Генри Денкер

Голливудский мустанг

Моей жене ЭДИТ

Первая глава

— Заставьте Престона Карра сняться в этой картине, и вы получите контракт.

Этими словами президент завершил их встречу; извинившись, он объяснил, что спешит на самолет, вылетающий в шестнадцать тридцать в Нью-Йорк.

Шестью минутами позже Джок Финли и его агент, Марти Уайт, стояли на студийной автостоянке между длинным белым «роллс-ройсом» Марти и красным двухдверным «феррари» Джока.

— Это завуалированный отказ, — сказал Джок; в его голубых глазах бушевала ярость; внутреннее напряжение делало красивое лицо режиссера еще более худым, чем обычно.

— Это не отказ, — возразил Марти.

— Ему не понравился сценарий! — заявил Джок. — Но он не пожелал признаться в этом, потому что автор — тоже твой клиент.

— Это не отказ, — задумчиво повторил Марти.

— Тогда почему он потребовал Престона Карра?

— Потому что ты сам упомянул Карра, когда он спросил тебя, кто подходит на главную роль, — сказал Марти и тут же добавил: — Правда, ты назвал еще Ланкастера, Дугласа, Грегори Пека и Тони Куинна.

— Совершенно верно! Почему он остановился на Карре, который уже два года не желает сниматься и, вероятно, не изменит своего решения до конца жизни? Зачем этому миллионеру работа? Самый простой способ отказаться от подписания контракта — это потребовать участия Престона Карра. Говорю тебе, ему не понравился сценарий!

— Возможно, дело не в сценарии, — осторожно произнес Марти, огорченно глядя в сторону. Это была его обычная тактика: сообщая клиенту неприятное известие, он задумчиво, с огорченным видом смотрел в сторону. Особенно когда предвидел реакцию собеседника.

— Я не первый режиссер, которого заменили во время съемок! — взорвался Джок.

— Во время столь важных съемок? Да еще в Лондоне? На глазах у всего света? — сказал Марти.

— У картины должен быть один хозяин — он или я! Мною пренебрегли, как мальчишкой! Чертов гомик!

— Малыш, — напомнил Марти, — этот чертов гомик — одна из величайших звезд нашего времени. Фильм с его участием значительно поднял бы твой авторитет. Значительно!

— Даже если бы лента получилась дрянной? — с вызовом произнес Джок.

— Его картины не бывают дрянными. Его неудачи называют творческими победами. Он даже проигрывает блестяще. Эта картина стала бы важной для тебя, — с сожалением сказал Марти.

К широким ступеням административного здания подкатил черный «кадиллак»; на подобных лимузинах ездят президенты компаний и участники похоронных процессий. Из подъезда вышел президент; глава студии, несший его пальто и черный «дипломат», казался мальчиком на побегушках. Президент сел на заднее сиденье лимузина. Когда глава студии положил пальто и кейс рядом с боссом, президент заметил Джока и Марти и помахал им рукой через тонированное стекло.

Они ответили на его жест. Приветливо улыбнулись, пытаясь прочитать мысли, таившиеся за пухлым лицом и темными глазами. Сами слова президента менее важны, чем то, как они произносятся; выражение его лица существеннее любого жеста. Но сейчас физиономия этого человека была абсолютно непроницаемой.

— Что скажешь? — спросил Джок, по-прежнему улыбаясь в сторону лимузина.

— Этого черта не раскусишь, — Марти тоже улыбался.

«Кадиллак» тронулся с места, увозя президента в аэропорт Лос-Анджелеса, а затем в Нью-Йорк, к битве с акционерами, к телефонным звонкам из Рима, Лондона, Мадрида, из других городов, ставших центрами американской киноиндустрии. Когда лимузин свернул за угол, глава студии явно испытал облегчение: очередная нервотрепка пережита — и стал подниматься по ступеням.

Улыбка на лице Марти сменилась выражением тревоги, душевных мук. Он иногда считал необходимым переигрывать, общаясь с клиентами, чтобы подготовить их к своей очередной просьбе, предложению или приказу.

— Малыш, — произнес Марти свое любимое обращение, — малыш, дело не в сценарии. Я бы не помог тебе, позволив думать, будто это так. Боюсь, причина в тебе.

— Ты же говорил, что все закончилось! — выпалил Джок. — Сол Стейбер продал свою киностудию! Ты сказал, что после двух хороших независимых картин пришло время вернуться сюда.

— Я имел в виду не это, — серьезно произнес Марти. — Я говорил о Лондоне. Вот в чем причина. Он боится, что ты не сможешь работать с кинозвездой, не справишься с большой картиной. А это — большая картина!

Марти бросил обсуждаемый сценарий на правое сиденье «феррари». На обложке из материала, имитировавшего сыромятную кожу, причудливым шрифтом было оттиснено название — «Мустанг».

— Я не справлюсь с важной картиной? — возмутился Джок. — Я? А как же «Черный человек»?

— Ну и что? — выпалил Марти и пояснил тем сдержанным, бесстрастным тоном, что красноречиво выдает волнение говорящего: — Стоимость — один миллион сто тысяч. Доход от проката в стране и за рубежом — пять миллионов девятьсот тысяч. Это большая картина? Важная?

— Она принесла прибыль, верно?

— Несомненно. Но это не большая картина. Это не «Мустанг». — Марти усмехнулся, бросив взгляд на сценарий. — Эта картина должна обойтись в сумму, превышающую всю твою прибыль. Если, конечно, подойти к съемкам правильно.

Но Джок, желавший защитить себя, не услышал слов агента.

— А как насчет «Скажи правду»? Одни мои любовные сцены получили такое количество отзывов в прессе, какого не удостаивался ни один американский режиссер.

Марти резко перебил его:

— Послушай, малыш, сделай мне одолжение! Не цитируй отзывы критиков! И сделай одолжение себе. Не упоминай на людях о тех двух фильмах! Иначе тебя до конца жизни будут считать блестящим юнцом, создавшим пару жемчужин, пригодных только для фестивалей и закрытых просмотров.

На лице Джока появилась злость. Его голубые глаза стали жесткими, холодными. Марти понял, что следует продолжить.

— Могу я обратить твое внимание на кое-что еще? Оба эти фильма — о черных. Ты хочешь, чтобы тебя считали режиссером, который может работать только с неграми? Эта мода скоро пройдет. Тогда тебе придется забыть о Сидни Пуатье, Сэмми Дэвисе, Дайанн Кэрроллс, о журнальных статьях и рецензиях «Нью-Йорк Таймс». Мой мальчик, тебе нужен фильм, который принесет двадцать, тридцать миллионов прибыли! Фильм, который пойдет в «Мюзик-холле» и кинотеатрах для автомобилистов! Тогда ты — режиссер! Вот чего я надеялся добиться с помощью «Мустанга»!

— Прошедшее время! — резко произнес Джок.

Марти Уайт, похоже, не понял его.

— Что?

— Ты только что употребил прошедшее время. Ты сказал: «Вот чего я надеялся добиться…»

— Господи! Говоря с творческими людьми, необходимо тщательно взвешивать каждое слово, — пожаловался Марти.

Но на самом деле Марти Уайт всегда тщательно взвешивал каждое свое слово. Его называли Филином не только за внешность. Да, он был низкорослым, полным, обладал лоснящейся, пропеченной под калифорнийским солнцем лысиной. Марти постоянно носил черные очки с толстой оправой. Он действительно напоминал гигантского филина. Его называли Филином за хитрость, мудрость, бесчестность — все эти качества делали Уайта самым преуспевающим агентом Голливуда.

Марти преднамеренно употребил прошедшее время. Он следовал собственным правилам. Общаясь с клиентом, Уайт считал нужным в одних случаях воодушевить, ободрить человека, укрепить его веру в себя самого, а в других — причинить боль, вызвать растерянность или даже страх. Он видел в этом проявление любви и заботы. Марти иногда говорил: «Если бы хирург мог излечить рак без обезболивающих средств, разве бы ими стали пользоваться?»

По мнению Марти, агент являлся по отношению к своему клиенту одновременно отцом, матерью, исповедником, сводником, психиатром, хирургом, брачным советником, но в первую очередь — опекуном, который управляет делами идиота, обладающего лишь талантом, случайно дарованным Богом.

Поэтому каждое слово, произнесенное Марти Уайтом после того, как они покинули кабинет президента, преследовало одну цель: он хотел размягчить Джока Финли, пробудить в нем растерянность, мучающую творческих людей в промежутках между работой. Джок Финли, которому исполнился тридцать один год, был еще слишком молод, чтобы всерьез почувствовать себя проигравшим. Воспоминания о восторженных отзывах оставались еще слишком свежими и спасали от чувства страха.

По многим причинам личного характера Марти стремился разжечь в Джоке страстное, непреодолимое желание снять «Мустанга». Страх был началом.

Уайт был заинтересован в успешной карьере Финли, но она не являлась для него единственной, приоритетной целью. На первом месте стоял сценарий. Он был неплохим, хотя и не лучшим из всех предложенных Марти. Сценарист, Ирвинг Уорфилд, в данный момент не являлся самым модным, однако имел хорошую репутацию. Марти следовал определенной тактике: он находил приличный сценарий, добавлял к нему своего режиссера, сам подбирал одну-две звезды. Если бюджет оказывался большим, сам факт дорогостоящей постановки мог обеспечить фильму кассовый успех даже при слабой литературной основе. Десять процентов от гонораров сценариста, режиссера и исполнителей одной-двух главных ролей обеспечивали Марти неплохой доход.

Если к тому же картина оказывалась той одной из двадцати, что приносит доход. Марти становился победителем. В кинобизнесе люди не помнят неудач, если время от времени человек добивается очередного успеха. Получая солидный куш раз в два-три года, Марти Уайт слыл волшебником. И, когда он просил президента любой кинокомпании об аудиенции, он всегда получал ее.

Люди типа Марти Уайта, заключавшие пакетные сделки, а не торговавшие талантами поштучно, фактически становились продюсерами.

Уайт слыл специалистом в области пакетных контрактов. Его доходы превосходили гонорары других агентов. Этот маленький домашний человек знал о кино больше, чем кто-либо в Голливуде, Лондоне и Риме.

Марти умел обращаться с талантами. Умел воодушевлять одаренных людей, обольщать их, запугивать и морально уничтожать. Он знал, кто был садистом, а кто — мазохистом, кто нуждался в поддержке, а кто — в хлысте. Знал стремления каждого. Приступая к решению проблемы, он спрашивал себя: «Каким образом я могу получить от клиента то, что я хочу?»

Понимая, что в данном случае лучше начать со страха, Марти видел также, что, сотрудничая с Джоком Финли, следует делать ставку на стремление гордого молодого человека отыграть упущенные возможности. Финли испытывал желание доказать кое-что этому городу.

Марти не хотел рисковать, действуя слишком явно. Как бы утешая и ободряя Джока, он произнес:

— Слушай, малыш, дай мне немного подумать. Жди моего звонка.

Марти шагнул к дверце своего «роллс-ройса», замер на мгновение и, внезапно повернувшись, добавил:

— А пока что ни о чем не волнуйся.

Филин забрался на заднее сиденье «роллс-ройса». Его круглая лысая голова виднелась в окне. Машина тронулась.

Марти помахал рукой Джоку, который ответил ему тем же. «Негодяй! С феской на голове он сойдет за египетского короля Фарука», — подумал Джок.

Не открывая дверцы, Джок прыгнул на сиденье «феррари». Когда мотор угрожающе заурчал, Финли выехал со стоянки и направился по бульвару Заходящего Солнца в сторону Беверли-Хиллз.

Автомобильные пробки, казалось, испытывали его терпение. Имея под капотом четыреста пятьдесят лошадиных сил, невыносимо простаивать у каждого перекрестка. В эти томительные минуты Джока терзали слова Филина.

Возможно, Марти использовал прошедшее время случайно, без всякого умысла. Но как относиться к его последней фразе: «А пока что ни о чем не волнуйся»? Почему Марти произнес ее? Джок Финли не волновался. Он злился. Но не волновался. Однако Марти считал, что он будет волноваться. Почему?

Может быть, Марти знал нечто такое, чего не знал он, Джок? Может быть, Марти предлагал «Мустанга» и Джока Финли другим студиям и получил отказ? Не забыл ли он сказать ему об этом — или сознательно промолчал, не желая огорчать клиента? Возможно, пакет предложений был отвергнут другими кинокомпаниями, и они даже не пожелали встретиться с Джоком Финли. Это могло стать причиной для волнений. И значило бы, что он по-прежнему находится в «черном списке».

Зажегся зеленый свет. Джок устремился вперед слишком поспешно, и ему тут же пришлось укротить мощь четырехсотпятидесятисильного мотора с помощью особых дисковых тормозов. Визг резины заставил других водителей посмотреть в сторону нетерпеливого молодого человека. Пошли они к черту, подумал Джок.

Конечно, кое-что из сказанного Уайтом содержало в себе правду. Два хита Джока удостоились восторженных откликов модных элитарных критиков «новой волны», писавших для таких малотиражных изданий, как «Нью-Йорк» и «Саттердей ревью». Но сам Джок, выступая недавно перед студентами лос-анджелесского университета, заявил следующее: «Фильмы стали тестами Роршаха; кинокритики видят в них отражение своего больного, измученного сознания».

И это было правдой. Так же как и то, что оба фильма Джока имели скромные бюджеты и принесли огромную прибыль. Оба были сняты вне Голливуда и посвящены неграм — извините, цветным.

Марти, возможно, прав. К режиссеру могли приклеить определенный ярлык, и это представляло опасность. Сукора назвали «женским мастером». Именно поэтому Кларк Гейбл не позволил ему снять «Унесенных ветром». Кто предложил бы Джону Форду фильм с диалогами на целую страницу?

Но самым мучительным для Джока было то, что с момента возвращения из Лондона… с того дня, когда его заменили другим режиссером… он не получил ни одного предложения, которое мог бы принять. Правда, кое-какие предложения поступали. Но лишь от независимых продюсеров; речь шла о фильмах со скромным бюджетом, без звезд первой величины. О фильмах «реалистичных». Джок возненавидел это слово. Этот эвфемизм продюсеры с ограниченными средствами применяли для дешевых, малобюджетных лент.

Не было ни одного предложения из Нью-Йорка. Обычно, когда режиссер с репутацией Джока, начинавший с театральных постановок на Бродвее, заканчивал работу над картиной, или отказывался от каких-то съемок, или даже отстранялся от них, его тотчас начинали забрасывать пьесами, ждавшими талантливого постановщика, способного увлечься материалом, заманить какую-нибудь звезду, найти спонсора, театр — словом, решить все организационные проблемы современного Бродвея.

Но сейчас никто не предлагал Джоку Финли пьесы для театра. К тому же Марти не хотел, чтобы Джок вернулся на Бродвей. «Чего ты добьешься, малыш? — говорил агент. — Ты уже доказал, что можешь ставить спектакли. Тебе нужна большая картина на известной киностудии.»

Под «большой» картиной подразумевалась лента не обязательно хорошая, но сулившая значительную прибыль. Все в городе искали сценарий подобный тому, что лег в основу фильма «Звуки музыки». Агентства, студии, продюсеры, режиссеры забыли о том, как долго все они отвергали этот сценарий, пока его наконец не приобрела кинокомпания «Фокс». Сегодня это был главный образчик «большой» картины.

Этот пример Марти использовал во время их первого обсуждения, состоявшегося в кабинете агента после того, как Джок прочитал «Мустанга».

— Помилуй, Марти, — сказал Джок, — и это ты называешь большой картиной, настоящим вестерном?

Марти посмотрел на него сквозь свои очки с толстой оправой.

— Малыш, ты меня разочаровываешь. Я думал, ты сумеешь увидеть потенциал, возможности.

Марти замолчал. Филин умел рассчитывать паузы с точностью до секунды, создавать нужное напряжение и интерес к своим дальнейшим словам.

— Конечно, это вестерн. В этом есть вызов. Разве самые кассовые фильмы были сняты по гениальным сценариям? Нет! Возьми «Звуки музыки». Существовал ли более банальный и слащавый сценарий? Было ли в нем что-то особое, оригинальное? Нет! Но как его использовали! Точный подбор актеров обеспечил успех.

— А теперь возьми это, — Марти указал на сценарий «Мустанга». — Здесь есть главные ценности. Действие. Цвет. Конфликт. Секс. Все компоненты кассового фильма для широких масс. Если ты добавишь к этому свой личный стиль… ауру… черт возьми, как это всегда называют критики?..

— Многозначительность? — подсказал Джок.

— Да, точно. Добавь свою многозначительность, и ты завоюешь критиков. А значит, обкуренных юнцов и настоящих ценителей кино. Получишь и кассу, и престиж! Ты не можешь проиграть. Один такой фильм, и ты до конца жизни будешь диктовать условия в любой студии этого города. Все остальное забудется. Забирай его домой. Перечитай сценарий.

Марти Уайт придвинул лежащий на столе сценарий к Джоку.

— Что скажешь, малыш?

Джок не ответил прямо, потому что он не знал, что сказать, — разве что: «Пошел ты к черту, Марти Уайт». Вместо этого он по-мальчишески улыбнулся: на его худых щеках образовались ямочки, голубые глаза обезоруживающе засветились.

— Что тут забавного? — раздраженно спросил Марти.

— Я подумал: почему ты, Марти, агент, которого когда-то звали Моррис Вейсс, называешь твоего клиента, в прошлом Джека Финстока, малышом? Где ты подцепил это обращение?

— Послушай, Джок, с меня довольно твоего сарказма! Я хочу, чтобы ты всерьез задумался о важной проблеме. Сейчас ты находишься в критическом положении. Либо в течение следующих двух лет ты снимешь большой фильм, либо ты будешь до конца своих дней ставить всякую дешевку и получасовые короткометражки для телевидения. Тут нет ничего смешного!

Он прав, признался себе Джок. Финли никогда еще не видел обычного невозмутимого, вежливого Марти Уайта столь близким к ярости. Марти, вероятно, тоже это понял и тотчас приступил к более сдержанному объяснению.

— Послушай… хм… — он едва не произнес «малыш», — послушай, приятель, я прожил в этом городе много лет. Работал курьером, таскал портфели за лучшими агентами. Я вижу, как изменился Голливуд. В прежние времена студии создавали звезд — актеров, режиссеров, сценаристов — медленно, шаг за шагом. Сейчас все обстоит иначе. Репутации создаются мгновенно. Киностудия стала нервной, нетерпеливой. Если человек не торопится, поднимается по служебной лестнице без спешки, осваивает профессию постепенно, методично, люди начинают говорить: «Он работает уже пять лет и не добился успеха. Значит, у него нет таланта». Такой человек становится мертвецом.

Сегодня надо наносить удар быстро. Или отказаться от всяких надежд. Успех приходит мгновенно или не приходит вовсе. Ты еще молод, у тебя есть шанс успеть. Но нельзя терять время.

Когда Филин замолчал, Джок уже не улыбался. Его красивое лицо стало сдержанным, почти мрачным. Агент снова придвинул сценарий к Джоку, и режиссер взял его.

— Малыш, все, что тебе нужно, — это одна большая картина. Ее хватит до конца твоей жизни. Затем, если ты захочешь время от времени снимать малобюджетные стильные фильмы, Бог с тобой. Но сначала сделай мне одну большую картину!

