться за что-то столь невероятное?

— Я буду скучать по тебе, — тихо сказала Холли.

— Правда? Мне кажется, обо мне никто никогда не скучал.

— Я… не верю.

— Это истинная правда. Спасибо за то, что ты исправила положение, и за помощь с Гатуэллом. А сейчас тебе пора идти.

— Ты дашь мне знать, чем все закончилось, — спросила она, все еще не желая уходить.

— Не сомневайся. Я не исчезну, не сказав до свидания.

— Будь осторожен.

Он ласково провел пальцем по ее щеке, но ничего не сказал. И снова повернулся к морю.

— До свидания, мисс Гастингс.

Чувствуя, что ею пренебрегли, Холли немного постояла, глядя на Джастина. Затем гордо расправила плечи.

— До свидания, мистер Сэвадж, — удалось произнести ей с немалым достоинством.

* * *

Джастин поплотнее запахнулся в плащ. Вдалеке показались неяркие огоньки, и его охватило знакомое возбуждение. «Фонари, — решил он. — А их свет размыт из-за дождя и небольшого тумана».

Даже за шумом дождевых капель были слышны голоса. Изредка раздавались раскаты грома. Лучшей ночи для контрабандистов не придумаешь.

Придет ли сам граф?

Джастин не был в этом уверен. Но он поставил на то, что французский коньяк был слишком ценным грузом для Гатуэлла. На этот раз графу не хватит времени найти тех, за чьими спинами он сможет спрятаться.

Затянутая в перчатку рука Гевина коснулась его плеча, давая понять, что он тоже увидел огни. Пять человек, вместе с ними обоими, лежали, спрятавшись за камнями над пещерой.

Еще пятеро солдат скрывались в самой пещере, а в миле отсюда их ждали солдаты с лошадьми.

Джастин подождал, пока свет фонарей немного приблизится, и нырнул в укрытие. Они проследуют за контрабандистами к самой пещере и поймают их с поличным.

Он услышал скрип колес. Какая-то повозка. Ее и по крайней мере одного сторожевого контрабандистам придется оставить на скалах наверху.

Звуки шагов и голоса стали слышны теперь у начала спуска. Через несколько секунд Джастин подал знак Гевину. Прячась за камнями, они быстро перебежали на несколько метров в сторону. Джастин выглянул из-за камней и заметил темные очертания фургона. Но вдруг фонарь погас — видно, вожак банды был достаточно сообразительным, и Джастин не увидел сторожевого. «На его месте я бы поискал какое-нибудь укрытие от дождя».

Раздался шорох катящихся камней — это Гевин, как договорились, отвлекал внимание на себя.

— Кто там? — прозвучал грубый голос.

Джастину удалось засечь направление, откуда послышался звук — из передней части фургона.

— Кто там? — снова повторил голос, на этот раз угрожающе.

Джастин свернул в сторону, радуясь тому, что дождь заглушает его и без того осторожные шаги. Он увидел силуэт мужчины и, вытащив из-за пояса кинжал, двинулся вперед.

Гевин засвистел, и сторожевой резко обернулся на свист. Одним махом Джастин подскочил к нему, обхватил рукой шею и приставил нож к горлу.

— Ни звука, — прошептал он. — Брось револьвер.

Оружие упало на землю.

— Ты здесь один?

Мужчина кивнул.

— Гевин, — позвал Джастин. Из темноты появился Гевин.

— Гатуэлл с вами? — спросил у сторожевого Джастин. Тот не ответил, и тогда кончик ножа легонько царапнул его по шее. — С вами или нет?

— Да, — быстро сказал сторожевой.

Джастин почувствовал огромное облегчение. Крепко связав пленника, они с Гевином и с солдатами начали спускаться по тропе вниз.

Маленький пляж исчез под огромными волнами. Джастин и другие прошли у подножия скал к входу в пещеру. Прижимаясь к камням, они двинулись внутрь нее, к видневшимся в темноте огонькам фонаря.

Его люди прятались за горой бочонков. Им было приказано ждать, пока не услышат приказы Джастина или лейтенанта.

Джастин разглядел в темноте силуэты пяти человек. Нет, пожалуй, шестерых — шестой стоял в стороне, а остальные торопливо выносили бочонки.

— Гатуэлл!

Голос Джастина эхом отразился от стен пещеры. Граф дернул рукой к пистолету за поясом.

— Не смей! — прокричал Джастин.

Но Гатуэлл уже выхватил оружие.

Джастин выстрелил, целясь в руку графу. Тот, вскрикнув, привалился к стене и выронил оружие.

— Именем его величества вы арестованы, — произнес Гевин.

Тишину пещеры разорвали проклятия, а кто-то попытался схватить лежащий рядом с бочонками лом.

— Я бы не стал этого делать, — предупредил его выступивший из темноты солдат. Контрабандисты оказались зажатыми с двух сторон группами вооруженных людей.

— Вы знаете, кто я такой? — рявкнул разъяренный Гатуэлл.

— Знаю, — Джастин вышел на свет.

— Сэвадж! — воскликнул граф, придерживая кровоточащую руку. — Что за дьявол?

— Тебе стоило выплатить карточный долг, — спокойно произнес Джастин. — Как и пару других долгов.

— Что ты имеешь в виду?

— Долг за целый полк солдат, которых ты продал Наполеону.

Глаза графа сузились.

Он смотрел на Джастина, пытаясь разобраться, кто же это такой.

— Неужели ты продал столь многих, что не можешь вспомнить? — Джастину хотелось убить этого негодяя на месте.

— Ты сумасшедший, — заявил граф. — Как только я услышал об этом тайнике контрабандистов, я решил сам передать его властям.

— В полночь? — спросил Джастин. — И разумеется, ты предупредил констебля?

— Мне этого не требуется, — надменно произнес граф.

— Тогда ты будешь объяснять это магистрату.

Гатуэлл равнодушно пожал плечами.

— Мне нужен врач.

— В Полперро, — сказал Гевин. — Там хорошая тюрьма.

— А тебя разжалуют в рядовые, — пригрозил Гатуэлл.

Гевин расхохотался.

— Свяжите их, — приказал он солдатам.

— Моя рука, — запротестовал Гатуэлл.

Гевин вопросительно посмотрел на Джастина и сказал:

— Никуда он от нас не денется.

Джастин заколебался, но нехотя кивнул.

Через минуту пять человек, пришедших с графом, в том числе мужчина, в котором Джастин узнал его личного камердинера, были связаны. Теперь граф не выглядел надменным.

— А что с коньяком? — спросил Гевин.

— Возьмем пять бочонков в качестве улик, а остальные оставим здесь, — сказал Джастин. — Скорее всего их унесут волны. — А если не волны, то местные жители, которым не повредят лишние деньги.

Море уже лизало вход в пещеру, когда они вышли на пляж. Пятеро несли бочонки с коньяком, двое солдат Гевина конвоировали графа, остальные — контрабандистов. Джастин шел первым и освещал дорогу фонарем.

* * *

Холли выскользнула из дома, торопясь по тропе к морю. Она слышала, как Жоржетта громко зажаловалась на несправедливость. «Ведь так и будет блеять, пока не перебудит весь дом», — подумала Холли и без всякого желания открыла задвижку, чтобы выпустить Жоржету из загона. «Если кто-нибудь увидит меня, всегда можно сказать, что сбежала коза».

Было темно и мокро, и Холли пришлось идти медленно. Она поежилась, когда дождь припустил сильнее. А пока она дошла до берега, ее плащ промок насквозь.

Наконец дождь стих. Холли поглядела на небо. Отец назвал бы его дьявольским: неяркий лунный свет выглядывал из-за облаков, создавая на земле переменчивые тени. Но теперь Холли уже легче различала предметы и уверенно шла к скалам.

Внезапно она услышала грубые мужские голоса и огляделась. Жоржетта мирно щипала траву в нескольких метрах от нее. Холли спряталась за камнями. Появились мужчины, одетые в черное. Судя по их движениям, некоторые были связаны. Первым шел Джастин. Графа Холли увидела между двумя вооруженными людьми и заметила, что он хромает.

— Вы идете слишком быстро, — прокричал граф, и Джастин остановился. Он повернулся как раз в тот момент, когда граф с необычайным проворством выхватил у одного из солдат пистолет. С силой оттолкнув солдата, граф попятился, двигаясь именно в ту сторону, где притаилась Холли.

— Тебе не удастся сбежать, — предупредил его Джастин.

— Да, — согласился граф, — но кто из вас хочет умереть первым? Ты, Сэвадж?

— Чего ты этим добьешься?

— Не попаду в тюрьму, — сказал граф, — или на виселицу. Ты ведь это приберег для меня, Сэвадж? Или мне лучше назвать тебя Талмадж?

Холли увидела, как напрягся Джастин, и услышала его хриплый голос:

— Так ты знал?

— Стоило тебе лишь намекнуть, и я сразу вспомнил. Мальчишка в форме, у которого такой глупый брат.

Не сразу Холли поняла, что задумал граф. Но быстро догадалась: он провоцирует Джастина — или одного из солдат — убить его.

Она увидела и другое. Пистолет графа был нацелен прямо на Джастина.

Ее сердце сжалось от страха. Что делать? Броситься на графа, рассчитывая на внезапность. Но ее действия могут спровоцировать Гатуэлла на выстрел.

Граф отступил немного назад. И вдруг раздалось блеяние Жоржетты. Потом оно повторилось, и граф оглянулся на звук. Он увидел то, что и все остальные, — скользящую к нему белую молнию.

Холли услышала глухой звук. Это Джастин, воспользовавшись замешательством, прыгнул на графа. Противники упали на землю, борясь за пистолет.

Холли схватила Жоржетту за ошейник. Она испытывала отчаянное желание вмешаться в драку. Но даже солдаты не шевелились, опасаясь открыть огонь и попасть в Джастина.

Раздался выстрел, и противники замерли. Сердце у Холли оборвалось, но тут Джастин поднялся, отталкивая в сторону тяжелое тело графа. На груди Гатуэлла расплывалось темное пятно.

Холли неуверенно шагнула к Джастину. Он протянул к ней руки, и она, выпустив Жоржетту, упала в его объятия, наслаждаясь его теплом и силой.

— Мне стоит выпороть тебя, — произнес любимый голос, — но лучше я обниму.

Джастин с силой прижал ее к себе.

— Маленькая дурочка, — прошептал он ей на ухо, — но сегодня ночью ты, похоже, спасла мне жизнь.

Один из мужчин наклонился над телом графа и сказал:

— Он мертв. Надо признаться, ты умеешь делать жизнь интересной. Первый раз вижу, чтобы преступника победила коза. — Он немного помолчал. — Так ты представишь меня?

— Козе? — сквозь смех спросил Джастин.

Этот вопрос привел Холли в восторг — раньше ей была неизвестна смешливая черта характера Джастина.

— Иди к черту. — Затем мужчина низко поклонился Холли. — Лейтенант Гевин Карр к вашим услугам, мисс. Надеюсь, вы простите отвратительные манеры моего друга.

— Если вы согласитесь простить Жоржетту.

— Жоржетту?

— Мою козу. Ее назвали в честь… — Но Джастин заставил ее замолчать, припав губами к ее рту. Поцелуй был долгим, и Холли забыла обо всем, кроме того, как сильно любит Джастина, как боялась за него и как ей хорошо в его объятиях.

Наконец Джастин выпустил ее, и Холли немного поежилась под любопытными взглядами.

Джастину, похоже, было все равно.

— Гевин, уведи пленников. Потом на твоем месте я бы обыскал дом графа. Я присоединюсь к тебе позже.

Лейтенант Карр поклонился Холли еще раз и повернулся к Джастину.

— Я бы хотел получить от тебя полный отчет о сегодняшней ночи.

Джастин усмехнулся.

Лейтенант Карр приказал двоим солдатам отнести тело графа к тому месту, где стояли лошади, а остальным следовать за ним.

Через минуту Холли и Джастин остались одни.

Сверху на них лил дождь, но Холли не замечала ничего, кроме Джастина.

— Я ведь приказал тебе сидеть дома.

— Ты просил меня проследить, чтобы отец и Пол сидели дома, — поправила она.

— А коза на меня не нападет? — спросил Джастин с наигранным испугом.

— Сейчас нет.

— Со смертью Гатуэлла только Тим Бейли и семья Конлей знают, что твои родные занимались контрабандой, а те побоятся открыть рот из опасения самим попасться в лапы закона.

Холли хотела кивнуть, но ее голова была глубоко в складках его плаща.

— Вас ждет вознаграждение, — сказал он. — И приличное. Ты можешь ехать в Америку.

Ее сердце замерло.

— Если друзья твоего отца проверят некую пещеру завтра утром, они найдут бесхозные бочонки коньяка.

— А лейтенант Карр?

— Гевин будет занят более важными делами, — сказал Джастин. — Он решит, что их унесло приливом. Его целью, как и моей, был граф.

Холли молча смотрела на него.

— Я подумываю тоже уехать в Америку, — неожиданно сказал Джастин. — Слишком много людей слышали мое настоящее имя.

— В Америку?

— Да, — подтвердил он. — Ты не будешь возражать, если за тобой станет ухаживать неисправимый циник?

У нее перехватило дыхание, и она не могла вымолвить ни слова. Она встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.

— Я люблю тебя, — прошептала Холли, когда они оторвались друг от друга.

— Милая, я уже перестал верить в чудеса. И тут появилась ты.

— И Жоржетта, — лукаво добавила Холли.

— Но я ведь не обязан и ей объясняться в любви?

«Любви». Холли вдохнула полной грудью.

— Я забыл, как любить, — предупредил Джастин. — И не уверен, что вспомню.

— Я помогу. — Холли дотронулась пальцами до бутылочки в кармане. — Я знаю как.

Эпилог

Чувствуя, как от упоения любовью разгорячилось ее тело, Холли прилегла рядом с мужем.

Они были женаты две недели, и она наслаждалась счастьем, какого никогда в жизни еще не испытывала. Джастин явно чувствовал то же самое, потому что теперь легко улыбался.

Они находились на корабле, плывшем в Чарлстон. Потом собирались направиться в Теннесси, где намеревались купить землю рядом с участком ее отца.

Отец Холли неохотно принял часть вознаграждения и то лишь после объяснения Джастина, что Холли и Жоржетта случайно помогли ему доказать вину графа. Ее родные плыли на том же корабле, и впервые за многие годы у них были деньги. Даже Жоржетта отправилась с ними. В конце концов, как сказал Джастин, она спасла ему жизнь.

Только вчера они с Холли бросили в море бутылочку с серебряными полосками. Она проплывет тысячи миль и, как они надеялись, попадет в руки хорошего человека. Послание придало Холли мужество, возможно, оно поможет и кому-то другому.

Джастин не стал смеяться над ее фантазиями. Наоборот, он обращался с бутылочкой с таким же благоговением, как и Холли.

С таким же благоговением, с каким сейчас прикасался к жене.

Джастин услышал тихий стон и придвинулся ближе к Холли, наслаждаясь блеском ее глаз, мягкой улыбкой, игривыми непроизвольными движениями тела, которые лучше всяких слов говорили, как сильно она любит его.

Видит Бог, как он любил ее! У Холли не было от него секретов, и она понимала, что темные провалы его души еще не исчезли, а ее терпение было бесконечным.

Но не в данную минуту. Он почувствовал, как она открывается ему, вошел в ее теплую глубину и двигался с ней в танце любви, где каждое движение было призвано продолжать удовольствие, пока танец не стал диким, неуправляемым и пока не поднял их в неизведанные выси во вспышках белого огня.

