Андрей Остальский

Английская тайна

Пролог

Хозяин вдруг сказал: стоп! И остановился как вкопанный. Быч чуть не налетел на него: еле-еле остановил движение — в миллиметре за хозяйской спиной. А тот стоял, неотрывно глядя на что-то в районе центрального входа. Постоял, постоял, а потом, ни слова не говоря, круто повернул вправо и пошел вдоль вокзального здания. Что ему там понадобилось, неизвестно. Не изволит объяснять охране своих мотивов.

Ну вот, всегда так. Как вообще в такой ситуации работать профессионалу?

В помощниках в тот день у Быча были Пересыпкин с Ярчиком. Не худший вариант, но и не лучший. Со стандартной ситуацией справятся, но ничего сверхчеловеческого от них не жди. Впрочем, где они, вообще, супермены? Давно кончились, ушли в легенды богатыри достославного Девятого управления. Оставалось надеяться, что предполагаемый противник никак не мог угадать, что Хозяину вздумается оказаться именно в этот час в этом самом месте, ведь решение о том, чтобы ехать в Москву десятичасовым поездом, было принято буквально в последний момент. Как это у Хозяина и водится. Если даже пронюхают, размышлял Быч, то слишком мало времени у них остается, чтобы организовать что-нибудь толковое. Ануфриев, помощник, рванул на вокзал впереди всех, как-то договорился с администратором, взял два купе. Как и планировалось, домчались до вокзала за шесть минут, без остановок на светофорах, с включенной сиреной.

Вылезли из машин на углу площади, где остановка запрещена. Ну, кому запрещена, а кому — нет. Всего-то пару сотен менту сунуть, и никаких проблем.

Теперь до отбытия оставалось семь минут. Так и было задумано: приехать в самый последний момент. А оттуда, от угла площади до входа в Депутатский — всего метров тридцать, не больше. Несколько секунд, и в дамках!

Молодой Ярчик шел впереди, прокладывал дорогу, Пересыпкин прикрывал сзади, а сам Быч держался рядом, плечо к плечу с Хозяином, не отрывая ни на секунду пальцев от ручки пистолета.

И вот теперь — все насмарку. Потому что Хозяину приспичило, видите ли, ни с того ни с сего рвануть к главному входу. Что он там вообще забыл? Как вот работать с таким непредсказуемым, импульсивным человеком? То ли дело были секретари ЦК, которых Быч успел поохранять в достославные времена СССР и Девятого управления. Ни на метр от утвержденного маршрута! Ни на минуту от назначенного времени. Красота, профессионализм, гармония. А теперь вот — капризный такой Хозяин. В прошлый раз на целые сутки застрял на даче у своего дружка Кретова. А потом ни с того ни с сего помчался в Ростов. Полетел на частном самолете, но ждать, пока самолет вернется из Тувы, не захотел, решил ехать в Москву на поезде. Быч виду не подал, как и пристало профи, все организовал блестяще, свел риск к минимуму. Хозяин мог бы и оценить. Сказать что-нибудь приветливое. Отметить, буркнуть хотя бы: Бычков, ты молодец. Все на уровне у тебя, как всегда. Ха-ха, конечно, ждите. Да он о его существовании не помнит вообще.

Теперь вот понадобился ему зачем-то главный вход. А к нему идти — сквозь толпу надо пробираться. Какая тут, к Аллаху, безопасность! Быч даже не заметил, как от напряжения у него пот по шее потек — так он был поглощен попыткой удержать ситуацию под контролем. Но, надо было признаться честно, это было невозможной задачей. Слишком много людей, снующих, идущих сразу во все стороны, стоящих, сидящих, жующих, курящих. И Ярчик, и Пересыпкин — стрелки отменные, но здесь не в этом фишка, здесь вам не тир. Да и вообще — пусть ты самый что ни на есть гениальный телохранитель на свете, но ни таланты, ни тренировки бесконечные, ни опыт колоссальный — ничто не поможет, если что. Если попадешь здесь, в неуправляемой толпе, в засаду. А там уж дальше как повезет. Ведь есть предел тому, на что способен человек.

Слева от главного входа стенку подпирала группа веселых проституток, с утра уже слегка поднабравшихся. Отдельно от них, с левой стороны стояла еще одна, какая-то совсем непрезентабельная, бледная, с брезгливым выражением немытого лица. В мятом, видавшем виды платье.

Мочалочка стояла себе, подпирала стеночку, никого не трогала. Мучилась с похмелья, но это были ее личные проблемы, никого другого не касающиеся. И вдруг как снег на голову — мажор этот с целой свитой. Зачем она могла ему понадобиться? Бред какой-то…

Стоит, разглядывает, как покупатель на невольничьем рынке, и ухмыляется, вроде как смешно ему почему-то.

Стоял-стоял, ухмылялся-ухмылялся и говорит:

— Как тебя зовут?

— А тебе зачем? — огрызнулась Мочалочка.

— Ну значит надо, раз спрашиваю…

Она хотела его послать на три буквы или спросить дерзко: а тебя как? Но прикусила язык, хватило соображалова не дразнить мажора — а то ведь с него станется, бить начнет. Выбьет пару зубов — запросто, и Мишку-Стригуна на помощь не позовешь. Куда там, когда у этого архангелы со стволами…

— Чего молчишь? Как зовут, спрашиваю! — разозлился, улыбаться перестал. Правильно она сделала, что не стала задираться. Они же теперь все такие, нетерпеливые. Выдавила из себя, не глядя мажору в глаза:

— Ну, Аля…

— Аля — это Александра, что ли?

— Нет. Аля, и все…

Не произносить же вслух ее полного татарского имени. Между прочим, красивого и старинного. Ханского. От прабабушки доставшегося. Разве эти поймут? Издеваться станут. Ну а этой идиотской клички, которой ее ростовские наградили, мажору и подавно знать не обязательно. Нет, это надо же — Мочалкой прозвать! Станешь тут хоть мочалкой, хоть кем, когда жрать нечего…

Нахальная какая попалась, думал Быч, сейчас Хозяин съездит ей по физии, будет знать. У него с этой категорией трудящихся разговор короткий.

Но нет, удивил. Бить не стал. Говорил с ней спокойно, с улыбкой даже. Чем это она ему так понравилась…

— Ну ладно, допустим, Аля, — сказал хозяин. — Поедешь с нами в Москву.

— Никуда я не поеду, иди ты нах…

Но Хозяин щелкнул пальцами, и Пересыпкин схватил Мочалочку за руку. И потащил к платформе. У Пересыпкина не забалуешь.

Слава богу, двинулись. А то до отправления только три минуты осталось.

В купе она успокоилась. Сидела с закрытыми глазами, будто спала. А Хозяин уселся напротив и снова ее в упор разглядывал и все чего-то языком цокал. Сказал вдруг:

— Ну и ну!

Она тут же глаза открыла, спросила:

— Что — ну и ну?

— Да так, — сказал Хозяин уклончиво. — Потом объясню.

Чего он в ней нашел? — думал Быч. И вдруг до него дошло: да ведь если вглядеться хорошенько, так ведь классная баба! Внешность тонкая такая, необычная, нездешняя… Если отмыть ее да почистить как следует… Одеть поприличнее… Подкормить слегка — будет та еще красотка. Большой кайф, кто понимает. Но не сразу это разглядишь. Нет, Хозяин он в этом деле — первый знаток.

Она смотрела тяжело. Устало и зло. Ваша взяла, черт с вами, делайте что хотите, читалось в ее взгляде.

— Хоть поесть дайте, — сказала.

— Дадим, дадим… не волнуйся… И поесть, и выпить… и много чего еще другого дадим… Если обо всем договоримся, конечно…

— Да о чем договариваться с вами, — сказала она с тоской и отвернулась в окно.

Поезд как раз тронулся. Мочалка сидела и думала:

«Ясное дело, в дороге будут по очереди пользовать… Сначала сам мажор, а потом остатки-сладки — для челяди».

Она даже представить себе не могла, насколько она ошибалась.

Глава 1. Джокер в валенках

До появления поезда оставалось всего три минуты, и Сашок уже начал нетерпеливо вытягивать шею, выглядывая, не появится ли из-за дуврских скал тупая морда первого вагона, когда чьи-то стальные пальцы обхватили сзади запястье его правой руки. Стало на секунду очень больно, Сашок даже негромко вскрикнул, но боль тут же отпустила, рука его оказалась свободна — только она уже не сжимала ручку черного портфеля из искусственной кожи, подаренного месяц назад тестем на день рождения.

Сашок обернулся и увидел такое, что чуть не вскрикнул во второй раз. Перед ним, ухмыляясь во весь рот, стоял человек в телогрейке и с треухом на голове, а на ногах у него были валенки! Много всяких типов перевидали на станции «Фолкстон-Сентрал», на платформах которой и косовары, и арабы, и китайцы не в диво. Но такого Фолкстон еще не видал. Человек этот был одет как клоун, как грубая пародия на русского — словно он только что сбежал со съемочной площадки очередного «Доктора Живаго» или Джеймса Бонда.

«Не может быть, у него валенки — с галошами!» — потрясенно отметил про себя Сашок. Но не успел особенно задуматься над этим, поскольку вспомнил про портфель.

А с портфелем была беда. Причем беда тоже невероятного свойства, а именно — он раздвоился. На перроне рядышком, прижавшись к другу, стояли два совершенно одинаковых, как близнецы, черных портфеля.

— Давай, выбирай, какой тебе больше нравится, чего столбом стоишь? — по-русски сказал человек в телогрейке и неприятно осклабился.

Сашок и в самом деле стоял столбом, не в силах вымолвить ни слова. Он открыл было рот, собираясь сказать: «What do you think you’re doing?» Типа: «Что это вы такое себе позволяете?» Но не сказал, в последний момент ему показалось глупо говорить с этим клоуном по-английски. Единственное же русское выражение, пришедшее на ум, неожиданно оказалось нецензурным, и Сашок его подавил, поскольку никогда не ругался.

Удивительно, но, кажется, никто на платформе не обращал на происходящее ни малейшего внимания. Ни дикий наряд клоуна, ни два одинаковых портфеля у его ног не вызывали интереса у заждавшихся поезда коммьютеров — служивого народа, набивающегося каждый божий день в английские поезда, дабы добраться до работы в другом городе.

— Ну не хочешь — как хочешь, тогда я сам выберу, а то у меня времени нет, не хватало еще с тобой тут в гляделки играть, — объявил человек в валенках. Быстро касаясь то одного, то другого портфеля коротким пальцем с черным ногтем, он забормотал: — Эники-беники, ели вареники, эники-беники, крэкс… — Потом остановился, сказал: «Ага!» и, решительно схватив ближайший к себе портфель, развернулся и направился вниз, против движения людского потока, к выходу со станции.

— Постойте, — с опозданием пискнул Сашок, — так нельзя все-таки! — и побежал было вслед, да где там, разве за ним угонишься, за шутом гороховым, тем более что навстречу валом валили коммьютеры. А ведь чаринг-кросский 7.07 — вот он, уже стоит на первой платформе. И уже загремели, захлопали стальные двери вагонов, произведенных то ли в пятидесятые, то ли в шестидесятые, то ли вообще до войны, и вот свистит уже грозно дежурный по станции, и поезд вот-вот тронется, и если что, придется загорать в ожидании следующего состава добрых полчаса. На работу он тогда непременно опоздает, и начальник, мистер Сингх, опять будет его целый день игнорировать, лишь время от времени бросая в его сторону косые презрительные взгляды.

Короче говоря, Сашок быстро осмотрел оставшийся портфель со всех сторон, пощупал углы, («вроде мой, слава богу!») и — в последний момент — вскочил-таки в поезд под негодующие свистки и крики дежурного.

Сашок неплохо устроился — у окна, с краю на тройном сиденье. Теперь, может быть, до самого Лондона удастся доехать с относительным комфортом, поскольку англичане почему-то (вот он — национальный характер!) терпеть не могут сидеть в середине, зажатыми с обеих сторон, предпочитая даже иногда стоять. И таким образом, на тройных сиденьях, в отличие от двойных, счастливчики могут наслаждаться жизнью. В этом единственное преимущество так называемого «скотского» класса перед всеми остальными. Тоже, правда, относительное, поскольку, когда доходит до крайности — а до нее доходит каждый рабочий день в вечерний час пик, — усталые коммьютеры набиваются в вагоны как селедки в бочку. И тут уже не до жиру, не до тонкостей английского индивидуализма: и сидят, и стоят как миленькие, на каждом квадратном сантиметре площади.

Вообще, относительно английских поездов Сашок накопил немало вопросов. Только кому их задать? Жене, Анне-Марии, еще можно при случае, да и то ее реакция бывает непредсказуемой: сожмет еще, чего доброго, губки, заподозрив в попытке «набрать очки». Так было в прошлый раз, когда он чуть-чуть съехидничал насчет чая из ревеня. Ну а уж тесть (которого Сашок должен звать почему-то по имени — Джон) и теща Мэгги (тоже никаких отчеств), так с этими лучше и вообще не связываться. Непременно начнут вздыхать, переглядываться многозначительно и изображать грустное разочарование. Причем, казалось бы, не чванливые дураки какие-нибудь, вовсе нет, способны и над собой посмеяться при случае, но вот из уст Сашка все почему-то воспринимается ими как-то странно, с каким-то подтекстом, дескать, как он может позволять себе такую бестактность? Как там по-английски «чья бы корова мычала»?

Но вопросы между тем действительно накопились. Почему, например, поезда почти всегда опаздывают? Нет, понятно было бы, если бы опаздывали иногда или даже часто, но с такой четкой регулярностью? Или какого лешего до сих пор в ходу эти двадцатидверные (по десять с каждой стороны), музейного вида вагоны?

Сашок поначалу думал: это так, для экзотики, для изумления туристов, что-то вроде черных кэбов, красных телефонных будок, почтовых ящиков и так далее. Но потом прочитал в «Ивнинг стандарте», что сами пассажиры ненавидят эти поезда, а журналисты их стыдятся. «Только в третьем мире можно найти такие, да и то надо поискать», — сокрушался автор статьи. Оттуда же Сашок почерпнул и термин «скотский класс». На самом деле, кроме всяких разновидностей второго, есть еще и класс первый. Но там вообще жуть. Сашок один раз испытал его прелести на себе, когда кондуктор разрешил всем подряд садиться куда попало — из-за того, что половина вагонов оказалась неисправной и их пришлось отцепить. В этих отвратительных купе оказалось так пыльно, душно и темно, что Сашок впал в окончательное недоумение: зачем люди платят немалые деньги, чтобы так мучиться? Две его рабочие гипотезы были такие: либо речь идет о еще одном проявлении знаменитого английского стоицизма, лишнем испытании на прочность, на так называемую «жесткую верхнюю губу», или же это лейбористы и профсоюзы и прочие левые изобрели такой способ наказания богачей.

А еще вопрос — почему многие англичане младшего, да и среднего поколения кладут ноги в грязных ботинках на сиденье напротив? Причем занимаются этим не только какие-то там хиппи, но и вполне достойного, на первый взгляд, вида люди обоих полов. Не только читатели бульварной «Сан» или газеты с голыми женщинами под странным названием «Дейли спорт», но и почтенной «Гардиан». А контролер (он же проводник, он же кондуктор, по-английски вообще будет — guard, то есть охранник, что ли?), так вот, почему этот самый гард, проверяя билеты, гад, пробивает их иногда железными клещами с такой силой, что круглые кусочки картона разлетаются по всему вагону, и один такой кружок угодил как-то Сашку в глаз? Ну и почему, в конце концов, в туалетах… тсс, нет, про туалеты лучше не надо, все же речь идет о государстве — постоянном члене Совета Безопасности ООН.

От этих размышлений Сашка оторвало пронзительное воспоминание о недоправленной накануне статье для сборника «Инвестиции в бывшем СССР». Сашок вскочил как ужаленный и схватился за портфель. «Не дай бог я забыл ее дома, тогда все, кранты, уволит индиец беспощадный», — думал он, лихорадочно пытаясь расстегнуть замок портфеля. Но то ли от спешки, то ли еще почему-то, но только тот не желал расстегиваться. «Заело его, что ли?» — мелькнула мысль. Такое с портфелем иногда случалось и раньше, но обычно достаточно было проявить некоторую деликатную настойчивость, потянуть, подергать осторожно, чтобы замок поддался. Нет, на этот раз заклинило капитально.

Сашок огляделся: сидевший наискосок от него дядечка был погружен в «Таймс» и не обращал на Сашка ни малейшего внимания, но вот вредная старушенция справа, на другой стороне вагона, проявляла явные признаки живой заинтересованности в происходящем. «Ну и черт с тобой, смотри, наслаждайся», — думал про себя Сашок, но на самом деле все равно краснел под ее взглядом — что она там себе вообразила?

Сашок потянул хлястик решительно вправо. Никакого результата. Дернул влево. Ничего. Нажал — уже просто изо всех сил — на круглый запор. Бесполезно! Он нажимал, дергал, тянул все яростней снова и снова, стараясь не смотреть на старуху справа и в то же время, замирая от ужаса, представляя, что вот сейчас или замок сломается, или хлястик оторвется… Как, интересно, он будет тогда оправдываться перед тестем?

«Наверно, замок как-то защелкнулся сам собою… где ключ-то у меня, черт его дери?.. С собой точно нет… кажется, в секретере у жены лежит», — проносилось в голове.

Но тут… Тут у Сашка внутри точно что-то оборвалось: он вдруг вспомнил идиотский эпизод на станции и идиотского русского клоуна… Так что, собственно, правильно все понимает старушенция: портфель в руках у Сашка чужой, потому-то он и не открывается!

«Подменил, подменил-таки, дурошлеп проклятый, доигрался со своими розыгрышами нелепыми», — думал Сашок, а тем временем и дядька напротив тоже уже оторвался от своей газеты и уставился на него в упор.

Сашок сидел теперь неподвижно, прижимая к коленям злосчастный портфель обеими руками. («Ну, да, конечно же, не мой, вот, разве была у моего здесь эта царапина? И вообще, мой был потяжелее, как это я не заметил сразу?»)

И вдруг еще одна ясная, простая и очевидная мысль обожгла Сашка — а почему непременно розыгрыш? Ведь вполне логично предположить нечто более практичное и зловещее, а? Нет, нет, все это только в кино бывает, а уж с ним, безобидным русским интеллигентом, в английской провинции проживающим, точно такого не может случиться никогда. Но если взглянуть на вещи адекватно, то ведь естественно предположить, что соотечественник на станции дурачком только прикидывался, а на самом деле хотел его, Сашка, использовать в каких-то своих корыстных целях. И, видимо, это ему вполне удалось. В каком же качестве меня используют? — беспощадно спросил себя Сашок. И так же беспощадно ответил: понятно в каком. Ку-рье-ра!

«Только спокойно, не падай в обморок, просто сиди и думай», — уговаривал себя Сашок. Итак, что же может быть там, в запертом чужом портфеле? Вариант первый, в кино наиболее популярный: наркотики. Сашок ясно представил себе маленькие пакетики с неотличимым от толченого мела белым порошком. Второй: деньги. Миллион фунтов стерлингов розовыми пятидесятифунтовыми бумажками с красивой, величественной королевой. Почему-то этот вариант показался Сашку гораздо менее страшным. И, наконец, вариант третий: совершенно секретные документы, компрометирующие кого-нибудь невероятно всемогущего, например, одного из начальников компании РУСАЛ, или Федеральной службы безопасности, или хотя бы ЦРУ.

…В реальности, догадывался Сашок, существовало множество других вариантов, каждый из которых чреват не гламурными приключениями, а опасностью для жизни и здоровья, не говоря уже о репутации. Правда, где-то в глубине души еще теплилась надежда, что вся история окажется в итоге все же шуточкой, приколом ненормального, нестандартным приветом с родины. Но главное — надо немедленно решить, что конкретно делать дальше. Идти в полицию? Ну уж нет, сначала надо окончательно убедиться в том, что портфель подменили, иначе будешь выглядеть самым грандиозным идиотом на свете.

«Так или иначе, портфель надо открыть, — строго объявил себе Сашок, — открыть любой ценой».

Глава 2. Происшествие в женском туалете

На седьмом этаже «Сенчури билдинг», что на углу Монтроуз-роуд и Милхилл-лэйн, в кабинке женского туалета сидит несчастного вида молодой русский и громадными канцелярскими ножницами пытается вскрыть большой черный, искусственной кожи, портфель. Ножницы — малоподходящий инструмент для такой задачи, поэтому молодой человек явно нервничает, его лоб покрылся испариной, руки дрожат от натуги, а глаза лезут вон из орбит. Из-за этих нечеловеческих усилий он выглядит чуть ли не уродом, хотя в спокойном состоянии не так уж дурен: у него большие карие глаза, правильные черты лица и слегка вьющиеся светлые волосы. Разве что он несколько худоват, rather skinny, как считает его английская жена Анна-Мария. То есть, по-русски говоря, кожа и кости. («Внешность для меня не имеет значения», — шепотом добавляет она, когда думает, что Сашок ее не слышит.)

Тот день не задался с самого утра. Мало того что он опять задержался в ванной на целых пять минут, нарушив график всей семьи, так что в итоге на станцию пришлось бежать. А на платформе к нему пристал какой-то тип с точно таким же, как у Сашка, портфелем. На этом злосчастья не кончились: ко всему прочему, поезд застрял на двадцать минут уже на самом подходе к станции «Ландон Бридж». Сашок мчался через этот самый Лондонский мост как вепрь! Отлично следил за дыханием, высчитывал движение толпы впереди, почти безошибочно выбирал просветы, в которые можно было юркнуть. Очень даже ловко выскочил один раз на проезжую часть, а потом тут же снова ввинтился в поток. Даже успел подумать: жаль, нет чемпионатов по такому слалому, может, я занял бы призовое место.

И все равно опоздал почти на четверть часа. Прошмыгнуть к своему столу незамеченным, разумеется, не удалось, и мистер Сингх (Сашок мстит ему за все, называя про себя Синюхой) торжественно выступил ему навстречу из своей чертовой будки и, демонстративно глядя на часы, довольно злобно сказал на все рабочее помещение: «Good morning, sir». «Гуд морнинг, доброе утро, мистер Сингх, хау а ю, как, в общем, поживаете, ай эм соу сорри, извините меня, the train, поезд…» — лепетал Сашок. «Вы помните, что сегодня пятница и мы до конца дня должны сдать весь сборник? Где текстиль Молдовы?» — вопрошал свирепый начальник. «Мне осталось на полчаса работы, не больше, только правку перенести», — лепетал в ответ Сашок.

Самое обидное заключалось в том, что статья и в самом деле была почти готова. Накануне Сашок взял с собой распечатку, чтобы поработать в поезде, но потом еще возился с ней до поздней ночи дома, раздражая всю семью. И сейчас статья, разумеется, была в портфеле. Вернее, в одном из двух портфелей — либо в том, который принес с собой Сашок, либо во втором, унесенном с собой окаянным мистификатором в телогрейке.

После короткого, но весьма неприятного разговора с Синюхой Сашок уселся за свой стол, положил портфель на пол и огляделся. Оживление, вызванное его опозданием и демаршем мистера Сингха, уже прошло, и коллектив дружно уткнулся носами в компьютеры. Соседний стол — администраторши Лиз — пустовал, и на нем, да-да, на это Сашок и надеялся, красовался металлический стаканчик с мальтийским крестом, из которого соблазнительно торчали большущие канцелярские ножницы.

Сашок осмотрелся еще раз. Все коллеги вроде бы заняты были своим делом. «Ну же, решайся, хватай их скорее, пока никто не смотрит!» — подбадривал себя Сашок, но еще несколько секунд колебался, и когда наконец ухватился нерешительно за ножницы, азербайджанец Вугар как раз оторвался от своего монитора и повернулся к Сашку, намереваясь что-то сказать. Вслед за ним как по команде уставились на него и чех Володимир, и русский кореец Ли. И даже обычно не слишком любопытная болгарка Цвета. Сашок так и застыл — в неестественной позе, с вытянутой правой рукой и с дурацкой улыбкой на лице.

Вот так всю жизнь ему не везет. В школе пару раз пытался списывать — так оба раза попался. В институте уже и не пробовал, а только с завистью поглядывал на товарищей и товарок, весело и энергично, без всяких комплексов и проблем применявших этот эффективный способ повышения успеваемости. Деньги тоже — терял много раз, а вот находить — никогда. Нет, неправда, один раз, в Союзе еще, в Москве на Сретенке нашел десятку на тротуаре, так что вы думаете, его сразу догнал какой-то забулдыга и, больно схватив за плечо, заорал: «Это моя, это я уронил». Не дав Сашку опомниться, мужик выхватил купюру у него из рук и деловито направился в сторону винного. Чем-то, кстати, тот дяденька неуловимо был похож на сегодняшнего клоуна в валенках — не родственники ли? Воспоминание подтолкнуло Сашка к действию. Как там Гаврилов учил, что надо делать, когда попался? «Ходи с шестерки, как с туза!» Легко сказать…

Сашок состроил коллегам страшную рожу, схватил ножницы и, чуть не свалив по дороге стул, направился в туалет. Но для того, чтобы туда попасть, надо было пройти мимо будки мистера Сингха, и тот, разумеется, закончил ровно в тот момент свой телефонный разговор и уставился на Сашка во все глаза. Сашок улыбнулся ему и пошел дальше — с ножницами и портфелем. Как будто так и надо.

Ну и черт с ним, думал Сашок, победителей не судят, если я сейчас быстро открою замок, найду распечатку, потом поднажму, быстренько перенесу всю правку, сдам статью, то все будет полный олл райт, а хождение в уборную с портфелем и ножницами скоро забудется, как мелкое чудачество. С другой стороны, если статьи не будет…

Нет, невезенье невезеньем, но это уже чересчур. Сашок даже не упомнит, было ли на его памяти такое, чтобы сразу обе кабинки в туалете были заняты. Но вот, пожалуйста, он дергает, дергает за ручки, а двери не поддаются. Может, поднажать? Конфуза не хотелось бы. Сорвешь еще, чего доброго, задвижку, и… Впрочем, странно, из кабинок не доносится ни звука, испугались, что ли, затаились?

И в этот момент в туалет вошел русский кореец Ли. Оглядев Сашка (ножницы по-прежнему в одной руке, портфель в другой), он направился к писсуару. Обе кабинки, кстати, закрыты на ремонт, меланхолично заметил он, не оборачиваясь.

— Но что же мне делать? — спросил Сашок, и его голос прозвучал, видимо, так трагично, что Ли не выдержал, обернулся. И сказал сочувственно:

— Ты вот опоздал, а мистер Сингх делал с самого утра объявление — сказал, что если кого-нибудь прижмет, то можно пользоваться женским.

— Может, он пошутил?

— Какие тут шутки… Давай, давай, не бойся, дело житейское…

Вот так и оказался Сашок в женском туалете. «Черт с ним, с тестем, — думал он, скрипя зубами, — хоть разорву на части этот фигов портфель, но открою». Но он тут же представил себе, как рассказывает тестю всю историю, как тот недоверчиво кривит свой тонкий рот, а теща на протяжении всего разговора, не мигая, смотрит в дальний угол.

«Они примут меня за идиота и будут правы, тысячу раз правы», — ворчал себе под нос Сашок и все сильнее, все яростнее терзал ножницами проклятый замок. И тут — когда Сашок совсем было отчаялся — замок вдруг затрещал, начал поддаваться и наконец оторвался с корнем.

Первой из портфеля вывалилась толстая книга в истрепанном бумажном переплете. Сашок перехватил ее, не дав упасть на пол. Вслед за ней появились довольно новая женская кроссовка на левую ногу. Но Сашок в оцепенении смотрел на книгу. Она называлась… Ну, в общем, в названии были две строчки. Первая выглядела так: «Diccionario Ecologico Luso-Japones». Вторая состояла из иероглифов. Насколько он мог судить, это был словарь экологических терминов. Для владеющих неведомым Сашку языком Лусо и интересующихся японским. Или наоборот. Ладно, сказал себе Сашок, спокойно, главное — держи себя в руках. И думай логически. Итак, насколько вероятно, чтобы он мог по ошибке прихватить с собой книгу, принадлежащую кому-то из родичей? Вполне вероятно, мало того, нечто подобное уже с ним случалось. Например, однажды он уволок с собой на работу тещин статистический отчет за февраль месяц. И до сих пор не представляет, как, собственно, это могло произойти. Далее. Ключевое слово — экология! В семье все подвинуты на окружающей среде, на всех этих биомах, биоценозах и экосистемах и уже несколько раз таскали его на всякие собрания и семинары по этому делу, причем, если бы Сашок не сопротивлялся, не уклонялся под всевозможными предлогами, это происходило бы гораздо чаще. Но, с другой стороны, насколько ему известно, с японским и этим, как его — Лусо — в семье не очень, в смысле: ни бум-бум. И при чем здесь кроссовка?

Сашок запустил руку поглубже в портфель и извлек лупу с черной пластмассовой ручкой, видимо, когда-то отломавшейся и теперь подклеенной скотчем. Вслед за ней появились: коробка из-под CD (пустая) под названием «Песни старой Тувы», два прошлогодних номера газеты «Аргументы и факты — Здоровье» и один — сильно пожелтевший — «Морнинг стар». Затем он нащупал в портфельных глубинах нечто круглое, оказавшееся большим, давно, видно, остановившимся, слегка уже ржавым будильником. Сашок долго оторопело смотрел на него, потом отложил в сторону…

Снова запустил пальцы в портфель и не смог понять, что нащупал. Бумажки какие-то плотные или картонки… Оказалось, игральные карты — почему-то одной только черный масти: пики и трефы. И больше в портфеле ничего не было! Никакой статьи и никаких газет и журналов. Не наблюдалось ни книжки Романа Гари «Обещание на рассвете», ни китайского калькулятора, ни блокнота, ни любимого филофакса. Ну не мог же, в самом деле, Сашок, при всей своей рассеянности, забыть дома свои вещи и машинально набрать всей этой дряни!

То, о чем Сашок давно уже догадывался, теперь не могло вызывать никаких сомнений: портфель, конечно же, был чужой.

Только не паникуй, уговаривал себя Сашок. Думай. Какие надо сделать выводы? Первое. Молдавскую статью придется делать заново. Проявить чудеса концентрации, работоспособности и вдохновения, но успеть сдать ее вовремя. Потому как глупо надеяться на то, что в ближайшие минуты или часы появится, как чертик из коробочки, хрыч в телогрейке и скажет: «Ну что, здорово я тебя разыграл?» И при этом вернет правильный портфель вместе со статьей. Хотя и исключить этого тоже нельзя. Потому что очевидно уже, что подмена портфеля — розыгрыш, хотя и странный, может быть, даже безумный. По крайней мере, можно утешаться тем, что Сашку не подсунули ни взрывчатки, ни наркотиков, ни фальшивых денег. В общем, заключил Сашок, могло быть и хуже.

Тем временем он услышал, что в туалет кто-то вошел. Сашок застыл на своем жестком сиденье, крепко сжимая в одной руке ножницы, а в другой — будильник, боясь выдать свое присутствие. Вошедшая (или вошедший?) зашла-зашел в соседнюю кабинку, и Сашок, зажмурившись, выслушал все полагавшиеся в сложившихся обстоятельствах звуки. Потом кто-то долго мыл руки, потом сушил их. А потом голос Цветы неожиданно сказал: «Sasha? Are you there? Are you all right?» То есть: «Ты здесь, Саша? Все ли с тобой в порядке?»

От неожиданности Сашок уронил будильник, и тот — громогласно, оглушительно и торжествующе — зазвонил на весь туалет, на весь этаж, да что там этаж — по всему огромному «Сенчури билдинг» разносился этот трубный глас. Или так, по крайней мере, казалось несчастному Сашку, который лихорадочно нажимал на все кнопки и рычажки, торчавшие из древнего механизма. Но не тут-то было: будильник отказывался замолчать, звонил и звонил, трясясь в его руках, как какое-то очень сердитое живое существо.

А к туалету уже со всех сторон сбегались люди…

Глава 3. Один и без оружия!

Все-таки непредсказуемые люди эти англичане. Сашок был уверен, что первый вопрос родственников после тягостного молчания будет: «И как же тебя в итоге извлекали из женского-то туалета?» или что-нибудь в таком же духе. Ехидное что-нибудь. Причем рассказывать было нечего, никак его, собственно, не извлекали; он вышел из кабинки сам, но с разорванным портфелем, огромными ножницами и старым ржавым будильником в руках. Причем проклятый механизм, сначала не подававший ни малейших признаков жизни, как раз перед этим упал на каменный пол, от сотрясения ожил и принялся невероятно громко трезвонить, переполошив весь «Сенчури билдинг».

Но говорить обо всем этом не было особого желания. Не хотелось вспоминать, честно говоря, как смотрели на него коллеги, особенно начальник — мистер Сингх. Когда он, Сашок, скрылся в кабинке женского туалета (а что было делать, когда мужской поставили на ремонт?), причем с портфелем и ножницами в руках, товарищи по работе все это прекрасно заметили и, можно не сомневаться, тут же принялись горячо обсуждать, дескать, не поехала ли крыша у нашего русского коллеги? А тут этот звонок, крики какие-то… Переполошились неизвестно почему… А что особенного, ну вышел из женского сортира, ну портфель разорвал, ну будильник зазвонил… С кем не бывает?

Всю дорогу домой Сашок репетировал, как он небрежно и уверенно расскажет домочадцам всю эту историю. Надо, думал он, сразу задать такой тон, чтобы неповадно было над ним смеяться. Никаких там ироний, английских тонкостей, когда вроде бы всерьез, но со скрытым в подтексте подтруниванием. Ну, например, Джон вполне мог бы сказать, причем сохраняя самую серьезную мину: «А будильник, будильник-то долго еще потом звонил?» (Кстати, всего-то две минуты шестнадцать секунд.) Вот хорошо бы без всех этих англосаксонских штучек.

Но обошлось без штучек. Или уж они были такими тонкими, что Сашок их не просек. А что непонятно, то и не обидно. Вообще Сашок сразу избрал правильную тактику: придя с работы, не стал пытаться проскользнуть незамеченным, а — как в омут с головой — шагнул прямо в гостиную, как был, с разорванным портфелем в руках. Невозмутимо вытерпел все полагающиеся возгласы: «What’s wrong?», «What’s happened?», «Have they beaten you up?», «We did warn you, there are pick-pockets at London Bridge!», «Or was it one of those ghastly sea-gulls?» То есть: «Что случилось?», «Тебя что, побили»? «Мы же тебя предупреждали: на «Ландон Бридж» орудуют карманники!», «Это что, одна из этих гадких чаек на тебя напала?».

Причем в голосах домочадцев, надо отдать им должное, звучало вполне правдоподобное участие к судьбе его, Сашка, и чуть менее натуральное равнодушие к материальной судьбе портфеля. И никакого недоверия к его рассказу внешне, по крайней мере, выказано не было. А ведь Сашок и сам-то себе почти не верил, когда рассказывал, как по дороге на работу его разыграл (теперь-то понятно, что разыграл, а поначалу вообще всякие ужасы приходили в голову) какой-то хмырь, который подсунул ему точную копию его, Сашкового, портфеля, морочил голову детской считалкой, а потом сбежал. Сашок сначала вообще не врубился, думал, у портфеля просто замок заклинило. И ему надо было срочно его открыть, чтобы разобраться…

— Извините, Джон, клянусь, просто другого выхода не было, пришлось вырвать замок с корнем. Ведь эта статья — про молдавский текстиль, сегодня же был последний день, если она не была бы сдана вовремя, это была бы просто катастрофа… мистер Сингх даже мог меня уволить, с него станется, — бормотал Сашок.

Он поначалу старался не особо смотреть на родственников, боясь, что, разглядев недоверие в их глазах, непременно собьется, покраснеет и будет выглядеть еще большим дураком. Но вот монолог закончен, и что же? Сашок осторожно поднимает глаза и видит очень серьезное лицо тестя, расстроенное лицо тещи и взволнованное, с расширенными глазами — Анны-Марии. Но противных вопросов, с подковыркой, почему-то нет. Ничего не скажешь, умеют англичане лицемерить! Наконец Джон откашливается и…

— Но статью, статью про текстиль Молдовы, ее ты успел сдать?

О, какой гениальный вопрос! И на него есть замечательный ответ.

— Конечно, — говорит Сашок громко, гордо и ясно, — конечно, я не обедал, не отвлекался, вкалывал, как галерный раб, но все, все успел сделать по новой!

Эх, если бы он продемонстрировал такую вот дикцию, такой решительный, выразительный голос во время тестирования в прошлом году на Русской службе Би-би-си, не было бы у него сейчас забот, а была бы твердая зарплата, страховка и гарантированная пенсия. И никакого мистера Сингха по кличке Синюха, пришло вдруг в голову Сашку. Но лучше поздно, чем никогда: пора уже обретать уверенность в себе. Ведь действительно есть чем гордиться: с такой ситуацией справиться, это же дорогого стоит!

— О, это очень важно, очень! — воскликнула теща Мэгги.

— Да-да, это самое главное! Ты молодец, Саша! — замурлыкали тесть с женой, йасагеры чертовы… То есть, в переводе с немецкого, те, кто всегда говорит «да», поддакивает, иначе говоря. А они оба всегда Мэгги поддакивают… И Сашок решил добавить ложку дегтя:

— Но сборник все равно вовремя не сдали, хотя не по моей вине, а из-за корейца одного.

— Это совсем другое дело, совсем другое, — почти хором воскликнули английские родичи.

«Все-таки не такие они у меня скверные», — растроганно подумал Сашок. Но тут же резко одернул себя: нечего сентиментальничать! Вспомни, как они разделали тебя, когда ты оплошал с дауном… Ну некорректно, согласен, но разве анекдот был не смешной? И не со зла ведь он, он этим самым даунам вполне готов сочувствовать, но что же теперь, чувство юмора отменить, что ли?

По ассоциации с проблемой умственной отсталости Сашок вспомнил про шута в телогрейке.

— Лучше посмотрите, чего этот недоразвитый шутник наложил в портфель, — предложил Сашок. И вывалил содержимое на журнальный столик. Изумленные родственники Сашка увидели следующее:

толстую книгу «Diccionario Luso-Japones»;

лупу с обмотанной скотчем черной ручкой;

несколько русских газет, в основном «Аргументы и Факты — Здоровье»;

пожелтевший номер британской газеты «Морнинг стар» от 12 января 1979 года;

моток засаленной веревки;

набор карт черной масти (то есть пик и треф);

клочки рваной бумаги;

большой ржавый будильник.

Родственники сгрудились вокруг столика и по очереди с большим интересом рассматривали каждый предмет.

— Ну вот, как вам это нравится? Шутка на уровне детского сада, — сказал Сашок.

— А вдруг, — предположила Анна-Мария, — в этом есть какой-то скрытый смысл?

— Да-да, — поддержала ее Мэгги, — например, почему здесь только карты черной масти? В этом, по-моему, есть какая-то символика… Я что-то такое читала, ты не помнишь, дорогой? Что-то очень мрачное. И потом… «Морнинг стар» — это же коммунистическая газета, не так ли? И, смотрите, номер от 79 года, это ведь когда Горбачев появился в Политбюро, не так ли? Здесь явно какой-то намек…

И Мэгги выразительно посмотрела на Анну-Марию.

А Сашок был поражен другим. «Как это она такие вещи помнит? — думал он. — Я, например, никаких дат из биографии политиков не помню».

Но все, разумеется, поняли, что Мэгги имеет в виду обстоятельства знакомства Сашка с женой. Они встретились в августе 91-го, на баррикадах вокруг Белого дома в Москве. Правда, Сашка занесло туда совершенно случайно, он-то, честно признаться, был чужд всякой политике, но вот Анна-Мария в то время пылала романтикой освобождения России. Потом она, правда, быстро разочаровалась в русском капитализме, но успела от полноты чувств женить на себе Сашка и увезти его с собой. Но вот теперь он счел все же возможным возразить теще. При чем тут коммунисты? При чем Горбачев?

— Нет, не думаю, — сказал он, — мы сейчас совершенно далеки от всего этого.

Сказал и тут же пожалел об этом. Лицо тестя вдруг явственно вытянулось.

— Боюсь, что я должен вас покинуть, мне нужно еще кое-какие бумаги посмотреть перед сном, — забормотал он, поднимаясь с места.

Ну вот, нате вам! Опять что-то Сашок сделал не так или сказал не то. Но что — он, черт возьми, не понимает. Наверно, в очередной раз неловко что-то сформулировал, каких-то нюансов фиговых не уловил… И так всегда. Вроде бы они кажутся вменяемыми людьми, можно с ними вести осмысленный разговор, потом вдруг как будто что-то «щелк!», и линия коммуникаций нарушается. И обидно, гадаешь потом, какое такое очередное табу нарушил, в чем проявил недостаточное понимание условностей и неписаных правил. Причем Анна-Мария тоже не всегда приходит на помощь, иногда намекнет, в чем, собственно, была допущена ошибка, но чаще сожмет свои и без того довольно узкие губки и переведет разговор на другую тему.

Мэгги покорно двинулась вслед за мужем, хотя на этот раз, как показалось Сашку, ей уходить не хотелось.

И — уже у самой двери — она все-таки обернулась!

— Посмотрите, нет ли там дамы пик? И — еще… кто скажет мне, что это за язык — Luso?

На последний вопрос ни Сашок, ни Анна-Мария ответа дать не смогли, а вот даму пик среди карт быстро разыскали.

Оставшись наедине с женой, Сашок почувствовал облегчение. Анна-Мария тоже слегка повеселела, и они принялись не очень-то всерьез гадать, что мог бы означать тот или иной предмет. Например, не надо ли искать зашифрованное послание в либретто оперы Чайковского? А веревка — нет ли здесь угрозы физической расправы? И рваная бумага — это что за символ? Ну, в будильнике вполне может быть скрыт намек на быстротечность времени («У нас это называется «поставить на счетчик», — вставил Сашок).

Все это говорилось, разумеется, в полушутливом тоне, дескать, не можем же мы предполагать чего-то подобного всерьез… Но Сашок достаточно долго жил в английской семье, чтобы понимать: тон сам по себе ничего не значит или даже может значить обратное, короче, служит прикрытием всяких английских комплексов. И сам с удовольствием подыгрывал жене: дескать, и я не лыком шит.

Но вот Анна-Мария произнесла слово, которое и у него самого вертелось на языке — полиция.

— Почему бы не обратиться к профессионалам, вместо того чтобы гадать? — сказала она.

Но тут же сама принялась уже без тени иронии пересказывать истории из британской прессы о перегруженности полиции делами об убийствах, серьезных телесных повреждениях и проявлениях расизма.

— Разве ты не слыхал, они теперь даже на ограбления неохотно выезжают… Про обычные кражи я и не говорю. Помнишь, что было, когда у меня в прошлом году на Стрэнде сумку свистнули? Никто ничего не хотел делать вообще! И только представь себе, каким идиотом ты будешь выглядеть… Вообрази, как будет протекать допрос. «Вам подменили портфель? Ах вот как! Говорите, подсунули карты и будильник? Как интересно! И по какой же статье прикажете это квалифицировать? Преступление против личности или собственности?»

— Ладно, — сказал Сашок, — сдаюсь. Но что-то же надо делать!

И тут-то дверь приоткрылась и в комнату просунулась голова уже переодетой в халат Мэгги.

— Я зашла пожелать вам спокойной ночи… Кстати, знаете, что бы я сделала на вашем месте? Дала бы объявление в газету!

Потом укоризненно, как Сашку показалось, посмотрела на него и удалилась восвояси.

Собственно, Сашок прекрасно понимал, в чем главная причина скрытой напряженности в семействе. Он же видел, что среди знакомых почти не найдешь другой пары, которая бы так долго жила вместе с родителями. В Британии это просто не принято. Все или снимают, или уже купили свое жилье, взяв под него ипотечный кредит, именуемый здесь моргейджем. И это, конечно, правильная система жизни, но что же делать, если они с Аней-Маней сидят на такой мели? Она получает на своей «социальной работе» сущие гроши, а он вообще все никак не найдет ничего постоянного и приличного.

— Может, дадим объявление в «Гардиан»? — донесся откуда-то издалека голос Анны-Марии.

— Ну почему же именно в «Гардиан»? Почему не в «Таймс» или не в «Сан», в конце концов?

И тут жена огорчилась. Что же с того, что человек был небогато одет? Почему сразу надо предполагать, что он полуграмотен или что он читает только правую или даже бульварную прессу? И вообще, она уже и раньше замечала, что в России много социального снобизма. Такие выводы, только из-за того, что человек был одет не комильфо…

— Да ты не понимаешь, как он был одет! Ты знаешь, что такое телогрейка? А валенки? С галошами? А шапка-ушанка на голове?

— Ну и что такого? Почему это человек не может быть одет в свою национальную одежду? Почему арабам можно ходить во всяких там диздашах, индианкам — в сари, африканцам — в своих разноцветных балахонах, как там они называются, а русскому человеку нельзя даже надеть телогрейку или ушанку с галошами?

— И ты считаешь, что телогрейка — это наша национальная одежда? — взвыл Сашок, но потом только рукой махнул — разве объяснишь что-нибудь этим англичанам?

Жить с ними Сашку, прямо скажем, было нелегко. Но, с другой стороны, и на своей исторической родине, в городе Москве, ему тоже ничего особенно не светило. И в былые-то времена ему там было не слишком вольготно и сытно. Ну а теперь прибывающие из России рассказывали такие ужасы и страсти про жизнь «по понятиям», что Сашка, с его гнилым интеллигентским характером, от одной мысли о возвращении на родину оторопь брала. Да и к Ане-Маше, при всех ее странностях, он все же сильно привязался. Если бы только отсоединиться как-нибудь от ее родителей… А то в их присутствии она делается какой-то чужой, какой-то… слишком англичанкой, вот!

В чем, правда, состоит «английскость», Сашок вряд ли взялся бы сформулировать. Когда в редкие приезды на родину его прямо спрашивали об этом друзья, он говорил: «Понимаете, моя жена, Аня-Маня, пишет изумительные стихи и песни. Но если я застаю ее за сочинительством, она норовит притвориться, что она пишет письмо в местный совет… Потому что вроде как стыдно выделяться или претендовать на что-то особенное. Похвастаться совершенно ничем нельзя, ну кроме разве что успехов в садоводстве или разведении каких-нибудь экзотических растений… а нормальному человеку ведь похвалиться чем-то — ну хотя бы перед близкими родственниками — иногда так хочется… Ну и, конечно, знаменитое английское лицемерие — это в общем-то и не лицемерие даже, а какой-то свод неписаных и очень сложных правил…»

Почему надо улыбаться, когда на душе скверно, и сидеть с постной рожей, когда радуешься, Сашок понять не мог. Не понимал, но научился это великое английское свойство уважать. Потому как это очень даже непросто, добиться такого контроля над собой. Нечто сродни самообладанию йогов и самураев. Называется «правило жесткой верхней губы». У обычных людей от сильных эмоций губа эта начинает подрагивать. У английского джентльмена эта часть лица должна быть абсолютно неподвижной в любых ситуациях. В любых! Никаких исключений. Какая бы физическая или душевная боль тебя ни терзала, какие бы страсти темные или светлые ни бушевали бы внутри, наружу ничего не должно выплескиваться. Даже страха смерти показать никак нельзя. Особенно страха. Никаких нет обстоятельств, разрешающих верхней губе утратить каменную неподвижность. Такое вот лице-мерие. Лице-действо. Вернее, лице-недейство.

Непоколебимость английских губ демонстрируется сколько угодно в повседневной жизни, напрягая и порой утомляя свидетелей-иностранцев. Но самые знаменитые эпизоды были связаны с войнами. Например, жесткая губа демонстрировалась во время Крымской войны, осенью 1854 года, изумленным Федюхинским горам и русским артиллерийским расчетам в Южной долине Балаклавы. Бригада легкой кавалерии, почти семьсот человек, в их числе всякие лорды и бароны, представители самых знатных семей страны, скакала прямо на русские пушки, зная, что атака бессмысленна и скачут они на верную погибель. Раз приказ, хоть и нелепый, отдан, его надо выполнять. Нельзя же, в самом деле, ставить командование в глупое положение? Не по-джентльменски это! И самое главное, конечно, — вида не подать, гордо и прямо держаться в седле — с невероятно твердой верхней губой. Ну на смерть скачем, что же особенного? Не повод распускаться и что-то такое на лице показывать.

А сто лет спустя Первый батальон Глостерского полка почти весь был истреблен китайцами во время Корейской войны. Еще бы — китайцев-то было раз в двадцать больше. Целая дивизия — против одного батальона! Британцев оставили отбивать атаки этих многократно превосходящих сил противника в совершенно безнадежной позиции на реке Имджин. Но для британцев важнее всего было — вида не подать. Не распуститься, не впасть в истерику. Полное хладнокровие продемонстрировать. Поэтому когда американский генерал позвонил командиру глостерцев по полевому телефону и спросил, как дела, тот отвечал совершенно спокойным, чуть ли не равнодушным тоном, что положение «довольно липкое» — «pretty sticky». «Липко» на тогдашнем английском жаргоне значило: неприятно, тяжко. Ну а что же американец хотел? Чтобы английский джентльмен позволил себе эмоциональный всплеск? Чтобы голос у него дрогнул? Слова употребил резкие? Типа: катастрофа у нас тут, полный конец приходит, еще немного, и не с кем тут будет по телефону разговаривать? Ну уж нет, это просто неприлично!

А американец — человек вульгарно прямолинейный, английских недосказанностей не понимающий, удивился, но решил: ну, значит, ничего страшного. Преувеличивает, выходит, разведка, сообщающая о массированной китайской атаке на британские редуты. Подумаешь, некоторая «липкость». Британцы дрались героически и сумели отбить несколько первых волн. Но потом некому стало отбиваться: из шестисот пятидесяти человек шестьсот двадцать два были убиты или тяжело ранены и взяты в плен. Подкреплений, которых их командир вежливо, как бы между прочим, просил, так и не дождались.

Сашок не знал, что и думать про все это. Ему казалось, что его английские собеседники как-то странновато эти истории рассказывают. С одной стороны, слышится некая ирония: дескать, ну да, глупо как-то так погибать. Такие мы странные люди. Не слишком рациональные. Но тут же и элемент гордости и восхищения проскальзывает: вот какая жесткая верхняя губа была у тех наших джентльменов! Погибая, не унизились.

Довольно долго Сашок и Анна-Мария сидели молча, не глядя друг на друга, и Сашок уже собирался встать и отправиться спать, когда жена вдруг сказала примирительно:

— Знаешь что? Дай объявление в русскую газету. В «Лондон-инфо»! Или в «Пульс-ЮКей», или в «Англию»!

Анна-Мария считала страшно важным, чтобы Сашок получал информацию о жизни русской общины в Лондоне, и потому регулярно покупала ему одну из этих двух еженедельных газет (а то и обе сразу), сэкономив на чем-то полтора фунта (Сашок подозревал, что на обеде, хотя она в этом не признавалась).

Если бы Анна-Мария была русской девушкой, Сашок непременно поцеловал бы ее в этот момент. Мало того, будучи русской, она бы этому поцелую обрадовалась и, может быть, даже поцеловала его в ответ. Но с англичанкой это было немыслимо.

А потому Сашок решил показать, как здорово осваивает он местные манеры, и сказал ледяным голосом: «Do you really think so?» То есть буквально: «Ты и в самом деле так думаешь?» А в действительности, в переводе с диалекта намеков и недосказанностей: «Ты уверена, что не сморозила глупость?»

Будучи англичанкой, Анна-Мария все поняла правильно. И бровью не повела, уверенно закивала головой. То есть йес, именно это я и утверждаю. «Well…» — сухо согласился Сашок. И следующие полчаса они провели, пытаясь сформулировать текст объявления.

Для этого они решили сначала изучить имеющиеся образцы.

«Философский камень, оптом и в розницу»; «Русская. Жду звонка»; «Хочу познакомиться с ветераном Великой отечественной войны». Смешно, но не то, что требуется… Анна-Мария пришла в восторг от другого объявления: «Кому надоело травиться выхлопными газами зла и морально ржаветь, просим позвонить по телефону…»

— А вот это ближе к делу, — переводил Сашок: — «Большая просьба позвонить тех, кто пытался воспользоваться услугами получения британских прав от Романа и Владимира». А вот еще: «Антон Милашевский, объявись, не доводи до греха».

Сашок сразу представил себе, как кредиторы проштрафившегося Антона, перекрестившись, превозмогая моральную муку, доходят-таки до греха.

— В смысле? — не поняла Анна-Мария.

— В смысле, киллеров ищут, — хладнокровно объяснил Сашок.

— You are kidding! — Ты шутишь! — воскликнула жена.

— No, I am not! — Я не шучу, — отвечал Сашок, — но эти люди, будем надеяться, все-таки шутят.

Но Сашку вариант с киллерами и вообще угрозами не подошел. Значит, надо взывать к совести. И вот что он написал: «Соотечественник, поменявшийся со мной портфелем на прошлой неделе на станции «Фолкстон-Сентрал»! Если это была шутка, то она оценена. Предлагаю срочно меняться обратно. Звоните по телефону…»

— Ну, порванный портфель он не возьмет, напиши: поменяемся содержимым портфелей, — предложила Анна-Мария.

— Ничего, там разберемся… только бы позвонил.

— Надежды на это мало, — вздохнула Анна-Мария.

Но он позвонил — в субботу, сразу после выхода очередного номера «Лондон-инфо». И надо же было так случиться, что именно Сашок, случайно проходивший в этот момент мимо аппарата, взял трубку. И, кажется, сразу узнал этот надтреснутый, нагловато-хриплый голос. Ни «здравствуйте», ни «до свидания», на даже «алло». А сразу:

— Слышь, нет проблем, давай, блин, назад махнемся. А то мне без будилы стремно.

— Давайте встретимся на станции, на «Фолкстон-Сентрал», — радостно предложил Сашок.

— Дурных нема. Стрелка у нас будет на «Нью-Кроссе», знаешь такой вокзал? Вот там, завтра, в семь пятнадцать вечера. И чтоб один был. И без оружия!

— Да я не… — начал было говорить Сашок, но его резко оборвали.

— Не доводи до греха! — строго сказал голос в трубке. И тут же раздались короткие гудки.

Глава 4. Зловещая встреча на платформе

«Нью-Кросс» — это, разумеется, никакой не вокзал, а так, пригородная станция местного значения. Даже не до конца понятно, зачем она создана, учитывая, что в каком-то полукилометре за ней расположился более солидный и ассоциирующийся со знаменитым госпиталем «Сент-Джонс». Самая главная достопримечательность района — стадион «Миллуолл», где господствуют, как говорят, самые свирепые болельщики во всей Британии, а может, и во всем мире. Но туда ближе добираться от Лондона по другой ветке, через станцию «Южное Бермондси».

В час пик на «Нью-Кроссе» бывает негде яблоку упасть, но, проторчав на перроне полчаса и устояв перед приливами и отливами служивых толп, Сашок пришел к убеждению, что клоун на свидание не явился. Правда, Сашок не очень-то твердо запомнил его внешность. Ему даже вдруг пришла в голову мысль: а не для того ли и были напялены эти странные причиндалы — телогрейка, валенки с галошами и шапка-ушанка? Ведь эти детали отвлекают от черт лица и прочего. Только и запоминается вся эта эксцентрика… Узнает ли Сашок шутника в любой другой одежде? Не факт. Лицо какое-то незапоминающееся и даже почему-то путающееся с физиономией одного типа, который когда-то давно, еще в московской жизни, на Сретенке, грубо отобрал у Сашка найденную на улице десятку. Нет, если этот тип придурочный вздумает явиться перед ним в ином обличье, без телогрейки, Сашок может его и не узнать.

И еще одна мысль мучила Сашка: обстоятельства вынудили его с корнем вырвать запертый замок чужого портфеля. Починить его явно было невозможно, и Сашок, посовещавшись с женой Анной-Марией, решил даже и не брать портфель с собой на встречу. Ведь бог его знает, как этот, судя по всему, не совсем нормальный и приблатненный тип среагирует на жалкий вид своего имущества. Бог с ним, пусть оставляет себе тестев подарок, хотя это и совершенно несправедливо. Лишь бы отдал содержимое, в том числе остро необходимую телефонную записную книжку и его, Сашка, частный и не предназначенный для чужих глаз дневник. И пусть заберет всю свою идиотскую хурду-мурду, включая старый ржавый будильник, имеющий обыкновение оглушительно звонить в самые неподходящие моменты, женскую кроссовку с левой ноги и газету британских коммунистов «Морнинг стар» от 12 января 1979 года. Не говоря уже о картах черной масти и загадочном словаре под названием «Diccionario Ecologico Luso-Japones».

Всю эту хренотень Сашок аккуратнейшим образом сложил в пакет «Moscow Duty Free», который и сжимал теперь крепко в левой руке, высматривая своего человека в телогрейке. Как бы то ни было, а Сашок торчал вот уже более получаса на вшивой пригородной станции под Лондоном, на которой фолкстонский и другие поезда дальнего следования никогда и не останавливаются даже, и постепенно укреплялся в мысли, что его — как это говорят теперь в России? — кинули, вот что.

Но все-таки «Нью-Кросс» — станция бестолковая. Куда удобнее было бы встретиться на том же самом «Южном Бермондси». Хотя, с другой стороны, там надо было бы подгадывать так, чтобы не угодить под начало или конец футбольного матча. Сашок тут же по ассоциации вспомнил о другой своей странной встрече.

Сашок и Анна-Мария в то время жили в Бермондси у ее тетушки, жили недолго, всего несколько месяцев, но Сашок успел вдоволь наездиться через эту станцию на работу. И, случалось, попадал в неприятные ситуации, когда огромные толпы краснолицых орущих людей втискивались там в вагон.

Сашок быстро выучился различать, выиграл или проиграл «Миллуолл», и догадался, что в последнем случае лучше вжаться поглубже в какой-нибудь дальний уголок вагона и постараться не встречаться с краснолицыми взглядом — а то всякое может случиться. Не раз Сашок видел закипавшие в вагоне водовороты, иногда заканчивавшиеся драками. Газеты писали о настоящих побоищах среди футбольных фанатов, и имя «Миллуолл» встречалось в этих боевых сводках достаточно часто. Вскоре у Сашка выработалась почти рефлекторная привычка оглядываться на стадион на подходе или подъезде к станции — ждать ли опасного человеческого потока. И если что, не стоит ли лучше переждать, пока поток схлынет. Но однажды какие-то дела гнали его вечером в центральный Лондон, и он как раз разглядел на платформе изрядную толпу вроде бы расстроенных и, кажется, сердитых джентльменов, все сплошь с пивными животами и с какими-то не то древками, не то копьями в руках. Джентльмены размахивали этими предметами во все стороны и что-то недружелюбно при этом выкрикивали. На горизонте появился поезд. Сашок мог бы, конечно, вспомнить молодость, свои институтские занятия легкой атлетикой, отчаянные спурты на четырехсотметровке, и рвануть — с реальными шансами на то, чтобы успеть. С другой стороны, подумал он, зачем обязательно бежать, когда можно пройтись по свежему воздуху, не торопясь, с достоинством, как и подобает солидному представителю среднего класса. Ну и что с того, что следующего поезда придется ждать полчаса — опять же свежий воздух, и в вагоне позже будет просторнее.

Когда Сашок достиг станции, то обнаружил на своей стороне почти пустую платформу. Почти — потому что один человек там все-таки находился. Он, правда, не совсем стоял, но и не совсем сидел, зафиксировавшись в какой-то невозможной позе, вызывающей смутные ассоциации с роденовским «Мыслителем», если можно, конечно, представить себе мыслителя очень пьяным и ведущим обреченную борьбу с силой тяготения. Подойдя, с некоторой опаской, поближе, Сашок с изумлением обнаружил, что человек плачет! Одной рукой тот размазывал слезы по лицу, а в другой сжимал большущую банку с пивом — такую огромную, что ее, собственно, хотелось назвать бочонком. Впрочем, и сам печальный мыслитель был немал по размерам, под два метра ростом и, что называется, косая сажень в плечах, но и не только в них, а и в районе живота, видимо, тоже.

Этим мощным животом он опирался на что-то вроде сломанного пополам копья, что, вероятно, и позволяло ему сохранять свою фантастическую позу. Копье, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось древком от какого-то то ли транспаранта, то ли плаката. Вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, Сашок подошел к великану на опасное расстояние и с удивлением услышал свой собственный голос, произносящий: «Are you all right?»

Какая глупость! Ежу было понятно, что джентльмен не был олл райт. Он поднял на Сашка красные заплаканные глазищи, уставился на него в упор и смотрел довольно долго, мучительно пытаясь понять, что это такое он видит перед собой, но потом не стал бить Сашка древком и даже не выругался, а только громко замычал и показал на стадион банкой.

«Немой, что ли?» — подумал Сашок, но на всякий случай переспросил: «Are you sure, you are ok?», в том смысле, что, может, человеку плохо и не надо ли, в случае чего, вызвать «Скорую помощь». В ответ мыслитель замычал громче и протянул Сашку свою недопитую банку пива.

Какой-то инстинкт подсказал Сашку, что от этого предложения нельзя отказываться и, мало того, что его не следует даже обсуждать. Надо только одно: душевно поблагодарить джентльмена и, скрывая отвращение, глотнуть напитка. Отвращение же было вызвано не столько некоторой брезгливостью, сколько нелюбовью Сашка к английскому национальному виду пива — биттеру. Он всегда поражался, как можно получать удовольствие от этого теплого, мутного и горьковатого напитка с привкусом плесени. Но тут он — просто по Станиславскому — заставил себя поверить, что биттер — это вкусно, и, сделав глоток, даже причмокнул, якобы от удовольствия.

После того как банка была опустошена, последовало еще много размахиваний руками, красноречивого мычания одной стороны и вежливого поддакивания другой. Потом Сашок помог мыслителю забраться в вагон. Потом вез его до Лондона, все шесть минут краснея от недоуменных взглядов, которыми награждали странную парочку пассажиры. На станции «Ландон Бридж», к счастью, гуманитарная миссия подошла к концу: бойцы «Миллуолла» метались по платформе в поисках потерявшегося товарища. На перроне немой мыслитель вдруг протрезвел, очень больно пожал Сашку руку и представился: «I am Kevin». — «I am Sasha», — пробормотал Сашок.

