Ленц Зигфрид

Перспективная работа

Зигфрид Ленц

Перспективная работа

Рассказ

После восьмой попытки устроиться на работу ему пришел ответ, где без всяких выражений сожаления говорилось: документы получены, их с интересом прочитали и приглашают его, Арно Андерсена, в фирму на собеседование. Он так привык к отказам, что перечитывал это письмо снова и снова. Не веря своим глазам, он спрашивал себя, что в его анкете могло вызвать интерес, почему с ним решили познакомиться и проверить в устной беседе. Но письмо было написано скупо, и все эти вопросы остались без ответа.

Не слишком рассчитывая на постоянное место, он решил ничего не говорить Кристиане о неожиданном отклике на его восьмое письмо — она так переживала из-за каждого отказа, что не стоило ее лишний раз разочаровывать. Несколько дней он прятал от нее письмо, а затем, так ничего и не сказав, отправился на собеседование. Сославшись на то, что ему нужно в университетскую библиотеку, он вышел из дома на улицу, где шел мягкий снег. Посмотрел наверх и, как обычно, увидел в окне Кристиану. Серьезная, в черном свитере с высоким воротником, она не помахала ему рукой, а прижала обе ладони к стеклу. Первый раз он видел в Гамбурге такой тихий снегопад: снег падал совершенно бесшумно, ветер не гнал снежные хлопья в шахту подземки, и даже на мосту через канал, где обычно мело и вьюжило, снег лишь беззвучно ложился на землю. Остановившись перед только что отремонтированным офисным зданием, он убедился, что письмо при нем, и невольно подумал о Кристиане, о ее унынии, постепенно перерастающем, по мере того как он получал все новые отказы, в едва сдерживаемую ярость. Ее слова, с которыми она встретила пятый отказ, не только расстроили его, но и заставили растеряться. Не глядя на него, она заявила:

— Если человеку удается или не удается чего-то достигнуть, то причиной тому не обязательно кто-то другой, а, возможно, он сам.

Хотя потом она извинилась, он никак не мог этого забыть.

Сейчас он вспомнил эти слова, когда подходил к массивной стеклянной стене здания, отливающей голубым. Наскоро стряхнув снег с пальто, Арно Андерсен вошел внутрь. Ему не пришлось ничего спрашивать у администратора — на доске со слегка потускневшими названиями ему сразу же бросилась в глаза светлая латунная табличка: «Издательская компания „Тритон“, пятый этаж». Глядя мимо худого нелюдимого мужчины, вошедшего вместе с ним в лифт, Арно увидел свое лицо в узком зеркале, над которым красовалась реклама. Рекламный призыв обещал знания, вселяющие уверенность благодаря энциклопедическому словарю «Тритон» в трех томах. Выходя из лифта, Андерсен поблагодарил незнакомца-лифтера и направился по запутанным переходам, следуя направлению красных стрелок, к главному офису издательской компании.

Пожилая секретарша приняла у него пальто. Она улыбнулась, обнажив при этом зубы, на которых виднелись следы губной помады. От нее не ускользнули робость и неуверенность посетителя, который прятал глаза в пол и был явно озабочен тем, что его ботинки оставляют грязные следы на бежевом ковровом покрытии. Коротким жестом она показала на окно, на падающий за стеклом снег, и приветливо сказала:

— Чай уже готов.

Затем без стука открыла дверь и громко объявила:

— Господин доктор Андерсен.

Из-за стола поднялся коренастый человек с редкими белокурыми волосами, на нем была джинсовая куртка и очень узкий кожаный галстук.

— Моя фамилия Кунхардт, — сообщил он. — Спасибо, что пришли.

Предложив Андерсену стул у бело-серого большого стола, он налил себе и посетителю чаю, а затем придвинул заранее приготовленные бумаги, в которых Андерсен узнал свои документы. Было ясно, что их читали или хотя бы пролистали, поскольку из прозрачной папки они были вынуты. Как-то, когда Андерсену в седьмой раз отказали, Кристиана высказала подозрение, что его анкету никто не читал. Желая доказать мужу, что такое часто бывает, она в шутку предложила в следующий раз склеить отдельные листы медом. Но сейчас сразу стало понятно, что Кунхардт тщательно все изучил — он даже знал, что Андерсен претендовал на место в газете «Абендблатт». Тем не менее, хотя Кунхардт был знаком с биографией посетителя, он не избавил его от необходимости рассказывать о себе также и устно. И Арно Андерсен, который в свои двадцать шесть лет походил на робкого абитуриента, с готовностью отвечал на все его вопросы.

— Человеку вроде вас следовало избрать университетскую карьеру, — сказал Кунхардт.

— Я пытался, — ответил Андерсен. — Но на философском факультете нет свободных мест.

— Но вас наградили престижной премией для молодых ученых.

— Я всего лишь получил вторую премию в области гуманитарных наук.

— Еще вы работали экскурсоводом.

— Всего лишь ассистентом экскурсовода.

Кунхардт опустил глаза, еще раз пробежал несколько фраз из биографии Андерсена и проговорил:

— Значит, Флоренция… как только я оказываюсь в этом городе, сердце мое начинает биться сильнее.

— Да, это чудесный город, — подтвердил Андерсен, но сразу умолк, поскольку тут же вспомнил, что во Флоренции его сестра попала под автобус.

Внезапно по красноватому лицу Кунхардта пробежала улыбка, он медленно произнес:

— Так значит, вы писали диссертацию о Сенеке.

— Да, — ответил Андерсен. — Правда, в своей работе я рассматривал только трактат Сенеки «О милосердии».

— Разве сегодня это не звучит немного странно?

— Странно — что?

— Само название: «О милосердии».

— В этом трактате Сенека обращается к Нерону, — тихо сказал Андерсен. — Он говорит об опасностях, подстерегающих самовластного правителя.

Кунхардт собрал все бумаги, вложил их в папку и встал, и в этот момент Андерсен вспомнил, как закончилось его собеседование в судоходной компании. После непринужденной беседы седовласый представитель фирмы вдруг убрал все его документы в папку, встал и сообщил, что вскоре с ним свяжутся, и, уже идя к двери, Андерсен знал, что компания не станет поручать ему комплектацию библиотек на своих новых судах.

Но вместо того чтобы распрощаться с Андерсеном, пообещав ему скоро ответить, Кунхардт уважительно кивнул и сказал:

— А мне пришлось прервать учебу незадолго перед защитой диссертации, мои карты легли иначе.

Затем он подвел Андерсена к книжному стеллажу высотой в человеческий рост с книгами издательства «Тритон». Это были исключительно справочные издания: словарь профессий, словарь по психологии, словарь иностранных слов и краткий философский словарь. Особняком стоял главный продукт компании: трехтомный энциклопедический словарь «Тритон», выполненный в темно-синем цвете, с белой надписью на обложке.

