Манро Элис

Беглянка

Беглянка

Рассказ

Карла услышала звук приближающегося автомобиля еще до того, как он въехал на пригорок, который в этих местах считался холмом. «Это она», — подумала Карла: миссис Джемисон — Сильвия — возвращалась домой после отдыха в Греции. Из-за двери конюшни, так, чтобы ее не было видно, Карла наблюдала за дорогой, по которой должна была проехать миссис Джемисон, чей дом находился в полумиле от того места, где жили Кларк и Карла.

Если бы кто-то собирался завернуть к ним, то уже сбавлял бы ход. Но Карла все еще надеялась: «А вдруг не она».

Но это была она. Миссис Джемисон обернулась лишь однажды, всего на мгновение (ведь ей надо было вести машину по оставшимся после дождя ямам и лужам), и не отпустила руль, чтобы помахать: она не увидела Карлу. Карла мельком заметила загорелую до плеча руку, волосы, выкрашенные светлее, чем обычно, и теперь скорее белые, чем серебристо-седые, и решительное сердитое лицо, на котором виднелась улыбка: именно так и должна была выглядеть миссис Джемисон, преодолевая такую дорогу. Когда она обернулась, что-то словно вспыхнуло — вопрос или надежда, — и это заставило Карлу отпрянуть.

Итак.

Может быть, Кларк еще не знает. Если он сидит за компьютером, то — спиной к окну и к дороге.

Но миссис Джемисон могла выехать снова. Скорей всего, на пути из аэропорта у нее не было возможности заехать в магазин, ведь сначала надо было побывать дома и выяснить, что нужно купить. Тогда Кларк сможет увидеть ее. А когда стемнеет, у нее зажгутся окна. Но теперь был июль, и светло допоздна. Она могла так устать, что вообще не станет включать свет, а просто ляжет спать.

С другой стороны, она могла позвонить. Теперь уж в любую минуту.

Все лето шли дожди. Едва проснувшись, вы уже слышали стук по крыше трейлера. Тропинки превратились в грязь, высокая трава насквозь пропиталась водой, а деревья обрушивали на голову случайный душ, даже если на небе не было ни облачка. Карла надевала высокую широкополую австралийскую фетровую шляпу каждый раз, когда выходила из дому и прятала длинную пышную косу под рубашкой.

Желающих взять уроки верховой езды не было, хотя Кларк и Карла развесили объявления во всех кемпингах, кафе, на досках информации для туристов и вообще везде, где только возможно. Только несколько школьников приезжали покататься, да и те были завсегдатаями, а совсем не той толпой школяров, которых все прошлое лето возил сюда автобус из летних лагерей. Но и эти ребята, на которых они рассчитывали, тратили время на экскурсии или просто отменяли уроки из-за плохой погоды. Если они предупреждали слишком поздно, Кларк брал с них плату. Некоторым это не нравилось, и они уезжали.

Кое-какой доход все еще приносили три лошади, оставленные им на попечение. Эти три и четвертая, их собственная, теперь паслись в поле, выискивая траву под деревьями. Казалось, ничто не может их потревожить, даже дождь, который сейчас ненадолго, как это часто бывало днем, прекратился. Этого перерыва бывало достаточно, чтобы вселить призрачную надежду на хорошую погоду: облака бледнели и истончались, сквозь них проглядывала рассеянная голубизна, но настоящего солнца было не видно. Обычно перед ужином этот просвет исчезал.

Карла закончила чистить конюшню. Она не спешила — ей нравился этот ритм привычных дел, высокая крыша конюшни, запахи. Теперь она пошла к тренировочной арене проверить, достаточно ли просохла земля, на случай, если в пять часов ученик все же придет.

Большинство ливней на самом деле не были такими уж сильными или ветреными, но на прошлой неделе внезапно налетел ураган, и от шквалистого ветра, рвавшегося сквозь верхушки деревьев, слепящий дождь хлестал почти горизонтально. Через четверть часа шторм прекратился. Но дорога теперь была закидана ветками, электропровода порваны, а с пластиковой крыши над ареной оторвало и унесло огромный кусок. В конце дорожки натекла лужа величиной с озеро, и Кларк работал дотемна, копая канал, чтобы отвести воду.

Крышу еще не починили. Кларк стянул проволокой забор, чтобы лошади не попали в грязь, а Карла разметила беговую дорожку короче обычного.

Сейчас Кларк пытался найти в интернете, где можно было бы купить кровлю. Какой-нибудь магазин утильсырья с ценами, которые они могли себе позволить, или желавшего избавиться от ненужной рухляди. Он не поехал в городской магазин «Строительные товары Хай и Роберта Бакли», который называл «проклятым разбойничьим логовом», потому что порядочно задолжал хозяевам и по этой причине постоянно препирался с ними.

Кларк нападал не только на тех людей, которым был должен, Его дружелюбие, поначалу весьма искреннее, внезапно могло смениться злобой. Были места, где он не мог появиться из-за случившихся там потасовок, туда он всегда заставлял ходить Карлу. Одним из таких мест была аптека. Его толкнула старушка. Она забыла взять купленные лекарства и не пошла в конец очереди, а направилась прямо к прилавку. Он возмутился, тогда кассирша сказала ему, что у старушки эмфизема. Кларк ответил: «Ну и что! У меня у самого геморрой». Пришлось послать за управляющим, чтобы тот приструнил его. А в кофейне на шоссе ему отказали в рекламной скидке на завтрак, потому что было уже позже одиннадцати часов. Кларк поспорил с ними, а потом уронил пластиковый стаканчик с кофе на пол — просто не удержал! — а они сказали, что он чуть не ошпарил ребенка в коляске. Он выпалил, что ребенок был в полумиле оттуда и что он разлил кофе, потому что ему не дали в долг. Ему заметили, что он не просил, чтобы ему дали в долг, а он ответил, что и не обязан был просить.

— Ты разозлился, — вздохнула Карла.

— Подумаешь.

Она ничего не сказала ему о стычке с Джой Такер. Джой Такер работала в городской библиотеке, и ее лошадь обитала у них на конюшне. Лошадь была горячей маленькой каштановой кобылкой по имени Лиззи, которую Джой Такер в хорошем настроении называла Лиззи Борден. Вчера она приехала не в духе и пожаловалась на то, что крыша до сих пор не починена, а Лиззи выглядит не ахти, будто простудилась.

На самом деле с Лиззи было все в порядке. Кларк постарался вести себя миролюбиво (насколько это было возможно). Но на сей раз вспылила именно Джой Такер, заявив, что Лиззи заслуживает лучшего ухода, а их конюшня — дыра. На что Кларк огрызнулся: «Как раз для тебя!» Джой не забрала Лиззи сразу же, как ожидала Карла. Но Кларк, который раньше считал кобылку своей любимицей, отказался ухаживать за ней. Лиззи обиделась и в результате отказалась на тренировке брать барьер и подняла шум, когда ей чистили копыта. Эту процедуру проводили каждый день, чтобы не завелся грибок. Карле пришлось быть начеку, чтобы Лиззи не покусала ее.

Но самым ужасным для Карлы было исчезновение Флоры, маленькой белой козочки, которая составляла компанию лошадям в конюшне и на выпасе. Целых два дня от нее не было ни слуху ни духу. Карла боялась, что на нее напали дикие собаки или койоты, или даже медведь.

Флора снилась ей прошлой ночью, и позапрошлой тоже. В первом сне Флора шла прямо к ее кровати с красным яблоком во рту, а во втором сне — прошлой ночью — она убежала, увидев, что идет Карла. Кажется, у нее было что-то с ногой, но она все равно убежала. Она привела Карлу к забору из колючей проволоки, который ограждал какое-то минное поле, а потом шмыгнула сквозь эту проволоку, поранив ногу и всю себя, скользнула белым угрем и исчезла.

Увидев, что Карла идет к загону, лошади придвинулись к забору, чтобы она их заметила. Выглядели они довольно неприглядно, несмотря на свои новозеландские попоны. Карла тихо заговорила с ними, извиняясь, что пришла с пустыми руками. Она похлопала их по спинам, потрепала носы и спросила, знают ли они что-нибудь про Флору.

Грейс и Джунипер захрапели и уткнулись в Карлу, будто узнали имя и разделили ее тревогу, но потом Лиззи втиснулась между ними и оттолкнула голову Грейс от ласковой руки Карлы. Она довольно сильно укусила эту руку, и Карла долго ее ругала.

Еще три года назад Карла совсем не обращала внимания на трейлеры. Даже не употребляла это слово. Как и ее родители, она считала, что «дом на колесах» это чересчур напоказ. Некоторые люди жили в жилых фургонах, и это было обычным делом. Трейлеры мало отличались друг от друга. Но когда Карла переехала сюда, когда она выбрала жизнь с Кларком, то увидела все в новом свете. Она стала употреблять слова «жилой фургон», замечать, как люди обустраивают свои «домики», какие вешают шторы, как обставляют внутри, как красят веранды (одна лучше другой!), крылечки или пристройки. Она едва могла дождаться той минуты, когда сама начнет делать все то же самое.