С тех пор он еще пару раз встречал Кевина в поезде, и тот, поразительное дело, узнавал его, даже покровительственно хлопал по плечу, но имени вспомнить не мог — и почему-то называл «губернатором». При этом по некоторым признакам — в основном по поведению сопровождавшей Кевина гурьбы болельщиков — Сашку показалось, что тот — вовсе не последний среди них человек, а может быть, даже какой-то неформальный лидер.

И вот теперь снова железная дорога, снова платформа пригородной станции неподалеку от «Миллуолла» и снова встреча с неким незнакомцем — вроде бы менее опасная, но почему-то вызывающая чувство смутной тревоги.

Впрочем, шут гороховый, кажется, не соизволил явиться. И уже совсем было Сашок приготовился плюнуть (мысленно, только мысленно!) и собраться в долгий путь домой, «в Рим через Крым» (то есть с возвращением в Лондон — бог знает, сколько на это теперь уйдет времени!), как вдруг… Чья-то сильная, ловкая и наглая рука в секунду выхватила у Сашка пакет московского «Duty Free». Коренастый тип в застиранных джинсах и не слишком свежей футболке внимательно изучал содержимое пакета, не обращая на Сашка никакого внимания.

— Послушайте, нельзя же так! — не удержался Сашок. Но сам во все глаза смотрел на джентльмена и думал: «Неужели он — тот самый клоун? Не может быть! Неужели человека может так изменить одежда! Типичный вроде английский пролетарий, болельщик «Миллуолла», например».

— Listen, you can’t snatch things out of other people’s hands just like that! — на всякий случай перешел на английский Сашок. Но тут человек повернулся к Сашку лицом, и по угрюмому, злобному, но такому неподдельно родному взгляду узких маленьких глаз он узнал соотечественника. Но другого. Конкретно этого человека Сашок видел впервые. Тот, в свою очередь, бесцеремонно рассматривал Сашка с ног до головы. Наконец разверз свой рот, сплюнул на перрон (в буквальном смысле) и сказал по-русски с характерным южным акцентом:

— Слышь, а ты давно из Молдовы?

— Из Молдовы? Да вы с ума сошли — я в жизни там не был!

— Врешь!

— Уверяю вас, как-то сложилось, что ни разу так и не побывал. Но, вообще-то, нельзя ли чуть-чуть повежливей?

— Не был, говоришь? Побожись!

— Да вы шутите, что ли?

— Ты же в бога веришь?

— Я? Ну, знаете, это очень личный вопрос. А вы, собственно, кто такой, разрешите спросить?

— Я — Леша. А ты — Саша. Божись.

— А почему вы мне тыкаете?

— Тыкаю?

Предполагаемый Леша почему-то расхохотался. Потом вдруг резко замолчал, уставился на Сашка довольно злобно и сказал:

— Побожитесь!

— Ну… Ладно, пожалуйста, раз вы настаиваете. Ей-богу. Или как там надо божиться? Клянусь торжественно, что никогда ни одного разу ни одна моя нога не ступала на православную молдавскую землю… Аминь.

— А почему тогда статья про Молдову?

— А, вот в чем дело! Вы прочитали статью про молдавский текстиль!

Леша не стал отрицать очевидного, посопел только носом и сказал:

— Слышь. Расскажи мне про эту фабрику в Тирасполе.

— Про фабрику в Тирасполе? Но я ничего такого про нее не знаю. Кроме того, что в статье написано. Да и то я забыл уже… Статья, по-моему, такая, не очень-то… информативная. И вообще, Тирасполь — это в Приднестровье…

— В Молдове он, — посуровел Леша.

— Ну да, конечно, де-юре… Нет, послушайте, уберите руки, куда вы меня тащите, никуда я не пойду!

Узкоглазый Леша тем временем уже подхватил Сашка, что называется, под микитки и потащил его к выходу со станции.

— Слышь, а чо это ты пустой пришел, а? Где моего кореша-то портфель? — сказал Леша на ходу.

От этих слов все праведное возмущение Сашка как ветром сдуло.

— Я… — залепетал растерянно он, — видите ли…

— Ты что же, дудак, его не принес? Забыл, что ли? Во дает фраер… Придется теперь с тобой разбираться.

Тем временем Леша уже благополучно вытолкал Сашка из здания станции и куда-то потащил.

— Подождите, я все объясню! — пищал Сашок, но узкоглазый был неумолим.

— И насчет Молдовы — смотри, за базар отвечать придется, — нравоучительно говорил он, увлекая Сашка все дальше, мимо здания магазина «Сэйфуэй», в какой-то подозрительный, страшный переулок.

Глава 5. Razin’te khlebal’niki!

В грязноватом переулке за супермаркетом, куда узкоглазый головорез затолкал Сашка, было темно, смрадно и пусто. Только в дальнем углу какой-то здоровенный негр в рабочем комбинезоне подпирал стенку, покуривая. «Этот не заступится, — с тоской подумал Сашок, — скажет: у меня обед кончился».

— My lunch break is over! — и вправду заорал негр, но тут же перешел на русский: — Сколько вообще можно, блин, тебя ждать, где, блин, тебя, носит? И какого… зачем ты этого хрена сюда приволок?

— Да клиент дурной попался, — принялся оправдываться узкоглазый Леша, ни на секунду не отпуская Сашка из своих стальных объятий, — горбатого, понимашь, лепит…

— Ща я ему полеплю… Он, чо, не принес ничего, что ли? — и с этими словами чернокожий джентльмен угрожающе приблизился вплотную к Сашку.

— Да вот, смотри сам, — сказал Леша, протягивая негру пакет «Moscow Duty Free». Тот быстро стал шуровать в пакете, при этом что-то невнятно бормоча себе под нос.

Тут Сашок наконец оправился от шока — в достаточной степени, чтобы заверещать горячо и нервно:

— Я принес, принес! Я принес будильник! И газеты! И словарь… Лусо… Лусо-японский. И карты. Вообще, я все принес, что было в портфеле.

Негр с некоторым изумлением уставился на Сашка, будто не ожидал, что тот способен разговаривать.

— А портфель, портфель он принес?

— Видите ли, — заволновался Сашок, — понимаете, какая штука…

— Не понимаю, — отрезал негр, — где портфель, зараза?

— Дынкин, — вступил в разговор Леша, — он не принес портфеля!

В грязном переулке за супермаркетом воцарилась тишина. Все напряженно молчали. Потом Сашок перехватил многозначительные взгляды, которыми обменялись Леша и чернокожий Дынкин, и понял, что дела его плохи, потому что в этих взглядах что-то явно читалось зловещее. И земля закружилась у Сашка под ногами…

В то время, когда Сашок вел неприятную дискуссию с Дынкиным и его бледнолицым товарищем Лешей в районе Нью-Кросс, у него дома, в Фолкстоне, тоже творились странные чудные дела. В тот вечер семейство собралось дома рано и уселось ужинать — втроем.

— Я за Сашу немного беспокоюсь, — говорила Мэгги, раскладывая по тарелкам запеченного лосося, приобретенного по сниженной цене в соседнем «Сэйнзбириз», — непонятная какая все-таки история с этим портфелем. Как вы считаете?

— И с этим джентльменом в русской национальной одежде, — подхватил Джон, — как-то действительно все это странно…

В эксцентричной Англии, естественно, существует добрая дюжина слов для обозначения понятия «странный». И с нейтральным, и с положительным оттенками. Но Джон выбрал одно из самых отрицательных — weird… И Анна-Мария немедленно ринулась на защиту мужа.

— Саша уж точно не вел себя странно! Его реакция была совершенно нормальной. Что бы вы сделали на его месте?

— Well… — пробормотал в ответ Джон. Слово это, в зависимости от интонации и обстоятельств, может иметь сотни, если не тысячи разных значений. В данном случае оно значило что-то вроде «ну, не знаю, не знаю…» В ответ Анна-Мария поджала губки, а Мэгги примирительно попыталась перевести разговор на еду, но участников трапезы могли объединить лишь достоинства зеленого салата.

Дело в том, что Анна-Мария была веганом — то есть радикальной вегетарианкой. «I don’t eat anybody!» — «Я никого не ем!» — с гордостью говорила она. Так что на розового лосося она смотрела с плохо скрываемым отвращением. Но и родители, бросавшие украдкой косые взгляды на отдельно приготовленный ужин Анны-Марии, отвечали ей взаимностью.

Веганы — категорически и без всяких исключений — отказываются употреблять в пищу не только мясо и рыбу, но даже и молоко, сыр, масло, вообще любые молочные продукты, а также яйца и даже мед («мы против эксплуатации пчел!»).

«Пчел эксплуатировать нельзя, а родителей можно», — иронизировал за глаза Джон, намекая на то, что дорогостоящие орехи, всякие там тофу и прочее покупались в основном из родительских средств, так как скромного вклада молодых в семейный бюджет явно не хватало. Вот и сейчас предки с некоторым ужасом поглядывали на оригинального вида блюда, приготовленные Анной-Марией. «Weird! — думал Джон. — Что хотите, а только weird!»

— Вот эта штука, это и есть — тофу? — спросил Джон, подозрительно косясь на большущее сито с чем-то вроде желтоватой крупы.

— Папа, я уже тебе несколько раз говорила, это куинэа…

— Тофу — это совсем другое, это такая штука вроде гигантского гриба, — с сознанием превосходства заявила Мэгги.

— Какого еще гриба?! — возмутилась Анна-Мария — Вы что, смеетесь, что ли? Тофу — это соевая масса, растительный протеин, очень питательный. А куинэа — это из Латинской Америки, индейская еда, такая, как бы вам объяснить, «матерь всех зерновых»…

Но тут объяснения Анны-Марии были прерваны звонком в дверь.

— Это Саша, опять, наверно, ключ забыл, я ему открою! — обрадовалась неожиданно раннему возвращению мужа Анна-Мария. Каково же было ее изумление, когда вместо Сашка она обнаружила на пороге элегантного джентльмена лет сорока пяти, одетого в зеленый твидовый пиджак, при галстуке, в сверкающих дорогих ботинках.

В Англии, надо сказать, совершенно не принято являться в дом без предварительной договоренности. Правда, проповедники различных религий, а также бессовестные торговцы, использующие метод так называемых «жестких продаж», этим правилом иногда пренебрегают, но и отношение к ним соответствующее — в домах попроще их и оскорбляют, и гоняют, словно бродячих собак, и даже, чего доброго, могут и плеснуть чем-нибудь сгоряча, чтобы не шлялись. Ну а образованные классы (еще иногда именующие себя в духе классической самоиронии «трепливыми классами») обрушивают на незадачливых коммивояжеров всю силу своего английского презрения.

Но на этот раз звонивший в дверь незваный гость совсем не походил на бродячего торговца, ни, тем более, на уличного миссионера.

— Вот, мистер… э-э… — попыталась представить его родителям растерянная Анна-Мария.

— Беник, — учтиво поклонившись, подсказал гость.

— Мистер Беник, пришел к Саше. Насчет портфеля.

— Как насчет портфеля? — вскричала Мэгги. — Ведь Саша поехал встречаться с кем-то на «Нью-Кросс». Разве не с вами?

— Примите мои глубочайшие извинения, но я боюсь, Александр опять что-то перепутал. При всем его несомненном уме он, кажется, немного рассеян. Вы не находите?

Анна-Мария и ее родители не знали, что сказать в ответ.

— Мы, — продолжал гость, — действительно первоначально договаривались о встрече на «Нью-Кросс», но потом выяснилось, что мне придется именно сегодня возвращаться из краткой командировки во Францию — а вы ведь живете как раз по дороге, и мы с Александром передоговорились. Я готов подождать, если вы позволите, конечно…

— Могу ли я предложить вам чашечку чая? — после небольшой паузы сказала Мэгги.

О, эта волшебная чашечка чая! Действительно, в английской жизни трудно представить себе положение, в котором этот маленький фарфоровый сосудик с жиденьким напитком без определенного вкуса, цвета и запаха не пришелся бы кстати. В ситуациях, когда англичане ощущают серьезную неловкость, не знают, что сказать, смущены, растеряны или расстроены — всегда спасительная чашечка приходит на помощь.

В повседневных ситуациях «cup of tea» обычно сопровождается эпитетом «nice». Сашок первое время изумлялся: ну что такого особенно «найсного» — милого, приятного, хорошего — в обыкновенном чае? Но потом понял, что культ «чашечки» восходит к таким глубинам национального характера и общественного устройства, что лучше не ставить его под вопрос. Никогда и ни за что. Любовь к родине, материнский долг, необходимость соблюдать правила гигиены — все это открыто для обсуждения и даже критики. Но две вещи трогать нельзя — чашку чая и королеву. То есть можно, но не сомневайтесь — о вас в таком случае многие плохо подумают.

Мистер Беник — даром что иностранец — с благодарностью принял предложение и был водружен в «комнату для сидения» — по-русски говоря, в гостиную, а семейство получило таким образом необходимый тайм-аут, чтобы обсудить дальнейшие действия.

И в самом деле, что ли, оставить гостя дожидаться Сашка? Но бог его знает, сколько времени Сашку потребуется, чтобы добраться домой. Попросить мистера, как его там? Что за имя странное, в самом деле… попросить его прийти в другой день? Нет, это будет крайне неприлично. Ведь и на самом деле, наверное, Сашок все перепутал, это, увы, так на него похоже…

Анна-Мария в который раз выразила сожаление, что у него нет мобильного телефона, но это ее замечание было оставлено без внимания (кто же будет мобильную связь финансировать, позвольте спросить? — читалось на лице у Джона). А позвонить из автомата Сашок, конечно, не догадается, нет у него такой привычки…

Короче говоря, было принято решение вступить с гостем в переговоры по существу. В конце концов Мэгги была командирована в гостиную — с печеньем к чаю в качестве прикрытия — и вскоре вернулась с докладом: оказывается, незнакомец приволок с собой портфель Сашка и надеется поменять его на свой. Он, правда, предполагает, что Сашок забрал его, мистера Беника, портфель с собой на «Нью-Кросс»… И Мэгги как-то не решилась его переубеждать…

— Так, может быть, тогда уж лучше не перегружать его деталями? — предположил Джон. — Потом они с Александром как-нибудь разберутся…

Это предложение сразу же всем понравилось, и так бы мистер Беник и отбыл бы ни с чем, но тут произошло невероятное. Господин гость спокойненько вышел из гостиной, где ему полагалось смирно сидеть до появления хозяев, просунул голову в столовую и попросился в туалет.

— Простите великодушно, — сказал он, — но я ведь сюда прямо из Франции. Давно не было возможности…

— Ну разумеется, разумеется, — забормотал Джон и пошел показывать мистеру Бенику дорогу на второй этаж.

Минут десять прошли в напряженном ожидании. Джон пытался что-то рассказывать о состоянии дел на бирже. А Анна-Мария принялась уговаривать родителей попробовать веганскую еду, уверяя, что она им непременно понравится. «Не понравится», — отвечал Джон. «Откуда ты знаешь, что не понравится, если ты не пробовал? Это такая тонкая вещь…» — «И дорогая», — как всегда, вставляла Мэгги.

Но потом настал момент, когда делать вид, что ничего особенного не происходит, дальше стало невозможно. Джон выразительно посмотрел на часы, а потом — в потолок, а Мэгги открыла было рот, чтобы сказать: «Well…»

Но тут… Тут события приняли совершенно неожиданный поворот. Сверху раздался какой-то непонятный грохот, хлопнула дверь, и по лестнице с диким криком скатился мистер Беник. Он вбежал в столовую, размахивая порванным портфелем.

— Как же такое получилось, а? — укоризненно голосил он. — Что это вы мне неправду-то сказали, а? Оказывается, портфель мой, он вот он где, ни на каком не на «Нью Кроссе»… Дома, оказывается, валяется… Порванный, со сломанным замком. Почему же вы с ним так обошлись? А еще англичане…

— Мы… я… Саша… — нестройными голосами заверещали растерявшиеся хозяева.

— Да вы даже не представляете, что значит для меня этот портфель! Если хотите знать, это подарок моего покойного брата.

— Но позвольте! — нашелся наконец Джон. — Как вы его обнаружили? Вы что же, вошли в одну из спален наверху и устроили там обыск?

— А вы знаете, как умирал мой брат? В каких муках? Вот вы, госпожа Тутов, вы, например, что знаете об этом?

— Но…

— Никаких «но»! Посмотрите сами, что ваш Александр наделал!

И Беник выставил перед собой на всеобщее обозрение испорченный Сашком портфель.

— Каково, а? Сначала перепутал наши брифкейсы, потом вскочил в поезд как угорелый и даже не обернулся. Что, притихли, узнаете своего Сашеньку? То-то! Чувствуете, что я правду говорю? А вы, вы меня обмануть пытались… Из-за какого-то жалкого портфельчика… Вы вот тут лососем балуетесь, этим вот просом всяким (Беник покосился на куинэа)… Бесчувственные, бессовестные люди!

Картинно потрясая растерзанным портфелем, мистер Беник фактически пропел последние слова, закончив их где-то на верхнем «ля». Семейство ошеломленно молчало.

— В общем, так, — каким-то другим, неожиданно хриплым голосом сказал гость. — Портфель этот теперь толком не починишь. Кое-как залатать, конечно, можно, фунтов за сорок-пятьдесят, но красиво все равно не получится. Так что я вот что предлагаю: я забираю оба. Одним пользоваться буду, на работу с ним ходить, а другой куда-нибудь поставлю (Беник осмотрелся вокруг), да вот хоть на каминную доску, да… и буду брата вспоминать.

— Но постойте, это несправедливо! — опомнилась вдруг Анна-Мария.

— А хватать чужие вещи — это справедливо? А рвать подарки покойного брата, который умер в муках, это нормально, да? Нет уж, не выйдет! — отрезал Беник и с этими словами извлек откуда-то из-за спины второй портфель и, разверзнув его прямо над столом, принялся высыпать прямо на тарелки с едой Сашковы журналы, книжки и блокноты. «Чужого мне не нужно…» — бормотал он при этом.

Когда Беник покинул дом, все долго молчали, а потом Джон сказал:

— Оригинальный какой тип… Он действительно русский, как вы считаете?

— Не знаю, — сказала Мэгги, — когда я его провожала, он бормотал какие-то странные слова… Сейчас попробую воспроизвести: «Khle-bal-niki ra-zi-nu-li», кажется, или что-то в этом роде… Не знаешь, кстати, Анна-Мария, что это значит?

— Нет, — грустно отвечала Анна-Мария, — это, по-моему, вовсе даже не по-русски. Русский звучит гораздо красивее…

А тем временем в полутора часах езды от Фолкстона, в районе Нью-Кросс, в грязном вонючем переулке сидели на корточках и вели мирную с виду беседу трое мужчин — один чернокожий и двое белых.

— Понимаешь, какая канитель, — ласково, почти шепотом, говорил один из двух белых другому. — Ему ведь твоя хурда не нужна. Ему портфель нужен. Это ведь память о нашем с ним, — узкоглазый Леша кивнул на чернокожего, — погибшем брате. А сам понимаешь, память — это святое. Так что доставишь в лучшем виде. Ведь доставишь?

Сашок кивнул или, по крайней мере, попытался сделать какое-то движение головой.

— Он принесет, Дынкин, принесет, точно тебе говорю, он въезжает, он не тормоз какой-нибудь! — заступился за Сашка Леша.

— Смотри, Лещ, за базар ответишь! — сказал чернокожий Дынкин.

— Я принесу, — заговорил наконец и Сашок, — обязательно принесу, завтра прямо и принесу, раз уж так вышло.

— Умник! — обрадовался Лещ. — А чтобы тебя материально простимулировать, мы тебя поставим на счетчик — 50 квидов в день, считая с сегодняшнего дня.

А Дынкин при этих словах достал из пакета старый ржавый будильник, одним ловким движением фокусника завел его, и тот отвратительно громко, на весь переулок, затикал.

Глава 6. Грубая Британия

И снова Сашок стоял перед невообразимо трудной задачей. Рассказывать ли домочадцам о приключениях близ станции «Нью-Кросс» или лучше промолчать? А если рассказывать — то с какой степенью откровенности? Поймут ли они его? Поверят ли? Как угадать их настрой? Как разобраться с реакцией? Или они сочтут его рассказ грубым, неприличным, чем-то, о чем нормальные люди предпочитают смолчать? Как он, помнится, гадал, стоит ли рекламировать им выставку в музее «Тэйт» под названием «Rude Britania», или это как раз и будет сочтено грубостью и бестактностью? Столько ведь раз попадал впросак.

Прослышав про ту выставку, Сашок впал в некоторое недоумение. Это британцы-то — грубияны? Это англичане-то? С их сложностями, с их бесчисленными цирлих-манирлихами? Вправо нельзя, и влево тоже нельзя, три говорим, семнадцать в уме, не дай бог не то слово употребишь, не с той интонацией что-нибудь произнесешь. Намек на сарказм — кошмар какой, да как можно? Нация джентльменов, и вдруг такие грубости вокруг пуканья, каканья, всякие там символы фаллические и так далее. Да как же это? Впервые Сашок пораженно задумался над этим странным противоречием, еще в Москве увидев скетчи Бенни Хилла. Смешно по-своему, но… Вульгарновато как-то… казарма прямо! Это про немцев он в детстве еще слыхал, что юмор у них именно такой. Попахивающий. Но про англичан… Не может быть, у них же тонкий юмор, тончайший!

Или нет? Поселившись на Альбионе, Сашок начал потихоньку разбираться и с этим. Задумался: а действительно ли так уж тонок английский юмор? Да, но только в том смысле, что абсурден и потому требует специфической игры ума… Но вовсе не во французском понимании — кисейной тонкости и изящества нет как нет. Абсурд может быть вполне грубым. Сашок вспомнил свой первый английский анекдот, услышанный еще в детстве, в Москве, разумеется. Приходит человек в аптеку и спрашивает: у вас чернила есть? Ему с улыбкой вежливо разъясняют недоразумение: в аптеках торгуют лекарствами, а не канцелярскими принадлежностями. Покупатель рассыпается в благодарностях и уходит. Но на следующий день является с тем же вопросом. Аптекарь демонстрирует чудеса выдержки и хладнокровно повторяет вчерашнее объяснение. И так это повторяется много раз. Покупатель неизменно, с идиотическим флегматизмом осведомляется насчет наличия чернил. А вот продавец начинает постепенно терять терпение. В конце концов с него слетает цивилизационный слой и он орет на идиота последними словами и даже угрожает приступить к мордобою. Но тот по-прежнему не теряет самообладания. И вот эта эволюция — самое интересное. И «твист» — неожиданный поворот сюжета в конце. «Не надо горячиться, — говорит клиент, — я понял, что у вас нет чернил! Не переживайте, это дело поправимо. Вот, я вам их принес».

Это, конечно, надо разыгрывать в лицах, иначе не смешно. И самое интересное — постепенное озверение аптекаря — в контрасте с невозмутимостью абсурдного клиента. Сашок в детстве много раз исполнял этот скетч, и представители самых разных поколений смеялись. Но насколько этот юмор можно считать непременно тонким — вопрос этот так и остался для Сашка спорным.

Оказавшись в Англии, Сашок убедился, что общение здесь обставлено кучей всевозможных сложностей, табу и условностей… Параллельно с этим существует другой мир — грубый и чувственный, простой, как правда… И тем большее наслаждение для закомплексованных, застегнутых на все пуговицы, чопорных обитателей мира первого позволить себе время от времени вдруг окунуться в мир второй, со всеми его сальностями и фекальной тематикой. Контраст просто невообразимый. Все равно что из раскаленной сауны, источая жар, истекая литрами пота, прыгаешь в ледяную воду — кайф для некоторых просто невообразимый… Потом надо быстренько вернуться, незаметно отряхивая с фрака нечистоты…

Говорят, все это началось с кромвелевской пуританской революции, которая вроде бы потерпела поражение, но почему-то навсегда изменила Британию и британцев. И политику, и экономику, и общественную нравственность. Без Кромвеля, говорят, не могло бы быть Викторианской эпохи…

Сашку трудновато было во всем этом разобраться, он мысленно пожимал плечами, дивясь… Чувствовал он, что рассуждения о политическом и сатирическом смысле английской грубости, которым любят предаваться обозреватели левой направленности, — это правда. Но далеко не вся правда. А только часть ее. Скажем так: левая ее половина. А ведь есть и правая. Которая, наверное, гласит, что грубый похабный мир живет в подводной части человеческой натуры, в том числе и английской.

Телевидение приблизило два мира друг к другу — и очень сильно. Когда в 60-е годы только появились первые юмористические передачи такого рода, их сначала встретили с негодованием. Интеллигенция писала в прессе, что долго этим непристойностям не просуществовать. Однако постепенно с похабством свыклись. Не без удовольствия подглядывали за ним и подхихикивали. Поначалу стесняясь, а потом и не очень…

Особенно скандальным было появление легендарной программы Spitting image в 80-е. Уже само название было примечательным — каламбур. С одной стороны, spitting image — распространенное выражение, означающее «вылитый». Например: «You are the spitting image of Lenin». «Вы — вылитый Ленин». Но в то же время, буквально, «спиттинг имидж» значит — «плюющийся образ». И грубо шаржированные образы политиков и знаменитостей в передаче и плевались, и ругались, и даже рукоприкладством занимались. Формат оказался невероятно популярен во всем мире. В России его назвали по-простому: «Куклы».

Но когда английские абсурдисты только придумали передачу в середине 80-х, первая реакция местной публики была — шок. Всеобщее негодование. Какой низкий вкус, какая вульгарность: особенно изображать королеву коммунисткой, а ее сестру — низкопробной певичкой, исполняющей похабные куплеты.

Рейтинги тоже поначалу были совсем невысоки. Настолько, что передачу чуть было не прикрыли. Но в последний момент заметили тенденцию: постепенно аудитория растет. «Плюющимся» дали шанс и не пожалели — как-то вдруг оказалось, что она стала невероятно популярной. Выяснилось, что грубо, может, и грубо, но в чем-то перекликается с традицией, с глубинной любовью нации к абсурду.

Так что приемлемый уровень грубости поднимался неуклонно, пока не достиг, уже с помощью невоспитанного бунтаря и хама, Интернета, своих нынешних зияющих высот.

Теперь уже настала пора разбираться, откуда растут корни: исконно ли британское это явление, всегда ли оно жило в нижних социальных этажах, ожидая своего часа, возможности вырваться наверх. Или же это что-то порожденное новой вульгарной эпохой массовой культуры, эрой вседозволенности.

Для этого самоанализа и выставку организовали в музее «Тэйт»: «Грубая Британия». Англичане толпами хлынули ее посещать.

Сашок решил, что ему тоже не помешает разобраться с животрепещущей проблемой грубости, и жена его в этом энергично поддержала. Сама тоже собиралась вроде идти, но потом то ли денег пожалела, то ли на самом деле так уж позарез понадобилось заболевшую коллегу заменить. Или и то и другое вместе, как это часто бывает у англичан. И с деньгами на самом деле было туго, а тут такой предлог стопроцентный… Двух птиц — одним камнем. «Расскажешь мне, если это действительно так уж интересно я, может, потом родителей поехать уговорю», — сказала Анна-Мария.

В общем, Сашок отправился на выставку один. Оставшись, соответственно, без местного комментатора, который мог бы что-то объяснить из увиденного.

А увидел он много чудного — экспонаты здесь были выставлены от начала XVII века до наших дней, и во многих из них нелегко было разобраться бедному иностранцу.

До него даже не сразу дошло, что и в названии выставки, как всегда, — игра слов. Но все же сообразил в итоге — сам, без подсказки. Чем мог бы гордиться. Итак, с одной стороны, Rude Britannia именно и означает: «Грубая Британия». С другой — всего на одну букву отличается от названия неофициального гимна страны и ее исторического девиза: Rule Britannia — «Правь Британия».

Таким образом, вопрос о всемирно-историческом значении грубости в национальном самосознании оказался поднят на экзистенциальную высоту.

Отдельные залы были посвящены абсурду (главное все-таки в английском юморе) и непристойности. Она тоже, видимо, воспринималась англичанином как абсурд. Вот скульптура ХХ века — «Я мертв». Гигантский человеко-тюлень с надписью: «Если не сейчас, то когда?» А вот какие-то «Фальшивые стены». Что бы это значило?

Ну и масса всяких пукающих задов, описавшихся и обкакавшихся уродов, но все не просто так, все с какими-то непонятными Сашку намеками. Но вот что в пояснениях не нуждалось, так это один из самых популярных экспонатов — здоровенная такая мужская рука, торчащая из стены и ритмично покачивающаяся. Пальцы сжаты вокруг невидимого предмета… Названо произведение изобразительного искусства одним из самых бранных слов, очень и очень оскорбительным в британском контексте. «Wanker». И рядом — гордо — имя автора, женщины, между прочим. Сара Лукас.

Кстати, тоже интересно бы исследовать, почему «онанист» (ну да, пусть в более вульгарном варианте) стало таким уж ужасным оскорблением среди британской молодежи. После его употребления вслух — или драка, или полный разрыв… Примирение вряд ли возможно. Сравнимо с эффектом, производимым в некоторых российских кругах словом «козел».

В исторической части выставки больше политики. Над иезуитами издевательства — почему-то они на исторических карикатурах ездили на ослах и раках. «Наверно, тут контекст какой-то символический… мне не понять», — меланхолично думал Сашок. Пытался он пристроиться к каким-нибудь местным жителям, послушать, как они реагируют, что говорят между собой. Но говорили они вещи загадочные, упоминали какие-то неведомые Сашку имена и смеялись там, где ему было не смешно.

Много было всего посвящено непотребному пьянству. А вот относительно современные политические карикатуры. Хищная Маргарет Тэтчер. Тони Блэр, радостно фотографирующий ядерный взрыв, — понятны симпатии и антипатии устроителей. «Левачество — последнее пристанище обиженных», — фыркнул некий лощеный джентльмен высокого роста. «Ага, политическая грубость все-таки больше свойственна левым», — подумал Сашок. Ну и вообще, они же ближе к народным массам… Или нет? Это, может, у меня такое убеждение с советских времен… Но левых среди интеллигенции — большинство. Оказывается, еще в тридцатых годах XIX века в Лондоне, на Холивелл-стрит, можно было накупить порнографических рисунков, издевавшихся над аристократией и власть имущими. В наше время в этих не слишком искусных открытках трудно разглядеть что-то смешное и совсем нет ничего эротического, но историческая преемственность очевидна.

Сашок покинул выставку со смешанными чувствами. Шел и размышлял: стоит ли рекомендовать ее Анне-Марии и ее родителям? Историческая и политическая части их, наверно, заинтересует. Но как насчет «Вонкера»? Не покажутся ли им такие экспонаты омерзительными? И пришел к неутешительному выводу, что до сих пор в этом смысле так до конца и не понял ни тестя с тещей, ни даже собственной жены. Что уж говорить о британской национальной психологии. «И еще они про нас, русских, говорят, что мы — загадка внутри секрета, завернутая в тайну. А сами! Сами-то во сколько слоев завернуты?» — думал Сашок.

Сами ведь расписываются в своей особости, отдельности от остального мира. Начиная с квалификации завтраков, которые делятся на английский (плотный) или континентальный, то есть хилый, диетический и дешевый. То есть жалкое подобие завтрака. Знаменитая цитата из прессы начала ХХ века, которую британские журналисты так любят цитировать, посмеиваясь сами над собой: «Над Каналом (то есть над Ла-Маншем) туман — континент изолирован».

Некий голландец, Густав Ренир, долго прожив на Альбионе, написал книгу под поразительным названием «Люди ли англичане?» Почти в любой другой стране местные жители обиделись бы. Кое-где автора со света за такое стали бы сживать. Оскорблять, угрожать, а в отдельных государствах и в суд могли бы потащить за оскорбление нации и страны. Но только не в Британии! Здесь это вызвало полнейший восторг, книгу многократно переиздавали. Даже в суровые годы Второй мировой войны нашли деньги на очередную перепечатку. Надо же было как-то повеселиться, как-то отвлечься от трудностей… Все-таки нация, любящая и умеющая так смеяться над собой, это нечто особенное, размышлял Сашок. У него лично это необыкновенное свойство вызывало огромное уважение. Но среди соотечественников находились и такие, кому это казалось глупым юродством… Но есть ли у них у самих чувство юмора? Наверно, нет.

А вот один из потомков русских царей, Ростислав Романов, гражданин США, обожает английский юмор, и потому, наверно, ему так уютно жить в Британии. Английский образ жизни уникален, говорит он. С ним ничто не сравнится. А что это значит? Значит, дом, а не квартира, в идеале — detached, то есть отдельно стоящий, особняк. Обязательно с большим достаточно садом. Желательно на природе, но в крайнем случае и в городе — таунхаус. Индивидуалистично, от всех отдельно. Великий принцип «мой дом — моя крепость». Кстати, в оригинале — «замок».

На обратном пути с выставки задумавшийся Сашок не заметил, как оказался перед огромным зданием, вернее комплексом зданий из светло-серого камня. Монументальный архитектурный стиль 20-30-х годов ХХ века. Призванный воплотить в камне величие империи. Чтобы дух захватывало. Но в наше время такой стиль кажется несколько претенциозным. Даже нелепым. По крайней мере, в британском общественном либеральном контексте. Ведь это же «Темз-хаус»! Ни много ни мало — штаб-квартира британской службы безопасности МИ-5! Ничего удивительного, что он на нее набрел: они ведь с «Тэйт» — соседи на северной набережной реки.

Могучее сооружение, ничего не скажешь. Вот огромная арка знаменитая, под нею парадный вход… Интересно, что за люди туда входят… Вон идут двое гаврил каких-то — самые обыкновенные на вид человеческие экземпляры. Как-то даже разочаровывает слегка. Но, может, это подрядчики какие-нибудь… или электрики. Перекликается ли чуть-чуть с впечатлением от красивого, но такого все же пугающего здания на Лубянской площади? Да, да, что-то есть общее! Сашок предполагал, что и в психологии людей, там работающих, должно быть много общего. Такая же свирепая подозрительность ко всем и вся, такая же презумпция всеобщей бяки… Хотя что он знает про британских контрразведчиков? В жизни не видал ни одного, а если и видал, то не догадывался об этом…

В любом случае смотреть на «Темз-хаус» не так жутко и страшно, как на «Госужас» в Москве. Почему? Да хотя бы благодаря «Торчвуду».

Так назывался бесконечно длинный телесериал, невероятно популярный в Британии, культовый. Туристы со всей страны, да и паломники всего мира даже ездят специально в столицу Уэльса — Кардифф, где, по сюжету, располагался этот самый «институт Торчвуд». Сашок всех серий, конечно, не видел. Но те, что удалось посмотреть, немало его позабавили.

С совершенно серьезным видом (ну прямо как у того клиента, что требовал чернил в аптеке) авторы утверждали, что «институт» был создан лично великой королевой Викторией в XIX веке. Произошло это после того, как она чудом была спасена от нападения злобного вервульфа, который на поверку оказался инопланетным чудищем, стремившимся завладеть телом монарха и тем самым властью над Британской империей. При этом он сумел слегка совсем ранить королеву. Маленькая буквально царапинка такая, но через нее проник в кровь коварный яд… Результат — наследственное проклятие гемофилии, которой предстоит сыграть такую злую шутку с Россией… Сашок поежился: ну и шуточки у англичан!

С тех пор глубоко засекреченный «Институт Торчвуд» на протяжении полутора веков стоял на страже интересов империи, временами зазнаваясь от сознания своей тайной власти и превращаясь в весьма зловещую секретную службу. В сравнении МИ-5 выглядит такой безобидной и обыкновенной земной организацией …

Но реальная штаб-квартира реальной контрразведки стала главным местом событий в пятом сезоне сериала. Тот еще сюжетик. Некая могущественная космическая цивилизация, известная под кодом «456», угрожает угробить человечество, если ее представителям не будут переданы 10 процентов всех детей Земли. Между тем у британского правительства и «Торчвуда» уже был опыт общения с «456», дающий основания предполагать, что пришельцы вполне способны выполнить свою угрозу. В 1965 году с ними уже заключалась сделка: 12 детей взамен на эффективную вакцину от азиатского гриппа, которая спасла миллионы жизней. Тогда такой обмен показался британцам вполне разумным. Но со временем аппетиты инопланетян, использующих детей для изготовления своих наркотиков, выросли. Теперь им уже каждого десятого подавай. Деваться некуда, придется подчиниться. Но как определить, кого принести в жертву? С этим связан самый комический, хотя вроде бы и трагический эпизод сериала — Сашок долго смеялся, когда понял, о чем идет речь. Правительство Британии решило отдать чудовищам учащихся средних школ, занимающих последние места в так называемых лигах успеваемости.

А надо сказать, что эти ежегодно публикуемые таблицы вызывают большой ажиотаж среди британских родителей. Школы, регулярно занимающие в таблицах последние места, — колоссальная головная боль и для правительства. Ведь общество ждет, что власти что-нибудь предпримут, каким-то образом изменят ситуацию в этих на самом деле совершенно позорных учебных заведениях, выпускники которых не способны толком ни читать ни писать. В этом контексте вариант «Торчвуда» казался гениальной пародией. Вот о каком решении, наверно, мечтают власти предержащие. Впрочем, какие-нибудь радикальные левые, возможно, тайно, самим себе в том не признаваясь, тоже мечтают о чем-то подобном, хоть и с обратным знаком: как бы избавиться от так называемых «грамматических» школ, куда отбирают самых одаренных детей из не слишком состоятельных семей. Почему-то именно «грамматические», а не дорогущие частные школы — объект особой ненависти левых. Вот если бы отдать этих высокомерных вундеркиндов, будущую опору истеблишмента, на съедение галактическим чудищам, и социальное равенство обеспечено. Забавно написал кто-то из критиков: «Торчвуд» — кошмар, в котором реализуется классовое подсознание».

Сашок стоял перед «Темз-хаусом» и улыбался. Пытался поточнее установить то место над крышей здания, в которое в сериале «Торчвуд» ударил огненный столб. Это таким образом прибыл на Землю для переговоров представитель зловещей цивилизации «456». И дальше все эти вполне пародийные ужасы там внутри и происходили. Хотя, как полагается, рассказ велся опять же как бы вполне серьезно.

Детей Земли, разумеется, в итоге спасли, ценой жизни всего одного ребенка, внука главного героя. А «456» позорно бежали. Двуличному британскому премьеру пришлось уйти в отставку, в общем, все как положено. А школы-аутсайдеры так и остались неразрешенной проблемой.

По ассоциации Сашок вспоминал и как в одном из фильмов о приключениях Джеймса Бонда лодка выскакивает в Темзу из другого таинственного объекта — футуристического здания штаб-квартиры разведки МИ-6. Проделав в здании огроменную дыру. Почему-то ничего подобного нельзя было вообразить в Москве, на Лубянской площади. Как же, позволят наследники Дзержинского так над собой издеваться! Ждите! Такой фильм в России ни за что не дадут выпустить. Может быть, в этом и разгадка, почему на «Темз-хаус» смотреть все-таки не так страшно. Потому, что такие уж британцы охальники. Просто ничего святого. Грубияны, что с них возьмешь…

Или наоборот — слишком тонкие, запутанные люди, загадочные… Но бывали моменты, когда Сашок точно предпочел бы родственников попроще. Которым можно было бы рубануть сплеча. Сказать: ох, родичи вы мои, влип я, как очкарик какой-нибудь. На счетчик меня поставили. Помогите, подскажите, что делать. Но проклятые примаковские комплексы на давали Сашку быть откровенным.

В результате он так и не сумел объяснить Анне-Марии, что же с ним произошло. И все равно ее расстроил. В глазах жены он увидел смесь обидной жалости и снисходительности. Или, по крайней мере, так ему показалось. Типа: «Ну вот опять… с нормальными людьми такого не бывает. Почему мне достался такой непутевый, такой русский муж?»

Прочитав подобное в очах любимой жены, Сашок прервал себя на середине фразы. А в соответствии с неписаными английским правилами жена немедленно поджала губы и запретила себе проявлять интерес. Сделала вид, что все происходящее нисколько ее не волнует. И пошла спать. И родители ее, почувствовав напряжение, тут же ретировались. Ух, русские теща с тестем выпотрошили бы его, все выяснили, ну и перепилили бы, наверно, пополам. Но Сашок в данном случае с радостью согласился бы быть перепиленным. Все лучше, чем вот эта игра в безразличие.

А так он остался один на один с российской оргпреступностью и ее представителями на английской земле.

Глава 7. Инфернальный огонь

До появления чаринг-кросского поезда оставалось каких-нибудь полторы минуты, из-за белых дуврских скал уже вроде бы доносился смутный шум электровоза, и пассажиры на станции «Фолкстон-Сентрал» оживились, двинувшись к желтой заградительной линии. Направился туда и Сашок, прихватив с собой пластиковый пакет магазина «Дебенэмз», в котором теперь, за отсутствием портфеля, таскал свои пожитки. И вот в этот момент кто-то тронул Сашка за плечо. Обернувшись, он рассчитывал увидеть соседа Филиппа, милейшего старичка, в прошлом архитектора, у которого как раз по понедельникам бывают иногда дела в Лондоне. Или, может быть, даже домушника Гарри (официально — безработного), который, как считалось в семье у Сашка, уже четыре раза обчищал их дом, с каждым разом делаясь все фамильярнее при личных встречах. Но нет — это был не Филипп и не Гарри, а какой-то джентльмен, одетый, как и большинство пассажиров, в нечто серое, мешковатое и неприметное. Но трудно было не заметить другого — двух портфелей, которыми джентльмен был оснащен. Один из них он сжимал в правой руке, а другой был подвешен на ремешке через левое плечо.

— Здорово, Андреич, ну и погодка сегодня, скажи? — заговорил незнакомец по-русски, и, услышав его голос, Сашок тут же узнал его. Да и оба портфеля тоже узнал.

Без всяких сомнений, это был тот самый шут гороховый, что пару недель назад нарушил мирное течение его, Сашковой, жизни. В тот раз, правда, он был выряжен в немыслимую телогрейку, шапку-ушанку и валенки с галошами. И снова, во второй раз за два последних дня Сашок поражался, как сильно одежда меняет человека. «Прошел бы мимо — никогда бы не узнал», — ошеломленно думал Сашок.

Он теперь уже прекрасно понимал, что угодил в какую-то мафиозную комбинацию. Скорее всего, думал он, в подсунутом портфеле имелось двойное дно, в котором и было спрятано что-то для бандитов ценное. Например, кокаин, или деньги, или компромат на кого-нибудь. Зачем браткам понадобилось использовать его, Сашка, услуги без его ведома (что называется, втемную), это бог его знает, скорее всего, дело случая. Может быть, Сашок просто попался кому-то из них на глаза — соотечественник с таким же, как у банды, портфелем, как же не воспользоваться? Или что-нибудь в этом роде. Потом бандиты захотели получить свое добро назад, но, видимо, раскололись на две группы или еще какая-то у них произошла запутка.

Короче, кто-то, назвавшийся мистером Беником, явился в отсутствие Сашка к нему в дом, заморочил родичам голову и забрал портфель, не отдав ничего взамен. А сам Сашок тем временем вел переговоры с Дынкиным и его подручным Лешей. Если, конечно, это можно назвать переговорами. То есть вся проблема была в том, что ни одной прямой угрозы произнесено не было. Дынкин угрожал расправой скорее своему подручному Леше, а Сашка будто и не замечал даже. Ну, и что после этого мог Сашок сказать полиции? «Вы представляете, этот русский черный обещал своему напарнику глаза выколоть и половые органы отрезать. А на меня сначала не смотрел, а потом стал смотреть — с таким подтекстом, что мороз по коже». Разве бывает такой состав преступления, как «подтекст» или «мороз по коже»?

Нет, с этим в полицию не пойдешь, да и Анне-Марии не объяснишь, не говоря уже о ее родителях. И вот, когда Сашок совсем уже было отчаялся, пожалуйте, новое явление на станции «Фолкстон-Сентрал». Тот же самый шутник, собственной персоной. «Опять игра какая-то, — думал в ужасе Сашок, — но, по крайней мере, портфели снова налицо, нарочно, гад, мне их демонстрирует… на приманку ловит».

А вслух сказал:

— Так это вы приходили к нам в мое отсутствие? Это вы — мистер Беник!

— Я, конечно, кто ж еще?

— И оба портфеля вы забрали!

— Ну не без того, не без того… Ладно, давай, в поезд-то садись, а то места нам не достанется.

И с этим словами Беник фактически запихнул Сашка в вагон. И сам уселся рядом с ним.

— Эх, удивляюсь я этим поездам английским, — оживленно продолжал Беник. — Ну мыслимо ли дело вот так вот ездить? Это в наше-то время… скажи?

Так как Сашок не нашел совершенно, что сказать в ответ на эту реплику, то Беник продолжал без устали говорить сам. Вдоволь посокрушавшись по поводу состояния британского железнодорожного транспорта, он плавно перешел на сельское хозяйство.

— Гляди, гляди, — говорил он, указывая на пасторальные пейзажи, мелькавшие за окном вагона, — сколько у них все-таки баранов везде пасется. Зачем им столько? Да им в жизни столько не съесть! И не остричь! Баран у них — культовое животное, скажи? Они от этого сами на них похожи делаются. Ну, вот видел, как они в электричке или в метро никогда в середину вагона не догадаются пройти, всегда толпятся у входа? Как бараны!

При этом он делано хохотал и толкал Сашка в бок.

Сашок хотел было объяснить клоуну про «Правило шести дюймов», но не стал в итоге этого делать. Что метать бисер перед известными животными? Толку все равно не будет, да и настроения нет совершенно.

Разве поймет он, что это такое, когда с самого детства прививают отвращение к близкому физическому контакту с другими людьми. Или каково это — считать высшей ценностью достоинство личности, индивидуальность и индивидуализм, а отсюда — и полная неприспособленность к жизни в толпе.

Он не поймет, думал Сашок, я ведь и сам не до конца все это понимаю… Так, угадываю. Например, что для такого человека, для такого англичанина — жуткая, тошнотворная необходимость протискиваться, проталкиваться в середину вагона. Толкаться и — о ужас! — прижиматься к другому существу. Для комфортабельного состояния тела и души необходимо соблюдение дистанции — как минимум тех самых шести дюймов, то есть пятнадцати с небольшим сантиметров.

Вот если спросить Беника, как надо пробираться к своему месту в партере, то он ответить не сможет, поскольку по театрам не ходит. А то бы он знал, что в России хорошим тоном считается продвигаться непременно повернувшись лицом к уже сидящим в вашем ряду. Не то в Англии — здесь, если вы хорошо воспитаны, то должны поступать ровно наоборот. Только спиной! Сначала мне это казалось какой-то дикостью. Но теперь я начал понимать англичан: для них неприлично, дико оказываться в столь интимном положении — лицом к лицу — с совершенно незнакомыми людьми.

Причем правило шести дюймов существует и в буквальном, и переносном смысле. Англичанину отвратительны любые формы фамильярности. И вот в этом, может быть, самое главное, самое глубинное различие между нашими ментальностями и образами жизни.

И отношение к очереди — кардинально разное. Для англичанина она — чудовищное насилие над личностью, но насилие, без которого в наши дни обойтись невозможно, сколь это ни прискорбно. А раз так, надо переносить его стоически. Надо продемонстрировать жесткость своей верхней губы. Значит, поведение в очереди — это очень важный тест на цивилизованность. Тест, который и русские, и другие варвары, типа французов и прочих итальянцев, с английской точки зрения, регулярно проваливают.

Вот что мог бы Сашок рассказать подозрительному господину Бенику, но решил, что толку все равно не будет. Нисколько это не будет этому жлобу интересно. У него другое на уме. Хотя, надо признать, обвел английское семейство вокруг пальца он довольно ловко. Продемонстрировав определенное понимание психологии.

Восемь дней назад, вернувшись со встречи на станции «Нью-Кросс» с Дынкиным и его подручным Лешей, он стал было корить родичей за то, что те за здорово живешь отдали портфель неизвестному Бенику. Родичи огорчились, но упрека не приняли. Тесть говорил: разве не сам Сашок виноват, что согласился играть в какую-то идиотскую игру с этим, как его, Веником? А потом не он ли сам повредил чужую собственность? А кто спутал место встречи?

«Ничего я не спутал», — начал было Сашок, но осекся: рассказывать о бандитах, их смутных, но страшных угрозах, ему не хотелось. («Все равно ведь не поверят, а если поверят, то так перепугаются, что придется «Скорую» вызывать», — с тоской думал он.)

А ведь каких-нибудь две недели назад жизнь казалась Сашку несколько пресной и однообразной. Через три года, семь месяцев и приблизительно восемнадцать дней они с Анной-Марией должны были бы, наконец, накопить денег на депозит для покупки собственного жилья. Правда, заветный день постоянно отодвигался. В теории они должны были откладывать по 250 фунтов в месяц, но на практике иногда не дотягивали и до 200. Да что там говорить, и по сотне иной раз не наскребали, а три месяца и вовсе пришлось пропустить, пока Сашок сидел без работы. Но уж теперь они твердо договорились с женой: по 175 каждый месяц вынь да положь, хоть кровь из носа. Аня-Маша даже детально расписала всю их жизнь на листе бумаги. Сашку на работе, помимо сандвича с напитком на обед, полагался еще один-единственный стаканчик чая из автомата. Но только один. Ну, и все в таком же духе.

Это была, конечно, довольно занудная жизнь. Даже в кино или театр Сашок с женой попадали только по милости родителей, которые изредка приглашали молодых с собой. Ну, и репертуар это был соответствующий — всякие старомодные мюзиклы, вроде «Мизераблей» (то есть «Отверженных» по роману Виктора Гюго), и благообразные семейные комедии. Тоска! Но ничего, ничего, подбадривал себя Сашок, вот вырвемся на просторы моргейджа, он же ипотека, купим себе собственную квартиру, а то и домик с садиком, заведем свои порядки. Правда, все его знакомые, уже совершившие волшебное превращение в домовладельцев, предупреждали, что ипотечный кредит на двадцать пять лет — это та еще петля на шее, та еще тюрьма для русского духа. Но нет, нет, они не понимают или забыли, что такое жить примаком в английской семье. Скорее бы на свободу!

Но теперь, благодаря вот этому фрукту, вот этому живому привету с родины, что сидит с ним рядом в поезде и несет всякую околесицу, все пошло насмарку. Сашку особенно больно было представить себе, как расстроится Анна-Мария. Он вспоминал, как трогательно она высовывала язычок от старания, расписывая режим накопления, как она тайком экономила на своем обеде, чтобы купить ему русскоязычную газету, или французский афтершейв, или еще что-нибудь. Хотя в то же время и обижалась на Сашка, если он выпивал незапланированную чашку кофе или угощал кого-нибудь из коллег. Обижалась, конечно, не по-русски, а по-английски, поджимая губки и становясь формально-вежливой.

— Слушай, Андреич, — прервал размышления Сашка мистер Беник, — не нравишься ты мне сегодня. Чего это ты раскис? Согласен, несправедливо получается: у меня два портфеля, а у тебя ни одного, только пакет этот позорный. Но если я верну тебе твой портфель, то сам останусь вот с этим, сломанным. Вишь, я его пока подклеил кое-как. Но если чинить по-хорошему, то меньше чем в сто фунтей не уложишься.

— Да как же так, новый он стоил шестьдесят, а за ремонт — сотня? — не сдержался Сашок.

— Согласен, дикость, но у них всегда здесь так, в этой Англии, ты разве не заметил?

— Да мне теперь все равно. Я, может быть, теперь 400 должен.

— Кому это?

— Да одному… Афрорусскому.

Лицо Беника вытянулось.

— Это не Дынкину, случаем?

— А, так вы с ним знакомы! — торжествующе воскликнул Сашок. — Я так и знал!

— Да то, что я с ним знаком, чего уж тут удивительного… А вот что ты с ним познакомился, это, брат, плоховато…

Беник вдруг преобразился. Всякое шутовство куда-то испарилось, и Сашок увидел перед собой очень озабоченного, серьезного, встревоженного человека.

Этот человек был погружен в глубокое размышление. А потом вскочил и, не прощаясь, двинулся в другой вагон, унося с собой оба портфеля. «Вот так да», — растерянно подумал Сашок. Но через несколько минут Беник вернулся и снова уселся рядом с ним на сиденье. Передумал, что ли?

— Александр, — сказал он очень серьезно, — слушай меня внимательно. Этот Дынкин — страшный человек. Не связывайся ты с ним, а то пропадешь. Отдай ему деньги, чтобы он только отстал.

— Да где же мне их взять?

— Возьми ссуду.

— Да не дают мне ссуд никаких. У меня кредитный рейтинг — того-с.

Беник снова глубоко задумался. Сидел, смотрел в окно некоторое время, шевелил губами. Наконец повернулся к Сашку, фамильярно хлопнул его по плечу. Сказал:

— Слушай, если уж пошла такая пьянка… давай я тебе, что ли, одолжу… сколько, говоришь, четыреста стерлиговых? Это меньше шестисот зеленых… да это вообще не деньги — ты скоро это сам поймешь…

— Спасибо, но, наверное, Дынкин еще и портфель потребует… Не знаю, какой из двух… Лучше бы отдать ему оба…

Это сообщение настолько поразило Беника, что он снова надолго замолчал, потом даже закрыл лицо руками.

— Зачем же оба? — наконец шепотом спросил он.

— Ну, он же не знает точно, в котором из них…

Беник удивился.

— В котором из них что?

— Ну, то, что вы там прячете…

— Кто прячет? Я?! — Беник вдруг расхохотался. — Ах, вот что ты удумал… Что там дурь какая-нибудь зашита, да?

— Ну, или деньги. Или еще что…

— Понял. Как в анекдоте про Вовочку, неправильно, но мне нравится направление ваших мыслей… Нет, Андреич, но дело для тебя, может быть, еще более стремное… Знаешь что? Давай я тебя из этой параши попробую вытащить… Я тебе сегодня сгожусь, а завтра ты — мне… По рукам?

— Ну, наверно, но я не знаю…

— Только давай договоримся железно: ты от этого Дынкина попробуй оторваться. Не соглашайся ни на что, чем бы он тебя ни манил. Обещаешь?

— Ну, наверно, да, обещаю, в общем…

— Побожись!

Сашок уже больше не удивлялся. Видно, было так принято в этой среде — чуть что, сразу призывать Всевышнего в свидетели.

— Ну, пожалуйста… Богом клянусь…

Беник отвернулся, засунул правую руку во внутренний карман, долго там шуровал и, наконец, извлек оттуда пачку пятидесятифунтовок.

— На, держи, здесь четыреста пятьдесят. На всякий случай, вдруг этот гад ползучий еще полста тебе насчитает.… И портфель забирай, вот этот, порванный. Отдай ему, гаду, пусть подавится.… За портфель с тебя еще пятьдесят. Будешь должен мне пять сотен. Под восемнадцать процентов годовых. Да ты не очкуй… Если что, найду тебе подработку. Вот тут перевод требуется.… У тебя с военной терминологией как?

«Военная терминология почему-то! Как странно. Зря я на военке халтурил», — подумал Сашок, но вслух пробормотал:

— Да я не специалист, но если подготовиться…

— Ну и ладушки… Да… И что-то меня еще просили такое… из области туризма… Ты же экскурсии водить можешь? По историческим пабам Кента, например, а? Не бэ, отработаешь…

— А что, если Дынкин второй портфель будет требовать? — спросил ошеломленный Сашок, нерешительно протягивая руку к деньгам.

— Пусть только попробует! — Беник решительно вложил банкноты в Сашкову ладонь и больно сжал его пальцы. — Пусть попробует, козел!

И в глазах Беника загорелся какой-то особый, прямо скажем, жутковатый огонь. «Наверное, это называется — инфернальный», — пронеслось в голове у Сашка в тот момент, когда он покорно прятал деньги в карман.

Глава 8. Снятый со счетчика

Черный «Лендровер» с затемненными стеклами, у выхода со станции «Хизер Грин», в среду, 13.15. Такое место и время встречи назначил Сашку Лещ. Надо думать, по поручению своего босса — чернокожего Дынкина. Сашок пришел поначалу в уныние: как же выбраться туда в рабочий день? Но потом — как головой в омут — пошел к своему суровому начальнику, мистеру Сингху, по кличке Синюха, нагло врать, что поражен острой зубной болью и нуждается в срочном визите к дантисту. Сашок, как известно, врать не умел (считая это свое свойство огромным недостатком), вот и на этот раз покраснел как рак, но так как он долго до этого прижимал к лицу платок и изо всех сил тер щеку, то вышло вроде бы незаметно. В смысле же преодоления моральных мук Сашок успокоил себя тем рассуждением, что встреча с Дынкиным и Ко может вполне приравниваться к походу к дантисту или даже к двум таким походам. Причем с удалением нерва, а также пары зубов мудрости каждый. И, может быть, во второй раз еще и с разрезанием десны в придачу. Кроме того, Сашок припомнил, что как-то прошлой весной он действительно мучился зубами, но отпроситься постеснялся. «Пойдет в зачет за тот раз», — подумал он.

К изумлению Сашка, Синюха мгновенно ему поверил, пробормотав лишь: «Постарайтесь, пожалуйста, вернуться как можно быстрее». «Вот это да, — изумлялся про себя Сашок, — этак я скоро научусь этому славному делу в совершенстве и буду прекрасно врать направо и налево».

Сашок, много раз проносившийся мимо станции «Хизер Грин» на своем рамсгейтском скором, впервые угодил на ее перрон, домчавшись в полупустой электричке за какие-то 15 минут от «Ландон Бриджа». По сравнению со «скотским классом» поездов дальнего следования электричка с ее автоматическими дверями показалась Сашку очень современным и даже элегантным транспортным средством. Перрон «Хизера» тоже был ничего себе, с довольно симпатичным навесом. Но вот на пути к выходу Сашку пришлось идти через длиннющий и мрачный тоннель, освещенный каким-то мертвенным светом. «Прямо дорога в морг какая-то», — подумал Сашок, но тут же осекся: это все, конечно, от перспективы встречи с Дынкиным, это она окрашивает все в соответствующие тона. От этой мысли у Сашка противно заныло под ложечкой. Неприятное ощущение еще более усилилось, когда он увидал здоровенную черную машину, нагло взгромоздившуюся прямо на тротуар у выхода из здания станции. Главное, вспомнил Сашок заветы Гаврилова, в таких ситуациях — не задумываться, не давать разыгрываться подлому воображению, а действовать по наитию, рефлекторно, полагаясь на древние инстинкты.

«Инстинкты, включайтесь!» — отдал Сашок внутренний приказ и решительно шагнул к «Лендроверу». Но двери чертовой кареты оказались заперты, сквозь дымчатое стекло ничего решительно не было видно, и Сашок, подергав обе ручки с одной стороны, зашел с другой, но и там ничего не добился и остался стоять с растерянным выражением на лице, совершенно не понимая, что делать дальше.

«Может, они поесть пошли или в магазин», — думал он. Но нет, оказалось, что ожидавшие его в машине джентльмены были на месте и, видимо, просто воспользовались ситуацией для того, чтобы рассмотреть Сашка с близкого расстояния и, может быть, заодно подразнить его и заставить нервничать. Так или иначе, а дверь вдруг распахнулась, наружу высунулась черная рука, вся в золотых браслетах и перстнях, и вальяжно поманила Сашка: залезай, дескать.

«Лучшая защита — это нападение, и когда нападаешь, не так страшно», — вспомнил Сашок еще один гавриловский завет и, усаживаясь на заднее сиденье «Лендровера» рядом с Дынкиным, сразу пошел в атаку.

— Вы что думаете, у меня времени немерено, что ли? Вы что в игры со мной играете, а? Изучают меня, понимашь, из-за стекол своих черных!

— Чего это он? — спросил Дынкин у сидевшего за рулем Леща. — Под дурманом, что ли?

— Нервничает человек, — философски заметил тот.

— А как же мне не нервничать, если меня Синюха ждет… Он меня, между прочим, вообще еле-еле сюда отпустил.

— Это что еще за Синюха такая? — спросил Дынкин у Леща.

— Без понятия, — отвечал Лещ.

— Это мой босс, фамилия — Сингх, — сказал Сашок.

— А Синюха, это что же, кликуха его?..

— Ну, как бы… да.

— Синюха — кликуха. В рифму получается, — обрадовался Лещ.

— Ты скажи клиенту, пусть не волнуется, с Синюхой мы разберемся, — вновь обратился Дынкин к своему подручному.

И тот занудно загундосил:

— Ты не волнуйся, Саша, мы с Синюхой…

— Да что вы понимаете! — воскликнул Сашок. — Как же, поговорите вы с ним! Это же страшный человек… Страшнее даже у чеченов нет…

— Я говорю, разберемся мы с Синюхой. Или договоримся. Или как, — подвел итог Дынкин.

— Да на что он вам сдался? Я вот портфель принес. Забирайте, и дело с концом, — уверенно заявил Сашок.

Лещ протянул руку с переднего сиденья, забрал портфель и тут же передал его Дынкину. Тот заглянул внутрь портфеля, пощупал, но сразу вернул его Лещу, который поспешно вылез с ним из машины и куда-то с ним отправился. Он отсутствовал минут, наверно, десять, за это время Сашок успел поговорить о погоде, о странных привычках и свирепом нраве мистера Сингха и даже об опасностях вегановской диеты. Впрочем, это был сплошной монолог, так как Дынкин упорно молчал, только курил, плевал в окно и изредка кряхтел. Будто не замечая присутствия Сашка.

Наконец Лещ вернулся, но ничего не сказал, а лишь взглянул на своего босса со значением. Так они долго переглядывались. («Наверно, у них есть какие-то свои тайные знаки», — подумал Сашок.) Наконец Дынкин закрыл глаза и откинулся на сиденье — будто спать приготовился. А Лещ сказал:

— Нехорошо получается, товарыщ. Портфель-то сломанный! Починить — не меньше пятидесяти фунтов выйдет. И по счетчику с тебя четыре сотни. Итого четыреста пятьдесят.

— Пожалуйста, — невозмутимо сказал Сашок и протянул Леше заранее приготовленный конверт. Тот быстро распечатал его, пересчитал банкноты и несколько растерянно пробормотал:

— Откуда же ты деньги взял?

Негр Дынкин открыл один глаз.

— Да разве это деньги, подумаешь, семьсот зеленых, — сказал Сашок.

Тогда Дынкин открыл второй глаз и зашипел, обращаясь вновь к своему помощнику:

— Я тебе, Лещ, щас все пуговицы отрежу… и все остальное тоже.

— Погоди, босс, не нервничай, — заерзал на переднем сиденье Лещ. Но Сашок решил, что с него достаточно.

— Засим позвольте откланяться, господа, — сказал он и уже отворил было дверцу, собираясь покинуть машину и направиться в обратный путь, на работу, к мистеру Сингху.