Высвобождение пришло победным взрывом, и Джастин подумал, что в их силах построить новую жизнь. Мысль была приятной, и он притянул к себе жену.

Никогда раньше он не испытывал единения тела и души, спокойствия и счастья быть рядом с любимой.

Корабль качнуло, и они теснее прижались друг к другу. Холли улыбнулась.

— Мне кажется, у нас может быть ребенок, — сказал Джастин.

— Если это не произошло раньше, — отозвалась она, поглаживая его по плечу.

— Мы назовем ее Джой[6].

Глаза Холли заблестели, как тысячи бриллиантов.

— M-м. Отличное начало.

— Начало?

— Я хочу полдюжины детей.

Ему потребовалось время, чтобы понять смысл сказанного.

— Полдюжины?

— По меньшей мере, — счастливо пробормотала Холли.

«Шестеро». Мысль была оглушительной.

Ее пальцы погладили его щеку и скользнули ниже. Он почувствовал, как его тело отвечает на этот призыв.

Полудюжина показалась ему прекрасным числом.

Сьюзен Робинсон

Нежеланная невеста

Глава 1

Сомерсет, Англия, 1857 год

Темпл Стерлинг стоял у одного из многочисленных фонтанов своего сада, положив руку на голову статуи римского речного бога. За его спиной виднелся симметричный фасад Стерлинг-Холла — воплощения богатства и могущества его предков. Темпл оглянулся и посмотрел мимо увитой плющом балюстрады на ряды окон, которые сверкали среди яркой зелени деревьев. В каком-то окне он поймал мелькание юбки, потом еще одной. Опять его мать принимает соседок с дочерьми. Он услышал звук открывающейся застекленной створчатой двери.

Спрятавшись за статую, Темпл ждал, пока тот, кто открыл дверь, не вернется обратно и не закроет ее. Тогда он сможет покинуть укрытие и возвратиться в свой кабинет по лестнице для слуг. На его столе лежало почти законченное письмо. Он отправился на прогулку, чтобы немного успокоить нервы, взбудораженные его написанием.

Он никогда не думал, что сможет написать нечто подобное, — предложить брак женщине, которую ни разу не видел. Нет, не совсем так. Он видел ее фотопортрет, слышал о ее спокойном характере, отличных манерах и неприхотливых привычках. После шести месяцев непрерывного увиливания от навязчивых мамаш и попыток матери свести его с «подходящей» девушкой Темпл нашел выход. Он женится на дочери человека, который спас ему жизнь в Крыму.

Когда он заканчивал письмо, в дверь постучали. Занятый сочинением последних строк, Темпл не ответил. Но дверь тут же открылась и в образовавшейся щели замаячило широкое лицо с грубыми чертами и сизым носом. Седые волосы были зачесаны с макушки на лоб в вышедшем из моды наполеоновском стиле. Раздался хриплый низкий голос:

— Через пару минут вдовствующая герцогиня придет вас искать, милорд майор. — Кадровый военный, кавалерист, сержант Мунго Фидкин все еще не мог привыкнуть к гражданской жизни. — Вы ведь писали то письмо, верно?

— Убирайся, Фидкин.

— Как нехорошо. — Сержант скользнул в комнату, привалился спиной к двери и вытянул руку, тыча пальцем в хозяина. — Я не для того все эти месяцы выхаживал вас от ран, когда вы были слабы, как ягненок, чтобы вы женились на дочери какого-то врача. Вашу матушку, графиню, хватит удар. Вы должны думать о своем положении в обществе. Вы больше не молодой задиристый кавалерист.

Темпл, занятый тем, что промокал свою подпись в письме, даже не поднял головы.

— Не моя вина, что Роберт упал с лошади и сломал шею, — сказал он наконец. — Я был счастлив в роли никчемного младшего брата, от которого все стремились избавиться.

— Никчемным людям не дают крест Виктории из рук самой королевы, — парировал Фидкин.

— Может быть, тебе пора заняться моими сюртуками? — поинтересовался Темпл.

— Неужели после того, как вас чуть было не разорвало на куски в этом проклятом Крыму, вы действительно хотите жениться на дочери врача? Это нереспектабельно.

— Фидкин, ты сноб.

Темпл провел рукой по непослушным каштановым волосам в безрезультатной попытке убрать прядь со лба. Когда он начал складывать письмо, в коридоре за дверью раздался громкий звон разбивающегося стекла. Его тело дернулось, и письмо упало на стол. Темпл с силой зажмурился, пытаясь прогнать образы людей и лошадей, которые после взрыва превратились в кровавое месиво. Затем в его видения ворвался грубый голос Фидкина:

— Милорд майор.

Темпл моргнул и сфокусировал внимание на сизом носе сержанта. Опустив глаза, он увидел, что Фидкин держит его за руку, а в руке зажат средневековый кинжал, которым он пользовался для разрезания бумаг.

— Слуга уронил лампу. Разожмите кулак, милорд, только медленно.

Фидкин вытащил из его руки кинжал. Ладонь Темпла пересекали две тонкие линии пореза. Сержант вынул из кармана платок и обернул им руку хозяина.

— На этот раз не так плохо, милорд майор. Вам становится лучше.

— Это ты так думаешь.

— Еще недавно вы могли погрузиться в свои видения и без всякого шума.

— Согласен, — сказал Темпл. — Но если я женюсь на одной из этих светских красоток, я никогда не обрету спокойствия. Моя жизнь будет переполнена балами, бесконечными гостями и… — Темпл пожал плечами. — Сезон. Ты когда-нибудь выезжал в свет, Фидкин?

— Никак нет, милорд майор.

— Тебе повезло. Это пытка похуже любой русской дивизии в Крыму. А если я женюсь на одной из тех девиц, что предлагает мне мать, обе семьи захотят, чтобы я занялся политикой. Политикой, Фидкин! Этого нельзя допустить. Я должен жениться, или наследником будет мой дорогой братец Хол, который пропьет все семейное имущество. Но я собираюсь жениться на девушке спокойной, рассудительной и нетребовательной. — Темпл сурово посмотрел на слугу. — И не собираюсь выслушивать ни слова против. С твоей стороны непростительное нахальство затевать разговор на эту тему. Не понимаю, почему я дал себя уговорить и сделал тебя слугой.

— Я нужен вам, милорд майор. Мы вместе с тех пор, как вы были щенком-корнетом. — Фидкин приложил руку к сердцу и поднял глаза к потолку. — Я никогда не забуду ночь, когда вы пришли в ту таверну, выволокли меня, а потом оттащили в барак, прежде чем меня хватились. А еще, когда под Севастополем я подхватил дизентерию. И умер бы, если б вы не позаботились обо мне. — Глаза Фидкина с красными прожилками обратились на Темпла. В них стоял вопрос.

Темпл засунул письмо в конверт и запечатал его.

— И за все свои благодеяния я теперь должен терпеть тебя до конца своих дней?

— Да, милорд.

— Тогда иди и отправь письмо, — Темпл передал Фидкину конверт. — А по пути загляни в Байвелл-Парк и спроси леди Альберту, не могу ли я сегодня вечером навестить ее?

— Вы же не собираетесь снова встречаться с той вдовой? Это неприлично, к тому же вы на десять лет моложе ее.

— Я никогда не был приличным человеком.

— Именно это я и имел в виду.

Темпл встал и обошел стол.

— Я хочу покататься верхом.

— Что я должен сказать графине, когда она спросит, почему вы не зашли познакомиться с ее гостями?

— Скажи, я забыл.

— Я не могу лгать вашей матушке, милорд майор.

— Мне плевать, что ты ей скажешь. Она все равно никогда не одобряла меня, поэтому еще один грех ничего не изменит.

— Так вы собираетесь встречаться с той женщиной!

Темпл остановился у порога и обернулся. Таким же взглядом римский император дарил жизнь гладиатору на арене или отбирал ее.

— О ком ты, Фидкин?

— Ни о ком, милорд майор.

— Я так и думал, — сказал Темпл. — Отправь письмо.

— Вы как петух у курятника.

Темпл со вздохом открыл дверь.

— Знаешь, Фидкин, с тех пор, как я вступил в права наследства, ты стал таким ревнителем морали, будто гувернантка королевских дочерей.

— Но кто-то же должен заставить вас вести себя как граф и жениться на подходящей по положению женщине. Вы же не слушаете мать.

Темпл с шумом захлопнул дверь и круто развернулся к слуге.

— Мои родители были равны по положению и отчаянно скандалили до самой смерти отца. Кричали, оскорбляли друг друга, намеренно делая это как можно больнее. Я этого не потерплю. Если я и должен жениться, то выберу девушку, которая не станет спорить, шуметь со своими светскими друзьями — я женюсь на той, кто позволит мне жить как нравится. И я позволю ей то же, в разумных пределах, конечно.

Фидкин немного помолчал. Затем пересек комнату и встал перед хозяином, уперев руки в бока.

— Вижу, вы все уже распланировали. Очень предусмотрительно. Просто удивительно. Удивительно, что мужчина, столь хорошо знакомый с женщинами, может допустить такую ошибку. Те леди, которых вам предлагает графиня, той же крови, что и вы. Они знают, что ожидать. А дочь какого-то врача не знает, что прилично, а что нет, и, поверьте мне, ей-то уж точно не понравится, если вы вернетесь к своим привычками. Она не поймет, если вы увлечетесь женой герцога, и ей будет противно, когда какая-нибудь милая леди решит завлечь вас в свою постель на весь сезон, пока ее муж кувыркается со своей любовницей.

Лицо Темпла залила краска. Было крайне неприятно услышать о своих личных делах от слуги, даже если им был Фидкин.

— Откуда ты знаешь так много о… светском обществе?

— Слухами земля полнится, милорд майор. Солдаты сплетничают о своих офицерах, то же самое и среди слуг.

— Так вот, больше так не делай, — рявкнул Темпл. Он вернулся к столу, сел и положил на него ноги. — Немедленно отправь письмо, Фидкин.

Сержант ушел. Темпл немного посидел, затем достал из кармана ключ и открыл один из ящиков стола. Покопавшись в нем, он вытащил черный бархатный конверт, перевязанный резинкой. Внутри лежал дагерротип трех девушек, а внизу у каждой рамки были написаны их имена.

Почти год назад в это же время в Крыму он отправился в разведку, чтобы узнать, не приближаются ли русские. Был такой туман, что он не видел ничего, кроме морды лошади. И вдруг взрыв. Очнулся он в переполненном полевом госпитале. Над ним склонился доктор Пибоди. Его очки могли в любой момент свалиться с носа, руки были в крови. Он взглянул на Темпла и тут же позвал медсестру.

После этого Темпл ничего не помнил, пока снова не проснулся, весь в жару и страдая от такой боли, что закричал. Но у врачей не осталось лекарств, и ему ничем не могли облегчить мучения. До тех пор пока к нему не пришел доктор Пибоди и не принес фотографии своих дочерей. Он отвлекал Темпла и лежащих рядом раненых историями о своих девочках. Затем прибыли новые эшелоны, и доктор ушел, забыв о фотографиях. Следующие девять дней жизни Темпла прошли в бреду и нечеловеческой боли, но хуже всего было слышать, как кричат другие мужчины. Он выжил, заставив себя думать о фотопортретах трех мисс Пибоди и вспоминая рассказы доктора. Самая младшая любила кататься верхом и чуть было не сломала шею, когда упала с лошади. Другая отличалась острым умом и хотела спасти всех бездомных и больных животных в королевстве.

И, наконец, была еще одна, чье присутствие приносило мир, спокойствие и нежность всем, кому посчастливилось оказаться в ее компании. Когда боль становилась невыносимой, Темпл сжимал ее фотопортрет в руках и заглядывал ей в глаза, воображая, что она рядом и ее присутствие похоже на прохладный синий шелк. В бреду он плыл в пространстве, а она сидела за пианино, играя для него волшебную музыку. Как только он погружался в эти видения, они превращались в сны, и, если ему везло, он засыпал.

Темпл поставил рамку с фотопортретами на стол перед собой и внимательно посмотрел на девушек. У двоих были темные волосы. Из них одна, еще совсем юная, звалась Мэри Клер. Другая — Меделин была старше, но значительно ниже — настолько, что в своей юбке колоколом выглядела почти квадратной. Темпл послал этому изображению мимолетную улыбку и перевел глаза на третий портрет — девушки по имени Мелисанда. Это был ангел. Он вспомнил, как доктор Пибоди описывал ее золотистые волосы, розово-белую кожу, о которой доктор говорил, что подобное можно найти только на портретах Гейнсборо.

Темпл вернулся домой все еще слабым и страдающим скорее от воспоминаний о войне, нежели от ран. Его близкие никогда не любили его сильную натуру, и, без сомнения, обрадовались, когда он поступил в кавалерию. После смерти их отца все надежды матери возлагались на старшего сына, Роберта. У нее почти не оставалось времени на необузданного младшего сына, который вел скандальную жизнь в обществе высокородных аристократов. Затем — Роберт позволил себе погибнуть, черт его побери.

И вот Темпл здесь, загнанный в ловушку необходимостью жениться, зная, каким адом может обернуться семья и не желая связывать себя путами светского брака. Вот почему он вспомнил о Мелисанде. Она казалась решением всех его проблем. С Мелисандой, которую в ее семье называли не иначе как Мэй, он избежит лишенной любви пустыни, что была у его родителей. Он проведет жизнь со спокойным ангелом вдали от войн, крови и боли. Фидкин не прав. Он не станет волочиться за леди Альбертой, когда женится. По крайней мере первое время. Оставалась еще надежда, что слишком много спокойствия покажется ему скучным. Если так, что ж, он посмотрит, как можно выйти из положения. Мужчина быстро учится осмотрительности. Без сомнения, его ангелоподобная Мелисанда поймет это.

* * *

Шелли и Вордсворту понравилась бы деревня Эксбридж к востоку от Лондона. Ее окружали покрытые лесом холмы и ручьи, пробивающие себе путь в тенистые долины. Помимо оживленного рынка и центральной улицы с магазинами, в Эксбридже был врач — на тот случай, когда кому-нибудь становилось плохо от купленных на рынке продуктов или кто-то ломал ногу, лазая по деревьям.

Овдовевший доктор жил на краю деревни в скромном домике, называемом Иви-Парк, со своими тремя дочерьми, кухаркой, кучером и служанкой. Он был в Крыму и выжил — замечательный факт даже для врача. А сейчас он выдавал замуж последнюю из дочерей — так по крайней мере говорили местные жители. Разумеется, они не брали в расчет старшую, мисс Мэй, которую деревенские сплетницы, да и сам доктор, уже давным давно записали в безнадежные старые девы.

Ее отец потерял всякую надежду, когда Мэй в возрасте восемнадцати лет не смогла привлечь внимание ни одного приличного мужчины среди его многочисленных знакомых в медицинских кругах или среди бесконечных родственников ее покойной матери. Эксбриджские сплетницы могли бы заранее предсказать подобный провал, если бы их спросили.

Невысокая женщина в старомодном домашнем платье заплатила пару шиллингов эксбриджскому старьевщику на Хай- стриг и, игнорируя его уговоры купить что-нибудь еще, поднесла к свету небольшую бутылочку. Ее привлек необычный цвет, который, казалось, появлялся и исчезал в глубинах стекла. В глубоком мягком свете закатного солнца ей почудились темная зелень леса и яркая синева неба. Эти цвета всегда привлекали ее.

Мэй коснулась серебряных полосок. Она так увлеклась своей покупкой, что не ответила на приветствия нескольких знакомых. Мэй откупорила бутылочку и уже хотела снова закрыть ее, когда увидела что-то внутри. С помощью шпильки она вытащила свернутый лоскуток кожи. Развернув его, Мэй прочитала послание в старинном стиле:

«Будь собой, и твое желание исполнится. Не лети мотыльком на огонь».