Кунхардт взял один том, с хрустом пролистал несколько страниц и передал Андерсену, а тот, не спеша, прочитал все, что сообщалось в статье на слово «Губан».

— Полезная вещь, — сказал Андерсен.

— Исключительно полезная, — подхватил Кунхардт. — Но, к сожалению, сбыт оставляет желать лучшего. Возможно, дело в том, что о нас еще недостаточно знают на рынке.

В задумчивости он вернулся к столу, жестом предложил Андерсену сесть и с минуту смотрел на него сверху вниз, молча и озабоченно, будто подбирая щадящие слова, перед тем как проститься. И когда Андерсен подумал «Ну вот и все», Кунхардт пожал плечами и сказал:

— Я бы очень хотел взять вас к нам, и мой компаньон — тоже, но в редакции вакансий нет, а для другой работы ваша квалификация слишком высока.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Андерсен.

И Кунхардт, проведя рукой по документам, ответил:

— Мы не можем вам предложить ничего подходящего, ничего такого, что соответствовало бы вашему образованию.

Как-то раз Андерсен сам забрал свое заявление, когда на радиостанции для него оказалось только место в фонотеке. Кристиана была совершенно уверена, что на этот раз он принесет домой договор, и очень расстроилась. «Бывают времена, — сказала она, — когда приходится поступиться правом выбора».

Андерсен невольно вспомнил об этом, он повернулся к Кунхардту, который выжидательно его разглядывал, и сказал:

— А я вовсе не настаиваю на редакции.

Кунхардт налил ему чаю, сел напротив и начал выковыривать из тяжелой трубки пепел и крошки табака, вытряхивая их в большую пепельницу. Затем принялся старательно набивать трубку, попутно сообщив Андерсену, что в данный момент свободно только одно место. Правда, довольно выгодное, с оплатой в виде процентных отчислений. Нужно ходить по домам и продавать трехтомный словарь «Тритон». И если испытательный срок в три месяца будет пройден успешно, можно будет говорить о получении постоянного места, а позднее — даже о переходе на другую, более высокую, позицию в самом издательстве. Недолго думая, исполненный оптимизма и благодарности, Андерсен согласился, неожиданно он почувствовал себя уверенно, сомнения отступили. Для подготовки к непривычной для него деятельности по его же инициативе был назначен следующий день. Андерсен испытал странное удовлетворение, когда на прощание Кунхардт нагрузил его всеми тремя томами словаря, чтобы дома он мог сам убедиться в его надежности и ценности. Когда Кунхардт открыл перед ним дверь в приемную, со стула для посетителей поднялся мужчина приятной внешности в костюме из серой фланели, напомнивший Андерсену итальянского актера из какого-то старого фильма. И пока он пытался вспомнить название этого фильма, до него донесся голос секретарши: «Господин Штюббс, проходите, пожалуйста». Он узнал Кристиану еще издали. Она сметала щеточкой снег с ветрового стекла и капота своего старенького «фольксвагена», припаркованного под фонарем, затем стала протирать зеркало заднего вида и окна, все это она делала с такой поспешностью и ожесточением, что не услышала его свиста и не заметила знаков, которые он ей подавал. Андерсен побежал ей навстречу, и, когда машина подъехала ближе, он спрыгнул с тротуара на мостовую, поднял свободную руку и спокойно ждал, пока Кристиана не остановилась прямо перед ним. Он сел в машину, положил ладонь ей на руку и с улыбкой посмотрел на нее, но не успел он раскрыть рот, как Кристиана заторопила:

— Давай скорее, я уже опаздываю, ты же знаешь, какая у нас новая старшая сестра.

— На этот раз она может подождать, — ответил Андерсен и попросил жену поставить машину и зайти с ним в дом, всего на несколько минут. С недовольным видом она включила задний ход, взглянула на три пухлых тома и на часы и снова спросила, нельзя ли прямо здесь вкратце рассказать ей, в чем дело, но он покачал головой и, когда машина остановилась, потянул ее за собой. Он едва сдерживал переполнявшую его радость и совершенно не обратил внимания на ее слова о только что повышенной плате за отопление.

Кристиана не стала снимать голубую шерстяную шапку, скрывавшую волосы, и пальто дафлкот. Она стояла, перебирая в руках ключи, и ждала его рассказа. Прежде чем заговорить, он быстро ее поцеловал, обошел стол, на котором лежал словарь «Тритон», постучал по нему костяшками пальцев и, подмигивая, заявил:

— Здесь, Кристиана, собраны знания, вселяющие уверенность.

Почувствовав ее нетерпение, он рассказал о своем визите в издательство. Признавшись с наигранным раскаянием, что он ходил не в университетскую библиотеку, а на собеседование, и в надежде, что она его поймет и тоже порадуется, он сообщил, что на сей раз ему сопутствовал успех:

— Мы договорились, что завтра меня введут в курс дела.

Кристиана мгновение колебалась, в нерешительности глядя на него, а потом коротко спросила:

— В редакции?

— Возможно, позднее. На первое время мне предложили кое-что по сбыту, с оплатой в процентных отчислениях.

— Значит, не в редакции, — сказала она, и он услышал в этих словах разочарование.

— Прошу тебя, — сказал он, — ты должна понять, это только начало.

— С тобой заключили договор?

— Пока нет, мы договорились об испытательном сроке на три месяца, а потом составим договор.

Легкая тень сомнения скользнула по ее узкому лицу, но тут она снова взглянула на часы и, воскликнув «Эта Клаузен устроит мне сцену!», повернулась к двери. Он быстро подошел, обнял ее, испытующе посмотрел ей в глаза и спросил:

— Ты ведь рада, правда? — И просительным тоном добавил: — Мы все обсудим вечером, хорошо?

Андерсен подошел к окну и стал смотреть, как она выходит из подъезда. Он ждал, что она ему помашет, но не успела она поднять руку, как подбежали двое мальчишек, стали бросаться в нее снежками и ни разу не промахнулись. Наклонившись вперед, она подняла руки, чтобы закрыть ими лицо, и побежала вперед, а снежки все летели в нее, пока она не села в машину. «Я что-нибудь приготовлю к сегодняшнему вечеру, — подумал Андерсен, — сделаю тебе сюрприз». Когда она отъехала, он подошел к простенькому книжному стеллажу, который собственноручно соорудил из кирпичей и выкрашенных белой краской досок. На верхней полке стояло несколько фотографий в рамках, повернутых так, чтобы лица на них как бы вглядывались друг в друга. Он взял самый большой снимок, запечатлевший Кристиану в форме медицинской сестры на террасе больницы, где ему пересаживали почку. В руках она держала поднос, на котором стоял стакан воды, и еще можно было отчетливо разглядеть пластиковую тарелочку с лекарствами — и то и другое предназначалось для него, сидящего в старомодном плетеном кресле под зонтом от солнца и подмигивающего ей. Фотография по его просьбе была сделана в тот самый день, когда он пригласил Кристиану совместно отпраздновать его выписку из больницы.