Но тут случилось нечто такое, что до конца жизни будет сниться Сашку в кошмарах. С невероятной проворностью, со скоростью молнии, Лещ подпрыгнул, перелетел через сиденье и с яростной силой захлопнул дверцу, которая больно ударила Сашка по руке и по колену. В то же самое мгновение, нет, даже в полусекунды какие-то, Лещ вернулся снова на водительское место и, видимо, нажал на что-то, потому что тут же, с каким-то зловещим хрустом, защелкнулись дверные замки.

Сашок вжался в уголок, массируя ушибленную коленку. «Зря я так нахальничал, — мелькнула мысль, — теперь они мне покажут».

Тут Дынкин открыл рот и разразился тирадой, все слова в которой начинались исключительно с букв Е, Х, М и П. Также наличествовали отдельные вкрапления Б. Но все это было произнесено так выразительно, если не сказать артистично, а комбинации подзабытых родных слов были столь разнообразными, что Сашок, даже в своем озабоченном состоянии, не мог не восхититься. Кроме того, инвектива была опять-таки адресована Лещу, а потому могла рассматриваться как критика его действий со стороны начальства, не имеющая к Сашку ни малейшего отношения. Но Дынкин развеял иллюзии, сказав:

— Объясни ты, дубина, клиенту, что ему не надо торопиться, мы еще не договорили.

— Послушай, товарищ, — послушно откликнулся Лещ, — зачем торопиться? Насчет денег — так можно договориться. Можно было бы, например, их отработать.

— В каком качестве я бы мог для вас работать? — спросил Сашок.

— Ну, я не знаю, у тебя с военным переводом как?.

— C военным? С военным не очень… Опыта маловато…

— А если подготовиться?..

— Если подготовиться, то можно.

— Ну, вот видишь, а ты торопишься.

— Скажи ему, со счетчика снимем, — вставил Дынкин.

— Со счетчика снимем, долг дадим отработать, расплатишься, зарабатывать начнешь… — напевно загундосил Лещ.

— Скажи ему: богатый человек будет, — почему-то с грузинским акцентом завершил ритмическую фразу Дынкин. Но Сашок твердо помнил завет Беника — не поддаваться ни на какие уговоры и не идти ни на какие сделки и договоренности. Поэтому он решил твердо держаться избранной линии и все валить на страшного мистера Сингха.

— Нет, господа, без разрешения Синюхи я на такие дела идти не могу, сами должны понимать.

— Да он тебя, как я погляжу, в «шестерках» держит, — решил, видимо, подначить Сашка Лещ.

— Что делать, — страдальчески вздохнул Сашок, — жить-то надо…

— Да наплюй ты на нее, на Синюху эту. Ты же видишь, мы покруче будем.

— Ну, не знаю, не знаю… — промычал Сашок.

— Увидишь: мы с ним в два счета разберемся.

— Вот тогда и поговорим, — сказал Сашок, — давайте, выпускайте меня из своего внедорожника.

Но тут в разговор опять вступил Дынкин:

— Я тебя, — сказал он, как всегда, обращаясь к Лещу, — ж… волосатая, живьем зажарю!..

Но эти косвенные угрозы почему-то перестали пугать Сашка.

— Давайте, давайте, открывайте! — повелительным тоном объявил он.

— Ладно, — вдруг согласился Дынкин, — выпусти. Но только пусть сначала скажет, где денег взял.

— Где, где, родители жены одолжили! — не моргнув глазом, объявил Сашок.

— Скажи ему, — повелел Дынкин, — что не выпустим, пока правду не скажет.

Сашок погрузился в тягостное размышление. Что делать: сдавать Беника или нет? Может, все же попытаться придумать что-нибудь более изощренное, чему бандиты могли бы поверить? «Эх, жаль, практики вранья у меня пока мало», — сокрушенно думал Сашок. Последовали несколько минут напряженного молчания.

— Признание облегчает вину, — строго сказал Лещ. — Давай, товарищ, признавайся чистосердечно, самому же на душе полегчает.

Потом, после небольшой паузы, осторожно, словно пробуя ногой воду, спросил:

— Может, это твой, как его, Синенький?.

— Синюха? — изумился Сашок. — Да уж этот родной матери пенса не одолжит!

Еще немного помолчали. И вдруг Лещ резко повернулся к Дынкину и, точно шапкой о землю ударив, заорал:

— Да чего там голову ломать, тля буду, Дынкин, это Беник разводит!

В ответ чернокожий россиянин разразился такими чудовищными ругательствами и страшными угрозами, что Сашку захотелось заткнуть уши. Потом внезапно, словно кто-то вдруг нажал на кнопку дистанционного управления, Дынкин прервал себя на середине длинного матерного слова и совсем другим голосом сказал: «Выпусти клиента, нам ехать пора».

Запорные рычаги в мощных дверях «Лендровера» громко щелкнули, открывая Сашку путь на волю.

— До свидания, товарыщ, — крикнул ему вслед Лещ, — до скорого свидания!

Всю дорогу до работы Сашок размышлял о том, какую напраслину, возможно, навел на Синюху. Ну да, действительно, не производит он впечатления широкого человека, ну, прижимист чуть-чуть, но ведь, небось, моргейдж тянет, детей поднимает и так далее. Как раз, может быть, родной матери или брату последнюю рубашку отдаст. А то ведь и на Сашка, если на работе поглядеть, с его жалким сандвичем и одним-единственным стаканчиком чая в день, так и его тоже можно за последнего скупердяя принять! Потом Сашок вспомнил и другие мучительные подробности только что произошедшего с ним и, завершив круг, вернулся мыслью к Синюхе и тут же внутренне похолодел. Что, если они и вправду с ним «разберутся»? И что конкретно имеется в виду под этим термином?

Занятый своими мыслями, Сашок и не заметил, как добрался до самого «Сенчури билдинга». Не приметил он поначалу и человека в светло-сером двубортном костюме, прохаживавшегося у самого входа. И только уже пройдя мимо, обернулся, чтобы еще раз посмотреть на показавшегося мучительно знакомым джентльмена. «Нет, не он!» — подумал Сашок. Но в ту же секунду разглядел в руках человека свой собственный любимый портфель. Сомнений больше быть не могло — это действительно был Беник, который удивительно преображался с каждым переодеванием.

— Откуда вы узнали, где я работаю? — возмущенно воскликнул Сашок.

— Откуда, откуда, — самодовольно отвечал шут гороховый, — твоя политическая мать рассказала, когда мы с ней чаевничали.

— Какая еще политическая, что вы мне голову морочите!

— Языки учить надо, вот что! По-испански теща называется «политическая мать». А я нонче частенько в Испанию мотаюсь. Нравится мне там, понимашь…

«Врет, как дышит, чушь несет», — разозлился Сашок и решил назло не говорить Бенику, что Дынкин с Лещом его расшифровали.

— Некогда мне с тут с вами, меня начальство ждет, — сурово сказал Сашок и решительно направился к лифту.

— Эй, погоди, ты мне денег много должен, ты, случаем, не забыл? — бросил вслед ему Беник.

Напоминание о деньгах остудило Сашка.

— Я отдам… — пробормотал он неуверенно.

— А когда? Имей в виду, я долго ждать не могу… И расскажи-ка, как твоя стрелка с Дынкиным, оторвался ты от него?

— Да вроде…

— У, это ты молодец… Смотри-ка, кто бы мог подумать… Повезло тебе, парень. Ну, и я помог, соответственно.

— Спасибо, — глядя в пол, протянул Сашок.

— А портфель-то где? Дынкин отобрал?

Сашок грустно кивнул головой.

— Да, тот еще гад, мог бы и пожалеть человека… А с деньгами не волнуйся, подработка тут имеется. У тебя с военным переводом как?

— Да никак… Дался вам всем этот военный перевод…

— Ну, неважно. Будешь этим, как его… гидом. Гидом можешь?

— Гидом могу.

— Ну и отлично. Завтра, значит, утром рано, в семь утра. Встреча на твоей станции — на Фолкстонском Централе. Будешь сопровождать одну нашу даму. Богатая, скажу тебе! «Новая русская», в общем. Понял?

— Я не могу, мне же завтра на работу!

— Ничего, скажись больным. А то такого шанса, может, больше не представится.

— Да со мной начальник знаете что сделает?

— Да ничего он не сделает… Разберусь я с ним, обещаю.

— Вот сначала разберитесь, а потом… Горазды все разбираться заочно…

И тут Сашок замолчал. Потому что двери лифта открылись и из него вышел мистер Сингх. Сашка он проигнорировал и сразу направился к Бенику. Они отошли в сторону и, точно добрые знакомые, стали о чем-то оживленно беседовать вполголоса. Сашок стоял, не веря своим глазам. И, как ни старался, не мог разобрать ни одного предложения. До него доносились лишь отдельные слова. Он явственно расслышал, как Беник сказал: «military terminology». «Опять про военный перевод!» — изумился Сашок.

Тем временем двери лифта снова открылись, и Сашок решил, что неудобно торчать столбом рядом с начальством, пора ехать к себе на седьмой. Но в последний момент Синюха крикнул ему вслед:

— Мистер Тутов, на работу завтра можете не приходить. Я в курсе.

Глава 9. Киднеппинг с переодеваниями

Напрасно Сашок надеялся, что его приключения в тот день закончились. Словно кто-то в небесной канцелярии, или где там еще подводят ежедневные балансы человеческой жизни, сказал: «Э-э, нет, батенька, так не годится, слишком легко вы по какому-то недоразумению выпутались. Как-то так без ран душевных и телесных вырвались из бандитского «Лендровера» — получите-ка еще в том же духе!»

Короче говоря, по окончании малопродуктивного рабочего дня в «Сенчури билдинг» (Сашок на этот раз редактировал скучнейшую статью про энергетику Латвии) и как только он выбежал на Лондонский мост, с ним опять начали происходить чудеса. Что-то вдруг отделило его от семенящей в сторону вокзала толпы. На секунду ему даже почудилось, что он каким-то образом парит в воздухе. Ощущение это казалось ему вполне приятным, до тех пор пока он не сообразил, что его сжали с двух сторон два дюжих молодца в длинных черных куртках. Квадратные челюсти, маленькие, но очень внимательные глазки — прямо близнецы какие-то, ей-богу. И не славяне, нет, англосаксы или немцы, похоже, бывшие регбисты или что-то в этом роде. Они фактически несли его в заданном направлении, легко рассекая толпу. Но стоило ему чуть дернуться, попытаться изменить траекторию движения, как с обеих сторон он ощутил давление стальных пальцев — осторожно, парень, а то сделаем больно!

«Надо закричать, только громко и решительно, чтобы все обернулись, чтобы все поняли, что это не шутки, что это — киднеппинг, похищение!» — проносилось в голове у Сашка, но он не успел додумать свою мысль до конца, потому что регбисты вырулили его на автобусную остановку, на которой живописная толпа вяло препиралась с чернокожим кондуктором даблдеккера — двухэтажного красного автобуса.

«Full up inside!» — кричал он, дескать, места больше нет, ждите следующего, а толпа — белые, черные, желтые лица — смотрела скептически, не верила, но не буянила. Сашок со своими сопровождающими оказался прямо напротив кондуктора, который нервно дергал за свою веревку, подавая сигнал водителю к отправлению, но автобус все не мог сдвинуться — потому что мост был забит обычной для этого времени колоссальной пробкой.

«I have been kidnapped», — не слишком все-таки громко провозгласил Сашок — так, что, наверно, один кондуктор и услышал. Пальцы регбистов вонзились Сашку под ребра, стало трудно дышать. А кондуктор повертел головой и раздраженно ответил: «I’m telling you, governor, there is nowhere even to stand», — то есть даже и стоять у меня негде, не приставай, начальник, не до юмора твоего, не до шуток. «No, you don’t understand. I have been kidnapped», — уже более энергично настаивал Сашок, и боль под ребрами стала невыносимой. «Sorry, not even upstairs», — сочувственно отвечал кондуктор — то есть сожалею, конечно, но и наверху, на втором этаже, у меня ни одного местечка не найдется. Превозмогая боль, Сашок набрал наконец в легкие достаточно воздуха, чтобы заорать как следует, но тут автобус резко отвалил от остановки, и на его место с мягким шуршанием въехал огроменный лимузин неестественной длины и с затемненными стеклами, в каких возят обычно всяких знаменитостей и помешавшихся на своем величии нуворишей. То ли от изумления, то ли от боли Сашок упустил момент для крика. Задняя дверца распахнулась, один из регбистов нырнул на заднее сиденье, утягивая за собой Сашка, а второй, точно как в полицейской хронике, нажал Сашку на голову, и тот — никуда не денешься! — погрузился в засасывающее чрево лимузина, который немедленно тронул с места.

То есть тронул-то он тронул, но далеко не уехал, а тут же уперся в заблокировавшую мост Лондон Бридж массивную пробку.

— Час пик, боюсь, придется торчать здесь целую вечность, — извинился перед Сашком человек, сидевший к нему спиной — там, где в нормальном автомобиле располагался бы водитель. Но здесь, в этом VIP-лимузине (это называется «стретчд», вспомнил Сашок), было так просторно, что можно было максимально вытянуть ноги и все равно не достать до сидящего впереди джентльмена, а тем более до перегородки, отделяющей салон от водителя. Здесь еще, вспомнил Сашок голливудские фильмы, должны быть телевизор, кажется, холодильник с баром и что-то еще в этом духе… Но место телевизора занимал монитор компьютера, в который нет-нет да поглядывал ожидавший Сашка в машине джентльмен. В полумраке его трудно было разглядеть, но по осанке и роскошному оксфордскому произношению легко было сделать вывод о его высоком социальном статусе. Просто сэр какой-то!

— Приношу вам свои извинения, — «сэр» сделал широкий и вроде бы несколько брезгливый жест рукой, охватывающий, видимо, и вульгарный автомобиль, и жестоких регбистов, и саму неловкость ситуации, — но возникла некоторая непредвиденная и срочная необходимость пообщаться с вами, мистер Тутов.

— Вы из полиции? — с надеждой спросил Сашок. Спросил так, на всякий случай, на самом деле он прекрасно понимал, что надежда слабая: где это слыхано, чтобы полиция пользовалась виповскими лимузинами? Да у них там экономия на всем: бумаги и скрепок не хватает!

— Не совсем, мистер Тутов, не совсем (О, это несравненное английское выражение: «Not exactly!»). Но что-то в этом роде, — отвечал «сэр». Потом он выдержал небольшую паузу и сказал: — Мистер Тутов, прежде всего я хотел бы, чтобы вы позвонили домой и предупредили, что немного задержитесь. Потому что меньше всего мне хотелось бы причинить вам домашние неприятности.

— Но у меня нет мобильного!

— Не страшно, мистер Тутов, не страшно! Воспользуетесь моим. При условии, конечно, что вы дадите мне честное слово, что не станете вдаваться в э-э… подробности.

Сашок понял, что ему так страстно хочется услышать голос Анны-Марии (а в крайнем случае даже Джона и Мэгги!), что он на что угодно готов согласиться ради этого звонка. Кроме того, можно надеяться, что жена что-то угадает в его голосе, поймет, что с ним происходит нечто из ряда вон. И вообще — что значит «не вдаваться в подробности»? Заорать, например, в трубку: «Меня похитили!» — это как, подпадает под это определение или нет? Формально говоря, нет. Но с другой стороны, придушить или покалечить в этом случае могут без всяких формальностей. И Сашок покосился на двух шкафов, застывших по обеим сторонам от него, словно роботы. «Они, кажется, и не дышат даже», — пришло в голову Сашку.

Вслух же он сказал:

— Клянусь, божусь или как там… I swear by almighty God, в общем.

Сэр торжественно кивнул и извлек откуда-то из-под компьютера необычный мобильник с множеством непонятных кнопок и рычажков.

— Напомните, пожалуйста, ваш домашний номер. Один три ноль три семь…

Сашку показалось, что сэр на самом деле знает его номер наизусть — так быстро летали по кнопкам мобильника его пальцы. Набрав, он протянул телефон Сашку, и — вот сюрприз! — аппарат оказался таким тяжелым, что Сашок чуть не уронил его. Но, без сомнения, в трубке звучал знакомый гудок. Надо так удивить Анну-Марию, лихорадочно соображал Сашок, чтобы она заподозрила неладное. А вот и родной голосок.

— Хэллоу, — в маниакально-веселом тоне заорал Сашок, — Анна-Мария, это ты?

— Ну, разумеется, это я.

— Я хотел бы поговорить с Анной-Марией.

— Саш, Саш, да я это, я! Что с тобой? Ты же никогда не звонишь с работы! Что-нибудь случилось?

— Я задерживаюсь на работе, слышишь меня, — заорал Сашок что есть мочи («Плохо слышно», — бросил он сэру), — диктую по буквам: за-дер-жи-ва-юсь на ра-бо-те!

— Саш, Саш, не надо так кричать, я все слышу!

— На работе, говорю, задерживаюсь, а что? Ты думаешь, не может быть такого? Может!

— Ничего не понимаю, почему ты кричишь? — От волнения Анна-Мария тоже вдруг перешла на крик: — Саш, что происходит?

— У меня срочная работа! Да, да, у меня опять срочная работа! Диктую по буквам…

— Что значит «опять»? Такого еще не бывало. Ты же мне сам говорил, что мистер Сингх вас всех после шести выгоняет.

— У меня опять — повторяю — опять — очень много работы, — стоял на своем Сашок, — у меня тут семьдесят статей, три тысячи файлов, десять тысяч курьеров…

«Эй, поосторожнее, лучше без Гоголя», — сердито зашипел «сэр».

— Кроме того… Мы празднуем рождение дочери…

— Какой дочери? Чьей дочери?

— Мистера Сингха, конечно, чьей же еще!

— Ты же говорил, что у него взрослые дети, жене — 50 лет…

— Даже двух дочерей — родилась сразу двойня. Это теперь бывает.

— Саш… Извини, но… может, ты… выпил?

— Чисто символически… Мы тут немного празднуем… Еще у пары коллег тут… события. У Вугара день рождения… Ты же знаешь Вугара? А у Цветы — помнишь Цвету? У нее полное исцеление!

— Какое исцеление, от чего исцеление?

— Полное, полное исцеление, говорю тебе… Просто невероятно… И все это в один день, мистика какая-то! Мистер Сингх фактически пляшет и поет!

— Мистер Сингх? Пляшет?

— Ну, условно говоря… Вот он, кстати, рядом со мной, шлет тебе привет… Хочешь с ним поговорить?

Игнорируя Анну-Марию, пытавшуюся сказать, что она вовсе не желает разговаривать с мистером Сингхом, Сашок попытался было всучить трубку «сэру», но тот игру не принял и трубку сердито отпихнул.

Анна-Мария тем временем явно рассердилась.

— Я не понимаю, что с тобой случилось, — сухо сказала она. — Мне некогда разговаривать. Я ухожу на экологический семинар… Если вернешься раньше меня, ключи будут у соседей.

— Послушай, — выкрикнул Сашок, но поздно — Анна-Мария уже повесила трубку.

Некоторое время Сашок огорченно молчал. «Сэр» забрал у него телефон и сочувственно сказал:

— Такая тактика могла привести к результатам, обратным желаемым.

Сашок же только пожал плечами. Что ж тут поделаешь…

Тем временем суперлимузин уже пробился сквозь пробки в районе Ватерлоо и приближался к «Элефант энд Касл».

«Слон и Ладья» — все-таки надо быть шахматистом, чтобы жить в районе с таким названием», — промелькнуло в голове у Сашка.

— Мистер Тутов, — нарушил наконец молчание «сэр», — расскажите, пожалуйста, все с самого начала.

Да нечего особенно рассказывать! Все произошедшее было похоже даже не на триллер, а на какую-то пародию! Никаких больших денег, никаких наркотиков или там секретных документов.

— Чего они от меня хотят, — говорил Сашок, — понять совершенно невозможно. Сначала подменили мне портфель, всучили всякую дрянь: ржавый будильник, словарь, веревку какую-то промасленную… Ну скажите, может быть в этом хоть какой-то смысл? А имена-то какие: Беник, Дынкин, Лещ… Дынкин, кстати, почему-то негр, хотя по речи — чистый рецидивист из какой-нибудь… Коломны…

— Не торопитесь так, мистер Тутов, — прервал Сашка «сэр». — Вы говорите, Беник? Расскажите, пожалуйста, о нем поподробнее.

— Да что там рассказывать! Состарившийся мелкий уголовник с претензией на клоунаду!

— Нет, нет, опишите как можно подробнее его внешность и манеру говорить. Например, есть ли у Беника золотые зубы?

— Да, да, есть!

— Один или два?

— Кажется, два.

— Он не хромает случайно?

— Да, слегка, хотя старается это скрыть. Но я заметил… Однажды мы с ним ехали в поезде…

— Ах вот как, вы с ним даже вместе путешествуете? Настолько сблизились?

— Да нет, вы не понимаете…

И тут Сашок густо покраснел, сбился, стал что-то горячо доказывать, но сам понимал: чем правдивей его рассказ, тем нелепее он звучит. «Эх, наврать бы с три короба, сочинить, что Беник на меня пистолет направлял, а Дынкин нож к горлу приставил, а в портфеле был подозрительный порошок! Вот тогда все звучало бы правдоподобно и красиво, мне бы, может, руку бы пожали с чувством, поблагодарили, как героя! А так, вон как подозрительно смотрит «сэр» этот фигов… «Экий лживый дурачок», — небось про меня думает. Ну и правильно, я бы и сам в такую чушь не поверил».

«Сэр» несколько раз заставил Сашка рассказать свою историю, периодически отворачиваясь к монитору компьютера и быстро скользя пальцами по клавиатуре. Больше всего, кажется, его интересовал Беник. «То ли они из МИ-5, из контрразведки, то ли на Дынкина работают», — размышлял Сашок. И наконец не выдержал, перебил «сэра» решительно:

— А вы сами-то откуда, сэр?

— Мы? — удивился вопросу тот. — Мы, допустим, из Мозамбика. Условно говоря.

И тут автомобиль, заехавший тем временем глубоко в недра Кэмбервелла, вдруг остановился в каком-то довольно глухом переулке.

— Мистер Тутов, — вежливо, но не терпящим возражений тоном сказал «сэр», — здесь вам нужно будет ненадолго выйти из машины.

Сашку стало страшно.

— Зачем?

— Вам не помешает глоток свежего воздуха, вас, мне кажется, чуть-чуть укачало.

— Да нет, нисколько!

— Какой вы упрямый, ей-богу! Просят вас по-хорошему: будьте любезны, выйдите на секунду.

Один из «шкафов» открыл дверцу и легонько подтолкнул Сашка к выходу. «Делать нечего: или застрелят, а скорее всего просто уедут и оставят стоять посреди улицы», — подумал Сашок и вышел наружу. Но ничего подобного не произошло. Дверца захлопнулась, и он минуту или две простоял рядом с диковинной машиной под недоуменными взглядами местных, в основном чернокожих, жителей.

«Ах, вот в чем дело, им просто надо было перекинуться парой слов, чтобы я не слышал», — догадался Сашок. И точно — дверца опять распахнулась, «шкаф» выскочил наружу и кивнул Сашку головой — полезай назад, дескать. И когда Сашок усаживался, ему показалось, что «сэр» быстро спрятал свой чудной телефон под компьютер — видно, с кем-то провел беседу.

— Ну что, подышали? Вот и славно! Теперь поедем дальше, — сказал «сэр», делая вид, что это именно Сашок настаивал на остановке. — Теперь нам осталось только одно небольшое дело. Потом мы отвезем вас домой.

Вскоре лимузин остановился снова.

— Извините великодушно, — сказал «сэр», — мы попросим вас выполнить еще одну нашу просьбу, возможно, она покажется вам странной.

«Сэр» дал знак «шкафам», и те принялись быстро напяливать на Сашка какие-то странные предметы. Сашок просто онемел от изумления и возмущения. В полумраке он не мог разглядеть, что именно на него надевают. И только когда его опять вытолкнули из машины, он обнаружил, что выряжен в шикарный, расшитый шелком и золотом, узбекский халат. Один из «шкафов» вылез за ним вдогонку и водрузил ему на голову тюбетейку, бормоча: «Sorry, we forgot» — извините, забыли, дескать.

Машина стояла рядом с многоэтажным современным домом, частью так называемого «истейта» — незавидного места жительства, рассадника наркомании, преступности и грусти. Через некоторое время стекло машины опустилось, вылезла голова «шкафа», пробормотала сквозь зубы: «Повернитесь чуть правее, пожалуйста». Сашок покорно повернулся — ему уже стало все безразлично, пусть рассматривает, кто там его должен увидеть. Наконец дверца снова открылась, Сашок погрузился на заднее сиденье, и машина рванула с места. С него сняли узбекский наряд, а «сэр» открыл оказавшийся все же в машине бар, налив себе и Сашку по доброй порции виски.

— Да я вообще-то не очень… — вяло попытался отказаться Сашок.

— Это «Лефройг», 20-летний! — с негодованием воскликнул «сэр».

Сашок покорно взял толстый бокал с коричневой жидкостью на донышке в руку. Поднес ко рту. Виски почему-то пах паленым деревом. «Небось какую-нибудь гадость подмешал», — мелькнула мысль. Но было уже все равно.

Напиток Сашку не то чтобы понравился — но, без сомнения, примирил с действительностью. Даже машину он вдруг оценил — так бесшумно и красиво двигалось это чудовище.

«Шик, между прочим», — подумал Сашок. А «сэр» тем временем принялся читать лекцию о достоинствах односолодового виски.

Сашок, видно, слегка вздремнул, потому что неожиданно оказалось, что машина остановилась у его дома.

— От тебя пахнет спиртным! — встретила его Анна-Мария.

— Я тебе все сейчас объясню…

— И что за машина тебя привезла?

— Ты не поверишь…

— Я тебе действительно, возможно, не поверю, — прервала его Анна-Мария. — После нашего разговора я набрала 1471 и узнала, с какого номера ты звонил. Я позвонила туда, хотела объяснить, какую тебе еду оставила. Оказалось, что ты звонил из автомата — с вокзала «Ватерлоо». Жалкий обманщик!

Объяснять что-либо было бесполезно. Жена обиделась и не желала с Сашком разговаривать, и он пошел спать, так и не рассказав ей ничего.

Пойти-то он пошел, но реально заснуть долго не получалось. Ворочался, ворочался, скрипел зубами. Сон не приходил, потому что ему очень было обидно, что его заподозрили в обмане. Нет, не просто обмане, а обмане корыстном! Неужели Анна-Мария так плохо его поняла за годы совместной жизни? Разве не она совсем недавно говорила знакомым со скрытым оттенком гордости: «Саша никогда не лжет»? Дескать, вот такой оригинальный чудак, такой эксцентрик, но разве это по-своему не красиво?

И что же теперь, разуверилась в нем так быстро? Из-за одного странного случая готова отвергнуть или, по крайней мере, подвергнуть сомнению всю его персону, всю его личность, как будто весь его годами создававшийся облик есть обман, иллюзия? Да она так запросто всю его жизнь зачеркивает? Где, где знаменитый английский принцип «benefit of the doubt»? Мы же не в России, где, как считается, доминирует «презумпция бяки». Здесь же, в Англии, напротив, предполагается презумпция невиновности, положительности, необходимости дать шанс человеку, доказать, что он не так плох, как могло кому-то показаться.

И вообще. Разве не англичане придумали термин «white lies» — «белой лжи»? Что не совсем точно, но примерно соответствует русскому «ложь во спасение». Причем в список лжи белой может включаться неправда, иногда даже неприкрытая, откровенная, наглая, нарочно не прячущаяся — и тем самым как бы уже и не ложь вовсе, а социальная условность, приемлемый способ, фигура умолчания? Во имя благородной цели — не признаться в высоких эмоциях, в благородных порывах, которые, конечно же, надлежит скрывать джентльмену. Ну и даме тоже. Стыдно демонстрировать благородство и альтруизм, надо из них делать тайну. А поймали — ври! Все поймут, что это — во спасение. Что это — «белая ложь».

Ну, или вот, скажем, такая ситуация: что-то кто-то про кого-то сказал нехорошее за глаза. Нехорошее, обидное, но правду. Про габариты, например, лысину или еще что-нибудь этакое. А тот, о ком была речь, случайно услыхал из-за угла. Явился и предъявляет претензию. Ослышался я или как? Конечно, необходимо соврать. Конечно, конечно, ослышался! Не потому, что боишься последствий, а потому что нельзя говорить гадость в глаза. И спасение — тут же соврать на этот счет публично. И неважно, что никто в это не поверит. Лица будут спасены, вот в чем дело. А это великое дело. И в этом — суть знаменитого английского лицемерия. Сашок постепенно пришел к выводу, что оно, это лицемерие так называемое, в общем-то замечательная вещь. Помогает людям как-то жить друг с другом. Отсюда же и политкорректность выросла. Тоже в основе хорошая вещь, хотя в больших количествах и становится трудно выносима.

Анна-Мария как-то объяснила ему, что для англичан понятие «fair play» — то есть справедливой, честной игры — гораздо важнее правды. А разве это не одно и то же, удивлялся Сашок. Нет, не совсем, отвечала Анна-Мария. А помолчав и подумав, добавляла загадочно: даже и совсем нет. Хотя они, конечно, и родственники, но не самые близкие. А ты же знаешь, какие сложные отношения бывают даже между родными братьями, не говоря уже о двоюродных.

Нет, ну разве же это не англичане про ложь так много понапридумывали всякого такого? Да они — первейшие спецы по лжи! Недаром для нее у них столько терминов и хитрых выражений. Уж они-то ее исследовали глубже всех остальных народов. Понимая ее всемирно-историческое значение. Парадокс здесь вот в чем, как-то сказала Сашку Анна-Мария: все народы врут, производят ежедневно и ежеминутно тонны вранья — и на бытовом уровне, и на государственном, и на всех прочих. Но англичане — честнее других на этот счет. Понимают неизбежность этого явления. Нет, нет, они вовсе не поднимают ложь на щит. Это печально, но… они видят в ней неизбежное зло. Достойное осуждения, но не абсолютного. Учитывая объективную слабость человеческой натуры.

Тут с уст Сашка чуть было не сорвалось: да, ты права, это, наверно, как с адюльтером, общество осуждает, осуждает, но остановить этого явления не может и не сможет никогда. Даже в строго исламских странах, где за это дело положена смертная казнь, ничего не получается…

Но Сашок вовремя все-таки остановился. Понял неуместность, бестактность сравнения. В данном контексте. С данным собеседником. То есть проявил столь высоко ценимую англичанами — выше правдивости — тактичность. Иначе говоря, сэкономил на правде слегка.

И не от англичан разве слышал Сашок рассуждения о том, что умение лгать — одно из самых радикальных отличий человека от животного. И что страдающие многими психическими болезнями или дефектами развития лгать не могут. Пораженные аутизмом или синдромом Аспергера — тоже. Или вот: жил всю жизнь человек, жил, социально преуспевал, карьеру делал, а на старости лет заболел бедняга мучительной болезнью Паркинсона. И одно из проявлений болезни — человек теряет способность лгать. Ведь надо иметь мощное воображение, обладать высокоразвитым абстрактным мышлением, чтобы нарисовать в своем сознании то, чего не было, а потом еще и передать это другим — да еще правдоподобно, убедительно… Без умения лгать не было бы искусства, по крайней мере художественной литературы уж точно никак… А некоторые даже полагают, что и религии быть бы не могло, с ее великой утешительной абстракцией (про жизнь после смерти). Что ни говорите, а умение лгать требует больших талантов. И англичане им вполне владеют.

Оскар Уайльд — гений, который мог появиться только в Англии и которого, видимо, надо считать изобретателем «стёба». Так вот, он написал эссе под названием «Упадок лжи», в котором отчасти всерьез изложил мысль, что истинная цель искусства — вовсе не отражать жизнь, а «рассказывать красивую неправду». (Lying, the telling of beautiful untrue things, is the proper aim of Art!)

Один из двух дискутирующих на эту тему персонажей сокрушается по поводу пагубного увлечения искусства натуральностью, естественностью, природностью. Он сильно огорчен стремлением непременно отражать реальность. Вот в чем причина упадка как самого искусства, так и общества и его морали. Интересно, Уайльд это совсем всерьез или — как раз — «красивая неправда»? Или и то и другое сразу? Так сказать, в каждой шутке есть доля шутки?

А в какой, интересно, стране проводится ежегодный «Большой конкурс вранья», который устраивает клуб «Крик Крэк»? Нет, это безусловная правда, что именно англичане подняли художественное вранье на принципиально новый уровень — когда оно даже не пытается быть правдоподобным. «Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу»… «Three wise men of Gotham went to sea in a bowl…»

И кто, кстати, выражение «stretching the truth» — «растянуть правду» — придумал? Пушкин? Нет, это ваше, чисто английское выражение. Чаще всего означает: преувеличить слегка, натянуть, растянуть правду… Ведь так часто граница между правдой и ложью оказывается нечеткой, размытой, и если залезть за нее совсем слегка… И очень близкое, но не абсолютно то же самое — to bend the truth — прогнуть правду. Нажмешь, заставишь ее, голубушку, чуть-чуть выгнуться в ту или иную сторону, и глядишь, уже не различить, где эта самая несчастная граница! Это ведь все так субъективно! А еще вот это чудное — to be economical with the truth!

Разве не гениально? Особенно для нации великих экономистов. Быть бережливым с истиной. Ну ведь и в самом-то деле, поди плохо — уметь экономно расходовать такую ценную субстанцию, как правда? Беречь ее, лапушку, необходимо, заменяя, где можно, на эрзац! Экономика должна быть экономной. И расход правды — тоже.

Но в таком случае чего же так взъелась на него Анна-Мария? Что это она вдруг превратилась в такую пуристку? Уподобилась какой-нибудь русской Марье, которая не желает мужику своему простить небольшой спасительной лжи? Вернее так: простить-то она его в итоге простит, куда денется, но только — после основательного вытья и причитаний, а в семьях попроще и не без рукоприкладства. И после унизительных извинений главы семейства. Так, по крайней мере, представлял себе русскую семейную жизнь Сашок. Может, и неверно представлял. Откуда ему было знать?

Как бы то ни было, Анна-Мария — не баба Маня какая-нибудь, скалки в руку не возьмет. Извинений требовать тоже не станет, причитать вслух и ругаться — тем более. Но не простит. Может не простить. Бог ее вообще знает, что теперь будет. У них же семья ненормальная, они и не ссорились никогда. Практического опыта никакого.

Но все же, ворчал Сашок себе под нос, ворочаясь на королевского размера кровати, как-то это все не по-английски. Если уж англичанка, то будь добра и веди себя соответственно. А то, понимашь…

Глава 10. Тонкие пальцы

С утра он проснулся с этой мыслью: нехорошо! Очень даже нехорошо получается, что он ничего не рассказал жене о сомнительной подработке для Беника. Получилось, что Анна-Мария ничего не узнала о том, что на следующий день Сашок должен был, по заданию Беника, сопровождать «новую русскую». Ссора ссорой, но надо было бы, пускай сквозь зубы, пусть с обидой в голосе, но все же как-то жену предупредить. Хотя объяснить ей ничего толком невозможно. Причем выхода нет: с долгом-то надо расплатиться, и хорошо бы побыстрей. Для того хотя бы, чтобы от этого криминального шута скорее избавиться, забыть его как страшный сон вместе с его еще более опасными конкурентами — чернокожим гангстером Дынкиным и его подручным Лещом.

Но почему, собственно, подработку надо считать сомнительной? Ну да, все, что исходит от Беника, сомнительно по определению. Но так, сама по себе, работа гидом считается одной из самых респектабельных и приличных в среде новоприбывших на Альбион русских. Попробуй ее добудь еще! Чисто, интеллигентно, неунизительно. И не так чтобы слишком пыльно, не то что на мистера Сингха горбатиться с его вечными авралами, грубыми авторами и невразумительными статьями, из которых надо делать шедевры, причем в сюрреалистические сроки. Плохо, конечно, одно — что Анна-Мария ничего об этом не знает и может, если что, совершенно неправильно понять ситуацию, особенно после идиотского недоразумения, произошедшего накануне.

А что, действительно, должна была Анна-Мария подумать, наблюдая, как ее муж вылезает из «растянутого» VIP-лимузина. Причем от него за версту несет виски… Да еще — впервые! — уличила Сашка в обмане, во лжи. А все этот проклятый телефонный звонок, который «сэр» каким-то образом перекоммутировал, гад, через вокзал Ватерлоо. Нисколько не удивительно, что Анна-Мария рассердилась. Да на ее месте любой бы обиделся! …Вы бы стали после этого слушать сказки на тему «Дорогая, я сейчас тебе все объясню»?

И вот так вышло, что на следующее утро, ни словом не обмолвившись с женой, Сашок отправился на станцию «Фолкстон-Сентрал» — выглядывать неизвестную «новую русскую», которую обязался обеспечить индивидуальным туристическим обслуживанием.

Как, кстати, она должна выглядеть? Сашок не имел возможности расспросить чертова Беника. Надо думать, она будет как-то выделяться среди спешащих на работу коммьютеров. И куда, собственно, Сашок должен ее сопровождать? Если предполагается стандартный набор — лондонский Тауэр, Вестминстер, Пикадилли плюс неизменный шопинг на Оксфорд-стрит, то это не проблема. Если туристка окажется покруче, то можно и в «Хэрродс» сводить. Но что, если у нее какие-нибудь особые требования? Например, она захочет обозреть лучшие пабы графства Кент? Или, того чище, средневековые монастыри юга Англии? Ух, тогда придется импровизировать!

Сашок представлял себе свою клиентку примерно так. Что-нибудь между сорока и пятьюдесятью. Одета в вызывающую норковую шубу. Кило косметики на лице — это уж само собой. И не худенькая, ох уж нет! Жена какого-нибудь провинциального начальника, оказавшегося на хлебном месте в губернаторском аппарате. Или — с Беника станется! — вообще подруга жизни какого-нибудь братка с претензиями. (Тогда, может, и стройная.) А впрочем, стройная, не стройная, какое ему, Сашку, дело! Отработает денек — и прощай, «новая русская», уезжай в свое Кемерово. Почему именно Кемерово? А потому что Сашку очень нравится загадочная песня Бориса Гребенщикова про человека из этого города.

Так размышлял Сашок, разглядывая томившихся на платформе пассажирок. И уже ловил на себе косые взгляды — в упор рассматривать людей, тем более противоположного пола, считается в Англии большой грубостью. И, главное, все зря: убей бог, никто из имевшихся в наличии дам на искомый объект нисколько не походил.

Вот стоит «мисс 07.07», победительница конкурса красоты этого поезда, золотистая блондинка в белом пальто. Жюри в составе Сашка присудило ей победу единогласно — за отсутствием конкуренции. Несмотря на очевидные недостатки фигуры, полноватые ноги… Но остальные просто вообще до конкурса не допущены. Ну не эту же старушенцию в бесформенной шляпе ставить на мысленный подиум и не школьниц-нимфеток в грязных кроссовках, с неуклюже зажатыми в детских пальчиках сигаретками… И не очкастую «учителку» неопределенного возраста с абсурдным молодежным рюкзачком за спиной. (Хотя, вот чует сердце: хорошая, добрая женщина… Но ноги — никакой.) Вот если бы здесь появилась Анна-Мария… Да она одной левой всех бы затмила. (Это выражение — затмить одной левой — Сашок сам придумал и считал своим скромным вкладом в отечественную словесность.) У Анны-Марии, между прочим, действительно потрясающие, длинные ноги, выразительные карие глаза, а какая обворожительная форма скул (насчет скул, это, честно говоря, у Сашка вообще пунктик).

Сашок вдруг вспомнил, как его особенно поразило при знакомстве полное отсутствие кокетства в Анне-Марии. Вообще она держалась так, будто ей и в голову не приходило, что она привлекательна. Это было даже чуть-чуть странно, с такими случаями Сашок в жизни просто не сталкивался. Сказать честно, так это даже несколько портило ему кайф от эффекта, который производили его совместные с Анной-Марией появления на московской публике.

Когда Сашок впервые привел ее на вечеринку к Гаврилову, это произвело сенсацию. Народ смотрел на нее просто выпученными глазами: натуральная англичанка, да еще красивая. И возникшая в то самое время, когда с иностранками любовь крутить становится делом не опасным, а наоборот, со всех сторон выгодным. Только где ж их взять-то? А вот Сашок взял!

Гаврилов отвел его в сторону и сказал:

— Ну ты даешь! И вы уже… того, да?

— Не задавай мне таких вопросов, — строго сказал Сашок.

Но, честно говоря, в тот момент они c Анной-Марией были еще едва знакомы. Гаврилов же их и познакомил, сам того не ведая. Накануне в Москве происходили крутые события вокруг Белого дома, там даже сооружали баррикады, и Гаврилов притащил упиравшегося Сашка с собой (оба были на каникулах), обронив при этом загадочную фразу: «Может оказаться полезным». Что полезным, для чего полезным — осталось непонятным, пути Гаврилова неисповедимы. Когда тот убежал тусоваться, Сашок остался один, побродил одиноко вокруг поваленного троллейбуса, а потом помог — исключительно из вежливости — каким-то мрачным бородатым мужикам притащить на баррикаду тяжеленные ржавые железяки. И вдруг он увидел молодую красивую женщину, явно по-иностранному одетую и по-иностранному державшуюся. Она без видимого успеха пыталась общаться с очумелого вида солдатом, высунувшимся из своего танка.

«Француженка или голландка, но по-английски, небось, говорит», — подумал Сашок и решил прийти чужеземке на помощь. Но с первых же слов стало ясно, что красотка происходит непосредственно из страны Сашковой специализации! «Может быть, Прокофьев все-таки был прав — англичанки на самом деле красивые, — думал Сашок, любуясь Анной-Марией, — просто такие мне до сих пор почему-то не попадались».

Старался он, конечно, вовсю. Переводил вдохновенно. Танкист, честно говоря, отвечал на расспросы односложно, и Сашку приходилось домысливать за него, чтобы блеснуть знанием изощренных идиом, а также головоломными грамматическими конструкциями и сложнейшим согласованием времен. Поневоле, просто ради лингвистического блеска, Сашок превратил танкиста Павла в убежденного и бесстрашного защитника российской демократии, готового ради ее спасения идти под трибунал и даже на гибель. Хотя в действительности Павел говорил, почесываваясь: «Это пусть комбат с замполитом разбираются, они у нас умные больно».

Как-то незаметно получилось так, что и сам Сашок стал выглядеть убежденным демократом. К тому же Анна-Мария, как выяснилось, видела, как Сашок самоотверженно таскал железяки на баррикаду. Словом, опровергать сложившееся мнение и признаваться в своей аполитичности было неудобно. И с какого-то момента, как показалось Сашку, хорошенькая англичанка уже именно на него, а не на забуревшего Павла в его пыльном шлеме стала обращать свои восторженные взгляды. И все же ее согласие пойти несколько дней спустя отпраздновать победу демократии оказалось для Сашка неожиданным.

Ну а дальше… Одно из самых ярких воспоминаний жизни для Сашка — момент где-то к концу вечеринки, когда подвалили знакомые с филфака и Гаврилов представил им Анну-Марию по-английски: «This is Sasha’s girlfriend». И самое поразительное — та засмеялась вполне доброжелательно, не стала опровергать. А у Сашка просто дыхание перехватило от такого предположения — что вот эта красивая женщина с потрясающими зубами, ногами и скулами, с глазами, как у Джулии Робертс, эта, черт подери, НАСТОЯЩАЯ АНГЛИЧАНКА может быть его, Сашка, девушкой! Ему казалось, что все присутствующие смотрят на него в немом восхищении: вот ведь, был парень как парень, ничего себе так, конечно, не урод, ну, допустим, учился хорошо, особенно успевал по английскому, за Ленкой с параллельного потока ухаживал с умеренными шансами на успех. А теперь вдруг ни с того ни с сего взял и перешел в другую категорию смертных.

Поначалу Сашок воспринимал Анну-Марию как сказочное существо, что-то вроде феи. Одно слово — англичанка, а значит, жительница иных миров. То есть походя он сразу же отметил: красивая девушка. Но это было совершенно неважно. Никакого практического значения для него лично это не имело. Абстракция некая. Ничего между земными людьми и феями быть не может. Вернее, могут быть чисто служебные отношения. Вот переводчиком при фее он может потрудиться. Чем он, собственно, и занимался, причем с превеликим удовольствием, да еще и за деньги. Познакомившись с ним на баррикадах Белого дома, Анна-Мария затем наняла Сашка за тридцать долларов в день — целое состояние по меркам Москвы девяносто первого года.

И только через три дня что-то изменилось. У Анны-Марии отменилась встреча с представителями московского совета, ей велено было сидеть у себя в номере гостиницы «Украина» и ждать звонка. И Сашку, соответственно, деваться было некуда, тоже пришлось дежурить в ее комнате и ждать вместе с ней. Вот когда ему вдруг стали приходить в голову посторонние, неуместные мысли. Непозволительные, можно сказать, невозможные, каких он сам от себя не ожидал. Как пел Высоцкий? «Куда мне до нее — она жила в Париже…» Ну вот куда ему, Сашку какому-то, до натуральной англичанки? Но как он себя ни уговаривал, как ни гнал прочь нахальные идеи, они все время норовили вернуться и влезть в сознание. Наверно, все дело было в большой двуспальной кровати, занимавшей треть номера. На которой восседала хозяйка, и от этого зрелища Сашок непрерывно краснел. Анна-Мария поглядывала на него с недоумением. Наконец не выдержала, спросила: «Александр, вам жарко?» — «Мне? Да… То есть нет… но… может, немного…»

И от собственного заикания и запинания он расстроился и покраснел еще больше. А день, надо сказать, выдался прохладный, с утра моросил дождь. Но — вот оно, вот оно, знаменитое английское лицемерие, оно же — не менее знаменитая деликатность! — Анна-Мария сочла необходимым притвориться, что и ей требуется приток свежего воздуха. Она открыла форточку, и в номер немедленно ворвался холодный ветер, до кровати долетали капли дождя. Но что ей физический дискомфорт? Она была явно преисполнена решимости потерпеть — ради своего интеллигентного, скромного переводчика. «Так гораздо лучше, не так ли?» — спросила она с очаровательной улыбкой. «О, да, большое спасибо!» — отвечал Сашок, ежась от холода.

Он при этом употребил одно из менее сильных выражений благодарности, существующих в английском языке. Сказал: «Thanks a lot!» И тут же задумался: а правильный ли это был выбор? В те времена, в своей первой, московской жизни он еще не подозревал о всех сложностях английского сознания. Но кое-какие психолингвистические загадки уже пытался разгадывать. И эта была одна из первых: почему это у англичан такая бездна способов благодарить?

Оставим в стороне множество идиом, связанных со словами «gratitude» — «благодарность» и «grateful» — «благодарный», а также все их синонимы, происходящие от «oblige» и «appreciate». Возьмем лишь самое элементарное — производные от глагола «to thank». Каждый русский знает самое простое: «thank you». И это действительно самое распространенное английское «спасибо». Однако, в зависимости от контекста и интонации, оно может иметь разные оттенки значений — от формального до вполне сердечного. Есть куда более сухое слово — «thanks», и именно его чуть было не произнес Сашок в ответ на старания Анны-Марии. Но, к счастью, вовремя сообразил, что это, пожалуй, может быть воспринято совершенно неправильно. Как скрытый упрек, например. Или, наоборот, намек на то, что Сашок находит усилия Анны-Марии чрезмерными. И не совсем их одобряет. Ну, или что, с его точки зрения, англичанка слегка опоздала со своей любезностью, раньше должна была бы заметить, как он мучается от жары и духоты. Вот какие тончайшие нюансы можно выразить этим коротким словцом!

Конечно, чтобы дело слегка подправить, нужно сказать: «many thanks». Приумножить, так сказать, благодарность. Это уже звучит лучше. Но по-прежнему суховато. Типа: спасибо, конечно, но не особенно воображайте, что такое уж большое одолжение сделали. Благодарю, раз уж так полагается. То есть как бы по обязанности. Впрочем, опять же с помощью дополнительной энергии в голосе и некоторого блеска в глазах можно эту сухость несколько компенсировать. Так что в остатке получится более или менее вежливо.

Затем есть еще одно, тоже прекрасно известное школьникам России выражение: «thank you very much». Оно носителями языка очень даже широко употребляется — и в самом обычном смысле, когда вы хотите выразить степень благодарности чуть выше средней. Но и в совсем иных случаях. С одной стороны, «большое спасибо», и все тут. Но с помощью аффектированной интонации в некоторых контекстах можно заставить его приобрести значение почти противоположное, вложить в него иронию и даже полузапретный у англичан сарказм, считающийся большой грубостью. Учитывая, что иноземцы интонационных тонкостей не ощущают, всегда есть опасность англичанина неумышленно обидеть, и благодарность будет принята за издевательство. Чтобы не было сомнений, лучше употребить иную идиому: «thank you ever so much!». И это тоже придется перевести как «большое спасибо», ведь в русском нет для таких случаев бесчисленных синонимов, как в английском.

Наконец, если надо еще более усилить степень выражаемой признательности, то можно добавить слово «indeed», означающее «действительно, на самом деле». «Thank you very much indeed!» То есть не сомневайтесь, в данном случае это действительно благодарность, а не насмешка.

Конечно, в большинстве случаев англичане проявляют по отношению к иностранцам снисходительность и терпимость, понимают, что им не дано прочувствовать такие сложные нюансы. А потому не надо выискивать в их речах никаких скрытых смыслов, в которые принято играть между своими. Знают иностранцы первое значение корня «thank», и слава богу! Уже кое-как можно общаться, хоть и на самом поверхностном, примитивном уровне. Тем более что он, этот самый корень, родственен не только немецкому «данке» и польскому «дзенькуе», но даже украинскому «дякую». Старинный индоевропейский лингвород, берущий свое начало в санскритских глубинах… Только русские выпендрились, решили свою особую религиозность демонстрировать. Бога на помощь каждый раз призывать, благодаря…

Но все лучше, чем милость то ли обещать, то ли просить, как поступают французы и подражающие им болгары с этим их «мерси»…

Сашок мечтал написать когда-нибудь кандидатскую (а лучше сразу докторскую) на тему: «Идиомы благодарности в английском языке и особенности национальной психологии». Нет, ну правда, это же не просто так, это же много о чем, наверно, говорит, тот факт, что этих выражений так ненормально много и что в них такая уйма тонкостей и нюансов…

И самое смешное — это то, что отличник языкознания и доморощенный лингвист, Сашок в своей московской жизни реально общался только с довольно рафинированной английской интеллигенцией. В Англии ему предстояло сделать для себя великое множество совершенно поразительных открытий. В том числе обнаружить, что британцы попроще — то есть большинство — в реальности используют совсем другие выражения чувства благодарности. Никаких «thank you» и его производных. Нет, на самом деле они говорят: «cheers!», что буквально можно было бы перевести как «взбодрись!».

Почему это стало значить «спасибо», один бог его знает… А еще достаточно часто можно услышать в том же смысле: «no worries!» — «не надо беспокоиться!». Это выражение, кажется, пришло из Австралии. Как это так — вы от души благодарите, а вас ставят на место — не тревожьтесь, дескать, не беспокойтесь, и вообще не суетитесь… Хотя на самом деле и эта фраза давным-давно утратила свое буквальное значение.

И наконец, вполне распространено дикое «ta!» — надо думать, детское сокращение от «thank you». Но младенцу трудно выговорить выражение полностью, вот и получается это самое «та!». Видно, многим не дано до конца жизни вырасти из младенчества…

Большое преимущество этих простецких выражений — как раз отсутствие усложняющих жизнь нюансов. Они значат лишь просто «спасибо» и никаких дополнительных тяжелых смыслов не несут. Вот почему даже некоторые представители среднего класса тоже предлагают вместо нормальной благодарности «взбодриться». Кроме того, часть молодой интеллигенции любит под простой народ косить…

Но все это Сашку только предстояло узнать — в новой, совсем другой жизни на туманных островах…

Пока же он даже представить себе не мог, какой поворот скоро произойдет в его судьбе. Такая возможность просто не приходила ему в голову. И, конечно же, он не подозревал о существовании столь странного английского языка. И был счастлив, что обошелся нейтральным и в то же время достаточно вежливым «thanks a lot». Отличный выбор. Недаром все же у него по английскому всегда были сплошные пятерки в институте…

Но это было лишь секундное удовлетворение. А потом он опять уперся взглядом в кровать и покраснел.

Ощущение коварной двусмысленности усиливалось. Вот они, двое молодых людей противоположного, как-никак, пола, ровесники, оба достаточно привлекательные, оба холостые, сидят в маленькой тесной комнате. Ну и что, что они — с разных планет, один — из СССР («мой адрес не дом и не улица», это же надо было такое придумать!), а другая из загадочного Соединенного Королевства. У одного — ЦК, КПК, ПБ и прочие сюрреалистические, зловещие аббревиатуры, а у другой и вовсе королева — глава государства… Тоже сюр своего рода, только с противоположного конца… В общем, огонь и полымя… И что там еще говорится в фольклоре о подобных ситуациях? В одну упряжку неможно кого там впрячь? Русского и англичанку?

Но впрячь нельзя, а вот посадить на расстоянии полутора метров друг от друга в тесном номере гостиницы «Украина», треть которого занимает двуспальная кровать, очень даже можно. И — деваться некуда, они смотрят друг на друга в упор и ведут светские разговоры.

И вот показалось Сашку, что начинает вкрадываться в их беседу какое-то сексуальное напряжение. Идеи сумасшедшие лезут и лезут ему в голову. Он их, конечно, прогонял яростно. Внутренний голос заволновался, орал на него просто последними словами: «Ты что, совсем сбрендил? Это же не Люська и даже не Танька с параллельного! Это англичанка! На фиг ты ей сдался?.. Лучше не позорься и не мечтай!»

Но совсем прогнать идею не получалось. Только загнать ее поглубже. Да и то вылезала она то и дело. Еще накануне заметил Сашок, что у его работодательницы удивительно длинные и тонкие, какие-то феерически красивые и сексапильные пальцы. И вот теперь не удержался и спросил, не играет ли она на фортепиано. Анна-Мария удивилась. Сказала: «Вовсе нет. А почему вы спрашиваете?»

Сашок в очередной раз покраснел. Несмотря на открытую форточку и брызги дождя. Но все же пробормотал что-то про музыкальные руки. Анна-Мария радостно сообщила, что насчет рук она ничего не знает, а вот с музыкальным слухом — дело очень плохо.

Но Сашок все не мог забыть про ее пальцы. Нет-нет, а кидал на них неприличные взгляды. Просто не мог ничего с собой поделать! Ну и потом, раз пальцы хороши, то и об остальном можно задуматься. А ведь, пожалуй, и фигура замечательная, и ноги, о, ноги какие длинные, прямые. Под брюками до конца не разберешь, но похоже, там все было в большом порядке.

Ну и лицо красивое, выразительное, это уж само собой… Вон глазищи какие… Как там пели в дореволюционном романсе? «В них бы раз бы заглянуть сильно, ясно, смело… а потом и помереть плевое уж дело…»

Откуда пришли вдруг в голову эти строки, он сам понять не мог… И стал соображать, какой бы найти предлог, чтобы ознакомить Анну-Марию с этим романсом, об авторе что-нибудь занимательное поведать… О, она же обожает всякие такие туманно-исторические изыскания! Ей понравится. И заодно, как бы между прочим, поближе к тексту, перевести эту конкретно строку. «Это еще зачем?! Совсем офигел, что ли?» — рявкнул внутренний голос, ханжа этот. Но Сашок решил гордо не отвечать на дурацкие вопросы.

Звонка из Московского совета они в тот вечер так и не дождались. В десять часов Сашок решил откланяться. Ну неприлично было дальше сидеть. Ужинать идти в ресторан он отказался. Сколько там это будет стоить? Вдруг у него денег не хватит? А Анне-Марии он, разумеется, не мог позволить себя угощать. Еще чего! У него все же гордость есть…

«Спасьи-ибо!» — тщательно выговаривала напоследок Анна-Мария. И смеялась, догадываясь, что получается у нее не очень. Но Сашку нравилось! Очень даже мило… Ну и он тоже опять благодарил, употребив в последовательности штук пять разных идиом… И тут же сконфузился — не перебор ли… Кажется, Анна-Мария заметила его смущение. И вдруг взяла — и поцеловала его в щеку.

Вот это да! Сердце Сашка забилось, дыхание перехватило… Но, с другой стороны, может, это ничего особенного и не означает вовсе? Кажется, там, на гнилом Западе, целуются таким макаром все подряд, не вкладывая в это никакого особого смысла. Так, почти то же самое, что руку пожать…

Но Сашок решился — потянулся к ней в ответ. Анна-Мария с готовностью подставила щечку. Сашок лишь клюнул ее, задержать губы на мягкой, пахнущей чем-то вкусным, вроде мандариновых корок, коже не решился. Вдруг он осознал, как близко они стоят друг к другу… И что она почти такого же роста, что и он…

Сашок до сих пор избегал высоких девушек. Ему казалось, что в паре мужчина обязательно должен быть ощутимо выше партнерши… Комплекс, наверно, такой. И вот вдруг выяснилось совершенно поразительное обстоятельство: оказывается, он до сих пор был дурак. На самом деле это совершенно восхитительно, очаровательно и сексапильно, когда рост почти одинаков, когда глаза в глаза смотрят, когда губы так близко и все остальное тоже. Грудь, например. Чуть качнешься — и почувствуешь ее…

А тут еще глаза такие красивые, такие глубокие и загадочные… Бездонные… У-у-у… В них бы раз бы заглянуть…

Сашок вдруг ощутил сильнейшее возбуждение. И не нашел ничего умнее, как рефлекторно уставиться на себя: не заметно ли?

Поймав его взгляд, Анна-Мария тоже посмотрела на явственно обозначившийся на брюках бугорок. Теперь она покраснела и отвела глаза…

А Сашок просто пылал уже. «Thank you, thank you, many thanks» и еще какую-то чушь бормотал он. Потом решительно повернулся, пошел к лифту. Но Анна-Мария его окликнула. Он вернулся. Она просила прощения: забыла вручить ему гонорар. Вот он, конвертик с заветными тридцатью долларами.

Презренный металл вернул Сашка на землю. Почему-то было горько…«Эх, чего навоображал себе… толмач наемный», — думал. Взял конверт. Вот теперь надо было на самом деле благодарить. Но как-то глупо — весь набор выражений уже был израсходован. Поэтому буркнул что-то невнятное, во второй раз повернулся, чтобы идти прочь. Но Анна-Мария опять его остановила. Очень смешно у нее это получалось: «Сашшш». Смешно и мило.

Он вновь вернулся к двери ее номера. Она сказала: «Завтра в десять?» Ну да, они же уже договорились. Нужно ли напоминать? Хотя почему бы и нет? И вдруг — что такое? Опять лезет целоваться. Забыла, что ли, что и это уже было только что проделано? Нет, не может быть. Но тогда… Тогда — это не просто так! Может, ей просто одиноко и страшновато в этом странном чужом городе, только что пережившем очередную революцию. И единственный человек, которому она вроде бы готова доверять, — вот он, уходит. Ну а что же делать? Не на ночь же оставаться…

На этот раз он поцеловал ее иначе — долго не отрывался от шелковой щечки… Нет, это ведь надо: любимый запах — мандариновых корочек…

И в этот момент случилось совсем уже невероятное: Анна-Мария вдруг, как бы невзначай, взяла его за руку. Продела свои чудные пальцы в его обыкновенные, короткие, толстоватые… И сердце Сашка ухнуло — будто с пятнадцатого этажа упало на первый. И сладкий холод сжал горло. А Анна-Мария держала его за руку и говорила о какой-то необязательной, дежурной ерунде, о том, как ей понравились Ленинские горы, как Красная площадь кажется нереально красивой… А руки их уже жили своей, отдельной жизнью, уже ласкали друг друга и признавались в любви.

«Или это все так, ничего не значит: жест такой, выражающий симпатию и не более? Кто же их знает, англичанок этих?» — в отчаянии думал Сашок. И все же, почти бессознательно, напирал потихоньку, по сантиметрику, по миллиметрику за один раз, как бы невзначай, а оттеснял все же Анну-Марию внутрь комнаты, ближе к той самой кровати, от воспоминания о которой у него кружилась голова.

И Анна-Мария уступала: отступала постепенно. И вот, наконец, они внутри. Вот и дверь как-то сама собой закрылась. И от этого сердце его застучало еще быстрей. И жарко стало снова. Они продолжали вести пустую, необязательную беседу о том о сем, хотя Сашку это давалось все труднее. Он все чаще замолкал, запинался, мычал, не находя слов. Ну а пальцы, пальцы знали свое дело, у них никаких запинаний не происходило. Они не отрывались друг от друга, ведя свой, все более откровенный, все более неприличный разговор…

Сашок и не заметил, как оказался сидящим на кровати рядом с Анной-Марией. «Не может этого быть! — истошно вопил внутренний голос. — Не может, потому что такого не бывает и не может быть никогда, ты спишь и видишь сны — и это единственное правдоподобное объяснение!»

Как это ни странно, но такая гипотеза Сашка только воодушевила. Если это сон, то можно не комплексовать, а действовать сообразно приснившейся обстановке.

О, какое замечательное, неслыханно приятное это было занятие — раздевать Анну-Марию! Под одеждой все было еще красивее, чем рисовало его воображение. Ну, так ведь недаром же это был сон! Сашок делал свое дело не спеша, растягивал наслаждение… вот как, оказывается, расстегивается, блузочка эта… забавно… а под ней, под ней, такие чудеса! Такое все трогательное, такое красивое, просто сердце щемит… И не только сердце, а еще кое-что, разумеется… И брюки, ох, как хочется скорей, скорей, стянуть их пониже, добраться до этих невозможно длинных ног — да есть ли на свете что-нибудь прекраснее и удивительнее? Ну и до всего остального, это уж само собой, хотя и страшно становится немного, ведь еще чуть-чуть и…

Самому раздеваться было неловко, он знал, что делает это неуклюже, он и с русскими-то девушками, со своими родными однокурсницами и то не слишком в этом деле бывал ловок, очень нелепым он себе в такие моменты казался… Даже в фильмах иностранных специально пытался разглядеть: как вообще-то западные мужики раздеваются? Получалось недурно, более или менее естественно, только если это происходило на фоне какой-то нечеловеческой страсти, космического приступа сексуальной жажды, неодолимого желания… Тогда любовники срывали с себя одежды замечательно молниеносными движениями, даже разрывая шмотки на части иногда… А в иных, более нормальных случаях, режиссеры норовили эти эпизоды сократить, не показывать детально крупным планом, как это происходит. То ли дело женское раздевание. Там все изящно, натурально, красиво…

«Но это же все равно сон!» — внушал себе Сашок и, как умел, стаскивал с себя предметы одежды… Анна-Мария неуклюжести его, кажется, и не замечала вовсе. Как в итоге прошла ночь? С переменным успехом. В какой-то момент вера в то, что это лишь сновидение, кончилась почему-то. И в первый раз, в самый главный, самый решающий момент он дал слабину, позволил проклятому внутреннему голосу завладеть его вниманием. «Что, что ты делаешь?! — вопил тот. — Прекрати немедленно! Вынь эту штуку свою! Ты же не ведаешь, что творишь! Образумься! Ты не можешь трахать англичанку, да еще и свою работодательницу! Это скандал, нелепость… и вообще!» Ну и, как следовало ожидать, боевое качество было мгновенно утрачено.