— Странно, — прошептала Мэй. Она еще раз внимательно осмотрела лоскуток и решила, что в бутылочку его засунул какой-нибудь ребенок. «…мотыльком на огонь». — Мэй вздернула брови. «Что за совет? Возможно, предупреждение против глупых поступков. Отец определенно не хочет, чтобы я отправлялась с ним в Индию. Интересное совпадение». — Она секунду обдумывала предстоящее путешествие отца, затем снова посмотрела на бутылочку.

Если бы Мэй могла пожелать все чего угодно, то попросила бы денег, чтобы заботиться, кормить и лечить всех своих питомцев. Для этого потребуется довольно приличная сумма.

Вздохнув, Мэй положила бутылочку в карман платья.

— Глупо желать то, чего провидение решило тебе не давать.

Она собралась было продолжить свой путь, когда к ней подскочил один из деревенских ребятишек и что-то возбужденно закричал. Мэй подхватила низ юбки и кинулась за мальчишкой, который бежал вприпрыжку впереди нее, дико размахивая руками и умоляя ее поторопиться.

Вот здесь и крылась причина того, почему мисс Мэй еще не была замужем. Как не раз говорили местные сплетницы, привычка к неприличной поспешности, полное равнодушие к внешности и никаких понятий о приличиях у девушки, которая могла себе позволить бежать по улицам без сопровождающего.

На подобные замечания Мэй Пибоди отвечала обычно: «Глупость и чепуха!»

Это она сказала бы и сейчас, если бы дала себе труд остановиться. Но она торопилась и задержалась лишь у кузницы, чтобы вызвать Малыша Тома. Тот вышел на улицу, вытер руки о передник и заторопился вслед за Мэй.

Мэй была уже в конце Хай-стриг. Здесь она резко свернула и вошла в старый трактир, откуда доносился визг собаки. Пробежав мимо мальчика, она проскочила через кухню на задний двор. Здесь Мэй увидела трактирщика, мистера Бланта, лупцевавшего хлыстом далматского дога. Увидев, что Блант снова поднял хлыст, Мэй кинулась к нему. Она схватила за конец кнутовища и с силой дернула. Хлыст вылетел из рук Бланта, а он сам покачнулся. Блант был невысок, но крепко сложен, поэтому удержался на ногах и повернулся к Мэй.

— Ты! Я же сказал тебе держаться подальше от моего трактира, мисс. Клянусь, я вызову полицию.

Блант попытался выхватить у нее хлыст, но Мэй, наступив одной ногой на кнутовище, переломила его пополам. Вопли Бланта по громкости не уступали скулежу бедной собаки. Мэй не обратила на него внимания и наклонилась над животным. Блант протянул руку к Мэй, но подоспевший Малыш Том схватил трактирщика за шею и поднял над землей. Так и висел Блант в воздухе, отчаянно болтая ногами.

Мэй не обращала на него внимания. Белая шерсть собаки была покрыта темными пятнами крови. Это был молодой кобелек, и он мог вырасти очень сильным, если его кормить как следует. Она осторожно ощупала худое тельце, а он лежал неподвижно и скулил. За ее спиной Блант хрюкал, как больная свинья.

Мэй сняла накидку, расстелила на земле и уложила на нее собаку. Обернув пса материей, она подняла его на руки. Животное так ослабло, что у него не осталось сил, чтобы сопротивляться. Баюкая его на руках, Мэй повернулась к трактирщику. Его лицо стало багровым, но Малыш Том равнодушно смотрел на свою жертву.

Мэй оглядела Бланта. Она выглядела спокойной, однако легкая дрожь в голосе выдавала бурлившие в ней чувства.

— Всего лишь два дня назад я предупреждала тебя не быть жестоким с животными, Блант, а ты ничуть не изменился. Поставь его, Том, чтобы он мог говорить.

Ногам Бланта разрешили коснуться земли. Трактирщик всхлипнул, закашлялся и разразился потоком ругательств. Рука Малыша Тома снова обхватила его шею, и он опять взмыл в воздух, где и повисел несколько секунд. Затем был опущен на землю. На этот раз Блант приземлился на колени, но уже не ругался.

— Ты ничтожный человек, Блант, — сказала Мэй. — Омерзительно бить и морить голодом живое существо. Ты больше так не будешь делать. Понял?

— Я позову полицию! — прохрипел Блант.

— Нет, ты этого не сделаешь.

— Сделаю, ты, проклятая… ой!

Малыш Том отвесил трактирщику оплеуху, и тот замолчал.

— Вижу, тебе не на пользу советы добрых людей.

Мэй кивнула Малышу Тому, который почему-то очень заинтересовался облаками. Отойдя в сторону, он заложил руки за спину и, посвистывая, уставился на небо. Когда он оказался в нескольких метрах от них, Мэй наклонилась к Бланту.

— Негодяй, — прошипела она. — Если ты еще раз осмелишься бить собаку, я позабочусь, чтобы ты сполна заплатил за свою жестокость.

— Ты не посмеешь коснуться меня.

— А мне и не надо этого делать, — свистящим шепотом произнесла Мэй. — Я дочь врача и знаю лекарства, от которых у тебя расплавятся кишки, а желудок поднимется к горлу. — Крепко прижав к себе собаку, Мэй прошептала прямо в багровое ухо Бланта: — Тронешь еще одно животное, будешь плавать в собственной желчи.

— Я позову поли…

— Да заткнись, Блант, — цыкнула Мэй. Она мгновенно изобразила невинную улыбку, при виде которой трактирщик недоуменно моргнул. Затем сладким голоском обратилась к воображаемому собеседнику: — Клянусь Богом, констебль, я не имею ни малейшего понятия, о чем говорит мистер Блант. — Улыбка Мэй исчезла. — Так кому поверит констебль?

— Черт тебя побери!

— Помни, мистер Блант, — в собственной желчи. — Мэй круто повернулась. — Пошли, Малыш Том. Время пить чай.

Мэй передала собаку Малышу Тому, который принял ее еще нежнее, чем она. Приподняв юбки, она прошла через трактир, словно через загон для свиней, и промаршировала обратно вниз по Хай-стриг. Мальчишка, который вызвал ее, шествовал впереди, и их группа немедленно привлекла внимание всех сплетниц Эксбриджа.

Старая матушка Снид тут же решила протереть витрину шляпной лавки своей дочери. Достопочтимая миссис Хорас Петтиджон и ее подруга мисс Пруденс Таджет подошли к окну кондитерской. Старый пастух Тадеуш Твиг подтолкнул локтем в бок одного из своих приятелей, когда Мэй поравнялась с дубом, где старики обычно собирались, чтобы попить пивка. Недавно вышедшая замуж Джейн Паттл и ее сестра Флоренс зашептались, прикрыв рты ладошками. Мэй вежливо кивнула им и, не останавливаясь, прошла мимо. Она не замечала перешептывания у себя за спиной еще с ученических времен.

Придя домой, Мэй провела Малыша Тома к старому каменному амбару. Она попросила его положить далматина на длинный стол, который поставила там, когда много лет назад превратила это место в свою штаб-квартиру. В амбаре их встретили лай и мяуканье многочисленных пациентов и постоянных обитателей амбара. Здесь было по меньшей мере семь собак разных размеров и пород, столько же кошек, почти слепой пони, несколько хорьков, семейство ежей и старая корова.

Используя инструменты и лекарства из запасов отца, Мэй занялась ранами пса. К тому моменту, когда она закончила, время пить чай давным-давно прошло. Оставив собаку спящей на подстилке, Мэй вернулась в дом, где у дверей ее встретила младшая сестра.

— Кухарка говорит, ты принесла домой еще одного, — сказала Мэри-Клер, когда Мэй направилась к лестнице на второй этаж.

Мэй откинула со лба локон вьющихся рыжевато-каштановых волос.

— Да, далматина Бланта. — Подобрав низ юбки, она начала подниматься по лестнице. — Я пойду помоюсь и оденусь к ужину.

— Мне приглядеть, чтобы этот бедняга поел?

Мэй остановилась и улыбнулась. Мэри-Клер была готова накормить любое встречаемое ею существо — животное это или человек.

— Сейчас ему лучше. Можешь дать попробовать бульон. Если все пойдет хорошо, утром принесем ему немного мяса.

Дверь в библиотеку скрипнула. На пороге появился доктор Пибоди, в сюртуке, с повязанным, как всегда криво, галстуком. В одной руке он держал трубку, в другой — письмо. Мужчина, который гордился своей способностью рассказчика и умением успокоить и развеселить больных, выглядел хмурым и насупленным. Мэй и Мэри-Клер переглянулись.

— Мэй, на пару слов, если можно.

— Надеюсь, это не из-за Меделин? — встревожилась Мэри Клер. — Она не передумала заехать за мной?

Доктор Пибоди махнул рукой.

— Нет-нет. Твоя сестра и ее муж, как условлено, будут сопровождать тебя в американскую глушь, чтобы ты могла выйти замуж за своего драгоценного Тимоти. Мэй, я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Мэй спустилась вниз и прошла в библиотеку. Повинуясь жесту отца, она опустилась в кресло. Доктор Пибоди закрыл дверь и устроился напротив в своем большом кожаном кресле. Он подался вперед и несколько минут в молчании попыхивал трубкой. Затем посмотрел прямо в глаза дочери.

— После возвращения из Крыма моей единственной заботой было желание устроить будущее твое и твоих сестер.

— Я знаю, папа.

— Но я не представляю, как мне поступить с тобой.

— Ты не должен волноваться. Когда ты уедешь в Индию, я прекрасно справлюсь одна.

— После того как я выделю приданое твоим сестрам, останется очень мало денег — недостаточно, чтобы жить, как раньше.

— Я справлюсь. Мне не нужны личная горничная и повариха. Можно держать одну служанку и отказаться от кареты.

— А кто тебя будет защищать?

— Папа, мы это уже обсуждали. Я могу поехать с тобой.

— Предстоит слишком опасное и тяжелое путешествие, — возразил доктор Пибоди. — Нет, я на это не пойду. — Он вытряс пепел из трубки в пепельницу на столе. — Нет, я прослежу, чтобы ты была хорошо устроена.

Мэй чуть не рассмеялась. Она была старой девой двадцати пяти лет. Слишком старой, оставившей позади те годы, когда могла заполучить мужа, если эти годы вообще были в ее жизни. Но улыбка Мэй исчезла, когда она услышала слова отца.

— Я получил крайне необычное письмо, дочь, и если можно так выразиться, от самого провидения. Один мой знакомый джентльмен просит разрешения жениться на тебе, и я уже решил, что так оно и будет.

Глава 2

Сверкающая черная карета с могущественными гербами Стерлингов на дверцах отъехала от железнодорожной станции. Кучер и лакей на запятках гордо смотрели вперед. В карете сидели Мэй Пибоди, ее двоюродная тетя Вайолет, сиамская кошка Изис, шелти Эхо и английский спаниель Пак.

Изис лежала на коленях Мэй, Пак устроился у нее в ногах. Оба спали, но вот Эхо сидела у окошка, провожая своим вытянутым носом мелькающие пейзажи и отчаянно облаивая их. Любимым развлечением Эхо был лай. Она лаяла на Мэй. Она гавкала на все семейство Пибоди. Эхо могла лаять на странные шумы и на те, что слышала каждый день. Она могла лаять на проезжающие мимо экипажи, скрипучую дверь и шуршащие на ветру листья. Замолкала она лишь тогда, когда Мэй устраивала ей взбучку.

Мэй поглаживала кремовую шерстку Изис и слушала болтовню тети Вайолет. Тетя ее была доброй женщиной, но раздражающе глупой. Она, наверное, считала, что Мэй будет интересно услышать о разветвленном генеалогическом древе Стерлингов и делилась всем, что узнала от живущих в этих краях друзей.

— Что я наделала! — Мэй с силой сжала пальцами ткань своего дорожного платья. — Что я наделала! Мне не надо было слушать отца.

Тетя Вайолет покачала головой, отчего собранные в пучок короткие кудри упали на виски.

— Моя дорогая, не стоит опять расстраиваться. Твой отец уверял, что граф — превосходный человек.

— Не было причины для такой спешки.

— Ерунда. Твой отец едва ли мог оставить тебя в доме. А так он уедет через пару дней. И только подумай, моя дорогая, ты выходишь замуж в знатное семейство. Не просто баронет, а настоящий пэр с титулом, который восходит к норманнам.

— Не нужны мне титулы, тетя Вайолет.

— Разумеется, нет, моя дорогая. Но это так приятно. Я вот помню, как моя подруга Амелия де Фробишер-Фробишер вышла замуж за сэра Освелла Чизрайта…

Мэй позволила тетке болтать, а сама откинулась на кожаные сиденья и уставилась в окошко на мягкие склоны холмов. Карета переехала через каменный мост и нырнула под сень берез. Путешествие от Эксбриджа заняло всего пару часов, и роса все еще покрывала листья.

Шел сентябрь — ее любимое время года, но Мэй была слишком напугана, чтобы наслаждаться им. Она жалела, что три недели назад позволила отцу принять приглашение Темпла Стерлинга. Еще больше она жалела, что была настолько глупа, чтобы сесть на поезд до Лонг-Ридинга, а сейчас она загнана в ловушку в этой карете с ее милой, но глупой тетей на пути к человеку, которого она не знает и с кем уже помолвлена.

Каким образом ей выпала такая странная судьба? Мэй была вполне довольна жизнью, привыкнув думать о себе как о старой деве. Статус незамужней стал для нее чем-то близким, знакомым, удобным, как потертые, но хорошего качества туфли. И она принимала себя такой, какая она есть.

С самого детства ее характер был слишком независимым, суждения резкими, а способность скрывать их почти отсутствовала. К тому времени, когда она появилась в свете, все приличные семьи в округе уже сформировали свое мнение — Мелисанда Пибоди стала для них пугалом. Они не забыли, как она спасала от их сыновей лягушек, ежей и выдр хотя бы потому, что мальчишки часто оставались с разбитыми носами и надранными ушами.

Подпирая стену, пока ее подруги и сестры танцевали с кавалерами, Мэй чувствовала, как от обиды сжимается сердце. Но она также знала, что никогда не изменит своего поведения. Каждый раз, когда она пыталась это сделать, она вспоминала страдающих животных, которым без нее никто не поможет.

К двадцати годам Мэй и все окружающие уже смирились с тем, что она останется старой девой. Сначала она стыдилась, зная, что причиной тому — отсутствие у нее мягкости, послушания и хороших манер. Но затем постепенно осознала: теперь ей никто не смеет указывать, что делать. Великолепно.

Так шли годы. Ее сестра Меделин вышла замуж, но мнение Мэй не изменилось. Меделин полностью подчинилась мужу. К счастью, он оказался хорошим человеком. Однако Мэй знала, что если бы она оказалась на месте сестры, то муж никогда не согласился бы на ее постоянные битвы с теми, чью жестокость она не желала терпеть. Нет, любой мужчина мечтает о жене, которая растворится в его жизни, его интересах и его удобствах. Но старая дева не должна нигде растворяться. Конечно, ей приходилось терпеть людскую жалость и едва скрываемое злорадство, но вознаграждением стало то, что она, незамужняя женщина, имела те же права, что и мужчина. Мэй могла поступать так, как ей заблагорассудится. Разумеется, не имея состояния, она не могла на самом деле делать то, чего ей хотелось, — например, взять еще больше потерявшихся и голодающих животных и обеспечить им постоянный кров. Для этого требовалось особое здание. И хотя у нее есть небольшая сумма на жизнь, осуществить свою мечту не представляется возможным.

