Роман Сенчин

Наш последний эшелон (сборник)

...

Первая авторская серия прозы Романа Сенчина «Современный разночинец» – это попытка представить известного автора и общественного деятеля в ярком концептуальном ключе. Прославившись на всю Россию и часть Европы романом «Елтышевы» – о суровой действительности современной деревни, – Сенчин часто воспринимается исключительно как певец русской провинции, а между тем его перу принадлежит целая галерея современных образов, главным из которых стал образ современного разночинца. Кто таков этот разночинец? Человек, который сделал себя сам, – презрев сословные ограничения, не поддаваясь мнению большинства, нарушая рамки банального. Он – обыкновенный человек с необыкновенной волей к жизни, которой может позавидовать даже Робинзон Крузо!

Часть 1

Общий день

Алена вспоминает обо мне раз в два-три года и просит провести с нею день. Ей, наверное, становится слишком хреново, и она набирает номер моего телефона. Мы учились в одном классе все десять лет, когда-то полудетски дружили, я носил ее сумку, пробовали целоваться, и туман этой близости не дает нам окончательно забыть друг о друге и теперь, когда у нас совсем разные жизни. Да нет, какие они разные… Цепь одинаково мертвых дней. И, чтобы почувствовать, что время идет, мы встречаемся и один день проводим вместе.

Это любопытно, когда девушку видишь изредка – ты ее знаешь и помнишь с семи лет, – и постепенно она превращается в старуху. Нет, даже не постепенно, когда встречаешься с ней раз в два года, а скачками. Бах! – вот она еще чуть свежая, пытается следить за собой, нравиться, она бодрится; бах! – и вот ее словно пришибли; бах! – это никому не нужная развалина, одутловатая, обвисшая, с опаленными спичкой усишками. Еще через несколько подобных столкновений она действительно будет старухой.

Да, в восьмом классе я оказался для нее слишком юным, я не был готов удовлетворять появившиеся у нее потребности, и она меня оставила. Она стала дружить с парнем из десятого класса, а потом, после аборта, ее имели все, кто прикладывал мало-мальские усилия. Она что-то искала в каждом парне, но не находила, а может, и находила, но им было на это плевать. Одни уходили, появлялись другие. Я же ее никогда по-настоящему не хотел; когда мне исполнилось шестнадцать, у меня появились четырнадцатилетние, которые тоже что-то искали. А с Аленой мы общаемся теперь как два старых школьных товарища; спокойно, с грустинкой. Нам, вообще-то, не очень-то много лет, но кажется, что слишком много – слишком долго и однообразно все это тянется.

Говорят, полезно время от времени путешествовать, менять квартиры, это разбавляет жизнь, освобождает от хлама и пыли. Я же всегда помню двухкомнатную нору, сырую, прогнившую, в доме, спрятанном от улицы трущобными джунглями. Чтобы выбраться на нашу Четырнадцатую линию, нужно пять минут скорым шагом идти через арки и заваленные помойками дворики. На кухне у нас стоит ванна, а потолки черные, потому что никому никогда не приходило в голову, как можно их побелить, да их просто никто не замечает; они такие высокие, что шнур от лампочки наверняка больше моего роста.

Когда-то здесь было достаточно много людей. У нас была большая семья. Я помню дедушку, он лежал парализованный в моей нынешней комнате и потом умер. Здесь же жила и бабка, она дожилась до восьмидесяти с чем-то лет; она была сухая и маленькая и страшно злая. Она никогда ничего не говорила, не готовила обедов и не стряпала сладких булочек. Она в основном сидела в кресле и смотрела телевизор, хотя была глухая и почти слепая. В большом длинном коридоре жил их сын, мой дядя, дядя Витя, алкаш-одиночка, который тоже умер – уснул и не проснулся. У него под кроватью было место для овчарки Эльзы; ее никто не выгуливал, и она гадила у входной двери. Однажды ее все-таки выпустили. Она не вернулась… Мы с мамой жили в другой комнате, а папы у меня не было.

Мама меня родила почти старой, и сейчас она становится похожей на бабку. Она сохнет, уменьшается в росте, слепнет, молчит. По обкурке мне нравится ее злить, и нужно достаточно долго поливать ее обидными словами, чтобы она наконец затряслась и дрожащим голосом принялась называть меня скотиной, выродком, сучьим отродьем, гадиной, паразитом. И тогда я смеюсь, ухожу к себе и ложусь спать. Я доволен, что в очередной раз отомстил ей за все, что здесь увидел.

А что я увидел? Да ровным счетом ничего действительно интересного и приятного. Я помню школу, этот храм деградации, скопище растущих подонков, где меня долго учили быть тупым и непослушным на сеансах по сорок пять минут, а в промежутках десять минут вышибали остатки мозгов в рекреациях и туалете. Естественно, пришлось стать таким же. Когда я научился, то бывал очень рад, попадая сопляку в переносицу так, что кровь брызгала сразу из обеих ноздрей. А потом меня взяли в армию и тоже учили, всего год, но очень успешно. На втором году я вовсю применил свои знания.

В двадцать лет я снова оказался в этой квартире, уже опустевшей, и вот потихоньку живу, ничего не соображая и не желая. Нет, желаю, конечно, – денег, а уж они дадут все остальное. Несколько раз я пытался работать, но сами подумайте: ведь это же каждый день! Просыпаешься, жрешь – и вперед. То же самое и со всякими училищами, курсами, стажировками. Мать меня кормит, но не более того: им же всем дают ровно столько, чтобы не сдохли с голоду. Даже проездной на метро я могу заиметь не всегда. Если мне нужно куда-то поехать, приходится отбирать башли у матери. Она зажимает сумочку, которую я помню с раннего детства, с ней она, наверное, бегала по мужикам, но никто не взял ее. Как я-то получился, от какого уксуса, черт его знает. Она зажимает сумочку, визжит и испускает старушечьи запахи. «Ну дай мне денег! – ору я. – За удовольствие иметь ублюдка надо платить!» Я еще ни разу не ударил ее, но, думаю, скоро это случится. Я ненавижу ее, ее старость, и всю ее вонючую жизнёнку, и эту квартиру, где все сгнило и из щелей ползет желто-белый, как засохшая пена, все пожирающий грибок… Она визжит, отбивается, и я знаю, что она тоже ненавидит меня. Она, может, когда-то меня любила, у нее на стене висят фотографии, где мне годика два и чуть больше: я на качелях, я с автоматиком, я на новогоднем утреннике в детском саду… Победив, я убегаю. Я болтаюсь по своей Четырнадцатой линии, не решаясь выйти на проспекты; когда есть трава, сажусь на скамейку и курю, а когда нет – просто брожу туда-сюда по тротуару, раздумывая, что делать дальше. Вот классно, если удается отвернуть тысяч двадцать-тридцать. С ними можно завалиться в клуб и торчать там до утра, слушать группы, потанцевать.

У меня что-то нет ни друзей, ни девчонки, но те, кто угостит ста граммами водки или не против легко перепихнуться, находятся почти всегда.

* * *

Алену потянуло теперь к духовной пище. В прошлый раз она таскала меня по музеям и сегодня, позвонив, намекнула, что мы тоже куда-то направимся типа этого. Она говорит, осознала, что совсем не знает города; почему-то туристы кучами приезжают глазеть на картины, дворцы и прочие сокровища Петербурга, и ей тоже этого захотелось.

– Давай встретимся возле Гостиного, – сказала она, – у киоска, где проводят поездки. Знаешь?

– Ну давай. Мне, в общем-то, без разницы.

– Значит, завтра в десять.

– Хорошо.

И как раз ночью выпал снег, утро получилось холодным, ветер устроил почти что метель. Я шел до метро, проклинал Алену, погоду, мать, которая после долгой борьбы швырнула мне в рожу измятую пятерку. Хотелось жрать, глаза болели от долгого сна, в кармане лежала полупустая пачка «Беломора», а в спичечном коробке остаток баша, которого в лучшем случае хватит на три косяка.

Тротуары скользкие, – когда начал падать снег, асфальт еще сохранял тепло и снег таял, а теперь люди поскальзывались, сумки с продуктами тяжело бились об лед. Машины метались по улицам с включенными фарами, готовые передавить зазевавшихся. На светофорах слишком долго не зажигался зеленый, я коченел, переминался с ноги на ногу, ожидая дозволения преодолеть проезжую часть.

Да, я был недоволен, но все же хотел встречи с Аленой, увидеть ее, еще более увядшую, нездорово располневшую, в той же шубке, что она носила когда-то молоденькой и аппетитной, теперь истертой, поеденной молью, как и ее хозяйка. Хе-хе, можно встать на голову, можно расшибить эту голову о стену – ничего существенно не изменится. Жизнь, она всего-навсего затяжной прыжок из одной ямы в другую. Можно не выходить из музеев, можно все заучить наизусть, но если человек глуп от природы, как мы с тобой, это все, конец, это непоправимо. Чего ты хочешь, ведь время ушло, и сначала ничего не было, и теперь, и тем более ничего не намечается дальше.

И смех чуть не взорвал меня, когда я ее увидел. Она старательно прямилась, на голове высокая причудливая шапка из меха то ли норки, то ли соболя, не разбираюсь. Да, она старалась казаться солидной и привлекательной, но была похожа на клоунессу. На лице лежал такой слой грима, что никто не отважился бы ее поцеловать, измажешься – не отмыться. Высосанные по юности губы увеличены раза в два, глаза обмазаны черной тушью, но сами они бесцветны, в них теперь ничего не осталось. Она, наверное, жутко пьет. У нее лицо алкоголички. Она пьет и мечтает о лучшем.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

Мы щупаем друг друга взглядами, и я знаю, что у нее похожее чувство, ей тоже горько-смешно. «Вот ты уже какой, Рома. Мальчик Рома, который не решался взять меня за руку. У тебя так отупело лицо, ты побрился клочками, тебе давно надоело бриться, ты делаешь это кое-как, через силу, не глядя в зеркало. Из носа торчат волосинки. Твое пальто потеряло всякую форму и стало похоже на мешок с дырками. Идиотская спортивная шапочка-петушок…» Насмотревшись, чуть привыкнув друг к другу, мы начинаем общаться вслух.

– Я хочу съездить в Петродворец. Ты не против? – спрашивает Алена.

Я пожимаю плечами:

– Как хочешь. Правда, у меня денег практически нет.

– У меня достаточно. – Она сказала таким тоном, что, мол, ты не беспокойся, за все плачу я, а ты будешь просто спутником.

Подошли к киоску. До Петергофа билет стоит полсотни.

– Дороговато, – вздохнула Алена. – Вообще-то, хочется просто прогуляться по парку, во дворец можно и не ходить. Да?

Я снова пожал плечами, она наклонилась к окошечку:

– Скажите, а без посещения дворца сколько стоит, только проезд – туда и обратно?

И начинается торг. Из киоска сначала звучит: двадцать пять! – потом сбавляют до двадцати, а еще чуть позже доходят до пятнадцати тысяч. Я стою, прячу лицо в воротник, продуваемый ветром, посыпаемый снегом. Ужасная картина предстоящей прогулки по парку Петродворца еще более меня промораживает.

– Ближайший автобус в час, – говорит Алена. – У нас свободных два с лишним часа, даже три почти. Куда пойдем?

– Не знаю. Ты у нас главный. Я готов хоть куда.

Она пытается улыбнуться.

– А ты завтракал?

– Нет.

– Тогда пойдем перекусим. Заодно и поговорим.

Да, на улице говорить невозможно. Мало что ветер, снег, кажется не падающий с неба, а поднимающийся с земли и кружащийся, залепляющий все вокруг, так, конечно, еще и толпы людей, шум моторов, голоса зазывающих посетить Пушкин, Кронштадт, Петергоф.

Мы идем по Невскому. На углу Невского и Мойки есть довольно дешевое кафе. Главное, оно с традициями. Все меняется, а в этом кафе лет десять, а может, и больше, фирменное блюдо – сосиски пикантные, всегда несколько видов котлет и солянка. И почему-то народу там обычно почти не бывает, так что можно посидеть, поговорить, не стесняясь.

Пожрать не мешает – денек-то предстоит подвижный, надо набраться сил.

– Что ты будешь?

Черт с ней, если у нее денег немерено, пусть кормит.

– Ну, котлеты…

Она – продавщице:

– Два и одну котлеты традиционные с пюре, две булочки и два салата из помидоров.

Мне:

– Может, по сто грамм вина?

– Не знаю, Алена… Я бы лучше водки тогда…

– Сто грамм водки «Посольской» и сто «Изабели». Да, и два кофе со сливками.

Шикует. Наверное, все два года копила деньги для этого дня. Заказывает жрачку так торжественно, что мне опять делается смешно.

Людям необходимы праздники, не календарные, а просто, этакие дни психологической разгрузки, отдыха, чтобы потом, отдохнувшими или внушившими себе, что отдохнули, плюхнуться обратно в вонючее месиво существования. Пускай разгружается, я ей мешать не буду, но и помочь, скорее всего, не смогу. Я, кажется, больше ни в каких ситуациях не смогу говорить откровенно, улыбаться, да и, впрочем, не помню, когда мог. Я разлагающийся труп. Тонкая оболочка кожи еще сдерживает готовую брызнуть наружу гниль, но вот-вот она лопнет, и я вытеку, расползусь. Более свежие трупы шарахнутся в стороны, а затем с интересом начнут разглядывать мои останки, принюхиваться, качать головами, предчувствуя такой же конец и для себя. И снег постепенно покроет меня, и все исчезнет…

Мы сидим друг напротив друга в углу небольшого уютного зала, мы не знаем, о чем говорить. Котлеты остывают, источая обалдительный запах натурального фарша. Я тороплюсь приняться за еду, поднял пузатую рюмочку:

– Что ж, за встречу?

Алена в ответ улыбнулась и даже радостно-смущенно хохотнула, и я заметил, что справа у нее нет теперь одного или двух верхних зубов.

Чокнулись. Отхлебнули. И склонились над тарелками. Надо бы спросить про сына, как вообще дела. А может, совсем и не надо. Может, она совсем этого не желает, хочет забыть об этом хоть на сегодня.

Зато она спросила:

– Как идет жизнь?

Я пожал плечами:

– Да по-прежнему. Так… идет.

– Чем занимаешься?

– Ничем в принципе. А ты?

– Все там же, библиотекарем.

– А-а… Что, допьем?

Чокнулись. Допили. Пожевали.

– У меня есть место, куда устроиться можно. Зарплата, правда, не очень, но…

– Нет, спасибо, Ален, я нашел как раз работенку.

Я вру. Я хочу не работать, а она может предложить только работу. Там надо горбатиться, потеть, скучать за три сотни, пусть даже за пять. А что это такое – пять сотен?.. Вот они, они же после своего трудового дня ничего больше не могут, они выжаты и опустошены. Они доползают до дому, впихивают в себя ужин, все равно что, падают в кресло или на диван и смотрят в телик, пока могут, а потом засыпают тяжелым сном с кошмарами. И так непрерывно, пока не износятся.

Время от времени я сталкиваюсь со своим соседом Алешей Яковлевым, он почти мой ровесник, чуть моложе, ему лет двадцать пять. Теперь он живет где-то у парка Победы, а сюда приезжает к родителям. Он стал каким-то крупным дельцом по джинсам, оптовик. У него есть склад, и он неизменно при встрече предлагает мне идти к нему рабочим. Наверное, из жалости. «Но надо работать, – предупреждает он. – Десять баксов в день, но надо работать». Я отказываюсь, я не хочу, а точнее – не могу. Работать. Как только я представляю, что меня долбит по башке трескотня будильника, что надо вскакивать и собираться, торопливо завтракать, бояться не опоздать… Это Леша крутится как заведенный, он не может позволить себе не то что вечерком как следует набраться водочкой или коньяком, но даже выкурить косяк на двоих. «Нет, старик, мне надо быть в форме», – говорит он. Такая участь не для меня.

– Как сын, Алена? Он, должно быть, уже в школу пошел?

Алена улыбнулась, укоризненно покачала головой:

– Забыл, да? Еще в прошлый раз, когда мы с тобой вот так вот сидели, Игорь во втором учился.

– Правда? Теперь, значит, в четвертом! – Я делаю вид, что удивлен. Нет, я удивлялся когда-то по другому поводу: ведь, говорят, что, если девушка в раннем возрасте делает аборт, тем более где-то по-левому, она не может забеременеть снова, а Алена смогла вот. И родила.

– Уже в четвертом, да. Ты-то жениться не собираешься?

– Нет-нет.

Самое страшное – плотно жить с женщиной, пусть даже непродолжительное время. Если она богата, ты в любом случае чувствуешь себя обязанным ей, ты должен ей подчиняться, ведь она содержит тебя. Если же она тебе нравится, до того нравится, что ты хочешь ее еще и еще, не можешь быть без нее, это плохо совсем. Я так влипал несколько раз, в двадцать – двадцать три года, после армии. Теперь, слава богу, нет. Одна девчонка, милая крашеная блондиночка, свежая, умная, разводная, похожая на весну, заразила меня триппаком. Такого я не ожидал, потому что любил ее. И, осиливая боль, чтобы поссать, я думал о ней, зажмурясь от рези, представлял ее, такую прекрасную и заразную, и любовь вытекала вместе с мутной, дорого стоящей мне тогда струйкой мочи.

– Так, куда мы теперь направимся?

Все уничтожено, даже салат из помидоров, который я поедал особенно медленно: такая роскошь, тем более в декабре!

– У нас осталось больше двух часов. Давай сходим в Эрмитаж?

– Ну давай, – соглашаюсь. – Только мне надо тут одно дельце…

Я ушел в туалет, раскрошил ногтями башик и забил сразу все три косяка, – черт знает, будет ли для этого в дальнейшем подходящее место. А сейчас, перед таким загрузом, как посещение Эрмитажа, дунуть просто необходимо.

* * *

На Дворцовой дети играют в снежки, им плевать на ветер. Я тоже был когда-то таким, теперь же каждая минута на холоде доставляет мне ужасный напряг. Хорошо, что в кулаке теплится косячок. Я затягиваюсь и чувствую, что еще немного смогу продержаться.

– Ты случаем пока не колешься? – задает идиотский вопрос Алена. Ведь мы беседуем об этом каждую встречу.

Мне приходится вновь объяснять:

– Иногда… Денег нет таких. А присесть бы хотелось. Когда человек пьет или укуривается – меняется он, а когда ширяется – меняется мир.

– Ах, как умно! – восклицает Алена. И добавляет просительно: – Не надо. Это страшно.

– Хм…

– У меня соседка, совсем девчонка еще…

Вошли в Эрмитаж. Людей мало – недавно открыли. За пару часов мы немногое сможем увидеть, но и этого хватает. Вообще, попадая в музеи, галереи и прочие подобные места, я во всей полноте осознаю свою ничтожность и невежество. Я смотрю на наследие всяких цивилизаций и ничего не понимаю; имена богов, символы, события, сюжеты никак не отзываются в моей душе. Взгляд скользит по картинам, скульптурам, а мозг молчит. И главное, на лицах других посетителей я вижу то же самое, у них такие же лица, как и мое. Самое большее, что они могут выдавить: «Вот жили же люди!»

Какой-то хрусталь, столовое серебро, плевательницы… У Алены блестят глаза, ей, наверное, представляется, как бы эти поделки украсили ее убогий сервант… Зал Отечественной войны двенадцатого года.

– Кто это на белом коне на той картине?

– Кутузов скорей всего.

Приблизились. Оказалось – Александр Первый.

Ходим, ходим, рассматриваем. Алена пустилась в рассуждения о живописи. Да, у нее, кажется, хватает времени и сил читать о художниках и их творениях. Библиотекарь все ж таки… Даже термины какие-то запомнила.

– Хотелось бы посмотреть картины Босха. Жаль, что у нас их нет, а репродукции совсем не то.

– Да, – соглашаюсь.

В залах импрессионистов Алена не нашла ничего более подходящего, чем спросить:

– Что ты сейчас читаешь?

– М-м… – Я не соврал: – Ничего.

В прошлый раз мы много говорили о литературе. Тогда как раз появилась вся эта «неизвестная классика», и я был увлечен ею. Искал деньги, бегал по магазинам, поглощал книги одну за другой. А потом мне стало понятно. Да это просто старые желчные уроды! Они измазались жизнью, пережили себя как людей и сели писать. Кучка тридцатипятилетних мужчин с опавшими членами. Они нюхали свои подмышки и описывали свои ощущения. У всех у них первые вещи еще занимают, я видел там близкое, я удивлялся. А второе, третье, десятое… Станок для зарабатывания денег. Они сделали из этого бизнес. В итоге сдохли от сытой, спокойной старости в окружении любовников и любовниц. Обеспечили свое будущее, вопя, что будущего нет… И теперь я ничего не читаю.

– Тебе нравится Гоген?

– Так… Тоже слишком долго…

– Почему тоже? И долго?

– Нет, это я о своем. Просто думал.

Художников можно простить. Они шли медленно и осторожно. Все время искали. Писаки же находили струю, строчили и собирали башли.

Мы бредем из зала в зал. Алена читает фамилии мастеров, названия картин, подолгу задерживается у какого-нибудь полотна, рассматривает издалека, вблизи, отходит влево, вправо. Строит из себя настоящего ценителя и знатока. Мне же из всего увиденного запомнились три-четыре картины, это у французов, современников импрессионистов, но представителей классической манеры. Они классно рисовали голых женщин, так возбуждающе, что мне аж стало трудно ходить. Особенно картина «Продажа невольницы». Помост, продавец, внизу толпа римлян, они тоже возбуждены, они кричат, повышают цену, чуть не дерутся из-за молоденькой пухленькой рабыни, которая откровенно выставила им свои прелести. Были бы у меня деньги, и я б не пропустил свой кайф. А больше в искусстве я просто ни во что не въезжаю. Мне непонятны какие-то там полутона, линии, мифические сценки; мне доступно только простейшее. Вот «Деревенский праздник», тоже неплохая вещица. Один блюет, другой мочится на стену, третий так реалистично залез бабище под юбку… Прикольно.

– Что, пора на автобус, – с сожалением вздыхает Алена. – Половина первого.

– Поедем?

– Ты не против?

– Да нет, нет.

Мы поспели вовремя, но еще минут пятнадцать сидели в салоне, так как экскурсоводы никак не могли собрать минимального количества пассажиров. Они, надрываясь, расхваливали в мегафоны сказочной красоты Петергофский дворец, зимнюю задумчивость парка, и какая-то парочка наконец клюнула; мы поехали.

Хотелось пить, я жалел, что не развел Алену на баночку «Фанты», а путь предстоял довольно долгий. Пришлось терпеть. Алена молчала, смотрела в окно, я же скрючился на сиденье, закрыл глаза, ползал языком по осколкам сгнивших зубов, размышлял, как бы получше провести вечер. Сегодня суббота, вход почти во все клубы дороже, чем по будням. В мой любимый «Планетарий» – шестьдесят. А еще там надо чего-нибудь выпить, хорошо бы плана съездить купить, на это тоже сколько денег надо… Проблем достаточно.

Экскурсовод заученно рассказывает нам об истории создания Петродворца, о парке и фонтанном комплексе, об уникальной реставрационной работе, проведенной после Великой Отечественной. По ходу обращает наше внимание на то или иное здание, мост, объясняет, почему Фонтанка названа Фонтанкой, и прочее. Пусть говорит, лишь бы Алена молчала, ведь мне придется что-нибудь отвечать, а ни сил, ни желания нет.

История… Зачем в ней ковыряются, разгребают пепел прошлого, сдувают пыль с никому не нужных событий? Понятно, что есть определенное количество ненормальных, для которых история – это их жизнь. То есть они живут историей, они плавают в ней, как рыбы в воде, и радуются, что их не тянет выброситься на сушу. «Да что здесь интересного? Что может быть стоящего в сегодняшнем? Вот Месопотамия третьего тысячелетия до нашей эры – это здорово, стоит положить на ее изучение жизнь!..» Есть еще другие, они проводят всевозможные параллели, анализируют, объясняют: «Ничего страшного нет, вот три с половиной века назад происходило нечто подобное, еще хуже, и Родина наша благополучно преодолела это и, значит, преодолеет и теперь…» Да ничему она никого не учит, эта история, нет у нее ни линейности, ни цикличности, ни чего другого. Сел царь и давай экспериментировать – вот тебе и новый этап. А стадо засучило рукава, принялось строить или разрушать, воевать или дружить, голодать или обжираться, пить или заниматься физкультурой.

История – цепь занятно-кровавых баек, которые время от времени можно почитать по обкурке, перед тем как срубишься.

Сейчас ею, кажется, пропитано все вокруг. Книжки всякие исторические горой на прилавках, церкви трезвонят на каждом углу, по телику только и твердят, что Россия – великая держава, у нее великая история, великое предназначение, у нее свой великий путь. Чем сильнее мы увязаем в дерьме, тем громче орем об истории, тем яростнее дергаем за веревки колоколов. А я так считаю: всегда Россия валялась пьяной в углу и просила пожрать и еще долбануть водяры. Всякие немцы, шведы, англичане, французы совали ей то, что просила, и снимали взамен с нее шапку, сапоги, полушубок. Иногда Россия эта поднималась, била кого-нибудь в морду, отбирала одежонку обратно и снова валилась в угол, пила и просила пойла еще… Все здесь делали иностранцы, но нашими трясущимися с похмелья руками.

* * *

Погода резко изменилась. Снег перестал, ветер почти утих. Уродливые рваные тучи лишь ненадолго закрывали солнце. Потеплело, все стало разноцветным.

– Красиво как! – воскликнула Алена, выходя из автобуса. Она жмурилась, глубоко вдыхала чистый воздух, улыбалась.

– Давай зайдем в кафе, – предложил я, – пить очень хочется.

– Конечно, конечно.

Мы выпили чаю и съели по пирожку с капустой.

– Во сколько сказали вернуться к автобусу?

– К четырем. Больше часа можем гулять.

Я вздохнул:

– Хорошо.

Пора раскуриться. Без поддержки прогулку перенести будет ой как трудно. Нужно ходить по заснеженным дорожкам, любоваться искусно подстриженными деревьями, одинокой скульптурой дерущихся Самсона и льва, почему-то не накрытой деревянным зеленым ящиком, как остальные; дворцом, который отсюда, из парка, кажется еще более массивным и в то же время будто готовым взлететь.

– Красота, красота! – вымученно восхищается Алена. – Правда ведь?

А я ненавижу красоту. Красота – это ложь. Людям свойственно убожество и безобразие, и поэтому они стремятся создать красоту, а потом восхищаются ею. Их питает красота, как меня гашиш… Но любая красота – от природной до какой-нибудь красоты души – обязательно перерождается в безобразие. Обязательно. Сколько передохло людей, пока строили сей великолепный дворец? Вот бы раскинулось рядом с ним кладбище упавших, надорвавшихся, задавленных, забитых, тогда бы задумались многие – восхищаться или снять шапку. Архитектор такой-то, эпоха такого-то. А про мурашей никто и не вспоминает. Сойдите с центральной улицы, нырните под арку, и вы увидите эти кровавые стены, красные стены, они, как куски сырого мяса, вечно сырого, гниющего мяса. Вот она, изнанка дворцов, изнанка красоты, изнанка вашего тупого, плотоядного восхищения…

– Пойдем к заливу, – предложила Алена.

– Как хочешь.

Парк почти пуст. Лишь изредка попадаются гуляющие, такие же тихие, блеклые, как и мы. Тени, все похожи на тени. Размытые, тусклые тени, по ним можно ходить, но тени не чувствуют, они еле слышно и очень жалобно шепчут: «Помогите… ради сироток… все-все сгорело… проверьте документы… помогите…» Они молят, крестят другие тени, кланяются им, желают здоровья. Все ради копеечки. Нужно много усилий, чтобы поверить, что это люди, и что я человек, и вот это пятно, и это – тоже. В словах «человек – звучит гордо» мне слышится издевательство сказавшего над всеми, и в первую очередь над самим собой, и после этих слов он обязательно должен плюнуть себе в лицо.

Притворяются, все кругом притворяются, сдерживают жгучее желание встать на четвереньки… Да и встают, некоторые уже встают.

– Чудесно как! – не может успокоиться Алена и даже подрагивает от величия этой чудесности или просто начинает замерзать.

Мы стояли у самой кромки воды и смотрели вдаль, на еле различимые в хмари берега, на небо, разукрашенное десятками цветов и оттенков; оно было таким холодным и таким неожиданно глубоким, что казалось, нам может что-то открыться. Алена долго смотрела туда, в это небо, – она, наверное, ждала, что сейчас вот ей действительно возьмет и откроется… Потом мы пошли вдоль берега, пустые раковины трещали, ломаясь под нашими ногами. Над водой летали озябшие вороны, покрикивая на уток, которые равнодушно качались на слабых волнах.

– Вон скамейка, давай покурим, – сказала Алена.

– Давай.

Поднялись к одиноко стоящей под полосатым бело-красным столбом скамейке, я перчаткой очистил ее от снега, и мы сели. Алена достала из сумочки пачку «Союз-Аполлона», я протянул зажигалку. Впервые за нашу встречу она закурила. И тут случилось то, чего я боялся, – она начала говорить:

– Знаешь, в последнее время я стала жить как-то не то чтобы медленнее, а стала замечать окружающее. Когда я иду, я уже не просто иду, а смотрю на людей, на дома. Мне почему-то стало так интересно, что делается вокруг… Понимаешь?

– Да, да, – закивал я и, когда она продолжила, с тоской уставился на залив, стараясь не слушать.

– Я поняла, что очень многое не замечала раньше, не знаю, не умею, а без этого нельзя. Вот небо…

Ну конечно!

– …ведь это чудо. Смотри, какое небо. И голубое, и тут же розовое, сиреневатое… даже не скажешь словами, я не могу описать его, но я чувствую. Понимаешь? И как бегут облака. Смотри, как они быстро бегут, и все совсем разные.

– Да, да…

– Я чувствую, что я совсем пустая внутри. Я ничего не умею и не знаю. Мне хочется наверстать. У меня растет сын, я хочу, чтобы он вырос и имел представление…

Кораблик быстро шел по заливу, но вдруг резко остановился, постоял несколько минут и так же быстро пошел дальше.

– Сегодня мы ходили по Эрмитажу. Я с ужасом думаю: когда я приведу его в Эрмитаж и он будет задавать вопросы, – ведь я ничего не смогу ответить ему. В мире столько всего, что нужно знать, а жизнь так складывается…

– Ничего, Алена, все будет нормально.

Что я еще мог сказать? И правильно, что я сказал это, – Алена замолчала и нервно бросила окурок в снег.

Мы направились к далеко выходящей в залив косе, или молу, или пирсу (не знаю, как правильно это называется). На конце его стоит маленькое здание, оно похоже на главный дворец, тех же времен, оно даже покрашено так же. Большие окна закрыты деревянными щитами.

– Что это? – кивнула на него Алена.

– Не знаю.

Здесь, на косе, свободно гуляет ветер, у меня сразу начинает мерзнуть голова, но Алена тянет дальше, за надпись: «Проход к теплоходу». Железные мосточки, невысокие ограждения, а вот ограждения нет, – сюда, наверное, как раз и проходят на теплоход пассажиры.

Алена стоит на самом-самом краю. Она не держится за ограждение, ее покачивают порывы ветра. Она смотрит на воду. Сначала вперед, а потом под ноги. Сейчас порыв покрепче ударит ей в спину, и она упадет. Не закричит, не будет, захлебываясь, звать не помощь, не станет барахтаться, а послушно пойдет на дно. Да, это выход. Может, она почувствует счастье, что так произошло, все так закончилось.

Мы шли с косы быстрым шагом, окоченев от ледяного ветра. В парке его почти нет.

– Нужно уже на автобус, – вздохнула Алена.

– Да.

Заметно вечерело. Цвета тускнели, готовясь слиться в единый серый, а затем в черный.

– Наверное, я начинаю стареть, – призналась Алена, как бы подводя итог своей неудачной попытке монолога.

– Да уж, – хмыкнул я.

Каждое ее слово раздражало, оно словно корябало что-то у меня внутри. Я как раз думал о предстоящем вечере и понимал, что он будет невеселый. Я не пойду в клуб, не куплю травы. Мне придется валяться у себя на диване, вдыхать запах гнили и слушать «Нирвану». Будет время от времени заглядывать мать и кричать своим трясущимся голосом, чтобы я сделал тише, а я буду кричать, чтобы она закрыла дверь и засунула вату в уши.

– Пожили, – неосторожно сказал я, больше горестно так простонал про себя, чем обращаясь к Алене.

Она тут же вцепилась мне в руку, остановила и с испугом заглянула в глаза. Ее слабо пока обвисшие щеки подрагивали.

– Ты так считаешь? Действительно?

Я пожал плечами:

– А что, неплохо же было… Побухали, потрахались, пора и честь знать. Пойдем, Ален, а то опоздаем.

Да, сейчас из нее готово было политься все, над чем она размышляет там, у себя дома или на работе, день за днем, месяц за месяцем. Ведь человек обязан непрерывно думать. Он может думать о том, как бы развести приглянувшуюся девчонку, где бы найти башлей на выпивку, а может, конечно, ломать мозги о смысле жизни и прочей такой лабуде, тем более если работает библиотекарем и волей-неволей заглядывает в разные книжки. Нет, пусть она там о чем хочет себе размышляет, но зачем это вываливать на меня?!

– Я все понимаю, Алена, – потащил я ее прочь из парка. – Я все прекрасно понимаю. Давай не будем грузить друг друга. Ладно? Я все прекрасно понимаю. Все будет нормально. Да и ничего, в общем-то, не случилось. Все нормально.

* * *

Возвращались в город уже по темноте. Свет в салоне не зажгли, и я почти всю дорогу дремал. Очнулся, только когда ехали по Садовой. Алена смотрела в окно, думала, наверное, все о том же.

– Ну, что дальше? – спросил я, когда мы снова оказались возле Гостиного.

Снег снова сыпался, ветер кружил его, бросал на киоски и здания, на прохожих. Скорее всего погода здесь и не менялась. Передо мной с новой силой встала кислая перспектива сегодняшнего вечера. Хотелось выкурить косяк, но он был последний…

– Может быть, пойдем поужинаем? – сказала Алена.

– Я не против.

Мы, согнувшись, пряча от ветра лица, дошли до кафе на углу Невского и Мойки. Долго выбирали, что бы поесть. Наконец выбрали и сели за стол. Алена подняла пузатую рюмочку с «Изабелью».

– Хороший сегодня был день, – улыбаясь, ненатурально приподнято сказала она.

– Да, – ответил я.

Чокнулись, отпили немного.

– Прекрасное вино.

– И водка ничего.

Похлебали из глиняных горшочков пикантных сосисок, Алена вздохнула:

– Ты прав, все в принципе идет неплохо… Неплохо… Но как-то не так… и шло тем более не так. Много лишнего было, мимо многого настоящего прошла… а теперь вижу, нельзя было…

Она ждала от меня каких-то слов утешения, жалости, понимания, но я молчал, нагло ел пикантные сосиски и молчал. Конечно, о многом можно жалеть, когда тебе столько лет. Еще не слишком много, чтобы потерять всякую надежду, но уже не так мало, чтоб успокаивать себя мыслью – жизнь впереди. Конечно, у нее ребенок растет без отца, у нее старые родители, которые вот-вот лишатся последних сил и за ними нужно будет ухаживать; у нее неденежная работа и тесная квартира в районе метро «Улица Дыбенко», где в одной комнате старики, а в другой она с десятилетним Игорем. И никаких особых радостей впереди, и ничего она не может изменить, и глупость свою чувствует, ничтожность, и вот ей обидно. Да, лет-то уже достаточно, а намека на счастье все нет.

– Как твоя мать? – спрашивает Алена.

И я вру, чтобы ее успокоить:

– Болеет сильно, в этом году два раза в больнице лежала. Как давление поднимается – совсем умирает.

От этих слов Алена бодреет и подхватывает:

– И мои тоже сдают… Отец особенно, тут нога левая отнялась, пролежал два месяца. Сейчас вроде бы отошло, с палочкой может потихоньку…

Вот-вот, конечно… Я киваю, предлагаю допить:

– Давай? Жизнь, Алена, что тут поделаешь…

Заканчивается наш общий день, идем к метро. Мне хочется идти быстрее, но Алена не спешит. Она прижалась ко мне и вышагивает вызывающе медленно, так, что еле сдерживаю желание бросить ее и сбежать. Правой рукой она ловит мечущиеся снежинки. Когда проходим Казанский собор, предлагает зайти.

– Как хочешь, – соглашаюсь.

Долго ищем вход и в конце концов находим. Музей закрыт, а церковь, естественно, работает. Людей мало, некоторые рассматривают иконы, листают христианскую литературу, которая разложена на столе неподалеку от входа, другие молятся.

Глаза у Алены изменились, из выцветших и пустых они превратились в живые, страшновато поблескивающие. Но это, скорее всего, из-за горящих свечей.

– Знаешь, мне теперь нравится бывать в церквах, – признается она. – Я ничего не знаю о вере и поэтому не могу верить, как надо, но, кажется, чувствую. Что-то чувствую такое…

Ну конечно, конечно! Сюда таким и дорога. Сперва поживут, погрешат вволю, а когда приходит время задуматься – так лезут в церкви, к иконам, к свечкам, крестикам, ладанкам всяким. Все эти сухонькие, пришибленные старушки, они что, всегда, что ли, были такими? Да еще недавно они выделывали в своем последнем сучьем полете, что вам пока и не снилось, а теперь – на коленки, конечно, сморщенными пальцами ко лбу, к животу, к правому плечу, левому, нашептывать что-то там о спасении и сохранении своих жалких, лживых душонок.

– Пойдем, Ален, а?

После церковного смрада приятна свежесть улицы, и даже ветер и снег не так раздражают меня.

Мы стоим под колоннами, я тяну косяк, Алена свой «Союз-Аполлон». Через несколько минут мы расстанемся. Опять года на два.

– Спасибо тебе за этот день, – говорит Алена. – Пора домой…

– Тебе тоже, – отвечаю я.

Последний косяк.... Вот я провожу ее до метро и отправлюсь искать гаша на завтра, искать деньги, чтобы купить.

– Слушай, Алена… Мне неудобно тебя просить об этом… Если у тебя есть сейчас свободные… Я на днях постараюсь вернуть…

Она торопливо кивнула, открыла сумочку:

– Да, да! У меня сейчас с деньгами неплохо…

Она суетилась, говорила так, будто она должна мне с давних пор, и вот я спросил ее об этом долге, и ей теперь стыдно, что она так задержала… Она даже не спросила, сколько мне нужно.

– Вот пятьдесят…

– О, спасибо, Алена, огромное! – Я прячу деньги в карман. – Спасибо!

– Хватит, да?

– Да, да! Я тебе на днях буквально. У тебя телефон тот же?

– Тот же.

Мы докурили и направились к Гостиному двору, все так же медленно, как хотелось идти Алене. Казалось, каждая минута со мной была ей очень важна, она шла к метро как бы с трудом. Да куда ей, собственно, торопиться? Что ждет ее дома? Продолжится все та же тягомотина, день за днем, день за днем…

– И все же, если у тебя есть желание. Неплохое место, можно работать. Деньги небольшие, но хоть что-то…

– Я устроился, устроился, – перебил я. – Но зарплата… да и когда она… Мать тоже…

Моя мать работает вахтершей сутки через трое, еще уборщицей в том же учреждении, после работы пару часов обязательно проводит в метро со свежим «Космополитеном», плюс к тому собирает где ни попадя пустые бутылки. Я как-то увидел ее внутри нашей станции на Васильевском острове с номером «Космополитена» в руках, и меня чуть не вырвало. Стоит такая усыхающая, безобразно стареющая женщина, а на обложке мясистая, золотистая соска с сочными сиськами… Они на все, что угодно, готовы, эти люди.

– Я верну, Ален. Как только получу, и верну.

Мы дошли до метро. Наконец-то настала минута попрощаться и разбежаться. Я готов в любую секунду бросить Алене: «Пока!» – и скрыться в общей массе. Я с тоской ожидал ее прощальный монолог и благодарности, что она так замечательно провела этот день. И все это было, конечно. Мы стояли у мраморной стены, мимо тек человекопоток, и я смотрел на него и выслушивал Аленину речь:

– …Мне очень помог сегодняшний день Знаешь, человеку иногда нужны такие именно дни, нужно хоть ненадолго…

Да, да, знаю я все это! Ну давай, скажи мне: «До встречи!» – а потом уходи к сыну своему Игорю, к родителям, к работе. Снова живи пару лет ради нового такого же дня… И я проводил ее прямо до турникетов, она ткнулась мне в щеку губами, пожала руку и сказала с чувством:

– Спасибо!

И я тоже сказал:

– Спасибо!

Она исчезла.

Часы показывали начало восьмого. Отлично! Весь вечер еще впереди, а с пятью десятками он обещается быть неплохим.

Я купил в кассе жетончик и направился к телефону-автомату.

– Не опускайте, пожалуйста, – попросил щупленький мужичонка в помятой старой шляпе и сам вставил в желобок подточенный двадцатирублевик, – если не сработает, то ладно, а если… то жетончик, пожалуйста…

– Хорошо, – ответил я, набирая номер.

Мужичок занялся другими, вставлял монетки и объяснял, что и как.

– Привет, Серый! Это я. Ты дома будешь сейчас? Я к тебе тогда еду… Ну, за все тем же. У тебя есть? Ну и ништяк. У меня полтинник. Да. Ну, там посмотрим. Еду.

Нужный парень оказался дома, он меня ждет. На пятьдесят мало, конечно, гаша выходит, но завтрашний день обеспечен.

Мужичок следит за другими, и я незаметно смываюсь. Вот и полторы тысячи сэкономил.

– Дастищ фантастищ, девочка моя, – напеваю, спускаясь по эскалатору, – дастищ фантастищ, ля-ля-ля-ля-ля…

Сейчас прикуплю гашика, потом поеду к «Планетарию», может, встречу знакомых, попробую упасть им на хвост.

1996 г.

Оборванный календарь

Заскреб в замке ключ, точно в мозгу кто-то стал ковырять шершавым стальным штырьком. Потом с громким болезненным писком открылась дверь. Топтанье в прихожей, шуршанье полиэтиленового пакета. Снова писк двери, удар ее о косяк (никак не может, что ли, Наталья запомнить, что дверь просела и надо ее приподнимать, когда закрываешь?). Елена Юрьевна хотела подсказать, но та уже справилась. Замок защелкнулся. Новые неприятные, резкие, раздражающие звуки: хлопок выключателя, шлепки сброшенных с полочки тапок… Елена Юрьевна смотрит в сторону прихожей, оттуда желтоватый, теплый свет лампочки, – там энергично и уверенно шевелится молодое красивое существо. Красивое, потому что молодое… Сейчас появится, войдет, наполнит комнату; Елена Юрьевна с нетерпением и страхом ждет.

В комнате полумрак, сгущаемый темной мебелью, потемневшими прямоугольниками картин на покрытых потемневшими обоями стенах. Окно почти целиком закрыто старинными, толстыми шторами, которые и недавняя стирка не смогла осветлить. Сквозь щель между шторами – холодная, синеватая муть зимнего непогожего дня. Почему-то именно в декабре такие дни, все дни кажутся непогожими. Даже когда нет ветра, когда тает снег, небо ясное, – все равно чувство, что за окном, на улице, метель, солнце прячется в пластах плотных туч, все живое только и мечтает о том, чтобы скорее, скорее спрятаться, укрыться в жилище, переждать, дожить до весны, хотя бы до нового года, а там сразу станет светлее, легче, теплее, там обязательно что-нибудь случится хорошее.

– Я пришла, Елена Юрьевна! – объявила Наталья, улыбаясь неприятной, лживой, юной улыбкой. Смотрела на старуху с минуту, ожидая чего-то, не дождалась, спросила: – Как чувствуете себя?

Елена Юрьевна промолчала. Наталья пошла на кухню… Муж называл ее Еленочкой, Ёлочкой; сын – «мама, мамуля». А другие – чаще всего – сухо, делово: «Гражданка, товарищ, Елена Юрьевна». «Елена Юрьевна», – это и сотни ее студентов, несколько поколений, для которых она была строгим, беспощадным преподавателем, помешанным на своей биологии. Между собой они ее величали (она, конечно, знала об этом) – Гидра. Теперь и ее, Елену Юрьевну, и ее прозвище давно забыли – почти десять лет как не работает. Теперь приходится слышать ей в свой адрес презрительно-мягкое, особенно обидное из уст молодых женщин: «Бабушка!» «Садитесь, бабушка», «Бабушка, посторонись!», «Может быть, без очереди пройдете, бабушка?», «Бабушка, в переднюю дверь лучше бы вам». На остановке, в магазине, на почте, в троллейбусе… Незаметно, вдруг, однажды Елена Юрьевна из статной, красивой, гордой, для многих грозной женщины превратилась в немощную, согнутую старуху, которую боится зашибить пустой коробкой грузчик, которую готовы пропустить без очереди, усадить на сиденье, пока не упала… Слово «бабушка» она ненавидела, и другие обращения были теперь ей обидны и неприятны, от них веяло холодом одиночества; хотелось, чтобы называли как-то по-родному, теплее.

– Наталья, не зови ты меня Еленой Юрьевной, – стараясь говорить громче, велела она. – Я тебе тетя. М-м… Тетя Лена.

Племянница в четыре раза моложе ее, ей девятнадцать, да и племянницей она могла считаться с большой натяжкой. Скорее внучка, дочь дочери сестры…

– Хорошо, тетя Лена! – согласилась Наталья; она разбирала на кухне продукты, хлопала то дверцей шкафчика, то холодильника, то хлебницей; ответила приподнято, с готовностью и со скрытым равнодушным согласием: как хотите, можно и так, если вам приятнее кажется.

И Елена Юрьевна вспомнила, что уже раза два-три просила племянницу об этом, но та, видимо, забывала, возвращалась к «Елена Юрьевна».

«Действительно, какая я ей тетя. Тетя – слово теплое, сладкое, а я… Пирожков с вареньем не стряпала, не нянчилась с ней. Какая я тетя… Так, чужая, ворчливая бабка…»

– Наталья, электричество погаси в коридоре! – И хотела добавить: «Не тебе, конечно, платить». Пересилила себя, не сказала.

Племянница вернулась в прихожую, на лице ее старуха увидела вспышку досады. Понятно… Этого и следует ожидать. Она просто терпеть пытается, понятно для чего… Что ж, дотерпит, недолго уже…

– Кушать будете? – спросила Наталья. – Я суп тогда разогрею.

– А ты? – через силу проговорила Елена Юрьевна, стараясь притушить разрастающуюся обиду.

– Да я не хочу.

– Не хочешь?..

Дышать было тяжело, произносить слова приходилось с трудом; и голос старухи прерывался и дрожал, одна темная мысль наплывала на другую, догадки превращались в уверенность. «Она и ела-то со мной за эти два месяца – на пальцах пересчитать. Конечно, любой аппетит пропадет… на меня глядя».

– И я тоже не буду. Не хочу, – твердо и четко бросила Елена Юрьевна, повернула лицо к окну, смотрела на полоску сгущающейся сини между шторами.

Скорее всего, да нет – естественно, что Наталья сейчас пожмет плечами, раздраженно цокнет языком. Не понимает она, мол, этих старушечьих капризов… Ну пусть, пусть. Все останется ей, все ведь это теперь ее, а она, Елена Юрьевна, точнее – то, что от нее осталось еще, – лишний, никому не нужный предмет, требующий пока ухода и внимания, и хочется его выбросить прочь, чтоб не мешался, не раздражал. Что ж, понятно… И старуху тянуло выкрикнуть в отчаянии: «Ну куда мне деться?! Скажи!» И хотелось просить племянницу потерпеть, дать умереть в своем углу… Вот тогда пусть и отдыхает, хозяйничает, распоряжается всем.

Потекли одна за другой частые слезы. Долго блуждали по бороздам морщин и наконец, добравшись до подбородка, капали на старый, но крепкий, толстый халат. Он помнил ее другой, этот халат, совсем другой, да и сама она помнила себя сильной, здоровой и в сорок пять лет сводящей мужчин с ума, недоступной, обворожительной. Совсем недавно было. Пятидесятилетие, шестидесятилетие, кажется, намного дальше, чем она сорокалетняя… А теперь как?.. Каждое утро приносит с собой горечь и темную перспективу нового пустого и холодного дня. Сколько еще впереди таких дней? Отравленных, никому не нужных, сулящих только боль и напрасное ожидание конца-избавления…

Елена Юрьевна попыталась остановить слезы, от этого они побежали сильнее. Рванулось из изорванной, забитой горькой таблеточной слизью груди рыдание. Старуха одной рукой схватилась за лицо, сжала губы и нос, другой тянула из кармана платок.

Выскочила из кухни племянница.

– Что с вами, Елена Юрьевна? Тетя Лена… Воды дать? – испуганно спрашивала девушка, стоя в шаге от тетки.

– У… уйди… Сейчас прой… пройдет, – задыхаясь, сквозь слезы, хрипло выдыхала Елена Юрьевна. – Уйди… Успокоюсь.

Наталья повернулась, пошла на кухню. Принесла чашку с водой. Старуха, трясясь, выбивала из пузырька маленькую стопочку по капле корвалол.

– Не надо, теть Лена, вам волноваться нельзя. Что случилось? Я что-нибудь не так? – Наталья присела перед нею на корточки, смотрела своими блестящими, красивыми глазами, готовая выслушать от старухи упреки и оскорбления, готовая к ним как к неизбежному составляющему ее обязанностей. Ведь старухе нельзя без упреков и обидных слов – обидно, что вокруг продолжается молодая, веселая жизнь, но она не ее теперь, она против нее. Она, как сильный птенец, – выпихивает ослабевшего из гнезда.

– Торшер, может, зажечь? Что вы впотьмах…

– Иди, Наталья, там… почитай посиди.

Оставшись одна, старуха отвалилась на мягкую спинку дивана, несколько минут сидела, глубоко дыша, закрыв измученные глаза. Лекарство подействовало, стало легче. Она немного успокоилась. Сердце, затрепетавшее было, когда рвалось рыдание, теперь снова билось ровнее, не толкалось к горлу, не падало в мертвую бездну, сжавшись от боли. Оно билось удар за ударом, стучало немного хрипло, как маятник в старых, давно не чищенных часах. С каждым ударом цепь с грузиком на конце опускается ниже, ниже; кажется, что цепь бесконечна, что грузик будет вечно опускаться и не достигнет упора. Все устало, всему хочется отдыха, а его нет, и жизнь теперь – наказание, каждый новый день словно пытка. Остается ждать, сидя на диване, тупо глядя в темноту, ждать. Проклинать себя, очередной рассвет, сильных, молодых, распускающихся, как большие цветы, людей.

Старуха поползла взглядом по комнате, надеясь найти что-нибудь, чем можно отвлечься, убить хотя бы несколько невыносимо тягостных минут.

– Наталья.

Племянница вышла из кухни.

– Подай мне ящик тот вон, белый… с карточками.

– Какой же он белый, – робко не согласилась девушка, поднимая стоящий под стеллажом металлический ящик, – скорей, коричневый…

Эмаль на ящике когда-то была белой и яркой. Елена Юрьевна хорошо помнила, как красила его белой краской. Помнила этот ящик и новеньким, разноцветным, веселым, – отец однажды принес его, он был полон халвы. Большой куб вкусной, душистой, жирной халвы… Потом ящик приспособили под муку, потом в нем держали клубки шерстяных ниток, еще позже и теперь – хранились фотографии. Постепенно разноцветная раскраска отшелушивалась, появилась чернота изъеденной временем жести, и Елена Юрьевна решила покрасить его. Вот и эта краска, хоть пока держится, но потемнела; теперь лишь по памяти можно видеть его белым, для постороннего человека он коричневый, потемневший, неотмываемо пыльный…

Елена Юрьевна приняла ящик, поставила себе на колени. Наталья стояла рядом, ожидая чего-то. Хотела, наверное, услышать «спасибо» или исполнить еще какую-нибудь просьбу. Или что?.. Нет, Елена Юрьевна не могла благодарить, она все больше и больше, и непонятно даже за что именно, злилась на племянницу, ее присутствие раздражало… Постепенно на протяжении этих двух месяцев все хуже и тяжелее. Сначала, когда Елена Юрьевна списалась с матерью Натальи, своей настоящей племянницей, дочерью младшей, несколько лет назад умершей сестры, когда начались переговоры о том, чтобы девушка переехала к ней, казалось, что все будет хорошо, что появится необходимый уход, забота, общение, такие нужные в старости одинокому человеку. И Наталья вроде бы исполнительная, внимательная, а на самом деле – невыносимо. Невыносимо само соседство молодой, красивой своей молодостью, полной сил девушки и отжившего, ждущего смерти…

Она взглянула на племянницу, их глаза встретились, и Наталья поняла, быстро ушла на кухню. Чем она там занимается, не интересовало старуху, – может, читает, а может быть, готовит отраву, чтобы убить ее. Это бы было самое правильное, самое нужное им обеим… В самом деле: что дальше? Зачем дальше?.. Открыла крышку, сняла лежащие сверху свернутые грамоты, полуистлевшие, закрученные в трубку давнишние займы, пачку особо дорогих писем. Положила на диван. Дальше – фотографии. Осыпающиеся, побуревшие, истрескавшиеся – сороковых, пятидесятых, шестидесятых годов; семидесятых, восьмидесятых – более свежие, некоторые как совсем новенькие. А последнего десятка лет – ни одной. Да и не надо. Только расстраиваться, морщась, сравнивать с другими… И много-много, и все почти в хорошем состоянии – из детства и даже тех времен, когда Елены Юрьевны на свете не было. Портреты давным-давно умерших людей, одетых в музейные ныне платья, сюртуки, шубы. Отец, в военной форме, с закрученными в стрелку усами, поручик на этом снимке; мать – молодая, светлая женщина с прекрасными, притягивающими глазами. Это в пятнадцатом году, мать тогда была сестрой милосердия, через несколько месяцев она познакомится с раненым офицером Масленниковым, они полюбят друг друга, поженятся, а в марте семнадцатого родится Лена. Елена Юрьевна…

Удивительно, но она помнит дословно рассказы матери, имена не только родственников, но и знакомых родителей, многих из которых в жизни никогда не видела, не знала. И сейчас, перебирая фотокарточки, она сразу узнавала на них всех изображенных, будто у нее в памяти сфотографированы те минуты, когда мать холодными, длинными вечерами так же перебирала их и рассказывала о каждом.

Незаметно стало совсем темно. И старуха, словно проснувшись, вдруг поняла: она не видит, что на той карточке, которую держит сейчас в руке. Но память, секунду назад находясь за рамками сознания настоящего, лучше, чем яркий свет, освещала ей… Елене Юрьевне стало страшно. Скорее нашарила кнопку, включила стоящий возле дивана торшер.

– Наталья, который час?

– Гм… Начало пятого, – торопливо проглотив недожеванный кусок, ответила племянница.

Елена Юрьевна поморщилась, посмотрела на окно. Полоска между шторами сделалась черно-синей. Вот и вечер. Бесконечный декабрьский вечер. Как и тогда… Они сидели в этой же комнате, на этом же диване. Было зябко, мать закутала дочерей и себя в толстый плед и перебирала фотографии. В основном эти же самые фотографии. И мама подолгу рассказывала о каждой целую историю. О своих родных, о родных отца, о друзьях, об однокашниках. И в такой же вечер отец принес завернутый в тряпку жестяной ящик с халвой. «Еще та, – похвалился он. – Наша!» Каким-то чудом добытая… Под промасленной бумагой – темно-серая, твердая масса, пропитанная клейкой жарой, расплавленным солнцем… Ели ее, прогоркло-сладкую, с черным, похожим на глину, хлебом запивали теплой водой…

– Елена Юрь… – Племянница кашлянула, поправилась: – Тетя Лена… Сегодня в театре Акимова «Зойкина квартира» идет. Гм-м… вы не будете против, если я сбегаю?

Старуха перевернула фотокарточку изображением вниз; она испугалась неожиданному появлению перед ней человека, нарушившего воспоминания. Несколько секунд смотрела на Наталью, не понимая, что нужно ей. Наконец очнулась, кивнула утвердительно и в то же время с укором.

– Иди, иди погуляй.

– Я не гулять, я в театр…

– Иди, иди…

– Я суп разогрела, тетя Лена, вам нужно поесть.

– Иди, не хочу пока.

Старуха чувствовала, что если Наталья скажет еще что-нибудь, снова подступят рыданья, вырвутся горькие, обидные слова. И девушка, кажется, тоже поняла это и потому промолчала. Прошла в свой угол, стала переодеваться. Елена Юрьевна старалась не видеть этого, не слышать шелеста одежды, она смотрела на стопку выложенных из ящика фотографий… Конечно, им в одной комнате тесно и неудобно, они мешают, стесняют друг друга. Вторая комната заперта.

Она заперта уже много лет, это комната сына. Там все как было при нем. Его одежда, его вещи ждут его. Елена Юрьевна когда-то была уверена, что он вернется, ждала, а позже вера сменилась окаменевшей памятью, суеверной святостью комнаты, его комнаты… Сначала она каждую субботу делала там уборку, вытирала пыль, мыла полы, меняла постельное белье, теперь же, последние годы, даже не заходит туда. Ключ держит в шкатулке, на самом дне. «Вот умру, пусть что хотят тогда, то и делают. А пока что… пока я жива… Это Колина комната».

Старуха стала торопливо перебирать карточки, искала одну из тех, где был сфотографирован сын. Вот – после защиты диплома, его курс на крыльце университета. Шестьдесят девятый год. Июнь. Коле двадцать три… Через месяц он уедет по распределению в северную Якутию (сам напросился) и пропадет… Молодой, красивый парень с юношеской бородкой. Гордость курса, умница, любимец преподавателей. И уже скоро по телефону незнакомый голос чужого человека будет вымученно объяснять: «…Тайга большая, ищем… Не волнуйтесь, пожалуйста, Елена Юрьевна, найдем. Всех на ноги поставили… Вертолеты по метрам прочесывают…» Пропала геологическая экспедиция, восемь человек, словно и не было. И в их числе Коля… Ни живых не нашли, ни мертвых, поэтому и хранила Елена Юрьевна в глубине души ожидание, надежду, до сих пор теплится малая искорка, и погаснет лишь вместе с нею, с концом ее жизни.

Подняла глаза от фотографии, обвела взглядом комнату, просыпаясь от мыслей. Болью укололо: племянница подтягивает колготки, безобразно и откровенно растопырив крепкие, стройные ноги.

– Что с вами, Елена Юрь… тетя Лена? – услышала сдавленный стон Наталья, обернулась к ней, проворно опустила, оправила юбку. – Я могу не ходить, если вам нехорошо.

– М… мне хорошо, – горько отозвалась старуха. – Собралась – иди.

– Вы поешьте, там суп горячий. Налить?

Елена Юрьевна перевела взгляд на стеллажи, смотрела на ровно стоящие книги, но не видела их, просто ждала, когда племянница выйдет, оставит ее в покое. Дышать было трудно, в горле застрял твердый, душащий комок, обида и раздражение росли… Эта девица как в наказание послана ей. Порхает бабочкой над разлагающимся, но живым еще телом, морщится, а улететь не может, – от этого зловонного, страшного тела ей польза. Вот закопают когда, станет она здесь хозяйкой… Елена Юрьевна вспомнила, каких усилий стоило прописать племянницу, как ходили они по учреждениям, оформляли документы, собирали справки; на это, кажется, ушли ее последние силы.

– Ну, я пойду? – несмело спросила Наталья.

Старуха повернула голову, проползла по девушке цепким, жадным взглядом. «Накрасилась, – отметила с отвращением. – Зачем в таком возрасте краситься? Только себя уродуют… И юбка-то, только что трусов не видно…»

– Сказала же… Что по десять раз спрашивать? Иди, конечно.

– А вы?..

– Я так посижу.

– Вы… вы бы поели все-таки.

– Наталья! – на секунду голос старухи стал звонким, грозно-предупреждающим, каким бывал когда-то, и после одного слова вновь сошел на задыхающийся, надсадный хрип: – Поем… когда проголодаюсь.

Девушка мотнула головой, развернулась, направилась в коридор. С содроганием и манящим интересом щупала глазами ее фигуру Елена Юрьевна. Хотелось бросить вслед что-нибудь грубое… «Ступай, убирайся вовсе! Собирай вещи и убирайся! Ничего. Как-нибудь одна, лучше одна…» Но остановило вдруг появившееся яркое воспоминание – как будто сел в кресло у противоположной стены дряхлый, ссохшийся старичок-еврей, сосед из сто восьмой квартиры, а она – она вдруг снова юная девушка, моложе теперешней Натальи… Как же звали его?.. Зильберман фамилия… Витольд, да – Витольд Маркович Зильберман… Он часто заходил к ним, подолгу сидел, попивая чай, громко причмокивая обвисшими толстыми губами. «Тяжело стареть, Леночка, – однажды сказал ни с того ни с сего. – Тяжело… Этому надо учиться с молодых лет. – Вздохнул, повторил: – С молодых лет, Леночка, запомните…» Тогда она не поняла его слов; Зильберман был для нее древней реликвией, последним из могикан знакомого ей по книгам поколения, интересного, полумифического прошлого. Для нее, сейчас находящейся в таком же положении, как тогда Зильберман, он казался благодушным, хотя и уставшим, больным, но удовлетворенным человеком, спокойно подходящим к финалу своей длинной, полной событий жизни. И естественно, что тогда тех слов она не заметила, и лишь сейчас они всплыли, вспыхнули, и отравленным дыханием пахнули ей в сердце. «Тяжело стареть… этому надо учиться… с молодых лет», – прошептала Елена Юрьевна, провожая растворяющийся призрак старика соседа.

Пискнула, ударилась дверь о косяк, потом снова пискнула – и щелчок замка. Ушла… И с уходом Натальи словно посвежело в квартире, словно посветлела и расширилась она. Елене Юрьевне стало легче, захотелось встать, походить, подвигаться.

По одной, но достаточно быстро сложила фотографии обратно в ящик. «А почему никогда не пробовала ни мама, ни я сделать альбом? – подумалось неожиданно. – Почему карточки хранятся так, стопкой, а не в альбоме?» И представила, как бы смотрелись они на страницах альбома, аккуратно, по хронологии распределенные. Нет, совсем не то. Когда перебираешь их, каждую чувствуешь в руках, читаешь написанные на обороте строчки пожеланий, даты, названия городов, роднее и ближе становятся они, а на страницах – похожи на картины под стеклом.... Нет, не надо альбома, порядка, обманчивой аккуратности, – там, в памяти, все упорядоченно и свежо, а фотографии лишь помогают расцветить поблекшие подробности прошлого.

По привычке болезненно кряхтнув, Елена Юрьевна поднялась с дивана, тяжело ступая отекшими, негнущимися ногами, прошлась по комнате. Отодвинула край шторы. В мутно-сырой тьме наступающей ночи сначала увидела она свое лицо, и в первый момент ужаснулась, – ей показалось, что чужая злая старуха подсматривает и колдует. Перекошенное на стекле, измятое морщинами, словно шрамами, лицо; маленькие, в обрамлении складок кожи глаза смотрят пристально и тревожно – следят. Тонкие бескровные губы подрагивают, еле заметно шевелятся, будто стараясь что-то сказать… Некогда тугой, красивый подбородок заострился, ясно видны на нем частые толстые волосинки. Жидкие седые клочки на голове – остатки ее пышных когда-то волос… Хотелось опустить штору, отвернуть взгляд, но она смотрела, как завороженная, изучала теперешнюю себя… Наконец взгляд прорвал отражение, уперся в стену и окна напротив, совсем рядом. Над ними клочок чернильного неба. Внизу тесный дворик – кое-как умещаются пяток гаражей-ракушек, три мусорных контейнера; у самой стены, цепляясь худыми ветками за водосточную трубу, тянется вверх кривое и хилое деревце с ободранной, изрезанной корой. Оно очень старое, но выглядит недоразвитым, рахитным подростком; летом на нем появляются десятка два маленьких бледных листочков…

В одном из окон четвертого этажа сидит на подоконнике девочка или девушка, а может быть, взрослая женщина, – не разобрать. За ее спиной такой же рассеянный, неверный свет настольной лампы, и силуэт сидящей на подоконнике темный, не видно, куда смотрит она. Не исключено, что и сюда, на Елену Юрьевну… Еще одна!.. Еще одна наблюдает, ждет… И леденящей волной побежали по телу быстроногие мурашки ужаса… Дни, годы, жизнь. Окна, следящие, молчаливые окна. Дворик, дом, квартира. Все ждут… Старуха бешено пролетела над прожитым, какую-то малую секунду, миг, и с отчетливой ясностью поняла: ничего-то действительно счастливого не случилось, даже редкое, блеклое счастье неизбежно оборачивалось вскоре бедой. Ожидалось все лучшее, ожидалось, а не приходило; и уже само ожидание казалось счастливым временем, когда схватывали цепкие объятия испытаний и горя. «Нет, нет, что это я! – испугалась старуха. – Нет, нельзя так. Все было… была жизнь!..»

Она опустила штору, та с тяжелым шелестом, почти со скрипом распрямилась, заслонила окно… Прошла по комнате, трудно двигая непослушные одеревенелые ноги… Вот как-то в детстве пробовала ходить на ходулях. Смеялась, падала, запиналась… Бросила в конце концов ходули и побежала по траве, подпрыгивая, срывая цветочки, ничего не боясь… Дыхание потерялось, комок боли подскочил к горлу. Елена Юрьевна накапала корвалол, разбавила водой. Жадно выпила.

* * *

Долго и тщательно она собиралась. Куталась в старые, пропахшие лекарством одежды. Кое-как сумела сунуть ноги в высокие серые валенки, стянутые потрескавшимися калошами. Калоши так давно сидели на валенках, что, казалось, прикипели к ним; года три назад Елена Юрьевна пыталась их снять, чтобы просушить обувь, – не получилось.

Выйти одной, без помощи, на улицу было рискованно, она боялась, что оступится на темной лестнице, поскользнется, упадет, а подняться самой вряд ли получится. Но что-то толкало ее из квартиры, непреодолимо хотелось почувствовать снег, увидеть широкую панораму города, переливы огней в холодной, беспокойной Неве… С ранней осени она не покидала квартиру; тогда вместе с Натальей ходила оформлять документы на прописку племянницы. И в те дни совсем не обращала внимания на город, некогда было постоять, осмотреться, торопилась дойти от одного порога до другого… Теперь же, сейчас город позвал ее. «Может быть, этой ночью… всё… и так и не… и не попрощаюсь», – рвано, как говорила, думала сейчас старуха.

Осторожно, щупая каждую ступеньку крепкой старинной тростью, с которой, наверное, в молодости прогуливался по проспекту отец, Елена Юрьевна спускалась по лестнице. Правая рука хваталась за спасительные перила. В грязных окнах парадного – слабый, разряженный свет других, освещенных, окон, выходящих во двор… Ступенька за ступенькой, ниже, ниже, все ближе к свежести открытого воздуха, живительному холодку зимнего вечера. Надо только быть осторожней, главное – не упасть. Упадешь – уже не поднимешься.

И вот кончился последний пролет. Старуха толкнула скрипучую, на растянутой ржавой пружине дверь, потом вторую. Постояла на крыльце, привыкая к обилию воздуха. Какой чистый он, глубокий!.. Голова закружилась было, земля поплыла, но это лишь на минуту. Придышалась… Так, надо дальше. Пошла к арке, налегая на трость, выискивая ее концом место для следующего шага. Со всех сторон смотрели желтые беспощадные глаза окон. Если сейчас упадет, они так же спокойно будут наблюдать, как трепыхается она, пытаясь подняться. Не позовут на помощь, не удивятся, не помогут. Когда надоест, просто зажмурятся – погаснет в них свет. Уснут.

Этот дом занимает целый квартал. С трех сторон окружают улицы, а с четвертой, впрочем, тоже через проезжую часть – Нева. Форма у дома причудливая и сложная, внутри него несколько маленьких слепых двориков, есть даже подобие сквера в центральном, с дюжиной чахлых деревьев, стволы которых позеленелые от вечной сырости; в скверике полуразрушенный фонтан в виде вазы; на дне вазы скапливается дождевая вода, она прокисает, и по двору стелется удушливый, отравленный запах гнилья. Штукатурка со стен давно отвалилась, теперь постепенно размокают кирпичи… С лицевой стороны дом еще сохраняет относительно благополучный вид, а издалека и вовсе напоминает дворец, где живут состоятельные, счастливые люди. Как же: вот, в двух шагах, набережная Невы, Стрелка, самый центр прекрасного города; многие завидуют, мечтают здесь поселиться.

«Только… только не упасть. Не упасть!» Особенно страшно в черных тоннелях арок, при каждом шаге ожидаешь лед под калошей, выбоину в асфальте; каждый новый шаг сулит возможность падения… Все ясней слышится слякотный шум проезжающих по раскисшему снегу машин; вот прозвенел трамвай… Немного еще пройти, не упасть, а там и улица, фонари, жизнь, люди…

Бухнула открываемая пинком дверь, во двор вывалился человек, тут же громко отхаркнулся и сплюнул; следом за ним появился еще один.

– Ну и куда тут идти? – расстроенно спросил первый.

– Налево вроде.

– Как в чулане, бляха-муха!..

– Пошли, возьмем счас…

– Да, надо. А им, бля… – Человек задрал голову и посмотрел на окна. – А им отрыгнется еще! С-суки!

– Хорэ. Сам начал первый…

– Ну, вякнул херню. Что теперь, гнать, что ли, сразу?

– Хрен с ними. Пошли, кафешка тут есть надалече. Там посидим.

– Давай, надо…

И они торопливо пошли по двору, их шаги гулко ударялись в стены, в потолок арки. Казалось, это шагали не люди, а великаны… Елена Юрьевна отлепилась от стены (как только выскочил из парадного первый, она прижалась к сырому, холодному кирпичу, замерла), потихоньку продолжила путь.

Было довольно тепло. Старуха омывалась по́том, выступившим из-за волнения и непривычных теперь движений, долгой ходьбы; подташнивало, то ли от усталости, то ли от застоявшегося запаха во дворах. С крыши вяло капало, капли ударялись о проржавевшие до дыр навесы над входами, долбили бетон панелей.

Последний дворик, последняя арка. Впереди полукружье света, силуэты торопливых прохожих, мелькание автомобилей. На противоположной стороне улицы бегут по кругу разноцветные огоньки в витрине дорогого магазина… Не выходя из арки, в двух шагах от тротуара старуха остановилась. Решила передохнуть. Обе руки ее сжимали трость, ноги расставлены, туловище согнуто… Сейчас суета улицы подхватит ее, затормошит, вместе со всеми, бессознательно заразившись, придется торопиться, ускорять шаг, следить, чтоб не столкнуться с идущим навстречу или вынырнувшим из подворотни, опасаться машин. Тротуар очень уж узок – несколько лет назад проезжую часть расширяли, прибавили еще по полосе для автомобилей с обеих сторон за счет тротуара.

«Надо идти… Немножко, до набережной хоть… и назад…» Старуха собралась с силами, качнулась и пошла.

Вдоль по улице дул ровный, несильный, но заметный ветер. Так же ровно шумела уличная жизнь, словно работал хорошо настроенный безотказный станок… Елена Юрьевна помнит ее разной, эту улицу. Цокот копыт извозчичьих лошадей по булыжникам мостовой (теперь булыжники остались лишь вокруг трамвайных рельсов) и трамвай – пугающую, неповоротливую громадину… Длинные черные авто, на которые засматривались прохожие… Помнит мертвую пустоту ее, как русло высохшей реки, тишину, и редкие тени людей только усиливали ужас зловещей работы смерти, съедавшей в те дни жизни неутомимо и безостановочно. Помнит она улицу на летнем рассвете: поливальные машины сбивали пыль с новенького асфальта струями веселой воды, и молодые парочки, не сторонясь этих струй, бежали к Неве… Память, память… Самое страшное, что одна лишь она, память, осталась в старухе, память пережила тело, пропитала непосильные, кажется, пласты времени, не растеряла остроты и яркости. Говорят, что память у стариков мутнеет, блекнет, воспоминания путаются. Почему же у нее иначе? Почему она все помнит, и чем ближе к смерти, к бесчувствию, мраку, тем отчетливее становятся картины воспоминаний.

И вот – как бы наяву – появился перед глазами календарь. Отрывной, уже использованный, со скрепленными жестяным зажимом, криво оборванными клочками; и последний лист почти оборван, висит на тонкой полоске, а рядом горка измятых, полуистлевших, ненужных листочков – пережитых, опавших лет; и в итоге – ничего. Ничего, что бы осталось непоколебимо важным, отрадным, осилившим смерть. Ни профессия не дала ей настоящего удовлетворения (были задатки к научной работе, но не сложилось, стала готовить для научной работы других; из многих сотен студентов никто не стал тем, на кого, по большому счету, учился), ни принципы, которых старалась держаться. Сын Коля… муж… Их обоих отобрала смерть, слишком рано отобрала… Почему оставила ее? Зачем она? Зачем жизнь довела ее до такого предела… жизни? Это хуже смерти.

Елена Юрьевна, ослепнув, окаменев стояла посреди тротуара, с трудом проталкивая в себя воздух, хватала его жадным ртом и не могла надышаться, – казалось, в нем совсем нет кислорода, и вдыхает она пустоту.

– Извините! – услышала торопливо-досадливое над ухом и потом уже ощутила толчок, за который прохожий просил на ходу извинения.

Очнулась было, приготовилась идти дальше, но увидела себя со стороны. Вот стоит сгорбленная, закутанная в изношенную одежонку, вцепившись в палку, как в последнюю спасительную опору. Дряблые лохмотья щек жалко дрожат, губы шевелятся: беззвучно жалуется она равнодушию. На голове коричневый шерстяной платок, перетянутый крестом через грудь, завязанный на спине; очки в громоздкой оправе еще более уродуют и без того изуродованное старостью лицо. «Но… но откуда на мне этот платок… и очки?!» Елена Юрьевна никогда не носила очков, зрение у нее сохранилось на удивление хорошее, а такие платки, так перевязанные, вызывали в ней воспоминание о самом страшном времени, когда смерть равно и обильно косила детей, и стариков, и молодых женщин, и сильных мужчин. Почему-то все люди тогда были в таких платках, завязанных на спине, наверное, пытались удержать драгоценные крупицы тепла своих тел, не выпустить жизнь…

«Я?.. Нет! Нет, не я это, не я!..» – Елена Юрьевна делала отчаянные усилия прийти в себя, возвратиться в реальность, отогнать видения, воспоминания. Ведь вот она, на тротуаре, она просто вышла подышать, прогуляться перед сном; когда-то она каждый вечер совершала прогулки по набережной. Позади были насыщенные работой, событиями (важными, как ей казалось в то время), неизбежными, конечно, проблемами дни. Но усталость пропадала, стоило постоять у Невы, послушать размеренные удары беспокойной воды о гранит, увидеть на противоположном берегу Зимний дворец, Адмиралтейство; посидеть на скамейке на Стрелке, рассматривая в сотый раз шпиц Петропавловского собора. И она возвращалась домой отдохнувшей, с жаждой скорее встретить новый день, погрузиться в него со всеми его делами, событиями, проблемами. Она всегда хотела жить, в самые тяжелые минуты хотела жить дальше, дальше, не теряла надежды и веры в завтрашний день. А теперь? Что теперь? Теперь цепкие, ледяные пальцы смерти без опаски ощупывают ее, примериваются, чтобы покрепче схватить, пережать горло и потащить в черную пустоту, в никуда. «Идти, идти дальше!» – замотала головой, словно отбиваясь, старуха. И с первым же шагом шум улицы вернулся, и грохотанье, движенье ожили, ветер пихнул ее в спину, подталкивая вперед.

Нет, не кошмарное видение, не призрак, хотя и похоже на то. Не себя это видит она. Идет ей навстречу, так же нетвердо, согнувшись, тяжело опираясь на палку, другая старуха. И на ней этот зловещий платок, ее лицо уродуют очки в громоздкой черной оправе.

Тяжело, медленно приближались они, будто два неизлечимо больных шли по узкому коридору, каждый на свои бесполезные процедуры. И с ненавистью смотрела одна на другую, видя одна в другой свое отражение. Огромные, из-за мощных увеличивающих стекол, глаза кусали Елену Юрьевну, вгрызались в нее выцветшими, разжиженными зрачками, как беззубые десны издыхающей злобной собаки. А по краю стекол бежали бодро отраженные огоньки автомобильных фар… «Жива еще? Ну, живи, если можешь. Може-ешь… Дай бог тебе подольше… подольше так… Ковыляй!» – «Да и ты не лучше. Не лучше! И тебе тоже… чтоб все пройти, до конца…» – отвечала Елена Юрьевна.

Это было пятьдесят… Да, пятьдесят шесть лет назад. Тогда нужны были мужчины, крепкие, молодые мужчины. Способные работать. А главная работа была – убивать. Требовались всё новые и новые, еще и еще, война стояла в пригородах, там, где теперь уже новостройки… Елена Юрьевна была членом медицинской комиссии райвоенкомата. Каждый день приходили сотни подростков, почти стариков, язвенников, калек, они хотели на фронт добровольно, они оббивали двери всевозможных начальников, писали просьбы, дежурили у военкомата, поджидая Елену Юрьевну, умоляли ее подписать бумаги, что годны. И приходили сотни других, тоже с просьбами, документами, – просили об обратном… У этой старухи муж был из числа вторых. Больное сердце, недавний приступ, вот все документы, справки… Елена Юрьевна категорически стояла за его годность, тем более что был он ее сослуживцем по университету, аспирантом, как и она, и вдобавок они были соседями, жили в одном доме… А с ней, с этой старухой в платке, в нелепых очках, Елена Юрьевна и сейчас живет рядом – разделяет их одна темная арка…

Елена Юрьевна остановилась, обернулась. Как же его фамилия? Их фамилия? Кажется, эта живет с тех пор одиночкой… Как же?.. Максимовы? Да, да, Сева Максимов.

Его призвали. Максимовы до последнего умоляли Елену Юрьевну, других членов комиссии – не помогло. И… Нет, она не раскаивается, не жалеет… И в последний день перед отправкой – не на фронт даже, а на фельдшерские курсы – у Максимова случился инфаркт. Смерть… Елена Юрьевна хорошо помнит свою реакцию: поморщилась, в голове стукнуло презрительно-брезгливое: «Умер от страха»… С тех пор обе женщины, встречаясь, вот так вот кусают взглядом друг друга. Год за годом, встреча за встречей. Однажды, когда Елена Юрьевна гуляла с маленьким сыном по набережной, подбежала Максимова. Почти девочка, но с обезображенным горем и обидой лицом, с растрепанными, прядями поседевшими волосами. «Гуляете? Сынок? У-у, хорошенький! Все у вас хорошо? – Она была похожа на сумасшедшую, на ведьму на костре. – Муж, сынок… Не-ет, не будет этого, нельзя, чтобы так! Увидишь, – Максимова грозила Елене Юрьевне пальцем, – увидишь, все увидишь! Он не допустит… Нельзя, чтобы все у тебя так. Нельзя-а!» И вот давно обе потеряли близких, родных людей, остались одни. Давно остались одни. Во всем огромном доме в триста с лишним квартир нет никого, кто бы помнил те события, то страшное время. Только две эти старухи, и они до последней минуты сознания будут носить в себе боль, ненависть друг к другу, колющую их столько лет. Для одной тогда, в ее юности, на заре, со смертью мужа закончилась жизнь, дальше – лишь однообразно темный коридор, длинный и душный, конец которому близок; на другую лег тогда грех, в котором она до сих пор не хочет признаться себе, но следы которого, расплата за который пятнили все ее дальнейшее существование.

До набережной теперь так далеко, даже не верится, что некогда она и не замечала, как, выйдя из парадного, оказывалась у Невы. Через дорогу, отделяющую ее от набережной, Елена Юрьевна переходить не решилась, – светофор, казалось, слишком быстро менял цвета, автомобили так и норовили сразу, с первым мгновением появления зеленого, рвануться с места. Просить же кого-нибудь, чтоб помогли, Елена Юрьевна не хотела. Она никогда не просила о помощи.

Прислонилась спиной к железной мачте светофора и смотрела вдаль, на огни родного, но так и оставшегося полузнакомым города, на каменные, тяжелые силуэты зданий, на низкое черное небо, где, то заслоняемые быстро бегущими белесыми кусками туч, то ярко вспыхивая, висели большие редкие звезды. Смотрела и не могла насмотреться, дышала и не могла надышаться свежим, чуть солоноватым, с примесью бензиновой гари и грядущей весны воздухом; в голове стучало мягко, с безысходным спокойствием: «Больше я этого не увижу… не увижу… Больше так не постою, не подышу… Последний раз». И страха не было, только желание запомнить увиденное, сохранить, сберечь запах воздуха, такой вдруг странно-дорогой, новый, словно бы первый раз она вдыхала его… Но для чего? Там ведь уже все – там все равно, пустая тьма, там ничего…

Усталость быстро высасывала силы, сдавливала тело. Елена Юрьевна развернулась и побрела обратно. Ноги гудели, и приподнимать их становилось все труднее, сердце трепетало, будто схваченное в кулак, из горла при каждом вдохе и выдохе летел пронзительный, жалкий свист. Стертые подошвы калош скользили по слякотной кашице снега. Трость с силой упиралась в асфальт, после каждого шага отрывалась от него, двигалась вперед на несколько сантиметров и снова втыкалась в асфальт, и на ее рукоять прилегала всей тяжестью Елена Юрьевна… Очень хотелось пить, губы горели, теперь одна мысль всецело заполнила голову: «Скорей бы домой… Домой, прилечь…»

…Упала она, не дойдя чуть-чуть, каких-то десятка шагов до парадного. Упала на живот, в последний момент успела подставить руку, защитить лицо. «Вот и все, – вздохнул кто-то страшный, но желанный, удовлетворенно и уверенно возвышаясь над нею. «Да», – спокойно согласилась старуха. Ей казалось, что сырой камень над ней стал мягким и теплым, как перина на ее диване, а рука в шерстяной перчатке – подушка… Усыпляюще постукивали капли о жесть, из-за заклеенного окна глухо доносился однообразный долбеж современной мелодии; грустно мяукала кошка, сидя на краю контейнера.... Старуха ждала. Сейчас, сейчас поплывет, почернеет. И остановится навсегда. «Вот и все, вот и все, – повторяла она, и ждала, и жалела себя. – Как брошенная собака… больная издыхающая собака у дверей…» И хотелось ей умереть именно так и чтобы вот здесь нашли ее соседи. Окоченевшую, мокрую, грязную. В темном дворе, возле контейнеров с гниющими отбросами. Ее будут жалеть, говорить о ней, обсуждать ее страшный конец… Можно лечь удобнее, перевернуться на бок, она чувствовала, что в силах сделать это, но такое положение, лицом вниз, казалось ей более страшным. Лучше, если найдут такой… Бесконечно долбилась в стекла скупая мелодия, кошка все так же одиноко и жалобно плакала, звала кого-то; Елена Юрьевна почувствовала, что начинает дремать. Толчками, дальше и дальше, повели ее в сон. Старуха уверяла себя, что это тянет ее в свое логово смерть. Она с радостью следила, торопила, каждую секунду с замиранием сердца ожидая, когда провалится окончательно, освободится, отмучается…

– Ой, господи! – камнем ударил по ушам испуганный голос, и крепкие руки опасливо, осторожно потянули кверху. – Елена Юрьевна… Боже мой!

Старуха не отзывалась, она большим тяжелым мешком качалась от толчков, с интересом парализованного наблюдая, что с ней сделают.

– Тетя Лена, вы жи?.. Тетя Лена! Кто-нибудь! – трепетал испуганно сухой, растерянный голос племянницы. – Что делать-то?!

«Вот, возвращалась со спектакля… или еще откуда там, и – вот. Неудобство ей доставляю. У них теперь это называется – напряги, – со злорадной ухмылкой думала Елена Юрьевна. – Пусть… пусть понапрягается… Заслужить надо, а не по театрам бегать. Подожди, подохну, тогда и бегай…»

Девушка пыталась приподнять старуху, но страх отгонял ее от безвольного, размякшего тела. Поняв, что одной не справиться, она побежала в парадное. Хлестанула дверь, отозвалась ей другая, застучали по ступеням каблуки сапог.

«Ушла», – уверенно сказала себе старуха, стала потихоньку подниматься. Сначала перевернулась на левый бок, нащупала трость. Подтянула ноги к животу и встала на карачки. Отдохнув маленько – на колени.

– Ох, слава богу, тетя Лена! – появилась запыхавшаяся племянница, бросилась помогать тетке. – Живы…

– Оставь! – прошипела та, сбрасывая руки девушки с пояса; сама, при помощи трости, со стоном и хрипом, поднялась.