И Сашок уже готов был вскочить и бежать позорно прочь, навсегда, может быть, даже утопиться в Москве-реке от стыда… Но Анна-Мария как будто и не заметила ничего. Прижалась нежно. Шептала что-то невыносимо ласковое, закрыв глаза — и, о боже, какие же у нее оказались красивые ресницы!

И вдруг все стало опять получаться само собой, без напряжения и страха, и гадкий внутренний голос — даже он сдался, заткнулся перед лицом такого ангельского терпения, такой ласки и такой невиданной нежности. И вот еще что: Сашок нутром ощущал, что все это не искусственно, не наигранно и не результат большого опыта, а лишь искреннее, инстинктивное, идущее из глубин, реакция на тайную, загадочную, мистическую даже близость их душ. Вдруг неожиданно, волшебным образом обнаружившуюся.

Под утро Анна-Мария заснула, положив ему голову на плечо. И он лежал, стараясь не шевелиться, и сердце таяло от нежности и восторга. «Вот как случается, вот как бывает!» — строго сказал он своему внутреннему голосу, и тот не нашел, что сказать в ответ, молчал себе в тряпочку.

А в голове звучали всякие красивые мелодии. В том числе совсем, казалось бы, затасканная и испошленная — «История любви». И слова, вроде бы простые и искренние, тоже замутузили все кому не лень. Но — стыдно признаться! — вдруг стало казаться Сашку, что это про него и про Анну-Марию, которую он в тот же момент и переименовал мысленно в Аню-Машу и даже в Анечку-Машечку… «With her along, who could be lonely… I reach for her hand — it’s always there».

Да-да, пусть банально или якобы даже пошло… Никому он не станет этого рассказывать, но это полная святая правда: «Рядом с ней нельзя быть одиноким… и когда хочешь взять ее за руку, она тут, рядом с тобой, для тебя».

В последнем Сашок вовсе еще не был убежден. Это было еще только пожелание. Главная отныне задача. Чтобы рука эта была навсегда рядышком, этого еще надо было добиваться. Да удастся ли? Кто их знает, англичанок, вдруг у них это норма — one night stand, это самое «стояние одной ночи», одноразовая любовь… Нет, не может быть, говорил себе Сашок, заглушая попытки внутреннего голоса опять влезть с чем-нибудь циничным. Не может такого быть, уверенно заключал Сашок. На одну ночь, это, наверно, с пьяных глаз бывает, это когда страсть и похоть завладевает телами… Но чтобы такая вот нежная, такая проникновенная, деликатная, преисполненная такого взаимного доверия любовь… и чтобы на один раз только? Нет, такого и представить себе нельзя! Или же — надо потерять всякую веру в жизнь. И действительно пойти и утопиться. «Холодно топиться, и вода грязная», — влез, наконец, со своим гривенником внутренний циник. «Отстань, дай подумать!» — мысленно рявкнул в ответ Сашок. Он думал: нам столько предстоит узнать друг о друге! И так много чего друг другу сказать! Ему — про его, Сашка, смешную и грустную жизнь и про смех и печали России. А ей — про Англию, самую удивительную, самую фантастическую страну на свете! О-го-го, сколько им обоим предстоит потрясающих открытий! Как сладко будет их делать вместе. Ну и в постели тоже будет много, страшно много еще чего интересного и поразительного! Особенно для него. «Красавица моя!» — шептал про себя Сашок, так, чтобы не разбудить Аню-Машу, конечно. А она вдруг открыла глаза. И улыбнулась. Это была такая улыбка! То, что называется: сбивающая с ног. Хорошо, что Сашок лежал, а то пришлось бы упасть, рухнуть перед ней…

Анна-Мария снова закрыла глаза. «Спи!» — прошептал Сашок по-русски. По-английски почему-то не получилось бы так ласково. «Sleep!» — звучит почему-то грубовато. По-хамски даже. Не выразить той нежности, которую он хотел вложить в это слово. Но Анна-Мария каким-то образом поняла и снова улыбнулась. На этот раз мечтательно. И почему-то чуть-чуть грустно.

Закрыла глаза. Но заснуть у нее не получилось. Спросила: «Это уже утро?» — «Наверно, — отвечал Сашок. — А это важно?» — «Нет, — сказала Анна-Мария. — Вовсе нет…»

Перевернулась на спину. Лежала, смотрела в потолок. И Сашок заволновался: понятно было, что она думает об их будущем и что-то решает. Снова повернулась к нему. Некоторое время смотрела на него в упор, изучала. Сашку стало страшновато. Что она могла разглядеть в темноте-то? Но что-то, видно, рассмотрела. Потому вдруг сказала: «Never let me go».

Эта была потрясающая фраза! Сашок впал в полную эйфорию. Наверно, никогда не испытывал такой радости с самого детства, когда самые простые подарки могли ввергнуть в состояние ликования.

Интересно, что Анна-Мария потом никогда уже эту фразу не произносила. А когда он как-то попытался выяснить, откуда она ее взяла — может быть, тоже из песни какой-то, — она засмеялась как-то странно и перевела разговор на другую тему. Сашок догадается потом, что это было ужасно не по-английски — вот так раскрыться. Так пожелать вечности с кем-то. Стыдно даже слегка.

И самое поразительное, что лет пятнадцать спустя любимый писатель Сашка Кадзио Исигура так назовет свой самый знаменитый роман — одно из самых жутких, самых депрессивных литературных произведений в истории. Он уже будет не о том, не о любви. Но и о любви тоже.

«Не отпускай меня» назовут тот роман в русском переводе. Сашку этот вариант названия совсем не нравился. Тоже мне, переводчик! «Никогда не дай мне уйти» — вот что это значит буквально. Но буквальный перевод — неточный и даже неверный. Может быть, надо было бы сказать: «Будь со мной всегда»? Этот оттенок есть, так же как и другое: «Не позволь нас разлучить». Интересно, что бы придумал по-настоящему гениальный переводчик, например, Рита Райт-Ковалева? Думал Сашок и не знал, что ответить самому себе. Гении на то и гении, что их не предугадаешь…

Но все равно — это было для него самое красивое объяснение в любви, какое только он мог себе представить: «Never let me go»…

…Когда Сашок небрежно, как бы между прочим, расскажет своей матери, что собирается жениться на Анне-Марии, у той подкосятся ноги. Она еле доберется до табуретки, сядет на нее, глубоко вздохнет и скажет: «Ты что! Она же иностранка… Ох, что же будет?» Мать слишком долго жила при Сталине, а потом при Брежневе и считала, что женитьба на гражданке другого государства чревата страшными последствиями.

И в каком-то смысле она была, конечно, права.

Глава 11. Женщина из Кемерова

Конечно, размышлял Сашок, это все было в наивном девяносто первом. Ни он сам, ни столь остро завидовавшие ему друзья не могли даже представить себе, что такое город Фолкстон, в котором проживает Анна-Мария с родителями, как здесь по перрону, между проросшими сквозь асфальт кустами травы важно прохаживаются жирные, наглые чайки, как будто бы в ожидании поезда. Они (не чайки, конечно, а московские студенты девяносто первого года) понятия не имели о моргейдже, депозите, кредитных ставках и о том, какая тоска со всем этим возиться, какая эта петля на шее. И о том, каково это — ждать всегда опаздывающего музейного поезда с оглушительно хлопающими стальными дверями у каждого сиденья. И тащиться потом до Лондона с черепашьей скоростью от полутора до двух часов (как уж повезет) в один конец.

На этот раз, правда, 07.07 опоздал всего на каких-нибудь три минуты. «Не пришла, придется ехать на следующем», — меланхолично подумал Сашок.

И вот тут… на перроне появилась Анна-Мария!

Вот именно этого он и боялся — что по закону подлости его жена, которая очень редко ездила в Лондон в это время, в силу каких-то странных обстоятельств объявится на платформе одновременно с клиенткой. Будет вполне в духе Анны-Марии, между прочим, трогательно прибежать проводить его и поцеловать в знак прощения и примирения… И вдруг она увидит его с какой-нибудь вульгарной бабой. О боже! Первой рефлекторной реакцией Сашка было спрятаться куда-то. Но куда? Мужской туалет опять закрыт — «due to vandalism». (Британские вандалы почему-то питают особую ненависть к общественным туалетам.) И что, если Анна-Мария уже заметила его? Тогда игра в прятки может лишь ухудшить положение. Надежда была одна: что чертова «новая русская» окажется мифом. Или, по крайней мере, опоздает! Сашок еще раз осмотрелся вокруг и — ура! — вроде бы никого, похожего на «женщину из Кемерова», не обнаружил. Тем более что вокруг уже хлопали двери и народ рассаживался по антикварным вагонам. Все тот же привычный личный состав чаринг-кросского 07.07. «Может, раз в жизни повезет?» — думал Сашок.

Анна-Мария часто посмеивалась над невнимательностью Сашка: дескать, он никогда не замечает, как одета его жена. Но на этот раз странности ее наряда не заметить было невозможно. Она напялила на себя какой-то плотно облегающий фигуру черный комбинезон — почти трико. На голове — черная же косынка. И на ногах какая-то черная обувь — кроссовки, что ли? И черная сумка в руке. «Прямо ниндзя какая-то — вот только лицо еще черным платком закрыть, — пронеслось в голове у Сашка. — Зачем этот маскарад?»

Но дальше произошло нечто еще более поразительное — Анна-Мария прошла в полуметре от Сашка, делая вид, что не замечает его. Открыла вагонную дверь. И только тут обернулась к Сашку и повелительно дернула головой — следуй за мной. Потерявший от изумления дар речи Сашок покорно полез в вагон. Они уселись друг против друга, и поезд тут же тронулся.

— Где тут туалет? Мне надо переодеться, — каким-то непривычно низким, хриплым голосом сказала Анна-Мария.

Не пришедший в себя Сашок лишь молча показал на стрелку над окном. Анна-Мария кивнула и направилась в указанном направлении. Через две секунды она уже исчезла из поля зрения. И только тут Сашок осознал невероятное обстоятельство: Анна-Мария заговорила по-русски! Причем без всякого акцента. Сашок явственно ощутил, как у него по коже от ужаса побежали мурашки.

Несколько минут он сидел с закрытыми глазами, стараясь взять себя в руки. И в какой-то мере ему это удалось. Вернулась способность думать логически. И вот к какому выводу он пришел. Разумеется, удивительная женщина вовсе не была Анной-Марией, как только ему могло в голову такое прийти! Просто стыдно даже: взять и перепутать собственную жену с какой-то незнакомкой. Хотя, ничего не скажешь: сходство было просто поразительное.

«Не-Анна-Мария» возвратилась из туалета переодевшейся в элегантный светло-бежевый костюм, как ни в чем не бывало уселась напротив Сашка и принялась пудриться. Сашок же сначала боязливо, а потом все более откровенно стал ее разглядывать, тем более что его спутницу это, кажется, ничуть не смущало: она даже поощрительно улыбнулась, заметив его напряженный взгляд. Сашок жадно смотрел на нее и думал: как мог господь бог или кто там, природа, что ли, создать человека, столь похожего на другого! Первое, что приходило в голову, — это что у Анны-Марии где-то потерялась — и вот теперь нашлась — сестра-близнец. Но нет, если очень внимательно присмотреться, можно заметить некоторые маленькие, но важные отличия. Прежде всего, уши другие: недаром, говорят, пограничники на них в первую очередь смотрят, сверяя человека с фотографией в паспорте. Вот и у этой дамы — уши заметно крупнее и менее изящны, чем у Анны-Марии. Но в остальном… Волосы, удивительное дело, абсолютно того же цвета. Ну, капельку разве что гуще, чем у Ани-Маши. Но прическа та же — вольно вьющаяся до плеч. А вот еще что: на шее справа отсутствует родинка! Глаза… почти такие же, но что-то в них все-таки неуловимо другое… кажется, у этой они чуть больше, что ли… потом, зрачки вроде бы темнее… Ну, конечно, косметика, которой Анна-Мария почти не пользуется, сильно меняет дело. Но главное — в них, глазах этих, другое какое-то выражение, что-то в них такое мелькает совсем непривычное, сталь какая-то, которой у Анны-Марии не бывает никогда. Или это Сашку только мерещится?

Вдруг его озарило: эта женщина — не что иное, как отретушированный портрет Анны-Марии! Ну вот, нос чуточку, на какие-то миллиметры, короче, чем у оригинала. Немного полнее губы (честно говоря, если и есть у Анны-Марии какой-нибудь внешний недостаток, так это слишком узкие губы). Ну, еще, может быть, более изящно очерченные скулы, хотя и у Ани-Маши они хороши. То есть, подводя итоги и не считая ушей, на сколько-то там процентов улучшенная копия.

Сам объект исследования тем временем завершил косметические операции и, в свою очередь, принялся изучать Сашка.

— Ну, скажите хоть что-нибудь, невозможно же так в молчании ехать до самого Лондона, — вдруг сказала она.

Сашок нашелся не сразу, но наконец выпалил первое, что пришло в голову:

— Этот костюм… Он вам очень идет.

— Еще бы! Он мне сумасшедших бабок стоил! Даже не спрашивай, сколько. Ну да ведь в Европу не каждый день езжу.

Помолчали. Потом Сашок неуверенно сказал:

— Скажите, вы ведь от Беника?

— От кого? — незнакомка прыснула так весело, так по-детски, что сквозь всю сталь и всю косметику вдруг проглянула озорная девчонка.

— От Беника… — растерянно протянул Сашок.

— Ах да, ну конечно от него, от… Эника! Как я могла забыть!

Она попыталась на секунду сделать серьезный вид, но не удержалась и снова захихикала, причем так заразительно, что вместе с ней неожиданно для себя захохотал и Сашок.

— Но… — с трудом выговаривал он сквозь смех, — вы все-таки… все-таки вы… Вы — та самая дама, которую…

— Которую, которую, — заливалась она.

— Которую я должен сопровождать в поездке по Британии, — с трудом закончил мысль Сашок.

Незнакомка вдруг резко оборвала себя и строгим деловым тоном сказала:

— А вы — мой гид, Александр, если не ошибаюсь? А меня зовут Анастасия, можно просто Настя, если англичане не слышат.

— А, так вас уже предупредили…

— Да один там… издевался. «Ар ю риали насти ор джаст ноти?» «Насти» — это, кажется, противная, гадкая, а «ноти» — шалунья, проказница, так, что ли?

— Ну, что-то в этом духе, но в этом контексте «ноти» тоже может иметь нехороший оттенок.

— Ну, с моим английским не до оттенков. «Плиз, тэнк ю, кул, спешл прайс, фейс контрол»… Вот и все — «зэт из ол!»

И Настя так славно засмеялась опять, что Сашок не мог к ней не присоединиться. «Почему Анна-Мария не умеет так веселиться?» — мелькнула мысль.

Через несколько минут они уже болтали как друзья. Давно Сашок не был в таком ударе и давно его никто не слушал с таким интересом, не удивлялся так искренне несуразностям английской жизни, не смеялся так задорно его шуткам.

Он рассказывал, например, что англичане — странные люди, ни на кого не похожие. До конца их понять совершенно невозможно, но он, Сашок, пытается интуитивно угадывать. Иногда удается, иногда нет. Примеры странностей? В общении главное — это искусство understatement, недосказанности. Никого и ничего, кроме погоды, нельзя слишком откровенно хвалить, да и крепко ругать тоже нельзя. Хотя погода, опять-таки, составляет исключение. Ее можно крыть очень резко, последними словами. Но на вопрос «хау а ю», то есть как дела, надо почти при любых обстоятельствах отвечать: файн, замечательно. Ну, разве что у вас рак в последней стадии, или из открытых ран хлещет кровь во все стороны, или жена попала под поезд, тогда ладно, можно сказать что-нибудь типа «нот ту уэлл», то есть не слишком замечательно. Прекрасно, но все-таки не слишком. И то такая откровенность предполагает определенную степень близости или долгого знакомства. Хвастаться, сообщать о своем личном успехе нельзя, или в крайнем случае нужно делать это полунамеками или говорить вскользь, как о чем-то очень маловажном. За исключением разве что достижений в садоводстве. Вот про свои успехи на этом поприще можно хвалиться во всю мочь. Хотя где здесь логика? Свою страну, кстати, считается хорошим тоном поругивать, хотя от иностранцев этого не терпят. Нельзя никому показывать, что ты сильно в чем-то заинтересован, что тебя что-то задевает за живое. Почему нельзя? Нельзя, и все. Говорят, эти правила в основном появились в викторианские времена, а до этого англичане были другие — эмоциональные, обидчивые, с глазами на мокром месте. Это модная такая теория. Вали все на эпоху великой королевы. Есть еще одна — еще более нелепая. Что это, дескать, такая реакция была на эксцессы Французской революции.

Нет, легче уж поверить, что это влияние пуритан, Кромвеля и так далее. Наверняка они сыграли свою роль. Но основа для английского национального характера наверняка существовала и до этого. Ведь сам образ английского джентльмена, сложившийся сначала среди малоземельной или безземельной аристократии, стал затем заветным образцом для всего общества.

Конечно, недаром во всем мире само слово «джентльмен» имеет положительный смысл. Многие тоскуют по этому образу. Не понимают, почему они появились именно в Англии, почему не слишком привились на другой почве.

— Ну и почему же? — ехидно спросила Настя.

— Сложный вопрос, но мне кажется, все дело в свободе. В личном пространстве, которое эти самые малоземельные дворяне так рано получили… И в общей атмосфере в обществе. Если здесь крепостное право кончилось в начале XVI века, представляете? Сколько веков для культивирования человеческого достоинства…

— Не знаю, не знаю… все это высокие слова какие-то… мифология…

— Нет, нет, поверьте, есть очень много реально привлекательного в облике джентльмена, и они вовсе еще не перевелись… Хотя, возможно, и под угрозой.

— Ну а что, мы настолько бездарны, получается, что ничему подобному не можем научиться?

— Подражать непросто… Да и не нужно, наверно. Есть такая занятная книжка — «Человек из Санкт-Петербурга» Кена Фоллета, — сказал Сашок. — Там к главному герою, графу Уолдену, по важному делу приезжает молодой Уинстон Черчилль. Граф не хочет его принимать, но тот привез с собой письмо от самого короля. Русская жена графа приходит в возбуждение, но не хочет этого показать. Не знает, что сказать, и потому говорит: «Это, в конце концов, становится ужасно скучным!» А муж смотрит на жену с недоумением и думает: «Что это она? А, ей, наверное, кажется, что именно так и должна реагировать английская графиня!»

— И что, действительно в подобных ситуациях надо так поступать? — изумленно спросила Настя. — Вот так выделываться? Говорить: «Как скучно», когда хочешь закричать: «Вот это да! Ну и дела!».

Сашок поморщился.

— Выделываться, не выделываться, а своего возбуждения показывать никак нельзя. Это русская графиня усвоила. Но — переборщила. Достаточно было промолчать. Может быть, развести руками. Ну, может быть, фыркнуть как-нибудь многозначительно. Иначе получилось, что она слишком старается, а слишком стараться тоже никак нельзя.

— Господи, какие трудные правила! Просто с ума у вас тут сойдешь! — Настя засмеялась. И снова Сашок невольно заразился смехом. Но потом взял себя в руки.

— Понимаете, тут вот в чем дело. Англичанам нравится, когда соблюдают местные правила. Но рано или поздно наши — да и любые другие иностранцы — непременно наступят на какую-нибудь мину. Не почувствуют тонкой грани. Вот и графиня ее не заметила. И, перестаравшись, изобразила утрированную пародию на англичанку. А это местным уже неприятно. Особенно в такой тонкой области, как лицемерие. Когда так грубо пытаются подражать им, у англичан возникает неприятное ощущение, что их разоблачили, залезли в душу.

— Нет, это все заумь какая-то… Как с ними общаться нормальным людям?

— В каждой стране — свои правила… Это нормально. Знаете, пословица такая есть: «Находясь в Риме, поступай как римляне»…

Настя фыркнула: дескать, не знаю я таких пословиц и знать не хочу…

Но Сашок решил продолжать.

— Если вы встанете посреди улицы и будете рыдать, или хохотать гомерически, или плевать себе под ноги и рвать на себе волосы, то хорошим тоном считается ничего такого не замечать. Правда, если есть основания предполагать, что вы нуждаетесь в карете «Скорой помощи», то тогда могут быстренько подойти и спросить: «A ю олл райт»? Но если вы дадите понять, что с вами все о’кей, то извинятся сконфуженно и поспешат прочь, даже если очевидно, что на самом-то деле вы отдаете концы. Потому что самый большой грех — это лезть в чужие частные дела, нарушать святое — privacy.

— Холодные рыбы, короче говоря, бездушные, — сделала вывод Настя.

— Ну, нет, этого сказать нельзя! Просто все глубоко спрятано, но там, внутри, кажется, творятся процессы сложные и тонкие. Если вы вдруг попросите о помощи, то типичный англичанин может даже все свои дела бросить, пойти показывать вам дорогу, а то и карту из машины достанет и развернет, и так далее. Найденный кошелек, не говоря уже о мобильнике, может для вас сберечь. Копейки на мелочах экономят, противно просто, но, с другой стороны, при малейшей возможности даже в скромный бюджет закладываются расходы на чарити — благотворительность. Мне не раз предлагали помощь — и в долг, и просто так. Моим русским приятелям какой-то не слишком богатый джентльмен, почти с ними не знакомый, некоторое время оплачивал обучение дочери — пока они не стали на ноги. Все равно, говорит, я тысячу фунтов в год выделяю на благотворительность.

— Юродивый какой-то… — пробормотала Настя.

— Да нет, это такие характеры… эксцентричные… Но это все речь о британском среднем классе, а в обществе здесь произошла большая поляризация. Веками ловко высасывали таланты из низших классов, с помощью грамматических школ…

— А это что еще такое? Грамматике, что ли, учат… Так на кой она в современном мире?..

— Нет, нет, какая грамматика… только название такое… историческое. Сейчас их осталось очень мало, но долгие годы они являлись очень важным институтом… О, это такое интересное явление! Такая была губка: выкачивала таланты из нижних социальных слоев.

— Как это?

— А вот так! Самым натуральным образом! Еще есть популярное сравнение — их называют иногда социальной лестницей. Или лифтом. Начиналось это с самого детства. Вот родилось в семье деревенского кузнеца Смита двенадцать детей. Семеро поумирали в раннем возрасте. Но пятеро выживших — крепкие такие ребята. Голод, антисанитария, тяжкий физический труд — все им нипочем. Туповатые, правда, в знаниях не заинтересованные. Не до знаний им, не до абстракций, когда выживать надо. Но есть одно исключение — третий сын демонстрирует явные способности и тягу к учебе. Память отличная. Так вот гены легли. И сельский священник уговаривает родителей отдать его в грамматическую школу. Там образование дают отличное — не хуже, чем в самых дорогих частных школах. И оттуда — прямая дорога в университет. В крайнем случае, если зарабатывать надо начать скорей, можешь в бухгалтеры пойти, в счетоводы. Или в учителя. А то и в банк возьмут, мелким клерком для начала. Но с перспективами. Ведь закончить грамматическую — значит получить на всю жизнь некий сертификат, свидетельство и знаний, и трудолюбия, и упорства. Работу хорошо оплачиваемую найти — не проблема. Работодатели за тобой гоняются, а не ты за ними. Дети сына кузнеца запросто могли подняться еще выше по социальной лестнице. Не успеешь оглянуться, и несколько поколений спустя вон он где, потомок неграмотного кузнеца Смита, — в Кембридже историю преподает, всемирно известный профессор. Или в правительстве решения принимает, а то, глядишь, и в палате лордов заседает, титулом обзавелся и состоянием. Вот что такое грамматические школы. В период расцвета их было несколько тысяч по всей стране. Целая индустрия подготовки управленческих кадров для империи. Год от года вливали в элиту свежую кровь, вычерпывая таланты со дна общества, чтобы не пропадали они даром, а служили усилению могущества и богатства страны и ее населения. Мне кажется, в них, в этих школах, одна из главных причин, почему Британия стала великой, повелевала морями и так далее.

— Но почему название такое странное — грамматические? — спросила Настя.

— Англичане относятся к архаизмам с огромным почтением. Считают, что в этом проявляется верность традиции, прочность связи времен. Вот и это название со Средних веков идет. Грамматическими эти школы назвали потому, что там поначалу изучали латынь — с особым упором на грамматику. Позднее программа обучения постепенно расширялась, стала включать в себя сначала другие языки, а потом и всё остальное.

Настя некоторые время сидела и молчала, видно задумалась. «Ага, это я угадал! Про грамматические школы ей интересно было!» — обрадовался Сашок.

Наконец она прервала молчание:

— Ну хорошо… таланты, значит, вычерпывали… А остальные, менее талантливые или такие, которых священник не заметил, — с ними-то что происходило? Оставались прозябать на дне?

— Ну, в общем, да… Интересно, что ты рассуждаешь как левый лейборист… Они институт грамматических школ всем сердцем ненавидят и пытались с ним покончить раз и навсегда. Сейчас грамматических школ осталось всего ничего — пара сотен на всю страну. И да, это правда, у всего на свете есть своя цена. Есть неслабое негативное последствие и у такой вот системы отбора талантов. Что там теперь творится на дне, среди, так сказать, выжатого жмыха, среди, условно говоря, класса футбольных хулиганов, страшно подумать… По некоторым признакам это не то что люди из другой страны, но просто-таки с другой планеты… ну, и иностранцев всяких со своими нравами тоже, действительно, понаехало страшное количество. В том числе и нашего брата, русского, которому все эти английские тонкости и цирлихи-манирлихи по барабану…

— Может, сделаем из них со временем нормальных людей? — предположила Настя. — А то вот что-то одеты так… просто странно смотреть…

— Да, — согласился Сашок, — у интеллигенции, у среднего класса считается пошлым хорошо, красиво одеваться. То есть особой грязнулей выглядеть тоже нельзя, но если все такое потертое, старенькое, заштопанное, то в самый раз. В очередях стоять не умеют, но именно поэтому и переносят их стоически, когда они все-таки возникают. Если, скажем, самолеты, поезда или автобусы ломаются, или опаздывают, или отменяются. У нас бы орали давно, матерились, душу отводили, морду бы грозились набить. А здесь нет, стоят себе тихонечко часами, молчат или переговариваются вежливо и негромко — просто идиотизм! Вообще позволяют коммунальным службам и общественному транспорту издеваться над собой сколько угодно. Терпят все безропотно. Почему? Потому, возможно, что именно индивидуалисты до мозга костей. Не умеют вести себя как толпа. А иногда ведь надо. В электричках и в метро нелепы как бараны, это Беник верно подметил. То есть скапливаются у дверей и никак не сообразят пройти в середину, где пусто. Пока кто-нибудь с континентальной психологией не прикрикнет на них: «Will you move down a bit?» А то и просто: «Move down!» А по-английски, если не сказать «плиз» или «уилл ю», получается очень грубо. На русский это надо переводить как «Подвинетесь вы в середину или нет, черт бы вас подрал!» Тогда сдвигаются, хотя и неохотно.

Сидячие места в транспорте вообще-то уступать не принято — разве что беременным и инвалидам. Наверно, потому, что и предложение чужому человеку нагретого тобой сиденья — тоже как бы слишком интимный акт, вторжение в частную сферу. Ну, или что вот вы, например, подумаете о такой ситуации: человек в поезде вышел в туалет, оставив газету и куртку на сиденье. Возвращается и видит, что куртка зашвырнута на полочку над головой, на сиденье же сидит чужой дед и читает его газету! Причем тут же понимает, что пришел владелец газеты и куртки, извиняется, вскакивает, предлагает занять законное место. Но старика заставлять стоять неудобно, приходится самому дальше ехать стоя. Но главное во всей этой ситуации другое. Сидящая рядом женщина густо краснеет. Она явно очень смущена. После долгих колебаний она решается и тихонечко рассказывает, что старик, оказывается, осведомлялся у нее, не занято ли место. Но она не решилась ответить категорически. «Знаете, одна из этих неловких ситуаций…» Что — неловких, почему — неловких? Почему не объявить на весь поезд, как сделали бы в России: «Да сидел тут один, в сортир, небось, двинул».

Эксцентрика же иногда граничит с безумием. Вот на днях ехала семья — он, она и двое детишек лет по восемь-десять. Он — образцовый отец, всю дорогу рассказывал детям какие-то забавные, но поучительные истории, загадывал загадки. Периодически вскакивал со своего места, бегал в буфет и в туалет — в носках, без ботинок. Эксцентрично, но в меру. Никто никакого внимания не обращает. Подумаешь, тут и чемоданы на голове носят, и волосы сплетают в невозможные косы, и даже могут надеть сверху пиджак с галстуком, а снизу — шорты и еще бог знает что. (Одно только считается совершенно неприличным — сочетать носки с открытыми сандалиями, вот этого никак нельзя.) Но вот семейство прибыло на станцию назначения — город Тонбридж. Вышли все вчетвером на платформу и провожают отъезжающий поезд почему-то. Отец стоит босиком, хотя на улице холодно, ноябрь. Улыбаются радостно, машут прощально руками и что-то кричат хором. Прислушался: оказывается, «Bye-bye, shoes!» кричат. Разонравившаяся главе семейства обувь аккуратно завернута сначала в газету, потом в полиэтиленовый пакет и положена на ту же полочку над головами пассажиров. «Прощайте, ботинки, счастливого пути!»

Настя посмеялась.

— Еще что-нибудь в таком духе расскажи. Сталкивался ты с ними, с такими вот чокнутыми? Каковы они с близкого расстояния?

О, это была одна из любимых Сашковых тем. Но на секунду он запнулся, посмотрел на свою «новую русскую» с некоторым сомнением…

Проблема была в том, что в большинстве случаев соотечественники не могли понять суть института эксцентриков. Считали, что речь идет об обыкновенных сумасшедших, не очень буйных и опасных и потому, может быть, не нуждающихся в госпитализации, но все равно — «психических». Готовы были над ними посмеяться. И все. Попытки объяснить им, что это вовсе не чисто медицинский вопрос, как правило, заканчивались неудачей. Вот и сейчас Сашок колебался. Стоит ли? И все-таки решился.

— Понимаете, Анастасия, — сказал он, — все это не так просто, как кажется… Они совсем не обязательно, как вы выражаетесь, чокнутые. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Странные люди, это да. Необыкновенные. Недюжинные. Иные, чем банальное большинство. Большой вопрос: почему именно в Англии их так много и почему они пользуются тут таким уважением, как нигде в мире.

Настя смотрела на него с явным недоумением. «Эх, не надо было начинать… но теперь уже поздно», — подумал Сашок и с головой нырнул в любимую тему.

— Знаете, Настя, отчего их так много в Англии — это тайна. Всякие существуют объяснения. И на географию кивают — острова, как-никак! — и на климат, на туманы и все такое, и на плавильный котел, в котором англичане выплавились. В них ведь столько разных генетических кодов сошлось — и кельтов, и германцев, и скандинавов-викингов, и норманнов. Англичане — это та еще смесь…

Но, так или иначе, а эксцентрики здесь почитаются. Ими гордятся. Местные газеты с восторгом расписывают всякие традиционные дикие турниры типа заплыва в густой болотной грязи или чемпионата мира по борьбе большими пальцами ног. Премии получает человек, построивший катамаран и автомобиль из плетеного дерева, и много других странных, диких вещей, имеющих якобы, тем не менее, некое практическое применение. Непонятно, насколько необходимых, но оригинальных, на грани безумия… Но еще раз подчеркну — именно на грани, а не за ней!

Есть еще «Том-Леопард», самый татуированный человек в мире, его тело так густо-густо покрыто наколками, что они сливаются в пятна. Причем, потратив целое состояние на эти татуировки, он спрятался от мира, превратился в отшельника и скрывается на каких-то необитаемых шотландских островах. Пресса пишет о нем с большим уважением и даже с восхищением… Причем, обратите, Настя, внимание: настоящий эксцентрик не станет особенно задумываться над своим поведением, он не видит в нем ничего исключительно странного, он считает его вполне нормальным. Он не желает, чтобы его считали уродом или психопатом каким-нибудь. Понимаете? Это не эпатаж! Не кривляние, не оригинальничание… Есть, конечно, среди них притворщики, фальшивки, эрзац-эксцентрики… Но их обычно довольно быстро разоблачают — самозванцев этих…

А истинные эксцентрики не стесняются своих импульсов, дают им волю, не беспокоясь о том, что могут подумать окружающие. Такая полная внутренняя свобода. Но в этом есть и большой социальный смысл. Эксцентрики помогают обществу — они испытывает границу возможного, бьются в нее, как в стенку головой, и пытаются сдвинуть. И иногда им это удается — подвинуть эту стенку. Даже если это подвижка на миллиметр — в масштабах истории оно дорогого стоит!

Тут Сашок заметил наконец, что его заумные речи окончательно утомили Анастасию. Настолько, что она уже и глаза закрыла, и спать, кажется, приготовилась.

«Ой-ой-ой, — подумал он. — Надо срочно оживить рассказ чем-нибудь таким… более веселым и легким».

— Эксцентрики встречаются здесь повсюду, а не только в газетных репортажах. Да вот, Настя, возьмите хоть бы мой Фолкстон. Во-первых, ходит у нас по городу один парень, я с ним знаком слегка, в женской шубе и в турецкой феске. Это, говорит он, для смеха делается. Но все привыкли, уже и не смеются. Вроде как норма… почти.

А еще есть такая тетенька, очень готическая… Лицо замазано белым гримом, губы ярко-красные и глаза страшные, черные нарисованы… на голове какой-то неописуемый убор, а черное глухое платье расшито узорами, и на нем десятки колокольчиков болтаются, бубенчики звенят, когда тетя по городу передвигается. Я сталкиваюсь с ней чуть ли не ежедневно, и вот не знаю, здороваться с ней или нет.

— Небось на учете состоит в соответствующем диспансере, — фыркнула Анастасия.

— Совсем даже не обязательно! — пылко возразил Сашок. И опять принялся за свое безнадежное занятие — объяснять.

Некоторые, говорил Сашок, выражают беспокойство по тому поводу, что число эксцентриков несколько снизилось. А ведь без них Англия перестанет быть сама собой! Каждый подлинный джентльмен хоть немножко, но эксцентрик. Из эксцентризма проистекает и замечательный абсурдный английский юмор, который в последнее время победоносно шествует по миру. Раньше человечество склонялось перед Британской империей, а теперь — перед английским юмором. Еще Карамзин угадал связь между эксцентризмом и свободой, писал, что англичане имеют «страсть к дуракавалянию» и ни перед кем не желают давать отчет в этом своем поведении.

Разве не интересно: такая серьезная и важная торговая нация, морей владычица и вдруг — дуракаваляние, чуть ли не детское.

Великий проповедник свобод середины XIX века Джон Стюарт Милль был уверен, что снижение числа эксцентриков в обществе усилит страсть англичан к прецеденту, обычаю, традиции, может остановить процесс обновления. А ведь суть английского рецепта именно в переменах без революций и потрясений, а для этого общество должно уметь непрерывно обновляться, находить и принимать инновации. Без эксцентриков это перестанет получаться. Страна начнет погружаться в топкое болото. Милль даже вывел некий закон: «Количество эксцентричности в обществе пропорционально количеству одаренности, умственной силы и отваги, которым данное общество располагает», ну и наоборот, соответственно.

Поэтому, Настя, когда вы видите джентльмена в пиджаке и галстуке, но в шортах и сандалиях на босу ногу, помните, это представитель важнейшего национального института.

Анастасия подумала-подумала и сказала:

— Да ладно тебе, психи и есть психи, а базу любую можно подвести… Ты мне лучше расскажи, каково это с англичанкой жить?

— Как жить, как жить…

Сашок хотел было отказаться обсуждать столь интимную тему. Но потом почему-то решил облегчить душу и исповедаться. Сказал:

— Ну, так… Нормально. Почти. Раздражает, что они, англичане, посуду нормально не моют, а только полощут ее в мыльной воде. В уличных ботинках по дому ходят. Но вот крышку унитаза, видите ли, после пользования надо обязательно опускать. Если забудешь — совершишь крайне неприличный поступок.

— Ну а эти краны раздельные: для горячей и холодной воды — все еще существуют?

— Само собой… Но это не самое страшное.

— А что страшно?

— Ну, может быть — вот это, что надо расстояние все время держать… в душу друг другу нельзя заглядывать… А русскому человеку без этого иногда тяжело, — сказал Сашок и замолчал, пораженный: чего это он вдруг так разоткровенничался с совершенно незнакомой женщиной? Или все дело в том, что она так похожа на Анну-Марию, и он выкладывает ей то, чего не решается сказать даже законной супруге?

Вдруг Анастасия зевнула, и Сашок заметил, что глаза ее подернулись легкой поволокой.

О, Сашок много еще чего мог рассказать! Ведь вопрос этот сильно и давно его занимал, настолько, что он вел уже некоторые исследования темы. Но все же что-то его остановило: вдруг он ощутил неловкость от того, что выкладывает такие сокровенные вещи, точно подлость некую совершает по отношению к Анне-Марии.

— Вы, наверно, устали, — сказал Сашок. — Вы как добирались, поездом или паромом?

В ответ Настя фыркнула. Спрятала глаза. Потом фыркнула еще раз. Наконец не выдержала, расхохоталась.

— Фу ты, даже сон как рукой сняло. Ты что, на самом деле не догадываешься, как я в Англию попала?

Сашок смотрел на Настю, вспоминал черный наряд, в котором она перед ним впервые появилась, и самые невероятные догадки лезли ему в голову.

Глава 12. Сексапильная копия

Сашок был потрясен. Выходит, ядрена кочерыжка, что перед ним в поезде сидит настоящая «нелегальная иммигрантка», лицо, незаконным, контрабандным способом проникшее на территорию Соединенного Королевства! Как там говорили в советские времена? Нарушитель государственной границы, вот!

Мало того, эта красивая, классная женщина (вдобавок мистическим образом похожая на его жену) намекнула на какой-то невероятный способ, которым она эту самую границу нарушила. Страшно подумать, но, кажется, она проникла в Великобританию по тоннелю под Ла-Маншем! Может быть, даже прошла весь тоннель пешком.

Город Фолкстон, кстати, как раз и знаменит на всю Европу именно тем, что расположен у выхода тоннеля на поверхность. Периодически Сашок читал в газетах о всяких отчаянных афганцах и иракцах, пытавшихся попасть в Альбион таким способом. Однажды на британской стороне поймали и русского, рассказавшего журналистам, что шел по тоннелю пять часов, успешно увертываясь от поездов и подкрепляя силы виноградом, который утолял жажду и в то же время снабжал организм глюкозой. Кроме того, Сашку случалось видеть из окна машины, как полиция разбиралась с чумазыми и несчастными жителями азиатских стран, которые брели по шоссе прочь от тоннеля, в глубь британской земли.

Сашок смотрел на Анастасию во все глаза и поражался: как она невозмутима после таких приключений, как замечательно свежо она выглядит, как сияют ее бархатные очи. Трудно поверить, что она только что совершила утомительное и опасное путешествие, возможно, потребовавшее вдобавок бессонной ночи. Сашок задумался: а может, верить не обязательно? Не логичнее ли предположить, что все это — очередной дурацкий розыгрыш Беника! Сначала тот подсунул Сашку чужой портфель, неотличимый от его собственного. А теперь вот — чужую женщину, похожую на жену Сашка, как однояйцовый близнец. И опять морочит ему голову загадками. Нет уж, довольно!

— Винограду не хотите? — прервала размышления Сашка Анастасия.

— Винограду?! — Сашок так заорал, что Анастасия невольно отдернула целлофановый пакет с гроздью сочных темно-красных ягод.

— Что, что случилось? Вам что, религия не позволяет?

— Почему — религия? — в свою очередь удивился Сашок.

— Ну не знаю… Одним свинину нельзя есть, другим говядину, третьим рыбу без чешуи… Может, ваша церковь вам виноград запрещает, откуда я знаю. Вы так закричали…

— Нет, просто я не ожидал… ведь именно виноград…

— Что виноград?

— Да нет, ничего. Просто я… Неважно, ерунда, не имеет значения, — сконфузился Сашок. — Вообще-то я православный, но в церковь не хожу…

— Напрасно.

— Почему это напрасно?

— Ну, надо же все-таки на всякий случай…

— На какой случай?

— Не притворяйся, что не понимаешь!

Кажется, Настя немного рассердилась, причем сталь сразу вылезла на поверхность, наполнила ее глаза, обострила черты лица — так, что даже сходство с Анной-Марией вдруг куда-то улетучилось: перед Сашком сидела совсем другая женщина.

«С такой лучше не ссориться», — сказал рассудительно его внутренний голос. «Больно ты мудрый», — огрызнулся Сашок, а вслух заявил:

— Англичане — я имею в виду настоящих туземцев — никогда не будут на такие темы, вроде существования бога, говорить с малознакомыми людьми.

— Но ты же не англичанин?

— Да нет, конечно. Англичанином стать невозможно. Надо здесь вырасти — в настоящей местной семье, впитать в себя с детства что-то такое.

— Что именно? — Анастасия явно уже успокоилась, заинтересовалась разговором и снова стала жутко похожа на Аню-Машу.

— Знаешь, говорят: тот не англичанин, кто не умеет сказать «Неужели?» — «Really?» — с семнадцатью разными интонациями.

— Неужели? Really? — сказала Настя и опять заразительно рассмеялась.

Сашок тоже засмеялся.

— У тебя… У вас…

— Что у меня, у нас?

— У вас… Восемнадцатая интонация.

Насмеявшись вдоволь, Анастасия сказала:

— Ты еще скажи, что тебе вся эта маета нравится.

— Знаешь… Иногда кажется: что-то в этом есть. Стоицизм этот, справедливые правила игры. Красиво по-своему. А иногда — раздражает, нет сил. Думаешь: ведь все это — та же гордыня, только навыворот…

— А я слышала, что они, англичане твои, страшные националисты… разве нет?

— И да, и нет… Как всегда, все сложно… Конечно, есть такое выражение «Воги начинаются в Кале…» Ну, или в Фолкстоне…

— Вог? Это журнал такой шикарный? Американский, кажется…

— Звучит похоже, но первая буква по-английски— дабл-ю, сжимаем губы дудочкой… Wog…

Анастасия ужасно смешно попыталась воспроизвести дудочкин звук…

— Ну вы же wow можете сказать?

— Ну, wow, это другое дело…

— Да нет, не другое… Итак, сожмите губы… да, вот и отлично, все получилось… — Так вот «wogs» — это пренебрежительное название чужеземцев со смуглой кожей… Индийцы англичан звали «limey» — бледно-зеленые, как лаймы, лимончики горькие такие… А те в ответ индийцев — «вогами»…

Но в Англии не все так просто — либералы консерваторов обвиняли в расизме, говорили, ну да, у вас «воги» начинаются в Кале… на Ла-Манше, короче говоря… значит, для вас все остальные европейцы — тоже «воги»…

— Черножопые то есть, — сказала Анастасия.

Сашок этого слова очень не любил, поэтому поморщился… помолчал, решил никак специально не реагировать, сделал вид, что не расслышал… Помолчав, сказал:

— Знаете, какая разница между французами и англичанами? И те и другие считают себя лучше всех. Но если французы презирают остальное человечество, то у англичан — ксенолипия.

— Это еще что такое? В жизни такого слова не слыхала.

— Это значит, что они не ксенофобы, они — ксенолипы. Жалеют нас, бедненьких, — всех, кому не повезло родиться британцами.

— Ну, меня, например, жалеть не надо, — решительно заявила Настя.

— Вас — точно нет, — вежливо согласился Сашок.

Немного помолчали. Анастасия смотрела в окно и, видимо, впитывала услышанное, а потом спросила:

— А чего это англичане твои, если они такие стоики, бесятся на островах всяких там греческих и испанских? У нас про это пишут иногда. И по ящику недавно показывали, как они надираются в стельку да голыми скачут.

— Да, прорывает их. Тут, в Великой Британии, надо держать себя в руках, делать вид, что все человеческое чуждо, а там, за границей, это вроде как не считается.

— Все-таки лицемерие какое-то, — фыркнула Анастасия.

Сашок хотел было возразить, но тут они оба одновременно заметили человека, энергично кивавшего с дальнего сиденья. Тот явно старался изо всех сил привлечь их внимание, улыбался, подмигивал, показывал большой палец. И теперь, убедившись, что Сашок заметил его, обрадовался, замахал руками, закричал: «Ю олл райт, мэйт?»

— Это еще что за урод? — встревожилась Анастасия.

— Это Гарри.

— Знакомый?

— Да нет, он… В общем-то, он живет в нашем городе, не знаю точно где… Детишки у него славные… Мальчик и девочка. Кажется, он домушник.

— Кто?

— Грабитель. Дома чистит. Ну, то есть официально он числится безработным.

— Откуда же это известно, что он грабитель?

— Слухом земля полнится… Городок-то небольшой… Все друг о друге все знают. Его все время арестовывают, обыски устраивают, но ничего доказать никогда не могут. Ловок больно. Мои родичи считают, что это он нас четыре раза обчищал.

— Да ты что! Ну и нравы у вас тут! А чего он тогда кивает так дружелюбно? Прямо друг семьи, можно подумать!

— Ну, наверно, он себя чем-то в этом духе и считает. Привязался, за столько-то лет.

— Бред какой-то. Слушай, а нельзя подкараулить его как-нибудь и башку проломить?

— Нет, лучше не связываться. Судьи тут строги к превышению самообороны. Это наказывается очень жестоко.

— Что, даже если его поймать с поличным?

— Тут вам не Америка. Грабителей, пойманных первый раз, как правило, в тюрьму не сажают, а так, штрафуют или дают какой-то срок условно. Но если ты ему при этом что-нибудь сломаешь или ненароком убьешь, то все, суши сухари. Могут даже пожизненно дать.

— Ну, ребята, вы даете!

— Да, я тоже до сих пор удивляюсь. Но мне моя собственная теща объясняет, что, дескать, нельзя какое-то там имущество равнять с жизнью или здоровьем. И потом, у подавляющего большинства и мебель, и техника, даже шмотки и еда в холодильнике застрахованы. Мои таким образом четыре раза всю обстановку обновляли. Возни правда, очень много… Гарри, кстати, любит поговорить о достоинствах страхования. Если он сейчас к нам подберется, то обязательно начнет впаривать, что надо застраховаться, зануда.

— В общем, психи твои англичане и, говорят, все сплошь мазохисты, — сказала она. — Поркой увлекаются.

— Ну да, французы издеваются, говорят: «Le Vice Anglais» — «Английский порок». То есть, наверно, да, англичане дальше всех продвинулись в этом деле.

— В каком — деле?

— В изучении тонкой грани между наслаждением и болью.

И тут вдруг с Анастасией что-то случилось. Глаза ее как будто подернулись поволокой, и что-то вроде легкой дрожи пробежало по лицу. Глядя на Сашка в упор, она стала облизывать губы — Сашок ощутил (или ему это только показалось?) какой-то сигнал или импульс, который его сильно взволновал.

— Может быть, вы хотите позавтракать? — спросил он, чтобы скрыть смущение.

— Хорошая идея, — сказала, пряча глаза, Анастасия. — Давай сойдем скорей. А то мне уже надоело ехать.

— Тут есть одно славное местечко… Кафе такое симпатичное. С видом на реку и под стеклянной крышей. Или, может быть, вам интереснее было бы в пабе закусить?

— В пабе? А что это такое? Я это слово слыхала, конечно, но что оно означает — без понятия…

— Паб — это сокращение от «паблик хаус»…

— Но ведь «хаус» — это, кажется, значит «дом»? Я помню, мы в школе это проходили… Так ведь?

— Ну да, да.

— Тогда что же это получается, а? «Паблик хаус» это, выходит, «публичный дом», что ли?

— Да… но совсем в другом смысле, чем в русском языке… Вот вам, кстати, пример того, почему буквально, слово за слово, ни в коем случае нельзя переводить. Не только некрасиво получается, но и просто неверно. Может даже привести к опасному недоразумению. Пригласите кого-нибудь в «публичный дом», и вас неправильно поймут. Девушка так и пощечину может дать, не правда ли?

— Ну, я не из тех девушек, что так разбрасываются пощечинами… но в публичный дом мне и вправду ни к чему…

— Вот именно! А ведь по-английски «паблик хаус» — это всего лишь пивнуха, трактир…

— Правда? Никогда бы не догадалась, смешно…

— О, и еще более смешные примеры есть… Такой был то ли анекдот, то ли быль… Как пытались научить старую модель компьютера 80-х годов переводить с английского на русский и обратно. Ввели в него цитату из Евангелия от Матвея: «The Spirit is Willing but the Flesh is Weak». В русском варианте это звучит так: «Дух ревностен, но плоть слаба». Компьютер справился с переводом в долю секунды и выдал: «Водки хватает, а вот с мясом — проблемы».

Настя захохотала:

— Повтори еще раз эту фразу… чего там про спирт?

— «Spirit» действительно может значить и «спирт», и «дух»… все от контекста зависит. Но глупый компьютер, он контекста не понимает. Он думает, что это все про советский дефицит… Но ведь и вправду, «плоть» и «мясо» — почти одно и то же.

— О, я отлично помню восьмидесятые, хоть и девчонкой совсем была, — сказала Настя. — Все было ничего, но дефицит действительно… У нас на Урале мясо только по талонам давали… Даже в общественных столовых пельмени с морковью делали… Ладно, коли такое дело, пошли в твой «публичный дом», посмотрим, что там за угощенье…

— Легко! Правда, не все пабы открыты в такое время. Но тут недалеко, у овощного рынка есть один — открывается в пять утра.

Погода, как выяснилось, тем временем разгулялась. Небо синело, солнце сверкало, и в его лучах сверкала и Анастасия. Сашок шел с ней рядом по улице, и странные чувства переполняли его. Несмотря на чертова Беника, несмотря на унизительное ощущение, что он, Сашок, стал опять объектом какого-то то ли идиотского розыгрыша, то ли гнусной манипуляции, предпринимаемой с некими темными целями, несмотря на все это — ему почему-то очень хотелось взять эту красивую женщину под руку и, может быть, да давай уж скажем честно, может быть, даже прикоснуться губами к персиковой коже. «У Анны-Марии все-таки кожа на лице не такая красивая», — мелькнула предательская мысль.

Но вообще, как легко забыться и позволить себе что-то — именно потому, что Настя так удивительно похожа на законную жену. Но при этом чуть-чуть пикантней, чуть-чуть сексапильней, и — да-да — слегка вульгарней, чем Анна-Мария! И, представьте себе, это не убавляет ее привлекательности, скорее наоборот.

Людей в «Лягушке и короне» в этот ранний час было не то чтобы много, но два-три завсегдатая маячили вокруг стойки. Сашок заказал Анастасии полный английский завтрак — с яичницей, беконом, специальными сосисками, жареными помидорами и пропитанными маслом горячими, ароматными тостами. Она принялась все это уписывать с превеликим аппетитом.

— Не хотите ли свежего разливного эля? — на всякий случай спросил Сашок.

— Да вообще надо бы попробовать эту невидаль… Он на что похож, на пиво, что ли?

— Не совсем… Варится совсем иначе, скорее ближе к нашему квасу… И подается теплым, а не холодным.

— А градусов в нем много?

— Ну, хватает…

— Тогда надо бы подождать — рано еще.

— Может, шэнди тогда?

— Это еще что такое?

— Смесь пива или эля с лимонадом.

— Что?! Ты шутишь, наверно.

— Да нет, какие тут шутки, национальный напиток. Облегченный вариант. Для дам.

— Ну, я не из тех дам.

— Догадываюсь…

— Нет, но это же надо придумать — сладкий лимонад смешивать с пивом! — Анастасия долго не могла успокоиться.

А когда успокоилась, то сказала негромко:

— Саш, мне надо в гостиницу устроиться — недорогую и такую, знаешь… где на тебя не очень-то внимание обращают. И в то же время чтобы в центре была.

Немного поломав голову, Сашок вспомнил про целый куст дешевых (и несколько сомнительных) гостиниц в районе Виктории. Они явно удовлетворяли всем перечисленным критериям. Анастасия захотела проехаться в «настоящем лондонском такси» и пришла в полный восторг от традиционного облика этого автомобиля. «Аутентично», — довольно крякнула она, расплачиваясь.

В беззвездной гостинице «Корнуолл» было не слишком шикарно, но и не очень грязно. За стойкой тусовался сонного вида филиппинец, предложивший им заполнить регистрационную форму.

— Вам номер на двоих? — спросил он.

Сашок открыл было рот, чтобы сказать, что нет, вовсе нет, что дама одна путешествует, а он ее только сопровождает. Но не успел, Настя опередила его, сказав:

— Йес, йес, уи а хазбанд энд уайф — дескать, мы муж и жена. При этом она больно ткнула Сашка локтем в бок и прошипела:

— Заполняй давай анкету-то…

— Иностранные гости должны указывать свои паспортные данные, — глядя куда-то в сторону, пробормотал филиппинец.

— Нет-нет, мы — местные, из Фолкстона мы, — поспешила заверить служащего Анастасия на своем чудовищном английском.

— Ну, тогда вам только адрес надо написать, — ответил он.

— Пиши свой адрес, — прошипела Сашку в ухо Настя.

Несколько секунд Сашок колебался, а потом — была не была! — заполнил анкету, записав себя и Настю, как «мистера и миссис Тутов». «Все равно они с Анной-Марией похожи как две капли воды», — объяснил происходящее внутренний голос. Но, видно, он уже знал нечто, о чем еще не догадывался Сашок.

— Пойдем, поможешь мне устроиться, — тихо сказала Настя каким-то вдруг особенным, хриплым голосом, от которого у Сашка кругом пошла голова.

Глава 13. Измена

И вот так вышло, что Сашок изменил жене.

Причем даже сам не понял, как это случилось. Не успел сообразить. А ведь раньше-то умел в последний момент отстраняться от соблазнов. Ну ладно, ладно, может быть, было дело, дал слабину один раз, но то был практически несчастный случай, произошедший на фоне совершенно диких обстоятельств. И вообще, как говорят немцы, «айнмаль ист кайнмаль», один раз — все равно что никогда. Причем учтите: Сашок тогда раскаялся. Раскаялся — и рисковать зарекся. Ну правда же: зачем ставить на кон благополучие и душевное спокойствие — свое и любимой жены? Нет, решил он, с природой надо бороться, импульсам — сопротивляться. Тем более что, как выяснилось, после бывает как-то нехорошо, грустно и даже муторно, так что думаешь: ну, стоило оно того? И сам себе отвечаешь: нет.

Но на этот раз все было иначе. Во-первых, грустно в общем-то не было или почти не было. В самом конце Анастасия, заметив все-таки что-то такое в его лице, погладила его вдруг по щеке и сказала нежно: «Post coitus omni animal tristi». «После акта любви каждый зверь печален», — машинально перевел Сашок и спросил: «Ты что, по-латыни шпрехаешь?» — «Нет, нет, — засмеялась Настя, — это я случайно… одно это выражение только и знаю. Подцепила у одного…»

Нет, честно говоря, грусти особой он на этот раз не испытал. И вообще, все было очень странно с самого начала. Кто же мог предположить, как будет выглядеть эта самая «новая русская», которую он согласился сопровождать в качестве гида? То есть ладно что красавица, но почему-то еще и мистически похожа на его жену, Анну-Марию? Ну просто одно лицо (с телом оказалось сложнее, но это выяснилось позже).

Вот почему все его защитные механизмы не сработали! Механизмы эти видели вроде бы родного, близкого человека и говорили ему: расслабься, все в порядке, нет причин напрягаться. Ну и вот вам: дорасслаблялся. Сашок явственно представил себе, как он говорит жене: «Послушай, да, я потерял голову, потому что влюбился — в самую красивую женщину на свете! Настолько красивую, что она неотличимо похожа на тебя!» Нет, ей-богу же, Анна-Мария должна его понять!

«Не поймет, нисколько не поймет, и не надейся», — вмешался тут внутренний голос, и Сашок на минуту сник, представив себе слезы в прекрасных глазах Анны-Марии. («Э-ге, погоди-ка, погоди-ка, это что за глаза, а? Да это не те глаза-то! Ты че, совсем уже… Это Анастасьины глаза тебе мерещатся!» — ехидно комментировал голос.)

Словом, Сашок совсем запутался. Да и сосредоточиться для того, чтобы разобраться, никак не удавалось. Ведь это только так со стороны кажется, что Сашок трясется себе, как обычно, в своем вечернем поезде, которым всегда возвращается с работы. На самом-то деле он по-прежнему там, в паршивеньком крохотном номере дешевой гостиницы «Корнуолл», рядом с вокзалом Виктория.

Время от времени Сашок выныривает из тех темных глубин, смотрит с недоумением на окружающий вагонный мир и тут же вспоминает о чувстве вины, которое он должен испытывать. Он мучается им несколько минут, но потом опять погружается в волшебную пучину.

В пучине той и стыдно, и страшновато, и сладко. О, какие невероятные ощущения он испытал! Их не передать словами, — а только движениями, жестами, воплями и еще чем-то, что живет под кожей, в гландах, что ли, а может, и красных кровяных тельцах и для чего и имени-то нет.

Сашок шевелит пальцами рук и вспоминает, что проделывали эти пальцы несколько часов назад. Да нет, не вспоминает даже, а в том-то и дело, что как бы заново все испытывает. Он обхватывает лицо руками и снова чувствует горячие Настины губы на своем лице. Он до боли крепко сжимает ноги, и… Он закрывает глаза, и ему кажется, что все, абсолютно все, что они вобрали в себя за несколько последних часов, физически сохраняется где-то там, в зрачках. Ему видятся дикие, невероятные сцены, и сладкая дрожь бежит по всему телу. Ему хочется вскочить и заорать что-то немыслимое на никому не известном языке.

И пару раз, когда он выныривал на поверхность, ему казалось, что он, может, уже и на самом деле кричал что-то бессвязное, так дико поглядывали на него окружающие пассажиры. Впрочем, возможно, это ему только мерещилось. В любом случае ему некогда было с ними разбираться, и он снова с наслаждением погружался в свою бездну.

Вот он как будто снова втискивается вместе с Анастасией в крохотную комнатку на полуподвальном этаже гостиницы. Здоровенная двуспальная кровать занимает такую большую часть номера, что на нее трудно не смотреть, но Сашок старается. Вот он уже открывает рот, чтобы сказать: ну ладно, я пойду, пожалуй: подожду вас внизу. Но Анастасия тем временем уже протиснулась между ним и кроватью и по ходу дела на секунду коснулась Сашка грудью, и в результате его голосовые связки не сработали.

Тем временем Анастасия исчезла в ванной, а Сашок остался стоять истуканом, пораженно размышляющим о еще одном серьезном отличии между двумя столь похожими женщинами. Потом внутренний голос пробормотал тихонько: «Вот сейчас все зависит от того, в каком виде она выйдет из ванной. Будет понятно, случайно она прикоснулась к тебе или нет».

И потом Сашок уже даже не удивился, когда Анастасия появилась из ванной не совсем одетой. Вернее, почти совсем не одетой. У-у, какая у нее оказалась грудь! И не просто большая, но крепкая, как-то дерзко вперед устремленная, с удивительной формы красивыми и крупными розовыми сосками — Сашок и не знал, что такие бывают! (У Анны-Марии с этим, скажем прямо, не очень-то…)

У-у-у! Не успел Сашок опомниться, как Анастасия уже прижималась к нему, оказавшись без каблуков гораздо ниже Сашка. «Да и Анны-Марии тоже», — пытался восстановить справедливость внутренний голос, но куда там! Сашок уже улетал куда-то, где не слышно никаких внутренних голосов, где ничего вообще уже не слышно…

В глазах Анастасии теперь появилось какое-то странное мечтательно-пьяное выражение, ее губы уже путешествуют по его шее, по щеке, и вот уже подбираются к уху и еле слышно шепчут (или это Сашку кажется?): «Сними трусики…»

Трусики эти оказались поразительной треугольной формы и замечательного ярко-зеленого цвета. Анна-Мария, как теперь вдруг понял Сашок, носила совсем другие, обыкновенные и, видимо, очень старомодные трусы. Этот же треугольничек был специально создан для того, чтобы сводить с ума, он открывал гораздо больше, чем скрывал, но в то же время обещал и прятал какую-то жгучую тайну.

Многие годы спустя Сашок будет регулярно просыпаться по ночам от одного и того же сна, в котором рука его будет тянуться к зеленым трусикам. Во сне этом не будет уже никакого эротического смысла, а лишь потрясение, шок и изумление. Сам сон, он черно-белый, но про трусики будет каким-то образом известно, что они — зеленые. А Анастасии, как правило, в том сне вообще не будет.

Сашок в очередной раз вынырнул на поверхность, оттого что кто-то громко говорил ему в ухо и даже, кажется, тряс за руку.

Невероятно, но это опять был Гарри!

— Я смотрю, мистер Тутов, мы с вами снова в одном поезде оказались и даже в одном вагоне! — радостно восклицал Гарри.

Сашок хотел его отшить грубо, но в последний момент сдержался.

— Ну, что тут уж такого удивительного… в одном городе живем, как-никак, — примирительно сказал он.

— Нет, не скажите, я вот частенько в последнее время в Лондон мотаюсь, но с вами давно не сталкивался. Как поживают ваши уважаемые родители?

— Вы, наверно, имеете в виду тестя с тещей? Они оба в добром здравии.

— А жена?

— Жена? — машинально повторил за Гарри Сашок и поперхнулся — словно кость в горло попала.