Какое-то время Кларк соглашался с ее идеями. Он построил новые ступеньки, потратил уйму времени, чтобы найти кованое железо для отделки лестницы. Он не жаловался на то, сколько денег пришлось потратить на краску для кухни и ванной и на материал для занавесок. Красила Карла на скорую руку: в то время она еще не знала, что дверцы буфета надо снимать с петель. Да и выгоревшие шторки следовало бы обрезать.

А вот насчет ковра Кларк заартачился. Во всех комнатах ковры были совершенно одинаковые, и Карле это не нравилось. Ковер состоял из маленьких коричневых квадратов, на каждом — орнамент из темно-коричневых, рыжеватых и желто-коричневых тильд и фигур. Долгое время она думала, что в каждом квадрате узор один и тот же. Теперь, когда у нее стало больше времени, чтобы изучить рисунки, она решила, что если соединить по четыре квадрата вместе, то получатся точно такие же, только большие. Иногда ей удавалось быстро их сложить, а иногда приходилось поломать голову.

Она занималась этим, когда на улице шел дождь, а дома хандрил Кларк, уставившись в экран компьютера. Но лучше всего было вспомнить или придумать себе какую-нибудь работу в конюшне. Лошади не замечали ее грусти, но Флора, которую никогда не привязывали, подходила и терлась об ее ногу, смотрела своими желто-зелеными глазами с выражением не столько сострадания, сколько дружеской насмешки.

Флора была совсем маленькой, когда Кларк принес ее домой с фермы, где по дешевке покупал сбрую. Тамошние обитатели почти махнули рукой на деревенскую жизнь, или, по крайней мере, разведение скота, распродали лошадей, но вот от коз им избавиться не удавалось. Кларк слышал, что козы способны сделать жизнь в стойле проще и уютнее, и решил попробовать. Они даже думали дождаться со временем от козочки потомства, но никаких признаков готовности стать матерью у нее не наблюдалось.

Сначала она была исключительно любимицей Кларка, ходила за ним всюду, выпрашивая его внимания. Она была быстрой и грациозной, дерзкой, как котенок, и ее сходство с простодушной влюбленной девушкой заставляло их обоих смеяться. Но когда Флора подросла, то стала заметна ее привязанность к Карле. В этой привязанности она неожиданно оказалась не такой легкомысленной, более разумной, восприимчивой и сдерживала иронию. С лошадьми Карла была по-матерински ласкова и строга, но дружба с Флорой оказалась совсем иной, Флора не позволяла ей верховодить.

— Ничего про Флору? — спросила она, едва стянув сапоги: Кларк поместил в интернете объявление о пропавшей козе.

— Нет еще, — сказал он озабоченно, но не без дружеской нотки. Он уже не раз высказывал предположение, что Флора сбежала, чтобы найти себе дружка.

Ни слова о миссис Джемисон. Карла поставила чайник. Кларк что-то напевал, он часто пел, сидя перед компьютером.

Иногда он реагировал на разговор. «Чушь!» — отзывался он на какую-нибудь реплику. Или смеялся какой-то шутке, но потом никак не мог вспомнить какой.

— Чай будешь? — спросила Карла, и, к ее удивлению, он поднялся и пришел на кухню.

— Ну, так вот, Карла, — сказал он.

— Что?

— В общем, она позвонила.

— Кто?

— Ее величество. Королева Сильвия. Она только что вернулась.

— Я не слышала машину.

— Я не спрашивал тебя, слышала ты или нет.

— Зачем она звонила?

— Она хочет, чтобы ты пришла и помогла ей убраться в доме. Так она сказала. Завтра.

— А ты ей что сказал?

— Сказал, что придешь. Но тебе лучше позвонить самой и сказать это.

— Зачем звонить, если ты ей уже все сказал, — возразила Карла. Она разлила чай в кружки. — Я убрала ее дом, когда она уехала. Не знаю, что там снова не так.

— Может, туда забрели еноты и напакостили, пока ее не было. Откуда я знаю.

— Я не обязана звонить ей прямо сейчас. Хочу выпить чаю и принять душ.

— Чем быстрее позвонишь, тем лучше.

Карла взяла чай в ванную, крикнула оттуда:

— Надо бы съездить в прачечную. Даже сухие полотенца пахнут плесенью.

— Мы не меняли тему, Карла.

Когда она была уже в душе, он продолжал стоять под дверью ванной и говорить с ней:

— Я не дам тебе уйти от разговора, Карла!

Она думала, что он все еще там, но, когда вышла из ванной, оказалось, что Кларк вернулся к компьютеру. Она приоделась, как для выхода, надеясь, что если они выберутся отсюда, поедут в прачечную, выпьют где-нибудь капучино, то смогут разговаривать как-то по-другому, снимут напряжение. Она быстро вошла в гостиную и обняла его сзади. Но как только она это сделала, волна боли накрыла ее, и, роняя слезы, вызванные, должно быть, разгоряченностью после душа, она прислонилась к нему, вздрагивая и рыдая.

Он убрал руки с клавиатуры, но остался сидеть.

— Только не злись на меня, — сказала она.

— Я не злюсь, просто мне не нравится, когда ты такая, вот и все.

— Я такая, потому что ты злишься.

— Не говори за меня. Ты меня задушишь. Давай-ка займись ужином.

Она так и сделала. Было очевидно, что пятичасовой ученик уже не придет. Она достала картошку и начала ее чистить, но слезы продолжали бежать, и она не видела, что делает. Карла вытерла лицо бумажным полотенцем, оторвала еще одно, чтобы взять с собой, и вышла под дождь. Она не пошла в конюшню, потому что без Флоры там было тоскливо, а побрела по проулку к лесу. Лошади паслись на другом поле. Они подошли к забору, чтобы повидать ее. Казалось, они все, кроме Лиззи, которая резвилась и фыркала, понимают, что мысли ее где-то далеко.

* * *

Это началось, когда они прочитали некролог, некролог о мистере Джемисоне. Его напечатали в городской газете, а портрет показали в вечерних новостях. Еще год назад они знали Джемисонов только как своих соседей, которые держались несколько особняком. Она преподавала ботанику в колледже в сорока милях отсюда, поэтому большую часть времени проводила в дороге.

Он был поэтом. Это знали все. Но, по-видимому, его занимали и другие вещи. Для поэта и для пожилого человека — лет на двадцать старше миссис Джемисон — он был грубоват и слишком активен. Он улучшал дренажную систему на своем участке, чистил водопровод и выкладывал его камнями. Он копал и взращивал огород, обносил его забором, вырубал тропинки в лесу и следил за ремонтом в доме.

Их дом представлял собой странное трехчастное сооружение. Он со своими друзьями построил его много лет назад на фундаменте старой разрушившейся фермы. Тех людей называли хиппи, хотя даже тогда, до появления миссис Джемисон, мистер Джемисон был для них староват. Ходили слухи, что они выращивали в лесу марихуану, продавали ее, а деньги хранили в запечатанных стеклянных кувшинах, зарытых неподалеку. Кларк слышал это от людей из города. Он сказал, что это чушь.

— Если и так, то кто-нибудь давно бы нашел и выкопал их, или же заставил бы его сказать, где они.

Прочитав некролог, Карла и Кларк впервые узнали, что за пять лет до смерти Леон Джемисон стал обладателем большой премии. Премии за стихи. Это никто не обсуждал. Очевидно, людям легче было поверить в зарытые стеклянные кувшины, набитые деньгами, чем в деньги, полученные за написанные стихи.

Вскоре после этого Кларк сказал:

— Надо было заставить его заплатить.

Карла тут же поняла, о чем он говорит, но восприняла эти слова как шутку:

— Теперь слишком поздно, — сказала она. — Мертвые не могут платить.

— Он не может. Она может.

— Она уехала в Грецию.

— Она не навсегда туда уехала.

— Она ни о чем не знала, — уклончиво сказала Карла.

— Я и не говорю, что знала.

— Она и понятия не имела об этом.

— Мы можем это исправить.

— Нет, — сказала Карла. — Нет.

Кларк продолжал, как будто не слышал:

— Мы можем сказать, что собираемся подать в суд. Люди всегда получают деньги в таких случаях.

— Как ты это сделаешь? Ты не можешь подать в суд на мертвеца.

— Угроза попадет в газеты. Крупный поэт! Газеты это проглотят. Нам надо только припугнуть ее, и она уступит.

— Это просто фантазия, — сказала Карла. — Ты шутишь.

— Нет, — сказал Кларк, — вообще-то не шучу.

Карла сказала, что не хочет больше говорить об этом, и он согласился.

Но они снова заговорили об этом на следующий день, а потом снова и снова. Иногда у него возникали идеи, абсолютно не практичные, и даже противозаконные. Он начинал говорить о них с нарастающим воодушевлением, а потом, она не могла понять почему, внезапно отвергал их. Если бы кончились эти дожди, если бы пришло нормальное лето, он, возможно, отказался бы и от этой. Но этого не случилось, и весь последний месяц он продолжал твердить о ней как о наиболее реальной и серьезной. Вопрос был в том, сколько денег просить. Если слишком мало, то женщина не воспримет их всерьез, решит, что они берут ее на пушку. Если слишком много, то спрячется и заартачится.