Джок поднялся с кресла, держа в руке сценарий. Марти остановил его, заговорив ласково, по-отечески:

— Возьми его домой, малыш. Перечитай. Если тебя что-то не устроит, предложи идеи по переделке. Но дай сценарию шанс захватить твое блестящее воображение. Тогда ты сможешь честно сказать главе студии или президенту кинокомпании…

Здесь Марти сделал паузу, как бы импровизируя, и продолжил:

— К примеру… ты мог бы сказать, что этот сценарий лежал в твоем чемодане все время, пока ты находился в Лондоне. Что ты спешил разделаться с той «голубой» картиной, чтобы поскорее заняться этой. Что вылетел домой первым рейсом, так как испытывал потребность немедленно приступить к работе. Ты знаешь, что это будет великолепная лента, настоящий эпос! Если бы ты мог, например, сказать, что она будет обладать художественными достоинствами 'Черного человека» и к тому же соберет огромную кассу! Если ты почувствуешь, что сможешь сказать все это, дай мне знать, и я устрою встречу за тридцать шесть часов.

Марти всегда произносил слова «например», «к примеру» тем тоном, каким осторожный, тактичный адвокат подталкивает клиента к даче ложных показаний. Уайт никогда не требовал от клиента произнести какие-то определенные слова. Но то, что следовало за словами «к примеру», содержало в себе необходимую подсказку. Если человек использовал ее позже во время деловой встречи и ленча, сделка обычно состоялась в соответствии с обещаниями Марти.

За исключением этого раза, напомнил себе Джок, собираясь свернуть с бульвара Заходящего Солнца на Рексфорд. Вместо слов «Вы получите контракт» президент произнес: «Заставьте Престона Карра сняться в этой картине, и вы получите контракт.»

Этим президент хотел сказать, что сценарий, даже блестяще представленный Джоком Финли, продемонстрировавшим нужный энтузиазм, не гарантировал успеха. Как и репутация Джока Финли, снявшего два хороших, но малобюджетных фильма с независимыми продюсерами. В чем бы ни была причина — в лондонской замене Финли другим режиссером или в чем-то ином, — но ни сценарий, ни Джок не могли обеспечить кассу без помощи Престона Карра.

Джок свернул на Рексфорд и прибавил газу; «феррари» с громким, сердитым ревом устремился вперед. Через два квартала Финли затормозил и въехал на стоянку, расположенную перед большим домом.

В любом другом районе Америки столь крупное и эффектное здание было бы окружено по меньшей мере несколькими акрами земли. Но угодья в Беверли-Хиллз представляли такую ценность, что арендованный Джоком дом отделялся с обеих сторон от соседних вилл буквально десятком футов свободного пространства.

Джок заглушил поворотом ключа четырехсотпятидесятисильный мотор и выпрыгнул из машины, не открывая дверцы.

Он был дома. Если бы Марти не уговорил его заключить долгосрочный договор аренды, он разместился бы в небольшой новой квартире на бульваре, но агент сказал: «Покажи им, что ты вернулся в город, чтобы остаться здесь!»

Когда Марти пришел в свой офис, ему сообщили о двух звонках Ирвинга Уорфилда, автора «Мустанга». Известный сценарист и старый друг Уайта Уорфилд отстал от возникшей в киностудии моды на молодежь. Он не работал уже полтора года. Он и Марти принадлежали к одному поколению, разделяли тайное отвращение к молодежи, имели сходные пристрастия в отношении секса. Марти редко заставлял Уорфилда долго ждать ответного звонка.

— Ну, как прошла встреча? — спросил Уорфилд после обмена любезностями. — Им понравился сценарий?

— Они от него в восторге!

— А от Финли?

— Тоже.

— Тогда контракт у нас в кармане?

— Практически, да.

Марти почувствовал разочарование автора, хотя Уорфилд ничего не произнес.

— Если мы получим согласие Престона Карра, контракт будет подписан.

— Престона Карра? Последний раз он снялся в «Кровавом острове»! Это было четыре года назад!

— Три, — уточнил Марти.

— Хорошо, три! Они не хотят Финли! — заключил Уорфилд. — С той замены в Лондоне он — мертвец.

— Ирвинг… — произнес Марти.

Но Уорфилд перебил его:

— Я говорил тебе, что будет ошибкой включать его в пакет предложений. Большой ошибкой! А сценарий превосходен! Я верю в него, Марти!

В Голливуде человек может без стеснения хвалить самого себя; надо только правильно подобрать слова.

— Послушай меня, Ирвинг, — сказал Марти, — мы получим контракт. Но это займет некоторое время.

— Время? Господи, Марти, я объяснил тебе все насчет той земли в Палм-Дезерт. Сейчас цена минимальная. Но мне срочно нужны наличные. Я прикинул, что, если мы получим аванс в размере ста тысяч долларов, я смогу приобрести участок, не продавая акции, и заплатить налоги без банковской ссуды. Я и так по уши в долгах, Марти. Тебе это известно. Хуже всего то, что я не могу ликвидировать фирму, не рассчитавшись с налоговой инспекцией. Я совсем на мели, Марти!

— А я говорю — не беспокойся, Ирвинг, — сказал Марти, всегда чувствительный к проблемам его творческих клиентов, особенно авторов.

— Марти, как ты собираешься заполучить Престона Карра? Даже если ему понравится сценарий, что может и не произойти, на то, чтобы заручиться согласием его агента и юриста, уйдет два-три месяца!

— Ирвинг, дорогой, разве я сказал, что это будет легко?

— Мы должны поискать другого режиссера! Человека с большим авторитетом! И без всяких «историй» в прошлом, — заявил Уорфилд.

— Ирвинг, Ирвинг, успокойся. Я обещал тебе, что ты получишь за сценарий четверть миллиона долларов, и я добьюсь этого. Но действуя так, как считаю нужным. Я хочу, чтобы фильм снял этот малыш! Он хорош для пакетной сделки. Он отличный режиссер. И он молод! Это важно! Он знает вкусы молодежи. Знает вкусы новых критиков. Кинобизнес изменился, Ирвинг. Пришла новая эпоха. Миром правят юнцы!

— Знаю, — грустно согласился Уорфилд. — Молодежь раскопала старые ленты Престона Карра, и внезапно он опять оказался в моде. Будь жив сегодня Боггарт, благодаря этим мальчишкам он снова стал бы звездой.

— Совершенно верно. А теперь не волнуйся. Мы получим Престона Карра.

— Каким образом?

— Я что-нибудь придумаю, — ответил Марти.

— Знаешь, — задумчиво произнес Уорфилд, — Карр — отличная идея. Эта картина соберет кассу!

— Конечно!

— Марти, на твоем месте я бы сейчас позвонил Финли и…

— А вот этого я не стану делать.

— О'кей, о'кей, поступай, как считаешь нужным. — И, как бы извиняясь за грубую ошибку в стратегии, Уорфилд спросил: — Да, Марти, ты когда-нибудь встречал крошку, которую зовут Долли Эванс?

— Блондинку? Худенькую, но с хорошими грудями? — Да. Ну и что?

— Запиши телефон. Она делает потрясающий минет! Умеет работать язычком. Я чуть с ума не сошел.

Марти записывал телефон в свой блокнот, когда ему позвонил театральный продюсер из Нью-Йорка. Он интересовался пьесой. Поколебавшись, Марти поднял трубку.

— Мистер Уайт, вы меня помните? Это Дэвид Фрэнк из Нью-Йорка. Недель пять тому назад я послал вам новую пьесу Уильямса для Джока Финли. Мы хотели бы знать…

— Послушайте, Фрэнк, я бы мог поморочить вам голову, но это не в моих правилах, — перебил собеседника Марти. — Джок прочитал вашу пьесу. Она ему не понравилась. Она неплоха, но не для Финли. Вы понимаете?

— Может быть, если бы он перечитал ее и мы могли бы обсудить…

— Какой в этом смысл? — снова перебил продюсера Марти. — Джок Финли не собирается ставить спектакли в обозримом будущем. Извините. Мне бы не хотелось быть грубым. Но я предпочитаю в таких делах честность. Она позволяет сберечь ваше и мое время.

Положив трубку, Марти нажал клавишу переговорного устройства.

— Ивлин, несколько недель тому назад мы получили от Дэвида Фрэнка пьесу. Найди ее и отправь обратно.

Спустя четверть часа Ивлин сообщила, что не может отыскать рукопись.

— Она должна находиться в офисе, — возмущенно заявил Марти. — Ее не выносили отсюда.

Часы показывали почти половину седьмого. Красное солнце висело низко над горизонтом; розовые шлейфы от реактивных самолетов тянулись по небу, затянутому желтоватым смогом.

Прошло два часа с тех пор, как Уайт расстался с Джоком на автостоянке. За это время Финли несколько раз брал в руки сценарий, а затем откладывал его в сторону. Он знал, что повторное чтение не поможет. Джок подошел к телефону, который находился у бассейна, намереваясь позвонить Марти, но не стал делать это.

Сценарий при первом чтении не понравился ему. Тогда почему его мучило то, что они услышали от президента завуалированный отказ? Или же его действительно задели слова Марти? Агент начал срывать с Джока имидж «талантливого молодого человека», которым Финли гордился. Сравнивая свои немногочисленные достижения с успехами других режиссеров, превосходивших его по возрасту, и желая утешить себя, Джок мысленно произносил: «У них нет того, что есть у меня. Будущего!»

Но в замечании Марти насчет быстрого успеха была доля истины. Особенно в этом городе, где время значит все. Задумчиво глядя на телефон, Джок вдруг понял, что если он сейчас не искупается, то позвонит Уайту. Это было бы тактической ошибкой. Нельзя демонстрировать страх перед диким животным и голливудским агентом.

Джок стянул с себя французскую трикотажную рубашку, сбросил английские туфли ручной работы, снял шелковые боксерские трусы, сшитые на заказ Салкой в Париже, и, оставшись нагишом, шагнул к фаю бассейна.

Он стоял, глубоко дыша и напрягая мышцы плоского живота. Девушка-врач, с которой у него была последняя связь в Нью-Йорке перед возвращением на Побережье, сказала однажды: «По твоему телу можно изучать анатомию.» Затем она уселась на него и сделала почти все сама, словно оберегая тело и энергию Джока, как драгоценный природный ресурс.

После той встречи Джок перед прыжком в бассейн, или после душа, или собираясь одеваться напрягал мышцы живота — особенно если рядом находилось зеркало.

Мысли Джока, стоявшего у воды, перескочили с доктора — сексуально агрессивной молодой еврейки — на Марти Уайта и его внушавшие тревогу слова: «не волнуйся». Финли внезапно сказал себе: «Когда Марти позвонит, не снимай трубку!» Он нырнул в чистую, теплую воду; запах хлорки ударил ему в нос, хотя он и задержал дыхание, опускаясь вниз.

Медленно шевеля руками, Джок красиво доплыл до края бассейна, затем вернулся назад; теплая вода ласкала его худощавое тело. Когда он был совсем юным и не слишком хорошим актером, он приучил себя ревностно следить за своей фигурой. «Это — достояние актера», — с долей кокетства говорил он. Правда заключалась в том, что Джок был тщеславен в отношении своего тела и лица, хотя и демонстрировал досаду, когда кто-то говорил, что он больше похож на кинозвезду, чем на режиссера. На самом деле он чувствовал себя польщенным. Общаясь с актрисами, он замечал, что сексуальная внешность помогает ему больше, чем режиссерские познания.

Он перевернулся на спину; его обнаженный член поднялся, отвердел. «Сейчас я бы не отказался от той медички», — подумал Джок. Он услышал, как к дому подъехала машина, и в первый момент испытал желание вылезти из бассейна, облачиться в махровый халат. Джока преследовали подозрения, что Марти — гомик. На самом деле они были ошибочными. Однако Джок всегда чувствовал себя немного неловко в обществе Марти.

Сейчас стратегия требовала, чтобы Марти застал его расслабленным, отдыхающим в бассейне, забывшим о дневном поражении. Джок перевернулся спиной кверху и легко поплыл вперед, собираясь у фая бассейна заметить Марти и разыграть удивление.

Когда он, сделав поворот, поднял голову над водой и лег на спину, то обнаружил, что разыгрывать удивление нет нужды. У дальнего бортика не оказалось Марти Уайта. Там стояла Луиза и улыбалась. Она держала в руке черный переплетенный сценарий; на шее у нее висели маленькие часики. Луиза была идеальным образчиком добросовестной, толковой помощницы режиссера, хотя по росту и привлекательности значительно превосходила большинство девушек ее профессии.

Заметив улыбку на лице Луизы, Джок крикнул:

— Что тут забавного?

И тоже улыбнулся, потому что знал, как он выглядел; он лежал на спине, его член стоял, как мачта корабля.

— Не смотри так. Сделай что-нибудь! — со смехом закричал Джок.

Она положила сценарий на металлический столик и начала медленно, методично раздеваться.

— Ну, как прошла встреча? Расскажи мне!

— Неплохо, — ответил Джок, подплыв к бортику и положив подбородок на белый кафель, чтобы иметь возможность наблюдать за тем, как она раздевается.

— Ты получил контракт?

— Не совсем, — сказал Джок.

Луиза замерла, задрав майку над головой; ее груди приподнялись.

— Что значит — не совсем?

Он начал объяснять; Луиза освободилась от майки и сняла с себя слаксы, обнажив длинные, сильные ноги. Потерпев неудачу в качестве актрисы, она три года проработала пловчихой в гастролирующей водной феерии; у нее было упругое, красивое тело. В отличие от балерин, ноги у пловчих обычно сильные, великолепные. Когда Луиза обхватывала ими Джока, он испытывал восхитительную, почти невыносимую боль.

У нее были также превосходные бедра и столь плоский живот, что, занимаясь с Луизой любовью, Джок мог сосчитать ее пульс по биению брюшной аорты.

Сняв трусы, она обнажила две узкие белые полоски от крошечного бикини. Они оттеняли ее загорелую кожу и светлый пушок на лобке.

Когда Джок без излишней скромности пересказал ей содержание беседы, Луиза уже приготовилась нырнуть в бассейн. Она прыгнула через его голову и погрузилась так глубоко, что ее соски коснулись голубого дна. Луиза поднялась на поверхность в дальнем конце бассейна под доской для прыжков; она тряхнула головой и внезапно сказала:

— Престон Карр?

Она словно только сейчас поняла то, что Джок сказал несколько секунд тому назад.

— Если бы им на самом деле понравился сценарий, они бы согласились на Ланкастера. Или Холдена. Или даже Митчема, — твердо произнес Джок.

— Не знаю, — задумчиво и обеспокоенно отозвалась Луиза и поплыла. Держа голову над водой, она двигалась по бассейну за счет быстрых, изящных, ловких движений ног. Достигнув бортика, она перевернулась на спину и поплыла к центру; ее белые груди возвышались над водой; соски сморщились — предвечерний воздух уже стал прохладнее подогреваемой воды. Она погрузилась чуть глубже; сейчас ее груди казались более полными и светлыми, чем прежде.

— Если президент потребовал Престона Карра, значит, он не удовлетворится никем другим, — произнесла она серьезным тоном.

Не желая продолжать этот разговор, Джок оттолкнулся от бортика, нырнул в глубь и поднялся на поверхность прямо перед Луизой. Она ощутила бедрами его эрекцию. Это было окончанием беседы.

Их связь длилась уже несколько месяцев; они никогда не обменивались словесными нежностями.

Вопреки своей внешней сдержанности Луиза обожала секс, однако была весьма разборчива. Одновременно она встречалась только с одним мужчиной; ее романы продолжались много месяцев. Но с подходившем ей человеком она держалась совершенно свободно, раскованно, без жеманства, тирании и уловок, к которым большинство женщин прибегают из кокетства или во имя фальшивой скромности.

Она верила в равенство партнеров и ждала от мужчины удовлетворения в той же мере, в какой давала его сама. Луизе повезло — исключительная привлекательность позволяла ей в большинстве случаев самой выбирать любовников.

Когда Джок впервые приехал в Голливуд, ему не понравились бассейны с подогревом воды. Они напомнили ему о любви и неге и разложении нравов, приведших к падению Римской империи. Однако позже он понял, что теплая вода усиливает сексуальность. Она придавала акту дополнительную чувственность, превосходившую ту, что Джок испытал однажды на шелковых простынях римского отеля с итальянской кинозвездой.

Джок и Луиза успели дважды овладеть друг другом, прежде чем Финли заметил, что уже стало темно и холодно. Он выбрался из бассейна, чтобы взять теплые халаты и зажечь освещение. Луиза тем временем плавала взад-вперед, словно совершая омовение после близости с мужчиной. Когда она вышла по ступеням из воды, Джок протянул ей красный махровый халат. На мгновение ее тело покрылось мурашками, соски отвердели. Джок закутал Луизу в халат и повернул так, чтобы ему было удобно сжимать теплыми руками ее бюст. Однако она высвободилась и прилегла на двухместный шезлонг. Поколебавшись, Джок направился к бару, чтобы приготовить напитки.

Луиза лежала в шезлонге. Голубоватый свет падал на ее тело. Обычно после хорошего секса она выглядела расслабленной, умиротворенной, но сейчас ее явно что-то беспокоило. Джок заметил это.

— Как у тебя дела? — спросил он.

— Как идут дела на телевидении? Мизансцена, съемка.

Мизансцена, съемка. Если актеры произносят все слова приблизительно в нужном порядке, режиссер переходит к следующему эпизоду.

— Я не об этом, Лулу.

Это было единственное ласковое имя, которое он позволял себе произносить, обращаясь к ней.

Не ответив, она вдруг заметила, что ее бокал опустел. Девушка начала подниматься. Но Джок забрал у нее бокал. Он стоял у бара спиной к Луизе, когда она внезапно произнесла:

— Я должна тебе кое-что сказать, Джок.

Он резко повернулся.

— О Господи, ты не беременна?

— Нет, конечно. Я должна сказать нечто о тебе самом, — осторожно заявила она.

Джок вернулся с двумя бокалами. Она попробовала напиток.

— Слишком крепкий.

Луиза приподнялась, чтобы добавить содовой, но Джок протянул руку и крепко схватил ее за бедро.

— О'кей, Лулу, что именно?

Наконец она медленно заговорила, имея в виду происшедшее в бассейне.

— Сегодня я впервые почувствовала, что ты испытываешь страх.

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— В большинстве случаев ты — отличный партнер. Сильный, приятный любовник. Раскованный, свободный от обязательств. Да, иногда ты говоришь в шутку: «Когда-нибудь я должен жениться на тебе». Но ты этого не сделаешь. Тебе это известно. И мне, что гораздо важнее, — тоже. Но тут все нормально.

А иногда ты состоишь из одной злости. Тогда ты занимаешься сексом, а я просто присутствую рядом. Неважно, кто твоя партнерша. Ты нападаешь на нее. Используешь член в качестве оружия. Женщина — всего лишь жертва. Так было в первую неделю после твоего возвращения из Лондона. Я отнеслась с пониманием к твоему состоянию. Старалась не злиться. Так уж ты устроен. Но сейчас… — она заколебалась, — сейчас, когда ты был во мне, я вдруг поняла: Господи, ему страшно.

Она сделала паузу и отпила спиртное, потом осмелилась добавить:

— Я впервые видела тебя таким…

— По-моему, ты сошла с ума, — сердито перебил ее Джок.

— Причина в том, что Марти не позвонил?

— Марти позвонит! — исступленно выпалил он и, чтобы сменить тему, резко добавил: — Оденься, мы поедем куда-нибудь поесть.

Не желая привлекать внимания Джока к его собственной нелогичности, она мягко произнесла:

— Если Марти позвонит, нам лучше не уходить. Я что-нибудь приготовлю.

— Я закажу еду! — заявил Джок. — Из китайского ресторана. Я позвоню в «О-Фонг», что на Беверли.