Мечты. Мечты были похожи на желания. Мэй выпрямилась и принялась шарить в складках накидки, пока не обнаружила выпуклость в кармане. Она сунула туда руку и вытащила зеленую стеклянную бутылочку.

Поднеся ее к окошку кареты, Мэй смотрела на радужное переливание зеленого и голубого. Образы темного леса, луговой травы и лишайника сливались с цветами неба перед закатом и таинственными аметистовыми, гиацинтовыми и фиалковыми оттенками. Когда она смотрела в стекло, то вспомнила свои мечты и желания.

— Какая милая вещица, Мэй.

— Что? О да, тетя. Я купила ее у старьевщика в тот день, когда прибыло письмо от графа.

— Это бутылочка с солями? — Тетя Вайолет часто падала в обмороки и имела огромную коллекцию нюхательных солей.

— Нет. Внутри что-то есть, но это не соли. — Мэй вытащила пробку и вытряхнула туго свернутый кожаный лоскуток.

Тетя Вайолет взяла его и развернула.

— Это просто бессмысленные царапины.

— Посмотрите на обороте.

— «… Не лети мотыльком на огонь». Забавно, но что это значит?

— Не знаю, — призналась Мэй. — Возможно, дети играли и положили в бутылочку послание.

— Кожа выглядит ужасно старой, моя дорогая. Где это взял старьевщик?

— Не знаю. Я как раз разглядывала послание, когда прибежал кузен Малыша Тома и мы помчались к трактиру, а к тому времени, как я сообразила навести справки, старьевщик ушел из Эксбриджа. Боюсь, я была слишком расстроена… Я думала о том письме от графа.

— Понимаю.

Мэй едва ли слышала тетю Вайолет. Она мучилась чувством вины. Настроилась отказать графу и не слушала никаких возражений отца. Потом как-то вечером она поднялась к себе в комнату и прошла мимо стола, где рядом со шкатулкой для рукоделия стояла эта бутылочка. От отблеска свечи цвета переливались и привлекли ее внимание.

Повинуясь интуиции, Мэй открыла бутылочку, прочитала послание и вспомнила свои мечты и желания. Темпл Стерлинг обещал, что она будет счастлива. Для этого он предоставит в ее распоряжение некоторую денежную сумму. Названная в письме сумма была огромной — более чем достаточной, чтобы построить приют для животных.

Послание из бутылочки натолкнуло Мэй на одну мысль, но она тут же отказалась от нее. Как она может выйти замуж, чтобы завладеть деньгами мужа, даже с благородной целью — спасти невинных животных? Как может она так поступить, когда граф делал предложение, исходя из более возвышенных чувств? Он помнил рассказы отца о ней и, основываясь на том, что знал, хотел, чтобы она стала его женой. То, что мужчина станет восхищаться молодой леди исключительно на основе рассказов ее отца, было весьма необычно. И не совсем так. Ведь у Темпла Стерлинга, графа Дарента, был ее фотопортрет. И он все равно хотел жениться на ней.

Возможно, именно поэтому она приняла его предложение. Он же видел ее на фотографии — низкорослую, с некрасивыми каштановыми волосами и карими глазами, наводящими на мысль о полевой мыши. И потом, была еще другая причина, которую она даже себе не позволяла обсуждать. У нее появятся дом, семья, дети. Есть много причин оставаться старой девой, но тогда у нее не будет детей. И каждый раз, когда она думала об этом, в груди все сжималось от тупой боли.

— Ты выглядишь усталой, моя дорогая. Не стоит волноваться о замужестве. Все образуется само собой. — Тетя Вайолет была замужем почти тридцать лет и думала, что каждая женщина боготворит своего мужа.

— Да, тетя.

— Только подумай, ты станешь графиней.

— Да, тетя.

— Я думаю, титул придает характеру человека так много хорошего.

Мэй моргнула, пытаясь постичь логику этого утверждения.

— Ты отправишься в Лондон на сезон. — Тетя Вайолет взволнованно всплеснула руками. Затем склонилась к Мэй, коснулась ее руки и заговорщицки подмигнула. — И что лучше всего, ты будешь представлена.

— Что?

— Представлена ее величеству королеве!

— Тетя, вы думаете, это достаточная причина, чтобы принять предложение джентльмена? Я… я приняла его, потому что отец так волновался обо мне и потому что граф кажется хорошим человеком.

— Я не сомневаюсь в этом, дорогая.

— Так оно и есть!

— Не спорю.

— Ох!

Карета резко свернула с дороги и проехала через ограду из высоких кирпичных столбов, соединенных коваными железными решетками.

— Мы уже почти на месте, — вскричала тетя Вайолет, уставясь в окошко. Внезапно она откинулась на подушки, обмахиваясь носовым платком. — Боже мой. Боже мой.

— Вы не заболели, тетя?

— Боже мой. — Тетя Вайолет указала рукой на окошко.

Мэй высунула голову из кареты и увидела, что они движутся по длинной аллее, по обеим сторонам которой тянулись старые дубы, сверкала цепь прудов и в последнем бил фонтан со скульптурой мчащихся лошадей, которыми управлял морской бог. Дальше расстилалась широкая лужайка, а за ней поднимались белые стены Стерлинг-Холла — настоящего замка. Мэй сглотнула комок в горле, увидев массивный центральный портал с коринфскими колоннами. Ее взгляд метнулся к длинному ряду высоких окон.

— Боже мой, — произнесла она.

Мэй опустилась на сиденье. Потревоженная ее движением Изис встала, перепрыгнула к тете Вайолет и начала потягиваться. Пак поднял голову, взметнув длинные уши. Эхо встала на сиденье рядом с Мэй и завиляла хвостом. Она умильно смотрела на хозяйку, пытаясь решить, стоит ли рисковать, залаяв.

— О Боже мой. — Мэй начала приглаживать волосы, подкалывать шпильки и поправлять вуаль. — Я не должна была приезжать. Я не должна была приезжать. Я такая уродина.

Тетя Вайолет поднесла к лицу нюхательную соль, восстанавливая душевное равновесие.

— Ерунда, Мелисанда Пибоди. Ты из хорошей семьи, твоя мать была Сеймур, как ты знаешь. А отчим твоего деда был адмирал и принадлежал к семье Перси.

— Какое это имеет значение, тетя? Я не знаю графа, но ты только посмотри на этот дом! Самый настоящий дворец!

В волнении Мэй схватила Изис и принялась ее гладить. Внезапное внимание хозяйки не понравилось кошке, и она гневно взмахнула хвостом. Карета приближалась к дому. Она свернула к полукруглой подъездной дорожке, которая вела к портику. У подножия лестницы выстроились слуги.

Взгляд Мэй упал на высокого мужчину. За несколько секунд ей удалось разглядеть его лицо. Она увидела гладкую кожу, блестящие глаза — такие, что обычно видятся в прорезях маски, и волосы, черные, как вороново крыло. У нее пересохло во рту. Неужели это Темпл Стерлинг?

Карета подпрыгнула. Время, казалось, замедлило свой бег, цвета стали ярче, солнце теплее, а контраст между тьмой и светом отчетливее. Изис пыталась вырваться, а Мэй не отрывала глаз от мужчины. Это не может быть Темпл. Сейчас она осознала, что в ее представлении граф Дарент был намного старше и походил на представительного дядюшку. Графы должны быть напыщенными, важными, с круглыми животиками и густыми бакенбардами.

У этого человека не было бакенбардов, и ничто не скрывало чистых линий его щек. Он выглядел серьезным, но не напыщенным. Мэй увидела изысканный костюм и золотую цепочку для часов.

Карета резко остановилась, и Эхо по инерции соскочила с сиденья. Изис потеряла остатки терпения и с отчаянным мяуканьем вырвалась из рук Мэй. Она вскочила на сиденье, потом перепрыгнула на окошко, а Эхо сопровождала ее действия громким лаем. Стоило лакею открыть дверцу, как Изис стремительно выпрыгнула из кареты.

— Изис! — Мэй дернулась за кошкой, но не успела.

К ее огромному ужасу, Изис приземлилась прямо на руки темноволосого мужчины, стоящего перед дверцей кареты. Он вскрикнул, отбиваясь от палево-коричневого клубка с когтями, и в эту же секунду вылетевшая из кареты Эхо бросилась на него. Мэй попыталась схватить ее за ошейник, но тут Пак протиснулся у нее между ног и, подскочив, прыгнул на Эхо. Под этим дополнительным весом молодой человек попятился, споткнулся и упал на нижнюю ступень крыльца особняка.

Несколько секунд прошли в оцепенении. Затем все одновременно пришло в движение. Мэй подобрала юбки и выпрыгнула на кареты, а лакей бросился к джентльмену. Слуга подскочил первым и попытался согнать Изис. Кошка зашипела и ударила его лапой. Слуга вскрикнул и схватился за руку. Вокруг лежащего мужчины столпились другие слуги, а в это время Пак, положив лапы на широкое плечо, принялся обнюхивать каждый дюйм его лица и шеи. Эхо устроилась рядом с головой мужчины и, помахивая хвостом, пронзительно лаяла.

Лакей кричал. Слуга вопил. Горничные визжали. Кто-то прятал улыбку. Мэй сумела пробиться к мужчине, растянувшемуся на дорожке. Схватив Пака за ошейник, она оттащила его в сторону.

— Пак, сидеть! — Спаниель немедленно сел.

— Эхо, не лай! — Эхо довольно тявкнула.

Мэй перегнулась через лежащего молодого человека и легонько дотронулась указательным пальцем до носа собаки.

— Эхо, не лай!

Эхо, казалось, пришла в себя. Тяжело дыша, она встала над своей жертвой и принялась победно вилять хвостом. Отогнав собак, Мэй могла теперь уделить внимание человеку у ее ног.

И только тогда она увидела его взгляд. Это был взгляд, от которого слабели колени у закаленных в боях кавалеристов. Это был такой взгляд, который напоминал его жертвам о нападении варваров на Рим или об изгнании сатаны из рая. Его владелец приподнялся на локте и произнес:

— Снимите с меня эту чертову кошку, моя девочка, или я сверну ей шею.

— Не смейте! — вскрикнула Мэй.

Челюсти молодого человека сжались, и он процедил сквозь зубы:

— Тогда снимите эту проклятую штуку с меня, черт побери!

Всегда готовая кинуться на того, кто угрожает ее любимцам, Мэй презрительно посмотрела на незнакомца. Он никак не отреагировал на ее осуждающий взгляд, и тогда она, встав на колени рядом с ним, прошептала Изис:

— Котеночек мой. Хорошенькая кошечка. Моя Изис, любовь моя. — И несколько секунд гладила кошку.

— Вы что, собираетесь так провести весь день? — рявкнул молодой человек.

— Ш-ш-ш, — прошипела Мэй.

Он удивленно посмотрел на нее, но замолчал. Мэй очень медленно оторвала лапки кошки от груди молодого человека. Внезапно кошка выпустила когти, и под ними выступила капелька крови.

Прикусив губу, Мэй взяла Изис на руки и встала.

— Извините.

Слуга помог молодому человеку подняться на ноги.

— Вам больно? — спросила Мэй.

— Вам больно, милорд? — эхом отозвался слуга.

Темпл Стерлинг одернул сюртук, стряхнул с рукава пыль и коротко сказал:

— Я в порядке.

Мэй почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Извините, милорд. Кошка сильно испугалась.

Темные брови сошлись на переносице.

— Кто вы такая и где Мелисанда?

* * *

Он стоял перед странной молодой женщиной. Но это была только одна часть его. Другая находилась в ловушке видения, вызванного внезапным нападением и шумом. Уставившись на свою неожиданную гостью, Темпл боролся с волнами памяти.

Та, другая его часть падала с лошади и, ударяясь, летела в грязь, смешанную с кровью его друзей. Он рывком сел, зная, что у него несколько секунд, чтобы найти коня, а артиллерийские снаряды свистели мимо и сотни людей участвовали в губительной схватке рядом с ним. Темпл вытер лицо и почувствовал на губах тошнотворный вкус крови, перемешанной с грязью.

На него надвигался русский кавалерист. Темпл подождал до самого последнего момента, отпрыгнул, повернулся и выстрелил в него из пистолета. Затем что-то ударило его сзади, и он снова упал на землю. Борясь изо всех сил, он стряхнул тяжесть со спины. А потом высвободил револьвер и выстрелил — и в это мгновение узнал юного капрала Генри Беддоуза. Потребовалось несколько драгоценных секунд, чтобы осознать, что у Гарри оторваны обе ноги и он уже мертв.

Нет! Все закончилось. Темпл с трудом вернулся в реальность, молясь, чтобы никто не заметил его слабости. Молодая женщина так и. не ответила ему. Он был уверен в этом, поэтому повторил вопрос:

— Где Мелисанда?

И тут он заметил, что вокруг них образовалось пустое пространство. Из кареты пожилая женщина махала платком лакею, чтобы тот помог ей спуститься.

— Ну? — потребовал он. — Где же Мелисанда?

Мэй проглотила подступивший к горлу комок.

— Я Мелисанда Пибоди.

Темпл согнул ушибленную при падении руку. Он посмотрел наверх, моргнул и впервые по-настоящему разглядел девушку.

— Вы не Мэй. Вы — горошина, маленькая некрасивая Меделин.

— Я не Меделин.

Ее щеки покрылись румянцем, но Темпла это не волновало. Она была причиной того кошмара с ревущими лошадьми, людьми и снарядами. Она и ее проклятые животные, их шум и беспорядок. Он возненавидел ее, потому что из-за нее он снова поддался слабости.

— Я Мэй, — сказала она.

Он с такой силой сжал зубы, что у него заныла челюсть.

— Этого не может быть.

— Уверяю вас, это так.

— В чем дело? — вспылил Темпл, едва контролируя желание уйти. — Я бы никогда не подумал, что доктор Пибоди попробует обмануть меня, просто потому что я богат. Но, возможно, я ошибся в нем. Может быть, вы сами затеяли эту игру, пытаясь выдать себя за сестру?

— О-ох!

Он промолчал. Пожилая женщина, вероятнее всего, тетя Вайолет, о которой ему писал доктор Пибоди, вылезла наконец из кареты и присоединилась к ним. Ее носовой платок взмыл в воздух, пухлые щеки затряслись, и эта самозваная Мэй кинулась к ней. Держа тетю за руку, она быстро вытащила бутылочку с нюхательной солью и провела ею перед носом тети. Подскочивший слуга принялся обмахивать леди газетой. Молодая женщина передала свою тетку на руки одного из лакеев и развернулась к графу.

— Вы напыщенный, раздувшийся от важности, невоспитанный индюк!

Мгновение все молчали. Темпл на секунду лишился дара речи, но затем угрожающе выпрямился. Он сжал руки в кулаки.

— Я не затеваю ссоры с самозванцами на пороге своего дома. — Темпл окинул молодую женщину презрительным взглядом, словно она была торговкой, которая имела наглость подойти к парадной двери. Он махнул рукой камердинеру. — Бридлбейн, отведите этих… женщин в голубую гостиную.

На щеки его гостьи вернулся румянец.

— Я не войду в ваш дом…

— Молчать!

Рев потряс его самого, а девушка от неожиданности замолчала. Темпл глазел на нее, ожидая дальнейших препирательств. Их не последовало, и он продолжил:

— Вы подождете в гостиной. Я позже зайду к вам. Слуги накормят ваших животных. Этим займется Бридлбейн.