Карла перестала говорить, что это шутка. Вместо этого она стала твердить, что ничего не выйдет. По какой-то причине люди думают, что поэты должны вести себя подобным образом, поэтому никто не будет платить деньги, чтобы скрыть подобные факты.

Он говорил, что все получится — только надо продумать каждый шаг. Карла должна была согласиться и рассказать миссис Джемисон. Тогда подключился бы Кларк, как будто он все это только что узнал и пришел в ужас. Он был бы в ярости, грозился бы рассказать об этом всем. Он дал бы миссис Джемисон первой заговорить о деньгах.

— С тобой поступили несправедливо. К тебе приставали и унижали, и меня оскорбили и унизили тоже, потому что ты моя жена. Это вопрос чести.

Снова и снова он говорил ей об этом, она пыталась увильнуть, но он настаивал.

— Обещай, — говорил он ей. — Обещай.

Это все из-за того, что она ему рассказала. Теперь уж от своих слов не откажешься.

Иногда он заигрывал со мной.

Этот старикашка?

Иногда он зазывал меня в комнату.

Когда ее там нет?

Да. Когда ей надо было выйти в магазин или когда сиделки не было.

Она была в ударе. И ему это нравилось.

А что ты делала потом? Ты заходила?

Она была сама скромность.

Иногда.

Он звал тебя в свою комнату. Да? Карла? А что потом?

Я заходила посмотреть, что ему надо.

И что он хотел?

Все разговоры происходили шепотом, даже если никто их не слышал, даже когда они возились в постели. Сказка, в которой была важна каждая деталь, постепенно обрастала подробностями, и делалось это с нарочитым отвращением, застенчивостью, хихиканьем («грязно, грязно»). И он не один преуспел в этом. Она тоже старалась. Страстно желая угодить ему, возбудить его. И возбудиться самой, каждый раз радуясь тому, что это все еще получается.

И ей уже казалось, что все так и было на самом деле. Она представляла похотливого, ерзающего под простыней старика, прикованного к постели, почти бессловесного, но умело объяснявшего жестами свои желания, старавшегося подманить ее поближе и склонить к участию в своих забавах, а потом и близости. (Она отказывает ему, и это обстоятельство почему-то слегка разочаровывает Кларка.)

Время от времени она спохватывалась, что надо бы остановиться, чтобы ничего не испортить. Она думала о густых сумерках и теле, завернутом в простыни, напичканном лекарствами и усыхающем во взятой напрокат в больнице кровати, оживающем только тогда, когда миссис Джемисон или приходящая сиделка забывали закрыть дверь. Сама она никогда близко к нему не подходила.

Вообще-то она боялась ходить к Джемисонам, но ей нужны были деньги, и было жаль миссис Джемисон, которая казалась такой измученной и была немного не в себе, как если бы ходила во сне. Раз или два Карла не выдерживала и делала какую-нибудь глупость, чтобы разрядить атмосферу. Так же она поступала, когда испуганные неуклюжие наездники, впервые взобравшись на лошадь, чувствовали себя не в своей тарелке. А еще она когда-то делала это, когда Кларк был не в духе. Но с ним этот фокус больше не проходил. А вот история с мистером Джемисоном, вне всякого сомнения, увенчалась успехом.

Не было никакой возможности обойти лужи на тропинке, высокую мокрую траву и дикую морковь, которая только-только зацвела. Воздух был довольно теплый, и ей не было холодно. Одежда промокла насквозь, будто от пота или от слез, бегущих по ее лицу вместе с каплями дождя. Она перестала рыдать. Бумажное полотенце промокло, и ей нечем было вытереть нос. Наклонившись, она сильно высморкалась в лужу.

Она подняла голову и сумела длинно и заливисто свистнуть, это был ее — и Кларка тоже — условный сигнал для Флоры. Подождала пару минут, а потом позвала Флору по имени. Снова и снова, свист, крик, свист, крик.

Флора не отвечала.

Ей стало легче, оттого что боль от потери Флоры, возможно от потери навсегда, заглушила неразбериху с миссис Джемисон и тревогу из-за постоянно меняющихся отношений с Кларком. По крайней мере, в исчезновении Флоры она, Карла, уж точно не была виновата.

Сильвии нечем было заняться в доме, разве что открыть окна. Да еще с рвением, которое ее пугало, думать, что она скоро увидит Карлу.

Все больничные атрибуты вынесли. Комната, бывшая спальней Сильвии и ее мужа, а потом комнатой, где он умер, была убрана, и ничто в ней не напоминало о случившемся. Карла помогла ей с этим в те суматошные дни между крематорием и отъездом в Грецию. Всю одежду, которую носил Леон, а также новые вещи, включая подарки его сестер, которые даже не распаковали, Сильвия свалила на заднее сиденье машины и отвезла в трифт шоп. Его таблетки, бритвенный прибор, неоткупоренные банки витаминизированных напитков, которые поддерживали в нем последние силы, коробки с кунжутными семенами, которые он съедал по дюжине за раз, пластиковые бутылки с лосьонами, которыми натирали ему спину, бараньи шкуры, на которых он лежал — все это было собрано в пластиковые мешки и выброшено. Карла ни о чем не спрашивала. Она никогда не говорила, что эти вещи могли бы кому-то понадобиться, и не указывала на то, что целые упаковки консервов были не открыты. Когда Сильвия сказала, что, вместо того чтобы отвозить одежду в город, надо было сжечь ее прямо в мусоросжигателе, Карла не выказала никакого удивления.

Они вымыли духовку, отчистили буфеты, протерли стены и окна. Однажды Сильвия сидела в гостиной и просматривала письма с соболезнованиями. (Никакой груды бумаг и блокнотов, как это можно было ожидать от писателя, не осталось. Не было и незаконченных работ или неразборчивых черновиков. Несколько месяцев назад он сказал ей, что все выставил на продажу. И ничуть не жаль!) Южную стену дома занимали большие окна. Сильвия подняла голову, удивившись, что солнечный свет вдруг померк. Его закрыла тень Карлы, босоногой, с голыми руками на самом верху приставной лестницы, с решительным лицом в ореоле пышных завитков цвета одуванчика, слишком коротких, чтобы вплести их в косу. Она энергично брызгала на стекло и терла его. Увидев, что Сильвия смотрит на нее, она остановилась, взмахнула руками, как будто ее тянули назад, и сделала глупое лицо. Обе засмеялись. Сильвия почувствовала, что смех веселым потоком прошел сквозь нее. Она вернулась к письмам, а Карла продолжила уборку. Сильвия решила, что все эти слова, искренние или не очень, дань уважения или сожаления, должны последовать за овечьими шкурами и крекерами.

Услышав, что Карла убирает лестницу, услышав звук ее шагов на крыльце, она внезапно смутилась. Она сидела, наклонив голову, когда Карла вошла в комнату и прошла позади нее на кухню, чтобы поставить ведро с тряпкой под раковину. Карла порхала как бабочка, но все же на секунду задержалась, чтобы чмокнуть Сильвию в склоненную голову. А потом опять засвистела что-то свое.

Этот поцелуй засел у Сильвии в голове. Он ничего такого не значил. Он говорил: не грусти. Или: почти все готово. Он говорил о том, что они хорошие подруги, которые вместе прошли через тяжелые дни. А может быть, и о том, что солнце вышло. Об этом думала Карла, возвращаясь домой, к своим лошадям. Но для Сильвии поцелуй был точно прекрасный цветок, и его лепестки распускались в ней, наполняя нутро возбуждающим жаром, как это бывает во время менопаузы.

Время от времени в ее классе ботаники появлялась девочка, чей ум, преданность, ужасное самомнение или же неподдельная страсть к дикой природе напоминала ей саму себя в юности. Эти девочки вились вокруг нее с немым обожанием, надеясь на какие-то близкие отношения, которые они в большинстве случаев не могли себе даже ясно представить, и действовали ей на нервы.

Карла была совсем на них не похожа. Если она и напоминала кого-то Сильвии, то тех девочек-старшеклассниц, которые хоть и были способными, но не блистали, не старались обскакать друг друга, радовались жизни и не слишком при этом шумели. Они были счастливы от природы.

— Я жила в одной крошечной деревушке с двумя старыми подругами. Туристические автобусы там так редко останавливались, что казалось, они просто заблудились. Туристы высыпали из них, оглядывались по сторонам и ничего не могли понять, потому что вокруг ничего не было. Там нечего было купить!

Сильвия рассказывала о Греции. Карла сидела в нескольких метрах от нее. Крупная, неловкая девушка наконец-то сидела здесь, в комнате, наполненной мыслями о ней. Она еле улыбалась, кивая невпопад.

— Поначалу, — продолжала Сильвия, — я тоже была в замешательстве. Было так жарко! И правду говорили о свете. Он восхитительный. А потом я разгадала, чем там надо заниматься. Было всего несколько обычных дел, но они заполняли весь день. Идешь за полмили, чтобы купить масла, а потом еще полмили в другую сторону, чтобы купить хлеба или вина, и это твое утро. Потом завтракаешь под деревьями, а после завтрака становится так жарко, что уже ничего делать нельзя, только запереть ставни, валяться на кровати и, может быть, читать. Сначала читаешь. А потом надоедает и это. Зачем читать? Потом замечаешь, что тени стали длинней, ты встаешь и идешь купаться.