— Отлично, — слишком быстро согласилась Луиза. Он оказался более чувствительным и растерянным, чем она думала.

Прошел почти час. Вечерний воздух был прохладным. Все погрузилось в темноту, только вокруг бассейна светились фонари. Вверху шелестели ветви пальм, раскачиваемых ветром.

Марти не позвонил, но сейчас это не имело большого значения. Джок снова занимался любовью с Луизой. На двухместном шезлонге у бассейна. Возможно, он хотел показать, что ее слова не рассердили его. Однако он с раздражением ощутил, что ему не нравится прикасаться коленями к пластмассовому креслу. Мужчина не должен замечать такое, предаваясь любовным утехам.

Зазвенел звонок входной двери.

У Джока мгновенно пропала эрекция; он извинился, встал, схватил халат и направился к двери, бормоча: «Сукин сын!»

Придерживая одной рукой края халата и сжимая другой деньги, которые он извлек из сумочки Луизы, Джок попытался отпереть дверь; звонок зазвенел в четвертый раз.

— Я здесь! Я здесь! — крикнул Джок.

Наконец он справился с замком. Посыльный оказался юношей студенческого возраста; он был строен, высок и, судя по лицу, неглуп.

— Извините, но вам необходимо иногда есть, — сказал парень.

Джок взял большой теплый пакет в одну руку, протянул посыльному деньги за заказ плюс один доллар чаевых и собрался закрыть дверь плечом; внезапно юноша произнес:

— Спасибо. Ваша лекция была великолепной, мистер Финли.

Публика редко узнает режиссеров, даже известных. Исключением был Хичкок, часто появлявшийся на телеэкране. Джок не сумел скрыть своего удивления.

— Я учусь в лос-анджелесском институте кинематографии.

— О, да. Спасибо, — Джок пожалел о том, что дал юноше на чай только один доллар.

— Это правда? — спросил парень. Джок застыл в недоумении. — Насчет вашего имени. Как вы его получили. У нас в институте ходят две версии.

Изумление Джока заставило студента кое-что объяснить.

— Мы обсуждаем всех известных режиссеров «новой волны». Ребята утверждали, что вы получили такое прозвище[1] за то, что вам лучше других американских режиссеров удается насытить фильм атмосферой секса. Так утверждал один критик из Тулейн Драма Ревью».

— То был Эрл Уилсон из «Нью-Йорк Пост», — поправил Джок.

— Да? Однако, по мнению девушек, прозвище пристало к вам потому, что вы — настоящий голливудский мустанг! По слухам, вы именно таким способом добиваетесь от актрис наилучшей игры. Режиссер действительно должен поступать подобным образом? Проникать в актрису, разделять ее глубинные страсти? Говорят, у вас был роман с девушкой из фильма «Скажи правду» на протяжении всех съемок. Что именно так вы отсняли те потрясающие любовные сцены. Это правда?

Из темноты донесся насмешливый голос Лулу:

— Джок, дорогой, мне не терпится поскорей порепетировать с тобой ту сцену.

Посыльный улыбнулся и покачал головой:

— Извините, что я помешал вам.

Юноша удалился к своему пикапу, решив, что он получил ответ на свой вопрос.

Джок захлопнул плечом дверь и, повернувшись, увидел силуэт обнаженной Лулу, за спиной которой светились фонари.

— Ты весьма забавна, крошка. И все же, будь ты хорошей актрисой, тебе не пришлось бы стать помощницей режиссера!

Позже, когда они ели, Джок внезапно спросил:

— Господи, неужели эти глупые студенты из института кинематографии действительно говорят так обо мне?

Телефон зазвонил утром в половине девятого. После третьего звонка Джок, окончательно проснувшись, понял, что он сидит один в кресле возле бассейна. Он поежился от холода и босиком прошел по влажному бетону и взял телефонный аппарат.

— Малыш, — приветливо произнес Марти. — Я тебя разбудил?

— Нет, — неубедительно солгал Джок.

— Нам надо поговорить! Приезжай ко мне, позавтракаем вместе. Когда ты сможешь появиться здесь?

— Через полчаса.

— Хорошо. Буду ждать.

Энтузиазм Марти вселял надежду. Джок зевнул и осмотрелся по сторонам. Луиза ушла, вероятно, час или более тому назад, чтобы переодеться дома и к восьми прибыть на студию. Финли, зевая и почесывая затылок, думал, что ему сделать — искупаться в бассейне или принять душ. Проще было поплавать. Он сбросил махровый халат, шагнул вперед, нырнул в воду и понял, что фонари горели всю ночь. Проплыв несколько раз от одного края бассейна до другого, он выбрался из воды, вытер себя полотенцем, обмотал его вокруг своих стройных бедер и отправился в дом за одеждой.

Через несколько минут он запрыгнул в свой красный «феррари». Сиденье было влажным, и Джок напомнил себе о том, что необходимо на ночь поднимать крышу либо ставить машину в гараж.

Финли отъехал от дома и вскоре оказался возле главных ворот Трусдейл Эстейтс». Въехав в них, Джок начал подниматься по широкой крутой дороге к вершине холма, где стоял большой холостяцкий дом Марти Уайта. Заметив, что он прибыл раньше времени, Джок свернул на боковую улочку и подождал там несколько минут не выключая мотора.

Если Лулу, заметившая вечером его страх, была права, то ему не следует приезжать к Марти слишком рано и выставлять напоказ свое волнение. Убедившись в том, что он уже опаздывает, Джок медленно тронулся с места, вырулил на главную дорогу и продолжил подъем.

Он приехал с десятиминутным опозданием. Японец-дворецкий повел его к изысканно обставленному современному дому. На белой мраморной веранде маленький пухлый человек ждал режиссера, чтобы позавтракать с ним.

Марти Уайт был одним из тех толстяков, которые в «Чейзен», в «21», в студийных столовых строго и неукоснительно ограничивают свой рацион сыром, фруктами и черным кофе. Он постоянно жаловался, что никакая диета не помогает ему. У себя дома, однако, он не сдерживал свой аппетит.

Сейчас на покрытом белой эмалью столе под зеленым тентом стояли космополитические яства, ставшие доступными благодаря реактивным самолетам. Клубника была доставлена из Франции, сливки к ней от Ната и Эла, осетрина — от Барни Гринграсса. Нарезанная тонкими ломтиками копченая лососина прибыла из Шотландии. Уайт собирался попробовать все.

Несмотря на уговоры Марти, Джок согласился выпить только кофе с топленым молоком. Он потягивал его медленно, потому что приехал сюда слушать, а не есть. Филин говорил и ел, жестикулируя ножом и вилкой. Он умолкал лишь для того, чтобы нанести толстый, но ровный слой сливочного сыра на тост.

— Малыш, я думал об этом весь вчерашний вечер. Всю ночь. Кажется, я знаю, что делать.

Он замолчал, чтобы положить на тост поверх сыра кусок осетрины.

— Знаешь, заключение контракта, — продолжил он, — напоминает джиу-джитсу. Ты должен приложить силу к слабому месту противника. В чем слабость нашего славного президента? Что он имеет в виду, когда говорит: «Заставьте Престона Карра сняться в картине, и вы получите контракт»? Он мысленно произносит следующее: «Я готов заплатить Карру миллион долларов плюс проценты от прибыли — это его обычные условия». Наш мерзавец знает, что с учетом стоимости натурных съемок и прочих гонораров эта лента обойдется в семь, возможно, восемь миллионов. То есть, малыш, эта картина будет большой! Но почему она вдруг понадобилась ему?

Сегодня ранним утром, в девять по нью-йоркскому времени, я позвонил моему другу в сценарный отдел восточного офиса. Я установил причину. Хитрый сукин сын нуждается в большой картине. В этом году его ждут неприятные объяснения с акционерами; ему необходимо запустить в производство большую кассовую ленту, чтобы сдержать свои щедрые обещания. Вот в чем его слабость! Вот почему он нуждается в таком необычном событии, как возвращение Престона Карра!

Точным движением хирурга Марти разрезал пополам ломтик шотландской лососины и положил оба кусочка на один тост.

— В чем заключается наша сила? Ему понравился сценарий. Он увидел его потенциал. Он нуждается в нем. И я спрашиваю себя: если ему так необходимы сценарий и Престон Карр, почему он рискует упустить контракт? Почему?

Теперь, малыш, наберись терпения. Я объясню тебе, как перехитрить лису. В нашем пакете есть одна составляющая, которую он не хочет принять.

Джок почувствовал, что в его горле, желудке, мошонке закипает злость. На самом деле это была не настоящая злость, а страх, который Лулу уловила вчера вечером.

— Пошел он к черту! Предложи пакет другой компании! — воскликнул Джок.

— Я думал об этом, малыш. Тут есть две проблемы. Во-первых, мы не знаем, какая киностудия захочет снять сейчас столь дорогую картину. Во-вторых, такой пакет — все равно что девушка. После первого предложения она теряет девственность. Девушка может постоянно объяснять, как это произошло, но это уже ничего не изменит.

Конечно, я мог бы обратиться в «Уорнерс». Или «Фокс». Но сегодня утром они уже будут знать о вчерашнем предложении. И мне придется объяснять неудачу. Что я скажу? Что президент не пожелал доверить картину стоимостью в семь-восемь миллионов молодому режиссеру, пусть даже весьма талантливому? Тогда захотят ли рисковать другие — «Фокс» или «Уорнерс»? У них тоже недоверчивые, осторожные акционеры. Нет, другая студия — это не решение проблемы. Есть только один выход. Один хороший выход.

— Заполучить Престона Карра? — сказал Джок.

— Это лишь часть ответа. Если Карр прочитает сценарий и он понравится ему, какой первый вопрос он задаст? Какой первый вопрос любой звезды?

— Кто будет режиссером?

— Совершенно верно! Так что выход состоит не в том, чтобы заставить Карра прочитать сценарий и полюбить его. Надо заставить Карра сказать: «Я буду сниматься в этой картине, лишь если режиссером станет Джок Финли!» Вот решение, малыш. Вот как мы покажем свою силу и приложим ее к слабому месту студии. Вот как спасем весь пакет!

— Я бы не стал посылать сценарий Карру через его агента, — заявил Джок. — Пошлем рукопись непосредственно актеру.

— Можем ли мы быть уверены в том, что человек, в течение трех лет отвергавший все, прочтет сценарий?

Марти специально задал этот риторический вопрос, надеясь на определенную реакцию.

— Есть один выход, — внезапно произнес Джок. — Я сам поеду к нему. Останусь там до тех пор, пока он не прочтет его.

— Правильно! Поезжай к нему. Заставь его прочитать рукопись! Продай ему Джока Финли! Вчера я увидел — ты умеешь продавать, малыш.

— Где живет Престон Карр? — спросил Джок.

— Он — человек, любящий уединение. Он может быть в своем доме в Малибу. Или, что более вероятно, на своем ранчо. Сейчас он проводит там немало времени. Я это проверю.

— Выясни, где он, Марти. Остальное сделаю я.

— Хорошо, малыш. Вместе мы перехитрим лису.

Еще слыша рев удаляющегося «феррари», Марти набрал личный нью-йоркский номер президента.

— Боб? Это Марти Уайт. Как я и обещал, Финли поедет за Карром.

— Отлично! Думаешь, он его уговорит? — спросил президент.

— Этот малыш — настоящий убийца, когда речь идет о его работе. Он, возможно, сам этого не знает, но я заметил это, когда впервые увидел его в Нью-Йорке. Он уломает Карра.

— Марти, есть один момент… — неуверенно произнес президент.

— Да, Боб?

— Вчера в самолете, возвращаясь домой, я постоянно думал. Финли молод. Речь идет о большой картине. Мне придется объясняться с акционерами.

— Ну, Боб… — медленно, задумчиво произнес Марти, — если у тебя есть сомнения, я скажу тебе, как можно поступить… Я никогда этого не делал, Боб… Но ради тебя я соглашусь выступить в качестве исполнительного продюсера. Я уверен в этом пакете. И в моей способности управлять малышом!

— В дополнение к твоим комиссионным ты хочешь получить продюсерский гонорар, — сказал президент.

— Боб! Мы же друзья! Забудь о гонораре! Я согласен на процент от прибыли. Просто я всегда хотел заняться продюсерской работой, — произнес Марти небрежно, как бы спонтанно, словно принося большую жертву.

Вторая глава

Для Беверли-Хиллз утро выдалось ясным, солнечным. Желтая опасность, как называл Джок ядовитое облако смога, опустилась ниже, в долину. Небо над Беверли-Хиллз было голубым, воздух прохладным и сухим. До полудня смога не ожидается. А в полдень Джок Финли будет уже далеко, на полпути к ранчо Престона Карра, находящемуся в Неваде. Рядом с Джоком на сиденье «феррари» лежал сценарий с оттисненным на обложке названием: «Мустанг». Финли уже доводилось лично представлять сценарий звезде. Но этот случай был самым ответственным. Джок тщательно продумал и отшлифовал свой подход к Престону Карру. На режиссере были старые полинявшие джинсы, простая голубая рубашка и стоптанные ковбойские сапоги.

То, каким образом сценарий представлялся звезде, имело огромное значение. Если он посылался почтой, его могли перехватить агенты, менеджеры, жены, любовницы, помощники — любой человек, желавший ради своей личной выгоды устранить рукопись. Могло случиться так, что звезда не получила бы ее. Иногда актер даже не узнавал о ее существовании.

Но если кто-то привозил сценарий звезде и предварительно рассказывал о нем, хвалил его и наконец вручал, как драгоценность, рукопись обретала ауру потенциального киношедевра. Актер прочитывал ее с предвкушением, более охотно.

Не следовало заранее предупреждать звезду о визите. Большинство знаменитостей при наличии выбора отказалось бы принять гостя. Они не любили чувствовать себя обязанными, когда вероятность положительного ответа мала.

Поэтому Джок решил, что, даже когда речь шла о Престоне Кар-ре, ценившем свое уединение, стоило рискнуть и явиться без приглашения. Риск получить отказ, сделав предварительный звонок, был более высок.

Поскольку Карр не знал ни режиссера, ни предлагаемого сценария, Джок тщательно подготовился к поездке.

Финли собрал как можно больше информации о Карре. Он решил, что недостаточно просмотреть последние шесть лент Карра. Важнее понять, какие мотивы руководят Карром — личностью и актером. Остались ли у Карра слабости, способные заставить его согласиться на участие в этой картине после множества отказов?

Сейчас Карр проводил много времени на ранчо. Он любил лошадей. Джок чувствовал, что это хорошо. Но также Карр любил авокадо. И грецкие орехи. Он получал хорошие доходы от разведения лошадей, выращивания авокадо и грецких орехов. Но больше всего он любил жизнь вблизи природы. Ему придутся по душе «Мустанг» и характер Линка — героя, которого он должен сыграть.

Главной задачей было расположить Карра, чтобы известный актер проникся симпатией и уважением к Джоку и согласился сняться в его фильме. Финли потратил пять дней на изучение Карра. Быть талантливым молодым режиссером недостаточно. Важнее казаться таковым. Сейчас игра — самое главное. Он, Джок, должен выглядеть, говорить и действовать как человек, способный снять Престона Карра в большом вестерне!

Джок ежедневно проводил четыре часа у бассейна, добиваясь темного, красноватого загара, который не только подчеркивал близость к природе, но и прекрасно оттенял обезоруживающие голубые глаза — эффективное оружие Финли.

В эти часы Финли читал литературу о разведении и обучении мустангов аппалузской породы. Он был одним из лучших лошадников страны.

По утрам Джок брал уроки верховой езды — он не рассчитывал стать мастером в этом деле, но хотел бы понять требования, предъявляемые к наездникам и скакунам.

Параллельно Джок обесцвечивал новые джинсы. Он замачивал их в бассейне, сушил на солнце и снова замачивал.

Джинсы спровоцировали его размолвку с Луизой. Однажды, под вечер, когда он укладывал их на раскаленном бетоне возле бассейна, Луиза приехала без предупреждения. Съемки телесериала проходили на Малхоллэнд-драйв. Они закончились с приближением сумерек. Оказавшись возле дома Джока, Луиза решила заехать к нему без звонка.

Застав Джока за возней с линяющими джинсами, она испытала удивление и не скрыла это от Финли. И начала смеяться.

— Что с тобой, черт возьми? — спросил он.

— Так поступают старшеклассники, — отозвалась она.

Неудачное сравнение или то, что она застала его за комичной подготовкой костюма для визита к звезде, привело к тому, что Джок почувствовал себя незащищенным и униженным. Начав заниматься режиссурой, Джок Финли выработал одну привычку: когда его ловили врасплох и он не знал, что ответить актеру, костюмеру или сценаристу, Джок сам переходил в наступление.

— Как ты додумалась приехать без звонка? — спросил он.

— Мы закончили съемки чуть раньше обычного, и я…

— А если бы здесь находилась другая дама? — перебил он ее.

Слова о «другой даме» были излишними, злыми. Луиза не считала себя просто очередной дамой. И он сам знал это. Резкость Джока объяснялась его смущением, чувством неловкости.

Не желая ссориться, она насмешливо сказала:

— Тебе следует повесить у входа фонарь с надписью: «Тихо, идут съемки».

Она наклонилась, чтобы потрогать джинсы, не подозревая, что этот безобидный поступок приведет его в ярость.

— Черт возьми, не трогай их!

Луиза отпрянула назад и направилась к бару. Она пришла сюда, рассчитывая освежиться в бассейне, позаниматься сексом, пообедать, но сейчас у нее пропало желание раздеваться. Луиза приготовила напиток и села в железное кресло, не собираясь снимать с себя одежду.

Самолюбивые молодые люди, особенно с характером Джока Финли, не умеют с легкостью извиняться. Джок медленно разделся, нырнул в бассейн, лениво поплавал, полагая, что Луиза присоединится к нему. Но она допила спиртное, встала и направилась к своему автомобилю.

— Не уходи! — крикнул Джок.

Мольба прозвучала как приказ. Луиза замерла, повернулась. Джок вылез из бассейна; он взял полотенце, чтобы вытереться и прикрыться им, затем подошел к Луизе и наконец произнес:

— Послушай… я не ждал тебя. Не ждал тебя. Никого не ждал. Никого не хотел видеть.

— Я поняла. Поэтому я ухожу.

— Ты не понимаешь. Подожди. Пожалуйста.

Последнее слово было у него весьма редким, оно заставило ее задержаться.

— Неужели тебе не ясно? Это спектакль! Игра! На карту поставлена главная картина всей моей карьеры.

Городской парень Джок Финли из Бруклина будет снимать вестерн! Достаточно крутой поворот? Но мне нужен Престон Карр. Поэтому я готовлюсь провести его всеми известными мне способами. Я должен походить на заправского лошадника. Говорить, как лошадник. Быть им. Разбираться в кобылах и жеребцах, потому что таковы интересы Престона Карра. Я должен произвести впечатление на Короля кинематографа, последнюю из великих звезд, великий символ американского мужества. И я произведу на него впечатление!

Одних линялых джинсов для этого недостаточно. Я должен выглядеть как ковбой, стать им. Неделю тому назад я впервые сел на лошадь. Сегодня я учусь ездить верхом. Я не Джон Уэйн. Но я могу научиться ездить верхом. Да, это надувательство. Ты застала меня за подготовкой к беседе, и мне это не понравилось. Поэтому я вспылил. Я рассердился не на тебя. Я разозлился, что ты увидела меня в этот момент. Извини. Извини. Извини. Извини. Я за всю свою жизнь не произносил это слово столько раз. Ну, хорошо?

— Хорошо, — еще не простив его, тихо и обиженно сказала Луиза.