В квартире сверху зашумела вода, послышались шаги старого, тучного актера, его тяжелая поступь свидетельствовала о ярости и упрямстве. Вскоре до Андерсена донеслась его декламация: «Нет и снова нет, ибо они восстали против истины, и все, чего они достойны, — это гроздья гнева». Андерсен поставил фотографию на место, сел за стол, раскрыл словарь в первом попавшемся месте, прочитал статью «Охлократия» и остался ею вполне доволен.

На следующий день Андерсеном занимался не Кунхардт, а Болльнов, словоохотливый мужчина с добрым взглядом. Он провел его в свою скупо обставленную комнату, помог согреться с помощью двойной порции водки «Аквавит» и настолько детально посвятил его в суть предстоящей работы, что у Андерсена не возникло ни одного вопроса. Все казалось ему ясным, разумным и легко достижимым, его вера в успех еще возросла, когда Болльнов разложил перед ним карту Гамбурга и разъяснил, что лучше всего было бы начать с кварталов, где расположены виллы таких, как Отмаршен, Вольдорф и Ольштедт, — о причинах он не сказал, они и так были для обоих очевидными. Затем Болльнов хлопнул Андерсена по плечу и пожелал успеха, после чего вооруженный проспектами, книгой заказов и трехтомным изданием, чтобы показывать его клиентам, Андерсен приступил к работе.

Зажав между ногами принадлежащий издательству чемодан, он сидел в вагоне надземки и ехал по направлению к рекомендованному предместью. Думал он о вчерашнем позднем возвращении Кристианы домой. Ей было не до вопросов, так она устала, она лишь молча его слушала и ела пиццу, которую он принес из итальянского ресторана и потом подогрел. Вместо красного вина, которого он хотел ей налить, чтобы отметить важное событие, она попросила чаю. Временами она улыбалась, но не потому, что одобряла его решение, — скорее ее забавляло усердие, с которым он за ней ухаживал. В знак благодарности она положила ладонь на его щеку и вдруг тихо произнесла:

— Шведский студент умер, он скончался сегодня после полудня.

Андерсен почувствовал, как глубоко тронула ее эта смерть, и погладил ее по голове. Так же негромко Кристиана сказала:

— Как-то, когда я ночью сидела возле него, он мне признался: «Не знаю, сестра, что со мной, — у меня не осталось никаких желаний, не знаю даже, стремлюсь ли я выздороветь».

— И что ты ему ответила?

— Ох, точно не помню. Кажется, я сказала: нельзя жить без цели.

Она попросила ее извинить и вскоре после ужина легла.

Оглядев большой темный дом, Андерсен открыл калитку и зашагал ко входу по заснеженной дорожке, на которой виднелись следы только одного человека. Прежде чем позвонить, он потоптался на решетке, очищая обувь, и стал ждать. Он почувствовал облегчение, когда на пороге появился старый человек в шерстяной куртке и пушистых домашних туфлях. Пока Андерсен вежливо излагал причину своего визита, хозяин, не произнося ни слова, приветливо смотрел на него, а затем взял за руку и ввел в дом, в плохо освещенную комнату, загроможденную журналами и старыми газетами. Старик показал на двадцатитомный словарь Шлоссера и, усмехнувшись, сказал:

— Хотя это издание тысяча восемьсот девяносто восьмого года, но для моих нужд его вполне хватает.

— Да, это, несомненно, ценная вещь, — ответил Андерсен и, поколебавшись, добавил: — Но в нем вряд ли можно найти что-нибудь о космических полетах.

Старик кивнул и задумчиво произнес:

— Тут вы правы, но без этого раздела я могу обойтись, ведь скоро я сам окажусь там, наверху, и смогу лично на все посмотреть.

Уже следующая попытка принесла Андерсену успех. В соседний дом он войти постеснялся и пошел к стоящему поодаль кремовому дому на углу улицы. На его звонок дверь открыла девочка лет двенадцати. Одета она была по-взрослому, на веках — нежно-голубые тени, она жеманно поинтересовалась, что ему угодно. Когда он спросил, дома ли родители, она ответила:

— Если вы не против, можете переговорить и со мной.

Андерсен назвал ей цель своего прихода, при этом он говорил с ней, как со взрослой. К его удивлению, она пригласила его внутрь и провела в гостиную. Навстречу им встал апатичного вида мужчина, листавший журнал мод, и на вопрос девочки «Мама еще в ванной, дядя Билли?» — ответил вопросом:

— Что-нибудь случилось?

Девочка указала на Андерсена:

— Этот господин предлагает новейший энциклопедический словарь. А мне он нужен, дядя Билли. Если ты закажешь его для меня, я постараюсь забыть, что не получила от тебя подарка ко дню рождения.

Мужчина обескураженно улыбнулся, оценивающе оглядел Андерсена, покачал головой, изображая бессилие, а затем попросил показать ему этот словарь. Небрежно его листая, он не искал что-то конкретное, а лишь время от времени переводил взгляд с книги на девочку и обратно. В заключение, дружески ей погрозив, он произнес:

— Маленькая вымогательница.

Под бланком заказа на имя девочки он подписался как Зигберт Шлунц, а не как Билли.

Андерсен не знал еще, что это станет его единственным достижением за день. Он уверенно свернул на тихую улицу, снег скрипел у него под ногами, он начал оценивающе разглядывать дома и представлять себе их обитателей, строя забавные предположения относительно их потребности в словаре. Он подумал о той минуте, когда, лежа в темноте рядом с Кристианой и как бы оправдываясь за свое решение, напомнил ей, что многие из его сокурсников соглашались на временную работу, чтобы хоть с чего-то начать. Такая работа приносит в два раза меньше заработка, чем это необходимо для нормальной жизни.

— Однако если тебе удалось ее получить, — сказал Андерсен, — у тебя появляются перспективы.

Кристиана с ним согласилась и, прежде чем заснуть, сообщила, что ей нужно отвезти машину в мастерскую.

Казалось, он был готов ко всему, даже к самому необычному приему со стороны хозяев домов, и все же он не просто растерялся, а был ошеломлен при виде мужчины, который стоял перед ним у входной двери. Мужчина молча выслушал предложение Андерсена, его губы тряслись, на лице появилось неприязненное выражение, и внезапно, не проронив ни слова, он отступил назад и захлопнул дверь. Потрясенный Андерсен спрашивал себя, что он сделал не так, вспоминал, что он говорил, — возможно, он сам в чем-то виноват. У него было чувство, будто ему только что сделали выговор. Он спустился по лестнице обратно на тротуар, отказавшись от намерения звонить в дверь соседнего дома. Казенный чемодан вдруг показался ему тяжелее, чем прежде, постепенно его охватило уныние, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы совсем не сникнуть. Нажимая на кнопку звонка у следующей калитки, он уже подумывал закончить сегодняшний рабочий день раньше времени. Но на этот раз хозяевами оказалась пара пожилых супругов, они, хоть и не решились сделать заказ, однако пообещали сразу же приобрести словарь, если им повезет в одном из многочисленных конкурсов, в которых они участвуют. И состояние подавленности исчезло. Его попросили оставить адрес. После чего он направился в соседний дом.