Не дожидаясь ее согласия, он повернулся к ней спиной и ушел. Надо добраться до кабинета, прежде чем начнется новый приступ. Он не может себе позволить гневаться, даже если она виновата в его разочаровании и несчастье.

* * *

Мэй смотрела вслед графу, жалея, что у нее под рукой нет одного из тех грязевых «пирожков», которые она с сестрами так любили лепить в детстве. Он бы отлично смотрелся на лице графа. Этот человек сумасшедший, и он назвал ее маленькой и некрасивой. Неужели он думал, что она не знает о своих недостатках? Ох! Он не хочет ее присутствия и не хочет видеть. Она была слишком тщеславна, когда рассуждала по-другому. Он жестокий, иначе никогда бы так не отнесся к Изис, Эхо и Паку.

Мэй стояла, уставившись на дверь, и гладила Изис, когда появился слуга. Он протянул затянутые в перчатки руки, чтобы взять кошку. Мэй отшатнулась. Пак тут же прыгнул между ней и слугой и зарычал. Пес был всего навсего спаниелем, но зубы его могли поспорить с крокодильими. Слуга замер.

Ехидно улыбаясь, Мэй обратилась к камердинеру:

— Бридлбейн?

— Да, мисс.

— Я уезжаю.

В это мгновение кучер дернул за поводья и экипаж отъехал от входа. Мэй чертыхнулась про себя, а тетя Вайолет разразилась бесконечными «Боже мой!».

— Бридлбейн?

— Да, мисс.

— Веди нас в голубую гостиную.

— Слушаюсь, мисс. А слуга пока отведет животных на конюшню.

Лакей потянулся к ошейнику Пака. Собака зарычала и оскалила зубы.

— Нет, он этого не сделает, Бридлбейн. Мои животные пойдут со мной.

— Но, мисс, его светлость сказал…

— Разве граф будет искусанным?

— Нет, мисс.

— На твоем месте я бы сама принимала решения…

Бридлбейн поглядел на Пака. Затем взглянул на Эхо, которая была маленькой, но очень быстрой, и на шипящую Изис.

— Следуйте за мной, мисс.

Они вошли в огромный холл. Он поражал великолепием: пол выложен серо-белым итальянским мрамором, справа и слева холл огибали лестницы, ведущие на второй этаж, белая балюстрада. Позади холла простирался зал, видимый сквозь раздвижные двери. Мэй быстро окинула взглядом белую лепнину с ионическими мотивами, украшенную арабесками и гирляндами.

Пройдя между двумя лестницами, Бридлбейн провел их в большую гостиную.

В гостиной Мэй тут же пожалела, что взяла своих любимцев. Комната была обставлена мебелью времен Людовика XIV. Потолок, стены и двери были витиевато украшены белым алебастром с серебряной отделкой, на стенах висели портреты кисти Рафаэля, Гольбейна, Ван Дейка и Рейнолдса.

— Настоящий дворец, — пробормотала она.

Найдя место на полу, где не было бесценного ковра, она отвела туда Пака и Эхо. Тетя Вайолет опустилась на софу и принялась возиться с платком и бутылочками с нюхательной солью.

Мэй села в кресло, которое выглядело достаточно прочным, чтобы выдержать ее с Изис на коленях. Кошка свернулась в клубок и задремала, совершенно равнодушная к несчастью, которое навлекла на хозяйку. Мэй не стала снимать накидку, зная, что долго здесь не задержится. Это и к лучшему, потому что в комнате сквозило.

Прикусив губу, она сказала себе твердо и решительно: «Плакать не буду. Не позволю ему увидеть, как я обижена. Он пожалеет меня, а я не хочу видеть презрение в его дьявольских глазах».

Мэй зажмурилась и заставила боль уйти вглубь, намного дальше, чем та маска, которую она показывала миру. Она загнала обиду так глубоко, что, если повезет, никогда больше ее не почувствует. И никогда не признается, что появилась на пороге дома мужчины, ожидая, что ее встретят как желанную невесту, и была отвергнута.

Мало-помалу краска на лице спала. Теперь Мэй надеялась только на быстрое возвращение графа. Она попросит его помочь ей вернуться домой. Внезапно глаза Мэй чуть не выкатились из орбит.

— О нет!

Тетя Вайолет перестала обмахиваться платком.

— В чем дело?

— Ведь наш дом арендован.

— Да?

— Тетя Вайолет, мы сдали наш дом в аренду. — Мэй глубоко вздохнула. — Нам некуда идти.

— Боже мой, Боже мой, Боже мой!

Мэй гладила Изис и напряженно думала.

— Надо найти маленький домик в Эксбридже.

— В деревне нет подходящих домов. Боже мой!

— Нет, есть. Дом старой миссис Сибторп.

— Мелисанда Пибоди, там нельзя жить. Нет, мисс, мы ни за что не станем снимать дом миссис Сибторп.

— Подумайте, тетя Вайолет. Я возвращаюсь в Эксбридж, и нам надо где-то жить.

Их спор был прерван появлением графа Дарента. Он молча подошел к Мэй, сунул ей под нос фотографии в рамке и указал на портрет, подписанный именем Мелисанда.

— Вот, — холодно сказал он. — Это Мелисанда. — Он перевел взгляд на портрет Мэй. — Вы, мисс, Меделин, Горошина.

Мэй встала, скинув Изис на пол. Она выхватила фотографии, перевернула их и, сдвинув подкладку, вытащила два фотопортрета. Затем ткнула пальцем в подписи на задней стороне и снова перевернула их.

— Как видите, милорд, кто-то перепутал местами фотопортреты, и портрет Меделин оказался вставленным в рамку с моим именем.

Ее слова были встречены молчанием. Она сунула фотографии в руки графа и, подобрав Изис, направилась к двери.

— Пожалуйста, пошлите за каретой. Я не имею ни малейшего желания оставаться в вашем доме. Естественно, я освобождаю вас от обещания жениться, так как оно было дано по ошибке. До свидания.

Глава 3

Темпл стоял посередине голубой гостиной, сжимая в руках фотопортреты дочерей доктора Пибоди. Путаница, вероятно, произошла в Крыму, когда он лежал в горячке. Без сомнения, Фидкин или медсестра чистили рамки и случайно переставили фотографии. А он обвинил мисс Пибоди.

Но он не был бы таким грубым, если бы не ее проклятые животные. Их лай, резкий, внезапный шум — и будь проклята та пушистая, но брехливая и сумасшедшая полукровка. Боль вызвала гнев, который он вылил на бедную мисс Пибоди.

Проклятие! Мисс Пибоди! Она ушла. Темпл бросил фотографии на стол и выбежал в холл. Мисс Пибоди и ее тетя стояли возле бюста бога Меркурия.

— Мисс Пибоди, пожалуйста, подождите.

Подняв вуаль, она повернулась к нему, и он чуть было не сбился с шага. У нее глаза были цвета бурбона[7], а взгляд вызывал воспоминания о войне. Она, может, и была размером с горошину, но входила в комнату, будто адмирал ступал на палубу. Помоги, Боже, человеку, который станет ее мужем, — он никогда не будет знать спокойствия.

— Мисс Пибоди, сегодня нет поезда на Лондон, и, в любом случае, я отвечаю за вас, пока не смогу связаться с вашим отцом. До тех пор вы останетесь моими гостями.

Взгляд, которым его одарили, был холоднее, чем мрамор.

— Мой отец уезжает в Индию, как вы знаете, сэр. Он отказался от дома в Лондоне, так как моя сестра Мэри-Клер вышла замуж.

— А Меделин?

— Замужем.

— Понимаю. — Последняя надежда погасла, но он продолжал: — Я должен извиниться за свою ошибку и за грубость.

— Я, милорд, уже извинилась за своих питомцев.

Темпл впервые за это время заметил животных.

— Они остались в доме?

— Это домашние животные, милорд, и они так воспитаны, чтобы жить в доме.

Напряженную тишину прервала тетя Вайолет.

— Боже мой! Боже мой! Мы исключительно благодарны за ваше гостеприимство, милорд. Понимаете, наш дом теперь арендован, а доктор Пибоди отплывает послезавтра. Я даже не знаю, куда бы мы поехали.

— Мы арендуем коттедж, тетя.

Темпл отметил решительные нотки в голосе Мэй и то, как животные, сидя у ее ног, смотрят на нее. Их маленькие головы поворачивались от тети Вайолет к Мэй и обратно. Он чуть было не улыбнулся, но вспомнил, что потерял свою Мелисанду, и опять рассердился. Он так устал. Внезапно обессилев, Темпл с трудом выпрямился.

— Естественно, вы останетесь здесь, — сказал он.

Предложив руку тете Вайолет, он повел пожилую женщину обратно в голубую гостиную, не обращая внимания, следует ли за ним мисс Пибоди. Он чуть было снова не улыбнулся, когда услышал за собой стук каблучков.

Мисс Пибоди промаршировала в гостиную и села в кресло.

— Ну?

Он привык к уважению со стороны младших офицеров и подчиненных. Он привык к уважению, оказываемому ему как графу, и никогда еще не встречал девушку размером с горошину, которая была бы с ним столь бесцеремонна.

— Я напишу вашему отцу.

— Вам лучше поторопиться.

— Я сделаю это немедленно, а вы, мисс, отведете своих животных в конюшню.

— Если они будут жить в конюшне, то и я тоже.

— Я не потерплю этого, мисс Пибоди. Вы самое вздорное существо, но я не стану ссориться с вами. Леди живут в доме. Для животных место в стойле.

Мэй Пибоди встала. Ее тетка забормотала призывы к Богу, а Мэй, подойдя к Темплу, резко остановилась и уперла руки в бока.

— Это вы послушайте. Я не какая-то там маленькая глупышка, которой можно приказать вернуться в детскую. Мне двадцать пять лет, и если я хочу жить в конюшне со своими животными, так оно и будет. Дома я частенько бывала в хлеву, и ничего, нормально… для животных.

— Прошу прощения?

Мисс Пибоди, казалось, смотрела сквозь него.

— Что? О, ничего. Я просто кое-что вспомнила. Скажите мне, какого размера у вас конюшни?

— Конюшни? Не знаю. Они были построены одним из моих предков, который страдал гигантоманией. Мы не используем большую их часть. Предполагаю, что их двадцать или около того.

— М-м-м.

— Мисс Пибоди! Там достаточно места для животных.

— И для меня.

— Черт побери!

— О, милорд. — Тетя Вайолет прижала руки к щекам.

— Прошу прощения, мадам. — Темпл выпрямился во весь рост и уставился вниз на мисс Пибоди. — В моих стойлах не будет спать леди.

Он задержал дыхание, так как Мэй Пибоди вдруг улыбнулась лукавой улыбкой, которая напомнила ему конфету, украденную из вазочки в детстве, и качели, которые поднимают до верхушек деревьев. Впервые в жизни он был поражен женской улыбкой.

— Спасибо, милорд.

Он нахмурился, соображая, за что его благодарят. Вошедший в этот момент Бридлбейн сообщил, что вещи леди уже перенесены к ним в комнаты.

— Отлично, — сказала мисс Пибоди. — Мы с тетей хотели бы отдохнуть, если вы покажете, куда идти, Бридлбейн.

Слуга вопросительно глянул на хозяина. Темпл кивнул. Однако это не имело никакого значения, потому что Мэй вместе с животными уже быстро шла к двери. Она выбежала в холл, оставив Темпла с тетей Вайолет. К тому времени, как он вывел пожилую даму из гостиной, мисс Пибоди уже одолела пол-лестницы. И только тогда он осознал, что животные идут за ней.

— Эй!

— Да, милорд? — откликнулась тетя Вайолет.

Почувствовав, как она напряжена, Темпл проглотил свое раздражение. Подозвав лакея, он отправил ее с ним наверх. Он стоял, задумчиво глядя на лестницу, когда на площадке появился меховой клубок. Это была та громогласная собака, Эхо. Он мог поклясться, что она смеется над ним. Внезапно собака разразилась пронзительным лаем, который отозвался эхом от стен. Сердце Темпла пустилось в дикий пляс.

— Проклятие!

Эхо радостно махнула хвостом и поковыляла по своим делам. Темпл еще раз выругался и взбежал по лестнице, но вместо того чтобы последовать за Эхо, свернул налево и промчался через бело-золотую гостиную, комнату с коврами, малую столовую и музыкальный салон. Он пересек две длиннющие картинные галереи. Черт, он ненавидел все это великолепие. Живешь, как в соборе Святого Павла.

Наконец Темпл достиг своих апартаментов, которые назывались королевскими, так как там однажды останавливался король Карл Второй.

— Фидкин! Фидкин! Ты где, черт побери? — Темпл быстро прошел через гостиную в спальню.

— Здесь, милорд майор.

— Где, черт побери, вдовствующая графиня? Прибыли мисс Пибоди и ее тетя. — Темпл стянул сюртук и принялся снимать рубашку.

— Она у себя. По-прежнему отказывается говорить с мисс Пибоди.

— Черт. — Темпл швырнул рубашку на кресло.

— Да, милорд?

— Я думаю, ты уже все знаешь.

— Да, милорд майор. — Фидкин подхватил его рубашку и достал из шкафа свежую. — Никогда еще не слышал о такой путанице.

— Это катастрофа, Фидкин.

— По крайней мере вы обнаружили ошибку до свадьбы. Что, если бы вы уже дали обещание?

— Она как буря, Фидкин, и притащила с собой проклятущего пса. Нет, даже двух и злобную кошку с когтями как бритва. Черт.

Темпл прошел к умывальнику и налил воды в таз. Зачерпнув воды, он плеснул ею на лицо. Сейчас, когда кошмары ушли в дальний угол памяти, он чувствовал себя лучше. Внезапно он заметил царапину на груди.

— Черт!

С ней и животными в доме никогда не настанет покой, и это будет постоянно провоцировать его слабость. Проклятие, он не вынесет ее присутствия.

— Я немедленно напишу доктору Пибоди и объясню недоразумение, — сказал он себе. В зеркале он заметил, что Фидкин наблюдает за ним. — На что ты уставился?

— О, ничего, милорд.

— Говори.

Сержант сцепил руки за спиной и принялся покачиваться на каблуках.

— Ну, вы сами спросили, милорд майор. Мне кажется, вы немного оживились.

— О чем ты бормочешь? — Темпл плеснул воды на грудь.

— Последние месяцы вы ходили по дому как привидение. Я думал, вам требуется побольше отдыха и покоя, но сейчас мне уже так не кажется.

— Мне не нужен отдых, — рявкнул Темпл, — но я хочу покоя, а эта мисс Пибоди — возмутитель спокойствия.

— У вас порозовело лицо.

— От ярости.

— И походка стала более упругой.

— Оттого что меня чуть не загрызла ее собака.

Фидкин подошел к хозяину, держа в руках рубашку.

— И в ваши глаза вернулась жизнь, а раньше там было что-то близкое к смерти, будто вы постоянно смотрели в прошлое, на своих погибших друзей.

Темпл продел руку в рукав, воспользовавшись этим движением, чтобы повернуться спиной к слуге. Фидкин был слишком близок к правде. Последнее, о чем он хотел говорить, это о мертвых. Он все еще чувствовал их кровь на своем лице. Темпл зажмурился. Фидкин ошибся. В прошлое заставила его вернуться мисс Пибоди.

Нет, все, что ему нужно, это тихое существование, посвященное заботам о поместье. Ему нужна размеренная жизнь, а не такое сумасшествие, наполненное лающими собаками, шипящими кошками и маленькой строптивицей с глазами цвета бурбона и необыкновенной улыбкой. Темпл знал, что кошмары притаились в глубинах его сознания, они только и ждут случая вырваться наружу. Это все ее вина, штормовой мисс с ее веселым и мятежным характером и улыбкой, освещающей все вокруг.