— Ой, — прервала она саму себя. — Ой, я забыла.

Она вскочила и пошла за подарком, который привезла и о котором на самом деле не забывала. Она не хотела отдавать его Карле сразу, хотела дождаться подходящего момента и, пока рассказывала, все время думала, когда же ей заговорить о море и купании. И сказать так, как она теперь и сказала: «Купание напомнило мне о ней. Знаешь, ведь это маленькая копия той лошади, которую нашли в море. Гипс в бронзе. Ее достали только недавно. Предполагают, что она второго века до нашей эры».

Когда Карла пришла и стала оглядываться в поисках работы, Сильвия сказала:

— Сядь на минутку, я ни с кем не разговаривала с тех пор, как вернулась. Пожалуйста.

Карла присела на краешек стула, расставив ноги, засунув руки между коленями, и смотрела как-то уныло. Стараясь быть вежливой, она спросила:

— Как Греция?

И вот теперь она стояла с лошадью, обернутой в папиросную бумагу, которую она даже полностью не развернула.

— Говорят, что это скаковая лошадь, — сказала Сильвия, — делающая последний рывок, последнее усилие в скачке. Наездник тоже. Мальчик, ты видишь, он подстегивает лошадь из последних сил.

Она не сказала, что этот мальчик почему-то напомнил ей Карлу. Ему было всего лет десять-одиннадцать. Может быть, сила и грация его рук, держащих поводья, или морщинки на детском лобике, сосредоточенность и его полная отдача действу чем-то напоминали Карлу, моющую большие окна прошлой весной, ее сильные ноги в шортах, ее широкие плечи, ее удары по стеклу, и как она в шутку кривила лицо, приглашая или даже заставляя Сильвию засмеяться.

— Ну надо же, — сказала Карла, теперь добросовестно рассматривая маленькую фигурку из позеленевшей бронзы. — Спасибо большое.

— Не за что. Давай попьем кофе, а?! Я только что сварила. В Греции кофе очень крепкий, покрепче, чем я люблю. А вот хлеб — божественный. А спелые фиги, они удивительные. Посиди еще немного, посиди, пожалуйста. Не разрешай мне больше рассказывать. А что здесь нового? Как жизнь?

— Почти все время дождь шел.

— Вижу, вижу, — крикнула Сильвия из оборудованного под кухню угла большой комнаты. Наливая кофе, она решила, что промолчит насчет второго подарка, который привезла. Он не стоил ей ничего (лошадь стоила намного больше, чем эта девочка могла себе представить!), это был всего лишь маленький красивый розовато-белый камушек, который она подобрала на дороге. «Это для Карлы, — сказала она своей подружке Мэгги, которая шла рядом. — Знаю, это глупо. Но я хочу, чтобы у нее был маленький кусочек этой страны».

Она уже рассказывала о Карле Мэгги и Сорайе, другой подруге, говорила, что присутствие этой девушки значит для нее все больше и больше, что какая-то незримая нить связывает их, и рассказала, как Карла утешала ее в те ужасные месяцы прошлой весной.

«Просто мне хотелось, чтобы кто-то свежий, полный здоровья появился в этом доме».

Мэгги и Сорайя неприятно посмеивались.

«Девушка всегда найдется, — сказала Сорайя, лениво потягиваясь, выпрямляя крепкие коричневые руки. А Мэгги сказала: „Все мы приходим к этому со временем. К увлечению девушками“.

Сильвии стало неприятно от этого устаревшего слова — увлечение.

„Может, все потому, что у нас с Леоном не было детей, — сказала она. — Это глупо. Смещение материнской любви“.

Но ее подруги стали говорить, что, может быть, и глупо, но все равно это любовь.

Но сегодня девушка вовсе не походила на ту Карлу, которую помнила Сильвия, это было совсем не то спокойное, беззаботное и доброе молодое существо, о котором она все время думала в Греции.

Ее едва ли интересовали подарки. Она вяло потянулась за чашкой кофе.

— Вот что бы тебе точно там понравилось, — с напором сказала Сильвия, — так это козы. Они там совсем маленькие, даже взрослые. Некоторые пятнистые, некоторые беленькие, они скачут там по горам, как… как духи этой страны.

Она искусственно засмеялась, не смогла удержаться:

— Я бы не удивилась, если бы на рожках у них были венки. Как твоя козочка? Я забыла, как ее зовут.

— Флора, — сказала Карла.

— Как Флора?

— Ее нет.

— Нет? Ты продала ее?

— Она исчезла. Мы не знаем, где она.

— Ой, прости. Прости меня. Но ведь она еще может вернуться?

Ответа не последовало. Сильвия заставила себя посмотреть на девушку и увидела, что ее глаза полны слез, лицо покрылось пятнами, и из-за этого она подурнела, как будто распухла от горя.

Карла не сделала ничего, чтобы укрыться от взгляда Сильвии. Закусив губу, она закрыла глаза и качалась взад и вперед, как бы в беззвучном вое, а потом жутко застонала. Она выла и рыдала, захлебывалась воздухом, слезы бежали по ее щекам, вытекали из ноздрей, и она начала неистово искать, чем вытереться. Сильвия побежала и принесла охапку бумажных платков.

— Не волнуйся, возьми вот, все в порядке, — говорила она, соображая, что, может быть, правильнее было бы обнять девушку. Но у нее не было ни малейшего желания это делать, это могло только все испортить. Девушка могла почувствовать, что порыв Сильвии неискренен, что она просто напугана ее неожиданной реакцией.

Карла что-то сказала, а потом повторила.

— Ужасно, — сказала она. — Это ужасно.

— Вовсе нет. Мы все плачем иногда. Все в порядке, не волнуйся.

— Это ужасно.

Сильвия не могла избавиться от ощущения, что с каждой минутой этой ужасной сцены девушка становится все более обыкновенной, такой же, как те нудные студентки в ее кабинете. Некоторые из них плакали из-за оценок, и чаще всего это был просто тактический ход, неубедительное хныканье. Более редкими были настоящие водопады слез, исторгавшие на свет любовные истории, проблемы с родителями или беременность.

— Это же не из-за твоей козочки, да?!

— Нет, нет.

— Тебе лучше выпить воды.

Она дождалась, когда польется холодная, обдумывая, что еще может сказать или сделать. А когда вернулась к Карле, та уже почти успокоилась.

— Ну вот, — говорила Сильвия, пока Карла пила воду. — Так лучше?

— Да.

— Это не козочка. Тогда что?

— Я больше не вынесу, — сказала Карла.

Чего не вынесет?

Может быть, она про мужа?

Он злился на нее все время. Вел себя так, будто ненавидел ее. Она ничем не могла ему угодить. Жизнь с ним сводила ее с ума. Иногда она думала, что уже сошла с ума. Иногда — что он.

— Он ударил тебя, Карла?

Нет. Физически он ее не бил. Но он ненавидел ее. Он презирал ее. Он не выносил, когда она плачет, а она не могла удержаться от слез, потому что он злился на нее.

Она не знала, что делать.

— Мне кажется, ты знаешь, что делать, — сказала Сильвия.

— Уйти? Я бы ушла, если могла, — Карла снова начала всхлипывать. — Я бы все отдала, чтобы уйти. Я не могу. У меня нет денег. Мне некуда идти.

— Подожди. Подумай. Все ли так на самом деле? — Сильвия говорила как опытная советчица. — Разве у тебя нет родителей? Разве ты мне не говорила, что выросла в Кингстоне? Разве твоя семья не там?

Ее родители переехали в Британскую Колумбию. Они ненавидели Кларка. И им все равно, жива она или умерла.

Братья и сестры. Есть брат, на девять лет старше. Он женат и живет в Торонто. Ему тоже все равно. Кларк ему не нравился. А его жена — порядочная снобка.

— А ты когда-нибудь думала о женском приюте?

— Туда не принимают женщин, которых не били. Да и все вокруг об этом узнают, и это повредит нашему бизнесу.

Сильвия ласково улыбнулась:

— Разве время думать об этом?

Тогда Карла, как ни странно, засмеялась.

— Знаю, — сказала она. — Я ненормальная.

— Послушай, — сказала Сильвия. — Послушай меня. Если бы у тебя были деньги, ты бы уехала? Куда бы ты поехала? Что бы ты делала?

— Я бы поехала в Торонто, — с готовностью ответила Карла. — Но не к брату. Я бы остановилась в каком-нибудь мотеле или еще где-то и нашла работу в конюшне.

— Думаешь, у тебя бы получилось?

— Я работала в конюшне в то лето, когда встретила Кларка. А теперь у меня больше опыта, чем тогда. Намного больше.

— Ты говоришь так, как будто уже все решила, — задумчиво сказала Сильвия.

— А я и решила. Только что.

— А когда бы ты уехала, если бы смогла?

— Сейчас же. Сегодня. Сию же минуту.

— Тебе останавливает только то, что у тебя нет денег?

Карла глубоко вздохнула:

— Только это меня и останавливает, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Сильвия. — Теперь слушай, что я предлагаю. Не думаю, что тебе нужно останавливаться в мотеле. Полагаю, тебе лучше доехать на автобусе до Торонто и остановиться там у моей подруги. Ее зовут Руфь Стайлс. У нее большой дом, живет она одна и не будет против, если ты поживешь у нее. Ты можешь жить там, пока не найдешь работу. Я дам тебе немного денег. В Торонто наверняка много конюшен.