В тот день он нанес еще шесть визитов, и, хотя ему не удалось прибавить ни одной новой фамилии в список заказов, все же нигде он не казался нежеланным гостем: словарь «Тритон», который он с достоинством, хотя и не слишком настойчиво, предлагал, обеспечивал ему внимательное и заинтересованное отношение. В одном доме ему предложили чашку кофе, в другом он попал на празднование детского дня рождения, его заставили отведать миндального печенья и подарили розовый бумажный цветок. Возможно, ему и удалось бы пристроить еще два экземпляра в соседнем доме, но, как он с удивлением обнаружил, словарь там уже успел продать другой человек. Андерсену показали оригинал заказа, под ним стояла подпись «Альфонс Штюббс». На площадке под фонарем, где обычно стояла машина Кристианы, на этот раз был припаркован автомобиль ее брата Норберта. Должно быть, он забыл выключить свет — в желтоватых лучах фар кружились падающие снежинки. Андерсен пересек улицу, по которой почти бесшумно тянулись машины, и посмотрел на освещенные окна своей квартиры, но за ними ничего не было видно — ни человеческой фигуры, ни тени. Как он и предполагал, Кристиана и Норберт сидели за кухонным столом. Норберт был в расстегнутом пальто, перед ним стоял недопитый стакан вина, которое Андерсен купил, чтобы отметить свое поступление на работу, пусть и временную. Когда он вошел, Кристиана предложила сделать ему бутерброды, но он покачал головой:

— Может быть, потом.

От вина он тоже отказался.

— Норберт подвез меня домой из мастерской, — поспешно сказала Кристиана и, глядя в сторону, добавила: — Нам предстоят большие траты.

Дружески кивнув, Андерсен поблагодарил Норберта. Он был рад видеть шурина, ему нравился этот полноватый, беззаботный человек, который всегда повышал настроение окружающим, и Андерсен не сомневался, что на его симпатию Норберт отвечает взаимностью.

— Ну давай, рассказывай, — попросил Норберт, — я уже слышал, что тебе наконец удалось что-то найти.

Андерсен пожал плечами. Он грустно улыбался, пытаясь поймать взгляд Кристианы, однако та сидела молча, с озабоченным видом, будто ждала, что сейчас подтвердятся все опасения, которые возникли у нее с самого начала. Чтобы помочь Адерсену, а может, и его подбодрить, Норберт сказал:

— Поначалу всегда приходится бегать и обивать пороги или что-то в этом роде, даже кое-кому из великих пришлось через это пройти. Ты не поверишь, какое дело мне поручили в лаборатории, когда я только начинал.

Запинаясь и тщательно отбирая впечатления от своего первого рабочего дня, Андерсен не стал делать окончательные выводы, он лишь признал, что иной раз ему приходилось буквально заставлять себя нажимать на кнопку звонка. Вероятно, пока ему недостает увлеченности и упорства, по-видимому, необходимых для этой работы. Но не бросит же он ее только потому, что в первый день ему мало что удалось, тем более что это занятие для него временное.

— Конечно, не бросай, — решительно поддержал его Норберт. — Твое место в редакции, это с твоими-то способностями, и, если путь туда ведет через временную работу на улице, придется с этим смириться.

Норберт хотел его утешить, Андерсен это чувствовал. Он с благодарностью посмотрел на Норберта и предложил выпить.

Кристиана резко встала и сказала, вздохнув:

— Даже не знаю, к чему все это приведет. Незавидная у вас судьба, я говорю не о тебе, Норберт, и вообще не об ученых-естественниках, а о тех, кто изучал древние языки, историю искусств или классическую философию, а таких немало. Мы же видим, чем им приходится заниматься, когда они заканчивают учиться. Кто хочет стать гуманитарием, должен понимать, что перспективы у него, прямо скажем, неважные, по крайней мере сегодня. Я почти уверена, что скоро на всех должностях у нас будут работать люди с университетским образованием — на стройках, в портах, проводниками и таксистами.

Кристиана остановилась, покачала головой, внезапно что-то вспомнив, и с горечью сказала Норберту:

— Ты, наверное, помнишь, как Арно получил престижную премию для молодых ученых. Он тогда прокомментировал фрагмент из Гераклита. В дипломе было сказано, что своей работой Арно внес решающий вклад в дискуссию о теории ценностей. И что в результате? А ничего! Кроме членов жюри, его работой никто не заинтересовался. Зато если бы в какой-то телевикторине ему удалось назвать все хобби Майкла Джексона, вот тогда он наверняка бы прославился.

— Прошу тебя, Кристиана, — возразил Андерсен, — пожалуйста, перестань, я же вижу, к чему ты клонишь, но я все равно убежден, что факультет выбрал правильно, — это моя профессия. И ты знаешь, как много она для меня значит. Я бы никогда не смог пойти по тому пути, который выбрал Норберт. У меня просто нет к химии способностей. Так что наберись терпения.

Он взглянул на Кристиану, которая подошла к окну и смотрела вниз на улицу, и ему почудилось, что ее поза выражает отчаяние.

— Арно прав, — сказал Норберт. — Лучшая работа — это вовсе не та, которую можно получить прямо сейчас. Вам нужно просто потерпеть.

В ответ Кристиана обернулась и сухо произнесла:

— Ты не выключил фары.

Норберт не спеша попрощался, обнял их обоих, мельком глянул вниз на свой автомобиль и попросил Андерсена проводить его до двери. Перед книжным стеллажом он вдруг остановился и стал рассматривать серебряный набор, стоявший на овальном подносе рядом с фотографиями: кружечки, кофейник и два ажурных блюдца. Его рука ласково потянулась к ним, будто хотела защитить.

— Шеффилд, — проговорил он тихо. — Это работа знаменитого серебряных дел мастера из Шеффилда. Подарок маме к ее свадьбе.

— Я знаю, — сказал Андерсен. И еще раз помахав Норберту рукой, вернулся на кухню. Он не удивился, увидев, что Кристиана нетерпеливо его ждет, нетерпеливо и требовательно, как будто теперь, когда они остались одни, он обязан дать ей полный отчет.

Андерсен положил свой чемодан на стол, выудил из него книжку с бланками заказов и показал Кристиане.

— Я чуть было не пристроил три штуки, — сказал он.