* * *

– Собирай вещи, Наталья. Не могу я так больше. Уезжай. Завтра пойдешь с утра в ЖЭК, возьми с собой все книжки. За все заплачено? И за свет? Все, и подавай на выписку. Не могу я…

Елена Юрьевна, измазанная грязной талой водой, в мокром пальто и валенках, сидела на диване. Племянница стояла перед ней, глядя в пол, послушно кивала. Вид у нее был, как будто она давно ожидала этого. Что тетка в конце концов прогонит…

– Я думала, ты действительно… – продолжала, задыхаясь, старуха, – а тебе лишь бы… Не хочешь, так вот порог – езжай домой. Лучше уж я одна, чем так…

Хотелось не помнить, что Наталья два с лишним месяца была почти неотступно рядом, стерегла каждое ее движение; за все время выходила только в магазин за продуктами, раза три была в Эрмитаже. Но это помнилось… Как девушка купала ее, кормила с ложечки, когда старухе бывало особенно худо, стирала белье, убирала квартиру… Елена Юрьевна давила в себе эти встающие против воли воспоминания, для нее была важнее сейчас обида, даже не на племянницу, а на всё, на всю прошедшую, заканчивающуюся, но никак не могущую закончиться жизнь. Обида на жизнь – смутно мелькнувшую, манящую, непонятную и интересную, как мельком прочитанная, сложная, но прекрасная, кажется, книга. И снова не открыть ее на первой странице и как следует, не спеша, ничего не пропуская, не перечитать. А Наталья, Наталья пусть простит. Она та, на ком можно излить хоть крупицу обиды, горечи, страха, досады. И девушка, терпеливо слушая тетку, кивая, по-настоящему не верила, что она может действительно выгнать ее. Когда старуха выговорилась, Наталья примирительно сказала:

– Я пойду ванну наполню, вам помыться надо. Хорошо?

Елена Юрьевна, отвернувшись, слепо глядела на стеллажи, кивнула еле заметно. И попросила выходящую из комнаты племянницу:

– Наташ, не… не… потерпи. Скоро кончится. Потерпи, ладно? Ты меня поймешь… потом.

1999 г.

Володька

– Ну а у меня всё уж решилось, – сказал он и, чуть приподняв крупное, похожее на столб туловище, похлопал ладонью по одеялу, под которым должны были лежать ноги. – Теперь и бояться нечего.

…Меня привезли в больницу два дня назад с острыми болями в животе; боли случались и раньше, короткими приступами, но я не обращал внимания, а последний оказался таким, что пришлось вызывать «Скорую». Теперь вот лежал в ранге обследуемого, да еще радовался, только что перебравшись в четырехместную палату из коридора, поменяв низенькую продавленную раскладушку на высокую, мягко-тугую кровать у окна. А сосед мой, как он представился, Володька, хоть на вид ему за сорок, – теперь считается прооперированным.

Лицо пухловатое, голова большая, круглая. Светлые, слегка вьющиеся волосы. Глядя на него невольно вспоминаются пупсы из «Детского мира», только у Володьки кожа не розовая и гладкая, а изрезанная морщинами, с въевшейся в поры чернотой загара и земли. Кисти рук широкие, с набрякшими венами…

В больнице как-то легко разговаривать о тяжелом; в другом бы месте, в другой ситуации я не решился бы узнать, из-за чего ему отняли обе ноги. Но назавтра мне предстояла ломоскопия. Это – как я понял из скупого объяснения врача – в животе прорезают отверстие, накачивают человека, как шарик, а потом вводят в него что-то вроде маленькой камеры, и на экране все видно, что там внутри, какие есть патологии… Хоть, конечно, не ампутация, но тоже жутко, когда представишь. Ломоскопия… И благодаря этой жути, а может, для того, чтоб как-то ее притупить, заслонить другим, я спросил соседа про ноги.

– Ну как… Так, – вздохнул Володька и поморщился, словно кольнула его боль, провел ладонью по одеялу, погладил, побаюкал остатки ног под ним. – Сначала одна, потом вот вторая… Я комбайнером был, трактористом. Я из Сосновки, знаешь деревню такую? Туда, на юг, в сторону Монголии по тракту стоит… И у нас там опытное хозяйство было, теперь закрылось, года три как назад… Да нет, больше уже… Пшеницу там растили, овес, картошку, новые сорта испытывали. Ну, опытное хозяйство, одним словом. Большо-ое было…

Голос у Володьки низкий, тоже, как и хозяин, какой-то большой, но мягкий, и сейчас, когда Володька увлекся, отвлекся от мыслей о своей беде, кажется, что это здоровый, полный сил мужик на сон грядущий решил рассказать о дорогом. После трудного, но плодотворного дня… Мне даже лучше стало от его интонации, захотелось глаза прикрыть.

– Ну и вот приходилось, конечно, вкалывать хорошенько, и получали так, не в обиду. Хватало… А как получилось-то так… Хм-а-а… – Он снова поморщился, поправил одеяло, сгладил резкий, обрывистый склон там, где кончались обрубки. – Когда, брат, работаешь, пашешь, к примеру, то так намерзнешься… Как следует. Весна весной, а холодно же, и ты в кабине часами. И не чувствуешь их, ну, как ноги дубеют. Хвать, а они уже кочерыжки, до колен хоть шилом коли. Бывало, с трактора слезть не мог… Домой придешь вот так, как на ходулях, мать кипятком кирзачи отольет, тогда уж они слазят. И образовался этот… как его… – На несколько секунд Володька задумался, то ли боясь назвать вслух, то ли действительно подзабыв имя болезни. – Это… атеро… артериосклероз. Сужение сосудов, ломкость их – такое… Ну и вот сперва большой палец почернел на правой ноге, болел до этого долго. Но так болел – ныл, как вот зуб, бывает… И потом второй. Пошел к фельшеру нашему. Он и сказал про артеро… артериосклероз, сюда направление дал. Приехал. «Надо ступню отнимать», – говорят. Я говорю: «Как ступню? Пальцы же только болят». – «Нам лучше знать». Я не согласился, домой сбежал. Фельшер два пальца убрал… И, это… И несколько месяцев нормально всё было, и ходить ничего, прихрамывал, понятно, маленько, ноги ныли, но так… Работал там же. А потом опять, и уже ступня, и все хуже и хуже, ходить перестал. Фельшер опять сюда послал, а здесь до колена отхватили без всяких. Усыпили – и вот… Н-ну, лет пять с одной ногой кантовался, деревяшку выстругал, на ней скакал. Так… Из хозяйства ушел, конечно, пенсию мне оформили, то-сё там… Ничего, думаю, теперь своим хозяйством займусь. Хоть и с одной ногой, но тоже можно. Да-а… Одна нога – чего же… Я и воду таскать приспособился, дрова колол, забор весь перебрал, даже, хе, грядки вскапывал… правда, неглубоко получалось… Но можно с одной ногой-то…

Он надолго замолчал, задумался. Наверное, представлял, вспоминал свою жизнь, когда была у него нога, и наверняка таким хорошим и светлым это время теперь представлялось… Лицо у него немного разгладилось…

– И вот, – очнулся, сразу же опять постарел, – потом то же самое со второй. Сперва зазудело, как клопы ее там, внутри, накусали… потом боли пошли, потом чернота. Опять фельшер пальцы оттяпнул, а теперь вот здесь уже заодно с этой сразу, чтобы протезы одинаковые делать… Да какие тут протезы уже, к чему? Один можно таскать, а как два-то?..

Он досадливо покряхтел и затих; смотрел в потолок. Во взгляде тоскливый, без надежды на ответ, вопрос.

– А родные есть у вас?

– Как же, конечно… Мать, семьдесят два года ей. Жена есть, сынишка, Славка. В шестой класс нынче пойдет. Хотели еще… дочку бы надо, да вот – эта беда. Какой из меня кормилец теперь-то… Один путь – в дом инвалидов ползти…

Я лежал в больнице почти месяц. У меня оказался аппендицит, но какой-то осложненный, и все время кололо почему-то слева. Сделали операцию. После нее вернули на ту же койку, рядом с Володькой. Больше он не рассказывал о своей болезни, мы перебрасывались обычными фразами, угощали друг друга вкусненьким из передач родных. Два раза к нему приезжала жена, такая же, как и он, крупная, с большими руками, толстыми ногами, широколицая, довольно еще молодая женщина. Я старался не слушать их разговоры, поскорей выходил на террасу, курил… Что их ожидает теперь? Ее – какое напряжение сил, а его – какие моральные, может быть на много-много лет, страдания… Как ни банально звучит, но – жизнь сломана. И ничего к лучшему уже не изменится. Никакой надежды. Всё, что случится более-менее хорошего впереди, всё будет омрачено, отравлено, всё будет нести на себе печать этой их беды. Сознание того, что он, глава их семьи, немощный калека.

– У нас плохо стало, – сказал однажды Володька, сказал с трудом, но твердо; видимо, долго перед тем размышлял и вот решился. – Да-а, плохо… Много людей из деревни поуехало, русских уж почти никого не осталось. Старики в основном да пьяницы… И нам бы надо…

– Почему? – спросил я.

– Да как… Невозможно стало. Как в осаде живешь… Люди уезжают, юртошники заселяются, а у них свои правила: днем спит, а ночью шакалит… шерстит всё подряд. В-вот так… Здесь есть родня, в городе, но сами не в хоромах живут, а если в Сосновке и продашь дом, то за копейки совсем, тут и сарай дороже выйдет… Ох, не знаю, не знаю… Воруют – страшно. Да это и не воровство, а… Бандиты стали настоящие… – Он покряхтел, повернулся ко мне. – Свинью у нас тут по осени закололи. Она визжит, а выйти боишься: ткнут железкой – и готов. Несколько случаев таких уж было. А милиция – что есть она, что нету. Участковый тоже всего боится, сперва, когда только приехал, начал вроде наводить порядок, так ему тут же ворота сожгли. И – всё… Только эти, кочевники, на лошадях туда-сюда скачут, гикают… Ох-х, не знаю, не знаю… Раньше надо было, конечно, а как теперь-то… – И как бы оправдываясь, Володька стал объяснять: – Ну а как?.. Работал, кому-то же надо… Это вот теперь разбираться начал, что горько, что сладко. Поздно только… Нет, я не жалею, нравилось мне… Не видал никогда, как пашут-то?

– По телевизору.

– У-у… Нет, это не то. Тут запах должен быть, воздух. Или… знаешь, хлеб когда по зернотоку течет, завораживает прямо, глаз не оторвать. Как, скажи, улетаешь. Приятно так становится, одним словом. Или вот, первым когда по вспашке идешь, на стане цветы в вазе у тебя стоят. Обедаешь, и они тут, перед глазами… Вроде и ничего такого, а хорошо так, думаешь, ради этого можно еще и не то сделать. Не из корысти, нет, а из-за отношения!.. Теперь не так как-то. Мне вот сорок два, не старый еще вообще-то, а как бы сейчас работал, даже не знаю. Не могу представить. Всё, понимаешь, изменилось как-то, люди другими стали совсем… причем как-то разом…

Особенно жарким днем Володьку вынесли из раскаленной палаты на террасу. Террасы находились в каждом корпусе – широкие открытые площадки со скамейками. Крышей служила терраса следующего этажа. Все больные, кому можно было передвигаться, проводили время на свежем воздухе, читали, курили, разговаривали, разглядывали окрестности больничного городка. Слева – за несколькими кварталами избушек – виднелась желтая, с уже иссушенной травой степь, хотя была только середина июня; дальше, грядами, все выше и выше, горы Саяны… Там, в той стороне, и Сосновка, родная Володькина деревня.

Прямо и справа – центр Кызыла, маленького, но столичного города. Как-никак, а центр автономной республики. Среди зелени тополей виднеются белые и красные пятиэтажки, несколько девятиэтажных домов, можно разглядеть и площадь с правительственными, мрамором облицованными дворцами и ярко-белым зданием театра; даже заметны блестки воды, бьющей из фонтана.

Вокруг города, словно защита, стены – высокие и крутые хребты. Иногда они создают ощущение надежности и уюта, а иногда давят, и кажется, что ты в западне, в мешке. Для многих с недавних пор этот город сравним с западней…

Сюда приезжали в основном в пятидесятые – шестидесятые годы из центральных районов страны поднимать хозяйство и культуру отдаленной молодой республики, строили, учили, обживали, а теперь нужно как-то выбираться, подаваться обратно – теперь это уже почти отдельное государство, и коренной народ – потомки Чингисхана, как выяснили местные ученые, выпускники ЛГУ, НГУ, – всячески доказывает, что он здесь хозяин.

…Володька жадно смотрел вокруг, глубоко, шумно дышал горячим, напитанным вяленой степной травой ветром. На лице радость оттого, что вынесли на террасу, что видит с шестого этажа так далеко вокруг, так сразу много. Но радость смешивалась с обидой, грустью, досадой. Ведь все это теперь не для него, это теперь лишь красивая картинка – можно любоваться сколько угодно, но быть там ему невозможно. Ему – бессильному, лишнему, отработанному.

1998 г.

Там, где светится ночью окно Пьеса в двух действиях

Президент , мужчина лет шестидесяти, плотный, высокий, неповоротливый.

Премьер , мужчина лет пятидесяти пяти, тоже достаточно плотный, подвижный, но неуклюжий.

Жена президента , лет под шестьдесят, располневшая, то смиренная, то крикливая и нервная.

Жена премьера , лет за пятьдесят, тоже располневшая, тоже то смиренная, то нервная, но не очень крикливая.

Теплицын , сухой долговязый старик с апостольской бородой, в русской народной одежде; возраст даже примерно определить невозможно.

Журавлев , коренастый, прямой и сдержанный мужчина в расцвете сил. Говорит металлическим басом без другого выражения, кроме твердости.

Марина , двадцать один год.

Вадим , чуть старше Марины.

Действие первое

Москва. Кремль. Кабинет президента, знакомый зрителю по фильмам о Великой Отечественной войне, по сценам с участием «Верховного». Та же громоздкая фанерная мебель, те же пыльно-белые, волнами, шторы на окнах. Серо и строго.

За письменным столом к стене прислонен триколор. На шкафу стоят бюсты Ленина, Маркса, лежат другие советские символы.

Вечер 15 июня 1996 года. Входит президент , устало бросает кожаную папку на стол, падает в кресло. Появляется премьер , останавливается перед президентом.

Президент . Теперь всё, надеюсь? Пусть будет что будет. Надоело уже, понимаешь. Я люблю этот кабинет, вид вон этот, э-э, из окна. А тут мотайся по всей России, на казенных, э-э, простынях ночуй. Воняет от них, понимаешь, этим… как его… Э-э?

Премьер . Хлоркой?

Президент . Во-во, понимаешь, хлоркой. (Потягивается.) Здесь хорошо. Это, Лёша, давайте-ка по маленькой… У? С устатку.

Премьер . Н-н, я думаю, можно. Рабочий день окончен, поездка была удачная.

Президент . Уверен?

Премьер . Хотелось бы верить. (Отходит к шкафу, открывает.) Что будем, Егор Егорович?

Президент . Любимую давай тащи, «Серебро Сибири». Хорошая, понимаешь, водка…

Премьер . М-да, неплохая. (Приносит к столу бутылку и две рюмки.) Как бы нам в серебре этом не сгинуть.

Президент . Не бойся, Лёха, еще повоюем! Капай, э-э, поскорей.

Премьер наполняет рюмки.

Ну, за удачу, понимаешь, и за победу! Премьер . Да, Егор Егорович, проиграть нельзя!

Пьют.

Президент . Но не вздумай ничё там, э-э, фальсифицировать, Лёха! Как будет, так пусть и будет. А то скандалы опять, импичмент… Если что, мы потом им устроим. Второй же тур неизбежен. Во втором и дадим, понимаешь!

Премьер (уныло) . Я тоже так думаю.

Президент . А ведь встречают-то как. Народ глазеет, чуть, э-э, не кланяется, а отвернешься – сразу дерьмом мажут. «Наш президент! Дорогой наш Егор Егорыч!» А стоит спиной повернуться (показывает, как мажут) , понимаешь… Нар-род… Всё забыли! Ведь дал же свободу, все вон свободны, э-э, до предела. А что Чечня, так как же без нее, понимаешь? Зарплату не платят? А ты на нее живешь? Ну и дурак, если живешь! Предпринимательством надо жить – свобода же! А тут… Недовольные… (Потягивается.) Да вот хоть по Москве цифры: двадцать пять процентов живет, понимаешь, отлично, тридцать семь – хорошо. Ну а остальные… Везде есть, э-э, дураки, понимаешь. Даже в Америке.

Премьер . Вот эти дураки и отдадут голоса за (кивает в сторону бюстов) … за этих.

Президент . Я написал за последние две недели семьдесят семь, понимаешь, указов, направленных на поддержку, на погашение, на, э-э, компенсации. Это-то что-нибудь значит, а?

Премьер (очень несмело). Устали ждать…

Президент . А президент не устал? Президент у вас, э-э, железный? (Пауза.) Налей еще. (Вздыхает ностальгически.) Вот когда, понимаешь, в оппозиции был, легко было, «понимаешь» этого не было. И без него хорошо убеждал. А теперь, понимаешь… Тьфу. Давай хлобыстнем.
Премьер . Давайте, Егор Егорович.
Пьют.

Президент . Что там по взрыву?

Премьер . Никто не найден, но ищем. Польков заявление сделал и намекнул, что это дело рук (кивает в сторону бюстов) этих. Всё нормально.

Президент . Хорошо. (Потягивается.) Что-то еще сказать, э-э, хотел… Да, наши-то продули! Э?

Премьер . Итальянцам все-таки…

Президент . Италья-анцам… А мы – россияне! И по рейтингу, понимаешь, наши футболисты только бразильцам и немцам уступать могут. И то… Сколько мы на подготовку, э-э, сборной ухлопали! На эти деньги кучу индексаций бы сделали, компенсаций, понимаешь, по вкладам. Если в полуфинал не войдут, Петровцева – в шею, из, э-э, тренеров. Указ напишу, понимаешь!

Премьер . Понимаю, Егор Егорович. Кстати, по каналу ФСБ сообщение, что Теплицын из своей Костромы сюда идет.

Президент . Чего?

Премьер . Уже пришел почти. Где-то сейчас в районе Мытищ. Разведка доложила: в лаптях, косоворотке этой, с котомкой и посохом. (Хихикает.) К президенту ему, видишь ли, надо. Поговорить.

Президент . Э-э… (Наливает.) Что ж – поговорим. Поговори-им. Совесть нации он ведь сейчас?

Премьер . Да. (Как бы оправдываясь.) Как же народу без совести… Один умер, сразу этот вернулся из эмиграции…
Президент . Угу, угу, поговорим. Ну, Леха, давай!
Пьют.

План, э-э, у меня кой-какой появился…

Премьер . Слушаю.

Президент . Думаю, я, понимаешь, Скворцова сменить.

Премьер (изумленно). Кем, Егор Егорович?
Президент . А кем, как думаешь?
Премьер напряженно думает.

Ладно, э-э, не гадай. Журавлевым!

Премьер . Гм… Он же в оппозиции, тем более вы его сами из армии… в отставку отправили.

Президент . Ну, верну. Генерал он популярный, и политик, понимаешь, тоже. На третье место, э-э, тянет, социологи говорят. Бронзовый, хе-хе, призер. (Потягивается.) А Скворцов надоел. Непопулярный он сильно. Мы, его, понимаешь, в НАТО отправим, наблюдателем. Пускай как раз (смеется) и поучит их там, как, э-э, воевать.

Премьер . Вам, конечно, Егор Егорович, решать, но… как это все устроить?

Президент . Да как? (Наполняет рюмки.) Завтра голоснем, понимаешь, а послезавтра, когда кой-чего прояснится, вызовем сюда Журавлева и предложим.

Премьер . Откажется.

Президент . Э, Алексей Федорыч, что ты! А Былкин отказался? Министр, понимаешь, без портфеля. (Смеется.) А тоже, э-э, как кричал. Я, мол, оппозиция! Сел вон, понимаешь, в министры и сразу заткнулся. И теперь вон сидит…

Премьер (крутит рюмку в руках) . Да, вообще-то… конечно… можно попробовать…

Президент . Можно, Леха, все можно. На то мы и руководители. (Потягивается.) Ладно, это на послезавтра. Может, я и сразу пятьдесят с лишним процентов возьму, тогда оставим всё как есть. Этот план, понимаешь, на случай второго тура. И Журавлевым мы, э-э, часть голосов перетянем. Вот, дескать, глядите, Журавлев, понимаешь, в министрах теперь. Министр, э-э, обороны. Щас всё наладит! И те, кто за него голосовал, теперь за меня будут, по крайней мере половина, так как я и Журавлев вместе теперь – одна, понимаешь, команда. Ну как?

Премьер . Логично, Егор Егорович, и умно. (Пауза.) Кстати, совсем забыл: Семенов ранен.

Президент . Кто эт такой?

Премьер . Заместитель Полькова. Покушение. Выходил из машины, и тут…

Президент . Поймали?

Премьер . Нет пока…

Президент . А Польков намекнул?

Премьер . Конечно. Сразу заявил, что дело рук тех, кто хочет сорвать выборы, кто против реформ, движения вперед…

Президент . Хорошо. (Потягивается.) Хороший хоть заместитель?

Премьер . Польков убивается.

Президент . Да? Тогда, понимаешь, указ о награждении надо писать. Завтра с голосования, э-э, приду – сяду.

Премьер . Завтра же воскресенье.

Президент . И что? У президента нет выходных. Да, Леша (прищуривается), а ты за кого голоснешь?

Премьер . За вас, естественно, Егор Егорович.

Президент . А мне?.. Посоветуй, я, э-э, не определился еще.

Премьер . Ну-у, я не знаю…

Президент . За себя неудобно… Хотя, понимаешь, каждый голос, отданный за, э-э, демократию, – необходим.

Премьер . Необходим.

Президент (поднимает рюмку). За продолжение, понимаешь, курса реформ!

Премьер . За продолжение!

Пьют.

Президент . «Серебро Сибири»… Вот, Леша (берет в руки бутылку), где-то черт знает где, понимаешь, а умеют водку изготовлять. А? Вот и наша задача, задача, понимаешь, всех россиян, научиться всё делать хорошо и, э-э, добротно. Делать на совесть! Тогда и с Китая не повезут, рынок наполнится нашим, хорошего, э-э, качества, по низким, понимаешь, ценам, и наступит стабилизация. И только тогда, Леха, мы по-настоящему, понимаешь, на равных, войдем в мировое пространство.

Премьер . Да, да, Егор Егорович, правильно вы говорите. Вот бы каждый россиянин понял это…

Президент (махнув рукой). Долго еще не поймут, Леша, ой, понимаешь, долго. Воровать привыкли, тяп-ляпать привыкли, а, понимаешь, работать… Вот ты научись нефть в высококачественный бензин, э-э, переделывать, тогда я его на Запад погоню, а не сырец этот. Ты научись вон шкафы, понимаешь, делать, «Сникерсы» разные, «Вольвы», тогда я, э-э, границы прикрою, а пока – во! (Делает выразительный жест.) Свободные люди, понимаешь, должны, понимаешь, и есть вкусно, и ездить удобно. Водка вот появилась хорошая – и ее берут! Вот в Сибири я был, пили с Настасьевым. Нашу, э-э, российскую пили. «Абсолют» – не лезет, «Блэк», понимаешь, «дэт» – не лезет, потому как свою делать теперь научились!
Премьер . Да это-то всегда делать умели…
Входит жена президента .

Жена президента . Вот они, орёлики! И опять водку жрут!

Премьер (с улыбочкой). После рабочего дня, Рада Макаровна, не грех.

Жена президента . Не грех! Тебе-то ничё, а ему (показывает на президента) на люди опять завтра надо. Фотографы там, пресса…

Премьер (слегка обидевшись). И я тоже завтра пойду на люди.

Жена президента . У тебя рожа не опухает…

Президент . Ну, э-э, хорош! Ворвалась, понимаешь, как эта! «Серебро же Сибири» пьем!

Жена президента . Да хоть «Золото Колымы»! Марш спать, в самом деле! Голосовать завтра.

Президент . Дела еще, Рада, указы надо писать.

Жена президента . В понедельник напишешь. Давай-давай, шевелись.

Президент (твердо). Не пойду!

Жена президента . Вот щас я охрану вызову! (Направляется к двери.) Принудительно уложат…

Премьер . Не надо, Рада Макаровна. Через десять минут мы закончим. Мы обсуждаем тактику… понимаете…

Жена президента (смотрит на часы). Чтоб через семь минут этот (показывает на президента) был дома.
Премьер . Конечно-конечно, Рада Макаровна. Тут же два шага.
Жена президента уходит.

Президент . Кур-рва старая… Надоела, понимаешь, до чертиков. (Наполняет рюмки.) Знаешь, Леша, э-э, я тут, кажется, понимаешь, влюбился. Только, это, как другу!..

Премьер . Понимаю, Егор Егорович.

Президент . И в кого, думаешь? В дочку, э-э, ну этого… (смеется) Скворцова. В Марину евоную.

Премьер . А?

Президент (виновато пожимает плечами). Так вот… понимаешь…

Премьер . И как же с его отставкой?

Президент . Это разные, э-э, вещи! Любовь – личное, понимаешь… А тут вопрос о России.

Премьер . И вы с ней, простите, Егор Егорович, у? Или – у?
Президент . Нет, как же можно! У меня же жена, понимаешь, дети, э-э, внуки. Как можно? Тем более – репутация президента… Но вот по утрам… Идет она утром по коридору в умывальник, шлепанцы, понимаешь, – чмок, чмок, и во мне всё, э-э, переворачивается так, понимаешь. С кровати тихо так соскочу, дверь так, э-э, приоткрою. А она уже далеко, а коридор-то длинный такой… Такая она, понимаешь, воздушная, э-э, милая, на Скворцова совсем не похожа. И тут жена еще (морщится) как всхрапнет, понимаешь… Эх, трудно, Леша, трудно, э-э, быть президентом… Давай просто выпьем!
Пьют.

Премьер . М-да, Егор Егорович… Президент . Только никому, Леша! Понимаешь – государственная тайна. (Пауза.) Да и стыдно как-то… Хотя, знаешь, как вижу ее, Марину, чувствую, что, э-э, молодею, силы в меня, понимаешь, так и вливаются. Но ты не думай – президент понимает!.. Правда, вот подкладывали же молоденьких нашим генсекам, громыкам, и те ничего, долго жили, понимаешь, руководили. Может (смеется), и нам эту практику вспомнить? Указ (смеется) напишу.

Стук в дверь.

Войдите!

Входит жена премьера .

Жена премьера . Добрый вечер, Егор Егорович!

Президент . Добрый, добрый, Анжела Степанна. Э-э, присаживайтесь, остограмьтесь, понимаешь!

Жена премьера . Спасибо, не хочется. Я за своим (кивает на премьера) премьерчиком. Можно забрать? Поздно уже, а завтра на участок с утра, потом в деревню собрались. Электрички-то бесплатные завтра.

Премьер . Как это бесплатные? Кто тебе чушь такую сказал?

Жена премьера . Да вот сказали… Пойдем. Можно, Егор Егорович?

Президент . Что ж, можно. У нас, понимаешь, свобода теперь… Мне тоже пора, уже вон и, э-э, жена прибегала, сердилась тут… А электрички я специальным указом бесплатными сделал. Пускай вздохнет народ. Ничего, не обеднеем… Что у вас на ужин сегодня?

Жена премьера . Котлеты по-полтавски, картофельное пюре и салат овощной.

Президент (вздыхает). У нас, значит, то же. (Поднимается, ставит в шкаф пустую бутылку, слышен звук соприкосновения с другими пустыми, извлекает полную.) Вот вам, понимаешь, «Серебро Сибири». Выпейте за успех завтрашнего, э-э, волеизъявления. Чтоб, понимаешь, в сторону реформ так и идти. Углублять, понимаешь, и расширять (смеется) , как Миха, дружок, говорил… Хорошая водка, э-э, Анжела Степанна, честно!

Жена премьера (принимает бутылку). Спасибо от всей души, Егор Егорович, но ему сегодня больше ни капли. И так уже…
Премьер . Да ладно тебе…
Звонит телефон.

Президент (снимает трубку). Президент слушает! А-а, Федот Мартемьянович, здравствуйте! Уже, понимаешь, пришли?.. Конечно, конечно! Наша разведка не спит. (Смеется. Зажимает трубку ладонью; серьезно.) Теплицын пришел!

Премьер . Шустрый старик!

Президент . Просит принять, понимаешь, немедленно. (В трубку.) Ну, э-э, конечно, Федот Мартемьянович, нам есть о чем поговорить… Понимаю. Проходите… Ну, передайте ему трубку… Дежурный, президент говорит. Пропустите там совесть нации, понимаешь, но прозвоните хорошенько. Не дай бог что, понимаешь!.. Ага, ну всё. Отбой. (Кладет трубку.) Со Спасских ворот звонил. Щас, э-э, явится.

Жена премьера (недовольно) . Еще, поди, и останется ночевать.

Президент . Ну а куда ему, на ночь-то глядя… Вон в задней комнате, э-э, постелим. Как раз, понимаешь, любимый его Иосиф Виссарионыч там (смеется) думать любил. (Садится.) Так-то, друзья: тяжело, понимаешь, быть президентом.

Премьер (самоотверженно). Мне остаться, Егор Егорович?

Президент . Да нет, Леша, иди, э-э, отдыхай… Или лучше так – через полчасика подходи, будто случайно. И скажешь, что, мол, устал президент, только черт-те откуда приехал… Уведешь, э-э, меня.
Премьер . Понял, Егор Егорович. (Подталкивает жену к двери.) Пошли скорей ужинать.
Премьер и его жена уходят.

Президент (смотрит на часы). Ни сну, ни, понимаешь, покою… Сейчас будет морали читать до утра. Совесть нации, едрить его!.. (Встает, прохаживается по кабинету.) А благодаря кому, спросить, он, э-э, совестью стал? У? Ну и гнил бы до сих пор в своей эмиграции. А теперь вот надо морали читать, в лаптях, понимаешь, ходить! Пупулист, понимаешь…

Стук в дверь.

Да!

Входит Теплицын .

А-а, Федот Мартемьянович! (Идет навстречу; здороваются за руку.) Ну, как здоровьице? Как, понимаешь, творчество? Над чем работаете, коль не секрет?

Теплицын (со вздохом садится) . Не работаю ныне совсем.

Президент (тоже садится). Э-э, а что так? России нужны, понимаешь, хорошие книжки.

Теплицын . Душа мечется, сердце болит… Даже статьи написать не могу. А ведь надо писать, надо слово свое сказать!

Президент . Надо, надо, Федот Мартемьянович! Особенно в такое, понимаешь, судьбоносное время. На вас ведь, э-э, вся Россия смотрит, совета вашего ждет, понимаешь, мнения.

Теплицын . Да… Россия… Терять я стал веру в нее и в народ ее.

Президент . Кхм… (Встает, подходит к шкафу.) Если уж вы, э-э, Федот Мартемьянович, веру теряете!.. (Ставит на стол бутылку, рюмки.) Ладно, сейчас вот хлопнем чутка, и всё, понимаешь, вернется! «Серебро Сибири», Федот Мартемьяныч! Отличная, э-э, водка! Вот где-то, черт знает где, ее делают, а отличная получается!

Теплицын . Не пью водки я… стар я уж для водки…

Президент (наполняя рюмки). Э, да какая старость! Вы же русский человек, Федот Мартемьяныч, а русские водочку в любом, понимаешь, возрасте не отвергают. Давайте вот за возрождение!

Теплицын . За возрождение?.. Что можно считать возрождением?

Президент (с рюмкой в руке ходит по кабинету). Возрождение, э-э, России, это, во-первых, не допустить к власти этих (кивает на бюсты на шкафу), во-вторых, не пустить, понимаешь, под откос наши реформы. Россия устала от потрясений, она не хочет, э-э, пятиться назад. Даже человеку это трудно, а тем более, понимаешь, целому государству.

Теплицын . Мы же про возрождение…

Президент . А это и есть, и есть возрождение! Э-э, сделать Россию снова великой державой! Сделать богатой, сильной, понимаешь, смело войти в мировое пространство! Выпьем же, Федот, э-э, Мартемьянович!

Теплицын . Сомневаюсь я…

Президент (упавшим голосом) . В чем?
Теплицын . В реальности… в правильности курса… Плохо народу, Егор Егорович, очень плохо… Веришь, нет, а на грани он…
Входит жена президента . Еще за дверью слышны ее возмущенные восклицания.

Жена президента . Ну сколько можно, в самом-то деле?! Что я, по десять раз разогревать, что ли, должна?! Идешь ты домой, наконец, или нет, в самом деле? (Замечает Теплицына.) Ой, Федот Мартемьянович… Здравствуйте, дорогой!

Теплицын . Здравствуйте, Рада Макаровна, здравствуйте…

Жена президента . Как здоровье ваше? И Матрены Евпатьевны?

Теплицын . Да какой оно в наши годы? Скрипим потихоньку.

Жена президента . Давно прилетели?

Теплицын . Пришел я. Пешком шел, на Россию глядел…

Жена президента . Прямо пешком?.. Да вы проголодались, наверно?! Пойдемте ужинать. У нас сегодня котлетки по-полтавски, пюре, редисочка… Пойдемте, в самом деле, Федот Мартемьянович! И вот Егор тоже не ел. Только вот прилетел, и сразу сюда. Всё дела, всё дела…

Президент . Во-во! Надо, понимаешь, заправиться!

Теплицын . Редисочка, говорите… Животного-то я не ем… Но, может… Нам поговорить нужно с Егором Егоровичем. О важном поговорить… Может, попозже?..

Жена президента (смиренно). Как скажете, Федот Мартемьянович.

Президент . А лучше, Радочка, знаешь, э-э, сюда. Мы как раз поговорим и поедим заодно, понимаешь. У, разумно?

Жена президента . Можно, конечно. Сейчас тогда принесу.

Президент . Помочь?

Жена президента . Да нет. Там, я видела, Марина Скворцова по коридору болталась, ее попрошу.
Президент (торопливо). Угу, угу…
Жена президента уходит.

Да, Федот Мартемьянович, нам, понимаешь, есть о чем говорить. (Садится.) Но всё же давайте сначала, э-э, выпьем за встречу, за правильный выбор, э-э, россиян! Теплицын . Вы-ыпьем… Вся Россия пьет-запивается…

Пьют.

Президент . Ездил я тут к Настасьеву, в его, э-э, деревню. Так он Христом Богом молил, понимаешь, не допустить к рулю этих (кивает на шкаф). Говорит: придут, понимаешь, они – пропадет Россия.

Теплицын . Я полностью с ним согласен. Нельзя, это гибельно для нее, но… (Вздыхает, морщится.) Эх-х… Ну, как там Настасьев? Как здоровье? Работает как?

Президент . Закончил свою, э-э, трилогию. Премию мы ему тут же дали. Я, понимаешь, указ написал. (Потягивается.) Вы тоже, Федот Мартемьянович, пишите, э-э, что-нибудь, и вам дадим. Надо же.
Теплицын . Надо-то надо… (Протяжно вздыхает.)
Стук в дверь.

Президент (торопливо). Да-да!

Дверь неловко открывается, и входит Марина с подносом. Президент вскакивает, суетливо помогает ей расставлять блюда.

Спасибо, э-э, Мариночка, большое спасибо. (Теплицыну.) Это Марина, доча министра нашего обороны.

Теплицын (двусмысленно). М-да…

Президент . А это, Мариш, Федот Мартемьянович Теплицын, великий русский писатель, лауреат, э-э, премии самой главной. Совесть нации, понимаешь!

Марина . Очень приятно. (Президенту.) Рада Макаровна сейчас принесет остальное. Приятного аппетита.
Президент . Спасибо, Мариночка.
Марина уходит. Президент смущенно и жадно провожает ее глазами.

Теплицын (сурово). Не похожа на папу. Президент . Да и он, в принципе, человек-то, понимаешь, неплохой. Но, э-э (наполняет рюмки), Чечня эта… его… винят.

Входит жена президента с тарелками.

Жена президента (глядя на бутылку в руках мужа). Да уж не пей! Уж набрался же, в самом деле, Егор!

Президент . Для аппетита, Рада, по капельке. Капельку же, э-э, можно, Федот Мартемьяныч?

Теплицын (двусмысленно). М-м…

Жена президента . Вот наснимают тебя завтра, опять скандал…

Президент (морщится). А-а!.. Ступай, Рада, э-э, спасибо.

Жена президента (Теплицыну). Ну вот, по-простому у нас. Ужинайте, решайте вопросы.
Президент . Ложись, Рада, меня не жди. Мы тут засидимся, понимаешь…
Теплицын . Да, поговорим… накопилось.

Жена президента (ворчливо). Говорите, говорите… Завтра вон голосовать надо с утра, в самом деле, потом в деревню ехать. (Уходит.)

Президент (увлеченно). Нас тут, понимаешь, Польков заразил всех подсобным хозяйством. У него самого удойное стадо, лошадки, пчелы, и мы всей командой, понимаешь, решили. Деревенька у нас целая, в Дедовском районе, ну, где Былкин свои, понимаешь, агроэксперименты устраивал. (Встает, ходит по кабинету.) Эх, приедешь туда, а там, понимаешь, приволье, природа кругом, коровы, э-э, мычат, гуси гогочут. Вот где, понимаешь, настоящая жизнь… С охраной только проблемы – в отставку рвутся. Что, дескать, понимаешь, пастушки мы или офицеры «Альфы»? Даю отставку, замены-то у меня, э-э, полно, кадров хватает… (Садится.) Ну, давай, Федот Мартемьяныч, накатим! И закуска есть, всё, понимаешь, чин-чинарем. Редиска вот, она своими руками рощена, понимаешь, сам ее ростил. Ну, поехали!

Теплицын (неожиданно бойко). Поехали, Егор Егорыч!

Пьют, закусывают.

Президент . Нелегко мне, понимаешь, столько всего… Астраков вот обратно просится. Из иностранных министров в разведку. Какой, говорит, я министр, э-э, дипломат… тем более командировки всё. Совсем хозяйство запустил, понимаешь. (Смеется устало.) Нет уж, говорю, Володька, как раз такие министры России и нужны. У нее еще много врагов! Не забывай! Клинтон, он, понимаешь!.. Все равно, э-э, просится – въелся, понимаешь, в сад-огород… Ну как водочка? Хороша?

Теплицын . Хороша.
Президент . Наша, «Серебро Сибири»! Настасьев меня ею всё, э-э, потчевал… Кхм-кхм… (Встает, подходит к магнитофону, включает его осторожно, как человек, боящийся нажать не на ту кнопку в сложном и дорогостоящем аппарате.) Сейчас музычку послушаем. По вечерам, э-э, люблю.
Звучит песня группы «Неприкасаемые» «Скорый поезд придет ровно в шесть часов».

Сукачев, понимаешь, Гарик…

Теплицын (зажимает уши). Выключите, Егор Егорович! Не надо этого, ради бога!

Президент (нехотя выключает). А что, хорошо же. И ребята, понимаешь, хорошие, на концерты меня, э-э, приглашают, вот записи дарят. «Не принимайте, – просят, – популярных решений. Это попса!» (Перебирает кассеты.)

Теплицын . Я вот о чем поговорить-то хотел, Егор Егорович…
Президент . Щас, понимаешь, поговорим. Щас вот найду… Ага. (Вставляет в магнитофон кассету.)
Из магнитофона: «Телефон доверия президенту. Москва, 999-98-99 . (Гудки.) Алло. Здравствуйте! Говорит Кедрач Антон Сергеевич. Строитель из Нижнего Новгорода. Тридцать шесть лет. Уважаемый Егор Егорович, знайте, вы единственный человек, кто…»

Теплицын (чуть не плача). Ну не надо! Каждый день по радио по десять раз! К тому же, Егор Егорыч, сегодня политическая реклама запрещена! Президент (выключает). Э-э, а я и забыл совсем, понимаешь. Сам указ написал – и забыл. (Садится.) М-да-а…

Пауза.

Теплицын . Я вот о чем хотел… В больших сомнениях я. Тяжело на душе… Куда идем? Что там, впереди?.. Пришел спросить.

Президент . Э-э… Федот Мартемьянович, странно, понимаешь, получается. Ты – совесть нации, у тебя мы совета просить, э-э, должны. Как так, понимаешь? Вот я к Настасьеву, понимаешь, приехал, и он мне сразу: «Христом Богом, понимаешь, молю – не допустите этих (кивает на шкаф) до власти. Придут они, понимаешь, – потеряем Россию! Мы за нее в ответе: я, вы, Егор Егорыч, и великий наш гуманист Федот Мартемьянович. Только мы!» Вот так, понимаешь, человек понимает. И правильно, э-э, понимает!

Теплицын . Я тоже понимаю. Но трудно людям, ох как им трудно. Беспросветно. Вот что вижу, вот мучаюсь чем. Да, мы в ответе, но что же ответить?!

Президент (размеренно). Действительно, реформы, понимаешь, идут не совсем гладко. Даже, э-э, совсем не гладко. Во-первых, темное наследие этих (кивает на шкаф), потом, понимаешь, Ворошилов со своей шоковой терапией… Но, э-э, и Москва не сразу строилась. Время, общие усилия и целенаправленная, понимаешь, работа – вот что нужно для возрождения, э-э, России. А тут кто? Вор, понимаешь, на воре, алкаш на алкаше… Задумал я, Федот Мартемьяныч, перемены сделать в команде, но это государственная, э-э, тайна пока. (Потягивается.) Сложно настоящую команду собрать… Вот Польков, понимаешь, вот это человек новой, э-э, формации, настоящий хозяйственник! Москву во что превратил! Цветет, э-э, и ширится!

Теплицын . Не к добру она цветет и ширится, ой не к добру.

Президент (махнув рукой). А, не понимаю я тебя, Федот Мартемьянович. Не понимаю, понимаешь, твоих настроений! Как не к добру-то?! Гляди, этак можно из совести, э-э, нации запросто и в оппозицию перескочить. У нас, кстати, есть кандидаты на совесть. Вот академик Тихачёв, например, – давно уже, понимаешь, почти совесть нации, и тоже сидел. Да тот же Настасьев!.. Хорошо мы с ним поговорили в его, э-э, беседке на берегу. Получил я от него благословение…

Теплицын . В монастырь уйду. В Оптину пустынь.

Президент (сурово). Каждый свободен, э-э, выбирать… Еще по стопочке?

Теплицын . Что уж теперь – не откажусь… Водка действительно замечательная.
Президент . Вот! Вот какая-то хоть, э-э, позитивность! Молодец, Мартемьяныч!.. Научились, понимаешь, изготовлять продукт. И оформлена как, гляди. И магнитный, э-э, код имеется! (Наливает.) Зря ты, Федот Мартемьяныч, нюни пускаешь. Все, понимаешь, стабилизируется. Поездил я по стране, посмотрел – верным путем, э-э, все же идем. Да, трудно нам, понимаешь, много еще, понимаешь, всякой сволочи… Вот даже, э-э, вице-премьер у меня был, Сакс, архитектор, понимаешь, разгосударствления, и тот заворовался. Деньги коробками, э-э, таскал. Открыли уголовное дело, я, понимаешь, указ написал… И генеральный, э-э, прокурор… А сколько этих министров, банкиров, директоров, э-э, фондов летит! Трудно, понимаешь, быть президентом… Ну (поднимает рюмку) поехали!
Пьют.

Теплицын (закусив редиской). Когда я шел сюда, остановился перед храмом Христа Спасителя. Пал на колени и просил Господа дать сил мне сказать всё, что наболело… Да, видно, он не услышал…

Президент . Вот, э-э, кстати, и про Христа, понимаешь, Спасителя. Возрождаем же, Федот Мартемьяныч, возрождаем Россию!

Теплицын . За храм спасибо вам, Егор Егорович, от всего народа. Народ вам этого не забудет. Вопрос только, будет ли через тридцать лет народ русский…

Президент (перебивает) . Да не мне спасибо! Я только, э-э, указ написал, а строил, понимаешь, Польков. (Потягивается.) Вот еще бы нефть научиться перерабатывать, «Вольвы» свои строить, магнитофоны, понимаешь, не хуже этих, и зажила бы Россия, в мировое пространство на равных вошла!

Теплицын . Роскоши, Егор Егорович, особой не надо. Она развращает. У одних «Вольво» есть, у других его нет. Из-за этого и преступность. Я своим сынам специально магнитофонов не покупаю…

Президент . А сколько им лет, сынам?

Теплицын . Старшему, Ермилу, сорок семь скоро будет, а младшему, Аввакуму, шестнадцать. Между ними каждый через два года.

Президент . И все с вами живут?

Теплицын . Все со мной.

Президент . А, э-э, женаты?

Теплицын . Нет, пока не женил. В эмиграции русских, особенно по духу, не найти было, а здесь не подобрал пока. Тоже негусто… Но я не о том, Егор Егорович, поговорить-то пришел. (Прокашливается.) Тут, Егор Егорович, не до «Вольв»… Мои сыны в домотканом ходят – и ничего… Как же вот людям, учителям, например, совсем без зарплаты прожить несколько месяцев? Шахтеру как же голодным в шахту спускаться?
Президент (сухо). Из центра деньги уходят. И указ есть. Это там на местах чего-то, э-э, химичат. Может, и эти (кивает на шкаф) нарочно не платят, чтоб президента дискредитировать… И не верю я, понимаешь, что у народа совсем денег нет, что прямо уж голодают. Дачи у всех, э-э, огороды… И скажи ты мне, Федот Мартемьянович, где их взять, понимаешь, эти чертовы деньги? Что я их, печатаю, что ли? (Осторожно потягивается.) Зато, э-э, инфляция почти не растет.
Пауза.

Теплицын . Что, Егор Егорович, водочки, быть может, еще? Президент . У, дело! Вот, Мартемьяныч, и, э-э, мудрое слово сказал наконец! (Смеется.) Ты как голосовать-то собрался? (Наполняет рюмки.)

Теплицын неопределенно двигает головой. Выпивают.

Ну, за кого? Теплицын (подвинувшись к президенту, жарким полушепотом). Егор Егорович, слушай, а давай монархию восстановим! Романовых пригласим – пусть разбираются. А?

Пауза.

Президент (уныло). Опять ты за свое, понимаешь… Ну как мы ее восстановим? Указ, что ли, сесть написать об изменении государственного, э-э, строя? Кому там… Константину? Кириллу, понимаешь?.. Глупости.

Теплицын (робко). Референдум можно устроить…

Президент . Да? Ты уверен? А где я денег на него наберусь, понимаешь? У меня миллионы обманутых вкладчиков, компенсации, э-э, индексации всякие! (Встает, быстро ходит по кабинету.) Смешно это, Федот Мартемьянович. Просто, понимаешь, смешно! Это же, э-э, длительный исторический, понимаешь, процесс, а не (крутит рукой) , понимаешь!

Теплицын . Введение института президентства не оказалось длительным историческим…
Президент . Наоборот! Всё было, понимаешь, обусловлено и подготовлено. Да и не я его, э-э, ввел, а этот, понимаешь, – «расширять и углублять». (Садится, хочет налить водки в рюмки, но ставит бутылку обратно.) Зря ты так, Мартемьяныч…
Пауза.

Теплицын (грустно). Когда я жил в Сиэтле, мне казалось наивно, что стоит только вернуться на Родину, и я быстро пойму, как ее обустроить. Дать рецепт. А на деле… Зря я вернулся… (Напевает.) «Над Канадой небо синее, хоть похоже на Россию, только это не Россия».

Шатаясь, входит премьер .

Премьер . Как оно тут?.. А-а, Федот Мар… Мартемьяныч! Наше вам!

Президент . О, Леша, все-таки, понимаешь, набрался. (Голосом жены.) Завтра же голосовать, фотографы, пресса…

Премьер . Будьте спок, Егор Егорович… (Тяжело садится.) Пойдемте спать.

Президент . Да, понимаешь, пора. Завтра трудный день. Завтра, э-э, судьба всей России может решиться! Выпьем же, чтобы не рухнула она, понимаешь, в пропасть под напором этих (кивает на шкаф) сил, понимаешь!
Премьер (из последних сил). Выпьем!
Президент наполняет рюмки. Чокаются, пьют.

Президент . Вы когда домой едете, э-э, Федот Мартемьянович?

Теплицын (хмуро). Завтра на рассвете. Пойду.

Президент . Я дам свой самолет. (Снимает трубку.) Аллё, президентский, понимаешь, аэродром мне! Президент говорит. (Теплицыну.) На сколько, э-э, заказывать?

Теплицын . На… на девять.

Президент (в трубку). Там, э-э, самолет подготовьте на девять утра. Да. Нет, не я, один, э-э, человек полетит. До Колы… То есть до Костромы!.. Хорошо… Голосовать-то, понимаешь, собираетесь? А за кого?.. Спасибо, э-э, авиаторы, демократии каждый голос необходим, понимаешь! Всего доброго! (Кладет трубку.) Завтра, Федот Мартемьянович, к восьми будет готова машина.

Теплицын (подавленно). Спасибо.

Премьер . Юра, пойдем спать… Ю-ур…

Президент . Погоди, не зуди, понимаешь. Вот постелить надо еще совести нации. (Поднимается, тяжело идет к двери.) Щас, э-э, жену крикну. (Кричит в коридор.) Рада! Рада, понимаешь, Макаррна!

Премьер . Тише, всю команду перебудите!
Президент . Плевать! Я тут пока, э-э, президент… Радка, тудыт твою, понимаешь!..
Ответный крик жены президента : «Чего орешь?!»

Белье тащи! Постелить надо Мартемьянычу. Есть, э-э, чистое? (Возвращается к столу, берет бутылку.) На посошок сейчас… Отдохнуть надо, выспаться… Отдохнешь, Федот Мартемьяныч, в той комнате задней. Там Виссарионович подумать любил. Теплицын . Что делать… ваша воля…

Входит наскоро одетая, страшная со сна жена президента с охапкой белья.

Жена президента (недовольно). Где стелить?

Президент . Там. (Показывает на дверь в заднюю комнату.) Эта в любой, понимаешь, момент понадобиться может. Вдруг путч там или, э-э, переворот.

Жена президента . Да не пугай ты, господи! (Уходит.)

Президент (полушепотом, подняв рюмку). Ну, вздрогнем.

Премьер . Юр, спать же пора.

Президент . Не зуди, говорю. Щас вот уложим товарища и пойдем…

Теплицын . Не называйте меня товарищем, Егор Егорович! И вообще, я хочу сказать: Всё правильно! И этих (кивает на шкаф) допустить до власти нельзя! Любой ценой!.. Нельзя!
Президент . Вот, снова мудрые, понимаешь, слова. Будем!
Чокаются, пьют.

Теплицын . Только… Только вот хочу попросить, очень хочу попросить, Егор Егорович: дайте народу зарплату, погасите долги. Ведь плачет народ! Свобода есть, всё есть, только денег нет. А без денег этих проклятых… И плачет…

Президент . Неправда! Народ веселится, смеется, понимаешь, народ! На День независимости ходил?.. А я ходил, и смеется народ, пляшет, песни про Россию поет.

Теплицын . Плачет.

Президент . Смеется!

Теплицын (мотает головой). Ой, плачет…

Президент . Смеется, понимаешь, народ. Выпьет – и смеется!

Теплицын . Выпьет – и пла-ачет.
Премьер . Э, ребя, давайте и мы… (Берет бутылку.) «Серебро…» такое «Сибири…»!
Входит жена президента , отбирает у премьера бутылку .

Жена президента . Да хватит уже, в самом деле! Всё, выкатывайтесь, марш по домам! (Теплицыну.) Идите, Федот Мартемьянович, постелила вам там на диванчике.

Теплицын . Спасибо, Рада Макаровна… (Пытается подняться, но не может.) Ох, что-то не того… Ножки очугунели…
Президент (жене) . Давай-ка поможем совести. Ну, поднимаем!
Президент и его жена помогают Теплицыну встать и ведут его в заднюю комнату.

Премьер (глядя на них). Вот так, понимаешь, картина, в самом деле! Это, когда выйду в отставку, сяду за мемуары. Вот понапишу-у! Президент (возвращается, обнимает премьера). Пошли спать, писатель… Жисть, Леха, копейка… Но я их… (Смотрит на бюсты на шкафу.) Пусть только… (Поет.) По Дон-ну гуляет, по Дон-ну гуляет, по Дон-ну гуляет казак молодой!..

Президент, его жена и премьер уходят. Постепенно смолкает пение, пересыпанное руганью жены, еще кого-то: «Заткнитесь!», «Черт, вы дадите поспать!», «Алкоголики, в самом деле!», «Мол-лчать всем! Я тут пока президент, понимаешь!», «Рабочий день кончился. Конституция гарантирует право на отдых!».

С минуту сцена пуста, затем осторожно входят Марина и Вадим .

Марина . Никого. Вадька, проходи! Разошлись вожди в конце концов.

Вадим (осматривается). Это и есть тот самый кабинет, где все свершается?
Марина . Свершается-свершается… Садись, рассказывай! Вот и водка даже есть, закуска…
Садятся. Марина наполняет рюмки.

Как ты здесь вообще очутился?

Вадим . Ну, днем прошел как турист, спрятался в Царь-колоколе… там сетка надорвана… сейчас вылез, пошел…

Марина . Ну ты вообще! Ты с ума просто сошел, Вадька! Тебя же снайперы легко могли снять, здесь снайперы на каждом шагу. Я случайно вышла подышать, и вдруг ты, представь!

Вадим . А я знал, что тебя встречу. Тоже так шел и знал: сейчас увижу тебя. И ничего не боялся.

Марина . Да? Ну давай рассказывай! Нет, сначала выпьем! Вообще, Вадька, как в сказке!.. Я тут ни с кем не дружу, одна совсем… В общем, за встречу, Вадька!
Вадим (улыбаясь). Ага, за встречу!
Пьют.

Марина . Закусывай, не брезгуй. Это вот президент ел, а это совесть нашей нации – писатель Теплицын. Тебе какую тарелку?

Вадим . Теплицына, в ней больше.

Марина . Редиску бери, из президентского огорода.

Вадим . Хм! (Жует редиску.) Сочная, полив хороший.

Марина . Охрана старается. Ну, рассказывай!

Вадим . Да что рассказывать?

Марина . Как там наши? Как город вообще?

Вадим . Да все по-старому… так… Лучше – ты! Видишь, как теперь живешь… в Кремле, блин.

Марина (вдруг погрустнев). Скучно тут очень. Тесно… как в общаге какой-то живем. Вот там, в Анжеро-Судженске, когда папка полковником был, вот было время!..

Вадим (напевает). Где же наши пятнадцать лет?! (Бросает в рот кусок котлеты.) А где работаешь?

Марина (удивленно). Нигде. Вообще-то в деревне живу, там более-менее… но сегодня привезли, чтоб голосовать… У нас под Дедовском деревня целая есть, в народе называется – Президентская. Там у всей команды домики, хозяйство. Коровы, куры, козы… У некоторых пчелы даже.

Вадим . Да ты что? (Смеется.) Вот дома-то расскажу!..

Марина . А ты где работаешь?

Вадим . Тоже нигде. Что толку работать? Болтаюсь так, родители пока кормят. Сел вот в поезд, сюда приехал… Тебя, Маринка, сильно захотелось увидеть…

Марина (с улыбкой). Правда, что ли?

Вадим . Угу. (Пауза.) А ты изменилась.

Марина . Да уж, конечно! Третий десяток!

Вадим . Еще красивее стала…

Марина . Не ври! Ты песни-то все сочиняешь?

Вадим . Теперь у меня целая группа! Панк-рок лабаем. Социальщину, злую такую…

Марина . Да? Спой, Вадька, а!

Вадим . Гитары нету.
Марина . У меня есть. Я сейчас. (Убегает.)
Вадим осматривается. Встает, осторожно ходит по кабинету. Подходит к столу президента, смотрит в бумаги.

Вадим . «Проект указа по индексациям вкладов населения 1916 года рождения и ранее…» (Тихо смеется.) Ведь никто не поверит… А почерк испорченный, наверное, пишет много. Да-а, попал!.. (Возвращается к водке, закуске.) Водка вкусная. О, из наших краев? «Сереб ро Сибири». (Быстро наливает рюмку и выпивает.) Вкусная. Я такой в магазинах не видел. Какое-то особое «Серебро…»

Вбегает Марина .

Марина . Вот, папкина! Еще с Афганистана.

Вадим . А?
Марина . Папка в Афганистане на гитаре научился играть… вот…
Вадим принимает гитару, пробует струны.

Вадим . Может, Марин, потом? Что мы, только встретились, и сразу чего-то петь…

Марина . Давай-давай, не ломайся!

Вадим . Да и песни глупые, политические. Тебе надоело, наверно… А лирику я всю перезабыл.

Марина . Ну хоть одну! Зря я, что ли, гитару тащила?
Вадим . Ла-адно. Самую дебильную, чтобы тебе больше слушать не захотелось. (Начинает играть, потом поет.)
Я хочу в парламент,

Поближе к депутатам,

Там тепло и кормят

Получше, чем когда-то.

Мандат депутата, мандат депутата!

Выдай мне мандат!

Я хочу в премьеры

Отнюдь не для карьеры,

А для тихой славы

Нажраться до отвала.

Мандат премьера, мандат премьера!

Выдай мне мандат премьера!

Я хочу в президенты,

Управлять всей страной,

Упуская моменты,

Все законы – долой!

Мандат президента, мандат президента!

Выдай мне мандаты! Выдай мне мандаты!..

Появляется Теплицын .

Теплицын . Ну зачем так рычать, господи? Голова же раскалывается!..

Марина . Ой, это он… Теплицын…

Вадим (встает) . Здравствуйте, Федот Мартемьянович! Я вас сразу узнал?

Теплицын (морщась, потирая виски) . Неужто сразу? Вы читали мои книги?

Вадим . Н-нет… но по телику часто вас видел.

Теплицын (садится). М-м, ясно… А песня, кстати, хорошая: глупая, но честная. Именно об этом мечтает подавляющая часть россиян. Даже поговорка появилась: «В депутаты пойду – хоть наемся вкусно». Мда, что-то страшное происходит с народом. Переходный период… Вот я, молодые люди, я столько перестрадал за свою жизнь, столько видел… Вы, наверное, хоть вкратце знаете мою биографию. Меня считают мудрым, честным человеком, великим русским писателем. От меня ждут слова…

Марина (Вадиму). Затянулась песенка…

Теплицын . А что могу я сказать? Я старый, я очень старый и больной человек… Ох! (Трет виски.) Как же болит голова!

Марина . Выпейте, Федот Мартемьянович, рюмочку – поможет.

Теплицын . Стар я для водки и все-таки выпью. Вы, надеюсь, меня не бросите?
Вадим . Если можно, то выпьем, конечно.
Марина наполняет три рюмки.

Теплицын . Две недели я шел пешком из Костромы сюда. Я смотрел. Я говорил с людьми. Я сегодня говорил с президентом. И что? Я ни чего не понимаю, я ничего не могу сказать…

Вадим . Скоро, наверное, все будет ясно.
Теплицын (берет рюмку, мотает головой) . Нет. Узелок затянется еще туже.
Пауза.

Вадим . Давайте выпьем! Теплицын . Да, да, надо пить.

Пьют.

Вадим . А я, Федот Мартемьянович, вообще против государства. Любое государство – это орудие угнетения. Одни слои неизбежно угнетают другие. Я вот – анархист.

Теплицын . А я – монархист. Я за хорошего, за доброго царя-батюшку. Нам нужен царь, именно – батюшка! Россия не может существовать без монархии. В ней традиции, вера, надежда… Я долго сидел в архивах и понял…

Вадим . Глупости. Что, по-вашему, Петр Первый, Николай Первый, Иван Грозный хорошие, что ли, были цари? Да кровопийцы! А либералов этих, типа Петра Третьего или там Александра Второго, быстро пришивали. Нет, монархия – это не выход.

Теплицын (ломая руки). Так что же делать? Народу трудно, плохо ему! Вот вы, анархист, скажите… Что, по-вашему, делать?

Вадим . Да ничего. Просто надо все бросить, пусть оно развивается как хочет. А рухнет – взять палки и идти в тайгу на охоту…

Теплицын . Не то! (Вскакивает.) Не то! Я не хочу !.. (Пристально смотрит на Вадима.) Вот из-за вас таких всё и случается. «Нам все равно! Нам все равно!» А миллионы невинных в ГУЛАГ идут! По чьей-то прихоти (бросает взгляд на Марину) гибнут в Чечне!..
Вадим . Иди спать, а! Видишь, я тут с девушкой общаюсь с люби мой…
Пауза.

Теплицын . Простите! (Быстро уходит в заднюю комнату.)

Марина . Круто ты его, Вадька! Это же сам Теплицын, лауреат…

Вадим . Плевать, Марин. Надоел… Знаешь, я приехал к тебе, я хочу на тебя смотреть и голос твой слушать, а не его чертыхания. Марин (берет ее за руку), давай убежим отсюда?

Марина (грустно, глядя в пол) . Я знаю, все считают папку виновным за Чечню, но ведь он просто солдат… Ему приказывают – он исполняет.

Вадим . Да плюнь, Марин! Все это знают, просто надо иметь крайнего… Давай в Анжеро-Судженск смоемся, а? Помнишь ту клятву на вокзале, когда ты уезжала? Знаешь, я ее не нарушил.
Марина (тихо). Я тоже.
Готовятся поцеловаться, но тут появляется президент в кальсонах и майке, без грима.

Президент (бормочет, никого не видя) . Старая, понимаешь, курва.. ни днем ни ночью… (Замечает Марину и Вадима.) Э-э?

Марина . Это Вадик, мой школьный друг… только что приехал из Анжеро-Судженска.

Президент . Э-э…

Вадим . Да, только вот с поезда, а переночевать негде.

Президент . И… э-э…

Марина . Вот я его и привела… переночевать. Можно, Егор Егорович?

Президент . Не понимаю…

Марина . Он без взрывчатки и не агент. Он из Анжеро-Судженска.

Вадим . Да-да, это так… Водка у вас хорошая. Сибирская! Я тоже сибирский.

Президент . М-да, понимаешь… (Приходит в себя.) Выпьем, что ли, тогда?..
Вадим . Можно, конечно.
Президент смотрит на бутылку, она пустая. Достает новую.

Президент . Водка, э-э, хорошая. И, главное, понимаешь, наша! Теперь еще бы автомобили и нефтепродукты – и обновится Россия, э-э, окрепнет! (Наполняет рюмки.) И вам, э-э, Мариночка?

Марина . Я не против.

Президент . Во-от. Ну, за знакомство! (Смотрит на Вадима.) Неожиданно, понимаешь. Не привык я пока так, чтобы, э-э, здесь люди не из моей команды. Ну, поехали, понимаешь. Вадик, да?

Марина . Вадик, Вадик.
Президент . Эхе, э-э, запомнил!
Пьют.

Менять надо, Вадик, команду. Наметил я ряд перестановок, чтобы, понимаешь, новые лица… (Спохватывается.) Но это пока – государственная тайна! Вадим (с шутливой серьезностью) . Ясно.

Пауза.

Президент . Как же ты так, понимаешь, в такое время приехал, Вадим? Россия стоит, э-э, перед выбором, каждый голос, понимаешь…

Вадим . Я никогда не голосую, Егор Егорович.

Президент . Плохо, очень плохо, Вадим! Каждый, понимаешь, голос, отданный за демократию, за продолжение, э-э, курса реформ…

Марина . Простите, Егор Егорович, может, что-нибудь закусить принести?

Президент . Э-э… (Смотрит на Марину, на Вадима.) Мне, э-э, не надо, я так, понимаешь, заскочил – не спится что-то… Э-э, очень рад вашей встрече. И сколько не виделись?

Марина . Семь лет почти.
Президент . О, понимаешь, срок! Я тогда в глухой, э-э, оппозиции был. И не забыли друг дружку? Молодцы, понимаешь! За это и выпить не грех. (Наливает.) За вас и за вашу, э-э, встречу.
Чокаются, пьют.

Вы откуда, Вадим?

Вадим . Из Анжеро-Судженска.

Президент (вспоминает). Это где у нас такой город есть? И не слыхал о таком, понимаешь.

Вадим . В районе Кузбасса. Так, тихий городок…

Марина . Папа там одно время служил. После Афганистана.

Президент . Гм. Он, понимаешь, и не рассказывал. Мда, трудно быть президентом, Вадик. Ой как трудно! А сдаваться нельзя. Придут эти (кивает на шкаф), что, э-э, делать будем? Пропадет ведь Россия. (Наливает водки.) Вот Теплицын пришел, совесть нации, понимаешь, и просит монархию возвратить. Введем, дескать, монархию, Романовых пригласим, пусть, э-э, разбираются. (Пьет в задумчивости.) Не с кондачка такие вопросы надо решать. Референдум? Так он в какие, понимаешь, миллиарды вылезет! А у меня компенсации, индексации, понимаешь… Тяжело, Вадим, так тяжело. Наобещал, скажут, всё погасить, а сам… Пупулистом опять обзываться начнут… А отступать-то, понимаешь, нельзя…

Вадим . Егор Егорович, я вам, конечно, сочувствую. В такое вляпаться.

Президент . В каком это, понимаешь, смысле – вляпаться?

Вадим . Ну, во все это государство… Я анархист.

Президент . Террорист?

Марина . Он мирный.
Вадим . Я мирный. (Пауза.) Я вам сочувствую, но, понимаете, мы с Мариной давно не виделись, нам есть что вспомнись… У?
Президент грустно кивает, наполняет свою рюмку.

Президент . Президент всё понимает. Это только так кажется, что он дурачок совсем. (Выпивает водку, тоскливо смотрит на Марину, на Вадима.) Все он, понимаешь, понимает. (Качает головой.) Спокойной вам ночи, э-э, ребятки. (Тяжело идет к двери.) Да, Марина, все-таки, понимаешь, сходи завтра на выборы, исполни, э-э, гражданский долг. Ладно? Участки открыты с восьми утра до десяти, понимаешь, вечера. (Уходит) Вадим . Наконец-то… Марин, включи, пожалуйста, музыку.

Марина включает магнитофон. Звучит «Телефон доверия президенту»: «…в состоянии вытащить страну из кризиса, поднять уровень жизни простых россиян. Я вот строитель, я человек рабочий, простой, и я вам так скажу: рабочий класс за вас, уважаемый Егор Егорович. Смело участвуйте в выборах – мы вас поддержим. До свидания». (Гудки.) «Дорогой Егор Егорович. Мне 95 лет. Я участвовал в пяти войнах, полковник запаса Иванов Петр Захарович. Прошу решительных действий в Чечне! Всю жизнь они воду мутят. Вывезти оттуда всё мирное население, и по квадратам ее, суку, по квадратам? Голосовать буду только за вас. С уважением Иванов Петр Захарович». Марина и Вадим целуются, ничего не слыша. Свет постепенно гаснет, звук затихает, занавес медленно съезжается.

Действие второе

Тот же кабинет, та же обстановка. Вечер 17 июня 1996 года. Вбегает президент с пачкой бумаг в руках, за ним премьер .

Президент (падает в кресло). Вот так татары! Вот так, э-э, Шарипов! Ну , спасибо, понимаешь, субъект федерации! Ну удружил!

Премьер . Успокойтесь, Егор Егорович. Все-таки мы впереди!

Президент (смотрит в бумаги). Ну, Рязань эта там, Ярославль… этих, э-э, понять еще можно. Я им особо-то не даю раз гуляться. А эти чем недовольны?! Приехал: «Наш президент! Дорогой, понимаешь, Егор Егорович! Вот самолет мы своими, э-э, руками построили, посмотрите! Спасибо, Егор Егорович, за суверенитет!» А сами!.. (Потрясает бумагами.) Татары, понимаешь!.. За этих (кивает на шкаф) , да?! Ну, будет им теперь приоритет, понимаешь, вот такие субсидии им, э-э, теперь будут! (Делает выразительный жест.)

Премьер . Ничего, Егор Егорович. В целом по стране – мы впереди! По предварительным данным, на три процента.

Президент . Ну ведь обидно же, понимаешь! Тут бьешься, э-э, бьешься… (Грустит.)

Премьер ( садится, ослабляет галстук ). Что будем делать с Журавлевым? Действовать по плану? У него семнадцать процентов… надо перетягивать голоса…

Президент (вздыхает). Надо. (Пауза. Оживляется.) Так, Леха, беги, звони Журавлеву, тащи его, понимаешь, сюда!

Премьер . Прямо сюда?

Президент . Да! Эти стены, понимаешь, умеют действовать на людей. Как договоримся, выйдем в Георгиевский зал, туда журналистов, э-э, аккредитуй всяких, понимаешь…

Премьер . И (кивает на шкаф) этих?

Президент . Всяких! Пусть все, понимаешь, видят!.. Давай, Лёхан, беги, время, э-э, не ждет!
Премьер . Есть! (Убегает.)
Президент сидит у стола, постукивает по нему пальцами, размышляет… Из задней комнаты выходит Вадим в майке и трико. Лицо красное и страшно опухшее.

Президент (приветливо). О, Вадим Эдуардович! Спать вы, понимаешь, мастера! Время-то знаешь, э-э, сколько уже?

Вадим (садился). Так квасить… ничего знать… не будешь… (Пьет воду из графина.)

Президент . А я с семи, понимаешь, утра на ногах. Десятки вопросов уже проработал. И – как огурчик.

Вадим . У вас таблетки, наверно, специальные есть. Ну, что выборы, состоялись?

Президент . Состояться-то, э-э, состоялись, но положение не из легких. Шаткое положеньице, понимаешь. Напирают (кивает на шкаф) эти. По предварительным данным, мы обгоняем их (смотрит в бумаги) на два и девяносто две, э-э, сотых процента.

Вадим . Н-да… борьба за власть.

Президент . Теперь второй тур надо делать. Недели, понимаешь, через две-три. А за это время… Ничего, Вадим, я волейболом занимался! И, понимаешь, не любил выходить в начале, а сидел на скамейке, э-э, запасных! А выходил я в самую,, понимаешь, тяжелую ситуацию, когда наши, понимаешь, уступали. Выходил – и вколачивал! (Встает, показывает, как «вколачивал» мячи.) Брать мои удары просто бес полезно, пальцы у них сразу, понимаешь, все вылетали!

Вадим . Да, Егор Егорович, с вами шутить не безопасно.
Президент (кряхтя, садится). И я, понимаешь, о том же. Пальцы любому повышибаю!
Пауза. Президент занят бумагами.

Вадим . Егор Егорыч, может, по капельке, а? Похмелье… Президент . Мне, понимаешь, нельзя. У меня еще, э-э, дела, встречи. Надо держать ситуацию под контролем! А ты давай, Вадим, давай, э-э, не стесняйся. Там вон в шкафчике…

Вадим встает, подходит к шкафу, наливает рюмку водки и проглатывает. Стук в дверь. Входит жена премьера .

Жена премьера (с улыбкой). Можно к вам, Егор Егорыч?

Президент . Можно, можно, Анжела Степанна. С чем, понимаешь, при шли?

Жена премьера . Моего-то нет? Опять где-то носится… (Недовольно смотрит на Вадима.) Я вот что, Егор Егорович… Была я вчера в деревне…

Президент (строго). А выборы?

Жена премьера . Да голосовала я, голосовала! А потом туда скорей. Дел-то уйма. Все запущено, перцы не высажены до сих пор, охрана пьет, загорает… И вот еще… Овес у нас, Егор Егорович, кончился. А кроликам что трава? Сколько ни давай – всё голодные. Так вот пару мешочков бы, а, Егор Егорыч?..

Президент (устало). К Затирухе сходи, он за это, э-э, отвечает. Он же по сельскому, понимаешь, хозяйству.

Жена премьера . Была я, была у него. Не дает. Говорит, без вашего указа – ни грамма. У меня, говорит, Мурманск…

Президент . О-хо-хо-хох… Ну, вы бы сами, понимаешь, как-нибудь, э-э, изыскали возможности. Польков вон ни разу, э-э, не обращался…

Жена премьера . Он, Егор Егорович, человек предприимчивый, а мы что… Мы не умеем…
Президент . Ла-адно. (Берет бумагу, ручку.)
Вадим в это время сидит на диване, вяло играет на гитаре.

Совсем, понимаешь, в авторитаризм вгоняете. (Пишет.) «Указ президента эр эф за номером (смотрит в бумаги) сто двадцать семь тысяч пятьсот пятьдесят два. В целях поддержки индивидуальных и фермерских хозяйств при президенте эр эф: выдать индивидуальному хозяйству…» (Жене премьера.) Как у вас там хозяйство называется?

Жена премьера (торопливо). «Скважина изобилия».

Президент . «…«Скважина изобилия» три мешка овса. Подпись: президент эр эф Егор Егорович такой-то». (Просматривает, подает жене премьера.) Вот, держи, Степановна. В канцелярии, э-э, печать поставь, а то, понимаешь, опять напряженности всякие…

Жена премьера . Ой, спасибо вам огромное, Егор Егорыч! На мясоед ждите от нас подарочка…

Президент (морщась). Ни к чему это, Анжела Степанна…
Жена премьера . Да уж ладно, одна же команда как-никак… Ну, спасибо!
Жена премьера уходит. Президент погружен в чтение бумаг.

Вадим негромко поет:

Все антинародные, все борются за власть,

Чтобы больше выпить и покушать всласть.

Даже если щас хороший, станет он плохим,

И к народным чаяньям будет он глухим.

Много, очень много претендентов, ой,

Тянутся их реченьки, как вонючий гной.

Скоро, очень скоро – коммунизм, капитализм,

Скоро, очень скоро наступит катаклизм.

А я выбираю «Майский чай»,

Выбираю «Майский чай»…

А может, действительно, Егор Егорыч, чайку крепенького?

Президент (не отрываясь от бумаг). Иди там попроси, э-э, у мо ей. Скажи, что для президента, она даст… (Смотрит на Вадима.) А где Марина-то? Что ж она тебя, пони маешь, чаем не поит?

Вадим . А, распсиховалась вчера, что напился, убежала.

Президент . Помириться бы надо. Она девушка, э-э, хорошая… (Мечтательно смотрит в стену.) Мда-а, понимаешь… трудно быть президентом…

Вадим . Честно говоря, не позавидуешь вам, Егор Егорыч. (Встает, направляется к двери.) Чайку принести, для тонуса?
Президент . Некогда чаи тут гонять. Дела, понимаешь, дела…
Вадим уходит.

(Сам с собой.) Ох, что же, э-э, делать? Кто скажет? В сорока девяти регионах у этих (кивает на шкаф) преимущество. Инвестиции, понимаешь, надо давать, индексации делать. (Осматривается, встает, ходит по кабинету.) Президент должен быть тверд. Он должен быть, понимаешь, волейболист. Он должен вот так!.. (Подпрыгивает и «вколачивает мяч».) Вот так, вот так! Пальцы им всем повышибать, понимаешь, чтоб не мутили. Власти, э-э, хотите? Чтобы много выпить и покушать всласть, понимаешь? Так вот вам, вот, вот! (Подпрыгивает и «вколачивает».) Устро-ою я вам второй тайм – все пообсеретесь! (Включает магнитофон, садится в кресло, закрывает глаза.)

«Телефон доверия президенту. Москва. 999-98-99». (Гудки.) «Уважаемый Егор Егорович! Вас беспокоит доцент научно исследовательского института из города Челябинска Кузнецов Александр Сергеевич. Мне хочется пожелать вам полной победы на предстоящих президентских выборах. Пусть сейчас есть недоработки и трудности, пусть механизм дает время от времени сбои, но курс реформ – это наш курс, это курс новой России! Еще раз – здоровья вам, Егор Егорович, и победы!» (Гудки.) «Алло! Говорить?.. Это Наталья Бобрина, домохозяйка. Мне 34 года. Хочу, чтобы президентом был только Егор Егорыч. Я его очень люблю как президента и как человека. Я отдам голос только за него. Всё». Входит премьер . Президент показывает жестом, чтобы он выключил магнитофон.

Премьер . Договорился! Послали за ним машину. Сейчас привезут.

Президент встает, ходит по кабинету, думает. Премьер наблюдает за ним.

(Робко.) И что вы будете ему говорить, Егор Егорыч?

Президент (задумчиво). Услышишь.

Премьер (достает из кармана бумажку). Вот новые данные. Наш отрыв увеличился на две сотые.

Президент . Хорошо. А у Журавлева?

Премьер (смотрит в бумажку). У него шестнадцать и восемь.

Президент . Хорошо-о. Остальные, кроме (кивает на шкаф) этих, совсем отстали?

Премьер . На четвертом месте по-прежнему логик Стрельницкий с четырьмя и двадцатью двумя.

Президент . С ним я тоже, понимаешь, поговорю потом. Та-ак… понимаешь… (Ходит по кабинету.)

Премьер (робко). Да, Егор Егорович, из Манчестера сообщение: наши не вышли в полуфинал…

Президент . Этого и следовало ожидать. Позвони-ка Петровцеву и отчитай, понимаешь, как сидорова козла. Пусть лучше, э-э, в Россию не возвращается. Указ напишу, понимаешь… Тут, понимаешь, миллионы обманутых вкладчиков, а они там, понимаешь!..

Премьер . Еще, Егор Егорович: Витючок ранен. Две пули в голову, теперь в реанимации.

Президент . Ну а это еще, понимаешь, кто такой?

Премьер . Председатель Горкомспорта… то есть Госкомспорта.

Президент . Э-э… И поделом! Поделом, понимаешь! Вот болельщики уже и негодуют. И я на жучка этого указ не напишу, пусть, э-э, не надеется. Да, кстати, (достает бумажник), Леша, дружок, сходи, понимаешь, купи шампанского и, э-э, газировки.

Премьер . Буфет-то уже закрыт… придется искать. Как бы Журавлева не проворонить.

Президент . Ну, ты до ближайшего ларька. Тут сразу, э-э, через площадь…

Премьер . А, знаю, знаю! (Берет деньги.) Да, Егор Егоровичу, еще. Разведка донесла: Теплицын жжет рукописи… семья плачет…
Президент (морщась). Дуракам закон не писан. Ну, пусть жжет… надоел. Беги, Леша, беги! Время, понимаешь, не ждет!
Премьер убегает. Президент наводит на столе порядок, расставляет стулья. Входит Вадим с коробкой.

Вадим . Егор Егорыч, вот просили вам передать.

Президент (тревожно). Кто?

Вадим . Майор какой-то, из охраны, что ли…

Президент . Ты что! (Отбегает.) С ума, понимаешь, сошел! Унеси, э-э, это прочь! Знаешь, что там может быть?!

Вадим . Да ладно, Егор Егорыч, посылка простая. Давайте посмотрим? Я никогда посылок не получал. (Начинает распаковывать.) Интересно же…
Президент (убегает в заднюю комнату) . Не вскрывать!
Вадим вскрывает. Достает бутылку водки и бумажку. Разворачивает, читает.

Вадим . «Дорогой наш президент Егор Егорович! Услышали мы, что наша водочка «Серебро Сибири» пришлась вам по вкусу. Спасибо вам огромное! Еще спасибо за то, что написали указ о приоритете нашей отрасли и освободили от налогов. Теперь, Егор Егорович, мы развернемся! Примите этот скромный подарок – двадцать бутылок нашей новой продукции – водки «Президентская». С уважением, коллектив АО «СибАлко». Постскриптум первый: Пусть наш напиток поможет вам победить и остаться у руля нашей дорогой и единственной Родины – России! Постскриптум второй: Разрабатываем рецепт «Президентской особой»!»

Президент (выглядывая из задней комнаты) . Честно не взрывное устройство?

Вадим . Водка, Егор Егорыч! Опробуем?

Президент (входит в кабинет) . Сейчас, понимаешь, некогда. Важнейшее госдело мне предстоит – э-э, переговоры. И, кстати, Вадим Эдуардович, попрошу, понимаешь, тебя: поприсутствуй. Возьми вот, э-э, гитару, сядь на диванчик и, как я попрошу, спой песню, э-э, что вчера вот пел…

Вадим . Про координацию политики?

Президент . Нет, а вот, понимаешь, про, понимаешь, российского солдата, ну, у которого автомат, понимаешь…

Вадим . Ладно, спою.

Президент . Вот как я скажу, сразу и пой, то есть, э-э, не сразу, а так, понимаешь, спокойно, ты, дескать, мой гость, человек из народа, из Анжело этого… как его?

Вадим . Анжеро-Судженска.

Президент . Во-во, из него, понимаешь. И, э-э, оденься, Вадим Эдуардович, а то, понимаешь, еще пересуды пойдут…

Вадим . Ах, точно! (Удивлен, что в майке.) Это, Егор Егорыч, мож но рюмочку? Никак не отойду. «Серебра Сибири», а?
Президент . Пей, но поскорей. Скоро начнется.
Вадим быстро открывает шкаф, наливает водки, пьет. Президент прохаживается по кабинету, в который раз поправляет стулья, предметы на столе. Вбегает запыхавшийся премьер . Вадим шмыгает в заднюю комнату.

Премьер . При… ехал… сюда… я черными… хо… ходами… обо гнал… (Ставит на стол бутылки.) Приехал… Журавлев....

Президент прячет шампанское в шкаф, достает оттуда стаканы и открывашку.

Президент . Черт, стаканы, э-э, мутные! (Носовым платком протирает их.) Менять надо, понимаешь, команду. Леша, выйди, задержи его на минуту. Подготовиться надо. Через минуту запускай.

Премьер кивает и выходит. Из задней комнаты появляется Вадим и скромно садится на диван. Президент протирает стака ны, расставляет их, суетится, но через 58 секунд прини мает президентскую позу и ждет. Стук в дверь.

(Важно.) Мда-да, войдите, пожалуйста!

Открывается дверь, входит Журавлев , за ним премьер . Прези дент идет навстречу Журавлеву, вытянув для пожатия руку.

Добрый вечер, уважаемый Иван Александрович! Как доехали? Как, по нимаешь, самочувствие? Журавлев (сдержанно) . Все в порядке, Егор Егорович, благодарю.

Рукопожатие. Президент жестом приглашает Журавлева присаживаться. Тот опускается на стул, президент – напротив него. Премьер устраивается в сторонке; несколько раз взглядывает на Вадима, не зная, выпроводить его из кабинета или нет.

Президент . Э-э, наша встреча и детальная беседа должна была рано или, понимаешь, поздно состояться, уважаемый Иван Александрович. И вот сейчас, я думаю, э-э, для нее – самое время. (Пауза. Журавлев молчит, он не склонен что-то отвечать.) Э-э, я здесь детально, понимаешь, ознакомился с вашей программой, уважаемый, э-э, Иван Александрович, и нашел в ней много дельного и, понимаешь, полезно го. Вот, например, вопрос о правде и, э-э, порядке. Это, понимаешь, очень важная, животрепещущая тема. (Пауза.) И вот еще идея того, понимаешь, что экономика должна развиваться по естественным, э-э, законам. Крайне интересная тема! И вообще, Иван Александрович, ваша программа во многом мне, понимаешь, кажется правильной. И еще мне кажется, э-э, я просто уверен, что мы должны сотрудничать, быть в одной, так сказать, связке. (Пауза. Ловко открывает бутылку газировки, наполняет стаканы.) Во имя, так сказать, процветания нашей Родины, во имя стабилизации, понимаешь, в стране. (Отпивает из стакана.) И, конечно, главный вопрос, самый сегодня, понимаешь, больной вопрос – Российская армия… противостояние в, э-э, Чечне. Надо признать, что было моей, понимаешь, ошибкой – отстранение вас от руководства 145-й армией. Это было моей, подчеркиваю, большой, по нимаешь, ошибкой. (Пауза.) И еще надо, э-э, признать, что генерал, э-э, Скворцов не справился со своей, понимаешь, должностью министра обороны. Не раз мы вот с Алексеем Федоровичем, премьер-министром, обсуждали кандида та на этот высокий, понимаешь, государственный пост. И на Совете безопасности, э-э, поднимали. И вот теперь, всё взвесив, мы решили, э-э, предложить вам (отпивает из стакана) занять пост премьер…

Премьер . А?!

Журавлев . О!
Президент . Э-э, простите, министра обороны Российской, понимаешь, Федерации.
Премьер и Журавлев громко выдыхают, но с разной интонацией. Пауза.

Россия, а в особенности, э-э, Российская армия нуждаются в таких, понимаешь, людях, как вы, уважаемый Иван, э-э, Александрович. Не секрет, что авторитет российского офицера, российского солдата падает, и необходимы коренные, понимаешь, реформы… Я уже подготовил, э-э, проект указа о полном переходе к военной службе по контрактной, понимаешь, системе. Армию должны уважать! Да вот, понимаешь, наглядный пример того, что говорит о нашем солдате, защитнике, э-э, Родины определенная, так сказать, часть людей. (Указывает на Вадима.) Вот познакомьтесь, это Вадим, э-э, Эдуардович, человек из народа, из Анжено, понимаешь, э-э…

Премьер (хрипло). Анжеро-Судженска.

Президент . Во-во, из Судженска. И сейчас он, понимаешь, споет песню, автор которой, конечно, э-э, неизвестен, но, понимаешь… Спойте, Вадим Эдуардович.
Вадим (возится на диване, подстраивает гитару, затем поет) .
Я иду по улице,

У меня автомат.