— Много.

— Ну, что скажешь? Хочешь, я позвоню и выясню, когда уходят автобусы на Торонто?

Карла сказала да. Ее трясло. Руки беспрестанно двигались вдоль бедер, а голова резко качалась из стороны в сторону.

— Не могу в это поверить, — твердила она. — Я все вам верну. То есть спасибо! Я верну. Не знаю, что сказать.

Сильвия была уже у телефона, набирала номер справочной автостанции.

— Тсс! Я слушаю расписание, — сказала она. Она дослушала, повесила трубку. — Знаю, что вернешь. Ты согласна насчет Руфи? Я позвоню ей. Но есть одна проблема, — она критически оглядела шорты и футболку Карлы. — Далеко в такой одежде не уедешь.

— Я не могу идти домой за вещами, — сказала Карла в панике. — Да ничего, все будет в порядке.

— В автобусах хорошие кондиционеры. Ты замерзнешь. Я что-нибудь найду для тебя. Мы ведь одного роста?

— Вы в десять раз худее.

— Я не всегда такой была.

В конце концов, они остановились на коричневом льняном жакете, почти не ношенном, Сильвия купила его, не подумав, что стиль совсем не ее, на паре сшитых на заказ желто-коричневых брюк и шелковой кремовой блузке. От теннисных туфель Карле пришлось отказаться, потому что ее нога была на два размера больше, чем у Сильвии.

Когда Карла утром принимала душ, ей такое и в голову не могло прийти, Сильвия позвонила Руфи. Руфь собиралась на какую-то встречу в тот вечер, но сказала, что оставит ключ у верхних жильцов, и Карле надо будет лишь подняться за ним.

— Ей надо будет доехать на такси от станции. Надеюсь, справится? — сказала Руфь.

Сильвия засмеялась:

— Она не тупица, не беспокойся. Она просто попала в беду, так бывает.

— Хорошо! Я имею в виду, она правильно делает, что сбегает.

— Она вовсе не тупица, — повторила Сильвия, думая о Карле, примеряющей брюки и пиджак. Как быстро молодые забывают о горестях и как привлекательна девушка в новой одежде!

Автобус останавливался в городе в двадцать минут третьего. Сильвия решила приготовить на обед омлет, накрыть стол синей скатертью, достать хрустальные бокалы и открыть бутылку вина.

— Надеюсь, ты проголодалась и съешь что-нибудь, — сказала она, когда Карла вышла, чистая и сияющая, в новой, взятой взаймы одежде. Ее нежная веснушчатая кожа разгорелась от душа, влажные волосы потемнели, а милые завитки из растрепавшихся волос были теперь приглажены. Она сказала, что голодна, но, когда попыталась взять в рот кусочек омлета, руки ее задрожали, и еда соскользнула с вилки.

— Не знаю, почему я так дрожу, — сказала она. — Я должна быть в восторге. Никогда не думала, что все будет так просто.

— Все очень внезапно, — сказала Сильвия. — И, наверно, поэтому кажется не очень реальным.

— А вот и нет. Сейчас мне все кажется по-настоящему настоящим. Как и прежде, когда меня что-то удивляло.

— Может быть, когда ты решаешься на что-то, когда ты действительно решаешься, так и бывает. Так и должно быть.

— Это если у тебя есть друг, — сказала Карла с застенчивой улыбкой, и краска разлилась по ее лицу. — Если есть настоящий друг. Как вы. — Она положила нож и вилку и неуклюже подняла бокал с вином обеими руками. — Пью за настоящего друга, — неловко сказала она. — Мне, наверно, не следовало бы пить, но я выпью.

— И я пью, — сказала Сильвия с притворной веселостью. Она выпила и все испортила, спросив:

— Ты позвонишь ему? Или как? Он должен знать. По крайней мере, ему надо будет знать, где ты, он ведь ждет тебя дома.

— Только не по телефону, — встревоженно сказала Карла. — Я не могу. Может быть вы…

— Нет, — покачала головой Сильвия. — Нет.

— Нет, это глупо. Не надо мне было вам это предлагать. Просто трудно четко думать. Наверно, лучше будет положить записку в почтовый ящик. Но я не хочу, чтобы он сразу же ее нашел. Не хочу даже проезжать мимо дома, когда мы будем в городе. Надо это сделать по-другому. Если я напишу, если напишу, вы сможете бросить записку в ящик, когда будете возвращаться?

Других вариантов не было, и Сильвия согласилась.

Она принесла ручку и бумагу. Налила еще немного вина. Карла подумала, а затем написала несколько слов.

Я уехала. Все в зарядке.

Сильвия прочитала записку на обратном пути со станции. Она понимала, что Карла знала, как правильно написать „в порядке“. Просто они говорили о записке, и у нее, конечно, все в голове перепуталось. Перепуталось больше, чем думала Сильвия. За вином они разговорились, но разговор не пошел ни о чем таком грустном. Они говорили о конюшне, где работала Карла, когда встретила Кларка, тогда ей было восемнадцать, и она только что закончила школу. Родители хотели, чтобы она поступила в колледж, и она соглашалась, потому что могла стать ветеринаром. Всю свою жизнь она хотела работать с животными и жить за городом. Она была одной из тех школьниц, одной из тех уродин, над которыми отвратительно подшучивали, но ее это не задевало.

Кларк был самым лучшим учителем верховой езды во всей школе. Толпы девушек ходили за ним. Они выбирали этот предмет только для того, чтобы он стал их учителем. Карла дразнила его из-за этих девушек, и сначала ему это нравилось, а потом стало раздражать. Она извинялась и пыталась сгладить ситуацию, расспрашивала о его планах и мечтах иметь собственную школу верховой езды, конюшню, дом где-нибудь за городом. Однажды она вошла в конюшню, увидела, как он седлает лошадь, и поняла, что влюбилась.

Теперь она понимала, что это была физиология. Физиология чистой воды.

Осенью она должна была оставить работу и поступить в колледж в Галфе. Но она отказалась ехать, сказав, что еще годик хочет отдохнуть.

Кларк был очень умен, хоть и не закончил даже школу. Он потерял всякую связь со своей семьей, считал, что семья — это как яд в крови. Служил санитаром в психиатрической больнице, диск-жокеем на радиостанции в Летбридже в Альберте, работал в дорожной бригаде на шоссе около Фанда-Бэй, учеником парикмахера, продавцом в армейском магазине. И это были только те работы, о которых он рассказывал.

Она прозвала его Цыганом из-за старой песни, которую когда-то пела ее мать. Теперь Карла все время напевала ее дома, и мать понимала, что-то происходит.

Вчера на перине пуховой спала

Закутавшись в шелк одеяла.

Сегодня уснет на холодной земле

На жаркой груди у цыгана.

Мать сказала ей: „Он наверняка разобьет тебе сердце“. Отчим же, инженер, был не такого высокого мнения о Кларке. „Неудачник, — говорил он о нем. — Один из этих, перелетных“. Как будто Кларк был жуком и его одним щелчком можно было согнать с рукава.

Тогда Карла сказала: „Разве перелетные могут скопить деньги на ферму? А он, между прочим, скопил!“ Отчим только отмахивался: „Не хочу спорить с тобой. К тому же ты не моя дочь“, — добавлял он в качестве решающего довода.

Словом, Карле пришлось сбежать вместе с Кларком. Поведение родителей обрекло ее на этот побег.

— Ты свяжешься с родителями, когда устроишься в Торонто? — спросила Сильвия.

Карла подняла брови, втянула щеки и смешно изобразила ртом букву О и сказала:

— Нет.

Она явно была уже под хмельком.

На обратном пути с вокзала Сильвия бросила записку в почтовый ящик. Дома она убрала посуду со стола, вымыла сковородку из-под омлета, бросила голубые салфетки и скатерть в корзину для белья и открыла окна. Делала она это со смешанным чувством сожаления и раздражения. Потом вытащила новый кусок мыла с яблочным ароматом, и этот запах распространился по всему дому, как это бывает в машине от ароматизатора.

В какой-то момент дождь перестал. Она не могла сидеть спокойно и вышла прогуляться по тропинке, которую расчистил Леон. Гравий, который он насыпал на болотистые участки, почти весь смыло. Раньше они гуляли здесь каждую весну, чтобы посмотреть на дикие орхидеи. Она учила его названиям диких цветов, которые он все, кроме триллиумов, забыл. Он называл ее своей Дороти Вордсворт[1].

Прошлой весной она вышла только раз и собрала ему маленький букет диких фиалок, но он равнодушно, в изнеможении посмотрел на цветы, как иногда смотрел и на нее.

Перед глазами стояла Карла, Карла, поднимающаяся в автобус. Ее благодарность была искренней, но звучала почти легкомысленно, она весело махала рукой. Она словно уже привыкла к своему избавлению.

Вернувшись домой часов в шесть, Сильвия позвонила Руфи в Торонто, зная, что Карла еще не приехала, и попала на автоответчик.