Ведь и в самом деле — как там его жена, Анна-Мария? Каково ему будет сейчас увидеть ее, как он будет себя держать, какие слова ей скажет? От этих мыслей Сашка просто оторопь взяла. Ему казалось, что он непременно сразу же выдаст себя, что голос будет предательски срываться, глаза — юлить в сторону, лицо краснеть или бледнеть.

Короче говоря, Сашок снова погрузился в размышления — но на этот раз очень тревожного свойства. Ведь удивительное дело: он до сих пор даже не задумался о том, что будет делать дальше. Потерять Анну-Марию? Какая ужасная мысль. Отказаться от Насти, в тот момент, когда перед ним открылись такие удивительные дали? Обидно! Попытаться жить двойной жизнью? Ой, слаб Сашок на этот счет, ой слаб! Запутается немедленно.

Каждое дело, думал Сашок, требует профессионализма, и дело супружеской измены не составляет исключения. И — почти как всегда в трудные моменты жизни — Сашок вспоминал своего одноклассника и наставника Гаврилова. Вот уж кто блистательный профессионал и, можно сказать, ветеран. О, как блестяще умеет он заметать следы, каким успехом он пользуется у молоденьких девушек. Но! Какой он при этом семьянин, как его уважает не только супруга, но также тесть и теща. И это несмотря на то, что почти не было момента, чтобы у Гаврилова не было любовницы, а то и двух. «Сердце — не камень», — учил он Сашка.

Нет, далеко Сашку до наставника, и уроки его не пошли впрок. Впрочем, интересно, что посоветовал бы Гаврилов Сашку вот в этих конкретных обстоятельствах? Что сказал, если бы узнал, что обе женщины так феноменально похожи? Надо бы позвонить ему в Москву и посоветоваться, решил Сашок.

В общем, понятное дело, он плохо слушал Гарри, пока тот распространялся о новостях страхового рынка, о сравнительных достоинствах той или иной компании, страхующей население от ограбления. Наконец до Сашка дошло, что Гарри упорно добивается ответа на какой-то вопрос. И Сашок почти машинально выпалил: «Норвич Юнион», предполагая, что Гарри, как водится, интересуется, где страхует свое имущество Сашкова семья. «Опять обчистить нас собрался», — меланхолично подумал Сашок.

Про Гарри говорили, что он хоть и домушник, но при этом добрый, совестливый человек. Идя на дело, он всегда предпочитает удостовериться, что имущество избранной жертвы застраховано, ведь в таком случае можно считать себя чем-то вроде социалиста, добивающегося некоторого перераспределения общественного богатства. Ведь эти страховые компании — они такие богатые, они так жируют, наживаясь на населении, от них не убудет.

— «Норвич Юнион»? — оторопело повторил за Сашком Гарри. — При чем тут они? Нет, я говорю: когда я вас сегодня увидел вместе с женой, то мне показалось, что она как-то изменилась, что ли… То ли похудела слегка, то ли наоборот…

«Ишь ты, наблюдательный какой», — подумал про себя Сашок, а вслух сказал:

— Нет-нет, что вы, с Анной-Марией все в порядке.

— Значит, мне показалось. Да это и неудивительно, поскольку я редко ее вижу. А уж вместе вас не видел никогда. Ведь она не ездит с вами в Лондон?

Разговор уже начал казаться Сашку подозрительным, и Гарри, словно услыхав его мысли, тут же перевел беседу на другую тему.

— Но уж если вы заговорили о «Норвич Юнионе», то вот что я вам скажу: если сравнить дисконт, который они дают в случае, если вы страхуете и здание и его содержимое одновременно…

Но тут Сашок перестал вслушиваться в бормотание Гарри, тем более что говорил он с чудовищным южно-лондонским акцентом и понимать его было нелегко — для этого требовалось постоянное напряжение. А Сашок устал… Но он, будто издалека, сквозь какую-то пелену, смотрел на Гарри и думал: вот сидит нормальный человек, немолодой уже, не слишком по жизни успешный, может, грабитель, а может, и нет, просто отставной страховой агент, которого почему-то оклеветала городская молва. Но этот человек едет к себе домой, к жене и детишкам, его ждет вкусный ужин, рюмка красного вина или баночка пива, семейный просмотр очередного сериала. Выйдет себе сейчас на «Фолкстоне» и двинет к дому, к простым радостям жизни. А его, Сашка, что ждет? Враждебная тишина, вот что. Грустная и обиженная жена. Причем Анна-Мария уже наверняка дала понять родителям, что у них с Сашком разлад. И некому Сашку поплакаться в жилетку, вот разве что, действительно, в Москву Гаврилову позвонить, может, тот хоть как-то посочувствует.

Но когда он понуро подошел к дому — как все-таки интересно устроен человек, — его настроение вдруг резко изменилось. Им завладела новая мысль. А почему, собственно, он должен так уж поджимать хвост и виниться? Ведь Анна-Мария ничего не знает об Анастасии и о том, что происходило сегодня в гостинице «Корнуолл»! А дуется она на Сашка всего лишь за странный телефонный звонок накануне, за то, что его привезли домой на таинственном шикарном лимузине, за легкий запах виски. То есть за то, в чем Сашок нисколько не был виноват. И, следовательно, обижается она несправедливо, а значит, Сашок и сам с полным основанием может стать в позу оскорбленного достоинства.

Так что в дом он входил уже с гордо поднятой головой. Но дома Сашка ждал сюрприз. Анна-Мария — кажется, впервые в жизни — не пришла домой ночевать.

Глава 14. Жена исчезает

Это казалось совершенно невозможным, ведь до сих пор ничего подобного не происходило. В тех редких случаях, когда Анна-Мария задерживалась на работе или когда ее социальный департамент устраивал какое-нибудь мероприятие в поддержку очередного благородного дела (пение хором в пользу летучих мышей Уэльса, например), она всегда предупреждала об этом заранее. Да что там заранее — о грядущем позднем возвращении Ани-Маши домой становилось известно чуть ли не за две недели, и предстоящее событие широко обсуждалось в семье. Теперь же ее не было дома, и — что самое поразительное — Джон и Мэгги понятия не имели, где находится их дочь.

— Саш, вы не знаете, случайно, где Анна-Мария? — спросила Мэгги, пряча глаза.

Сашок знал свою тещу достаточно, чтобы понимать: этот неприличный вопрос дался ей нелегко. И если она пошла на столь экстравагантный поступок, то, надо полагать, дошла до состояния острой тревоги. Джон, разумеется, не мог позволить себе такой открытости, но и он решился пристроиться на время разговора Мэгги с Сашком рядышком, на кухне.

Вот он, пример того самого английского лицемерия: неважно, пусть Сашок догадается, что Джон, грубо говоря, подслушивает. Важно лишь, чтобы у того было формальное «алиби», пусть неправдоподобное, но объяснение. Формальная отмазка. Ну да, решил вдруг человек снова помыть чистую посуду — да разве не могла она запылиться? Мало того, как раз именно и нужно, чтобы Сашок все понял — иначе зачем, вы думаете, Джон так гремит тарелками? Сашка ведь обязательно надо предупредить, а то ненароком может выйти настоящее подслушивание, а джентльмены не подслушивают! С другой стороны, никак нельзя открыто показать свое волнение и заинтересованность. В общем, сплошная двойная, или даже тройная, бухгалтерия. Сашку часто нравилось погружаться в эти лабиринты, но сегодня, честно говоря, ему было не до парадоксов английской души.

— Мэгги, — сказал Сашок с чем-то вроде отчаяния в голосе. — Я не знаю, где Анна-Мария. Она меня ни о чем таком не предупреждала.

И широко развел руками, на секунду забыв, как шокируют тещу подобные жесты.

Последовала секундная пауза. Мэгги замерла. Замер на кухне и Джон — через полуоткрытую дверь Сашок видел его застывшим у раковины, с большой тарелкой в руке.

Потом тесть с тещей все-таки взяли себя в руки.

— Я не сомневаюсь, что она задержалась на работе, просто не успела нас предупредить, — искусственно равнодушным голосом сказала Мэгги. Джон не выдержал — вошел в столовую. И заявил:

— Да-да, безусловно, никаких оснований беспокоиться нет.

«Если Анна-Мария не придет, они до рассвета спать не будут, все изведутся, но виду не покажут», — думал Сашок. Но, собственно говоря, он — единственный в семье — имел основания полагать, что терзаться и вправду не стоит. Ведь скорее всего Аня-Маша просто решила проучить его как следует. Но как это несправедливо, возмутился Сашок, ведь она не ведает о его настоящих грехах! Она даже не может представить себе, что произошло между ним и Анастасией — поразительной русской леди, которой он неохотно, под давлением, согласился служить гидом. А поразительна Анастасия была прежде всего своим невероятным сходством с Анной-Марией. До гидства, в узком смысле этого слова, собственно, не дошло, потому что, потому что… Да-да, Анастасия так его поразила, что он потерял голову, да, он увлекся, влюбился, — хотя можно ли влюбиться в точную копию своей жены и нужно ли считать это изменой?

Пока Сашок предавался этим своим размышлениям, Джон и Мэгги удалились в спальню — как ни в чем не бывало.

И тут зазвонил телефон.

— Хай, Саш, привет, Саш! — бодро сказал голос Анны-Марии. — Как дела?

— Привет… — ошарашенно отвечал Сашок. — Я — в порядке. Ай эм файн… А как ты?

— И я о’кей… Ты знаешь, у нас тут работы навалили… Пришлось задержаться. И я решила остаться ночевать у Лоры.

— Но завтра, завтра ты придешь?

— Не знаю еще… Это зависит…

— Но ты позвонишь?

— Посмотрим… Я позвоню, если… если решу вернуться домой. То есть, то есть… я хочу сказать… если работы будет меньше.

— Если работы будет меньше, — тупо повторил за женой Сашок.

— Ты передашь моим родителям, что я не приду домой в ближайшие дни?

— Передам… Но… Будь добра, дай мне номер телефона Лоры. На всякий случай.

— Извини, но я думаю, что это было бы неудобно. А теперь — гуд бай! — сказала Анна-Мария. И повесила трубку.

Это банальное английское выражение — «гуд бай фо нау» — в таком контексте показалось Сашку резким, может быть, даже оскорбительным. «Ну и черт с тобой!» — впервые в жизни нагрубил Анне-Марии Сашок — правда, пока еще только мысленно.

Теперь Сашку предстояла противнейшая задача — сообщить неприятные новости своим «родителям в законе». Он, конечно же, сначала потянул время, походил по дому, съел «фиш энд чипс» — кусок трески в панировочных сухарях и жареный картофель, посмотрел бибисишные новости по телевизору, почистил зубы. Но дело шло к ночи — хочешь не хочешь, а надо было идти на второй этаж, стучать в дверь спальни тестя и тещи.

Но тут — вот счастье то! — Мэгги вдруг сама спустилась вниз. Сашок сразу догадался, что внеурочная упаковка мешка для макулатуры есть лишь неуклюжий предлог — по выражению тещиного лица было ясно видно, что она борется со жгучим желанием задать очевидный вопрос: «Кто это звонил, не Анна-Мария ли?»

— Звонила Анна-Мария, — нанес упреждающий удар Сашок. — Просила передать, что у нее много работы и поэтому она осталась ночевать у Лоры.

— Кто это — Лора?

— Так, кто-то… на работе, в департаменте.

— Вы что, никогда ее не видели?

— Нет, только слышал. Она иногда звонит к нам домой по телефону.

— Как странно… Но завтра, надеюсь, Анна-Мария придет домой? — спросила Мэгги.

— Она пока не знает. Это будет зависеть от объема работы.

— То есть как это? — пораженно спросила теща, но тут же оборвала себя: — Ну, конечно, ну разумеется. Спокойной ночи, Александр.

Теща редко называла Сашка Александром, и это обычно служило знаком неодобрения или, по крайней мере, беспокойства. «Вот и все, теперь она уже в курсе, что у нас с Анной-Марией нелады», — отрешенно подумал Сашок. А вслух сказал грустно, но подчеркнуто мягко:

— Спокойной ночи, Мэгги, надеюсь, завтра у нас у всех будет более счастливый день.

— Я тоже на это рассчитываю, — невнятно пробормотала Мэгги.

Своей интонацией Сашок хотел показать, что он искренне пытается играть по английским правилам, и если у него не выходит, то вовсе не от недостатка старания. Вот, видите, я говорю как положено. Без слов нахожу возможным передать мысль, что я тоже беспокоюсь, и я признаю, что дела обстоят неважнецки, готов даже смиренно принять ваше недовольство мной, но надеюсь на лучшее и в любом случае ценю ваше участие и такт.

Но на самом-то деле в душе у Сашка бушевала буря. И главное, с кем посоветоваться, кому в жилетку поплакаться? Вугару или Цвете? Ну уж нет, с коллегами такие дела не обсуждают… Позвонить матери в Ярославль? Только не это! Она расстроится, у нее поднимется давление, нарушится сердечный ритм, а помочь она ему все равно не сможет, лишь еще более осложнит ситуацию. Начнет, чего доброго, еще, как в прошлом году, уговаривать его «бросить все к черту» и уехать домой, на Родину, в Россию.

«Не исключено, что именно этим все и кончится, придется уехать», — мрачно размышлял Сашок. И тут его осенило: для общения с друзьями не обязательно менять судьбу, не нужно даже лететь в Москву за большие деньги. Существуют же современные средства связи. Электронная почта, например, и даже телефон! Правда, в имейле душу излить трудно, а звонить Гаврилову поздновато — в Москве-то уже за полночь. Но Гаврила тот еще гулена, может, и не спит еще. И вообще, можно, в конце концов, один раз в жизни простить неурочный звонок от лучшего школьного друга, страдающего на чужбине?

Правда, признаваться в наделанных глупостях будет не слишком приятно. Приятель, конечно, не упустит случая над Сашком посмеяться, но зато этот тертый калач найдет что посоветовать. Да-да, замечательная идея — позвонить Гаврилову! Тем более что где-то в тумбочке у кровати лежит недоиспользованная телефонная карточка фирмы «Альфа» — или как там ее, — которая то ли в целях рекламы, то ли удушения конкурентов, то ли еще почему одарила Сашка чуть ли не тремя часами разговора с Россией всего лишь за пять фунтов.

Но для начала Сашок отправился в Джонов кабинет и раскочегарил пи-си (тесть давно уже торжественно провозгласил, что Сашок может пользоваться обоими — и кабинетом и компьютером — в любое время) и отправил Гаврилову мессидж. Дескать, не спишь ли, друг любезный, и нельзя ли вступить с тобой в прямой фоноконтакт по срочному делу?

Гаврилов не только не спал, но, без сомнения, сам бродил по киберпространству, поскольку ответ пришел немедленно: «Valyai».

Сашок побежал в спальню за карточкой и через несколько секунд уже слушал неповторимый гнусавый голос своего школьного кореша:

— Ну, чего ты там, житель Альбиона, чего так приспичило…

— Валер. Слушай, тут у меня такие дела…

И Сашок, набрав в легкие воздуха, принялся за свой мучительный рассказ, решив, впрочем, некоторые детали оставить за скобками.

Гаврилов реагировал вяло, видно, его все-таки в сон клонило. Иногда он выражал удивление, но, как казалось Сашку, не очень искренне, а чаще просто хмыкал как-то неопределенно. То вдруг замолкал, так что Сашок начинал беспокоиться, не прервалась ли связь, и кричал в трубку: «Алло, алло, Валера, ты меня слышишь?» На что Гаврилов отвечал: «Слышу, слышу, куда я денусь…»

— Нет, ты понимаешь, — горячился Сашок, — подсунули сначала копию портфеля, потом — копию жены! Что сей фантазм означает?

Гаврилов зевнул в трубку и сказал:

— Ой, извини, недосып накопился… Да, я смотрю, у тебя там просто русский хэппенинг какой-то. Кто-то с громадным чувством юмора. Ну, не просто так это все, понятное дело, не чистого искусства ради. Думаю, устанавливают маршрут.

— Какой еще маршрут?

— Как девочек перебрасывать, надо думать… Human trafficking, слыхал?

— Да ты что! Тогда, получается, эта девушка, Анастасия, то есть она, выходит…

Гаврилов ехидно захихикал.

— Ах вот что, оказывается, тебя в первую очередь беспокоит… Утешься: я думаю, она не рядовая путана, а, как минимум, большая их начальница, в люди вышедшая.

— Ну и что мне делать? Может, в полицию пойти?

— Не вздумай! Ты же теперь повязан. Деньги взял? Взял. Всё, по любым законам ты теперь — соучастник. Посадят, как пить дать, а если даже нет, то из страны обязательно вышлют, как нежелательного иностранца, а уж тут, в Расее, тебя эти ребята живо отыщут. Вряд ли они тебя простят после того, как ты их сдашь. Короче — категорически не советую! И потом, признайся, ты же с этой бабой — как ее? Надей?

— Настей…

— Ну, с Настей так с Настей… Ты же с ней переспал, так ведь?

— Откуда ты знаешь?! — ахнул Сашок.

— Да само собой вырисовывается из рассказа… Помнишь Энгельса? Тенденция вытекает из действия без того, чтобы на это особо указывалось… Так вот, Анна-Мария тебе эту твою «тенденцию» никогда не простит, ты же знаешь.

— Но что же тогда делать?

— Сиди тихо, рассосется как-нибудь. Мне кажется, братки тебя использовали и ты им больше не нужен, — сказал Гаврилов.

После этого беседа вяло продолжалась некоторое время, Сашок из вежливости спросил про родителей Гаврилова, узнал, что мама его болеет, но отец, бывший большой чин в каком-то самом секретном подразделении КГБ, «еще хоть куда, еще даже подрабатывает». Но Сашок уже почти не слушал: старый приятель показался ему сонно-равнодушным, а его советы — никчемными.

Но надо было признаться: все же Сашок не до конца был откровенен со старым другом. Например, он ничего не сказал ему о том, что на следующий день у него было назначено с Анастасией новое свидание — она пригласила его сходить в русский клуб, послушать модную рок-группу из Питера. Это было целое событие в жизни русской колонии Лондона, и билеты было достать нелегко — но Настя как-то их добыла.

Глава 15. Русские страсти в лондонском клубе

Очередь начиналась от самой Оксфорд-стрит и извивалась по тротуару, вынуждая прохожих обходить ее по проезжей части. Эта змея шипела, смеялась, ругалась по-русски и по-английски, и Сашок застыл, как загипнотизированный, глядя на фантастическое зрелище.

— Пойдем, пойдем, — тянула его за рукав Анастасия, — нас пропустят без очереди.

Настя явно чувствовала здесь себя в своей стихии и вообще держалась так, будто это она, а не Сашок, прожила добрых восемь лет в Англии и теперь показывала новичку, что и как там, где вам не тут. К тому же она успела обзавестись потрясающим бордовым замшевым пальто и обрести почти аристократическую осанку, став сразу какой-то другой, чуть надменной и недоступной. И сходство с Анной-Марией уже не было столь очевидным.

Сашок начал робеть в ее присутствии, тем более что она явно производила сильное впечатление на всех вокруг. Поразительно, но, кажется, вся эта довольная собой, пахнущая дорогими духами и афтер-шейвами очередь, где было так много красивых лиц, длинных ног и яркой одежды, — даже она замолкала на секунду, следя за Настей прищуренными глазами. «Wow!» — отчетливо сказал кто-то. Сашок не успел заметить, кто именно, но не сомневался: этот высокий эпитет относился именно к его спутнице. У англичан попроще в этом случае полагается залихватски, по-разбойничьи свистеть, причем местные девушки, в зависимости от степени привитой с детства политической корректности, воспринимают это либо как высокий комплимент, либо как низкое оскорбление. Но очередь была в основном русская, а затесавшиеся в эту компанию отдельные русофилы и любители экзотики к рабочему классу никакого отношения не имели, так что свистеть было некому. И слава богу, потому что Настя скорее всего поняла бы свист неправильно, а выразительный английский клич в переводе не нуждался — «вау!» оно и в Африке, и даже в Москве — «вау!»

Вход в клуб, отгороженный металлическими барьерами, охраняли свирепого вида чернокожие качки в кожанках. Но и стальные загородки раздвинулись, и вышибалы покорно расступились перед Настей. Причем, кажется, даже прежде, чем она успела извлечь из своей кожаной сумочки два красных бархатных билета с золотыми буквами VIP. Сашок тащился за ней как завороженный, ощущая на себе подозрительные взгляды, дескать, этот-то хмырь здесь при чем?

Вот перед ним мелькнули лица охранников, и одно из них вдруг показалось Сашку знакомым. «Неужели Дынкин?» — пронеслась пугающая мысль. Но нет, слава Аллаху, черная как смоль физиономия скривилась в характерной местной гримасе и извергла типичный набор ругательств, произнесенных со столь неподражаемым южно-лондонским акцентом, что Сашок сразу успокоился. Громила на секунду встретился с Сашком глазами, хотел, кажется, сказать что-то, но передумал и только равнодушно махнул рукой: проходи, мол, раз уж тебе так подфартило.

Под пристальными взглядами очереди Сашок и Настя нырнули в стальные двери клуба, где уже более обходительные охранники осматривали сумки и портфели, которые надо было потом сдавать в гардероб. Тут образовалась еще одна очередь, в которой пришлось постоять и счастливчикам.

И они сразу окунулись в пространство живого англоруса. (Так, с ударением, конечно, на втором слоге, Сашок называл странный язык, на котором отчасти сознательно, а отчасти уже не отдавая себе в этом отчета разговаривали друг с другом долго живущие в Британии соотечественники.) Сашок мечтал когда-нибудь на досуге написать популярное исследование о том, чем англорус отличается от руглиша — русско-американского языка Брайтон-Бича. Очень занимательная могла бы выйти книга!

Но до сих пор Сашку было не до филологических изысканий — то на беспощадного индийца мистера Сингха в издательстве надо было пахать, зарабатывая на хлеб насущный, то вот с Настей необходимо было отправиться в этот страшноватый ночной клуб. «А почему, собственно, необходимо? В чем вообще надобность этого мероприятия?» — поинтересовался внутренний голос. «Надо, и все, — строго оборвал его Сашок. — И вообще, сейчас некогда, потом поговорим».

Внутренний голос обиделся и замолчал надолго.

Зато кругом хватало других, чужих, громких голосов. Можно было даже бы сказать, что вокруг стоял гомон, в котором Сашок с трудом разбирал доносившиеся до него со всех сторон обрывки чужих разговоров. Вон долговязый и вертлявый блондин шествует под руку с двумя развеселыми девицами во всем черном, рассказывает им что-то невероятно смешное, периодически приговаривая: «Кул, кул, конечно, кул! Не парьтесь, би хэппи!» Кавказской внешности джентльмен уговаривал свою бледную спутницу не ходить больше в «факин Гэп», потому что «ничего там нет такого прикольного, боринговый шоп». Кто-то еще за спиной Сашка объяснял приятелям, что давно не был в клубе, поскольку весь месяц «был болен, как попугай». А обладатель нежного тенора почему-то с гордостью докладывал, будто хвастался: «Моя сестричка слетела с ручки!»

Тем временем в гардеробе наяда с роскошными золотыми волосами осведомлялась у подружки, не может ли она «поборовать» у нее зеркальце. За ее спиной маячил очень высокий и худой, наголо обритый тип, жаловавшийся кому-то на грубияна Семенова. «Представляешь — он просто взял и закрыл на меня дверь!»

«Вот все эти странные люди — они не англичане еще вовсе… но, может быть, уже и не совсем русские… Ведь язык — это самое главное, что тебя определяет. Если ты говоришь, а значит и думаешь на таком вот уродском англорусе, то кто ты есть тогда?» — грустно размышлял Сашок.

Сам он отчаянно боролся с этим опасным смешением в себе. Но все равно оно происходило. Стоило расслабиться, мозг норовил подменить какое-нибудь русское слово английским… Он понимал, что идет болезненный, даже ужасный процесс превращения в англичанина, процесс, который почти наверняка так и не завершится до конца его жизни. Это у Кафки — Грегор Замза заснул человеком, а проснулся утром сразу совершенным жуком. А в реальности превращение из одного вида в другой идет очень долго и мучительно. И подавляющее большинство так и останется ни тем и ни сем. Застрявшими в промежуточном состоянии. Русанглами какими-то. И там, на этой ничейной земле, бывает довольно холодно и одиноко.

Где-то Сашок вычитал, что англичане не нравятся жителям Швейцарии. Тем кажется, что жители Альбиона — недоделанные или испорченные швейцарцы. Но по-настоящему противоположный англичанам тип — это русские. «Тогда отчего же нас с давних времен так тянет к ним?» — спрашивал себя Сашок. Может быть, потому, что противоположности притягиваются? Или оттого, что в глубине души мы чувствуем, что англичане устроены правильнее, нам самим хочется такими быть — свободными, но уважающими традицию и закон. Вот только чуть-чуть, самую малость разбавить бы их нашим фатализмом, разухабистостью и лихостью — совсем было бы хорошо!

Еще Герцен возмущался: какие они конформисты, эти англичане! И с тех пор об этом английском качестве было много желающих поговорить. Хотя и с конформизмом все при ближайшем рассмотрении оказывается не так просто. Они действительно любят соблюдать ритуалы, для них свят командный дух школы, футбольной команды, клуба и т. д. Но в том-то и великий парадокс английского сознания, что именно эта «клубность» означает, что они решительно отвергают централизованную регламентацию, попытки выстроить всех под один ранжир. Отсюда — сложность устройства английского общества, даже в некоторых случаях — ощущение некоего «броуновского», почти хаотического, движения, разнонаправленных тенденций, которые диковинным образом складываются в конце концов в какой-то усредненный многослойный пирог.

Англичанин гордится, с одной стороны, своей свободой, а с другой — верностью традиции, ритуалу, коду. А в России считается особым шиком нарушать все правила и законы — но так, чтобы не попасться. Универсальное объяснение: «Это же Россия!», и кто этого не понимает, тот дурень или иностранец.

Глядя на весело и быстро поглощающих спиртные напитки соотечественников, Сашок вспомнил еще одно свое наблюдение.

— Вы заметили, Настя, — сказал он, — что русские пьют иначе, чем англичане?

— Нет, не успела… но наших, конечно, никто в мире не перепьет! — с гордостью отвечала она.

— Нет, нет, я другое имею в виду! Не количество, а стиль. Главное, чего наши не умеют, — это предвкушать удовольствие от выпивки. Посмотрите: англичане садятся за стол в пабе — или выстраиваются в кружок. Наслаждаются красотой — вот кружка с «Гиннесом», или темным элем, — черный конус с белой каемочкой. А вот другая — золотистая, тоже с белой лентой пенки.

— Да у них и кружек нормальных нет…

— Да, да, это специальные стаканы — пинты или полупинты, названные так в соответствии с объемом. Но не в этом дело. А в том, что сидят или стоят они с этими стаканами, и на лицах — такое блаженное расслабление… такое предчувствие радости… Они любуются пивом, иногда, я замечал, как бы ласкают его — касаются стекла стаканов пальцами — нежно так. Беседуют неторопливо, а на лице — сладострастное предвкушение. Редко-редко делают маленькие, аккуратные глоточки. Точно так же и дамы, после тяжелого дня беготни по магазинам или более серьезным делам, садятся выпить чашку чая — и тоже демонстрируют блаженное предвкушение. А наши этого не умеют категорически.

— А ты что, научился уже? — спросила Настя.

— Да нет, куда мне… Я, наверно, никогда не избавлюсь от привычек… К алкоголю я равнодушен, но если уж приходится компании ради принимать на грудь, то пью быстро, большими торопливыми глотками. Даже, можно сказать, судорожно. Как будто надо избавиться от отравы как можно скорей. И чаем вечно обжигаюсь. В общем, далеко мне до англичан.

— Ну и черт с ними, — решительно подвела итог дискуссии Настя. — У всех свои традиции, и нечего по такому поводу горевать.

А Сашок только покачал головой. После продолжительной паузы сказал:

— А вообще мы настолько различны, что взаимодействовать бывает трудно… Мне тут пришлось один раз подменять одного знакомого переводчика на переговорах между двумя медийными компаниями — английской и русской, так очень было трудно, потому что они совсем по-разному понимают свой бизнес. А отсюда — взаимное недоверие. И на переводчика смотрят тоже подозрительно: может, это он путает? Но это что… я тут читал недавно в одной книге, что открытие второго фронта во время последней мировой войны чуть не сорвалось из-за англо-русского взаимного непонимания.

— Да ну, автор преувеличивает небось.

— Да нет, мне кажется, очень даже правдоподобно… У нас же «понятия», а у них законы и правила. И они не стыкуются… Тебе не интересно?

— Ну нет, почему? Давай, рассказывай свой детектив политический, раз уж начал…

— Да это на самом деле триллер! Вот как было дело: жила-была во Франции русская эмигрантка Наталья Сергеева. Любила без памяти свою собаку — эрдельтерьера по кличке Фриссон. Он, видно, заменял ей все человеческие привязанности, жизнь была одинокая… Но испытывала она и другие сильные чувства — например, не любила нацистов, хотя и вынуждена была притворяться, что с ними сотрудничает. И вот в 1943 году появилась Сергеева в Мадриде, пришла тайком в британское посольство и говорит: так и так, завербовала меня немецкая военная разведка абвер и готовит к заброске в Британию. Но я, говорит, вовсе не желаю на них работать, а напротив, готова сделать все, что в моих силах, чтобы помочь освободить мою любимую Францию, мою вторую родину, от оккупантов. Только одна просьба, она же условие: не разлучайте меня с Фриссоном, поскольку жить без него мне не в радость. Ну, сгоряча английские разведчики пообещали придумать что-нибудь. Но они сильно ошиблись: даже во время войны продолжал действовать строгий полугодовой карантин для домашних животных. И отменить его, сделать исключение не было под силу даже премьер-министру.

— Не может быть! — оживилась Настя. — Что же это за премьер-министр такой, что ничтожной проблемы решить не мог! Что ему, трудно было трубку телефонную поднять и позвонить куда надо?

— Ох, в том-то и дело, что здесь это так не работает.

— Да ладно тебе… не работает… везде работает, а здесь, видите ли, нет…

— Ну как же мне тебя убедить… Ну выслушай до конца, а потом делай выводы. Все это происходило в то самое время, когда готовилась высадка союзных войск на севере Франции, а британские спецслужбы изо всех сил старались запутать немцев, заставить их поверить, что высадка произойдет совсем в другом месте. И немцы уже почти поверили, но напоследок решили учинить еще одну проверку — с помощью Натальи Сергеевой. А та готова была помочь британцам. Подтвердить выдумку. И вдруг приходит ужасная новость. Фриссона не удалось извлечь из карантина раньше времени, пес там чем-то заразился и умер. Наталья была в ярости.

— Ну еще бы! Ее ведь кинули…

— Да нет, никто специально ее не обманывал… знаешь, горячка войны… Но да, Сергеева действительно считала, что с ней поступили нечестно. Она отказывалась верить, что британские власти не готовы были закрыть глаза на маленькое преступление. Она, как и ты, не понимала, что собой представляет английское отношение к закону, что из него не может быть исключений ни для кого и ни для чего. Это не поддавалось пониманию — ни русским, ни французским умом.

— И я тоже такую глупость понять не могу. Так можно войну проиграть — из-за собачки какой-то.

— Да, но с другой стороны, закон должен свято соблюдаться, иначе это не закон…

— Да ла-адно тебе! — Настя зевнула и после паузы осведомилась: — И что же сделала Наталья? Отомстить решила?

— Именно! Ведь в Берлине ее научили тайному коду — чтобы она могла дать знать немцам, если ее захватили и заставляют передать дезу. Достаточно было вставить тире в условленном месте радиограммы, и все, Фриссон будет отомщен. Нацисты поймут, что их обманывают. Это могло иметь совершенно роковые последствия для союзников. К великому счастью, британские разведчики догадались, что с ней просходит — Наталья не сумела скрыть от них своего настроения. С ней сурово побеседовали, и она во всем призналась.

— Ее расстреляли, конечно? — спросила Настя.

— Это в России ее бы расстреляли. Ну и в Германии. Может, и во Франции тоже, не знаю. Но не в Британии. Нет закона такого, чтобы казнить за намерение и за обиду. Но от работы ее отстранили, дали небольшую пенсию. Ну и держали под надзором. А от ее имени информацию в Берлин вполне успешно передавал офицер контрразведки.

Анастасия расхохоталась.

— Нет, все-таки это глупость, и больше ничего. Подумаешь, закон, не закон… А ты вроде с восхищением рассказываешь? Неужели тебе такое нравится?

— Ну нравится, не нравится… Какое это имеет значение? Важно понимать, что они другие, чем мы.

— Ну а в быту — на уровне жизни — тоже? В чем это проявляется?

— Коньяк за едой рюмками не хлещут. Тосты длинные не говорят за столом. За домашним ужином вино пьют без всяких тостов. А пиво в пабе, наоборот, часто не закусывают. И хотя пьют медленно, но все же тоже под конец вечера много пьяных, но опьянение чаще благодушное, не такое агрессивное, как у нас. Хотя в последнее время среди всяких деклассированных… тоже драки случаются…

— Еще что?

— Еще? Хм… А вот, я тут прочитал целое исследование про суеверия английские. Если тебе интересно, могу рассказать, что запомнил…

— Валяй…

— Имей в виду, современные англичане гораздо менее суеверны, чем мы. Просто никакого сравнения. Но исторически было много общего. И это очень любопытно: откуда эти суеверия возникали, из какого общего корня? Но особенно интересны именно отличия, вариации… Не знаю, отражаются ли в них глубинные свойства национального характера… Хотя чем черт не шутит… И у англичан, как и у русских, кстати, он именно шутит, скорее даже злобно издевается, и помещается обычно у человека за левым плечом. Почему туда и рекомендуют во многих случаях плевать. При встрече с определенными видами кошек, например. Но вот тебе первое отличие: в Англии черная кошка приносит удачу. Неудачей же грозит встреча с кошкой, родившейся в мае. Кроме того, в Средние века, по крайней мере, англичане не только плевались, но иногда даже бросали туда же, за левое плечо, всякие предметы. Цель была: отвлечь нечистого, вывести его хотя бы на время из себя. Например, неплохо помогала брошенная в него рогатая улитка, желательно черная. Считалось, что щепотка соли тоже может иметь желаемый эффект. Если, кстати, соль случайно рассыпалась на столе, в России, как известно, это — к ссоре. Но в Англии еще того хуже — к предательству и обману. Если, конечно, не удастся на время ослепить сатану, прячущегося у вас за левым плечом и норовящего пакость учинить между родными людьми или друзьями.

— Ну а какие есть гипотезы, откуда это общее поверие, что просыпанная соль не добру? Не может же быть, что это просто совпадение?

— Нет, конечно. Источник, видимо, один. Во время Тайной Вечери Иуда задел солонку локтем, и соль высыпалась на стол… Кстати, знаешь, как по-английски «Тайная Вечеря»?

— Какой-нибудь «сикрет ивнинг»? Или «сикрет парти»?

— Нет, ничего подобного. Очень прозаично: «Зи ласт сапа», «Последний ужин».

— Фу, как скучно…

— Да, я когда об этом узнал, очень разочаровался… У нас куда красивее… А тут такая проза жизни… Еще бы «приемом пищи» назвали…

— Ладно… что там еще?

— В России, кажется, так же, как и в Англии, нельзя дарить ножи — они якобы разрезают вашу дружбу. Надо обязательно взять за нож хотя бы один пенс. Но зато хранить под подушкой нож, особенно с черной ручкой, очень даже здорово, защищает от кошмаров. А ножи, лежащие скрещенными на столе, — к беде. Не к добру пройти между стеной и прислоненной к ней лестницей. Во-первых, потому что на голову вам может что-то упасть. А во-вторых, вы совершаете святотатство, поскольку образованный таким образом треугольник символизирует Святую Троицу. Если с вами такое все же случилось, то единственное спасение — вернуться назад, пересечь символический треугольник в обратном направлении. При этом хорошо бы еще прошептать молитву. Но хочу еще раз подчеркнуть: это все для среднего англичанина — архаика, Средневековье. Но они изрядно веселятся, этакое рассказывая.

— А разбитое зеркало — к чьей-то смерти в доме? Такое у них есть?

— Нет, хотя тоже считается — ну или раньше считалось — скверной приметой. Для всех находившихся в этот момент в том же помещении разбитое зеркало — семь лет удачи не видать. Но есть надежный способ сократить этот срок — для этого нужно аккуратно собрать все до единого осколки и выбросить их в реку, текущую на юг.

А вот встреча с сорокой в России такой уж бедой не считается. Хотя в фольклоре много предупреждений о криминальных склонностях этой птицы. «Сорока-воровка» и все такое. Но у англичан беду предвещает только нечетное число сорок. Есть популярное детское четверостишие: «Уан из фо сорроу, ту фо зи мёрф, фри фо э фьюнерал, фор фо э бёрф». («One for sorrow, Two for the mirth, Three for a funeral, Four for a birth».) «Одна сорока к печали, две — к радости, три — к похоронам, четыре — к рождению».

Если вам встретится одинокая сорока, то, чтобы избежать огорчений, надо быстро и вежливо поздороваться с птицей и спросить: «Хау из ё лэйди тудэй?» («How is your lady today?») То есть «Мистер Сорока (у англичан сорока непременно мужского пола), как сегодня поживает ваша леди?»

Задавая вопрос про спутницу жизни встреченного птаха, вы, таким образом, как бы перечеркиваете факт его одиночества и можете считать, что роковое значение нечетного числа преодолено.

Метла ассоциировалась у англичан с ведьмами. Поэтому пользоваться метлами надо было с большими предосторожностями и соблюдая определенные ритуалы. У нас нельзя было выносить сор из избы на глазах у посторонних. Или выметать мусор до тех пор, пока уехавшие не добирались благополучно до места назначения. В Англии же все иначе: многие раньше верили, что если вымести сор через входную дверь после наступления темноты, то надо ждать визита незнакомца, причем это будет неприятный незнакомец и неприятный визит. А если уж девушка перешагнет через лежащую на земле метлу, то вообще беда: она забеременеет, не выйдя замуж.

Тут Настя не выдержала и засмеялась. Сказала:

— У меня до сих пор были другие сведения о том, от чего дети появляются.

— Но ты же через метлу не перешагивала?

— Нет и не буду… Я на всякий случай и английские суеверия буду иметь в виду… Ведь ты правильно говоришь, чем черт не шутит… Лучше не рисковать.

— Типично русская реакция…

— А ты что, осуждаешь?

— Вовсе нет! Но и не восхищаюсь. Просто констатирую. Но вообще это дико интересно: эти национально-психологические отличия…

Глава 16. Утраченное в переводе

Вообще-то Сашок немного лукавил, когда говорил, что лишь «констатирует и вовсе не осуждает». Все же, положа руку на сердце, его небольшой опыт взаимодействия с соотечественниками в Англии оставил у него неприятный осадок. Он иногда даже думал: не может быть, чтобы они вообще были такие. Ведь пока жил в России, таких неприятных эмоций не испытывал. Так что надо было предположить, что просто за границу, особенно сюда, в Англию, попадают не лучшие представители.

Ему казалось, возможно не очень справедливо, что понаехавшие привезли с собой весь набор совковых комплексов, предубеждений и ни на чем не основанного зазнайства, позволявшего прекрасно существовать отдельно от «аборигенов». Не очень-то их жизнью интересуясь и заранее, без попытки разобраться, презирая их за «странные» нравы и образ жизни. Тупые бараны эти англичане, как говорят некоторые. Ну да, конечно. То ли дело мы…

Сашку казалось, что так думает — и соответственно ведет себя — большинство его бывших сограждан. Что было, конечно, обобщением как раз вполне в советском стиле. Но такое вот у него сложилось впечатление после нескольких столкновений с компатриотами.

Сотни тысяч русских наводнили Британию с тех пор, как открылись границы. Причем подавляющее большинство из них, казалось Сашку, даже понятия не имело, куда ехало.

«Все ясно, — думал Сашок. — Навоображали себе молочные реки и кисельные берега. Рай, в котором не надо вкалывать, а можно жить себе припеваючи, не напрягаясь».

И отчасти это ожидание оправдывалось — в том смысле, что щедрые государственные пособия позволяют миллионам жителей Британских островов, как коренным туземцам, так и пришлым искателям лучшей доли, благополучно существовать здесь, палец о палец при этом не ударяя. Но именно — существовать, поскольку жизнь эта достаточно убогая. Тем не менее уже несколько поколений так здесь живут, привыкли. Другого и не знают.

Бежавшим от трудностей на родине русским все это поначалу казалось блаженством, кроме того, по российской традиции многие из них принялись вполне эффективно государство обманывать: и пособия получать, и подрабатывать, и приторговывать (а кто-то — и подворовывать еще). И смеялись над тупостью местных, не догадывающихся идти по такому пути.

Вообще, это безумно интересно — попытаться вывести некоторые закономерности: чем, по сути, отличаются русские от англичан?

Но даже те, кто оказался вполне востребован британской экономикой, принесли с собой не только талант и знания математики и, скажем, кибернетики, но и весь букет традиционных советских свойств. И главное — отсутствие интереса к обществу, которое они приехали покорять.

Сашок как-то пытался объяснить одному такому деятелю, почему англичане чтут память о Дэниеле Лэмберте, пабы в его честь называют, одежду его и другие предметы, которыми он пользовался при жизни, выставляют, как экспонаты, на выставках.

— Ну да, — сказал, зевнув, соотечественник. — Слыхал о нем чего-то… Такой был жиртрест в XVIII веке — больше 300 кило, кажется, весил. В дверь не влезал. Тоже мне национальный герой! Это все равно если бы мы в России увековечили бы память о какой-нибудь бородатой бабе, которую на нижегородской ярмарке за деньги показывали. Уродство оно и есть уродство. Верный признак, что местные — не в себе.

Сашок расстроился. Попытался объяснить, что дело было вовсе не в невероятных размерах и весе Лэмберта. А в том, что каким-то удивительным образом он исхитрялся вести при этом почти нормальную жизнь. Делать что-то полезное для общества. Ну да, пусть хотя бы в качестве директора тюрьмы — эту работу тоже кто-то должен уметь делать цивилизованно, добросовестно и без садизма. В каком-то смысле это даже важнее многих других, более престижных работ. Лэмберт был хорошо образован, начитан. Обладал чувством юмора, относился к себе и своему ужасному положению философски и с иронией. Считался одним из самых интересных собеседников того времени, недаром его общества домогались и банкиры, и ученые, и писатели, и знать. Даже венценосные особы! Лэмберт всегда оставался, несмотря ни на что, истинным джентльменом — даже когда в конце жизни нужда вынудила его зарабатывать на хлеб насущный демонстрацией своего тела. Впрочем, опять же не тела как такового, а образа жизни. Того, как человек может справляться с такой бедой, не впадая в отчаяние и сохраняя достоинство.

Также англичане первые научились чтить спортивные достижения. Не дивиться, рот разиня, а именно чтить. Уважать. Вот как далеко может прыгнуть человек, как быстро пробежать сто ярдов, как глубоко нырнуть, и это достойно общественного восхищения. Перед полярниками и альпинистами преклонялись — сколько всего они могут выдержать, не дрогнув.

Вот и Лэмберт демонстрировал, на что способен сильный духом — даже если он обречен капризом природы весить треть тонны. Вот почему он был так популярен и почему о нем до сих пор — двести с лишним лет спустя! — не забыли не только жители его родного Лестера, но и других английских городов. А не потому просто, что шесть здоровых мужиков помещались в его пальто и штанины были похожи на огромные мешки для муки. Мало ли было других жутких толстяков, всяких чудных уродов или, действительно, несчастных бородатых женщин… Кто помнит их имена?

Но российский собеседник слушал вполуха, а потом — и в четверть… Глаза его вскоре подернулись дымкой. Ему было скучно, в сон потянуло…

Ну, может, действительно, просто устал человек, трудно ему вслушиваться в заумный рассказ, в звук монотонного голоса… Он, может, накануне до поздней ночи деривативное дерево какое-то высчитывал, миллионные прибыли британскому своему работодателю обеспечил, а потом еще до утра в ночном клубе гулял… А тут ему про какого-то толстяка чего-то такое впаривают…

Сашок хотел бы еще поговорить об исторических героях Британии. Королей своих они уважают, это понятно. Ричарда Львиное Сердце помнят или Генриха VIII, хоть тот и проходит по категории злодеев. Но все же злодеев выдающихся. Женщин высоко чтут — и великую королеву Викторию или выдающихся двух Елизавет — и Первую, и нынешнюю, особенно уважаемую, — Вторую. Но монархи и всякие большие начальники, это ладно. Но помнят, к примеру, и так называемых «толпаддлских героев».

Толпаддл — так называлась деревня в графстве Дорсет, в которой в начале тридцатых годов XIX века шестеро крестьян объединились в свой тайный поначалу профсоюз. Тайный — потому что в то время закон не разрешал создания тред-юнионов в сельской местности. Суд приговорил героев к высылке в Австралию. Закон был формально соблюден, но общество не было с этим согласно и требовало перемен: восемьсот тысяч подписей собрали в поддержку «толпаддлской шестерки», мощные демонстрации шли по всей стране. И правительство вынуждено было переписать законодательство, а шестерку — амнистировать. Они вернулись на родину, и вот их до сих пор чтут в Англии как национальных героев: работает посвященный им музей, поддерживается в достойном виде памятник. За что им такой почет? А за то, что они поставили на кон свое благополучие, восстав против несправедливости. И победили при поддержке всего общества. Но могли ведь и не победить…

Еще какие герои есть у англичан и британцев? Ну, как и у всех других, великие полководцы и флотоводцы имеются — адмирал Нельсон или герцог Веллингтон. Последний настолько герой, что даже популярнейшие резиновые сапоги, которые есть в любой уважающей себя британской семье, названы его именем. Так и говорят: сегодня придется надеть веллингтоны…

Но самые щедро награжденные герои Британии — все же не маршалы или генералы, как в «нормальных странах», а медики. Самая высокая награда страны — Крест Виктории. Местный эквивалент Героя Советского Союза. Всего семеро из ныне живущих имеют этот крест. Он, между прочим, перечисляется в некрологе, например, раньше всех остальных почетных званий — даже рыцарского. Не говоря уж о других орденах. Награды этой никого никогда не лишали, хотя теоретически эта возможность есть, но Британия помнит завет короля Георга V, настаивавшего, что такой орден нельзя отбирать ни при каких обстоятельствах. Если даже человек совершит ужаснейшее преступление, жуткое убийство и будет приговорен к смерти, то даже на свидание с палачом, на виселицу направляясь, осужденный будет иметь право этот крест надеть. Такова его невероятная ценность, за такие подвиги он выдается.

Среди британцев дважды Креста Виктории удостоились только двое — оба военные врачи. А самый именитый из рядового и сержантского состава, больше всех получивший всяческих военных отличий, включая Крест Виктории, — знаменитый герой Первой мировой войны Уильям Кольтман. Парадокс в том, что в силу религиозных убеждений он не хотел убивать людей и за всю войну ни одного выстрела так и не сделал. Командир пожалел его, не стал отдавать под трибунал, а вместо этого сделал санитаром на передовой. Его работа была — спасать раненых, вытаскивать их с нейтральной полосы, часто под шквальным огнем противника. Спас великое множество жизней, иногда не прекращая своей работы сутками. И полностью пренебрегая опасностью. Вот и стал национальным героем.

Вот же ведь странность какая: в других странах награждали прежде всего за количество убитых врагов, сбитых самолетов и сожженных танков. А в Британии — за спасенных раненых. Сашок боялся о таком рассказывать на родине. Ведь засмеют. Скажут, ну и чудаки твои англичане, это ж надо…

И потом непременно найдется кто-то в компании, да тот же Гаврилов, лучший школьный друг, кто скажет: слушай, брось ты, не такие уж пушистые твои британцы эти… Империя у них была — полная жесть. Восстание сипаев помнишь? А мау-мау в Кении? А в Малайзии что творили, а?

Восстания сипаев Сашок не помнил — поскольку произошло оно, когда ему было минус сто лет примерно. То есть даже прадедушка Сашков, сельский священник Феофан, еще не был зачат, и был ли в планах — неизвестно. Но из школьного и институтского исторического курса он смутно знал, что сипаи эти, индийские солдаты, отличались исключительной смелостью и жестокостью, но что и британские колонизаторы с ними обошлись беспощадно. Картинка в голове стояла: сипай, привязанный к жерлу пушки. Вот-вот она выстрелит, и его товарищам и единомышленникам будет преподан ужасный урок…

Картинку эту было тем легче авторам советских учебников добыть, что ее вовсю пропагандировали либеральные авторы современной Британии, гневно клеймившие преступления, совершенные их страной в XIX веке…

Правда, и знаменитая картина Верещагина на эту тему имелась; в России уже и тогда, до большевиков, радовались любому поводу уесть надменный Альбион…

И это уже живя в Англии Сашок узнал, что все было не так однозначно. Что жестокость подавления была реакцией на зверства сипаев, убивавших британцев, в том числе мирных жителей, сотнями. Насилуя женщин, включая совсем юных девочек. И, что важнее всего, лондонское правительство сделало далеко идущие выводы из произошедшего, учло многие требования восставших и пошло им навстречу. С местными феодалами стало договариваться, но и их всевластие ограничило законом об аренде. Провозгласило религиозную терпимость. Перестало вмешиваться в социальные вопросы (а раньше пытались заниматься строительством западного типа демократии). Ликвидировало ненавистную индийцам Ост-Индскую компанию, сделав всех местных жителей подданными королевы Виктории, а не собственностью жадных капиталистов…

А что, спросил как-то Джон Сашка, сделала Российская империя после среднеазиатского восстания, когда были убиты сотни тысяч человек и полмиллиона бежали в Китай? При том, что и там обе стороны совершали жуткие жестокости. Но на какие уступки пошла Российская империя? Сашок не мог вспомнить, хотя про то восстание что-то бегло говорили в школе…

Еще в одной статье, в случайно попавшей в его руки российской газете, Сашок прочитал неожиданное мнение. Дескать, империи бывают разные. Они разный образ жизни в себе несут. Российская, например, несла покоренным «стабильность», что, может, и недурно, но, с другой стороны, она же — есть сохранение феодального рабства. Британская, пусть и со всеми типичными для того времени эксцессами, обеспечивала создание квазипарламентов (ставших потом парламентами полноценными), независимых судов, утверждение главенства закона… Но в итоге британцам удавалось распространить по миру свое мировоззрение, и этим они очень гордились. Парадокс: захватывали колонии из чисто меркантильных соображений, но в итоге как-то так само получалось, что невольно приносили с собой прогресс…

В откликах на ту статью содержались противоположные оценки. Один из рецензентов объявил автора статьи русофобом, другой — наоборот, бесстрашным публицистом, говорящим беспощадную правду. Сашку не понравился ни тот, ни другой, ему хотелось побольше доказательных фактов, а не обзываний или восхвалений. Так что окончательного вывода для себя в этом споре Сашок сделать не смог за недостатком знаний.

В одной книжке Сашок вычитал, что в период своего расцвета Британская империя была в три раза больше французской, в десять раз больше германской. В начале ХХ века она покрывала 25 процентов земной суши и в ней жили 444 миллиона человек — примерно четверть населения планеты. Британия при этом стала еще и мировым банкиром, и ее инвестиции за рубежом составляли 3,8 миллиарда фунтов — в два раза больше французских. (И что там сочинял Ленин, будто именно французский империализм отличался прежде всего экспортом капитала?)

А каков был придуманный англичанами золотой стандарт? И это очень типичный пример: ведь он был изобретен исключительно для того, чтобы собственные экономические интересы империи удовлетворять. А получилась мировая финансовая система, с более высокой степенью интеграции, чем все, что пришло ей на смену. Американцы, правда, потом все провалили — вели себя слишком догматично и в условиях жестокого кризиса не справились.

Южноафриканский генерал Смэтс говорил, что Британская империя в итоге оказалась «широчайшей системой организованной свободы — каковой до сих пор никогда не существовало в истории». Но Южная Африка — сама по себе — интересный пример. Ведь там, при радостной поддержке России и Германии, буры создали государство апартеида, которого однозначно британские колонизаторы не допустили бы, если бы смогли…

Конечно, лорд Керзон слегка преувеличил, когда утверждал, что «Британская империя — божественною волею величайший инструмент добра, который только видел мир».

Но доля истины в этом все же была: никто не сделал так много для свободного движения товаров, капитала и рабочей силы в девятнадцатом и двадцатом веках. Ни одна другая организация не преуспела настолько в распространении по миру западных норм права и методов управления. Навязывать, конечно, плохо, но страны, которым ничего навязать не удалось, оказались в итоге в проигрыше…

Сашок уже знал по горькому своему опыту, что в Англии свободно и беспристрастно обсуждать тему империи невозможно. В домах современной английской интеллигенции ничего положительного про империю говорить нельзя, считается неприличным. Куда уж там, когда и высокопарное слово «родина» на полном серьезе произнести нельзя. Никакой патетики! Одна сплошная ирония. Вообще, никто так не умеет смеяться над собой, как англичане. В свое время взяли на вооружение смешное индийское выражение «блайти», где оно означало иностранца. Чтобы не говорить «добрая старая Англия». Но теперь уже и слово «блайти» интеллигенции кажется высокопарным. Ну, над империей смеяться трудно — уж больно серьезное было предприятие. Но не хвастаться же? Тем, что что-то кому-то навязывали, насильничали… Нет, перефразируя известное латинское выражение, об империи «или плохо, или ничего».

Но это новые веяния. А когда-то британцы своей империей еще как гордились. Она занимала особое место в коллективном сознании нации. Но теперь вытеснена куда-то в бессознательное. И без понимания всего этого не поймешь и очень многого другого.

В институте Сашку рассказывали такую историю из числа переводческих былей. Один из переводчиков Сталина опростоволосился на переговорах с Черчиллем. А ведь был на отличном счету, уже достаточно опытен, не только язык знал блестяще — это ведь лишь полдела, — но сильно поднаторел в главном — умении мгновенно находить точные эквиваленты сложным идиомам. Но вот не справился. Провалился. Произошло это в момент, когда Сталин спросил собеседника, как он расценивает одного из своих партнеров по правительству национального единства. Черчилль отвечал, что все бы ничего. Но есть один недостаток: не хватает джентльмену империализма.

Переводчик оторопел. Решил, что ослышался. И, рискуя навлечь на себя высочайший гнев, попросил Черчилля повторить сказанное. Тот хмыкнул, но произнес удивительные слова еще раз. Оказалось, все правильно переводчик расслышал. Но поверить своим ушам все равно не мог. Ведь как же так получается? «Империализм» — это же ужасная вообще вещь, ругательство, разве нет? Империалисты никогда не признаются в своем империализме. И уж вовсе немыслимо — вслух сожалеть, что кому-то там такого гадкого свойства может недоставать. Все равно что в быту сказать: Семен Семеныч, конечно, нормальный мужик, только вот подлости ему немножко не хватает.

Главный вывод, думал Сашок, вот какой: хороших переводчиков надо ценить и лелеять. Без них еще труднее было бы добиваться хоть какого-нибудь взаимопонимания. Надо понимать, что перевод — это высокое искусство, требующее наличия многих разных талантов, быстрого и гибкого ума, воображения и глубокого знания культуры и истории обеих стран. Тут ведь тончайшее и очень сложное, многогранное и многоуровневое взаимодействие двух ментальностей, которые очень часто не совпадают!

Сашку казалось иногда, что у него самого, при удачном стечении обстоятельств, мог бы быть шанс стать таким классным переводчиком. Ну не сразу, конечно, не с первого дня. А потренировавшись и отшлифовав свои навыки, почему бы и нет? Но о вакансиях что-то не было слышно, а желающих выстроилась — целая толпа. Ведь каждый, у кого в дипломе записана более или менее приличная оценка по английскому языку, уже мнит себя готовым для такой миссии. Дескать, не боги горшки обжигают.

Но в том-то и дело, что в данном случае — именно боги, грустно размышлял Сашок.

Но он решил, что нет смысла рассказывать обо всем этом Насте. Да и ей тема уже явно надоела. Ей хотелось действия! Не за философствованиями же в ночные клубы ходят! А Сашок готов был ей в этом отношении довериться. Это ведь была не его стихия. То есть он просто-таки в жизни не бывал в таком клубе — ни в русском, ни в английском, ни в каком другом.

Глава 17. Вызов

Клубное помещение представляло собой глубокий подвал, со сценой и огромным залом без всяких кресел и стульев. «Все правильно, ведь зал не зрительный, а танцевальный», — подумал Сашок. Однако, к его огромному облегчению, виповская зона помещалась в застекленной галерее над залом и была в изобилии оснащена столами и стульями. И, что еще важнее, отделявшее ее от зала толстое стекло, как вскоре выяснилось, защищало уши от взрывной волны, которую испускали расположенные внизу гигантские динамики в несколько человеческих ростов. Впрочем, это преимущество Сашок смог оценить лишь несколько позже.

Обосновавшись за столиком, Анастасия сразу отправила Сашка в командировку за выпивкой. Почему-то официантов в клубе не было даже в ВИП-зоне, и надо было, прямо на манер театрального бара, заниматься самообслуживанием — выстоять в очереди, заплатить, отнести напитки к своему столику.

— Мне — «Текилу-санрайз», — велела Анастасия. Потом посмотрела на Сашка с сомнением и деликатно, еле слышно, добавила: — Налички не подкинуть?

Сашка жаром обдало от обиды.

— Нет, ты что! Я же не безработный какой-нибудь на бенефитах! — сказал он и гордо направился к стойке.

Но, став в конец очереди, задумался, чем платить за коктейли. Наличности у него, как всегда, не было, если не считать жалких двух фунтов, припасенных на бутерброд. Но зато у него была дебитная карточка «Свитч», которая снимала деньги с его общего с женой счета и которой он пользовался крайне редко. Конечно, Анна-Мария удивленно поднимет брови, когда увидит в банковском стэйтменте непонятную трату, ну да семь бед — один ответ! Будь что будет, сегодня он не может ударить в грязь лицом. Важнее другое — принимают ли такие карточки в барах? Вот будет позор, если придется идти назад к Анастасии с поджатым хвостом и просить, сгорая от стыда, денег (в долг, разумеется, но все равно стыдно!).

Однако хлыщеватый парень с волосами, стянутыми сзади в косичку, и с серьгой в правом ухе (Сашок, честно говоря, забыл, какое из ушей служит индикатором какой сексуальной ориентации) неприязненно хмыкнул, но пошел за машинкой для снятия денег с карточки. Очередь сзади тоже раздраженно зашикала, недовольная задержкой. Сашок расписался, стараясь не глядеть на сумму — чего расстраиваться-то? — и торжественно понес в вытянутых руках два шикарных бокала со слегка пенящимся напитком фантастически бледно-розового цвета. Правда, на вкус коктейль оказался хуже, чем на вид, к тому же Сашку он сразу ударил в голову. Иначе бы он, наверно, не дал Насте так легко утащить себя вниз, в танцзал.

Поначалу из-за стекла доносился лишь какой-то записанный на пленку невнятный то ли полурэп, то ли полухаус (Сашок в этих жанрах слабо разбирался). И громкость казалась ему терпимой: они с Анастасией даже вели довольно интимную беседу. Но когда на сцену под радостный свист, улюлюканье и вопли вышли наконец «Зи Блинз», то мир вокруг точно взорвался. Разговаривать дальше стало практически невозможно.

И вот тогда-то Настя взяла и пригласила захмелевшего Сашка танцевать. К такому обороту дела он не был готов. Но Анастасия явно не собиралась, говоря на англорусе, «брать нет за ответ» и без особых разговорчиков схватила его за руку (придется признать, это было чертовски приятно!) и поволокла вниз, в танцевальную часть.

Ух, что же там творилось! Грохот динамиков заглушал не только все остальные звуки, но и саму музыку — мелодию разобрать было невозможно. Существовали только ошеломляющие, терзающие внутренности басы и визгливые, сверлящие мозг верхние ноты да удушающе чугунные удары барабанов, причем все это никак не складывалось ни во что цельное. Но для многоголового живого существа, копошившегося в такт грохоту в полумраке зала, все это было в кайф.

Сначала Сашок боялся, что не выдержит — грохнется в обморок, или что его стошнит на глазах у всех, или что-нибудь еще в этом роде. Но оказалось, что он вполне справляется с ситуацией, держится круто и даже как-то дергается в такт ритму. Слух, думал он, возможно, будет поражен, придется потом долго лечиться, ну и пусть. Даст бог, со временем восстановится. Постепенно Сашок увлекся, разошелся, пошел, что называется, сыпать. Тайно от себя самого Сашок танцевать любил и в глубине души знал, что у него это неплохо получается. Образование его в этом направлении было минимальным — какие-то жалкие полтора месяца в хореографическом кружке, но он всегда был первым учеником на уроках ритмики в начальной школе.

Учителка говорила матери, что у него природное чувство ритма и замечательная координация движений. Мать потом цитировала эти комплименты со смешком — сама не знала, надо ли такими странными талантами гордиться. «Лучше бы по математике так преуспевал», — подвела она итог. И это был удар не в бровь, а в глаз. Сашок учился неплохо — особенно по гуманитарным предметам, но с такими предметами, как рисование, черчение и геометрия, была беда. «Дефицит пространственного мышления», — говорил, вздыхая, брат матери дядя Миша. Это, полагал он, дефект врожденный, возможно даже, обусловленный сочетанием генов. Его можно, конечно, отчасти компенсировать упорной тренировкой, но только отчасти. Если не дал бог, то, значит, все-таки не дал, и ничего тут не попишешь.

Но все это, добавлял от себя Сашок, относится и к чувству ритма, и к танцевальным способностям тоже. И вот они, эти самые способности, были Сашку зачем-то дарованы. Неужели лишь для того, чтобы вот здесь и сейчас, в русском ночном клубе Лондона он смог произвести впечатление на роковую красавицу по имени Анастасия, мистическим образом похожую на его собственную жену? В обычной своей жизни блеснуть талантом ему удавалось крайне редко, прежде всего потому, что Анна-Мария танцевала неважно и вообще это занятие не любила. Другое дело Анастасия! Ее гибкое тело извивалось, скользило, переливалось из движения в движение, так что казалось, что это не она танцует под музыку, а музыка подстраивается под каждый ее жест, каждое пленительное сокращение мышц. Мало того, Сашок начал было уже вести с Настей некий, не лишенный эротического подтекста, ритмический диалог и все больше входил в азарт, ощущая, как в груди растет удивительное, почти экстатическое нечто. И он так увлекся, что не заметил, как Настя исчезла!