Я иду, врагов стреляю,

Я – российский солдат.

Погода хорошая – целиться легко.

При такой погоде стреляешь далеко.

Город весь разгромлен,

Женщины лежат.

Я иду и их пинаю,

Я – российский солдат.

Погода хорошая – целиться легко.

При такой погоде стреляешь далеко.

Мужчину я увидел

И выстрелил в него.

Погода ведь хорошая,

И целиться легко.

Погода хорошая – целиться легко.

При такой погоде стреляешь далеко.

У меня есть каска,

Сапоги и жилет,

Но все равно сегодня

Буду я скелет.

Погода ведь хорошая – всем целиться легко.

При такой погоде стреляешь далеко.

Пауза.

Президент . Вот такие, понимаешь, настроения. И с этим, несомненно, надо, э-э, бороться. И бороться методами наглядной, э-э, агитации, реальной деятельностью. Вернуть авторитет, понимаешь, российскому солдату! И это можете сделать, э-э, только вы, Иван Александрович.

Пауза. Журавлев выпивает стакан газировки и поднимается.

Журавлев . А полномочий дадите? Президент . Дам, дам! Дам столько, сколько сможете, э-э, проглотить, Иван Александрович.

Пауза.

Журавлев (Вадиму). Вы служили?

Вадим (поднимается). Служил.

Журавлев . В каком роде войск?

Вадим . В строительных… поваром.

Журавлев (презрительно). Оно и видно. (После паузы.) Да, я согласен.
Президент (поднявшись и протянув руку.) Спасибо, Иван Александрович!
Жмут друг другу руки.

Алексей Федорович, достаньте там, э-э…

Премьер вынимает из шкафа бутылку шампанского и открывает ее, но пробка не вылетает. Премьер пытается ее вытащить.

Ну что там, понимаешь, такое опять?

Премьер . Не вылазит, зараза, Егор Егорыч!

Президент . Дай сюда. (Принимает бутылку и тоже пытается вытащить пробку.) Что за ч-черт, понимаешь?!

Журавлев . Позвольте мне. (Берет бутылку и зубами вытаскивает пробку; раздается вялый хлопок.) Вот так – по-армейски.

Президент . О, сразу виден, понимаешь, человек дела! (Разливает шампанское по стаканам.) И вот наша задача, Иван, э-э, Александрович, образно говоря, чтобы пробка вылетала, понимаешь, из каждой бутылки, куплена ли она, э-э, в президентском буфете или, понимаешь, в последнем ларьке. За плодотворную (приглашает Журавлева, премьера и Вадима взять стаканы.) деятельность и взаимопонимание во благо, э-э, России!
Журавлев (коротко). Ура!
Пьют.

Президент (со стуком ставя стакан на стол). А теперь, э-э, в Георгиевский зал!

Журавлев (тревожно). Зачем?

Президент . Заявления делать.

Журавлев . Я не готовился.
Президент . Ну, э-э, в таких случаях всегда принято, понимаешь, заявления делать. Скажете что-нибудь, понимаешь… (подталкивает Журавлева к двери) и я тоже скажу.
Журавлев решительно выходит. Президент чуть отстает, делает неожиданный кульбит и вскидывает руку, будто футболист, забивший гол. Выходит. За президентом следует премьер.

Вадим (медленно ходит по кабинету). Ни фига себе, где я присутствовал! Никто ж не поверит! (Выливает остатки шампанского в стакан и пьет.) Но, погоди, это что же? Значит, Маринкиного папаню в отставку, что ли? Ни фига они придумали! Что же будет теперь? (Допивает остатки шампанского.)

Вбегает жена премьера .

Жена премьера . А мой где?

Вадим . В Георгиевский зал пошли, заявления делать.

Жена премьера . Ах, разъядри его!.. Тут на Хургаду Асмус льготные принес, а он!.. (Убегает.)
Вадим . Чё? (Махнув рукой.) Дурачки… Домой надо. Домой надо сваливать! (Со вздохом достает из коробки бутылку, вертит в руках, рассматривает этикетку.) «Президентская». Сорок пять градусов… Красивая этикетка. Старались ребята. Да… Попробовать, что ли… (Открывает, плескает водки в стакан.) Думаю, для президента дряни они не подсунули. (Выпивает, некоторое время стоит с закрытыми глазами, на лице – блаженство.) Вот это, понимаешь, водяра! Вот это да-а!..
Робкий стук в дверь. Входит Марина .

Марина . Привет, Вадим. (Видит бутылку, стакан у него в руке.) Ты опять продолжаешь! Я с тобой хотела серьезно поговорить, а ты… (Быстро выходит.) Вадим . Марин, погоди! (Ставит стакан и убегает вслед за Мариной.) Маринка, блин!..

С минуту сцена пуста. Входит жена президента .

Жена президента . Егор! Егор, ты где? (Пауза.) Где его, в самом деле, носит? В кои веки льготные путевки появились, а он… (Заглядывает в заднюю комнату.) Егор, ты тут? (Ходит по кабинету.) Рабочий день закончился, пора и честь знать, в самом деле. Напьется опять где-нибудь, как зюзя какая…

Входят президент и премьер .

Президент (премьеру) . Ну вот, а ты, понимаешь, боялась – даже юбка не измялась…

Жена президента (пружинисто). У кого эт-то там не измял-лась?!

Президент . Э-э… Это, Радочка, государственный разговор. Перестановочку, понимаешь, сделали в команде.

Жена президента (тревожно) . Какую?

Президент . Ну, Скворцова поменяли на Журавлева.

Жена президента . С ума, что ли, сошли?! Он же теперь тут замучает всех, в самом деле!

Президент . Не боись, Рада, не таких, понимаешь, укатывали! Зато теперь процентов, э-э, десять к нам с него перескочит. И заявил он хорошо. Коротко, но хорошо! Да, Лёш?

Премьер . Уху, уху…

Президент . А в Совет безопасности я его не пустил. Хе-хе!

Жена президента . Кстати, Егор, к тебе просьба.
Президент . Слушаю.
Премьер направляется к двери.

Нет, Леша, не уходи. Мы, понимаешь, тут быстро, а у нас с тобой еще дел, э-э, невпроворот. (Жене.) Ну, что там у тебя, понимаешь?

Жена президента . Асмус принес льготные путевки в Хургаду. Десять дней. Двести долларов США. Для нашей команды…

Президент . И что теперь?

Жена президента (смело). Дай мне денег на две путевки!
Президент . Э-э…
Слышатся грохот, восклицания, звуки борьбы.

Э-э? Что там, понимаешь, такое? Террористы?!

Премьер выбегает.

Жена президента . Хочу увидеть Хургаду! Президент . Погоди, понимаешь, не до тебя!

Вбегает премьер .

Премьер . Скворцов вернулся! Рвется к вам! Президент . Не пускать! Ну его, понимаешь!.. Не пускать!

Премьер выбегает.

Черти его принесли!..

Жена президента . Рябшиц вон на всю семью взял. Они все в Хургаду поедут, а мы… Дай мне и нашему младшему внучеку… Егорушке…

Президент . У меня, э-э, денег нет!

Жена президента . А у Рябшица почему тогда есть?
Президент . Он еврей, а я – вятич. У меня денег нет!
Вбегает премьер .

Ну?

Премьер . Он считает, что это ошибка, недоразумение!
Президент . Передай, что, понимаешь, доразумение. Я назначил его наблюдателем в НАТО. Указ уже есть.
Премьер выбегает.

Жена президента . Егор, я очень прошу тебя! Я устала сидеть здесь, я устала от командировок! Я хочу отдохнуть, в самом деле…

Президент . Езжай в деревню, понимаешь, и отдыхай-заотдыхайся.

Жена президента . Там комары.

Президент . А на Хургаде их, что ли, нет?

Жена президента . Там Красное море, там кораллы, горячий воз дух Африки!..

Президент . У меня денег нет.

Жена президента . Займи, Егор!
Президент . Я и так всем должен. Индексации, компенсации, миллионы обманутых вкладчиков, понимаешь!..
Вбегает премьер .

Премьер . Он грозится армию поднять! Президент . Да я ж его в Матросскую Тишину!

Премьер выбегает.

Жена президента (слезно) . Ну, Егор, ну, пожалуйста!..

Президент . Нет, нет и, понимаешь, нет!
Жена президента . Во имя нашей любви!
Вбегает премьер .

Премьер . Он говорит, что вы так любили играть с ним в теннис! Что вы называли его своим другом! Президент . В теннис я Журавлева играть научу. А дружба… (Патетически.) Личная дружба и судьба России – это, понимаешь, не одно и то же!

Премьер выбегает. Пауза.

Жена президента (тихо) . Егор, во имя нашей любви… У? Президент (тяжело). Рада, я говорю тебе твердое президентское – нет!

Жена с рыданиями выскакивает. Президент опускаемся на стул. Вбегает премьер .

Премьер . Он спрашиваем: «За что?» Он говорит: «Я выполнял только указы президента!» Президент (медленно). Э-э, скажи ему, Леша, что если он не хочет наблюдателем, понимаешь, в НАТО, где у него так много друзей, то я его могу в, э-э, Анжено-Суджейск отправить, где у него тоже много старых, понимаешь, друзей. Пусть выбирает, и поскорей. Скоро Журавлев с вещами приедет.

Премьер выбегает.

Уху-ху-ху-х… понимаешь… (Берет бутылку, рассматривает этикетку.) Красивая… И вот, понимаешь, и этикетки уже выпускать на учились. Скоро-скоро возродится Россия, теперь уж недолго ждать.

Шум смолкает. Входит премьер .

Премьер (облегченно выдыхает). Пошел собираться.

Президент . Что выбрал?

Премьер . НАТО. (Садится.) Ух ты! (Рассматривает бутылку.) «Президентская». Такой я еще не пил никогда.

Президент . Щас вот и выпьем, оценим, понимаешь, продукт. (Наливает в стаканы.) Ну что, Леша, кое-что, э-э, сделали?

Премьер (вдруг грустно). Сделали. (Опускает стакан.)

Президент . Чего ты?

Премьер . Скажите честно, Егор Егорович, вы обо мне указ заготовили?

Президент . В каком, э-э, смысле?

Премьер . Ну-у… отставку там…

Президент (нежно улыбается). Да ты что, Алексей Федорыч? (Похлопывает его по плечу.) Тебя-то я, понимаешь, никому не отдам! Ты, Леша, э-э… Нет, тебя не отдам! Силовиков – в шею, ворошилов ских, понимаешь, мальчиков, в шею, непопулярных всех – в шею, а тебя, Леша, – нет! И, э-э, не боись!

Премьер . А то вот вы как сказали Журавлеву: «Премьер…» – у меня что-то внутри так и оборвалось…

Президент . Да оговорка это простая!

Премьер . Правда, Егор Егорыч, не отдадите?
Президент . Говорю тебе президентское, понимаешь, – не отдам!
Премьер лихо осушает стакан. Президент тоже.

Премьер . Ух ты! Вот так-так да!

Президент (уважительно). «Президентская». Друзья из «СибАлко», э-э, прислали.

Премьер (восторженно). Удивительная! Сколько всяких пил, а такой еще не встречал. Даже похожей. И сразу (улыбается) в голове зашумело та-ак…

Президент . От такой жизни, э-э, и не там зашумит. (Потягивается.) А помнишь, Леша, как тебя премьером делали? Помнишь: гнали тогда Ворошилова Генку, большая, понимаешь, ненависть к нему была. А кого премьером-то? Этого, что ли? Дурак! Этого, понимаешь? Вор. Того вон? Натворит черт-те, э-э, чего хуже Генки. И тут говорят мне, понимаешь, разведчики: «Есть, есть подходящий!» – «Кто? Министр? Нефть? Газ? Производственник, понимаешь? По-крупному не ворует? Тащи давай на трибуну! Берете?» – «Кто такой?» – «Министр. Нефть. Газ. Производственник, понимаешь. Честный почти. Берите, а то Генку Ворошилова так и оставлю!» – «Берем!» М-да, понимаешь, политика… (Пауза.) Что, Леша, еще по капельке?
Премьер . Да, конечно.
Президент наливает.

(Подрагивающим голосом.) Вы уж меня не отдавайте им, пожалуйста. Они ведь мне не простят. А я с вами, поверьте, всей душой.

Президент . Не бойся, говорю. (Поднимает рюмку.) Ну, вздрогнули!

Премьер . Подождите… Если вы что-то, то я тоже могу.

Президент . Что можешь, Леш?

Премьер . Прессе могу… что вы к Марине Скворцовой… не, это… неравнодушны. Интервью дам в «Комсомольскую правду».
Президент . Это шантаж?.. Шантаж со мной не пройдет. Запомни!..
Стук в дверь.

(Громко и сердито). Войдите!

Входит жена премьера .

Жена премьера . Вот ты где, Алексей Федорыч, а я тебя по всему Кремлю ищу бегаю. Егор Егорыч, можно его на пять минут забрать, для конфиденциальной беседы?

Президент . Забирай и всыпь как следует, понимаешь… (Смягчаясь.) Сейчас только вот, понимаешь, остограмимся. Присаживайся, Анжела Степанна, попробуй водочки. Друзья из Сибири прислали. «Президентская», понимаешь!

Жена премьера . Нет-нет! Рада бы, да дел еще общественных много. Нельзя пока.

Президент . Ну, попозже тогда.

Жена премьера . Да, да, подбегу, наверно.

Президент . Ну, поехали, Лёхан! И – выбрось мусор из головы.
Премьер . Слушаюсь, Егор Егорович. Извините за нервный срыв.
Пьют.

Бесподобно! (Неохотно поднимаемся, идет к жене.) Ну, чего тебе?

Жена премьера (тихо и нежно). Понимаешь, Лешенька, там льготные путевки на Хургаду дают, всего за двести долларов США. Рябшиц на всех своих понабрал… (Утягивает мужа за дверь.)
Президент (сам с собой). Тяжела, понимаешь, тяжела ты, жизнь президента. Эхе-хе… Как, понимаешь, белка в колесе. (Наливает полстакана.) Но что же делась? Надо, э-э, надо… (Встает, включает магнитофон.)
«Говорит простой российский студент Сергей Попов. Мне девятнадцать лет, я на третьем курсе учусь. Дорогой Егор Егорович, за вас будут голосовать почти все студенты моей группы. Я их сагитировал. Я вхожу в общественное объединение «Егор Егорович – наш президент!» Мы ходим по квартирам, рассказываем про реформы и демократию. Многие нас понимают и согласны голосовать за вас. Егор Егорович, спасибо вам за реформы, за свободу, за то, что вы сделали нас похожими на людей!» Стук в дверь. Президент выключает магнитофон.

Президент . Да, открыто!

Входит заплаканная Марина , за ней Вадим .

Э-э, Мариночка, солнышко, что, понимаешь, за слезы?

Марина . Егор Егорович, за что вы папу уволили?

Президент (кашлянув). Это, понимаешь, дела высшей стратегии! Да садитесь! Вадим, э-э, понимаешь… (Делает ему неопределенные знаки.) Вот сейчас «Президентской» примем, и всё, понимаешь, хоро шо станет. (Наливает Марине и Вадиму.)

Марина . Папа меня в НАТО хочет везти.

Президент . И что? Заграница же, понимаешь, – Женева, Америка, ближнее зарубежье… В твоем возрасте интересно.

Марина (снова плачет). Не хочу я в НАТО.

Вадим . Как же мы?.. Я туда как?..

Президент (серьезно). Вы вместе хотите быть?

Вадим . Ну да! В России хотим… только в Москве у меня никого. В Анжеро-Судженске крыша, родители там мои…

Президент (подавляя боль). Ну и езжайте, понимаешь, туда на здоровье!

Марина . Денег нет совсем! И папа не дает, говорит, что проклянет, если уеду…
Президент . Так! Давайте хлопнем и разберемся, понимаешь, детально.
Пьют.

Хороша, да? «Президентская»!

Марина . Аха… (Начинает плакать.)

Президент . Стоп! Э-э, если, значит, появляются деньги, вы садитесь в самолет и, понимаешь, до Суджейска?

Вадим . Сразу! Только дорого самолетом. Нам бы хоть на поезде…

Президент (смело). Сколько?

Вадим . Тысяч четыреста… на двоих… Я сам-то «зайцем» обычно, но с Мариной…
Президент (достает бумажник, считает деньги). Двести восемьдесят всего. А больше, понимаешь, и нет… Журавлеву на шампанское…
Марина снова плачет. Стук в дверь. Входит хмурый премьер .

А, Леша, ты вовремя, понимаешь, как всегда! Слушай, э-э, займи двести тысяч! С получки сразу отдам.

Премьер (покорно достает бумажник). Только что жене четыреста долларов США отстегнул, видите ли, Аленушке Хургаду показать хочет. Нашими?

Президент . Нашими, нашими! Дотянешь, э-э, до зарплаты-то?

Премьер . Если задержки не будет, постараюсь… В крайнем случае у Ольховского перехвачу.

Президент . У него перехватишь! Он таким, понимаешь, процентом обложит – не расплатишься… Ладно, указ напишу, понимаешь, – тебе задержки не будет.

Премьер . Спасибо, Егор Егорович? Вот. (Протягивает президенту деньги.)

Президент . И тебе спасибо, Алексей, э-э, Федорович! (Передает деньги Вадиму.) Хватит?

Вадим . Теперь уж точно. Спасибо.
Премьер . Да, Егор Егорович, из Центризбиркома звонили: завтра к десяти утра на жеребьевку по бесплатной рекламе.
Президент . А, понимаешь, записать надо. (Записывает в перекидной календарь.) Ну что, э-э, дербалызнем, ребятки?

Марина . Я не буду, я пойду собираться. (Встает.) Сейчас там опять скандал… (Идет к двери.)

Президент . Попрощаться зайдешь, Марин?

Марина . Зайду, Егор Егорыч, конечно. (Уходит.)

Пауза. Президент вяло наполняет стаканы.

Премьер . Да, еще, Егор Егорыч: опять сообщение из Костромы…

Президент (морщась). Что там, э-э, новенького?

Премьер . Разведка доложила: Теплицын заперся в сортире и страшным голосом поет уже второй час подряд песню «Теплицын пи сал о совсем другом!» Семья сильно плачет…
Президент (устало). Совсем, понимаешь, рехнулся старик. (Пьет.) Пойду позвоню Подкорытину. (Подходит к телефону, снимает трубку.) Але! Президент говорит! Дайте мне, понимаешь, Подкорытина. Жду! (Премьеру и Вадиму.) Пейте, пейте, выдыхается ж!
Премьер и Вадим пьют.

Але! Виктор, э-э, Моисеич? Президент на проводе! Слушай, Виктор Моисеич, собирайся, понимаешь… Нет, со мной все в порядке. В Кострому надо, к Теплицыну. Да, понимаешь, совсем свихнулся старик, а ты лучший мой, э-э, психиатр. Успокой его, слушай… Да что? Безобразит, семья сильно плачет… Да и перед миром стыдно – совесть нации, понимаешь… Давай, давай, Виктор Моисеич, потом отоспишься. Я указ напишу. Лети! Ну, удачи, понимаешь, тебе. (Кладет трубку. С минуту стоит в раздумье. Снова снимает трубку.) Дайте мне теперь Снегиревку. Что? Деревня такая в Сибири! Да, Настасьева. Жду! (Премьеру.) Новую совесть, Алеша, сделаем! Надоел мне этот самодур-монархист, понимаешь, до чертиков… (В трубку.) Да! Президент беспокоит. Мартына Карпыча можно? Что? А где он, понимаешь, в такой час? На налима ушел? Э-э, жаль. А связаться с ним никак там нельзя? По сотовой или, понимаешь, еще как? Нет, да? Ну, извините, понимаешь, что разбудил! Да, как проголосовали-то, сибиряки? Ваша Снегиревка вся за меня?! Ну, спасибо, понимаешь, спаси-ибо! Переделывать тогда будем вашу, э-э, деревню в село. Храм, понимаешь, поставим. Полькова пришлю, он умеет. И указ напишу, обязательно! Ну, до свидания! Что? Нет, я Мартыну Карпычу сам завтра, э-э, звякну. Ну, отбой! (Кладет трубку.) На налима, понимаешь, ушел. Царь-рыбу, понимаешь, всё ловит… (Садится за стол, наливает водки.) Устал я что-то за сегодня… Сильно, э-э, устал… (Смотрит на часы.) Пора бы и баиньки. Ну, господа, дербалызнем?

Пьют.

И водка какая-то, понимаешь, невставлючая: нет, совсем на Запад равняться нельзя. Вот я как-то нашей «Русской» выпил, ну, э-э, из ларька. Стакашок осушил, понимаешь, – с копыт сшибло… блевал, понимаешь… А утром свеженький встал такой, как заново, э-э, родился. И столько указов написал интересных… Слушай, Вадик, сбегай в ларек, дешевой, понимаешь, купи. По десять пятьсот вот есть, говорят…

Вадим . Ладно, я мигом. Денег теперь немерено…
Президент . Ну-ка, это, оставь! На бутылку, понимаешь, возьми, остальное – оставь! Куда-нибудь зайдешь в казино или в стриптиз, понимаешь, шоу, голым вернешься. А больше я дать не смогу. У меня миллионы обманутых вкладчиков, компенсации, понимаешь, по вкладам, индексации пенсий… И вот пропуск мой, понимаешь, возьми. А то обратно не впустят. (Дает пропуск.) А деньги – выложи.
Вадим неохотно выкладывает на стол деньги. Отсчитывает десять пятьсот и уходит. Пауза.

Премьер . Я, Егор Егорович, пожалуй, пойду. Тоже устал, набегался… Можно?

Президент . Иди, отсыпайся, Алеша. Завтра я тебе, понимаешь, план расскажу… еще перестановки я… э-э… придумал. Шевелиться надо, пони маешь, до второго тура, только тогда, Леха, обскочим мы этих (кивает на шкаф). Кстати, а что у тебя на ужин, э-э, сегодня?

Премьер . Тефтели, Егор Егорович, с гречневой сечкой.

Президент . У меня, значит, тоже. Тефтели – это, понимаешь, неплохо. Люблю тефтели. (Подходит к окну.) И этот вид из окна тоже люблю. (Поднимает шторы, за окном видны разноцветные огоньки.) Красиво, да? Москва-а… понимаешь… Россия… (Смотрит в окно.)

Премьер . Ну, я пойду, Егор Егорыч?

Президент (глядя в окно). Иди, Леша, иди, э-э, дорогой. Отдыхай. Завтра, понимаешь, – большой день!

Премьер . Спокойной ночи.

Президент . Спокойной, спокойной…

Премьер уходит. Президент смотрит в окно, размышляет вслух.
Вот рвутся, понимаешь, к власти… А они знают, что это такое? Какая, э-э, ответственность ложится на плечи? Ведь всех прокормить надо, всех проиндексировать… Когда-то, молодым, понимаешь, провинциальным, э-э, пареньком, приезжал я в великую нашу столицу… И любил гулять ночью по площади… И всегда, понимаешь, притягивало окно. Это, понимаешь, окно. Оно всегда ночью горело. И думал я, провинциальный, э-э, паренек: вот там сидит сейчас вождь, он, пони маешь, не спит. Он, понимаешь, работает! (Пауза. С силой бьет кулаком в стену.) Ну, ничего, я же волейболист, я умею гасить удары и умею, э-э, вколачивать. Вот он – я здесь! Они уходят и приходят, а я, понимаешь, – здесь! И никто лучше меня управлять не сумеет. У меня хоть потихоньку, но, понимаешь, стабилизация, виден спад, э-э, производства… Подъем виден! А у вас-то, у вас, понимаешь?! (Пауза.) Вот, понимаешь, водку же научились делать, теперь бы еще бензин и автомобили… Ничо-о, реформы сработают, возродится, понимаешь, Россия?..
Робкий стук в дверь.

Да, можно!

Входит Марина в куртке, с сумкой в руках.

Марина . Вот пришла попрощаться, Егор Егорович…

Президент (грустно и нежно). Конечно, Марина, конечно… Собралась уже, э-э, Марина?

Марина . Собралась. Папа бесится…

Президент (опускает шторы). Ничего, Марина, ты на меня, понимаешь, зла не держи. Ему же наблюдателем, э-э, лучше… Что такое наблюдатель в НАТО? Сиди себе, ничего, понимаешь, не делай, и зарплата в валюте. Международный, э-э, человек. А тут может такое, понимаешь, начаться…

Марина . Я понимаю. А где Вадька?
Президент . Сейчас… Он, э-э, сейчас придет, понимаешь… Садись, Марина, давай посидим на дорожку.
Садятся.

Может, э-э, музыку включить? У меня музыка есть современная.

Марина . Не хочется. Надоел шум, суета…

Президент . Мне тоже, Марин… тоже, понимаешь, покоя хочу, свободы… Вам всё кажется, что президент – дурачок, понимаешь, какой-то комик, а ведь и у него чувства есть и, э-э, душа… У нас как повелось: денег не дают – президент виноват, трактор сломался – президент виноват, рыба, понимаешь, не ловится – и то президент виноват. А ведь он, э-э, не железный, у него, понимаешь, душа… Вот, Марина, когда… когда я тебя, э-э, видел… Вдруг так, понимаешь, иду и вдруг, э-э, – ты… И так мне, Марина, вдруг хорошо станови лось, словно молодел, понимаешь, я… Скучать я буду…
Марина . Я, может быть, тоже.
Пауза.

Президент . И как вы там будете, в Анжеро, этом, понимаешь, Суджейске? На что жить? Время-то сейчас трудное, переходное, тяжело вам, э-э, будет… Может, Марина, указ написать. У? Марина . Не надо, Егор Егорович, не надо указа.Как-нибудь…

Стук в дверь. Входит Вадим .

Вадим . Вот, купил самой подозрительной, с рук, за девять тыщ!

Президент . Давай-давай, э-э, открывай!

Вадим . Заодно и про поезд узнал. Через полтора часа попутный есть. Поедем, Марин?

Марина . Конечно, поедем.

Президент . Вот выпьем за все хорошее перед путем-дорожкою, чтоб и вам там, и мне, понимаешь, здесь…

Вадим (возится с бутылкой). Егор Егорыч, есть ключ или нож какой?

Президент . Зачем?

Вадим . Да запечатали плотно. Это же не вертушка вам, понимаешь…

Президент (копаясь на столе). Вот пилка, э-э, для ногтей. Пойдет?

Вадим (принимает пилку). Само то! ( Открыл, разлил себе и президенту .) Ну, давайте скорее, пора валить!
Президент . На дорожку!
Чокаются, пьют. Дружно ахают и охают.

Это… а-а… это тебе не… у-у… не «Президентская»… понимаешь… «Русская»…

Вадим . Технарё-ок!

Президент . Такое мы… в институте… а-а… пили… С гидролизного… понимаешь… воровали спирт… и пили…

Марина . Ну что, пора нам…

Президент . Посидите, э-э, еще. На моей машине уедете.

Вадим . Нет, Егор Егорыч, мы пешком, а то опять, понимаешь, указ писать… Вот, кстати, пропуск ваш…

Марина . Мы на метро…

Президент (мечтательно) . Метро-о… (Пауза.) Вадик, спой песенку, а? Люблю, понимаешь, песни твои…

Вадим . Да некогда уже, Егор Егорыч.
Президент . Ну хоть одну. У тебя же коротенькие…
Вадим берет гитару, играет в темпе марша. Президент постукивает ладонями по столу.

Вадим (поет) .

Забили башку капиталами,

Прав оказался Карл Маркс.

Станки сменили на прилавки,

А колбасу на батончики «Марс».

Стоит теперь народ отважный,

Стоит и ночью, и зимой,

Стоит и торгует, чем придется,

Стоит и торгует сам собой.

Деньжата стали самым главным,

Главнее жизни и души,

Торговля стала самой жизнью,

А люди стали – торгаши.

Торговля смертью,

Торговля душой,

Торговля семечками и лапшой,

Торговля мехом и трусами,

Торговля мясом, огурцами,

Торговля самими собой,

Торговля своей судьбой.

Хой!

Президент . Да, э-э, Вадим, с беспорядочной торговлей, понимаешь, надо что-то решать. Вот и Польков жалуется: везде, мол, торгуют. Указа просит. М-да, будем, понимаешь, работать…

Марина (поднимается). Ну, нам пора, Егор Егорович.

Президент . Да-да, ребятки. Давайте-ка я вас обниму, понимаешь… Скучать буду.

Марина . А вы к нам приезжайте…

Вадим . Конечно, Егор Егорыч, как-нибудь в отпуск. Места, правда, неважные и загазованность… Квартира тоже…. две комнаты, а нас там будет пятеро теперь. У меня ведь еще братишка есть младший. Но все-таки приезжайте!
Президент (кивает). Приеду, приеду. Вот, э-э, отставку дадут, и приеду. К тому времени у вас, понимаешь, и внуки пойдут (смеется) , все дела, понимаешь…
Обнимаются. Президент провожает Марину и Вадима до двери.

Ну, до встречи, ребятки! Ни пуха вам, ни пера!

Смотрит им вслед. Затем ходит по кабинету со вздохами и бормотаниями. Вдруг видит на столе деньги, а на диване гитару.

Э-э, понимаешь? (Хватает деньги и гитару, выбегает из кабинета.)

Немного погодя слышатся крики, шум, восклицания. В кабинет быстро входит президент , за ним жена .

Отвяжись ты от меня, в самом деле!

Жена президента . Родным людям, родному внучеку на Хургаду жалеет, а каким-то проходимцам, понимаешь, – нате, пожалуйста!

Президент (мечется по кабинету). Отстань ты, надоела!

Жена президента (останавливается, словно пораженная догадкой). А-а! Я давно, кстати, заметила! Да-да, насчет этой Марины… какими глазами ты на нее смотришь! Теперь-то я все поняла! Вот ты, Егорушка, како-ов!..

Президент (мечется по кабинету) . Меня чиканет сейчас, понимаешь, меня сейчас чиканет!

Жена президента . Ладно, Егорушка, ладно… Ты у меня еще покувыркаешься, в самом деле. Я тебе такой скандал закачу!.. (Трясет кулаком и быстро уходит.)
Президент (ходит по кабинету, сжав голову руками). Как жить? Боже, как же мне жить?! Ох как тяжело! (Подходит к столу.) Толь ко это поможет, понимаешь, стабилизирует… (Наливает «Русской» водки.) Тяжела ты, жизнь! (Пьет.) О-о-о-охх! Вот… сила! Вот, понимаешь!.. (Трет горло.) Ничо, мы им еще, э-э, покажем… Курва ты старая… Мы всё мировое пространство интегрировать будем! (Делает выразительный жест.) Ничо-о! (Включает магнитофон.)
«Телефон доверия президенту. Москва. 999-08-99. (Гудки.) «Глубокоуважаемый Егор Егорович! Говорит профессор Санкт-Петербургского университета Лыдыш Анатолий Львович. Хочется вам сказать, что я и вся наша профессура, вся петербургская интеллигенция – за вас и только за вас! Проводите реформы, а мы будем вам помогать. Спасибо! Удачи!» (Гудки.) «Алле! Алле! Можно говорить, да? Я – Степан Кара-оол из Тыва республики. Я чабан. Я был в степи, когда вы к нам прилетали, но все равно я вас уважаю. Раньше, кроме тушенки, у нас ничего в магазинах не было, а теперь все есть, и водка есть. Вам я говорю – ча! А этим ( президент кивает в сторону шкафа ) – решительное чок!»

Президент стоит посреди кабинета. Ноги широко расставлены, руки сжаты в кулаки. В его фигуре чувствуется несокрушимость и твердость, но в то же время что-то зыбкое и жалкое.

«Здравствуйте, милый президент Егор Егорович. Меня зовут Зоя Порташева, я ткачиха из города Иванова. Хотя сейчас нам приходится трудно, но мы верим в ваши реформы, в ваш ум и энергию. Мы, ткачихи, желаем вам еще раз быть президентом, а потом еще раз. Мы еще желаем вам здоровья, счастья и чтобы все ваши начинания всегда воплощались в жизнь!»

Звук затихает, свет медленно гаснет, занавес съезжается.

Конец
1996 г.

Сегодня как завтра

Прямоугольник окна становится все светлее. Шторы уже не могут сдержать утро, и оно вливается в комнату, наполняет ее гулом очнувшегося города. Забытье уходит, оставляя после себя привычную тяжесть неспокойного сна, которая сменится скоро другой – тяжестью очередного дня.

Ганин смотрит на будильник. Без пятнадцати семь; еще десяток минут можно полежать в тепле постели, позевать, «поваляться», как называла это когда-то мама. Впереди все известно, все столько раз пережито, что заглядывать туда нет никакого желания. Просто сейчас затарахтит «Рассвет» – и начнется.

Хрипло, нехорошо кашлянула во сне жена. Да, она часто просыпалась сегодня, кашляла, принимала таблетки. Ганин спрашивал, как ей, она шептала в ответ неразборчивое и засыпала. И он тоже скорей засыпал, словно ловил жадным сопением минуты бесчувствия… Татьяна на седьмом месяце, пора бы закончить с торговлей – сидеть целыми днями на улице перед столиком с розетками, изолентой, электрокипятильниками, но сейчас это единственные денежные поступления, хоть небольшие (на самое необходимое), но постоянные. На заводе про зарплату совсем забыли. Вот четыре дня как слегла Татьяна, простудилась, и на хлеб уже нет. И обратиться не к кому, у всех такие проблемы.

Вот-вот сработает старый, но безотказный будильник; пять раз в неделю поднимающий Ганина на давно надоевшую работу, толкающий дальше по плоской, однообразной дорожке жизни. Многие ушли с завода: те, кто порасторопней и поумней – завели свое дело, другие – в грузчики или еще куда-нибудь, где за работу стабильно платят, пусть даже нанимают на один день. А Ганин остался. Уже и не надеется, что на заводе дела поправятся, но что он еще умеет? Как во время производственной практики получил специальность формовщика (каждую пятницу в девятом-десятом классах возили парней на шефский завод, обучали ремеслу изготовления железобетонных изделий), так и пошел туда в семнадцать лет. С тех пор там работает. Можно, конечно, уйти, найти место получше…

Минутная стрелка добралась до верхушки циферблата. Ганин вдавил кнопку, опережая тарахтенье, выбрался из-под одеяла. Жена, потревоженная его шевелениями, проснулась, закашляла.

– Я сам соберусь, лежи, Тань, – шепнул Ганин, провел ладонью по ее волосам. – Как тебе?

– Да вроде температуру сбила…

Голос у Татьяны глухой, усталый. Он теперь обычно такой, эти годы замужней жизни… Женились они в сентябре, будто начали новый учебный год, обоим не исполнилось тогда еще восемнадцати. И учились в одной школе, в параллельных классах. Татьяна сдавала выпускные экзамены беременной – «залетела», неизвестно только, от Саши Ганина или другого какого-то парня. Но женился на ней Ганин; они не любили друг друга, просто, наверное, нужно было жениться, поскорей уйти от родителей. И вот теперь живут в двухкомнатной, неплохой, вообще-то, квартире; мать Татьяны сошлась с мужчиной, переехала к нему в частный дом, освободила жилплощадь для молодых.

Прохладно, отопление еще не дали, а осень в этом году ранняя. Ганин поставил чайник, умылся, зашел к детям. Павлик и Людочка лежат в кроватках; мирно, спокойно дышат во сне. На стуле обложкой вверх раскрытая книга – «Остров сокровищ», – жена читала им перед сном. Поправил одеялко на дочке. Вот скоро станет она не младшим, а средним ребенком. Подумать только, Ганину и двадцати пяти нет, а сын во втором классе, Людочка в следующем году учиться начнет. И не запомнил, как время пролетело. Будто во сне все. Вот так вот проведывает каждое утро детей, стоит над ними и думает, пытается оставить в памяти эту минуту, но она уходит, плавно и безвозвратно, и на смену ей приходит другая, тоже проскальзывает, теряется в тумане прожитых часов, дней, лет; и мелькают они, как точки на электронных часах, и ничего не остается, не отмечается.

Милицейские «Жигули», завывая, пробиваются сквозь двигающийся еле заметно поток автомобилей; находчивые водители гонят машины по тротуарам, беспрерывно сигналя; пешеходы отступают к бордюрам, ругаются. Даже небольшой город в утренние часы становится тесным, набитым людьми, транспортом; его лихорадит, в нем нечем дышать. Все спешат, нервничают, шумят… Не видят, как умер и сорвался с ветки желтый листок, как выползает, привычно и все равно неповторимо, из-за цепи пятиэтажек солнце, осеннее солнце, которому нужно так много времени, чтоб обогреть землю, расцветить серость и уныние живыми лучами.

Утро сегодня чуть не предзимнее. На водянистой, ядовито-зеленого цвета траве лежит иней, воздух плотный, синеватый, наполненный гарью отработанного бензина; холод не дает ему подняться, прибивает к земле. Ноздри щекочет, тянет чихнуть. Ганин закурил – вкус сигареты немного разбавляет этот душащий бензиновый дым; он подходит к остановке.

– Бляха, заколебать он, что ли, хочет? – ругается Костя Сергеев, сухощавый парень с остреньким нервным лицом, поеживаясь, сердито глядя на вереницу автомобилей. – Не май же месяц!

Ганин среди хмурых, кажется, навсегда уставших мужчин. Он бы тоже мог высказаться об опаздывающем служебном «Икарусе», но что толку. Поднял повыше воротник пальто, натянул кепку на уши и ждет; автобус почти всегда приходит на пятнадцать-двадцать минут позже положенного, не привыкать.

– А потом будут: «Давай, давай!» Всё бегом, бляха… – Сергеев со свистом втянул воздух, громко прокашлялся, сплюнул. – Ур-роды, бля!..

Счастливый парень, он хоть ругается, а остальные словно бы спят; кажется, могут стоять так и час и два. Какая разница, все равно что делать: стоять здесь или сидеть в раздевалке, мерзнуть сейчас или обливаться пóтом немного позже.

– Вон, е-едет, – еще более недовольным тоном произнес Сергеев. – Соизволил, наконец-то, спасибочки!
Мужчины затягиваются чаще, двигают головами, мнутся с ноги на ногу, освобождаясь от дремоты, чтобы войти в автобус и погрузиться в нее опять.
Завод находится на окраине города. Огромная территория огорожена забором из бетонных плит, а за забором несколько цехов, там днем и ночью работают люди. Ганин знает только свою линию, основную, где отливают панели для зданий; лет в шестнадцать бегал повсюду, было интересно; а потом, когда пришел в бригаду, ничего больше не замечал, не вникал ни во что – выполнял свои обязанности.

Автобус остановился у ворот, и люди потянулись через проходную. Так же молча, внешне равнодушно, лениво расходились по рабочим местам.

Цех сейчас пуст, ночная смена закончилась, через полчаса начнется дневная. Впереди восемь часов – в жаре, глотать цементную пыль, глохнуть от шума механизмов. Вроде бы вросли в это, знают до мелочей, но все же первые минуты всегда тяжелы. Отвращение смешивается с привычкой. Отвращение к однообразной, ежедневной работе и привычка находиться здесь и делать эту однообразную, ежедневную… Она, работа, съедает остальную жизнь, и в выходные, в отпуск, после смены многие торопятся напиться, потому что не знают, чем заняться, на что убить время до следующей смены. Почти все они не читают, не ходят в музеи, театры, им это не нужно. Культурное времяпрепровождение – глядеть телевизор или беседовать о политике у пивного ларька. На огородных участках растет зачастую одна картошка, так как выбираются они на свои «дачи» несколько раз в году, сельским хозяйством, тем более садоводством, заниматься не умеют. Жены у одних бойкие, крикливые, у других, наоборот, тихие, но и те и другие удивительно жизнестойки, выносливы; большинство теперь занимается тем, что торгует с лотков за проценты мороженой рыбой, книгами, канцтоварами, конфетами на развес. Многие живут в старых домах, в квартирах, полученных их родителями, другие навсегда застряли в общежитиях для семейных. Последние годы становится все хуже и хуже. Завод назвали акционерным, но рядовые рабочие никаких акций не получили; несколько шебутных пытались было возмущаться, но потом бросили. Тогда зарплату еще платили вовремя, дирекция строила планы по расширению производства, – этот завод один на область, плиты, панели – первое дело в строительстве; раньше везли из соседних регионов, своих не хватало. Но строительство пошло на убыль, начались перебои с поставкой цемента, керамзита, арматуры, а это тут же отозвалось на зарплате. Сначала отменили авансы, затем задержали зарплату на две недели, в следующий раз – на полтора месяца. И пошло – не остановить.

– Я вообще, получается, могу машину купить запросто, – по привычке возмущается, переодеваясь, Костя Сергеев. – Мне должны десять лимонов почти. Хе-хе, бляха, да! Только когда я их увижу? В кармане одна Нищета Ивановна…

Узкая комната-раздевалка, вдоль стен кабинки-вешалки. Рабочие сидят на длинных низких скамьях или стоят, облачаются в грязно-серые спецовки. Наматывают на ноги портянки – в кирзачах носков и на неделю не хватит. Курят. Холодный ветер, влетая через открытую форточку, колышет серый дым дешевых сигарет.
– У тебя жены нет, детей… – ответил Ганин и тут же пожалел, что это сказал. Сейчас Сергеев начнет с новой силой ругаться, слушай его.
Ночная смена оставила подарочек – в форме прикипевший кусок бетона, чуть не четвертая часть всей панели. Наверное, плохо смазали поверхность эмульсией или резко нагрели. Пришлось взять ломики и долбить. Этим занялась одна часть бригады, вторая, в том числе и сварщики, готовили другую форму. Носили со склада пенопласт, укладывали его, соединяли арматуринами.

Цех как отдельный мир: забываешь, что есть за его стенами солнце, свежий воздух, скверики, уютные квартиры. Несколько минут работы, и люди становятся автоматами: они не разговаривают, перестают курить, шум и духота уже не раздражают. Не смотрят на часы в ожидании обеда. Каждый из них знает, что ему делать и что должен делать другой, и они не мешают, не толкаются: вроде бы каждый поодиночке, у них все отлажено. Когда в бригаду приходит новичок, работа на несколько дней расклеивается, начинают нервничать, выбиваются из колеи, но вот новичок втянулся, встал на свое место – и возвращается рассчитанная схема, необходимый порядок.

Одни заняты пенопластом, другие арматурой, сварщики приваривают арматурины друг к другу. Подгоняют форму под бетоноукладчик, из отверстия сыплется густая, аппетитная масса раствора. Его разравнивают лопатами, забивают пустоты. Затем включают вибрацию. Форму трясет, бетон прессуется… Еще порция, еще раз вибрация. Потом – в печь на пропарку. Следующая форма. Снова пенопласт, арматура, вспышки сварки… На соседней линии плиты шлифуют, вставляют оконные рамы. Между линиями тоже кипит работа. Вот здесь щетками и струями воды сдирают бумагу с внешних панелей, на панели остаются маленькие белые, голубые квадратики – декоративная облицовка. Вот идет погрузка плит на грузовики, которые загоняют в огромные ворота в торце цеха; сейчас загрузят и повезут на стройку. Вот стоят аппараты точечной сварки, здесь собирают из арматуры сетку, чтобы плита была прочнее. Рядом станок для резки арматуры. На станке надпись белой краской: «Ласточка! Пятьдесят тысяч км без ремонта!» Надпись была и тогда, когда Ганин ходил сюда по пятницам на практику; интересно, сколько еще протянет эта «ласточка»…

Все двигается, каждый метр цеха занят, повсюду что-нибудь делают. Как оазисы – собранные из ДСП, с большими окнами, будки, в которых сидит мелкое начальство: технологи, мастера, всевозможные замы начальников линий; они что-то рассчитывают, озабоченно разговаривают по телефонам. Ганин наткнулся взглядом на одного из них, – нес с напарником сетки из арматуры и, подняв глаза, увидел в окне лицо с телефонной трубкой у рта, – инженер кричал в трубку уверенно и недовольно; увидел белую рубашку и галстук, а поверх рубашки чистую спецовку, на голове – каска. И подумал с неожиданной злобой: «Дирижеры!» Тут же почувствовал глупость своей злобы, но она разрасталась, к ней примешалась обида. Руки отяжелели, дальше идти не хотелось. Бросить эти железки к чертовой матери… «А получают-то больше нас раза в три, и получают… с ними считаются… Зачем ему каска? Каска, галстук…» Рабочие не носят касок, они неудобны, при резких движениях наползают на глаза, голова под каской сильно потеет. Начальники же, наоборот, каски любят, – что им, пройдутся по цеху, проконтролируют что как и обратно к себе в будочку… Нет, злиться нельзя, это просто, как говорится, усталость накрыла; пора, что ли, обедать… И действительно – Сергеев бросает лопату, снимает верхонки:

– Шабаш, ребята, айда жрать!
Шум постепенно стихает, станки выключают, рабочие тянутся к выходу. Часовой перерыв на обед.
Столовая на первом этаже центрального здания завода. В этом здании дирекция, бухгалтерия, много-много разных кабинетов, где планируют, думают – руководят. По лестницам, коридорам мягко снуют рыхлые лысоватые мужчины в костюмах, полные дамы с жидкими, завитыми в колечки волосами. У них там, на пятом, кажется, этаже – свой буфет, в который рабочие не заглядывают, – во-первых, в спецовках и кирзачах туда не пойдешь, да и денег на буфетные деликатесы, конечно, нет. Мало кто из рабочих бывает выше первого этажа – первого этажа вполне хватает: слева столовая, справа касса и отдел кадров.

Кормят комплексными обедами под запись. У поваров журналы по цехам с фамилиями рабочих, за каждый обед нужно расписываться в особой клеточке. Когда появится наконец зарплата, из нее вычтут за эти обеды.

Встают в очередь, берут подносы и тихонько двигаются вдоль стеклянных прилавков, собирая порции. Тарелка с салатом из свежей капусты, сдобренной растительным маслом; борщ с ложкой сметаны, второе – «хлебные» котлеты и отварной рис; кислый компот; три куска хлеба. Затем женщина, сидящая на том месте, где была некогда касса, находит фамилию, ставит галочку, а рабочий расписывается.

Ганин за одним столом с ребятами из своей бригады хлебает борщ. Потный, нахохлившийся Сергеев ворчит, глядя в свою тарелку:

– Сваливать надо отсюда. Сейчас этого встретил, бляха, из бухгалтерии: не обещают, говорит, в ближайшие дни. Куда, скажите, деньги деются? Работаем, как эти, работаем, а деньги где?

– Помолчи, а, – устало попросил пожилой, грузный Дугин. Его в бригаде уважают, он здесь дольше остальных, чуть ли не с самого открытия завода, считается одним из опытнейших формовщиков. – Переживем как-нибудь.

Сергеев закинул в рот несколько ложек борща, откусил хлеба. Жевал, смотрел недовольно на Дугина.

– Конечно, бляха, переживем! На горе и выживаем… Надоело! Пойду вот в охранники, тем более друг зовет. В армии я отслужил, молодой, как раз…

Дугин поставил на пустую тарелку из-под борща второе, усмехнулся, снова попросил, но уже мягче:

– Ешь давай, Костя, силы нужны. – Ломая вилкой котлету, добавил задумчиво: – С завода счас сбежать не мудрено, только потом жалеть будешь, когда наладится…
– Да не наладится, дядь Юра! – вырвалось у Ганина. Он доел уже, поскорей поднялся, отнес поднос на стол для грязной посуды. Сам себе повторил твердо: – Не наладится.
К трем часам стало почти тепло, но это ненадолго – солнце спрячется, и сразу похолодает. Скоро зима. Картошки достаточно, Ганин накопал около двадцати мешков (еще б как-нибудь в город с дачи перевезти), могло быть и больше, но воры перерыли с треть деляны, мешков пять по крайней мере там было… Вообще, дачи чистят только так. Рассказывали соседи: посадили они рассаду помидоров, а на следующий день приехали, ее нет – кто-то выкопал и унес. Может, свои же, с ближайшего участка, теперь ни от кого не знаешь, чего и ждать.

Забравшись на подогретые солнцем плиты, Ганин курит. Перед глазами невеселый пейзаж: пыльно-серые корпуса цехов, склады, огромные резервуары для цемента. Кучи, целые курганы песка, керамзита, гравия. И снова странное, мутное чувство мучает Ганина. Отвращение, усталость, обида, злоба, привычка и даже какая-то нежность к этому грубому, металлическому, одноцветному миру… Все вместе. Да, прав Сергеев: нечего здесь ловить, на заводе. Выдавливаешь силу, здоровье, а денег, хоть какой-то компенсации или что там бывает, нет. Наворует дирекция и закроет завод… Надо искать, куда бы устроиться, поговорить со знакомыми, объявления посмотреть… Куда-нибудь…
Закончился перерыв. Ганин бросил окурок, спрыгнул с плит. Ладно… Можно и в деревню, одноклассник уехал вот, как пошутил – на подножный корм. Адрес оставил. Списаться, узнать, как устроился. Можно, конечно, в деревню, там-то легче… Ладно…
Разделались, наконец, с той плитой, где прикипевший бетон. Зачистили, обмазали эмульсией, принялись закладывать: сначала декороблицовку, потом арматуру, пенопласт, еще арматуру. Успеют, наверное, с ней. Значит, три панели за смену. Неплохо.

Подошел Генка Антипов, «печник».

– Ребята, там опять застряла, собака. Помогите.

Идут к камерам пропаривания. В одной из них заклинило форму, не выезжает. Это частенько случается: оборудование старое, половину работы, рассчитанной на механизмы, приходится делать вручную.

Забрались в печь, двинулись, пригибаясь, к форме. Над головой стальные трубки, из них бьет по плите пар, снизу такие же. Сейчас все отключено, конечно, но жара страшная. Моментом одежда наполнилась влагой, голова отяжелела. Воздух раскаленный, пускаешь его в себя маленькими дозами, чтоб легкие не обжечь.

Форма стоит на рельсах, почти на уровне груди. Генка пролез под ней, проверил, не попал ли на рельс камень или еще какой предмет, мешающий форме двигаться. Выбрался, сказал на выдохах:

– Чисто… Проводка, наверно… Ну, взялись…

Уперлись руками в бок формы, толкнули. Она нехотя, сопротивляясь, пошла. Рукам в тонких верхонках горячо, приходится то и дело менять положение. То ладонями, то пальцами, то плечом.

– Осторожно… Переступаем… – предупреждает «печник», остальные послушно поднимают ноги, перешагивают через ряды трубок.

Идти все сложнее, силы тают, расплавляются, превращаются в пот. Тело становится ватным, сапоги от пола не оторвать. Хочется лечь.

– Еще немного, парни…

И когда кажется, что вот-вот действительно упадешь и уснешь здесь навсегда, в лицо ударяет свет, а следом – свежий, взбадривающий поток кислорода. Форма упирается в стену, под кран. Здесь она и должна стоять. Всё. Люди валятся рядом, жадно дышат. Холодно, по коже пробегает озноб, хотя в цехе градусов тридцать.

Достают сигареты, скорей закуривают.

– Спасибо, парни, выручили! – Генка жмет каждому руку, уходит, утираясь грязным платком, пошатываясь.
– Банька, бляха… – Сергеев дует дымом себе под спецовку. – На хрена мне это надо…
После «баньки» работа двигается кое-как, сил нет, движения вялые, в голову будто свинца налили, она клонится, глаза слипаются. Часто курят, чтоб немного ожить.

С трудом справились с третьей плитой, отправили печься. На часах почти шесть, рабочий день заканчивается. Сбивают раствор с лопат, складывают инструмент на положенное место, окидывают взглядом линию и направляются в раздевалку. Цех пустеет на пару часов, до ночной смены.

Душевая не действует уже давно, да и нет времени и желания мыться. Сейчас хочется скорее домой, многим пора на подработку, – в основном подрабатывают на оптовых рынках грузчиками. Утром и вечером там грузчики нарасхват.

Торопливо переодеваются, споласкивают лица над раковиной и уходят. Автобусы везут их в город.

Ганин оказался на сиденье по соседству с Сергеевым. Сергеев смотрел в окно, жевал, часто щелкал резинкой. В его волосах застряли зерна пенопласта. Большие грубые руки устало лежали на коленях ладонями вверх. Неплохой парень, и видно, что мучается ужасно, не знает, как быть, что делать; ерепенится, злится, грозится уйти с завода, но этим пытается он скрыть беспомощность и растерянность.

– Женюсь на днях, – повернул он к Ганину острое, нервное лицо. – Заявленье подали…

– У, поздравляю, Костя!

– Да не с чем. – Сергеев поморщился, снова уставился в окно. – Подруга вот забеременела, а денег нет на аборт этот… Да и сама рожать хочет, ребенка ей надо… А-а, хрен с ним, бляха…

Ганин вздохнул:

– А мы третьего ждем.

– Вот этого я вообще не понимаю. – Сергеев повернулся, глаза его по обыкновению были сердиты. – Один – это еще ладно, хрен с ним, но трое… Зачем, бляха, нищету плодить?
Ганин ничего не ответил. Это и так ясно, что троих детей не прокормить, двухкомнатная квартира слишком тесна для семьи из пяти человек, но почему-то он с трепетом, нетерпением ждал этого третьего, уже сильнее, казалось, любил его, чем Павлика и Людочку… Как-нибудь…
Дети были во дворе. Сын с мальчишками играл в войнушку на развалинах ларька для приема стеклопосуды, Людочка и подружки соревновались, прыгая между резинок. Людочка, хоть и маленькая, но прыгает вроде не хуже других, которые повзрослее. Ганин стоял в сторонке, курил, смотрел на детей. Потом вошел в подъезд. Пусть играют, вечер выдался хороший, мягкий. А скоро ждать снега, первые числа октября… Еще успеют дома насидеться.

– Привет.

– Привет.

Коротко, привычно поцеловался с женой.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше… Таблетки весь день пила. Завтра, думаю, уже можно будет…

Ганин хотел сказать: «Нет, больше ты никуда не пойдешь. И надо сдать все недопроданное обратно». Но не сказал. А на что жить? Стал раздеваться, медленно, виновато.

– Подожди, Саш, сходи в магазин. – Татьяна протянула ему пакет и пачечку мелких денег.

– Откуда?

– Вот починила те рваные… Сходи, купи риса хоть, тут как раз на кило хватит.

– Уху… – Ганин принял деньги, склеенные скотчем; у Татьяны накопились за время торговли грязные, порванные, затасканные, теперь вот и они сгодились. – Уху… Нам не обещают пока, спрашивали… Нет, говорят… – Зачем-то сказал это, ведь Татьяна и так знает, что денег ему в ближайшее время вряд ли дадут.

И она ответила, как отвечала много-много раз; сказала с безысходной, механической надеждой, надеждой, без которой нельзя:

– Что ж, как-нибудь…

Как-нибудь, как-нибудь… Все спасаются этим «как-нибудь». Что еще остается…

– Четыре триста, пожалуйста, в первый отдел. – Ганин положил на блюдце деньги.

Кассир хотела выбить чек, но заметила, что у денег подозрительный вид, взяла их, перебрала.

– Вы что, молодой человек, издеваетесь? Мы такие не принимаем. Видите, нет? – Она стукнула ногтем в стекло, отделяющее ее от покупателей.

На стекле лист бумаги, к нему прикреплены изодранные купюры по сто, двести, пятьсот рублей, а сверху надпись: «К приему не подлежат».

– Простите, но мои же в порядке, аккуратно… – попытался было уговорить Ганин; кассир, немолодая усталая женщина, перебила его, протягивая деньги:

– Ну одна бы, две, а то все такие. Куда я их дену? Тем более перед закрытием… Нет, молодой человек, заберите, пожалуйста!

Ганин взял деньги, сунул в карман. Вздохнул и пошел в другой магазин.
1997 г.

Неприятность

Давненько я не видел Славу в таком состоянии, кажется, с позапрошлого года, когда налоговая полиция сняла с него двенадцать лимонов. Не выбил чек на бутылку колы и – пожалуйста. Вот он тогда повертелся, чтобы и магазин за собой оставить, и башли выплатить, и в долги особо не влезть. Двенадцать штук сумма и сейчас не маленькая, а тогда вообще…

– Что, Славян, в конце концов прогорел? – спросил я, протягивая руку.

Он вяло ответил на мое пожатие, поморщился:

– Нет пока, но неприятность большая.

Лицо у Славы серое, глаза тяжелые, и весь он внутренне какой-то обмякший, хотя вроде бы, на первый взгляд, как всегда: прям, подтянут, сыт, ходит пружинисто, поскрипывая дорогими туфлями с бляшками; в одежде, точнее, в экипировке, нет никаких дефектов и недочетов, все отутюжено, чисто, на запястье левой руки болтается пузатенькая борсетка, к ремню, как граната, прикреплен мобильник. Под серостью от свалившейся неприятности ощущается обычная Славина розовость, он гладко выбрит, волосы зачесаны назад и закреплены лаком, от него пахнет дорогой туалетной водой. Но я сразу заметил, что Слава расстроен, случилось с ним что-то нехорошее.

– С Элькой разругались, что ли?

У него есть девушка, уже несколько лет одна и та же, и он ее, кажется, любит: тратит на нее немерено денег, квартиру снимает ей в центре и прочее.

– Нет, с ней все нормально. Машину вот мне разбили… Пойдем покурим.

Мы пошли по узкому коридору в курилку. Людей в ГАИ, как обычно, полно, все со своими проблемами, в руках документы. Тычутся в двери, что-то друг у друга выспрашивают, советуются.

– А ты что здесь? – Слава открыл пачку «Житана».

Я вынул сигарету, подкурил. Ответил:

– Права выкупить надо. Опять по буху напоролся, честные, сволочи, попались… теперь возись…

Слава нервно покачивался на каблуках, часто затягивался, ожидая очереди рассказать о своем.

– Вот такое дело, – поскорей закончил я.

– Выкупишь. У тебя тут подвязки же есть?

– Угу, есть вообще-то…

– Ну и нормально. – Он вздохнул, глубоко затянулся и, выталкивая дым, признался: – У меня сложнее…

– Да что случилось-то? Объясни толком.

Слава сдул пепел, смотрел на огонек, не решаясь рассказывать, но и тяготясь в то же время носить в себе свою неприятность. Многим необходимо делиться с другими всякими там проблемами, идеями, впечатлениями, это как бы облегчает их страдания или подкрепляет надежды, восторги.

– Говорю же, машину разбил…

– Ту «шестерку», что ли? – удивился я, не веря, чтобы Слава так переживал из-за развалюхи, которой место давно на свалке.

– Да нет. Я «десятку» ж взял, всего месяца три как. Обделал все, движок форсированный поставил, тонированные стекла, сигнализацию «Дефа-700», почти шесть лимонов… И вот теперь куча дерьма…

– А кто виноват?

– Ну, этот, старикан на «Москвиче». Перекресток знаешь, где Трудовая и Красногвардейская?

Я кивнул:

– Конечно! Мне там тоже бочину помяли разок.

– Вот, в этом месте… – Слава громко взглотнул, вспомнил, наверное, как врезается в его забацанную «десятку» убогий ржавенький «москвичок». – Уже зеленый загорелся, я рванул, а тут эта тварь слева. И такой удар был, меня аж на тротуар выбросило… и об столб… Хорошо, что один ехал, так бы размазало, кто рядом…

– Н-да, – я покачал сочувственно головой. – А этот-то как, кто тебя клюнул?

– Ни хрена себе – клюнул! – У Славы блеснули глаза, некоторое время было такое выражение, словно он готов дать мне по роже, чтоб не издевался. – Клюнул… – Закурил новую сигарету. – Ничего ему, так, сотрясение в легкой форме… Ну, естественно, оценили нормально, на пять тысяч баксов. Херли – один движок чего стоит… да и вообще, весь кузов, считай, на лом…

– И что, выплачивать не хочет?

– М-м… – Слава снова взглотнул, ответил, глядя в окно: – Да повесился этот урод.

Вот, становится интересно.

– Как раз после нашего разговора… Ничего я ему… предупредил просто, что сто лет ждать не буду. Что мне, пешком, что ли, ходить теперь? Была новая тачка, разбил – возвращай… Он: да, дескать, конечно, буду стараться, а сам… – Слава приставил ребро ладони к горлу, толкнул вверх подбородок.

– Хитро, – я усмехнулся. – А у него родные остались?

– Жена, дочь, кажется, – уныло ответил Слава. – Но они, получается, тут ни при чем.

– Вообще-то да… И что теперь думаешь делать?

Слава поскрипел туфлями, покачался на каблуках.

– Черт его знает… Заморочка, короче… – Вздохнул протяжно. – Пришел вот к Верескову, может, он чем поможет. Знаешь Верескова? Замначальника…

– Нет. Познакомишь?

Хорошо бы завести такое знакомство. С гаишниками у меня отношения напряженные, частенько они меня достают. И деньги, самое интересное, из пяти четверо брать отказываются. То ли принципиальные уж такие, то ли слишком пугливые.

– Потом как-нибудь, сейчас не до этого…

– Угу, угу, – оживился я. – Давай, Слав, с чего это жена ни при чем! Пускай гараж продают, дача, наверное, есть, остатки этого «Москвича» своего. Лимонов сорок снять вполне реально.

– Посмотрим… сорок лимонов… – поморщился Слава. – Ладно, пойду с Вересковым перебазарю, может, что и получится. – Размазал окурок «Житана» по батарее, направился к кабинету замначальника районной ГАИ.

Если они достаточно близко знакомы, то скорее всего что-то получится отвернуть. О Верескове я слышал много хорошего.

1997 г.

Часть 2

Сутки

1

– Ромыч! Эй, Ромыч, вставай. Пора! – тревожный, до сипения приглушенный голос Терентия. – Слышишь?

– Слышу, отстань…

Секунд пять тишины. И опять:

– Ромы-ыч…

Открываю глаза, в них болью – белый слепящий свет. Крепко жмурюсь, защищаюсь ладонью.

– Убери ФАС, придурок!

– Электричество отключили.

– Ну и теперь надо в шары фонарем тыкать?

Сна будто и не было. Какие-то теплые разноцветные картинки, что виделись там, в забытьи, заслонило, похоронило собой пробуждение.

– Ур-род вонючий, долбон, гамадрил, – бормочу я, натягивая штаны.

Терентий – молодой сержантик – светит мне, слушает.

– Свинадзе… Как там погода?

– Дождь.

– Бли-ин…

– Ну, я пойду? На пульт надо.

– Катись, гнутяра.

Пуская вперед себя столб света, Терентий выходит из кубрика. Я ощупью нахожу стоящие под банкеткой сапоги. Портянки совсем не просохли. Китель и штаны – тоже. Постельное белье влажное, липкое, как будто повалялся на нем огромный слизняк… Этот дождь в конце концов все размочит, превратит в вязкую, вонючую жижу… В натуре воняет, повсюду воняет гнилью и разложением, прокисшим потом, мертвечиной от затасканных портянок.

В стекла постукивают дробинки капель декабрьского дождя. Скрипят, качаемые ветром, хиленькие березки вокруг плаца.

Через силу, но по привычке быстро оделся, застелил, как получилось, постель (через четыре часа вернусь досыпать).

Проходя мимо бытовки, натолкнулся взглядом на черное пятно висящей на зеркале парадки. Да, сегодня же Лысон срывает! Значит, нашего призыва здесь остаются двое: я и Арбуз.

В сушильной комнате – и то влажная прохлада. Бушлат-заполярка, заботливо разложенный мной на батарее, чуть только теплый, но нисколько не просохший. Да и как тут что-нибудь высохнет, согреется? Дрова от этой сырости ни хрена не горят, а соляры или бензина не достанешь; Лысона повезут на станцию не на нашем «уазике»-«черепе», а должна прийти машина, собирающая по заставам дембелей. Бензина у нас, Салыч сказал, на парочку выездов по сработке.

– Четыре минуты осталось, Ромыч, – капнул Терентий, как только я появился в дежурке.

– Заткнись. Магазины давай.

Сержантик подает заранее забитые патронами магазины, кобуру с ракетницей, ФАС. Я вынул из шкафа автомат. Нанизываю на ремень подсумок, ракетницу. За пазуху запихнул трубку связи.

– Все, пора докладывать. – Терентий оправился, подтянул ремень, проверил, точно ли по переносице находится кокарда, и почти по-строевому направился к канцелярии.

– Ну и придурок ты, Терентий, – говорю ему вслед.

Ничего, ладно, – скоро выветрится из него закваска сержантской школы. Еще месяцок-другой подрыгается, покозыряет, а потом разберется, и будут мысли у него только о том, как бы побольше поспать и пожрать да поменьше на службе вкалывать.

* * *

Маленького роста, щупленький, хмельной со сна лейтенант Пикшеев, закатив глаза, бешеной скороговоркой, из которой я за два года явно разобрал только начало: «Приказываю выступить на охрану государственной границы…», объясняет, как и где я должен ходить, что делать при обнаружении врага, какие объекты особенно тщательно охранять и т. д. Его однотонный голос убаюкивает меня – не голос это, а журчание ручейка, и высокая мягкая трава вокруг, брызги солнечных лучей плещутся в студеной воде; так хочется лечь в траву, спрятать лицо, задремать… И когда я готов привалиться к гипсовому макету пограничного столба, что справа от меня, Пикшеев замолкает.

– Приказ ясен. Есть выступить, – автоматически включаюсь, – на охрану государственной границы…

У крыльца, прямо под стекающими с крыши струями, стоит гужбанщик Вова Шаталов. Видно, невтерпеж и ему, закаленному крестьянскому пареньку, четыре часа торчать на улице в такую погоду – готов заскочить при первой возможности в уют и тепло (относительные, правда) жилища.

Терентий наскоро контролирует отстегивание-пристегивание магазинов, и Шаталов, хлюпая размокшими сапогами, во вздувшейся от воды заполярке и расползшейся по голове ушанке, влетает внутрь. Его служба кончилась, теперь моя очередь. Успокаивает одно – не сегодня завтра, по крайней мере через неделю, для меня все это кончится. И буду я валяться пьяный на верхней полке в плацкартном вагоне, с каждой минутой приближаясь к дому. Колеса так будут – тук-тук, тук-тук, – вагон мягко, плавно покачивается, приятно. Распоясавшиеся дембеля песни орут… И станции… названия сначала финские – ярви, люли, похьи. А потом наши, русские, и наконец – Девяткино. Питер. Метро, блин!

* * *

Единственное удобное место, где можно укрыться от дождя и не терять из виду дверь заставы, – будка-разряжалка на краю плаца. За балкой, что держит шиферины крыши, спрятана книжка Чейза, только почитать-то ее вряд ли удастся. Аккумулятор ФАСа посажен, минут двадцать беспрерывной работы – и лампочка погаснет совсем.

Электричество отключают чуть ли не каждую ночь, Арбуз не успевает заряжать аккумуляторы, питающие «систему», не говоря уже обо всем остальном электрохозяйстве. Без электричества жизнь кислая, а поварам так вообще вилы. Бедная Лидия Александровна, жена прапора, печку топит сама, матерится: дрова не горят, вода никак не закипает, зато вся кухня в дыму. Настоящий повар, Муха, давно уже переведен в стрелки, забыл, наверное, как и макароны сварить… На заставе нашей, не считая двух офицеров и Хомута, прапорщика, и теперь без Лысона, двенадцать человек, когда как минимум – двадцать, ну, на крайняк – шестнадцать. Службу нести некому, спим по три-четыре часа, потом в наряд, потом еще пару часов пощемишь и снова одевайся, хватай автомат и – вдоль по «системе» пятнадцать камушков в быстром темпе. Иногда положенные восемь часов сна растягиваются на сутки.

Будка-разряжалка мало спасает. Капает, конечно, не очень, но сам воздух настолько напитан влагой, что заполярку вскоре будто в лужу окунули. Шапка тоже намокает, тяжелеет, гнет голову… Прижимаюсь боком к кирпичам стены, потихоньку начинаю дремать. Теплые, нежные волны подхватывают меня, как давно ожидаемого гостя, несут куда-то, где, я знаю точно, станет мне хорошо… И вот – ни фига ж себе! – и вот я узнаю свою комнату: маленький, родной пенал с окном на проспект. Я у окна, я смотрю, как по тротуару текут прохожие. Начинаю считать, но быстро сбиваюсь. А сколько машин! Красивые разноцветные легковушки, силачи-джипы, по сравнению с которыми наш «череп» – немощный, престарелый калека… Много-много, до самого горизонта – дома. Семь, девять, двенадцать этажей! Ха, это не двухэтажный убогий барак заставы… Черт, какое чудо! Поворачиваюсь, оглядываю комнатку. Телевизор, магнитофон, вертушка, все на месте. И тахта! Сейчас как завалюсь, как наконец-то высплюсь за всю х-ху!..

* * *

Еще до того, кажется, как скрипнула дверь, я оказался на плацу, зашагал по нему с закрытыми глазами. Не сразу получилось разлепить их, вырваться из сладкого омута – нехотя расползалась тахта, под настойчивыми ударчиками ледяных капель размывалась комната…

– Эй, Ромыч! – звал с крыльца Терентий.

– Чего?

– С «Киприды» машина выехала. Слышишь?

– Ну и хрен с ней! – Я готов в эту минуту долбануть по нему короткой прицельной очередью. – Уйди отсюда, кретин!

– Пикшеев приказал…

– И хрен с ним. Уйди.

Терентий помялся на крыльце, мыкнул что-то не членораздельное и исчез… Сука, сбил такой кайф!.. Чего он хочет? Да за полчаса до машины здесь и без моего доклада все оживут, на крыльцо вывалят – ведь дембеля надо проводить не просто, а с песнями, выкурить дембельскую колодку, вытолкнуть машину за ворота. Только трудновато будет толкать – людишек-то у нас негусто.

Завидно, конечно, с одной стороны, что еще один наш уезжает на волю, а я все еще здесь, но, с другой стороны, по случаю отъезда Лысона моя колонка (ну, служба часового) получается не такой уж однообразной. С час из четырех буду среди людей, покурю вволю, может, попою, машину толкну. Среди людей время как-то быстрее идет.

* * *

Покурить – самое большое и малосбыточное желание. С сигаретами вечно напряги, да такие, что чаще, кажется, мечтаешь, чем куришь. Автолавка бывает раза два в месяц, сигареты в ней почти всегда дорогие, так что купить денег хватает пачек на десять-пятнадцать, а это – несколько дней. Еще и сожрать хочется вкусненького, печенья там, сосисок в вакуумной упаковке, жвачки бы пожевать… А когда есть сигареты – летят они со страшной силой. Что бы я делал сейчас? Смолил бы, ясно, одну за одной. Но сигарет голяк, даже окурочка на черный момент, и приходится только мечтать. В «дипломате» лежат у меня вообще-то три пачки «Бонда»… Нет, это неприкосновенно, это – на дембель.

– Что, Сэн, живой? – появляется из-за угла барака Арбузик.

– Живо-ой… Ты кочегаришь сегодня?

– Угу.

– А чего жидковатенько так? В кубрике дубак вообще.

– Да тухнет, – вздыхает Арбуз, – соляры бы хоть пару литров…

Мне хочется его задержать, поговорить.

– Сколько времени?

Он светит на часы.

– Без двадцати пяти.

– Бля, всего полчаса проторчал! – морщусь. – Буди там всех. Машина скоро придет.

– Вывести тебя веселить? – понимающе хмыкает Арбуз и скрывается в бараке.

Классный он парень, добрый, несмотря на всю долбоебень армейской житухи. Другие давно обозлились, того и гляди – или в морду залепят, или еще чего покруче сотворят. Есть в Арбузике что-то детски-девичье, что-то домашнее. Может, поэтому меня к нему и тянет… Служит он нормально, не гнется, но и без особых залетов; лучший сейчас специалист по «системе» – поэтому пока и не увольняют его. Комтех у нас молодой, самого надо учить еще да учить, вот Арбуза и держат до крайней возможности, чтобы совсем вся охрана к чертям не пошла. Хотя… хотя скоро, думаю, всё кончится. Кому служить?

Вот наших дедов здесь было одиннадцать человек, потом фазанов (это которых весной забривают) – семеро, нашего призыва, в общей сложности, девять. Новых фазанов – трое, наших сынов – пять. И совсем молодых весенников – два человека. Мы с Арбузиком дембельнемся – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – останется десять бойцов. К тому же один из наших сынов сейчас в отпуске по семейным обстоятельствам, другой – в госпитале (поскользнулся, удод, ключицу сломал). А для службы надо, блин: три часовых в сутки (две колонки каждому по четыре часа), два чела по два наряда на правый фланг по КСП, два – на левый. Считай, уже семеро. Да еще двое дежурных по заставе (по двенадцать часов сидеть, следить за аппаратурой). Девять. Кочегаров, по идее, – двое. Это сейчас тепло относительно, так один Арбузик справляется, по ночам только топит. Повар тоже нужен, гужбанщик, водилы два… Тасуют нас так и этак, но по тревоге вообще некому выезжать бывает.

А тревоги – сработки – частенько случаются. И тогда гонять в «черепе» к «системе» начальник заставы, комтех и Арбуз, водила, само собой, и собачник с овчаркой должен; только нету у нас уже ни одной собаки – перевелись… Так… А в заслон на шестьдесят шестом и пяти человек не наскребешь. А какой это заслон, если пятеро рассредоточены на несколько километров? Запросто «яшка» проскочит и не особенно хоронясь – так, если в курсе, сколько нас, прогулочным шагом…

Задви-игались. В окнах канцелярии, кубрика слабый свет фонарей и зажигалок. Проснулись, собираются проводить Лысона домой. На гражданку… Да нет, до гражданки еще далеко – еще в отряде помучиться предстоит. Вещи сдать по описи, получить в штабе военный билет, то-сё. И на губу напоследок загреметь можно запросто. Отрядное офицерье с жиру бесится, за любую мелочь может упечь. И сиди тогда вместо поезда в подвале, в дембельской парадке под конвоем ходи.

Не тороплюсь покидать разряжалку, наблюдаю за дверью. Да и поймай меня Пикша конкретно здесь закимарившим или даже на кухне за жаркой картошки (а было бы электричество, я, само собой, постарался бы намутить какой-нибудь хавчик), ничего страшного ему не сделать. Повизжит, побесится, на худой конец еще четыре часа накинет. Хотя это вряд ли совсем: все мы так измотаны, что можем натворить любых ужасов. Наши офицерики это понимают – самим не очень-то сладко.

Что-то не могу припомнить, когда в последний раз спал положенные восемь часов зараз; а были времена – по воскресеньям устраивали иногда «мертвые» дни. В субботу пидорили помещения с пеной, оружие начищали, потом – баня с раскаленной парилкой и холодным компотиком, а в воскресенье дрыхнули до упора или телик смотрели. Когда народу нормально, можно расслабляться время от времени. Теперь же и дежурку моем редко, в баню заползаем – лишь бы грязь смыть, телевизор стоит в Ленинской комнате запыленный, забытый. Теперь – только бы сожрать чего-нибудь, упасть на кровать; даже парадку нет сил забацать как следует. Какие там вставки в погоны, аксельбанты, шевроны, брелоки из патронов, растянутые фуры! В любой рвани, лишь бы скорее отсюда. Отсюда, домой.

А как там будет, думать пока не хочется. Там будет видно…

* * *

На крыльцо вывалилась группка ребят с фонарями. У всех сигареты, дымят вовсю, громко, смакуя, затягиваясь. Стукнула гитара о перила, жалобным звоном задрожали струны… Среди грязных заполярок, бесформенных лепешек вечно мокрых ушанок выделяется шинель Лысона, зеленеет висящая на левом ухе фуражка.

Тихий, но возбужденный бубнеж осипших, хрипловатых со сна и простуды голосов. Смотрят на дембеля, точно прокаженные на здорового человека, готовые в любой момент сорвать с него одежду, натянуть на себя. И Лысон видит их зависть, ему неловко, ему тягостны эти минуты. Но терпит – последние минуты здесь все-таки.

– Курить осталось? – спрашиваю, подходя к крыльцу. – Где дембельская колодка?

Макар – длинный, слишком, как дистрофан, худой паренек весеннего призыва, плохо в чем разбирающийся, вечно перепуганный и голодный, – смотрит на меня, глупо мигая, прячет в кулаке окурок.

– Ну-ка, Макар, колодку живо сюда!

– Ага! – Метнулся на заставу, дверь со свежими пружинами яростно хлопнула.

– Что, Лысон, собрался?

– Да-а вот… – Он коротко взглянул на меня. – Может, и ты завтра… – пытается успокоить.

– Может, – соглашаюсь без особого энтузиазма…

Балтон, наш гитарист, хреноватенький правда, отщелкнул докуренный до фильтра хобец.

– Что, парни, споем?

– Давай, – поддерживает Арбузик, – погорланим, Лысон, напоследок.

Балтон щиплет струны, подтягивает колки.

Появляется Макар с деревянным бруском, где обычно стоят капсюлями вверх, в специально насверленных ямках, патроны по пятьдесят штук. Когда идешь после наряда докладывать, несешь в бруске вынутые из магазинов патроны: дескать, показываешь офицеру, что все нормально, оружие не применял… Сейчас в ямках вместо патронов сигареты – это и есть дембельская колодка, – ими угощает увольняющийся оставшихся тянуть службу.

– У-у, молодцы, хоть три штучки деду оставили, – укоризненно покачиваю головой, вытаскивая сигареты; две спрятал во внутренний карман кителя, одну скорей закурил.

Нестройно, жидко ползет забойная в общем-то песня. Лишь на припеве голоса крепнут, со злорадной веселинкой обещают:

Кто не был – тот будет,

Кто был – не забудет

Семьсот тридцать дней

В сапогах!

Лысон, стоя в центре, рядом с гитаристом, смотрит на пальцы Балтона, повторяющие по кругу три простеньких аккорда, кое-как подпевает. Лицо у него кислое, точь-в-точь как у мучающегося зубами Лехи Орлова, нашего сына по кликухе Орёль (мол, проводишь нас, Орель, переименуешься в Орла), – тот, с раздутой щекой, подплывшим глазом, тоже пытается петь, не отрывая глаз от дембеля. Что ж, Орель, годик тебе еще… Всего лишь годик. Целый огромный, бесконечно длинный годище…

А молодым фазанятам вообще полные вилы. Помню я проводы их прадедов, точнее – прапрадедов, и полтора с лишним года, что лежали впереди, казалось, пережить нереально, и вдруг вот переживший их, добравшийся до дембеля, представлялся мне сверхчеловеком каким-то, сказочным богатырем, осилившим огни, воды, медные трубы и прочий убийственный беспредел.

Нет, пройдут они, эти чертовы годы, пройдут, не боись – оглянешься и поразишься, и не поверится, что – всё. Почти всё.

И останется главное: пережить всего-навсего последние две-три недели, как-нибудь додержаться, дотерпеть. И тоже не верится – не верится до самой телеграммы о твоем дембеле, что дотерпишь, еще даже сильнее не верится, чем все два года, оставшиеся теперь позади. Два года, из которых три месяца прошуршал в отряде, на так называемом курсе молодого бойца, а остальные полтора с лишним года – застава. День за днем в одном и том же месте, среди тайги и болот, в окружении двух десятков одних и тех же людей, занимаясь одним и тем же, протапывая ежедневно по двадцать-тридцать км, питаясь в основном всякой дрянью, хватая сон по минутам, тупея, грубея и (скрывая, заслоняя от самого себя главное мыслями о еде, о сне, о том, как бы похитрей косануть от службы) постоянно думая о доме, о родителях, о девчонке, которая могла бы быть, да благодаря армейке нету… Но все равно, все равно он придет, этот долгожданный и проклятый дембель. И за мной придет машина.

* * *

Гул на левом фланге. Далеко, за сопками, за стеной леса. Другие еще не услышали, а я уловил. Даже сейчас, когда рядом поют, переговариваются и я тоже подпеваю, как могу отвлекаюсь от ощущения, что я в наряде, я все же, против своей воли, в первую очередь – часовой и инстинктивно обращаю внимание на посторонние тени, звуки, движения.

– Тихо! Идет, кажется.

Парни притихли, напряглись.

– Точняк.

– Ползет, родимый.

Старый фазан, водила Салыч, говорит, извиняясь:

– Вот, Лысон, не получилось мне тебя на станцию прокатить. А хорошо б, с ветерком!..

– Н-да… – якобы расстроенно вздыхает дембель, но на самом-то деле ему наплевать, кто его повезет; важно одно – повезут.

Постепенно расплывчатый гул перерастает в урчание. Теперь ясно, что это грузовик, скорее всего «ЗИЛ».

– Э, Макар, – говорю, – пойди Терентию скажи, что машина с левого фланга. Пускай Пикше доложит.

Лысон нервничает, схватил «дипломат» и жадно смотрит туда, где все растет и крепнет звук мотора.

– Далеко еще, еще успеем дембельскую сыгрануть. – Балтон ударил по струнам, зазвучала торжественно-грустная мелодия; мы поддержали словами:

И вот последний мой боевой расчет,

Прекрасен он, словно обряд старинный…

Песня не получилась. Смялась, рассыпалась, потерялась во все усиливающемся напряжении ожидания.

– Э-эх, Лысончик, когда ж я так же?! – не выдержал Арбуз. – Не дотяну же, блин…

– Дотянешь, – заверил Лысон, обнял Арбуза.

И вот все лезут к дембелю, обнимают его, желают всего хорошего на гражданке, чтоб член стоял и деньги были; Лысон отвечает таким же традиционным – чтоб время летело пулей, нарядов было меньше.

Вышел на крыльцо Пикшеев, подтянутый, нахохлившийся. Сквозь хватающую его дрему топорщился проясняющимся взглядом на ребят.

– Едут, что ли?

– Едут, – выдохнул Лысон, сдерживая радость.

– Ну и ладненько…

Пикшеев поправляет шапку, закуривает. Смотрит в сторону левого фланга. Балтон перебирает коченеющими пальцами струны оказавшейся лишней гитары…

И вот чиркнул по верхушкам сосен слабый, дальний свет фар. Рыкнул мотор на переключении скоростей – минует грузовик последнюю сопку… На крыльце заставы горстка жалких людишек, все уставились туда, откуда появится сейчас машина. Лысон покачивает «дипломат», нетерпеливо топчет грязный мокрый половичок начищенными ботинками. Да, как долго, бесконечно долго ждал он этой минуты, и вот – она приближается с каждым проворотом колес, с каждым вдохом, с каждой затяжкой последней здесь сигареты… Даже Пикшеев, конченый солдафон, и тот в эту минуту волнуется – уезжает еще один его боец. Ступай теперь, парень, отдыхай.

«ГАЗ-66» выскочил из-за деревьев рядом с воротами, рокоча и трясясь на ухабах и колдобинах, обильно покрывающих проселок, щупая дорогу фарами. Не успел въехать во двор, как Лысон рванулся с крыльца под дождь, зашагал было навстречу машине. Потом одумался, понял, что слишком рано, вернулся. Снял фуражку, стряхнул капли и снова нацепил на ухо.

* * *

– Ну, Лысончик, мочи!

– Гражданке привет!

– Слышь, телок там… и за себя, и за нас…

– Выпить не забудь за тех, кто в наряде! – сыплется на дембеля со всех сторон.

Крепко обнимаем его, жмем руку, хлопаем по спине. Из затянутого брезентом кузова грустновато, с пониманием усмехаясь, смотрят отслужившие с соседних застав.

– Вака, и тебя отпустили?! – удивляюсь я, узнав одного – знаменитого косуна и залётчика, прокочевавшего, кажется, по всем заставам нашего отряда, суток с сотню отсидевшего на отрядной и даже (редкий случай) десять суток на окружной губе. – Везет тебе, сволочь!

– Я последний с «Лебедки». Неделю служил один, наши все уж давно, – словно оправдываясь, объясняет Вака.

– Хрен с тобой. Мочи!

– Тебе, чтоб скорей…

Пикшеев протягивает Лысону свою маленькую, сухую руку.

– Счастливо, Лысенко, спасибо за службу. Успехов тебе, м-м, в гражданской жизни.

– Вам тоже тут… это самое… – не может подобрать дембель подходящих слов.

Из кабины высовывается сопровождающий – ка кой-то сверчок с отряда:

– Ребятки, пора! Влазь, кто там до дому.

Лысон прыгает в кузов. Макар подает ему вещмешок, Орель – «дипломат». Прощальным взглядом пробегает Лысон по плацу, давно не белённому бараку, гаражным боксам, бане, спортивной площадочке…

– Э, Сэн! – вспомнил что-то, манит меня. – Ходь сюда!

Я подтягиваюсь на борту, слышу торопливый шепот:

– Там, в собачнике, знаешь, за стендом, ну, где доски отходят…

– Ну?

– Там флакон затарен с «Флореной». Забыл совсем. Долбаните с Арбузом.

– Спасибо!

Грузовик тарахтит, но водила не спешит трогаться. По обычаю мы, провожающие, должны сами вытолкнуть машину за ворота, чтоб, дескать, скатертью дорога была.

Упираемся в борта, толкаем.

– Что он, со скорости, что ли, не снял? – сопит Салыч.

– Хоть на скорости, хоть нет, а тонн пять – не шутка, – отвечает Балтон.