— Но здесь отмечен только один заказ, — удивилась Кристиана.

— Тут явно какое-то недоразумение, мне перебежал дорогу Штюббс, он тоже работает на «Тритон», по-видимому, он там побывал незадолго до меня.

Кристиана вновь и вновь перечитывала запись единственного заказа, было заметно, что ей хочется узнать, какая сумма будет отнесена на его счет. Она подняла голову и спросила:

— Сколько стоит словарь?

— Двести шестьдесят, — ответил он и добавил: — Мой процент начисляется ступенчато, как обычно. Для начала они дают мне восемь процентов, если же заказов будет больше, может получиться и девять.

Она на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Я приготовлю тебе бутерброды.

Андерсен взял двумя руками раскрытый чемодан и понес в гостиную. Он собирался поставить его на подоконник, но чемодан выскользнул из рук и один том словаря шлепнулся на пол к его ногам. Андерсен быстро его поднял, опасаясь, что могут помяться страницы. Невольно он прочитал статью о Цицероне и обнаружил ошибку: трактат «О причинах порчи красноречия» написал не Цицерон, а Квинтилиан. В этом он был абсолютно уверен, хоть и не предполагал, какое значение имеет его открытие.

Андерсен пришел несколькими минутами раньше положенного срока, не услышав за дверью Болльнова голосов, он постучал, и его тут же пригласили войти. Перед письменным столом Болльнова он увидел посетителя и уже хотел было выйти, но начальник попросил его остаться и познакомил с коллегой. Пожимая Штюббсу руку, Андерсен подумал, что он похож на актера, симпатичного парня с плутоватой улыбкой из фильма «Горький рис». По-видимому, Штюббс только что передал Болльнову свои заказы, и тот похвалил его за хорошие результаты. Самоуверенный и довольный, Штюббс предложил Андерсену сигарету и ничуть не расстроился, когда тот отказался. Штюббс дружески заметил, что рад познакомиться с новым коллегой. Спросил, желает ли Андерсен, чтобы к нему обращались с упоминанием ученого звания, на что Андерсен ответил:

— Между взрослыми людьми это звучало бы смешно.

Штюббсу этот ответ понравился. Перед тем как проститься, он предложил как-нибудь вместе пообедать в одном из портовых рыбных ресторанов и, так сказать, обменяться опытом.

Когда Болльнов взял в руки книгу заказов Андерсена, на его лице не отразилось никаких признаков разочарования или недовольства. Он деловито зарегистрировал итог, сделал пометку в своем ежедневнике и попросил Андерсена рассказать о том, как прошел его первый рабочий день. Он хотел знать, как люди реагируют на его предложение, проявляют ли они в принципе интерес к новому словарю, предлагал ли им Андерсен полистать богато иллюстрированное издание и говорил ли, когда ему это казалось уместным, о возможности оплаты в рассрочку. Отчет Андерсена он выслушал благосклонно, его рассказ порой веселил его или заставлял удивленно качать головой. В конце концов, он заявил, что в любой профессии требуется немного везения, особенно в самом начале. Потом он очистил мандарин, разломил его и угостил Андерсена. Болльнов ел мандарин и одновременно пересчитывал бланки заказов, которые ему оставил Штюббс, Андерсен следил за подсчетом, у него получилось одиннадцать. Ему вдруг захотелось извиниться за свой жалкий результат и заверить, что в дальнейшем он сделает все, чтобы оправдать возлагаемые на него надежды. Однако Болльнов опередил его, посоветовал не падать духом и, как он выразился, дальше идти по следу.

Получив кучу проспектов — гораздо больше, чем он сам сумел бы раздать, — Андерсен уже повернулся к двери, и тут ему вспомнилась ошибка, которую он обнаружил в демонстрационном экземпляре. Он снова вернулся к столу и поделился с Болльновом своим открытием — вовсе не затем, чтобы козырнуть знаниями, а скорее, чтобы посоветоваться. Он считает себя обязанным обратить внимание подписчиков словаря на ошибку и хочет лишь убедиться в том, что Болльнов его позицию разделяет. Тот взял со стеллажа первый том словаря, раскрыл в нужном месте, внимательно прочитал текст статьи «Цицерон», поднял глаза и впервые стал рассматривать Андерсена со снисходительным видом. Затем он спросил, на что Андерсен рассчитывает, если станет указывать на одну-единственную абсолютно несущественную ошибку, и как бы мимоходом заметил, что дефект словаря, на который подписчику укажут, вряд ли будет способствовать удачной торговле.

— Да кому он известен, этот Квинтилиан? — наконец спросил он.

Заметив, что Андерсен продолжает колебаться, Болльнов предоставил решать ему самому.

— Вы сами сообразите, что можно делать, а что нет, — заметил он. — Сами сумеете взвесить риски.

Прочитав записку, которая лежала под стаканом на кухонном столе, Андерсен сразу же вышел из дома и поехал на автобусе в больницу, где работала Кристиана. Как она его и просила, он прошел в кафетерий, где всегда было многолюдно, сел за только что освободившийся угловой столик и заказал чаю. Он разглядывал свое расплывчатое отражение в больших стеклах окна и прислушивался к приглушенным разговорам пациентов с их посетителями. Андерсена всегда поражала та непосредственность, с которой больные, в пижамах, с загипсованными руками и перевязанными головами, сидели за столиками, курили, демонстрировали своим близким залепленные пластырем животы и учились обращаться с новенькими костылями. Ему казалось, что некоторым из них хочется выставить свои страдания напоказ, вызвать восхищение перенесенными операциями — это читалось в их взглядах.

По лицу Кристианы было видно, как она торопится, она лишь мимоходом отвечала на приветствия некоторых больных, а когда один темнокожий пациент взял ее за руку, недовольно ее отдернула. Отказавшись от чая, она сказала:

— Хорошо, что ты пришел, Арно. — И передала ему сложенный лист бумаги. Андерсен пробежал глазами счет из автомастерской и удивленно уставился на итоговую сумму:

— Но это же невероятно — шестьсот двадцать марок!

— Тогда посмотри, сколько они сделали, — возразила Кристиана. — Поменяли тормозные колодки, дворники и поворотник. Я же тебе говорила, что у нас будут большие траты.

Он растерянно изучал отдельные пункты счета, читал ничего не говорящие ему слова, повторял технические термины, казавшиеся загадочными, перед ним открывался мир чужих понятий, в котором он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он услышал голос Кристианы:

— Вечно это лавирование, это хождение по канату, постоянный страх, что произойдет нечто непредвиденное.

Он поднял голову и сказал:

— Не тревожься, в «Тритоне» я еще не могу просить аванс, пока что нет, думаю, кое-что нам одолжит моя мать, она наверняка уже забыла, когда я занимал у нее в последний раз.