Вот еще буквально секунду назад он смотрел сквозь сумрак зала, сквозь мерцающие цветные блики в ее магнетические глаза, и между ним и Настей, казалось, дрожала, блистала, сверкала невидимая связующая нить. И вдруг хлоп! — нить порвалась! Сашок как раз совершил некий сложный, только что на ходу сымпровизированный пируэт, всего на какое-то мгновение, казалось бы, потерял партнершу из виду, и вот вам — ее уже нет! Еще несколько секунд Сашок по инерции продолжал двигаться в такт ритму, зажатый со всех сторон колыхающейся толпой, спина к спине с полноватой блондинкой в белых кожаных брюках. Он крутил головой во все стороны, пытаясь понять, куда девалась Настя, но видимость в полумраке была ограниченной. «В туалет, наверно, пошла, вернее, в лавоторию», — подумал Сашок, стараясь заодно определить, какой, собственно, термин употребим в данном контексте. Ведь в Англии правильное использование названия отхожего места является важным признаком социальной полноценности, паролем, отличающим своих от чужих. В серьезной светской компании упаси вас бог сказать «toilet» вместо «lavatory» — за жлоба считать будут. И наоборот — в обществе без претензий «лэвэтори» создаст вам репутацию сноба. Среди нормальной интеллигенции помоложе самый распространенный термин — короткое слово таинственного происхождения — «лу». Но при этом в шутку (если ситуация позволяет на такие темы шутить) можно сказать и «Джон». В окружении попроще сойдет и «джентс» (то есть джентльменское место) или, соответственно, «лейдиз». В мелко-мещанской среде или в общении с обслуживающим персоналом предпочтительнее слово «бафрум» («bathroom») — ванная комната.

Впрочем, здесь, в русском ночном клубе такие тонкости не имели особого значения. Тут можно было сказать и сортир, и клозет, и даже тубза. Не говоря уже о вариациях всех перечисленных английских терминов. Вот разве что пролетарское слово «уборная» могло, пожалуй, вызвать здесь брезгливое хихиканье…

— Вы не заметили, куда девушка пошла, — глуповато улыбаясь, спросил Сашок у женщины в белом. Блондинка только повела в ответ покатым плечом и, всхлипнув «летс дэнс!», схватила его за руки и потянула в свой круг.

Сашок принялся вяло дрыгаться в компании с двумя незнакомыми мэнами и тремя герлами. Подергивая конечностями, он в то же время озирался вокруг. Насти нигде не было видно.

Отсюда, изнутри Левиафана, клуб казался неизмеримо огромным, а бушевавшая под оглушительную музыку толпа — тысячеруким, тысяченогим зверем, сотрясавшим все вокруг, ревущим в тысячу же своих глоток. Над толпой переливались зеленые, красные, желтые огни. И вдруг кто-то очень больно наступил ему на ногу.

— Оу, уупс, ай эм соу сорри, ай ду аполоджайз, извините ради бога, я не хотел, — бормотал Сашок, борясь с болью.

— Ничего ты не сорри, ничего ты не аполоджайз, — отвечал ему кто-то свирепый, и Сашок ощутил вдруг резкую боль и во второй ступне.

— У-у, — завыл Сашок, — у-у, не надо, что вы делаете, зачем…

— Я тебе сейчас покажу, зачем…

И только тут Сашок начал понимать что произошло: пока он дрыгался, из туалета, или лавотории, вернулся кавалер знойной блондинки. Та же решила зачем-то поддразнить своего хахаля и нарочно слегка прижалась к Сашку в самый момент его возвращения. Хахаль оказался без чувства юмора и теперь собирался разобраться с Сашком по полной программе.

— Нет, вы не поняли! Это… ерунда какая-то… случайность, — залепетал Сашок, — я здесь совсем с другой девушкой! Она куда-то отошла на секундочку, она сейчас вернется! Клянусь вам, я не имел никаких намерений…

— Сейчас они у тебя появятся, намерения, — отвечал свирепый, и Сашок еле-еле удержался от того, чтобы не закричать в полный голос: так больно ему наступили на один раз уже пострадавшую левую ногу.

Это был просто какой-то профессионал наступания на ноги. Продолжая двигаться в ритме танца, этот жуткий тип на каждый третий такт обрушивался на Сашковы ступни.

— Ща ты у меня попляшешь, — страшно ухмыляясь, говорил он.

Боль становилась совершенно невыносимой. Сашок попытался было увертываться, и в половине случаев ему это удавалось, но и одного раза из двух было более чем достаточно. «Я скоро без ног останусь!» — мелькнула паническая мысль.

И что же было делать? Позорно ретироваться? Невозможно! Начать в ответ тоже наступать на ноги грубияну? Тоже идиотство! И от полного отчаяния, не отдавая себе отчет в том, что делает, Сашок вдруг гаркнул:

— Ты, козел! Давай выйдем!

— Давай, давай, твою мать! — радостно взревел в ответ агрессор.

Глава 18. Дуэль

По пути к выходу блондинка в кожаных штанах предпринимала попытки остановить своего кавалера и отговорить его от драки. «Бобочка, — лепетала она, плетясь сзади, — не надо, этот гай ни в чем не виноват. Ну что ты, в самом деле, ну пошутила я… Ну неудачно пошутила — чего стулья-то ломать?» — «Ну, стулья не стулья, а кое-что поломаем сейчас… Будешь знать, как шутить в следующий раз», — мрачно огрызался Борис, явно собравшийся проучить свою подругу путем мордобоя. Причем объектом оного почему-то должна была стать не она, а некий совершенно посторонний человек. И нетрудно было догадаться, какой именно.

«Давай, давай быстрей!» — злобно шипел Бобочка, норовя подтолкнуть Сашка в бок. «Руки!» — яростно и гордо отбивался Сашок. Но отбиваться было непросто — руки оказались, честно говоря, просто железными. Впрочем, Сашок старался особенно над своей судьбой не задумываться: надо, решил он, достойно дойти до выхода, а там посмотрим. Зачем паниковать раньше времени? Мало ли, как дело может обернуться? Вышибалы, например, вполне могут вмешаться. Появления полиции тоже нельзя исключить. Или друзья Бориса — если они настоящие друзья, конечно, — могут остановить разошедшегося товарища. К тому же по дороге выяснилось, что Боря изрядно уже принял на грудь. С одной стороны, это была плохая новость — под влиянием алкоголя у русского человека (да и у некоторых англичан тоже!) часто тормоза отказывают. С другой — новость могла оказаться и хорошей. Ведь нетрезвый боец нетверд на руку. А на ногу? Ноги, надо признать, он давил ловко…

Тем не менее на лестнице Борис пару раз покачнулся. «Ага, — обрадовался Сашок, — кажется, последняя порция виски начинает действовать!»

На улице между тем шел дождь, а Сашок с Борисом выскочили из клуба без верхней одежды. «Все, сейчас протрезвеет», — подумал Сашок и сказал:

— Послушайте, Борис, ведь это правда всего лишь недоразумение. Если я вас чем-то неумышленно обидел, то готов принести извинения.

Борис помозговал, обдумал сложившиеся обстоятельства, но потом твердо принял решение и заявил:

— Насрать мне на твои извинения. Давай, шагай, отойдем подальше.

Сашок уныло зашагал в сторону темной подворотни, на ходу пару раз обернулся на «секьюрити» у ворот клуба. Кто-то из охранников, кажется, тот самый, черный, похожий на Дынкина, посмотрел вслед и даже помахал Сашку вслед, но тут же равнодушно отвернулся. Корпулентная блондинка, виновница торжества, тоже куда-то исчезла.

Как только Сашок остался с Борисом один на один, тот немедленно принялся материться, и не просто так, а с какими-то завываниями и причитаниями — точно молитву произносил или демонов заклинал. («Заводит себя», — догадался Сашок.) Наконец Бобочка, видимо, довел себя до нужной кондиции и решился ударить Сашка — сзади, ногой, по почкам. Но как-то он это сделал не от души, неискренне. Вроде как даже нехотя, по обязанности. Не вложил в удар всех своих физических и духовных сил. А может быть, просто количество «Гленливета» в крови перевалило некий критический уровень. Развезло Бориса, короче.

Так или иначе, Сашок неожиданно для себя самого угадал точно и момент удара, и его направление. Просто как будто кто-то в ухо шепнул. И в последнюю долю секунды он резко отклонился вправо. В результате нога противника просвистела в миллиметре от Сашкового бока. А у Бори, у Бори-то, как выяснилось, вот какая проблема была: ботинки на нем были для подобного занятия да в такую погоду вообще неподходящие. Классные шузы, ничего не скажешь — то ли «Черчилль», то ли «Расселл энд Бромли», с тонкими подошвами, блеск! Кучу денег стоят — но для резких движений на мокром асфальте не годятся. Не то что дешевые «Хаш паппиз», «Тихие щенки», в которых, за неимением ничего более приличного, пришел в клуб Сашок. Да еще алкоголь, надо признать, даже в самых крепких парнях нарушает все-таки координацию движений.

Короче говоря, промазав по Сашку, Борис потерял равновесие, не удержался на одной ноге и со страшной силой шлепнулся спиной на асфальт, звезданувшись к тому же об землю затылком.

Некоторое время он лежал без движения. Сашок стоял в сторонке и растерянно смотрел на поверженного противника. Потом ему даже страшновато стало — да жив ли неприятель? — и он решился приблизиться. Спросил опасливо:

— А ю олл райт? — Но Борис молчал. — Может, врача позвать? — сказал Сашок.

Но только он наклонился над павшим, как тот зашевелился. Мало того, тут же стал изрыгать страшные угрозы, типа: «урою» (или все-таки «за-рою»? — Сашок точно не разобрал), «яйца гниде оторву» и что-то еще, неразборчивое. Сашок на всякий случай отодвинулся в сторону. И правильно сделал, потому что Борис все же сумел подняться. Сначала на колени, потом, с видимым усилием, нелепо мотая головой, кое-как встал на ноги.

— Сейчас получишь, бл. на, — завопил он странным, надтреснутым голосом. И, покачнувшись, ринулся на Сашка.

Сашок, еле успев увернуться, бросился бежать. Ух, как же он бежал! Просто не хуже, чем в былые годы в институте, где он занимался одно время в легкоатлетической секции — в основном для того, чтобы откосить от занятий физкультурой. Правда, бежал он строго по кругу — внутри бокового дворика, по которому еще недавно извивалась очередь в клуб. Борис, сопя, топал следом. Причем расстояние постепенно увеличивалось — то есть, с другой стороны, оно как бы, наоборот, сокращалось! И Сашок вынужден был сбавить скорость, чтобы не слишком приблизиться к противнику сзади. В какой-то момент Сашок заметил, что Борис как-то странно дышит: неровно и хрипло.

— Ой, не надо бы вам сейчас бегать! Это вам, Борис, сейчас вредно. У вас с дыханием проблемы. Если бы вы только видели со стороны, как вы бежите! Вас же качает. Вам нужна медицинская помощь! И вообще — не стоит она того, блондинка эта ваша! Так своим здоровьем рисковать-то зачем? — выкрикивал Сашок на бегу.

Но Борис принял его чистосердечное участие за издевательство и, страшно заорав, вдруг развернулся и нырнул головой вперед, словно заправский регбист. Смысл нырка состоял в том, чтобы схватить Сашка за ноги. Сашок еле успел среагировать — буквально в последний момент подпрыгнул, так что руки Бориса проскочили под каблуками «Тихих щенков». Сашок после этого, разумеется, упал — причем неудачно, заехав Борису ботинком то ли в висок, то ли в ухо. По крайней мере, тот издал душераздирающий вопль и схватился руками за голову.

— Гад, какой гад! — зарыдал Борис.

На этот раз прошло минут пять, прежде чем Бобочка сумел встать. Сашок завороженно следил за его неловкими движениями, за тем, как он, покачиваясь, с огромным напряжением разворачивает свой могучий корпус, как ищет Сашка мутными глазами…

Никогда Сашок ничего подобного не видел. «Состояние грогги», — пришел ему в голову боксерский термин. Страшно почему-то уже совсем не было, и когда Борис, собрав последние силы, снова прыгнул на него, Сашок без труда, элегантно, как настоящий тореро, слегка отклонился в сторону, пропуская мимо себя сильно разогнавшееся тело противника. И даже неожиданно для себя самого громко произнес при этом: «Оп-ля!» Но ему тут же стало стыдно, потому что Борис, промахнувшись, врезался головой прямо в стальную загородку, оставшуюся во дворике от очереди. После чего издал совсем уже какой-то жалобный, угасающий звук и остался лежать на мокрой земле.

Наученный горьким опытом, Сашок уже не подходил близко. Стоя на безопасном расстоянии, он уговаривал Бориса согласиться на оказание медицинской помощи. Но тот уже ничего не говорил, только тихо постанывал время от времени. Тут откуда ни возьмись снова появилась блондинка в белой коже.

— Что ты с ним сделал! — закричала она, наклоняясь над Борисом. — У него все лицо разбито!

— Ничего я с ним не делал, просто здесь очень скользко, — попытался объяснить ситуацию Сашок.

Но блондинка и слушать ничего не хотела.

— Разве можно быть таким жестоким! Даже если он был не прав, нельзя же избивать человека до полусмерти!

Тут еще и товарищи Бориса появились.

— Он весь в крови, бровь рассечена, нос, кажется, сломан, надо «Скорую» вызывать, — заявил один из них, судя по всему, медик по образованию.

— И полицию тоже, — выразительно глядя на Сашка, добавил второй.

— Да вы не понимаете! Он просто упал неудачно, — Сашок попытался приблизиться к собравшимся вокруг недвижимого тела, но те испуганно шарахнулись в сторону. Только блондинка отважно шагнула навстречу Сашку.

— Вам не кажется, что на сегодня хватит? — дерзко сказала она. — Или мало вам крови?

Сашок не нашелся, что еще сказать, тем более что вокруг собралась уже целая толпа. Появились и клубные охранники, кто-то из них уже быстро что-то говорил в «уоки-токи». «Правоохранительные органы вызывает», — подумал Сашок в ужасе.

Но тут кто-то сзади схватил Сашка за руку и зашептал в ухо: «Что ты застыл как столб? С ума сошел? Пора ноги делать!» Сашок обернулся: это была Анастасия! «Куда ты пропала?» — строго спросил он. «Тс-с! Об этом потом! Сейчас сматываться надо». И Настя удивительным образом вытащила Сашка из почему-то вдруг покорно расступившейся толпы.

«На вот, надевай». Поразительное дело — Настя как-то завладела Сашковым пальто! «Но номерки же у меня!» — «Неважно, обойдутся. Сейчас не до того. Рвем отсюда скорей!»

Сашку ничего не оставалось, как покориться дерзкой амазонке.

Глава 19. Загадки ночного Сохо

Настя за руку потащила Сашка по ночному Лондону и наконец привела куда-то в самые глубины злачного Сохо — Сашок здесь, кажется, и не бывал никогда, или просто ночью все выглядело иначе. Места, надо сказать, оказались самыми что ни на есть веселыми: народу на улице было полно, причем все беззаботно смеялись, куда-то по-деловому так направлялись, обменивались впечатлениями, как будто не в три ночи происходило дело, а, наоборот, в ранний «афтернун» — во сколько-нибудь там часов пополудни.

«Должны же эти люди когда-нибудь спать, — думал ошарашенный Сашок, — и когда-нибудь работать все-таки?» Причем поразительно было-то вот что: откровенно пьяных или под явным дурманом почти не было видно. И физической угрозы Сашок на ночных улицах почему-то не ощущал — никакой агрессии в этом воздухе разлито не было. Просто странность какая-то, ей-богу!

Настя иногда останавливалась, озиралась, бормотала себе под нос названия улиц, сверяясь с какой-то бумажкой. «Куда мы идем?» — осведомлялся Сашок. «Сейчас увидишь — тебе понравится», — отвечала Настя. Наконец она нашла то, что искала — заурядное, грязновато-бежевое и давно не крашенное двухэтажное здание. Так, колонны невзрачные в псевдоклассическом стиле. Ну, портик, да, но тоже какой-то не выдающийся. Дверь довольно солидная, деревянная, вокруг нее — раздвинутые стальные шторки, которые, наверно, задвигаются и запираются в другие, нерабочие (надо думать, дневные) часы. Над дверью красными светящимися прописными буквами название: «Red Cockerel», «Красный петух».

Настя нажала кнопку звонка, и дверь тут же распахнулась. Из-за нее показалась голова на бычьей шее, маленькие сонные глазки стрельнули вправо, влево, скользнули по лицу Сашка…

— Здорово, Бугор, — сказала Настя и подарила охраннику одну из своих сногсшибательных улыбок. Тот тут же осклабился в ответ.

— А, привет, Настена! — прогнусавил он по-русски с каким-то южным акцентом. — Лонг тайм, ноу си. Давно не виделись, с Ростова, считай. Давай, давай, заходи, у нас сегодня что-то тихо, расшевели их там.

— Запросто. Погоди, щас тут у вас пух и перья полетят.

Бугор посторонился. За дверью оказалась круто идущая вниз лестница, освещенная лишь слабо мерцающим красноватым светом тусклого настенного фонаря. Снизу поднимался теплый и странный пряный запах. Настя тащила Сашка вниз, и тот покорно следовал за ней, но сам думал: «Чудны дела твои, господи!» Или все-таки — не господи?

Внизу было чуть больше красного света, и запах был сильнее. Людей было действительно немного, несколько пар сидели за столиками. У стойки бара теснились какие-то пестро одетые леди и джентльмены.

— Добро пожаловать в «Ред кокерел»! — Сашка и Настю приветствовала крохотная девушка неземной красоты.

И именно что неземной — она была вся такая маленькая, тоненькая, воздушная, с огромными, в пол-лица (таких просто не бывает!) глазами. Сашок смотрел на нее завороженно и думал: не могу себе представить, чтобы она могла кого-то на Земле привлечь сексуально. Другое дело — на Марсе, Юпитере, или откуда еще она взялась… Но там, там уж она должна пользоваться феноменальным успехом — вплоть до массовых беспорядков. Да и здесь, в Лондоне, наверняка нашлось бы немало желающих поставить, скажем, на каминную доску эту экзотически красивую статуэтку. Просто глаз ведь не оторвать! Но сам Сашок, пожалуй, побоялся бы: она все-таки слегка напоминала бы ему живую женщину, а потому — жутко. Да и каминной полки у него нет…

— У нас есть для вас отличный столик, — прощебетала Неземная и повела их в дальний угол, где в клубах тяжелого сизого дыма действительно обнаружился свободный столик, окруженный бордовыми кожаными диванами.

— Что бы вы хотели выпить? — спросила марсианка.

Сашок, недолго думая, взял и заказал опять «Текилу-санрайз» — потому что не очень представлял, что еще принято пить в таких барах. Закажешь, скажем, джину с тоником или виски со льдом и попадешь впросак. Так уже, честно говоря, случалось. Например, в самом начале его английской жизни пригласил Сашка тесть пообедать в свой лондонский клуб. Плюш и бархат, портреты важных джентльменов с двойными подбородками (и все сплошь в золотых рамах в три человеческих роста), вышколенные лакеи в смокингах, или в чем там они ходят. Перед обедом полагается постоять немного в баре — пока стол накрывают да закуски готовят. Сашок хотел показать себя человеком тонким, не хухры-мухры, а потому попросил на аперитив коньяку. И не какого-нибудь, а французского — «Наполеона». Но тут-то и выяснилось, что: первое — такой марки не существует, это название как бы подкласса внутри нескольких марок. Второе — коньяк на аперитив пьют только идиоты или жлобы (так Сашок переводил на русский красивое английское слово «чавз»). Ну, может быть, еще рано бросившие школу водопроводчики — да и то не все. Тесть был немало смущен инцидентом и больше Сашка в клуб не звал. И, между прочим, зря — Сашок быстро учится и с тех пор много чего понабрался. И про односолодовый виски уже кое-что знает, да и про мерло или австралийский шираз. Теперь бы он уже так не оплошал.

Но здесь, в этом странном ночном месте все было не так, все было опять в новинку. И вообще, про коктейли помнилось что-то смутное, вроде был такой «Шампань-Коблер» (или «Клебер»?) в Советском Союзе, в общем, муть какая-то голубая. А еще «Северное сияние», коньяк пополам со сладким советским шампанским, — но это вообще запредельно, лучше не вспоминать! Так что Сашок решил помучиться с еще одним «Санрайзом», чем экспериментировать и рисковать репутацией. Но Настя все равно удивилась его выбору.

— А я думала, тебе не понравилось, — пробормотала она, — и вообще, текила — уже вчерашний день…

— А что теперь в моде? — поинтересовался Сашок.

— Ну, не знаю… «Блэк рашн», например… Или «Ред булл» с водкой. Земляничное «Дайкири» какое-нибудь, но это больше для женщин…

— «Блэк рашн»? Пойдет! Я хоть и не «блэк», но все же «рашн»…

— Выпей лучше «Ред буллу»… Ты хоть и не бык, но… В общем, энергия тебе сегодня может пригодиться…

— Это еще зачем? — насторожился Сашок.

— А ты не догадываешься?

Настя наклонилась над столом и смотрела теперь ему прямо в глаза, и тут же он снова ощутил идущее от нее волшебное электричество. Сладкое, запретное блаженство проникало во все поры, бежало по сосудам, как по проводам. Даже голос перехватило, и Сашок толком не смог ничего сказать в ответ, только промычал что-то невнятное. Настя потянулась к нему губами…

Но тут прямо над головой Сашка раздался мурлыкающий хриплый голосок:

— Не возражаете, если мы к вам присоединимся?

Сашок отпрянул от Насти, вскочил как ужаленный, пытаясь понять, где он находится и что происходит.

У столика стояла незнакомая пара. Первым побуждением Сашка было сказать что-нибудь резкое. Нет, в самом деле, что за нахалы такие, не видят, что ли, люди заняты! Столик довольно маленький, между прочим, вчетвером тесновато будет! Что, других свободных мест нет, что ли? Но Сашок остановил себя на полуслове. А вдруг и вправду нет? И вообще, кто знает, как здесь принято. Сашок взглянул с надеждой на Анастасию — сейчас она с этими наглецами разберется. Но странное дело — Настя любезно улыбалась вновь прибывшим и жестами приглашала их разделить с ними столик! Сашок посмотрел на мужика: так, высокий и худой блондин с огромным некрасивым кадыком, неужели такие женщинам нравятся? Потом взглянул на его партнершу и обмер: боже, темная мулатка, этого еще не хватало! При ближайшем рассмотрении, правда, обнаружились длиннющие ноги, увенчанные чрезвычайно короткой мини-юбкой, а также открытые, великолепно-безупречные, просто точеные плечи. Правда, черные, а потому ощущение было какое-то странное, непонятно, как на них реагировать. Лицо с широким носом и густые чрезвычайно курчавые волосы уж точно показались Сашку грубоватыми; впрочем, он ничего не смыслил в негритянской красоте. Но зато произвела впечатление полупрозрачная тряпочка, еле-еле прикрывавшая не слишком большую, но высокую, торчком стоящую грудь; никакого бюстгальтера там, конечно, и в помине не было, так что сквозь материю горделиво проглядывали восхитительно острые, даже в полумраке было сразу видно, что твердые и очень упругие соски.

— О-о-о! — только и смог сказать Сашок.

— Сит даун, сит даун, плиз! — говорила улыбающаяся Анастасия, и те уже действительно вовсю усаживались, устраивались по-свойски, не дожидаясь, пока Сашок обретет дар речи.

Тут снова появилась Эфемерная, приняла заказы от новых гостей. Мужик выбрал абсент со льдом, а чернокожая леди — все того же «Красного быка» с водкой.

Афробританку, как выяснилось, звали Мелани. А вот долговязый представился каким-то диким именем или псевдонимом, Сашок даже поперхнулся «Красным быком» и, не веря своим ушам, попросил повторить. «Абсолюман», — невозмутимо подтвердил кадыкастый.

— Это по-французски значит — «абсолютно, совершенно», не так ли? — осведомился Сашок.

— Да, — важно кивнул головой тот.

— Так вы — француз?

— Нет, вовсе нет.

— Но — Абсолюман?

— Ну да! А если попросту — то Джек.

Сразу стало ясно, что «просто Джек» собирается общаться в основном с Настей, а чернокожая Мелани — с ним, с Сашком. Но у Насти-то была проблема: по-английски-то — ни бум-бум, абсолюман! Кроме разве что плиз, тэнк ю, да еще фейс контрол. Но на этом словарном запасе далеко не уедешь — и слава богу, слава богу! — думал Сашок. Но он ошибался.

Прошло всего несколько минут, а на другом конце стола уже вовсю шло общение. Абсолюман что-то оживленно шептал Насте в ушко, а та в ответ многозначительно улыбалась и щурила свои красивые глаза — как будто что-нибудь понимала!

Нехорошая тяжесть поднялась из глубин Сашкового организма. Ему почему-то нестерпимо захотелось снять ботинок с левой ноги и заехать «просто Джеку» по голове каблуком. Он вспомнил Бобочку из русского клуба: неплохо он с ним все-таки разобрался! «Если что, потом можно будет и с этим абсолютным тоже по двору побегать», — пришла в голову мысль.

Тем временем чернокожая, в свою очередь, пыталась привлечь к себе внимание Сашка и что-то кокетливое, но неразборчивое произносила своим хриплым голосом. «Отстань, уродина, не до тебя», — сказал ей Сашок по-русски. Но та ничего не поняла, засмеялась и прижалась к Сашковому колену своим горячим бедром. «Now, listen…» — начал сердито Сашок, оборачиваясь к Мелани, и тут же осекся, пораженный представшим перед ним зрелищем. Мулатка зачем-то широко открыла рот, словно беззвучно смеясь. Почему-то Сашку до сих пор казалось, что у негров и десны должны быть черными, но теперь, при ближайшем рассмотрении, они оказались такими же темно-красными, как у белых. И язычок, которым Мелани цокала и выделывала еще какие-то пируэты, то складывая, то разворачивая его лентой, то высовывая его наружу, проводя остреньким кончиком по верхней губе — этот язычок тоже был вполне красным. Почему-то это сочетание — шоколадного цвета с красным — заворожило Сашка. Он вдруг поймал себя на том, что безотрывно — и совершено неприлично — глазеет на этот язык, на эти восхитительно полные губы и белые жемчужные зубы, что он вдруг все забыл — и про левый ботинок, и про наглого Джека; теперь его безотчетным, но очень сильным, всепоглощающим желанием было прикоснуться к этому язычку губами, может быть, даже прикусить его слегка.

«Да ты, приятель, совсем спятил!» — донесся откуда-то издалека, из недр организма внутренний голос. Но Сашок не мог ему ответить, потому что его рот уже соединился со ртом Мелани, ее изумительный язык был где-то глубоко внутри и нежно ласкал его небо. «Эй, потише там!» — прикрикнула на Сашка Настя, и он стыдливо оторвался от Мелани, даже отодвинулся от нее подальше.

Боже мой, как стыдно, думал он, полная потеря контроля над собой! А внутренний голос ехидничал: «Не получится у тебя сегодня с дамами целоваться — даже и не мечтай!» Мулатка тем временем что-то быстро говорила с каким-то странноватым, непривычным акцентом. То есть, с одной стороны, вроде как и по-английски, слова в основном все знакомые — хаф, сплит, фор, своп, — но вместе это ни во что не складывалось. Жаргон, кажется, какой-то совершенно особый. Впрочем, возможно, все дело было в лихорадочном возбуждении, которое Сашка никак не отпускало.

Джек тем временем тоже заговорил и, кажется, опять ровно теми же непонятными словами. «Уилл ю сэй ит эгэйн, плиз?», «Будьте любезны, повторите еще раз», — переспросил Сашок. Джек послушно повторил те же непонятные слова, а вслед за ним и Мелани тоже принялась их опять произносить — подчеркнуто медленно, как и полагается разговаривать с иностранными чурками. Но вот беда — с дикцией у нее все-таки были нелады. Или, может быть, наоборот, у Сашка со слухом были проблемы. Тут сначала Мелани, а потом и Джек, глядя на его растерянное лицо, принялись смеяться, просто даже хохотать. Через секунду к ним присоединилась и Анастасия. Сашок — а что еще ему оставалось делать? — тоже попытался выдавить из себя смех за компанию, но получилось не очень убедительно. Настя посмотрела на него подозрительно и спросила:

— Ну так что, давай, решайся, а я уж присоединюсь. Как ты решишь, так и будет.

— Решать? — спросил пораженный Сашок. — А… Собственно, да я не знаю… я…

— Ну, видишь: люди ждут ответа, давай, говори скорей, согласен или нет.

Сашок огляделся и увидел, что Джек и Мелани действительно застыли в ожидании и с нетерпением смотрят на него.

«Согласен — на что? Сыграть в карты, отправиться в другое заведение или к кому-то домой? Поспорить, кто больше выпьет водки без закуски?» — проносилось в голове у Сашка. Все эти варианты выглядели вполне правдоподобно. Но вот что казалось невозможным, так это признаться в том, что он почему-то перестал понимать английскую речь. При том, что даже Анастасия каким-то образом все поняла — просто черт знает что такое! Надо время потянуть, решил Сашок, спровоцировать их как-нибудь, чтобы они еще что-нибудь на эту тему сказали, из контекста, глядишь, и прояснится.

— Ну, не знаю, — потянул он задумчиво, — это зависит…

— От чего зависит? — быстро спросила Анастасия.

— Ну, вообще… зависит… Вот, может, выпить еще?

— Это запросто.

Настя стала звать инопланетянку.

И только тут до Сашка дошло, в чем был корень его проблем: видимо, он слегка окосел от зверски тонизирующего коктейля, вот что! Поэтому на добавку он заказал «Black Russian». Что, конечно, было большой ошибкой. Потому что смешивать «Красного быка» с «Черным русским» никак не следовало. В его организме образовалось нечто взрывчатое, ясности сознания отнюдь не способствовавшее.

Какой-то трезвый уголок сознания все-таки заметил, что и Настя, и Джек, и Мелани быстро выпили свои коктейли и теперь следили за его стаканом — ждали. Сашок тоже посмотрел — на самом дне оставалось всего несколько капель черного напитка. «Я — черный, а она — русская… Нет, кажется, наоборот. Но все равно — символично», — промелькнула мысль. За столом царила тишина. Только кто-то один тихонько и противно подхихикивал. «Это я, это я и хихикаю», — вдруг понял Сашок. И от удивления рассмеялся уже довольно громко. Потом икнул. Потом выпил остаток коктейля залпом.

— Ну так как, согласен? — спросила Анастасия.

Сашок икнул еще раз и потом сказал:

— Ну, са-агласен, са-агласен, чего там…

— На первое или второе?

Сашок подумал и сказал:

— На оба.

И пояснил для Джека и Мелани: «Боуф… Айд лайк ту ду боуф».

Настя нахмурилась.

— Боюсь, что оба не получится. Хотя… Что ты имеешь в виду?

Тем временем Джек и Мелани о чем-то оживленно переговаривались. Наконец они поднялись из своих кресел. Джек сунул деньги Марсианке и что-то шепнул ей на ухо. Она кивнула в ответ. Джек обернулся, призывно махнув Насте и Сашку: дескать, следуйте за мной. И, обогнув стойку бара, открыл какую-то малозаметную дверь. Люди, толпившиеся у стойки, заметили это и почему-то зааплодировали.

— Пошли, горе мое, — сказала Анастасия, аккуратно поддерживая Сашка под руку. — Чего это тебя так развезло, от такой-то малости?

— А куда мы идем? — спросил Сашок.

— А тут комнаты есть наверху.

— А что мы там будем делать?

— Оба. Надо думать, мы будем делать оба, — сказала Настя и на этот раз как-то совсем нехорошо, обидно рассмеялась.

— А может, не стоит? Может, посидим еще, выпьем…

— Поздняк метаться, — решительно заявила Анастасия и подхватила Сашка под руку.

Сашок решил покориться судьбе. Он шел туда, куда влекла его женщина, и думал: «Как быстро все-таки меняется русский язык. Поживешь несколько лет вдали от родины, и вот, нате вам, пожалуйста — поздняк метаться! Нет, это же надо. Вообще!»

Глава 20. Утренняя расплата

Кто-то жестокий и неутомимый лупил и лупил одержимо молотком по грецкому ореху. Орех трещал-трещал, но все-таки не раскалывался. Но больно ему было — жуть. Орех этот оказался в итоге головой Сашка, которая только каким-то чудом не лопалась под этими ударами.

Постепенно, правда, выяснилось, что никаких ударов нет и молотка, собственно, тоже, а есть такое жестокое похмелье, какого Сашок в жизни не испытывал. Не знал даже, что такое бывает. Помимо пульсирующей головной боли наблюдалось что-то вроде полупаралича всех членов тела. Но хуже всего обстояло дело со всем, что имело отношение к глотанию — ртом, горлом, пищеводом и так далее. Весь этот тракт был словно обожжен. И впервые в жизни Сашок понял, что означает старинное выражение: «А во рту — словно эскадрон ночевал», которое раньше он считал смешной, но нелепой метафорой. Нет, именно что эскадрон, кавалерийский. С лошадьми. С большим количеством лошадей.

Огромным усилием воли Сашок приоткрыл глаза. Кровать и вся комната, в которой он проснулся, показались ему незнакомыми — впрочем, в своем нынешнем состоянии он ни за что не мог ручаться. Несколько секунд даже сохранялось ощущение, что комната вроде как перевернута в пространстве, а он, Сашок, каким-то образом прикреплен вместе с кроватью к потолку, и его голова свисает вниз. Потом, правда, нормальное восприятие мира более или менее восстановилось, пол и потолок, по крайней мере, вернулись на свои места. Только воздух был по-прежнему наполнен какой-то туманной мутью, словно меловой взвесью.

Напротив, в кресле, глядя на Сашка в упор, сидела девушка, чрезвычайно похожая на его жену. «Анна-Мария! Ты нашлась!» — чуть было не выкрикнул Сашок, но в последний момент подавился словами, так что получилось что-то вроде «А-анм!» Восклицание такое необычное.

— Что, что ты сказал? — засмеялась девушка. — Это на каком языке?

И сразу стало понятно, что девушка — никакая не Анна-Мария. Не могла же его жена за пару дней, что они не виделись, в совершенстве овладеть русским! И вообще — держалась девица уж больно раскованно, а пеньюар на ней был такой… бледно-бледно розовый, но совершенно прозрачный, сквозь который проглядывало такое, что полумертвый Сашок вдруг ощутил резкий приступ желания.

— Лазарь воскрес, — сказал Сашок. Получилось, правда, не очень разборчиво, звуки выговорились вроде как с нерусским акцентом — потому что язык толком не ворочался.

— Слушай, а тебя, случаем, не подменили, а? — смеялась девушка в пеньюаре. — Вроде выглядишь как-то не так, сам на себя не похож, говоришь, как иностранец — под эстонца, что ли, косишь…

Сашок уже более или менее представлял, кто она, эта красотка, хотя некоторые сомнения все же сохранялись. Например, не приснились ли ему некоторые элементы произошедшего за последние дни? А вот событий последней ночи он как раз вообще не помнил, и это сильно его беспокоило. Только какие-то тени мелькали в голове, какие-то обрывки фраз на разных языках доносились — опять же непонятно: то ли на самом деле происходило, то ли привиделось…

Вдруг он четко вспомнил человека с поразительным именем Абсолюман и его сексапильную спутницу. И еще вот это словосочетание: «поздняк метаться!». Нет, ну это уж точно причудилось! От мысленного напряжения молоток застучал по ореху-голове с новой силой. Но зато имя девушки вдруг вернулось! Он внезапно вспомнил, как ее зовут, эту босоногую в пеньюаре.

— Настя, Настя! — воскликнул Сашок.

— Что, что Настя? Я уже… ну… неважно, сколько, но, в общем, много лет как Настя. И что дальше?

— Скажи… а что я пил такое, не знаешь?

— Сначала «Текилу». А потом дрянь какую-то… Этот, как его, «хаббл-баббл», что ли… Я запомнила, потому что на «бабло» похоже. И еще — «хука». Вот.

— А что это вообще такое?

— Так ты же меня и обучал! Говоришь: твои «маргариты» да «черные русские» — это все вчерашний день! В наше время в Англии надо «баббл-хаббл» пить… обзывал меня деревенщиной, между прочим… За то, что я отказалась.

Это сообщение повергло Сашка в глубокую задумчивость. Будь он проклят, если он знает, что такое этот «хаббл», или как его там… Но с памятью вообще было тухло.

— Слушай, Насть, а что еще… было ночью? Кроме пьянства, я имею в виду. Я что-то плохо помню…

— Ну, основные-то события, надеюсь, не забыл?

— Кажется… забыл…

— Ага, не помнишь и беспокоишься, не натворил ли чего? — Настя замечательно хохотала, показывая потрясающе белые зубы, но Сашку было не до смеха.

Он изо всех сил напрягался, пытаясь вспомнить… Перед глазами вроде бы замелькало что-то, какие-то дикие образы, странной формы комнаты, полумрак, голые люди, непонятно даже, мужчины или женщины, выпяченные части тел (некрасивые и совсем не привлекательные) и еще, кажется, кто-то, неизвестно какого пола, затянутый с головы до ног в черную кожу, размахивающий кнутом. И Сашок, почему-то говорящий ему (ей): «Чего вам?» А чудище в ответ угрожающе щелкало своим страшным орудием… Все-таки непонятно было — что это, обрывки пьяного кошмара или… От напряжения Сашку опять стало хуже, и он тихо застонал.

— Пить надо меньше, вот что я тебе скажу, — хмыкнула Настя.

Сашок приподнял непослушное тело, оперся на подушки: теперь он уже полулежал, полусидел. Но как же тяжело давалось ему каждое движение!

— А что, я действительно что-нибудь сделал… не так? Да?

— Для начала ты расистом оказался.

— Расистом? В каком смысле?

— В самом прямом.

И Настя опять заразительно засмеялась.

— То есть… я… там… там ведь была чернокожая девушка, кажется?

Настя в ответ радостно закивала головой: была, была чернокожая, еще как была!

— И что… я ее обидел как-нибудь?

— Именно, именно, что обидел! — Настя явно получала все большее удовольствие от разговора.

— И… в чем это выразилось?

— О! Ты… А ты правда не помнишь?

— Клянусь тебе, просто абсолютно… Я что… отверг ее, да?

— Хуже, гораздо хуже!

— Боже! Так что же тогда?

Тут Настя встала со своего кресла, села на кровать, обняла Сашка за плечи и жарко зашептала ему в ухо. «Ш-шшш», — только и слышалось ему. Он пытался понять, что ему хочет сказать эта женщина, и не мог. Но потом… потом… кажется, понял… О, нет, только не это!

Сашок отпрянул, оттолкнул Настю и прохрипел срывающимся голосом:

— Нет, не может быть! Не способен я на такое!

— Да ла-адно тебе, — протянула Настя. — Пьяный ты был. В стельку.

Несколько минут они молчали. Причем Сашок сидел на кровати ошеломленный, грустный, больной, с красными, как у кролика, глазами, а Настя отвернулась к окну, как будто ей было неловко даже смотреть на него. Потом она встала, зевнула, сладко потянулась — так, что пеньюар зарябил розовой волной, — подошла к окну, постояла там несколько секунд. Сзади глядеть на нее было еще более волнительно: и потрясающая спина, и все остальное казались под пеньюаром еще прекраснее, еще загадочнее. Но Сашок никак не мог сосредоточиться на этом завораживающем зрелище — так взволновало его невероятное сообщение. «Нет, — думал он, — здесь что-то не то… Пьяный человек может вести себя как угодно глупо, он может быть грубой карикатурой — но на самого себя, а не кого-то другого! Как это говорят? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке — вот! А у меня на уме такого точно никогда не было, нет и не будет!»

Тем временем Анастасия вернулась в кресло, полезла в сумку, что-то достала из нее. Спросила:

— Виноград будешь?

— Виноград? Да ты что, смеешься? Мне бы рассольчику. Или, в крайнем случае, чашку кофе покрепче.

— Тебе для начала надо бы воды попить, а то при этом деле самое страшное — это обезвоживание…

И Настя, вместе с пакетом красного винограда, извлекла из сумки бутылку «Эвияна».

— На вот, пей.

Сашок, с трудом поднявшись на колени, протянул руку за бутылкой…

Настя быстрым движением спрятала минералку за спину.

И сказала:

— А какого… ты Абсолюмана обидел?

— Как? И его тоже?!

— Ну да, расстроился человек, даже заплакал.

— Заплакал?

— Да… Ну, или почти. Заныл. Громко так, неприятно. То как зверь она завоет, то заплачет как дитя. Но в данном случае не она, а он. Очень хрупкий он оказался. Ранимый.

— Асболюман — ранимый? Никогда бы не подумал… Не говори мне, что я и его тоже… С ним — тоже, как с Мелани…

— Ну, нет, нет, успокойся. Да и сил у тебя не осталось. Ты же пьяный был.

— Ну а в чем обида тогда?

— А вот в этом… Он же… а ты…

Настя странно так жестикулировала — Сашок не мог даже представить себе, что она пытается изобразить.

— Я? Что я?

— Ты — пренебрег… Абсолюманом — именно что пренебрег!

— Пренебрег?

— Ну, отказал.

— Как отказал? В каком смысле? Погоди… Он что… того? Домогался?

— Ну да. А ты отказал. Сказал: еще чего! Еще не хватало!

— Что, так прямо и сказал?

— Да. Просто как отрезал. Нечего, дескать, того!

— А на каком языке я это все говорил?

— На каком? На английском, на каком же еще!

— А ты… все поняла?

— Ну а что такого? Ну, может, детали я какие и упустила, но общий смысл… ясно было, что ты имеешь в виду. А потом — ты еще на древнерусском наречии разъяснил.

— Это матом, что ли?

— Ну да! Ты говоришь, иди-ка ты, друг Абсолюман…

— Ладно, ладно, хватит, в самом деле… Водички, водички дай, умоляю!

Настя еще немного подразнила Сашка, повертела у него перед носом «Эвианом», то протягивая ему бутылку, то снова пряча ее за спину, так что он в конце концов не выдержал, рухнул на кровать и застонал:

— Не могу, не могу больше. Не могу напрягаться. А то стошнит.

— На-на, пей! — испугалась Анастасия и живо протянула ему воду. Сашок стал жадно пить. А попив, сказал:

— Как-то все-таки с трудом во все это верится… я имею в виду, насчет Абсолюмана… Я же видел — он на тебя глаз положил…

— Ну да, я ему понравилась. Но он — совместник.

— Это еще что за термин?

— Ну, он любит совмещать, понимаешь?

— Не очень… А Мелани, Мелани что же?

— Ну, Мелани, она обиделась. На тебя в основном. Эй-эй, поосторожней с водой-то! Хватит пока. А то и в самом деле — как бы не того, как бы ты в Ригу не съездил. Или как вы там, интеллигенты утонченные, это дело называете.

— Это мой дедушка так это называл. Откуда ты только такое выкопала…

— Говорю, хватит! Остановись… И вообще, мне-то оставь воды хоть немного… эгоист какой…

Сашок с неохотой уступил Насте бутылку, а сам в изнеможении снова повалился на кровать. Но стоило ему закрыть глаза, как в голове тут же закружилась чернота, а тошнота подступила к горлу. Он напрягся и, с усилием приподнявшись, сел на кровати. Уставился на Анастасию. Та жадно, большими глотками, и оттого некрасиво, неизящно, допивала воду из бутылки. И вдруг показалась вульгарной — и не такой уж красавицей.

— Фу, как обслюнявил-то, — ворчала Настя, выбрасывая бутылку.

— Настя, — строго сказал Сашок. — А почему, собственно, я в таком вот состоянии? Не так уж много я выпил. А ты вот тоже ведь позволяла себе, разве нет? И хоть бы хны!

— Я? Я очень здоровая. И тренированная.

— Слушай. А может, я еще какие-нибудь вещества принимал, кроме алкоголя, а?

— Ну… покурил немного… И еще таблетка была какая-то, кажется… Абсолюман тебя вроде угощал чем-то таким…

— А я? Я что, не сопротивлялся? Может, скажешь, я еще и кололся чем-нибудь?

— Нет, такого не видела, но самокрутки вы с Абсолюманом какие-то крутили. Что-то очень вонючее, между прочим.

— Бред какой-то, — вздохнул Сашок и сказал: — А где, вообще-то, мы с тобой находимся? Что это за комната? На «Корнуолл» что-то не похоже…

— До «Корнуолла» не доехали, — сказала, потупив глаза, Анастасия.

— Так где же мы тогда?

— В «Ритце».

— Да ты что? То-то я смотрю, шикарно как, потолок такой высокий, а люстра, ну, а люстра, у, вот и кровать… Я таких широких и не видал никогда. Слушай, но это ведь, наверно, бог знает как дорого?

— Да уж, недешево. У меня бабла не хватило. Извини, пришлось дать им твою карточку.

— Карточку? Мою дебетовую карточку?

— Ну, какая была в бумажнике, такую и дала.

Сашок обхватил голову руками и тихонечко, деликатно так, завыл.

— Что делать, что делать, что делать… что будет, что будет, что будет…

— Что будет, что будет… Пиво холодное будет… но сначала… с похмелья знаешь, что хорошо получается?

Сашок смотрел сквозь пальцы, как Анастасия приближается к нему с хищной улыбкой на лице.

— Ну, где там твой Лазарь? — сказала она, деловито стаскивая с себя пеньюар.

Глава 21. Украденное лицо

Следующие несколько дней прошли как во сне. Анастасия не давала о себе знать. Но главное: Анна-Мария не появлялась и не звонила. И самое удивительное, что ее родители исхитрялись делать вид, что ничего особенного не происходит. Ходили себе каждый день по своим делам, иногда даже ужинали с Сашком по вечерам, занимая его светской беседой. Как будто не было у них никогда никакой дочери, а вот просто так, живут они почему-то вместе с молодым человеком из России, и все тут. Иногда Сашок не выдерживал, плевал на приличия и спрашивал напрямую: не звонила ли Анна-Мария? Тогда они прятали глаза, смущались от Сашковой невоспитанности и качали головами. И тут же переводили разговор на другую тему, например, как там поживает мистер Сингх?

А мистер Сингх поживал ничего себе. Правда, тоже вел себя странно, к Сашку совсем не приставал, несмотря на то, что тот явно халтурил, впадал то и дело в глубокую задумчивость, забывал сделать то, что обещал, не соблюдал «дедлайны» по сдаче материалов и так далее. Ждал звонков от Анастасии, но она не звонила. Под любыми предлогами он задерживался на работе, потом бродил по улицам, заходил в магазины, в которых не собирался ничего покупать, потом ехал в Фолкстон и каждый раз подолгу стоял перед домом, не решаясь войти, гадая, вернулась домой Анна-Мария или нет.

Вот так же он топтался перед входом в этот бежевый трехэтажный дом, когда входил в него первый раз. Но только тогда он просто несколько тушевался, робел слегка, дыхание у него немножко сводило от ожидания чего-то необыкновенного и замечательного.

Не то теперь. Теперь у него щемило сердце от одиночества и от пакостного чувства вины, смешанного с обидой на несправедливость жизни. Дом, казавшийся недавно таким чудесным (мне бы когда-нибудь такой, вздыхал втайне), теперь вызывал почти отвращение. В его тревожном настроении Сашку уже не был мил даже разбитый перед домом небольшой, но в высшей степени изящный палисадник, с выложенным гравием кругом, внутри которого, в свою очередь, располагались загадочные геометрические фигуры. («Во попал! — подумал Сашок, когда впервые увидел этот рисунок. — Видать, масоны!») Теперь, впрочем, Сашок знал фигуры наизусть и мог бы нарисовать их с закрытыми глазами. Знал он также и то, что ни его теща Мэгги, ни жена Анна-Мария никакого отношения к масонам точно не имеют. Насчет тестя Джона можно было еще сомневаться, но и то вряд ли.

В любом случае рисунок придумал чудаковатый садовый декоратор Джозеф. Сашку подробно рассказывали и даже показывали в лицах, как это было: декоратор явился ни свет ни заря и долго, задумчиво смотрел на фасад дома. Потом закрыл глаза, помотал головой и вдруг, выхватив из папки лист бумаги, принялся чертить как одержимый, при этом что-то вдохновенно шепча себе под нос.

Джозеф утверждал, что созданный им рисунок находится в полной, хотя и не для всякого очевидной гармонии со зрительным образом дома, его явными и скрытыми пропорциями, с формой окон, наклоном крыши и даже цветом, в который дом выкрашен. И даже еще и с подсознательными ассоциациями, которые образ дома вызывает.

Вскоре Сашок близко познакомился со всей этой философией и самой процедурой тоже, потому как имел удовольствие наблюдать Джозефа за работой, когда тот делал садовый дизайн соседям. Не то чтобы Сашок совсем уж уверовал в гений художника, но невозможно было отрицать, что палисадник действительно гармонировал с домом, шел ему, как удачно сшитый костюм. С чем, судя по всему, были согласны и прохожие, частенько останавливавшиеся перед творениями Джозефа поглазеть на произведение искусства.

Что же касается масонства, то Сашок потерял к нему всякий интерес после того, как не в самом презентабельном районе города вдруг увидел обветшалый дом со скромной вывеской «Масонский холл» — такой же заурядно-деловой, как «Аптека» или «Ньюзэйджент», красовавшиеся на других зданиях поблизости. А вот, кстати, ньюзэйдженты как раз на Сашка впечатление произвели. Во-первых, самим своим титулом. Не какой-нибудь там «торговец прессой», не «продавец газет» и даже не «Союзпечать», а вот так романтично — «агент новостей». Во-вторых, даже без специального бухгалтерского образования было понятно, что на копеечной (вернее, пенничной) газетно-журнальной марже не то что состояния, а даже и сколь-либо приличного мелкобуржуазного существования не обеспечишь. И для того, чтобы на этой ниве просто сводить концы с концами, надо вкалывать — будь здоров! Недаром владение этими лавочками, равно как и всякая другая грязноватая и низкооплачиваемая работа, — удел недавних иммигрантов. Увидеть за прилавком «ньюзэйджента» белое лицо почти невозможно. В основном это индийцы, пакистанцы, в крайнем случае китайцы.

Почему, собственно, этим делом никогда не занимаются русские, думал Сашок и сам себе отвечал: да ясно, почему. Такое занудное, требующее исключительного терпения и выдержки дело, да еще без ярких перспектив — это совсем не по нашему национальному нутру. И все же бывали моменты, когда Сашку казалось, что он и этим тоскливым делом мог бы (временно, конечно!) заняться — лишь бы обрести свободу, заиметь свой угол, пусть даже пару несчастных комнатенок наверху над лавкой, как это часто бывает с ньюзэйджентами. Но зато никакой унизительной зависимости, никакой утомительной игры в благородство и постоянно витающего в атмосфере чувства вины.

Вот какие воспоминания одолевали Сашка в тяжелые моменты, когда он стоял перед домом, тайно надеясь, что родителей Анны-Марии нет дома и он сможет спокойно потомиться весь вечер. Но надежда тут же умирала, как только в окнах второго этажа появлялся отблеск света. Увы, значит, его «родители в законе» опять дома. Нет, нет, Джон и Мэгги никак не связаны с уголовным миром, просто это дословный перевод с английского, на котором тесть будет — «фазер-ин-ло», а теща, соответственно, — «мазер-ин-ло». Отношения у Сашка с ними, скажем прямо, может, и законные, но не очень простые. В России, известное дело, примаки редко особенно нравятся тещам и, на основе принципа взаимности, в свою очередь, не часто питают к ним теплые чувства. Но там, на родине, все проще, понятней, предсказуемей. Что обычно раздражает тещу? Все по известной схеме — недостаточно богат, недостаточно ценит и «зря о себе воображает». Судя по рассказам приятелей, выдержать тещины выпады и уколы трудно, но можно, если постараться. Особенно если тесть попадется незлобный. Но здесь, в английском доме, старайся не старайся, не знаешь даже, когда тобой довольны, а когда нет, и главное — почему.

Сашок на всю жизнь запомнил, как дом поначалу показался ему невообразимо огромным. На первом этаже — гостиная, или, как здесь ее называют, «сидячая» или почему-то «рисовальная» комната, отдельная столовая, соединенная специальной дверью с вытянутой, прямоугольной кухней. Когда Мэгги заявила Сашку как-то, что в доме «маленькая кухня», он в ответ только глаза вылупил: английский юмор, что ли, опять? Оказалось — нет, никакого юмора. Просто ровно половина кухни, где, как выясняется, когда-то стоял маленький стол и два стульчика, называется «брекфаст рум» — «завтрачная комната». И неважно совершенно, что никто никогда там больше не завтракает, что столик и стулья давно исчезли, а их место заняли платяные шкафы — все равно в сознании семьи все это просторное помещение разделено пополам невидимой границей. «Мы готовим только в этой половине», — объяснила Мэгги, когда Сашок попробовал осторожно выразить свое недоумение.

Но бог с ней, с кухней. Сашку чрезвычайно понравились высокие потолки со старинной лепниной, затейливые хрустальные люстры и аутентичный черный камин, отделанный по бокам кафелем изумительно бежевого цвета, с решеткой и щипцами, а также всякими другими блестящими инструментами для управления огнем. А еще внизу, под домом, был вырыт огромный чулан — фактически просторная полуподвальная комната с собственным окном.

Наверху располагались две спальни и кабинет Джона. Анна-Мария занимала третий, чердачный, крутой конструкции этаж с не очень высоким, но красиво скошенным потолком и перекладинами из эффектного полированного дерева. Весь этаж был в ее распоряжении: у нее было здесь две комнаты — гостиная и спальня с маленькими смешными окошками и, соответственно, своим собственным (а вы как думали!) туалетом и рукомойником. Все это богатство она теперь делила с Сашком, который, впрочем, вовсе не ощущал себя здесь хозяином. К тому же в доме часто кто-то гостил: то тетушка Лиз из Брайтона, то дядюшка Дэвид из Эдинбурга, то еще кто-то из родственников.

Если гостей оказывалось двое, то один ночевал в большой гостевой на втором этаже, через стенку от «мастер бедрум» (хозяйской спальни), а другой спал на третьем, временно лишая молодых гостиной. Там же жили и нередко появлявшиеся в доме подружки из прежней жизни Анны-Марии — товарки по Ноттингемскому университету, а то и по «Сити оф Ландон скул фор герлз» — очень престижной, судя по всему, лондонской школе для девочек.

Кстати, с названиями этажей у Сашка не все сразу получалось. То есть он, конечно, еще из школьного курса знал (14-я специальная, с изучением ряда предметов на английском языке— это вам не хухры-мухры!), что второй этаж надо называть первым, третий — вторым и так далее. Но знать — это одно, а привыкнуть и не путаться — это другое. Поначалу же он некоторое время пугал тестя с тещей, говоря: «Пойду, пожалуй, спущусь на первый», когда он, по их мнению, как раз на первом этаже и находился. Или: «Поднимусь на третий», в то время как по английскому счету третьего этажа в доме не было вовсе. Сашок даже думал, что, возможно, именно в такие моменты Джон и Мэгги приходили к выводу, что их «сын в законе» — парень, конечно, ничего, и даже, может быть, умный, но несколько рассеян, и вообще… Особенно — вообще.

Конечно, Сашкова репутация пострадала и от нескольких других дурацких инцидентов, которые, как назло, происходили с ним, пока он, нервничая и сердясь на самого себя, осваивался в чужом быту и в чужих запутанных правилах и обычаях. А ведь первые впечатления — самые сильные, и сложившиеся в период знакомства предубеждения бывает так трудно потом преодолеть…

Например, чуть ли не на второй день своей английской жизни Сашок попал впросак, когда, изучая альбом семейных фотографий (важнейший — и совершенно обязательный шаг в налаживании тесных, неформальных отношений с английскими родственниками), откровенно отозвался о габаритах тетушки Лиз.

А как долго он не мог запомнить, что крышку унитаза нужно обязательно опускать после каждого пользования туалетом. Или что задавать вопросы о стоимости дома или заработной плате — признак самого дурного воспитания, в то время как цены на продукты питания и жалобы на дороговизну — наоборот, вполне допустимый предмет беседы. Просто даже номер три (или четыре) после погоды, летнего отдыха и проблем общественного транспорта.

А еще Сашок сглупил, притащив с собой из Москвы тапочки — никто, кроме него, при входе в дом обувь не переодевал, а его упорное следование этой русской привычке воспринималось как вызов.

Кроме того, он был виновен и в других, более фундаментальных грехах. Так, он долго не понимал, что на вопрос «хау а ю?» (как дела, то есть) можно отвечать лишь короткой фразой (на выбор — «ай эм файн, фэнк ю!» или «куднт би бета!» или «нот ту бэд!»). То есть в любом случае, вне зависимости от реальности, надо утверждать, что у тебя все «хорошо», «отлично», «лучше не бывает» и так далее. И обязательно благодарить за вопрос. Жалобы на жизнь в ответ на «хау а ю» считаются совершенно неприличными, а подробные рассказы об обстоятельствах существования — признаками интеллектуальной неполноценности.

Теперь Сашок чуть ли не каждый вечер «с отвращением листал» свою английскую жизнь. Нет, на самом деле все было не так уж ужасно, ну и что, что показался вновь обретенным английским родичам этаким Иванушкой-дурачком! Ничего страшного: во-первых, англичане привычны к разного рода эксцентрике, и для них этот русский народный персонаж в диковинку, а значит, не только раздражает, но и развлекает. Во-вторых — и это важнее, — люди они скорее добрые и явно подтверждают известную поговорку о различии между французами и британцами, ту самую, которую не оценила почему-то Анастасия, а зря. Ведь это немаловажно, что, в отличие от своих соседей с другой стороны Английского канала (или Ла-Манша, как имеют наглость называть его лягушатники), британцы иностранцев жалеют, а не презирают. Представляете, действительно, какой ужас: взять и родиться не англичанином!

Иногда Сашку до того была неохота идти в дом общаться с Джоном и Мэгги, что его тянуло даже спрятаться до ночи в саду, благо там было где. Сад у Мэннингов был по российским понятиям большой, а по местным, британским — довольно обыкновенный, соток так примерно двадцать. По некоторым смутным намекам Сашок догадывается, что его «родители в законе» легко могли позволить себе купить дом побольше и в более шикарном районе, особенно на пике карьеры Джона в лондонском Сити. Ведь он был там порядочной шишкой (какого размера, Сашок, впрочем, точно не представлял, его попытки прояснить историю карьеры тестя натыкались на стойкое сопротивление — Джон отшучивался, называя себя «винтиком гигантской финансовой машины»). Как бы там ни было, Мэннинги привязались к дому, приобретенному тяжким трудом в бедной юности. Явление, кажется, очень распространенное среди представителей среднего класса и даже среди «аппер-мидлов» — его верхней части. И город им тоже почему-то безумно нравился. «Меня увезут из Фолкстона только в ящике», говорил иногда Джон. «А я больше всего люблю наш сад», — проникновенным голосом добавляла Мэгги.

Сашок понимал, что сады занимают в национальном сознании какое-то особое, почти мистическое место. И что, с подозрением обычно относясь к иностранцам, англичане готовы многое простить за понимание садовых страстей. Покажите, что вы страстный садовод, что разбираетесь в растениях — и самое искреннее и глубокое уважение вам обеспечено. А ваша национальность и происхождение потеряют почти всякое значение.

Он, без сомнения, красив и любовно ухожен, этот сад. Самая его большая, дальняя часть, упирающаяся в соседскую стенку, вмещает травяной газон, розарий, огненно-оранжевые кусты, обрамляющие сад по бокам (как там бишь они называются? Сашок опять забыл).

Там же имеется «шед» — сарайчик, очень симпатичный, в котором содержится всякая садоводческая утварь и где Сашок с Анной-Марией оборудовали импровизированный салон — два раскладных деревянных стульчика с крохотным столиком между ними. Туда они иногда убегали «покурить» — то есть на самом деле просто прятались от Джона, Мэгги и гостей, когда хотелось побыть вдвоем.

А еще прямо к дому примыкает отделенная живой изгородью часть — как бы патио с большим металлическим зеленым столом и стульями — здесь семейство вкушает воскресные обеды в хорошую погоду.

По невежеству своему Сашок долго не понимал, в чем отличие именно английского сада от остальных, нормальных садов. Он даже, стыдно признаться, разницы не замечал, не вглядывался. Так, ощущал некую странность иногда — видя вдруг несколько диковатые, точно полузаброшенные, зеленые массивы. Вспоминал город Черняховск, он же когда-то Инстербург, в котором пришлось чуть-чуть пожить в детстве. Запомнились заросшие одичавшие сады и парки, рощи когда-то, при немцах, обильно плодоносивших фруктовых деревьев… Может, и здесь что-то в этом роде? Оказалось, вовсе нет, скорее наоборот.

Разобравшись слегка, Сашок пришел к выводу, что английский сад — это метафора английского духа и характера. Он решительно отличается от континентального садового стиля: выстраивания растений по ранжиру и по линеечке. В Англии флоре дают разгуляться, почувствовать свободу. Но не безграничную, разумеется.

Английский сад не выносит ровных рельефов и прямых линий, плоские участки в нем должны непременно чередоваться с небольшими холмиками, с балками, оврагами. Водоемы должны обязательно выглядеть совершенно естественными вкраплениями, с ломаной береговой линией и будто случайно набросанной галькой и песком. По саду бегут косые и извилистые — ни в коем случае не прямые! — тропинки. Общее впечатление — ассоциация с естественным хаосом, но это впечатление обманчиво. При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что сад только кажется беспорядочным нагромождением природных элементов, на самом деле в хаосе этом — своя, глубоко продуманная, до деталей просчитанная система.

Для знатока здесь масса сигналов, мессидж от кропотливых садовников — уважение свободы природы. Но ее буйство ограничено четкими, хотя и тактично прорисованными правилами-законами. Послание это имеющий глаза да прочтет и в том, как именно выстроены тонкие композиции деревьев и кустарников, и в том, как продуманно сочетаются фактура и цвет растений и их лиственного убора, сколько где света и тени, как эти формы и цвета плавно переходят друг в друга. Там и сям разбросаны куски дерева, камни разных размеров и форм, торчат (будто бы) недорубленные пеньки. А вот тщательно выращенный, не боящийся человеческих ног газон, ловко притворяющийся чем-то вроде небольшого лужка. Выбор места, размер и форма этой садовой «мебели» тоже вовсе не случайны. И иерархия растений здесь следует природной, разве что чуть более строго и последовательно, чем это бывает в живой природе. Крупные деревья — деревья поменьше — подлесок — кустарники — цветы и газоны. Все это очень тонко, незаметно, исподволь. Very subtle, как говорят англичане.