Салыч не соглашается:

– Больше пяти… В этой дуре…

– Толкайте, хорэ звиздеть! – обрываю спор.

Вот кое-как сдвинули с места. Хорошо, что дорога идет под уклон. «Шестьдесят шестой» нехотя катится за территорию. Да, был бы это «зилок», черта с два мы б его ушатали.

Всё быстрее, быстрее. Водила газует, надсадно хрипнула коробка передач, и вот – побежал грузовик по дороге. Лысон машет фуражкой. Мы машем ему.

Поворот, деревья. Неверно, зябко замельтешили белые блики среди мокрой ночной черноты. Парни, ссутулившись, раскрылив замерзшие руки, торопливо направились на заставу.

– Погоди, – хватаю Арбуза за плечо. – Ты топить сейчас?

– Надо подбросить.

– Слышь, – я понижаю голос, – Лысон в собачнике адик заначил. За стендом, где собачьи породы…

– Правда? – по-детски радуется Арбуз. – Накатим?

– Сменюсь и тогда… Ты проверь сходи. И хавчик, может, намутишь. Пошарь в кухне, ладно?

– Ладно! – И Арбуз быстро, подпрыгивая, идет к забору, за которым пустые клетки для служебных овчарок и халупка собаководов.

2

Пятый час. До рассвета еще далеко. Он появится часов в девять – усталый, бледный, ленивый. Долго и трудно будет разбавлять тьму грязной, безрадостной хмарью; а солнце далеко-далеко, за пластами туч, и не определишь, где именно стоит оно – всюду одинаковая плотная серость. А уже после трех дня снова темнеет, а в четыре – почти ночь.

Колонка моя кончилась, теперь Макару мерить шагами скользкий плац. О чем-то размышляет он заодно тугой на мысли головушкой. Нет, это на одно у него голова тугая, а на свое, чем жил первые восемнадцать лет, наверное, легкая, светлая. Топает, вспоминает о своей деревне, скорее всего… Как-то в курилке слышал я разговор Макара с гужбанщиком Вовкой Шаталовым о лошадях (у нас здесь две штуки есть – иногда бывают конные наряды, да и в хозяйстве они нужны – сено возят с покоса, бревнышки, еще разный груз; с горючим для техники всегда трудности), и так они увлеклись, Макар с Шаталовым, что-то там стали друг другу советовать, заспорили, загорячились, но по-доброму, как два спеца спорят, чтобы лучше проверить знания собеседника, узнать от него полезное… А по службе Макар ни в зуб ногой пока, да и вряд ли сделается хорошим солдатом. И в общем-то, и дай бог, чтоб не сделался…

– Поехали, Арбузик, за все хорошее!

Сидим в кочегарке. Здесь непривычно сухо и жарко. Огонь поедает потихоньку дрова, напитанные влагой, по трубам с медленным бульканьем циркулирует вода.

Кочегарка – довольно уютное место. Есть удобные сиденья, лежанка за печами, потемневшие от копоти картинки из журналов по стенам. Но главный признак уюта – здесь можно как следует согреться, просохнуть.

Развалились на тракторных сидушках, между нами – столик с коротко спиленными ножками. На столике маленький флакон «Флорены», пластиковая бутылка с запивкой, кусок хлеба, порезанная на дольки головка лука.

– Дава-ай! – выдыхает Арбуз и круто и резко запрокидывает назад голову, чтобы одеколон скорей проскочил в глотку.

Я с завистью смотрю, как он отдыхивается, жадно запивает, дергается и сокращается.

– Пробрало? – И плескаю себе в специально предназначенную для адика кружку.

Так же, как и Арбуз, глубоко выдохнув, вливаю в себя жгучую тяжелую жидкость. Широко глотаю, раскаленный комок катится по пищеводу, обжигая и оживляя меня. Язык моментом деревенеет, дыхание сперло, тело сотрясает выбитый изнутри одеколоном озноб.

Тянусь к бутылке с водой, делаю несколько глотков, вытираю слезы.

– Ништя-ак…

– Да-а! Спасибо Лысону, подогрел.

– Оставил напоследок подарочек…

Арбуз поднимается, достает откуда-то из сплетения труб аккуратно свернутую цигарку. Закуривает.

– Скоро, Арбузик, и тебя проводим.

– Хорошо бы, – бесцветно отвечает он, словно по-настоящему и не верит.

Раскуриваем цигарку. Выпиваем еще по чуть-чуть. Во флаконе теперь на донышке.

– Маловато.

– Ничего, скоро бухать будем так, что… За все два года, блин! – обещаю я. – Я к тебе обязоном приеду. У вас в Вишере кабаки есть?

– Е-есть… Там все есть.

Жуем хлеб с луком. Когда-то терпеть не мог этот лук, даже вид его вызывал тошноту, а теперь вот – жру без всяких. Радуюсь еще, что хоть лук нашелся.

– У меня мечта была, – тихим, доверительным голосом произносит Арбуз, – хотелось домой в девятнадцать вернуться. День рождения седьмого декабря… Вполне же могло получиться?

– М-да… Что делать… Как уж карта легла.

– А теперь, – не слыша меня продолжает он, – боюсь. Вдруг Новый год здесь придется встречать.

– Брось хрень молоть! Уволят.

– А вдруг что случится? – Арбуз смотрит на меня большими, девичьими глазами, взгляд его просящий, будто от меня что-то зависит. – Усиленную охрану введут или еще что придумают…

– С чего ее введут-то?! Кончай ныть. Давай лучше, – протягиваю ему кружку. – Уйдем, все будет нормально. Вздрогни!

– Сейчас…

Арбуз вскакивает с сидушки, суетливо подбрасывает в печи крупнонаколотые еловые поленья; из топок валит дым вперемешку с паром.

* * *

Соединенное с усталостью опьянение разваливает тело, гнет и крутит его. Ноги не идут, заплетаются, голова клонится, словно неподъемная гиря. Каждую секунду я ожидаю, что свалюсь, цепляюсь за ломкие ветви хилых березок, за окружающие плац стенды с марширующими бравыми солдатиками, акробатически задирающими ноги чуть ли не на уровень лба.

– М-макар! – громко рыкнул, останавливаясь у крыльца, ухватившись за перила. – Эй, часовой, твою мать!..

Появился Макар, вытянулся передо мной.

– А?

– Х-ху на! Слушай сюда, мужчинка. Слушаешь, нет?

– Так точно.

– Ты, – ткнул ему пальцем под дых, – ты еще охренеешь. Ты так охренеешь, бля!.. Все только начинается, для тебя. В курса́х? – Я понимаю, что порю ерунду, не нужную и противную самому себе, но остановиться не могу, продолжаю, тормоша Макара: – Дни считай, чувачок. Считай дни! И ты потом врубишься… Сколько отмотал? А?

– Скоро семь месяцев будет.

– А дней, дней?

– Не знаю…

Я размахнулся, хрястнул себя по грудине, гордо отчеканил:

– Семьсот сорок девять! Слабо́? Тебе слабо, чувак?

– Так точно.

– Так-то… Вот пришел бы «ЗИЛ» за Лысоном, мы бы его не смогли толкнуть. Понимаешь? – Я вдруг почувствовал, что вот-вот заплачу. – Да. Не смогли бы, в курсах… Мда-а… – Встряхиваюсь и слегка трезвею. – Ладно, Макар, иди в будку вон, там посуше… Простывать нам нельзя!

* * *

Сон, какие-то разноцветные блики…

И опять этот отвратительный полушепот Терентия:

– Ромыч! Ромыч, слышишь, вставай!

– Чего?

– В наряд тебе…

– Какой наряд? Сколько времени?

– По «системе».

– Ты щас в морду схлопочешь, долбон! – просыпаюсь я. – Совсем охренел! У меня две колонки сегодня! Ну, я встану, я т-тебе, гамадрил!..

Он что-то замямлил, и я снова стал засыпать.

– Там, это… Пикшеев ждет… Наряд готов… Ну вставай, Ромыч! – И Терентий боязливо тряхнул меня за плечо.

– Да ённый рот! – взрываюсь. – Иди в жопу, дебилина!

– Пикша приказал. У Салыча что-то – подняться не может.

– Я тоже, блядь, не могу.

Сон развеялся окончательно, захотелось пить. Садясь на кровати, я уже спокойней спросил:

– Что с этим Салычем?

– Сэн, действительно хреново мне, – застонал сам Салыч со своей койки. – Совсем хреново…

Замечаю, что горит дежурная лампочка.

– Блин, хоть свет дали, – бормочу обидчиво. – И на том спасибо.

– Со вчерашнего знобило, а теперь… горю весь… Какие-то пузырьки по коже, лопаются…

Вошел в кубрик Пикшеев.

– Давай-давай, Сенчин, после доспишь.

– Да уж… – Натягиваю отсыревшую вонючую одежонку. – На какой фланг хоть?

– Правый.

– Н-да…

Это еще более-менее. Левый фланг на три километра длиннее, и постоянные сопки – подъемы, спуски, болото в одном месте такое – идешь по наложенным бревнам, как циркач под куполом… Правый же терпимо… Хотя, блин, четырнадцать камушков туда-обратно – тоже не халява.

– И колонку потом тянуть?

Пикшеев кивает утвердительно.

– А не боитесь, что сдохну так? И дембеля своего не увижу…

– А что делать? – раздражается лейтеха. – Некому больше. У Сальникова ветрянка, похоже… Уже сообщили, с первой попуткой – в госпиталь. Кстати, Сальников, – Пикша подошел к его кровати и прикрылся ладонью, – переберись в другой кубрик. Это болезнь, м-м, заразная… Понимаешь меня?

У нас три спальных помещения – кубрика, но живем теперь все в одном – так теплее, да и веселей немного, когда кучей.

* * *

Быстро завтракаем перловой кашей, не в обиду закусываем ее дарницким хлебом. Пьем чай. Кружку свежего молока (Шаталов только что подоил коровенку) оставляю, чтоб выпить, когда вернусь. После такой прогулки жрать будет хотеться – и куску сухаря обрадуешься…

– Поторопитесь, – робко говорит Терентий, заглядывая в столовую.

– Заткни-ись!

На кухне гремит бачками Лидия Александровна, время от времени слышны шипенья ее ругательств. Она женщина хорошенькая, лет тридцати, хохлушка. Муж ее, прапорщик Хомутенко, тоже с Украины; они откуда-то из-под Львова. Как говорится, волею судеб оказались в карельской тайге… На Лидию Александровну заглядывается весь «сержантско-солдатский состав». Да тут, в общем-то, на любую заглядишься. За двадцать один месяц, что я на заставе безвылазно, два раза – на День пограничника – привозили школьников из соседнего села; среди них были и симпатичные девчонки. Одну мне даже пощупать слегка довелось… А так, бля, и на картинки из «Крокодила» встает…

В комнате приказов тесно. Почти вся застава собралась. Терентий сдает дежурство успевшему заматереть за год с небольшим службы сержанту Гурьянову. Да, Гурьян – единственный, пожалуй, настоящий солдат из тех, кто остается после нас. На него вся и надежда… Да ну, что я забочусь! Пропади она пропадом, эта граница, эта гребаная застава. На хрена это надо? Кроме лосей и медведей никто «систему» штурмовать и не пытается; тем, кому надо в загранку без документов, – за пятьдесят баксов через таможню проходят, а местных жителей и так пускают, наведываются друг к другу в гости чайку попить.

По левому флангу мотает Комтех с Мухой (Муха, кстати, по штату повар), на правый – я с Орёлем. Часовым идет Балтон. Макар отправляется щемить после колонки. Арбуз, наверное, видит десятый сон в кочегарке…

Пикшеев, захлебываясь, сыплет заученными приказами. Старшие пограннарядов отвечают ему: «Есть выступить на охрану…» Потом Терентий ведет нас заряжать автоматы. Гурьян проверяет журналы, считает оружие, боевые припасы.

Отстегнув магазин, дернув затвор и спустив курок, Макар, высоко задирая свои длинные худые ноги, рысью побежал к крыльцу. Мы, наоборот, пристегиваем магазины – наша долбень только начинается.

* * *

Небо уже не такое беспросветно черное. Теперь чернота чуть разбавлена густой, словно чернила, синью. Впрочем, без фонаря по-прежнему ни хера не видно…

Если считать со стороны тыла, т. е. территории России, – застава находится за «системой». Это значит, что от основной страны мы отделены забором из колючей проволоки и здесь у нас полоса шириной километров в пять российской земли, а дальше сопредельное государство – Финляндия.

Доходим до КСП (контрольно-следовой полосы), Орель и Муха переходят ее, заравнивают следы граблями, бросают их нам. Комтех прячет грабли в куст вереска. Орель и Муха пойдут по узкой полоске между «системой» и КСП, а мы с Комтехом – старшие нарядов – с другой стороны полосы.

– Ну, пока, – невесело прощается Комтех, закуривая измусоленный коротенький окурок.

Я киваю и скорым шагом направляюсь знакомой до последней кочки и ямки тропе, не сторонясь облепленных водой (все равно одежда сырая донельзя) стеблей мертвой травы; с них градом осыпаются капли, чуть только дотронешься. В голове простая формула: чем скорей дойду до стыка, вернусь, тем скорей завалюсь на кровать. Поспать-то вряд ли получится до следующего наряда, так хотя бы полежать часок.

Орель на несколько шагов впереди меня. Свет его ФАСа шарит по колючке, мой – по вспаханной и проборонованной КСП.

Время от времени Орель останавливается, вынимает из-за пазухи фляжку, полощет рот.

– Что, фраерок, коньячком греешься? – шучу я.

– Мм, – мычит Орель, потом яростно отплевывается. – Зуб… мочи нету… Капец! Всю скулу разламывает. Содой вот… пока держу – терпимо, а так…

– Ладно, и ты до дембеля доживешь.

Бесконечная, кажется, линия КСП, бесконечный ряд прокреозотенных (чтоб дольше не гнили) столбов с натянутой на них колючкой. Если оборвать хоть одну проволочку – на заставе сработает сигнализация, взвоет сирена, заставу поднимут «в ружье». По осени и весной от сработок крыша съезжала – лоси так и ломятся через «систему». Миграция у них, что ли, в этот период?.. Бывает, срабатывает вообще случайно, достаточно замкнуть проволоки между собой снегом или листьями сырыми, или в баках какой-нибудь диод перегорит…

Нет конца и края. И действительно – нет. Вся страна огорожена таким вот забором, полоса вспаханной земли рядом, и на ней отпечатываются следы зверя и человека, и идут сейчас вдоль «системы» сотни пограничных нарядов. От Никеля до какой-нибудь там Кореи. Но (это главное!) есть конец у нашего участка – стык, – дальше уже забота соседней заставы.

Постояли на этом стыке, сделали вид, что перекурили, и таким же образом, в быстром темпе, обратно.

3

Там, где утром расходились на левый и правый фланги, в «системе» есть калитка – для выхода в наряд по тылам. Давным-давно не было таких нарядов, тропа совсем заросла.

Возле калитки – вышка, где в светлое время суток положено нести службу часовым. И с радостью слышу я в стрекотне прокурорско-дьяконовской скороговорки Вадика (у начзаставы кликуха такая), что он отсылает меня туда. На вышку. Ништяк! Можно пощемить неплохо, да и вообще – спокойно посидеть в кабинке, укрытым от ветра и дождя. А дождь-то опять разошелся. Кажется, природа все-таки специально делает все возможное, чтоб доконать нас, утопить в вязкой жиже, по крайней мере – выжить отсюда. Каждая низменность стала озером, каждое неутоптанное место превратилось в болотце. За что ни возьмись – покрывает липкая пленка, одежда вечно отсыревшая и вонючая, воздух настолько напитан влагой, что порой боишься им захлебнуться.

Почти бегом, поливаемый упорным дождем, продуваемый порывистым ледяным ветром, поспешаю я к вышке, напоминающей опору линии высоковольтных передач. Карабкаюсь по лестнице вверх. Первый пролет, площадка, второй пролет, снова площадка… Третий, четвертый. Головой открываю фанерный люк, вползаю в кабинку. О, как здесь тепло и сухо! С ужасом представляю, как ходил бы сейчас по плацу, месил грязь во дворе, совершая идиотский обход. Днем-то не спрячешься, – того и гляди, появится Вадик или Пикшеев, да и Хомут может под настроение что-нибудь устроить за плохое несение службы.

Кабинка вышки оборудована неплохо. На ящике с песком стоит железный стул без ножек; сколько раз его выкидывало во время проверок офицерье, и все равно мы втаскиваем обратно. Есть подобие столика, на нем тапик для связи и журнал, чтоб записывать свои наблюдения: какая машина куда и во сколько проследовала, какой и когда направился по «системе» наряд, что подозрительного делается на финской вышке. Невооруженным взглядом ее не видать, а в мощный бинокль в ясную погоду можно различить сидящего в такой же на вид кабинке финского погранца.

Ставлю к стене автомат, отстегиваю и кидаю на пол ремень с нацепленными на него подсумком, кобурой с ракетницей. Стряхиваю с ушанки не успевшие впитаться в шерсть капли, прохожусь шапкой по заполярке. По всей кабине с меня рассыпаются брызги; за какие-то две минуты на улице чуть не промок до костей. А что б со мной было, если бы пришлось пробыть под открытым небом все четыре часа…

– Гурьян, это Сэн, – говорю в трубку тапика. – Связь в порядке?

– В порядке, – отвечает дежурный.

– Если что – звони. Я тут… ну, понимаешь…

– Лады.

Кладу трубку на рычажок, вынимаю из тайника под обшивкой стены кипу измятых журналов «Советский воин» и «Крокодил» черт знает какой давности. Сажусь на стул, листаю. Все прочитано, все фотографии и рисунки детально изучены, все надписи к ним помню наизусть. Надо бы Чейза прихватить из разряжалки… А, хрен с ним, лучше пощемлю, пока есть возможность.

Только удобно устроился, начал вроде входить в теплое царство дремы, только приготовился что-то увидеть мягко-светлое, хорошее, желанное, как заверещал тапик.

– Ё-о-о! – выдыхаю я, морщась, вытолкнутый с порога этого царства обратно в холодную, сырую реальность. – Да! – раздраженно и грубо ору в трубку.

– Сенчин, – голос прапора, – спускайся вниз.

– Что такое? – пытаюсь сопротивляться. – Мне приказ здесь…

– Дров нет, обещают резкое похолодание. Давай-давай, спускайся.

– Сейча-ас.

Медленно нацепляю обратно ремень, бросаю за спину автомат. Прячу журналы в тайник. Оглядываю кабинку, словно рыцарь, покидающий прекрасный дворец, где надеялся найти радость покоя, погреться у камина, выпить какого-нибудь грога. И вот нужно этот дворец оставить, снова отправляться в непогоду, совершать никому не нужные подвиги.

* * *

За баней внушительный завал деревьев. Свозили их сюда, видимо, лет десять назад, когда прорубали новые просеки, чистили старые, пробивали дороги. Теперь эту труху с отваливающейся корой мы пилим на дрова.

Под навесом, с краю, стоит циркулярка. Огромный диск, кажется, способен справиться с любым количеством и любой прочности древесиной, хотя затачивают его, мягко говоря, не часто.

Движением рычага диск то опускаешь, то поднимаешь. Для дров построен просторный и высокий навес, но он давно уже пуст – на пилку дров требуется много времени и людей, минимум трое.

В завале сейчас копаются Вовка Шаталов и Макар, выискивают посильные стволы.

– Здорово, военнопленные! – Подхожу.

Они, с кислыми рожами, кивают мне, – конечно, лучше, если б прислали кого помоложе, от меня они особой помощи не ждут. Оскользаясь, волокут к пиле столбик со сгнившим концом.

Я снимаю автомат, ремень, кладу на крепкий чурбан, на котором обычно колем дрова.

– Давайте, суйте под полотно. – Я готов к работе.

Макар с Шаталовым проталкивают столбик между землей и диском; Макар тут же идет принимать чурки. Я включаю пилу. Уши рвет визг – он то хрипловато-ровный, то (когда зубья диска соприкасаются с деревом) истерично-пронзительный, мечущийся, тонкий.

Намокшее дерево поддается туго, диск застревает, приходится то и дело поднимать его, резать рядом, чтоб распил сделать шире.

Постепенно вырастает горка чурок. Основная сложность – найти в завале подходящий ствол или бревно. По большей части остались громадные лесины, которые и вдесятером не поднимешь.

– Бензопилу бы надо. С ней в пять сек нашинкуем, – ворчит Макар, тщетно пытаясь расшевелить торчащий из завала, не особенно толстый на вид ствол ели. – У нас дома такая пила!.. Мы с батей для всего села пилили…

– Пила-то есть, – вздыхает Шаталов, – да бензина нету.

За работой время бежит незаметно. Ну, побыстрее, по крайней мере. Порой забываю, что я в наряде. Это хорошо. Нигде так оно не тянется, чертово время, как на колонке. Находишь всевозможные развлечения, лишь бы убить четыре бесконечных часа; даже читать из-за колонок пристрастился – все не просто так торчишь, увлекаешься, бывает. Если ходить, как в приказе положено, – башня после десятка нарядов поедет. Приходится спасаться всяческими занятиями или дремать.

* * *

Обед сегодня можно назвать сносным. Даже, гляди, подобие салатика – натертая вареная свекла!.. На первое – щи из почерневшей, подтухшей капусты, сдобренные комбижиром. Комбижир – это такая странная штука, больше напоминающая пластмассу. Пока блюдо горячее, то есть можно, а чуть остынет – прямо во рту этот комбижир затвердевает, окутывает рот, глотку, точно действительно залили туда пластмассу; тогда пьешь кипяток кружка за кружкой, пока комбик в желудок не смоется. Страшная вещь!.. А вот второе сегодня радует просто – рис с тушенкой. Вот это нормалек! Хомут расщедрился, выделил тушенки из сухпая.

Свежее мясо – большущая редкость. Из отряда привозят его в среднем на неделю в месяц. Иногда присылают консервы, но тоже редко. В прошлую осень Хомут завалил выросшего бычка, а в этом году наша коровенка родила телку – оставили; свиней же еще не кололи – что-то они дохлые, как пудели… Помню, один раз мой дед Кудря пришиб прикладом запутавшегося в «системе» лося. Кудре, конечно, за это влетело, тем более что приклад вдребезги, но лося мы с удовольствием съели, и офицеры отхватили себе и своим домочадцам лучшие куски… Как-то зимой штабное офицерье приехало поохотиться на территории нашего участка. Лосей приволакивали одного за другим на «Буранах», складывали за гужбаном. Кажется, больше двадцати штук набили, тут же свежевали, жарили на вертеле окорока, прям как в фильмах о Средних веках. Нам от тех лосей тоже кое-что перепало… Изредка удается порыбачить. В озерах полно подлещиков, на спиннинг можно щук натаскать.

А вообще, если честно, хреново с питанием. Сажаем картошку сами на старом заброшенном КСП, сделали два парника для огурцов; в низинке у ручейка разбили капусточную делянку. Тот совхоз, где получали овощи раньше, вконец захирел, разорился, теперь там и за живые деньги ничего купить нельзя. Земля вокруг лежит бесхозная, одичалая. Но видно, что не всегда здесь всё так было… Когда выходишь по глубоким тылам – а это километров тридцать надо протопать, – много встречается остатков разрушенных финских хуторов.

Пелёхаешь, пелёхаешь – и вдруг, среди непролазной тайги, – поляна, заросшая кустами, мелким ельником, и стоит каменная стена дома, как сломанный зуб, а рядом с ней – кривые полузасохшие яблони, на которых висят маленькие, червивые, кислющие плоды. Говорят, без ухода культурные деревья постепенно возвращаются к состоянию их диких сородичей.

Есть такое странное, жутковатое место в тылах – «Дорога на дембель» его называют. Прямая, ровная, как по линейке прочерчена, тянется дорога неизвестно сколько км; наш маршрут по ней камушков пять. Начинается черт знает где и кончается тоже… На ней, на этой дороге, растет лишь мелкая, низенькая трава, почва и в ливни твердая; по обочинам насажены густо какие-то неизвестной мне породы деревья с прямыми стволами и тонкими ветками, торчащими не в стороны, а вверх, и листья узкие и толстые, не по-северному мясистые. Если задрать голову, увидишь – кроны деревьев смыкаются, почти переплетаются меж собой, создают над дорогой подобие арки. Поэтому даже в жаркие дни дорога в тени – идти по ней приятно, легко… И вот идешь, и то справа, то слева вырастают неожиданно и пугающе руины домов, сереют сухими скелетами заброшенные сады. Под мелколесьем угадываются некогда аккуратно нарезанные поля. И понимаешь, что попал в места, где процветала жизнь, по этой дороге тянулись, наверно, обозы с зерном, летали брички. Шумно было, а теперь висит тревожная, кладбищенская тишина… Страшновато и интересно становится, представляешь себя путешественником, набредшим на остатки погибшей цивилизации. А потом вспомнишь, поморщишься, как от неприятного, давящего груза: и мой дедушка, ветеран, персональный пенсионер, участвовал в уничтожении этой цивилизации, и было это, если вдуматься, не так уж давно. И ради чего разрушили, вытравили здесь жизнь, обезлюдили эти места?..

Но, хе-хе, к тому идет, что скоро финны начнут возвращаться; вот дождутся, когда у нас тут совсем все догниет, – и придут на землю своих предков, повалят обесточенную «систему», понастроят снова хутора. И заживут.

* * *

Сон, сон. Еще два часа сна у меня есть в сегодняшних сутках. Потом – боевой расчет, ужин и новые клочки службы и сна, работы, приемов пищи.

Выхожу из столовой, тщетно пытаясь выдавить отрыжку сытости. Орель, с обмотанной полотенцем щекой (видно, вконец законал его флюс), вяло трет шваброй пол в дежурке. За пультом дремлет Гурьян. Тихонько работает радио – приподнятый голос девушки объявляет условия очередного конкурса: «…Только десять слушателей, первыми позвонившие нам!..»

Поднимаюсь на второй этаж. Из умывальника (в зимнее время это еще и курилка) гнусаво тянется плач поющего Балтона:

А ты опя-ать сегодня не пришла-а,

А я так жда-ал, надеялся и вери-ил,

Что зазвоня-ат кругом колокола, колокола,

И ты войде-ошь в распахнутые двери…

Рядом с Балтоном Терентий и Муха. Они с тупой грустью смотрят на гитару, губы их дрожат, словно они хотят подпеть, но не смеют. У Мухи дымится меж пальцев окурок.

– Оставишь.

Он напоследок глубоко затянулся, передает мне жалкий огрызочек самокрутки. С жадностью наполняю грудь едким дымом тлеющих шерстинок, хлебных крошек, пыли и табака. В несколько тяжек с окурком покончено.

– Ладно, завязывайте, спать буду, – говорю, когда Балтон допел. – Пару часов пощемлю…

– А нам на фланги сейчас, – слезливо отвечает Терентий.

Муха заглядывает под скамейку – курево ищет…

В кубрике сумрачно и душно. Духота создает иллюзию, что не так уж здесь и холодно. Не раздеваясь, сняв лишь сапоги и ремень, бухаюсь на кровать.

* * *

Сначала всписк: «У!» И – тишина. Но его, секундного, хватает, чтобы вырвать меня из дремы. Лежу, промаргиваясь, жду. Представляю, что сейчас происходит в дежурке.

На стене на табло вспыхнул номер участка, и в тот же момент порвала спокойствие сирена. Если на основной «системе» сработка, то точно – в ружье. Есть еще внутренняя «система», несколько километров, – это там, где от основной до границы слишком маленькое расстояние, и дополнительный забор – лишнее препятствие для нарушителя – «яшки»… Гурьян, как опытный дежурный, тут же отключил звук сирены, чтоб лишний раз не нервировать людей, пошел в канцелярию докладывать. Там сейчас Вадик – начальник заставы – молоденький старлей. Уж он-то точно поднимет. Ретивый, сучара, поэтому и стал в неполные тридцать лет начзаставы. Да и Пикша тоже поднимает – выслуживается. Ему, конечно, обидно, что он до сих пор лейтеха, в сорок лет почти… Размышляю, постепенно обволакиваясь дремотой. Приходят на память слова детской песенки: «А пуговка не наша!» – сказали все ребята… Туту-ту-ту-туту… Четыре дня скакали, четыре дня искали…» И вот, теперь уже уверенно, плавно и на всю мощность динамиков, воет беспощадная сирена.

Да когда ж это кончится! Бля-а! Сколько можно, в конце-то концов!

Бойцы мечутся по дежурке, собираются, пихаясь и мешая друг другу. Звякают автоматами, в подсумки набивают заряженные магазины. Арбузик вставляет в рацию свежие батареи. Мигают проверяемые ФАСы.

Восьмой участок. Значит, левый фланг. На часах без двадцати шесть. Ну, хоть часок с копейками поспать удалось, и на том спасибо.

– Живей! Живей! – Вадик стоит посреди дежурки, он уже готов к выезду. На лице хищноватое возбуждение, как у щенка перед игрой. Нетерпеливо поправляет то кобуру, то маленькую офицерскую рацию.

А вот Орелю, собаководу, обломилось таскать солдатскую рацию – килограммов десять в ней, этакий железный ящик с длинной, мотающейся антенной. Это ему вместо пса Шайтана теперь…

Со двора гудок. Балтон подогнал к плацу «череп».

– Арбузов, Беликов, пошли! – И Вадик вслед за Комтехом и Арбузом выскакивает на улицу.

Появляется мрачный, спешно дожевывающий (наверно, от ужина его сработка оторвала) Пикшеев. Своим тонким, похожим на сирену голоском подгоняет нас, подражая Вадику:

– Поживей собираемся! Поживей! Нарушитель нас ждать не будет.

Карабкаемся в кузов «шестьдесят шестого». За рулем – замотанный в тулуп, рябой от зеленки Салыч… Интересно: когда его в госпиталь заберут – кто шоферить станет? Хомут, скорее всего, больше у нас никто не умеет.

По раскисшей грунтовке, разрезая лужи, гоним на левый фланг. Левый насчет сработок – это нормально. Хоть ехать долго и тряско, зато потом в заслон бежать недалеко. А правый – ехать не надо, зато бежать – о-ё-ё-ёй! Приходится от самой заставы совершать марш-бросок, бывает, чуть ли не до стыка. Дороги для заслона – чтоб на машине кататься – на правый фланг нет.

Вцепились в скамейки, мотаемся из стороны в сторону. В торце кузова видна трепыхающаяся тьма, чуть разбавленная слабым светом прожекторов, установленных на крышах заставских построек. Нырнули с сопки, тьма сразу сгустилась. На дне машина ухнула в огромную лужу, с надрывом, злобно рыча, полезла на новую сопку.

Делая по паре тяжек, гоняем по кругу сигарету (Вовка Шаталов умудрился в суматохе стрельнуть у Пикшеева). Ее живой огонек немного веселит, не так тошно. Дым входит в горло теплой, бодрящей струйкой, хочется затягиваться еще и еще, вгонять его глубже, будто он может выручить, согреть, увести… Да нет, ничего он не может, кроме как на минуту попытаться наколоть: сейчас, браток, сейчас будет лучше, только тяпни лишний разок – и я помогу. Но он слаб, табачок. Тут надо чего посерьезней… С раскаяньем вспоминаю, как глупо раздавили мы флакончик «Флорены». Кайф, который он собирался нам с Арбузиком подарить, я, мудел, растратил на сон.

* * *

Свернули с одного проселка, тянущегося вблизи «системы», на другой, неразъезженный и поэтому немного более ровный. Теперь уже скоро выскакивать. Нащупываю дыры на протертых голенищах кирзачей. Зря не поменялся с Лысоном, он мне предлагал вчера свои более-менее сносные. Я отмахнулся: «Дотопаю в этих». Придурок. Сейчас вмиг ноги будут сырыми.

«Шестьдесят шестой» тормозит, юзит по скользкой траве. Остановился толчком – Салыч дернул ручник. Прыгаем друг за другом из кузова и – вдоль по просеке, вдоль последнего рубежа – в заслон. С правой стороны, метрах в ста, уже финская земля.

Мое место, по сроку службы, первым от машины, не считая водилы. Но все равно надо пробежаться. После нескольких шагов левой ногой попадаю в ямку, и в сапог бойко вкатилась, обжигая холодом, жижа. Вытягиваю ногу, бегу дальше, хлюпая и ругаясь. Впереди пыхтит Орель, сгибаясь под тяжестью рации, антенна болтается, цепляется за обледенелые ветки. А бедняге бежать-то дальше всех, чтоб потом нас собирать, когда отбой дадут…

Ну, вот здесь можно затариться. Подходящее место. Вхожу в кусты. Вешаю автомат на сучок. Передо мной просека, я должен стоять и наблюдать, караулить нарушителя. Правда, ни черта не видно, лишь черная стена леса впереди. Над головой – густая темень беззвездного неба.

Мимо пробегает кто-то припоздавший (я вроде последним был); метрах в пяти от меня остановился. Зашуршали ветки.

– Занято, – внятно объявляю.

Чвакая полными воды сапогами, пыхтя, неизвестный побежал дальше…

Коротаю время как могу. Для начала снял сапог, вылил воду, выскреб ногтями мусор. Тщательно отжал портянку. Намотал ее обратно на ногу, вставил ногу в сапог. Теперь, если интенсивно шевелить пальцами, она должна скоро согреться. Вытер руки о подклад заполярки, пошарил в карманах в поисках курева. Нет. Да и откуда… На дню по нескольку раз исследую все карманы, завороты ушанки; даже табачинки нигде не осталось. В темноту всматриваться и не пытаюсь – только глаза заболят. Как я давно уже понял, никаких «яшек» на самом деле-то нет. По крайней мере таких долбонов, чтоб лазали через «систему», бежали сломя голову по тайге в чужую страну. Может, когда-то были – не спорю… Самые злостные нарушители – лоси и медведи, потом идут еноты и лисы (эти любят подкапывать под «системой», но и там у нас колючка есть – растревожишь ее, и происходит сработка), листья сырые еще, снег, неполадки в самой сигнализации.

Вот и сегодня: какая-то деталька полетела в баке (это такие штуки на каждом участке стоят, контролируют напряжение в проволочках) – и сработало. Арбузик покопался, наладил. Дали отбой.

Возвращаемся вымокшие, злые, голодные. Салыч гонит машину так же бешено, мы кувыркаемся в кузове. Его можно понять – он вон еле держится, совсем хреново ему. Истыкал нарывчики зеленкой, но что толку – в госпиталь надо. А попутку обещают только завтра после обеда. Общаться с ним запрещено, лежит в пустом холодном кубрике, как в морге каком-то…

– Давайте на ужин, если готов. Расчет в восемь часов, – говорит Вадик, забирая у дежурного матюгальник.

Сейчас будут с Пикшей и Хомутом долго кумекать, как похитрей распределить наряды, растасовать десять человек на то, что рассчитано для двадцати.

– Добрый вечер, Лиди Санна! – первым просовываю голову в окно раздачи. – Что у нас нынче вкусненького?

– А, Сенчин, – устало улыбнулась повариха. – Ты все еще здесь?

– Уу, мне еще долго – наверно, с неделю…

– Это недолго, поверь, – не согласилась она, подала миску с пшенной кашей и открытую банку кильки. – Вот, держи что есть… – И предупредила строго: – Банка, учти, на двоих!

– А масло есть?

Лидия Александровна отвечает ухмылкой. Я обижаюсь:

– Ну, уже дней десять без масла! А положено же по тридцать грамм в сутки.

– Слушай, хватит, а! – Лидия Александровна морщит свою симпатичную, но измотанную мордашку. – Как привезут, сразу всё получите…

– Вот обожрусь! Это ж выйдет, – пытаюсь умножить, – черт знает сколько! Ради этого, хе, стоит еще послужить…

4

Стоим в дежурном помещении щербатой шеренгой. Сначала – первое отделение, где представители всяких хозяйственных должностей: гужбанщик, водилы, повар. Командует отделением Гурьян. Второе отделение, это чисто стрелки, по идее – самое должно быть многочисленное. Но в нем сейчас лишь два человека – младший сержант Терентьев и я. Третье отделение – техническое – командир Беликов (Комтех), и в нем Арбуз еще. Четвертое – СС (служебные собаководы) – одиноко представляет Орель; сержанта нет, пса у Ореля тоже нет. Подох он от усталости. Специально присылали ветеринара, когда Шайтан околел; ветеринар его вскрыл, обследовал. Грозились из отряда наказать за потерю служебной собаки, но ветеринар криминала не нашел. «Загоняли пса просто-напросто», – объяснил он причину смерти. Конечно, замотаешься тут: по два раза в день вдоль по «системе», это под тридцатник кэмэ выходит, да еще на сработках по болотистой тайге поносись и жри овсянку, жиденько подслащенную комбиком. (Собачьих консервов тыщу лет не привозили, да и когда привозили, мы их сами скорей хавали – посолишь мяско и ешь, хрящами хрустишь.) Да, запросто можно при такой житухе околеть. Ничего сложного.

– Р-равняйсь. Смир-рно! – командует Гурьян, когда из канцелярии появляются гуськом Хомут, Пикша и Вадик.

Начзаставы останавливается по центру дежурки, оглядывает шеренгу уныло и презрительно. Кашлянув, здоровается. Мы бодрящимся баском хором отзываемся:

– Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!

Сначала несколько объявлений: о том, что после боевого расчета – обязательная чистка личного оружия; что ефрейтор Сальников заболел ветряной оспой и завтра будет отправлен в госпиталь и что всякий контакт с ним недопустим, даже тем, кто ветряной оспой болел ранее; что в ближайшие дни ожидается пополнение в количестве трех-пяти человек, в том числе должны прислать и водителя; что в связи с частыми перебоями подачи электроэнергии и скорым наступлением похолодания прапорщику Хомутенко поручается ускорить заготовку дров и в его распоряжение поступают все свободные от службы бойцы. Затем, помявшись, Вадик наконец зачитывает по матюгальнику расписание службы на следующие сутки.

После каждой фамилии и службы из шеренги слышится сдавленный мучительный стон. И я, конечно, услышав свою службу, тоже застонал. На завтра у меня два похода: утром – правый фланг, вечером – левый. Уж лучше бы наоборот. С утра левый отмахать со свежими силами, а потом уж как-нибудь осилить правый… Еще и Хомут в течение дня умотает со своими дровами… Но зато (чему единственно можно порадоваться) у меня восемь часов непрерывного сна. Редкий случай.

* * *

– А у нас счас моро-озы, – протяжно, мечтательно вздыхает Вовка Шаталов, наяривая шомполом ствол своего АК. – По радио слушал – за двадцать градусов. Снег…

Тянет на это сказануть что-нибудь прикольно-обидное, но Шаталов такой парень особенный, что невольно у всех появляется к нему уважение. На вид он коренастый, сильный, надежный, с грубыми, крупными чертами лица; руки широкие, твердые. Двигается не спеша, зато уверенно и расчетливо и, кажется, не торопясь все успевает. И сейчас, в отличие от остальных, сапоги его и пряжка ремня начищены, подворотничок свежий. Мы вяло трем ветошью детальки автоматов, а он уже почти закончил чистку. Соберет автомат и пойдет корову доить.

Его сразу поставили на гужбан, ухаживать за скотиной. Принимает роды у коровенки, со свиньями во зится, коней содержит в порядке. Всю эту хрень – так называемые тяготы армейской службы – переносит спокойно, хотя иногда вот грустит, пытается рассказать о деревне своей.

– Тихо у нас зимой, все снегом завалено. Из трубы дым так столбом… Мать калачей напечет… Сейчас бы на охоту пошел, рябчиков в бору – страсть…

– Хм, – я усмехнулся, не выдержав, подколол: – Хватай автомат, Вовян, и беги. Парочка лосей нам сейчас лишними не покажутся!

Кое-кто хохотнул. Шаталов гляцнул проверяемым затвором, взглянул на меня. В глазах его сожаление и тоска. И у меня от этого взгляда чувство, что я не понимаю чего-то очень важного, необходимого, а он вот – понимает.

Пикшеев придирчиво проверяет качество почищенных автоматов. Делает замечания, но никого дочищать не отправляет. Это после стрельбища, тогда – вилы просто. Десяток пуль выпустишь, и нутро АК – как топка печи. Вот тогда приходится фигачить до дури… Иногда и хочется пострелять, отвести душу, хоть почувствовать, что эта палка, которую каждый день таскаешь на плече, – действительно автомат, оружие боевое; а потом вспомнишь про чистку и только и думаешь, как бы откосить от этого стрельбища. Лучше пару раз на левый фланг прогуляться…

* * *

У свободных от службы – личное время. Оно вообще-то предполагает починку одежды, процедуры личной гигиены, сочинение писем на родину, просмотр телепрограмм, но нам теперь не до телика и тем более не до длины ногтей на ногах. У всех одно желание. И Вадик понимает (спасибо ему), разрешает желающим спать.

Я заказал Комтеху, принявшему только что дежурство по заставе, оставить мне две кружки молока. Заодно, на везение, спросил про покурить.

– Откуда? – морщится он и шумно взглатывает, будто ребенок, которому напомнили о чем-то вкусненьком, но недоступном.

Из канцелярии вышел Хомут.

– Товарищ прапорщик, закурить не будет? – обращаюсь к нему. – На сон грядущий бы штучку…

– Ну вы и саранча, братцы! За день пачку расстреляли! – Но все же лезет в карман, долго копается в нем, как видно выуживая из набитой пачки сигаретку; наконец подает.

– Спасибо! Теперь усну…

– А так бы не уснул? – подмигивает Хомут. – Не упахтался?

Повеселев, поднимаюсь в курилку. Не успел подкурить, а уже со всех сторон:

– Ромыч, оставь! На пару тяпок!

Сажусь на скамейку, щелкаю зажигалкой. Жадные, завистливые взгляды, провожающие каждую затяжку, мешают, отравляют удовольствие.

– Блин, уберите шары! – не выдерживаю. – Даже не лезет. Балтон, лучше сыграй что-нибудь.

– «Фотографию»? – Балтон с готовностью берется за гитару.

– Давай ее.

Это наша заставская песня. Рассказывали, что придумал ее задолго еще до моего сюда прибытия легендарный повар Сидор. Мои деды, тоже его не знавшие, но наслышанные от своих дедов, передавали, как этот Сидор геройствовал. Бегал по ночам с гитарой в ближайшую деревню (ныне почти необитаемую) к своей девчонке; как при этом преодолевал «систему», набрасывая на колючку одеяло. Происходила сработка, заставу поднимали в ружье, искали нарушителя, а Сидор мчался прямиком через чащобу на свидание. Вряд ли так было, но без подобных преданий, наверно, нельзя. Хочется верить, что, дескать, были герои когда-то, ничего не боящиеся сорвиголовы. Это вот мы – вялые, вечно усталые, равнодушные полутрупы. А, мол, когда-то!..

Знакомые аккорды, гнусоватый голос Балтона шершавят душу:

Твоя фотография висит на стене,

И больно, и радостно, и как-то сладостно мне.

Твоя фотография – надежда любви,

И кажется мне, где-то рядом есть ты…

В проигрышах между куплетами я сую Балтону в рот сигарету, он глубоко, всей грудью втягивает дым. Выпускает его, поет дальше. Передаю окурок Терентию, тот, торопливо схватив несколько тяжек, следующему – Макару…

У меня в руке календарик, потертый, затасканный, измусоленный. Он почти полностью истыкан иголкой. Лишь внизу, под надписью «Декабрь», – две колонки целые… Вынимаю из ушанки иглу. Каждый вечер прокалываю очередные цифры, умерщвляю прожитый день, пронзаю, как нечисть осиновым колом, чтоб не воскрес, не потянул меня обратно, не повторился.

* * *

Открыл глаза. По привычке хотел тут же подняться, натягивать свои галифе, китель… Нет, никто меня не тормошит, дежурный не стоит над кроватью. Тихо и спокойно, лишь по соседству сопят, похрапывают ребята. В кубрике тепло. Протягиваю руку к батарее – горячая. Муха старается… Как-то даже не по себе, тревожно стало, словно бы не хватает необходимого. Холода не хватает, пробуждения от назойливого: «Пора в наряд! Давай, слышь, просыпайся».

Скупо и мягко, сквозь закрашенный красной краской плафон, освещает кубрик дежурная лампочка.

Спать не хочется, нет той постоянной одури недосыпа и усталости. Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок. Если приглядеться – по потолку скользят бледные, ленивые тени. Слежу за ними, а мысли оживают, вырываются на волю, перерастают в мечты… Вот пополнение, Вадик сказал, должны прислать. Три-пять человек… Вполне вероятно, что на днях, может, даже сегодня утром, придет телеграмма. Возьмет и придет. На Арбуза и на меня… И послезавтра ночью мы поедем отсюда. Насовсем. Навсегда.

Надену давно уже готовую, правда без прибамбасов, парадку, соберу вещички и:

Уезжают в родные края

Погранцы-молодцы дембеля…

Парни, тужась, упрутся в борта, я крикну им наконец-то: «Мочите, чуваки!» Махну фуражкой…

Да, блин, дембель неизбежен, как сказал дух, вытирая половой тряпкой скупую слезу…

Не надо. Нет, не надо мечтать. Слишком страшно… И я вызываю одну за другой картинки прошедших двух лет… Вот нас, в гражданской одежде еще, у многих и длинные волосы, вводят на территорию отряда. Сзади с жужжанием и скрипом закрываются ворота. Пятиэтажное здание казармы, в окнах – усмехающиеся, кровожадные рожи. «Душары, вешайтесь!» – озорной, обещающий крик сверху… Первая помывка в бане, дезинфекция. Казенная одежда, портянки; какой-то толстый прапор нашлепнул мне на лысую голову здоровенную ушанку – служи!.. Каждое утро начиналось с истеричного визга дневального: «Р-рота, подъем!» Вскакиваем, щуплые, запуганные, злые. С верхних ярусов прыгают на нижних. Одеваемся, путаясь в непривычных вещах, толкаясь в узком проходе между кроватями. Сонливых сержанты сбрасывают на пол. Минута, чтобы одеться, и бегом на плац, а потом – три кэмэ пробежки, зарядка, пятьдесят отжиманий, и уж после всего этого можно заскочить в сортир… Драенье полов до кристального блеска, расправленье-заправленье постелей, наряды по кухне, когда бесконечно перемываешь миски, никак не доведя их до состояния, которое удовлетворит старшего по наряду, потом выравниванье столов по нитке… Вечером два часа свободного времени, просмотр программы «Время» в полусне, слезные письма домой, нянченье стертых до мяса ног. Ночью – обязательные учебные тревоги, днем и вечером – издевательства-шутки дедов… Казалось тогда, что каждый день – последний, что вот-вот сдохну от усталости и безысходности или, в лучшем случае, сойду с ума. Нет, ничего, выжил. И крыша почти что на месте.

Можно уже сказать: дотянул до конца.

* * *

– Комтех, ключ дай от каптерки. Взять надо кое-что.

– Молоко, кстати, в столовой, в шкафу.

– А-а, можешь выпить.

Мой вещмешок у самого входа. Месяц, как собран. Осталось пристегнуть к лямкам заполярку, сапоги, засунуть внутрь пэша, грязное нательное бельишко, и – в путь. Сначала повезут, конечно, в отряд. Сдам обмундирование, получу военный билет, документы на проезд до места жительства…

Рядом с мешком – дембельский «дипломат». Это родители прислали в конце сентября, как раз к приказу. Как давно это было – приказ об увольнении в запас солдат срочной службы призыва… Моего призыва. Скоро три месяца. Почти девяносто дней. Девяносто лишних дней.

Отмыкаю замочки на «дипломате». Распечатываю пачку «Бонда». Одну из трех… Для колодки надо пятьдесят сигарет, так что несколько можно выкурить. Беру штучку, потом еще две. Осталось, значит, пятьдесят семь… Сейчас нельзя не покурить. Редкий момент. Как будто колесо остановилось, перестало вращаться и ты, находясь внутри него, тоже перестал, замер, и вот изумляешься, глядя вокруг… В детстве у нас была такая игра. Колесо от «Кировца» затаскивали на дамбу, один кто-нибудь залезал в его нутро, там, где должна быть камера, упирался ногами в резину, сжимал руками края покрышки. «Готов!» И колесо вместе со смельчаком сталкивали с дамбы. Оно катилось, бешено вращаясь, подскакивая на камнях. Врезалось в воду… Так и сейчас – такое же ощущение. Долгие секунды, часы, дни вращался, подскакивал, упирался, чтоб не вылететь, не сломать шею. И вот – остановилось, успокоилось, легло неожиданно набок, и ты озираешься, не понимая, охренев от наступившего покоя, рассматриваешь все вокруг, точно впервые увидел, и ждешь с ужасом, но и желанием, что вот-вот снова завертится, замельтешит, сольется в кутерьме неразберихи…

Часто сплевывая, втягиваю в себя едкий, удушливый дым просохшего, залежавшегося табака. Непривычно – чаще приходится курить влажные, отсыревшие; чтобы как следует затянуться, надо сосать изо всех сил, до боли в висках. А тут… Все кажется странным в эти минуты, но желанным, хорошим, добрым. И почему-то именно сейчас понимаю, что буду скучать по этой ненавистной, осточертевшей заставе, по таким парням, которых на гражданке уже не встречу. Там они станут другими. И по тоске по дому, по самому этому желанию вырваться отсюда буду скучать…

Долго тыкал оплавленным фильтром в чугунную боковину урны… Надо все-таки спать. Завтра трудный денек. Как и большинство предыдущих…

Спустился, отдал Комтеху ключ. Зашел в туалет… Сколько раз скоблил, доводил до блеска эти вмазанные в бетон корытца – о́чки – со стершейся эмалью… Да, залетов хватало. То на кухне засекут за жаркой картофана, то до стыка не дойду, то пошлю Пикшеева… Что ж, прощайте, очки, скоро буду сидеть на удобном, с мягким кружком, унитазе. В одной руке сигаретка, в другой – чашечка кофе. За всё оторвусь!

В кубрике воздух затхлый, спертый, как всегда воняет грязными сырыми портянками, немытыми телами, уксусом пота. Оставляю дверь в коридор приоткрытой. Ложусь на свою кровать, потягиваюсь.

Раз за разом, с небольшими изменениями, представляется, как буду уезжать. Сваливать… И тут же пытаюсь разогнать пугающие яркостью картинки того, что скоро-скоро случится. Должно случиться… Нет, лучше не разгонять – пусть представляется, и я усну под эти сладкие видения…

Равномерные, осторожные шорохи, точно крыса в стене грызет гнилой брус. Прислушиваюсь, улавливаю бормотание, тихие вздохи. Приподнимаюсь на локте, смотрю туда, откуда шумок.

Через две койки от моей шевелится плавно одеяло, оттуда и крысиные звуки, бормотание.

– Эй, Терентий, кончай дрочить! – говорю громко, чтоб испугать его. – Тут люди все-таки… Иди в клозет, там и облегчись!

– Да не это… – хрипит сквозь сон Терентий. – Нога зачумела, как полено, блин…

– Сам ты полено! – И я с радостью чувствую, что злюсь, возвращаюсь в нормальное состояние, что то странное и смутное настроение порвано, колесо вновь завертелось, понесло меня дальше, а я вцепился в него и зажмурил глаза. – Кретин ты, Терентий. Ур-род! Гамадрил.

Накрываюсь с головой одеялом, сжимаюсь. Уговариваю себя, повторяю и повторяю шепотом: «Спать, спать. Чем больше спишь – тем ближе дембель. Спать, спа-ать…»

1998 г.

Глупый мальчик

1

Вчера тебя не стало,

Ты навсегда ушла.

Наверное, устала

И но-шпу приняла.

Вот так можно начать. Потом что-нибудь дальше.

А «БАЛДЭМ» – это естественно. Идеальное средство для мытья всех видов волос. Сухих, ломких, жирных, секущихся… Когда я залезаю в ванну, я чувствую себя юной нимфой из рекламы… Приятно!

Тут у Боба соседка но-шпой траванулась. Потом Боб рассказывал: во всем подъезде полночи бедлам стоял. Спасали… Нашла тоже, чем травиться, – но-шпой.

Наин. Но-шпа – это неестественно. Блевать, корчиться, желудочным соком истекать. Умирать медленно, трудно, сто раз раскаяться, что заглотила эти десять таблеток, бороться за жизнь.

Да, самое страшное – это раскаяться на пороге такого рода смерти в содеянном. Лежать и час, и два и повторять: «Зачем я это сделал? Нет, нет, не хочу. Жить! Жить!» Но все-таки умереть.

Надо быстренько как-нибудь. Как молния чтоб. А но-шпа… Даже название несерьезное. Игрушечное какое-то, смешное. Но-шпа.

Так, что дальше?

Сегодня у подъезда

С утра стоят машины,

Выносят крышку гроба

Хмурые мужчины.

– Алло. Привет. Чего, Боб? Гулять? Отстань, Боб. Да не хочу! А?.. Ну, через полчаса. Да, занят. Думаю. А?.. Надо, значит. Пока.

Итак…

Кстати – о жизни нужно судить неоднозначно. Только где трезвые головы, могущие это сделать? Судить. Один философ, например, на склоне лет, поглядев на свою не очень-то и хреновую жизнь, вывел: лучше вообще не приходить. Прав, бесспорно, да только кто нас спрашивает… Рождают куколок для забавы, а потом, когда куколка подрастет, пускают мучиться. Конечно, остаться там, во тьме и покое, невостребованной, но запрограммированной клеткой – это самое то. А уж если увидеть мир, то защищенным от него надежной стеной презерватива.

Как-нибудь так…

– Алло! Слушай, Боб!.. Ладно, выхожу. Что? Возьму.

О-ох, надо идти гулять.

* * *

– Перевет! – улыбается Боб.

– Привет.

– Чего злой такой? Домино взял?

– Угу.

– Ништяк.

Не спеша пошли по тротуару. С тополей сыплется пух. Забивает дыхательные пути. Идем, молчим.

Навстречу тащится бабушка. Впереди себя катит коляску. В коляске коробка со стеклотарой. Вот так бы надо, чтоб во всех колясках…

– Ну и что скажешь?

– Ничего. – Боб пожимает плечами. – А что сказать?

– Соседку похоронили?

– Юльку? Вчера.

– Выяснили, из-за чего траванулась?

– Да черт ее знает, блин. – Бобу неприятно говорить о жмуриках. – Дура просто…

– Жить, наверное, не понравилось. А я про нее стих начал писать. Ты, скотина, отвлек.

Боб усмехается:

– Ты только про это и умеешь. Про алкашей да про трупы.

– Куда идем? – спрашиваю.

– Идем и идем. Какая разница?

– Пошли тогда к Лерке. Чего тут пух глотать…

– Позвонить надо сначала.

Телефон-автомат. Боб находит монету. Набирает номер.

– Алле! Перевет, Валерик! Как делишки? Ага, молодец! Знаешь, высыпай во двор. Ну, погуляем маленько. Мы рядом здесь. Ну, Ромка и я. Ага. Давай, Лерик, ждем!

– Надо было в гости проситься, – злюсь я. – Идиот!

– Да ладно. Лето все-таки.

Заходим во двор дома, где Лерка живет. Двор большой, светлый. Детишки резвятся, пенсионеры на скамейках скучают. Достаю домино.

– Счас ты петухом запоешь!

Стучим по столу.

– А знаешь, что у Юльки играло на похоронах?

– У?

– Цой. В записке написала, чтобы Цоя включили. Смешно достаточно было.

– Почему?

Боб берет из магазина доминошки одну из другой. Не отвечает.

– Я б не травился, – говорю. – Других методов завались. А травиться… Нет, несерьезно.

– Дурак ты. Ходи!

Я смотрю вокруг, играть расхотелось. Зачем я поддался Бобу и вышел?

Появилась Лера. Хорошенькая, стройненькая пока что. Молодая еще – только вот закончила среднюю школу.

– Приветик, мальчики!

– Перевет, красавица! – встает ей навстречу Боб.

И я буркнул «привет», стал собирать домино.

– Как дела? – это Боб.

– Всё хорошо. А у вас?

– Тоже, – я. – Вот у Боба в подъезде девчонка но-шпой отравилась. Вчера похоронили.

– Я знаю, – перестает улыбаться Лера. – Ужасно.

– Пойдем прогуляемся? – предлагает Боб.

Встаем, идем. Я закурил.

– Игорек-то пишет?

– Пишет, – гордо отвечает Лера.

– О чем?

– О том же.

– Любовь?

– Это личное.

– Хм, – хмыкает Боб.

– А вам? – Лера.

– Не-а. О нас он напрочь забыл.

– Почему забыл? В каждом письме приветы передает.

– И где эти приветы? – интересуюсь я, потирая руки. – Я как раз проголодался.

Слегка посмеялись.

– А вот Ромка под старость лет опять за парту сесть решил, – говорит Боб. – Я кончаю, а он только созрел.

Лера удивлена:

– Да?! Правда, Ром?

– Угу. На подгот записался.

– Не ожидала от тебя.

– Почему? – Пожимаю плечами. – Надо учиться.

– Фу-у!

– А ты так и не думаешь никуда?

– В лучшем случае – на парикмахера.

– Ладно, родители заставят, первой в пед документы подашь, – обещает Боб.

– Нетушки. – Лера сопротивляется. – Десять лет отмучилась, теперь хватит.

– Гм…

Идем по центральной улице. Пока что называется она: улица Ленина. Но есть планы переименовать в проспект Арата или Свободной Тувы.

Впереди кинотеатр «Найырал» (с тувинского на русский – «Дружба»).

– Пошли в кино! – предлагаю.

– Да ну!..

– «Кровавый спорт», – читает Боб афишу. – Сто раз его видел.

– На большом экране! – говорю я. – Что на улице делать? От пуха тошнит уже.

Лера морщится:

– Там постоянно дерутся. Не люблю.

Продолжаю уговаривать:

– Как раз до начала сеанса десять минут. Это судьба! Я заплачу.

Наконец согласились.

Купили билеты. Сели. Стали смотреть.

Посмотрели. Закончилось. Вышли обратно на улицу. Начинает темнеть.

– Зря бабки потратил, – жалеет меня Боб. – По видаку интересней казалось.

– Нет, – назло ему не соглашаюсь, – замечательный фильм. А тебе как, Лер?

– Лучше б в домино поиграли, – в ответ.

– Еще наиграемся. Вся жизнь впереди.

– Да уж… – Лера с грустью вздыхает.

Боб зевает:

– Куда сыпанем?

– По домам.

– Ле-ер, давай еще погуляем!

– С вами погуляешь.

– Я не виноват, Валерик, это он, блин, затащил.

– Хм, я предложил, а вы согласились, – пожал я плечами. – Кстати, Лера, как выпускной?

– Так…

– Класс! – выдыхает восторженно Боб. – Наплясался, блин, выше крыши!

Боб любит школу, до сих пор ходит на школьную дискотеку, на всякие школьные праздники.

Доходим до дома Леры.

– Пока?

– Пока.

– Спокойной ночи!

– Угу.

Лера вошла в подъезд. Мы с Бобом закурили, побрели дальше.

– Чё, Боб?

– Ниче, – отвечает. – А че?

– Да нет…

Вот уже на том месте, где встретились часа три назад.

– Давай.

– До завтра.

Расходимся.

* * *

Стою на балконе. Пятый этаж.

Громко играет «Дорз». Джим Моррисон бодро шагает по стриту. Ищет сначала виски-бар, затем маленькую девчонку. Потом удивляется странным дням. Потом кричит, шепчет, снова кричит, стонет, завывает, фактически сходит с ума. Объясняет, что это конец. Бесконечно. Перезвон колокольчиков обволакивает трель электрооргана. Мир погружается в ночь.

Стою на балконе. Улицы опустели. Сквер внизу чернеет, превращается в однородную, пугающую чащобу.

Квартира пуста. Родители на даче. У них отпуск от государственной службы, спешат наработаться на дачном участке.

Стою на балконе. Крепко держусь за перила. В окнах соседних домов горит свет. Много-много маленьких желтых квадратиков, и за каждым кучки людей. Редко где единицы. И все живут. Давят картофель до состояния пюре, ждут загулявшегося ребенка, взбивают подушки перед сном, лезут на стены, качаются друг на друге, икают… Живут, короче, как могут.

Вот так встать спиной к краю, отвалиться на ограждение. Подтянуться вверх. Та-ак… И резко – тело назад. Назад!

Я с криком выпадаю из окна,

А может быть, без крика. Все равно.

Спиной вперед. Зеленая луна.

Все дальше освещенное окно.

Это я в жунале «Парус» вычитал. Хорошие стихи. Так оно наверняка и бывает.

Пятый этаж, достаточно высоко. Раз, два, три. Легко.

Шлепок. Глухой, верный шлепок.

Нда…

Стою на балконе. Бесконечная музыка. Кассета ползет по кругу, она не остановится. Загробное бормотание, вскрик и судорожный перебор клавиш под барабанную дробь.

Загробье, одним словом. Загробье.

* * *

Привет, друг мой Игорек!

Не писал тебе тысячу лет, но вот что-то рука потянулась к перу. Настроение какое-то, только письма писать…

Как ты? Как там с Молдавией? Воюешь небось?

А я живу гадко. Нет, вообще-то нормально, но… Так серо все. Вот в армейке думал: будет классно, а оказалось – не то.

Лето идет, а будто и не лето совсем, совсем что-то не радостно. И будто солнца нет. Жарко, а в небе какая-то хмарь. Еще этот пух тополиный мозги все забил.

Почти каждый вечер гуляем с Бобом. Часто вижусь с твоей Лерой. Знаешь, Игорек, они здесь всё для меня. Единственные люди, которым я могу хоть что-то сказать. Но почему-то не говорю. И они ничего не говорят. Молчим почему-то. И я, и Боб, и Лера. Не о чем как-то говорить. А тех, с кем до армии общался, совсем почти не вижу, да и не тянет.

Тут в Бобовском подъезде девчонка жила, Юлька. Ты ее видел, наверно, училась на год младше нас. Отравилась но-шпой. Вчера похоронили. Причина, побудившая сделать последний шаг, неизвестна. Но я ее, кажется, понимаю. Я бы тоже, но как подумаю… Все-таки многое останавливает. Завидую ей, она перешагнула и освободилась.

Я тут на подготовительные курсы поступил. Готовлюсь к поступлению в пединститут. Может, интересно будет. Посмотрю, что есть такое студенческая жизнь.

Ну вот и все, что придумал тебе сообщить. Давай служи, Игорек, скоро приказ, а там и дембель не за горами. Будь осторожен, мы тебя ждем. От Боба привет.

Завидую вашей с Лерой любви. Необычное дело нынче. Она тебя дождется, не сомневайся, Игорек!

Если что, я запишусь в добровольцы и поеду к тебе. Будем воевать за Приднестровье. Тьфу, куда-то меня понесло…

До встречи, Игореня! Пиши!

Роман.

2

Иду с подготовительных. Позавчера писали сочинение. Сегодня долго беседовали по их поводу. Преподаватель меня выделила, мой подход к образу лишнего человека. Хвалила даже. Но много ошибок, орфографических много ошибок. С такой грамотностью я вряд ли смогу поступить.

Жарень невыносимая. Асфальт, как пластилин, липнет к кроссовкам. Нет даже слабого ветерка, а пух все равно кружится, лезет в нос, рот, глаза. Голова болит. В мозгах от боли колотится однообразное: «Тру-тру-тру-тру, трум, трум…» Кровь, наверно.

Плетусь домой. Лавирую меж людей, они тоже лавируют. Никто не хочет столкнуться. Все потные, усталые, полуживые. У всех, наверно, болят головы.

Перед подъездом наш старый «Москвич». Значит, родители дома. Нет желания видеть их, общаться тем более. Теперь не тянет домой. Стою, пинаю колесо. Передние колеса «волговские». У отца было два «волговских» в гараже, он наварил на диски ободки из стальных стержней и поставил. Денег на родные нет. Перед «Москвича» вздернут, у машины от этого необычный, смешной видок…

Три года назад это были нормальные советские служащие, а вот вернулся я из армии – они совершенно другие. Совсем другие у них проблемы, интересы, сам образ жизни. Дачу завели, саженцы, теплицы. С января на подоконниках рассада. Поиски целлофана, поливных шлангов… Даже «Москвич» стал не городским автомобилем, а каким-то полувездеходом.

Они решили, что государство вот-вот погибнет, что каждому скоро придется кормиться как кто сумеет. Пока что они еще служащие, но госслужба теперь для них маловажна. Основное – кусочек земли и домишко, где, как они говорят, мы вскоре только и будем способны выжить. Шлюпки спущены с давшего течь корабля…

– О, наконец-то! – встречает меня папа в прихожей. – А мы пождали, пождали и сели без тебя обедать.

Я молча снимаю кроссовки. Папа понял, что настроение у меня неважное, помялся, спросил:

– Ну, как тут дела?

– Нормально.

– Что на подготовительных?

– А, все так же…

Ясно, ответы мои ему малоприятны. Все же не виделись несколько дней. И похолодевшим тоном папа произносит:

– Мой руки давай. – Уходит на кухню.

Споласкиваю руки, тоже появляюсь на кухне.

– Привет, – говорит мама.

– Привет.

– Садись. – Ставит передо мной тарелку. – Вот суп. Как учеба?

– Нормально.

– Что ты такой? – уже явно на взводе интересуется папа.

Оправдываюсь:

– Голова сильно болит.

Хлебаем суп, хрустим редиской. Родители обсуждают положение в Молдове, заявление Руцкого, позицию Ельцина. Я ем молча, стараюсь не слушать их.

Поели. Выпили чай. Родители заторопились. Ну, конечно, обратно на дачу.

– В холодильнике овощи, кролик. Свари или пожарь. Посуду помой. Убери суп в холодильник, – скороговоркой отдает распоряжения мама. – Вот талоны и деньги, сходи купи риса, а то пропадут.

Я зачем-то решил похвалиться:

– Сочинение о лишних людях писали. Мое признали самым лучшим из группы.

– О-ох, – вздыхает папа, – все к тому идет, что скоро все станем лишними…

– Может, мне тоже с вами поехать?

– Учи давай. Решил поступать, так надо готовиться.

– Мда, – соглашаюсь.

* * *

Уехали. Посуду сложил в раковину, замочил. Выглянул в окно. Скверик внизу окружили грузовики, краны на «МАЗах», среди тополей ходят мужчины в спецовках. Собираются что-то сделать со сквериком. Задернул штору. Сел на диван. В квартире прохладно, приятный полумрак. Фу-ф…

(СКАЗКА)

Жил-был экскаваторщик, звали его как-нибудь просто. Например, Серега. И не было у Сереги своей собственной, отдельной квартиры. Мотались они с женой по углам, детей рожали. А дети росли, а квартиру всё не давали.

Устал однажды ждать Сергей и пришел к начальнику.

«Дай, – говорит, – начальник, пожалуйста, квартиру. Дети растут».

«Нету, – отвечает начальник, – у меня лишней квартиры. Очередь вон на стене, на пятнадцать лет вперед. Но… – подумал, решился: – Но коли, Серега, сроешь два горизонта, дам, так и быть, из резерва».

Швырнул Серега на кабинетный паркет свою шапку-ушанку, задавил ее кирзачом.

«Срою, начальник, два горизонта!»

И пошел к экскаватору он. А зима была, холодно было. Экскаватор как колотушка. Отогрел Серега мотор паялкой, завел. Сел, поехал в чистое поле, принялся рыть.

День и ночь срывал горизонты Серега. Ведь семья же в чужих углах, детишки растут, а кем они вырастут без своего дома… И рыл Серега, рыл-торопился.

Скоро сказка сказывается… срыл-таки он наконец два горизонта, вернулся к начальнику.

«Срыл, – говорит, – два горизонта».

Не поверил тот на слово, проверить отправился. Придираться стал. А потом говорит:

«Нет, Серега, не дело. Вот он – горизонт. Ты и одного срыть не смог. Не дам, – говорит, – квартиру».

Устал Серега, обиделся. Схватил и бросил начальника в яму, что от второго горизонта осталась. И засыпал холодным камнем.

Пропал начальник, а детишки Серегины продолжили в чужих углах кое-как вырастать.

* * *

– Алло. Чего, Боб? Ладно, иду.

– Привет.

– Перевет, хочу котлет!

Боб – сейчас я ясно увидел и могу сформулировать – из породы мультяшек. Раньше их называли додиками, а теперь – мультяшки. Тонкий, гибкий, точно из каучука какого-то, вечно бодрый, с улыбкой на рожице. Кажется, сейчас подпрыгнет и, весело приплясывая, запоет: «В голове моей опилки. Не-бе-да!» Но на самом деле он не тупица. Ум-то у него дай бог, подвижный, цепкий, и он, чувствую, скоро займется делом. Бросит ненужный пединститут (от армии он уже откосил) и займется.

Сели на лавочку во дворе. На соседней лавочке старушки-соседки и парень из нашего дома, Феликс. Феля. Веселит старушек анекдотами про М. С. Горбачева, про Гайдара и его деда.

Феликс – четкий парень. Лет на пять меня старше. Я в детстве смотрел на него с восхищением, хотел быть таким же драчуном и сорвиголовой. Потом Феликса посадили за злостное хулиганство. После армии я снова увидел его. Сначала думал, что остепенился, может, стал инвалидом на зоне, но – нет. Днем Феля сидит во дворе, а по вечерам с сотоварищи доит коммерческие ларьки, магазины; недавно, по слухам, постреляли они милицейский пост в аэропорту, забрали оружие. Действуют, короче, как могут.

– Ну что скажешь, Боб?

– Нечего, Ромыч.

– Как так? – Я делаю вид, что изумлен. – Настоящему мужчине всегда есть что сказать!

– Давай закурим. – Боб вяло достал пачку «Бонда».

Закурили. Мир не перевернулся.

– Скучно…

– Да-а… – соглашаюсь. – Я вчера даже название придумал всему этому. Отгадай какое?

– Дерьмо? Говно?

– Я же говорю, что сам придумал. Все это называется – Загробье.

– Гм… Не оригинально.

Я обиделся. Почему – не оригинально? Мне так не кажется.

С соседней лавочки голос Фели, подражающий нашему недавнему руководителю:

– …А-а, так вот где собака порылась!

Это, наверное, конец очередного анекдота. Старушки захихикали, благодарно глядя на Фелю.

– Пошли пройдемся. – Боб безнадежно отбросил окурок.

– Пошли-и.

Прошли из конца в конец по центральной улице нашего города. Полюбовались, как спиливают облепленные пухом, толстые тополя в сквере. Теперь снова стоим возле моего дома. Вот и вечер…

– Ладно, Боб, пока.

– До завтра?

– Посмотрим…

* * *

Слежу с балкона за наступлением ночи. Мне нравится это время. Старое знакомое солнце, усталое, бредет за горы, оставляя в небе кровянистые пятна. Завтра оно вернется. Молодое и отдохнувшее и вновь обогреет землю и все, что ни есть на ней. Только тополям в сквере будет уже все равно. Рабочие в несколько бензопил валят их без разбора. Под самый корень. Кажется, я где-то в тайге, на лесоповале… Зачем уничтожают скверик? Я видел его с рождения… И никому не интересно, никто не обращает внимания.

Вдруг я пугаюсь. Воображение разыгралось. А если завтра солнце не вернется ко мне? Оно может заболеть, уснуть летаргическим сном, обидеться. Умереть. Просто сбежать. И что тогда?

И ранее я размышлял над этим вопросом. Тоже представлял, как будет. Даже стихи по этому поводу сочинил.

Нечто такое, по памяти:

Опустилась в тишину

Черная снежинка.

Я улегся на нее

И согрелся.

Говорят, что закончились

Батарейки у солнца,

А новых в продаже

Нету.

Зевнул я медленно, сладко

И замер.

И так хорошо и покойно

Мне стало.

Я полюбил вечно черное небо,

Снежинки,

Но было при солнышке все-таки

Лучше.

Чем-то вкусным воняет

Противно и сладко:

Это, наверно, светило

На свалке кончают.

Не совсем, конечно. Так, набросок… Да и если подумать – неактуально. Массы в переходный период мучаются другими проблемами. А солнце – что солнце?.. Завтра оно прибежит чуть свет, будить начнет, асфальт топить. И будет новый день. А потом снова вечер и очередная ночь.

Стою на балконе. И снова громко играет «Дорз». И Джим Моррисон кричит, рвется из клетки магнитофона. Шепчет, заклинает, хрипит. Вновь фактически сходит с ума. Бесконечно. Крылья угарного газа плывут по опустевшему городу. Внизу, в сквере, горят тревожно фары тяжелых машин, визжат бензопилы, поддерживая исповедь давно умершего англоязычного поэта.

Квартира пуста и прохладна. Я одинок, я готов испугаться…

Почти все как вчера. По большому счету – все так же. И позавчера мало чем отличалось. Сутки смыкаются, они как круги. Эти круги, сплетенные между собой, кличут жизнью. Огромная цепь, которая тоже постепенно сплетается в круг. Некоторые зажмуривают глаза, рвут цепь и выходят. Головою вниз, ногами вперед. Много таких смельчаков. И дело в том, что любой может быть на их месте. Быть как они. Самая малость – понять, озариться. Должно что-то произойти, взрыв какой-то внутри, чтобы порвать дорогую на первый взгляд, но поддельно драгоценную, хрупкую цепь. И тогда можно без страха встать на трамплин, зажмурить прозревшие наконец-то глаза. И – с моста в небеса.

Но беда в том, что большинство навсегда остаются полуслепыми. Будут ходить по кругу, как покорные лошади, и ждать встречи со счастьем. Несбыточной в общем-то встречи. А потом, в один прекрасный момент, сама природа столкнет их прочь, как мелкую падаль с дороги.

И так и не будет внятного и прямого ответа на извечный вопрос. Зачем нас запустили, для какой цели? Или так это все – ради прикола…

Один мудрец высказал (почти что дословно) следующий афоризм: нужно вовремя умереть. Уйти сознательно, не жалким, обессиленным комочком изношенной до предела материи, а крепким, уверенным, полным сил. Уйти достойно.

Надо сойти, моя остановка где-то здесь.

Где же вспышка, что распахнет мне глаза?

3

Ах, а утро какое! Солнце, естественно, на своем месте. Жарит вовсю. Под окном весело и возбужденно, прямо как весной, чирикают воробьи. Почему-то мне слишком хорошо, легко, ново, словно я меленький и чистый ребенок. Постель удобна, воздух свеж и глубок… А я, дурак, хотел сойти на вчерашней остановке.

За стеной играет «Фристайл». Самое время для занятий любовью. Как бы сейчас вошла златовласая девушка в легкой розовой рубашке, застегнутой на одну пуговку, с подносом. Кофе, лимон, сигареты, кондом. Да-а… Но моя любовь позади. Остались лишь воспоминания. Зато какие!

* * *

Почти три месяца, с ранней весны, я чуть ли не каждый день ездил в другой город. Так называемый спутник. Наш Кызыл хоть и небольшой, но столица как-никак, и вот у него, как у всякой столицы, есть такой спутник под названием Каа-Хем в пяти-семи километрах.

В основном избенки, пародии на коттеджи, десяток пятиэтажек. В центре – серая глыба ТЭС с тремя толстыми трубами.

Однажды я просто так приехал туда, сам не зная зачем. Видимо, новенького захотелось. Родной Кызыл за месяцы после армии исходил, осмотрел вроде до последнего закоулка… Было тогда такое же веселое утро. Апрель, сами понимаете, – снег дотаивает под заборами, запахи голову кружат. Хорошо было! И я предчувствовал, что в то утро должно случиться неожиданное, светлое, новое, как сама весна.

Я сошел с автобуса на случайной очередной остановке и сел на скамеечку. Автобус проехался до конечной, направился обратно в Кызыл через черный, разделяющий города безжизненный и безынтересный пустырь. А я сидел на скамейке, покуривал, наслаждался лишь слегка подпорченным дымом от ТЭС, весенним воздухом, жмурился от обилия света. И вдруг (действительно – вдруг) среди кучки посредственных людей на остановке появилась Она. Предчувствовал я, но все же не верил, и – вот… О, это было страшно! Правду, оказалось, писали классики – сердце затрепетало, в виски ударила кровь, в глазах моих потемнело. Она стояла в каком-то десятке шагов, вполоборота ко мне. Она стояла как-то особенно, неповторимо, одета была тоже как-то не так, как все остальные. Ярко так, по-весеннему… Словно сама весна… Я смотрел рывками: то на Нее, то в сыроватую землю, то на Нее, то снова в землю… Автобус. И к автобусу Она тоже пошла особенно, не как к желтому жестяному ящику на колесах, а точно к своему персональному роскошному автомобилю. Словно к «Вольве» какой-нибудь… Походка Ее была легкой, летящей, как в стихах лириков Серебряного века. Как будто Она из подобного стихотворения появилась, а не из подъезда кирпичной пятиэтажки на восемьдесят квартир.

Влюбился. Влюбился сразу и глубоко, болезненно, как нормальный романтический герой русской классической литературы. Но я не классик, чтобы суметь описать Ее без банальностей и объяснить, что Она со мной сделала, даже не подозревая о том, не замечая меня, маленького, безликого, рядового.

Почти каждый день, кроме выходных, а бывало, и в выходные (на всякий случай) я ездил туда, в Каа-Хем, выходил на той остановке и ждал. Возвращался в одном автобусе с Нею. Провожал Ее до поликлиники, где Она работала в кабинете доврачебного осмотра. Давала градусники желающим получить бюллетень, а затем отправляла к терапевту или выпроваживала симулянтов… Я сидел на мягкой скамеечке против двери Ее кабинета и в редкие секунды открывания и закрывания двери видел Ее… Видеть Ее стало для меня чем-то вроде… Короче, я не мог без Нее. Когда приехать не получалось или Она не приходила на остановку, день получался мертвым. Выходные стали лишними, мучительными днями – я ждал понедельника.

Я знал, что никогда, ни за что не познакомлюсь с Нею, не скажу Ей ни единого слова, даже не взгляну на Нее открыто и прямо; а если вдруг Она бы каким-то чудом заговорила со мной, я бы просто убежал прочь, без оглядки, в смятении и ужасе.

Я даже не пытался мечтать. Не умещалось в воображении: я и Она. Я просто ждал очередного свидания с Ней. Тайного, сокрытого от всего мира, даже от Нее самой. От всех, от всех, кроме меня.

Да, почти три месяца… Счастья, страха, сладкого дурманящего тумана.

И вот однажды, гуляя по городу (в воскресенье, под вечер), я нежданно-негаданно размечтался. Даже реально представил, что вот так запросто, вообще-то, могу подойти к Ней, познакомиться, сказать несколько приятно-пошленьких слов, пошутить как-нибудь так симпатично… И вот мы уже вместе гуляем, разговариваем, держимся за руки, смотрим друг другу в глаза, касаемся губ друг друга. А вот уже мы, отдавшиеся ослепительной, горячей волне долгожданной страсти. Буря, штормы, умопомрачительный шквал… Я остановился посреди тротуара, зажмурился, сверху защитил глаза горячей ладонью. Переждал. Пошел дальше. Явственно наблюдал, как вдвоем сидим мы меж двух кроваток, в которых наши (!), наши с Ней дети. Мальчик и девочка. И я читаю вслух «Остров сокровищ». Боже мой, боже мой! Эта картинка так и цвела передо мной. Уютная спальня, свет настольной лампы, направленный на страницу, послушные, красивые, родные ребятишки в кроватках. Ее нежная узкая рука с длинными пальцами, лежащая на моей. Спокойствие и чистота… Я был уверен, что это уже случилось и что Она сейчас дома и ждет меня, накрывая на стол. Счастье, счастье коснулось меня своим живительным крылом. И я рванулся, заспешил куда-то, в этот несуществующий дом, в этот призрачный мир, где Она, Она ждет меня. Сумасшедший путник, бегущий по мертвой пустыне, обманутый миражом!..

Счастье коснулось меня и оставило. Да, я увидел Ее. Она шла прямо навстречу мне. Она шла и улыбалась, блаженно щурясь… Судьба, широко размахнувшись, залепила мне между глаз.

Ее запросто так, небрежно обнимал за талию некто высокий, в полосатой футболке, узеньких джинсах. Как-то запросто так обнимал, даже опирался на Нее, прижимал к себе. Капризный мальчуган с дорогой послушной куклой под боком. Ей, наверное, неудобно идти. Но Она улыбалась ему, смотрела на него снизу вверх преданными глазами, тянулась к его жесткому рту. А он смотрел вперед, и что-то Ей говорил, и кривился в ленивой усмешке.

«О нет! – зарыдало во мне. – Не-ет…»

Я кинулся с тротуара прямо на проезжую часть. Зеленые «Жигули» визгнули тормозами. Я перебежал дорогу, потом быстро куда-то шел. И здесь не врут классики, когда пишут, что их герой вдруг, сам не помня как, куда-то забрел. Я тоже брел, ничего не соображая. Забрел в переулок. Низенькие щербатые заборы, молодая крапива, черные избушки из пористых от старости бревен. Скисшие лужи, кучи мусора, червивые яблоньки-дички… Меня облаивали собаки, люди смотрели недоуменно, как на небывалого урода, а я прятал от них замутненные слезами глаза…

* * *

Прошло две с лишним недели, я почти не волнуюсь, вспоминая о Ней и об этом роковом столкновении на тротуаре. Что ж, захотелось любви, но не получилось, – дельце не выгорело, как говорится. Ячейка занята. Судьба дала в морду. Спасибо, не сильно, профилактически. Я даже, признаться, тайно радуюсь, что все так закончилось. И – главное – я понял: сильно чего-то хотеть нельзя, обязательно выйдет наоборот. И еще – нужно быть свободным, трезвым и одиноким.

* * *

Когда я шагаю по улицам нашего маленького, скрытого от остального мира хребтами высоченных суровых гор, нашего убогонького и уютного Кызыла, я получаю заряд. Нет, не заряд, толкающий к жизни, наполняющий созидательной энергией и т. п. Совсем иного рода заряд я получаю. Он сродни тому, каким начинена атомная боеголовка. Так бы и стер все подряд ядерным вихрем очищения.

Пусть летят к черту эти пыльные здания-близнецы, превращаются в тени одноцветные горожане, рассыпаются в прах достижения и гордости. Всё под корень. В печь!

Я шагаю по улице и подрагиваю от клокочущей мощи внутри. Напрягаюсь, вызываю взрыв, стискиваю зубы, сжимаюсь, а потом вспоминаю, что я-то – всего лишь человечек, один из прохожих. Ничего я не могу, только вот ждать избавления свыше, как свинья в стайке ожидает морозов, когда ее наконец-то зарежут.

Четыре с лишним часа я терпеливо слушал лекции. Сначала по истории Отечества нашего, потом по русской литературе XIX столетия, а сейчас созерцаю реалии текущего дня. Реформы идут полным ходом, переход из одного дерьма в другое производится успешно.

Так вот посмотришь…

Есть, правда, и положительные эмоции. Вот, например, ажурная ограда возле драмтеатра. Раньше она просто служила для отделения тротуара от территории, прилегающей к храму искусства, а нынче используется более рационально. На ней ровненько висят красочные рекламные щиты. Нет, не в этом основное положительное, хотя и пестро, ярко так, а в содержании. Ну, на одном щите привычное до равнодушия: «БАЛДЭМ – это естественно! Для всех видов волос!» Другой щит: «ТАМПЕКС – радуйся жизни!» И непонятный рисунок – то ли какая-то инфузория с хвостиком, то ли табачный мундштук-новинка. А дальше как раз то, прикольное: «ТЕФАЛЬ думает за вас!» Раньше было несколько иначе, но кто-то остроумный и смелый аккуратно закрасил «о» и так же аккуратно втиснул туда «за». Даже рекламодатель, скорее всего, не сразу бы заметил разницу, новый – смешной и страшный – смысл.

Но, несмотря на подобные редкие приколы, нужно решиться. Стереть все это к чертям собачьим. Без колебания, сортировки и жалости. Все под самый корень. Ядерным вихрем. Из чисто гуманных соображений.

И вот только не надо! Не надо этих патетических поз типа: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Не надо. Многие пока этим самоуспокаиваются и успокаивают других, гордятся даже. Не надо! Заткнитесь лучше и прячьтесь, кто куда может.

Я сжимаюсь в комок, я снова чувствую позыв к взрыву. Сейчас шибанет! Сейчас я разнесу по крайней мере пару кварталов. Зажмуриваюсь, стоя на тротуаре, прижимаю руки к груди. Н-ну!..

Нет, ложная тревога. Вновь ложная. «Отбо-ой», – жужжат зуммеры во всех концах моего организма.

Плетусь дальше, а мысли всё вертятся, кристаллизуют идеи, пути выхода. Можно сделать другое. Правда, это менее глобально, зато так же гуманно. Но здесь большая доля риска остаться непонятым. В общем, можно поступить следующим образом.

Итак (начинать надо с себя!), забираешься на крышу единственной девятиэтажки нашего города, в самом его сердце, напротив Дворца правительства. Забираешься на крышу, встаешь на самый край. На самый, на самый. Чтобы носки кроссовок трогали пустоту. Выдерживаешь десять секунд, окидываешь орлиным взором копошащихся внизу человечков, снующие машины и прочее. И затем наполняешь воздухом слабую грудь и орешь во всю мочь:

«Хэ-эй! Там, внизу! Хэ-эй!»