Он взял ее за руку, притянул к себе, игриво коснулся ее рубашки. Луиза оставалась неподвижной. Он расстегнул верхнюю пуговицу, обхватил рукой полную, обнаженную грудь, которая не нуждалась в бюстгальтере. Провел рукой по соскам, желая возбудить ее. Она не сопротивлялась и не отвечала. Джок принялся гладить левый сосок и почувствовал, что он набухает, твердеет. В Джоке проснулось желание. Она заметила это и отстранилась.

— Пожалуйста, Джок, не надо.

У них были в прошлом такие моменты; Джок всегда одерживал верх. Сейчас он обнял Луизу, прижался к ней, чтобы она ощутила всю силу его страсти, но девушка вырвалась из объятий Джока.

— Лулу?

В этом слове заключалась мольба. Он спрашивал ее, что с ней происходит, почему сегодня у них не может быть так, как прежде.

Стоя к нему спиной, она сказала:

— В этом городе больше секса и меньше любви, чем в любом другом месте на земле.

Он быстро встал перед ней, обхватил руками ее голову. Она посмотрела на него.

— Я не хочу, чтобы меня сегодня использовали. Если ты ненавидишь мир и то, что тебе приходится делать, чтобы выжить в нем, признайся в этом. Я смогу понять. Если ты боишься завтрашнего дня, или следующего месяца, или очередной картины, скажи это. Я выслушаю тебя. Но не используй меня физически.

Это рассердило его; загорелые щеки покрылись краской. Луиза продолжила:

— Я никогда не требовала от тебя любви. Я не говорю, что она мне не нужна, но я никогда не требовала ее. Меня устраивает страсть. Но что-то другое — нет. Поэтому не обрушивай на меня свои страхи и ненависть. В этом городе шлюхи и психоаналитики получают пятьдесят долларов в час. Я не то и не другое.

Она шагнула, чтобы уйти, но он схватил ее за руку, притянул к себе, поцеловал в губы, пытаясь проникнуть языком внутрь; она не отвечала ему, однако, отпустив ее, он заметил, что отвердевшие соски Луизы упираются в шелк рубашки.

Она оставила его одного.

Двигаясь в направлении Невады и ранчо Карра, Джок думал о том, что Луиза может и не вернуться к нему. Прошлым вечером он дважды звонил ей и не услышал ответа. Оба раза он оставил ей сообщения. Но она не позвонила.

— Черт с ней! — рассерженно произнес Джок.

Сейчас для него было важно только одно дело, один человек — Престон Карр. Ничто не остановит его. Во всяком случае, не женщина. Сейчас будет не так, как в предыдущий раз. Он не протрахает свою карьеру. Буквально.

Ему могли не нравится манеры и привычки Марти Уайта, его странные обороты речи, неразборчивость в средствах, но агент был великолепным стратегом, ветераном голливудских войн. Когда Марти планировал кампанию, его указания следовало исполнять. Когда он предупреждал о чем-то, его стоило выслушать.

Если бы тогда, в первый раз, шесть лет тому назад Джок внял словам Марти, его карьера сложилась бы совсем иначе.

Джок до сих пор помнил, что тогда сказал Марти: «Малыш, здесь ты можешь протрахаться к славе или несчастью».

Уайт предупредил его до того, как все произошло. Но Джок не послушал его. В итоге Джоку пришлось покинуть Побережье, вернуться в Нью-Йорк и поставить еще четыре спектакля на Бродвее и за его пределами, а также два малобюджетных фильма. Затем он подписал контракт на английский фильм. Эти годы ему следовало бы провести в Лос-Анджелесе в качестве клиента Марти.

Джок Финли мог быть в числе самых известных молодых режиссеров Америки.

Однако судьба распорядилась так, что теперь Марти Уайт вынужден разрабатывать специальный план, цель которого — назначение Финли на должность режиссера «Мустанга». Если Джоку удастся сделать кинозвезду своим союзником, шестилетний запрет на использование Финли в этом городе будет преодолен.

Это стало возможным лишь потому, что Сол Стейбер продал свой контрольный пакет акций кинокомпании «Стейбер и братья». Он потерял свой вес среди киномагнатов, и они уже не считали необходимым поддерживать его.

Марти Уайт решил, что пришло время вывести Джока Финли из черного списка. Джок попал в него отнюдь не благодаря своим политическим убеждениям.

Вопреки распространенному мнению, в Голливуде существовали два, а не один, черных списка. Помимо политического, о котором много говорили и писали последние двадцать лет, имелся второй список. В него попадали люди, совершившие возмутительные безнравственные поступки, нанесшие ущерб имиджу киноиндустрии или затронувшие личные интересы влиятельных лиц из числа руководителей основных студий.

Одним из первых в этот список угодил Толстяк Эрбакл. И уже недавно в нем оказалась Ингрид Бергман. Об Эрбакле ходил слух, будто он, напившись, ввел девушке во влагалище бутылку из-под «колы», которая, разбившись, привела к кровотечению. На самом деле он разорвал ей внутренние ткани своим громадным членом. Потенциальные потребители семейного развлечения не простили бы никому подобных слухов, истинных или ложных.

Дело Ингрид Бергман было более простым и чистым. Она не делала тайны из того, что, будучи замужем за одним человеком, она вынашивала ребенка, зачатого от другого. Серьезность ее проступка усиливалась тем, что предполагаемый отец был иностранцем.

За то, что эти звезды скомпрометировали киностудию, они были изгнаны из Голливуда — Эрбакл навсегда, Бергман на много лет.

В этот же список попадали несчастные, навлекшие на себя гнев кого-то из киномагнатов и ставшие объектом мести.

Когда Сол Стейбер разругался со своим сыном от первого брака и изгнал его со студии, лишив должности вице-президента, все другие студии города поддержали старика. Молодой человек нигде не мог найти работу; ему пришлось заняться недвижимостью; он преуспел в этом деле, не доставлявшем ему удовольствия.

Задолго до этого эпизода известный режиссер соблазнил четырнадцатилетнюю певицу, которую один из голливудских магнатов сделал почти звездой. Режиссер был на восемь лет отстранен от работы.

Глава студии заявил тогда: «Только извращенец способен трахнуть несовершеннолетнюю звезду».

Джок Финли попал во второй список по незнанию. Такое могло случиться с любым молодым, красивым мужчиной, не успевшим усвоить голливудский сексуальный протокол.

Даже самый юный, привлекательный, мужественный человек ни при каких обстоятельствах не смел заводить роман с женой или любовницей президента компании или главы студии. Можно трахнуть ее раз или два, возвращаясь под утро с вечеринки, или даже на влажной от росы лужайке клуба, или в кабинке для переодевания у бассейна, или в темном патио. Но это событие должно быть случайным, незапланированным, не имеющим ни для кого значения.

Если эти правила соблюдались, дама имела право стать вашей покровительницей, продвигать вас на студии, расхваливать ваши таланты или картины, произнести ваше имя за столом при обсуждении кандидатур для подписания контракта.

Но заниматься любовью регулярно, на протяжении недель или месяцев, заставив людей говорить о вас, было серьезным личным оскорблением, которое ни один голливудский босс не спустил бы с рук даже самому талантливому молодому человеку. И даже молодой лесбиянке.

Но Джок Финли узнал обо всем этом, когда было слишком поздно.

Он познакомился со Сьюзен Стейбер на большом приеме, куда Марти Уайт привел его вскоре после прибытия Джока в Голливуд. Джок впервые получил возможность увидеть близко знаменитых звезд. Они показались ему менее обворожительными и впечатляющими, чем он думал прежде. Женщины с красивыми лицами имели неважные ноги. Мужчины оказывались более низкими и старыми, чем предполагал Джок.

Общество приняло его весьма радушно; когда Марти представил Джока как «блестящего театрального режиссера из Нью-Йорка», внимание к гостю стало даже избыточным. Павловский рефлекс в Калифорнии включался двумя кнопками. Возле одной было написано «театр», возле другой — «Нью-Йорк». Нажатие любой из них вызывало обильное выделение слюны.

Все это льстило молодому человеку, которому только что исполнилось двадцать шесть лет, и особенно то, что хорошенькая темноволосая женщина не отводила от него глаз с того момента, как он вошел в просторную белую гостиную. Казалось, что ее взгляд был способен даже прожечь дыру между лопаток, если человек поворачивался к ней спиной. Она выглядела великолепно: высокая, узкобедрая. Блестящие темные волосы, стянутые в тугой узел, подчеркивали совершенство ее нежного профиля. На ее удлиненном лице горели черные глаза; полные, ярко-красные, всегда влажные губы были чуть раздвинуты. Позже Джок обнаружил, что они оставались такими даже после того, как он стирал с них помаду своими губами. За ними виднелись ровные белые зубы — настоящие, а не те искусственные, которые археологи будущего смогут в изобилии обнаруживать на территории Южной Калифорнии.

На ней было черное атласное платье — возможно, слишком роскошное для воскресной вечеринки в Беверли-Хиллз, однако его покрой отличался классическим совершенством линий и строгостью. Оно подчеркивало изящество белой шеи, тонкость рук и неожиданную полноту бюста.

Ее лицо сразу же показалось Джоку знакомым. Очевидно, какая-то звезда прошлых лет, давно не снимавшаяся, подумал он. Однако понимал, что она была молода и поэтому не слишком известна. Он видел где-то ее фотографию. В «Лайфе», «Взгляде» или, возможно, «Воге».

Женщина держала в руке бокал и разглядывала Джока. Когда он тоже посмотрел на нее, она внезапно отвернулась и с улыбкой на лице заговорила с Уайтом, который стоял рядом. Джок едва не рассмеялся — коротышка Марти доставал ей до груди. Когда он отвечал своей собеседнице, казалось, будто у нее на бюсте спрятан слуховой аппарат, и Марти говорит в него.

Джок, покинув пятиметровый диван, направился к камину, возле которого стояли Марти и женщина.

— Джок, малыш, я хочу познакомить тебя со Сьюзен, — сказал Марти. — Сьюзен Стейбер, — он выделил голосом фамилию; это не произвело на Джока никакого впечатления.

Финли взял женщину за руку и сказал:

— Здравствуйте, Сьюзи.

— Марти только что сказал мне, что вы — талантливый театральный режиссер из Нью-Йорка, постановщик последнего хита Джулии Уэст, — услышал он голос Сьюзи.

— Отлично! Именно это я и велел ему говорить, — ответил Джок и отпустил руку Сьюзи.

Они смущенно рассмеялись; внезапно Сьюзи протянула Марти свой бокал и попросила его:

— Дорогой, я хочу «маргариту» со льдом.

Марти не хотелось оставлять их одних, но у него не было выбора. Теперь все внимание Сьюзен сосредоточила на Джоке Финли.

— Вы, думаю, приехали сюда, чтобы заняться кинобизнесом, — сказала она.

— Как и все прочие.

— Это правда? — внезапно спросила она.

— Что именно?

— Ну, ваше имя.

— Вы хотите знать, всегда ли меня звали Джок Финли?

— Я о другом. Джок — это сокращение от «джок-сок», что значит «мужская сексуальность»?

— О, — произнес он, пытаясь изобразить смущение. — Это придумал критик Эрл Уилсон.

— Если где-то скромность не украшает мужчину, то это в постели, — сказала Сьюзи и улыбнулась.

Марти вернулся с «Маргаритой». Взглянув на бокал, Сьюзи сказала:

— Дорогой, разве я просила со льдом? Пожалуйста, замените.

Марти перевел взгляд с жадных черных глаз Сьюзи на лукавые голубые глаза Джока и снова удалился в сторону бара. На этот раз Уайт не вернулся; он попросил одного из дворецких отнести бокал Сьюзи.

Перед Марти встала проблема непростого выбора. Он боялся вызвать раздражение у жены Сола Стейбера и позволить своему клиенту совершить серьезную ошибку. По голливудским нормам вторая опасность была более серьезной.

Марти понял, чем все неизбежно закончится, когда позже, после стандартного чейзхеновского фуршета, старый Сол Стейбер подошел к своей жене и сказал:

— Ангел мой, кажется, нам пора. Уже поздно, утром я жду прокатчиков из Нью-Йорка.

К этому часу Сьюзи Стейбер уже скинула туфли и танцевала народный израильский танец, который ей показывал Джок. Ее темные волосы свободно падали на белые плечи. Она улыбнулась мужу и произнесла:

— Поезжай, дорогой. Я скоро буду дома.

Сол не сдвинулся с места, и Сьюзи добавила:

— Не беспокойся, пожалуйста. Мистер Финли меня проводит, да?

Джок, возбужденный своей победой, радостно кивнул и сказал Солу:

— Положитесь на меня, мистер Стейбер. Она будет в полной безопасности!

Сол бросил на Джока Финли долгий недоверчивый взгляд, затем он посмотрел на свою красивую темноволосую жену и сказал:

— О'кей, Финли.

Ласковый, вкрадчивый тон Сола вызвал у Марти испуг. Но Джок не понял, что он совершил ошибку. Все его внимание было приковано к полногрудой, стройной, темноволосой Сьюзи Стейбер; он начал показывать вторую часть танца.

Почему-то желание Сьюзи танцевать иссякло очень скоро после ухода старого Сола. Когда Сьюзи и Джок собрались уезжать, Марти предпринял последнюю попытку предотвратить несчастье; он предложил Сьюзи отвезти ее домой в своем «роллс-ройсе». Но Джок к этому времени так увлекся женой Стейбера, что лишь рассмеялся в лицо Марти. Джок и Сьюзен уехали. Марти повернулся к хозяину дома, старому продюсеру из компании Стейбера, пожал плечами и сказал:

— Хэл, ты видел. Я сделал все, что мог.

— Я уверен, Сол поймет, — отозвался продюсер, пытаясь успокоить Марти.

Они ехали от Беверли-Хиллз к Бель-Эйр; дом Стейбера стоял на Каньон-роуд. Поскольку было уже темно и Джок плохо знал Лос-Анджелес, Сьюзи постоянно указывала ему, где необходимо поворачивать. Ничего не подозревая, Финли начал удаляться от Бель-Эйр; наконец он обнаружил, что забирается на вершину Малхолланд-драйв. Оказавшись наверху, Сьюзи тихо сказала:

— Остановись здесь. Я хочу показать тебе кое-что.

Он свернул на стоянку возле смотровой площадки. Сьюзи взяла его за руку и сказала:

— Идем!

Они прошли к ограждению стоянки. Посмотрев вниз, Джок увидел простиравшуюся под ним сетку улиц, зеленые, голубые, красные огни, дома, особняки Лос-Анджелеса и городов-сателлитов, составлявших гигантский мегаполис. Вдали мелькали красные и белые фонари самолета, поворачивавшего над черным океаном.

— Здесь всегда снимают сцены, когда продюсер или агент говорит молодой актрисе: «Милая, слушайся меня, и все это станет твоим».

Сьюзи засмеялась над избитым клише. Джок растерялся. Она дразнила его? Это шутка или предложение? Будь она менее привлекательна, он бы усмотрел в ее словах предложение и посмеялся бы вместе с ней. Но сейчас его мучило желание. Стройные бедра придали смелость рукам Джока.

Внезапно Финли обнял жену Стейбера и крепко поцеловал ее влажные губы, ожидая, что она раздвинет их. Но Сьюзи не ответила ему, хотя Джок чувствовал, что она не сердится.

— Малыш, я — не начинающая актриса. И ты — тоже, — шепнула Сьюзи.

Финли подумал, что она кокетничает, желая подтолкнуть его к дальнейшей агрессии. Он снова поцеловал ее, на этот раз коснувшись груди Сьюзи. Она высвободилась.

— Нет! Нет!

Он решил, что она сердится на него, но вдруг услышал:

— Не здесь.

Сьюзи направилась к машине; Джок проследовал за ней. Развернул автомобиль и, подчиняясь указаниям Сьюзи, съехал вниз к бульвару Заходящего Солнца; они двигались в сторону Бель-Эйр.

Молодые люди почти не говорили. Сьюзи много курила; иногда Финли замечал, что она пристально смотрит на него. Джок испытывал боль в паху — Сьюзи сильно возбудила его, а потом оттолкнула. Он сердился, и она знала об этом.

Машина подъехала к большим железным воротам стейберовского особняка. Было темно и безлюдно. Сьюзи дотронулась до его руки.

— Остановись здесь, — сказала она.

— Я думал, что я уже остановился там, — сказал Джок с подавленностью молодого человека, у которого от неудовлетворенного желания распухли яйца.

— Не сердись на меня, малыш, — сказала она. — Просто я не хочу заниматься любовью в спешке. У меня нет в этом нужды.

Она вышла из машины. Джок был готов взорваться от ярости, когда Сьюзи тихо добавила:

— Сбереги свои силы. До завтра. В час дня. «Охотничий домик». Это мотель в Долине, куда ты попадешь, если поедешь дальше по Малхолланд. Сегодня я просто показала тебе дорогу.

Она улыбнулась; он разглядел в темноте ее блестящие губы.

— О'кей, детка.

Сьюзи подошла к массивным воротам; воспользовавшись собственным ключом, она отперла железную дверь и скрылась за ней. Джок подождал. В доме зажегся свет. Он развернул машину и поехал по бульвару к Беверли-Хиллз.

— Мистер Финли? — обратился портье к человеку, вошедшему в отель перед Джоком.

— Финли — это я, — произнес режиссер.

— Вам оставили сообщение. Срочное. Меня попросили передать его вам тотчас, как вы вернетесь. Позвоните немедленно мистеру Уайту.

Джок поднялся к себе, снял трубку, продиктовал телефонистке номер. Марти ответил после первого звонка.

— Малыш?

— Да, Марти.

— Что произошло?

— Ничего.

— Не лги мне, малыш!

— Честное слово, ничего! — раздраженно сказал Джок.

Марти испытал облегчение.

— О'кей. Пусть все так и остается. Не заводись, малыш. Ты меня слышишь?

— Не обещаю. Я лишь сказал, что пока ничего не произошло.

— Малыш, послушай меня… Это не Нью-Йорк. Здесь свой сексуальный кодекс. В нем расписано, с кем, как и когда можно это делать. Первое правило таково: не трахайся с женой или подругой президента компании, главой студии, исполнительного продюсера. Это не слишком ограничит твой выбор. Тут хватает других женщин. К тому же жены по большей части — безобразные старухи. Ты столкнулся с редким исключением. Не делай глупости. Сегодня мы проделали важную подготовительную работу, пока ты не связался со Сьюзи. Солу это не понравилось. Весьма не понравилось, малыш. Я хочу, чтобы ты пообещал мне никогда больше не встречаться со Сьюзи Стейбер. Никогда.

Джок не дал такого обещания и не стал возражать Марти; агент продолжил одновременно сердито и грустно:

— Я знаю, вы договорились о встрече. Тебя ждет утреннее свидание с любительницей мотельных забав.

— Послушай, Марти…

— Малыш, не надо отрицать. Не лги мне. Сейчас ничего не желаю знать. Пусть я услышу все от Сола и смогу выглядеть удивленным.

Джок молчал.

— Малыш, здесь дорога, идущая через постель, ведет либо к славе, либо к несчастью.

Марти положил трубку.

Когда на следующий день Джок приехал в «Охотничий домик», к нему обратился сидевший за стойкой администратор:

— Мистер Финли?

Джок кивнул.

Клерк протянул ему ключ:

— Ваш секретарь заказал номер по телефону.

Джок взял ключ, сел снова в машину и, двигаясь по стрелкам, добрался до уединенного коттеджа, расположенного поодаль от остальных строений. Открыв дверь домика, он обнаружил копию типичной новоанглийской спальни, обставленную мебелью из клена; на стенах были обои с красно-белым рисунком, на полу лежал мягкий ковер. В спальне пахло свежестью, чистотой; шум кондиционера заглушал рев грузовиков, доносившийся с бульвара Вентура.