Сначала он подумал, что обознался, однако человек, внезапно показавшийся за спиной Кристианы, был действительно Штюббсом. Он осматривался в поисках места и, заметив Андерсена, подошел к их столу. Штюббс обрадовался встрече и, не успел Андерсен рта раскрыть, как он поклонился Кристиане и представился коллегой ее мужа в совместном служении делу будущего. Чтобы привлечь внимание официантки, он щелкнул пальцами и заказал апельсиновый сок. Ему понравилась форма медсестры, в которой была Кристиана, о чем он немедленно ей сообщил, признавшись, что этот наряд одновременно вызывает уважение и пробуждает надежды. Искоса взглянув на Андерсена, он добавил:

— Ведь вы разделяете мое мнение, дорогой доктор, не так ли?

Андерсен покачал головой, он заметил отчужденность Кристианы, ее нарастающее нетерпение и, опасаясь, что она может внезапно встать и резко распрощаться, спросил Штюббса, собирается ли он навестить кого-то из больных или, может быть, уже сделал это.

— Я здесь только по работе, — ответил Штюббс и дал понять, что визит его завершился удачно: директор-распорядитель и заведующий неврологическим отделением практически уже решили заказать «Тритон».

Заметив скептический взгляд Кристианы и удивленный Андерсена, Штюббс пояснил, что сегодня он побывал здесь для предварительной беседы или, как он выразился, для возбуждающей обработки, в процессе которой покупателю ничего не показывают, зато очень много рассказывают. Он описывает трехтомное издание столь всеобъемлюще, превозносит его достоинства до такой степени, что при повторном визите покупатели берут словарь в руки как нечто давно знакомое, чем они уже практически владеют. Улыбаясь, Штюббс порекомендовал следовать его методу.

Он похлопал Андерсена по плечу, залпом выпил апельсиновый сок, рассчитался, заплатив попутно и за чай, и повторил свое приглашение в портовый рыбный ресторан, где он угостит Андерсена нежнейшей молодой камбалой. Затем Штюббс ушел и сквозь стеклянную дверь еще раз помахал им рукой, торжественно, как при замедленной съемке. Андерсен взял Кристиану за руку и сказал:

— Я сейчас же еду к матери. Ни о чем не беспокойся.

На центральном вокзале у Андерсена украли казенный чемодан. Он возвращался от матери и уже сумел успешно миновать неплотную шеренгу тощих парней и девиц с пустым взглядом, которые клянчили у него деньги или предлагали себя, сразу же называя цену, когда навстречу ему шагнула пожилая женщина. Она была в кроссовках, ее редкие, жирные волосы блестели, казалось, что на синеватом, опухшем лице навсегда застыло одно выражение. С заученной, настойчивой требовательностью она протянула к нему раскрытую ладонь, подчинившись ей, он поставил чемодан на пол, чтобы поискать монету. Женщина не поблагодарила, даже не посмотрела на монету, которую он положил ей в руку, и тут же подошла к следующему. Когда Андерсен наклонился, чтобы взять чемодан, он ощутил пустоту.

Он носился взад и вперед, пробиваясь через поток пассажиров, разглядывал очереди у билетных касс, проверил все залы ожидания, побывал в камере хранения — чемодан исчез. Вдруг перед ним вновь оказалась женщина с опухшим лицом и снова она протягивала руку, явно успев забыть о его подаянии.

— Мой чемодан, где мой чемодан? — поспешно спросил Андерсен.

Он видел, какого труда стоило женщине это вспомнить, лишь спустя некоторое время она невозмутимо ответила:

— Наверное, внизу, в туалете.

Не сказав ей больше ни слова, он спустился вниз по грязной лестнице, мимо мирно и отрешенно сидящих там молодых парней и очень юных девушек; некоторые из них сидели обнявшись, другие, словно во сне, замерли в неподвижности, прислонясь к сырой стене. Возле переполненной корзины для бумаги, прямо перед лужей, лежали три тома словаря, его книжка с бланками заказов и проспекты. Андерсен торопливо все подобрал. Потом он по очереди открывал двери во все кабины, искал, заглядывал во все углы — чемодана нигде не было. Довольный тем, что нашлось хотя бы содержимое, он прекратил поиски и в ожидании поезда подумал о Кристиане, о том, как она, качая головой, воспримет его потерю.

Хождение по домам с полиэтиленовым пакетом казалось ему невозможным, и он решил приспособить для работы кожаный чемодан Кристианы. Чемодан был добротный, почти новый. Сняв его с антресолей и протерев влажной тряпкой, Андерсен все в него уложил и попробовал пройтись по квартире. Оказалось, что чемодан слишком велик, тяжелые тома словаря при каждом движении елозили и громыхали, проспекты мялись, а на книжке заказов оставались глубокие вмятины. Андерсен стал искать другой выход. Свой собственный чемодан он взять не мог, поскольку у него оторвалась кожаная ручка. Тут ему попалась на глаза туго набитая дорожная сумка, стоявшая в углу шкафа. Он аккуратно вынул грязное нижнее белье Кристианы, сложил его в два полиэтиленовых пакета и воспользовался сумкой, которая прекрасно подошла, словно была создана для этих словарей. Потом сел за кухонный стол и написал: «Дорогая, у меня украли чемодан издательства, поэтому я временно воспользовался твоей дорожной сумкой. Белье в пакетах. Мама нас выручит. Не беспокойся. А.»

Положив записку на стол, он направился к двери, но, прежде чем ее запереть, замер, прислушиваясь, и взглянул наверх. До него отчетливо донесся голос старого актера: «Добро я вижу и прославляю его, но следую за злом». Уже на лестнице он попытался вспомнить, из какого классического произведения эти слова, и не был уверен, что вспомнил правильно.

Не успел он войти в заснеженный сад, как услышал женщину, с каким-то торжествующим отчаянием ругающую ребенка. Женщина — стройная, высокая, с мужской прической — делала мальчику внушение, она трясла его, грозила, что при первой возможности отведет его в зоопарк Хагенбек и скормит там удавам или рыбе-мечу. Увидев Андерсена, она извинилась, что долго его не замечала, и предложила войти в дом.

Это был его десятый визит. Любезный прием придал ему уверенности, он уже рассчитывал на второй заказ. Но когда он рассказал о причине своего прихода, женщина приветливо сказала:

— Этим занимается мой отец, — и провела его в жарко натопленную библиотеку, в которой, как ему сначала показалось, никого не было. Лишь услышав недовольное ворчание, он заметил старика, ссутулившегося над загроможденным письменным столом.

— Где мой чай, Алиса? — резко спросил старик, и женщина тут же выразила готовность принести чайник и две чашки.