— Руфь, — сказала Сильвия. — Это Сильвия. По поводу той девушки, которую я послала к тебе. Надеюсь, она не очень побеспокоит тебя. Уверена, все будет хорошо. Тебе может показаться, что она немного не в себе. Но это все издержки молодости. Дай мне знать, хорошо?!

Она снова позвонила перед тем, как ложиться спать. И снова автоответчик. Она сказала: „Снова Сильвия. Просто проверяю“ — и повесила трубку. Было где-то между девятью и десятью часами, еще не стемнело. Руфь, должно быть, все еще нет дома, а девушка не будет снимать трубку в незнакомом доме. Она попыталась вспомнить имя верхних соседей Руфи. Наверняка они еще не легли. Но вспомнить не смогла. Да это и к лучшему. Ее звонок наделал бы шуму и выдал ее излишнюю заинтересованность.

Она легла спать, но в кровати ей не спалось. Она взяла легкое одеяло, вышла в гостиную и легла на диван, где спала три последних месяца во время болезни Леона. Но и тут ей вряд ли удалось бы уснуть: на окнах не было занавесок, и, глядя на небо, она точно знала, что луна уже взошла, хотя ее и не было видно.

Потом она различила автобус, он был где-то далеко, может, в Греции, а в нем много людей, которых она не знала. Мотор автобуса издавал какой-то тревожный стук. Она проснулась и поняла, что стучали в дверь.

Карла?

* * *

Карла не поднимала головы, пока автобус не выехал из города. Окна были затонированы, и никто не мог ее увидеть, но она все равно опасалась и не выглядывала. Только бы Кларк не появился! Выходя из магазина или стоя на перекрестке, он и понятия не имел, что в эту минуту она уезжает от него, он думал, что это обычный день. Нет, он думал, что это день, когда их план — его план — пришел в движение, и ему очень хотелось узнать, как далеко ей удалось продвинуться.

Когда автобус выехал за город, она взглянула на небо, глубоко вздохнула и оглядела поля, слегка лиловые из-за тонированных стекол. Рядом с миссис Джемисон она ощущала себя в полной безопасности и могла мыслить здраво. Присутствие этой женщины превращало побег в более рациональный поступок, чем можно было себе представить, фактически в единственный поступок, за который человек в этих туфлях мог себя уважать. Она рассказывала миссис Джемисон о своей жизни так, чтобы вызвать в ней сочувствие, но в то же время иронично и доверительно. Карла почувствовала, что в ней живет непривычная уверенность и даже здоровое чувство юмора. Она решилась жить согласно ожиданиям Сильвии. У Карлы было ощущение, что миссис Джемисон, которая производила впечатление натуры очень чувствительной и неумолимой, можно разочаровать. Но Карла не думала, что это произойдет. Если, конечно, ей не придется быть рядом с Сильвией слишком долго.

Ненадолго выглянуло солнце. И когда пассажиры сели обедать, бокалы с вином засверкали. С раннего утра не упало ни дождинки. Сильный ветер трепал траву на обочинах и рвал цветы в мокрых зарослях. Не дождливые тучи, а легкие летние облака стремительно неслись по небу. Все вокруг менялось, преображалось в этот солнечный настоящий июльский день. Автобус ехал быстро, и она не успевала замечать следы недавнего прошлого: большие лужи на полях, там, где вымыло семена, жалкие стебли кукурузы или побитое зерно.

Она вдруг подумала, что надо обо всем рассказать Кларку. По какой-то странной причине они выбрали именно это, самое сырое и тоскливое, место за городом, хотя наверняка рядом было много других уголков, где им повезло бы больше.

А может, еще повезет?

Потом она вдруг сообразила, что уже ничего не расскажет Кларку. Никогда больше не расскажет. Ей будет все равно, что с ним, или с Грейс, и с Майком, и с Джунипер, и с Блэкберри, и с Лиззи Борден. И если вдруг Флора вернется, она никогда об этом не узнает.

Второй раз в жизни она бросала все. Первый раз это случилось, как в старой песне „Битлз“: она оставила на столе записку, выскользнула из дому в пять утра и встретилась с Кларком на стоянке у церкви. Она напевала эту песенку, когда они уносились прочь: „Она убежала из дома, бай-бай!“ Теперь она вдруг вспомнила, как солнце вставало за их спинами, как она смотрела на руки Кларка на руле, на темные волоски его подмышек, как вдыхала запах машины, запах масла и металла, инструментов и конюшни. Холодный воздух наступающего утра врывался внутрь машины сквозь ржавые трещины. На такой колымаге никто из ее семьи никогда не ездил, и вряд ли она вообще когда-либо появлялась на тех улицах.

В то утро Кларк особенно внимательно следил за дорогой: они уже доехали до хайвэя 401. Его озабоченность поведением машины, короткие ответы, прищуренные глаза и даже легкое раздражение из-за ее детского восторга — все это возбуждало ее. Так же как и хаос его прошлой жизни, его откровенное одиночество, его нежность к лошадям и к ней. Она смотрела на него, как на архитектора их будущей жизни, а на себя — как на пленницу, подчинявшуюся ему абсолютно и безоговорочно.

„Ты не знаешь, от чего отказываешься“, — писала ей мать в одном из писем, которые она получила и на которые не ответила. Но в те лихорадочные минуты бегства ранним утром она точно знала, от чего отказывалась, хотя весьма смутно представляла, что ждет ее впереди. Она презирала своих родителей, их дом, двор, фотоальбомы, развлечения, еду, туалет, кладовки, подземную систему для поливки газона. В своей короткой записке она написала слово „настоящая“.

Я всегда чувствовала, что мне нужна более настоящая жизнь. Не надеюсь, что вы меня поймете.

Автобус остановился в первом городе. Остановка автобуса находилась у газозаправки. Это была та самая заправка, куда они с Кларком когда-то в самом начале ездили покупать дешевый газ. В те дни их мирок состоял из нескольких городков, расположенных неподалеку, и иногда они вели себя как туристы, выбирая фирменные блюда в грязных гостиничных барах: свиные ножки, квашеную капусту, картофельные оладьи, пиво. А на пути домой они, как сумасшедшие, орали песни.

Но через какое-то время эти вылазки стали казаться пустой тратой времени и денег. Люди не сразу осознают суровые реалии жизни.

Она плакала, даже не чувствуя, что ее глаза наполняются слезами. Она заставила себя думать о Торонто, о своих первых шагах там: такси, дом, который она никогда не видела, незнакомая постель, в которой она будет спать одна. Завтра она отыщет в телефонной книге адреса конюшен, потом объедет их, найдет работу.

Ей трудно было это представить. Она сама едет в метро или в трамвае, сама ухаживает за новыми лошадьми, разговаривает с новыми людьми, каждый день живет рядом с людьми, среди которых нет Кларка.

И образ жизни, и место были выбраны именно поэтому — в них не было Кларка.

И вдруг она поняла странную и ужасную вещь: в мире будущего, который она нарисовала себе, в этом мире не было и ее самой. Она только ходила где-то рядом, открывала рот, произносила слова, что-то делала. Но на самом деле ее там не было. И самое странное, что она все-таки продолжала ехать в этом автобусе в надежде вновь обрести себя. Как сказала бы миссис Джемисон, как она сама могла бы сказать с уверенностью: чтобы самой позаботиться о себе, когда никто не глядит на тебя волком, когда ничье настроение не заставляет тебя страдать.

Но о ком же ей заботиться? Как узнать, что она все еще жива?

Хоть она и убежала от Кларка, он все еще занимал место в ее жизни. Но когда она окончательно убежит от него, убежит насовсем, что займет его место? Что или кто еще сможет стать частью ее жизни?

Она перестала плакать, но все еще дрожала. Ей было плохо, но приходилось держать себя в руках. „Держи себя в руках“, — говорил ей иногда Кларк, заглядывая в комнату, где она сжималась, пытаясь заглушить рыдания. В самом деле, ей надо было держать себя в руках.

Они остановились в следующем городе. Это был уже третий город после той остановки, на которой она села. Второй городок они проехали, а она даже не заметила. Должно быть, автобус останавливался, водитель объявлял название местечка, а она в тумане страха ничего не видела и не слышала. Очень скоро они выедут на главное шоссе и помчатся в Торонто.

И она погибнет.

Она погибнет. Что из того, что она возьмет такси, назовет свой новый адрес, встанет утром, почистит зубы и выйдет на улицу? Зачем ей искать работу, что-то есть, ездить с места на место в общественном транспорте?

Казалось, что ноги ее где-то очень далеко от тела. К коленям в незнакомых жестких брюках будто привязали железные гири. Ее тянуло к земле, как старую лошадь, которая больше никогда не поднимется.

Несколько пассажиров уже сели в автобус, шофер загрузил посылки, которые должны были забрать в городе. Женщина и ребенок в коляске махали кому-то на прощание. Здание за ними — кафе, которое к тому же служило автостанцией, — было тоже в движении. Жидкая волна прошла по кирпичам и окнам, как будто хотела растворить их. Рискуя жизнью, Карла рванулась всем своим огромным телом, отяжелевшими конечностями вперед. Она оступилась, закричала:

— Выпустите меня!

Водитель затормозил и раздраженно сказал:

— Я думал, вы едете в Торонто.