Кто-нибудь остановится, посмотрит удивленно вверх, на тебя. Заинтересуется. А ты скорей дальше:

«Люди-и! За вас, за вас я делаю это! Будьте же счастливы моим падением! Моим ослепительным восхождением! Цените жизнь свою! Не будьте скотами, трупами, бездушными манекенами, выпущенными из витрин! Опомнитесь! Ведь вы велики! Каждый из вас велик и могуч! Будьте же счастливы!»

И головой вперед, раскинув руки, как крылья.

Может, кто и оценит, и поймет принесенную жертву. Опомнится, одумается, оживет. Смочит твоим растекшимся мозгом свой носовой платок. Воскреснет из суи.

…Да, черт возьми, залезть бы на крышу…

* * *

А вот и новый удар по моему больному, избитому сердцу.

– Привет.

– А-а, Рома. Приветик!

Лера стоит на краю тротуара, в тени дерева. Перед ней коробка с мороженым.

– Ты чем это занимаешься?! – Все еще не могу до конца поверить.

– Вот, мороженое продаю.

– Ну ты даешь.

– А что?

– Да нет, конечно, так…

Закурил. С языка сразу все слова испарились, ничего сказать ей не в состоянии. Лера же занята – выдает две пачки талого мороженого в обмен на замусоленную бордовую бумажку. Наконец расчет закончен, и она обращается ко мне:

– Ну, как поживаешь?

– Да так, как всегда, – пожимаю плечами.

– Все подготовительные посещаешь? – Лера со снисходительной улыбкой.

– Угу. А ты надумала поступать?

– Нет-нет, – торопливо и твердо. – Я же говорила уже.

– Мороженым теперь займешься? Неплохой вариант.

– Хотя бы мороженым, хоть деньги будут.

– Мда-а, не ожидал… А Игорь как, в курсе?

Лера морщится:

– При чем здесь Игорь?

– А тебе, Лер, не стыдно? – пошел я в атаку. – Честно, а? Стоишь здесь, как… – бросаю взгляды направо, налево, – как все эти…

Лера явно обиделась на мое отношение такое к ее труду. Сказала:

– Ненормальное у тебя, Рома, восприятие. Что должно быть в этом стыдного?

– Ну, конечно! – Снова оглядывая тротуар перед гастрономом, где выстроились люди всех полов и возрастов со всевозможным товаром на коробках и ящиках. – Ну, конечно, – ведь все же так…

– Хотя бы. Не бродят по городу туда-сюда.

Я тоже оскорбился, ответил жестко:

– Да лучше бродить, лучше алкашом быть последним, чем участвовать, – взмахиваю руками, – во всем этом. Противно, не замечаешь?!

Лера мне ничего не ответила – как раз подошел покупатель, потрогал пачку с мороженым, сморщился и пошел дальше. Лера вдогонку расхваливала «лучший в городе сливочный пломбир», но человек не поверил и не вернулся. Когда надежда продать погибла, Лера наконец обратилась ко мне:

– Может, и неприятно чуть-чуть, но заняться надо чем-то, да и деньги нужны.

– На свадьбу? – хмыкнул я. – Ладно, мы все равно не поймем друг друга, Валерия… Ты, это самое, к экзаменам готовься давай.

Она как-то туповато хохотнула.

– Пока, – сказал я сухо.

– Ну пока. Мороженого хочешь?

– Нет, ни за какие коврижки.

– Тает же! Даром возьми пару пачек.

– Нет, Лер, не ем я принципиально продуктов от уличных… Удачно расторговаться!

Еще более глобальные и радикальные проекты заметались в моей голове. Какой там мышиный писк с крыши!.. Думалось уже вообще об уничтожении не только данной цивилизации, но и планеты как таковой. Разметать ее песчинками по равнодушным просторам космоса, пусть мерцает мириадами слабеньких светляков. Пусть задумается новый дриопитек на какой-нибудь новой Земле о том, как строить жизнь. Чтобы и его потомков не постигла наша печальная участь.

* * *

На углу почты лежит Капитан. Не знаю, как его имя-отчество и был ли он когда капитаном или хотя бы матросом, но зато с детства помню его как Капитана. Капитан живет в третьем подъезде. В теплое время года он неизменно на лавочке у своего подъезда сидит и курит «Беломор». Он рассказывает детишкам истории из своих плаваний по Енисею. От самых верховий до Ледовитого океана. У Капитана окладистая борода, которая постепенно седеет, а сам Капитан медленно ссыхается.

Когда-то он рассказывал о плаваниях Феликсу, Шраму, Сане-метису. Потом мне, Владьке, Володьке. Теперь – новому поколению ребятишек. Помню, интересно было, но подробности рассказов умерли, только Капитан вот остался и ощущение, когда видишь его, чего-то такого полусказочного, увлекательного, точно захватывающий, но забывшийся сон.

Он часто валяется на улице. Раньше, когда жизнь была другой, валялся реже, а теперь вижу его в таком состоянии раза два-три в неделю. Раньше он пил водку, а теперь водка дорогая и он перешел на всякую ядовитую бодягу. Может, он уже мертвый сейчас. Вот лежит на углу почты, но не в отрубе, как обычно, а умерший. Дочка его со своим парнем только обрадуются.

– Эй, Капитан, – наклоняюсь над телом, слегка трясу за шиворот пиджачка. – Капитан!

Тело оказалось с душой, Капитан пискляво вздохнул.

– Вставай, Капитан, давай до дому. Слышь?

Я потянул его вверх. Капитан приоткрыл глаза, посмотрел на меня задумчиво.

– Давай-давай, пошли, – уговариваю старика.

Он мотнул головой, стал помогать мне себя поднять. Кое-как встал на ноги. Прохожие смотрели на меня, как на Капитанова собутыльника. Презрительно так смотрели.

Перебрались через перекресток, а там уже и до дома метров двести.

Тяжело, хоть и сухой старичок, выгоревший, а все равно… Валится на меня, что-то бормочет птичьим своим языком; я тоже бормочу, подбадриваю его.

Во дворе сидят парни. Завидев меня и Капитана, встали, пошли навстречу. Феликс, Сергулек, Шрам.

– Опять ужрался? – спросил Шрам.

– Угу. Помогите домой дотащить, – отвечаю.

– В пять сек.

Взяли под руки, поволокли к подъезду.

* * *

Вот и вечер опять. Я, как обычно, стою на балконе. Несколько раз тревожил тишину телефон. Один раз особенно долго звонил, минут семь. Это Боб, стопроцентно, хотел вытащить на прогулку. А я не хочу. Нагулялся. Устал. Потрясения были, да и просто размышления лишили скопленных утром сил.

Темнеет нехотя, трудно. По небу гуляют редкие облака, серые и угрожающие в свете заката. Солнышко сползает за гору, я прощаюсь с ним. Может, последний раз его вижу. Все может быть. Все держится на волоске.

Стою на балконе. Внизу уже не сквер, а пустырь. Свалены в кучу стволы тополей, рядом – уродливый курган из вывернутых корней. В один день расправились… Может, вместо тополей насадят каких-нибудь березок, черемухи. Легко потеряться в догадках, что будет на этом месте. Стараюсь не гадать.

Темнеет. Магнитофон включен. Егор Летов, поэт нового времени, поет ломающимся юным баском под бешеный бой гитары:

Я ищу таких, как я:

Сумасшедших и смешных,

Сумасшедших и больных,

Э-е-е-е-ей!

А когда я их найду,

Мы уйдем отсюда прочь,

Мы уйдем отсюда в ночь,

Мы уйдем из зоопарка!

Романтический позыв найти подобных себе, объединиться. И уйти, уйти…

Улицы пустеют, торговки от гастронома тащат недопроданный товар по домам.

Вот проехала новая, но уже побитая «девятка». Это Феликс с сотоварищи погнали на дело. Разгромят что-нибудь, заработают. А завтра будут веселиться, пить «Наполеон» по 425 рублей. И верно. И единственно правильно. Что еще делать? Повеселиться, покуражиться от всей души, а затем сгинуть.

Стою на балконе. Квартира пуста. Родители всё на даче и на даче. Послезавтра, наверное, приедут. Послезавтра суббота. Да, кстати, надо сходить за крупой, а то пропадут талоны.

Заходил в зал. Включал телевизор. Тут же напоролся на рекламу. «БАЛДЭМ – это естественно!» Юная нимфа в пене под душем. Вода омывает бархатистое, нерожавшее тело. Посмотрел, выключил и вернулся на балкон. А сладостный полушепот продолжает витать вокруг. Он манит куда-то, кружит голову. Может быть, призывает купить «БАЛДЭМ» и мыться, мыться. Очищаться таким способом. Цивильные народы по два раза в сутки делают это, а нам некогда. У нас то застой, доводящий до ступора, то перестройка без выходных, то лихорадка переходного периода.

Небо черное. Ни одной звездочки. Душно. Страшновато. Что там, хочется знать, в глубинах неба? Какая могучая рука вертит нас, точно детский резиновый мячик на пальце? Может, некий космический клоун вертит, стоя на голове. А зрители смотрят и удивляются. Ловко! А мы здесь… А потом бросит в угол манежа и накроет клоунским колпаком. Реприза окончена. Цирк пустеет. Гаснут огни. Пора спать. Всем пора спать.

«Ха-ха-ха-ха-ха!!!» – так бы рассмеялся я, стоя на крыше единственной девятиэтажки нашего города. Так я еще не смеялся.

А потом бы серьезно все рассказал. И в пустоту, помахивая руками.

– Суици-ыд – пусть будет легко! – словно подтверждает из магнитофона Егор Летов, поэт нового времени. Он уже переболел романтическим поиском подобных себе и призывает к более зрелым и решительным мерам.

Ладно, надоело, спокойной ночи.

4

Спал плохо, снилось неопределенно-тяжелое, громоздкое, дурнопахнущее. Почти беспрерывно кто-то визжал. Пробудился совсем не отдохнувшим. Голова болит, спину ломит, правая рука затекла. О-ё-ёй! Какой контраст со вчерашним утром…

Быстро понял, отчего мне так плохо спалось. За окном визжат бензопилы, штук пять одновременно. Выглянул опасливо. Стволы тополей распиливают на чурки и кидают в кузов грузовика. На очищенное место завозят гравий. Работа кипит.

Включил телевизор; куря, посмотрел серию дейснейлендовского мультика. Выпил кофе две чашки. Что далее?

Одиннадцатый час. Лекции начинаются в двенадцать. Еще надо зайти в гастроном за крупой.

Тучи в небе. Непривычная для лета свежесть. С ликвидацией скверика пуха вроде как немного меньше, или просто сезон для него кончается. На подходе к гастроному стало как-то тоскливо, ноги не хотят шагать дальше. Что такое? Ах да, Лерка… Неприятно снова увидеть ее с коробками мороженого. Двигаюсь осторожно. Нет, ее, кажется, нет. Хочу верить, что вняла моим словам и бросила это гнилое занятие.

* * *

Вошел в гастроном. Стоял больше часа. Очередь растянулась через весь магазин. Можно купить риса и свободно, без всяких талонов, но такой в три раза дороже. Очередь в основном из закаленных, тертых, привыкших ко всему пенсионерок. Духота и теснота не смущают их, пенсионерки спокойно разговаривают, почти равнодушно возмущаются сегодняшней жизнью.

Вспомнилось, как я получал эти талоны в жэке полгода назад. Только вернулся из армии. Этот наш гастроном пуст, словно брошенный. Детское питание «Малыш», минтай с головами, хлеб и соленый папоротник.

Вот тогда я, честно сказать, охренел. Думал, в армии мрак, а тут, на тебе, – оказалось, не лучше. Вообще, когда два года торчишь вне общей жизни, где-нибудь, как я, например, на пограничной заставе, где тебя окружают человек двадцать таких же, как ты; когда письма получаешь хорошие, теплые, оптимистические, – возникает такое какое-то чувство, что там, на гражданке, так классно, так по кайфу, – только бы туда вырваться в конце-то концов – и начнется житуха, и оторвешься. А на самом деле… Как у Высоцкого прям: «Зачем я так долго стремился к свободе?» – недоуменно…

Помню, как я оскорблял родителей своими запросами; долго не мог врубиться, почему у них нет возможности купить мне новые джинсы, магнитофон, почему мы изо дня в день едим пшено и т. п. Теперь я ко многому пригляделся, привык, пообтерся. Думаю, поживу еще месяц-другой и ассимилируюсь, освоюсь совсем.

Гастроном, надо отметить, фантастически быстро наполнился разной разностью. Уже в начале весны появилось то, чего не видели годами: кофе, гречка, сыр, филейная вырезка. Прилавки, полки, холодильные стеклянные камеры не могут вместить новоявленных вкусностей. Про систему талонов некоторые и забыли. Гастроном разделился как бы на два магазина: один, где отоваривают по талонам (мясо, крупа, сахар, сигареты), и свободная продажа – но и по ценам свободным.

* * *

Очередь двигается медленно. Через рыбный пахучий отдел, затем через мясной, где висит позеленевшая копченая колбаса по 260 рэ, а рядышком – спортивный костюм «Пума» и кожаная куртка из лоскутков. Миновали следующий, там на эмалированном подносе постепенно портится крестьянское масло по 185.

В очереди плачет ребенок. Плачет противно, громко, с короткими перерывами, которые только обостряют раздражение. Ребенка неумело успокаивает молодая совсем мамаша. Лет восемнадцати. Она стоит в соседнем рукаве очереди, почти напротив меня. Удобно рассматривать ее и ее ребенка. Малыш страдает от жары и гастрономической вони или просто-напросто капризничает. Мамаша качает его, держа на руках, выгибаясь назад, сует ему в ротик соску-пустышку. Тот не хочет, выплевывает, воротит зареванное, сморщенное рыльце и, замолчав на минуту, чем-то заинтересовавшись, возобновляет рев.

Мне хочется сказать девушке-мамаше, до зуда захотелось буквально: «Вот так, сестренка, вот так и пройдет твоя сознательно-бессознательная жизнь. Вот так ты и будешь стоять то за тем, то за сем. Будешь с ребенком мучиться, готовить пожрать своему мужу, производителю материальных ценностей, очаг поддерживать в чистоте. Вот так, сестренка, таковы перспективы. И стремительно будешь ветшать. Плакать будешь, работать и есть».

Но, конечно, ничего такого я не сказал. Вообще ничего не сказал. Просто пристально смотрел на нее. Девушка-мамаша глянула на меня мутноватыми глазами и, виновато вздохнув, отвернулась.

Никто не предлагает ей пройти без очереди, выкупить свои положенные по талонам продукты. Стойко терпят плач младенца, по шагу в пять минут продвигаются.

* * *

Купить рис купил, но отнести его домой уж не успеваю. Пришлось тащиться с пятью кэгэ в пакете в институт.

Подхожу к педу. Здесь полторы недели как занимаюсь на подготовительных курсах. Чего не позаниматься, тем более что бесплатно. Может, поступлю на исторический факультет, поучусь. Особенным желанием не горю, но надо ж чем-то заниматься, а пединститут, кажется мне, – само то…

Неожиданность. Возле центрального входа Бобовский «Жигуль», и сам Боб стоит, опершись о капот. Завидя меня, ехидно заулыбался.

– Перевет, ученичок!

– Привет. А ты чего здесь?

– Да вот тебя вычисляю. Вчера, блин, звонить запарился. Ты где был?

– Так, – мнусь, – у девчонки одной.

– Чего?! – Боб изумлен. – Чё врешь-то! У какой это девчонки?

– Спал.

– У девчонки спал?

– Дома.

Боб смотрит на меня непонимающе, бормочет:

– Девчонку какую-то приплел… И что, не слышал; как я тебе звонил, надрывался?

– Я говорю – спал.

– И сегодня утром не слышал?

– Сегодня, честно, не слышал, – ответил я и закурил. – Вот за рисом стоял…

Боб тоже закурил.

– Я вот что, – погодя, уже спокойно заговорил он. – Сейчас на рыбалку рванем. Садись. – И он вольно распахнул дверцу своего «Жигуля».

Теперь мне пора изумиться:

– Какая еще рыбалка?

– Ну, рыбу ловить. За Леркой заедем – и вперед.

– Лерка работает.

– Лерка дома, пирожки нам печет. Давай садись.

– Я иду учиться, – твердо говорю я.

– Какое учиться! – Боб сморщился. – Один день можно прогулять. Давай, Ромыч, садись!

– Дождь собирается, – смотрю в небо. – Вон туч сколько.

– Прояснится. Москва передавала: ясно и жарко.

Боб открыл свою дверцу, хочет уже залезть в кабину, но, видя, что я остался стоять, вновь направляется ко мне. Его мультяшное лицо выражает крайнюю степень негодования.

– Ромка, ты становишься невыносим! Уже все собрали, я удочки старался делал. А ты, блин! «Гулять пойдем?» – «Не-е». – «На рыбалку едем?» – «Не-е». Как идиот, действительно!

– Раньше надо было сказать, предупредить.

– Сам же трубку не брал! – взвизгнул Боб; с полминуты смотрел мне прямо в глаза, затем угрожающе тихо сказал: – Если ты сейчас же не сядешь в машину, то считай, что мы всё… поссорились. Навсегда!

Пришлось сесть и везти себя на рыбалку. Боб сразу подобрел, даже предложил свои фирмовые черные очки в круглой оправе. Я отказался. Изучал мир ясным взором.

– Ну в самом деле, Ромыч, нельзя же так!.. – говорил Боб. – Съездим, разветримся, порыбачим. Что в этом городе делать? Лето же.

Я молчу.

– Поступишь и без своего подгота дурацкого, – продолжает он успокаивать. – Я вот поступил, учусь. На четвертый курс перебрался с божьей помощью. Кстати, слышал новость? – Голос его тут же изменился, стал таинственным и тревожным. – Слышал, кто-то вчера двух коммеров завалил. На Весёлом перевале. Фуру сожгли. Из автомата, говорят, лупили…

– Феликс? – оживляюсь.

– Он вроде. Коммеры не заплатили, видать, ну их и того…

– Ну, и правильно.

– Чего ж правильного? – не разделяет Боб моей радости.

– Так их и надо, гадов всяких.

– Почему они гады-то? Они на жизнь себе зарабатывают. Я вот тоже подумываю заняться чем-нибудь. На одной сгущенке знаешь сколько люди загребают! Тоже на легковушках мотаются в Минусинск, с поездов закупают…

Я хмыкнул:

– Давай-давай! Попытка не пытка.

* * *

Забрав Леру с пирожками, рванули за город. Лера на меня дуется за вчерашнее, почти не замечает. Я вообще не склонен разговаривать, сижу на заднем сиденье, смотрю в окно, думаю. Лера общается с Бобом:

– На какое место едем?

– Естественно, где Игорек ленков тогда натаскал. Помнишь?

Лера вспомнила и аж захлопала в ладоши от восторга.

– А с чем пирожки? – в свою очередь спросил Боб.

– С луком, яйцами есть, с мясом, с повидлом. Газировку взяла. – И не забыла меня поддеть: – Только ее, кажется, Рома не пьет.

– Почему? – Боб удивился.

– Не знаю. Он и мороженого не ест. Из принципа.

Боб хохотнул. Я же поинтересовался у нее:

– А почему ты, Валерия, не на работе сегодня?

Она повела плечами, лицо (заметил в зеркало) стало кислым.

– Оставила, отказалась. Вчера больше убытков получилось. Половина растаяла, недостача к тому же…

– Бедняжка, – вздохнул я. – Что ж, на ошибках учатся. Как говорится – первый блин комом.

Лера вспыхнула, повернулась ко мне. Назрела перебранка. Боб встрял:

– Хорош, давайте замнем. На рыбалку едем, господа!

Он приобнял Леру, та растаяла (или сделала вид), заулыбалась.

– Все, я больше не раздражаюсь, – пообещала. – А мне от Игоря сегодня письмо. И фотография есть. Вот, Борь, смотри, красавец какой! Это он на учениях.

За окном плыла холмистая степь, добротно выжженная июньским солнышком.

* * *

Остановились в укромном месте, у затончика. Течение здесь слабое, берег песчаный, с несколькими кустиками тальника.

Лера в затяжном восторге.

Боб выдал каждому по удочке. Я попросил у него еще свинца, утяжелил грузило, переделал свою в донку.

– Да здесь на ходовушку надо! – противился Боб, но потом отстал.

Я забросил, вставил удилище в найденный рогач и отвернулся от всех, глядел на середину реки, где течение быстрое, даже бешеное, можно сказать, где бурлит и пенится вечно беспокойная вода.

Расположились неподалеку друг от друга. Лера закинула несколько раз, запутала снасть, отложила удочку и сняла платье. Оказалась в купальнике. Как раз и солнце вырвалось из-за туч. Я, конечно, инстинктивно косился на девушку, заволновался. Она сидела на песочке, подставив лучам плечи и личико. Боб же напряженно следил за поплавком, выискивал лучшее место для клева. Он первым и поймал.

Помаявшись душой, поползав глазами там и сям, я снова уставился на быстрину. Только-только стал погружаться в созерцание потока, как услышал сдавленный оклик Боба:

– Клюет! Спишь, что ли?!

Выдернул снасть. На крючке болтается тощий пескарик. Даже не особенно и пытается сорваться. Я снял его, подержал в руке. Глупая, бедная рыбка! Круглый испуганный глаз глядит на меня, рот с двумя усинами открывается и закрывается. Жабры шевелятся, хотят воды. Я зажал жаберные крышки пальцами, рот пескаря тут же распахнулся во всю мочь, глаз полез из орбиты. Бедное, глупое, слабенькое создание. Из икринки, через сотни смертельных опасностей, ты достиг взрослости. И вот – час-другой подожди – будешь лежать на сковороде с выпотрошенным животом, обвалянный в муке с солью. Мда, дружок… Давлю на голову рыбешки, она хрустит. Бросаю в воду.

– На фига? – удивляется Боб.

– Пусть живет, – отвечаю, – если сможет.

Пескарик всплыл метрах в трех от берега, полежал на боку с минуту. Очухался, завилял хвостом и ушел в глубину. Может, и выживет, вернется к нормальной жизни на время. Отложит икринок, порадуется немного червячкам и мошкам, а потом попадет в щуку или на очередной крючок.

* * *

Я дома. Лежу на диване в своей комнате. В своем смехотворном, хрупком убежище. Сил нет. Тихо работает магнитофон, поет Виктор Цой юным голосом:

Вечер наступает медленнее, чем всегда,

Утром ночь затухает, как звезда,

Я начинаю день и кончаю ночь.

24 круга – прочь, 24 круга – прочь.

Десятилетняя давность. Тогда я был маленьким и наивным. Я, как все дети, скорей хотел повзрослеть. А теперь я все понял и не хочу. Уткнуться в подушку и ничего не видеть, не знать, не думать ни о чем никогда.

Я получил письмо от себя себе.

Я получил чистый лист, он зовет к тебе,

Я не знаю, кто из вас мог бы мне помочь,

24 круга – прочь, 24 круга – прочь.

Беда в том, что человек потому и человек, что не может успокоиться. То и дело ищет, совершает непоправимые поступки, но понимает это, лишь когда поздно изменить и исправить. Когда конец. Еще беда в том, что ему нужны блага. Деньги. Деньги – непоколебимый источник всех благ. Магнитофон, унитаз, истину, любовь, славу можно купить. Легко. Каждый день подкупать толпу, и тебя скоро сделают богом. Легко. Главное – с совестью примириться. А лучше – прикончить. Этот, чья песня навела меня на мысли, прикончил ее вместе с телом. Понял, что зашел не туда, – и прикончил.

Я – свой сын, свой отец, свой друг, свой враг.

Я боюсь сделать этот последний шаг.

Уходи, день, уходи, ночь.

24 круга – прочь, 24 круга – прочь.

Юность, по всей видимости, – достаточно чистый и обманчиво притягательный трамплин в беспросветно грязную лужу дальнейшей жизни. Жизнь – это рынок. Раньше был черным, а теперь легальный, без доли морального риска. Все можно. Не нарушай только закон: товар-деньги-товар. И все будет – о’кэй! Больше никаких оговорок. Чтобы жить, пойми ты, дурак, нужно что-либо продавать. Свои силы, тело, мозги, талант, душу. Все подряд, все, что имеется, лишь бы спрос был. Каких сил стоит не участвовать! О-о! Тяжелей, чем выполнить парочку заповедей Спасителя. Тяжелей, да.

Уткнуться в подушку и считать, считать: «24 круга – прочь, 24 круга – прочь».

́(СКАЗКА)

Жил-был один парень, звали его как-нибудь обычно. Ну, Андрей. И была у Андрея мечта. А мечта была такая: хотелось ему раздобыть американский доллар. А жил паренек в глухом городишке, куда не доходит ж/д, где нет ни брокеров, ни фарцовщиков, ни холдингов всяких. Откуда там доллару взяться?

Но нумизматы в городе были. По воскресеньям собирались в парке культуры и отдыха, в беседке, и менялись, покупали-продавали монеты, купюры, купоны. Имелись у них и доллары. Андрей про это узнал.

Стал копить советские деньги. Копил напряженно, мечтая доллар купить. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И вот скопил нужную сумму (253 рубля) и купил-таки у одного старичка новенький, чистенький доллар, запаянный в пластик.

«Чтоб не повредился!» – объяснил старичок.

И целый вечер потом Андрюша дома сидел и на доллар глядел. Разрезал пластик ножницами, доллар достал. Ощупал. Изучил его до последней черточки, ну во всех подробностях. Хотел было на стол под стекло положить. Раздумал. Хотел на стену прикрепить в красный угол. Тоже раздумал.

А потом зашел в туалет, сел на унитаз по большой нужде. Посидел, в потолок поглядел и начал доллар мять. Мял его, мял, намял так, как только возможно доллар намять. Мягонькой стала дорогая бумажка.

Встал Андрей с унитаза и подтер долларом задницу. И бросил его в мусорное ведро. Да только мал оказался доллар этот, пришлось еще туалетной бумагой воспользоваться.

Засмеялся Андрей после всего и пошел руки мыть.

5

А это уже понедельник, 29 июня 1992 года. Очень жарко и душно. Наверное, будет гроза.

Я лежу на диване. Очень усталый и больной человек. Вчера целый день пришлось арбайтен на даче. И позавчера полдня. Это истощило. Физический труд меня не облагораживает. Кое-как отсидел лекции, доплелся до дому и упал на диван. Лежу. Пятый (или больше) раз подряд играет одна и та же кассета. «Секс пистолз». Уже невозможно, но встать и сменить нет никаких сил. А она будет играть бесконечно, по кругу. «Панасоник» – хорошая фирма, умеют там изобретать всякие новшества.

Вот эта группа, «Секс пистолз»… Стоит поразмышлять. Герои антижизни. Прыщеватые мальчики, сказавшие обществу пару ласковых слов. Казалось, наверное, их современникам, что они вот-вот передохнут от своего юношеского максимализма и отвязной свободы, но они выжили. Заработали башлей на всю дальнейшую долгую жизнь и разбежались. Один, правда, прижмурился вскоре, зато другие устроились. За солидный гонорар теперь дозволяют журналистам порыться в их помойных ведрах. «Интересно, а что у Гнилого Джонни идет в утиль?» – спрашивает общество. И журналисты подробно перечисляют: «Банки от безалкогольного пива, из-под попкорна пакетики, стаканчики с остатками йогурта… Нет, презервативов не обнаружено. Да и зачем они такому пожилому, солидному мэну?!»

– Алло. Чего, Боб? Нет, сегодня я точно не выйду. Да, был на даче, устал. Валяюсь. Кстати, Боб, а какие песни включали на похоронах? Ну, у этой, у Юльки? Так, так, я так и знал… Нет, Боб, не выйду, сил нет. Пока.

Из «Звезды по имени Солнце». Ясненько. И смешно. Тогда было Бобу смешно, а теперь стало и мне. Да и все мы смешны. Я смешон в первую очередь. Маленький, туповатый кусочек дерьма, старающийся уцепиться за стенки канализационной трубы.

Что же мне сделать? От монолога на крыше единственной девятиэтажки я отказался. Застесняюсь речь толкнуть. А без речи полет не имеет ни малейшего смысла. Что же придумать? Для очищения мира ядерным вихрем я слишком слаб. Всего-навсего кусочек дерьма – человек с голыми руками. Что я могу? Никаких ресурсов для поступка не осталось, для жизни – тем более; даже овощи не помогают, даже прикосновения к земле-матушке. Мне больше нравится прочность асфальта. И не мне одному.

Встаю с дивана, кое-как выхожу на балкон. Вместо сквера уже ровная заасфальтированная площадка. Не полностью пока, но завтра к вечеру закончат. Техники понагнали. Завезли гравий, разровняли. Да, умеют теперь работать. Значит, платят нормально. Материальная заинтересованность. Лишь бы деньги в лапу – мы всё сделаем. Все разрушим и все построим.

Заползаю обратно в комнату. Выключаю «Секс пистолз». Долго перебираю кассеты. Ничего не хочется. Тишина. Чтоб мертвая тишина. Покой, сон, бессознательность. Черная пленка. Еще б сердце перестало тикать, не беспокоилось…

Ложусь на диван. Лицом вниз. Вытягиваюсь. Все. «24 круга – прочь, 24 круга – прочь…» И так далее.

А ведь скоро скакнем. Перескочим то есть. Очередной круг, огромный, непосильный, клонится к полному смыканию. Хм, словно сегодняшний день. Каких-то восемь с половиной годков осталось. И – вжить – опечатывай! И что вспомним из прошлого? Да нет, много чего. Многое было. Смешного, по большей части. Вроде трагическое, страшное, а как начнешь анализировать – из-за чего всё? – и к смешному приходишь. Правы, выходит, сатирики…

Опять!

– Алло! Ну чего, чего, Боб? Да не пойду я! Ты не понимаешь? Дурак?

Бросил трубку. Обиделся. Пусть.

Снова вытягиваюсь на диване. Вдыхаю воздух глубоко, до боли в ключицах. Как будто последний раз. Выдыхаю тоже как следует, ничего в груди не оставляю. Затем перестаю. Читал, один мудрец в Древней Греции умер, задержав дыхание. Так вот, попросту, перестал дышать, находясь в полном сознании, и – все. Я не смог. Снова, как поршни: туда-сюда, туда-сюда.

«Бах! Бах!» – в такт моим вдохам и выдохам. Сухо и коротко. И в ответ более раскатисто: «Бабах! Бабах!» – «Бах!» – «Бабах!»

Выскакиваю на балкон. Там, где был скверик, прячась за асфальтоукладчики, катки, мелькают люди. На дороге милицейская «Волга». Вдали вой сирен. Вглядываюсь в полумрак вечера.

«Бах!» – «Бабах!» Крики, суета.

Банду Феликса кончают. Зачем так-то? Эх, опустеет теперь дворик, старушек некому будет веселить.

Вот ведут их. Узнаю Сашку-метиса, самого Фелю, Липучу из соседнего дома. Кого-то за руки, за ноги тащат. Уже куча ментовских машин, парни в касках, с миниатюрными автоматиками. Зрители появились, как на уличном представлении.

И я немного ожил. Все же не совсем обычное пока событие.

Жалею Феликса и ребят. Зря. Зря их повязали. На их место придут другие. Всем же хочется жить по кайфу. Это неистребимо. Всех не пересадить. Пацаны будут громить и валить, девчата другое (по своим силам) делать.

Майку задирая,

Маленькая звездочка

Сиськи обнажает,

Чтобы стать звездой.

Это я сам написал. Но по документальным кадрам из фильма про Канны. Там таких тысячи на фестивале, со всего света. Да и любая об этом мечтает. И любое место планеты – потенциальные Канны.

* * *

Стою на балконе. В скверике все умолкло, бандитов увезли в тюрьму.

Темнеет. Пустеют улицы… Но жизнь продолжается, все идет по плану.

* * *

Здравствуй, Игорек.

На днях написал тебе письмецо, и вот опять захотелось. Ты почему-то мне совсем бросил писать. Зато своей Лере… Нужно еще подумать, стоит ли она того. Показывала твою фотку, где ты около самолета, перед посадкой, чтобы потом с высоты прыгнуть с парашютом. Лицо у тебя такое уверенное… Что ж, приедешь сюда, оно изменится. Да нет, вообще-то ничего такого. Короче, сам увидишь и сам поймешь. Ездили в пятницу на рыбалку, туда, где ты некогда поймал штук семь ленков. Помнишь? Мы же поймали десятка два ельчиков и пескарей. Ездил я, Боб и Лера. Лера в основном загорала. Купальник у нее очень сексуальный, почти все открыто, но есть кусочки прикрытой тайны… Глуповатая она только. Не обижайся, Игорек, но она меня бесит. Тут пыталась мороженым торговать около гастронома, да не получилось у нее. Одни убытки, говорит. Сквер возле моего дома выкорчевали, асфальтируют площадку для чего-то. Как раз сегодня вечером на этом месте прикончили банду Феликса. Была перестрелка, кого-то, кажется, грохнули. Они, конечно, много понатворили дел, но ведь у них тут же появятся продолжатели. Я бы и сам пошел к ним, если бы не был труслив. Лето у нас в полном разгаре, мои подготовительные курсы почти закончились. Через полмесяца экзамены. Скучно и противно как-то на все смотреть. Сижу дома в основном, но и редких вылазок во внешний мир хватает с лихвой.

Ты, Игорек, готовься к гражданке. Не думай, что самое главное – свалить из армии, а потом – все классно. Нет, это ошибка. Дерьмово здесь, и все стало иначе. Какой-то груз висит на людях. Может, растерянность. Или обреченность. Не знаю, не разобрался. Лерка в институт поступать не собирается. В парикмахеры хочет… Только вот недавно заметил, что дура она. Ты с ней сдружился за два месяца до армии, как мне Боб сказал, не успел, скорее всего, рассмотреть ее, а я рассмотрел. Ты подумай, Игорь. А, ладно, решай как знаешь. Боб тоже дебильчик. Мультяшка. Изображает из себя резиновую игрушку, неваляшку какую-то. Понятно, что так легче.

Ладно, Игорь, если что – извини. Написал все как есть. Служи, дослуживай. Особенно не суйся, если что у вас там начнется. Пиши, если захочешь.

Роман.

* * *

Конверт. Марка подходит. Так – свернуть, вложить, заклеить. Завтра отправлю. Не перечитывал, чтоб не раздумать. Пусть знает правду.

Лег на диван. Проанализировал. Понял, что никакой правды-то и не написал. Муть какую-то. Ну и ладно.

Хм! Снял трубку, набрал номер.

– Алло! Добрый вечер. А Валерию можно к трубочке?

– Минутку, – спокойно ответил мужской голос.

Слышно, как он позвал: «Дочь, телефон!» И шлепанье босых ног по линолеуму. И противно-радостное, какое-то совсем не вечернее:

– Я слушаю!

Интересно, пройдет ее радость, когда она узнает, что на проводе я?

– Здравствуй, Лера. Узнала?

– А-а, приветик! Сейчас я телефон перенесу к себе. Секунду.

Думает, что я с ней буду болтать два часа… Хм… Слышу, как берет аппарат, шуршит чем-то, как шлепают по полу ноги. Кладу трубку.

* * *

Лежу на диване. Встаю. Подхожу к окну, смотрю в ночь. Совсем темно. Фонари не горят. Лишь многочисленные квадратики в стенах соседних домов. И подобие луны в сонном небе… Люди, природа, все отдыхают в меру сил и возможностей после нелегкого дня.

«Дзынь!.. Дзынь!.. Дзынь!..» – требовательно и грубо начинает выкрикивать телефон. Закрываю окно шторами, выдергиваю телефонную розетку. Умолк. Ложусь на диван. Прячу лицо в подушку. Зову забвение сном.

6

Истопал весь город в поисках наидешевейшего портвейна. Обидно покупать по 148, если есть места, где он 130 рублей, а то и дешевле.

Забрался в неприятную часть города, называемую Болотом. Здесь только избушки и всевозможные склады за заборами из железобетонных плит. Какая-то маленькая речка, почти ручеек, создает болото в низине. Болото заросло камышом, на пятачках свободной воды плавают гуси и утки.

Район серый, скучный совсем. Кажется, что люди здесь вечно сонные, ленивые, поголовно больные. Избушки и надворные постройки черные, кривые. Повсюду кучи мусора, воняющие помойки. Зачем я здесь очутился? Здесь и магазинов-то, кажется, нет…

Болото разрезается дамбой. В дамбе труба, и ручеек перетекает с одной половины болота в другую. Впереди убогая маковка церкви. Я не слышал, чтобы в нашем Кызыле были когда-то церкви еще, кроме вот этой, маленькой, из зеленой вагонки, напоминающей дачный домик. Город возник в четырнадцатом году нашего века, основан русскими и носил тогда красивое название – Белоцарск. Действительно, столичное название. Но все равно, страна-то до нашего времени шаманская и ламаистская. В последний год-два особенно. Тут Далай-Лама Четырнадцатый весной приезжал. Что было!..

А вот православная церквушка ютится на краю города, на берегу тухлого болота. Ее куполишко и с пятисот метров не видно.

В восемьдесят четвертом я принял здесь крещение. В знак протеста принял, тринадцатилетним, тайком от родителей. Сжег перед тем пионерский галстук. А через два года так же в знак протеста сорвал с себя и бросил в мусорный контейнер и крестик – тогда верить входило в моду.

Возле церквушки нечто вроде площади. Оградка из железных прутьев, такие же ворота. Сзади церквушки что-то строится из свежего красного кирпича. Рабочие с мастерками, колесный подъемный кран, монотонное вращение растворомешалки. Работа кипит. Неужели расширяются? Похоже на то, в духе времени. Хм, лучше б сразу покупали землю в центре города, там бы и строились. Напротив театра, например. Есть свободное место. Или они надеются, что как построят солидный храм, пятиглавый какой-нибудь, центр сюда переместится? Хрен теперь разберешься, что и как.

* * *

Нашел-таки я портвейн. Около автобусной станции, в неприметном кокомаге. По 125 рублей. С осадком, правда. Купил две бутылки. Девятнадцать градусов. Само то!

Маюсь на остановке. Здесь всегда автобусов много. Водители отдыхают в специальном помещении, обедают, перекуривают. Людей тоже полно. И, само собой, всякие ларьки, лотки, термосы с беляшами тут как тут.

Хотя и много автобусов, но на выезд что-то никто не торопится. Пересменок у них, что ли? Жду уже минут десять. Маюсь. В пакете греются две бутылки портвейна. Скорей бы домой, в прохладу комнат. Включить магнитофон, наполнить стакан…

Сегодня буду один, а завтра найду соратников… Где же автобус? Домой, домой, в мой смешной, хрупкий бункер.

Немного развлекло редкое у нас пока зрелище. Прошли мимо трое: молодой светловолосый мужчина с длинной, но жидкой бородой и две девушки. Шли гуськом, глядя вперед; все босиком. Все в белых длинных рубахах, подпоясанные веревочками. На груди у всех образы каких-то святых. У мужчины посох, за спиной торба. Вроде сектантов… Был, честное слово, был порыв у меня скинуть кроссовки и пойти с ними куда глаза глядят. Идти бы, идти, думать о святом. Может, храмы бы стал реставрировать, – говорят, даже специальные отряды есть из добровольцев для реставрации. А я штукатур как-никак, спасибо школьному трудобучению… Да нет, какие храмы? У них избушечки какие-нибудь аскетические. И истинна ли их религия вообще?

Я аж головой затряс, запутавшись в сомнениях. И момент был упущен, я не скинул кроссовки, не пошел за ними, не стал думать о святом. И они быстро скрылись. Я испугался – не мираж ли, не глюк? Но по соседству коренастый мужичок как раз сказал другому, хилому и болезненно бледному:

– Как в Ерусалим собрались, хе-хе, босиком!

Болезненно бледный поморщился:

– С жиру бесятся. На них надо землю пахать.

* * *

Вот появился водитель, залез в автобус. Автобус отрадно завелся. Люди стали перемещаться, выбирая удобную позицию, чтобы занять сиденья. Тут же начались перебранки, толкотня, кто-то кого-то пихнул слишком нагло, кто-то кому-то особенно откровенно на ногу наступил.

Автобус тронулся и уехал. На заправку, наверное. Несостоявшиеся пока пассажиры завздыхали, с надеждой поглядывая на нового водителя, идущего к своему автобусу.

В автобусной давке и духоте меня посетило размышление о трагической, но героической жизни Ильи Ильича Обломова. Вот он, ярчайший тип неприятеля действительной жизни – тупой суеты. Пытались его переделать, тормошили, мучили. Зачем издевались? За что? И – главное – ради чего? Толкали его в эту гниющую жижу, смеялись над ним, обманывали, обижали. И в конце концов бросили израненного, обессиленного, но все же чистого, не покорившегося, непорочного. Хотя, спасибо, дали перед смертью снова покою вдохнуть…

А за что мучают, к примеру, меня? Зачем меня обложили со всех сторон заумью слов, философий, теорий? Зачем и меня толкают, с первых же шагов, толкают в жижу? Зачем эти босоногие с образами бродят передо мной и показывают что-то, вызывают томление, смуту? Пытаются разбудить? Зачем мне страдания, надежды, сны? Зачем искания, любовь, цепи морали, «БАЛДЭМ», будущее? Ведь тут же и объясняются: а, пустое, все тщетно, все бесполезно, обманчиво. Все, короче, по цене говна.

Гм… Родители весной отдали за машину навоза для парников пятьсот рублей. Хвалились, что дешево…

Хищная жижа облепляет меня. Я и не ожидал, что это случится именно здесь и сейчас… Ноги немеют. Вот она уже ползет по спине. Тянет вниз. Она действует с чудовищной быстротой. Что ж, опыт есть. Не я первая добыча. Поднимаю глаза. Узкая щель приоткрытого люка. Узкой струйкой влетает свежий воздух и тут же становится гнилостно-кислым, отравленным. Сейчас-сейчас глаза зальет смертоносная жижа. Сейчас-сейчас наступит черная ночь.

* * *

Дома.

Дома тихо, прохладно, даже как-то надежно в полутьме. Пусто, свободно. Родители всё на даче, у них отпуск от государственной службы. Спешат наработаться на грядках.

Мда… Скорей стакан!

Раскупорил бутылку. Теплое, сладковатое, противное втекло в меня. Может быть, избавление.

Ладно, посмотрим. Поставил полную бутылку в холодильник. Обнаружил там на полочке, что в дверце, немного водки. Это повышает мои шансы спастись.

Включаю магнитофон. Егор Летов… Сажусь на диван. Наполняю стакан.

Мир был чудесный, как сопля на стене,

Город был хороший, словно крест на спине,

День был счастливый, как слепая кишка,

А он увидел солнце…

Вообще-то все ответы уже найдены давным-давно. На всё есть готовый ответ, но человеку трудно в это поверить. Он предпочитает самолично покопаться. А зря…

Жадно глотаю теплое, сладковатое, противное. В детстве так же глотал по велению мамы рыбий жир. Каждому периоду жизни свое лекарство.

Каждому дню свои новости.

Дежурный синоптик рассекретил погоду.

После традиционной заставки – поток информации. Взахлеб. Поток за каждой дверью, за каждым углом. Берегись! Поток как потоп.

Полярники в Антарктиде готовы к забастовке.

На Амуре местные жители, вооружившись охотничьими ружьями и сев в лодки, окружают пароходики с провизией и водкой и грабят их. Есть раненые.

Стремительно расширяются кладбища невостребованных прахов.

Сдачу в хлебном выдают печенюшками, а в хозяйственном – прищепками.

«Хоть бы в сумасшедший дом поступить, что ли…» – говаривал классик русской литературы Ф. М. Достоевский после очередной прогулки.

Радуйтесь со мною, люди!

Нет сомненья – я спасен.

Пусть весь мир смердит и ноет,

Знаю я. Христом спасен.

Знаю я. Христом спасен!

Нет-нет, это уже не Летов. Это по новой радиостанции «Радость веры». Молодые голоса поют с овечьей благостью под синтезаторную музыку. Потом приятно-картавый мужской тембр. В меру короткая наставительная реплика. И снова песенка. На мотив детсадовской польки:

Радость, радость непрестанно,

Будем радостны всегда,

Луч отрады, Богом данный,

Не погаснет никогда!

Кручу ручку настройки. Дальше, дальше. Через писки, треск, десятки языков Земли. Дальше, дальше. Куда? До тупика.

* * *

Допил первую. Съел огурец. Налил граммов семьдесят водки. Опрокинул в рот. Поперхнулся, закашлялся, обжегся… Постоял перед зеркалом. Глаза мутные, красные. Как у Капитана. Это гут. Так надо. Я с ним. Я со всеми, больными жизнью.

Страдающий туберкулезом, страдающий астмой. Страдающий геморроем. Раком, стенокардией, слабоумием. Страдающий жизнью.

Я с народом. Народ валяется на углу почты, народ меняет на деньги все, что только есть у него. Народ, зажмурившись, сладостно поет о высоте нашей культуры. Народ смотрит «Богатых…», плачет и штопает носки. Народ мотает головой и мычит. Народ ненавидит Гайдара и верит Ельцину. Народ не читает Л. Толстого, а читает Чейза. «Товарищи», «господа», «граждане», «соотечественники»! Я с вами. Я один из кирпичиков замороженной стройки. Одно из тухлых яичек в брошенном гнездышке.

* * *

Со второй бутылкой портвейна выбрался на балкон. Теперь можно из горла́ и по глоточку – организм принимает, не противится. Крепко держусь левой рукой за перила. В правой – пузырь. Немного качает. Это от вихря, что у меня в голове.

Уже почти темно. Поворачиваемся к солнцу спиной. Сквер внизу… Вместо сотни тополей – в четыре ряда желтые аккуратные киоски. Синим – национальный орнамент на боковинах. Чистенько, приятно посмотреть. Завтра здесь торжественно откроется мелкооптовый рынок «Енисей». Очень удобно. Вышел и всего накупил.

Стою на балконе. На термометре +28. Душно. Может, все-таки будет гроза. Гром, молния, вода хлещет и хлещет. Смывает накипь в гигантскую воронку сверхмощного фильтра.... Тихо, почти мертво. Улицы пусты. Лишь повсюду неизменные, живые, желтые окна. Словно ячейки, в которые насованы люди. Словно пчелиные соты, слепленные из пыльцы и кала.

Стою на балконе. Время от времени приподнимаю отяжелевший пузырь отяжелевшей рукой и глотаю живительное, противное.

* * *

В затылок пихнули. Мягко, почти ласково, но крепко. Я дернулся и оглянулся. Смотрю в полутьму комнаты. Что-то там… Да, что-то есть.

Преодолевая страх неизвестности вошел, осторожно зажег настольную лампу.

Сидит. Сидит на краешке стула. Смотрит на меня. Большими глазами, неумело обмазанными черной тушью. Катышки на ресницах. Руки сложила на ляжках, сжала их в единый кулачок. Смотрит на меня и молчит.

– Ты кто? – спрашиваю.

– Я?.. Меня зовут Аэда.

– Чего?

– Н-ну, Аэда, – стеснительно, – песня.

Какая еще Аэда-песня?

Это что-то вроде с музами связанное. Кха, муза! В дешевых, по моему вкусу – самых мерзких варенках, что продают нынче в районе 600—700 рублей; в простеньком бесцветном свитере. Волосы висят прядями, будто с неделю немытые, цветом рыже-грязно-желтые. На ногах босоножки, торчат пыльные пальцы.

– Чё ты гонишь? – усмехаюсь и отхлебываю для смелости вина. – Чего тебе надо?

Возвышаюсь над ней. Что делать – не знаю. А она смотрит мне прямо в глаза. Своими. И глаза ее… Я и не сразу заметил. Глаза-то и заставляют верить. Поверишь во все, что бы она ни гнала. И светятся каким-то незнакомым, успокаивающим светом.

И я успокоился, отошел. Сказал миролюбиво:

– Да ты удобней садись. Что ты так, как сиротка.

Она продвинулась чуть глубже на стуле, а я продолжал говорить:

– Интересное дело… Нет, все-таки кто ты, а? Дверь же заперта. Я проверял.

– Э-э, я через окно, – тихо молвила гостья и опустила личико, как бы стыдясь своих слов, будто зная, что не поверю. – Я муза, честно. Аэда…

– Да? – уже спокойно удивился я. – Но ты какая-то странная. Я читал – вы другие. В белых этих… как они? Летаете с лирами…

– Я тоже летаю! – Она правдивыми глазами уставилась на меня. – А лиру сломали.

– Мда… Выпить хочешь?

– Нет, спасибо. С тобой я пить не буду.

– Почему это? – Я как-то даже обиделся. – Ты с крутыми только бухаешь? Понятно.

Тут-то я ее и узнал. Да это ж Шрама девчонка! Только одета совсем по-другому. Я так ей и сказал:

– Хе-хе, узнал я тебя! Ты со Шрамом ходишь. Маринка, кажется, да? Кстати, расскажи подробности, как их вчера повязали.

– Нет, я не его девушка, – ответила эта, на стуле, – но Шрама знаю. Владю Борисова. Он тоже когда-то стихи сочинял. Убили его. Прямо в голову пуля.

Я приложился к бутылке, сделал глоток. Поежился. После минут неожиданности и оживления голова вновь потяжелела, точно очугунела, веки все труднее было держать – так и сползали они на глаза.

– А я – Аэда, – настаивала гостья. – Я прилетела к тебе. Ты ведь стихи сочиняешь…

– Какие стихи… – Я поморщился. – Дерьмо это, а не стихи. Я их и не помню толком. Нет, в натуре – дерьмо.

– Не рисуйся, – попросила муза. – Но, хоть такие, зато из души. Это главное, что из души.

– Кха, критерии у вас пошли! А с Пушкиным как же? Вот если б он врал всё, но писал бы вот так, как писал. Ну, гениально. Как с ним в этом случае, а?

Аэда снисходительно улыбнулась:

– Глупости ты говоришь, Роман. Тебе пора спать. – Помолчала, задумавшись, и вдруг встрепенулась вся, собралась и заговорила другим голосом, страстным каким-то, дрожащим: – Пушкин не мог писать не из души. И любой, у кого она есть, не могут не из души. Но, Роман, таких теперь мало. С душою. Кругом бездушные люди, продавшие души. Они больше не способны заплакать искренне, засмеяться. Их не трогает, как распускаются цветы под ногами, как солнце блестит. Поэтому они не Пушкины. Они окутаны пленкой… И все сильней и сильней. Пленка эта как паутина. Научного названия для нее пока нет. Ученые ломают головы, а поэты молчат. Ведь все названия от поэтов: любовь, космос, робот, сифилис, Армагеддон…

Я вспомнил, как ехал сегодня в автобусе. И с маху выложил музе название:

– Это жизнежижа, Аэдка! Обычная жизнежижа пожирает нас.

Та поморщилась:

– Нехорошо, незвучно.

Ну, если она поморщилась, то мне осталось горделиво-обиженно усмехнуться. Я усмехнулся и направился к серванту.

Аэда вздрогнула, напряглась, хотела вскочить со стула. Подумала, видно, что вышвырнуть ее собрался.

– Сиди, сиди! – успокоил. – Я только за рюмками.

Наполнил обе доверху. Протянул одну гостье.

– Нет. – Она заслонилась ладошкой.

– Да давай, не ломайся. – Мне тяжело было находить слова для уговаривания, а выпить с ней на пару казалось необходимым. – Портвешок же, не водка. Давай!

Аэда робко улыбнулась, взяла рюмку. Чокнулись.

– За все доброе! – объявил я приподнято.

– Да уж, – без надежды согласилась муза.

Выпили. Аэда поставила рюмку на журнальный столик, призналась:

– Меня тут угощали тоже… на днях. Напоили сильно так, а потом выгнали… В-вот… Валялась в подъезде.

– Я не такой. – Но отчего-то именно после ее рассказа захотелось напоить ее почти до бесчувствия и что-нибудь такое с ней сделать; заметил, что она, оказывается, чертовски обольстительна…

– Ты хорошая, Аэда, – сказал вслух.

– Спасибо. – Она смущенно улыбнулась, потом спросила сердечно: – Тебе тяжко жить?

– Хм, естественно!

– Тебе всегда будет тяжко, – пообещала.

– Да нет, перевоспитаюсь. Или продолжу жизнь суицидом.

Аэда пристально посмотрела на меня, покачала горестно головой:

– Глупый мальчик. Ох, глупый мальчик… – И, выдохнув решительно, продолжила: – А хочешь… хочешь… Хочешь, я буду тебе помогать? Буду твоей личной музой? А, Рома?

Я задумался. Всерьез задумался, но к решению пришел быстро (алкоголь помог):

– Нет. Не надо. Найдешь кого подостойней.

В глазах ее слезы. Я налил себе остатки вина. Для нее уже не хватило. Выпил.

– Тут сматывать удочки надо, а не бумагу марать. Какие тут к черту стихи! Все смешно и бесполезно.

– Не все! – Она уже плакала; лицо стало кислым, губы расплылись до ушей.

– Все! – А я был тверд и возвышен. – Поверь мне, Аэдка.

– Не все-о! Должна быть хоть ниточка…

Мне стало тошно. Я поплыл куда-то плавно, необратимо.

– … хоть тонкая ниточка, понимаешь!

Кинулся на балкон. Темная жидкость плеснулась из горла, комком полетела вниз. Шлепнулась. После паузы и сокращений в пищеводе – новая порция.

Голове стало легче. Ощущалась приятная пустота. Покалывание. На лбу капельки холодного пота. Руки крепко сжимают перила. Органы дыхания жадно засасывают ночную свежесть, выделяют углекислый газ. Глаза слезятся.

Стою на балконе. Аэда пропала. Я вспугнул ее, обидел. Зря обидел. Мы бы еще о многом могли поговорить. Поспорить. А потом, может, – покувыркались бы на Парнасе где-нибудь. Но она улетела. Стул опустел.

Я отказался. Зря отказался. Не современный подход. Упустил шанс.

Стою на балконе. Уже практически нет маленьких желтых квадратиков-окон. Люди спокойно спят. Завтра подвалит очередной нелегкий денек. Серия бесконечного сериала.

И как только не надоест?! Да в конце-то концов! Фу, как мне душно.

Вот так вот встать спиной к краю. Отвалиться на ограждение. Потянуться вверх, вверх. Вверх. Та-ак…

Секунда, другая. И – тело назад. Назад! Как там? – комон, май бэби!

Я с криком выпадаю из окна.

А может быть, без крика. Все равно.

Спиной вперед. Зеленая луна.

Все дальше освещенное окно.

Пятый этаж – это достаточно высоко. Успею понять? Нет, не успеть…

Я – асфальт, я – асфальт…

1992 г.

Развернутый угол

1

Незаписанные буквы погибших слов, несоставленных предложений. Они лежат в кривых окопах мозговых лабиринтов, образуют бесконечный частокол дымящихся рук. Руки сжимают и разжимают пальцы и просят о свободе. Забавные руки приятно выдергивать прочь, но еще приятнее откусывать эти подвижные пальцы и слизывать кровь. Соленую, вязкую начинку здорового тела.

Бежать, бежать до подкоса израненных ног, до разрыва артерий. Бежать, и падать, и силиться встать, и валиться снова, разгребая ступнями пустое пространство запутанной тьмы…

Нет, надо все записать, если другие записали не так и не то.

…Это очень тоскливо, когда тебе исполняется двадцать один от роду год. Это что-то не то. Это пахнет закостеневшим обликом тела, волосами на равнине груди, остановившимся взглядом. Становится страшно, и хочется крикнуть и прыгнуть на потолок. Хочется пусть не бежать, но хоть куда-то пойти. Выйти за дверь.

Но на улице просто мороз. Обычный мертвый мороз, который царит здесь с ноября и до марта. И это тоже очень и очень тоскливо. Мне так любопытно передвигаться в пространстве, а в такую погоду ноги несут в одно место – в тепло.

И я никуда не иду. Я сижу в своей, до крайности надоевшей, коробочке. Я поставил локти на письменный стол, голову опустил на поникшие кисти. Смотрю и что-то ищу в беспросветной серости злого молчанья окна.

Уши сдавливает тишина. Сдавливает и колет. Вчера были стерты все записи тех, кто мне помогал вдыхать кислород. Теперь – тишина. Теперь я жалею, что сделал это, – теперь мне совсем одиноко.

Знаете, когда человек одинок, он делает всякие глупые вещи. Не вещи – поступки. Не делает, а совершает. От одиночества он иногда себя убивает. Хотя это вряд ли глупый поступок.

Я себя не убью. Впрочем, и одиночества нет, я его сам себе выдумал. Мне это приятно. Мне приятно стонать, жаловаться, жаться к теплым предметам. Приятно жалеть себя, бормотать ни о чем.

…Разрушенных зданий, заверченных гаечек в мозге. Огни растерявшихся звезд. Молекулы хаотических действий. Черная дыра озарения…

Конечно, звонит телефон. И жизнь вливается в бред.

Телефон стоит под рукой, ведь я знал, что будут звонки.

Снимаю трубку, несу к голове.

– Алло? – спрашиваю спокойно, словно совершенно здоровый. – Алло, говорите.

– Привет.

Это Лена. Я так и знал. Отвечаю:

– Привет. Как дела?

– Норма-ально. А у тебя?

– Болею.

– Чем?

– Одиночеством.

– А-а, ну хватит! Не плачь.

– Скучно мне, Лен.

Лена находит лекарство:

– Приходи!

– Там холодно.

– Конечно, такая, прям, даль!

Я тихо смеюсь, отвечаю:

– Ну что ты, конечно, приду.

– Когда?

– Сейчас, уже выхожу.

Одеваюсь в прихожей добротно, на совесть. Мерзнуть я не люблю. Во мне мало крови, поэтому остываю буквально мгновенно. Случается, на ходу леденею.

В квартире никто не остался: родители на работе, сестра, Настя, у друга. Наверное, читают друг другу вслух Ричарда Баха…

Захлопнул дверь, провернул ключ в замке. Спускаюсь. Спускаться недалеко – один лестничный марш.

2

Улица. Прохлада подъезда сменилась мертвым холодом. Едкие щипки хиуса… Почти бегу, пряча нос, сунув руки в рукава полушубка.

Изредка кошусь направо, налево. Люди тоже прикрывают озябшие лица, движутся, как и я. Только больные и старые внешне совсем не торопятся…

Воздух мутный и грязный; красное пятнышко солнца. Я не чую, чем пахнет, – нос заполнился слизью. Микробы тонут в ней, слизь выползает наружу.

Добрался до дома под номером двадцать четыре. Это ее. Кирпичная пятиэтажка, точно такая же, как и моя. У нас весь центр города в таких вот домах. Невысоких, с толстыми стенами, сберегающими тепло.

Я спешу на третий этаж. Распрямляюсь перед дверью, звоню. Дверь открывается быстро.

– У-у-ух-х! – поскорее снимаю полушубок. – Мор-роз.

Лена смотрит и улыбается грустно.

Сняв унты, вынимаю носовой, отутюженный мамой платок и сморкаюсь. Сморкаюсь подчеркнуто громко и тщательно… Проделав всё это, обнимаю Лену, целую в мягкие губы.

Чужое тепло быстро перетекает ко мне. Прижавшись к Лене, наблюдаю этот процесс. Окунаюсь лицом в ее душистые, тоже мягкие и теплые волосы. Теплые, темные… Прячусь в ее волосах.

– Ну ладно, – наконец Лена высвобождается. – Давай ко мне.

Через зал проходим в ей отведенный участок квартиры. Родителей нет, они, как и многие горожане, сейчас трудятся, а брат у подруги, наверно.

Сажусь в кресло, потягиваюсь, на Лену смотрю. Она рядом, смотрит в ответ на меня. Улыбается, но уже не грустно, а как-то иначе.

– Может, чайку? – говорю.

Лена смеется:

– А я вот думаю, попросишь ты или нет. Конечно, как же без чая. – В голосе нечто вроде досады.

Я оправдываюсь:

– Мороз.

Она удалилась на кухню. Я осматриваюсь. Все как обычно – легенький беспорядок. На столе учебники, ручки, фломастеры. На дверце шкафа синий школьный пиджак. Кровать небрежно застелена модным покрывалом с Микки-Маусами…

Лена вернулась с подносом. Две чашки чая, сахарница, ложечки; варенье в вазочке. Я делаю вид, что доволен, на самом деле пить чай мне совсем не хочется.

Осторожно глотаем чай и молчим.

– Лен, поставь что-нибудь.

Она быстро повернулась к этажерке с аппаратурой.

– Кассету? Пластинку?

– Пластинку.

– Какую?

– Ну, хоть старый добрый «Форум».

– Ф-фу-у!

– Не фу. Знаешь, как в твоем возрасте я под него отрывался!..

– Давай лучше «Фристайл» уж.

– «Больно мне, больно», – вспоминаю песню «Фристайла». – Хорошо, поставь.

Ставится группа «Фристайл». Начинает жаловаться певец. Я допиваю чай. Вынимаю из спичечного коробка жеваную, но не потерявшую еще аромат жвачку. Жую. Лена наблюдает за движением скул.

– Эх, Лена, – вздыхаю.

Поднимаюсь, перехожу на кровать. Отвалился к стене. Зевнул, не распяливая рта.

– Лен, пожалуйста, выключи свет.

Щелчок. Обрушился сумрак, и сразу хочется кого-то любить. Она рядом, я ее обнимаю. Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Впитываю ее тепло, свежесть молодого дыхания… Повернулся, надул шарик из жёвки.

– Фу-у! – весело морщится Лена.

Шарик взрывается слишком сильно. Жвачка окутала нос, подбородок и щеки. Черт… Вынимаю основной комок, собираю им прилипшие хлопья. Потом прячу комок в коробок.

– Лена, знаешь, – прижимаю ее крепче к себе, – знаешь, как мне с тобой хорошо. Спокойно, Лен…

Она верит или хочет верить – она обхватила мою шею тонкой, но сильной рукой. Она гладит пальцами щеку. Щека небрита, Лене приятно по ней так водить.

Певец умолк. Щелкнул автостоп на вертушке. Тихо. Лишь за заклеенным, утепленным осенью окном иногда что-то невнятно гудит.

– Вот мы с тобой, – начинаю поливать словами пространство, – мы с тобой две песчинки в этом пасмурном мире. Вокруг холод и пустота, а нам вместе – тепло. И это ведь счастье. Лен, – заклинаю ее и себя, – это счастье. Эти минуты, этот вечер, этот бледный прямоугольник окна. И мы здесь вдвоем. Ты веришь, Лен, это счастье?

Она тихонько, невнятно смеется, теребит мои волосы.

– Ты не веришь? – удивляюсь я ее смеху.

– Верю, – ласково шепчет она, – верю, конечно.

Некоторое время лежим блаженно и молча. По крайней мере, я изображаю блаженство. Но вот надоело.

– Родители скоро придут, – вслух вспоминаю.

– Еще почти час.

– Хорошо. Ведь нам вдвоем хорошо?

– Хорошо.

Я посмотрел на нее. Вижу темный анфас. Тянусь к нему. Целую сначала крепенький подбородок, потом послушные губы. Целую так долго, что уже не хватает дыхания. Отрываюсь шумно и сыто.

Лена открывает глаза. Смотрит на меня, поблескивая зрачками, как кошка. Видимо, ждет продолжения. Рот приоткрыт, выделяются белые крупные зубы.

– Так мне, Лен, надоело всё, весь этот мир, – вместо поцелуев снова жалуюсь; жалуюсь, и проклинаю себя за это, и наслаждаюсь этим. – В тайгу хочу, в скит, к староверам. Ты у староверов была?.. Я тоже не был, но они рядом – два часа на автобусе… К ним туда… Все эти люди… О-ох… Пожалей меня, Лена, пожалуйста.

– Бедненький.

И уже она мнет мои губы своими. Это надолго. Валимся по горизонтали…

Она шепчет мне про любовь, сдирает свитер, рубашку, царапает спину. Я же молчу. Я не могу ей врать. Говорить про любовь? Но такая любовь – это сон. А сон – это жизнь ослабевших.

3

Изношенной тенью, горьковатой отрыжкой горьковатого дня вечер укутал замерзший город и замер.

Я возвратился в свой дом, то бишь – в квартиру семьи. Родители в ней, сестра вернулась от друга.

– Здравствуйте, – заглянув в зал, я объявился.

Папа, покоясь в кресле, почитывал что-то, мама копошилась на кухне. Сестра у себя в комнатенке, строчит на швейной машинке одежду.

– Привет, – ответствовал папа и снова внедрился в печатную память.

– Хлеба купил, – добавил я, обращаясь к маме, и скрылся.

Не зажигая свет, включил магнитофон, лег на тахту. Вместо музыки – только ласковый шелест. Шелест, ш-ш-шелест… Что я наделал?! Уничтожил все то, что помогало мне жить… Шелест, шелест вместо боя и криков.

Совсем всё темно. Совсем всё уже надоело.

Нащупал телефон, переместил к голове. При свете спички набрал комбинацию цифр. В зале, слышу, зудит другой аппарат – параллельный… Гудки, затем голос женский, привычно тревожный:

– Да! Слушаю!

– Здравствуйте. Можно Наталью?

– Наташа! – зовет Наталью Натальина мама.

Наталья подходит:

– Аллёу?

– Привет, это я, – как всегда в разговоре с ней, делаю голос несчастным.

– А, привет. Подожди, я к себе перемещусь.

После коротких приготовлений беседа начинается.

– Ну, что ты имеешь сказать?

– Я? – Я усмехаюсь. – Я думал, ты мне что-нибудь скажешь.

– Мне как-то нечего.

– О-ох-х…

– Не охай. Рассказывай о наболевшем.

Эти беседы с Натальей стали для меня словно чем-то совершенно необходимым. Как воздух, вода… Этот голос, слова, эта трубка, в которой она, – меня теплят. Я плачусь Наталье, не скрывая своих помутнений. Она слушает. Мне это приятно.

– Я вчера стер все свои записи на кассетах: Боба, Цоя, Кинчева, Майка, – принялся признаваться. – Весь день потратил. А сегодня жалею.

– Дурачок, – определила Наталья. – И зачем?

– Не знаю. Делать нечего было. Стер. Теперь кассеты тихонечко шелестят. Ладно, все равно, слова – это ложь. Любые слова… А ты чем занимаешься?

– Так… зарядку делала.

– Зачем?

– Ха!.. – Но Наталья задумалась. – Ну, хотя бы по привычке.

– М-да. Хорошая, в целом, привычка. А у меня привычка – мучить себя. Я мазохист.

– Ты садист. Ты мучаешь окружающих.

В мою комнату вторглась сестра:

– Дай «Шабаш».

Я заслонил трубку ладонью, ответил:

– Нету, стер.

– Что?

– Стер все кассеты. Нет ничего.

Сестра прошипела ряд неприятных мне слов.

– Уйди! – злюсь. – Я беседую.

– Идиот.

Сестра еще пошипела, взяла пару кассет. И ушла.

– Что там у тебя? – голос Натальи.

– А, так… Сестра ничего не понимает.

– Почему? Она вроде умная.

Мне пришлось объяснять:

– Дело в том, что меня понимают лишь сумасшедшие люди, а с таковыми я не общаюсь. Они от меня скрыты. Их уже заперли, заточили, а меня не заметили… Наталь, я уехать хочу! – не выдержав, вскрикнул. – Хочу вдаль. Поездами на запад. Тыдышь-тыдышь… Долго, спокойно… В Петербург мне надо, на берег Фонтанки. Встать, осмотреться… Там сейчас плюс один… Нет, – пришел в себя, – бред это всё – поезд, Фонтанка. Как там в институте?

– Ничего, – спокойный ответ, – сессия. А ты окончательно бросил?

– Кажется, да. Мозгов не хватает.

– Дурачок. И куда потом?

Я вздохнул:

– В гегемоны пойду. Трудиться буду в поте лица своего. Хлеб буду есть.

– Дурачок, – повторила Наталья жалеющим тоном.

Она учится на пятом курсе и тоже не понимает меня. Да и сам я не понимаю себя. В мозгу всё туманно.

– Я знаю, – ответствовал я. – Но дурачки тоже имеют право на выбор. Мне грустно. Хочу людей полюбить.

– Всех? – усмешка царапнула ухо.

– Да, всех. Все достойны любви.

– Нет, достойны из них единицы. Да и то не бескорыстной… Люди – они очень злые.

Наталья заговорила серьезно, а меня тянет по-детски с ней спорить. И спорю:

– Они добрые. Они добры в основе своей. В основе хорошие, светлые. Соскоблить только всю эту сажу… – Я стал бредить, для удобства закрыв глаза. – Люди – главное богатство планеты. Я люблю их. Хорошие, светлые…

– Да никого ты не любишь! – крикнула собеседница. – И всё, прекрати!

Бред растворился. Я открыл глаза и признался:

– Да, Наталь, я никого не люблю. Ты права. Пошли они!..

Мы помолчали.

– Слушай, – полушепот Натальи; такой полушепот, что у меня мурашки забегали по хребту. – Слушай, а зачем ты Марину Есениным мучил?

Я не ответил – я растерялся. Ожидал от этого полушепота чего-то другого. Не вопроса о ней…

– Это она тебе, – наконец нервно хрипнул, – она сама рассказала?

– Ну да. Подошла и так испуганно, что вот прижал к стене и стал прямо в лицо про нож, лезвиё… Нельзя так пугать девушек.

– Можно.

– Эт почему? – снова усмешка в ухо.

– Потому что люблю ее.

– Эх, дурачок, – жалеющий вздох. – Она любит другого. Так что… Ты лишний.

– Я знаю, – смело ответил, хотя ничего и не знал. – Знаю. И что? Я люблю, как блаженный Петрарка, как обреченный на смерть Валентин.

– При чем здесь Валентин? У тебя все перепуталось.

А я продолжал бухать в трубку:

– Да, такова судьба. Так суждено мне любить. Пусть это слабость, пусть обманчивый сон, но все равно. Любовь – это главное.

– Ты как-нибудь успокойся, – попросила Наталья. – А то мне страшно становится.

– Я спокоен и тверд…

– Сын, стол накрыт! – традиционно объявил папа.

– Иду! – крикнул я, и Наталье: – Зовут ужинать.

– Что ж, приятного аппетита.

4

Ужинали, как принято, в зале. Телеприемник «Рубин» делился однодневными страстями эпохи. Плавно качалась пустота семейной беседы. Я не беседовал – скоренько ел, подавая в желудок продукты для продолжения существования.

Пожелав доброй ночи, отправился в свою комнату. Разделся, улегся в кровать. Но уснуть нелегко. В голове бухнут мысли, мечутся с идиотским упорством. Эти ненужные мысли, они пожирают клеточки мозга, иссушают его.

…Перегоны далеких, загадочных мест. Стучат поезда, спеша к окончанью пути. Хмуро, тоскливо кругом, беззаботные ветры гуляют.

Погружаюсь…

Какие-то люди. Я скольжу по ним равнодушно. Но вот – она. Она! Лучшее существо на земле, и с таким обычным именем. Марина… Марина. Ее нужно назвать иначе. Придумать для нее новое, совершенно новое имя. Или остальных Марин назвать по-другому. Пусть тысячи Лен, Насть, Наталь, Оль. Но Марина должна быть одна! Да, одна на этой Земле.

Сейчас здесь я могу открыто и сколько угодно смотреть на нее. А она смотрит в ответ. Так долго и так хорошо. Так тепло… Ее темные, большие, такие родные глаза. Печальные очи.

Я шепчу ей:

– Марина.

Она еле-еле заметно улыбнулась в ответ. Но это «еле-еле» дороже оскала в тридцать два зуба… И я повторяю:

– Марина. – А потом, осмелев, добавляю: – Милая, я люблю тебя. Я люблю.

Она опустила глаза, а затем отвернулась. Она поплыла. Все дальше и дальше. Исчезла.

– Марина, – уже просто так, в никуда, сказал я и зарылся в подушку.

Дышать нечем. Я задыхаюсь. Я теряю сознание. Я умираю…

Перевернулся с живота на левый бок. Покряхтел, поковырял пальцем в правой ноздре… Заснуть, надо заснуть.

Просто заснуть, как обыкновенный среднестатистический индивид.

…Качусь по отлогому склону, приминая собой молодые стебельки ковыля. Корябаюсь о караганник.

Куда я качусь? Куда и зачем? Что происходит?

Мне плохо. Мне действительно плохо.

Уснуть…

А уснуть, уснуть нелегко. Я, наверно, не все еще принял за сегодняшний день.

Лежу, ожидаю. Плыву вместе с космосом в черном пространстве вселенной. Деревья, дома, пепельный снег и Марина одна или с ним; телеприемник «Рубин», унитаз и висящий над ним липкий бачок – все плывет, не чуя движенья планеты, вращенья. Скрытое макроявление. Механика высшего уровня.

Ты движешься в бездне, субъективно построенный мир на объективном шаре. Жизнь насекомых, существованье двуногих.

…Качусь, осыпаюсь гнилыми песками. Качусь, растворяюсь. Качусь, исчезаю.

5

Слепая Аврора пришла, зевая и харкая болью забившихся бронхов. Толкая мягко дома, ледяные стволы тополей, прошла по городу и ухнула ввысь. И город ожил, как получилось в эту зимнюю пору. И люди отправились в холоде – кто по делам, кто по очень важным делам. А голуби с голоду пухли, страшась покидать чердаки. Я в автобусе равномерно мотался, выгнанный мамой учиться.

Автобус набит людьми, серыми с ночи. Дыша нагноением ртов и больными зубами, стремятся покой сохранить, побыть в полусне еще хоть на четверть часа.

Я тоже недоспавший, и злой, и застывший почти до костей. Гляжу сквозь стекло в паутине морозных узоров на зданья, на сгорбленные фигурки прохожих. Собака бежит. Бежит элегантно и вольно, морду подняв к небесам. Красиво бежит, будто летом.

Заслонили собаку телесным объемом. Какой-то дядя втиснулся меж мной и окном. Прикрываю глаза.

…Институт. Избитая тема. Пять месяцев отнял он у меня. Отнял пять месяцев жизни, но взамен подарил… Я узнал, что на свете есть та, которую почему-то называют Мариной.

Ну, пусть Марина. Что ж, пусть так. Все равно для меня она такая одна. Любая – одна.

Марина… Что может сравниться с тобой… Этот бледный, со следами чужих блуждающих рук, но такой родной мне, такой драгоценный цветок. Марина… С искусственным золотом искусственно вьющихся, подкрепленных лаком волос, с растраченной свежестью, тебя, лишь тебя одну я ставлю сейчас пред собой. Тебе лишь одной я могу подарить все то, чего у меня нет и не будет.

В этом городе гибели, в этой дыре среди гор, в этом воздухе из черных пылинок ты светишься жизнью, ты дышишь. И я счастлив этим.

6

Сессия. Масса трясущихся, с зачетными книжками. Быстры их движения, порывисты взгляды, торопливы речи всё об одном и о том же. Они стоят в коридорах, как нищие, ожидая экзаменов и зачетов.

Я бреду на раскисших ногах, здороваюсь, кашляю, морщусь. Зачем-то толкаюсь, зачем-то толкают меня.

Вот подоконник. Уселся. Снял шапку из норм морали. Погреюсь, а потом подамся домой. Обратно к себе в закуток, в шелест стертых кассет.

Надоело. Эта сфера замкнутого мироустройства. Эти микроявления бреда в макроявлениях общих законов и правил. Этот распластанный угол моего личного тупика.

Нет, я для чего-то пришел. Да, я хочу ее видеть. Нужно увидеть. Солнце в круглосуточной тьме. Марина…

Кишащее чуждым мне народом трехэтажное здание. Ненужные индивиды. Не все. Появилась Наталья. Заметила, улыбнулась.

Одна, кто улыбается мне без обмана. Верю, что рада видеть. Может, она даже отчасти меня понимает. По крайней мере, жалеет… Она на пятом курсе, а я, такой вот, – на первом. Вдруг свалился на голову.

Она умная, намного умнее меня. Ей интересно меня наблюдать. А я уважаю ее за то, что она меня наблюдает.

Подходит, говорит «здравствуй» и прыгает рядом. Совсем как равная мне. Смотрит искоса.

– Ты какой-то совсем уж… Ты решил уморить себя голодом?

– Нет, – отвечаю, – питаюсь нормально. Но, кажется, организм не желает усваивать.

– Сдал что-нибудь? – Это она насчет сессии.

Мотаю решительно головой. Слишком решительно, даже смешно самому.

– Дурачок, – вздох Натальи. – Пожалел бы родителей.

– Скучно.

– Это жизнь, понимаешь?

– На фиг она мне такая… Я не такой хочу жить. Я слабый, Наташа, мне нужен покой и тепло.

Наталья глядит на меня так же искоса. Как ей не надоест меня слушать? А я продолжаю:

– Есть люди – крепкие камни, а есть – размокшая глина, раздавленный ливнем бывший комок. И вот он растекается, умирает. Его нужно собрать, укрыть, положить на сухое. И он станет крепким. Не камнем… Знаешь, что глина живая?

– Тебя нужно обжечь хорошенько. По голой попе. И всё станет отлично. Вот так, мой дорогой. И больше никакие дожди тебя тогда не размочат.

Я прошу:

– Будь моей печкой.

Наталья морщит лицо:

– Много чести.

Я тихо и тяжко вздыхаю.

…Вижу залитое светом, бескрайних размеров пространство. Воздух звенит саранчой. Сухие травинки колышут легчайшие струи вчерашнего ветра.

Из-под старой, одиноко стоящей в степи, горбатой коренастой сосны бьет и бьет фонтанчик студеной водицы. Родничок омывает корни сосны, силы вселяют в нее. И дерево живо, его иглы упруги, остры. Тяжелые шишки висят… Под сенью этой сосны я всю свою жизнь отдыхаю…

Наталья, потрепав меня по колену, уходит. Я почти в забытьи. Я почти улетел, растворился, распался. Я почти превратился… Да, я почти там, под сосной. И не надо уже… Но тут я увидел Марину.

Вскочил и направился к ней.

Ах, разве возможно словами, тем более теми, в которых я существую, разве возможно о ней сказать всё. Разве можно ее описать?! Это музыка. Грустная музыка заблудившегося где-то поблизости счастья. Блуждает, блуждает, но меня не найдет… Марина, половина моя. Я знаю, что это ты, только ты. Как жаль, что ты про это не знаешь.

– Марина.

– А, здравствуй…

Приостановилась, ожидая, видимо, слов. Ведь я к ней подошел и должен, значит, что-то такое сказать. Что-нибудь. Что-нибудь нужно, если уж нам дана речь…

Уставшая, бледная. Печальны глаза. Ты такая еще мне милее, роднее еще.

– Марина.

– Ну, что ты? – сочувствующе вроде как произносит она.

Да, она знает, о чем я тоскую. По ком. И играет моею тоскою.

В суете этих тел, этих зачетных желаний я потерял все слова. Я просто хочу целовать ее бледные щеки, золотые обманные пряди, ее уставшие губы.

– Марина.

Мы сейчас кверху ногами от солнца. Мы раздавлены космосом. Мы рядом стоим в этом пединституте.

– Мне некогда, извини. – Она быстро пошла и слилась с пустотою других.

– Марина…

7

Я много прошел тупиковых путей в миражах разрисованных стен. И еще долго ходить, пока не откроется выход – общий предел. Луговые цветочки прошепчут: «Коне-ец». И наступит конец. Неприметная грань цепочки следов.

Облако, завязавшись в крутой узелок, польется звездами, утопая в вершинах засохшего неба.

…В заклеенность окон напрасно стучится мороз-мизантроп. И я в дверь напрасно стучу и звоню. Она в школе.

Еще все-таки утро. До дома мне не дойти. Я устал и продрог, и вообще не хочу ничего.

Сел на ступеньку. Прислонился к стене. Мне всё всё равно.

Столбик в термометре жизни дрожит в районе нуля.

Покой и мнимость свободы… Немного лекарства, излучина мягкой реки… Растрата невесомого веса…

А мягкие руки… Мне нужны сейчас мягкие руки. Любые, хоть руки реки. Теплые руки на теле… Кто-то рядом, кто-то готов подать тебе каплю лекарства. Лекарство любви. Пусть от него только хуже потом, но что еще мне поможет сейчас? Что еще спасет разум и душу? Только это. Любовь, которую и не назовешь таковою.

8

– Лен, наконец-то, – бубню я сквозь пелену дремоты.

Она наклонилась ко мне, присела, ища мой потухающий взор, погладила, поцеловала куда-то.

– Что с тобой? Что?.. Ты заболел?

– Я болею давно. Я так болею…

– Ладно, – испуг в ее голосе пропадает, появляется женская деловитость, – ладно, пойдем.

Она волочет меня в теплое чрево квартиры.

– Ну что ты? Ну что ты такой?! – Она, чуть не плача, меня обнимает. Ей досадно, что у нее такой парень.

Я как податливый стержень. Молчу.

Чай… Чай силы в меня возвращает. И ляпаю самый пошлый вопрос:

– Как в школе?

– Нормально! – Ей весело, что я оживаю. – Без двоек, – смеется, – но с тройками.

– А-а, тройки – это лучше пятерок. Троечник – потенциальный борец… Лен, знаешь, везде так дерьмово… Я сейчас побывал в институте…

Она гладит руку мою, сжимает своими. Но терпенья у нее не хватает. И она начинает сыпать вопросами:

– Тебе не надоело уже? Сколько можно так: все не так, все не этак. Ну что ты, а? Что? Ну ответь!

– Не могу я смеяться. – Ставлю чашку на столик. – Смех – это ложь. Вокруг действительно очень хреново. Замечать не хотят… И мороз.

…Тайна закутанных омутов сохраняется вечно. Бегущие ветры хотят ее отобрать и рассеять, но мы отбиваемся, сильнее ее укрываем. И ждем. А ветры куда-то уйдут, утомленные нашим упорством, и мы бросимся в омут, потеряв ощущение тайны и смысл борьбы.

Нет, это не призрак. Это не смысл и даже не тайна. Это насущность зимы. Противоядие холоду мертвых пустот. Просто тяга быть с кем-нибудь вместе. Физиология потных поверхностей тела. И что-то еще, без чего никак невозможно…

Всё ясно, понятно. Расписано, рассчитано, сказано. Всё изучено до последней микронной неяви. Психоанализ. Достаточно двух-трех сеансов… Но хочется маленькой тайны. Она будет вечно храниться в недрах холодных ветров…

– Лена, ты, наверное, самая лучшая в жизни моей. Я бы сказал тебе такие слова. Но, понимаешь… Эх, Лена, милая Лена!.. От тебя пахнет молодой весенней травой. Солнышко внутри твоих глаз. Но, понимаешь… Эх, Лена!..

9

И вечер. И тихий сумрак в окне. И шелест кассет. И бред – зловонность обыденной жизни.

В соседних отсеках квартиры поиск насущного смеха. Им нужен смех, чтобы с ума не сойти. И это само по себе так смешно!

Я трогаю трубку. Мне хочется голос Натальи услышать. Может, она мне что-нибудь доброе скажет. Или такое – такое, чтоб всё изменилось.

Но ей не до меня – она выполняет набор физических действий. Вечерний сеанс физзарядки. Она поднимает, опускает, опять поднимает гантели. Вдыхает, выдыхает и снова вдыхает.

Она готовится к терниям жизни. Ведь у нее пятый курс. Грань взрослости. И нужно вот-вот твердой поступью сквозь пресловутые стены…

Может, она унесет меня в лучшую землю. Обетованное небо без примеси тленья. Птички поют, не раздражая органов слуха. Мягкий покой кислородной подушки.

И там я усну.

Чтой-то сол-лны-ышко не све-е-етит,

Над гол-ло-овушкой – тум-ма-ан…

– Чего там орешь? – вопрошает из зала сестра, но я не стал отвечать.

Хочется дальше попеть, но дальше слов этой песни не знаю. А другие песни уже не поются… И никуда не хотел бы уйти. Мне здесь хорошо. Да, хорошо. Я упиваюсь своим тупиком. Я счастлив тоской. Всем, всем, что во мне происходит, меня окружает. Сжимает и трет.

И никто мне не нужен. Себе нужен я. Только я. Такой, каким я себя воспитал. Постепенно, упорно, без перерывов. И вот такой я – двадцатиоднолетний… Я нравлюсь себе, иным я себя и не мыслю.

Заклинания не помогли.

Не вытерпел, поднял трубку, стал диск накручивать. В зале зудит параллельный. И все в семье знают, что я опять к кому-то стучусь.

– Алло.

– Алло. Привет. Извини… Зарядку делаешь?

– Уже сделала.

– Ну и как?

– Отлично. А ты всё маешься дурью?

– Маюсь. Завидно?

– Ха-ха! Жалко мне вас таких. Что-то из себя строите, живете в помоях и не понимаете этого.

– Мы, – я подчеркнул слово «мы», – мы понимаем. Вы не понимаете, что тоже в помоях.

– А мы хотим вылезти. Делом заняться пора.