Скоро Сашок понял: и создать такой парк, и ухаживать за ним во много раз сложнее, чем за прямолинейным континентальным, на взгляд дилетанта, более эффектным садом. Трудоемкое это дело — подражать природе, стилизовать под нее, тщательно организовывать жизнь растений.

Конечно, в небольшом саду при доме настоящего английского парка не устроишь. Что тут поместишь? Небольшой пруд — скорее модель оного, рощицу из трех деревьев, кажущиеся вольными кустарники — все это так, более намек, присяга на верность национальной традиции, нежели истинное. Но тут пытаться устроить полное соответствие и невозможно. Смешно даже было бы. И в городе Фолкстоне — в Рэднор-парке и вокруг него, на раунд-эбаутах в центре города, а также на набережной Лиз, особенно в районе Гранда, — потрясающие, но вполне прямолинейные скверы, большущие клумбы с регулярно, по сезону меняющимися цветами. Их фактура, цвет — это все тоже тщательно продумано. Любовно выбрано, посажено, удобрено и ухожено. Призвано повышать настроение, помогать бороться с английским сплином. Замечательно! Зеленый город Фолкстон. Практически — утопающий в цветах.

Но — увы! Английским стилем тут и не пахло. Натуральная Франция. Может быть, дело в физической близости к ней? Вон она, Ля Дус Франс, прекрасная, сладкая Франция — ясно видна в хорошую погоду через Ла-Манш, он же Английский канал по-местному. Или объяснение проще — по одежке протягивай ножки. И так удивительно, откуда хватает денег у городских властей зеленое (оранжевое, белоснежное, сиреневое и так далее) хозяйство содержать в таком идеальном порядке. И откуда берутся такие садовники, такие виртуозы, так любящие свое дело. Хотя понятно, откуда — это как газон. Надо много поколений растить, тщательно удобряя. И людей, и траву…

Единственный по-настоящему традиционный английский парк в Фолкстоне располагался за больницей Виктории — недалеко от дома, в котором обитали Сашковы тесть с тещей, — ну и он с женой при них. Но они с Анной-Марией все же предпочитали Кингзнорт Гарденс, спрятавшийся за железнодорожной станцией небольшой, но фантастически элегантный парк во французском стиле, подаренный в конце двадцатых годов городу лордом Рэднором. «Наш Версаль», называли жители этот сад — за фонтаны, пруды и раскидистые деревья. Размеры и величие не те, что у великого прототипа, но зато всё гораздо уютнее, роднее. Несмотря даже на традиционно французскую ригидность форм: сплошные прямые линии аллей, строго симметричные клумбы, деревья и прудики. Великолепен и немал по размерам розарий, но все кусты стоят строго по ранжиру, на одинаковом расстоянии друг от друга, оттенки розового, желтого и белого различной степени бледности чередуются — в соответствии с очевидной, ясной и четкой системой. Тоже красиво, тоже глаз отдыхает, и такое нечеловеческое блаженство опуститься здесь на одну из деревянных изящных скамеечек. Вытянуть ноги… Зевнуть, деликатно закрыв рот ладошкой… Может быть, посидеть с закрытыми глазами — и провались пропадом все на свете Эники, Беники и зловещие Дынкины. И даже про редактирование текстов вполне можно на время забыть.

Вот такие сады-парки, английские ли, французские ли — да хоть итальянские! — Сашку были по душе. Но сад при доме, вечно требующий заботы и внимания, существующий для того, чтобы в нем все время работать, сад-эксплуататор людей — нет, это не для него! Правда, матери Сашка, когда она единственный раз решилась все-таки посетить Британские острова, сад Мэннингов понравился. «У вас тут и городская квартира и дача вместе», — сказала она. А Сашок в ответ только промычал что-то невнятное да мотнул головой: дескать, так-то оно так, но…

Ну что поделаешь, не любит он домашних садов, не понимает их значения, не дорос еще! И смотреть, как Джон и Мэгги священнодействуют на садовых работах, он тоже не любит, потому что это — зрелище не для слабонервных. Во-первых, просто жалко людей — что же они так, после тяжкой рабочей недели, вкалывают, не давая себе ни сна, ни отдыха? Во-вторых, Сашку кажется, что само выражение их лиц, каждый их жест, каждое слово служат ему упреком. Почему он, здоровый такой бугай тридцати с небольшим лет, не спешит на помощь своим «родителям в законе»?

А не спешит он не только потому, что ненавидит это занятие, считает его напрасной потерей времени. Это бы еще ладно, как-нибудь наступил бы себе на горло, стерпел бы ради семейного мира, но настоящая проблема в том, что у Сашка все пальцы на руках большие!

Смешно, что соответствующее забавное выражение, придуманное каким-то острословом, — «All my fingers are thumbs!» — трансформировалось со временем в нечто невообразимо нелепое. «I am all fingers and thumbs!» — то есть, говоря дословно, в бессмысленное «я весь — сплошные пальцы и большие пальцы»! Такой абсурд, но англичане его любят. То ли дело выразительная русская идиома «у меня руки — крюки!».

Но вот ведь странность какая: когда Сашок объяснил это Анне-Марии, переведя красивую русскую фразу на английский: «My hands are hooks!», то она почему-то ничуть не впечатлилась. «При чем тут крюки?» А при чем тут пальцы и большие пальцы? — хотел сказать Сашок, но только махнул рукой. Эх, что с нее взять, с англичанки-то!

Но не в лингвистике главная проблема. А в том, что неспособность и нелюбовь Сашка к садовым работам воспринимались в семье как серьезный дефект личности, хотя вслух об этом, разумеется, не говорилось, но Сашок нутром чувствовал, что это именно так.

Но все это было в прошлом. Эх, не ценил он такого спокойного, нормального существования. Чего бы только Сашок не отдал бы, чтобы вернуться в ту достославную, такую скучную и размеренную жизнь! Даже в саду горбатиться согласился бы. Хоть бы даже и каждый день… Но нет, теперь никакой скуки, сплошные приключения, черт бы их побрал совсем!

Вздыхая, Сашок входил в дом, встречавший его вежливо-враждебно. Он с трудом высиживал тоскливые вечера и спешил под любым предлогом как можно скорее удалиться в спальню. Но долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, вел какие-то идиотские воображаемые споры то с Анной-Марией, то с Настей, однажды ему даже приснилось, что они познакомились, объединились и вдвоем ругают его за что-то, приговаривая: ну кто бы мог подумать! Под утро он впадал в забытье и потом, когда звонил будильник, еле-еле продирал глаза и, шатаясь, брел в ванную.

И наконец однажды произошло неизбежное: в четверг Сашок проспал и не услышал будильника. Проснулся в начале десятого. Какой там 7.06! Позвонил Синюхе, наплел какую-то чушь про инженерные работы на железной дороге (как легко, оказывается, научиться врать!) и без пяти минут десять, весь взмыленный, с растрепанными волосами прибежал на платформу.

Станция «Фолкстон-Сентрал» была такой же, как в семь утра, но, однако же, и немного другой. Все дело было в людях — его окружали новые, незнакомые коммьютеры. Все больше пенсионеры, какие-то слегка богемного вида растрепанные индивидуумы и еще удивительно много французов неопределенного возраста. Потом Сашок вдруг увидел единственного знакомого — Гарри! — и обрадовался ему, как родному.

Гарри пил чай в станционном буфете, куда Сашок обычно глаз не казал — так там было накурено. Заметив Сашка, он радостно замахал руками, а Сашок долго стоял на пороге, не решаясь войти, кто-то его толкнул, он привычно извинился, пробормотав: «Сорри»… Хотя, если вдуматься, абсурд какой-то. Тебя толкают, тебе, может быть, больно сделали ни за что ни про что, и ты сам же извиняешься — вот ведь к какой чепухе приучила его английская среда!

Постояв в дверях, Сашок наконец решился: сделал один шаг внутрь буфета, успел переброситься с Гарри какими-то словами, но в этот момент услышал за спиной шум подъезжающего поезда, обернулся, шагнул назад на платформу и…

В ближайший к выходу вагон усаживалась Анна-Мария. Но она была не одна. С ней был молодой человек, одетый в точно такой же синий твидовый пиджак, который так любил он, Сашок. И брюки на нем были точно такие же — серые, тонкой шерсти, которые обычно носил с этим пиджаком Сашок. И ботинки знакомые, черные, с металлическими пряжками. И вообще все на нем было точно такое же, как у Сашка, а когда он повернулся к перрону, чтобы захлопнуть стальную дверь, то и лицо оказалось тем же — его собственным, Сашковым, лицом.

Глава 22. Если вы живы, это легко исправить

Сашок в первый раз в жизни узнал, что это такое — «ватные ноги». Ватные не ватные, но ноги, похоже, утратили свое основное свойство и держать Сашка в вертикальном положении не желали. Голова кружилась, в груди и в животе образовалась сосущая пустота. Сашку даже пришлось ухватиться за открытую дверь буфета, чтобы не упасть. Поезд тем временем тронулся, в окне мелькнули силуэты устраивавшихся на сиденье Анны-Марии и ее удивительного спутника, и Сашок понял, что ему срочно нужно в туалет. Пройти до него — каких-нибудь пять-семь метров — тоже оказалось не так уж просто, но он, молодец, справился.

После посещения этого заведения ему стало немного легче. Но теперь начались более рассудочные муки: Сашку срочно необходим был ответ, разгадка, хоть какая-нибудь завалящая гипотеза, которая могла бы объяснить происходящее. Объяснение, лежавшее на поверхности, Сашка не устраивало — кому же охота признавать себя сумасшедшим? Очень хотелось услышать какие-нибудь другие идеи.

Как бы там ни было, Сашок решил для начала посидеть несколько минут в станционном буфете, выпить чашку чая и собраться с мыслями. Но только он переступил порог буфета, как обнаружил там все того же домушника Гарри, который почему-то никуда не уехал, а сидел себе спокойно за столиком, попивал кофеек и курил сигарету. Первым порывом Сашка было бежать прочь, но Гарри, увидев его, так возликовал, так приветливо замахал руками, так заулыбался во все свое круглое лицо, что развернуться и уйти показалось Сашку совершенно невозможным.

«Стрельну-ка у него сигарету», — взялась откуда-то мысль. «Ты что, и в самом деле умом тронулся? Ты же почти 11 лет как не куришь!» — возмутился внутренний голос. «Ну и что с того? — огрызнулся Сашок. — Мне сейчас необходимо что-нибудь такое… продирающее». — «Может, тогда уж лучше сто грамм?» — робко осведомился голос. «Погоди, до ста грамм дело тоже дойдет», — отвечал Сашок, направляясь к радостно вскочившему навстречу Гарри.

Через несколько секунд Сашок уже сидел за столиком, и Гарри, словно прочитав его мысли, протягивал ему сигарету. Потом и картонный стаканчик с дымящимся крепким чаем откуда-то материализовался, а вслед за тем Гарри, заговорщицки подмигнув, извлек из внутреннего кармана изящную серебряную фляжку и без разговоров плеснул прямо в чай основательную дозу ирландского виски. Хлебнув крепкого горячего чая, смешанного с 40-градусным «Джеймисоном», а потом еще и затянувшись сигаретой, Сашок опять ощутил головокружение, но на этот раз гораздо более приятное. «То, что надо, — подумал он, — клин клином».

— Что с вами, сэр? — спросил Гарри, озабоченно заглядывая Сашку в лицо. — Я, признаюсь, никогда не видел вас таким… э-э, несколько бледным… Вам нездоровится?

Сашок ничего не смог сказать и только развел руками.

— К вам, кажется, брат приехал? Ведь это он сейчас садился с Анной-Марией в поезд? Сходство просто поразительное, — решил тактично перевести разговор на другую тему Гарри. Но, возможно, тут же пожалел об этом, поскольку Сашок вдруг закричал на весь буфет, да так, что Гарри чуть не поперхнулся от неожиданности:

— Нет у меня никакого брата!

— Но позвольте, я ведь ясно видел… — Гарри сконфуженно замолчал.

Сашок отхлебнул еще своего горячего зелья и, немного успокоившись, сказал:

— Что вы видели, Гарри? Человека, поразительно похожего на меня, не так ли? Мы с ним — просто как две капли воды, правда? Но если это так, то почему вы так сконфуженно замолчали? Неудобно спросить, что это значит, что ли? Давайте-ка играть по русским правилам — у нас вполне нормально поинтересоваться необычными обстоятельствами жизни, если они вызывают естественное любопытство. Или вам не любопытно?

— Любопытно, еще как любопытно! — обрадовался Гарри. — Скажите, мистер Тутов, кто же был этот молодой человек, столь похожий на вас? И почему, черт возьми, он поехал куда-то на поезде с вашей женой?

— Ага! — вскричал Сашок. — Значит, это была не галлюцинация! Значит, я на самом деле видел самого себя — нет, кого-то мистически похожего на меня.

— И вдобавок путешествующего с вашей собственной женой.

— Ну, это еще вопрос, с женой ли…

Гарри снова изумленно замолчал, а потом, преодолев себя, неуверенно сказал:

— Что вы имеете в виду?

И тут Сашок сам не заметил, как начал рассказывать Гарри всю свою невероятную историю. C некоторыми небольшими изъятиями, естественно.

Гарри слушал очень внимательно, лишь изредка прерывая рассказ приглушенными возгласами типа «Оу, диа!», «Ю нева!», «Зей диднт!», а также другими английскими выражениями, предназначенными для тактичного выражения изумления. Причем обеим сторонам была понятна некоторая неадекватность этих языковых средств, их условность и затасканность, поскольку они употребляются всего лишь для вежливо преувеличенной реакции на всякие повседневные бытовые происшествия. Перевести эти восклицания можно примерно, как «ничего себе», «кто бы мог подумать» и «не может быть!». Так полагается реагировать, скажем, на сообщение о том, что ваш собеседник встал на полчаса раньше обычного, или забыл дома очки, или что мусорщики приехали собирать мусор в среду вместо пятницы. Ничего более удивительного с леди и джентльменами происходить не должно, или, если уж какое такое неприличие случится, о нем, конечно же, не станут говорить вслух.

Ситуация, в которой оказался Сашок, была из ряда вон, а тот факт, что он так прямо, без экивоков и умолчаний, об этом рассказывал, тоже выходил за все мыслимые пределы. Что же было делать Гарри в таком случае, как реагировать, какие слова найти, чтобы показать, что он ценит откровенность и сознает, какие тайны ему доверены? Никаких других слов не находилось, и потому Гарри вынужден был прибегать к другим выразительным средствам. Он усиливал свои дежурные восклицания тем, что периодически хлопал Сашка по ноге, а то и негромко присвистывал, кудахтал и хрюкал. Кроме того, время от времени Гарри заглядывал Сашку в глаза. «Пытается понять, не разыгрываю ли я его», — догадался Сашок.

Действительно, кто же поверит во всю эту фантасмагорию? Например, в то, что этот самый Беник, вынудив Сашка обменяться с ним портфелями, подсунул ему при этом какой-то невероятный хлам, включая ржавый будильник и Luso-японский экологический словарь. (Что бы этот самый Luso ни значил.) Какой в этом всем смысл? Безумие какое-то! А что вообще могло быть в этом портфеле злосчастном, чтобы и другие бандиты — некий Лещ и чернокожий с невероятной фамилией Дынкин — так за ним охотились? Один «сэр», разъезжающий на длиннющем лимузине, чего стоит! Не говоря уже о загадочном эпизоде с узбекским халатом. Бред какой-то!

Но апогеем всей этой истории стало знакомство с поразительной русской дамой по имени Анастасия, вдруг почему-то оказавшейся копией его жены. Да, да, он, Сашок, прекрасно понимает, как трудно во все это поверить. Такого не может, не должно происходить на белом свете. Но произошло! Связаны ли между собой все эти странные люди? Понятно, что скорее всего как-то связаны. Но вот представляют ли они соперничающие преступные группировки и даже (в случае «сэра»), может быть, и спецслужбы тоже? Или же все они просто действуют в сговоре, чтобы заморочить ему, Сашку, голову? И если да, то с какой целью? Все эти вопросы остаются без ответа. Единственно, что не вызывает сомнений, так это то, что семейная жизнь Сашка в результате полетела под откос. И главное — что теперь со всем этим делать, как выпутываться из этой ситуации? Как уцелеть и семью спасти?

— Бред, правда? — спросил по завершении своего лихорадочного рассказа Сашок. (А сам подумал при этом: «Кому я это все рассказываю и зачем?!»)

— М-м, — промычал в ответ Гарри, — история, действительно, не то чтобы совсем обычная… Но давайте не будем преувеличивать и нервничать.

— Но как, как это все объяснить? — вскричал Сашок, в очередной раз напугав буфетчицу.

— Тише, тише, не кричите, — успокаивал его Гарри. — Мне вот что странно… Если вдуматься, то из всего этого просто какая-то философская притча получается.

— То есть?

— Ну как же… Сначала вас заставили выбрать портфель. И вы выбрали неправильно. Потом — жену. И вы…

— Что я?.. — прошептал Сашок и покраснел.

— Потом вам как бы предъявили вас самого, и…

— Ну уж дудки! Себя я еще умею отличать…

— Вы уверены? Понимаете, это все действительно похоже на изощренный розыгрыш… Может, это студенты театрального училища на каникулах тренируются?

— Да, да! Как это мне самому не приходило мне в голову! Да-да, это все объясняет!

Сашок вдруг ощутил огромное облегчение. Ай да Гарри, ай да молодец! Кто бы он ни был — домушник, или страховой агент, или просто добродушный пожилой дядечка из народа. Вот что значит здравый смысл. А Сашок еще не хотел с Гарри разговаривать…

Действительно, вот они кто — студенты актерского факультета какого-нибудь, например, Щепкинского училища. Или, скажем, школы-студии МХАТ. Все, все в таком случае становится на свои места. Допустим, курс пригласили по обмену в Англию. А по пути они решили развлечься эдаким небольшим этюдом на темы русской мафии и соотечественника за рубежом.

Сашок ясно представил себе, как студенты собираются после очередной «сцены», как тот, что постарше, играющий Эника, хвастается: «По-моему, он поверил! Даже тому, что русского человека могут звать Эник!» А чернокожий «Дынкин» хохочет, сверкая белыми зубами, хлопает «Леща» по плечу. «Как я не засмеялся, я не знаю…» А Анастасия, потупив глаза, говорит: «Не знаю, ребята, а мне его жалко… Он, может быть, и простак, но что-то в нем есть, он ласковый, как котенок». — «Нет, — вмешивается «сэр», — нам надо было найти кого-нибудь другого, с этим легковерным было слишком просто». — «Не забывайте, — строго говорит Эник, — мы выбрали его, потому что…»

— Одно только в таком случае непонятно, — сказал Сашок, — почему они выбрали именно меня для своих тренировочных спектаклей?

— Да, меня этот вопрос тоже слегка смущает, — вдруг напрягся Гарри. — Конечно, можно предположить, что им случайно стало известно, что одна из студенток чрезвычайно похожа на вашу жену. В таком случае легко себе представить, что именно это обстоятельство послужило толчком, подало им идею изначально…

— Звучит логично, — согласился Сашок.

— Да, но учитывая… Некоторые особые обстоятельства… Хотелось бы проверить… Хотелось бы исключить…

— Что такое? — удивился Сашок. — Какие такие обстоятельства? Что вам надо исключать? Ничего не понимаю.

Тут Гарри почему-то покраснел и заерзал на своем стуле. А потом весьма неуклюже попытался перевести разговор на другую тему.

Но Сашок не позволил ему это сделать.

— Нет, нет, Гарри, у нас, у русских, говорят: сказавши «А», скажи и «Б».

— Ну, я хочу сказать, что происходящему с вами могут быть и другие объяснения.

— Например?

— Ну, в вашей стране, я слышал, есть такая могущественная организация — КГБ.

— Сейчас она как-то иначе называется.

— Неважно. Как бы она ни называлась, в ней есть особое подразделение. Управление «С». Слыхали?

— Да, я что-то такое читал, вроде бы, в газете «Совершенно секретно». Но вы, Гарри, меня поражаете. Вы-то откуда про это знаете?

— А вы что думаете, я газет и книг не читаю? Я люблю, знаете ли, литературу на эти темы. У меня и Гордиевский есть, и Суворов, и Митрохин, не говоря уж о Бэроне.

— Я половины этих имен не слышал…

— А зря, батенька, зря… Короче говоря, Управление «С», мистер Тутов, занимается нелегальной разведкой…

— Да, точно, мне Гаврилов, ну это друг мой один, одноклассник, он, кажется, что-то такое рассказывал. У него там отец, что ли, работал… Но я, если честно, не очень-то вникал…

— Управление «С», мистер Тутов, занимается тем, что внедряет в западные страны своих суперагентов… Но сначала им готовят легенду. Подбирают биографии реально существовавших, но умерших людей. Подходящего возраста. Ну и чтобы внешне тоже были похожи. Причем внедряются обычно парами — муж с женой.

— То есть надо, чтобы муж был похож на кого-нибудь…

— Ну да, а ему потом подбирают жену — тоже похожую на жену прототипа. Или наоборот — к женщине подбирают мужа.

— И что, им все равно — они женятся по указанию начальства?

— О, вы не понимаете, мистер Тутов. Это совсем необычные люди, и обычных человеческих чувств для них не существует. Их готовят по десять лет, совершенно зомбируют, превращают во что-то среднее между роботами и сверхлюдьми…

Сашок сидел, машинально допивая остывший чай, и сигарета без надобности догорала между пальцев: он впитывал полученную информацию. Наконец бычок обжег ему пальцы, Сашок долго и ожесточенно тушил то, что осталось от сигареты, в пепельнице. Потом сказал:

— Но что, если прототипы живы?

— Ну, это легко поправить, с их-то возможностями.

Сашку показалось вдруг, что из его легких выпустили весь воздух, и ему стало совершенно нечем дышать.

Глава 23. Шпики и сыщики

Гарри остался очень доволен тем, какой ошеломляющий эффект произвела на Сашка его новая теория. Он просто весь сиял, повторяя: «Так-то вот, батенька, а вы как себе думали, а? Страшные люди эти ваши железные чекисты: Феликс Дзержинский, Павел Судоплатов, генерал Власик. То-то, друг мой!» Но потом, увидев, что Сашок совсем раскис, пожалел его, хлопнул по плечу и сказал в утешение:

— Да не берите вы себе в голову, Александр, это же ведь всего лишь одна из гипотез, есть и другие!

— Надеюсь, не такие страшные, — сказал Сашок.

— Ну, как сказать, — засомневался Гарри, и на его круглой физиономии ясно отразилась мучительная работа мысли, — хотя в общем и целом, наверно…

Потом сконфузился и, не глядя на Сашка, выговорил:

— Впрочем, не знаю…

— Звучит обнадеживающе, ничего не скажешь, — мрачно заметил Сашок.

— Ничего, ничего, — отвечал Гарри, — вот я сейчас вам еще ирландского плесну…

И ведь не обманул, обормот, плеснул, причем как-то не по-английски щедро, так что Сашок вскоре хлебал уже не чай с виски, а наоборот. И результат не замедлил себя ждать.

— Гарри, — слегка заплетающимся языком провозгласил Сашок, — я благодарен судьбе, что в этот, возможно, самый трудный момент всей… да, в этот самый моей… вы оказались рядом со мной…

Потом икнул и неожиданно для себя самого добавил:

— Про вас тут говорят всякое, но я не верю…

— Что, что такое про меня говорят? — насторожился Гарри. — Это очень интересно, скажите скорей!

Настал черед Сашку конфузиться.

— Нет, это я… Зачем я буду повторять всякие домыслы?

— Нет, вы уж, пожалуйста, скажите, сделайте одолжение… Как там у вас? После «би» говори «би-би-си»?

— Не скажу, — упрямо надул губы Сашок и сел прямо. — И не просите.

— Ну намекнул хотя бы, а? — уговаривал его Гарри, невзначай добавляя ему еще чуток из своей чудесной фляжки. — Ведь никто другой мне не скажет. Ни одна собака! Одна надежда — на вас.

Сашок задумался, хлебнул еще из картонного стаканчика и выговорил:

— Ну хорошо… Учитывая… Как друг — другу… Только чур, не обижаться, ладно?

— Обещаю, — торжественно объявил Гарри и даже прикрыл глаза ладонью, чтобы показать, что готов принять правду, какой бы горькой она ни оказалась.

— Ладно, — решился Сашок. — Про вас говорят… Нет, я им не верю нисколько, особенно теперь, когда мы с вами познакомились поближе… какая чепуха!

— Ну, смелее, какая именно чепуха?

— Нет, не могу! Язык не поворачивается.

— А вы его — цок, и поверните. Я же говорю: я совсем не обижусь, наоборот…

— Ну ладно, ладно… Раз вы так настаиваете… Про вас в городе говорят… Что вы — домушник! Что вы грабите дома и квартиры!

Гарри такое сообщение как будто разочаровало, что ли.

— Ах, это, — протянул он и зевнул. — А я-то думал…

И после непродолжительного молчания сказал:

— Ладно, бог с ними совсем. Вы мне лучше расскажите поподробнее про эту девушку, так похожую на вашу жену. Как ее зовут, вы сказали?

— Настя…

Неожиданно для себя самого Сашок произнес это имя с каким-то необыкновенным придыханием, и Гарри не мог этого не заметить. Он подозрительно покосился на Сашка и спросил:

— Как? Это что еще за имя такое?

— А вот такое… По-русски очень красиво даже, вам не понять… Но вообще это сокращение от Анастасии… Такое, знаете ли, ласкательное сокращение…

И он видимо так нежно сказал это слово — ласкательное — что Гарри озабоченно нахмурился. И потребовал:

— Так. Давайте рассказывайте максимально подробно.

Сашок чуть было не воскликнул: «Да с какой стати! Может, я вовсе даже не желаю с вами о ней разговаривать!» Но в последний момент вспомнил, как только что фактически обвинил человека, пусть и чужими словами, в воровстве и злодействе, сказал ему невозможно неприличную гадость. По местным правилам вроде было бы уместно теперь уравновесить ситуацию каким-нибудь своим собственным постыдным признанием.

И тут Сашка прорвало! С каким физическим наслаждением стал он рассказывать Гарри во всех подробностях (ну, почти…) о своем романе с Настей. «Да-да, — говорил он, — это колоссальное свинство с моей стороны, взять и изменить замечательной, доброй, умной, красивой жене. Но, боже мой, какая Настя любовница! Это незабываемо! Нет слов описать то, что я испытал. Я считаю, мне должны завидовать все бабники земли!»

Гарри посмотрел на Сашка чуть ли не с жалостью и сказал:

— Ну и что? Вы что, собираетесь продолжать с ней отношения?

— Не знаю… то есть я знаю, что по-хорошему надо молить Анну-Марию о пощаде, падать ей в ножки… Но честно скажу вам: если бы я сейчас увидел Настю перед собой… если бы ее глаза опять… и если бы она… меня… захотела… я не знаю, я бы…

— Не увидите вы ее — по крайней мере в ближайшее время, — решительно прервал излияния Сашка Гарри. — Она уехала с этим… другим.

И Гарри мотнул головой в сторону Лондона, а также неожиданно сделал какой-то странный описательный жест обеими руками, словно не находя названия для Настиного спутника.

— С этим, который… как я, — грустно подтвердил Сашок.

От воспоминания о сюрреалистической сцене на платформе из Сашка даже хмель начал выходить, и он попросил:

— Гарри, не плеснете мне еще вашего зелья?

— Простите, нет. Вам ведь на работу надо ехать? Вот и поезжайте — сейчас лондонский поезд как раз будет, через пять минут. Я вам скажу по опыту: в такие минуты работа очень отвлекает от неприятных мыслей. И вообще — нельзя выбиваться из нормального режима: в нем спасение!

— Какой уж там нормальный режим, — пробормотал Сашок, но нехотя стал собираться.

А дальше Гарри опять удивил Сашка. Он вдруг сказал:

— И знаете, что я хочу вам предложить… Я ведь в некотором роде что-то вроде частного сыщика, помимо остальных моих профессий, ха-ха, и я сейчас не очень-то занят… мне даже полезно было бы поупражняться, так сказать… Так что, как хотите, но если бы вы решили… я со своей стороны мог бы предложить вам свои услуги…

— То есть? — не понял Сашок.

— Ну, я мог бы, скажем, понаблюдать за тем, что происходит в гостинице «Корнуолл», и так далее…

— Что? Вы предлагаете шпионить за Настей? Да как вам такое в голову могло прийти?!

— Ну, мое дело предложить, ваше дело отказаться… До свидания, хорошего вам дня, мистер Тутов.

Гарри обиженно встал и не спеша пошел к выходу. Но далеко уйти он не успел. Сашок окликнул его:

— Вернитесь, Гарри, прошу вас. И простите меня, вы же знаете, у меня сегодня уважительные причины быть не в себе. Конечно, я вам буду очень признателен, если вы…

— Пошпионю за Анастасией слегка?

— А, называйте это, как хотите! И ведь не за одной же Настей… вы… будете наблюдать! За этим тоже, даже в первую очередь за ним!

При этом Сашок попытался повторить странный жест, которым Гарри описывал Настиного спутника.

— Понял вас, — сказал Гарри. — Давайте садиться в поезд. По дороге расскажете мне, как найти этот самый «Корнуолл».

— Только у меня денег нет, — вспомнил Сашок, — как я с вами расплачусь за такую работу?

— Специальное предложение: первые два дня услуга предоставляется бесплатно в рекламных целях, — серьезно сказал Гарри. — Следующие два дня — скидка 20 процентов. При необходимости возможен беспроцентный кредит сроком до полугода. Справитесь!

— А если работа продлится больше четырех дней?

— А больше четырех она не продлится. После четырех я в отпуск уезжаю. На остров Мадейра. Не бывали?

— Не-а. Но говорят, там здорово.

— Не то слово. И главное — преступности вообще нет. Люди в домах дверей не запирают, представляете?

…Дорога прошла без особых приключений, уже к Тонбриджу Сашок окончательно протрезвел, и его тут же стало одолевать мучительное чувство стыда за то, что он так разоткровенничался перед Гарри насчет Насти. Чтобы это чувство заглушить, Сашок тараторил без умолку, периодически вспоминая о вещах, о которых надо было бы говорить шепотом. Гарри же казался самым благодарным слушателем на свете, жадно впитывающим каждую деталь его эпопеи. Он просил Сашка рассказывать вновь и вновь одни и те же эпизоды, не уставая в нужных местах подавать голос: «You don’t say!», «Really?» и прочее. Несколько раз, правда, он задавал Сашку странные вопросы, например, обсуждают ли Анна-Мария и ее родители биржевые сводки, есть ли у ее отца контакты в Сити (на что Сашок отвечал: ну разумеется! В какой же уважающей себя английской семье не обсуждают «Футси» — главный индекс лондонской биржи— и не имеют знакомых в Сити?). После чего Гарри запнулся, словно обдумывая, как осторожнее сформулировать следующий вопрос, но задать его не успел: «Ландон Бридж», — объявил хриплый голос кондуктора.

Сашок еле успел собраться и, помахав Гарри рукой и крикнув: «Си ю!» — скоро увидимся, дескать, — выскочил из вагона на знакомую платформу. Поезд тут же тронулся, и мимо проплыло окно вагона и лицо Гарри с застывшим на нем вопросительным выражением. «Шпионить поехал», — подумал Сашок, и от этой мысли ему снова стало не по себе, даже, можно сказать, противно.

«Зря я согласился на эту авантюру», — тоскливо думал он, бредя по Лондонскому мосту и не замечая ничего вокруг. Ему снова виделся тот невероятный человек… Он вспоминал, какое жуткое испытал чувство, когда вдруг будто увидел себя со стороны. («Да уж, — согласился внутренний голос, — дает по шарам лучше всяких ред буллов».) И когда он разглядел его спутницу — то ли Анну-Марию, то ли Настю. («Нет, ты сразу просек, что это Настя, не прикидывайся», — занудничал голос.) Неужели это правда суперагенты какие-то, которые хотят занять в жизни место Сашка и его жены? Как обидно, они ведь с Аней-Машей еще и не начали жить как следует, все у них еще впереди, все еще так здорово могло бы получиться! Почему кто-то имеет право во имя каких-то дурацких шпионских целей взять и отнять у них будущее? Или нет, все это бред, в наше время такого не бывает, разве что в кино. Ну а кто же они тогда такие, все эти люди? Актеры, бандиты, инопланетяне?

«А все может быть, — подвел безрадостный итог внутренний голос и добавил: — Завязывай размышлять. Мы пришли. На работу настраиваться надо».

И действительно, Сашок обнаружил себя стоящим у входа в «Сенчури билдинг». Вот уж куда не хотелось ему сейчас идти! Вот уж кого не было желания видеть, так это Синюху. Ведь еще извиняться униженно придется.

«Нет, не буду лебезить перед ним, пройду себе на рабочее место как ни в чем не бывало, и пусть хоть увольняет, индюк беспощадный! А всякие там внутренние голоса могут утереться, если им что-то не нравится», — постановил Сашок.

Он ожидал скандала, однако ничего подобного почему-то не произошло. Правда, когда он вошел в контору, там вдруг воцарилась странная тишина, все как-то испуганно на него смотрели. («Они точно что-то знают!» — влез со своим пенсом голос. «Ну и пес с ними!» — гордо ответил ему Сашок.)

Он с невозмутимым видом (кто бы знал, чего это стоило!) прошел мимо будки мистера Сингха, увидел там краем глаза какое-то движение, кивнул в его сторону головой. Уселся за свой стол. Разложил на нем свои бумажки и прочую хурду-мурду. И потом, сам не веря ушам, услышал свой довольно развязный голос:

— Что, господа коллеги, почему не вижу радости на ваших лицах от встречи с выздоровевшим товарищем? Неужели не соскучились?

И тут произошло чудо. Первой среагировала красивая болгарка Цвета. Она подбежала к Сашку и поцеловала три раза — в одну щеку, потом в другую, а потом еще, будто случайно, частично и в губы. Ничего подобного она никогда раньше не делала! Потом степенно подошел Вугар, крепко пожал ему руку и шепнул на ухо: «Ну ты даешь!» Тут и русский кореец Ли причалил с улыбкой во все лицо и, понизив голос, сказал: «Потрясающие новости, мы все в восторге». — «Ага, — ответил на всякий случай Сашок, — конечно». А сам старался не выглядеть озадаченным, но на самом деле постепенно впадал в панику: что такое происходит-то? Опять чертовщина какая-то или еще один вселенский розыгрыш?

Вскоре вокруг его стола образовался целый круг. Все улыбались, кто-то негромко, деликатно хихикал, кто-то жал руку, вроде поздравляли с чем-то. Потом вдруг круг расступился, и перед Сашком появилась величественная чалма мистера Сингха. «Ну, если и этот бросится лобызать, то все, это точно — очередная галлюцинация», — подумал ко всему уже готовый Сашок.

Но мистер Сингх целовать его не стал, а вместо этого сказал с большим достоинством: «Мистер Тутов, позвольте представить вам руководителя Тираспольского текстильного комбината — нашего главного клиента из Молдовы». Сашок встал и пожал руку коренастому мужику средних лет. «Познакомьтесь, мистер Лупану, — продолжал представление Синюха, — это мистер Тутов, наш новый владелец. Он только что — сегодня, собственно говоря, — купил «Сенчури билдинг паблишерз лимитед».

Лупану с чувством схватил руку Сашка, сжал ее больно и принялся трясти изо всех сил, не в состоянии вымолвить ни слова — от полноты чувств, видимо. Сашок тоже лишился дара речи. Так они и стояли несколько минут, трясли друг другу руки, как два брата-близнеца, впервые встретившиеся после разлуки в младенчестве. Или просто как два глухонемых идиота. А весь дружный коллектив наблюдал эту сцену со все возрастающим недоумением.

Глава 24. «Стрелка» на лондонском перроне

Сашок и слова-то такого дурацкого не знал. Может быть, слышал, но не был уверен, что правильно понимал его значение. И потому несколько растерялся, когда столкнулся с ним вполне практически. Однажды вечером в доме раздался телефонный звонок. Трубку сняла теща и тут же повернулась к Сашку: «Саш, — сказала она, — это тебя. Кто-то с очень сильным акцентом, я с трудом понимаю, что он говорит».

— Слышь, кореш, — сказал грубый голос. — Это Лещ… Звоню тебе сказать: Дынкин тебе «стрелку» назначает.

— Что, что он мне назначает? Я не понял, слышно плохо, — сказал Сашок и на всякий случай дунул в трубку.

— Что-что… дед Пихто… «Стрелка», говорю, тебе назначена… Не придешь — пожалеешь в натуре… Следующий четверг, ясен перец, на станции «Нью-Кросс», в восемь вечера. Мы пацанов своих возьмем, ты тоже можешь свою команду прихватить, кто там у тебя есть… хоть Беника бери, хоть кого… И этого, как его… Синюху твоего… поглядим, что за авторитет такой. Но чтобы чисто — без мусоров, понял?

— Понял… почти… то есть вы хотите встретиться для переговоров?

— Ага, — сказал Лещ и неприятно засмеялся. — Для них…

Сашок решил проявить твердость. Сказал:

— «Нью-Кросс» меня не устраивает… Мне это совсем не по пути… вот если бы на «Ландон Бридже»…

— Ща, погоди, не клади трубку… я тут посоветуюсь…

Возникла пауза. В телефоне слышалось какое-то шуршание и, кажется, далекий, слабо различимый шепот.

Наконец вновь раздался вальяжный голос Леща.

— Слышь, браток, бридж так бридж… Что один вокзал, что другой… Только не опаздывай и не болтай, а то пожалеешь, что на свет родился…

Но для начала Сашок пожалел, что согласился на эту идиотскую «стрелку» — что за жаргон, в самом деле, кретинский…

Может, не ходить все же? Или действительно обратиться в полицию — спасибо Лещу за идею? Думал, думал Сашок, да так ничего и не придумал. Все откладывал решение на потом и не заметил, как наступил роковой день. Оказался он, как всегда, на платформе станции «Ландон бридж», где он обычно садился в поезд. Посмотрел на часы — без двадцати двух минут восемь. «Батюшки-светы, да не четверг ли сегодня?» — спросил себя Сашок и тут же ответил сам себе утвердительно: «Конечно, четверг! День этой, как ее, стрелы, что ли? Или стрелки? В общем, переговоров с бандитами». Переговоров, которые ничем хорошим кончиться не могли. Но еще не поздно было уехать. Вскочить на любой поезд и ускользнуть. И все, привет горячий! Стрелкуйтесь тут сколько хотите сами. А меня увольте!

Но, с другой стороны, не простят ведь. Опять, наверно, на счетчик поставят или что-нибудь в этом роде. Что там у них в блатном мире полагается за уклонение от переговоров, на которые ранее дал согласие? По этим их — «понятиям», так, что ли, называются их бандитские правила? Вдруг откуда-то пришло в голову где-то слышанное блатное выражение: «За базар ответишь». Нет, это же надо так издеваться над родным языком!

В общем, совсем Сашок приуныл от всех этих мыслей и даже не заметил, как перед ним вырос человек-гора по имени Кевин. А за ним — целая толпа его единомышленников. По виду типичных футбольных хулиганов. Бритые черепа, шальные глаза, замысловатые татуировки в самых неожиданных местах. Могучие руки, сжатые в кулаки. В общем, настоящие бойцы «фирмы».

Сашок в последнее время целое исследование провел, пытаясь понять, с кем имеет дело. Выяснилось, что эти самые «firms» возникли в шестидесятые и пышным цветом расцвели в семидесятые годы двадцатого века в качестве организованных фанатских сообществ. Это были небольшие армии, со своими полевыми командирами, интендантами, пропагандистами и идеологами.

Джек, двоюродный (или троюродный) дядя Анны-Марии, слыл в семье главным знатоком истории футбола. И по просьбе Сашка прочитал ему целую часовую лекцию — жена еле-еле его заставила прерваться и отправиться по делам и за покупками. Если Сашок все правильно понял, еще в четырнадцатом веке чрезвычайное распространение в Англии, особенно в сельской местности, получила игра в свиной мочевой пузырь, причем матчи часто заканчивались потасовками — настолько жестокими, что король несколько раз пытался игру запретить, но потерпел полное поражение. Настолько она была популярна. В последующие века футбол появился на улицах городов, перекрывая целые кварталы на много часов. И здесь тоже это соревнование сопровождалось массовыми драками. Запреты не помогали: пришлось властям легализовать футбол и даже помочь организовать клубы, оборудовать поля и стадионы.

В новые времена мощные вспышки околофутбольного насилия произошли в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Но своей вершины «хулиганское движение» достигло именно тогда, когда появились эти самые «фирмы». Во имя «любви» к своим командам они вели между собой ожесточенную борьбу. Драки перерастали в массовые побоища, в сражения «стенка на стенку». По всей стране шла война «фирм», со своими жертвами — ранеными, покалеченными и даже убитыми.

Это был целый мир с его своеобразной романтикой, культом насилия и мужской дружбы. Возникла субкультура, подпольное движение, дававшее шанс самореализоваться безработным юношам, не имевшим никаких других перспектив в жизни. Из их рядов выдвигались лидеры, обладавшие атаманскими качествами, в том числе беспощадностью и жестокостью. Ситуация выходила из-под контроля. Дело дошло до того, что при правлении Маргарет Тэтчер в полиции были созданы отделы по борьбе с футбольными хулиганами — настолько серьезным и опасным социальным явлением стали «фирмы». Государство решило не жалеть сил и средств, чтобы ему противостоять. Полиция даже внедряла в «фирмы» тайную агентуру, разведчиков, задачей которых было выявить законспирированных лидеров, получить для суда доказательства преступлений.

По совету дяди Джека Сашок посмотрел фильм про эти дела под названием «Удостоверение личности». Главный герой, полицейский, заслан в одну такую «фирму». Но тому постепенно начинают нравиться острые ощущения, гонящие по жилам адреналин, чувство локтя, принадлежности к братству отчаянных «мачо». В итоге он перерождается, предает своих прежних товарищей и становится настоящим бойцом.

В конце восьмидесятых государство начинает побеждать, движение «фирм» идет на убыль. Да и сами футбольные клубы сделали немало, чтобы избавиться от непрошеных защитников, наносивших немалый ущерб клубной репутации. Теперь в стране футбольных хулиганов еще хватает, но это разобщенные, слабо организованные одиночки и небольшие группы. Настоящих же «фирм» осталось совсем немного, по пальцам можно пересчитать. Да и то в ослабленном, не столь уж опасном виде. Но, рассказал дядя Джэк, считается, что самая крупная и аутентичная из сохранившихся — это «фирма Миллуолл».

Эта информация поразила Сашка: выходит, он познакомился и чуть ли не подружился с одним из главарей столь страшной, зловещей организации? Надо бы на всякий случай держаться от него подальше, решил он.

И тут на тебе: как же избежать общения, когда вот он, стоит, широко улыбаясь, прямо перед ним, и протягивает руку для приветствия? А за ним — целая рота бойцов…

Вообще-то полиция обычно не допускала сильного скопления фанатов на платформах станции. Как догадывался Сашок, между неформальными лидерами «фирмы» и органами правопорядка существовало на этот счет негласное, но обычно очень строго соблюдаемое соглашение.

Изредка «фирма» могла взбрыкнуть, но это случалось, как правило, только в неких чрезвычайных ситуациях. Например, если вдруг происходил большой конфликт между болельщиками и полицией, связанный с каким-то крупным недоразумением и большой обидой, с неизбежной затем эскалацией и общим мордобоем. Скажем, «Миллуолл» должен был по всем прогнозам выиграть, да вдруг взял и проиграл. Поганой, какой-то дворовой почти команде! И виноват, — с одной стороны, судья, а с другой, отвечать должны подлые болельщики противной стороны. Посмевшие что-то такое о себе воображать. Притворившиеся, что не знают, что у «Миллуолла» — самая сильная и свирепая «фирма» в стране! Ишь чего, вообразили себя чуть ли не конкурентами, нахалы! Ну, понятно, что в таком вопиющем случае без достаточно мощного физического воздействия не обойтись. А как иначе проучить, как поставить на место зарвавшихся наглецов?

Но полицейские, глупцы эти, ничего в жизни и футболе не понимающие, почему-то задаются целью помешать правильным действиям фанатов Кевина. Что с них, с копов, возьмешь? И еще, вот ведь гады, какая-то у них, понимаешь ли, разведка работает, откуда-то они заранее знают, что предстоит нормальная силовая акция, и злостным образом пытаются предотвратить справедливое возмездие.

Ну и что тогда удивляться, если и полиции в таком случае достанется на орехи. А как они думали? Но в том-то и дело, что полиция надеется их, миллуоловцев, обуздать! Какая абсурдная мысль!

Ведь помимо «фирмы» есть просто масса нормальных «беспартийных» болельщиков, которых слишком сильные эмоции, острое огорчение и чувство несправедливости, помноженные на изрядное количество алкоголя, могут сделать проблемой для органов правопорядка, превратив на время в футбольных хулиганов.

Но на этот раз ничего подобного не происходило. ЧП образовалось исключительно по поводу проблем Сашка и его странной дружбы с Кевином, который оказался-таки шишкой, чуть ли не главным атаманом миллуолловской «фирмы», по кличке Председатель. Но что это была за дружба? Как и всегда это бывает в таких нестандартных случаях, речь шла, конечно, о капризе вождя, которому надо иногда демонстрировать свою непредсказуемость. Захочу и повешу Гринёва, а захочу — помилую. Вздумается — возьму княжну в лодку, передумаю — брошу ее в набежавшую волну. Вот возьму и облагодетельствую совершенно чужого человека, да хоть иностранца, даже русского, вот как я крут, как я властен! И друзья, и враги только больше уважать будут.

Так, по крайней мере, представлял себе психологическую подоплеку произошедшего Сашок. Впрочем, кто он был такой, чтобы заглядывать в душу вождя футбольных фанатов и тем более чтобы суметь что-то в ней разглядеть?

А конкретно случилось вот что.

Было это чудесное совпадение, какие, впрочем, случаются в жизни сплошь и рядом. Уныло ожидаючи «стрелки» с Дынкиным и его подручными, оказался Сашок, сам того не подозревая, в волне миллуолловцев, валивших с родного стадиона через все тот же «Ландон Бридж» по причине отмененного матча. Такое бывает крайне редко: если матчи и отменяют или переносят, то обычно это становится известным заранее.

Но тут произошло нечто маловероятное: не только главный судья матча угодил в больницу с острым приступом аппендицита, но и вызванный ему на смену запасной попал по дороге в серьезную автоаварию. Вот такое совпадение. И теперь бойцы миллуолловской «фирмы», настроившиеся уже на сильные эмоции и, возможно, даже на блаженство серьезного боя с врагом, не знали, куда девать нерастраченную энергию. Они толкались на перроне «Ландон Бриджа», ожидая сигнала от Кевина: а не стыкнуться ли им с отрядом противника? Раз на футбольном поле командам не удалось сразиться, так, может быть, хоть за его пределами можно помериться силами и выяснить, кто есть кто в этой жизни? Но слабосильные противники благоразумно растворились среди коммьютеров, словно их никогда и не было.

Какое разочарование! Кевин собирался распустить соратников по домам, и тут увидал Сашка, сидевшего на лавочке с самым несчастным и безнадежным видом.

«Уотс ап, гавенор?» — прогудел он. Какие, дескать, гражданин начальник, дела?

Что мог сказать Сашок? По английским правилам, надо было скороговоркой пробормотать: «нот ту бэд, фэнк ю», неплохо, спасибо. После чего осведомиться относительно дел собеседника и получить столь же бессмысленный оптимистический ответ, давно уже превратившийся в подобие приветствия, типа «доброго вечера» или чего-то в этом роде.

Но Кевин не выглядел человеком, отягощенным бременем условностей. И Сашок рискнул, нарушил правила, пошел против приличий. Хмыкнул неопределенно, повел головой, пожал плечами… Подал тем самым сигнал «sos». Как бы сказал: караул! И Кевин не стал притворяться, что не понял. Нахмурился, спросил: «Проблемы?» Сашок отважно кивнул. То есть он совершенно не представлял, зачем он это делает, какой может быть ему толк от этого странного человека, живущего в потустороннем мире околофутбольных страстей, мире, очень мало пересекающемся с его, Сашковой, вселенной. Но и врать, притворяться, что проблем нет, было невыносимо. Вот он и раскололся. Неожиданно для себя начал рассказывать Кевину о своих приключениях, хоть и в несколько упрощенном и сокращенном варианте, конечно.

Кевин слушал очень внимательно, в правильных местах кивал головой, но не выражал никакого особенного удивления, будто ему казалось почти естественным, что людям подменяют портфели, жен и даже их самих. «Наверно, — подумал Сашок, — он так мало знает про мой мир, что охотно поверит чему угодно, даже теории Дэвида Айка — про внеземных ящериц, тайно управляющих населением Земли».

— И где у тебя эта… как ты ее называешь — стрэ-элка? — спросил Кевин.

— Да вот здесь же, на шестой платформе. Через пять минут, — сказал Сашок.

Кевин вдруг как будто преобразился. Очень проворно повернулся вокруг своей оси и бросился по лестнице наверх — видимо, догонять расходившихся уже в разные стороны товарищей.

Впервые за несколько дней забрезжила какая-то смутная надежда. «А что, — подумал Сашок. — Кевин — мужик здоровый, пузатый, драться, надо думать, умеет. Если возьмет с собой пару… нет, лучше трех-четырех футбольных хулиганов покрепче, то могут и помочь. Вот будет хохма… Хотя не надо обольщаться. Куда им против Леща с Дынкиным, да еще если те нескольких головорезов приведут».

Но когда через пару минут на перроне появился чернокожий русский бандит, то выяснилось, что его сопровождает не только его помощник с рыбной кличкой, но и целый отряд отморозков с совершенно зверскими лицами. «Ой, мама моя, — охнул Сашок, — сколько ж их? Батюшки-светы… Шесть, нет семь человек… И один другого краше… монстры натуральные! Просто Иероним Босх какой-то!»

«Бежать, бежать, не мешкая ни секунды… промедление смерти подобно», — вопил внутренний голос, уже ничего не стесняясь. И Сашок подчинился, не стал спорить, даже ни одного слова возражения у него впервые не нашлось. Вскочил — и пустился наутек, к идущей вверх лестнице. Но тут же остановился как вкопанный: навстречу ему спускалось еще четверо бойцов Дынкина. То, что это его кадры, а не местная шпана, было ясно с первого взгляда. Сашок весь сжался, голова работала отвратительно, сердце стучало… «Погибать, так с музыкой, — подумал он, — сейчас брошусь на кого-нибудь из них… Да хоть на самого Дынкина! Врежу ему куда-нибудь в чувствительное место… Или как там Гаврилов учил: мило улыбайся и бей со всей силы в коленную чашечку».

И вот от полного отчаяния Сашок и вправду наклеил улыбку во весь рот и пошел прямо на Дынкина.

Тот явно такого не ожидал. Сначала удивился, а потом и забеспокоился. «Эт-та еще чё такое? Чего это он так лыбится? Полицию, что ли, с собой привел? А ведь договаривались по-честному», — выкрикнул он, оглядываясь по сторонам в поисках стражей порядка.

Но вместо полицейских на платформе вдруг появилось несколько типичных английских футбольных хулиганов. Вот трое не спеша спускаются сверху. А еще человек пять топают со стороны главного входа на перрон. Неторопливо, с сознанием собственной силы, тоже насмешливо ухмыляясь, играя мускулами, размахивая палками, приближаются они со всех сторон к месту событий.

— Эт-та еще что за козлы? — взвизгнул Дынкин, и вдруг рядом с ним неизвестно откуда вырос гигантский Кевин. Он казался теперь настоящим великаном из английской народной сказки.

— За «козлов» ответишь! — вдруг неожиданно для себя самого завопил Сашок.

А Кевин взял Дынкина за шею и поднял высоко над головой.

— Лещ, пацаны… уберите этого, — хрипел Дынкин, а Кевин стоял и методично тряс его, как яблоню, на которой созрели плоды. Но с Дынкина даже песка не сыпалось. Хрипел он уже что-то неразборчивое.

Пацаны по сигналу Леща вынули было ножи, а один даже пистолет достал — непонятно, правда, муляж или настоящий.

Но вдруг как-то оказалось, что вся платформа вокруг заполнена футбольными хулиганами.

«Боже! — думал Сашок. — Да их тут человек пятьдесят, не меньше! Или больше?»

И еще прибывали новые.

Пацаны попрятали ножи и, униженно улыбаясь, что-то примирительное бормоча, стали протискиваться к выходу.

На вопли своего главаря они не обращали ни малейшего внимания, озабоченные лишь собственным спасением. Только один верный Лещ бегал кругами вокруг Кевина, на ломаном английском уговаривая его отпустить Дынкина.

— Эй, кореш, — взмолился он, обращаясь к Сашку, — скажи ты своему психу… всё, инцидент исчерпан… мы снимаем все предъявы… сумку тебе твою возвращаем в лучшем виде…

И действительно, откуда только он взялся — знаменитый портфель появился в руках Леща, и теперь он протягивал его Сашку, точно ключ от сдающегося города.

Сашок подал знак Кевину, и тот прорычал напоследок что-то про клуб и его бессильных врагов. Он требовал от Дынкина признания тотального превосходства клуба «Миллуолл», его особой роли в истории английского и мирового футбола, а тот, не владея южнолондонским диалектом английского, ничего не понимал, но со всем уже готов был на всякий случай согласиться. А как его поймешь, когда «h» не произносится, и во многих случаях «t» — тоже? Да еще интонация, да еще словарный набор и идиомы, каким нигде не научат!

— На каком языке разговаривает твой псих? — спрашивал Лещ. — Скажи ему, чтобы говорил по-английски! Или переводи, чего он от нас хочет!

— Он хочет, чтобы, помимо портфеля, вы вернули мне мои деньги, — сказал Сашок.

— Не вопрос! — воскликнул Лещ, вынимая из заднего кармана толстый бумажник. — Но чего он еще про какой-то «мильволь» орет?

— Вы должны признать весь этот район зоной влияния «фирмы Миллуолл».

— Это ваша с ним бригада так называется?

— Ага, — подтвердил Сашок уверенно, — наша с ним ОПГ.

— Хорошо, подписываемся. Правьте здесь как хотите… нам пофиг… А еще он чего хочет?

— Вы должны три раза прокричать: «Миллуолл» — лучше всех».

— Да прокричим мы, что нам стоит… только пусть Дынкина отпустит, а то он копыта откинет.

Сашок подал Кевину знак рукой, и он немедленно опустил Дынкина на землю. Тот почти упал, но все-таки кое-как на ногах удержался. Стоял, качаясь и держась рукой за горло.

Лещ быстро подошел к нему и стал что-то шептать на ухо. Дынкин попытался возражать, но потом огляделся вокруг, увидел густую толпу фанатов и кивнул головой. Он откашлялся и попробовал прокричать требуемое. Сначала ничего не получалось. Вернее, вместо крика выходил какой-то сип. Кевин укоризненно покачал головой и поднес к лицу Дынкина свою распростертую длань, показывая, видимо, что может опять взять того за горло. Теперь Дынкин откашлялся как следует, и они оба с Лещом попытались выкрикнуть лозунг: «Миллуоллиз зи бест!». — «Лауда!!» — взревел Кевин, «громче!».

Он заставлял их кричать снова и снова, пока у них не стало получаться действительно громко и даже вполне себе стройно. «Millwall» is the best!», «Миллуолл» лучше всех!» — кричали они, и сто с лишним луженых глоток отзывались, вопили заветные слова вслед за ними. Весь вокзал гремел и дрожал в такт, а напуганные пассажиры жались к стенкам. Сашок вдруг поймал себя на том, что тоже, самозабвенно и радостно, кричит вместе с остальными.

«Миллуолл» — действительно прекрасен, действительно лучше всех!» — подумал он, и на глазах у него выступили счастливые слезы.

Глава 25. Как стать миллионером

Со стороны белых дуврских скал все еще не было слышно шума приближающегося поезда, и Сашок понуро сидел на скамье, поставив портфель слева от себя. Редкий случай — после опоздания накануне он прибежал на станцию раньше срока. И теперь томился без дела, погруженный в свои тревожные размышления.

Задумавшись, он упустил момент, когда рядом с ним на лавку опустился еще кто-то. Сашок обернулся — это был невзрачный тип, в белом плаще, в кепке и темных очках. Он с видимым усилием, кряхтя и сопя, устроился на скамейке и тоже поставил рядышком свой портфель. Сашок хотел было отодвинуться от типа подальше и забыть о нем, но вдруг заметил нечто, от чего у него дыхание перехватило. Глаза отказывались верить, но сомнений быть не могло — опять два одинаковых портфеля стояли рядом, как близнецы-братья. Сашков, правда, был теперь изрядно помят, со следами, так сказать, пережитых приключений, и невыгодно отличался от своего новенького соседа.

Сашок занервничал и решил сразу ясно дать понять незнакомцу, что его игра разоблачена. Для начала Сашок лишь издал неопределенный звук типа «М-мм-э!». Сосед никак не реагировал. «Э-ээ-е!» — сказал Сашок погромче. Ноль внимания. «Может, он по-английски не понимает?» — мелькнула мысль. «Послушайте», — не очень решительно начал Сашок по-русски, но незнакомец и не подумал слушать, а вовсе даже взял и положил свою руку на Сашков портфель. «Икскьюз ми!» — то есть «простите» (что в данном контексте у англичан означает крайнюю степень негодования), теперь уже во все горло возопил Сашок. То есть — это еще что за дела? Но вопрос повис в воздухе. Сосед посидел несколько секунд, тихонечко постанывая себе под нос, невнятно пробормотал: «Чижело-о!», при этом его рука нагло продолжала лежать на чужой собственности. Потом тип громко икнул и сказал: «Ликером зря в конце лакировали. А еще «Квантро» называется, дрянь такая». И тут же теплая мутная волна запаха хлынула на Сашка. «Перегар!» — вспомнил Сашок полузабытое слово.

Перегар был не рядовой, а выдающийся — так что у Сашка вроде как голова слегка закружилась. Он до сих пор даже не подозревал, что из человеческого рта может исходить такая мощная волна газообразного алкоголя, причем с ужасными ароматическими добавками к тому же.

А тип тем временем встал, слегка покачнулся, взял Сашков портфель и нетвердой походкой направился с ним к выходу со станции. «Ноу! Нот эгэйн!» (дескать, ну неужели опять то же самое!) — вскричал Сашок, устремляясь в погоню. Но ему, как всегда, не повезло. Надо же было такому случиться, что именно в этот момент из станционного буфета вывалился целый выводок — семья какого-то китайца с многочисленными детьми, и Сашок потерял несколько драгоценных секунд, пытаясь их обогнуть. Вот белый плащ мелькнул уже на самом спуске с платформы, человек в кепке, кажется, обернулся и даже помахал Сашку рукой: дескать, не парься, мужик, все под контролем. Сашок, бормоча «икскьюз ми, икскьюз ми», почти уже прорвался сквозь строй китайцев, но тут произошло еще два события, на которые совершенно невозможно было не отреагировать.

Во-первых, подкатил поезд. Но — о чудо! — это был не привычный музейный экспонат. Нет, он состоял из новеньких, сверкающих белых вагонов с огромными тонированными окнами и веселыми желтыми дверями. Сашок не был бы больше изумлен, даже если бы «Летучий Голландец» приплыл к платформе «Фолкстон-Сентрал».

Поезд был так невыносимо красив, что Сашок на несколько секунд застыл, завороженный зрелищем. «Да, да, ну конечно, нам же обещали новые французские вагоны, но никто не верил, а вот, пожалуйста, вот они!» — успел подумать Сашок, прежде чем кто-то негромко произне у него за спиной: «Александр…»

И это было второе событие — появление Гарри. Тот тоже был неузнаваем, замаскировавшись с помощью серой куртки и низко надвинутой на глаза кепки.

— Гарри, Гарри, они опять мне подменили портфель! — воскликнул Сашок.

— Не может быть! — нахмурился Гарри. — Впрочем, с этих все станется. Где оставленное взамен?

Сашок кивнул на скамейку, на которой одиноко сверкал новенький близнец Сашкового потрепанного портфеля. Гарри подбежал к дежурному по станции и что-то шепнул ему (просит задержать поезд, догадался Сашок). Потом он осторожно приблизился к портфелю и начал делать странные пассы. Сашку показалось, будто он на секунду зажал портфель между локтями и нежно покачал, потом прижавшись ухом, опасливо пощупал. Затем Гарри вынул из карманов какие-то необычные плотные перчатки, надел их, и только после этого осторожно взял портфель на руки, как младенца. Все это, впрочем, заняло лишь несколько секунд. Затем Гарри обернулся к Сашку:

— Садитесь в поезд, нам нужно в Лондон, и поскорее!

Потом кивнул дежурному: «Чиэрз, мэйт!» (благодарствуйте, дескать, приятель!) — и, подхватив все еще не вышедшего из ступора Сашка под руку, втащил его в поезд. В то же мгновение двери с мягким шуршанием закрылись.

Гарри протащил Сашка в дальний, пустой конец вагона, уселся за столик, разложил на нем что-то вроде клеенки, которую извлек из безразмерных карманов своего плаща. Оттуда же он достал и лупу и принялся рассматривать ручку чужого портфеля.

— Нет, это, конечно же, не бомба, они, может быть, и идиоты, но не до такой же степени… Я больше беспокоился насчет какого-нибудь шипа отравленного в ручке… Ну, или просто рицином могли намазать погуще… Но нет, ничего подобного, кажется, не видно… Впрочем, рано радоваться, надо еще внутри посмотреть.

Сашок с округлившимися глазами и отвисшей челюстью сидел напротив и наблюдал за тем, как Гарри колдует над портфелем. Он просунул в замок что-то вроде узкой пластиночки, и тот тут же послушно щелкнул — открылся.

— Внимание, — сказал Гарри, — отсядьте-ка лучше подальше!

— Нет, я…

— Не теряйте времени! — приказал Гарри. — Отсядьте на три ряда!

Сашок нехотя подчинился. Прошло несколько томительных минут. Поезд как раз остановился на станции «Сэндлинг», когда Гарри негромко позвал Сашка. Причем опять вернулся к своему обычному вежливому, почти подобострастному тону:

— Мистер Тутов, посмотрите, пожалуйста: кажется, ничего опасного… Но такие странные предметы, однако…

На клеенке были разложены до боли знакомые вещи: ржавый будильник, моток веревки, женская кроссовка, правда, с правой, а не левой ноги, карты — красная масть, газета «Морнинг стар» за 1987 год.