Андерсен произнес свои обычные вступительные слова, достал из сумки три тома словаря и сложил их у себя на коленях. Он не то чтобы особенно расхваливал издание, а лишь указал на его практичность, подчеркнув, что словарь среди прочего охватывает новейшие отрасли знаний. Чем больше Андерсен говорил, тем более растерянным выглядел его слушатель, тем не менее он слушал терпеливо, и Андерсена это раздражало. Серые глаза старика за очками в никелированной оправе постепенно сужались, как бы прицеливаясь, он вдруг встал и молча освободил место на углу стола. По-прежнему ничего не говоря, он поднял три тома из одной стопки книг, притащил их поближе к Андерсену и грохнул на стол прямо перед ним. Затем, как будто этого было мало, извлек из папки письмо.

— Вот, — сказал он тоном приказа, — читайте.

Сначала Андерсен увидел название издательства, на которое работал, затем наверху имя профессора Хайнриха Клемента и, наконец, слова «бесплатный рецензионный экземпляр». Он уже собрался извиниться, положить в сумку словарь и попрощаться, но старик, указывая на него пальцем, спросил:

— Вы уже потрудились почитать этот плод вашей деятельности?

— Разумеется, — смущенно ответил Андерсен.

— Ну и как, сколько вы обнаружили ошибок? Только честно: сколько ошибок?

Поколебавшись, Андерсен признался:

— Одну, пока только одну.

— Тогда вам самое время почитать более придирчиво, — сказал старик. — Я только в первом томе отметил одиннадцать опечаток, и если вы человек чести, то обязаны признать, что подобное количество ошибок в энциклопедическом словаре недопустимо. Ну что? Вы согласны?

Андерсен виновато взглянул на тома, покоящиеся у него на коленях, и произнес:

— Вы можете не сомневаться, что я немедля извещу редакцию и корректора.

— Это уже другой вопрос, — сказал старик. — И все-таки ответьте, есть ли у вас право продавать словарь, если в нем столько ошибок?

— Издательство дополнительно разошлет перечень опечаток, — сказал Андерсен.

Но старик был непреклонен:

— Да или нет, пожалуйста, ответьте: да или нет?

Андерсен долго смотрел на старика, который был в ярости, и тихо сказал:

— Нет.

Какое-то время они молча сидели, глядя друг на друга, как будто были поражены этим выводом, к которому пришли совместно. Затем старик заговорил:

— Я хочу поблагодарить вас за ваше «нет» и должен вам честно сказать, что написал подробную рецензию на этот словарь для нашего специального журнала. Как вы можете догадаться, вряд ли она вас обрадует… Один экземпляр будет направлен в издательство вместе с письмом, выражающим мою личную позицию… А теперь я прошу вас назвать ваше имя.

Андерсен вызвался сам отвезти в издательство экземпляр, который находился у профессора Клемента, но старик этим предложением не воспользовался и показал на стеллаж во всю длину комнаты.

— Это все словари, — произнес он, — сплошь словари.

В дверях Андерсен чуть не столкнулся с женщиной, она шла с подносом в руках и только вопросительно на него посмотрела. Он поблагодарил ее на ходу.

В столовой издательства было пусто и прохладно. Прежде чем подойти к стойке, Андерсен прикрыл распахнутое окно, из которого тянуло холодом. Он заказал кофе и бутерброды с сыром и, сидя за столом, стал рассматривать помещение, в котором оказался впервые. Ему понравились его строгость и простота, понравились черно-белые фотографии в рамках, изображающие пейзажи крайнего Севера: дрейфующие ледники, затертый льдами корабль. Пока он ел и пил, к его столу подошла женщина, одетая в белое. Спросила, работает ли он в издательстве, его ответ, что он здесь недавно и занимается распространением, вполне ее удовлетворил.

Андерсен придвинул ближе к стулу сумку, о которую женщина едва не споткнулась. Молния на сумке была открыта. Он сунул руку внутрь и вынул третий том словаря, намереваясь просто его полистать, но тут его взгляд остановился на букве С, и он решил проверить текст, относящийся к имени, которое так много для него значило. Сен-Дени. Сенегал. Сенека Луций Анней. Андерсен с пристрастием читал то, что было написано о человеке, которому он посвятил столько времени и сил. Но нет, ему не удалось обнаружить ни единой ошибки: испанское происхождение Сенеки, его авторитет в бытность римским сенатором, растущее влияние на Нерона и лживое обвинение в том, что он будто бы принял участие в заговоре — все было корректно изложено и безупречно датировано, не было ошибок и в том, как излагались его трактаты, призывающие к справедливости. Андерсен снова задумался об этом старом человеке, который сам исполнил смертный приговор, вынесенный ему Нероном: вскрытие одряхлевших вен, представил себе невыносимо медленно вытекающую кровь, героическое стремление приблизить умирание. Андерсен признался себе, что вряд ли сумел бы лучше написать такой краткий портрет, хоть и прочитал о Сенеке массу книг и обладает большими знаниями.

Неожиданно в столовую вошла секретарша Кунхардта, Андерсен захлопнул книгу и убрал ее в сумку. Секретарша быстро сделала у стойки заказ, потом подошла к нему и удивленно спросила, пришел ли он уже в связи с телеграммой, которую она ему послала.

— Господин Кунхардт хочет срочно с вами поговорить, — сказала она.

Андерсен покачал головой: он еще не получал телеграммы, а пришел, чтобы сообщить господину Болльнову о своей потере, о пропаже чемодана.

— Тогда пойдемте со мной, — сказала секретарша и ободряюще ему кивнула. У стойки она взяла тарелку с сосисками, расплатилась талоном и пошла впереди Андерсена, не сказав по дороге ни слова и ни разу не обернувшись.

Кунхардт встретил его приветливо и попросил разрешения есть при нем сосиски, так как сегодня еще ничего не ел. Приступив к сосискам, он спросил Андерсена о новых впечатлениях и без особого интереса слушал его рассказ о странных людях, о разочаровании, пережитом им в доме профессора, о печальном случае на центральном вокзале. Даже когда Андерсен сообщил ему, что постепенно начинает распознавать потенциальных заказчиков, он никак не отреагировал. Пока Кунхардт ел, он ни разу не прервал Андерсена, но, покончив с сосисками, вдруг спросил:

— С этим профессором Клементом вы долго беседовали?

— Он производит впечатление специалиста, — ответил Андерсен. — Такой чудаковатый любитель словарей.

Кунхардт встал, подошел к окну и какое-то время смотрел на темное, заснеженное небо. Потом он обернулся, поднял обе руки, чтобы продемонстрировать свою озабоченность, и сказал:

— Дорогой доктор Андерсен, издательство «Тритон» благодарит вас за вашу работу. Усердие, с которым вы взялись за дело, вызывает всеобщее уважение. И все же у нас есть основания полагать, что нынешнее положение вам не подходит. Ваша квалификация — я говорил вам об этом уже при первой нашей беседе — слишком высока, подобающее для вас место — в редакции.