Люди с любопытством смотрели на нее, и никто не понимал, через какие страдания она прошла.

— Мне надо выйти здесь.

— Туалет есть в конце автобуса.

— Нет, нет, мне надо выйти здесь.

— Я не буду ждать, вы понимаете? Ваш багаж внизу?

— Нет… Да… Нет…

— Нет багажа?

Кто-то у нее за спиной сказал:

— Клаустрофобия, вот что с ней такое.

— Вам плохо? — спросил водитель.

— Нет, я просто хочу выйти.

— Ладно, ладно. Хорошо!

— Приезжай и забери меня! Пожалуйста! Приезжай и забери!

— Приеду.

* * *

Сильвия забыла запереть дверь. Она понимала, что надо бы сделать это сейчас, не открывая, но было поздно, она уже открыла.

Там никого не было.

Она была абсолютно уверена, что слышала стук.

Сильвия закрыла дверь и на этот раз заперла ее.

Со стороны окна шел какой-то игривый звякающий звук. Она включила свет, ничего не увидела и выключила снова. Может, это белка? Балконные двери вели на крыльцо и тоже не были заперты. Они не были даже плотно закрыты, приотворены примерно на дюйм, чтобы свежий воздух наполнял дом. Она стала закрывать их, и вдруг рядом кто-то засмеялся, совсем рядом, как будто был в комнате.

— Это я, — сказал мужской голос. — Я напугал вас?

Он прижимался к стеклу и был совсем рядом.

— Это Кларк. Кларк с соседней улицы.

Она не собиралась приглашать его войти, но и закрывать дверь прямо перед его носом ей было страшно. Он мог рвануть дверь быстрее, чем сделала бы это она. И свет включать ей тоже не хотелось. Она спала в длинной футболке. Надо было закутаться в одеяло, оставленное на диване. Но теперь слишком поздно.

— Вы хотели одеться? — спросил он. — Я тут принес вам кое-что, может пригодиться.

В руке он держал пакет. Он сунул ей этот пакет, даже не пытаясь подойти ближе.

— Что это? — спросила она отрывисто.

— Посмотрите и увидите. Это не бомба. Ну, берите!

Она сунула руку в пакет, не глядя. Что-то мягкое. А потом она узнала пуговицы жакета, шелк блузки, ремень на брюках.

— Просто подумал, что лучше будет вернуть все это, — сказал он. — Вещи ведь ваши, правда?

Она сжала челюсти, чтобы зубы не стучали. В горле и во рту ужасно пересохло.

— Я догадался, что вещи ваши, — мягко сказал он.

Язык одеревенел. Она выдавила:

— Где Карла?

— Вы говорите о моей жене Карле?

Теперь она яснее различала его лицо. И видела, как он собой доволен.

— Моя жена Карла дома, в постели. Спит в постели. Где ж еще?

Он был красавцем, но в то же время выглядел как-то нелепо. Высокий, худой, хорошо сложенный, но неестественно сутулый. Напускная воинственность во всей фигуре, локон темных волос спадал на лоб, легкомысленные усики, глаза, глядящие с надеждой и, одновременно, с насмешкой, мальчишеская улыбка граничит со злобной гримасой.

Ей не нравилось смотреть на него. Однажды она сказала об этой неприязни Леону, а он ответил, что этот человек слишком неуверен в себе, поэтому чересчур дружелюбен.

От его неуверенности в себе она ничуть не стала более защищенной.

— Порядком поизносились, — сказал он. — После ее маленького приключения. Вы бы видели свое лицо! Вы бы видели выражение своего лица, когда узнали свою одежду. Вы думали, я убил ее?

— Я удивилась, — сказала Сильвия.

— Еще бы! Вы здорово помогли ей сбежать.

— Я помогла ей, — сказала Сильвия с усилием, — помогла, потому что ей было плохо.

— Плохо, — повторил он, как бы изучая это слово. — Наверно плохо. Ей было очень плохо, когда она спрыгнула с автобуса, позвонила мне, чтобы я забрал ее. Она так рыдала, что я едва понимал, что она говорит.

— Она хотела вернуться?

— О да! Конечно, хотела. Просто билась в истерике, так хотела вернуться. Эта девочка чересчур эмоциональна. Боюсь, вы не знаете ее так, как я.

— Мне показалось, что ей очень хотелось уехать.

— Да неужели?! Придется поверить вам на слово. Я приехал сюда не спорить с вами.

Сильвия промолчала.

— Я приехал сказать, что мне не нравится, что вы лезете в мою семейную жизнь.

— Она — человек, — сказала Сильвия, хотя знала, что лучше бы ей промолчать. — А уже потом — ваша жена.

— Надо же! И что с того? Моя жена — человек? Правда, что ли? Спасибо за информацию! Не пытайтесь быть умнее меня, Сильвия.

— Я и не пытаюсь.

— Хорошо. Я рад. Не хочу злиться. Хочу сказать вам парочку важных вещей. Первое — я не хочу, чтобы вы совали нос в мою жизнь и жизнь моей жены. Второе — я никогда больше не позволю ей приходить сюда. И не думаю, что она сама захочет прийти, уверен в этом. Она не слишком хорошего о вас мнения теперь. Пора вам самой научиться убирать свой дом.

— Ну вот, — сказал он. — С этим разобрались?!

— Вполне.

— Очень на это надеюсь. Очень надеюсь.

— Да, — сказала Сильвия.

— И знаете, что я еще думаю?

— Что?

— Думаю, вы кое-что мне должны.

— Что?

— Ну, может быть, вы хотя бы извинитесь?

Сильвия ответила:

— Хорошо, если вам так хочется, то мне очень жаль.

Он шевельнулся, возможно, просто хотел вытащить руку, но от этого движения она вскрикнула.

Он засмеялся. Положил руку на дверной косяк, чтобы она не смогла закрыть дверь.

— Что это?

— Что „что“? — переспросил он так, будто она неудачно попыталась разыграть его, но вдруг заметил, как что-то отразилось в окне, и обернулся посмотреть.

Недалеко от дома была широкая низина, в которой в это время года часто собирался туман. Туман был там и сегодня, был все это время. Но теперь в одном месте вдруг что-то изменилось. Туман сгустился, поменял форму, превратился во что-то угловатое и светящееся. Сначала он напоминал сломанную головку одуванчика, а потом соткался в какое-то неземное животное, абсолютно белое, похожее на огромного единорога надвигавшегося на них.

— Господи! — произнес Кларк тихо и набожно и схватил Сильвию за плечо. Это прикосновение не напугало ее, она восприняла его как знак того, что Кларк хотел защитить ее и успокоить себя.

В следующую минуту видение обрело очертания. Из тумана, из яркого света (теперь было видно, что свет исходил от машины, двигающейся по дороге) появилась белая коза. Белая танцующая козочка, едва ли больше овчарки.

Кларк убрал руку.

— Господи, откуда же ты взялась? — сказал он.

— Это ваша коза, — сказала Сильвия. — Это ведь ваша коза?!

— Флора, — позвал он. — Флора!

Флора остановилась метрах в двух от них, застенчиво опустив голову.

— Флора, — сказал Кларк. — Откуда, черт возьми, ты взялась?! Ты до смерти напугала нас.

Нас.

Флора подошла ближе, но голову так и не подняла. Она уткнулась в колени Кларка.

— Чертовски упрямое животное, — сказал он, дрожа. — Откуда ты взялась?

— Она заблудилась, — сказала Сильвия.

— Да, заблудилась. Не думал, что мы ее снова увидим.

Флора вскинула голову. Лунный свет отразился в ее глазах.

— Ты до смерти нас напугала, — повторил Кларк. — Искала себе дружка? Да? Жутко напугала. Мы думали, ты привидение.

— Это из-за тумана, — сказала Сильвия. Теперь она вышла на крыльцо. Ей больше ничего не угрожало.

— Да.

— Да еще свет от машины.

— Как привидение, — сказал он, оправляясь от шока и радуясь, что придумал такое сравнение.

— Да.

— Космическая коза — вот ты кто. Ты чертова космическая коза, — сказал он, похлопывая Флору. Но когда Сильвия сделала то же самое свободной рукой (ее другая рука все еще держала пакет с одеждой Карлы), Флора тут же наклонила голову, как будто приготовилась к основательной трепке.

— Козы непредсказуемы, — сказал Кларк. — Они только кажутся прирученными, а на самом деле это не так. Это заметно, когда они вырастают.

— Разве она взрослая? Она ведь такая маленькая!

— Больше она не вырастет.

Они стояли, глядели на козу, как будто ждали, что она поможет им продолжить разговор. Но этого не случилось. С этого момента они не могли двинуться ни назад, ни вперед. Сильвия надеялась увидеть хоть тень сожаления на его лице, оттого что все так получилось.

Но он понял это и сказал:

— Уже поздно.

— Да, конечно, — ответила она, как будто он пришел к ней днем, по-соседски.

— Ну, Флора, пора домой.

— Пойду, подготовлюсь на случай, если мне понадобится помощь, — сказала она. — Хотя уже, наверно, не понадобится. — И она добавила, почти смеясь: — Буду держаться от вас подальше.

— Конечно, — сказал он. — Вам лучше зайти в дом, а то замерзнете.