Глаза Темпла распахнулись. Воспоминание об упрямстве и солнечной улыбке мисс Пибоди каким-то образом прогнало кошмары, даже дыхание стало ровнее. Удивительно, как его размышления сконцентрировались на этой девушке. Ему нравилась ее уверенная походка. К тому же мисс, казалось, совершенно не думала о том, как покачиваются при ходьбе ее бедра. Хоть он и был раздражен, но подсознательно все же обратил внимание на ее фигурку.

И вдруг Темпл понял, каким образом мысли о мисс Пибоди повлияли на его тело.

— Черт!

Он не может хотеть ее. Она раздражала его и была угрозой его спокойствию, она ему не нравилась. Но нравиться и хотеть — не одно и то же. Он давным-давно это понял.

— Черт!

* * *

Мэй выскользнула из комнаты сразу после того, как рассвело, и прошла через кабинет, апартаменты Георга IV и римскую комнату. Она прожила в Стерлинг-Холле три дня, и большую их часть провела, пытаясь поговорить с графом Дарентом. Она и не подозревала, как легко избежать нежеланного разговора в доме размером с парламент.

К счастью, вчера она набрела на библиотеку — огромное помещение над одной из галерей. Там она встретилась с библиотекарем Стерлинг- Холла — Катбертом Финчем, который сообщил ей, что граф обычно рано утром катается верхом и всегда останавливается у развалин Дарентской крепости. Мэй тут же приказала, чтобы ей назавтра подготовили лошадь. Она собиралась загнать Темпла Стерлинга в угол. У нее к нему была маленькая просьба.

В конце концов она не виновата, что он перепутал ее с Меделин. Она не отвечает за его плохую память. Это Меделин была спокойной, и все соглашались, что она самая красивая из сестер Пибоди.

Мэй пересекла золотистую столовую и прошла к лестнице. Здесь она столкнулась с вдовствующей графиней и управляющим поместьем, которые шли в противоположном направлении.

Мэй, помедлив, остановилась, так как увидела, что они решительным шагом направляются к ней. Она была представлена хозяйке за ужином в первый же вечер и успела составить свое мнение о матери графа. Леди Шарлотта провела много лет под пятой предыдущей владелицы особняка, прежде чем сама стала хозяйкой в доме. Сейчас ей была ненавистна мысль передать свои полномочия и власть более молодой женщине, тем более особе без титула и подходящего воспитания.

Мэй присела в реверансе, но графиня прошла мимо, словно та была предметом обстановки. Управляющий, мистер Рэдвинтер, бросил на Мэй презрительный взгляд сквозь толстые стекла очков. Мэй сморщила носик. Мистер Рэдвинтер раздражал ее намного больше, чем графиня, потому что его мнения, привычки и пристрастия были полностью срисованы с хозяйки. Графине не нравились семьи, где много детей, — также думал и мистер Рэдвинтер. Графиня терпеть не могла горох с луком — мистер Рэдвинтер был совершенно с ней согласен. Если бы графиня не одобрила Бога, мистер Рэдвинтер последовал бы ее примеру. Тихонько фыркнув, Мэй готова была последовать своей дорогой, когда навстречу ей вышел слуга графа — Фидкин.

— О, мисс Пибоди, простите меня.

Мэй кивнула и пошла бы дальше, но тут Фидкин громко прокашлялся. Она вопросительно посмотрела на него. Фидкин подошел ближе и оглянулся по сторонам, словно боялся, что их могут подслушать старые портреты.

— Простите мою смелость, мисс, но я должен объяснить вам о милорде майоре.

— О графе?

— Да, мисс. Понимаете, мы вместе с ним были в Крыму. Смельчак наш милорд майор. Чуть было не погиб, пытаясь спасти своих. Ел только то, что ели они. «Дело чести», — говорил он. Остальные офицеры сидели в палатках за роскошными столами, а он оставался с нами.

Фидкин, казалось, настроился на долгий разговор.

— Спас мне жизнь, да. Вытащил прямо из-под сабли русского казака. Но сам попал под удар. Был сильно ранен и послан домой. Сейчас ему лучше, если не считать приступов, которые начинаются из-за любого внезапного шума или суеты.

Хлопанье двери вернуло Фидкина к реальности. Он поправил воротник куртки и снова прокашлялся.

— Прошу прощения, мисс. Не стоило рассказывать вам об этом, только вы видели милорда майора не в самом лучшем состоянии.

Мэй была очень смущена — никогда еще не встречала она слугу, который позволял себе обсуждать личные дела хозяина с посторонними. И в то же время поведение графа казалось ей теперь более понятным.

— Спасибо, Фидкин. Вы можете рассчитывать на мое молчание.

Мэй поспешила в конюшню и, убедившись, что правильно поняла указания конюха, выехала в утренний туман. Пак и Эхо отправились за ней, но Изис осталась с тетей Вайолет. Изис вообще не одобряла прогулки. Ее любимым времяпрепровождением была охота.

Мэй потребовался почти час, чтобы найти дорогу в долину, где находилась Дарентская крепость. Солнце уже взошло, когда Мэй выехала из-за деревьев, и крепость появилась перед ней словно плывущая в серебристом озере тумана. Катберт Финч сказал, что развалины окружены крепостным рвом, который заполняется водой из близлежащей речки.

Напоив лошадь, Мэй пересекла каменный мост и проехала в ворота. Когда-то в крепости, помимо четырех огромных угловых башен, соединенных стеной, стояли высоченная сторожевая башня и мощные каменные постройки. Теперь в зданиях кое-где были разрушены потолки и стены, но башни устояли. Эхо и Пак тотчас умчались изучать окрестности. В башне Уэлл Мэй взобралась по крутым ступеням наверх. Там в небольшой каморке она обнаружила покрытый пыльной тряпкой телескоп, ящик с запасами ветчины и вина и коробку с книгами — обычный набор: Аристотель, Платон, Вергилий и Овидий. Она с удивлением нашла там Мольера, Александра Попа и «Холодный дом» Диккенса. Катберт Финч не говорил ей, что граф превратил это место в свое убежище. Мэй поспешно закрыла коробку чувствуя себя сующей нос не в свои дела, и поднялась по лестнице на крышу. Солнце уже поглотило туман. Спрятавшись за зубцами башни, Мэй взглянула вниз и увидела въезжающего в крепость графа.

После рассказа Фидкина Мэй была склонна отнестись к графу более снисходительно. Сейчас она с любопытством разглядывала его. После долгой скачки он был без куртки, и его промокшая от пота рубашка липла к телу.

Там, где рубашка была расстегнута, на груди блестела под солнечными лучами кожа. Должно быть, он часто снимал куртку и уже успел загореть.

Ее взгляд скользнул вверх к прядям волос, падающим на высокий лоб, затем вниз к руке. В этот момент граф въехал в ворота, и Мэй очнулась, обнаружив, что пребывает в очень странном состоянии. Она не могла сконцентрировать внимание, и ей было почему-то жарко.

— Держи себя в руках, Мэй Пибоди, — пробормотала она себе под нос.

Мэй услышала шорох шагов по ступеням. Она отодвинулась от выхода на крышу как можно дальше, чтобы граф, когда поднимется, не сразу увидел ее. Через минуту граф уже был на крыше. Он подошел к зубцам и, оперевшись на них, принялся смотреть на окрестный пейзаж.

Мэй хотелось, чтобы он не был таким большим. Она смотрела на длинные ноги, сверкающие черные сапоги и узкие брюки. Ей надо что-то сказать. Становилось слишком жарко, и ей хотелось уйти с крыши.

— Горошина, что, черт побери, вы здесь делаете?

Мэй вздрогнула, вскрикнув от неожиданности. Граф медленно повернулся к ней. Его взгляд мог испепелить любого. Военные ли страдания были тому причиной или что-то другое, но он ужасно невоспитан.

— Будьте добры, не называйте меня горошиной, милорд.

— Хорошо, мисс Пи-боди[8]. Однако вы должны признать, что название очень удачное.

Почему солнце кажется таким горячим? Мэй быстро сорвала с головы шляпку.

— Возможно, мой внешний вид и вызывает у вас желание пошутить, но так как я не называю вас дылдой или маяком, то…

— Дылдой? — Граф разразился хохотом.

— Не понимаю причины вашего веселья, — нахмурилась Мэй.

— Оно и видно, — ухмыльнулся Темпл.

Мэй поежилась, заметив, что граф направился в ее сторону. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, но, по мнению Мэй, это было слишком близко.

— Я хочу кое-что обсудить с вами, милорд.

Он, казалось, ее не слушает. Его взгляд остановился на чем-то ниже ее подбородка. Мэй присела так, чтобы на том месте оказалось ее лицо.

— Пожалуйста, будьте добры слушать, когда я с вами говорю.

Сейчас он казался каким-то мечтательным. Он одарил ее медленной, поддразнивающей улыбкой и тихо произнес:

— Не видеть что-то не означает выкинуть это из головы.

— Прошу прощения? — Мэй выпрямилась.

Граф склонился к ней и прошептал ей почти в ухо:

— И мне нравится горох.

Мэй отшатнулась от его губ, которые показались ей слишком теплыми.

— Вздор. Я хочу поговорить с вами.

— Правда? — пробормотал он. — Вы допустили ошибку, когда пришли сюда, мисс Пи-боди. Большую ошибку.

Мэй внезапно осознала, что опасается этого человека. Перед ней стоял не тот элегантный и гордый джентльмен, с которым она недавно встретилась, или раненый солдат, пытающийся сохранить спокойствие, которого она увидела позже. Перед ней был человек, остановившийся на самой границе цивилизации. Она догадалась, что он приходит сюда, чтобы быть кем-то другим, нежели графом Дарентом, которого знают окружающие. А она пришла незваная и ворвалась в то, что он хранил и прятал. Ее предположение подтвердилось, когда граф, развернувшись, отошел к каменному ограждению.

— Уходите отсюда, Мелисанда.

— Милорд, я так и не сказала вам…

Он бросил на нее злобный взгляд.

— Проклятие, женщина. Разве вы не поняли, что случилось? Убирайтесь отсюда. — Он повысил голос: — Немедленно!

Мэй вскрикнула и побежала, к люку. Она не останавливалась, пока не оказалась на мосту. Здесь она немного перевела дыхание и уже более спокойным шагом направилась к своей кобыле. Этот граф напугал ее.

— Негодяй, — громко сказала она. — Грубый тиран.

Взяв кобылу под уздцы, Мэй оглянулась в поисках Пака и Эхо, но их не было. Бросив застенчивый взгляд на башню, она сунула в рот два пальца и пронзительно свистнула. Ответом ей послужил громкий лай. Из-за кучи камней появились острые ушки Эхо. Пак бежал молча, но шелти дала себе волю. Мэй приветствовала их обоих, опустившись на колени, отчего Эхо залаяла еще громче. И пока они игрались друг с другом, на вершине башни показалась темноволосая голова графа.

— Тише вы там, внизу! — крикнул он.

Мэй не обратила на него внимания, продолжая возиться со своими любимцами. Она была так увлечена тем, чтобы производить как можно больше шума, что не заметила, как из башни Уэлл появилась высокая фигура и направилась к ней. Когда же Мэй подняла глаза, граф был слишком близко. Он бросился вперед и схватил ее за руку.

В это же мгновение доселе молчавший Пак издал глухое рычание, которое пристало бы собаке вдвое больше его. Один прыжок — и Пак опустился между Мэй и графом. Спаниель оскалился, шерсть на загривке поднялась, и он прижал уши к голове.

Мэй попыталась высвободиться.

— Пустите меня, милорд. — Она улыбнулась, когда рычание Пака стало громче. Ему вторил истеричный лай Эхо.

Граф посмотрел на пса. Вздернув бровь, он ткнул в него пальцем и крикнул:

— Лежать!

К изумлению Мэй, эта громовая команда напугала Пака. Пес забежал ей за спину и спрятался в складках юбки, но Эхо не унималась. Граф наклонился к ней и прокричал изо всех сил:

— Не лаять!

У Эхо от удивления даже щелкнули челюсти. Она тут же ретировалась и встала рядом с Паком. К этому моменту у Мэй уже онемело запястье, но когда граф потянул ее к себе, она уперлась изо всех сил.

— Если вы ударите меня, они кинутся на вас, — в отчаянии предупредила она.

Он приостановился и удивленно посмотрел на нее.

— Ударить вас? Я собираюсь сделать нечто иное.

Он несильно дернул ее на себя, и Мэй очутилась прямо в его объятиях. С открытым от удивления ртом она уставилась на него. Очевидно, сила рывка поразила и самого графа, потому что он замер. Вид его озадаченного лица несколько подбодрил Мэй. Внезапно она заметила, что ее руки лежат на его груди у открытого ворота рубашки. Граф последовал за ее взглядом и тоже уставился на ее руки.

Резкий лай заставил их вздрогнуть. Граф инстинктивно зажмурился и тихо ругнулся. Краска сбежала с его лица. Мэй отпрянула, встревоженная его очевидной мукой, и споткнулась об Эхо. Ее вскрик заставил графа открыть глаза, и он увидел, как она падает на землю. Эхо взвыла, отпрыгнула в сторону, а потом, метнувшись назад, встала над своей хозяйкой, разразившись частыми пронзительными взвизгиваниями. Мэй поморщилась, но тут же отвлеклась, заслышав тихий смех графа.

— Сладкая моя Мелисанда, что вы со мной делаете?

К удивлению Мэй, он взял ее руку и прижался к ней губами. В это мгновение на ее плечи легли две когтистые лапы. Мэй схватилась за руку графа, а он притянул ее к себе и чертыхнулся. На мгновение они застыли, а Пак пританцовывал рядом на задних лапах. Внезапно он подпрыгнул, лизнул графа в щеку и, приземлившись, начал обнюхивать его сапоги. Эхо тут же ревниво втиснулась между ними. Граф рассмеялся и, выпустив Мэй, подхватил Пака под передние лапы и приподнял его.

— Я так понимаю, что вы теперь одобрили меня, сэр.

Пак обнюхал его лицо, и граф отпустил пса. Мэй тупо смотрела на их игру, желая понять, что же здесь происходит. В этот момент граф снова взял ее за руку.

— Пошли со мной.

Он потянул ее за собой к входу в башню Уэлл. Но прежде чем он вошел внутрь, Мэй остановилась и попыталась высвободиться.

— Что вы делаете, милорд?

— Заканчиваю то, что вы начали, мисс Пи-боди.

— На что вы намекаете?

— Не делайте вид, что вы не хотели привлечь мое внимание этим назойливым шумом.

Все приятные чувства, которые волной накатились на Мэй, исчезли, сметенные вихрем гнева. Мэй вырвала руку и повернулась, чтобы уйти. Граф поймал ее за рукав и, прежде чем она успела запротестовать, прижал к стене. Близость графа вызвала внутри Мэй какое-то звенящее напряжение. Она тихо вскрикнула и дернулась.

Разумеется, он даже не пошевелился. Она сомневалась, что он заметил ее попытку убежать — настолько мал был ее вес по сравнению с его комплекцией. В этот момент она потеряла голову. Мэй сползла вниз, нырнула в сторону и высвободилась. Не рискуя оглянуться, она подбежала к кобыле, вспрыгнула в седло и дала ей пятками по бокам.

Эхо и Пак припустились за ней. Направляясь к мосту, она мельком увидела графа, стоящего с дьявольской улыбкой на лице.