Джок закрыл дверь и, вспомнив предостережения Марти, запер ее. Финли услышал тихий, спокойный голос.

— Малыш?

Сьюзи находилась в ванной. Ее голос был, как и вчера, весьма сдержанным, но Джок уловил в нем ноту радости.

Она вышла из ванной в пеньюаре с кружевной каймой, плотно затянутом на тонкой талии и подчеркивавшим полноту ее груди. Сьюзи расчесывала свои блестящие черные волосы. Ее окутывало облако столь сильного аромата, что Джок уловил его из дальнего угла спальни. Он испытывал знакомую боль желания. Это произошло внезапно, мгновенно; к Финли вернулось разочарование вчерашней ночи.

Сьюзен подошла к Джоку и поцеловала его, продолжая расчесывать волосы. Он поднял ее голову и посмотрел в лицо. При дневном свете она выглядела весьма недурно. У нее были бездонные черные глаза, вокруг которых Джок не заметил морщинок. Высокие скулы Сьюзен обладали безупречной формой. Меж влажных, чуть раздвинутых губ виднелись ровные белые зубы. Его рука переместилась от ее лица к плечу, затем еще ниже. Джок без труда справился с поясом, завязанным на один узел «бантиком», и распахнул пеньюар. Сьюзи продолжала расчесывать волосы даже тогда, когда он схватил ее и принялся целовать — сначала в губы, затем в нежную белую шею; он добрался до грудей, оказавшихся не только полными, но и твердыми. Это удивило Джока — Сью, похоже, давно разменяла четвертый десяток.

Почувствовав его эрекцию, она прошептала: «Не спеши». Джок решил, что сейчас повторится вчерашняя ночь. Он вырвал расческу из ее пальцев и швырнул в сторону. Расческа ударилась об стену и упала на ковер. Финли не взглянул на нее, потому что был занят грудями Сью. От них исходило благоухание. Он касался языком и губами ее крупных, твердых, набухших сосков.

Сью отвернулась от Джока, убрала его руку от левой груди и повела к кровати, тихо сказав: «Идем, малыш».

Возле кровати он попытался снова обнять ее, но она ловко ускользнула. Заставила его опустить руки и произнесла:

— Позволь маме.

Сьюзи начала раздевать Джока: сняла с него куртку, рубашку, брюки. Она словно совершала какой-то ритуал. Его раздевали с той торжественностью, с какой одевают матадора.

Во время этой процедуры Джок понял: обращение «малыш» подразумевало, что Сьюзи должна играть роль матери, доминировать в сексуальных отношениях.

Раздев Джока, Сьюзи взяла его руки и прижала их к своим грудям так сильно, что, несомненно, испытала боль, но она, похоже, желала этого. Затем она толкнула его так, что он сел на кровать. Сью приблизилась к Джоку, раздвинув его ноги, и крепко прижалась бюстом к его лицу. Он почти задыхался. Но она держала его в таком положении довольно долго. Все это время отвердевший орган Джока упирался в белые бедра Сью, но она не пускала его внутрь себя.

Она заставила Джока вытянуться на кровати, опустилась на колени между его ног. Кончики ее блестящих черных волос касались его восставшего члена. Она начала раскачиваться, дразня, возбуждая Джока своими волосами. Он снова испытал боль. Когда он попытался схватить Сьюзи, она с силой оттолкнула его, словно он помешал ей испытать блаженство оргазма. Следуя инстинкту, Финли попробовал овладеть ею, но она вонзила свои длинные красные ногти в его бедра так яростно, что он поморщился. Сьюзен продолжала ласкать Джока волосами, двигаясь все быстрее и быстрее, пока он не испытал мощный оргазм. Только тогда она легла на Джока, прижалась к нему, поцеловала в губы, как бы благодаря его, словно весь акт совершила не она, а он.

Спустя некоторое время Сьюзен перекатилась на спину, зажгла сигарету и сделала глубокую затяжку, словно желая восстановить силы с помощью табачного дыма.

— Ты мне подходишь, малыш. Очень подходишь. И я могу доставить тебе удовольствие. Только всегда разрешай маме делать то, что она хочет.

В тот день Джок понял, что Сьюзен имела в виду. Он кончил шесть раз, хотя она так и не позволила ему войти в нее. Однако Сью казалась более удовлетворенной, чем любая из девушек, с которой Финли когда-либо занимался сексом обычным способом.

Она с гордостью отметила, что он совсем не устал и под конец был таким же сильным, как вначале. Внезапно Сью сказала:

— Господи, уже поздно. Я должна бежать.

Она поднялась с кровати, оделась быстро, но тщательно. Через несколько минут перед ним стояла роскошная дама из Беверли-Хиллз, с которой он познакомился на вчерашней вечеринке.

Перед уходом Сьюзи сказала:

— Ты не можешь звонить мне. Сол прослушивает все телефоны. Во время очередного свидания мы будем договариваться о следующем. Если Сол внезапно уедет куда-нибудь, я оставлю сообщение в отеле. А пока до пятницы. «Ривьера». Это в Бербенке. В то же время.

Она шагнула к двери и остановилась.

— Комната оплачена. Ты можешь просто выйти, сесть в машину и уехать. Пока, малыш.

Она исчезла. Он лежал на спине, положив руки под голову, и мысленно произносил: «Господи! Вот это дамочка!» Он дал себе слово поставить на этом точку. Но к пятнице снова желал ее. Даже поехал в «Ривьеру».

Финли приезжал каждый раз в указанное ею место. И каждый раз она была лидером и агрессором. Использовала разнообразный арсенал любовных приемов, чтобы пробудить, усилить и удовлетворить его желания.

Волосы были ее любимым оружием, в конце концов с их помощью она доставляла Джоку наибольшее удовольствие. Каждый раз опустошенный Финли говорил себе, что это свидание станет последним. Но потом в указанный день и час снова приезжал в выбранный ею мотель.

Постепенно Сьюзен раскрывала перед ним свое прошлое. Она приехала в Голливуд, когда ей исполнилось пятнадцать, и уже была красавицей, решившей стать кинозвездой. Изящная, но с неожиданно полными для столь юного возраста грудями, она прибавляла себе года. Сьюзен стала любовницей, а затем и женой художника-постановщика с киностудии Стейбера. После долгих уговоров она добилась того, что муж организовал для нее кинопробу.

Сол Стейбер, ожидая просмотра текущего съемочного материала с Эрролом Флином, увидел ее. Тогда он еще не был стариком. Сьюзен произвела на него впечатление. Муж одел Сьюзи так, чтобы подчеркнуть в ней все самое лучшее.

Сол вызвал ее в свой огромный кабинет, чтобы побеседовать с ней наедине. Он называл Сьюзи «молодой леди», хотя ей еще не исполнилось и шестнадцати лет. Узнав об этом, Стейбер сильно огорчился. Он не хотел, чтобы его обвинили в соблазнении несовершеннолетней.

Сославшись на ее юный возраст, Сол настоял на том, чтобы она немедленно наняла агента для защиты своих интересов. На эту роль прекрасно подошел агент ее мужа. Решив пренебречь обычной практикой, Стейбер сам лично провел переговоры с агентом, который добился весьма выгодного для Сьюзи контракта. Также был подписан новый долгосрочный контракт с ее мужем.

Не прошло и года, как Сьюзи развелась с художником-постановщиком. Сол также расторг свой брак. Затем он сделал ей предложение. Поскольку ее карьера складывалась не слишком удачно, брак с Солом Стейбером казался весьма правильным ходом.

Бывший муж продолжал работать в компании Стейбера. Он получал весьма солидные гонорары. По сути, Сью перешла из одних рук в другие в результате сделки, выгодной для всех, кроме самой девушки. Оказалось, что Сол хотел полностью владеть Сьюзи и не собирался делать из нее звезду.

Теперь она оправдывала свою супружескую неверность, считая ее местью Солу, погубившему ее карьеру. Она выбирала себе все более и более молодых мужчин.

Ирония ситуации заключалась в том, что сейчас Сол не мог развестись с ней, сколько бы она не изменяла ему. Для снижения налогов Стейбер переписал на ее имя добрую половину принадлежавших ему акций.

Все это Сьюзи постепенно рассказала Джоку; они сближались, лучше узнавая друг друга. Джока изумляло то, что она всегда выбирала новые мотели. Сколько молодых мужчин у нее было? Когда она успела познакомиться с таким количеством мотелей и их администраторов?

Но цифры интересовали Джока не слишком сильно, поскольку Сьюзи обладала дразнящими черными волосами, восхитительными благоухающими грудями и всегда влажными губами.

Если бы они встречались только днем, их связь могла продолжаться долго и закончиться сама собой без последствий. Но после первых пяти недель при каждом отлете Сола в Нью-Йорк, Лондон или Рим Джок находил в своем гостиничном почтовом ящике записку. «Вторник, девять, «Сьерра», Уэствуд». Или: «Пятница, десять, «Фронтир», Норт-Голливуд». Свидания всегда происходили после обеда. Сьюзи не желала рисковать, обедая с ним в ресторанах. Они приезжали раздельно в мотель и покидали его поодиночке.

Они отступили от своих предосторожностей лишь однажды, когда Сол отправился в десятидневное турне. Ему предстояло посетить Лондон, Рим, Ближний Восток, Дальний Восток. Сьюзи осмелилась принять предложение Джока пообедать с ним в ресторане Санта-Моники. Темное укромное заведение казалось вполне безопасным. Оно и правда было таким.

Дважды Джок забирал Сьюзи от особняка Стейбера, чтобы увезти ее в выбранный ею мотель. Дважды он доставлял ее назад к огромному темному дому за высокими железными воротами.

Во второй раз они сидели в машине с выключенными фонарями: болтали, целовались; она дразняще водила по его загорелой груди ногтями, иногда вонзаясь ими в кожу. Целуя Сьюзи, Джок проникал языком в ее горячий влажный рот. Она начала ласкать его член, причинять ногтями возбуждающую боль. Внезапно их обоих ослепили два ярких снопа света, обративших ночь в день.

Джок услышал крик разъяренного человека:

— Дерьмо! Подлое дерьмо, я убью тебя. Убью!

Это был Сол Стейбер, но гнев изменил его голос почти до неузнаваемости. Его старое, сердитое лицо горело сквозь стекло автомобильной двери; ярость сделала глаза старика огромными, безумными.

Сначала Джок решил, что старик обращается к нему, затем он услышал:

— Я убью тебя, грязная шлюха! Ты получишь, сучка! Вытащите ее оттуда! — приказал Сол.

Двое мужчин в форме студийных охранников вынырнули из мрака. Один из них шагнул к правой дверце машины, распахнул ее, схватил Сьюзи за руку и вытащил женщину из салона. Второй мужчина открыл левую дверцу и схватил Джока за рубашку с такой силой, что тот едва не задохнулся.

Маленький старый гном Сол Стейбер подошел к Сьюзи и дважды наотмашь ударил тыльной стороной кисти по ее нежному овальному лицу. На восхитительных губах женщины появилась кровь.

— Шлюха! — снова закричал он. — Я тебя купил. И я продам тебя, когда сочту нужным. Еще одна такая выходка, и я убью тебя… Ты слышала? Убью тебя!

Обессилевший от ярости и рукоприкладства старик тяжело дышал. Он произнес хриплым шепотом:

— Иди домой. Шлюха. Бесстыжая шлюха.

Когда охранник отпустил Сьюзи, она едва не упала. С окровавленным лицом она молча направилась к темному дому. Жена Стейбера шла не опуская головы, мобилизовав все свое самообладание.

Когда она скрылась из виду, старик повернулся к Джоку, которого все еще удерживал здоровенный охранник.

— Вытащите его из машины, — произнес старик без прежней ярости.

Охранник вытащил Джока из автомобиля. Когда Джок попытался ударить противника, второй охранник быстро подошел к Финли и перехватил его руки.

Старик шагнул к Джоку, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Что касается тебя, то твоя карьера в кино закончилась. Я покажу тебе, чем чреваты игры с моей женой. С завтрашнего утра ты мертвец для Голливуда. И больше не получишь работу в этом городе!

Джок уже решил, что все закончится угрозами, однако старик тихо приказал охранникам:

— Проучите его.

Один из охранников держал Джока. Второй ударил его длинной дубинкой по бедрам на уровне мошонки. За первым ударом последовали другие. Джок закричал от безумной боли, пронзившей пах.

— Проучи его хорошенько! — крикнул старый гном.

Охранник продолжал избивать Джока. Наконец неистовая боль в паху заставила Финли потерять сознание.

Придя в себя, Джок понял, что находится в своем автомобиле на обочине пустынной дороги в Уэствуде, неподалеку от университетского городка. Застонав, он приподнялся, стал искать следы крови, но ничего не обнаружил. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Его лицо было цело. Только в паху Финли чувствовал невыносимую боль. Его профессионально избили люди, которым, очевидно, уже доводилось выполнять подобную работу. Результат достигался без видимых следов; не каждый станет заявлять о таком нападении в полицию.

Превозмогая боль, Джок доехал до отеля, бросил машину на улице за зданием и вошел в него через задний двор. В столь ранний час он мог остаться незамеченным никем, кроме портье, подметавшего вестибюль. Джок решил подняться по лестнице, но ему не удалось одолеть второй пролет, и он вернулся к лифту. Пока он ждал его, один из гостиничных клерков поздоровался с Джоком:

— Доброе утро, мистер Финли.

Несомненно, клерк решил, что Джок недурно провел ночь в чьей-то постели.

Марти привел к нему врача. Заключение доктора было следующим: никаких серьезных повреждений нет, со временем боль пройдет. Воспоминание об этой ночи может на какой-то период осложнить сексуальную жизнь Джока, но серьезных нарушений ждать не следует.

Заключение Марти было более зловещим. Ситуация плоха, весьма плоха. Надо подождать, тогда станет ясно, что произошло. Но Марти не давал Джоку больших надежд. Он посоветовал ему вернуться в Нью-Йорк, немедленно приступить к работе над спектаклем и выждать. Человек в возрасте Сола Стейбера не может жить вечно.

Однажды Джок случайно встретил Стейберов на приеме после премьеры в «Четырех временах года». Глядя на них со стороны, можно было подумать, что они — одна из тех счастливых супружеских пар, о которых пишут в воскресных приложениях к общенациональным газетам.

Вопреки событиям той ночи, грубости Стейбера, его обвинениям и физической жестокости в обращении со Сьюзен, сейчас в их отношениях присутствовали теплота, доброта, уважение.

Когда кто-то, не знавший об их давней связи, представил Сьюзи Джоку, миссис Стейбер протянула руку так, словно они не были знакомы. Она быстро закончила беседу и отошла к другим гостям.

«Стала ли та ночь концом ее связей или она по-прежнему наказывает старого Сола, только с большей осторожностью?» — подумал Джок. Он так и не узнал этого.

Предупреждавший его Марти оказался прав. Дорога, шедшая через постель, привела Джока к несчастью. Возвращение не могло быть легким. Таланта было недостаточно. Времени — тоже. Двери Голливуда открылись перед Джоком Финли снова, лишь когда Сол Стейбер продал акции, принадлежавшие ему и жене.

На сей раз, решил Джок, он добьется большого успеха. Покажет им всем. Дешевые фильмы и бродвейские спектакли навсегда станут для него делом прошлого.

Но для этого он нуждается в Престоне Карре. И получит его.

Джок и не предполагал, что ранчо Карра окажется таким огромным. Миновав открытые ворота с большой буквой «К», закрепленной наверху, Джок долго ехал, не видя никаких строений. Наконец Финли добрался до них. Они находились в превосходном состоянии. В своем большинстве строения были новыми. Все ранчо производило впечатление процветающего предприятия. Для бывшего бруклинского паренька Джока Финли слово «ранчо» ассоциировалось с чем-то простым, архаичным; он увидел нечто совсем иное.

Загон для скота тоже был не совсем обычным. Трибуны, возведенные с одной стороны, вмещали несколько сотен зрителей. Нет, это были не декорации для съемок эпизодов с участием ковбоев в потертых кожаных куртках, объезжающих диких лошадей.

Несколько мужчин, сидевших на заборе, молча наблюдали за опытным всадником, заставлявшим великолепного мустанга-аппалуза проделывать сложные упражнения. Когда «феррари» Джока остановился неподалеку от загона, никто не повернул голову в его сторону. Джок выскочил из машины, не открывая дверцы, подумал, не взять ли с собой сценарий, и решил пока этого не делать. Он направился к загону раскачивающейся, ритмичной походкой ковбоя.

Еще не дойдя до ограждения, он понял, что всадником был Престон Карр. Сидя на небольшой лошади, Карр казался более крупным, чем предполагал Джок. Он управлял животным с легкостью и уверенностью, и Финли вдруг понял, почему последние двадцать лет Карра называли в мире кино «Королем». Красивый, мужественный, уверенный, сильный, загорелый, с черными волосами и тонкими усиками, он выглядел на двадцать лет моложе.

Стиль есть стиль. Им обладают хорошие авторы. А также режиссеры. Если вы имеете чутье, вы можете уловить стиль в человеке или лошади. Даже если вы знаете очень мало о лошадях и наездниках. Джок видел, что Престон Карр обладает стилем.

Повернувшись лицом к трем мужчинам, Карр крикнул:

— Он готов, Смитти. На самом деле готов.

Это был комплимент тренеру и лошади одновременно. Карр подъехал к ограждению; тренер спрыгнул на землю, чтобы забрать животное. Карр соскользнул с лошади одним плавным, непрерывным, грациозным движением, которое много лет восхищало кинозрителей, как мужчин, так и женщин.

Карр оказался выше ростом, чем ожидал Джок. И шире в плечах. Он был хорошо сложен, твердые бицепсы растягивали короткие рукава его английской рубашки. На предплечьях Карра бугрились мускулы. У него были сильные руки наездника.

Джок шагнул к нему.

— Мистер Карр?

Престон ответил вполне приветливо:

— Да, малыш. Что такое?

В обращении «малыш» не было ни теплоты, ни враждебности. Так мужчина говорит с мальчишкой. Джоку это не понравилось. Зрелый мужчина не отдает себя в руки малышу. Джок произнес с твердостью в голосе:

— Финли. Джок Финли.

Он надеялся, что Карр вспомнит его фамилию. Однако этого, похоже, не произошло.

— Привет, Финли. Что я могу для вас сделать?

Джок начал злиться. Карр произнес эти слова так, словно он говорил с молодым торговцем сельскохозяйственной техникой, который нанес ему первый визит. Или с конюхом. Джок понял, что сейчас ему необходимо утвердиться, заявить о себе — быстро и решительно. Он твердо, но без злости произнес:

— Джок Финли. Вы можете сделать для меня следующее: спросите, почему я потратил пять часов на то, чтобы приехать сюда к вам.

Если бы Джок сказал это без улыбки, такая дерзость не сошла бы ему с рук. Но его улыбка, невинность, излучаемая голубыми глазами, спасли положение. Поколебавшись, Карр тоже улыбнулся.

— О'кей, почему вы потратили пять часов на то, чтобы приехать сюда? Пожалуй, будет лучше, если вы ответите мне за бокалом спиртного, поскольку вы, похоже, нуждаетесь в нем.

Карр провел его в дом, стоявший за загоном. Но это строение оказалось вовсе не «домом». Это был бар, игровая и бильярдная одновременно. За весьма скромным фасадом скрывалась комната, обшитая красным деревом и обставленная мебелью из натуральной кожи.