– Нет, подожди. – Я дрожу и готов заорать. – Вот помнишь, в школе была геометрия. И там есть такая фигура – развернутый угол. Он внешне ничем от прямой не отличается. А на самом-то деле – угол. И все мы в итоге попадаем в самую узкую его часть. В точку, из которой уже не выбраться. Все попадаем! И наше отличие в том, что я это вижу, этот развернутый угол, а вам он кажется ровной, нормальной прямой. Мчись по ней – и ништяк… Нет, не получится. Ухнете в точку, как все!..

Откуда я знаю про этот угол? Геометрию я ненавидел, ничего в ней не понимал и не хотел понимать. Учительница из жалости поставила «три»… Но вот, оказывается, что-то осталось, какие-то знания. Нет, не что-то, а самое главное знание. Или я это выдумал?

– Лена, ты спишь? Нет? Хорошо. Скажи, развернутый угол бывает?.. Не знаешь. Ну так посмотри. Открой учебник по геометрии, найди параграф, где про углы. Нашла? Есть? Спасибо. Что там про них?

Лена скучно читает:

– Развернутый угол – это угол, равный двум прямым… Сто восемьдесят градусов у него…

– Достаточно, большое спасибо.

Сон – это все-таки жизнь. Это лучшая жизнь, какую только можно представить. Даже жуткий кошмар – это светлее, чем объективность реалий.

Уснуть, главное – это уснуть. И там – хорошо.

Зарево меленьких искр и полет. Хорошо и покойно. Свист теплого ветра в лицо.

Сон окутал, в уши полез, в рот, глаза зацеловал. Ударил по темечку, и всё помутилось.

10

Застывшие буквы, мертвые полчища книг. В моей комнате много их, этих страшных, тяжелых предметов. Сотни лживых прикосновений к силуэтам истлевших людей и перекрашенных зданий. Ложь в них, стопроцентная ложь. Нельзя жизнь оценить на бумаге, объяснить частоколом убогоньких слов. Невозможно вывести путь, по какому человек доберется до счастья. Счастье лежит в каждом делении циферблатного круга. Но его невозможно поймать. Получается только заметить исчезновение.

Сегодня в окно заглянул разведчик весны. Луч солнца пробился сквозь душное одеяло копоти и сказал мне: «Привет». И я ответил: «Привет». И вышел из недр кирпичной коробки.

А в незащищенном пространстве, оказалось, вовсю веселится мороз. Гуляет воздушный поток под названием «хиус». Но лучи – а их много – вселяют надежду в обитателей жизни. Голуби из убежищ потянулись на поиски корма. Собаки сбиваются в стаи. Люди немного выпрямляют себя – их лица тянутся к солнцу.

Но до весны далеко. Это лишь первый вздох ее среди черной эпохи зимы.

Потоптался возле родного подъезда. Похрустел слежавшимся, крепче камня, утоптанным снегом… Как бы день погубить? Хочется по улице прямо пойти, но – нет, еще пять минут, и начну застывать.

Бездарная жизнь, бесперспективные мысли. Хочется смерти, ох как хочется смерти. Вот сейчас бы, сейчас сердце остановилось. Пискнуть, упасть, и всё, и чернота, и дальше ничто. И никто не виноват – с законом природы спорить не станешь.

Давно бы убил свою мелкую душу вместе с хиленьким телом, но виноватым быть не хочу. Хочу, чтоб природа сама. Пусть увидит меня, отбор произведет. Естественный, мудрый.

Такую бы смерть, чтобы все случилось мгновенно, неожиданно и без досадной осечки. И никаких впечатлений.

Но это лишь в книгах. В полчищах лживых, тяжелых предметов, стоящих на стеллажах. Стоят и капают ложью.

Да, не получится. Природе я пофиг. На меня очередной день обвалился, и что-то придется в нем делать. Хотя – какие проблемы? – вернусь просто обратно, часа три на тахте в полудреме, затем пообедаю и потопаю к Лене. До вечера у нее, после – снова домой. Поболтаю с Натальей. Семейная трапеза в зале и – сон. То есть долгий процесс засыпанья.

Надоело. Как надоело…

М-да, морозец пробрал. Поспешаю в квартиру. По дороге ключи по карманам ищу. Вот бы их потерять или оставить в передней. Вот бы всерьез потрепыхаться.

11

Видений не видел. Не дремал, а лежал на спине и смотрел в потолок. Наблюдал, как со свистом секунды летят надо мной и где-то сгорают.

Когда был ребенком, занятия находились. Лепил пластилиновых казаков на конях и матросов-балтийцев. Они воевали друг с другом, казаки валились с коней. Как было мне интересно!

А теперь только – вот…

День растекается, солнце плывет с востока на запад. Плывет и не знает ничего обо мне.

Пора пообедать, пока сестра не пришла. С нею встречаться – растрата напрасная нервов. Мы друг друга терпим лишь в присутствии мамы и папы. Она любит жизнь, с толком тратит любую минуту. Ей противны мои окисления.

На кухне нашлись картофельный суп, свинина и итальянские рожки. Итальянские рожки, других просто нет в магазинах, только такие – итальянские, вкусные и дорогие…

Запил обед молоком и снова улегся, наслаждаясь движением пищи.

А ведь кто-то сейчас что-то делает, что его обес смертит. Изобретает, конструирует, вычисляет, да хоть сочиняет, но гениальную ложь. Или просто делает деньги. А я наслаждаюсь движением пищи. Процессом варения, отделением нужного от шлакистой массы. В общем-то, наверное, в этом и истина: добыл пищу, наелся и лег наслаждаться…

– Алло, Лена, привет. Это я. Как дела?

– Привет. Я узнала. У меня все хорошо.

– О, это классно!

– Знаешь, сегодня я не могу. Мне сейчас нужно… Я на день рожденья сейчас собираюсь.

Я ошалел, испугался:

– К кому?

– К однокласснице. Очень нужно сходить…

– Да? Ну, конечно, сходи.

– Я тебе вечером позвоню. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну что ты сразу обиделся?

– Нет, ничего. Жду звонка.

Вот и срыв в расписании дня. Может, это и к лучшему. Лучше здесь, лучше так… Да и что мне нужно от Лены? В общем-то, всё это просто-напросто подло. Хе-хе, просто стаканчик холодной воды среди засухи жизненных будней.

Я люблю не ее. Точнее – ее не люблю. И когда-нибудь придется сознаться и перестать приходить. Будут слова, может быть, даже и слезы, а может, не будет. Но мне все равно. Я ее не люблю.

Ой, чтой-то сол-лнышко-о не све-ет-тит…

Да, не светит уже, наступает вечерний период в круговороте незыблемых суток. Хоть зима, хоть лето, хоть осень, весна – неизбежно наступит утро, и полдень, и вечер, и ночь.

Перевернулся с левого бока на правый, к стене. А в прихожей слышно оживление. Это сестра. Значит, вскоре придут остальные.

…Мечется, мечется жаркий огонь, пожирая равнодушных к умиранию детищ природы. Мечутся, мечутся в хаотической панике молекулы, страшась непригодной к продолжению существования температуры. И бьются они о твердую пленку, сжавшую их мир, их вселенную, различимую равнодушному детищу лишь в микроскоп.

Подтаскиваю к себе телефон. Подтащил, посмотрел на его пошлый красненький корпус. Поднимать трубку не стал. Скучно. Всё ясно заранее. А кто-то сейчас веселится. И при этом меня дурачком называют. Сами они дурачки. Зачем веселиться, когда развернутый угол всех примет, поглотит? Как могут они веселиться, когда есть тот, кто понял про них?.. Ох, дурачки.

В принципе, что ж, пора завершать. Я вдоволь уже насмотрелся, и, самое страшное, иногда меня тянет их передразнить. Но есть опасность: дразня, я могу невольно переродиться. Стать одним из таких. А я не хочу быть хотя бы похожим на ряды долговечных людей, обреченных на пожизненный срок бегать по улицам и после пробежек таращиться в телевизор. На них плюнула и смерть, и настоящая жизнь. Их оставили, бросили. Они не стоят внимания ни Бога, ни дьявола.

12

Ужин. За большим обеденным столом сидят четверо. Папа, мама, сестра Настя и я. Вместе с поглощением пищи эти четверо ведут разговоры. И я тоже веду – мне нужно хоть отчасти мимикрировать под остальных, – но смысл в мозг не западает. На самом деле я тороплюсь просто съесть все, что мне надо, и удалиться к себе.

Вдруг папа:

– Ну, как в институте дела?

И я спокойно и честно, даже с облегчением, признаюсь:

– А я бросил учиться.

– Как это бросил?! – в один голос папа и мама.

– Как это – бросил? – уже только, угрожающе-отчетливо, папа.

Я прекращаю жевать и тоскливо гляжу в телевизор. Молчу. Нелепо же сознаваться, что я не могу бывать там пять дней в неделю, где пять дней в неделю бывает она. Видеть ее, даже оказываться с ней в одной аудитории, и понимать, что она, эта вторая половина меня, отдельна. И никогда нам не соединиться… Нелепо говорить такое в двадцать один от роду год.

И я бурчу:

– Не могу. Надоело.

– Ну, это не объяснение, – папа. – Не успел поступить…

Мама, плачущей скороговоркой:

– Я вообще не понимаю, как же так можно!

– Хм! – подает голос сестра. – Я говорила вам летом, что так всё и будет. Что, вы его не знаете, что ли?

Тянет ответить ей, но не отвечаю. Терплю.

– И что ты думаешь делать? – задает вопрос папа.

– Работать пойду.

– Куд-да? – в отчаянии вопрошает мама.

– Сторожем или кочегаром.

– Угу. – Папа дергает головой, будто узнал, что я конченый наркоман. – Отличная перспектива… Я в двадцать три квартиру уже получил. В двадцать семь купил «Москвич». В двадцать девять мастером стал… Так я горбатился на заводе с пятнадцати лет! Двигался. А тут – кочегаром! Легко у вас как – кочегаром! Пять копеек зарплата… Что ж, родители же прокормят!

Я набираюсь смелости и решимости и говорю:

– Я не могу двигаться по жизни так же. У меня не получается. Не знаю. Прошу прощения, что вот такой у вас сын.

– Да никто тебя не заставляет идти так же, как мы. Не дай бог! – Папа странно, страшновато усмехается. – Не дай бог вам нашу судьбу. Но по жизни болтаться нельзя. Пойми ты это – нельзя! Ведь скоро же сам семью заведешь, а чем будешь кормить? Ни образования, ни профессии…

Ну и так далее.

Долго еще кипел разговор, выйдя за рамки ужина. Мама всё больше обижалась за все доставленные ей от меня обиды. Воспоминания дошли аж до детского сада. Папа горячился и объяснял, что жизнь жестокая штука, что никто никому не нужен, что пришли новые времена… Часов до десяти всё это тянулось.

А за окном чернела ранняя ночь и свирепствовала зима. Честная убийца зима.

…Если идти по скучному тротуару нашей центральной улицы, по чистому тротуару, который царапают каждое утро шумные чудовища-тракторы, то можно быстро устать от прямого пути и свернуть с тротуара. А свернувши с него, можно пойти через дворы и сугробы. Обогнуть кочегарку с соблазнительно длинной трубой. И вполне можно выйти как раз к тому дому, где сейчас есть Марина. Я не знаю точно, где он, этот дом, но он где-то там, и он точно есть. Он точно есть в этом городе, в этом засыпанном снегом и сажей городе-яме.

Пусть обрушатся горы и закроют путь Енисею. И вода вместе со льдом хлынет на нас, на все это скопище. Пусть топит, пусть очищает. И тогда я побегу и найду этот дом. И возьму ее на свои жидкие руки, и унесу…

Марина. Марина, ты ласкаешь сейчас пустое, равнодушное тело. Ты не знаешь, что я вижу тебя, вижу тебя обнаженной, маленькой, жалкой. Ты не представляешь, Марина, что я – это всё. Что все слова о любви ты говоришь только мне, что ты прикасаешься только ко мне, что ты вдыхаешь только меня. Ты моя, а я твой. И ты это рано или поздно поймешь. Это случится. Это будет мой праздник.

…А Лена не позвонила. И я ей не позвонил. После долгих ворочаний все же уснул. И пребывал до утра в уютной черноте безразличия. Был временно трупом.

13

Ни сторожей, ни кочегаров не нужно сейчас. А больше я ничего не умею и уметь не хочу. Правда, и этим профессиям я не учился, но, наверное, выполнять их сумею. Сумел бы.

От родителей теперь нет отбоя. Теперь просто так не полежишь на тахте. Психологический прессинг… Особенно мама, ее эти речи о том, что «а может, не все потеряно, может, попросишь и сдашь?» У Лены тоже стало как-то не так. Какая-то тягость. Не получаю разгрузки. Да и как получить, когда я вижу в ее глазах посторонние мысли. Кажется, она думает, как бы от меня взять и избавиться. Да и правильно – я и сам себе надоел, а каково этой девочке…

Стало сложнее, но я радуюсь – всё окончательно сдвинулось с места, стремительно набрало обороты, рассыпалось, понеслось в разные стороны света. Ничего не поймать.

Беспокойство, мелкое, противное, тошнотворное, не покидает ни на мгновение. Оно грызет мозг, как червяк-паразит. И даже когда я в квартире один, уже спокойно полежать не могу, наслаждаясь тоскою по жизни. Тревожит реальное, гонит с тахты.

К счастью, солнце появляется чаще. Февраль как-никак. А февраль светлей января.

В институте каникулы. Марина пропала. Разыскивать не хочу. Зачем? Добивать себя и смущать своей кислой миной ее… Не надо.

Иногда вечерами звоню Наталье. Ее голос – неотъемлемость жизни, но разговоры с ней все короче. Эти круги поочередных реплик надоели и ей, и мне. Действительно, сколько можно уже…

Но вот нечто новое – после приветствий она заявляет:

– А я уезжаю!

– Куда? – Чувствую удар под дых, но еще успеваю спросить: – Когда уезжаешь?

– Завтра. В Новосибирск.

– Зачем?..

– По делам. Если не растреплешься, могу рассказать поконкретней.

– Ну, ты же знаешь…

– Да, тебе секретик открыть, как камню шепнуть на дороге. Я знаю… В общем, я еду за автоматом.

– Каким еще автоматом? – Мне стало смешно, я представил себе оружие и обоймы патронов.

– Для надувания кукурузы. Вот.

– М-м… Интересно. И сколько он стоит?

– Двести семьдесят.

– Ничего себе! Ты, оказывается, богачка, Наталья.

– Не все мои. Тут разные люди участвуют.

– Молодец… Бизнес… Понятно… – Я покопался в мозгу, выискивая дельный вопрос; отыскал: – А сырье где возьмешь?

– Тонна в комплекте. Этого хватит надолго.

– А сахар?

– Наполнитель тоже в комплекте. Все предусмотрено.

– Я-асно. Что ж, поздравляю.

– Спасибо. – Наталья говорила суховато и деловито, видимо, специально, чтоб меня поколоть; поколоть и оживить. – Что ж, ты прав, что жизнь – развернутый угол. Но пока не попал в точку «О», нужно успеть получить от жизни побольше. Да мне это и интересно, по крайней мере. Поставлю в кинотеатре, с администрацией договорилась. Найму женщину… Буду приходить и любоваться, как дети хрустят.

«Травятся», – чуть было не вякнул, но удержался, слушал. Точнее – внимал.

– Что в этом плохого? Лучше кукурузу есть на сеансе, чем семечки лузгать или эти мерзкие козинаки. Уверена, спрос появится… А когда институт окончу, уеду уже насовсем, – продолжала секретики жизни раскрывать мне Наталья.

– Куда? В Новосиб?

– Нет, дальше. В Германию или Израиль. Я же наполовину симитского происхождения.

– Да? Сегодня что-то череда открытий…

Наталья вроде бы и не заметила моей реплички. Размышляла вслух:

– Наверное, лучше в Германию. Сейчас там таких, тем более с территории СССР, с радостью принимают. Перспективы…

– Слушай, – перебил я, веря в ее перспективы, – возьми с собой, а?

– Нет уж. Прости, мне нужен сильный мужчина.

– А я…

– Мне нужен такой, чтоб за ним, как за стеной себя чувствовать.

Пауза. Она, видимо, наговорилась. Может, секретики поисчерпала, а может, иссякла фантазия.

– Наташ, – позвал я.

– Что, дорогой мой.

– Ты не знаешь, куда вписаться можно насчет работы?

– О, созрел наконец!

– Да родители долбят. Я им же сказал, что бросил учиться. Теперь гонят работать… Не знаешь, куда можно всунуться?

Мне было очень тяжело это спрашивать. Это была капитуляция. Я начинал откровенно, открыто катиться по пространству развернутого угла, как и все.

– Ты ведь печатать умеешь? – раздумчиво произнесла Наталья. – Я имею в виду пишущую машинку.

– Ну, так, более-менее.

– А с компьютером дело имел?

– Кхм… В школе, помню, сломал один, и меня с тех пор на информатику не пускали.

– Зря.

– Зря, конечно. – Я подождал, но Наталья больше ничего не предлагала. – Что ж, – стал завершать разговор, – будешь загорать на Карибах, вспомни, что в этом городишке зловонном есть… В общем, вспомни меня.

– До Карибов еще далеко. Да и вряд ли там вспомню.

Я обиделся:

– Почему?

– Жизнь длинная, столько людей появится. Многое неизбежно забудется. Не исключено, что и ты.

– Спасибо за честность.

– Да не за что, мой дорогой… Кстати, – добила, – твоя любимая ребеночка ждет.

Я мгновенно стал мокрым.

– С чего ты взяла?!

– Да гинеколог знакомый сказал… Она верит, что отец ребенка ее замуж возьмет. Аборт делать не хочет. А он не возьмет. У него семья, сын, репутация.

– Да? И сколько лет ему? Кто вообще?

– Ему двадцать пять. На восемь лет ее старше.

– Откуда ты все это знаешь?

– Так, справки навела кой-какие. Он живет недалеко.

– Кто это все-таки?

– Не скажу, а то ты еще преступление совершишь, потом по судам таскайся, давай показания.

– Я?.. Хе-хе…

– Все равно не скажу. Ну ладно, пока. Мне собираться тут надо. Автобус полседьмого утра…

– До встречи.

…Вот это люди! Вот так, твердой поступью к цели! Железобетонные люди! Ступень за ступенью, капля за каплей – наверх. Молодцы!

Это мы – серая масса с гнилыми зубами, валяясь в дерьме, чего-то бормочем. Не понимаем, не умеем подняться, хоть немного привстать. Нет, я понимаю. Я понимаю, но у меня нету сил. Да и, впрочем, конечно, мне здесь, несмотря ни на что, – хорошо. Мне – хорошо!

…Как иначе я могу мыслить в моем положении?..

14

Наталья уехала, к Лене три дня не ходил. Не звонил, и она не звонила. С Мариной больше уже, наверно, не встречусь. В институт я больше уже никогда, ни за что, ни ногой.

Тащусь с так называемой биржи труда. Дали направление кочегарить где-то у черта. На краю города. Наверняка зарежут в одну из первых же смен и сожгут… Но, говорят, что без допуска могут и не взять на работу. Еще и допуск им нужен, чтобы печки топить! Хотя… Там же не печки – котлы, давление, всякая хрень. И на кочегара, оказалось, тоже надо учиться…

Иду домой. К черту поеду завтра… На душе пусто-пусто. Зачесался затылок. Я его почесал и вздохнул с междометием: «Н-да-а…»

…Ложусь на тахту и лежу.

Бред уже не рождается в мутной моей голове. В ней, мутной, висит довольно здравая мысль: «Нужно, кажется, тоже начинать жить реально». Но эта мысль пугает сильнее самого сильного бреда. Она требует каких-то решений. Внутри черепа что-то словно раздвинулось, а что-то обрушилось. Какой-то там капремонт.

Я лежу и все пытаюсь решить. Что именно пытаюсь решить – уяснить для себя не могу. Вдруг заметил, что губы мои шевелятся, как у тупого, оказавшегося перед некой проблемой.

Я посмотрел на тяжелые шторы, надежно укрывшие от меня внешний мир… Да, в него я больше не выйду. Достаточно. Я в самой сердцевине угла. Развернутого угла, который почему-то никто, кроме меня, больше не видит. А я вижу – я в нем нахожусь. И мне больше некуда двигаться. Всё.

Зажмурил глаза. Спасительных видений, хаотично мечущихся молекул не наблюдалось. Хрустально и чисто. И висит здравая мысль, как сталактит. Как вонючая метастаза… И не во что спрятаться.

– Алло. Здравствуй, Лена. Не спишь?

– Нет. А что?

– Так… Короче, я к тебе никогда уже не приду.

– Почему? – очень спокойно спросила она.

– А зачем? Поиграли – и хватит. У нас ведь, как говорится, и не было ничего. Тебе нужен был опыт общения с мужчиной, а мне…

Она перебила:

– Ну хорошо. Я даже рада. Тут у меня планы как раз появились.

Я не стал уточнять. Я молчал. И она спросила:

– Пока?

– Кмх, – нечаянно кашлянул. – Да, пока. Конечно, пока.

Все так легко получилось. Вот если б всё так легко получалось. Не всё – лишь несколько примитивных, заложенных в человека разумного природой, важнейших, итоговых действий.

1993 г.

День без числа

Ничего не приснилось. Пробуждение было тяжелым и душным, одеяло давило, как большой плоский камень. Я выбрался из постели, включил телевизор. Зевнул, потянулся, потер глаза. Закурил. На экране три стройные крепкие девушки делают ритмику. Так, это «РТР»; нажимаю другую кнопку. По местному «Резонансу» текут нескончаемые объявления. Переключаюсь на «ОРТ» – новости. Смотрю, что там делается в стране, в дальнем и ближнем зарубежье. Самолет нашли… анализ выборов какого-то губернатора… нефть опять пролилась… спортивные достижения, неудачи… Ладно, иду в туалет, затем умываюсь, зубы чистить лень. По телику уже «Тропиканка». Сажусь на кровать, смотрю в экран. Надо поставить чайник. К стене прислонена начатая на днях картина. Да, сегодня буду красить, как раз настрой есть. Потягиваюсь, встаю. Прохожу по комнате туда-сюда, останавливаюсь перед холстом. Да, надо… Присаживаюсь на корточки, трогаю тюбики, кисточки; кисточки затвердели, что ж я их сразу не промыл… Н-да… Снова прохожу по комнате, сажусь на стул. «Тропиканка» идет и идет. Жму другую кнопку. А, это опять «Резонанс»!.. Следующая – «Пятый канал» – Питер. Ничего нет, он с одиннадцати. «РТР» – какая-то деловая передача. Не надо… «ТВ-6» тоже еще не включили. Снова на «Тропиканку». Витэр ругается с матерью… Иду на кухню ставить чайник. Курю. За окном мутное морозное утро, деревья покрыты белым, – влажно, наверное, очень. Одинокий скрючившийся человек идет по серому снегу. Чайник засвистел. Завариваю. Пару чашек крепкого чая – и за работу. Уже давно надо закончить эту картину, уже перезрела, давит на мозги… Наливаю из заварника, иду с чашкой в комнату. «Тропиканка» закончилась, хорошо, начался «Человек и закон». Присаживаюсь к столу, закуриваю, попиваю крепкий, ароматный, тут же дающий энергию чай, смотрю. Ребята в масках врываются в логово бандитов, кладут всех на пол, страшно кричат, размахивают автоматами. Мешки с наркотиками, оружие… Вот этот подозревается в серии заказных убийств… Съемка скрытой камерой… Похороны милиционеров. Погибли в перестрелке… Допиваю чай, решительно ставлю чашку на стол. Надо работать! И вот сижу перед холстом, выдавливаю на дощечку краски, нахожу более-менее мягкую кисточку. Смешиваю цвета, делаю один мазок, другой… Начал… Нет, все-таки необходимо привести в порядок кисти – эта слишком велика, больше напорчу только… Ставлю их в банку с растворителем. Перекур. На экране – «Угадай мелодию». Неплохая игра, но уже надоела. Хотя… Некоторые мелодии угадываю раньше участников. Ведущий только неприятный – слишком шоуменствует… Мужчина с бородой, строитель из Смоленска, проиграл суперфинал. Бедняга… О, анонс фильмов. Так, так… Завтра «Обыкновенное чудо», в четырнадцать пятьдесят. Надо не пропустить. И опять новости… Уже двенадцать часов! Полдня прошло. Возвращаюсь к холсту. Смотрю… М-да-а, кажется, непопадон. Зря так встрял – наобум, теперь исправляй. Цвет не в тему, мазки другие… Зря, зря… Еще чаю. Подогреваю чайник. Наливаю. Сажусь перед теликом. Телекомпания «Мир», скучно. Другая кнопка. Здесь реклама: «Что делает женщину стройной и изящной? Специальные трусы…» Понятно. «ТВ-6» – фильм. Американский, неплохой вроде фильм. Смотрю… Девушка пятнадцати лет знакомится с парнем, который оказывается сутенером. Девушка быстро превращается в проститутку. Мать, желая спасти дочь, тоже выходит на улицу, но не спасает – увязает в этом болоте. Старая бабушка в итоге сдает и дочь свою, и внучку в лечебницу, откуда те выходят через полгода полностью перевоспитанными, настоящими гражданами своей страны… Фильм сделан отлично, психология есть, вот только финал… Лучше бы так: последние кадры – девушка идет по улице, сексуально одетая, лицо хищное. Не излечилась. Подходит к автомобилям, предлагает себя. И видит свою мать за тем же занятием… Блин, уже третий час! Началась какая-то музыкалка, а я принимаюсь за работу. Всё, не мешайте мне… Так, так… Нет, эти нелепые утренние мазки совершенно выбили из колеи. Хоть мастихином соскребай… Закуриваю, брожу по комнате. Что-то и перекусить захотелось. Жму очередную кнопку. Творческое объединение «Экран» предлагает посмотреть мультфильм «Летний снеговик». Давно не видел наших мультфильмов. Даже забыл… Да ну их! По «РТР» перерыв. По «Резонансу» – реклама. Иду на кухню. Холодильник пуст, лишь немного кетчупа в бутылочке и кусок соленого сала. Хлеба давно нет. Не выходил на улицу… Пытаюсь поесть сала, полив его кетчупом… Нет, невозможно – жирно, даже знобит… В шкафчике пачка китайской лапши, муки немного. Можно блины попечь. Сыплешь муки, соли, сахара, если есть, льешь воды, перемешиваешь и печешь. Пока горячие – довольно съедобно. И даже масла чуть-чуть осталось. Спечь? А, позже. Надо что-нибудь сделать… Возвращаюсь в комнату. Какая-то опять музыкалка. Клип песни «Агаты Кристи» «Новый год». Неплохо, даже не ожидал. Потом девушка в коротких чулках. «Жми на газ! Всё будет джаз!» Может, магнитофон послушать? Перебираю кассеты. Кассет много, а подходящей для данного момента что-то нет. Сажусь за стол. «Не ходи к нему на встречу, – звучит из телевизора, – не ходи-и, у него гранитный камушек в груди-и…» Передо мной тетрадка, между пальцев медленно вращается ручка. Просматриваю начало пьесы. Начал давненько, но почему-то не пошла. Что-то ничего не идет, все не так, не то. В голове будто камень… Смотрю в окно, там день, а на день не похож – бесцветный, пустой, напрасный. Делаю рисунок этого дня на тетрадном листке. Плотный, беловатый воздух, несколько ржавых гаражей, помертвелые деревья… А… Бросаю карандаш, закрываю тетрадь, валюсь на кровать. Приподнимаюсь, пробегаюсь по кнопкам. «ОРТ» – сериал «Элен и ребята». Господи, дело к вечеру… Бездумно смотрю на ребят в телике. Музыканты. Я тоже музыкант, но нет у меня точки для репетиций, аппаратуры. Ребят тоже нет. Стоит гитара «Фендер», иногда хочется ее продать и сходить куда-нибудь. В клуб или в ресторан или просто набить холодильник вкусной едой. Надолго… Вязкая дремота вползает в голову, прикрывает глаза. Камень то ли становится еще тяжелее, то ли слегка растворяется. Точится дремой… Хорошо бы… А? Ф-фу-ф… Нет, лучше не спать… Это «Семь дней спорта»? Черт, значит, «До шестнадцати и старше» пропустил. Жаль, одна из тех передач, где можно узнать, что в молодежной среде происходит. Не в смысле моды, а по-настоящему… Поехали на «РТР». Абакан вещает на своем языке. «ТВ-6»…

Звонок в дверь. Кого это принесло?.. Открыть?.. Опять звонок. Ч-черт… Иду. Открываю. Стоят Ленка и Славка.

– Привет, заходите.

– Привет. – Заходят. – Чем занимаешься?

– Так, крашу.

– М-м. – Кивают. – Пошли в театр.

– Зачем?

– Там сегодня «Любовь».

– Любовь?

– Отличный спектакль, пошли, не пожалеешь! Шизгал, драматург шестидесятых годов. Мы в прошлый раз ходили, сегодня снова решили. Такого тут еще не было. Настоящая вещь, гарантируем!

– Не знаю… Я занят вообще-то, да и денег…

– У нас там монтировщик знакомый, проведет. Полчаса осталось!

– Бриться надо…

– И так нормально.

А Ленка улыбается:

– Модно.

– Не знаю…

– Давай скорее. – Уже сердятся. – Не успеем!

– Нет, не хочу, ребята. Вы извините, конечно… Покрасом занялся плотно, боюсь состояние сбить.

– Как хочешь. – Пожимают плечами. – Но советуем сходить обязательно. Его, говорят, скоро снимут, а такое нельзя попустить!..

– Почему нельзя?

– Ну, понимаешь…

– Да ну его, Слав! – Лена дернулась. – Пошли!

– Пока.

– Давайте… счастливо.

Ушли. Я захлопнул дверь. Некоторое время стою, глядя на узорчатые шляпки гвоздиков в дерматине… Вскочить и бежать в театр? Заранее надо… и вообще – раздражают. Присел на стул. Какая-то передача на немецком языке. Странно. Это по Питеру. Показывают моменты, когда переворачиваются гоночные мотоциклы, автомобили. Ух ты! Вот это удар… Зрелище – смысл спорта. Не рекорды, не счет, не золотая медаль, не секунды, а – зрелище. Красивый гол, хоккейная драка, неудачный прыжок с трамплина, нокаут, вот такое вот переворачивание, чтобы куски в разные стороны. В этом кайф, этого ждут. Н-да… Делаю еще одну попытку приняться за свою картину. Безуспешно, только руки измазал в краске. Долго оттираю, отмываю их, думаю заодно о чем-то, что сразу вылетает из головы. Человек всегда думает… А остаются не мысли, а чувство тяжести… Включаю первую – «Один на один». Спорят ожесточенно какие-то люди, я их не знаю. Вторая – всё еще Абакан. «ТВ-6»: «…в Нью-Йорке – минус три градуса, в Лондоне – минус один, в самом романтическом городе мира, Париже, – минус два, а в Берлине холодно – минус восемь…» «Резонанс» – поздравления. Молоденькая, еще не привыкшая к камере девушка, выразительно шевеля большим ярким ртом, беспрерывно улыбаясь, говорит: «Баба Аня, сестра Светочка и тетя Люда поздравляют Димочку Мерзлякова с днем ангела и дарят эти строки: «Да будут ясны дни твои, как взор твой милый ныне ясен…». Ну их. По Питеру – «Советы садоводам». Интересная передача по сути. Полезная. Закуриваю… «Как защитить плодовые деревца от грызунов». Действительно… Слушаю, но быстро надоедает. Иду на кухню, ставлю чайник. Смотрю в окно. Темно там, совсем темно, тяжело. Что же сделать? Как же освободиться от этой тяжести, работать начать? Принять ванну, что ли?.. Спасительно свистит чайник. Завариваю покрепче, может, это все-таки поможет разобраться, настроиться… Ф. Киркоров поет про любовь. По «ОРТ» повторяют «Угадай мелодию». По «Резонансу» главный библиотекарь города рассказывает о новых поступлениях. Долго, подробно, кое-как… Надо сходить отдать Уэллса, а то уже все сроки прошли. Беру со стеллажа книгу, листаю. «Дверь в стене»… Да, его надо иметь в виду, этот рассказ. Глубокий рассказ… Кладу Уэллса на стол; завтра пойду и сдам… Что, в ванну? Или как?.. Переключаюсь на «РТР» – еще Абакан. Что-то говорят по-своему… Глоток чая, затяжка сигаретой. Минута за минутой. Минута за минутой… Пересел к столу, взял ручку. Дождался:

Мои глаза давно уже не светятся,

И взгляд подернут мертвенной тоской,

Хочу в сырую землю закопаться,

Тогда придут свобода и покой.

«Свобода», «покой»… «тоской»… всё уже было… Прячу тетрадку, достаю папку. Заветная папка, в которую с детства складываю репродукции великих и не очень великих. Перебираю, смотрю… Они показали, открыли, выразили, они работали, а я… Что-то я потерялся… Бросаю папку в стол, подхожу к своему холстику. Переворачиваю лицом к стене. Пусть подождет, я еще вернусь… А время, оно бежит и убегает. Красноярское «Афонтово» наконец-то включилось. Какой-то фантастический сериал. Не хочу фантастики. По первой – «Тема». Ток-шоу. Надоело. «РТР» – «Вести». Значит, восемь вечера. На экране поток событий: истребитель врезался в гору, рухнул самолет с итальянцами, опять землетрясение… С высоты десять км «Ту-154» падал полторы-две минуты, как установили специалисты… «ТВ-6». Американский мультик про собаку и петуха. Собака всё время хочет спать, а петух беспрерывно кукарекает. Смотрю, пока могу… Да, раздражитель – дело такое. Может, и полезное… «Резонанс» – текут объявления, «ОРТ», «РТР», «Пятый», «ТВ-6»… Устал. Может быть, все же в ванну? Или почитать? Томик Уэллса под рукой. Ложусь на кровать. Рассказы увлекательные, да и на размышления наводят, но что-то в них не так, последнего мазка не хватает. Вот «Дверь в стене» – это действительно затрагивает… царапает по душе. Н-да, дверь в стене… Если бы я встретил такую дверь, я бы вошел… да все бы вошли. Вошли бы. И важные дела не помешали. Да и нету их, кажется, этих важных дел. По крайней мере, у тех, кого вижу… Не знаю. Но точно знаю, что нет ее, двери такой, и в этом проблема, в этом-то настоящий трагизм. Только реальность есть, испепеляющая, ежедневная реальность. Без двери…

И снова легкие, нежные толчки в сон. Глубже, глубже… И чай не помог…

В этот раз приснилось. Приснилось, что я школьник, стою у доски и пытаюсь наизусть рассказать стихотворение. Но первая строчка вылетела из головы, я выразительно, громко, бойко начинаю со второй. «Сенчин, стоп-стоп! – машет рукой учительница. – А первая строчка? Ты что!» И я принимаюсь снова, но упорно со второй, и учительница вновь обрывает… И никто не подсказывает, не вспоминается эта строчка, и двойку не ставят, не отправляют на место. Долго, очень долго, до слез тупо я долблюсь во вторую строчку… И вот звонок! Наконец-то… Я облегченно вздыхаю и просыпаюсь. Кто-то без перерыва звонит в дверь. С губ моих летит ругань, тороплюсь открыть. В подъезде совершенно пьяный Славка. Он не видит меня, упорно жмет на кнопку.

– Ты охренел?!

– А-а, привет… Я к тебе!

Я не впускаю, в голове стоит сон, хочется плакать.

– Давай выпьем. А?

– Не хочу.

– Да дава-ай!

– Иди домой, Славян.

Он вытаскивает из кармана банку водки «Асланов». Я еще не пил баночной водки, но сейчас мне не до этого, мне надо быть одному.

– Я уже сплю, Слав, извини.

– Год кончается, хреново так… Давай, а?

– Нет, не хочу.

– А я с Ленкой вот… разругался. Давай?

– Нет, пока.

И я захлопнул дверь. Славка ругался там, пнул в дверь пару раз и вскоре ушел… Он прав: хреново, закончился еще один год, надо пить водку… Вот что делает театр с людьми. Скорей на кровать… По «ОРТ» – фильм Александра Невзорова про Чечню. Документальный. «Последние солдаты империи», что ли… Это действительно пробивает. И возникает вопрос: зачем всё? Если происходит такое, и тут же – среди развлекательных передач, глупостей самокопаний, спектаклей… Вот паренек Алеша, у него нет ног, но он не унывает, он выполнил долг и хочет жить дальше. Другой – с развороченным лицом – методично шевелит рукой, будто что-то плавное ловит. Автор фильма за кадром объясняет, что солдат умирает за Родину… Я лежу на кровати, курю сигарету, смотрю… Нет, хватит. Жму на пульт. Новости «НТВ». И тоже кровь, крики, боль… И мне, в теплой квартире, попивающему чаёк, мне тяжело и больно. Жить тяжело и больно. Или это я сам себя так настроил… Снова куда-то жму. Музыкалка. Красивая песня на английском, и девушка тоже… Нет, не из-за того, что настроил. И сон сегодняшний – непростой сон, здесь есть о чем поразмышлять… А потом по «НТВ» мне показывают жутко зрелищный фильм – то ли «Правдивая ложь», то ли, наоборот, «Ложная правда». В главной роли Арнольд Шварценеггер. И фильм так увлекает, даже забываешь, что по другим программам еще что-то есть, что жизнь идет напрасно и пусто, что день этот опять был без числа.

1995 г.

Легкая прогулка

Сегодня такой вечер, что невозможно не прогуляться. Середина апреля; солнце наполовину скрылось за ближайшей девятиэтажкой, добротно прогрев город своими острыми лучами. Я влез на подоконник, высунул голову из форточки – теплынь. И людей внизу ходит много, и ходят они не спеша, будто устали за зиму торопиться. Гуляют. И я тоже пошел гулять. День позади никакой, даже нечего вспомнить, может, вечер подарит мне что-нибудь интересное.

Дом, в котором живу, находится рядом с автовокзалом, напротив рынка. Рынок уже опустел, а возле его ворот – последний очаг торговли: мороженщицы, бабульки с семечками и пивом. Парочка пьяных лежит в куче пустых коробок из-под сигарет и бананов… Да, кстати, надо купить жевательной резинки, чтоб при общении источать аромат ягоды или фрукта, людям ведь это нравится… Так, эта слишком жесткая, а эта дороговата. Вот «Стиморол» мне подойдет.

– Без сахара, пожалуйста!.. Спасибо.

Рынок отдыхает после бурного дня, после криков, возни, толкотни. Сейчас он такой непривычный, немного жутковатый. Самодельные киоски-кабинки, кое-как сляпанные из арматурин, фанеры, кусков рубероида, похожи на клетки в передвижном зоопарке…

Вот юноша-дворник подметает многострадальный асфальт между стеной центрального павильона и длинными рядами, где зимой обычно продают одежду, а летом – плоды труда со своих садово-огородных участков, которые почему-то называют высокопарным именем – дачи. У дворника унылое, серое от пыли лицо и одежда нарочито рабочая: обрезанные кирзовые сапоги, заводские штаны, фуфайка, бесформенная шапка-ушанка. Метет. Скребут об асфальт сточенные березовые ветки, летят из-под них окурки, чеки, фантики. Я засмотрелся, остановился, закурил. Действительно, интересная картина – обезлюдевший рынок, дворник-санитар, монотонные звуки метлы, уродливые постройки, мусорные контейнеры, а кругом весна, теплый и вкусный воздух, полный молодой жизни, зовущий к радости… Пареньку б сейчас на дискотеку, на свидание побежать, а приходится вот общаться с этой метлой, чистить то, что завтра опять замусорят, не подумав и мельком о бедном молодом человеке, который ненавидит свою работу.

Солнце зашло, но часа два еще будет вот так – светло и ясно, улицы будут оживлены прохожими, воздух не остынет моментально, как обычно случается в марте, когда днем почти жарко, а ночью – зима. Нет, теперь все уже прочно. Лужи высохли, слегка зазеленели газоны, дети играют в летние игры, у подъездов вяло беседуют пенсионеры, наблюдая за своими внучатами. Девушки такие симпатичные, манящие, что глаза сами устремляются на их покрытые косметикой лица, на ноги, обтянутые тонкими колготками… В парке «Орленок» свалили несколько тополей, и значит, эта весна стала для них последней. На скамейках все те же милые девушки, курят фильтровые сигареты. Я иду медленно, рассматриваю их, мечтаю: «Вот эту. Нет, лучше эту. И эту, само собой!» Как много их, как много! И какие они недоступные…

Так, куда бы пойти? Этот воздух, особы в коротких юбках, весь этот теплый хороший вечер направляют меня к дому Люды Воронцовой, еще более милой девушки, чем все, которых увидел сегодня, потому что я с нею знаком. Она живет одна, точнее – с двухлетним сыночком, в однокомнатной квартире, где ванная и туалет раздельно, есть цветной телевизор, и, если бы не ребенок, было б довольно уютно.

– Здравствуй, Люда!

– А, проходи.

Люда приветливо улыбается, но лицо усталое, измотанное рабочим днем, постоянной активностью сына.

– Раздевайся. Чай будешь?

– Как хочешь.

– Тогда будешь…

Она ушла на кухню, я снимаю пальто, ботинки; маленький Дима смотрит на меня, сунув в рот пальчик. Я сделал гримасу, он, завизжав, убежал.

– Сегодня очень хороший вечер.

– Да, – равнодушно согласилась Люда.

– Все работаешь?

– Конечно. А ты?

– Нет, нет…

Мы не виделись почти месяц и, оказывается, ничего не изменилось в наших жизнях: Люда по-прежнему продавщица в гастрономе №14, в хлебном отделе, сынок ее заметно не подрос, я тоже такой же… И не работаю.

– И ничего новенького? – уточняю я.

Люда пожимает плечами. Дима сидит у нее на коленях, жует сосиску, потом вытаскивает изо рта кусочки, бросает на стол.

– Ешь давай, что еще за фокусы! – сердится мамаша.

– Пити, пити, – просит малыш.

Люда поит его из чашечки остывшим чаем. Дима делает глоток, отворачивается:

– Не-е!

Он сползает на пол, бежит в комнату, там спотыкается обо что-то, падает и начинает реветь. Люда уходит к нему, успокаивает. Когда вернулась, я говорю:

– Тяжело с ним, да? А вот лет через пятнадцать что будет… Станет каким-нибудь, вроде меня.

– Не дай бог! – пугается Люда.

– Пойдем погуляем.

– Димке спать пора, и мне тоже… еле шевелюсь после всех этих…

– После рабочего дня?

Люда грустно кивает.

– Когда я работал в столовой на заводе радиоприборов в Петрозаводске, я засыпал прямо в поварской раздевалке. Постоишь на раздаче…

– Как тебя в Петрозаводск-то занесло?

Я гордо скривил губы:

– Жизнь, Люда, жизнь. Твой Димочка тоже возьмет вот и вырастет.

– Уж его я не отпущу! – твердо заявила Люда.

– Будто он спросит. Хе-хе! Это сейчас: «марш спать», «вставай, в садик пора», «не лезь туда, кака!» – а потом… – Я безнадежно махнул рукой. – Спасибо за чай, пойду.

– Пойдешь?

– Ну, вам пора спать. Завтра снова к восьми побежите…

– Да-а…

Бедная. И когда я о ней думаю, она мне нравится, меня тянет к ней, а прихожу – наоборот. Может быть, это из-за маленького противного Димы? Всегда забываю, что он существует, а ведь он – непременная часть Люды, он постоянно при ней, а я детей так не люблю…

Поблизости живет Сергей Медведев, поэт и музыкант. Зайти, что ли?

Маленькая, захламленная комната, по которой ходить нужно осторожно, чтобы не пропороть ногу об осколок когда-то разбитой рюмки или не поскользнуться на пластинке «Дип пёрпл». Груды книг, журналов вперемешку с гитарными шнурами, самодельными мечами, банками из-под пива… Мы знакомы несколько лет, и всегда первое, что происходит, когда оказываемся в этой комнате, – Сергей извлекает откуда-то книжку «Хоббит, или Туда и обратно» и протягивает мне:

– Читал? Прочитай, вообще!..

И я неизменно морщусь, мотаю головой и отвечаю:

– Читал, читал, конечно.

Тогда Сергей находит «Властелин колец».

– А это? На, на, не пожалеешь!

– Да читал же, читал… Что новенького?

А что может быть у него новенького?..

– Собрал группу?

– Нет, – вздыхает Сергей, – все как-то… Да и где играть?..

– Сборник не выпустил?

– Денег нет, чтобы отксерить. Макет-то готов…

И в который раз я листаю отпечатанный на машинке сборник его стихотворений, иллюстрированный хорошим местным художником Андреем Малыгиным. Я не прочитал ни одного стихотворения, но представляю, о чем они, какого качества. Зато само ожидание того, когда сборник будет размножен, мне глубоко интересно.

– Знаешь, Серега, сколько лет прошло, как появился этот макет?

– Сколько? – испуганным голосом спрашивает он; действительно, слово «лет» – пугающее слово.

– Почти пять. Боюсь, что скоро придется новый макет сооружать, а то этот уже так истерся, что и буквы кое-где не разобрать.

– Надо, надо скорее ксерить! – Сергей бережно берет сборничек, листает. – Да-а, и рисунки тускнеют…

С тяжелым чувством покидаю я Сергея Медведева, а он, догадываюсь, будет сейчас до поздней ночи бренькать на сломанной электрогитаре придуманные когда-то мелодии, напевать свои юношеские тексты, а ведь ему без малого тридцать.

И больше у меня ни к кому нет желания заходить. В одном месте безрадостно пьют, в другом готовятся заняться любовью, где-то смотрят телик, где-то едят, а где-то уже – самое умное – спят.

Воздух стал свежее и чище, но в свежести этой нет теперь того волнующего, зовущего привкуса жизни, что вытолкнул меня из дому, заставил бродить и искать… Теперь я жалею, что поддался, оказался здесь, вдалеке от телевизора, от удобного кресла. Нужно скорей возвращаться… И по темнеющим безлюдным улицам я иду обратно, туда, где мне хорошо и привычно, где есть чем увлечься: полистать, например, в сотый раз старые подшивки «Ровесника», искать на пяти каналах занятную передачу, пока не сморит сон.

Но до этого, оказывается, еще далеко. Мне встретился Игорь Борисенко, бывший студент и актер молодежного театра, сержант-десантник запаса.

– Привет, Игорек, куда спешишь?

– О, привет! М-м… Нинку не видел?

– Увы. – И я незаметно усмехнулся.

Этой зимой Игорь вернулся из армии и пытается теперь снова дружить с девушкой Ниной, а она за эти два года превратилась из пятнадцатилетней домашней затворницы в обычную герлу-тусовщицу и не желает ограничиваться одним-единственным парнем. И когда ее нет, когда ее след утерян, бедняга Игорь бегает по городу, по всем известным ему флэтам, ищет.

– Может, у Наташки? – уныло гадает Игорь. – У нее телефона нет, надо зайти.

– Как хочешь. – Я пожимаю плечами.

– Пойдем вместе, а? Вдруг на кого там наткнемся…

– Что, драться будешь?

– Ну, вдруг что… Пойдем?

У Игоря такой жалобный голос и затравленный вид, что я согласился, но по дороге постарался доказать всю тщетность и безрассудность подобной формы любви:

– Ты пойми, Игорек, этим ты только отдаляешь Нинку от себя. Она ж тебя скоро бояться будет! Ну и что, что она сегодня где-то в компании без тебя, ведь не на одном же тебе мир для нее должен замкнуться. Это, Игорек, просто смешно и глупо, такая страсть. Ну, наконец, вон в парке сколько девчонок разных, сидят ждут своих принцев, а ты парень видный, хорошо одет и десантник… Ну что тебе Нинка? Я бы сказал, что она довольно… так…

На мои слова Игорек отвечал лишь сдавленными восклицаниями:

– Да ты что?! Нет, я без нее не могу!.. Не говори такого!.. Нинка, она знаешь какая!..

И он упорно шагал вперед, выпятив мощную грудь, раскорячив толстые руки; глаза глядели вперед напряженно, будто ежесекундно надеялись увидеть любимую в унылой пустоте улицы. Я почти бежал рядом с ним.

Дверь открыла Наташина мама, равнодушно сообщила, что дочери дома нет.

– А вы не знаете, где она может быть?

– Хм! Она мне не докладывается.

– Извините…

Вышли из подъезда. Игорек подрагивающими пальцами вытянул из пачки сигарету, закурил. Посмотрел туда-сюда, соображая, куда бы направиться дальше. Теперь он был настолько взвинчен, что я с большим опасением признался:

– Счастливый ты человек, Игореха. Я тебе завидую.

– С чего это?

– Да вот, любовь у тебя…

– Знаешь, куда ее надо засунуть! Л-любовь…

И глаза блестят в полутьме бешено и отчаянно.

Я попрощался, выплюнул жвачку, поспешил уйти… Скорей, скорей домой, надоела мне эта чертова прогулка!

1995 г.

Семь процентов

И снова новый день. И снова будет все. И солнце зимнее, и ералаш. Походы, переходы, наступленья, затишья, стоны, бегство, плен. Душа внутри, а руки на душе. Трясутся руки, мешаются мазки. Глаза, слеза, игра… И снова, снова новый день. И снова будет все. И я стою. Сейчас пойду. Приду. Потом опять. Все ходят, думают, сквозят. Зачем рассвет, зачем бежать… Нет, без вопросов, только без вопросов. Пытаюсь бросить, обмануть, закрыться. Не так, и все опять не то. Не я, не все… И снова, снова, снова новый день. И снова будет все. И я бегу по солнцу, как по снегу. Хочу обнять, понять, ответить. Но, без вопросов, ради бога, без вопросов. Трясутся руки, мешаются мазки. Цвета́ не разобрать. И ничего уже не видно. Пятно. Огромное румяное пятно. Плывет, качается, смеется. И сзади, впереди, вокруг – море – моя Слишком Длинная Жизнь.

Глава первая

Как начинается утро

Эту ночь я провел на кухне. Мягкий толстый матрац, подушка и шинель-одеяло; очень удобно. Видел цветные теплые сны, но не запомнил их – зашуршали, забеспокоились крысы. Наверное, они хозяйничали здесь всю ночь, но я спал и не слышал. А теперь наступил перелом, пришлось открыть глаза и слушать возню. Одна крыса грызла картошку под раковиной, другая сидела на столе, собирала крошки. Нужно встать, включить свет, распугать их.

За окном густая синь раннего-раннего утра. Часов в квартире нет, точное время узнать нельзя, да и незачем. Мы уже давно перестали следить за ним, живем совершенно свободно. Какое сегодня число? Сколько сейчас – восемь или половина девятого? Какая разница… Заканчивается зима, это заметно, наступает новый день, это видно. Точнее не надо. Мы не торопимся. У нас своя, единственно возможная для нас жизнь.

Тихо, очень тихо поднимаюсь я со своей постели, пробираюсь к выключателю. Хлоп! Яркий свет залил кухню. Толстая сытая крыса сидит на столе. Перед ее мордой кусок хлеба. Притягивают черные разумные глаза, блестящая рыжеватая шерсть. Она не боится, она спокойно проходит между рюмок к холодильнику и спрыгивает на пол. Теперь хозяйничать моя очередь. И я ищу, что покурить. Вот в пепельнице есть неплохие окурки. Спичек нет, плохо. А, да, я вчера отложил несколько подмокших на подоконник. Вот они. Закурил. Сел на табуретку, потянулся. Хорошо…

Впереди день. Большой, необъятно большой день. И мы переживем его как надо. Главное – сейчас покурить, выпить капельку, посидеть, отдышаться. А потом будет, все будет.

Один окурок, второй, третий. Та-ак. В рюмках есть немного недопитого. Сливаю в одну. Граммов пятьдесят. Неплохо. Выпил, куснул хлеба. Вот так… Теперь можно взять этот листочек, ручку. Всегда есть чем замарать бумагу; в редкие минуты жизненных пауз мы занимаемся этим. Например, вот такое. Вчера, уже поздно вечером, мы брели по тротуару, часто падали поодиночке и все вместе. Почему-то не встречались патрули и нас не забрали. Я упал в очередной раз, упал на спину и увидел звезды. Как-то раньше я так подробно не разглядывал их, а теперь вдруг они в секунду ударили по глазам, и одна показалась мне особенно яркой, близкой до слез, родной. Захотелось туда, к ней, в тишину, в покой желтоватых пятнышек среди черной тундры неба. Меня кое-как подняли, мы двинулись дальше по грубым улицам изученного, сотни раз обхоженного города, мы говорили что-то, смеялись, пели, а звезды светили и светили нам сверху, и та звезда, что поразила мое хмельное воображение, тоже висела там, казалось, беззвучно звала к себе. А теперь, когда есть листок, ручка, необходимое одиночество и тишина, я фиксирую этот случай, как могу…

В зубах я чую старость и везде,

А голова тяжелая такая,

Хочу я улететь к своей звезде

И вот смотрю на небо не моргая.

Звезда все светит, светит вдалеке,

Одна из очень многих в каталоге,

И я стою с желудком налегке

И отрываю от асфальта ноги.

Не хочет звездочка меня к себе принять,

И, значит, зря я на нее молился,

И слезы капают, их больше не унять,

Теперь мне жаль, что я еще не спился.

Ведь лишь мечтою жил до этих пор,

Ведь даже в снах на небе я светился,

Теперь смотрю – на небе желтый сор,

Теперь жалею, что еще не спился.

Неплохое лирическое стихотворение вышло. И вот уже, могу сказать уверенно, день прошел не зря, и вчерашний тоже, – он дал пищу для творчества. Не зря, всё не зря… А теперь, теперь еще надо выпить. Придется заняться вычислениями, может быть, несколько для вас скучными, но необходимыми для меня.

Это Серегина квартира, точнее – его жены. Но жена с сыном уехала к родителям в деревню. Когда вернется, неизвестно. Пока ее нет, мы здесь…

Та-ак, сюда пришли с бутылкой. Вот она – «Русская». Потом появился сосед Витя с «Пшеничной». Выпили. Раскрутили Витю еще на одну; бегал Юрка. Так, что он купил? Эта, позавчерашняя, под столом; эти, у батареи, опустели совсем давно. М-м… И вот эту, последнюю, которую Юрка принес, мы и не добили. Значит, кто-то спрятал на похмелуху. Я лежал уже здесь, Витя срубился в зале, Серега и Юрка были за столом, они еще могли пить. Но этой последней нет. Холодильник я загораживал, шкафчик тоже. Ее унесли в зал или в туалет; может, спрятали под ванной.

И я начинаю планомерное прочесывание. На всякий случай осмотрел и то, что загораживал, когда лежал; проверил под раковиной, за мешком с картошкой. Пусто. Туалет, совмещенный с ванной, тоже не одарил… В прихожей? Могли сунуть в карман одной из висящих одежд. Пусто. Остался зал.

На раскладном диване спят Серега и Юрка. Вити нет, наверное, уполз домой. Это осложняет дело: мог забрать водку с собой. Но надежды я не теряю, ищу в серванте, ищу в тумбочке, копаюсь в куче грязного белья в шифоньере. Пусто, пусто, черт подери! И мои руки подергиваются, голова тяжелеет, тело разбивает, ломает невидимое мускулистое существо… Подступает похмелье.

Сел в кресло, взял голову в руки. Затих. Там, в крови, что-то ноет, тянет жилки, просит алкоголя.

– Серега, Юрка, – говорю громко, – пора! Хорош спать!

Оба они ворочаются, зарываются в подушки, стонут, а я толкаю их словами, заставляю очнуться.

– Давайте, пора дальше жить! Серега, Юрка!

– Сен, завязывай. Не ори, – стонут они и с каждым моим и своим словом шевелятся активнее.

И вот Серега, кряхтя, садится на диване, тянется, выдыхает. За ним и Юрка очухался.

– Где водка?

Серега мучительно усмехается:

– Не да-ам!

– Пошли, мочи нет.

Двигаемся на кухню.

– Как, крысы не съели? – говорит Юрка. – Мне приснилось, что от тебя скелет голый остался и мы пошли его продавать.

Серега забеспокоился:

– Продали? За сколько?

– Да не досмотрел. Этот вот, – Юрка махнул на меня, – пришел, разорался…

Серега достал из-под моего матраца пузырь:

– Вот она. Не нашел, хе-хе! Я знаю, куда ныкать!

Я убрал матрац, подушку, повесил в прихожей шинель. Ребята уже сидят за столом, водочка разлита. Юра пытается покурить.

– Ну что, за новый день? – предложил Серега, подняв свою рюмку.

– А я уже стих написал. Сейчас выпьем, зацените.

– Давайте, тянуть нельзя, а то пахма накроет! – Юрка скорей заглотил свою дозу, понюхал хлеб, сделал затяжку мизерного окурка и обжег пальцы.

После первой я прочитал про звездочку. После второй Серега нашел свое вчерашнее, которое успел записать перед отрубом.

Плоскость зеркал уходящего дня

Сдирает получше наждачного круга.

Друг друга мы не найдем,

Случайно встретив друг друга.

– Вот, смотрите, еще хотел что-то писать, но силы оставили. Могла выйти поэма…

– Да и так неплохо, очень неплохо, – перебил Юрка. – Еще есть? Сен, наливай!

Для непривычного человека выглядим мы не слишком-то симпатично. Заросшие лица, под глазами темные пятна от усталости и жизненной гонки. Серега худой, грязные волосы торчат в разные стороны, во рту чернеют больные зубы. Пухлый некогда Юра сбросил за полгода килограммов двадцать, сделался стройным, носит джинсы, которые стали ему тесны еще лет в семнадцать. Лицо опухшее, бледное, хайры висят сосульками. Себя я не видел в зеркале давным-давно, не могу сказать, как выгляжу. Зато вот глаза у Юрки и у Сереги, да, думаю, и у меня, очень выразительные; словно про нас поговорка: «Одни глаза остались». А что еще надо? Глаза все решают.

– Ну, дай бог, не последняя!

Глотаем горячие капли, ставим рюмки на стол. Вот, пока все. Серега начинает что-то писать, Юрка делает самокрутку, я чищу картошку.

– Сейчас пожрем и сходим к Лагутину.

Ребята согласно кивают; у Лагутина можно разжиться десяточкой, и живет он в двух шагах.

– Если Лагутин обломит, пойдем в пед.

– Угу, угу.

Между рамами, в окне, пакетик с жиром. И картошка жарится на нем вкусная, золотистая, питательная. Еще бы чесночку или лука и соли немножко…

– И хлеба нет?

– Знаешь крестьянский закон: «Или картошка – или хлеб»?

– Мда, логично вообще-то…

Глава вторая

Витя

Всухомятку картошку есть не пришлось. Явился сосед Витя, больной, подергивающийся, с перебинтованной головой.

– Живы, парни?

– И ты, Вить, жив?

У Вити в руках банка соленых помидоров. Сразу понятно, зачем он ее принес.

– Старушки за тридцатник у гастронома продают. Можно с них на бутылку выжать, а то и на две, – рассуждает Серега, глядя на помидоры.

Витя кивает:

– Я и думаю. Пойдем кто-нибудь, сдадим.

– Да еще рань, какие старухи…

– Сидят, сидят, с семи часов, видел, сидят. Уже же есть семь? – говорит сосед. – Пойдем, кто со мной?

Я жарю картошку, Серега хозяин, он решил немного прибраться пока. Пришлось идти Юрке.

– Черт, закурить не спросили! – спохватился я.

– Да у него нет, ты что…

К приходу добытчиков стол накрыт: сковорода, вилки, обломки зачерствелого хлеба, рюмашки. Расположиться решили в зале. Все как надо. Помидоры удалось продать за пятнадцать. Купили «Русскую», пачку «Примы» и булку серого.

– Вот это да! Вот это загудим! Давайте, располагайтесь скорей!

Расположились. Налили по первой, выпили, закусили.

– Что с башкой-то случилось?

Витя поморщился, закурил, стал рассказывать:

– Я, когда от вас вчера вышел, на улицу вышел, пройтись. А там цепанул девчонку. Хорошая девчонка такая. Пошли ко мне. Всё путем, она тоже поддатая, веселая, я веселый. Только начали вроде, и тут бах – жена!

– Вы ж с ней в разводе, – удивился Серега.

– Но, в разводе, а живем-то в одной конуре. К тому же на ее тахте. У нее тахта в комнате удобная, ну и… Девчонку на площадку выкинула, мне, этой, для теста, по кумполу вот…

Витя – здоровенный рабочий, уже пожилой человек. Розовая лысина, растянутая майка под пиджачком, мясистое лицо. Шестьдесят седьмого года призыва, принимал участие в боях за Даманский, рассказывал как-то. Живет в соседнем подъезде. Сына посадили на семь лет за квартирные кражи, с женой развелся, СУ их закрыли. Попивает теперь.

Водочка, картошечка, сигареты… Приятно становится, тепло. Внутри размягчилось, кровь обращается в привычном режиме. Беседа идет. Заговорили о поэзии.

– …Нет, парень, ты меня не прикалывай, – просит сосед Юру. – Я хоть сам их не сочиняю, но понимать – понимаю! Давай лучше, давай просто читай и не прикалывай.

– Ну вот, например, не знаю, поймешь ли такое:

Стало проще. Просто я не знаю.

Стало легче. В это я не верю.

Слились с раскровленными губами

Чары третьесортных королевен.

Горечь лжи приходится по вкусу,

Как всегда. Чего теперь скрываться?

Стало так податливо и пусто,

Снова захотелось оставаться.

Когда Юрка читает, хоть какой бы ни был пьяный, лицо становится умным и благородно грустным, голос чистым; никогда не забывает строчек, не путается.

Жить, не слушая ни рук, ни откровений,

Жить, не чувствуя страданий. И когда-то

Стать кусочком праведных стремлений,

Чтобы в рай пустили нераспятым.

– Во! Ты чо?! – восклицает Витя. – Держи пять! Ты хоть парень и дерзкий, но – уважаю. За стихи, извини, – уважаю!

Медленно пустеет бутылка, зато говорится много. Спорим о поэзии, о государстве, о длине волос. Я завожу народную песню «По Дону гуляет казак молодой», Витя и Юрка дружно подпевают. Серега занялся картиной. Он работает над ней третий месяц, урывками, сквозь дрожь в руках, но, может, это и к лучшему. Выходит такая вещь! Грубо говоря, нечто среднее между Босхом и Дали, с примесью лучших экспрессий Мунка.

– Серега, подойди, дербалызнем!

Он отрывается от холста, наскоро выпивает и возвращается к работе. Витя просит меня спеть еще.

– «Мороз» теперь, – говорю я, – только вы помогайте.

– Ну, ясное дело!

Восемь часов утра. Мы веселые, шумные, довольные…

– Ребята, мля, как я вас люблю! Эх, мля! Молодые вы, а уважаю! Люблю и уважаю, вот! Ромка, Юрка, мля, давай споем!

– Давай, Витька!

Цыганка с картами судьбу гадала мне:

Дорога дальняя, казенный дом…

Выпито, съедено. Витя пошел домой отсыпаться. Мы с Юркой сидим в креслах, курим. Серега пытается нарисовать мелкую фигурку, но уже не может.

– Всё, перерыв, теперь только напорчу.

Бросил картину, подсел к нам.

– Какие дальше варианты? Лагутин на работу ушел, опоздали. Что, в институт?

Юрка вздохнул:

– Погнали!

Глава третья

Пед

Педагогический институт знаменит. Кого ни спроси в Абакане нашем, учились или учатся в нем. Или собираются поступать. Красивые девушки, солидные юноши, облезлые рок-н-ролльщики, будущие ученые-физики, тайные и явные алкоголики, мелкие наркоманы, очкастые ботаники…

Юрка бросил пед в этом году, я – два года назад, Серегу отчислили после первого семестра когда-то давным-давно. Но почти каждый день мы приходим сюда, чтобы достать деньжат, посмеяться над загруженными студентами, посмотреть на своих одногруппниц, которые не здороваются с нами уже. Наверное, не узнают.

Медленно идем сквозь мутный, ледяной полутуман, оставляем друг другу курить, поскальзываемся, хохочем, поем. Со стороны, думается, мы смешны и противны: один в серой офицерской шинели, женская каракулевая шапка на голове; другой в мало́й, на искусственном меху ушанке и весеннем грязном плаще; на третьем – рваные джинсы, куртка, спортивная шапочка с оранжевым помпончиком.

– О, партизаны полной луны! – встретил нас в фойе Толя Гаецкий с историко-филологического факультета. У него очки и лицо эстета, голос сытого сноба, волосы мыты шампунем, строгое пальто, «дипломат» в руках. – Какими судьбами?

– Слушай, Анатолий, – серьезно, даже сурово начал Серега, – нам крайне нужны десять тысяч рублей!

Гаецкий скривил губки, отмахнулся:

– Да откуда, парни? Сам на мели…

– Пять!

Студент достал из кармана бумажник, порылся в нем. В конце концов протянул тысячу и две двухсотки.

– Только верните! Кстати, Юра, с тебя двенадцать штук, не забывай.

– Угу, угу.

Двинулись на второй этаж. Первая пара уже началась, трудно встретить кого-нибудь.

– Ладно, первый взнос есть. Еще девять тысяч – и можно пожить.

Коридоры пусты, колышутся мягкие, но весомые переливы ученых речей; мы подглядываем в аудитории. Идут рядовые лекции, текут знания изо рта педагога в уши студента. Сами аудитории – этакий амфитеатр, но зрелище слабое; как они все ежедневно могут сидеть так, слушать, говорить – непонятно.

– Это ж моя группа! – шепчет Юрка. – Вон Аленка сидит, она меня когда-то любила, я ей теорию пределов сходящихся последовательностей объяснил.

– Вызови ее! Вызови!

Юрка снял шапочку, пригладил волосы. Постучался в полуоткрытую дверь и вступил в мир познания.

– Здравствуйте. Простите, Алену Яковенко на минутку можно? Очень важно и срочно!

Преподаватель, прерванный на интересной теме, разрешил раздраженно:

– Выйдите, Яковенко, но мы вас ждать не будем.

Алена спустилась с третьего яруса, попала в наши лапы.

– Здравствуй, прекрасная четырехкурсница!

– Что случилось?

– Алена, так рад тебя видеть!.. Не морщись, не надо, просто нет жвачки, чтоб скрыть аромат напитка. Алена, займи девять тысяч!

Знаете, коренным образом меняются люди за годы учебы в вузе. Вот свеженькая, жизнерадостная абитуриентка весело сдает вступительные экзамены, смешно напрягает личико, если возникают затруднения с ответом на дополнительный вопрос сурового, усталого педагога. А вот та же девушка в момент зимней сессии. Задолженности, конспекты, ночные зубрежки, зачеты… Бледная, трясущаяся, бегает из кабинета в кабинет, от преподавателя к преподавателю. Личико еще смешное, но жалкое; и сколько гаснет юношеских сердец, когда видят они свою любовь в таком состоянии. И даже те умницы, школьные отличницы, кто в сентябре считал себя солидной, спокойной и полной знаний, к январю превращаются в серых, глупых цыплят от страха перед словом – «отчислить»… Ладно. Теперь конец второго семестра, начало лета. Хочется быть беззаботной, свободной, но надо и перебраться на второй курс. И девушка мечется по институту со своей зачеткой в дрожащих мокрых руках. Толпы, толпы их бегают в эти дни, смешат, пугают и гасят, гасят остатки возвышенных чувств у малочисленного мужского пола… Перевалили на второй год обучения. Уже легче, с педагогами появились некие отношения, есть надежда, что не сбросят запросто с вузовского корабля в холодные воды жизни… И так из семестра в семестр, перебираясь через хребты экзаменационных сессий, теряя легкость и свежесть, принципы и амбиции, двигается студентка к диплому. Где та семнадцатилетняя милашка-все знайка, смело спорящая за пару слов в своем реферате? Хотящая стать учителем по призванию? Нет ее, а есть нездорово пухлая или болезненно худая особа; жирно накрашенное лицо, в дорогой и нелепой дубленке, с измотанным навсегда взором обесцвеченных глаз. Бежит она после занятий куда-нибудь к своему ребенку, появившемуся по ряду досадных ошибок, и от кого? – на этот счет существует у одногруппниц десяток пикантных версий. Смотришь ей вслед, и комок подступает к горлу, и слезы готовы уж капнуть из глаз бывшего романтика. «Ты ли это, Маша, Марина, Татьяна?! Ты ли не курила ничего, кроме «Данхила»? Ты ли сводила с ума? Ты ли это теперь? Твои ли губочки мечтал я поцеловать? Они ли стали жирными бордовыми пятнами? Ты ли это, Маша, Марина, Татьяна?!» А она мчится, ничего не помнит, не знает, кроме того, что завтра надо идти в школу на практику и визжать там на тридцать пять учеников-кретинов, что дома лежит ненавистный, но родной, засыпанный диатезом ребеночек.

И ты ли это, Алена? Твои ли густые каштановые пряди стали колючими лаковыми клубками? Твои ли стройные ножки поросли жировыми волнами от четырехлетней нервотрепки и неправильного питания. Твой ли взгляд перестал манить, глаза перестали гореть и сжигать сердца мотыльков?.. Ничего не сказала Алена, ничего не ответила, а скорей скакнула обратно в аудиторию и отдалась нудному голосу лектора:

– …Вот таким образом можно найти градусную меру угла между плоскостью сечения и основанием параллелепипида в пространстве «В».

– Зря мы сюда пришли вообще, – высказался Серега. – Надо идти к Юльке. Пойдемте к Юльке!

И мы покидаем пединститут с одной тысячей четырьмястами рублями и растущим желанием выпить.

Глава четвертая

Актриса драмтеатра

Утро укрепляется, готовит надежную базу для дня. Теплеет. Мы стоим на мраморном институтском крыльце, надеясь столкнуться с кем-нибудь знакомым, спешащим на занятия, но – не судьба.

– Ну, к Юльке?

– Пошли!

От педа до квартиры актрисы местного драматического театра Юлии Айвазовой недалеко, квартала два. Живет Юля одна, снимает квартиру, то есть родители шлют из Бограда тысяч двести в месяц. И Юля получает в театре примерно столько же; деньги у нее водятся… Выгнать с порога не должна, мы ей близки и интересны и связаны годами дружбы. Серега когда-то был ее почти мужем несколько месяцев. Может, даст на бутылку и выпить у себя разрешит.

А небо такое незимнее, ясное, солнце светит. А у прохожих серые унылые лица; идут куда-то. Наши шаги, их шаги сливаются в висках в удары невропатологических молоточков. Надо выпить, срочно надо выпить! И, чтобы выпустить сгусток скопившегося ожидания, я начинаю глухим, подпольным речитативом:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут…

Юрик и Серега, конечно, подхватили, укрепили гимн героев ежедневной реальности. Вдохновенные оборванцы, смело идущие навстречу безвестным судьбам, готовые к любым испытаниям, к вечной борьбе во имя высших целей. А эти рядовые прохожие, забитые, злобные, погрязшие в своих ничтожных для всемирной истории делишках, взглядывают на нас и тут же отворачиваются. Наверное, боятся вслушаться и понять, чтобы не бросить всё и не пойти с нами в ногу, отрешиться от своего пошлого, душного мира.

Пятиэтажный дом почти в центре Абакана. Дом хрущевских времен, без особых удобств и архитектурных излишеств. Мне больше по душе строгие громады девятиэтажек, чем такие, готовые развалиться полубараки. Но подъезды здесь теплые, и при необходимости ночевать в них можно очень даже неплохо. Но, с другой стороны, жильцы старые и злые, даже перекурить не дают, и когда звонишь к Юльке, то соседние двери обязательно приоткроются на цепочке и сморщенные мордочки с подслеповатыми глазками следят, изучают тебя; кто-нибудь, конечно же, проскрипит: «Да нету никого дома, нету. Чего трезвонить?»

Дверь открыл высокий мужчина средних лет. Лощеное лицо с несколькими интеллектуальными морщинами, волосы чуть тронуты сединой, задумчивые тяжелые глаза. Просторная байковая пижама голубого цвета… Все мы тут же узнали его, все мы когда-то работали в театре: это главный режиссер – Георгий Вениаминович Свешин.

Я, честно говоря, растерялся. Когда ожидаешь встретить миленькую Юлькину улыбку, а вместо нее появляется солидный главреж, то подходящие слова лично у меня не рождаются. Вот за что Серега достоин всяческого уважения – тут же перестроился и выпалил:

– Доброе утро, Георгий Вениаминыч! А мы к вам, к вам по срочному делу! Можно?

– Что ж, пройдите, – без капли радушия разрешил главреж.

Я понимаю его, положение не из приятных: девять утра, трое буйных ребят врываются в квартиру актрисы Айвазовой и застают здесь такого мужчину, как Георгий Вениаминович. И плохо, что он, интеллигент, обязан впустить, еще хуже, что нет глазка в двери…

Серега у нас в авангарде. Скинул летние туфельки, шинель, шапку, вошел в зал. А в ванной шумит вода – Юлька смывает с тела следы ночных ласк мужчины.

Мы сели рядком на диван, Георгий Вениаминович опустился в кресло, закурил фильтровую сигарету, молвил:

– Н-ну-с? Я слушаю.

Юрка блуждает равнодушным взором по стенам, потолку, я просто уставился в пейзаж художника Пикулина, подаренный Юльке в позапрошлом году, в день ее двадцатидвухлетия. Серега смело начинает беседу:

– Я слышал, Георгий Вениаминович, что вы решились поставить спектакль по пьесе Чехова «Чайка»?

– Да.

– А можно узнать, в двух действиях будет постановка или в четырех?

Свешин вздохнул, видно, теряя показное спокойствие, но ответил:

– В четырех действиях естественно, как у автора.

– Правда?! Наконец-то три антракта!

– Нет, антракт будет один. Но я не понимаю…

– Георгий Вениаминович, мы пришли к вам, то есть – я, с предложением поп… – Серега кашлянул и твердо договорил: – Попробуйте меня на роль Треплева!

Главреж от изумления громко хмыкнул.

– Не смейтесь, Георгий Вениаминович! Я и слова разучил, послушайте. – Серега вскочил, стал прохаживаться по залу и говорить меланхолично кому-то невидимому: – «Правда, тебе нужно жить в городе». – Затем вдруг вперился в ковер на стене и внятно попросил: – «Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста». – Посмотрел на несуществующие часы на руке. – «Хорошо, только через десять минут будьте на местах. Скоро начнется».

Я не ожидал от Сереги такого, смотрел удивленно, даже не засмеялся, когда он принялся щупать и поправлять «кулисы».

– «Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. – И Серега в подтверждение даже ткнул в пустоту рукой, и скривил самоуверенно губы. – Декораций никаких».

Тут из коридора зазвенел смех. Юлька, в розовом халате, прислонилась к косяку, смотрела на Серегино лицедейство и смеялась. Она хорошая девушка. Она приехала из поселка Боград, поступила в училище искусств на театральное отделение, выучилась и теперь уже года четыре работает в театре. Считается талантливой молодой актрисой. Вот когда жена Георгия Вениаминовича станет старенькой и не сможет играть все главные роли, начиная с Золушки и Снегурочки и кончая Раневской и старушкой Лидией из «Старомодной комедии», Юлька займет ее место, место ведущей. Хотя, вот, говорят, Ниной будет она, а Аркадиной – жена Свешина; обе роли солидные… Наверное, сегодня ночью Юлька с Георгием Вениаминовичем удачно порепетировали. Мне это обидно. Юлька такая свежая, похожа на породистого щеночка, добрая такая, может, денег даст (Свешин вряд ли, тем более после этакой Серегиной выходки).

– Браво, браво! – захлопала в ладоши Юлька. – Ай да Треплев!

– Хорош, – хмуро согласился Георгий Вениаминович.

Серега продолжал себя рекламировать:

– У меня даже глаза слезятся от нервов, как и у Кости, и лет столько же.

– А сколько ему лет?

– Ну, он молодой человек, я тоже пока молодой. Если хотите, могу застрелиться в финале. Вот будет спектакль! Единственный в своем роде. Костя отбегает и застреливается, брызги крови…

– Иванов отбегает, – поправил главреж. – В другую пьесу залез.

– Да? Простите. – Серега сел на диван, жалобно закончил: – Георгий Вениаминович, поймите, сыграть в «Чайке» – моя заветная мечта еще с ранней юности. Подумайте, Георгий Вениаминович, я не подведу!

Свешин предпочел ничего не сказать. Юлька присела к нему на ручку кресла. Нам, всем троим, чувствую, больно было видеть их рядом: сорокаслишнимлетнего мужчину и почти юную девушку с розовой, под цвет халата, чистой кожей на ногах и лице, ее глазки, приветливые, но недоступные.

– Чехов велик, – выдавил напоследок Серега.

– Да-а, – вздохнул Юра.

– Бесспорно, – подтвердил я.

Наступило тяжелое молчание. Видно, что эта парочка тяготится нашим присутствием. Георгия Вениаминовича, была б моя воля, я выкинул из окна, а если бы он упирался, Юрка и Серега, само собой, мне б помогли. Он мешал, он беззвучно требовал от нас уйти прочь; Юля хотела того же, и глаза у нее теперь неприветливые…

– Так за этим вы и пришли, господа? – главреж сделал решительный шаг.

– Нет, – усмехнулся Серега нагло. – Юля, ты чаю нам не предложишь?

– Извини, Сережа, сейчас еще нет десяти часов, я собираюсь на работу. В это время гостей как-то не ждешь…

– А вот Георгий Вениаминович тоже ранний гость – и чувствует себя довольно вольготно.

Юлино розовое личико покраснело.

– Сережа, ты дерзости говоришь!..

– Подожди, Юлия! – Свешин поднялся. – Так, марш отсюда! Давайте, быстр-ро!

Я хотел было послушаться, но Серега остановил меня.

– Стоп! Георгий Вениаминович, одолжите нам девять тысяч, и мы уходим. Делайте здесь что хотите.

– Пошли вон! Вон, я сказал!! – взорвался Свешин и принялся бесноваться и хватать нас. Он был страшен, он умеет придать лицу страшное выражение, впадать в истерику: режиссер все ж таки. – Мер-рзав-цы! Убирайтесь сию минуту!..

– Успокойтесь, Свешин, вы отвратительны! – бубнил Серега, подвигаясь к бывшей почти жене и вдруг подскочил к ней, страстно воскликнул: – Вы нашли свою дорогу, Нина! Но знайте, это, – он указал рукой на главрежа, – это не та дорога! Я понимаю, Нина, жизнь жить – как по полю идти, но вы пошли не в ту сторону, Нина!..

Глава пятая

Перекур

Драки не случилось. Мы покинули квартиру достаточно мирно, спустились на площадку ниже.

– Перекурим?

В пачке всего одна сигарета. Первым курит наиболее возбужденный – Серега.

– Нда, не то мы сделали. Не так надо было, – жалеет Юрик.

– Свешин выбил из колеи. Не ожидал его встретить… и Юлька… Зря, зря она так.

– Сам же высказал мысль, что жить – как по полю идти: трудно разобраться… Ну а может, она его действительно полюбила.

– Ты что, он же ублюдок! Нет, зря она, зря… – Серега горько вздохнул.

– Зато роль Нины получит.

На третьем этаже хлопнула дверь, кто-то стал спускаться. В первый момент я подумал, что это Юлька одумалась и бежит за нами; неспешные шаги сменили гипотезу: это уходит от любовницы Свешин. Но нет, это просто бабушка.

Дойдя до нас остановилась, принялась смотреть. Сразу стало тревожно, предчувствие ее криков мешало курить.

– Ну что, мне долго ждать? – наконец спросила она.

Серега пожал плечами:

– Как вам заблагорассудится.

Старуха задрожала от злости, развернулась и резво пошла по лестнице вверх.

– Вот я сейчас позвоню! У нас тут быстро приезжают! Пускай разберутся…

Мы направились на улицу. Я посчитал нужным крикнуть:

– Эй, мы тебя запомнили, старая сука! Слышишь, запомнили!

Господи, как хочется выпить. Особенно теперь, после такого удара. Милая Юля, мы были с тобой, когда ты только пришла в театр, пугливая, честолюбивая, незнакомая. Мы дарили тебе цветы после первой твоей роли, крошечной ролишки Швеи в «Зойкиной квартире». Мы успокаивали тебя, когда ты рыдала, пытаясь отравиться таблетками для повышения давления, преданная Георгием Вениаминовичем, отдавшим в последний момент роль Джульетты своей тридцатишестилетней жене. Серега был тогда столяром, Юрка и я – монтировщиками… Мы любили тебя, Юля, ты же, получается, нас предала! Господи, да как же хочется выпить!

Глава шестая

Оттыч

Мы брели, сами не зная куда, ослепленные обидой, потрясенные и больные. Мы не разговаривали и не пели, мы не смеялись. Слишком глубока была рана, ощутима потеря. Но все меняется. На перекрестке Щетинкина и Чертыгашева встретили Оттыча, и недавняя трагедия ушла несколько в тень.

Когда будете писать историю духовной культуры нашего города второй половины двадцатого века, не забудьте доброго толстяка в круглых очках. Похожий на изобретателя детских игрушек, созданный для полетов на аэроплане братьев Райт к Южному полюсу, переживший и не сломавшийся за тридцать лет жизни, Оттыч и среди нас, ультраэлитарных, отпетых всеми легальными, остался милым, добрым и отзывчивым чудаком. Все его любят, как брата, особенно женщины.

Тащит Оттыч крупный чемодан-футляр; синий берет на круглой золотистой голове…

– Здравствуй, Отто! – говорим мы.

– Привет! – улыбается он. – Хотите послушать новую заморочку?

И вот посреди тротуара, поставив на затоптанный снег свой чемодан, Оттыч, закрыв под очками глаза, нараспев начинает:

Искусственный снег на крыльце техасского ранчо

(мелкая стружка пластмассы).

Стая широколопастных вентиляторов рождает метель.

Кто-то (в нелепо сидящей шапке-ушанке),

защищая глаза рукавицей, двигается возле окрашенных стен.

Искусственный снег ложится слишком уж правильно —

он облепил такие места, где его и быть не должно,

по идее сибиряков.

Сибиряки смеются над техасским снежком,

откидывая бородатые головы в смехе.

При хлопке дверцей «Фольксвагена»

«снег» со стекол не осыпается —

он напылен надежно бригадою декораторов.

По улицам телевизионного городка

не спеша ползут чешские автобусы и грузовики,

там все русские говорят с легким акцентом,

дерясь неумело в нескончаемых очередях.

На экране выросла надпись: «Москоу, 1987».

Все лживо в этой картине,

все лживо в этих стихах,

и только сибиряки,

дерущие бороды черепашьими гребнями,

претендуют на узнаваемость.

Сибиряк Фома,

выпивая зараз стакан лимонного сока,

крякает диким селезнем, утирается рушником

«с петухами»

и опосля говорит:

«Техасский снег – лажовый снег!»

Давно я заметил, что главное в человеке – внутренний мир. Если его нет (этого самого мира) или ты его потерял, это равносильно смерти. Но если он есть, то в любых внешних условиях жизни ты защищен от потерь: твой внутренний мир все восполнит. И среди всех нас именно Оттыч самый богатый – для него даже в кромешной тьме есть цвета, ему никогда не скучно.

– Здо́рово, Оттыч! Давай выпьем!

Конечно, он не прочь пить водку, вино и другой алкоголь, и пьет солидно, литрами, но это только тогда, когда нет более интересных занятий. А сегодня как раз:

– Вот машинку взял до понедельника, хочу отпечатать кой-какие тексты на сборник. Может, отксерю.

– У, ну ладно. Живешь-то как вообще?

– Ничего, копошусь. Коллажик сделал на днях, называется «Обычный крымский пейзаж», несколько тем на синтезе записал. Приходите как-нибудь, послушаем, я дома сижу в основном.

– Зайдем, конечно! Слушай, а у тебя денег случайно нет?

И Оттыч одарил нас тремя тысячами рублей! Хороший он человек. И мы говорим «Спасибо!», и настроение наше поднялось, и мы уже шумно и бодро идем к избранной цели – Марине Гуриной.

Глава седьмая

Эльдорадо

Неотвратимо близится полдень. Странно даже, что мы еще трезвые, будто стеклышки, вынуждены незащищенным разумом воспринимать окружающую реальность. Автомобили, серое подобие снега, безликие здания, которые не задерживают взгляд ни красотой, ни уродством; очаги уличной торговли… Мы идем, идем, и, если бы не было цели, упали бы давно и перестали навсегда фунциклировать.

– Алкоголь – это средство передвижения! – угадал тему моих размышлений Юрка.

– Естественно! – согласился я и закрыл эту тему; мысли мои перешли к Марине Гуриной.

Знаете, женщины не очень-то любят нас, а те, кто когда-то любил, теперь ненавидят. Мы сделали им много плохого, а хорошего мало что сделали. Но в основной своей массе женщины добрые, они умеют прощать, и в каждой из них (прав немецкий философ) силен инстинкт материнства. И нас любят теперь как детей, непослушных, отбившихся от рук, грубых, но хороших где-то там, на самом дне души. «Ненормальные!» – часто вопят женщины в истерике, когда кончаются силы сделать из нас людей. «Ненормальные!» – иногда ласково шепчут они, увидя искорку доброго, случайно вылетевшую на волю из-под неказистой, грязной, колючей оболочки.