— Мисс Пи-боди, вернитесь, и я разрешу вам называть меня дылдой.

К ее большой досаде, топот копыт так и не заглушил его веселого смеха.

Глава 4

Темпл видел сон. Будто он стоял возле сарая для лодок в парке в Стерлинг-Холле и смотрел на озеро. По воде плыла маленькая лодочка, а в ней сидела Мелисанда. На ней было свободного покроя платье из какой-то туманной полупрозрачной ткани, и он видел ее через каскад разноцветных огней — темно зеленых, фиолетовых и пурпурных. Лодка подплыла к берегу, и Мелисанда протянула к Темплу руки. Ее платье упало с плеч…

Мир сотрясался как в лихорадке. Темпл застонал и зарылся поглубже в подушку в поисках Мелисанды, но подушка слетела с его головы. Солнце ударило прямо ему в глаза. Тряска началась снова.

— Вставай, мой хорошенький.

Он открыл один глаз. Леди Альберта, его бывшая любовница, стояла над ним полностью одетая. Она была из тех женщин, чье внимание вызывало ссоры среди офицеров в полку, а на балах ее всегда окружала толпа поклонников на зависть всем присутствующим дамам. Не имело значения, что кое-где в ее светлых волосах виднелись седые прядки. Ее поклонников не смущали и морщинки возле глаз. Их привлекали ее глубокий голос, прямой взгляд и вызывающее поведение.

Темпл протянул к ней руку. Альберта взяла ее, но вместо того чтобы присоединиться к нему, заставила встать. Он, вздохнув, подчинился. Альберта присела на край постели. Держа его руку в своих ладонях, она оглядела его обнаженное тело. Затем поцеловала в щеку.

— Тебе пора уходить, мой хорошенький.

— Зачем спешить, — пробормотал Темпл. Ему хотелось остаться.

— Нет. Я имею в виду, нам пора прощаться, мой дорогой Темпл. Когда ко мне приходит мужчина, жаждущий близости, и останавливается, прежде чем добьется желаемого, я знаю, что настало время расстаться.

Темпл опустил глаза.

— Не понимаю, о чем ты. Я просто немного волновался, только и всего.

— Согласна. Ты был взволнован, но, к моему большому сожалению, не поделился со мной своими бедами. Я знала, что рано или поздно ты уйдешь от меня, но не подозревала, что это случится так рано.

Темпл поправил одеяло.

— Черт.

— Она взволновала тебя. — Леди Альберта грустно улыбнулась. — Жаль, что не я прогнала твоих демонов, но рада, что это случилось.

— Альберта, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Понимаешь, иначе не прибежал бы сюда в панике. Я предпочитаю не иметь дела с мужчинами, которые любят других женщин, и не стану изменять своим правилам даже ради такого красавчика, как ты. Прощай, мой дорогой.

Меньше чем через час Темпл уже скакал домой. Вчера вечером Мэй оставила его в очень болезненном состоянии. Уже несколько дней он пытался освободить себя от этой неожиданной страсти, стараясь держаться подальше от мисс Пибоди.

Но его домашние портили все дело, ежедневно докладывая о ее прегрешениях. От экономки он услышал, как она вернулась с прогулки с бродячей собакой и потребовала накормить ее на кухне. Грум пожаловался Бридлбейну, что его заставили кормить ежика. Но раздражение Темпла исчезло, и даже больше того — стало смешно, когда в библиотеку ворвался Фидкин. Его грудь вздымалась от ярости, одна рука была забинтована.

— Посмотрите сюда, милорд майор. Только посмотрите сюда.

— Что случилось?

— Она не стала слушать. Никогда не видел леди с таким темпераментом.

Темпл приподнял брови и улыбнулся.

— Да неужели?

— Эта мисс Пибоди.

Улыбка исчезла.

— Поосторожнее с выражениями, Фидкин.

Фидкин почесал сизый нос и забубнил:

— «Не можешь ли ты покормить моего спаниеля!» — сказала она. — «Дорогой мистер Фидкин, — сказала она, — я должна посадить птенца малиновки обратно в гнездо и не хочу, чтобы Пак пропустил обед». — Фидкин застонал и дотронулся до больной руки словно это была боевая рана. — Откуда я мог знать, что он не любит, когда его гладят во время еды?

— Ты решил приласкать пса, когда он ел? Фидкин, ты сошел с ума. Давай поглядим твою руку.

Темпл принялся разматывать толстый слой бинта, ожидая увидеть кровь. Слой за слоем снимались без малейших ее следов. В конце концов Темпл добрался до «раны». Фидкин зажмурился и отвернулся.

— Неужели я лишусь руки, милорд?

С улыбкой оглядывая небольшие царапины, Темпл отпустил руку слуги.

— Ты трус, он всего лишь слегка сжал зубы.

— У меня лилась кровь! Мисс Пибоди сама занималась раной. Она дала мне рецепт мази и…

— Черт тебя побери! Она заботится обо всех беспомощных существах, а ты воспользовался ее слабостью. Ты не имеешь права эксплуатировать ее доброе сердце. Слышишь?

* * *

Покачивая головой, Темпл пришпорил коня, торопясь вернуться в Стерлинг-Холл. Утро выдалось отличным. Предстоял как раз такой день, чтобы мисс Пибоди могла посвятить его заботе обо всех больных и потерявшихся животных.

В день ее приезда он сразу же направил письмо доктору Пибоди, но тот уже покинул Эксбридж. Затем он послал сообщение в отель в Лондоне, где должен был остановиться доктор, но получил ответ, что письмо на несколько часов разминулось с адресатом. Темпл отправил в Лондон слугу, в надежде, что доктор Пибоди всего лишь поменял отель, и теперь ждал результата.

Как его могла привлечь эта… эта возмутительница спокойствия? Встреча в башне Уэлл принесла ему неожиданное удовольствие. И не потому, что он внезапно обнаружил Мэй желанной, а потому что понял: в ее обществе его кошмары теряют силу. Действительно, маленькая ведьма Эхо была ужасным раздражителем, но возня с ней позволяла забыть о прошлом. И он обязан этим мисс Пибоди. В его мир спокойствия и размеренности постоянно врывался маленький ураган с ее шумными проказливыми любимцами, и он привязался к ним.

Мисс Пибоди несла гибель его спокойствию, но он все равно желал ее. Почему? Все эти месяцы с момента возвращения с войны казались ему кошмаром, из которого его вытащила Мэй.

Темпл погладил шею жеребца, вспоминая, как мисс Пибоди вела себя вчера в развалинах крепости. Сейчас он был напуган не меньше ее. Он никогда не чувствовал ничего похожего, никогда еще женщина не проникала в его сны и никогда не брала власть над его мыслями.

Она ответила ему. «Ее влекло ко мне», — говорил он себе. Он вел себя так со многими женщинами и рано или поздно бросал их, но Мэй ему не хотелось отпускать. Темпл пустил жеребца галопом. Необходимо найти Мелисанду и попытаться смягчить ее гнев.

Вернувшись домой, он спросил Бридлбейна, где мисс Пибоди, и получил ответ, что она пошла к Катберту Финчу в библиотеку. Однако Катберт Финч оказался в одиночестве. Темпл решил продолжить свой поиск, но Катберт задержал его.

— Посмотрите, милорд. Это было между страницами одной книги. — Катберт указал на пожелтевший листок бумаги. — Это рисунок того места, где построена Дарентская крепость.

— Очень мило. Мисс Пибоди сказала, куда идет?

— Мисс Пибоди, похоже, так же интересуется замком, как и вы, милорд. Она подробно расспрашивала о башне Уэлл. Весьма начитанная леди, мисс Пибоди. Вы знаете, что она училась у своего отца? Она читает классиков.

Это на мгновение отвлекло Темпла от его мыслей.

— Неужели? Ну, я и не сомневался в ее уме.

Катберт вернулся к изучению своей находки.

— Финч, черт тебя побери! Куда пошла мисс Пибоди?

— Она сказала, что присоединится к своей тете в голубой гостиной.

Темпл выбежал из библиотеки. Перегнувшись через перила лестницы, он увидел внизу Мелисанду и тетю Вайолет. Они надевали накидки, готовясь выйти на улицу. Одна ужасная собака с сумасшедшим лаем носилась вокруг, другая, спаниель, молча лежала у входа. Темпл ухмыльнулся.

— Мисс Пи-боди, — позвал он.

Мелисанда подняла голову. Несколько мгновений он смотрел ей в глаза, затем, опершись о перила, начал спускаться по лестнице. Он так увлекся тем, чтобы не отпускать ее взгляда, что совершенно забыл о кошке.

Изис бродила по лестнице в поисках развлечений. Когда Темпл поравнялся с ней, она быстро выпустила когти и цапнула его лапой по ноге. Темпл споткнулся и упал. Ему удалось немного смягчить силу удара, но, приземлившись у подножия лестницы, он услышал пронзительный визг тети Вайолет.

— Черт!

Внезапно над ним склонилась Мелисанда. Ее руки быстро ощупывали его тело.

— С вами все в порядке?

Темпл воспрянул духом — она боялась за него. Ему захотелось поцеловать ее, но тут его тело напомнило, что он несколько раз ударился обо что-то твердое.

— Проклятие! Нет, со мной не все в порядке, женщина. — Он сел. — Где же эта чертова кошка?

Мелисанда отпустила его плечи, повернулась и подхватила Изис. Увидев, что Темпл встал на ноги, она кинулась к лестнице. Он, прихрамывая, бросился вдогонку.

— Дайте мне эту кошку!

— Нет!

— Тогда я…

Он замолчал, так как Мелисанда неожиданно передала Изис тете Вайолет и повернулась к нему. Казалось, она стала выше ростом. Ее глаза блестели. Она резко шагнула к нему и замахнулась сжатой в кулачок рукой. По холлу пронесся громкий крик.

— Не сметь!

Казалось, лепнина на стенах может потрескаться. У Темпла сам собой приоткрылся рот.

— Только троньте мою кошку, и я вырву у вас сердце и заставлю его съесть. — Она уперлась руками в бока. — Она животное и не понимает последствий своих поступков.

Это было уж слишком. Ведь пострадал он.

— Не понимает? Эта проклятая животина прекрасно знает, что делать. Вчера она таким же образом «уронила» Бридлбейна. Ей доставляет удовольствие путаться у людей под ногами. Позавчера я видел, как она носилась по салону, будто скаковая лошадь. Она разбила три старинные вазы и статуэтку. Я должен был тогда спустить с нее шкуру!

Темпл осознал свою ошибку в тот самый миг, как произнес эти слова. Мелисанда побледнела. Ее брови сошлись на переносице, и она посмотрела на него так, словно он инквизитор.

— Милорд, я больше не могу пользоваться вашим гостеприимством. Я слишком презираю вас.

— Презираете, мисс Великое Сердце? Хотел бы я услышать, что вы скажете, если бы я сломал себе шею. Я устал оттого, что ко мне относятся как к современному Калигуле, и у меня есть для вас несколько новостей. — Он взмахнул рукой над ее головой. — Здесь нет никакого нимба, поэтому прекратите вести себя так, будто вы непорочная дева.

Он отступил, немного успокоившись теперь, когда поставил Мелисанду на место. И тут увидел ее глаза — глаза цвета бурбона. В них стояли непролитые слезы. На ее щеках пламенел румянец. Она молча взяла у тети Вайолет Изис, обошла его стороной и поднялась по лестнице.

Эхо бросилась за хозяйкой, Пак последовал за ней. Тетя Вайолет, однако, на минуту остановилась рядом с ним.

Она обмахнулась платком.

— Боюсь, ты ошибся, мой мальчик. Не знаю, что теперь можно сделать. Плохо. Она была увлечена тобой. Я никогда еще не видела ее такой. У нее щедрое сердце, и единственный раз, когда она доверила его мужчине… Боже мой.

Темпл так и остался стоять в холле, глядя на лестницу. Он потер ноющую руку и поморщился. «Великое щедрое сердце, которое доверили ему».

— Проклятие.

Появление Бридлбейна и Фидкина помешало ему броситься за Мелисандой.

— Милорд, можно вас побеспокоить?

— Не сейчас.

— Прошу прощения, милорд майор, но вы должны кое-что увидеть.

— Я сказал, не сейчас. — Он шагнул к лестнице.

— Это касается мисс Пибоди, — сказал Фидкин.

Они привели его к конюшне, где он обнаружил караван из шести фургонов и телег. На каждой повозке находились визжащие, рычащие и пищащие животные. Из первого фургона вылез огромный парень. Он стянул с головы шляпу и представился как Малыш Том.

— Я привез имущество мисс Пибоди.

— Ты привез?.. Это все животные мисс Пибоди? — В голосе Темпла послышалось отчаяние.

— Да, милорд.

Темпл увидел корову с выпирающими ребрами, осла, который, видимо, был слеп, и множество клеток. Клеток, забитых ежами, белками, кошками и собаками. В большой корзине на одеяле лежал далматин. Это явно привилегированное существо положило морду на край корзины и помахивало хвостом. В отдельной повозке стояли клетки с попугаями, ласточками, воробьями и снегирями. И все эти существа на повозках лаяли, пронзительно кричали, гоготали, выли, мяукали и свистели или скакали и устраивали погоню в клетках.

— Боже мой, — прошептал Темпл. Взгляд его упал на одну из клеток, в которой сидело животное, немного похожее на собаку, но с ушами такой величины, что могло их использовать, как зонтики.

— Что это такое?

— Фенек, милорд, — сказал Малыш Том. — Мисс Мэй спасла его от одного старого негодяя, который купил этого зверька у человека, побывавшего в Аравии. Это лиса, как она говорит. Мэй хочет отправить его на родину.

Внезапно старая корова лягнула осла. Осел ответил тем же, и собаки возобновили лай. Фенек быстро зарылся в солому, которой была выстлана его клетка. Темпл залез в фургон и взял клетку с фенеком. Но когда он выносил ее, громадный попугай из клетки рядом клюнул его в голову.

Темпл вскрикнул и тут же мысленно оказался в самом пекле боя. Вокруг разрывались снаряды. Его друзья падали, сраженные осколками, а он скакал по их телам, потому что не мог остановиться. Затем его щеки коснулось что-то мягкое и холодное, и сквозь окружающую пелену, словно солнечный луч, прорезался чей-то голос. Открыв глаза, он увидел перед собой Мелисанду. Он стоял на коленях перед фургоном, держась руками за клетку с фенеком.

Мелисанда осторожно подняла клетку и передала ее Фидкину. Затем взяла руки Темпла в свои. Он был все еще наполовину в своем кошмаре, но она притянула его к себе и впервые назвала по имени.

— Темпл, с вами все в порядке. Вы дома. Опасности позади.

Идя на ее голос как на маяк, он вытащил себя из кошмара. Он обнаружил, что она тоже стоит на коленях возле него и держит его за руки. Он чуть было не прошептал что-то жалкое, но вовремя остановил себя, осознавая, каким слабым выглядит в ее глазах. И кто-то ведь рассказал ей о его состоянии.

Мелисанда, должно быть, заметила его смущение, потому что отпустила его руки и спросила, в чем дело.

— Ничего. — Он огляделся и увидел, что неподалеку стоят Бридлбейн, Фидкин и Малыш Том. Нахмурившись, он встал и помог подняться Мелисанде. — Со мной все в порядке. Черт тебя побери, Фидкин. Помоги грумам разобраться с этими животными. — Он повернулся к девушке. — Малыш Том сказал, что это все ваши животные. Я хочу поговорить с вами наедине.

У Мэй расширились глаза.

— Я пыталась рассказать вам о них.

— Да неужели, мисс Пи-боди? — Он приблизился к ней.