В ней работал кондиционер. Сидя в кресле с бокалом в руке, человек мог через большое окно наблюдать за происходящим в загоне. Или любоваться невадскими горами — пурпурными, коричневыми, серыми, со снежными вершинами, окутанными нежными белыми облаками.

«Кондиционеры, окна с живописными видами, массивные кожаные кресла из Нью-Йорка — вот что такое простая ковбойская жизнь сегодня», — подумал Джок.

Они оба пили шотландское виски. Финли — с содовой, Карр — чистое, со льдом. Джок отметил, что спиртному было восемнадцать лет; Престон потягивал его медленно, как истинный ценитель, а не как алкоголик.

Джок все еще думал о фразе, произнесенной Карром: «…за бокалом спиртного, поскольку вы, похоже, нуждаетесь в нем».

Имел ли Престон в виду долгую поездку под жарким солнцем? Или внутреннее напряжение Джока? Его неуверенность? Неужели это заметно? Не говорил ли Карр то же самое, что пыталась сказать в тот вечер Луиза?

Если у Престона и были скрытые мотивы, то он не выдавал их. Во всяком случае тем, как он наливал спиртное и протягивал его Джоку. Тем, как он сам пил виски. И той непринужденностью, с которой он ждал объяснения. Если бы Карр хоть немного раскрылся, Джоку стало бы легче.

Финли пришлось произнести несколько лестных фраз. О впечатляющем ранчо. О красоте животных — здесь Джок вставил несколько профессиональных терминов, усвоенных им недавно. О виде, открывавшемся из окна — он почувствовал, что его следует отметить. Карр принимал каждую банальность приветливо, с улыбкой. Престон отвечал фразами, которые он говорил сотни раз посетителям, продюсерам, журналистам. Было очевидно, что он вежливо ждал объяснения.

Джок внезапно точно бросился в воду вниз головой. Совсем не так, как планировал.

— Мистер Карр, я — режиссер, — выпалил он, — кинорежиссер!

Карр продолжал приветливо улыбаться.

— «Черный человек», — произнес Джок.

Увидев, что Карр не реагирует, Джок добавил:

— «Скажи правду».

— О, да, — произнес наконец Карр. — Да, я слышал. Кажется, в Нью-Йорке эту картину оценили весьма высоко.

Чтобы смягчить еле уловимую иронию, Карр пояснил:

— Сейчас я редко смотрю кинофильмы. Разве что по телевизору.

Престон улыбнулся, подумав о том, что он часто видит на экране самого себя.

— Я понимаю, — продолжил Карр, — фильмы вроде ваших не попадают на телеэкраны.

Это был намек на то, что фильмы «новой волны» насыщены обнаженной натурой, откровенными сценами, даже сексуальными извращениями. Джок улыбнулся. Но это была улыбка вежливости. Ему не нравилось, как проходит встреча.

Не совершил ли он ошибку, приехав без предварительного звонка, без приглашения? В любом случае сейчас от него требовалась дерзость.

— Мистер Карр, если вы хотите знать правду, я приехал сюда, чтобы понять, насколько вы искренни. Нет ли в вас фальши?

Улыбка продолжала играть на коричневом лице Карра, но его глаза стали сердитыми. Джок понял, что удар достиг цели. Он еще не мог оценить значения маленькой победы. Но Финли привлек к себе внимание Карра, вызвал в нем гнев, а возможно, даже и уважение к себе.

— Давайте внесем ясность в ситуацию, мистер Карр, — Джок не без язвительности выделил голосом слово «мистер». — Я получаю полторы сотни тысяч за картину. Вот «феррари», стоящий шестнадцать тысяч. Я потратил пять часов моего драгоценного времени, чтобы приехать сюда. Я проведу здесь остаток дня и потрачу еще пять часов на обратный путь. Завтра.

При слове завтра лицо Карра начало багроветь. Но Джок, избрав такую тактику, теперь уже не смел повернуть назад.

— Я хочу до моего отъезда получить ответ на этот вопрос, мистер Карр. Так что если вы намерены избавиться от меня, вам следует позвать двух крепких мужчин, чтобы они оттащили меня к «феррари», привязали к машине и отвезли за пределы вашего ранчо. Другим путем я не покину его. Сегодня!

Карр промолчал. Это были самые долгие мгновения, какие доводилось переживать Джоку Финли. Затем Карр начал смеяться. Он словно хотел сказать: «Я сталкивался с наглостью, но не такой! Малыш, а ты не из робких!» Наконец Джок почувствовал в его смехе уважение.

— О'кей, Финли, что заставляет вас считать меня неискренним? — спросил Карр, когда смог заговорить.

— Вы сидите здесь, окопавшись среди роскоши, которую можно купить за деньги. Вы заявляете миру, что вернетесь в кино, как только появится подходящий сценарий. Но мне кажется, что вы окопались здесь навсегда. У вас есть все необходимое. Поэтому подходящий сценарий не появится никогда! Подходящий для вас. Потому что в вашей душе поселился страх. Пришло новое время. Вы боитесь, что ваша игра покажется бледной, слабой по сравнению с тем, что демонстрирует молодежь. Или что режиссер моего типа будет слишком силен и склонен к реализму, к которому вы не привыкли. Если я прав, скажите это. И я сяду в мой итальянский автомобиль и уеду отсюда. Сам. Без посторонней помощи.

Но если я ошибаюсь — очень надеюсь на это, — тогда я смогу предложить Престону Карру роль, которая станет его лучшей ролью!

Режиссерская интуиция Джока подсказала ему, что сейчас надо замолчать. Карр беззвучно вращал массивный хрустальный бокал; большим пальцем он стер с него конденсат.

— Оставьте сценарий. Я сообщу вам о моем решении.

Джок отрицательно покачал головой.

— Я должен прочитать сценарий и обдумать.

Джок кивнул.

— Тогда оставьте его.

Джок снова отрицательно покачал головой. На лице Карра появилось сердитое выражение. Это вселило в Джока надежду. Он, кажется, задел нерв, который искал.

Почувствовав себя уверенней, сильней, Джок сказал:

— Я подожду, пока вы будете читать и обдумывать его. Завтра вы скажете свое слово. Оно будет последним. Я не стану спорить с вами. Но я хотя бы получу ответ на мой вопрос. Да или нет. Я не буду ждать вашего отказа неделями, месяцами, как это было с другими режиссерами. Вы поймете, мистер Карр, что я не такой, как другие режиссеры!

Поколебавшись, Карр спросил:

— Где сценарий?

— Я принесу его.

И Джок направился к «феррари» той ковбойской походкой, которую он освоил за последние несколько дней.

Карр поместил его в один из коттеджей для гостей. Но они обедали вместе в главном доме. После обеда они сидели в просторной гостиной, обшитой деревянными и каменными панелями, перед большим полыхающим камином — вечер выдался прохладным. Они пили бренди. Опять самое лучшее.

Во время обеда Карр не вспоминал о сценарии. Он говорил в основном о прежнем Голливуде, о выдающихся личностях, о знаменитых шутниках, о талантливых алкоголиках и, наконец, как водится, о сексуальных подвигах звезд. То были великие дни; еще не появились телевидение, соперничество с зарубежными фильмами, новые критики, новый стиль; тогда «Голливуд» было волшебным словом, а Престон Карр — Королем.

Ни слова о сценарии. Вдруг Карр внезапно произнес:

— Те сцены с девушкой. Я гожусь ей по возрасту в отцы. Как отнесется к этому зрительская аудитория?

Услышав этот вопрос, Джок понял, что у него есть реальный шанс заполучить Престона Карра, контракт, восьмимиллионный бюджет!

Но он также знал, что сейчас необходимо действовать крайне осторожно. Он еще не почувствовал, насколько силен интерес Карра к психологии персонажей и к глубинному значению их сексуальных отношений. Джок ощущал лишь, что его объяснение должно оказаться впечатляющим, убедительным и очень лестным для Престона Карра. Вставая, Джок улыбнулся.

— Сейчас вы произнесли магическое слово, мистер Карр. Теперь я знаю, что мы найдем общий язык. Аудитория, мистер Карр. Аудитория! Это ключ ко всему, что я делаю и о чем думаю. Ключ к каждой сцене, которую я ставлю. Именно это делает «новую волну» действительно новой. Это дает силы мне, «малышу», которого зовут Джок Финли… да, мистер Карр, первое слово, которое я услышал от вас, было «малыш». Но этого «малыша» знает весь мир. Вот что важно! В глазах критиков Джок Финли кое-что стоит.

Почему? Отчасти причина во мне. А отчасти — в том, что я знаю о них кое-что! Аудитория! Я знаю о ней кое-что такое, о чем она сама не догадывается. Мы живем в новом мире, мистер Карр! Это сделало телевидение. Но не так, как вы думаете. Не соперничеством с кино, а тем, что оно, телевидение, изменило характер аудитории. Когда-то люди собирались в кинотеатрах. Они нуждались в обществе друг друга для того, чтобы получить удовольствие от фильма. Сидеть в пустом зале было грустным занятием. Вам знакомо чувство, которое испытываешь, сидя в одиночестве в просмотровой комнате?

Но с появлением телевидения весь мир, вся аудитория привыкла смотреть и слушать в одиночестве. Не только фильмы, но и новости. Самые потрясающие, волнующие, ужасные события сегодняшнего дня. Мы смотрим их одни. Часто нам не с кем поговорить, разделить наши чувства, реакции.

Джок принялся ходить по огромной комнате, жестикулируя. Он, казалось, находился в собственном мире. Ему удавалось произвести впечатление на Карра. Джок тайком наблюдал за актером. Пока его слова впечатляют Короля, он будет говорить.

— Внезапно, в один прекрасный день, без всякого предупреждения, мы стали одинокими зрителями всего происходящего! Мы больше ни в чем не участвуем! Аудитория распалась на совокупность индивидуумов. Теперь каждый человек отрезан от других. Больше нет общности, называемой аудиторией. Есть только множество одиноких людей с глазами, ушами и еще кое с чем. Они смотрят, смотрят, смотрят, но не участвуют.

С этой новой зрительской массой происходит нечто странное. Ее обработали. Люди хотят испытывать чувства, быть частью мира, общаться с другими людьми. Но при этом оставаться защищенными от подлинной вовлеченности, от настоящей боли.

Мы стали наблюдателями. Сегодня люди смотрят фильмы, чтобы прикоснуться к жизни, которую они не смеют прожить.

Теперь я знаю это. Знаю аудиторию лучше, чем она сама. И должен знать ее так, потому что, снимая фильм, я живу и чувствую за сотню тысяч человек. Я должен быть более чувственным, более эмоциональным. И более требовательным.

Да, мистер Карр, я хочу предупредить вас. Когда я стараюсь воплотить мечты, желания несчастных индивидуумов, обреченных на жизнь без риска, без любви, без сильных страстей, я проявляю беспредельную требовательность к себе и к другим.

Я делаю фильмы для одной собирательной личности, которая называется аудитория. Я убеждаю ее отдать мне свои тайные чувства. Смотрю ли я на нее с презрением? Нет! С жалостью? Да! Я делаю ее жизнь более терпимой, менее скучной, менее одинокой. Специалисты говорят, что фильмы — это обезболивающий наркотик для зрителей. Я с этим не согласен. Я причиняю людям боль. Часто. Хватаю их, удерживаю, меняю. Разрушаю одиночество, создаваемое телевидением. Протягиваю им мою руку и говорю: «Эй, давайте испытаем это вместе!»

Джок повернулся лицом к Карру, словно извиняясь за то, что так сильно раскрылся перед ним. Тихо, как бы устало, произнес:

— Вот мое отношение к аудитории. Вот почему я испытал облегчение и радость, услышав, что прежде всего вы заговорили о зрителях.

Что скажут о вашей связи с девушкой? Я отвечу вам, что они скажут. Потому что я сам заставлю их сказать это!

Во-первых, сексуальный импульс исходит от девушки. Это уже само по себе избавляет вас от осуждения публики. Более того, эта девушка отчаянно нуждается в мужчине вашего типа. Зрелом, красивом, обладающим животной сексуальностью. Но с большой силой отца, вселяющего уверенность. Ей необходимо ощущение безопасности, которое способен дать только зрелый человек. И вы интуитивно чувствуете это. Вы знаете, что нужно девушке, чтобы помочь ей выйти из состояния растерянности и душевной муки. Именно поэтому в конце концов вы уступаете и сближаетесь с ней.

Заметьте, вы не соблазняете девушку. До знакомства с вами она была шлюхой! На самом деле вы спасаете ее от постоянного поиска новых партнеров! Вы встречаете запутавшуюся, избитую девушку, которую использовали многие мужчины, а оставляете ее помудревшей, более зрелой, готовой выйти замуж и вести добропорядочную жизнь с мужчиной ее возраста. Вы поступаете так, хотя и любите ее.

Я представляю это как самое благородное, неэгоистическое проявление любви, какое когда-либо видели кинозрители!

Карр молчал. Он налил Джоку новую порцию бренди. Но режиссер не приблизился к бокалу. Он продолжал импровизировать, разыгрывать эпизоды из сценария, сочинять новые.

Всякий раз это были сцены, связанные с характером Линка — героя, которого предстояло сыграть Карру. Линк раскрывался как человек действия, обладавший глубиной, душевной тонкостью, силой. Джок обещал, что даже сцены с дикими мустангами не станут просто сценами чистого действия, как бывало в прежних фильмах Карра.

Джок утверждал, что они вместят в себя нечто большее, нежели конфликт человека с животным. Они станут символом новой школы. Отразят столкновение старого мира с новым. Индивидуума с системой. Линк не просто пожилой кочующий ковбой. Он — последний великий индивидуалист, сражающийся с подавляющей личность системой.

Закончив свои описания благородного, смелого вызова, бросаемого обществу, Джок приблизился к Карру и заговорил тихо, но с огромной убежденностью:

— Снимитесь в этой картине, мистер Карр. Сделайте это так, как я скажу. Обещаю вам, мы утрем носы авангардным критикам из Нью-Йорка, Лондона и Парижа! После «Мустанга» ваше прозвище «Король» будет символизировать не только кассовый успех. Вас наконец признают серьезным актером. В зрелом Престоне Карре после этой глубокой, значительной картины увидят личность, о существовании которой раньше не знали.

Величайшими лицедеями оказываются не актеры, а режиссеры. Происходит это не перед камерой, а задолго до того как будет отснят первый фут пленки. Спектакль разыгрывается режиссером, который убежден, что без данного актера фильма просто не будет. Джок Финли был мастером по части таких сцен.

Сейчас он превзошел самого себя вопреки тому, что все это время испытывал сознаваемую враждебность, сильную антипатию к Карру, к своей роли. Великий режиссер, молодой или старый, не должен зависеть ни от студии, ни от звезды, ни от сценария. Он не должен спорить, умолять, просить, унижать себя ролью марионетки, уговаривать тщеславных или глупых актеров, по той или иной причине имеющих громкое, «кассовое» имя.

Джок понял, что он обрушил свой гнев на Луизу, потому что не мог выплеснуть его на Престона Карра.

Но спектакль почти закончился. Оставалось только услышать от Карра — «да». Результат шестичасового разговора, игры, лести, изобретений, импровизаций.

Карр допил последние капли своего дорогого бренди.

— Звучит отлично!

Джок едва сдержал улыбку торжества.

— Я обязательно подумаю об этом, — добавил Карр.

Он еще будет думать об этом! Внутри Джока закипела ярость. Надменный сукин сын! Ты вынудил меня разыграть этот спектакль. Пустить в ход все мои уловки. Ты оставил меня почти безоружным. А теперь говоришь: «Я обязательно подумаю об этом»!

Джок посмотрел на Карра своими невинными голубыми глазами.

— Карр, я расскажу вам, что я сказал Полу Муни, перед тем как снимать его.

Карр невольно оторвал взгляд от бокала и посмотрел на Джока, как бы недоверчиво спрашивая: вы снимали Муни?

Джок отлично понял это, но, вместо того чтобы избавить Карра от сомнений, он продолжил:

— Я сказал: «Да, мистер Муни, я хочу, чтобы вы подумали об этом. Не соглашайтесь поспешно. Если вы хотите работать со мной. Потому что я не делаю ничего поспешно и примитивно. Я предупреждаю вас сейчас. Я буду требовательным, тяжелым. Я — фанатик в отношении моей работы, потому что делаю только то, что считаю важным».

Именно так я сказал Муни. Это было еще до того, как я поставил два хита на Бродвее. До моих кинокартин. Речь шла о телепостановке. Я только начинал карьеру режиссера. В те годы продюсеры доверяли театральным режиссерам, а на моем счету была одна внебродвейская работа.

И я решил пригласить Муни. Телекомпания и автор согласились, что он отлично подойдет на эту роль, но они считали, что мне не удастся уговорить его. Я верил в сценарий и хотел заполучить Муни; я послал ему рукопись. Тогда он жил в Санта-Барбара. Он долго не звонил мне. Время шло. Телекомпания начала нервничать. Спонсор — тоже. Я сказал, что полечу к Муни и встречусь с ним. Все решили, что это не поможет, но все же дали добро — это могло стать хорошей рекламой для спектакля. «Джок Финли летит к Полу Муни, чтобы обсудить готовящуюся телепостановку». Нет нужды рассказывать вам, Карр, как преподносят такую информацию публике.

Я прибыл в Лос-Анджелес. Сел в автомобиль, взятый напрокат в аэропорте; мне подробно описали, как проехать в Санта-Барбара и найти дом Муни. Всю дорогу я репетировал вступительную фразу: «Мистер Муни, я настолько сильно убежден в том, что для этого сценария подходите только вы один, что в случае вашего отказа порекомендую телекомпании не осуществлять постановку». Неплохая вступительная фраза для разговора с великим актером? Она должна была заинтриговать его. Только мне не довелось произнести ее.

Когда я прибыл, дверь открыла его жена. Она вышла из кухни, где следила за поваром, готовившим ужин. Я представился, и она сказала: «Муни сейчас на берегу». Она произнесла это с сожалением. Словно я хотел забрать его в тюрьму или психушку. Я прошел через прелестный сад и увидел в его конце Муни. Он любовался океаном. Был ранний вечер. Солнце почти касалось горизонта. Огромное и усталое, оно еще роняло свои золотистые лучи на неспокойную воду. Муни наслаждался этой картиной. Он жестом предложил мне сесть в кресло рядом с ним. Он смотрел на воду, пока солнце не погрузилось наполовину в океан.

Потом Муни сказал: «Вот что вы хотите отнять у меня. Вы не желаете, чтобы я наслаждался этим! Верно? Малыш, послушайте меня! Я работал долго, упорно и теперь могу до конца моих дней смотреть, как солнце опускается в воду. Вот что я намерен делать! К тому же я не нужен вам. Вам только кажется, что я вам нужен. Потому что я — Муни. Хотите знать правду? Если вы заставите старика играть роль старика, вы не добьетесь хорошего результата. Возьмите молодого человека, полного жизненных сил. Тогда вы кое-что получите! К тому же я слишком стар, чтобы заучивать слова. И плохо слышу. Вы это знали? Когда я слушаю, я немного поворачиваю голову. Критики называют это вовлеченностью в сцену, умением слушать других актеров. На самом деле если бы я не смотрел на них, то не понимал бы, что они говорят, и пропускал свои реплики.

Вам ни к чему такой старый пес, как я. Старую собаку не обучишь новым трюкам. И старого актера — тоже. Я не вытяну длинную сцену. Мне не хватит терпения. Я не вижу одним глазом. Мой слух слаб. И это, — он указал на сердце, — тоже работает неважно. Зачем я вам нужен?»