Андерсен тоже встал, он еще не понимал, на что ему рассчитывать, и с нетерпением ждал приговора, который вынесет ему Кунхардт, понимая, что от этого будет зависеть его дальнейшая работа. И он не ошибся: Кунхардт направился к нему, остановился на расстоянии вытянутой руки и сказал:

— У нас есть ваш адрес, как только в редакции откроется вакансия, мы дадим о себе знать.

— Хорошо, — сказал Андерсен, помолчав. — Я понял.

Он открыл сумку и выложил на письменный стол три тома, проспекты и книжку бланков заказов. Кунхардт проводил его в секретариат. Поскольку касса уже закрылась, заработанные им проценты находились у секретарши. Похоже, она приняла расставание с ним близко к сердцу, вид у нее был озабоченный, наверное, желая его утешить, она сообщила, что только что поступил групповой заказ — четыре словаря на его имя. Андерсен не стал расспрашивать, откуда взялся этот заказ, под взглядами Кунхардта и секретарши он расписался и молча пожал им руку.

Дверь захлопнулась с резким, щелкающим звуком, но Кристиана не проснулась. Свернувшись клубком, она лежала на диване, ее голова покоилась на согнутой руке, так, что дыхание не улетало прочь, а согревало лицо. В руке на сером одеяле — бумажный носовой платок. Уголок рта прикрывала прядь волос. Андерсен не стал ее разглядывать, он помнил, как однажды Кристиана упрекнула его в неделикатности, когда она заснула на пляже Балтийского моря, и он, не в силах противостоять искушению, рассматривал ее лицо. На цыпочках он отнес свое пальто в гардероб и прошел на кухню. Стол был накрыт, но не наспех, не как каждый день, на что указывала свеча между приборами, а с явным намерением что-то отметить. Две бутылки пива и два датских стакана ручной работы стояли наготове, в корзинке лежал хлеб незнакомого ему сорта. Снегопад за окном был столь обилен, что казалось, будто небеса трудятся сдельно. Андерсен включил свет и вернулся в гостиную, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Кристиану. Его взгляд остановился на книжной полке, скользнул по фотографиям, и вдруг он увидел, что серебряный набор из кружек, кофейника и ажурных блюдец исчез. Его охватил ужас. Он быстро подошел к полке и провел рукой по тому месту, где стоял поднос с изделиями шеффилдского мастера. С минуту он в нерешительности смотрел на Кристиану, потом подошел к ней и, склонившись, поцеловал в ухо.

Она пробудилась в радостном настроении, протянула к нему обе руки, чтобы он помог ей подняться, и попросила сложить одеяло. Улыбаясь самой себе, она спросила:

— Как ты думаешь, летучие рыбы съедобны?

— Почему ты спрашиваешь? — удивился Андерсен, и она ответила:

— Мне снилось, будто мы на Эльбе, летучие рыбы проносятся вверх по реке, а мы вместе с другими людьми хватаем их на лету, пока не набралось полное ведро.

— Кажется, съедобны, точно не знаю, — сказал он, пожав плечами. Он взял ее за руку и подвел к книжной полке.

Ему не нужно было ничего говорить, она сразу поняла, о чем он хочет спросить. Беспечным тоном она подтвердила, что продала вещи, которыми никто никогда не пользовался. Ей кажется, что продала их удачно, и еще она уверена, что вырученные деньги сумела вложить в дело, которое себя оправдает.

— Счет из автомастерской? — спросил Андерсен.

— Нет, не счет, — ответила Кристиана. Как будто считая, что ее объяснения он должен выслушать сидя, она потащила его на кухню и мягко усадила на стул, а сама встала сзади. Затем призналась ему, что тайком воспользовалась его книжкой бланков заказов, всего один-единственный раз. Она заказала четыре комплекта словаря, попросив выслать их на адрес больницы, и уже заплатила. Один экземпляр она подарила старшей сестре ко дню рождения.

— Ты не представляешь, как эта Клаузен сияла. Обняла меня, как лучшую подругу, — сказала Кристиана.

Еще один словарь получит Норберт к Рождеству, а два других она оставит про запас. Кристиана ущипнула его за плечо и села напротив:

— Только проследи, чтобы все четыре заказа записали на твой счет.

Она ждала, пристально смотря на него, ждала похвалы, удивления или хотя бы подобающей случаю признательности, ведь ее заказы должны были помочь осуществлению его плана. Но он только опустил голову и спросил:

— Ты получила для меня телеграмму?

— Да, — ответила она, — но там не было ничего особенного, просто просьба зайти к Кунхардту, и все.

Охваченная внезапной тревогой, она встала, принесла телеграмму и положила ее перед ним:

— Вот, смотри сам, ничего такого.

— Это уже не имеет значения, — сказал Андерсен.

— Что значит не имеет?

— Мне уже не нужно идти к Кунхардту.

— Ты был у него?

— Он меня принял, — сказал Андерсен. — Принял для прощальной беседы.

— Ну говори же, что случилось! — потребовала Кристиана.

И Андерсен, глядя на стол, произнес:

— Со мной распрощались… Выплатили проценты, а потом распрощались, правда, они включили меня в резервный список, на случай, если освободится место в редакции.

— Но этого не может быть, — Кристиана прикоснулась пальцами к вискам и так стояла какое-то время, не закрывая рта.

— Тем не менее это так, — ответил Андерсен и печально добавил: — Наверное, такие люди, как я, и должны быть в резервном списке, только на такое место мы и можем рассчитывать.

Внезапно Кристиана вскрикнула и выбежала в гостиную, вернувшись, она бросилась к окну и застонала. Потом повернулась к нему, ее сотрясал гневный смех, оборвавшийся клокотанием. Андерсен впервые видел ее такой. Опасаясь за ее рассудок, он подошел к ней и крепко обнял. Все так же обнимая ее, он прижался к ней щекой и прошептал:

— Успокойся, ни о чем не тревожься, мы справимся, что-нибудь найдем, может быть, уже завтра.

Она не пыталась освободиться. Стояла, а он гладил ее волосы, потом повел к стулу, и она не противилась, покорно подчиняясь движению его руки. Ему никак не удавалось поймать ее взгляд, Кристиана сидела, будто окаменев. Он обхватил ладонью ее запястье и тихо, словно опасаясь, что их кто-нибудь услышит, заговорил:

— Завтра, завтра ты возьмешь меня с собой. Вам ведь нужны санитары. Ты только представь: мы могли бы вместе ездить на работу и вместе возвращаться.

Казалось, она долго вслушивалась в его слова, ее губы дрожали, потом она взглянула на него и сказала:

— Этого я не могу себе представить, я вообще больше ничего не могу себе представить — посмотрим, что будет завтра.

Content

Ленц Зигфрид Перспективная работа

Зигфрид Ленц Перспективная работа Рассказ