Марина принадлежит к хорошим женщинам. У нее есть ребенок от подобного нам, двухкомнатная квартира, сотенка книг и телевизор. Она изредка дает нам денег на водку, чаще кормит чем-нибудь, чтоб не умерли, продолжали бурную жизнедеятельность на благо неизвестно чего.

Может быть, может быть – даст нам Марина недостающие тысячи на бутылочку. Может быть, может быть – разрешит выпить на кухне… А чем отплатим мы? Избитыми словами благодарности? Чтением стихов?.. Не прикрутим отвалившуюся дверцу у шкафа, не пообещаем вернуть накопившийся долг, на день рождения не подпишем открытки…

Грустные мои думы прервались Серегиным возгласом:

– Смотрите, а кто это там сегодня женится?

Мы как раз идем мимо загса, только по другой стороне улицы. Серега кого-то приметил у храма свадеб и разводов. И мы остановились, всматриваемся в людей, толкущихся возле стеклянных дверей; у них есть цветы в руках, кажется, есть и бутылки.

– Свадьба чья-то, – бормотнул я. – А что?

– Да вон, пятый слева, это не Леха Усольцев?

– В сером пуховике?

– Ну да! Он, он!

– Точняк!

И мы через дорогу, лавируя меж автомобилей, пробиваемся к загсу.

Леха Усольцев учился с Серегой в одной школе, на год младше. Я с ним знаком по студии звукозаписи «Орбита»: он пытался распространять альбомы нашей группы, но безуспешно.

– Леша, привет, дорогой!

– О, какие люди, и без конвоя!

– Чья свадьба?

– Да вы не знаете. Мой начальник женится, Егор Лодыжников.

– А на ком?

– Ну ее вы вообще не знаете, она из Назарова.

Нет, шанс упустить нельзя, это ясно нам троим, как день…

– Слушай, Алеша, – Серега снижает громкость голоса до шепота революционера-заговорщика, – а нам как-нибудь встрять нельзя? У?

– Нет, мужики, исключено. Свадьба на квартире, будут самые близкие.

– А это столпился кто?

– Не знаю. Одна, что ли, свадьба сегодня? – Леха Усольцев начинает раздражаться, ему неприятно наше желание вторгнуться в торжество совершенно незнакомых людей. – Нет, мужики, сами посудите…

– Когда они прибудут? – напирает Серега. – Я у них сам попрошусь.

Леха вздохнул, он в отчаянии от такой наглости, и, кажется, даже хризантемы повяли у него в руках. Но Серега дает ему возможность от нас избавиться:

– Понимаешь, Алеша, очень-преочень выпить надо. С утра на сушняках. Может, просто дашь две бумажки с видом города Красноярска? Конечно, взаймы!..

Леха не хочет, но под нашими (я и Юрка тоже стали давить) словесными ударами вынимает из кармана десять тысяч, а потом еще семь; не может удержаться, чтоб не сказать на прощанье:

– Ну, мужики, ну вы и наглые!

– Спасибо, Алексей, огромное тебе спасибо! Дай бог здоровья! – Серега раскланивается перед звукооператором студии «Орбита». – Пожелай молодым мира, согласия и всего прочего, а нам – допиться на твои деньги до радости. Адью!

Мы спешим в магазин за водкой.

– Вот, а говорят Эльдорадо нет. Просто оно перемещается, – рассуждает Серега, – принимает разные обличья и формы. Главное – искать и не проходить мимо!

Глава восьмая

Первая бутылка

Действительно, полоса удачи пошла у нас. Всего девять пятьсот стоит акцизная «Русская» в ближайшем гастрономе, а значит, мы покупаем два пузыря и пачку «Примы» – малый джентльменский набор. До большого не хватает посудинки типа «стакан», но, надеемся, Марина Гурина пустит нас и выпьем мы с удобствами. Вот тогда и начнется жизнь, тогда начнется…

Но опять же – «но». Но Марины не оказалось дома. На нашу настойчивую долбежку в дверь откликнулась, по абаканской традиции, соседка:

– Нет ее! И ходят, и ходят… Топтать, что ли, кроме нее, уже некого?

– Выходите, – предложил Юрка, – вас потопчем.

– Эх, бесстыжие! – Дверь захлопнулась.

Мда, надо или искать другое место для пития, или «согреваться» здесь, в подъезде. Быстро сходимся на втором.

Присели на площадке между вторым и третьим этажами, Юрка зубами сорвал закрывашку. Закурили, сделали по первому, разминочному глотку.

– У-ух! Хорошо-то…

– Отлегло-о!

Еще глотнули. Серега вспомнил:

– Да, Сен, ты же «Караван» мой еще не читал!

– Нет, – подтвердил я. – Ты хвалился, что написал, но познакомиться не довелось.

– А он у меня с собой! – И Серега достал из внутреннего кармана шинели потертые, мятые листы. – Сейчас зачитаю.

– Давай! – улыбнулся Юрка. – Хорошая философская темка.

Серега принял бутылку, сделал пару крупных глотков, дымнул сигаретой. Шумно выдохнул и начал чтение:

– «Караван вечности». Эссе. Эпиграф: «Каждый из нас приходит в мир со смертным приговором, причем способ и время его выполнения неизвестны». Не помню, кто сказал. Пролог. «Глаза должны быть зрячими, чтобы видеть. Слух должен быть чутким, чтобы слышать. Руки должны быть нежными, чтобы чувствовать. Каким же должен быть я, чтобы забыть все то, что я видел, слышал и чувствовал?» Первое. «Когда боль и обиды (усталость?) моих друзей, словно ладони, закрывают от меня Солнце, я вижу звезды. Чистые, как роса, острые, как игла, далекие, как вечность. Я знаю их по именам… И под этим бархатным, расшитым звездами небом, мне чудится Караван. Мерно, никуда не спеша, идут по черным барханам верблюды. И только тихое бормотание Погонщика, укутавшего до самых глаз лицо в черный шарф, да дыхание животных разбивает тишину Пустыни. Куда идет Караван? Сколько веков длится этот путь?.. Капля ли воды вылилась из бурдюка, алмаз иль зерно выпали из седельной сумки – все проглотит черный песок». Второе. «Время. Вечность. Меняя лица, меняя место, мы идем по Пустыне, собирая красивые камни и золотой песок. Но кто-то смотрит на звезды. И ему ничего не надо, кроме запаха ночи и света звезд. Вечность зовет нас. Время. И отмеряя свой вечный бег, старит лица тех, кого мы любим. Остановись, Время!.. Любовь и Время. Время и Любовь. Меняя секунды на года и года на секунды, Любовь ждет нас… Время… Зачем ты идешь, Время? Сломай стрелки своих часов. Нам сейчас это нужно. Остановись, Время!!! Дай нам возможность маленько подумать. Чтобы не бежать в никуда, не срываться по пустякам, научиться любить, а не влюбляться. Остановись, Время. Дай нам шанс осмыслить… Время…» Третье. «Пути, Дороги. Движение вверх, вниз. Движение крови по венам. Жизнь? Кто из нас знает, куда лег его путь? Бежим, спотыкаемся. Надрываемся от крика, если с падением рушатся иллюзии. И если хватит сил, мы встаем, и снова – дороги, дороги. И снова вперед, вверх, вниз… Среди обломков иллюзий, цепляя колючки…»

– Юра! Юра-а! – сшибает нас с облаков высокой литературы писклявый женский голос. – Юра, Светаев!

Поднимаем глаза на дородную тетю с хозяйственной сумкой. Взгляды наши тяжелы от водки и прерванного забытья.

– Ах, Юра, Юра! – тетя с грустью покачивает головой. – Как ты можешь? Сколько маме сегодня?.. Сколько, а?

Юра сразу озлобился: напоминание о недавно умершей матери тяжело для него. И он отвечает:

– Я вас не узнаю, не приставайте ко мне.

– Не узнаёшь? – Тетино лицо сморщилось в изумлении. – Вот как?.. И институт бросил, слышала… Эх, Юра, Юра!..

– Я вас честно не узнаю. – Голос у Юрки дрожит, в нем слышны слезы. – Оставьте меня в покое!

– Юра!..

– Тетя! – встреваю я. – Не мешайте нам, ладно?

Тут она и меня узнала:

– Ах, это ты, Роман?! Ты когда в последний раз брился?

Честно говорю, не знаю я эту женщину. Может, она экстрасенс или просто ведьма. Я спрашиваю ее:

– Вы экстрасенс, что ли? Тогда не мешайте нам, видите – мы слушаем «Караван вечности»!

Тетя качает головой:

– Мальчики, мальчики, что вы с собой делаете? Юрий, я в воскресенье приду к тебе, мы поговорим. Хорошо?

Юрка ничего не отвечает, он отвернулся к стене, стирает пальцем пыль за батареей. И тетя уходит.

– Плохая тетя, – подводит итог Серега. – Та-ак, на чем я остановился? Юрик, ладно, плюнь! Ну ее… В общем, так. – Он продолжает чтение: – «Среди обломков иллюзий, цепляя колючки обид и болей, мы идем, оставляя позади тех, кто устал, у кого не хватило сил продолжить путь. Их нет, но лица их остаются с нами, подталкивая нас, разрушая нашу уверенность в правильности наших шагов. Где окончится путь? Как пройдем его? Что найдем, что потеряем на этом пути?.. Остановиться? Но как? Как остановиться, не остановив жизнь? Сделать шаг в сторону и посмотреть со стороны вечности на свою дорогу. И осмыслить Путь. Попытаться осмыслить Путь…» Четвертое. «Выбор жизни и смерти. Быть или не быть, вот в чем вопрос… А был ли вопрос, нужен ли ответ? Нет вопроса, не нужен ответ… Оставаясь на грани жизни, но чувствуя, что тянет туда, где нет боли, любви и предательства, где пустота и покой. Что ждем мы, шагая за грань? Ласки? Любви? Прощенья? Каждый из нас хочет умереть красиво. Или хотя бы, чтоб помнили те, кто был рядом с нами. Не дай нам бог сделать выбор». Эпилог. «Где-то там за гранью идет Караван. Мерно, никуда не спеша. И мне кажется, я знаю их имена. Караван – это Время. Погонщик – Смерть. Остановись, Караван! Сойди, Погонщик, и посмотри мне в глаза!»

Никто не приносит такого вреда, как вот эти «добренькие» и «чистенькие». Лицемерчики. Никто так не разрывает душу своими проповедями и заботами, как они. Когда я встречаю преподавателей из института и они начинают уговаривать «доучиться», интересуются, не жалею ли, что ушел с третьего курса неизвестно зачем и куда, «сделал ошибку», я притворяюсь дебилом, мычу и кланяюсь им в пояс. Педагоги машут рукой и скорей удаляются. Можно сказать уверенно: ненавижу добреньких, чистеньких, журящих, уговаривающих, стыдящих, помогающих «стать человеком».

Тетя задавила наше философское настроение, заслонила всю глубину «Каравана», и после того, как Серега закончил читать, я не восхитился, не сказал ничего, а лишь хлебнул водки и вздохнул. Юрка жадно курил и после каждой затяжки сплевывал на холодный бетон площадки.

Глава девятая

Вторая бутылка

Вторую бутылку мы пили, как и мечтали, из рюмок, под неплохую закуску. Марина пришла-таки, пришла с дочей-малышкой и сумкой еды. Она без особой радости впустила нас, согласилась покормить. Я сел чистить картошку, так как являюсь бессменным поваром в такого рода компаниях (был поваром в армии, теперь меня всегда заставляют готовить).

Жареная картошка с папоротником, сало, бутылка водки. И мы сидим на кухне, Маринина дочка играет в кубики на полу. Пьем, едим, беседа не клеится. Марина хмурая, даже злая, – кажется, скажи что-то неловкое, начнет кричать, выгонять. Но и скучно так просто пить и жевать, я решился слегка пошутить:

– Марина, ты слышала, Свешин же «Чайку» ставит!

– Да? – бесцветно удивилась она.

– Да, да! И знаешь, кто будет играть Треплева?

– Кто?

– Не Семенов и не Шафанич, конечно, а вот – наш Сергей Петренко. Честно! Сегодня утвердили. А Юлька Айвазова – Нина…

Марина удивилась всерьез:

– Да ведь ты не артист!

Серега сделал гордое лицо, пожал плечами:

– Ну и что? Подошел, вот и взяли. Георгий Вениаминович сам ко мне приходил, побеседовали… Я уже и слова учу. Как там? «Любит – не любит, любит – не любит, любит – не любит». – И он засмеялся театральным смехом. – Похоже?

Марина обиделась:

– Да ну вас! В своем репертуаре.

Вновь нависла неуютная тишина. В бутылке осталось на раз, хорошо еще, что Марина не пьет. Да и вообще – водка что-то не действует…

– Обидели нас, Марина, недавно, – вздохнул Юрка.

– Даже два раза за сегодня! – уточнил Серега.

И Юрка стал развивать мысль:

– Понимаешь, Марина, жизнь – это такой огромный камень, и с какой стороны к нему ни подойдешь, будет правильно – все равно ты подошел к жизни. Только одним людям кажется, что надобно подходить вот отсюда, а другие подходят с другой стороны, и эти первые дергают вторых, заставляют подходить с той, которую они считают правильной. Разве так можно? И какое они имеют право толкать меня в ту сторону, на ту дорогу, по какой ходят сами?..

– Опять демагогия! – устало вздохнула Марина. – А вообще-то я вам давно говорила, что вы – уроды.

– Что такое уродство и что такое есть красота? – спросил Серега. – У Чернышевского, например…

Марина перебивает:

– Ребята, допивайте и собирайтесь. У меня дел еще…

– Ясно. Ну, дербалызнем?

По последней; Юрка с ходу читает стихотворение:

Да – дрянь, ничтожество. Напоминайте мне об этом.

А впрочем, я и сам напоминаю каждый раз.

И мой рассудок так давно погас,

Что и не вспомнить мне облитый светом…

– Давайте, давайте, мальчишки, – торопит Марина, не желая дослушать.

Нет, с ней о многом можно поговорить, она поддержит добрым словом, едой, деньгами даже, но сегодня что-то очень уж неприветлива. И мы спрашиваем: «Что случилось, Марина? Может, мы в силах помочь?» Но она отвечает: «Все нормально. Выпили? Собирайтесь». Ну, «нормально» так «нормально», и мы, сытые, чуть хмельные, уходим. Мало ли что может заботить человека: что-нибудь дочка, мужчина должен прийти, отсутствие денег, аборт нужно делать или пик ежемесячных критических дней… И у нас есть забота – выпить еще.

Глава десятая

Художник Пикулин

– Может, заглянем к Пикулину? – предложил Серега. – Тут пара шагов.

– Точно, точно! Вдруг что…

Андрей Пикулин живет в однокомнатной квартире на восьмом этаже. Ему почти сорок лет, он художник. Иногда у него бывают деньги и он гуляет на всю катушку. Вдруг и сегодня гуляет!

А день-то, день-то перевалил за половину. Солнце медленно катится на запад, становится холодновато. Застывший оплавленный снег на газонах крошится под ногами, воробьи громко чирикают, радуясь последним теплым лучам.

– Дело к вечеру, – сокрушается Юрка, – а мы еще на ногах.

– Сейчас, может, упьемся.

Вот нужная девятина. Лифт исправно поднимает нас, куда приказали. Звоним три раза. Художник дома, он открывает, впускает.

– Утрилла, неужели башли принес?! – Первые его слова, обращенные к Сереге, разрушили надежды на выпивку. – Два дня ничего не ем!

– М-м, прости, Андрей, но… пока…

– Ну, Утрилла!.. – Пикулин всем местным художникам дал имена великих. – Ладно, проходите, кое-что покажу.

Единственная комната завалена скрученными в трубку холстами, сломанными подрамниками, багетом. Двухъярусный стеллаж во всю стену от пола до потолка заставлен картинами. Лишь маленький узкий диванчик и стул – привычные для глаз обывателя предметы. На полу, посредине, рулоны клейкой цветной ленты: Пикулин купил ее с очередной халтуры для вывесок на ларьки, но сделал только одну вывеску, затем увлекся созданием из этой ленты настоящих произведений искусства.

– Вот, сейчас! – Андрей достает со стеллажа большую папку. – Садитесь на диван, ага. Так. Здесь нормально видно? Электричество-то отключили, даже счетчик забрали, собаки. Полгода не плачено.

И одно за другим выставляет под наши взоры свои новые произведения. Сначала идут робкие коллажики из обрезков, затем натюрморт «Осенние ягоды», а вслед за ним – зрелые, глубокие и, главное, оригинальные пейзажи.

– Неплохо вроде бы, да? «Страна Чумия» называется. Навеяна летними походами на Тепсей. Солнце заметно? Жаркое, сумасшедшее тепсейское солнце! А это – «В степь»…

– Ну ты забацал! – восторгаемся мы. – Ну-ка, ну-ка, вот эту задержи! Ну ты даешь, Андрюха! Оттыч видел?

– Нет, не заходил.

– У него же крыша сплавится! Ты что, Андрюха! Ну ты вообще!..

Несколько недель сидит Пикулин в своей квартирке и тратит дорогостоящую ленту, два дня маковой росинки во рту не держал, закончилась даже картошка, зато вот это, что он несколько стыдливо показывает нам, это – я вам скажу!.. И ведь не купят на выставке, просто усмехнутся снисходительно причудам художника и пройдут мимо, но – я вам скажу!.. Не объяснить дежурными фразами и даже до конца, до твердой формулировки, не понять. Увидеть надо, почувствовать…

Глава одиннадцатая

Жена Женя

У Андрюхи посидели недолго. Нам было неловко, что мы в таком состоянии, набитые жареной картошкой с папоротником, как-никак под хмельком, а он голодный, лихорадочный, даже, можно сказать, помешанный… Выразили ему наш восторг и изумление теми восклицаниями, которые на бумаге будут выглядеть непристойно; получили в подарок пейзажик один на всех и отправились дальше.

– Мда-с, господа анархисты, едрена феня! Куда бы теперь податься?

У Юрки тут же нашелся вариант:

– А пошли к моей жене! Хоть и как бы бывшая, да денег дать может.

Я заметил:

– Ты ей должен сто пятьдесят…

– Буду должен сто шестьдесят. Пошли!

Все мы когда-то являлись мужьями и убедились, что это нам не по силам. Человек влюбленный, а тем паче женатый, совершенно несвободен, он загружен, озабочен и не может являться полноценным членом общества. А сколько глупцов, хотящих жениться!.. Поиск объекта для своих половых удовлетворений, бегство от надоевших родителей, некие идеалистические туманы, просто принцип: «Все женятся, надо и мне!» – вот причины многочисленных свадеб. О причинах разводов и говорить не стоит, так как уже в причинах свадеб просматривается неизбежный развод.

Вот, например, какими строками взывал я к розовому миражу Женщины по имени Счастье в свои наивные семнадцать лет:

В глубине полутемного рая

И в мозолях больной земли,

В солнечных лужах мая

Ты мне руки свои протяни.

Я знаю, что я сумасшедший,

Я уверен – все это бред,

Но, может быть, в дебрях сирени

Отыщу я потерянный свет.

За свежим столбом еловым,

За скелетом моего корабля

Ты прячешься в облике новом,

Но я сразу узнаю тебя.

Ты слышишь? в раю или дальше.

Ты видишь? в мутной воде.

Зачем же ты прячешься, Счастье?

Ведь мне…

А вот что писал через шесть лет к своей жене, с которой прожил около года:

Ты ли это, которую звал…

Простите за это «ты ли», но очень мне нравится такое выражение изумления при виде разбитого вдребезги идеала, втоптанных в грязь реальности иллюзий. И поэтому – «ты ли?!» или «я ли?!», «мы ли?!» Черт нас всех раздери!.. Но в данном случае – про нее:

Ты ли это, которую звал?

И тебя ли в толпе узнал?

На коленях стоял и «Люблю!»,

Как безумный, при всех повторял.

Ну и так далее – сплошные разочарования на восемь строф.

Проблема брака, любви и псевдолюбви обширна, спорна и многогранна, и в больных, сжатых сейчас слишком малым количеством алкоголя мозгах она не может развернуться во всей своей диалектической глобальности. Другие, на первый взгляд, достаточно низменные проблемы заполняют разум: где бы взять денег? как бы напиться до стандартного состояния? А брак – что брак?.. Вот что говорил о нем прославленный гений А. С. Пушкин: «Законная е… – род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит, а душу брак холодит». Через пару лет после таких-то слов он нашел себе идеал и вскоре женился, со стихов перешел на прозу, погряз в быте, долгах, ревностях и плохо кончил. Или вот пример с местным, культовым некогда рок-музыкантом Максимом Калитиным, по прозвищу Пепел. Был парень отличный: пил, курил, сочинял и пел нужные песни («Единственный способ оставаться живым» – настоящий гимн живой воде), общался с себе подобными, ненавидел реалии и вдруг влюбился, потом женился. Пить завязал, рок-группу свою распустил, стал злиться, когда Пеплом его называли. Устроился на работу охранником, общаться с людьми перестал. Запел благостные сольные песенки… Короче говоря, деградировал человек. Эх, да ладно!

Женя впустила нас, но лишь для того, чтобы поругаться. Что ж – сидит целыми днями дома одна, и вот судьба послала бывшего мужа и двух его собутыльников. Отличный повод искричать накопившееся раздражение; дело понятное.

– А-а, Света-аев! – зло засмеялась Женя, и голос обещает головомойку. – Ну, заходите, заходите, голуби!

Мы в коридорчике, стоим, сняв головные уборы. Женя маленькая, тоненькая до хрупкости, в больших очках. Очень нервная женщина. Чувствую, Юрка сразу же пожалел, что пришли сюда.

– Принес мои полторы сотни?

– Н-нет, Жень, но на неделе…

– Ты уже закормил неделями этими! Два месяца!.. Картошки нет, сижу голодом, родителям зарплату не платят!..

– Мне тоже не платят, – вздохнул Юрка. И мы с Серегой тоже вздохнули.

Женя затрясла головой:

– Да за что тебе платить, за пьянство твое?! Я ему квартиру спасла, последние копейки собрала, как дура, чтоб заплатить! Совести у тебя, Светаев, ну ни капли нет, всё пропил!..

Долго и многообразно кричит на бывшего мужа бывшая жена; жаль, нет у меня диктофона, чтоб записать ее монолог, а в памяти весь спектр просто не умещается. Юрка терпеливо молчит, смотрит на Женю, как герой картины В. Е. Маковского «Не пущу». Бьется та в истерике, глаза из орбит вылезают, очки запотели, волосы растрепались, руки воинственно сжались в кулачонки, а мудрый мужчина ждет, когда кончится крик, когда можно спокойно и твердо отстранить эту дуру и сделать свое дело.

И вот – умолкла, устала.

– У меня даже зуб заболел от тебя, – признался Юрка чистосердечно, трогая правую щеку.

– Еще не то у тебя заболит! Еще не то!..

– Хорош визжать!! Зачем мы пришли: дай десятку до вторника. Во вторник принесу сто шестьдесят тысяч рублей!

– Нету у меня, – грустно ответила Женя, – да если бы были – не дала. Не верю я тебе, Светаев. Ты столько раз клялся-божился…

– Хорош!.. Так не дашь?

– Нет.

– Та-ак… Купи пейзаж! Сен, покажи. Такая работа!.. Десять тыщ всего, Жень!

– О господи!

– Не дашь?

– Уходите отсюда, оставьте меня в покое, алкоголики! И ищи давай деньги на развод…

– Фиг тебе, а не развод! Сама ищи. – Юрка надел шапочку с оранжевым помпончиком, повернулся к двери. Лицо бледное, глаза бешеные. – Пошли, чуваки, а то задохнемся от вони!

И мы уходим, в очередной раз хлебнувши горечь неудачи, рассол людской злобы… И мы держим путь на Дальнюю Базу, на край города, в район новой застройки, где находится квартира Юры. И там мы будем сидеть сколько сможем, веселить друг друга, мучиться от трезвости, петь песни и ждать, ждать чуда.

Глава двенадцатая

На дальнюю базу

Вечер заливает Абакан. Доброе синее небо становится грязным, серым и равнодушным, люди ходят быстро, боятся растерять тепло. Озябшие доги, сделав кое-как свои дела у ближнего деревца, тянут хозяев домой. И воробьи замолчали, скрылись на чердаках, дожидаться утра с его неминуемым живительным светом солнца.

Дворами, дворами, скользя и утопая в снегу, тащимся мы на Дальнюю Базу. Проволоки для сушки белья стремятся перерезать нам горло, ветки деревьев тычут в глаза, но мы не сдаемся, мы отступаем организованно, как Старая гвардия из Москвы, отбиваясь, не теряя знамен и чести… Надежда, надежда греет нас и не дает смириться, отдаться воле окружающего кошмара.

Не разговариваем – нет сил; курим в кулак, смотрим вперед и бормочем что-то хорошее, героическое, чтоб сохранить последние капли бодрости…

Нас еще судьбы безвестные ждут…

Да, вдохновенные оборванцы, истрепанные в тяжелых боях, медленно идущие навстречу все новым и новым испытаниям, вечной борьбе во имя высших целей и высших ценностей. Индивиды без трудовых книжек и страховых полисов, выделывающие кульбиты на борту океанского лайнера жизни, давшего течь во всех своих отсеках и трюмах…

На бой крова-вый, свя-той и пра-вый!..

Переставляем ноги, сотни шагов растворяются за спиной, многочисленные килокалории энергии перегорают. Может быть, не напрасно. Предлагаем во все встречающиеся на пути ларьки бесценный пейзаж, но над нами только смеются.

На Дальней Базе мы бываем нечасто: слишком далеко от центра, от главных очагов общественной жизни. Сюда мы приходим только в таких вот, как сегодня, почти безвыходных ситуациях.

Пятиэтажный дом, начатый девятиэтажкой, но недостроенный. Квартира в три комнаты, телевизор, гитара, мешок с картошкой – можно дожить до завтра. А завтра, завтра нас ждут безвестные судьбы и многие другие дела.

Глава тринадцатая

Про молодость

Есть место для лифта, но в пятиэтажках он не положен. По-стариковски кряхтя и отдуваясь, поднимаемся на второй этаж, Юрка находит в кармане ключ от общей двери, отмыкает. Раньше это было просто частью подъезда, но вот несколько листов железа, арматурины, электросварка – и готова еще одна защита от квартирных воров и место, где можно хранить сломанные стулья, пиломатериалы, пакеты с мусором и прочее, не особенно ценное и мешающее в уютных гнездах жильцов.

Юрка живет один, если не считать таких, как мы с Серегой, могущих жить тут, там и сям. Родители у Юрки умерли: отец – года три назад, а мама – этой осенью от рака; сестра в Томске… Швейная машинка, вазы на серванте, удобная кухонная посуда, множество непонятных, но наверняка полезных предметов – все это иногда наводит на грустные мысли, что вот, дескать, живет человек, обставляет свое жилье понравившимися и нужными вещами, любит мыть волосы шампунем «Крапивный», запасает его; он варит варенье – и вдруг умирает, и ничего уже не нужно ему. А вещи остаются, стоят в одиночестве и тоске, наводят пока живого на вышеприведенную думу.

Дверь в квартиру не заперта, и Юрка крикнул с порога:

– Есть кто-нибудь, а? – Никто не ответил. – Хрен с ними…

Мы принялись устало снимать верхнюю одежду и обувь, постанывая, ни на что не надеясь. Есть вариант – занять десятку у Светки, соседки, доброй вообще-то, молодой женщины. Но долг ей уже настолько крупный, что, скорее всего, она просто пошлет на три буквы.

– Может, кому позвонить? – предложил я.

Юрка без всякой надежды махнул рукой, пошел на кухню. Серега, более оптимистичный, спросил:

– А кому?

Действительно, кто согласится дать денег? А кто бы и теоретически согласился, тот сам сейчас пьет, прячась от халявщиков и других раздражающих явлений.

– Телик включить?

– Ты что… опять напоремся на новости… только этого сейчас не хватает…

Сели на кухне за стол, еще хранящий на себе следы прошлонедельной пьянки, той ошеломительной пьянки, когда каждый выпил по литру «России», закусывая вареной колбасой, картошкой и хлебом.

Серега понюхал рюмку, выразил общее состояние:

– Тяжело-то как, господи!

И тут, аки солнышко в сырой, холодный склеп, вошла к нам Наташа. Мы все втроем временно потеряли иные чувства, кроме удовольствия созерцать ее… Этой Наташе пятнадцать, она учится в кулинарном, на первом курсе. Живет сейчас у сестры, у Светы, так как ездить из Подсинего (село километрах в двадцати), где родители и родной дом, каждый день на занятия – нереально… И вошла она, и озарила, и обогрела нас своей свежестью, юностью и красотой… И мы смотрели на нее, и мы временно забыли об алкоголе, о предстоящих ужасах пахмы… Гибкое туловище завернуто в одеяло, а руки и плечи, верх груди и низ ног, покрытые гладкой, обольстительно нежной кожей, обнажены и приковывают к себе взгляд. Личико чуть припухло со сна, но от этого оно только милей и заманчивей. Темно-русые волосы средней длины издают аромат «Ульта Дупа», их хочется гладить, пропускать между пальцев; карие влажные глаза так и тянет поцеловать. О молодость! Сколько сказано о тебе добрых слов, сколько тайн ты несешь в себе, сколько чистоты, силы, сколько надежд, метаний, эстетики! И. С. Тургенев пел о тебе такими словами. «Молодость!..» и так далее… О Наташа! Знала бы ты, как ты прекрасна сейчас! И знала бы, как это быстро пройдет…

Старая бабушка в автобус не может залезть.

Всем ее жаль, но ее от дверей отжимают.

Бабушка в плюшевой шубе, с горбом на спине.

Люди торопятся, люди спешат по делам.

Бабушка старая в землю плюется густою слюной.

Смотрят на бабушку с разных сторон, сожалеют.

Беззубым ртом она матерится тихонько.

Автобус набит, хрипит тяжело и чихает.

Старая бабушка палкой стучит об асфальт.

Люди вминаются, пуговка чья-то отпала.

Бабушка в сторону медленно, зло ковыляет.

Автобус урчит, закрываются двери, он уезжает.

Глава четырнадцатая

Луч надежды

– У-у! – поморщилась Наташа. – Опять без фильтра. – Но все же взяла сигарету, прикурила от участливо зажженной Серегой спички. – Пришли?

– Нда, – молвил Юрка, возвращаясь из сладостных видений, – пришли.

– А меня Светка выгнала. Петрушится там опять с бычком каким-то, я им, видите ли, мешаюсь. Решила у тебя поспать.

– Ну да, – кивнул Юрка, – ну да…

– Вечером на дискотеку пойду. Ой, а сколько времени?!

– Хрен знает. Для нас оно стерлось.

Наташа быстро ушла в зал, глянула на часы, вернулась.

– Еще шести нет, а там в восемь начало… В «Юности» теперь каждый вечер дискачи, кроме понедельника и вторника. Классно, да?

– Угу, угу… Лучше с нами оставайся, Наталия. Нам так хреново!

Девушка хмыкнула:

– А что делать? Вместе, что ли, хренеть?

– Зачем? Поговорим о литературе, о живописи там…

– А, надоело. – И, раздавив в пепельнице окурок, Наташа пошла одеваться.

Провожая ее взглядом, Серега болезненно простонал:

– Где ж мои семнадцать лет? Где ж моя молодость?

– Да там всё, там… и больше нам их не увидеть…

Потом мы сидели молча, вновь медленно погружаясь в омут безалкогольного бытия, курили сигарету за сигаретой, пили воду. И Наташа вновь подняла нас почти что со дна. Теперь она в хорошей, дорогой одежде, но такой ненужной, лишней, заслоняющей ее природную свежесть. Крутанулась перед нами, похвасталась:

– Родичей развела на две сотни. Клевая юбка, да?

– Две сотни, – горько повторил Серега.

– Очень клевая! – Юрка вдруг обрадовался, заговорил громко, восторженно: – Вообще, Наталья, класс! Как раз идет, и вообще! Кстати, Наташ, у тебя случаем десяточки нету, у?

– Нету, – ответила холодно, даже вроде с обидой, и вышла.

И ожил телефон, и своим звоном вселил в нас надежду на лучшее, на самое лучшее, и все мы ринулись в прихожую, к аппарату.

– Алло? – снял Юрка трубку. – Да, это я. Привет, Чека, как жизнь? Да, да… Так, сидим… Серега, Сен… А мы только пришли вот… Бас-гитару? У меня, да. Ладно, дам. Играть решили? Группа «Мертвые». И кто у вас? У– у, не знаю таких. Молодые? У-у… Кстати… – Юрка смотрит на нас, на наши кислые, измотанные рожи и говорит собеседнику такие слова: – Кстати, Чека, я могу продать бас. Да. Нет, не бойся, недорого: две литрушки «Асланова» или «России». И закусь мясную, сигарет. Да, только сегодня! Честно говорю, конечно. Приноси, и бас твой, со струнами, со шнуром даже. Приноси водочку, закусить, сразу отдаю. Давай, Чека, ждем-с!

И он кладет трубку и потирает руки.

– Все-таки мы не пропадем, господа анархисты!

Надежда, теперь не призрачная и зыбкая, а широкая, твердая, словно бетонная гладь взлетно-посадочной полосы, раскинулась перед нами, заранее пьянит. И появляется гитара, и мы сидим на кухне, забыв о незаметно смывшейся Наташе, и поем веселую песню:

Я напьюсь, как свинья,

Я усну под столом –

Ну какой из меня

К черту гость?!

Глава пятнадцатая

Рок-н-ролльщики и рок-н-ролики

Долгожданный звонок в дверь. Юрка бежит открывать, Серега убирает на столе, я споласкиваю рюмки; в сковороде жарится картошка. Вечер мы прикончим как надо!

Трое молодых парней – первокурсники из педа; лидера их – Саню Чекачева я знаю немножко, видел на фестивалях, а двое других совсем не знакомы ни мне, ни Юрке, ни Сереге. Да какая разница, знакомы или нет?! У них в руках две литрухи «Асланова», они принесли курить, полкило колбасы, банку сайры.

– Вот это да! Вот это да! – ошалело бормочет Серега.

После проверки бас – он работает, все в порядке – переходит к рок-группе «Мертвые».

– А что вы играете? – спросил я.

– Да так… немножко… собираемся только.

– Что собираетесь?

Несколько стыдливо признаются:

– Панк-рок.

– Хорошее дело!

Андрей, барабанщик «Мертвых», узнал меня:

– Ты в «Гаражной мелодии» поешь?

– «Мелодике».

– Да-да, «Мелодике». На последнем фесте я был, слушал! Круто вы там слабали!

– Ничего… Ну, надо за это дербалызнуть немного. Да?

Разливает почему-то Саша Чекачев, и разливает скупо, наверное, воспринял слово «немного» слишком буквально. После третьего захода Серега забрал у него бутылку, сразу наполнил рюмки доверху… Знаете, наша пирушка напоминает картину Веласкеса «Пьяницы». Вот сидят настоящие, закаленные мужи, профессионалы своего дела, а вот – молоденькие, слабые покамест на водочку юноши. (Дураки утверждают, что юноши у Веласкеса – вакхи какие-то.) Но ничего, у них еще все впереди. Все впереди.

– Ну, вздрогнем серьезно!

Чокнулись, хлопнули. «Мертвые» отпили по половинке – нет еще той закалки, горлышки нежные. Жжется.

– Да, слабовато, – говорит Юрка. – А кто у вас на вокале?

– Я, – ответил высокий, симпатичный юноша Максим.

– Тебе хлебать надо литрами, чтоб голос был – во! – Юрка рычит, хрипит, пищит, показывает наглядно, какой должен быть голос у панк-певца. – А у тебя шепоток нежный. Но не переживай, будешь с нами водиться, быстро научишься. Мы старые рок-н-ролики!

«Мертвые» дружно смеются.

– А сыграните свои вещи! – предложил Серега.

Саша Чекачев мнется:

– Да под акустику не то… мы на дисторшене вообще-то работаем…

– Какой там дисторшен, блин! Вот бас еще, шестиструнка, альты есть! Слабайте!

В пять минут в кухне организована студия: принесли бас-гитару, подключили к магнитофону, который выполняет роль усилителя и колонок; два барабана-альта, акустическая гитара… Хоть заиграйся! Выпили, закусили. «Мертвые» начали первую песню, перед тем тщательно настроив инструменты, посовещавшись, поспорив, что исполнять.

Загляните мне в глаза и увидьте пустоту,

И увидьте, как всегда, пожелтевшую листву.

А пока я буду спать, заберите мои сны

Да отбросьте далеко за летящие огни.

Впереди не поздно никогда-а!

Второй куплет, не побоюсь этого слова, – еще хуже.

Следующая композиция в подобном роде. Третью играть не стали, ждали нашего мнения. Юрка критически пожевал губы, произнес умным голосом:

– Мда, пока что в музыкальном плане сильно попахивает поздним «Гробом», тексты откровенно слабы, но, – обнадежил, – в целом…

– И слишком умно, ребята! – перебиваю. – Слишком умно! Давайте, мы щас вам зарубим вещь. Панк – это, в первую очередь, простота, доступность, примитивизм в лучшем смысле этого слова! Вспомните «Секс пистолз»: «Я – анархист! Я – антихрист! Я не знаю, что я хочу!..» А у вас: «Впереди не поздно никогда!» Это уже сложняки. Вот, например, одна из наших наиболее сложных и умных вещей.

И я взял бас, Юрка – акустику, Серега установил перед собой барабаны (оба они вообще-то не играют в «Гаме», но чувствуют ритм, знают, как правильно). Я задал стремительный темп, Серега замолотил кулаками в альты, Юрка встрял гитарой. Подражая детской считалочке, только раз в тридцать быстрее, я начал:

Телевизор, радио,

Ваучер, инфляция,

Холдинг, корпорация,

Бонусы и акции.

МММ, маркетинг,

Мафия, газета,

Человек и право,

Вывоз, предоплата.

Экономический ликбез.

Экономический ликбез.

Биржа, МПО,

Ценная бумага,

Потребитель, производитель,

Ре-кламо-да-тель.

Кататоник, шизофреник,

Параноик, аналитик,

Забастовка, бартер, прибыль,

Дед и баба, быль и небыль.

Экономический ликбез.

Экономический ликбе-ез!

А потом пошло – то «Мертвые» исполняют песню, то мы отвечаем своей. Возникают споры, гремят бурные одобрения, если вещь цепанула, всякие обиды, примирения… Время летит, бутылки пустеют.

– Ох, ни фига себе! – взглянул на часы барабанщик Андрей. – Десятый час!

– Влетит от предов, нажрался – звиздец, – признался Саня Чекачев, и он действительно вроде не пил особо, а на ногах еле держится.

– Надо катить скорей.

«Мертвые» торопливо выкуривают по сигаретке, забирают бас, одеваются. Прощаются и уходят.

В бутылке осталось водки как раз на три рюмки. Молча выпили. Сидим.

– Неплохие ребята.

– Угу.

– Макс, кажется, серьезно встрял в панк, молодой только еще…

– Да таким – самый раз.

– Может, получится…

– А-ай, как и у нас. Два раза в год сыгранем на фесте, а остальное время бухаем да мечтаем…

– Хрен знает.

Настроение вновь падает. Вот если б пили втроем, без особого возбуждения, от которого алкоголь только испаряется, как кипящая вода, сейчас бы уже попадали. Теперь же хочется еще. Еще бы совсем немножко, чтобы точку поставить… Юрка взял гитару, заиграл грустно и медленно алябьевского «Соловья», я лирически произносил в нужных местах: «А. А.» Серега погрузился в глубокие размышления, даже голову обхватил руками…

Глава шестнадцатая

Несчастный счастливый муж

Не знаю, не скажу, до чего бы мы досиделись в таком состоянии. Скорее всего, просто расползлись бы по спальным местам, мучаясь от неудовлетворенности, вздыхая об опустошенных и все же не давших забытья бутылках. Но судьба подарила нам Борьку, соседа, Светиного мужа, и его печаль и обиду, и его желанье напиться.

Борька работает в какой-то строительной фирме, строит дачи и коттеджи для новых русских людей, получает солидные бабки; Светке каждую осень покупает новую шубу, это у него такая традиция. Росту Борька небольшого, симпатичностью не выделяется и умом тоже. Простой рабочий парень. Светка ему изменяет чуть ли не каждый день; муж на строительство, а жена скорее звонить… У Борьки трехкомнатка, и он любит Светку настоящей любовью. И когда измена жены явно бросается в глаза, Борька приходит сюда и предлагает:

– Ребя, давайте до чертиков!

И вот я бегу к ближайшему ларьку за бутылками. Ночь. Желтые теплые окна смотрят на меня со всех сторон. Микрорайон. Где-то музыка громыхает, бродят какие-то люди, в контейнерах копаются бичи и собаки. Возле ларька алкаши считают рубли, а я гордо сунул в окошечко стотысячную бумажку, как бы нехотя принял сдачу. И бегу обратно с двумя «Аслановыми», пачкой «Примы» и банкой тушенки.

Сразу по полной рюмке, Борьке – стакан.

– Ну, за все хорошее, – бормотнул он традиционное и опрокинул стакан себе в рот. Задохнулся, прижал к носу рукав свитера. – У-ух!

– Борис, – заговорил чуть погодя Юра. – Ты, это самое, не переживай сильно, не стоит. Ты думаешь, ты несчастный, да? Скажи, несчастный?

– Херово мне, – вздохнул тот.

– Нет, Боря, ты – наоборот, ты очень счастливый человек, счастливый муж!

– Херню мелешь.

Юрка обиделся:

– Почему херню? Нет, давай вот разберемся, и я тебе все объясню, ты поймешь и успокоишься.

Выпили, закусили тушенкой, закурили. Юрка стал объяснять:

– Вот смотри. Вот у тебя есть жена, так. Она свободна, и ты свободен. Ты ее любишь, она тебя любит. Думаешь, если она там что-то такое, так и любви нет? Главное, Борис, она тебе не изменяет морально, а это!.. Люди же, они разные бывают, психика человека очень сложна. Светка же, может, после этой своей измены еще больше любит тебя. Может, для того и изменяет…

– Херню ты мелешь, ой херню…

Тут Серега встрял:

– Нет в тебе, Борь, философского начала! Простыми мерками привык ты мерить: любовь, дескать, – любовь, а измена – измена. Ты подойди глобально, м-м…

– Трансцендентно, – подсказал я.

– Вот именно – трансцендентно! Любовь – это явление трансцендентное, умом так просто не измерить…

Борька почесал голову, налил водки:

– Давай лучше… Херню все вы мелете.

Потом появилась Светка. Высокая стройная крашеная блондинка в спортивном костюме.

– Так, Борис, пошли домой!

Муж покосился на нее, буркнул:

– Не пойду.

– Двенадцатый час уже, пошли! Сейчас насосешься, а завтра на работу не поднять.

– Не пойду.

– Пошли быстро! Ну?

Юрка зашептал соседу в ухо:

– Ты что, Борька, иди! Видишь, пришла, зовет. Вас ожидает ослепительно яркая ночь!

– Не пойду-у! – как бычок на веревке, промычал Борька.

– Свет, сейчас он придет, это он так, – пообещал Серега, – немного куражится.

Света еще раз сказала мужу: «Пошли!» – а потом плюнула и направилась к себе в квартиру.

– Не понимаю я вас, право, – вздохнул Серега. – Какие-то простые вы до смешного. Борька, друг, бери пример с нас! Нельзя, Борька, принимать жизнь в лоб, ведь жизнь не данность, запомни. Жизнь – относительность! А любовь тем более…

– А я ее люблю, понял, люблю! – плакал захмелевший несчастный муж. – Три года за ней ходил, все для нее, одеваю в самое дорогое, готов ноги мыть, блядь, и воду пить. А она!.. Ведь это противно просто! Да ты представь, блядь, – какой-то мужик дерет ее! А? А я не могу! Люблю ее, стерву поганую!

– Эх, Борька, Борька. – Серега погладил его по голове. – На разных мы языках говорим. Вот я сам два раза был женатиком, ну и что? Не этим единым, запомни, жив человек! Есть, Борька, высшие ценности, высшие цели! Вот нас таких, – показал Серега на себя, Юрку, меня, – нас таких всего семь процентов. Представь! Всего семь! Из ста!

– Алкашей? – поднял на Серегу тяжелые, красные глаза Борька-строитель. – Алкашей вроде больше.

– Не алкашей, балбес! Мы – не алкаши! Мы – интеллектуальная элита! Вы умеете строить по чертежам, а мы создаем эти самые чертежи. Мы толкаем вперед цивилизацию, мысль! Творческая интеллигенция: поэты, прозаики, архитекторы…

– О-о-о! – мученически простонал Борис. – Давайте хряпнем скорее!

Хряпнули. И еще стоит почти целая бутылка. Внутри борьба пьяного и трезвого; взгляд то расплывается, то собирается, тело качает в разные стороны, слюни текут изо рта, пальцы разжимаются, вилка падает на пол. Еще пара рюмок – и наступит долгожданный отруб.

Борька трудно встает и, опираясь на стены и мебель, двигается домой; набрался быстро, но плотно: почти по полному стакану заглатывал. А Юрка тянет к себе гитару, но не дотянул, бросил. Обнял голову руками, запел пьяно, раздольно:

По Дону гуляет,

По Дону гуляет,

По Дону гуляет

Казак молодой!

И мы с Серегой дружно подхватили басовитыми, сильными голосами:

А девица плачет,

А девица плачет,

А девица плачет

Над мутной водой!

Гремит песня в тесной кухоньке. И вся трагичность, вся боль людей, вся вот эта печальная судьба утонувшей в итоге девицы отражается в наших голосах. И слезы выступают, и кажется, еще чуть-чуть – сердце лопнет от жалости и сострадания…

– Тише!!

Серега даже руку поднял, вслушиваясь в инородные звуки. Мы с Юркой нехотя тормозим:

Другой раз вскричала-а…

Теперь ясно слышны из подъезда крики Бориса и периодические удары кулаком в дверь.

– Светка, открой! Открывай, стерва, коза! Открывай, твою м-мать!!

Мы поднимаемся, изо всей силы стараясь не упасть, бредем в подъезд. Там стоит Борька, уткнувшись лбом в дерматин, громко просит и размеренно колотит дверь кулаками и головой.

– Бля, Светка, открой! Я ж тебя, стерву!..

– Борис, кончай буянить, – выговорил Юрка, качаясь, будто стебелек под порывами ветра.

Серега присел поскорее на штабель досок, бормочет что-то про свои вычисления. Я ухватился за дверную ручку, зажмурил один глаз, чтобы сосредоточиться, устоять на ногах. Пьяный я, как стекло.

Дверь открылась. На пороге Светлана, и Борька перед ней такой щупленький и невзрачный, ниже на полголовы…

– Чего ты хочешь? – сухо спросила она. – Иди пей.

Борька смотрит на жену так, что кажется, секунда еще – и сломает это сытое, ухоженное лицо. Я даже качнулся, чтобы схватить его руку. Но вместо удара Борька валится перед ней на колени, обнимает бедра и быстро, страстно целует ткань жениного спортивного костюма.

– Света, Светочка, прости меня, прости! Как я мог, сволочь?! Как мог?! Светланка, люблю, люблю!..

Глава семнадцатая

Отруб

Рюмка водки вернула в сознательное состояние. Снова на кухне, снова нас трое. Оказывается – пьем.

– Че? – говорю с трудом. – Не… убил?

– Кто? Кого?

– Борь… ка С… светку?

– Все нормально, – Серега как смог подмигнул, – она его унесла…

Юрка хватает гитару, бьет по струнам и остервенело поет:

Все пройдет – и печаль и радость,

Все пройдет – так устроен свет,

Все пройде-о-о-от, только верить надо,

Что любовь-вь-вь

Не проходит – нет!

Не проходит – нет!

Не проходит – нет!

Не проходит – нет!

Рвутся струны, из пальцев брызгает кровь, а Юрка все орет, орет, орет:

Не проходит – нне-е-ет!!

Наташа. Свежая, румяная от мороза и танцев, но злая, даже гневная.

– А что, моих никого нет?

– Там, там…

– Не открывают!!

Юрка со слезами в глазах жалобно попросил:

– Наташа, солнышко, посиди с нами. Посиди, солнышко! Они откроют, они разберутся там и откроют. Не мешай им и не злись, цветочек. Красоту уносят годы, а доброту не унесут! Выпей каплю, посиди!.. Мы тебе счас песенку споем.

– Слышала я ваши песенки. Я спать хочу! – Но все-таки села, достала из сумочки «Бонд», закурила. – Принесла вам банку «Тройки», но лучше на утро оставить.

– Оставь, оставь. У нас тут – во! Выпьешь?

– Давай, только чуть-чуть! – И, глотнув из рюмочки, Наташа грустным голосом предложила: – Парни, кончайте вы пить. Одного уже потеряли, и все не успокоитесь…

Это она о Ваньке Бурковском, нашем друге. Он тут повесился месяца два назад – жалко. Талантливый был человек.

Юрка вместо ответа снова берет гитару, я прошу его:

– Юр…ик, медленно так… боем таким… аха.

– Да куда ж тебе петь? – усмехается девушка.

Юрка играет, я постукиваю ладонями по коленям, закрыл глаза плотно, вспоминаю текст.

– Хорошая песня… Наташ… Слушай!

Я очнулся в чужой квартире,

Рядом лежала она.

Встал, раздвинул шторы —

Брызнул свет из окна.

Я увидел ее ноги,

Я увидел ее грудь,

Я увидел ее лицо,

И меня охватила жуть.

Страшная, ты очень страшная!

Ты проснулась от света солнца,

Я в углу блевал от тебя.

Ничему ты не удивилась,

Не спросила, а кто такой я.

Улыбнулась беззубым ртом ты,

Я не мог на тебя смотреть,

Поманила меня к себе ты,

И я понял, что ты – это Смерть.

Страшная, ты очень страшная!

А Серега в это время тихонько бредит процентами:

– Я подсчитал… два дня сидел… семь процентов… всего семь процентов… из ста… я же все могу… золотые руки… не хочу… надо же думать… кто будет думать… семь процентов… мы же, это… всего семь… из ста…

Сразу понял, что надо бежать,

Бросился – дверь на замке.

Не хотелось мне умирать,

И я увидел выход в окне.

Тот дом оказался высотным,

Я очень долго летел,

Кровавый след на асфальте —

Я умер, но так не хотел!

Страшная, ты очень страшная!

И все кружится, рушится, распадается. И перед глазами веселая радуга, не обыкновенное оптическое явление, а нечто большее, что-то очень дорогое, необходимое. И я хочу схватить ее, но она дальше, и я бегу к ней. Она улетает. Медленно улетает, дразнит, манит, играет. И я мну цветочки, я хочу поймать радугу, хочу обернуть ее вокруг шеи, как шарф. И воздуха много, прошла гроза. Воздуха много-много. А за спиной растет визг, и огромная черная мина летит по небу. Мина похожа на хоккейную шайбу; она закрыла все небо, и стало темно. Сейчас накроет, лопнет, разорвет. И радуга – живая, веселая радуга – исчезает, но я все бегу, бегу по завядшим цветочкам, по огромной, бескрайней, черной равнине, которая так похожа на мою Слишком Длинную Жизнь.

1996 г.

Ничего

1

– Давай я попытаюсь тебе объяснить – некоторые вещи достаточно трудно понять, – как все именно так получилось. Все это получилось потому, что просто вокруг всего очень много, все такое разное и все надо попробовать. А на самом-то деле – глупые кружочки из разноцветной бумаги. Понимаешь, о чем я? И потом наступает разочарование, все говорят: ты, мол, человек, не нашедший своего места в жизни, ты много пьешь, а это дурной тон. Что такое дурной тон? Теперь все заняты проблемой респектабельности, все хотят выглядеть и жить респектабельно. Но я тебе расскажу про Серегу. Он скоро умрет, и я не расстроюсь по этому поводу. Он прожил тридцать лет, ему было здесь плохо. Люди учили его и морщились, если Серега не подчинялся, они бросали его. Самое, понимаешь, обидное, это когда не хотят слушать, а ты говоришь сокровенное, тайное про себя, про вообще этот мир. Конечно, ты можешь говорить такое, только выпив, прилично выпив, а тебе отвечают: «Ты пьян, иди ляг». Становится тоскливо и совсем-совсем одиноко, словно тебя заперли в темной комнате, в руках у тебя интересная книжка, но ее невозможно читать – не разобрать ни слова. Понимаешь, о чем я?

Теплое утро, июль, солнце щекочет вам веки. Вам кажется, что вы ребенок, что вы лежите где-то в саду, над вами висят вишенки, яблочки, и лучик, пробившийся сквозь листву, нежно будит вас. Улыбка на вашем лице, вы чувствуете ее; лицо у вас детское, чистое, оно похоже на яблочко или вишенку… Зеленая, с бикарасами, лужа, протухшая вода вместо утренней ванны, над вами не плодовое деревце, а старый тополь, на стволе крест красной краской, – его скоро спилят. И потом вы встаете, выжимаетесь и отряхиваетесь кое-как и идете. И с каждым шагом, с каждым вздохом город вливается в вас, угарный газ выдавливает глаза, тащит сердце к горлу и протыкает барабанные перепонки. Каждый прохожий кусает вас, каждый автомобиль едет по извилинам вашего мозга, каждый пешеходный переход разрывает вас на куски. Каждый шаг, каждый дом, каждая травинка на узком газоне. И вам ничего больше не остается, как вечером вновь рухнуть в зеленую лужу.

И мы с Серегой пытаемся любить одну девушку, точнее, женщину, ей двадцать шесть. Сереге тридцать, а мне двадцать четыре. И мы ее действительно, наверное, любим. Ее зовут Света, Светлана, у нее маленькая дочь, а муж сбежал. Мы часто говорим о ней, мы говорим, что это самая лучшая женщина, и она действительно, наверное, самая лучшая. И когда мы приходим к ней, она нас не впускает. Она говорит, что мы пьяные, и запирает дверь. Мы кричим ей нежные слова, и все такое, и что мы не пьяные, а просто выпили, чтобы набраться смелости к ней прийти. Понимаешь, о чем я? Серега забирается на трубу заброшенной кочегарки и кричит оттуда всем про Светлану. И он говорит, что когда-нибудь разожмет пальцы и полетит. Светлана смотрит из окна, когда Серега торчит на трубе, кочегарка как раз во дворе ее дома. Ему нечего терять, у него никого, кроме Светланы. И он легко разожмет пальцы, поверь. И он полетит. А Светлана, она все поймет, она тогда все поймет, но будет поздно. И я отвернусь от нее, я уйду куда-нибудь и надерусь. Понимаешь меня?

Наш город довольно большой, а мне кажется, что я со всеми знаком, что в каждом подъезде я перекуривал в зимние вечера, что изучил разброс цен по магазинам и ларькам, досконально знаю, где есть дешевая, не ядовитая водка. Понимаешь, город для меня как большая квартира. Всю жизнь я занимаюсь тем, что брожу по нему и смотрю. Я не любил учиться, много прогуливал; когда были деньги, шел в кино, а когда не было – шатался. Я всегда делал то, что мне по душе. И Серега такой же. Вот у него никого не осталось, он поменял трехкомнатную квартиру на однокомнатку, а девятнадцать миллионов пропил. Еще один миллион он отдал мне – послезавтра я уезжаю. Мне надоел этот город, надоело вариться в забытой кастрюльке, перебирать кружочки из разноцветной бумаги. И все, даже самые стойкие, остепенились, засучили рукава и стали работать. Остался один Серега. Серега скоро умрет. Я уеду, и он умрет. Он мне точно это сказал. Он залезет на трубу, покричит и отпустит ржавую скобу – и полетит. Он упадет. Понимаешь? Но мне нужно ехать, я еще на что-то надеюсь, чуть-чуть, самую малость. Сегодня я позвонил Свете, Светлане, почти трезвый еще позвонил, и сказал: «Послезавтра я уезжаю. Честно. И знаешь, я честно тебя очень люблю, а Серега тебя еще больше любит. Жалей его, он останется теперь совсем одиноким». И когда я замолчал, я думал, что Светлана скажет те самые несколько слов, несколько главных слов, но она сухо спросила, так убийственно строго: «Всё?» «Всё», – сказал я, а она положила трубку. Меня словно об стену ударили, я слушал эти гудки, торопливые пики, и мне стало плохо, я качал головой. Понимаешь меня? И вот я надрался. Понимаешь, всему миру я не по кайфу, и он мне, какой вот он есть, тоже. Или я всегда и везде буду в положении отщепенца? И поэтому нужно уехать, нужно проверить. Серега постоянно режет себя, полосует ножом по груди, по рукам, его тело покрыто рубцами и шрамами. Страшно. Он скоро умрет. К нему приходит соседка с пятого этажа, тридцатипятилетняя женщина-алкоголик. Втроем мы устраиваем веселые пьянки. Нам хорошо тогда, мы делаем что хотим, а потом Серега плачет. Он хочет совсем другого, совсем, совсем другого, он ведь писал стихи, знаешь какие стихи! А теперь уже все. Понимаешь, о чем я? Ох, тяжело объяснить.

Черные очки многих спасают. Не от солнца, нет, а от окружающего кошмара, от взглядов и от общения. Уши заткнуты музыкой, и ты почти свободен. Ты защищен. А мы с Серегой открыто смотрим вокруг налитыми мутью глазами, принимаем укусы и жалим сами. Мы всё слышим, мы открыты, и только стойкий аромат перегара служит декоративной оградкой, которую любой при желании может перешагнуть. Но мало кто на это решается. Тридцатипятилетняя женщина-алкоголик плетется за нами и клянчит пива. Она не может поверить, что у Сереги нет больше денег. А я ей не дам. «Береги деньги, Роман, – учит Серега, почмокивая, пытаясь смочить слюною свой высохший рот. – Старайся поменьше пить, ведь это вредно… Ну, понимаешь меня?» Он говорит как старший товарищ, дает мне советы, предостерегает. Он говорит, превозмогая сушняк, дурноту, разжижение, растекание. А вчера он плакал.

Серега плачет. Он плачет всегда, когда напьется. Ему есть о чем плакать, что сказать мне, только мне, ведь больше некому, больше никто не хочет слушать его. Женщина лежит на линолеуме в прихожей, ее дряблые бицепсы отдыхают. Где-то у нее дети, старушка мать, бывшие мужья и сожители, но она ничего не помнит. День за днем, пробиваясь все дальше, мы пьем. Это похоже на половое влечение, – тебе кажется, что вот, вот она та, та единственная, вторая твоя половина, без которой мучился, просто не жил. А потом, потом, когда все… Ты становишься пустым и слабым, ты понимаешь: тебя обманули. Встаешь, собираешь силы и снова ищешь. И вот мы пьем рюмку за рюмкой, пузырь за пузырем, и надеемся доплыть, докатиться до того места, где что-то блеснет. Но – нет, мы на кухне, мы за столом. Всегда, всю жизнь, которая вяло стекает, словно эта мучнистая масса по моему подбородку. «Неужели, Ромка, неужели она только склон и мы катимся по нему? Или это игра в жмурки, или тропинка, робкая тропинка по чужой пустынной степи? Парк чудовищ, американские горки… Э-эх, Ромка!.. Знаешь, жизнь, мир, люди – всё настолько чудесно, что я готов молиться на эти дела. Я готов вообще!.. Понимаешь меня? А с другой стороны, люди могут в одну секунду – всего за секунду! – превратиться из божьих подобий в кровожадных зверей и сожрать за одно неугодное слово, за один шаг не туда. А жизнь, сама жизнь, Ромка… Жизнь! Она бьет, бьет, бьет тебя, бьет меня без остановки и жалости. Она становится Майком Тайсоном. Ты понимаешь? Мир опускается и расплющивает, как таракана. Вот так, гляди: чик! – только брызнуло. И эта любовь… Да, я люблю, люблю так, как никогда еще не любил. Последний раз, Роман, самый последний раз, понимаешь?! Мне тридцатник… И я счастлив… Пускай она не хочет, пускай не открывает, я все равно буду. Понимаешь? Я буду, буду!..» Серега валится с табуретки, опрокидывает кухонный столик, все летит в пустоту, в черноту; тарелка с блевотиной у меня на коленях пригрелась, как домашняя киска. Я сгоняю ее и тоже лечу, во что-то вонзаюсь и замираю. Наступает ночь.

А теперь мы идем на вокзал. Наша женщина тормозит возле каждого киоска, смотрит на пиво и, будто бы начинающий конькобежец, обламывая каблуки, спешит нас догнать. «Серый, всего за две восемьсот! Ну, Серый, ну купи похмельнуться!» Сейчас Серега не замечает ее; если он оглянется, отзовется, увидит бугристое лицо и заплывшие глазки, ее дряблые бицепсы, бледные ноги в синих и фиолетовых жилках, его моментально стошнит. Сейчас, днем, для него есть только Света, Светлана; я боюсь что-то сказать о ней, это будет здесь бесполезно, фальшиво; о ней мы говорим в ином состоянии. Но придет вечер, и женщина-алкоголик – соседка с пятого этажа – заменит Светлану, хоть на секунду, хоть на самую малость временного полета она станет для Сереги близким, родным, единственным существом.

Вот поезд, он стоит на первом пути. Группы отъезжающих и провожающих. Я оборачиваюсь: сзади город, где жил, и дышал, и тоже любил, и вижу ее – нет, не Светлану. Она ковыляет, страшная и одинокая, лицо искажено обидой и мукой похмелья. За вчерашнее счастье все мы платим похмельем. И я покупаю бутылку дешевой водки; Серега ругается. «Необходимо, Серега, сейчас необходимо».

Это вранье, что водку пьют с радостью, залихватски, помногу. Нет, ее глотают через силу, с отвращением, как рыбий жир, как какую-нибудь касторку, горькие порошки. Просто очень и очень надо. Женщина пьет тоже, теперь она успокоилась и молчит. Вот становится жарко, внутри что-то булькает, боль вынули из головы, там мягко постукивает. Серега, жалкий, милый Серега часто и нервно затягивается «Примой», смотрит на поезд. Я знаю, о чем он думает, – о том же думает и покойник, когда от него прячут солнце. «А, это, слушай, а может, я не поеду?» Раскрываю паспорт, там лежит билет, пропуск в другой мир, или дешевый билетик в следующую темную комнату. «У? Зачем вообще? Зря же все это. Понимаешь меня?» Серега мотает головой, по его рыжеватой щетине ползет слезинка. «Езжай, Ромыч, тебе надо, ты понял…» Мы не смотрим друг другу в глаза, взгляд скачет по посторонним людям, по чемоданам, тележкам. Нет, ее мы не увидим, она не придет, не придет.

И потом мы обнимаемся, и каждый знает: больше нам вместе не выпить, не поговорить, не понять друг друга. «Это, Светланке привет. Ладно?» – «Конечно, Роман. Она расстроится, что ты уехал». Я вру, и Серега врет, но так сейчас надо. Я обнимаю и нашу спутницу, хоть какого, но соратника, необходимого третьего. «Береги там себя, веди себя хорошо», – вырывается из нее, и я послушно киваю, шепчу что-то в ответ, принимая ее хрип за нежные напутствия мамы.

2

– Там был Серега, а здесь появился Леха. Он появился пьяный и злобный и предложил водки. И я стал пить, слушать его. «Это просто дерьмо, – рассказывал он, – такое дерьмо, что я охренел. Я пришел и охренел. Они все думают, что живут, представляешь: они думают, что живут! Они сделали этот мир под себя, и теперь им ништяк. А меня тошнит. О-о-о!.. Надо просто взять ствол и признаться во всем, что я о них думаю!..» Сколько бы ни было вокруг людей, но лишь один из десяти, из ста и даже из тысячи будет пить с вами и выкладывать все без утайки. И всегда эти двое будут тяготиться отсутствием третьего. И сейчас вышло это, и я понял, что попал в очередную темную комнату, как всегда, не настолько темную, чтобы потерять ко всему интерес, но книжку раскрывать нет даже смысла… «Эти мразеныши непрерывно чего-то изобретают, философии изобретают, теории, упражняют свои потные, гнилые мозги. Они ласкают свою ослепительно серую жизнь и думают, что так и надо. Ха-ха! Представляешь? Они думают, что живут. Ха-ха-ха!»

Как же именно так получилось? Как, как так могло получиться? Как же, а?..

«Смотри, они ходят, любуются этими дворцами, они восхищаются: «Ах, ну и строил же Петр Первый! Ах, архитектор Растрелли! Как изумительно, как расчудесно!» Гады, ненавижу, ненавижу! Сгоняли толпы – и пинищами их, пинищами. Тысячи дохли, но быдла-то много. «Тащи, падла, пока не надорвался!» А теперь эти: «Ах, ах!» И сейчас все так же. Видел их? Вокруг все ходят, сытые свиньи, воняют духами, а тут эти потные, грязные что-то строят, во имя их строят. «Как они шумят своими отбойными молотками! Ах, это неэстетично». А вот надо по вашим тупым черепушкам этими молотками – вот где будет эстетика!.. Ох, ублюдство, одно ублюдство, понимаешь, Ромка, больше нет уже ничего». Я киваю, конечно, я понимаю его. Таких я всегда понимаю. И пока Леха еще не срубился, он говорит без остановки, он торопится, ведь сказать нужно очень многое. И голос его бьется в стены нашей маленькой комнаты, рассыпается на поблекшие, искореженные слова, и они падают, стучат по полу, словно гильзы отработанных холостых патронов… «Все любят смеяться. Палец им покажи – сразу заводятся. Смехопанорама, блядь! А я ненавижу, ненавижу смеяться. Только разве над ними. Зачем смеяться, если это пробудит кого-то от светлых, ласковых снов? Кому нужна улыбка, кого она радует, если обнажает гнилые зубы? Но они хохочут. Пусть хохочут, гниды, пусть врут…»

Серега – он добрый, а Леха озлобленный, но большой разницы между ними нет. Просто Серега здесь вымер бы сразу, он не смог бы вдыхать и выдыхать, для дыхания здесь нужно озлобиться. И когда я иду по улицам, я становлюсь Лехой, я невольно подсчитываю, скольких можно успеть уложить, пока не уложат меня. Толпа, толпа… Я знаю, что любая толпа всегда делится на людей, одиноких безобидных людей. Но почему, почему же она едина и она неизбежно кажется мне врагом?! И ничтожность заливает мозги, не ощущение, а сама она – твердая и необратимая, индивидуальная ничтожность. «Сорок тысяч лет люди живут стадами. Сорок тысяч лет! Выдумывают мучения, надевают вериги. Космос мыслей, все, кажется, рассказали, написали, построили. Всему научились. Но вот свое дерьмо-то, свое дерьмо никак не спрячут. Ха-ха-ха! Не удается!»

Как, как я не замечал ее раньше? Знаешь, она словно вышла из холодной мути тумана в двух шагах передо мной и осветилась живым розовым светом. Осветила холодную муть, меня, страшные мертвые тени. И я остановил торопливый, пустой шаг, забыл гибель и одиночество, голос Лехи сменился тихой музыкой, и – да, и я осветился. И пусть это выглядело не так романтично, и пусть были привычные стены, был запах еды и многие люди вокруг, но она всех затмила, все преобразила. И пусть, и хорошо, что никто не заметил, не ощутил ту вспышку, что, показалось мне, вырвалась у меня из глаз, ударила в кожу лица, окрасила ее той краской, что называют краской стыда. Да, мне стало стыдно. Теперь-то все, – знаю я, – теперь уже все. Понимаешь?! Одни живут от любви до любви, другие – любовью, а третьи живут без любви. Раньше я думал, что как-нибудь буду; нет, никак, никак, честное слово, обман. Где Леха? Пусть уведет меня к водке.

Давай я попытаюсь нарисовать. Конечно, выйдет не так, но хоть что-то приблизительное, что-то смутно похожее на действительность, на действительную ее. Она нейтрально красива. В ней нет тех, ей одной данных черт, что сейчас пленили тебя, а потом начнут раздражать. Она просто красива, юна и свежа. И свежесть – самое главное, ведь именно ее далеко не унести, она тает, ее покрывает пыль, ее в первую очередь уродуют дни. На свежесть приятней смотреть, чем на самую красивую красоту, и ее можно взглядом марать, будто страницу сальными пальцами. Но взгляд отвести так трудно, почти невозможно. И кажется, ты лишишься, ты потеряешь только что найденную песчинку, удивительную, переливающуюся на солнце всеми цветами; ты уверен – она может всю жизнь, весь остаток ее превратить в счастье. Вот ты отвернулся – и ты вновь одинок. И поэтому взгляд не желает терять, для него вокруг пустота. Понимаешь меня? Понимаешь… Нарисовать не получилось. Просто розовое пятно на мутно-белесом фоне. Просто очередной мираж, обман, который, кажется, греет и освещает, – большего мне не надо. Пока не надо, сейчас не надо, уже не надо. Где Леха? Пусть уведет.

Такая какая-нибудь хорошая, просторная, дорогая машина, салон наполнен музыкой и удушливым ароматом фильтровых сигарет. Ты сидишь на заднем сиденье, ты развалился, утонул в мягкости, постукиваешь ладонью по колену в такт колотящему в затылок ритму. Справа и слева от тебя два мощных надежных парня, ты как бы зажат между ними, ты ощущаешь их стальные туловища, тяжелые руки. За рулем опытный водитель, он торопит автомобиль, не жалеет колес, перескакивая через трамвайные рельсы, с профессиональной небрежностью переключает скорости. Рядом с водителем – тонкий изящный юноша в чистеньком пиджаке, и лицо его каждому симпатично. Машина несется по улицам очень большого города, попадает в пробки и скорей из них выбирается, кое-где не реагирует на красный свет светофора, – водитель и пассажиры любят скорость. И ты заражаешься скоростью, четкой музыкой, высотой зданий, широкими проспектами, которым нет конца. Темнеет, город наполнился разноцветьем искусственного освещения, вода в каналах оживает и таинственно подмигивает тебе, куски неба заглядывают в салон и отскакивают. И вот ты уверен, что ты такой же парень, крепкий и сильный, молчаливый парень с короткой стрижкой и терпеливым лицом, ты можешь сбить с ног весь этот мир, выполнить любое задание; любая девочка пойдет с тобой, в любой ресторан тебя пустят. Все сейчас классно, и жизнь становится в кайф. Ты мчишься куда-то, машина послушна, руки, ноги, глаза, мозг, – работа их безупречна. Карманы твоего пиджака набиты деньгами, ты чист, свеж, всеми любим. Хорошо, так хорошо, ты даже удивляешься этому. Впереди одни радости, веселье, праздники; впереди столько сказочных удовольствий, о которых ты не мог и мечтать. Теперь будет, теперь все стало понятно, стало легко и надежно. Сбылось, наконец-то сбылось! Одно стараешься не учитывать – тебя везут убивать.

«Люди… Люди?! Да ты это серьезно? О-о! Вот ты выдал словечко! От них же надо спасаться, прятаться во все щели, в любые возможные дыры. Сожрут же, сожрут! Нет, я не согласен, – пусть мертвые жрут своих мертвых. А живым нужно думать и пить, думать и пить. Когда мысли закончатся – рухнуть. Только таким я способен восстать… Что? Жизнь? Жизнь – это же просто куча протухшего кала, которую постепенно съедают мухи. Вот смерть, смерть и есть праздник, веселей Нового года, который, к сожалению, мы уже не увидим. Понимаешь? Понимаешь, нет?.. Любовь? О, любо-овь, счастье, добро… Ты допился, Ромка, ты просто допился. Давай хлопнем еще. Похоть, понимаешь, простая похоть, мясо на мясо. Людям, этим большим гнидам, нравится врать, и они придумали слово «любовь». Нет, гниды хотя бы не врут – молча висят и питаются. А эти… Ненавижу! И они говорят, говорят… Говорят! Вот источник их лжи, их вторая, блядь, сигнальная система. Ха-ха! Думаешь, я не любил? Я так любил, я же так любил! Столько раз, по-настоящему. А потом я понимал. Ромка, я все понимал! Просто секс, просто мясо на мясо, а если отнять у них не любовь, нет, такого вообще не бывает, – секс, простой гаденький секс, – они потеряют весь смысл жизни. Они же все делают ради этого самого. Под-донки! Ненавижу сволоту, не-на-ви-жу! Аа-б-бы-ы-ы-к-х-х…» – Леха блюет, не преклоняя лица, как все нормальные люди, а поднимая его. Фонтан-радуга съеденной пищи, плохо разжеванной, только еще готовящейся перевариться, и отработанной беспонтовой водки. Водка усваивается организмом намного лучше макарон и тушенки.

Леха не отпускает меня, он всегда рядом, он говорит, он все разъясняет мне про жизнь. Я бы готов отдаться ему и слушать, слушать, забыв обо всем, но она тоже рядом. Я сталкиваюсь с нею в коридоре, в кафе, в лифте. Да, да, я два раза ехал с ней в лифте. Я забивался в угол и отворачивался. «Какой вам этаж?» – спрашивала она, спрашивала так обычно и буднично, словно это была не она. А я молчал, я дышал в решетку вентиляции, чтобы вытравить запах водки, чтобы она думала обо мне лучше. И каждое столкновение делает ее все живей, все материальней. Знаешь, эти руки, я теперь почти чувствую их, эти тонкие, загорелые, изящные руки и длинные, гладкие, стройные, с коленными суставами ноги, не защищенные чулками, просящие трогать. Голова, холмы грудей, расширения бедер. И я все острее чувствую, что люблю, люблю ее, что я все же могу любить, в меру сил своих, во всю силу сегодняшних моих проявлений. Это что-то хрупкое, бесплотное, зыбкое, но что-то такое, что-то… Я подглядываю, я ищу встречи, я мечтаю, боюсь, а Леха, купив в ларьке водки, говорит и говорит, продолжает страстный монолог о любви к своей ненависти. И я уже не стесняюсь его, я закатился на край кровати, прижался к стене, зажмурил глаза. Левой рукой почесываю давно не мытую голову, а правая, прикрытая одеялом, лезет под трико, под тесные плавки. Вот, вот приходит она, безымянная, но единственная сейчас, такая светлая. И я вижу ее всю, вижу лучше, яснее, чем даже если б глаза мои были открыты и она по правде стояла бы передо мной. Она стоит и улыбается, как на плакате, улыбается, как здоровый, готовый для любви, уверенный в себе человек. Сильная, развитая и молодая, с никогда еще не вздувавшимся животом. И я делаю с ней все, что хочу. Что умею и что хотел бы уметь. Молча, красиво, сладостно, словно бы в фильмах. В жизни никогда так не получается. В жизни всегда хуже, всегда что-то мешает. Понимаешь, о чем я? В жизни получается не по-настоящему. Она плавно сменяется Светой, Светланой, не той недоступной, суровой Светланой, а покорной, нет – бесстыдно активной, истекающей соком желания. Сейчас, сейчас что-то блеснет. Вот-вот будет вспышка.

«Т-тупые свиньи, одни тупые свиньи вокруг. Хрюканье их, я не могу больше слушать их хрюканье. Выйти и поливать их свинцом, размазывать гадов. О-о-о-о, как я их всех ненавижу! За все ненавижу. Они, они цепляют бирочку «Я убогий» и валятся на колени. Валятся на меня, понимаешь! Да пусть взметнутся, пусть всё затопят. Скорей, скорей до конца!»

…Ничего не понятно, как все это так получилось, что получилось и чем все это закончится.

1996 г.

Вдохновение

Осталось только завернуться в одеяло, лечь на кровать и ничего не видеть. Закрыть глаза, замереть. Еще один вечер, а потом наступит ночь, за нею приползет побитой, больной собакой следующий день. И что? Меньше трех месяцев хватило, чтобы и здесь мне стало невыносимо. И вот осталось только завернуться в одеяло, лечь на кровать и закрыть глаза. Ничего не видеть. Пошло-яркие картинки на стенах, непременные в каждой общаговской комнате, казенную мебель, стулья, которые рассыпаются и их нужно поминутно сбивать ладонями, грязные обои, пыльную паутину под потолком, за окном серую муть осени. Тоска, она мешает мне дремать, она цепкая и неутомимая, она трясет меня, толкает куда-то. Я распутываюсь, встаю, снова кутаюсь в одеяло. Кажется, в комнате минусовая температура, в щели окна дует, занавеска колышется от сквозняка. Что я здесь делаю? Я приехал, чтобы изменить свою жизнь, мне надоело там, я думал, что появятся новые люди, интересные люди; надеялся найти здесь что-то, о чем смутно догадывался, лекарство от вечного неудобства, скуки, неприкаянности. Не скрою, у меня были слишком радужные представления о Литературном институте. Но вот я понял, что попал в еще худшее дерьмо, в более глубокую яму. Там, дома, грели мечты, там многое можно списать на провинциальную тупость, кричать: «Болото!» – и плакать, что одинок и несчастен. Я не могу писать, из меня текут лишь желчь и нытье – на это я, кажется, теперь только и способен. Нет денег, еды, никуда нет желания пойти, а ведь я в Москве, через пару месяцев меня вышибут отсюда, так как я совсем не учусь, я не сдам сессию, и меня отчислят. Я соберу вещички, побреду куда-нибудь дальше по жизни. Усталый, забитый, злобный. Как слезливо и романтично…

Открыл дверь. Выглянул в коридор. Коридор пуст. Лампы не горят, здесь еще холоднее. Зачем я выглянул? Закрываю дверь, принимаюсь ходить по комнате туда-сюда. В пачке несколько сигарет «Примы». Закурить… Неизвестно, удастся ли купить завтра новую пачку… Нет, повременю, пока можно и потерпеть.

У Марины и Оксаны я не ел почти неделю, – может, чего-нибудь дадут пожевать. Они добрые: если у них есть, они не откажут. Мы учимся в одной группе, на прозаиков; Марина приехала откуда-то из Средней Азии, а Оксана – с Поволжья, обе уже успели найти работу: одна – репетитором, ходит к какому-то мальчику и учит его английскому языку, другая – в отделе писем в редакции мелкой газеты.

Оксана сидит за столом, пишет, Марина режет хлеб. В сковороде аппетитно парит жареная картошка, рядом копченая скумбрия. Да, я подгадал в самый раз.

– Добрый вечер, девушки, – говорю я.

Они отвечают: «Привет, привет!» – и приглашают к столу.

– А можно?

– Давай, Рома. Не надо церемоний.

Жареная картошечка и рыба, что может быть лучше!.. Девушки выглядят усталыми, им не до разговоров, мне, если честно, тоже. Но для приличия спрашиваю:

– Как день прошел?

– Нормально, – отвечает Марина. – А у тебя?

– Так… Скучно, одиноко…

Говорить особенно не о чем. О литературе мы наговорились в первые недели знакомства, почитали творения друг друга, поспорили, все выяснили, а теперь идут будни – то, что называется жизнью… Вот Марина вспомнила смешное из сегодняшней лекции по введению в языкознание, стала пародировать преподавателя и, наконец, рассмешила Оксану. И я тоже слегка похихикал…

Хорошо, поел, теперь можно вернуться к себе, с удовольствием покурить. На сытый желудок не так страшно встретить ночь.

– Пишешь что, Оксан?

– Да так, пытаюсь…

– Дашь почитать?

– Ну, как готово будет. – И улыбается смущенно.

Писательницы… До пятого курса научат их стряпать терпимые поделки. Такие дотягивают до диплома, становятся профессионалами. Как там? «Литературный работник». Хе-хе…

В коридоре я встретил Андрея. В первый момент я обрадовался, а потом испугался, ведь Андрей – это значит чуждые мне разговоры, напряги, споры…

– О, Андрей, ты откуда?

Пожали друг другу руки, потрясли их. Подходим к комнате.

– Добро пожаловать в мою нору.

С Андреем мы после десятого класса отправились в Ленинград, он там зацепился, стал теперь в свои двадцать четыре одним из главных торговцев обувью, имеет трехкомнатную квартиру, дорогую машину, свой торговый дом, склады. Из школьного хулигана Андрюни он превратился в солидного мужчину, знающего себе цену, с головой на плечах и пухлым бумажником в кармане. Он вроде и считать-то как следует не умел, а теперь ворочает миллионами, контролирует доходы-расходы, разбирается в накладных, за пять минут принимает рискованное решение, поняв каким-то чутьем, что оно принесет ему стопроцентную выгоду.

Я включил свет – свет немного сглаживает убогость комнаты, – налил в банку воды из пластиковой бутылки, включил кипятильник.

– Ты один, что ли, живешь? – спросил Андрей, положив «дипломат» на старый диванчик, который по причине многодневного отсутствия моего соседа Дениса не был застелен.

– С парнем вообще-то, но он здесь редко теперь появляется.

Андрей с легким презрением оглядывал обстановку. Он, если честно, меня раздражает. Рядом с ним я особенно остро чувствую свою ничтожность. Каждое его движение выдает уверенного, знающего, как надо жить, человека.

– А где он?

– В институте работает дворником, потом едет к девушке, ночует у нее.

– А ты не работаешь?

Я хмыкнул:

– Мне учиться хватает.

– А деньги?

– Стипендия семьдесят тысяч, родители…

– Я-асно. – Его голос напоминает следовательский, и наш разговор как допрос.

Я решил перевести его на другую тему:

– Ты надолго в Москву? Да садись, Андрей, что так стоять… Сейчас чай будет готов.

– В четыре утра самолет в Варшаву. – Он сел на шаткий стул, хотел было закинуть ногу на ногу, но, видимо, побоялся. – Еще зайти здесь кой-куда надо. Почему так холодно?

– Комната угловая, батареи чуть теплые, да и окно не заклеено, сквозит… Обогреватель есть, но что-то там отпаялось… – Я тоже сел. – Как дела, процветаешь?

– Идет потихоньку, – кивнул Андрей. – Еще один склад арендовал. Второго бухгалтера пришлось взять, один уже не справляется.

– Рад за тебя. Вот, полюбуйся машинкой. – Я показал на стоящую на письменном столе пишущую машинку. – «Самсунг». Спасибо тебе.

– Сколько стоит?

– Шестьсот шестьдесят. На вэдээнха купил, год гарантии. В ней специальная лента есть – не то слово или букву напечатал, можно тут же стереть.

– Да, – усмехнулся Андрей, – тебе эта лента как раз необходима.

В начале октября я ездил в Питер к Андрею за деньгами на эту машинку. Он, конечно, дал, как старый друг. В целом одобрил мое поступление в Литинститут, хотя, кажется, не верит, что буду учиться. Я тоже думаю: долго мне здесь не выдержать… Вода закипела, я заварил чай в кружке.

– Что-нибудь новенькое написал?

– Конечно! – Я постарался ответить бодро. – Несколько рассказов, сейчас над повестью работаю.

– О чем?

– Повесть? М-м… Из жизни рабочего… один день его жизни.

– Ясно. – Андрей еще раз оглядел комнату. – Покажи-ка обогреватель. Здесь же дубак невыносимый!

Я вытащил из-под дивана электроплитку, служившую обогревателем. Андрей осмотрел ее.

– У тебя отвертка есть?

– Нет.

– Тогда подсоединим напрямую.

Он действовал как заправский электрик; я закурил, наблюдал за работой; окончив операции с проводками, Андрей спросил:

– Куда поставить?

Я показал под обеденный стол.

– Только осторожней, не задевай, может замкнуть. Ну-ка включи.

Я вставил вилку в розетку, спираль постепенно стала краснеть.

– Порядок. – Андрей удовлетворенно глотнул чаю. – Тут дел-то на пять сек. Сам бы мог, не ребенок… Да, кстати, я твою писанину привез. – Он открыл «дипломат», вынул папочку, положил рядом с машинкой. – Вот…

– Прочитал?

– Прочитал. – Он сделал паузу. – Но деньги вбивать в это не буду.

– Хм… Сам же предложил что-нибудь выпустить… книжку…

– А ты меня обманул, – объявил Андрей и помахал рукой перед лицом, давая понять, что ему крайне неприятен дым вонючей моей сигареты, я послушно затушил ее.

– Почему это обманул?

Сейчас начнет мне все объяснять. Каждую нашу встречу он указывает, что я выгляжу, думаю, живу совсем не так, как надо; он делает мне замечания, что я, например, хожу, шаркая подошвами, не мою руки перед едой, пью сырую воду, вовремя не стригусь. Он делает это не потому, что хочет обидеть меня, просто он хочет меня изменить; люди, выбившиеся из грязи, считают обычно своим долгом вытащить вслед за собой ближнего. И вот теперь наступил момент, когда Андрей будет учить меня, о чем надо писать.

– Ты говорил, что правду пишешь, а на самом деле… – Он еще не готов сказать откровенно, ему нужна моя реплика, и я ее выдаю:

– А что там?.. Про жизнь же, правдиво…

– Правдиво, вот именно, – кивнул Андрей, – а не правда. В жизни, по правде, не так. В жизни и хорошо, и плохо, и это все перемешано, а у тебя мазано одним цветом. – Он пожал плечами. – Может, и талантливо написано, я в этих делах не особенно разбираюсь, но мне лично читать было неинтересно, иногда просто мерзко. Во-от… Короче, мне кажется, надо писать другое.