Он посмотрел на меня в упор. Я понял, что не могу произнести заготовленную фальшивую фразу. И задал ему вопрос, который тотчас показался мне глупым: «Вы хотя бы прочитали сценарий?»

Он раздраженно взглянул на меня и сказал: «Если бы я не прочитал его, разве бы я чувствовал себя таким несчастным? Идиот! Что вы за shmuck? Для режиссера у вас совсем нет sechel. Вы понимаете mama-lushen?» — «Да, — ответил я, — понимаю. Даже говорю на идише». Я произнес несколько слов. Он в первый раз улыбнулся: «Ты не так уж и безнадежен. А теперь, сынок, послушай меня. Актер Муни был бы счастлив сыграть эту роль. Мне понравился сценарий. Понравилась роль. Я никогда не имел дела с телевидением, это для меня вызов. Но пациенту Муни строго наказано ничего не делать. Если бы мне не понравился сценарий, я бы сослался на запрет врачей. Но он мне понравился, и поэтому я не знаю, что сказать».

Он долго молчал. Ждал ли он, что я буду просить, умолять, спорить, настаивать? Я не знал этого, поэтому просто сидел. Солнце исчезло. Сумерки сгущались. Становилось сыро.

Внезапно он произнес: «Слова. Я уже не способен запоминать слова…» — «Мы сможем читать их вам через наушники. Можем сделать вашего героя слабослышащим». — «А движения? Разве я могу двигаться?» — спросил Муни. — «Четыре камеры и монтаж создадут иллюзию движения», — сказал я; на примере одной из ключевых сцен я объяснил, как камеры позволят обойтись почти без перемещения актера в пространстве.

Беседа длилась еще полчаса несмотря на то, что Муни начал кашлять из-за сырости; его трижды звали ужинать. Не признаваясь в том, что он хочет сыграть эту роль, он словно просил меня, умолял настоять на этом. Наконец он заявил: «Я не могу отказать вам. Вы меня уговорили!»

Мы пошли через сад к дому. Только тут я заметил, что он опирается на трость. Я увидел его жену; она стояла на веранде. Ее глаза были печальными, обвиняющими. Но она молчала. Муни сказал: «Этот малыш поужинает с нами. Он, оказывается, из Бруклина; надеюсь, наша пища его удовлетворит. Человек, пожив в Бруклине, привыкает ко всему самому лучшему».

Он шутил, избегая взгляда жены, ее упреков, вопросов. Но выражение ее лица не изменилось. Она грустно посмотрела ему вслед, когда он направился в столовую.

Ты бы послушала этого малыша, — сказал актер своей жене. — Если верить его словам, он — настоящий гений. Расскажи ему о некоторых гениях, которых мы знали! Если бы среди них оказался хотя бы один талантливый человек!»

Муни ушел. Когда я последовал за ним, миссис Муни впервые заговорила: «О'кей, вы добились своего. Но не гордитесь своей победой. Он собирался согласиться, даже если бы вы и не приехали. Он хочет поехать, сыграть роль на телевидении. Пол думает, что новое техническое средство подарит ему новую жизнь, вернет ему молодость. Но вы наносите вред моему мужу. Он слишком стар. Если вы можете отступить, сделайте это! Пожалуйста! Сделайте это!»

Ни один молодой режиссер, получив шанс снять Пола Муни, не отказался бы от него. Никогда! Во время ужина жена молчала; говорил в основном Муни. О своем прошлом, о известных ролях, о неудачах, о своей теории актерской игры, о своем «секрете». Годами в театре все говорили о «секрете» потрясающей игры Муни. Он сказал лишь следующее: «Мой секрет заключается в том, что я более добросовестен и осторожен, чем другие актеры, потому что я испытываю страх. И прихожу лучше подготовленным. Вот и все».

Я уехал только около полуночи, отклонив четыре его настойчивых предложения заночевать. Когда мы расставались, Муни уже не был стариком. Он воодушевился, снова ожил. Пол не опирался на свою трость, он искусно жестикулировал ею. Он вновь обрел то, ради чего стоило вставать утром.

Разумеется, репетиции не были легкими. Жена Муни постоянно присутствовала на них. Она заботилась о нем, следила за тем, чтобы ее муж не простудился и не перегрелся. Поила Пола в перерывах горячим бульоном и чаем, заставляла его отдыхать, когда это было возможно. Она продолжала обвиняюще смотреть на меня. Я делал свое дело, несмотря на ее присутствие или даже благодаря ему. Дважды во время репетиций Муни испытывал отчаяние и хотел все бросить.

Однажды он замолк, и даже подсказки не помогли ему. Он покинул сцену, вернулся в гримерную и заплакал. Я пытался поговорить с ним. Его жена не пускала меня к нему. Пока он не настоял. Чтобы взмолиться.

«Послушай, малыш, я старался. Ты знаешь это. Я отдал тебе все мои силы. Но они иссякли. А теперь, пожалуйста, сделай для меня кое-что. Сходи в телекомпанию и скажи им, что я больше не могу работать. Я слишком устал и ослаб. Скажи что хочешь. Что я не справлюсь. Что я загублю постановку. Опозорю телекомпанию. Буду выглядеть ужасно. Отпусти меня. Пожалуйста».

Карр, тогда мне было двадцать четыре. Компания доверила мне четверть миллиона долларов. На карту была поставлена моя репутация, будущая карьера. Что может сделать молодой человек, оказавшись в таком положении? Мог ли я вселить уверенность в великого Муни? Мог ли я спасти постановку, удержать всю творческую группу от распада? Хуже всего было то, что он плакал. Понимаете ли вы, что это такое — видеть, как плачет такой великий человек, как Муни? Это были настоящие, неподдельные слезы, совсем не те, что проливают актеры на сцене. Его душа разрывалась на части. Нельзя в двадцать четыре года видеть, как рассыпается твой кумир. Навеки.

Я мобилизовал все, что есть во мне. Мужество, страх, chutzpah, неистовое желание избежать поражения. Я включил монитор в гримерной и ушел. Собрал группу. Провел обсуждение ситуации при работающей камере. Объяснил труппе и техническому персоналу, что у мистера Муни возникли проблемы с этой сценой, потому что она фальшивая. Мы должны разобраться, в чем тут дело, исправить эпизод. Мы не можем заставлять великого актера играть сцену, в которую он не верит. Я хотел с их помощью проанализировать это место.

Затем я, плохой молодой актер и хороший молодой режиссер, напуганный до смерти, не знающий слов, с книгой в руке, сыграл эту сцену. Актеры изо всех сил старались помочь мне, я тоже полностью выкладывался, хотя и без большого успеха. Если моя игра была плохой, то во всяком случае в ней присутствовала искренность. Закончил я со слезами на глазах; сценарий лежал на столе, я нес отсебятину.

В студии воцарилась тишина. Все боялись сдвинуться с места и заговорить; они не знали, каким актером я оказался — очень плохим или очень хорошим. Вдруг из дальнего угла огромной студии, из темноты донесся голос, громкий и сильный, без следа слез: «Вы что, отключили кондиционер? Что за запах? Малыш, что ты делаешь с моей ролью?»

Он, конечно, шутил. Муни никогда не оскорблял чувства людей, особенно молодых. Он любил молодежь. Улыбаясь, он вышел на свет, шагнул ко мне, обнял меня и как бы представил актерам: «Этот малыш уничтожит в одиночку все искусство актерской игры, если мы дадим ему шанс!» Затем он развернул меня лицом к аппаратной и, шлепнув по заду, как ребенка, отправил прочь. «Сынок, ступай туда и смотри. Мы сыграем эту сцену, как актеры. Хотя мне понравились некоторые фразы, которые ты сочинил. Мы можем воспользоваться ими…»

После этого он был великолепен. Это давалось ему нелегко. Он боролся с возрастом, потерей слуха, памяти, страхом. Но желание все бросить исчезло. Усилия окупились. Он получил «Эмми» за эту постановку. И я — тоже. Я получил премию лично. Он находился в Санта-Барбара и был не в силах добраться даже до Лос-Анджелеса.

Но Муни позвонил мне в тот вечер, чтобы поблагодарить. Сказать, что из всех наград эта для него самая важная, потому что она — последняя. Он знал, что больше не сыграет ни одной роли. И был рад, что я заставил его сыграть эту роль, настоял на своем, посмел занять его место в главной сцене. Он вспоминал и смеялся.

Потом Муни тихо произнес: «Малыш, актеру, сыгравшему свою последнюю роль, остается только ждать смерти. Сегодня я смотрел, как садится солнце. Я сидел на своем обычном месте и смотрел на закат. Я подумал: «Почему актеры не могут уходить молча, красиво, как это солнце? Почему мы должны стареть, терять способности, чувства? Почему?»

Затем он сказал: «Ты будешь хорошим режиссером, потому что ты молод, безжалостен, энергичен; твоя сила передается всем актерам. Это важно. Всегда помни, малыш, одну вещь. Автор придумывает спектакль. Актеры его проживают. Но создает его режиссер. Ты сделал этот спектакль, малыш. У тебя есть талант. Да благословит тебя Господь!»

Джок помолчал, чтобы сказанное им отложилось в сознании Престона Карра. Слезы заволокли голубые глаза режиссера; он тихо произнес:

— Это серьезное воспоминание. Пол Муни, произнесший: «Да благословит тебя Господь!» Но ничего бы не произошло, если бы я не проявил настойчивость, даже жестокость, ради достижения цели. Моей и, в конце концов, его тоже. Когда мы закончим работу над «Мустангом», надеюсь, вы скажете мне то же самое.

Это был последний удар, которому Джока научили на курсах по страховому делу — он посещал их до того, как полностью посвятил себя театру. Потенциальный клиент загонялся в такое положение, что ему не оставалось ничего иного, кроме как сказать — «да».

Но Карр не сказал ничего. Он надолго задумался. Затем произнес:

— Вы уверены, что связь с девушкой будет принята нормально?

История с Муни сделала свое дело, успокоил себя Джок.

— Даю вам слово, — сказал режиссер. — Я подберу такую актрису и заставлю ее сыграть так, что негативной реакции не будет.

Теперь, окончательно решил Джок, Карр скажет свое «да».

Но вместо этого актер лишь заметил:

— В таком вопросе всегда надо проявлять максимум осторожности.

Поднявшись, Карр покинул комнату; он не пожелал Джоку спокойной ночи, не дал окончательного ответа.

Лишь когда Карр удалился, Джок заметил, что начинается рассвет. Первые золотисто-розовые лучи утреннего солнца падали на горы и пустыню.

Джок понимал, что он должен реагировать на эту красоту. Но он был опустошен. Карр использовал его, как он мог использовать девушку — для удовлетворения страсти, тщеславия, для того, чтобы заново пережить свою старую славу. Затем он покинул его, не дав ответа.

Джок чувствовал, что при любом решении Карра он будет ненавидеть его. Престон не был плохим человеком. Просто он — звезда. Для Короля киномира он даже был исключительно добрым, внимательным, приветливым. Это заключалось не в Карре, а в самой системе звезд. Но ярость и усталость мешали Джоку видеть такие детали. Для него Престон Карр символизировал всех звезд сразу. Всех ненавистных ему актеров.

Прошло четыре часа, Джок проснулся, принял душ, побрился в самой изысканной ванной из всех, какие ему доводилось видеть. Она была великолепно оборудована; Джок обнаружил бритвы четырех типов; струйки воды, вырывавшиеся из душа, ласкали кожу нежнее, чем любая женщина. Сверкающая душевая установка с двенадцатью головками действовала сразу на все эрогенные зоны.

Надев свои полинявшие джинсы, рубашку, старые сапоги, Джок с влажными волосами и бронзовым лицом отправился в главный дом, в столовую. Присутствие в этой обшитой деревом и красным камнем комнате только одного человека подчеркивало ее размеры. Длинный стол был накрыт на троих. За ним сидела очень хорошенькая темноволосая девушка лет двадцати пяти. Ее улыбка была живой и приветливой, голос — нежным, с техасским акцентом, придававшим каждому слову оттенок многозначительности.

— Доброе утро. Вы мистер Финли?

На лице Джока появилась приятная благодарная мальчишеская усмешка.

— Да, мэм, — ответил он и тут же отметил, что всегда использует это обращение, говоря с южанками, даже со шлюхами. Человек из Бруклина, подумал он, всегда испытывает неловкость, общаясь с уроженцами юга, особенно с женщинами. Словно это они одержали победу в гражданской войне и терпят нас.

— Позавтракаете? — поинтересовалась она как хозяйка дома.

Не успел Джок ответить ей, как она нажала ногой кнопку звонка. В дверном проеме мгновенно появился слуга-мексиканец. На территории Юго-Запада мексиканцы — национальное меньшинство, которое прислуживает, улыбается, угодничает.

— Мануэль, — сказала девушка. — Послушай, что будет есть мистер Финли.

Обратившись к Джоку, она посоветовала:

— Я рекомендую juevos rancheros. Никто не готовит их лучше, чем Дорита. Разумеется, у нас есть многое другое. В том числе блины с икрой.

Глядя на нее, Джок сказал Мануэлю:

— Меня устроят яйца.

Когда Джок сел напротив девушки, она сказала ему:

— Прес делает зарядку. Каждое утро.

— Это заметно, — сказал Джок, ища ключ к девушке. — Он находится в превосходной форме.

— Для мужчины его возраста? — недовольно закончила она. — Нет, он лучше мужчин, которые вдвое моложе его.

Девушка улыбнулась, гордясь тем, что может утверждать это.

— Вам известен его большой секрет?

Бокал с апельсиновым соком замер на полдороге к губам Джока.

— Он именно таков, каким он кажется. Славный, добрый, сильный, полный жизненных сил. Такой, как на экране. Он не играет. Это он сам, — сказала девушка.

Джок осушил бокал, думая: «Карр не только выбирает для себя молодых и красивых, но и создает из них клуб своих поклонниц. Этот сукин сын беспокоится, как воспримет публика его связь со шлюхой, которая могла бы по возрасту быть его дочерью? Как отреагировала бы публика, узнав о существовании этой девушки?»

Джок не мог определить, на какой срок она приглашена сюда — на ночь, неделю, месяц, навсегда. И что думают на сей счет другие обитатели дома, ранчо. Судя по поведению Мануэля, они принимали ее и относились к ней с уважением. Они, похоже, одобряли любой поступок Карра. Наверно, потому что он действительно славный.

Прибыли яйца — пышный, аппетитный омлет с фасным и зеленым перцем, мелко нарезанной ветчиной и луком. Он был таким большим, что взрослый человек мог питаться им неделю.

Во время еды Джок задавал осторожные вопросы; наконец в комнату вошел Карр.

Он был в костюме для верховой езды — в английских бриджах, блестящих сапогах, желтой рубашке для поло. Джок снова увидел загорелые бицепсы, сильные, мускулистые предплечья. Мышцы Карра играли, даже когда он поднимал бокал с соком.

— Мы едем утром к Мак-Алистерам, — обратился он к девушке.

Этими словами, сознательно или невольно, Карр отпустил ее. Она встала, и Джок заметил, что ее платье туго обтягивает крепкие молодые груди. Тут есть на что посмотреть, сказал он себе. Когда она ушла, Карр спросил:

— Как омлет?

— Отличный, — с восхищением произнес Джок, чтобы порадовать хозяина. Чертова марионетка, обратился он к себе, не старайся понравиться!

— Малыш, я бы хотел продолжить разговор, но я обещал Маку приехать к нему на ленч. Надо обсудить с ним нефтяной контракт.

— Я понимаю, — сказал Джок. — Вы и так проявили большую любезность, уделив мне столько времени. Тем более что вы меня не ждали.

Вежливый, приветливый Джок. Пока Престон Карр дает понять, что он может сняться в картине, Джок Финли будет вежливым и приветливым.

Повернувшись к Джоку, Карр внезапно улыбнулся. Джок улыбнулся в ответ, но он испытывал чувство неуверенности, и это было заметно. Карр усмехнулся и произнес:

— Вы явились не совсем неожиданно. На самом деле вы даже немного задержались.

Последний кусок ароматного омлета еще находился в горле Джока. Режиссер едва не подавился им. Только это помешало ему задать вопрос. Карр избавил его от такой необходимости, продолжив:

— Обычно, когда киностудия говорит молодому самоуверенному режиссеру: «Получите согласие Престона Карра, и контракт будет подписан», он приезжает сюда на следующее утро. Иногда даже в тот же самый день. Один глупец прилетел на застрахованном самолете, чтобы произвести на меня впечатление. Он не знал, что мне принадлежат три личных самолета.

Я скажу, что мне в вас понравилось. Вы потратили пару дней на то, чтобы обдумать ситуацию. О, я знал о встрече с президентом уже в тот день, когда она произошла. Мой агент Герман Паркс и мой адвокат Харри Клейн имеют больше осведомителей, чем ЦРУ.

Когда Герман позвонил мне в тот день и сказал: «Готовься к приезду очередного режиссера», я решил, что вы явитесь утром. Вы заинтересовали меня тем, что явились только через пять дней.

Вы оказались не из числа тех алчных, недостаточно талантливых, глупых молодых режиссеров, что мечтают создать себе репутацию с помощью моей былой славы.

Хотя все сказанное Карром было в основном лестно для Джока, режиссер почувствовал, что в его душе закипает ярость.

— Я знал о лондонских неприятностях. Но, черт возьми, такое может случиться с любым режиссером. Я выгнал со съемок многих режиссеров; скажу честно — я не всегда был прав.

Джок ощутил, что к его щекам приливает фаска. В желудке, наполненном пищей, образовался комок из злости. Но он не перебил Карра.

— Отчасти я восхищаюсь вами. Какой-нибудь мальчишка стал бы заискивать и расшаркиваться перед звездой, чтобы закончить съемки важной, престижной картины. Вы так не поступили. Это хорошо! Услышав об этом, я уже захотел с вами познакомиться.

Но, когда вы подкатили сюда вчера на красном «феррари», я сказал себе: «Ну вот, начинается. Зеленый сопляк, которому нечем гордиться, кроме своего итальянского автомобиля. Похоже, очередной пижон, который дома тайком учится прыгать в свой «феррари» и выскакивать из него, не открывая дверцы.

Терпимым этот монолог делало только то, что Карр приветливо улыбался. Джока бесило каждое слово этого человека, но он был потрясен проницательностью Карра, его умением разобраться в чужом характере. К тому же Престон трезво, практично смотрел на самое безумное занятие в мире — создание кинофильмов. Джок помнил, что девушка назвала Карра славным, честным, искренним и всегда естественным. До этой весьма неловкой минуты Джок не имел оснований считать это мнение ошибочным. Но Престон еще не закончил.

— «Феррари» — это ошибка. Но ваш костюм! В какой костюмерной вы раздобыли этот костюм конюха? Он фальшив, как искусственная кожа, из которой сделана обложка сценария! И это название, выжженное, точно клеймо! Господи! Малыш, на свете есть ковбои. И есть ковбои-джентльмены. Никогда не приезжайте к ковбою-джентльмену в таком виде. Вы что, обесцвечивали джинсы в прачечной? Вы не работник с ранчо. Вы — режиссер! Приезжайте сюда одетым, как режиссер! Человек, способный говорить о кино так, как это делали вы вчера вечером, не очковтиратель. Зачем изображать из себя обманщика?

Ручаюсь, если бы я вчера предложил вам сесть на одного из моих аппалузов, вы бы это тоже сделали. Несмотря на то, что вы не умеете ездить верхом. Да?

— Я немного ездил верхом. Я взял несколько уроков, — сказал правду Джок.