Она отступила.

— Правда! Несколько раз, но вы были таким грубым.

Она быстро направилась к дому. Он пошел за ней.

— Вернитесь, мисс Пи-боди!

Она покачала головой.

— Не прикасайтесь ко мне! Это все ваша вина. Я пыталась рассказать о моих сиротах тогда в крепости, но вы вели себя как… как…

— Любовник?

Мэй вскрикнула и покраснела.

— Как сумасшедший! — Она повернулась и побежала.

Темпл кинулся за ней. Она была маленькой, но быстрой и мгновенно исчезла за деревьями. К счастью, он слышал звук ее шагов и шел на них. Он резко сократил расстояние между ними, когда Мэй выбежала на склон к озеру. Тут она допустила ошибку: оглянулась. И споткнулась.

Мэй упала, и он упал на нее. Через мгновение маленькая ручка пребольно ткнула его под ребра. Он сел. Мэй глубоко вздохнула.

— Вы чуть было не смяли меня, — обвиняюще сказала она.

— Не кидайтесь на меня, маленькая ведьма. Вы могли бы пострадать больше.

— Я ухожу. — Мэй встала, но Темпл в ответ дернул ее за подол юбки. Мелисанда опустилась на колени, бормоча что-то и пытаясь вырваться. Он дернул сильнее, и она упала на спину. Прежде чем она успела подняться, он сверху лег на нее.

— Мисс Пи-боди, — сказал он, когда их губы почти соприкоснулись. — Я бы хотел поговорить с вами. Наедине.

Мэй не могла решить, поцеловать его или плюнуть в лицо. Этот человек пробудил в ней самые замечательные чувства только для того, чтобы потом накричать на нее. Почему он приказал ей убираться? Этот вопрос занимал ее со дня той встречи в крепости. Но больше всего мучило Мэй то, что она знала ответ. Он хотел поцеловать ее, но остановил себя, опасаясь последствий. Темпл Стерлинг был не прочь поразвлечься с ней, но не хотел никаких серьезных отношений. Разве он не дал ей это понять? Почему она оказалась так глупа, что забыла об этом?

«Потому что он первый мужчина, который таким образом обратил на тебя внимание. Потому что он превратил твое тело в пылающий факел. Потому что ты влюбилась в него. Ты, глупая старая дева».

Темпл перевидал так много крови и страданий, что его семья и Фидкин боялись — он никогда не поправится. Совсем недавно он опять вернулся к своим страшным воспоминаниям. Ей хотелось облегчить эту боль.

А сейчас он действовал как соблазнитель, искушая ее, хотя она знала, что он никогда не рискнет привязать ее к себе. Мэй отвернулась, чтобы он не мог ее поцеловать. Она положила руки ему на плечи и с силой толкнула. Он даже не пошевелился. Ей никогда не ускользнуть, используя силу, поэтому придется говорить откровенно.

Она заговорила, стараясь, чтобы его изумрудные глаза не сбивали ее с мысли.

— Вы можете смело отпустить меня, милорд. Я знаю, что вы не станете рисковать и вынужденно женитесь, что неизбежно последует за соблазнением.

— Что? — Он застыл, удивленно глядя на нее.

— Темпл! Немедленно слезь с девушки!

Подняв глаза, Мэй увидела стоящих над ними графиню и мистера Рэдвинтера. Темпл вздохнул, скатился с Мелисанды и, поднялся.

— Привет, мам.

— Хм. Я поговорю с тобой позже. Мисс Пибоди, весь дом перевернут с ног на голову. Ваша тетя вне себя и не успокаивается. Она плачет о ком-то со странным именем Изис. Она говорит, что Изис потерялась. Пожалуйста, вернитесь и наведите порядок.

* * *

Тетя Вайолет сидела в голубой гостиной на софе, стонала и нюхала свои соли. С помощью Темпла, графини и мистера Рэдвинтера Мэй удалось немного привести ее в чувство.

— Я нигде не могу найти Изис. Слуги с ног сбились. Боже мой! Мы не можем уехать без Изис. Боже мой!

— Тетя, вы же знаете, какая она. Бродит сама по себе, но всегда возвращается.

Мэй почувствовала на плече чью-то теплую руку и, подняв голову, обнаружила, что ей улыбается Темпл.

— Прямо как ее хозяйка, вам так не кажется?

Она встретила его взгляд и чуть было не забыла, как дышать. Но тут же, выгнув бровь, обвиняюще сказала:

— Вы не сердитесь.

Наклонившись, он прижался губами к ее уху.

— Я не говорил, что сержусь.

Мэй подпрыгнула, когда сзади вдруг раздался громкий окрик.

— Темпл, я думала, мисс Пибоди уезжает.

— Что за странный звук? — спросил мистер Рэдвинтер.

— Какой звук? — поинтересовалась графиня. — Я ничего не слышу.

Раздался грохот, за которым последовал лай, мяуканье и стук когтей по полу. Звуки приближались.

— О нет! — Мэй, за которой следовал Темпл, выбежала в холл.

Через арку между салоном и холлом катился бело-кремовый меховой клубок. За ним следовали Пак, Эхо и дюжина других собак. Фенек кинулся в сторону Мэй и Темпла, увидел их в последний момент и свернул к голубой гостиной. Собаки резко повернули и побежали за ним. Мэй и Темпл обменялись испуганными взглядами.

— Боже мой! — воскликнул Темпл.

— Бедняга.

— Побежали. — Темпл схватил Мэй за руку. Они вернулись в гостиную вовремя, чтобы увидеть, как фе нек запрыгнул на каминную полку, сбивая на ходу драгоценные статуэтки и серебро. Графиня завизжала, тетя Вайолет завопила, мистер Рэдвинтер закричал. Собаки пытались допрыгнуть до фенека, но он перескочил на высокий шкаф и притаился, тяжело дыша. Пак встал на задние лапы, опершись передними о шкаф, и принялся облаивать нахала. Его друзья по охоте прыгали, пританцовывали и гавкали одновременно.

— Прекратите это, — закричала графиня. — Немедленно!

Мэй пыталась схватить собак за ошейники.

— Тише. Ваш крик только возбуждает их.

Бридлбейн, Фидкин и Малыш Том кинулись ей на помощь. Мэй с Темплом хватали собак, а те трое уводили их. Как только фенек был посажен в клетку, мистера Рэдвинтера попросили проводить тетю Вайолет в ее комнату, чтобы она могла прилечь.

Темпл поставил клетку с фенеком на стол рядом с камином. Мэй сняла шаль и накрыла ею клетку. Затем они с Темплом оглядели разгромленную комнату. Вдовствующая графиня, негодующе выпрямившись, стояла у камина в окружении осколков фарфора. Мэй покраснела, встретив ее презрительный взгляд. Она со стыдом посмотрела на Темпла, но он лишь улыбнулся и, похоже, не обратил внимания на взгляд матери.

— Знаешь, я никогда еще не видел более смешного зрелища, чем эта твоя псина, танцующая на задних лапах перед шкафом, как чертик на пружинке. — Он ласково дотронулся пальцем до кончика ее носа. — Разве что когда ты пыталась убежать от меня и споткнулась.

Мэй почувствовала, как у нее что-то сжимается внутри. Ей было жарко и холодно одновременно, и ее губы сами собой раздвинулись в улыбку.

— Темпл!

Мэй вздрогнула, услышав резкий окрик графини. Темпл поднял глаза к потолку, прежде чем ответить матери.

— Да, мама?

— Я не потерплю это существо в моем доме.

— Но это всего лишь лиса, мама.

Графиня на мгновение закрыла глаза.

— Не животное. Это существо. — Она кивнула на Мэй. — Никогда еще я не видела такую неделикатную, невоспитанную особу. Мисс Пибоди, я вовсе не удивлена, что вы остались и, без сомнения, останетесь старой девой.

В голубой гостиной воцарилась тишина. Мэй стояла сама не своя от стыда и не осмеливалась посмотреть на Темпла. Старая дева. Ее назвали тем, кто она есть — непривлекательной, некрасивой, лишенной нежности в обращении, в которой так отчаянно нуждается граф. Она боялась поднять глаза на Темпла, опасаясь увидеть неприязнь на его лице.

— Мисс Пибоди, вы немедленно покинете мой дом, — сказала графиня.

— Мама, замолчи.

Мэй оторопела.

Графиня вскрикнула.

— Ты забываешься, Темпл. Это все от расстройства. Тебе нужен покой и тишина.

— Мама, думаю это тебе нужен покой. Я прослежу, чтобы ты провела зиму в Испании. Там намного теплее.

Графиня замерла и стала похожа на одну из греческих статуй.

— А мисс Пибоди?

— Она остается. А ты уезжаешь, мама.

— Темпл!

— Пора переодеваться к обеду, мама.

Не говоря ни слова, графиня с высоко поднятой головой вышла из комнаты. Удивление и смущение лишили Мэй дара речи. Она сцепила руки и уставилась на кончики туфель.

— Мисс Пи-боди.

— Да, — прошептала она.

— Могу ли я поговорить с вами наедине?

Мэй резко подняла голову и обнаружила, что Темпл стоит прямо перед ней, скрестив руки на груди.

— Прошу прощения за собак и лису. Я заплачу за ремонт, хотя и не сразу. Я действительно пыталась сказать, что приедут мои питомцы. Когда мы впервые встретились, я забыла об этом и…

— Мелисанда, помолчите.

Он шагнул к ней и выглядел так, будто задумал что-то очень опасное. Возможно, он все-таки сердился. Мэй отступила и стукнулась о шкаф. Темпл тут же уперся в шкаф руками по обе стороны от нее, поймав, как в ловушку. Она попыталась нырнуть под его руки, но он схватил ее за запястья. Он навалился на нее, и она почувствовала на щеке его дыхание. Затем услышала его хриплый низкий шепот:

— Наедине… поговорить.

Мир перевернулся, когда он прижался губами к ее губам. И она утонула в этом горячем тумане, в который ввергли его поцелуи.

— Мелисанда, вы не против, если я возьму свои слова обратно?

— Что?

Он отодвинулся, чтобы она могла видеть его лицо.

— Я прошу вас выйти за меня замуж, моя маленькая горошина.

— Я соглашусь, если вы пообещаете никогда не называть меня горошиной.

— Обещаю.

Она высвободила руки и обвила его шею. Темпл приподнял ее и поцеловал, но тут его губы сложились в молчаливое «о» и Мэй услышала треск. Посмотрев вниз, она увидела, что Изис вонзила когти в ногу Темпла. Черная ткань брюк затрещала по швам, Изис вытащила лапу и выгнула спину. На этот раз Темпл выругался и схватил кошку за шкирку. Встревоженная Мэй запротестовала, но Темпл подхватил кошку и положил ее на сгиб локтя. Он принялся гладить ее маленькую головку, пока она не заурчала от удовольствия.

Некоторое время Мэй смотрела на них, но потом у нее иссякло терпение. Она схватила Изис и вынесла за дверь.

— Довольно. Он мой.

Когда Мэй закрывала дверь, она вспомнила о маленькой зеленой бутылочке и о своей мечте. Мэй следовала ей, и она осуществилась, хотя и самым неожиданным образом. Повернувшись, Мэй заметила, что опасный блеск вновь вернулся в глаза Темпла.

— Так вот, милорд. Вы хотели поговорить со мной наедине?

Джейн Фэйзер

Эпилог

Она медленно возвратилась в деревню. Первые лучи солнца уже осветили верхушки деревьев. Он стоял у деревенской ограды, и к его ногам жались собаки.

Девушка остановилась перед ним. Она погладила нос ослика. Но не погладила собак, которые принялись обнюхивать ее щиколотки.

— Где ты была? — Его шепот прорезал предрассветную тишину. — Я ждал три часа. Неужели ты хотела, чтобы я уехал, не попрощавшись? — В его голосе звучала горечь. Старейшины приказали мне покинуть деревню к рассвету. Они убьют меня, если найдут ближе пяти миль отсюда.

— Я должна была кое-что сделать, — ответила девушка. Она коснулась рукой своей шеи, которая показалась ей холодной и немного колючей.

— Что ты сделала? — внезапно его голос стал хриплым. Он грубо стянул капюшон с ее головы и с огорчением уставился на ее волосы. — Твои волосы… твои красивые волосы. Что ты сделала?

— Я отдала их. — Девушка улыбнулась, и грусть исчезла с ее лица. Ее глаза заблестели, и перед ним во всей своей красоте вновь предстала та девушка, которую он любит и из-за которой станет изгнанником.

— Я отдала их, чтобы получить ответ на свой вопрос. — Она дотронулась до его лица. — Глупо, конечно, ведь я и так его знала.

Он не понял, что она имеет в виду, потому что думал только о последствиях этого опрометчивого шага.

— Что скажут в деревне, когда увидят тебя стриженую? — Его руки провели по серебристой шапке ее коротких волос. — Стригут ведь только шлюх, — пробормотал он в отчаянии. — Ни один мужчина теперь на тебе не женится.

— А ты?

Он недоуменно уставился на нес.

— Я ведь уже сказал, что не прошу тебя разделить мое изгнание.

— Но, уйдя, ты подвергнешь меня суду старейшин. Как ты сказал, у девственницы не может быть коротких волос. — Она смотрела на него с улыбкой. — Они скажут, что стриженые волосы — это и есть доказательство греха. Они скажут, что я виновата не меньше, чем ты.

Она не понимала этого, когда искала помощи у друидов, но само обращение к ним подвело ее к единственно возможному решению. Отдавая волосы, она сожгла за собой мосты. Но где-то в глубине души она точно знала, что делает.

Сейчас она уже ничего не могла изменить. Она отправится в изгнание со своим любимым.

— И старейшины будут правы, — тихо добавила она. — Если есть вина в любви к тебе, то я виновата.

— Нет, — прошептал он. Но вместе с протестом в нем проснулась и надежда. И осознание того, что теперь его ожидает совсем иное будущее, а не то, о котором он думал.

Он притянул ее к себе и прижался губами ко лбу. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности в деревне и прожила жизнь, которая была ей предписана как дочери вождя. Он принял наказание за тайную любовь, и его решимость подкреплялась уверенностью, что любимая не пострадает.

Он знал, что за пределами деревни без поддержки соплеменников их ждут тяжелые испытания. Но, глядя на ее улыбающееся лицо, видя в ее глазах силу их любви, он преисполнился веры в лучшее.

— Мы отправимся к морю, — сказал он. — Я слышал, что на побережье легче принимают к себе чужаков.

— Я всегда хотела увидеть море. — Она просунула руку ему под локоть.

Улыбаясь, она сказала про себя: «Мы будем следовать вниз по реке за зеленой бутылочкой друидов и посмотрим, куда она нас приведет».

Он подсадил девушку на спину ослика. Она оглянулась на деревню, которая всегда была ее миром, и повернулась лицом к будущему, которое выбрала для себя.

Примечания

1

Моя мать (фр.).

2

Боже мой (фр.).

3

Карточная игра фараон.

4

Вид игры в кости.

5

Святая — Примеч. пер.

6

Радость (англ.).

7

Кукурузное или пшеничное виски.

8

Pea-body: pea — горошина, body — тело.

Content

Фэйзер Джейн и др Когда пожелаешь: сборник

Джейн Фэйзер Пролог

Джейн Фэйзер Наивные мечты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Патриция Коулин Блэкмурскии дьявол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Шэрон и Том Кертис Внебрачный ребенок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Элизабет Эллиот Колдовство любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Патриция Поттер Навсегда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Сьюзен Робинсон Нежеланная невеста

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Джейн Фэйзер Эпилог

Примечания