– Что?

– Нормальное, чтобы интересно было и, – и он употребил умное словечко, – объективно. Понимаешь, людям и так в жизни хреново живется, а тут они еще это почитают… Что они увидят в твоей писанине? Они этим и так по горло сыты. По-моему… Я не знаю, что там говорят вам в вашем институте, но задача литературы, если она есть, конечно, не в таких делах… Не в таких вещах, как у тебя.

Я стал терять терпение.

– О чем прикажешь написать, чтобы тебе понравилось?

– Не знаю, – не заметил Андрей моей издевки, – не знаю, ты же у нас писатель. Думай.

Спорить, особенно с Андреем, мне не хочется. Споря, несложно и разругаться, а Андрей единственный, у кого можно попросить помощи, денег. Уже несколько раз я порывался послать ему телеграмму, но откладывал до крайней нужды. И все же я не смог удержаться:

– А если я не вижу ничего здесь хорошего? Нет, вижу, но от этого меня тошнит, ведь это-то и есть настоящая ложь. Сами себя веселят, чтоб с ума не посходить. Заметил, сколько теперь праздников развелось? По любому поводу концерты, народные гулянья, салюты, и все для того, чтобы скрыть вот это… м-м… это все… – Я поморщился и махнул рукой.

– Никто и не просит про праздники. Про жизнь надо, про нормальную жизнь. Вот, – Андрей чуть замялся, – вот я, например. Как я целый день вкалываю, бегаю, верчусь, а вечером отдыхаю. Я живу нормально, и день у меня складывается и из проблем, и из неудач, и, конечно, из радостей… Нормальная жизнь. Вот и напиши, ха-ха! – Он хохотнул, чтобы не показаться наглым. – Напиши хоть обо мне. Месяц же наблюдал мою жизнь, в блокнотик что-то записывал. Вот и пиши теперь. Объективно.

Я ответил честно, а может, и нет:

– Скучная у тебя жизнь…

На что мы не способны – легче всего отрицать. У меня нет энергии и мозгов, чтобы жить, как Андрей, заниматься тем же, чем он. Поэтому нужно было сказать, что у него скучная, неприемлемая для меня жизнь.

– Я так не считаю. – Голос Андрея стал сухим и спокойным. – Я не считаю, что у меня скучная жизнь… Ну ладно, пусть скучная, но это жизнь. Я чувствую себя человеком. А у тебя что там в рассказах? Сидишь где-то в выгребной яме, вокруг помойка, высунешься: «Ой, какой гадкий мир!» – и обратно в яму. Все алкаши, шлюхи, психи. Да, конечно, есть помойки, без них невозможно, но ведь есть и другое.

Как здраво он рассуждает!

– Я знаю, Роман, – чуть помолчав, несколько смягчившимся тоном продолжил он, – что я и моя жизнь тебе несимпатичны. Но, извини, понадобилась тебе машинка, ты ко мне приехал, деньги взял и тут же нос воротишь, глядя, как я эти деньги делаю. И я тебе уже объяснял, зачем я их делаю: хочу жить по-человечески. Хочу, чтобы у меня были хорошая квартира в удобном месте и машина достойная и чтобы одеваться так, чтоб не стыдно за себя было. Раньше я тоже не понимал, а теперь не понимаю, как так вот, – Андрей обвел взглядом комнату и остановился на мне, – так жить можно. Для меня это не жизнь, если сказать откровенно. И помнишь, ты смеялся, что я торговый дом назвал «Данилов»? Да, я хочу, чтобы мою фамилию знали, и знали, что у Данилова обувь самая лучшая и надежная.

Я хмыкнул:

– Если б ты ее сам еще шил…

– И это будет, – уверенно сказал он. – Пока только начало.

– Мда…

Помолчали, я подлил чаю. Андрей же не мог не обратить внимания на мою шевелюру:

– Опять оброс, неприятно же. Ты на себя в зеркало смотришь?

– Нет.

Он поморщился:

– Ну что ты все ублюдка из себя строишь, а? В двадцать пять лет это уже не смешно даже. Появишься еще таким в Питере, я точно говорю – разобью дыню.

– Если мне так нравится… имидж… И у тебя компаньон, кстати, есть, у него волосы тоже достаточно длинные.

– У Бориса, что ли? У него шишка на шее, он ее прикрывает.

– Зря у меня шишек нету, – вздохнул я с сожалением. – Еще чаю поставить?

– Не хочу. – Андрей посмотрел на часы. – Идти надо, дел до самолета полно.

Для приличия я попросил:

– Посиди еще, поговорим…

– Да о чем говорить? Дураком прикидываешься или других за дураков держишь… Объясни тогда, как, по-твоему, жить надо. А? – Андрей подождал, вдруг я действительно что-то такое выскажу, и, не дождавшись, спросил: – У вас все тут такие, писатели? – Сам же себе и ответил: – А, нет, сосед твой, наверно, не псих – работает, москвичку подснял. Он с москвичкой живет?

– Вроде…

– А ты нашел тут кого? Хотя кого ты…

– Ну, так, – перебил я, потянулся за сигаретой, – приходит одна поэтесса, но скоро уже перестанет…

– Почему?

– Скучно со мной… Да, ты прав… Только как измениться? Сил нет никаких… – Я закурил. – И чувствую, что надо… А как?

– Я тебе предлагал. – Андрей летом мне предлагал остаться в Питере, поселиться у него в запасной однокомнатке и работать. – Подняться сейчас не фиг делать, особенно если тебе помогают… Слушай, потом покуришь, когда уйду. Дышать нечем.

Я раздавил почти целую сигарету в пепельнице. Андрей рассматривал пачку.

– Моршанская «Прима»… Тогда бы хоть «Беломор» курил, это стильностью идиотской оправдать можно, а «Прима»… – Отбросил ее на край стола. – А вот, помнишь, тебя в школе гасили? И правильно делали. Еще сильнее надо было, чтоб понял. В Греции, кажется, там всех уродов, придурков еще младенцами уничтожали, чтоб не мучились и других не мучили. Надо было это оставить.

– Угу, угу, надо было. Не можешь бороться – сдыхай.

– Ладно, – Андрей поднялся, – черт с тобой. Если что, пиши или приезжай, помогу, само собой, но советую бросить херней страдать. Пьешь, наверно, балбес?

– Так, редко… Денег нет.

Тоже встав, я заметил, что Андрей, вообще-то будучи ниже меня сантиметров на пять, выглядит выше. И глаза его смотрят на меня как бы сверху.

– Совсем нет? – Это он про деньги.

– Скоро стипендия, – уныло ответил я, и ответил так уныло, что Андрей поскорей достал из кармана бумажник.

– Вот сотня. Шоколадку купи поэтессе. Но если пить будешь, узнаю и… Специально приеду. Понял? – И заговорщически, с прищуром, по-мужски спросил: – Хорошенькая?

– Поэтесса? Да, семнадцать лет, – ответил я и, пряча деньги в ящик стола, поблагодарил: – Выручил, Андрей, спасибо!

Вышли в коридор, на лифте спускались на первый этаж.

– Тут такое дело: решил у вас базу открыть, – делился Андрей своими планами. – Рынок знаешь «Петровско-Разумовский»? Обговорить вот надо с людьми…

Через минуту мы расстанемся, и неизвестно, на какое время. И между нами вновь проскакивают искорки старой угасшей дружбы.

– Помнишь, Ромка, нашу комнату на Васильевском? Нда, было времечко… Девчонок как через окно водили, чтоб хозяйка не запалила, – с грустинкой вспомнил Андрей. – А потом все-таки выгнала, стерва… На Варшавском вокзале помнишь как ночевали?

– Да-а, – вздохнул я, – теперь у тебя трехкомнатная, запасные…

– Расту. – К нему вернулась солидность, глаза, немного подержавшись на одном уровне с моими, теперь снова были выше. – Расту потихоньку. – Он хлопнул меня по плечу, встряхнул. – Давай, делом давай занимайся. Пишешь – пиши. Что-нибудь вроде «Тихого Дона» напишешь – напечатаю без разговоров!

– А ты что, «Тихий Дон» читал?

– Ну да… Осилил как-то тут. Вот настоящая книга, про жизнь, про людей. Люди разные, жизнь у них разная, обстоятельства. Нельзя на все с одной точки смотреть. А ты все одно и то же, с позиции чмыря какого-то… Пиши объективно!

Он забрал у охранника паспорт, вышел на улицу.

Да, мы слишком далеки по жизни теперь. В семнадцать лет было куда проще: бухали, пробирались на концерты без билетов, снимали девчонок, шлялись по улицам. Теперь же пришла взрослая жизнь, нужно ее устраивать. И я, такой вот придурок, не хочу выбираться из убожества и нищеты, я даже рад своему ничтожеству. В мой первый приезд в Питер этим летом, после почти пяти лет прозябания в Сибири, я нашел Андрея, и он на радостях повел меня в ночной клуб. Чтобы я чувствовал себя свободно, дал на расходы пятьдесят долларов. Пока он играл на бильярде, попивая минералочку, танцевал, я так напробовался различных коктейлей, пуншев, ликеров, коньяков, что наблевал прямо на стойку и свалился с неудобной высокой табуретки. И я был очень доволен…

Черт, зря я положил деньги в стол, а не взял с собой. Сбегал бы сейчас к ларьку, купил бы бутылку. Потерплю до завтра, завтра с утра, вместо института…

В маленьком спортзале играют в настольный теннис, качают на тренажерах мускулы будущие литераторы. Они возбуждены, спорят о счете, стараются по-хитрому подать мяч, шумно выдыхают, принимая на грудь гриф штанги. Занятия физкультурой делают человека сильным и духовно и телесно. Закаляют. Выиграл партийку – беги писать жизнеутверждающий стих. Проиграл – не отчаивайся, тоже пиши что-нибудь оптимистическое. Человек все может, человек все победит, он сам строит свою жизнь. Главное – быть сильным!

За завтрашний день можно не переживать. Буду курить «Союз-Аполлон», приготовлю куриный окорочок со спагетти, куплю сахар, кофе. Посижу наедине с бутылочкой, подумаю. Поживу. А там стипендия, потом, глядишь, перевод от родителей…

Я вернулся к себе, раскурил окурок из пепельницы, глотнул чая. Плитка делала свое дело, в комнате стало уютней, воздух напитался дезодорантом Андрея. И настроение улучшилось. Что ж, с Андреем мы видимся редко, он мне не откажет в помощи. Все нормально. Нужно просто не сопротивляться, не лезть на рожон, хотя бы делать вид, что я стремлюсь следовать его наставлениям…

Стук в дверь.

– Да, открыто! – кричу я.

Вошла Лена, та самая поэтесса, о которой я говорил Андрею. Она приходит почти каждый вечер, мы пытаемся беседовать, но это у нас не особенно получается. Ей, наверное, надоело со своими, ей хочется посидеть в тишине, и моя комната ей как раз.

Я затушил сигарету: Лена не выносит табачного дыма.

– У-у, у тебя плитка заработала! – заметила она, села на диван.

С минуту молчали. Она молчала, видимо не тяготясь отсутствием слов, а я смог выдавить только:

– Как день прошел?

Лена пожала плечами:

– Ничего…

– У меня тоже. Сейчас только одноклассник был, который в Питере живет теперь. Андрей. Я про него рассказывал…

Мне хочется жаловаться на Андрея, поиздеваться над ним, показать себя обиженным, смятенным. Лена обязательно меня пожалеет, а мне нравится, когда меня жалеют.

– …Собирался издать за свой счет, а почитал и вернул. Говорит, что не подходит, радости людям не несет…

Лена провела ладонью по моим волосам, я протяжно вздохнул. Родное ощущение тяжести и усталости вползало в меня, и я открывал все двери и окна, впуская его. Пусть, пусть вползает, если мне так легче, когда тяжело.

– Конечно, он прав. Только как мне?.. Я и сам понимаю, хочу… не получается… – Вздохнул, жалобно спросил Лену: – Лен, когда ты мне солнышко нарисуешь? Ты обещала.

– Нарисую. Мы повесим его вот здесь, над твоей кроватью. И станет тепло и светло, и ты оттаешь и улыбнешься.

– Спасибо, – прошептал я, положил голову ей на плечо.

Эти самые минуты могут стать счастьем, лучшими минутами в жизни. Но почему из меня вылетают вздохи и стоны? От чего я успел устать, устать навсегда?

– Рома, мне кажется, что ты никогда не улыбался. У тебя такое лицо, словно тебя обидели и ты вот-вот расплачешься.

– Никто меня не обижал, может, только я сам… Таких, как я, в Спарте сбрасывали со скалы, а нынешнее общество гуманнее. Зря…

Сегодня мы что-то разговорились. Повод, наверно, нашелся.

– Из всей своей жизни, из двадцати пяти почти лет, я полгода был полезным обществу человеком. Я работал на заводе жэбэи, делал плиты для домов… Но это же труд, трудно работать. Ныть легче… Я бесполезен, мое дыхание отравлено; глядя на меня, у людей портится настроение. И представляешь, Лен, меня это радует! И не хочу я быть объективным, я смотрю в помойную яму и описываю увиденное. И ничто меня не разубедит, что жизнь – гадкая штука.

– Жизнь не гадкая, Рома. Нужно просто уметь видеть ее. А ты не хочешь и не пытаешься…

– Да, не пытаюсь, – согласился я. – Все напрасно и лживо. Лучше и не соваться. Ныть и пить, наблюдая за чужими потугами. Здесь водка дешевая – вот это хорошо.

– Не пей, – попросила Лена. – Когда я вижу тебя пьяным… Тебе нельзя пить. Это не выход, Рома.

– А больше ничего не остается. – В моем голосе была боль отверженного, раздавленного гения. – Мне нечего больше делать.

Лена снова погладила меня по голове.

– А давай, давай завтра в театр сходим? Театр Станиславского, рядом с метро. У меня пригласительные есть, на «Продавец дождя».

– Нет, наверно… Прости, Лена… – вздохнул я, и слезы навернулись у меня на глаза; девушка приглашает в театр, но я не пойду, не пойду, я буду сидеть здесь и думать. – Зачем театр? Я тут сходил как-то раз. «Блэз», комедия. Зал переполнен, весь спектакль смеются, хлопают. А над чем? Люди просто ищут веселья, они одиноки, слабы, они устали. Вот сбежались на глупое представление и пытаются разгрузиться. Прячутся от действительности… Нет, Лен, извини…

– Хочешь, я тебе стишок прочитаю?

– Хочу.

– Только не смейся… Сейчас…

Лена помолчала, настраиваясь, волнуясь, наверно. Но ей очень нужно было, чтоб я услышал… И вот начала тихо, нежно, с приятной грустью, какая посещает временами романтических девушек:

Мне говорят: «Люблю!» А я боюсь,

Боюсь, что снова обожгусь,

Обожгусь, и станет больно.

Все, хватит и довольно…

…Я сидел и с задумчивым видом смотрел на висевшие на стене полотенца. Их давно надо бы состирнуть… Любовь, да? Раствориться в любви. Внушить себе, что любишь, и раствориться. Смотреть друг другу в глаза и не замечать окружающего. Как легко быть счастливым! А вокруг чужое, хищное пространство, там полно врагов, чудищ, ловушек, опасностей. Все ищут спасения. Друг в друге. Но нет, нужно победить страх, быть одиноким и свободным.

Не говорите про любовь,

Я точно знаю: вновь

Судьба мне нанесет удар

И будет полностью провал.

Но каждый раз я говорю:

«Быть может, это он и я люблю?»

Что ж делать, как же быть,

Ведь я хочу любить!

– Хорошо… Трогательное стихотворение… Я раньше тоже стихи сочинял. Вот, например, тоже почти про любовь. – Выпустив долгий вздох, я принялся нараспев рассказывать:

В той общаге, что в новом районе,

Там Наташка девчонка живет,

Она днем на фабрику ходит,

Вечерами «Пшеничную» пьет.

Ей всего лишь лет девятнадцать,

Но на все ей давно наплевать,

Ни во что ей уже не поверить,

Никого ей уже не обнять.

– Ну, и так далее. Оно очень длинное на самом деле… Это песня, я давно ее сочинил, когда в Ленинграде учился на штукатура. Лет семь назад…

– Грустное, – отзывается Лена и дальше молчит.

И молчит очень долго. Мне тоже уже нечего сказать. Ее присутствие теперь мне неприятно. Хочется остаться одному, завернуться в одеяло, лечь на кровать и закрыть глаза. Ждать следующий день. Быть одному. Тогда есть шанс не пропустить правду. Правда появляется лишь тогда, когда не на ком отвести душу, нечем обмануться, не в кого спрятаться.

– Мда, – соглашаюсь я со своими мыслями.

– Мне кофточку подарили, – заторопилась Лена, – апельсиновый цвет. Я хотела такие же джинсы купить под кофточку. Искала, ездила по магазинам, по рынкам, даже на центральном складе была. Сказали в конце концов, что нет такой расцветки джинсов в природе. Морковные есть, но не подходят…

– Сейчас снова наступило время критического реализма, – говорю в ответ, – литература вернулась к тому, с чего, в общем-то, и началась. Но критический реализм поверхностен и недолговечен, и уже Гоголь это понял и отрёкся… А идти дальше мы не готовы. От наблюдения до анализа очень долгий путь…

Лена поднялась, я тоже. Лена смотрит на меня пристально, нехорошо. Ей, кажется, хочется что-то такое сказать… но она не решается. Сказала другое:

– До свидания, Рома, спокойной ночи. Не переживай сильно. Ладно?

Ушла.

Я остался один. Я опустошен, я спокоен, совершенно холоден. В такие минуты я знаю цену себе, как знает себе цену Андрей и тысячи подобных ему. Я горд, я горд тем, что ничтожен, слаб, безволен, я не прочь унижаться еще и еще, я могу бесконечно врать, хотя верю в правду, могу стонать и ныть, и светлая радость наполняет меня; я горд тем, что я все-таки сильнее их. Я сильнее Андрея, который изображает преуспевающего, чистенького, цивильного малого; ему, дескать, многое по плечу, он может и сможет еще больше, если не опустит рук, не отступит с того пути, на котором стоит. Точнее – идет. Остановится, и ему хана. Я горд тем, что я сильнее Лены; ей необходимо тепло, нежность, любовь, а я растекаюсь перед ней вонючей канализационной жижей и, показывая на себя, утверждаю, что таковы все остальные. И я прав. Они скрывают, гримируют, таят под оболочкой свою жижу, свою привычную, сладковатую, необходимую гниль… Я стою посреди комнатенки, закутавшись в грязное одеяло с казенными штампами, я тихо смеюсь, трясу кулаками. Вот она, правда, – быть непобедимым, неуязвимым, прозрачным, как привидение. А попробуй их затронь за живое! Ох-ох, они такие ранимые, у них столько болезненных мест! Они взвизгнут, оскалятся, они будут прыгать, рваться с цепи, пока не отомстят! А у меня ничего нет. У меня есть слишком много, чтобы бояться, что все отберут. И я не устану повторять, не устану писать, выворачиваться, брызгать слюной и приседать. Я любуюсь, я наслаждаюсь, я не хочу большего, не хочу идти с ними, с вами рука об руку, плечо к плечу. Нет, я не буду грызть, кусаться, бороться, защищать право быть человеком, право, которое придумали вы. Быть человеком в рамках ваших законов, традиций, норм морали. Хе-хе. Мой сосед, Денис, он добивается, борется, достигает! Хе-хе. Вот увидите – он сможет, добьется. Он женится, будет здесь полноправным. Закончит вуз, как положено. Редакции. Публикации. Совещания. Хе-хе. Карьера, работа по призванию, уважение, галстук. А я буду идти – непобедимый, униженный, но твердый, сжав кулаки. Я отвязан. Я рву спирали на плитке. Искры. Я докажу им… Склады, обувь, Польша, торговый дом, любовь, квартира в двух шагах от метро, победа в партии пинг-понга, мускулы, душевые комнаты, мексиканская бижутерия, слезы чужих писем, вечерок в ресторане, английский язык, седьмой сборник стихотворений, террорист, бегущий навстречу бессмертию, ночь после трудного дня, спокойная ночь после недаром прожитого дня. О-о-о! Мне ничего этого не надо. Этого ничего! Я отстраняюсь, я принимаю непристойную позу, я показываю, до какой степени мне не надо. Вот она, моя правда. Моя чистая, без оговорок, правда. Правда без иллюзий, без миражей, без спасительных блиндажей на случай артиллерийских обстрелов жизни. Мне незачем прятаться: чем больше осколков пролетит сквозь меня, тем большего удовольствия я достигну. Тем больше узнаю. Я смеюсь над вашими глупыми потугами. Семьи! Дети! Долг! Права! Восьмичасовой рабочий день. Подоходный налог. Частная собственность. Кооперативная, общественная, личная. Гигантский шарообразный муравейник, где все муравьи поодиночке. Осиное гнездо, и осы жалят друг друга. Вот ваша система, ваши принципы, ваши традиции, а я, я – вне. Я ублюдок – я не знаю вас, моих истинных родителей, моих учителей, воспитателей, отцовского ремня, проповедующего о лучших путях. Нет, Я ничего и никого не хочу, я не хочу хватать сладкий кусок и тянуть себе в пасть. Да, я одна из миллионов лягушек, попавших в горшок с нечистотами, но в отличие от других я уверен: возня не поможет. Лучше хлебать и опускаться на дно. Возня не спасет. Возня утомительна и бесполезна… Ха-ха-ха! Какое завершение вялого вечера, столкновения с чужими желаниями, стремлениями, мечтами! Все покрывает мой смех. И проклятие, еще раз проклятие, бессильное, но неустанное, выплескивается из меня… Нищета превратила вас в жадных, зубастых, опасных зверьков. Нищета стремления к благополучию. Будильники, копилки, автомобили, семейные бюджеты. Ваши бесконечные гримасы усталости и обиды, скрытые за вымученными улыбками в тридцать два искусственных зуба.

Я один. Я наконец-то один! Так, скорей за стол, за мой верный рабочий стол! Писать… Ручка, тетрадь… для… ученика… класса… Писать:

«Осталось только завернуться в одеяло, лечь на кровать и ничего не видеть. Закрыть глаза, замереть. Еще один вечер, а потом наступит ночь, за нею приползет побитой, больной собакой следующий день». И так далее.

1997 г.

Наш последний эшелон

Глава первая

Еще только готовясь проснуться, я понял, что подвиг возвращения и сегодня не имеет смысла. Куда же рухнуть еще? Куда же зарыться? Все уже было, всюду кто-то прячется, караулит, хочет схватить. Я устал бежать и огрызаться, но больше я ничего не умею, не знаю. Я ничего, ничего не понимаю. О чем я смогу рассказать? Десятки и десятки раз я топтал эту дорогу, которая кажется неповторимой, чудесной, единственной; именно тем путем, – и ты в конце концов сумеешь дойти. Справа, слева, впереди, сзади блестит, сквозит, рвется, а мы все еще здесь, мы все еще здесь. Мы понимаем, что обманулись, мы понимаем и переживаем, словно перешагиваем одну за другой кишащие змеями ямы. Шагаем и снова надеемся. Куда мы придем? Куда я приду? Как лопнувшая гусеница на тротуаре, как обессилевший, кружащийся над зерном голубь с отрезанными хулиганом лапами.

Лицо человека очень редко бывает лицом. Чтобы понять, что говорит он, нужно прилагать столько усилий, что это не похоже уже на общение. Что говоришь ты? Что пытаюсь выразить я? А ведь мы хотим, мы жаждем, желаем услышать слово, может, одно только слово, и оно согреет, наполнит, поведет. Напрасно! Зачем? Обезумев, оглохнув, ослепнув, я вползаю в ту нишу, в ту щель, я хочу укрыться, спрятаться, не потеряться. Я хочу не потеряться. И я теряюсь в твоей, в твоей, в куче жизней, тел, в лабиринте бессвязных, инородных, распластанных слов.

Изо дня в день я пытаюсь ответить. Себе ли, тебе ли, вот этой холодной стене, внешней стене, за которой про́пасть враждебного мира, безликого, хищного мира, раздавленных улиц, мгновенных людей. И кажется, вот стукнут размеренно, профессионально, открыто и тупо – и обезглавят. И выдохну тогда, катая голову по кочковатым полам: «О-о». Освобожденно, глубоко, откровенно: «О-о-о!» И слепая, безобразная моя голова, с оскалом гнилья, с закатившимися под веки зрачками, уснет. Только из горла еще давится вопль восторга. И близкое небо смотрит уныло, устало зевает, ведь ему все надоело, все слишком знакомо. И развалятся декорации горизонтов, и солнце спрячется за спину луны, и звезды будут смеяться. Такие холодные, мелкие, лишние звезды, что надо уснуть. Надо снова уснуть…

Вот и закончилось. И я понял, что не вернусь.

Глава вторая

«Ты хороший. Ты, честно, такой хороший, ты самый лучший. Вот мы здесь вдвоем, и мне кажется, мы вообще вдвоем, и я хочу быть с тобой, я хочу тебе столько сказать, так прижаться к тебе, так не отпустить. Быть всегда рядом. Я хочу тебя задушить! Честно. Честно-честно. Мне же больше никого здесь не надо. Никого просто нет вокруг, они все не слышат, они не чувствуют ничего. Они просто текут. Бесцветные. Честно, я знаю. Не веришь? Я хочу, чтобы ты мне поверил и верил всегда. Я тебя не обману. Честно. Хочешь, я тебе все расскажу? Хочешь? У меня ведь все есть. У меня есть мой мир, но мне не с кем им поделиться, а одной страшно и так тяжело. Знаешь, когда был папа, он все понимал, еще когда я была маленькой, я все рассказывала ему, про все, про все. Честно. Он все про меня знал. Мы были друзьями… Я приходила к нему и рассказывала. Мне было нужно. Он помогал мне. Теперь его нет, и я совсем одинока. Никого нет, я совсем одна. Честно. Совсем одна… Помоги мне. – У Наташи аппетитные ногти, я не понимаю, зачем девушке с такими ногтями чего-то хотеть, объяснять, просить. Ей нужно следить за ногтями. – Только папа меня любил и понимал, он говорил мне нужные слова. Именно те, какие нужны. Он мне помогал. Но… но теперь его нет, и мне невыносимо. Честно. Мне не с кем поговорить, некому сказать, поделиться. Ты знаешь, что это такое – чувствовать себя одинокой? Нет, ты не можешь понять, тебе ведь плевать. Тебе на всех наплевать. Да? Скажи, скажи, пожалуйста… Молчишь. А мне не к кому больше пойти, не с кем поговорить. Только папа. Он меня понимал и любил, а больше никто. Для остальных я, как и все. Не хочу быть бесцветной!.. Я противна тебе? Скажи, да? Почему ты молчишь? Ты всегда молчишь… Мне уйти, да? Ты хочешь, чтоб я ушла, оставила тебя в покое. Ладно, прости, я ухожу. Я честно… ухожу. Прости».

Глава третья

«…горькие лекарства. Нужны только горькие лекарства! Потогонное, мочегонное, рвотное. Нужно разбудить и очистить глубины. Сегодня я опять столкнулся, увидел всю их пустоту, убожество, ложь. Из них делают клоунов, они готовы на все ради того, чтобы смешить дальше. Вон они валяются с иконкой в руке, просят денежку. Думаешь, им дают? Да просто смеются. Они показывают мне свои язвы, свои отрезанные ноги, руки, они готовы хавать мой кал, чтобы я дал им на хлеб. А если делают вид, то это еще ужасней. Животные по собственной воле… Пройди, пройди, посмотри! Это люди? Нет, они марионетки, которым хочется жрать. Оборванные, старые куклы, ими наигрались и выкинули! Да вон, взгляни хотя бы в окно, трезво посмотри туда, и ты ужаснешься. Ковыляют, скоты. У-у-у!! Бесконечно, необратимо они идут и идут, они топчут все на своем пути, они замазывают радугу однородной мутью. Посмотри, что у них за спиной. Там же нет ничего, одна отравленная пустыня. Они все сожрали, переработали: будущее, прошлое. Осталось только сегодня, вот эти ватные, глухие шаги, а потом они равнодушно развалятся, и их трупы сожрут, переработают подобные им, чтобы так же глупо, шатаясь, переваливаясь, собрав в кучу мертвые глаза, двигаться дальше. Куда? Скажи мне, куда идут они, поколение за поколением? Ради чего? Во имя чего?! – Даже сейчас, доведя себя почти до истерики, дрожа, сжимая потные кулаки, голос его кажется улыбающимся, ласкающим. Я знаю его и не верю словам; он говорит это из любви к людям, он видит их настоящими и поэтому имеет право так говорить: – Их надо истреблять, истреблять пачками, без разбора и снисхождения. Все заслужили! Надо уничтожать их вместе с домами, превращать в пыль всю их нищету и убогость, всю их исконную грязь. Такая цивилизация недостойна Земли, она осквернила ее, заразила. Знаешь, что надо предпринять? – Он подмигнул мне и тихонечко засмеялся: – Хе-хе! Надо заасфальтировать всю планету. Полностью, понимаешь, огромными такими катками. Вот так. И все будет гладким и одинако-ровным. Будет чисто, красиво и тихо. Хе-хе! И тогда я успокоюсь».

Глава четвертая

Да я, в принципе, ни хрена и не делаю. Хоть, конечно, башли не ахти какие, но зато из ничего. И без геморроев. Главное – иметь информацию. У нас тысячи полторы обменных пунктов. Так? В одном марку покупаешь за, допустим, три пятьсот пятьдесят, а продаешь в другом за три пятьсот восемьдесят. Курсы-то разные! Тридцать рэ с марки, с тысячи, значит, тридцать тысяч, с пяти – сто пятьдесят. Так? Главное, иметь для начала лимона четыре, для разгона, чтобы серьезно. Можно и несколько раз съездить из одного в другой: купить-продать, купить-продать. И никаких геморроев. Главное – информацию знать. Вот, например, бюллетень по курсу, выходит каждое утро, всего за пятнадцать тыщ, в каждом газетном ларьке. Покупаешь, просматриваешь – и погнал. К обеду уже имеешь навар для куража. Хочешь – в кабак вали, хочешь – на рулетку или на клавиши, хочешь – экстази возьми и на дискаче колбасься. Или девочку можно подснять. Никаких тебе геморроев. Все заебитэлз!

Глава пятая

Второй день как крольчонок Кузик выбрался на свободу. Он появился на свет с месяц назад; двое его братиков и одна сестренка умерли в первые же дни, а он, вместе с еще одним братиком и тремя сестрами, стал расти в одной клетке с мамой, питаясь ее молоком, постепенно приучался к траве и овсу.

Клетка была неудобная, с перегородкой, за которой крольчиха и родила своих деток, и нашему Кузе не нравилось там. Было неудобно, все дрались друг с другом, толкались; как только малыши стали жевать траву, мама принялась упорно отгонять их от своих сосков. Спали мало, постоянно лезли в середину кучи, где потеплее; при любом подозрительном шорохе крольчиха металась, давя детей, и яростно топала задними лапами, угрожала возможным врагам.

И однажды утром пришел человек, который кормил, чистил клетки. И прежде, чем закинуть в клетку охапку подвяленной травы и наполнить консервную банку водой, он подставил к дверце прикрытый мешковиной ящик и переловил крольчат. Человек отнес ящик в дальний угол сарая, где разместил их по отдельным клеткам.

Кузик забился подальше, прижал мордочку к передним лапам и сжался. Человек бросил ему травы, налил воду. Дверцу закрыл на вертушку.

Клетка темная-темная и тесная – кролик мог в один легкий прыжок оказаться у кормушки. Как же он будет здесь, когда еще подрастет? Пахло мышами, старым куриным пометом, засохшей гнилью.

Есть Кузику не хотелось, он немного попил из ржавой консервной банки, прикрепленной проволочками к сетке. За сеткой, в соседних клетках, сидели его брат и сестры; одни вяло хрустели травой, другие изучали свое новое жилище. И Кузик принялся обнюхивать, ощупывать пол, стены, низенький потолок – кусок железного листа.

Деревянные части были кое-где изгрызены предыдущими жильцами, и одно из отверстий оказалось настолько крупным, что Кузик почти мог просунуть в него голову. Там была чернота, но там была свобода, там можно побегать вволю, порезвиться. А что ждало его здесь? Кузик стал грызть старую противную доску…

Уже второй день он гулял по сараю, пугался мышей и кур, получил внушительный клевок-предупреждение от петуха. Есть приходилось сухие травинки, просыпавшееся из кормушек зерно, пил он грязную воду из куричьего корытца. Но, несмотря на лишения и опасности, Кузику было хорошо. Он много двигался, рыл норы и чувствовал, как крепнет его тело. Он даже пару раз подразнил петуха и удачно убежал от него под ларь с комбикормом.

Человека Кузик опасался больше других, но тот все же перехитрил его, поймал за уши и вернул в клетку. На месте лаза была заплата из ржавой железки.

– Что ж ты, Кузик, – ласково укорял его человек, давая щедрую порцию травы, – нельзя так. Я вот тебя, брат, кормлю, хожу за тобой, а ты… Расти давай, вес набирай, – зимой ты нас кормить будешь.

Кузик посидел в углу, прижав мордочку к передним лапам, сжавшись, а потом покорно стал жевать вкусную травку.

Глава шестая

Да ну, слова давно потеряли всякую цену и значимость. Их, короче, слишком много стало, чтобы они что-то могли выражать. Ни фига они не весят уже. Я тоже раньше по ним зарубался, расширял свой, этот, как его там?.. Ну, лексикон, короче. Думал, это мне поможет, а потом – фу! – думаю, фигня это все, и перешел на примитив. Нет, минимализм лучше сказать… Только простейшие слова, простейшее выражение своих мыслей трогает человека. Тошнит, блин, от зауми этой всей. Короче, дерьмо это все. Вообще, простейшее достойно и чтения, и вообще понимания. Согласись? Сколько лет на дерьмо ушло – охренеть! В каждой бредятине, блин, смысл искал, слова зубрил оригинальные. Катаклизм, перманентность, транскрипция, верлибры. Твою м-мать! Ведь дерьмо же все это, согласись? Сожгу возьму всю эту заумь к чертям собачьим. Всех этих придурков, короче. Гессе! Джойс! Кастанеда! Жан-Поль, бляха, Сартр! Да пошли вы! Вот этот Селин еще более-менее, да и то наполовину эстет, половину вымарать надо. Уж про поэтов не говорю. Додики! Короче, понял я про литературу. Теперь переучиваться надо. Вот уже начал, короче. Народным языком говорить надо и мыслить вместе с народом. Сука, в деревню поеду, народ буду слушать. Понятным надо быть для всех равно. Остальное хреновина все. Я уже и стих сочинил в новом своем направлении. Хочешь послушать?

У кривенькой березки,

На берегу ручья

Читал стихи тебе я

До позднего утра.

Ты мне смотрела в очи,

Улыбкою блестя,

А я, стихи читая,

Не видел ни черта.

И нынче не пришла ты

На бережок ручья,

Сижу один я грустный

До позднего утра.

Ничо, да? Понятно все, без онанизма, и душа есть. Есть душа ведь? Настоящая, короче, народная душа. Сущность его… Бля, опять ученое слово! Ну, настоящее, согласись? А эти все зауми, задницу ими подтирать надо, а не башку ломать. Ну согласись?

Глава седьмая

Алло? Привет, это Игорь тебя беспокоит. Узнал? Слушай, какое сегодня число?.. Хм, ну я и встрял! Да нет, просто «Варкрафт» достал второй. Ну, игра такая компьютерная. Еле выбрался. Значит, пятое? Это я двенадцать дней, значит, зависал. Да-а, не слабо. Так затянуло, что просто не верится. Мне говорили, но не верилось, а теперь вот… Нда-а… Играл только, жрал и спал. Даже не бухал ни разу, даже трахнуться не хотелось. Представляешь, что за дела!.. Там две цивилизации – люди и орки. И они друг с другом воюют. И надо крепости строить, а для этого золото надо добывать, деревья рубить. Для этого крестьяне нужны. Одна ферма – четыре крестьянина. Нужно ферму строить, чтоб у крестьян было хозяйство. Настоящая цивилизация, в общем. А тут постоянно набеги, орки все жгут у тебя, разрушают. Самому хочется туда залезть, чтобы рядом со своими быть, разобраться с орками самому. Тебе надо побольше воинов, магов. Маги огненные шары метают, делают воинов невидимыми. Корабли надо строить, кирпичи обжигать. Ничего не успеваешь, увлекаешься аж вообще!.. В общем, видеть надо, самому посидеть, так не расскажешь. Потрясная штука! Приходи, оторвешься. А? Как хочешь. Ну ладно, пока. Все дела запустил, теперь вертеться придется аж вообще…

Глава восьмая

Я верю, верю, и, сотни раз ощущая обман, вера в нее не покидает разбитого, размякшего, но в то же время сведенного каменной судорогой ежедневной реальности мозга. Я верю, верю, что вот сейчас, через вдох, глоток ее тела, всего через миг – я озаряюсь. Я верю, что она даст мне то, чему еще не придумали названия. Я получу это и озарюсь. И я бью ей земные поклоны, падая с табурета, захлебываюсь слезами, блевотой, верой… И потолок становится полом, небо израстает травой и цветами; и вот толчок, он всегда словно впервые, еще один толчок туда, в те высоты, в те бездны, где мне наконец-то откроется… Как это назвать?.. Нечто такое тогда откроется мне!..

Каждое утро я уже знаю: без нее этого дня не будет. Я не хочу покидать ее, не хочу, чтобы она меня покидала. Я не хочу выходить из нее, из ее горячих, жгучих объятий. Я глотаю, глотаю ее обжигающее, вечно свежее тело. Да, да, ее горячее, обжигающее тело, запоминаю ее бессловесные нежные речи, которые я, только я понимаю. Которые только я в силах понять! Все остальное мираж, туман, самообман. Все остальное настолько противно мне, что я просто перестал его замечать. Что здесь, что? И я верю в нее, теперь только в нее. Она может быть доступной и привычной, как проститутка, а может неповторимой, всегда новой, сказочно-испепеляющей, как любовь. И я ищу в ней, ищу, обманываюсь, и нахожу, и снова теряю. И когда-нибудь она откроет мне то, чему еще не придумали названия, но без чего просто нельзя. Без этого – не живешь, и я пока не живу, я ищу, я в пути. И вот когда я получу это – я озарюсь. О, как я тогда озарюсь!..

Глава девятая

«Сидишь все, таешь? Посмотрись в зеркало, вон, ничего же не осталось уже. Придурок. Бить тебя надо, всю морду разворотить, тогда поймешь, как жить надо. Ты вот сидишь, тебе хорошо, падла, а я пять дней в неделю пашу до одури. Два дня вроде для отдыха, а то на дачу надо, то в гараж. Вечером на карачки охота встать и рычать. А ты от безделья рычать готов. Сидишь, мозги задымил, и рад. Смотри, засохнут мозги-то, – ругается сосед дядя Юра. – Ты хоть что-нибудь своими руками сделал в жизни своей? Родился, на всем готовеньком вырос, и рад. А ты знаешь, как хлеб этот делается? Что, думаешь, булки сразу на грядках растут, да? В целлофане. Ты хоть знаешь, как кирпичи делают? Обычные кирпичи для строительства? Нет? Так-то. А ведь это такой сложный процесс, парень! Это тебе не косяки твои забивать. А здания как строят, метро, корабли? Самолеты летают. Из-за чего они летают? Как человечество додуматься-то смогло, чтобы летать? Крыльев-то природа вроде и не давала. Это, парень, не просто самолет летит – человечество это летит, разум его летит! Чудо, ты можешь понять! А ты вот, такие, как ты, сидят, падлы, сидят и поганят. Вы человечество позорите, сволочи. Ты можешь это понять! Паразиты. Я б всех вас собрал в кучу и на какой-нибудь остров, гадов, пускай вы там веселитесь. На карачках будете ползать, друг дружку поедать будете, убивать. Звери вы, если по-настоящему, зверье просто-напросто!

Сидишь все, тянешь свои папироски. Сдохнешь скоро, весь сгорел же. А чего тебе не хватает, придурку? Работать не хочешь, не умеешь просто, ты не знаешь даже, что это такое. А ты на руки мои погляди. Гляди, кисель гребаный! Это ведь и есть дело человека и счастье его. Человек же, он пахать должен день и ночь, он же и человек из-за этого, что пашет до тошноты, до дури, чтоб поджилки дрожали все, рвалось чтобы все. А ты животное просто, скотина!

Сиди, сиди, соси свои косяки. Дава-ай, парень, давай! Придурок сраный, урод человечества…»

Глава десятая

Вот, вот она, схема, смотри сюда! Вот это – это река. Это бесконечная река жизни. Каждая волна в ней – наша отдельная, сегодняшняя жизнь. Ведь человек живет десятки сотен жизней, наше теперешнее состояние – одна слабая волна на поверхности огромной реки. А что там глубже? Только попробуй представить! Так… Вот это – это, как солнце, – дух. Великий дух, соединенный с каждой волной, как лучами; эти лучи – твоя душа. Вот эта, более жирная, связует твою сегодняшнюю жизнь с духом. И эти лучи называются душою. Я объясняю понятно? И через эти лучи тебе идут духовные силы, энергия, с помощью которой ты осознаешь себя в мире.

Мы живем лишь на поверхности, понимаешь, на самой поверхности сознания, мы ограничены и глупы. Мы утеряли опыт прошлых жизней, нам неведома мудрость космоса, великий порядок, духовная мощь высшего понимания. И тогда, когда мы поймем, – нам откроется благодать. Надо стремиться постичь, хотя бы пытаться. Ведь она открывается избранным, ее надо заслужить! Понимаешь меня?

Человек, он рождается, существует и умирает слепым, глухим, пустым, а ведь вокруг такие толщи мудрости, верховного смысла бытия. Они готовы помочь нам, вывести нас из мрака. Не для того мы появились, чтобы пребывать в таком состоянии. Открой глаза, открой глаза, осмотрись!

Глава одиннадцатая

Кирилл стоит посреди комнаты в черном двубортном пальто с поднятым воротником. Он напоминает шпиона или частного детектива из фильмов. На голове широкополая шляпа. Он смотрит на меня не то чтобы свысока, а как-то торжественно, спокойно-уверенным взглядом. Как будто он сумел все понять. Один из всех наконец-то все понял. Все стремятся, колотятся, корчатся, но не могут, а он все-таки смог.

– Хе-хе, торчишь?

Я виновато кивнул:

– Да.

– Саморазрушаешься?

– Да.

Кирилл прошелся по комнате, картинно сбросил шляпу на журнальный столик. Я наблюдаю за ним, – интересно, что он расскажет. Я маленькими глотками отхлебываю манагу, густую, хорошо пропаренную манагу на сгущенном молоке, и жду.

– Весь мир только и занимается тем, что разрушает нашу психику, наши тела, превращает нас в трупы. Слишком долго люди не сталкивались с героями, с личностью, настоящей личностью, а им необходимо всегда за кем-то идти, кого-то слушать, кому-то служить. Нет героев, есть только масса, вязкая блеклая масса подобий. И она огромна. В одном слабозаполненном вагоне я насчитал сто двадцать восемь штук. А вагонов-то сотни, тысячи… все они несут в себе эти бесполезные, больные тела. Они текут куда придется, но все замыкается, превращается в круг; некому показать истинный путь. Но… Хе-хе! Но я не из них. Я… – Кирилл опустился в соседнее кресло и, нагнувшись ко мне, обжигая меня взглядом, вкрадчиво зашептал: – Дело в том, что я не из их числа, я – другой. Хе-хе! Я совсем другой. У меня кое-что есть. Сейчас увидишь. Сейчас… – Он вновь поднялся и быстро расстегнул пальто. – Вот!

На груди висит маленький автомат. Маленький блестящий пневматический автомат, стреляющий пластмассовыми шариками. Я такие видел у нас в «Детском мире». Неплохая игрушка.

– Вот это и есть мой царский жезл. У меня в руках он заговорит, он расскажет подобиям про всю их ничтожность. Я разнесу их на куски, если им не хочется быть людьми. Я войду куда-нибудь, где они жрут и радуются, расстегну вот так вот пальто и спокойно, прицельно, короткими очередями начну объяснять. Они поверят в меня, они всё поймут. Я понял, не улыбайся, я действительно понял и хочу донести до них свое слово. Я обязан сделать этот великий шаг – меня отметила правда. Я обязан пойти и рассказать.

Глава двенадцатая

Почему ты молчишь? Ну, почему ты всегда молчишь? Я больше не могу переносить молчание. Люди или молчат, или врут. Почему? Ну, скажи, почему так? Я не могу, я, честно, больше уже не могу… Теперь я часто смотрю в окно. Я живу на двенадцатом этаже и часто смотрю в окно. Когда-то я смотрела вдаль, а теперь мне интересно смотреть вниз. Там, под окном, стоянка для машин, они кажутся игрушечными, совсем маленькими, и мне хочется взять их в руку. Я чувствую, что смогу. Очень сильно, почти непреодолимо хочу потянуться и зачерпнуть. У меня щиплет пальцы от восторга и страха, когда я высовываюсь и смотрю. Долго-долго смотрю, задираю голову и смотрю вверх, на окна выше, на стену, а потом сразу вниз. Ах, как это страшно и как чудесно! И меня кто-то тянет, кто-то толкает туда. Честно. Что испытывает человек, когда летит? Какой, наверное, восторг, какое ужасное восхищение. Я готова, честно, я почти готова…

Ты молчишь. Ты будешь слушать все, что угодно, и ты будешь молчать. Вот я возьму сейчас этот нож и располосую руку, до кости, а ты будешь сидеть и молчать. Да?.. Сволочь! Ты не человек, ты ничего не видишь и не хочешь, не понимаешь. Твою пустоту я приняла за понимание, я думала: вот, он понимает. Ты в тысячу раз бесцветней всех их. Ты пустота, честно, ты просто пустое место, тебя просто нет, нет, нет!

(«Чем ты красишь эти ногти свои? Я вижу твои ногти и слышу слова, и мне становится очень смешно. Говори, делай что хочешь… А лучше, Наташ, давай я попробую запарить манаги. Мы выпьем манаги, и на три-четыре часа нам станет легко».)

Глава тринадцатая

…Во-от. Ну, и он меня к себе пригласил, короче. Ну, я, конечно! Ни фига себе – такой человек меня пригласил! Ну, водки, короче, взяли – и к нему. Я ему по дороге стихи читаю, он, короче, хвалит, головой мотает, смотрит так на меня. Глаза хорошие, вообще, добрые. Ну, интеллигент же, думаю, еврей. Великий, короче!

Приехали к нему, в общем, домой. В центре, на Бульварном кольце хата. Прикинь, да! Ну, вообще, я из говна какого-то, а он вот, бляха, классик живой, и – в гости, с водярой, короче, все дела. Вот, думаю, сейчас забухаем, посидим, я стихи почитаю, его послушаю, все классно, короче.

Ну и вот, короче, пришли. У него две жены. Одной лет тридцать так, а другой так за сорок. И эта, которая младшая, вообще, короче, – кончита. Я как ее увидел в кимоно с вышивкой на спине, с такими вот волосами, так вот собранными вот здесь, вообще охренел. Она как узкоглазая, но не совсем. Четкая такая, тонкая вроде, а задница, сука, такая, грудь вообще, все дела. Ну и старшая, хоть и видно, что так уже, а тоже, короче. И тихие такие, добрые. Сразу на стол собрали, пока он мне библиотеку показывал. У него вообще книг, короче! Я хотя и плюнул на эстетство все это, но, бляха, глаза разбежались. Во-от… Ну, сели потом, жены тоже сели, стали бухать. Классно. Ну, классно, короче! Потом жены, значит, ушли к себе куда-то, а мы сидим так, я ему стихи читаю, он кивает так, свое мнение говорит. Ему больше всех это понравилось. Из цикла «Катенька».

День сегодня хмурый,

Дождь идет с утра,

Нет на небе солнца,

Не слышно соловья.

На пруду нет уток,

Спрятались они,

Лишь одни лягушки

Качают камыши.

Я смотрю на небо

Из горницы своей,

Я прошу, чтоб солнце

Вернулось поскорей.

Побегу я к милой,

Упаду к ногам,

Буду с Катериной,

Ей любовь отдам.

Сказал, что в лучших традициях. Прикинь! Непосредственность, говорит, и душевность.

Ну, пьем, пьем, уже хорошо так. Ночь совсем. Он предложил у него остаться. Я, конечно, согласен, тем более и метро не ходит уже. И вообще, мне идти особенно некуда. Он и ванну предложил принять, я тоже, ясен пень, с радостью. Вообще, сижу вообще: я с детства, можно сказать, на его стихах вырос, наизусть знаю, бляха, а тут он живой, я у него на хате, в ванну щас завалюсь. Вообще, короче!

Ну, приготовил он ванну, воды напустил, пену взболтал, пригласил меня. Я, короче, зашел, все в кафеле, чисто так, а защелки нет на двери. Хрен с ним, думаю. Разделся, залез – охренеть! Я же почти две недели ехал, не мылся, а тут, блин, такие дела. Вообще, короче! Развалился так, лежу, захорошело. И тут он заходит. В футболке уже, в шортах, и такой ко мне: «Хорошо тебе, Саша?» Да, говорю, хорошо все, спасибо. Ну, думаю, зашел так, поинтересоваться, не нужно ли чего мне, ну, чисто из-за гостеприимства. Неудобно, конечно, слегка, но ничо. Думаю, щас уйдет. А он тут перед ванной так опустился и руку в воду – чик. И начал к моей ноге прикасаться и говорит: «Я полюбил тебя, мальчик. Ты словно юный Рембо, ты чист и свеж. Ты так прекрасен. Давай же сольемся в солнечных объятиях наслаждения». И ногу гладит так, и стих свой читает, который мне нравится у него больше всех, я ему сразу про это сказал.

Особая тема – сырая действительность

Вскрылась цветастым венком порошка,

Когорта бетонных, днем обрастающих

Распиской непрочной пустого мешка.

Ну, и так далее, ты, наверно, читал же. И глаза так блестят, вообще неестественно, бляха. И ему же за пятьдесят давно, а вдруг таким молодым сделался. Я вообще, изумился так, растерялся. И сижу. А он, короче, руку уже так мне между ног переместил и начинает член мне надрачивать. А сам все говорит, говорит стихами своими, и меня словно гипнозом в бо́шку. А потом я ему, короче, как в зубы перемочил и ушел. Оделся на лестнице… Женам спасибо, младшей особенно, – как ее вспомнил, сразу очнулся. Не хочу я быть как Рембо, бляха! Женщины есть же… Согласись? Ну и вообще как – если б он меня пердолить стал, так я не хочу, а если его надо было, так не смог бы – я его уважаю все-таки. Хоть и в прошлом, а я его как бы учителем своим считал.

Да ну их всех, пидоров гнойных! Вся эта интеллигенция, это же, блин, куча дегенератов одних. В деревню теперь поеду, к бабке, буду огород копать, с народом жить. Народом буду, короче. Хватит – наездился, начитался, сука, на все насмотрелся!..

Глава четырнадцатая

Вечерняя зорька. Мы с Лехой сидим на берегу протоки за дачами и рыбачим. Конец августа, но он еще не чувствуется, еще во всем живет пик лета. Про то, что через неделю снова в школу, вспоминать не хочется. Просто хорошо и спокойно, и кажется – так хорошо и спокойно будет всегда.

– Гляди, гляди, клюет! – сдавленно восклицает Леха, кивая на мой поплавок. – Тяни!

Поплавок, сделанный из винной пробки, мечется на воде, от него разбегаются частые круги. Это пескари так обычно клюют.

– Тяни же, ну!

Я рванул удилище, на крючке заблестела каплями, трепыхаясь, рыбка. Точно, пескарик.

– Кла-асс! – шепчет Леха, завистливо смотрит, как я снимаю добычу с крючка: ко мне сегодня удача пришла первому.

Рыбу я опустил в банку. Пескарь сразу метнулся на дно, забился усатым носом в стекло, пытаясь уплыть. Он довольно крупный, симпатичный, поджарый, как все пескари. Вот ельцы и окуни мне нравятся куда меньше, хоть и считаются более ценным уловом.

Я выбрал из консервной жестянки подходящего червя, насадил его на крючок, лишнюю часть отщипнул и бросил обратно. Закинул удочку.

Солнце прячется в тальниковый лесок на противоположном берегу протоки, на островке, за которым мчится широкий, беспокойный Енисей. Там ходят по камням мужики с торпедами, надеются набить свои холщовые рыбацкие сумки ленками.

Почти в самом центре острова, на высоком месте, которое не затопляет весеннее половодье, находится наш с Лехой шалаш-землянка. У нас есть маленький плотик, на нем мы переправляемся на остров. Мы бродим в густых зарослях тальника, штурмуем завалы отполированного водой, вытолкнутого на сушу давним наводнением топляка и представляем себя путешественниками или разведчиками.

– Заманали уже! – ругается Леха, прихлопывая очередного комара на своем затылке.

Клёв пошел неплохой, уже больше половины пятилитровой банки пескарей и ельчиков. Им нечем дышать, они теперь кружат у самой поверхности, почти вертикально, широко раскрывая рты, судорожно трепыхая жабрами, собирают кислород. Некоторые уснули, особенно быстро это происходит с ельцами; их безвольные тела толкают, они кружатся вместе с живыми, но равнодушно, в мертвом покое.

Вода в банке кажется кислой, снулые рыбы теряют аппетитный вид, они постепенно дубеют, светлеют, окутываются прозрачной слизью. Некоторое время глаза их ясные, они будто смотрят на меня и просят выпустить в речку, в свежую свободную воду. Они кружатся с еще живыми, но им теперь все равно, вверх ли головой кружиться или вниз, рты их перекошены, напряжены в последней попытке вдохнуть.

Глава пятнадцатая

Слышал новость? Во мудаки в Думе додумались! Твари! Полпроцента с каждого доллара… Это что получается, я им должен по тридцать рубликов отваливать, что ли?! Это с одного, а с тыщи?! Тридцать тысяч!.. Бюджет они решили пополнить. Кретины! И все Жириновский опять, мудак: «Это не против честных граждан, а против мошенников». Я что, мошенник? Какой я в жопу мошенник?! Я себе на жизнь зарабатываю, и все. Опять геморрои! Только начал, только в дело въехал – и бац тебе. Тварюги! Когда ж его замочат, а?! Жирик, сволота! Что мне теперь делать прикажете? Полпроцента, как раз мои кровные полпроцента! Может, отменят еще? А, вряд ли… Я как услышал: мать твою, думаю, опять пошли геморрои… Все же заебитэлз было: утром встаешь, смотришь, что как, – и погнал. А теперь… Ломай теперь голову, как дальше. У-у, думцы поганые! Я б всех их, и Жирика первого. «Народ без денег, народ голодает!» Теперь и я, что ли, со всеми до кучи голодать должен? Что делать, а, что делать?.. Никак не получается без геморроев.

Глава шестнадцатая

Честь! Доблесть! Отечество! Вот что должно греть нас, о чем мы всегда должны помнить, ради чего жить и бороться. Честь! Доблесть! Отечество! Ведь Отечество наше в страшной опасности, оно на краю гибели, на последней стадии разорения! На западе на нас двигается Америка, на востоке – Китай. Нас хотят поработить. Ашкенази в Риме уже все просчитали. В следующем году нас принимают в НАТО и посылают биться с Китаем, а сами забирают наш центр. И все! Два фронта мы сейчас не потянем. Россия поделена! Нужен новый ледяной поход, героический поход за Россию. Пусть десять-пятнадцать тысяч ребят, настоящих ребят-патриотов – и мы все поправим. Мы возродим былую мощь!.. Я решил организовать «Союз пограничников». Будем действовать против Китая. Я там служил, я знаю границу, я все там изучил. Старший сержант пограничных войск к вашим услугам! Тридцать девять лет. Не судим. Женат. Имею двух сыновей и дочь. Чистокровный сибирский казак. Гражданская специальность – строитель-каменщик. Обыкновенный россиянин, желающий жить в свободной стране, а не под каблуком завоевателя. Согласен на удовлетворение в любой форме. Желательно – АКМ!.. Всякая гнида лезет в Россию, отрезает ломоть и жрет. Мы – терпеливый народ, мы умеем терпеть, но когда мы выпрямляемся!.. Честь! Доблесть! Отечество!! Они просчитаются, Ашкенази подавятся и задохнутся. Китайцы перетопчут друг друга. У нас есть два смертных врага: телевидение и китайцы. Но я создам «Союз пограничников»! Мы пойдем истреблять китайцев и всех остальных, очистим Сибирь и Приморье. Честь! Доблесть! Отечество! А потом – на запад. Немцы, прочь с Волги! Жиды, убирайтесь в Израиль! Штатовцы, вон из Москвы! Мусор, гоу хоум! Да здравствует Россия! Свободная, крепкая Россия-мать! Слышишь, тебя есть кому защищать! Мы никогда не отступали! Мы не хотим войны, но мы не смиримся. Запомните это раз и навсегда, господа предатели, интервенты, евреи, китайцы! Час близок! Мы очистимся. Этим займусь я – я соберу людей, создам «Союз пограничников». Государственная граница… На охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!.. Я – старший сержант пограничных войск – говорю с вами! Продержаться пятнадцать минут. Боевой запас – пятнадцать минут. Последняя пуля себе. Мы никогда не отступали! Честь! Доблесть! Отечество! Ашкенази, слушай сюда!.. Мы пойдем… ледяной поход… святые ребята… Честь!! Доблесть!! Отечество!!

Глава семнадцатая

Кромешность слишком яркого света сделала меня слепым. Все предметы, все величайшие творения, жемчужины цивилизации растворились в тебе, кромешность слишком яркого света. Я стал слепым. Моя восприимчивость достигла предельного минуса, мой слух похож на незрячесть, пальцы одеревенели от грубости самых нежных прикосновений. Я потерялся, коротко, но навсегда, надежно, как от мастерского удара в лоб или висок, рухнул, и кто-то размазывает меня по своей тесной, теплой вселенной. Далеко-далеко пульсирует мысль: выбираться, всеми возможными средствами выбираться обратно, – сжимать хрупкие зубы, колотить ногами, руками. Выбираться обратно. Куда? И я ничего не вижу, лишь кромешность слишком яркого света вечной, жестокой, как открытое небо, невзрываемой, твердой земли, этой бултыхающейся Земли, которая, оборвав удила, опрокинув подпорки, мчится среди холода и солнечной черноты, потеряв орбиту – привычный путь испытанной безысходности.

Не шевельнулись губы, не встретились взгляды. Он, я, ты, мы падаем, кувыркаемся, потешно избивая себя вывихнутыми конечностями, мы летим со слишком высоких высот, и мы устали лететь, устали бояться соприкосновения. Слишком долго и однообразно. Но времени на замыкание мысли все-таки нет, лишь свист и обрывки, и ничего не задерживается, голова остается такой же горячей, тяжелой, чистой, как в первый миг появления разума, как в последний миг свободы перед объятием с безразличной, объективной, все принимающей почвой. С сумасшедшей Землей. Она не вздрогнет, не обернется, она подражает тебе, только полет ее от и до более долог, более наблюдаем, но ничуть не менее потешен, чем твой.

Глава восемнадцатая

– Ты виноват, ты и есть настоящий убийца! Ты холодный, хитрый мясник. На, возьми это и выйди. И все поверят, они простят тебя, потому что ждут и надеются. Они бредут и надеются: кто-то прекратит их путь, их никчемный путь лошади с завешенными глазами. Возьми и выйди, реабилитируй себя! – Он тычет мне в грудь игрушечным автоматом, его голос слишком тороплив, чтобы я смог поверить. – Ну же, скорей, скорей! Это шанс!..

От нее почти ничего не осталось. Тело разбрызнулось по корпусам легковушек, словно всегда было сырым, скользким и красным. Асфальт не прогнулся, деревья не зашептались удивленно-восторженно. Ветер не проснулся вихрем. Все как и раньше. Все, в общем, терпимо.

Я вот порезался. Я открывал банку сгущенки, и нож сорвался. Как раз между большим пальцем и указательным; теперь долго не заживет – подвижное место. Я боюсь крови, мяса, тонкости лезвий. В магазинах лежит на чистых белых подносах свежее мясо, красиво нарезанные кусочки; на рынках, в мясных павильонах воняет кровью, кишками, расчлененными тушами. Рубщики искусно нарубают тонкие пластики, они не поранятся. И все так спокойны, все слишком спокойны, они втыкают в куски вилочки и торгуются. Они привыкли. «Как же иначе?..» Их не остановишь, им не объяснишь. Ведь это – жизнь. Да никто и не знает, каждый копает лишь собственные мозги и не может в них разобраться. И наконец плюет, закрывает крышку. Закручивает потуже. Падает и молчит.

Кем была эта дура с красивыми такими ногтями? Я даже не помню ее, только ногти. Интересно, что с ними теперь… Что теперь?

Глава девятнадцатая

У Николая какие-то спайки в желудке. В девяностом году он получил в живот две пули при картежных разборках, теперь не вылезает из больниц. Его перевели, в конце концов, в специальную – экспериментальный медкомбинат, где содержат самых хронических, неизлечимых, пробуют на них новые способы протянуть подольше.

Мы с Колей ровесники и жили в одном доме; в детстве, когда играли в войнушку, были всегда в одном отряде. Вместе учились первые пять лет, потом жизнь нас развела. Снова встретились в военкомате уже призывниками. Служили в одной части, а после армии иногда встречались. Хорошо, что иногда и случайно, это поддерживает воспоминания и не разрушает образ друга детства. И, наверное, поэтому я нахожу в себе силы навещать его, носить гостинцы. Все остальные устали, даже родители, и Коля, кажется, живет только моими приходами.

«Когда по шесть часов в день, с полмесяца подряд, лежишь под капельницей, на искусственном питании, у тебя есть верная возможность крезануться, – сказал как-то он. – Но когда креза меня почти съела, я начинаю вызывать тебя. Я закрываю глаза и напрягаюсь. Я вижу, как ты идешь по улице, один среди сотен других, мне совершенно безразличных, ты весь сжался, сгорбился, спрятал глаза, тебе страшно; я же знаю, как тебе страшно на улице. Я чувствую, что ты идешь ко мне. В руке у тебя пакет с тем, что меня порадует, даст мне силы еще потрепыхаться какое-то время. И это держит меня, ведь ты придешь, и всё, значит, не совсем гадко, есть повод цепляться!..»

Семнадцатиэтажное здание, огромное фойе с пальмами и лимонником, гардеробы: один для навещающих, второй для медперсонала, а третий – для студентов-медиков, приходящих сюда на практические занятия. Поднимаюсь на лифте до девятого этажа. Девятьсот седьмая палата. Стучусь, вхожу. Коля спит, с головой укрывшись одеялом. Больше в палате сейчас никого.

– Коль. Коля-а!

– А? – появляется из-под одеяла долговязое, страшно бледное лицо с еще закрытыми глазами. Потом они с трудом открываются, и Коля оживает: – Привет! Ни фига себе! Я так и думал, что ты сегодня придешь. Иначе бы… Принес?

В палате пять коек, тумбочки, обеденный стол, но она все равно кажется просторной и полупустой из-за окна во всю стену. Все ее обитатели, включая и Колю, страдают страшными, мучительными недугами, и, наверное, никому из них не выбраться отсюда в ту жизнь за окном, где надо работать, а значит, иметь здоровье.

– Вот, – я вынул из пакета термос с манагой, – еще горячая.

– Здорово! Здорово! – по-детски радуется Коля.

Мы делаем по паре глотков, после этого идем в туалет. Туалет, как и все здесь, большой, чистый. Коля открыл раму окна, я уже раскурил заранее забитый косяк. Я принес их целую пачку «Беломора». Коле хватит дней на пятнадцать.

Высунувшись в окно, он глубоко, с удовольствием затягивается, подолгу держит в себе дым, а затем шумно выдыхает. Слышится его: «Ништя-ак, ништяк!»

Потом мы сидим в холле. Мои рассказы скупы. Что я могу рассказать интересного о жизни снаружи, за стенами экспериментального медкомбината? Коля же весел, он смешит меня случаями из больничных будней:

– Вчера соседа на зонд водили. Ну, это в задницу вставляют шланг и смотрят, что там в кишках делается. Это здесь называют – в очко вдувать. Так вот, этот шланг водят туда-сюда и смотрят, и получается, точно, как будто дерут. Во, торкнуло! Клевая трава, спасибо!.. И часа два, прикидай, такие дела! И как раз студенты, всем интересно, всем посмотреть надо, полазить по его кишечнику. А он мужик, из рабочих, чуть не плакал, говорит, пока все это делалось. Сегодня утром, когда уколы пришли ставить, он раком встал: «Давайте, говорит, кто желает. В порядке очереди!» В шутку вроде, а у самого слезы в глазах…

По коридору провезли в каталке старичка с трубкой в носу и капельницей над головой.

– Пассажир, – вздыхает Коля. – Как с ними жить? Скоро совсем растением стану тут…

Я тоже вздохнул в ответ.

В холле кресла, столики и журналы на них; обязательная пальма в бочке. Репродукции пейзажей Шишкина. На стенде замысловатыми, крупными буквами написано: «Дорогие братья и сестры! В отделении при желании вы можете исповедаться и приобщиться Святых Христовых Тайн, купить крестик, иконку, заказать молебен и поминовение. О приходе священника информирует администрация отделения».

– Тут старушка одна помирать собралась. Ну, священник пришел, сделал все, что надо там, а она потом встала и пошла. И живет… а должна быть мертвой… Уже все грехи ей тут отпустили, приготовили к тому свету… Давай еще косячок раскурим.

Мы идем в туалет.

Глава двадцатая

Борис Иванович Лебедев – профессор истории, лауреат многих премий, автор общепризнанных трудов и ряда оригинальных гипотез – положил увесистую авторучку на стол, оторвал взгляд от рукописи и облегченно вздохнул. Да, он имел на это право, ведь многолетняя кропотливая работа по написанию монографии в семи томах «История Второй мировой войны» окончена. И сейчас, в эту минуту, Борис Иванович ощутил такую легкость, такую приятно-пугающую пустоту внутри, словно оттуда вынули долго копившийся сор или же, наоборот, что-то очень ценное, и неизвестно пока, радоваться этому или огорчаться, и единственное, что он может сделать, поставив жирную точку, – облегченно вздохнуть.

Позади бессонные ночи и сон, перемешанный с бредом, с потоком мыслей все об одном и том же, которые ни на секунду не хотели покидать головы историка. Позади истерики, разрывание рукописей, скакание на одной ноге вокруг письменного стола, упражнения «мы писали, мы писали, наши пальчики устали». Всё позади. И сотни книг, стопками громоздящиеся на столе, на полу, раскрытые, распухшие от закладок, теперь совершенно неинтересны Борису Ивановичу, они похожи на арбуз, у которого незаметно съели всю красноту и оставили корку, – снаружи он вроде бы полноценен, а разрежешь – пустой. Даже свое произведение показалось вдруг историку удивительно неприятным, чуждым, противным даже… Нет, нет, это просто усталость, усталость, копившаяся несколько лет, отданных одному и тому же – написанию монографии, охватившей весь ход самой кровопролитной войны, ее причины, итоги.

Пора отдохнуть.

Профессор прошелся по кабинету, темному, со строгой мебелью. Окно наглухо завешено толстыми шторами, напоминающими стальные щиты; шума улицы в кабинете никогда не слышится, чтобы не тревожить, не отвлекать от занятий Бориса Ивановича. Возле узенькой кушетки стоит круглый столик, а на нем тарелки, чашки с недопитым, прокисшим кофе. Ах, как давно он не ел! Последние несколько дней были особенно напряженными, Борис Иванович работал в какой-то лихорадке, страница за страницей, наскоро сверяя цифры и факты с работами предыдущих историков и исследователей, забывая указывать порой название источника, но зато сам текст ложился безупречный, ужасающий, безжалостный, если хотите. Прочитав эти строки, человечество осознает, наконец, что же такое война, оно задумается и прекратит себя уничтожать.

Борис Иванович поежился, то ли от прохлады в кабинете, то ли от яркости своих мыслей, и вздохнул:

– Теперь-то, надеюсь, я могу покушать как следует?

Улыбка появилась на его изнуренном, давно небритом лице, – он представил сковороду с шипящей глазуньей из шести яиц, прячущиеся среди белка маленькие кусочки крепкосоленого сала.

– Маша! Маша! – позвал Борис Иванович, появляясь в гостиной, приглашая жену обрадоваться его возвращению в мирскую жизнь, но жена не отозвалась.

Профессор обшарил весь дом. Он был пуст, ни один человек не откликался. Пахло холодной пылью, испортившимися продуктами, грязным бельем.

– Что такое? Что такое? – шептали губы Бориса Ивановича, ему стало тревожно, он вернулся в гостиную. Походил там, окруженный приятными и знакомыми вещами, среди которых он проводил обычно минуты отдыха… Что-то не то. Серванты, вазы, кресла потускнели, смотрели на хозяина равнодушно, но пристально, не моргая. Из черной пасти камина тянуло осенью.

– Да что такое, в конце концов?!

Борис Иванович посмотрел в окно и увидел дома, какие видел всегда, и улицу, деревья, фонари. В домах теперь никто не жил, а улица была пуста, деревья сбросили листву и казались мертвыми, фонари остыли.

– Гм…

Еще через некоторое время Лебедев – профессор истории, лауреат многих премий, автор общепризнанных трудов и ряда оригинальных гипотез – покинул свой дом и больше в него не вернулся.

Глава двадцать первая

– …Возьми хоть миллион горшочков с водой, и в каждом отразится солнце. Оно будет сиять и слепить, как настоящее, но это не значит, что в каждом горшочке теперь есть по солнцу. Солнце одно, и для каждого у него достаточно света, оно никого не обойдет и не забудет. Так же и у Господа для каждого из нас хватает любви и мудрости. Там, далеко-далеко, в райском саду, он играет в духовные игры, и он видит нас, он за нами следит. Вечно юный, прекрасный Кришна – верховный Господь наш, он поддерживает все человечество. И наши души, даже души самых заблудших, самых, казалось бы, плохих людей, стремятся к нему, они хотят света, они хотят коснуться живительного потока его неиссякаемой духовной энергии. Душа всегда желает очиститься. И души, вошедшие во внутреннюю энергию Господа, – это освобожденные души, перед ними открыто таинство, которое для душ обусловленных не откроется никогда, если человек сам не захочет прозреть и встать на путь самоосознания. Ведь всего одна, всего одна четверть энергии Господа распространяется на материальный мир, а три четверти – на духовный. Материя – только тонкая оболочка духа. И чтобы достичь духовного мира, чтобы влиться во внутреннюю энергию Господа, получить духовное знание, нужно быть ему беспримесно преданным, нужно отказаться от материального начала, нужно преодолеть обыденность и суету, и тогда, только тогда он даст тебе все свои качества. Размер его не превышает и двадцати сантиметров, но может разрастаться и охватить все мироздание, а мироздание – это бесконечность. Солнечная система, как горчичное зернышко, а таких зернышек бессчетное количество. И Господь Кришна главенствует над всем этим, над всей бесконечностью, и энергия его неистощима и всеобъемлюща.

С каждым глотком и с каждым воспринятым словом я будто делаю кувырок куда-то все дальше и дальше; то ли кувыркаюсь я по склону вверх, то ли вниз. Глаза почти что закрыты, но я еще вижу ее, эту чернявую девочку, худенькую, милую девочку. Мне нравятся девочки, изнуряющие себя недоеданием, у них особенные, нереально ясные и большие глаза.

– …Но это очень сложно. Духовный процесс, путь к Господу очень сложен, он требует испытаний и жертв. Ты должен отбросить и повернуться спиной ко всему, что казалось тебе до этой минуты источником твоих наслаждений. Ты должен освободиться от рабства материи, и тогда ты вкусишь трансцендентный нектар истинной жизни – жизни внутри духовной энергии Господа.

Чудный у нее голос, он словно бы колокольчик звенит перед моим лицом и тянет, тянет куда-то. Вот если бы она пришла раньше, когда я только принял ванну, запарил манагу и готовился к очередному путешествию, я бы с удовольствием… Я так бы ей всандалил! Она была бы довольна. Я просто завалил бы ее на диван и напихал до краев. А теперь… Чего ей надо теперь, когда я отправился в далекий и увлекательный путь.

– …И знаешь, когда я слышу волшебные звуки махамады, мне кажется – передо мной открываются всё новые и новые двери, открыть которые я до сих пор была недостойна. Я чувствую, что я живу лишь миг, всего миг в одном дне Брахмы, что я песчинка на берегу великой реки познания, среди бесконечного числа песчинок, таких же слабых песчинок, и я прошу, прошу Господа…

– И… на… – пытаюсь произнести я.

– …Что? Тебе нехорошо? Что ты хочешь сказать?.. Да, я прошу у Господа быть ко мне снисходительным, ведь я только песчинка, слабая песчинка…

– Ина-а… – Я героически цепляюсь за ниточку сознания; колокольчик плавит мой мозг, и мозг капает и застывает, а я пытаюсь его удержать, подставляю ладони. Мне страшно, мне противно, больно. – И… н-на!.. – Отстранить, спрятаться, спастись!

– …Да, да, мы пока слишком осквернены материей, чтобы Господь сразу дал нам прозрение и духовное знание, мы должны сами, всем сердцем, всеми силами стремиться к нему…

– И… на хх-у-оэ! – все-таки не получается у меня. И больше ничего нет, лишь ощущение, что руки мои устали и разомкнулись, а из ушей, глаз, изо рта, носа, макушки брызнули раскаленные желтовато-розовые фонтанчики. Я уже никогда ничего не смогу, я – застывшие капли Млечного Пути, такие мелкие, ничтожные, что их нет возможности рассмотреть. А колокольчик смеется, прыгает, надрывается от восторга, две легкие палочки мягко колотят по пустому черепу, и чей-то утробный, завораживающе-пугающий голос повторяет скороговоркой тысячи и тысячи раз: «Леам-леам-леам-леам, Кри-ишна, Кри-ишна. Леам-леам-леам-леам, Кри-ишна, Кри-ишна…»

И я стараюсь что-то различить, увидеть, я хочу оживить глаза, я совершаю для этого нечеловеческие усилия, но не могу. И меня наполнил такой ужас, что, кажется, сердце остановилось.

Глава двадцать вторая

Только с похмелья я и живу. Нет, серьезно. Я чувствую, что у меня есть голова – она тяжела, в ней стучит, лопается, на виски что-то давит, – она есть. Руки дрожат, совершают неожиданные движения, им то жарко, то они становятся холодными и сырыми, прямо коченеют от холода. Заплетаются ноги, я с трудом могу ритмично идти, они рвутся куда-то или, наоборот, подгибаются, вот-вот переломятся. Вот он – я, я себя ощущаю, я ощущаю каждую клеточку, ведь она дрожит, сокращается, плачет. Мне чудятся странные вещи: то прохожий, серьезный на вид мужчина, покажет язык, то минутная стрелка часов перескочит сразу на полкруга, вот дом покачнулся… А сны, похмельные сны! Это не те, когда напиваешься и происходит отруб, а потом – когда алкоголь уходит из организма, когда кровь очищается. Вот тогда тебя глючит! Вот тогда видишь такое, что потом сидит в голове, путается с реальностью, становится жизнью. Когда я трезв, вокруг никого, и меня нет, я как невидимка, нет, хуже, – меня нет вообще. И вот я беру бутылку, я заранее начинаю пьянеть, я замечаю людей, я ищу кого-то необходимого, хочу сказать важное, доброе. Одна рюмка, потом вторая, и вот я родился, и мир родился вместе со мной и в то же время распался, зашевелился звуками, заиграл цветами. О-о! Чудесно, чудесно, и не переубеждайте меня, я знаю то, что вам никогда не узнать, не вдохнуть так, как вдыхаю я: действительно полной грудью, ничего не упуская. Даже мои руки, они становятся сухими, отзывчивыми, живыми. Но, но опьянение проходит, слишком быстро проходит, а похмелье, оно долговечнее, оно будет тормошить вас по крайней мере два дня, и эти два дня вы будете жить. Нет, это не когда голова болит или тошнит, это детские определения. Похмелье – особое состояние человека, его организма, психики. Пьяным я понимаю и говорю, а с похмелья – я чувствую, я живу. Я вижу окружающее словно в оптический прицел – все намного ярче и четче, чем при обыкновенном взгляде… А трезвым я вообще жить разучился.

Глава двадцать третья

– Я потерял человеческий облик, – признается Кирилл и с наслаждением стонет. Его глаза закрыты, но сквозь узкие-узкие щелочки рвется огонь, и Кирилл поглаживает свои щеки, лоб, несколько раз медленно проводит указательным пальцем от переносицы до симпатичной верхней губы.

– Я потерял человеческий облик, – повторяет он и вновь с наслаждением протяжно стонет, будто добился того, чего давно хотел, ради чего трудился упорно, без передышки, день и ночь. И одна рука изучает лицо, а другая колышется, она похожа на веточку под размеренными струями ветра.

– Я потерял человеческий облик, – почти неслышно произносит Кирилл и обмякает, кладет руки на колени. И он сидит так неподвижно и долго, что нет сомнения: он уже умер. Умер от усталости и полноты счастья. Тишина, посвистывающая, странная тишина. Больно ушам. И я тоже готов умереть, зараженный его покоем, его достигнутой целью. Он больше не скажет ни слова, они ему теперь не нужны.

Глава двадцать четвертая

Да, возвращаться не имеет смысла. Еще только готовясь что-либо понимать, я понял самое главное – надо бежать. И я побежал. Я видел много других бегущих, одних я обгонял, другие обгоняли меня, третьи бежали навстречу, четвертые влево, пятые вправо. Порой создается впечатление, что бегут все, у каждого своя, не цель, нет, а потребность бежать. И возвращаться не имеет смысла.

Кухня давно стала настолько привычной, что я не замечаю ее. Все предметы находятся на местах, я беру их на ощупь, и меня очень бы поразило, если бы полотенце, скажем, не висело на предназначенном для него крючочке. Ни на что не хочется обращать внимание, ничего не хочется видеть. Лишь приготовление кайфа всегда неповторимо.

Специальная для манаги кастрюлька с почерневшей навсегда эмалью, вскрытая банка сгущенки. Торопиться нельзя, это нужно делать с душой; вот куда стоит вкладывать душу. Плита у меня газовая, на ней удобнее контролировать процесс запарки. В подогретую смесь воды и молока засыпаем сушеной травы. Она размякает, теряет объем; если вам кажется, что ее недостаточно, смело добавьте еще. Можно использовать даже беспонтовку – при добротной пропарке и она превратится в средство, которое способно накрыть… Вот закипело, запенилось, поползло; теперь нужно уменьшить огонь, пусть кипит еле-еле, редко взбулькивая. Впереди сорок минут ожидания. Это время я посвящаю прочтению газеты. Я не терплю радио, а тем более телевизор, – там нужно воспринимать все, что на тебя вываливают, в газетах же ты сам себе хозяин, ты можешь читать или не читать, можешь просто бегло просмотреть и отбросить.

И надо признаться, что стоит отбросить все. Вчера не падали самолеты, поезда не выходили за рамки рельсов, дома не взрывались, земля особенно не сотрясалась. Не случилось ни крупной катастрофы, ни великой радости. И редактора пустили в номер заранее подготовленные мелкие гадости, сплетенки с крикливыми заголовками. Я ловлюсь, пытаюсь заинтересоваться, но взгляд отскакивает от воняющих, грязных строчек и с надеждой устремляется на будильник. Осталось двадцать пять минут… Им не нужна информация – им нужен скандал, им нужно выиграть в борьбе за популярность; и я комкаю газету, бросаю под стол. А взгляд скользит по знакомым предметам, по кухонному инвентарю, по тумбочке, раковине, холодильнику, полочкам.

Вот незнакомый… Ах да, глиняная миска. Идиотка принесла ее, когда готовила здесь чечевичный супчик для Кришны. Она говорила, что кушаем не только она и я, но еще и Господь, и хотя в мисочке осталось варева ровно столько, сколько в нее налили, идиотка объяснила, что Господь скушал нужное ему количество и все мы должны кушать не больше, чем нам это необходимо, чтобы голод не мешал всецело отдаваться духовной близости с Господом… Мисочка летит в мусорное ведро. Так, осталось семнадцать минут. Я попроведал манагу и направился в ванную. После кухни это любимое место в моей квартире; вода очищает, освежает меня, здесь я по-настоящему один, но не одинок, что-то прячется в этой спокойной вроде, хлорированной воде, намек на жизнь будущих поколений, когда все человечество попрячется в хорошо оборудованных ваннах и будет жить, не покидая их.

Вот манага запарилась, отстоялась, и можно процеживать. Сначала через дуршлаг, хорошо выжимая из листиков и былинок все соки, а затем через мелкое ситечко. Напиток должен быть чистым, густым, наваристым, ароматным.

Я приучен к порядку, я тщательно мою посуду, убираюсь на кухне и лишь после этого, с чашкой на блюдечке, перехожу в комнату. Она небольшая, всегда с завешенным окном, без лишней мебели. Журнальный столик, диван, шкаф, два кресла. Есть еще музыкальный центр, но в последнее время музыка раздражает меня, мне достаточно рассказов гостей или собственных видений и размышлений.

Несколько глотков, выкуренная сигарета, и вот горячая волна устремляется вверх, к сердцу, а от него широко и неотвратимо, как цунами, – в голову.

Глава двадцать пятая

В небе, конечно, полная луна и бегут облака. Облака ночью всегда похожи на тучи. Луна ныряет в них, вырывается, освещает землю неверно, тускло и вновь ныряет, прячется за облаками. И от одного этого уже тревожно, жутковато, хочется разжечь костер, сидеть перед ним, не отрывая глаз от огня, и не чувствовать окружающей ночи.

Среди степи, ровной и голой, даже без травы, колючих кустиков, стоит состав. Он черный, неживой, холодный. Он кажется брошенным. Но вот кто-то принялся постукивать молоточком по колесам или чему-то другому – готовить поезд в дорогу.

Степь совершенно плоская, нигде на горизонте нет возвышенности, дающей хоть небольшую надежду… Везде горизонтом служит естественное закругление земли, как в море в спокойную погоду, и закругление это видно почему-то даже сейчас, ночью.

Тихо. Никаких звуков, кроме редкого, то глухого, то звонкого соприкосновения молоточка с деталями поезда. Никаких непонятных ночных тресков, ухов, стрекотаний. Кажется, что можно дождаться утра. И тут что-то очень далекое, еле уловимое появляется за горизонтом. Оно не слышится, но уже ощутимо. И поезд, словно отзываясь, выпускает пар. П-ш-ш! Протяжно, сквозь полудрему, нехотя просыпаясь. И после этого ясно различим топот множества бегущих ног. Они топают размеренно, прессуют жесткую, истрескавшуюся глину, они устали, но вынуждены бежать, хотя, кажется, сил давно уже нет. Дыхания не хватает, легкие вот-вот разорвутся; людям просто надоело бежать и бежать, но они бегут все равно, и ничто не сможет остановить их.

На крышах вагонов враз зажглись мощные прожектора, они направлены в сторону приближающегося топота. И вот видна неровная, колышущаяся, черная волна.

В прошлом осталось все. Остались за спиной кровати, тетради, стекла, электрический ток, вилки, ваньки-встаньки, деревья, письма. Остались за спиной иголки, мясорубки, тапочки, бетономешалки, презервативы. Бутылки, тортики, платья, надежды и дни рождений. Всё теперь в прошлом. И люди судорожно, торопливо откатывают тяжелые двери товарняков, карабкаются в их нутро. Они толкаются, грызутся, задыхаются, плачут. Они оглядываются, желая что-то запомнить, но там теперь лишь плоская чистота горизонта.

Когда все забрались, вповалку, один на другого, как пришлось, набились в вагоны, двери с визгом закрылись, и поезд толчками, неуверенно тронулся.

– Куда же мы? – испуганно прошептал юный голос.

Ему ответили из темноты спокойно, точнее, бесконечно устало:

– Теперь к ебеням.

И все, что осталось там, за спиной, становится таким теплым, светлым, дорогим и непонятным, что пассажиры воют. Они колотятся в душных, забитых, черных вагонах, царапают стены, ломают зубы. Они дружно, без устали воют, пытаясь успокоиться ложью, что успели увидеть и различить что-то прекрасное, но уже погибшее, убедить себя, что там, в прошлом, не осталось ничего и никого, что жалеть больше не о чем. Что этот их эшелон – последний.

Content

Роман Сенчин
Наш последний эшелон (сборник)

Часть 1

Общий день

Оборванный календарь

Володька

Там, где светится ночью окно Пьеса в двух действиях

Сегодня как завтра

Неприятность

Часть 2

Сутки

Глупый мальчик

Развернутый угол

День без числа

Легкая прогулка

Семь процентов

Ничего

Вдохновение

Наш последний эшелон