— Раньше люди считали, что ночной туман опасен.

— Не знал.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, Флора.

Зазвонил телефон.

— Извините.

Он махнул рукой и пошел: спокойной ночи.

Звонила Руфь.

— Да! — сказала Сильвия. — Планы изменились.

Она не спала, думала о козе, чье появление из тумана все больше и больше смахивало на волшебство. Она даже подумала, что бы сделал Леон на ее месте. Если бы она была поэтом, то написала бы поэму о чем-нибудь таком. Но из опыта она знала, что те вещи, о которых, по ее мнению, мог бы написать поэт, не привлекают.

Карла не слышала, как ушел Кларк, но проснулась, когда он вернулся. Он сказал ей, что ходил проверить, все ли в порядке в конюшне.

— По дороге проехала машина, и я подумал, кому это здесь что-то понадобилось. Не мог уснуть, пока не встал и не посмотрел, все ли в порядке.

— Все хорошо?

— По-моему, да.

— А когда встал, — сказал он, — то подумал: неплохо было бы заглянуть в соседний дом. Я вернул ей одежду.

Карла привстала в кровати.

— Ты не разбудил ее?

— Сама проснулась. Все в порядке. Мы немного поговорили.

— Господи!

— Все в порядке.

— Ты ведь ничего ей не сказал про это, да?

— Даже не заикнулся.

— Я все выдумала. Правда, выдумала. Поверь мне, это все неправда!

— Ладно.

— Ты должен поверить мне.

— Хорошо, верю.

— Я все выдумала.

— Ладно.

Он лег в постель.

— У тебя ноги холодные, — сказала она, — как будто промокли.

— Сильная роса. Иди сюда, — сказал он. — Когда я прочитал твою записку, у меня внутри как будто пусто стало. Правда! Когда ты ушла, я почувствовал, что внутри ничего не осталось.

Установилась хорошая погода. На улицах, в магазинах, на почте люди поздравляли друг друга с тем, что наконец-то наступило лето. Трава на пастбищах и даже измученные побитые посевы поднялись. Лужи высохли, грязь превратилась в пыль. Дул легкий теплый ветер, и все с удовольствием вновь занялись своими делами. Звонил телефон. Люди интересовались тренировочными заездами и уроками верховой езды. Летние лагеря вновь стали популярнее музеев. Подъезжали маленькие автобусы, привозя толпы не знающих устали детей. Лошади гарцевали вдоль заборов без попон.

Кларку удалось прикупить большой кусок крыши, и за хорошую цену. Почти весь первый день после Побега (так они называли поездку Карлы в автобусе) он чинил крышу тренировочного ринга.

Пару дней, когда каждый, как обычно, занимался своим делом, он и Карла махали друг другу. Если ей случалось пройти мимо него и никого рядом не было, она целовала его в плечо сквозь тонкую материю летней рубашки.

— Если ты еще когда-нибудь убежишь от меня, я тебя поколочу, — сказал он ей, и она спросила:

— Правда?

— Что?

— Побьешь?!

— Обязательно!

Он был теперь в хорошем расположении духа, неотразимый, как тогда, когда они только познакомились.

Птицы были везде: краснокрылые дрозды, малиновки, парочки воркующих целыми днями голубей. Стаи ворон, озерные чайки, изучающие обстановку, и грифы сидели на ветвях мертвого дуба в полумиле отсюда, на краю леса. Сначала они просто сидели, сушили свои огромные крылья, поднимаясь в воздух лишь затем, чтобы сделать пробный круг, размять крылья, а потом успокаивались и давали солнцу и теплому воздуху продолжать свою работу. Через день они вернулись в прежнее состояние: высоко летали, кружа и бросаясь на землю, исчезали за лесом и возвращались отдохнуть на знакомом голом дереве.

Хозяйка Лиззи — Джой Такер — снова появилась, загорелая и дружелюбно настроенная. Дожди наводили на нее тоску, и она уезжала в отпуск путешествовать по Скалистым горам. И вот теперь вернулась.

— Ты как раз вовремя, — сказал Кларк. Он и Джой Такер шутили так, как будто ничего не случилось.

— Лиззи в хорошей форме, — сказала она. — А где же ее подружка? Как ее — Флора?

— Убежала, — сказал Кларк. — Может, отправилась в Скалистые горы.

— Там очень много диких коз. У них чудесные рога!

— Да, слышал.

Три-четыре дня они были слишком заняты, и времени заглянуть в почтовый ящик не было. Когда Карла открыла его, то нашла там счет за телефон, обещание, что если они подпишутся на какой-то журнал, то смогут выиграть миллион долларов, и письмо от миссис Джемисон.

Дорогая Карла,

я все думаю о тех (довольно драматических) событиях последних дней. Ловлю себя на том, что часто разговариваю сама с собой, как будто с тобой. Мне нужно кое-что сказать тебе, даже если и письмом, так даже лучше. Не волнуйся, ты не обязана отвечать мне.

Миссис Джемисон писала, что позволила себе вмешаться в жизнь Карлы и ошибкой было думать, что счастье Карлы и ее свобода — это одно и то же. Все, о чем она волновалась, это счастье Карлы, и теперь она видела, что она — Карла — нашла свое счастье в браке. Она очень надеялась на то, что, возможно, этот побег Карлы и ее бурные эмоции помогли раскрыться ее истинным чувствам и, вероятно, пробудили чувства и ее мужа тоже.

Она сказала, что поймет, если Карла будет сторониться ее в будущем, но она всегда будет благодарна Карле за то, что та была рядом в трудные минуты.

Самым странным и замечательным в той цепочке событий мне кажется появление Флоры. Это просто чудо! Где она была все это время и почему появилась именно в этот момент? Уверена, что муж рассказал тебе все. Мы разговаривали на крыльце, я стояла лицом к лесу и первая увидела что-то белое, надвигающееся на нас из темноты. Конечно, все произошло из-за тумана. Но было очень страшно. Мне кажется, я вскрикнула. Никогда в жизни не ощущала такого колдовства, в прямом смысле этого слова. И, честно говоря, страха. Стоят двое взрослых замерзших людей, и вдруг из тумана выходит маленькая Флора.

Что-то в этом есть странное. Конечно, я знаю, что Флора — обычное животное и, скорее всего, убежала по зову природы. В известном смысле ее возвращение не имеет никакой связи с нашими человеческими жизнями. Но все равно ее появление произвело в тот момент потрясающий эффект на твоего мужа и меня. Когда людей, разделенных враждебностью, вдруг сбивает с толку, нет, скорее пугает чье-то неожиданное появление, то между ними протягивается ниточка, и они вдруг чувствуют, что их что-то объединяет. Объединяют доброта и человечность — только так я могу объяснить это. Мы расстались почти друзьями. Флора теперь мой добрый ангел и, может быть, — твоего мужа, и твой тоже.

С наилучшими пожеланиями,

Сильвия Джемисон.

Как только Карла прочитала письмо, она скомкала его, а потом сожгла в раковине. Пламя угрожающе прыгало, и она включила воду. А после собрала черные хлопья и спустила в туалет, там-то и надо было его сжечь.

Весь остаток дня она была занята и следующий день тоже, и следующий. За это время ей пришлось два раза принять участие в выездах, дать индивидуальные и групповые уроки детям. Ночью, когда Кларк обнимал ее, — он был так занят теперь, что никогда не уставал и не сердился, — она ему не отказывала.

В ее легких как будто засела смертельная игла, и, осторожно дыша, она пыталась избавиться от этого ощущения. Но каждый раз, когда она делала глубокий вздох, игла все еще была там.

Сильвия сняла квартиру в городке, где находился колледж, в котором она работала. Дом не был выставлен на продажу, по крайней мере, никакого объявления на дверях не было. Леон Джемисон получил какую-то посмертную премию, об этом написали газеты. Была ли премия денежной, не упоминалось.

С приходом жарких дней золотой осени — благоприятного и многообещающего времени года — Карла поняла, что привыкла к пронзительной мысли, сидевшей в ней. Мысль эта больше не была такой уж острой и перестала удивлять ее. Теперь в ней поселился соблазн, неисчезающее искушение, которому невозможно было противиться.

Стоило ей только поднять глаза, посмотреть вдаль, и она уже знала, куда ей идти: на вечернюю прогулку, когда все дневные дела сделаны. К краю леса, к сухому дереву, где пировали стервятники.

А там, на опушке, маленькие грязные косточки в траве. Череп, может быть, даже с обрывками кожи. Череп, который помещался в одной руке, как чашка. Знание жизни в одной руке.

А может, все и не так. И там на опушке ничего нет.

Могло случиться все что угодно. Он мог прогнать Флору. Или привязать ее к кузову грузовика и завести куда-нибудь, чтобы она не смогла найти обратной дороги. Мог отвезти ее на ту ферму, откуда ее взяли. Чтобы ничто не напоминало о том случае.

А может, она свободна…

Дни проходили, но Карла туда не ходила. Она боролась с искушением.

Примечания

1

Дороти Вордсворт (1771–1855) — автор дневников и рассказов, сестра Уильяма Вордсворта, с которым была близка всю жизнь. (Прим. перев.)

Content

Манро Элис Беглянка

Беглянка Рассказ

Примечания