— А где же Экологический Лусо-японский словарь? — пробормотал Сашок.

— Какой-какой — японский?

— Лусо. Лусо-японский. Нет, по логике должен быть, наоборот, японо-лусский.

— Ну не знаю, никакого нет, — сказал Гарри, заглядывая внутрь портфеля. — Но какие у них все-таки методы… однообразные. Никакой фантазии! Погодите-ка, погодите-ка… Вот тут еще что-то, за молнией…

И Гарри опасливо извлек из специального, «секретного» отделения портфеля (Сашок им и не пользовался никогда!) какую-то тонкую черную бархатную папочку с золотым тиснением.

— Это что? — спросил Сашок.

— Погодите, не спешите. Надо посмотреть как следует… а то как раз что-нибудь в этом роде…

Гарри тщательно осмотрел папочку, скептически скривил рот и сказал:

— Александр, уж не хотите ли вы сказать, что никогда этого предмета не видали?

— Ни в жизнь!

— То есть это — не ваше?

— Ну что вы, ей-богу, Гарри, нет, конечно, и в прошлый раз этого не было. Ни черной папочки, ни золотой — никакой! Будильник был, кроссовка была и карты тоже. И словарь был… А этой штуки не было, я везде заглядывал, и под молнию тоже. Но… что это такое?

— Это, господин Тутов, называется сертификат на владение именными обыкновенными акциями холдинга «Эспайр Груп Пи-Эл-Си»… Полтора миллиона штук.

— А кто, кто владелец? На чье имя сертификат? — спросил Сашок.

— Здесь написано — миссис Александр Тутов, — прочитал Гарри и уставился на Сашка с нескрываемым подозрением.

— Вы шутите!

— Какие уж тут шутки! Вот, извольте, взгляните сами.

Гарри протянул папочку Сашку, тот заглянул внутрь.

— Какой-то этот сертификат… несерьезный. За пересечение экватора и то более солидную грамоту дают.

— Ну, не знаю… Я не специалист.

Сашок посмотрел бумагу на свет.

— Какие-то водяные знаки вроде есть, — неуверенно сказал он.

Тем временем вагон постепенно заполнялся людьми, и Сашок поймал на себе любопытные взгляды.

— Бред какой-то, — подвел итог Сашок.

— Не берите в голову, — сказал Гарри, быстренько закладывая содержимое обратно в портфель. — Но надо признать: ставки растут.

— Не хотите же вы сказать, что эта штука — настоящая?

— А бог его знает… Но вообще-то мне все это не нравится.

— Еще бы!

— Мне это совсем не нравится! Пожалуй… Вы не будете возражать, если я сегодня… похожу с вами?

— Со мной? Зачем? Вы же обещали… там подежурить, вокруг Насти и… этого…

— Да, но ситуация меняется. Мне теперь кажется, что надо быть прежде всего с вами. Вечерком я устрою вас ночевать в Лондоне — домой вам пока ехать не стоит. А сам тогда уж займусь… теми, — сказал Гарри и состроил такую потешно брезгливую физиономию, что Сашок чуть не рассмеялся, несмотря на весь драматизм ситуации.

Загнав неуместный смех поглубже в подкорку, Сашок откашлялся и спросил как можно строже:

— Так что же вы изволили делать вчера? Вам за целый день так ничего и не удалось выяснить?

— Меньше, чем хотелось бы… Но достаточно для того, чтобы укрепиться в моих подозрениях.

— Вы что, — Сашок понизил голос, — всерьез думаете, что они… меня… собираются… того…

— Это было бы логично, не так ли?

— Да, но если это так, то и Анна-Мария в опасности!

— Да, — сказал, не глядя Сашку в глаза, Гарри. — Дома бы ей лучше не появляться в ближайшие дня два.

— Я думаю, она не появится.

— О! Это очень хорошо. И ее предков, кстати, хорошо бы отправить погостить к тетушке в Брайтон. Я знаю, они все равно обещали ее навестить… Так это бы надо ускорить.

— Вы что, смеетесь? Как вы это себе представляете: я звоню им и говорю: вам надо бросить все дела и немедленно уехать в Брайтон?

— Мистер Тутов! Я слышал, на работе вам поручают самые сложные задачи, с которыми никто другой не может справиться. Про вас говорят, что вы соображаете несколько медленно, но очень качественно. И что если дать вам время подумать, то вам просто равных нет. Вот и давайте, придумайте что-нибудь.

И с этими словами Гарри демонстративно отвернулся, давая Сашку возможность сосредоточиться.

Через пару минут Сашок заговорил снова:

— Придумал. Я позвоню им и скажу, что у нас намечается примирение с Анной-Марией. И намекну — прямо об этом говорить, конечно, нельзя, — но намекну прозрачно, что нам бы очень помогло, если бы на два-три дня мы остались дома наедине. Это должно сработать.

— Браво! — воскликнул Гарри. — Нет, не зря вас все нахваливают. Только когда будете звонить своим, не говорите им, где вы находитесь, и вообще никому не говорите, придется соврать…

— Вы думаете… вы всерьез считаете, что линию могут прослушивать?

— А кто их знает… Если это КГБ, то запросто… Прямо со спутника…

И Гарри вдруг замолчал. Сашок тоже не нашелся что сказать — после такого-то! Но потом он вспомнил, что сегодня твердо решил не поддаваться панике, и постарался занять себя изучением новых французских вагонов. И, надо сказать, пришел просто в восхищение. Вместо разваливающихся на части, набитых вековой пылью, покрытых засаленной, липкой обивкой допотопных диванов, вместо замызганных неотмываемых окон и железных дверей с грубыми, паровозного века ручками — вместо всего этого обрыдшего — некая симфония тонких линий из светлого металла, пластика и стекла. Темно-серые ворсистые сиденья с неброским рисунком и эти эффектные затемненные окна. Стеклянная, но обрамленная серым и темно-оранжевым металлом полка над головой. В ней к тому же лампочки индивидуального освещения: хочешь — зажигаешь, хочешь — гасишь. И кондиционер работает ненавязчиво, бесшумно — конец сквознякам, бедствию английских поездов. А как мягко трогается, как гладко скользит новый поезд по рельсам! Ничуть не хуже, чем на континенте.

— Ну, и как вам? — спросил Сашок, восторженно обводя вокруг себя рукой.

— Да, — отвечал Гарри, понурившись, — все меняется к худшему. Вот и наши старые добрые поезда сменят теперь на эту французскую дребедень.

— Неужели вам совсем не нравится? Кондиционер-то как работает: и не холодно, и не жарко.

— Да уж, скажете тоже… Гоняет спертый воздух взад-вперед. Чувствуете, как пахнет нехорошо? То ли дело в наших старичках — всегда свежий воздух, все естественным образом вентилируется, у каждого своя дверь, свое окно. А уж сталь какая прочная… Сорок лет проездили, дверями прохлопали — и хоть бы хны. А эта хлипкая хреновина будет ломаться каждые две недели. И первыми двери эти фиговы открываться перестанут, помяните мое слово.

Ну что тут скажешь? Сашок только руками развел. Он замолчал и стал думать о том, где слышал об этой компании — «Эспайар». Кажется, она мелькала в новостях. Но ничего конкретного вспомнить не мог. Гарри тоже погрузился в размышления, продумывая, наверно, план действий.

Так, каждый в своих мыслях, доехали они до «Ландон Бриджа». Когда вышли на перрон, Гарри шепнул: «Я буду идти сзади, на небольшом расстоянии».

Ну, на расстоянии так на расстоянии. Хотя глупость невероятная. Как будто этот немолодой обрюзгший толстяк может от чего-то защитить. Тем более от КГБ… Или от всемирно известной русской мафии. Да он в натуре против Дынкина с Лещом что может? Э-эх! Вообще, надоел уже Сашку весь этот триллер. Иногда приходило в голову: надо только тряхнуть как следует головой, и вся эта галлюцинация развеется, словно дым.

И, кстати, с чего он вообще доверился этому Гарри? Может, он тоже — соучастник всего этого розыгрыша, всей этой большой мороки? И вообще тип — подозрительный. «Что надо сделать, — ожил тут внутренний голос, — так это срочно позвонить в Москву на мобильный Гаврилову, он с расстояния трезво оценит ситуацию». — «На мобильный дорого, хотя ради такого случая… — согласился Сашок. — Но как позвонить-то? Денег нет, телефонную карточку дома оставил… Разве что последовать примеру Вугара и потихоньку «злоупотребить служебным положением»? Дождаться момента, когда Синюха выйдет в туалет или еще куда… Но как сделать так, чтобы коллеги не услышали?»

Короче говоря, оба они — и Сашок, и его много о себе воображающий внутренний голос — совсем забыли о том, что на работе, в «Сенчури Билдинг», за последние сутки случились коренные перемены. Немудрено, впрочем, и забыть: любому нормальному человеку произошедшее накануне показалось бы сном. Причем бредовым. Так что Сашок вошел в свою контору, как всегда, думая о том, как бы прошмыгнуть незамеченным мимо мистера Сингха. И был в первый момент обескуражен, когда увидел, что коллеги выстроились его встречать, причем во главе с самим Синюхой. Гарри, разумеется, вперся вслед за Сашком, но наличие охраны явно вызвало лишь еще большее уважение трудящихся. А сам мистер Сингх отвел Сашка в сторону и сказал: «Мистер Тутов, я думаю, вам следует занять пока мой кьюбикл. Не торчать же вам в общей комнате. Ваш телохранитель может пока посидеть за столом Лиз. Позднее мы с вами могли бы обсудить, как перепланировать помещение. Если, конечно, вы намерены проводить здесь с нами много времени».

Сашок благосклонно кивнул — идея похозяйничать в заветной Синюхиной будке, честно говоря, его изрядно развеселила. Заодно решался и вопрос со звонком в Москву.

— Спасибо, — сказал Сашок, — тем более что мне надо срочно позвонить в Россию. По весьма конфиденциальному делу.

Гаврилов был в своем репертуаре. Как только Сашок рассказал ему о последнем развитии событий, он расхохотался:

— Не знаю насчет этой мафии, или КГБ, или студентов театрального — по-моему, это все ерунда. Но вот этот твой Гарри — явно подозрительный тип. Ты что, не догадываешься, зачем он всех вас из дома спроваживает? Нет? Да это же очевидно! Обчистить хочет! В спокойной обстановке, зная, что дома наверняка никого нет…

Это звучало настолько логично и убедительно, что Сашок сразу же согласился.

— Да, да, ты прав, конечно! Как это я дал себе голову заморочить… Просто даже стыдно! Я немедленно дам этому обалдую от ворот поворот.

— Вот именно! И мой тебе совет: не откладывай. Прогони его сейчас же. А своих родичей предупреди, чтобы никуда из дома в ближайшее время не отлучались.

Повесив трубку, Сашок выглянул из Синюхиного кьюбикла и повелительно махнул Гарри рукой: поди-ка сюда, голубчик. И тот послушно вскочил и побежал на зов, как песик. Лицо его радостно светилось, а в руках, в тон лицу, сияла желто-розовая газета. Это была «Файнэншл таймс», орган Сити, газета класса инвесторов и высоколобых финансовых воротил. Гарри держал ее открытой на особых страницах, сплошь испещренных столбиками мелких цифр. Сашок никогда этих страниц не читал, но иногда бросал на них уважительный взгляд — через плечо какого-нибудь надменного соседа в поезде. Он собирался вообще-то сказать Гарри что-нибудь резкое и злое, но тот на бегу излучал такое радостное, такое искреннее волнение, что оно передалось и Сашку и сбило его с правильного настроя. Да Гарри и не дал бы ему вымолвить ни слова. Схватив Сашка за руку, он возбужденно зашептал ему в ухо:

— Вы знаете, каков сегодняшний курс акций «Эспайр Пи-Эл-Си»? Мистер Тутов, вы женаты на мультимиллионерше!

Глава 26. Загадка телефонного номера

Из-за белых дуврских скал уже показалась тупая морда чаринг-кросского скорого, когда Сашок заприметил Гарри, притаившегося на вокзальной стальной скамейке в своем неприметном плаще и надвинутой на глаза кепке. «Явился — не запылился», — рассердился Сашок и решил делать вид, что в упор его не видит.

Поезд опоздал всего на две минуты, но, к разочарованию Сашка, оказался составленным из дряхлых музейных вагонов. «Приснились мне вчера французские, что ли? — подумал он. — Да вообще все вокруг в последнее время — какой-то сплошной сон».

Делать нечего, надо было садиться в поезд. Вообще-то Сашок намеревался следовать, по крайней мере, одному совету Гарри — строго соблюдать прежний режим, как будто ничего не происходит. «Бизнес эз южал». Всё — как всегда! Это поможет не сойти с ума.

Правда, легко сказать, да трудно сделать. Не так уж тяжело, конечно, встать, как всегда, в 6.15, сварить и съесть овсянку или слопать корнфлекс с молоком. Потом прийти на станцию, влезть в осточертевший вагон, почитать «Таймс» по дороге — это все не проблема. Но удастся ли сохранить равновесие, если на работе коллеги опять выстроятся его встречать, а начальник мистер Сингх, по кличке Синюха, станет заискивающе заглядывать в глаза и просить одобрения своих руководящих действий?

Да, надо, конечно, признать, это был апогей всего розыгрыша — покупка на его, Сашка, имя небольшого халтурного издательства, где он трудился, деликатно выражаясь, совсем не на первых ролях. Сначала Сашку казалось, что над ним попросту издеваются. Потом он все-таки поверил, что окружающие, включая начальника, свирепого мистера Сингха, хоть и поражены до глубины души, но принимают его всерьез. Ох, как упирался Сашок, когда клиент из Тирасполя потащил его вместе с Сингхом ужинать в «Савой»! Сашок, разумеется, читал, что «Савой» в наше время считается уже слегка старомодным, что нынешние крутые ходят в «Нобу» или в «Айви», но для него-то и поход в «Савой» был приобщением к экзотической, незаслуженной роскоши. Сашок отбивался изо всех сил, бормотал какие-то слова о занятости, о других обязательствах, о том, что «может быть, вы лучше вдвоем с мистером Сингхом», — ничего не помогало. Проклятый молдаванин непременно хотел заполучить именно «хозяина». «Да какой я хозяин! Ребята просто пошутили», — хотел воскликнуть Сашок, да не посмел. К тому же господин Лупану явно преувеличивал всемирно-историческое значение издательства, считая его «крышей», под которой проворачиваются какие-то не слишком прозрачные, но, видно, крайне выгодные сделки. Мистер Сингх, черт такой, ему подыгрывал, делал совершенно серьезное и многозначительное лицо, а когда Лупану спрашивал о контактах «Сенчури билдинг» в Сити, даже ронял (по-английски так и называется: «нэймз дроппинг») некие двойные, явно через дефис пишущиеся фамилии, о которых Сашок слыхом не слыхивал. В общем, в итоге Сашок не смог получить удовольствия ни от лосося в каком-то невероятном лобстеровом соусе, ни от розового «Сансерра», ни от подобострастных официантов.

Потому что ну какой же Сашок «владелец» в самом-то деле? И каково ему придется, когда недоразумение выяснится? (А оно выяснится обязательно, причем скорее рано, чем поздно.) Нет, Сашку хочется назад в его прежнюю, пусть скромную, но ясную и предсказуемую жизнь, он мечтал бы опять просто редактировать статьи про молдавский текстиль, литовскую энергетику и про что угодно еще. Потому что в глубине души даже мистер Сингх знает, что Сашок — редактор от бога, с которым ни Вугар, ни Цвета, ни русский кореец Ли — никто вообще не может сравниться в их несчастном издательском доме, наскоро сколоченном из подручных материалов для выкачивания денег из наивных российских рекламодателей. Все знают, что Сашок (и зачастую никто другой) способен спасти самый глупый, самый безнадежный текст, из любой дилетантской глупости он за несколько часов может сделать конфетку, даже когда все остальные оступаются и разводят руками. Понятное дело, что Сашку не место в таком убогом заведении, но ведь еще не вечер, и, глядишь, натренировавшись на тираспольском текстиле, он выйдет когда-нибудь на другие горизонты. Но и сейчас, стыдно признаться, но ведь факт! — даже и такая кондовая работа доставляет ему удовольствие. Как же все-таки любит он цеплять друг за друга слова, ткать из них узоры, из ничего творить музыкальный ритм, темп и мелодию гипнотизирующей фразы…

«Ты просто маньяк, фанатик, вот ты кто!» — говорит Анна-Мария. Говорит вроде бы с осуждением, с эдаким пренебрежительным пожиманием плечами, но Сашка не проведешь, изучил он уже эти их английские штучки достаточно, чтобы понимать: на самом деле это комплимент, выражение неподдельного восхищения и, может быть, даже гордости за любимого, хотя и эксцентричного мужа. Эксцентричность, не забывайте, здесь вещь вполне уважаемая, только не надо об этом вслух говорить. Ординарность же, наоборот, громко восхваляется, приводится в пример, но в действительности потихонечку презирается.

Так что факт остается фактом: он, Сашок, своего рода графоман, его хлебом не корми, дай что-нибудь отредактировать, напрочь переписать, придумать новую композицию, изобрести неведомые автору глубинные смыслы. И почти все равно, о чем будет идти речь — какая, собственно, разница? А всякие такие игры во владельцев и менеджеров — это совсем Сашку не по нраву. И вот какая нелепая мысль не давала ему покоя: что, если незаметно пробраться на свое рабочее место, скромно сесть за стол и попросить Синюху дать ему что-нибудь поредактировать? Как ни в чем не бывало, а? Вдруг все как-то незаметно вернется на круги своя?

Но умом Сашок прекрасно понимал наивность этих своих мечтаний, догадывался, что просто так из этой чертовщины не выпутаться. И если он возьмет и усядется за свой стол и примется за прежнюю работу, его просто примут за ненормального. Теперь вот еще эти стальные акции, кем-то купленные на имя его жены… Ясно, что добром такие дела не кончаются. Короче говоря, мрак. А дома-то тем временем… да, дома-то совсем неладно! Английская жена Анна-Мария почти неделю не ночует дома, обидевшись на Сашка за какую-то чепуху. И прекрасная русская любовница Анастасия (похожая на Анну-Марию как две капли воды), так и та Сашком совсем не интересуется, не звонит (хотя обещала) и даже, возможно, участвует в каких-то злых кознях. По крайней мере, если верить Гарри. Но верить ему Сашок теперь не собирается. Товарищ Берия вышел из доверия.

«Берия» между тем прошел мимо Сашка, кивнул ему головой небрежно, пробормотал: «Хай-я» — как здороваются с не слишком близко знакомыми, особенно если не помнят их имен.

Сашку даже обидно стало: чего это он?

Но вскоре Гарри важно прошествовал в обратную сторону, потом, словно не выдержав, плюхнулся на противоположное сиденье и сказал:

— Значит, вот как, решили не следовать моему совету и ночевали дома.

Сашок лишь плечами пожал: мол, свободный человек в свободной стране, где хочу, там и ночую. Потом все-таки сказал:

— А вы где, товарищ Берия, ночь провели?

— Берия? Нет, тогда уж генерал Власик. Одну важную персону вынужден был охранять. Поскольку она, персона эта, ведет себя безответственно и беспечно.

— Да бросьте вы, Гарри, в самом деле. Не бдели же вы всю ночь у меня под окном.

— Именно что так.

— Трудно поверить. Но в любом случае вы не в телохранители нанимались, а в сыщики. Вы бы лучше там, в Лондоне, в районе гостиницы «Корнуолл» разведывали.

— А где, вы думаете, я был вечером? Именно там. Причем, поверьте, это были напряженные часы, тяжелая работа, сопряженная с большим риском.

— Ну и что вы выяснили?

— Ну, к примеру… что при ближайшем рассмотрении… этот… не так уж на вас и похож. Так, тип общий, не более. Остальное — грим, причем довольно грубо наложенный… и, если приглядеться, сразу понятно, что он ощутимо ниже вас ростом и намного старше…

Тут Сашок точно поперхнулся, и все его твердое намерение выдержать с Гарри независимый и холодный тон куда-то улетучилось.

— Почему же, — вскричал Сашок, — там, на станции, нам обоим он показался таким… убедительным?

— Ну, во-первых, эффект привычной одежды, она очень тщательно подобрана… Во-вторых, актер он, видимо, высшего класса, ничего не скажешь, походку вашу он научился копировать, жесты и даже выражение лица!

Сашок явственно ощутил что-то вроде озноба, что называется, мороз пробежал по коже.

— Знаете, Гарри, честно вам признаюсь, почему-то от этой мысли, что кто-то долго наблюдал за мной, изучал, учился копировать… а теперь ходит где-то и изображает меня, и люди, может быть, смотрят на него и за меня принимают… почему-то мне от этого всего очень не по себе делается…

— О, Александр, на вашем месте я ощущал бы то же самое! — отвечал Гарри, копаясь в карманах своего плаща, — но вот, взгляните-ка на эту бумагу…

— Что это?

— Ксерокопия паспорта женщины, которую вы называете Анастасией.

— Цыбакина Халиссия Михайловна, место рождения — город Омск, — ошеломленно прочитал Сашок. — Смотри-ка, на три с половиной года моложе Анны-Марии…

— Да, а тут, видите, копия страницы с британской визой. Все, кажется, в полном порядке, выдана в Москве, в посольстве…

— Погодите, а как же виноград?

— Какой виноград? Что с вами, Александр? При чем тут виноград?

— Я имею в виду… значит, она не через туннель пришла?

— Да нет, зачем же такие сложности? Виза нормальная, туристическая, действительна на шесть месяцев… там, кстати, и билет аэрофлота был. Рейс SU-241.

— Был билет? Там? Но где именно — там?

— Ну, в сумочке у нее, где же еще?

— Так значит, вы в сумочку к ней залезли? Это же воровство! Как вы могли? — вскричал Сашок и тут же осекся — какой глупый вопрос, если адресовать его профессиональному вору-домушнику.

А Гарри ответил без особого смущения, но с некоторым, как показалось Сашку, оттенком горечи:

— Не забывайте, мистер Тутов, что эта женщина пытается украсть нечто во много раз более ценное… Мне пришлось — ради вас, между прочим! — пойти на огромный риск и проникнуть в ее номер в отеле «Корнуолл».

— Да вы что! Разве я вас о таком просил?

— Другого выхода не было, можете мне поверить. К сожалению, мне пришлось инсценировать кражу.

— Но это просто невероятно! И что, Настя так крепко спала, что вас не заметила? Или вы ее… оглушили чем-нибудь?

— За кого вы меня принимаете? Нет, конечно… Как вы помните, комната ее в полуподвале, там есть окошко…

— А! Так вы подглядывали!

— …и мне удалось установить момент, когда она была… очень занята.

— Чем же это?

— Я прошу прощения, Александр, но она… она заперлась в ванной с… этим… двойником вашим…

— Заперлась? В ванной? С ним?

Сашок чуть не спросил: зачем? Не потому, что был настолько глуп, а просто уж очень ему не хотелось догадываться о том, о чем не догадаться было нельзя.

— Да, они так увлеклись, что утратили всякую бдительность… так орали, что не слышали ничего. Какие-то еще странные звуки там звучали, как будто ремнем кого-то хлестали, или что-то в этом роде… потом опять орали… Причем так громко, я боялся, соседи прибегут, все испортят. Она даже сумочку бросила на столе в комнате. А… этот — пиджак на стуле оставил. Так что я спокойно отрыл дверь и…

Сашок сидел на своем сиденье, отвернувшись от Гарри, и кусал губы. Очень жгучее, темное и до сих пор не изведанное им чувство поднималось откуда-то из глубин.

О, он знал, конечно, что это за штука. Но знал теоретически, из книг. А самому испытывать не приходилось. И теперь он был неприятно удивлен тем, какая отвратительная вещь эта ревность. Корежит тебя, все внутри переворачивает, сам себе делаешься омерзителен, но ничего поделать с этим не можешь. Будто чужая, посторонняя сила овладела тобой и делает что хочет с твоим телом, крошит душу…

Да еще вот это — звуки эти странные.

Это же считается «английским пороком» — сексуальное влечение к порке. При чем же здесь только что прибывшая из России молодая женщина и этот странный, подозрительный тип, его, Сашка, зачем-то изображающий? Откуда у них это извращение? Впрочем, логично предположить, что оно на самом деле встречается по всему миру, а не только в Англии. Но все равно, было до тошноты противно представлять себе, чем и как Настя занималась с этим уродом в гостинице «Корнуолл». (Да, да, он, конечно же, урод, хоть и может иногда сойти за Сашка издалека!) Это было просто выше его сил.

Наконец он взял себя в руки и сказал, как ему казалось, почти хладнокровно:

— Ну хорошо, что дальше? Что вы сделали с паспортом?

— Снял копию, а оригинал подбросил рядом с полицейским участком на Чаринг-Кросс… Через пару минут какой-то бобби его уже подобрал.

— Зачем вам это?

— Полиция должна была обратить внимание на то, что она со своего туристического маршрута съехала. И ведет себя подозрительно. Явно не туризмом занимается. Так что она теперь засвечена. Не удивлюсь даже, если она — ту-ту! SU-242!

— Ну хорошо… а что еще там было, в сумочке той? Деньги небось?

— Деньги, да… увы, пришлось взять. Иначе кто же поверит, что ограбление… У него в пиджаке тоже пришлось для правдоподобия пошуровать.

— Документы, документы у него были? — быстро спросил Сашок.

— Нет, только кредитная карточка была. Платиновая «Виза». Ну, и налички… довольно много.

— Кредитка на чье имя?

— Да вот она, посмотрите. Николай О… О… Остров… да, Николай Островский.

— А-а… «Как закалялась сталь».

— Какая еще сталь? Что-то вы меня путаете сегодня, Александр. То про виноград, то про какую-то сталь. Хотя… погодите, погодите… Ну конечно! До меня дошло, Александр! Вы уж простите меня, что я так медленно соображаю. Ну теперь я все понял, спасибо вам! Конечно же! Это все, абсолютно все объясняет! Действительно, виноград и сталь — вот он, ключ к коду, разгадка всей шарады! Зелен виноград, так точно! И сталь, сталь, именно сталь! Нет, мозги ваши, мистер Тутов, это действительно нечто, мощная штука… Снимаю шляпу!

Пораженный этой тирадой, Сашок не решился разочаровывать Гарри в своих мыслительных способностях. «Или это он меня разыгрывает? Черт его знает… Рожа вроде серьезная, — раздумывал Сашок, — но убей меня бог, если я понимаю, о чем это он». Так или иначе, Сашок решил отвлечь Гарри от восторгов по поводу своей интеллектуальной мощи.

— Итак, подведем итоги, — сказал он деловым тоном. — Вы забрали у них деньги, паспорт Ана… то есть госпожи Цыбакиной… кредитную карточку Корчагина, то есть Островского…

— И вот это еще, — вставил Гарри и извлек из бездонного кармана своего плаща маленький, блестящий, элегантный и — сразу видно — дорогой мобильный телефон.

— Это… что? — брезгливо спросил Сашок, отодвигаясь подальше от ворованной вещи.

— Телефон госпожи Цыбакиной, — отвечал, потупясь, Гарри.

Следующие пятнадцать минут ушли на объяснения устройства современных моделей. И того, как извлечь из памяти аппарата последние двадцать номеров — те, которые набирала госпожа Цыбакина, или, наоборот, те, с которых звонили ей.

— Посмотрите внимательно, — вдруг узнаете какие-нибудь из них. Лондонские я проверю сам, но вы посмотрите на вот эти, заграничные. Те, что с семерки начинаются, это Россия, не так ли? Вот тут сколько их — 7095, 7812, 7916, 7903…

— Нет, нет, — раздраженно отвечал Сашок, пробегая глазами комбинации цифр, — первый раз вижу… А это вот, например, код Тирасполя, я туда, конечно, звоню иногда, но номер не тот… впрочем, надо проверить…

И вдруг Сашка точно обожгло — среди исходящих он увидел очень даже знакомый московский номер — собственно, один из немногих, что он знал наизусть.

— Нет, не может быть… Этого никак не может быть!.. Бред какой-то, — бормотал он себе под нос по-русски.

— Что, что такое? — встрепенулся Гарри. — Вас ист дас — «не мозьет бит»?

Но Сашок не стал ему отвечать, а стиснул зубы и взял и набрал номер — будь что будет!

— Алька, — сказал неподражаемый бархатный голос в трубке, — сколько раз тебе можно говорить: не звони ты по этому телефону, ну что ты, в самом-то деле, умная баба, а ведешь себя иногда как последняя дура. Вся связь только через Корявого, в крайнем случае — через запасной коммутатор…

— Валера, — грустно сказал Сашок, — это не Алька. И не Настька. Это Александр Тутов. И я понятия не имею, что такое запасной коммутатор. И с Корявым твоим я не имею честь быть знакомым. Если это не бандит по кличке Эник-Беник. А может, это Дынкин? Или Лещ?

Но Гаврилов не ответил. В трубке раздались короткие гудки.

Глава 27. Маски сорваны

— Что? Кто это? Переведите! — требовал Гарри.

А Сашок сидел словно в воду опущенный, ошалело поглаживая телефон. Наконец он выговорил:

— Я, наверно, сплю, Гарри. Потому что такое бывает только в кошмарах. Это номер мобильного телефона моего лучшего школьного друга Валерия Гаврилова, и это его голос был сейчас в трубке. И судя по тому, что он сказал, он близко знаком с Настей, то есть с этой, как ее, Собакиной. И он, кажется, поддерживает с ней секретные контакты.

Гарри что-то хотел сказать утешительное, но тут…

Оба они вздрогнули от неожиданности, причем Сашок чуть не выронил телефон на пол, потому что тот громко и нахально, на весь вагон заиграл прямо у него в руках мелодию русской народной песни «Карла Марла Борода».

Сашок какую-то секунду колебался, смотрел с отчаянием на Гарри (тот яростно кивал головой, дескать, давай, отвечай на звонок) и наконец нажал на кнопочку с нарисованной на ней зеленой трубочкой.

— Что-то разъединилось, — хрипло сказал голос Гаврилова. — Хорошо, Саш, что ты позвонил. Я как раз хотел с тобой поговорить.

— Что значит «хотел поговорить»! — взорвался Сашок. — Что значит «хорошо, что ты позвонил»! Да ты вообще, ты вообще понимаешь… Ты… Ты… что ты делаешь… мы же с тобой друзья или там школьные товарищи хотя бы… так подло все-таки…

— Ну да, ну да, — отвечал Гаврилов. — Слушай, мы в любом случае все сворачиваем… Алька уже едет в аэропорт, и вся команда тоже пакуется. Так что ты не сердись, ладно? Не сердись, о’кей?

— Что значит «не сердись»! Что значит «о’кей»? Нет, я вообще сам люблю розыгрыши, но всему же есть пределы!

Все накопившееся за последние недели раздражение, всю обиду и злость, чувство бессилия и даже то темное, что вышло из каких-то постыдных глубин, Сашок хотел теперь выплеснуть на Гаврилова и потому не мог остановиться — и шипел, и кричал, и грохотал, и Гаврилову никак не удавалось остановить его. И Гарри тоже зря махал на Сашка руками. («Тише, тише, — шептал он, — весь вагон уже переполошился!»)

— Ну не кричи ты, не кричи ты так, в самом-то деле, — увещевал его Гаврилов. — Слышь, мы вот контору эту твою, как она там называется, «Сенчури» чего-то там, мы ее тебе оставим в качестве компенсации за неудобства… Она, конечно, там у тебя не ахти, не «Бэнк оф Нью-Йорк» какой-нибудь. Но ее можно нормально раскрутить. Она, контора твоя, неплохо позиционирована для всякого брокерства, белого и серого… Тут вот одна автономия нефтеносная хочет на вашу биржу английскую выйти, так я могу вас свести. Знаешь, что такое «Ай-Пи-Оу» — «Initial Public Offering»? Не знаешь? Ну неважно… Там у тебя индус один есть толковый, ты его послушай, у него башка вообще варит… Глядишь, мы с тобой еще поработаем.

— Поработаем? Ну уж дудки! Я не уверен, что вообще имею малейшее желание с тобой общаться!

— Остынешь… Дай срок, остынешь, Санечка. Слышь, что говорю-то? Контору свою божью себе оставь… Но вот сталь, сталь отдать придется. Сам понимаешь, за такие деньги — горло перегрызут. И мне, и тебе.

— Какую еще сталь? Ты что, все шутить изволишь?

— Какие тут шутки. Неувязочка у нас вышла со сталью-то… Надо отдать, причем срочно.

— Ну что ты мне голову морочишь… Виноград, сталь — чушь какая-то…

— Про виноград ничего не знаю, а акции сталелитейные, «Эспайр Пи-Эл-Си», надо будет или подарить, или продать за символическую сумму — что-то такое… Наши эккаунтанты с тобой скоро свяжутся… То есть буквально завтра. Или даже сегодня ночью. Так ты там не упирайся, не вздумай, просто делай что скажут. Они крутые, эти эккаунтанты, ты таких еще не видал. Так что ты не дергайся. И жене объясни, что это вопрос жизни и смерти. Твоей, моей, ее… В буквальном смысле слова.

— Ах вот как! «Объясни жене»! Ты как, собственно, это себе представляешь? Я не то что жене, я себе объяснить не могу того, что случилось!

— Ну хорошо, хорошо! Что тебе непонятно? Сейчас не время и не место, конечно, вдаваться во всякие детали, но в самых общих чертах, может, я могу что-то объяснить прямо сейчас. А остальное… остальное, как говорится, в следующий раз. Лучше при личной встрече. Или в Москве, или у вас там, в Лондоне. Я как раз планирую лететь к вам на одну собираловку. На экономический форум. Но если не терпится, валяй, спрашивай. На что смогу, отвечу.

Сашок чуть не задохнулся от негодования, но потом вдруг неожиданно понял, что в нем вдруг проснулось что-то еще, успешно пробившееся сквозь все слои праведного гнева. И это что-то, конечно же, было любопытством. «Странен человек», — мелькнула мысль. А вслух Сашок сказал:

— Ах вот как! Ну ладно, отвечай… для начала скажи: Беник этот… он на тебя работает?

— Ну, да… да. На кого же еще? Талантливый мужик, скажешь, нет? Актер по образованию, лауреат премии Клары Цеткин, между прочим… импровизировать умеет. Но не без слабостей, собака…

— А что за имя такое дикое? Он кто по национальности?

— Да русский он, русский — по крайней мере наполовину. Считалка ему нравится про эника-беника и про вареники… вот его и прозвали. А он уже привык, ничего, откликается. Но вообще-то он Григорьев. Миша Григорьев.

— А Дынкин… Дынкин — тоже твой человек?

— А что, понравился? Скажи, силен, бродяга! Он вообще-то рязанский. — Гаврилов засмеялся, причем как-то неприятно, неискренне, совсем иначе, чем смеялся в школе. Потом будто выключил режим смеха, нажал на кнопку «серьезный разговор», сказал грустно:

— Нет, с Дынкиным все гораздо сложнее… Мы из разных команд, но нас объединили для этого проекта, и поначалу мы работали вместе. Но по ходу дела стали возникать разногласия… Тебя, наверно, там, в Англии учат важности командной игры? Ну с этими козлами в команде сыграешь, как же… из-за них и пошла вся эта хренотень. Отчасти из-за них так все плохо и кончилось… Хорошо хоть твои футбольные друзья вовремя их на место поставили. Вообще, слышь, ты меня удивил, не ожидал, что у тебя там такая «крыша» может быть…

— За комплимент спасибо, а вот насчет концовки — это с какой стороны посмотреть! — вскричал Сашок. — В каком смысле плохо кончилось? С моей — так очень здорово, просто замечательно! Вот начиналось как раз скверно, а с концовкой — все отлично! Вот, например, мы с женой пока что в живых остались, не такой уж дурной итог, по-моему… Слушай, скажи, ты вот все о стали беспокоишься… Но зачем же твои гаврики напоследок мне акции всучили?

— Да, глупость вышла, извини. У нас там совсем все пошло наперекосяк… Не поверишь, связь потеряли. Эти м-м… чудаки, они там все перепутали, что можно и нельзя, приняли тебя за Григорьева… Из-за пьянки все, как всегда. Эх, русский человек, если бы не пил, ему бы весь мир давно покорился!

Сашку показалось, что он совсем потерял нить.

— Черт с этим Григорьевым твоим и с «Эспайром» тоже… Ты мне лучше скажи, где ты эту… Альку… где взял?

— Ага! — торжествующе воскликнул Гаврилов. — Скажи, похожа! Не отличить! Я ее как увидал, так прямо ахнул! Представляешь, в Ростове, на вокзале, стоит ободранная как кошка, но я сразу сказал: во, ведь в точности англичаночка одна знакомая. Отмыли мы ее, покрасили, приодели… Скажи, сильна, а?

— И увидев ее, ты решил устроить весь этот… фейерверк?

— Ну, что-то вроде того…

— И соответственно, ханни трэп для меня тоже…

— Чего? Не понял?

— «Медовая ловушка» это называется. Сладким помазано, вот дураки и суются. А капкан — цап! — и захлопнется…

— Нет, Саш, ты не понял, я…

Но Сашку вдруг стало как-то невыносимо тоскливо. Так противно стало на душе, что он, неожиданно для себя самого, взял и нажал на кнопочку с красной трубочкой. А потом и вообще аппарат выключил.

Гарри покосился на него с удивлением, пару минут выдерживал уважительное молчание, а потом не удержался и спросил:

— Вы обсудили проблему акций «Эспайр»?

— Да, — неохотно отвечал Сашок. — Мой знакомый требует их отдать.

— С какой такой стати? Надо поторговаться. А если что — пусть в суд подают.

— Какой суд, — сказал Сашок, — если я их не отдам, меня убьют.

— Вас и так… должны были… по бизнес-плану, того-с… а вот не убили же! Есть, знаете ли, защитные средства.

— Устал я от ваших защитных средств. И вот что, Гарри, я вспомнил, где я слышал про эту компанию. Про «Эспайр». Я сегодня утром брился и слушал радио, хотя и не очень внимательно. Кажется, там речь шла о каком-то русском олигархе, который хотел прибрать «Эспайр» к рукам. Он вроде бы скупал акции через всяких подставных лиц. Потому что напрямую почему-то нельзя. И он пытался посадить своих людей в совет директоров. Но у него облом вышел. Что-то там не склеилось. Нелепая ошибочка, вроде того, что какие-то документы забыли дослать. Доверенность не заверили. И кто-то не успел на самолет. И вчера поздно вечером — можно сказать, ночью — противники этого hostile bid — враждебного поглощения — смогли собрать экстренное заседание и все это дело похоронили. Русский олигарх не смог провести своего человека в правление, и все его карты теперь биты. Вот почему, уважаемый Гарри, мы с Анной-Марией еще живы, а не благодаря вашим защитным мерам! Мало того, теперь, видимо, в дело вмешается специальный отдел по расследованию серьезных экономических преступлений…

Гарри потупил глаза, посопел и наконец сказал:

— Да вмешался уже, давно уже вмешался, мистер Тутов.

— Что? Кто вмешался? — не понял Сашок.

— Отдел. По расследованию серьезных экономических преступлений.

— Вы! Так вы! Вы меня тоже обманывали, Гарри!

— В чем же обман, дорогой Александр? В том, что помогли вам, может быть, даже жизнь спасли?

— Но вы, вы вовсе не…

— Вовсе не кто, мистер Тутов? Уверяю вас, я на самом деле пенсионер. Но до выхода на пенсию жизнь у меня была… э-э… очень яркой, пестрой и разнообразной. Поверьте, судьба бывает просто непредсказуемой, просто от тебя как будто не зависит… Так вот, сугубо конфиденциально: в молодости я даже бывал, как бы элегантнее выразиться… в каком-то смысле по обе стороны закона… Вы понимаете, что я имею в виду? Потом пришло время, я осознал грехи молодости и потом их замаливал… Но за вознаграждение, конечно, иногда очень даже приличное. В своем деле всегда считался мастером — по обе стороны… А теперь вот — видите, старость, бедность… Вы же знаете, пенсии у нас тут — не разбежишься. Но можно подрабатывать. Внештатно — фри лэнс.

Сашок оторопело молчал, не зная, что сказать.

Тогда Гарри решил взять инициативу в свои руки.

— Вот моя теория, — сказал он. — Я думаю, их, гангстеров этих ваших, сгубила жадность.

— И алкоголь, — вставил Сашок.

— Ну да, и алкоголь, наверно, тоже. Они же все так здорово придумали, разработали, сразу видно, что ваш школьный товарищ в курсе технологий. Но то ли он не доучился, то ли мало практиковался, то ли еще что — не знаю. В общем, талантливо, но отдает дилетантизмом. Если бы у него было бы побольше выдержки, он смог бы заполучить здесь плацдарм, с которого можно было бы много чего проворачивать. И структура у него была бы и для отмывания денег, и для захвата компаний, и для много чего еще. Отец Анны-Марии, кстати, очень уважаемый в Сити человек, имя его дочери само по себе открыло бы много замков и дверей. Но им в последний момент не хватило, видимо, выдержки и терпения. И потом сыграли свою роль нетерпение и жадность. Жадность их сгубила.

— И пьянство, — сказал Сашок.

— И пьянство, наверно, тоже. Как бы то ни было, очевидно, что они были уже почти у цели, когда появился этот стальной магнат. Он, думаю, пошел к своим старым коллегам по КГБ, а ныне продвинутым бизнесменам, и спросил: нет ли у вас, ребятки, кого-нибудь, кто бы мне помог решить вопрос в Лондоне? Ему ответили, скоро будут. Разрабатываем там одну смешанную англо-русскую пару, посмотрим, то ли их завербуем, то ли заменим на своих агентов-нелегалов. Парню мы совсем уже голову заморочили, агентшу ему подсунули классную, хорошо подготовленную. Он уже у нас тепленький, уже на крючке, скоро можно будет начинать всерьез работать. Но олигарх сказал: скоро мне не надо, мне надо прямо сейчас, завтра. Вернее, вчера. Я, если что, заплачу вдвое, втрое, впятеро. Ну, и они сорвались с ручки. Решили рискнуть, сократить все сроки. И все посыпалось.

— Да разве у профессионалов так бывает? — спросил Сашок.

— Все на свете бывает! Знаете ли вы, что один легендарный неуловимый грабитель банков однажды оставил на месте преступления свой бумажник со всеми документами и так сел на 30 лет? Или что знаменитый советский разведчик-нелегал, мастер конспирации, погорел на том, что забыл микропленку в кармане пиджака, который сдал в чистку!

— Наверно, перебрал крепко.

— Возможно, и это тоже. Но вообще — и Гомер иногда дремлет.

— У нас говорят: и на старуху бывает проруха.

— Ваш язык выразительнее. Но вообще сейчас не прежние времена, сейчас и у вас, и у нас на одного истинного профессионала — два бывших полицейских (или милиционера) и запойный бандит. Вот и приходится пенсионеров привлекать.

— А как насчет «сэра»? Того джентльмена, что меня на лимузине возил и виски поил? Он тоже пенсионер?

— Именно! Это мой старый знакомый! Где мы с ним в жизни только не сталкивались — и вместе трудились, и друг против друга работали. Теперь вот тоже на пенсии подрабатывает. Только нашел с кем связаться — с Дынкиным и узбеками!

— Но вот этого я совсем не понимаю! При чем тут узбеки?

— Э-э! Мой старый товарищ жестоко ошибся. Его провели. Подбросили ему «ред херринг».

— А, копченая селедка! По-русски это значит пустить по ложному следу, — сказал Сашок.

— Именно! Убедили старого дурака, что за акциями «Эспайр» охотится один олигарх узбекского происхождения. И вы, мистер Тутов, якобы его близкий институтский приятель. И якобы кто-то видел вас на даче олигарха в Ташкенте, одетым в халат. И готов был вас опознать. Всё обман, разумеется, денег просто кое-кто пытался заработать. Все это ваш друг Дынкин устроил. Он подрабатывал двойником, всем голову морочил. Эх, жадность человеческая! И Джеймс, этот знакомый мой, тоже туда же, опозорился на старости лет! Говорю же вам: пенсии у нас тут очень маленькие, вот люди и занимаются черт-те чем!

— Невероятно! Он кажется таким аристократом натуральным, просто патриций…

— Во-во, он этим всю жизнь и торгует… А тем, кто не наделен от природы такими внешними данными, кто в частную школу не ходил, тем всю жизнь приходится вертеться-крутиться и напрягать мозг до перегрева… Но итог все равно один и тот же — неприличная пенсия!

Гарри пригорюнился и на несколько минут замолчал. Но потом снова оживился и спросил:

— Вы, кстати, Александр, позаботились, надеюсь, о своей пенсии? А то на государственный минимум, ей-богу, совсем не проживешь.

— Да я как-то… сначала надо дом наконец купить, а потом уже…

— Нет-нет, это неправильно, поверьте мне! Я, кстати, могу предложить вам неплохие варианты — «Лигал энд Дженерал», «Пруденшиал», «Норвич Юнион» и другие.

— Ах, вы еще и продажей пенсионных планов подрабатываете!

— А что же делать? Но ради вас я возьму совершенно минимальную комиссию, клянусь! Кстати, некоторые из этих компаний делают и отличное страхование дома от пожара, ограбления и так далее.

— Погодите, погодите-ка, Гарри! Прошу вас, наденьте снова свою сыщицкую шляпу. Давайте вернемся к планам злоумышленников поглотить от имени моей жены сталелитейную компанию. Объясните: неужели они могли рассчитывать, что кто-нибудь в здравом уме и ясной памяти мог бы на самом деле принять эту… Собакину… за англичанку?

— Ну, она сама бы на правление не пошла, надо думать, наняла бы местного адвоката… Или посредника — мистера Сингха, например… И тот бы прекрасно от ее имени проголосовал бы на собрании акционеров. Ну, и есть множество других вариантов.

Сашок молчал довольно долго. Потом сказал:

— Мне почему-то хочется верить, что Настя, ну или кто она там, все-таки решила меня пожалеть и не позволила этой банде меня прикончить.

Гарри посмотрел на Сашка то ли подозрительно, то ли с жалостью и сказал:

— А я предпочитаю ваши алкогольные версии. Например, что Беник, он же Григорьев, напился до зеленых чертей и подрался на улице с «Ярдиз».

— Это ямайские гангстеры, что ли?

— Вот именно. И теперь Григорьев еле живой, сильно порезанный, весь в бинтах и бандажах, срочно эвакуируется на родину. Правдоподобно?

— Вполне. Но… скучно как-то.

Теперь задумался уже Сашок. А Гарри сочувственно засопел рядом.

Наконец Сашок глубоко вздохнул и произнес что-то совсем уже ни с чем не сообразное.

— А вдруг, — сказал он, — действительно существуют параллельные миры и там живут какие-то чуть-чуть другие Анна-Мария, Настя. Ну, и я тоже.

Гарри чуть-чуть испугался. Пытливо смотрел на Сашка, словно пытаясь понять, не сбрендил ли он слегка от пережитого напряжения.

— Александр, — сказал он, — прошу вас, не впадайте в мистику! А то я начну читать вам мораль о том, что прежде чем отличать свой мир от чужого, надо научиться не путать свой портфель, жену, себя… и так далее… И вообще, давайте выпьем по стаканчику, и по домам.

— Что мне там делать, дома-то, — мрачно отвечал Сашок.

— О нет, Александр, вы не правы. Дома у вас на этот раз точно есть дела. По моим сведениям, Анна-Мария тоже вернется сегодня домой.

— Да вы что! — воскликнул Сашок. — И вы все это время молчали!

— Ну, я, знаете ли, в общем-то, не имел права… — сконфузился Гарри.

— Я понял! — разгорячился Сашок. — Вы ее все это время прятали!

— Но не от вас, Александр, не от вас! Ей же угрожала реальная опасность…

— Нет, все равно, как вы могли, а еще претендуете на роль моралиста! Это очень некрасиво с вашей стороны — и с вашей лично, и бюро этого вашего, как там бишь его — особенно замечательных преступлений! Я себе места не находил, а уж о родителях ее и говорить нечего. Вы им просто жизнь сократили!

— Или спасли…

После этого обмена колкостями Сашок и Гарри надулись друг на друга. Но тут за окнами вагона появились платформы «Ландон Бриджа», Сашок, недолго думая, схватил свой портфель в охапку и бросился к выходу.

— Постойте, еще секунду! — вскричал ему вслед Гарри. — Я еще не успел вам сообщить нечто важное…

— Ну, что там еще такое?

— Последнее, что я не успел вам сказать: паспорта и у Беника, и у госпожи Цыбакиной поддельные. Но качество — невероятное! Просто произведение искусства, любо-дорого посмотреть!

— Ну, что с того?

— Ну так… знаете ли… Скорее всего, значит, никакие они не Григорьев и не Цыбакина…

— Ага, значит, Гаврилов продолжает мне врать — не разоружился перед партией… Ну да наплевать, какое мне дело: Григорьев-не-Григорьев, Цыбакина-не Собакина, Настя или Аля… Все равно я их никогда больше не увижу…

— Вот от этого я на вашем месте не зарекался бы — все может быть! Мало того, предчувствие у меня такое… что вы с ними еще встретитесь…

— Чепуха! Прощайте, Гарри, мне пора домой.

И с этими словами Сашок выскочил на перрон. Напротив, на противоположной платформе, сияли белые бока новых французских вагонов отправлявшегося в обратную сторону поезда. Сашок рванул, как настоящий спринтер, и в последний момент успел-таки вскочить в закрывающиеся двери. А вот ринувшийся за ним следом Гарри не успел. И теперь он стоял по другую сторону стекла и что-то пытался сказать.

Сашку вдруг стало весело.

— Ну чего, чего орешь, сыщик мой внештатный, — говорил Сашок, уверенный, что Гарри его не слышит. — Опомнись: разве англичане так себя ведут? Совсем обрусел, понимашь…

Но тут вдруг двери на секунду снова открылись, Гарри просунул в вагон голову и сказал громким шепотом:

— Один, один только совет! Поверьте пожилому человеку! Кайтесь в чем угодно, но только не надо, не надо Анне-Марии про эту… госпожу Цыбакину рассказывать… Умные мужчины не рассказывают.

Наконец двери окончательно закрылись, и поезд тронулся, увозя глубоко задумавшегося Сашка на восток. А какой-то совсем не веселый Гарри остался на платформе совсем один.

Эпилог «Где я? Кто я? Что делаю в чужой стране?»

Сашок думал, что навсегда обречен регулярно просыпаться с этой пугающей мыслью. От которой с утра бросает в дрожь и перехватывает дыхание. Но вот какая штука: с некоторых пор это стало случаться с ним все реже и реже.

Почему? — спрашивал он сам себя — и не мог сформулировать ответ. Хотя что-то такое вертелось на языке. Что-то существенно изменилось в его жизни. Значит ли это, что он потихоньку превращался в англичанина? Ну, это вряд ли. Но какую-то странную нишу на нейтральной полосе он себе, наверно, выкопал. И все глубже в нее погружался. Как в море. В нем, в море, наверно, все дело. Оно ему странным образом помогает.

Внешне главная произошедшая с ним перемена состояла в том, что они с Анной-Марией достигли наконец моргейджного ипотечного счастья, надыбали кредит на 25 лет и купили в том же Фолкстоне квартиру с видом на Английский канал, (который на самом-то деле — тс-с, пока англичане не слышат! — называется Ла-Манш). В хорошие дни прямо из окна был отлично виден французский берег. И день начинался со взгляда через широкое панорамное окно: а какого цвета сегодня море?

Когда-то в детстве родители возили Сашка на юг, отдыхать в Абхазию. С какой завистью смотрел он на местных: везет же людям, живут на море! Просто невероятно счастливый жребий. Ему самому, понятное дело, такого никогда не выпадет.

Но выпало. И вовсе не пришлось переселяться в Сухуми, оказалось возможным стать морским жителем Англии. Море, конечно, другое, холодноватое, но это уже детали.

Сашку нравится Фолкстон — ему здесь уютно. Город начал потихоньку преображаться, возрождаться после десятилетий упадка. На нижней набережной разбили вдоль моря очаровательный парк, укрепили участки пляжа, воздвигли новые волнорезы. Посреди парка построили большущую детскую площадку, с массой всяких качелей, каруселей и горок, с которой целый день разносились над морем восторженные детские крики. Площадка наводила Сашка и Анну-Марию на кое-какие мысли, которым, наверно, предстояло в будущем воплотиться во что-то конкретное.

На настоящем, девятнадцатого века, гидравлическом лифте из берегового парка можно было подняться на «Лиз» — верхнюю парадную набережную — одну из самых красивых в Англии, да и во всей Европе.

В хороший день, когда с неба не падает дождь (а в Фолкстоне льет чуть реже, чем в Лондоне и тем более на севере), потрясающий кайф на рассвете выйти на Лиз — благо дивный волшебный променад начинается где-то в двадцати метрах от подъезда. Смотреть на то, как восходит над морем, как пробивается через облака солнце, раскрашивая волны до самого горизонта в пронзительные цвета, — удовольствие почти сексуальное. Море пахнет йодом, но не только. Еще и чем-то загадочным, какой-то тайной. И наглядевшись, надышавшись морским воздухом, можно за день столько всего сделать — ой, ой, ой!

Перед сном погулять по Лизу — тоже дело совершенно волшебное, особенно если дождаться момента, когда зажгутся изящные старинные фонари, подсвечивающие набережную таинственным нежно-абрикосовым цветом. А море в это время кажется черным, шипящим, сердитым. Смотришь с высоты, как по черно-матовой поверхности воды порывы ветра гонят белых упрямых барашков, как они вздыбливаются, будто пытаясь сопротивляться порывам ветра, и легкая оторопь берет. Но здесь, на набережной, уютно от ощущения безопасности — здесь тебя холодной соленой воде не достать и даже не забрызгать. А если все-таки пронижет ветер насквозь, если сквозь свитер и куртку пробьются холод и сырость, тоже не страшно, это даже замечательно — хороший предлог заскочить в бар в роскошном темно-красном доме-дворце под названием «Гранд», посидеть там перед открытым старинным камином, пропустить рюмочку или хотя бы чашку крепкого горячего чая. Можно по-местному — с молоком, или по-славянски — с аккуратно нарезанным кружочками лимоном. Сашок сам себе удивлялся: никогда заранее не мог угадать, какое у него будет на этот раз чайное настроение — русское или английское. Ему даже казалось это символичным — соответствующим двойственности его души.

«Гранд» построили в середине девятнадцатого века для принца Уэльского, будущего короля Эдуарда VII, и он на протяжении многих лет проводил здесь летние сезоны. Как правило, в обществе своей возлюбленной, фактически — второй жены по имени Элис Кеппел. Обитали они в Фолкстоне с многочисленной свитой и прислугой, и вокруг «Гранда» постепенно вырос местный Вест-Энд с рядами белых и абрикосовых элегантных домов — почти как в лучших районах Лондона.

В самом «Гранде», на первом этаже — ресторан со стеклянными стенами и огромными окнами, из которых открывается праздничный вид на набережную Лиз, с ее гигантскими яркими клумбами, и на разноцветное море. Но Сашок особенно полюбил именно бар со знаменитым большим камином, в котором так притягательно полыхает открытый огонь. Он может долго сидеть перед ним, завороженно глядя на пламя. Что он там видит? О, это отдельный разговор, особая тайна…

В такие моменты ему приходят в голову самые удивительные вещи. Например, из области астрономии и космологии. Или даже математики. Вдруг ему начинает казаться, что некая глубочайшая истина, какой-то великий закон мироздания скрыты в самом элементарном. В суммах и взаимоотношениях простых чисел, например… О, он уверен, не так они просты, как кажется… Возьмите даже примитивный постулат: деление на ноль невозможно. Но почему уж так категорично-то? А если сильно постараться? Если поднапрячься как следует? Может, все-таки немножко получится? Казалось бы, элементарно. Понятно ведь: нельзя делить на ничто. Но ведь умножать на ничто можно, получая вполне рациональный результат… А ведь ноль можно представить себе как сумму: плюс бесконечность и минус бесконечность… И если одинаковые массы вещества и антивещества соединить в пробирке, будет аннигиляция, взаимное уничтожение… Нет, здесь точно скрыта какая-то тайна…

Главный закон материального мира, думал Сашок, — Лень. Природа ленива. Под лежачий камень вода не течет. А камень обязательно предпочтет лежать. Как и человек. Стоять лучше, чем идти. Сидеть лучше, чем стоять. Лежать лучше, чем сидеть. Не жить легче, чем жить… Того, что может не случиться, не случится. Происходит только вынужденное, то, что не случиться не может. Но как в таком случае появилась жизнь? С какой такой стати, с какого перепуга? Ведь можно же было и не оживать и прекрасно себя чувствовать…

По ассоциации задумывался Сашок и о странной английской судьбе. С чего это вдруг эти не очень плодородные каменистые острова, задворки Европы, расположенные в стороне от основных торговых путей, стали самой могущественной державой, властительницей морей? Как так получилось, что задворки эти породили целую цивилизацию — англо-саксонскую, которая стала наследницей Римской империи?

В самом-то Риме к этим островам относились с некоторым презрением, Юлий Цезарь отзывался об их жителях крайне пренебрежительно. Нечего там было особенно ловить… Ни богатств природных, ни стратегической важности… ничего… И море со всех сторон.

Непонятно даже, так ли уж надо было их завоевывать. Но завоевали все-таки — дело принципа. К тому же Рим раздражало, что в Британии находили убежище лидеры антиримского сопротивления — вот, кстати, к каким седым временам восходит эта знаменитая английская традиция — укрывать у себя гонимых…

Сашок пришел вдруг к интуитивному убеждению, что как раз в море все и дело. Вот где таится разгадка, вот откуда пришла эта странная сила, эта странная мощь.

Вполне возможно, он вспоминает недавние из ряда вон выходящие события и удивительных людей… И еще ему кажется, что перед тем же древним камином, возможно, грелся когда-то принц, а потом и король Эдуард и его верная пассия Элис Кеппел. Причем королева Александра относилась к Элис как к родственнице. И он будто видит в огне их обеих. Обе красавицы, и вообще, при всех различиях, можно было заметить в них и некое сходство… Ну не сестры-близнецы, конечно, но все же присутствовало в их внешности что-то неуловимо, мучительно общее…

Огонь иногда действовал на него странно. Насидевшись перед тем колдовским камином, Сашок однажды учудил: пошел в соответствующий отдел универмага «Дебенэмз» и купил там за хорошие деньги — сорок фунтов без одного пенса — неотразимой формы и цвета зеленые женские трусики и принес их жене в подарок. И ждал с любопытством, как она будет реагировать. Размышляя, как все же уговорить ее их носить. С тем, чтобы потом, в соответствующий момент, их снять…

Но Аня-Маша реагировала плохо: побледнела, ее и без того узкие губы — единственный недостаток — сильно сжались, соединились в какую-то почти невидимую глазом кривую ниточку…

Ни слова не сказав, зашвырнула она их куда-то в глубину шкафа… «Давай я пойду их сдам», — виновато сказал Сашок. (Он вдруг понял, что поступил глупо.) Но Анна-Мария тихо сказала: «Не надо». И потом полтора дня с ним не разговаривала. А трусы, видимо, выбросила, по крайней мере, Сашок их потом в шкафу не обнаружил…

Но за исключением этого досадного эпизода, жили они с Аней-Машей припеваючи. Ходили по воскресеньям обедать к ее родителям. Теперь, когда Сашок стал владельцем «Сенчури билдинг паблишерз», он достаточно прилично зарабатывал, хватало на ежемесячные ипотечные выплаты, и на еду, и даже на некоторые развлечения.

О нет, он был теперь уже не тот Сашок, что раньше. Впрочем, Сашком его, нежно и ласково, называла только мама. И то только тогда, когда никто чужой не слышал. Ну и еще он сам пренебрежительно именовал себя так, особенно когда на себя сердился. «Что, дескать, ждать от такого вот… Сашка». Но остальные обращались к нему вполне уважительно: или по фамилии — «мистер Тутов», или, если позволяло близкое знакомство, — по полному имени. В крайнем случае Сашей звали. Ни в коем случае не Шурой! Ну а для Анны-Марии да для тещи с тестем в добрую минуту он — «Сашш». Нежное такое, вполне по-английски звучащее слово с мягким пришепетыванием в конце. Так что он уже и сам себя переименовал в благородного Александра.

И еще вот что он выяснил: оказывается, Анна-Мария вовсе не считает его таким уж чрезвычайно худым. Оказалось, что, как это ни удивительно, он ей представляется очень даже привлекательным мужчиной, а то, что фигура как у юноши, так это еще лучше. Об этом она сама ему как-то сказала после утренней страстной любви. Сказала тихо, пробормотала невнятно, глядя в сторону. Неважно: Сашок, он же Сашш, он же Александр прекрасно все расслышал. Оказалось, зря он переживал и воображал себе всякие ужасы — о том, что думает о нем его собственная жена!

В общем, жизнь налаживалась, и все реже просыпался он по утрам с мучительными вопросами в голове.

Однако впереди у них с Анной-Марией было еще немало головоломных проблем и захватывающих дух приключений.

Content

Андрей Остальский
Английская тайна

Пролог

Глава 1. Джокер в валенках

Глава 2. Происшествие в женском туалете

Глава 3. Один и без оружия!

Глава 4. Зловещая встреча на платформе

Глава 5. Razin’te khlebal’niki!

Глава 6. Грубая Британия

Глава 7. Инфернальный огонь

Глава 8. Снятый со счетчика

Глава 9. Киднеппинг с переодеваниями

Глава 10. Тонкие пальцы

Глава 11. Женщина из Кемерова

Глава 12. Сексапильная копия

Глава 13. Измена

Глава 14. Жена исчезает

Глава 15. Русские страсти в лондонском клубе

Глава 16. Утраченное в переводе

Глава 17. Вызов

Глава 18. Дуэль

Глава 19. Загадки ночного Сохо

Глава 20. Утренняя расплата

Глава 21. Украденное лицо

Глава 22. Если вы живы, это легко исправить

Глава 23. Шпики и сыщики

Глава 24. «Стрелка» на лондонском перроне

Глава 25. Как стать миллионером

Глава 26. Загадка телефонного номера

Глава 27. Маски сорваны

Эпилог «Где я? Кто я? Что делаю в чужой стране?»