— Я рад, что вы достаточно честны и не уверяете меня, будто знаете о лошадях все. Потому что я убежден, что на данном этапе развития кино вестерну требуется свежий глаз. Взгляд городского человека, для которого лошади, пустыня, дикая жизнь, присутствующие в сценарии, являются чем-то новым, незнакомым.

Я не стану критиковать сценарий. Это хороший вестерн. Уорфилд — талантливый автор. Но этого недостаточно.

Карр повернулся лицом к Джоку.

— Вы можете снять эту картину так, словно она станет вашим единственным вестерном?

Джок кивнул осторожно, еле заметно.

— Хорошо. Потому что тут может получиться шедевр. Но только если фильм окажется свежим и важным для вас. Тогда он будет свежим для публики. И важным для критиков. Но вы должны отдать ему все ваше мастерство. Всего себя. Делайте его так, словно вы занимаетесь любовью с удивительной девушкой и знаете, что эта ночь будет единственной.

То, как этот человек говорил о фильмах, о процессе их создания, пробуждало в Джоке новое уважение к Карру. Он не просто звезда. Большая звезда. Или даже Король. Он настоящий человек кино, любящий и уважающий свое дело. Девушка права. Карр именно таков на самом деле, каким он кажется. Он честен и искренен.

Даже те слова Карра, что заставили Джока неуютно поежиться, почувствовать, что студийные сапоги сжимают ноги, осознать фальшь своего появления, были произнесены дружелюбно. Карр просил Джока проявить больше достоинства, гордости и любви к себе. Это было важным для любого творческого человека.

— Еще два момента, — сказал Карр, — и я должен буду уехать. Во-первых, я бы хотел сняться в вашей картине.

Джок надеялся, что он выслушал эту фразу с достаточным спокойствием и выдержкой.

— Во-вторых, я должен поговорить с моим адвокатом, агентом и доктором. Только после этого я смогу дать согласие на съемки. Вероятно, последнее слово останется за адвокатом. Если он придумает, каким образом я смогу вложить миллионный аванс в нефтяную сделку Мак-Алистера, не заплатив слишком больших налогов, это станет серьезным аргументом в пользу участия в фильме. Да, малыш, так обстоят дела сегодня. Добро на картину дает юрист. Или губит ее.

Отхлебнув кофе, Карр продолжил:

— Заключение врача — это формальность. Последние одиннадцать лет перед подписанием контракта он прочитывает сценарий и обследует меня. Не для того я вкалывал все эти годы, чтобы умереть раньше времени, не насладившись результатами.

Я хочу вкусить все, ради чего я работал. Хочу, как Муни, любоваться восходами и закатами. Но мне нужно больше. Лучшая пища, лучшие виски, лучшие лошади и самолеты. И лучшие женщины. Молодые, крепкие. Любящие секс. Мне нравится касаться рукой твердого соска на свежей груди. Я люблю настоящий, бурный секс. Люблю юных девушек с длинными ногами и руками, обнимающими меня. Мне нравится быть желанным. По-моему, это лучший способ начинать день и завершать его. И я намерен жить так до моего последнего дня, который, надеюсь, наступит еще не скоро.

Лаура, — Карр жестом дал понять, что говорит о девушке, сидевшей за столом, — именно такая. Она обладает всем, что я ищу в женщине. Пока это обстоит так, она будет жить здесь. В тот день, когда один из нас почувствует, что наши отношения начали иссякать, все будет кончено. Она знает это. Я тоже. И все, кто живет здесь. Тут нет ничего постыдного. С ней обращаются весьма уважительно. Я бы не хотел заниматься любовью с женщиной, которая не уважает себя. Тогда она не могла бы относиться с уважение к тому, чем занимаюсь я. Не ценила бы меня.

В прежние времена в Голливуде было принято говорить о каждой девушке, как о шлюхе. Я никогда не следовал этой моде и не называл так девушек, с которыми имел дело. Для меня постель — это место, где люди встречаются, потому что они любят друг друга. Нельзя употреблять гадкие, унизительные слова по отношению к женщине, с которой считаешь возможным заниматься любовью. Я женился четыре раза. Изменял всем моим женам. Но не оскорблял их. Даже в самом конце.

Внезапно Карр встал и протянул руку Джоку.

— Если Харри и мой доктор скажут «да», я, вероятно, снимусь в вашей картине. Я сообщу вам о моем решении.

Шагнув к двери, он добавил:

— Мак-Алистеры ждут нас.

Возле порога Карр остановился и, повернувшись, спросил:

— В сцене с мустангом мы используем каскадера, да?

— Конечно, конечно, — тотчас ответил Джок.

«Феррари» Джока Финли со скоростью девяносто пять миль в час мчался на запад по двухполосному шоссе. Джок не стремился ехать с такой скоростью. Он даже не замечал этого. Он думал о Карре и о сказанном им. О данном им обещании. Неокончательном.

Все упиралось в налоги. Джок что-то слышал об их снижении при вложении средств в добычу нефти. Это давало шансы на успех. Сейчас Джоку казалось, что Престон Карр подпишет контракт с киностудией.

Что это будет означать! Новость мгновенно разлетится по всему свету. Престон Карр возвращается! Он будет сниматься у Джока Финли, молодого талантливого режиссера! Шесть лет, потерянных из-за Сьюзи Стейбер, будут возмещены одним махом. Горькие воспоминания о Лондоне окончательно сотрутся. Профессионалы переложат ответственность с Джока на знаменитого английского гомика.

О, если бы только Карр повторил в интервью то, что он сказал о нежелании Джока пресмыкаться перед кинозвездой. О том, что он предпочел уход унижению. Если бы только…

В жизни каждого человека бывают моменты, когда он должен добиться чего-то или умереть. Речь может идти о конкретной женщине. О личной собственности. О важном шансе. О чем-то, имеющем в данный момент решающее значение. Сейчас, по дороге в Лос-Анджелес, для Джока Финли таким моментом было участие Престона Карра в «Мустанге».

Но что, если адвокат Карра скажет «нет»? Что, если его доктор скажет «нет»? Есть дюжина причин, по которым Карр может отказаться. Великий Режиссер, сидящий на небесах, мог все перечеркнуть. Джок превосходно сознавал это.

В одной из последних пьес, поставленных Джоком на Бродвее, играла величайшая звезда. Три года Джок прожил без хитов и нуждался в громком успехе. Прошло четыре года со дня премьеры хита с Джулией Уэст в главной роли. Джок уже начал отчаиваться, терять веру в себя. Затем ему достались хорошая пьеса и знаменитый актер. В театре заранее устроили вечеринку по случаю грядущего успеха, который гарантировало имя звезды.

На пятый день репетиций актер не проснулся. Просто не проснулся. Он умер во время сна в своем «люксе» на четвертом этаже отеля «Алгонкин».

Постановку отменили. О ней просто забыли, отказавшись от поисков новой звезды. Автор, труппа, блестящий двадцатидевятилетний режиссер остались без работы. Это произошло после того, как Джон потратил пять месяцев на доводку пьесы и подбор актеров.

После этого случая всякий раз, когда какая-то звезда становилась слишком упрямой, несговорчивой, требовательной, Джок вспоминал свою удобную личную формулу. Он говорил себе: «Если этот актер умрет завтра во время сна, кто устроит меня в качестве замены? Пригласим этого человека и забудем о самоуверенном наглеце!»

Ни одна звезда не занимала слишком большого места в сознании Джока Финли! Однако сейчас президент заявил: «Заставьте Престона Карра сняться в этой картине, и вы получите контракт». Он не сказал «кого-нибудь вроде Престона Карра». Или: «Нужно найти второго Престона Карра.»

Чем сильнее зависел Джок от какого-нибудь человека, тем яростнее ненавидел его. Когда Джок добрался до тонущих в смоге окраин Лос-Анджелеса, он уже готов был ненавидеть Престона Карра.

Если Карр не согласится сняться в «Мустанге»…

Подъезжая к своему дому. Джок рассчитывал увидеть возле него автомобиль Луизы. Но ее машины там не оказалось. Джек вошел в дом. Он был пуст. Джок понял, что сюда приходила женщина, регулярно убиравшая в доме. Но ни здесь, ни возле бассейна Финли не увидел Луизы.

Он позвонил телефонистке. Девушка не оставляла ему сообщений. Звонил лишь Марти Уайт, дважды — вчера вечером, четырежды — сегодня утром и трижды за последний час. Марти настоятельно просил срочно связаться с ним.

Джок заставил себя сначала выпить возле бассейна, затем взял телефон, сел на пластмассовое кресло и набрал номер Филина.

После трех гудков в трубке раздался торопливый голос Марти:

— Подождите, я сейчас!

Семь минут Джок слушал, как Марти Уайт отчаянно уговаривал какого-то упрямца. Наконец Филин произнес в трубку:

— Алло! Кто это?

— Это я, Марти.

— Джок, малыш! Извини, что заставил тебя ждать. Но у меня неприятности. Большие неприятности. Ты знаешь Пэт Ноулз? Я подыскал ей большую картину в Риме. А она, оказывается, на шестом месяце! Ты слышишь — на шестом месяце! И к тому же не замужем. Это религиозная картина. Студия умоляет ее выйти замуж. Парень, малоизвестный актер, согласен. Но она не хочет. Во всяком случае, до рождения ребенка. Сейчас среди актрис модно пренебрегать общественным мнением. Трахаются они, как обычные женщины. Свой нонконформизм они проявляют только в отношении брака.

У меня не было никаких проблем с девушками с тех пор, как я убеждал Дейзи Доннелл уйти из театральной студии и сняться в кино. Мне приходилось умолять ее: «Дейзи, пожалуйста, перестань работать на чердаке и снимись в картине с сэром Лоренсом Оливье». Ну и мир!

Но к черту все это! Почему ты не позвонил мне вчера вечером? Где ты, черт возьми, пропадал?

Невозмутимым елейным тоном, с подчеркнутым спокойствием, Джок сказал:

— Я не мог позвонить. Мне пришлось остаться на ранчо.

— Он предложил тебе остаться? — спросил Марти, однако без того возбуждения и интереса в голосе, которые рассчитывал услышать Джок.

— Мы проговорили весь ужин, половину ночи, а затем завтрак.

— Ну? Он будет сниматься? — спросил Марти.

— Возможно, Марти. Возможно. Вот все, что он сказал.

Марти Уайт захохотал. Джок представил себе маленького человека с трясущейся лысой головой, сидящего в обитом натуральной черной кожей кресле.

— Я не шучу, Марти. Он не взял на себя никаких обязательств.

— Послушай, малыш, скажи мне правду! — Марти задыхался от смеха.

— Я сказал тебе, что произошло! — возмущенно повысил тон Джок.

— Меня не зря называют Филином. Малыш, малыш, не играй в карты с дядей Марти, — дружелюбно попросил Уайт.

— Я не обманываю тебя!

— Режиссер всегда узнает последним! — снова засмеялся Марти. — Малыш, послушай меня. Послушай меня внимательно. Меньше чем час назад Герман Паркс позвонил в Нью-Йорк. Карр попросил его «расследовать» это дело. Это означает, что Карр согласится! Если условия его устроят. Ты слышишь меня, малыш?

— Да, Марти, слышу, — Джок пытался справиться с охватившим его возбуждением.

Спокойствие Джока заставило Марти произнести:

— Малыш, речь идет о картине с Престоном Карром. Ты понимаешь, что это значит? Я могу сделать основой для контракта на три фильма. Знаешь, что мы должны создать? Компанию! Она понадобиться тебе, малыш, для снижения налогов. Загляни ко мне утром. Я приглашу сюда моего бухгалтера, мы все обсудим. Я уже поступал так с некоторыми из моих клиентов. Мы зарегистрируем компанию и станем партнерами, это даст нам большую свободу действий. Я смогу выступать от твоего имени, когда ты будешь в отъезде или занят съемками. Я тебе все растолкую. Картина с Престоном Карром! — ликующе закончил Марти.

— Сколько времени это займет? — спросил Джок.

— Создание компании? Неделю или две. Почему ты спрашиваешь?

— Я имел в виду получение окончательного ответа от Карра.

— Несколько дней. Звонок Германа означает, что они хотят подписать контракт. Если бы позвонили со студии, переговоры заняли бы больше времени. По-моему, Карру нужны деньги.

— Да, — сказал Джок, понимая, что решающим аргументом стал нефтяной контракт, который Карр собирался обсудить с Мак-Алистером за ленчем. Не «Мустанг». Не Джок Финли. Ну и ладно. Главное — получить Карра.

Проглотив порцию напитка, Джок услышал голос Марти.

— Малыш, я предвижу только одну проблему.

— Какую, Марти? — спросил Джок, всегда настороженно относившийся к «постскриптумам» агента.

— Он может потребовать, чтобы за ним закрепили право решать художественные вопросы.

— Пошел он к черту! В моих фильмах все художественные вопросы решает режиссер. Я отказался от завершения съемок в Лондоне. И я откажусь от этой картины, если возникнет такая проблема.

— Малыш… малыш… — попытался успокоить режиссера Марти. — Я не сказал, что он обязательно потребует этого. Я лишь предупредил, что это возможно. Мы должны быть готовы, только и всего.

— Ты лучше будь готов к тому, чего захочу я! — сказал Джок.

— Малыш, я работаю на тебя. Защищаю твои интересы. Я предупреждаю тебя о том, что может произойти. И я справляюсь с этим. Не беспокойся, малыш.

Прощаясь, Марти казался почти испуганным.

Это позабавило Джока. Опуская трубку, он улыбнулся. Его голубые глаза блестели. Значит, контракт будет подписан. Король сказал «да». Или весьма близок к тому, чтобы сделать это. Снимая старые, стоптанные ковбойские сапоги, которые он успел возненавидеть, Джок все еще улыбался. Затем он стянул с себя застиранную рубашку. Снял полинявшие джинсы, высмеянные Карром.

Внезапно Джок скатал джинсы в клубок и бросил их через бассейн. Проделал то же самое с рубашкой и сапогами. Они ударились о стену, обвитую плющом и «живой изгородью».

Финли стоял в одних трусах — стройный, сильный, загорелый, молодой. Он держал мир за хвост. Конечно, благодаря Престону Карру.

Джок чувствовал, что его член, сдавленный узкими трусами, становится твердым. Он сорвал трусы и нырнул в бассейн. Сейчас Финли казалось, что он может трахнуть весь мир. Разумеется, в переносном смысле. В такой момент торжества он мог выйти на улицу и изнасиловать первую хорошенькую девушку. Ощущение победы имело для Джока агрессивный характер. Так же как и чувство любви.

Он вынырнул на поверхность и лег на спину. Его член гордо поднимался над водой. Ох уж эти калифорнийские бассейны с теплой водой!

Картина Престона Карра! Картина Престона Карра! Джок вслух передразнил Филина. И тут Джока кое-что потрясло. Ликование исчезло вместе с чувством гордости и эрекцией. Член Джока стал мягким, как после оргазма.

Филин не произнес ни слова о Джоке Финли. Картина не Джока Финли, а Престона Карра. И маленький постскриптум — режиссура молодого Джока Финли. Или малыша Финли?

Престон Карр может оказаться опасным подарком. Да, он гарантировал семи- восьмимиллионный бюджет. Но теперь Джоку придется бороться за свою индивидуальность. Его внутренности поедал маленький червячок, которого звали «право решать художественные вопросы». Марти «вспомнил» об этом как бы невзначай, мимоходом. В сочетании с его советом не беспокоиться это замечание вселяло серьезную тревогу.

О'кей, мистер Престон Карр, мистер Король, я буду покладистым, уступчивым малышом — пока не подписан контракт. Но после — берегитесь! Кто бы ни снимался в картине, боссом буду я, Джок Финли. Не забывайте об этом!

Джок заметил, что эрекция вернулась, он почти испытывал боль. Торжество и враждебность были неразделимы для Джока Финли.

Он внезапно ощутил свое одиночество и захотел встретиться с Луизой. Разделить с ней свое ликование и сильное физическое возбуждение. Он вылез из бассейна. Мокрый Джок схватил телефон, набрал номер. Сначала никто не отвечал. Очевидно, Луизы не было дома. Потом он услышал голос телефонистки, которая не знала, где находится Луиза, но обещала передать ей сообщение. Джок назвал свое имя и сказал:

— Пусть она, когда появится, немедленно позвонит.

Но Луиза не позвонила. С наступлением темноты голодный, одинокий Джок решил прыгнуть в «феррари», поехать в «Ла Скала» перекусить. Он уже направился к двери, когда зазвонил телефон. Лулу?!

Он поднял трубку после четвертого звонка и с нарочитой небрежностью произнес:

— Алло?

Но это была не Луиза.

— Малыш, я знал это заранее! Все в порядке! За исключением одного момента. Этот негодяй действительно заговорил о художественном руководстве.

— А что сказал ты? — спросил Джок резким от злости голосом.

— Я сказал категорическое «нет»! — отозвался Марти. — И именно тогда над контрактом нависла угроза.

— Извини! — отчеканил Джок. — Но отказаться от художественного руководства для режиссера — все равно что позволить отрезать себе яйца!

— Понимаю, малыш, понимаю. Я не говорю, что тебе следовало согласиться. Просто теперь все сорвалось.

— Я сказал тебе, что он, вероятно, согласится. Это ты решил, что контракт уже практически подписан! — Джок заметил, что перешел на крик.

— Малыш, малыш, успокойся. Я обдумываю компромисс.

— Какой? — настороженно спросил Джок.

— Например, ты мог бы сказать, что испытываешь безмерное уважение к Престону Карру. Ценишь его опыт, способности, талант. И отнюдь не хочешь унизить его. Однако весьма опасно давать любой звезде право художественного руководства съемками. Я могу привести полсотни примеров, когда звезды являлись также продюсерами, и напомнить, какие плачевные результаты это дало. Но ты не будешь это говорить. Ты скажешь, что рискованно позволять актеру принимать художественные решения. Даже такому, как Престон Карр. Однако ты не собираешься ничего ему навязывать силой. Хочешь поддерживать с ним добрые рабочие отношения. Поэтому ты готов пойти на компромисс…

— Марти, компромисс в вопросе о художественном руководстве невозможен! — перебил Джок агента.

— Малыш, выслушай меня до конца. Официально право художественного руководства получит исполнительный продюсер.

— Исполнительный продюсер? — насторожился Джок.

— Это позволит тебе стать фактически художественным руководителем, не превращая эту проблему в неустранимое препятствие.

— Каким образом мы сохраним за собой право художественного руководства, отдав его исполнительному продюсеру? — насмешливо спросил Джок.

— Ты сам ответил на этот вопрос, малыш. Все дело в словах «каким образом»? Если я предложу себя на должность исполнительного продюсера, художественное руководство останется за нами. В твоих руках. Престон Карр не возненавидит с самого начала картину, тебя и все остальное.

Джок надолго замолк. Марти ощутил необходимость срочно заполнить паузу. Он внезапно произнес:

— Господи! Какой я болван! Я забыл сказать тебе главную идею сделки. В обмен на отказ от художественного руководства ты хочешь стать одновременно продюсером и режиссером. Это важно, малыш, очень важно.

Марти дал этой мысли время проникнуть в сознание Джока.

— Что скажешь, малыш? Это приемлемый компромисс? Ты будешь продюсером-режиссером. Я — исполнительным продюсером. Таким образом художественное руководство останется за нами.

— Карр пойдет на это?

— Герман думает, что, вероятно, да, — отчеканил Марти, намекая на то, что этот вопрос обсуждался. Агенты решили, что они смогут уломать своих клиентов и получить сотни тысяч комиссионных.

Джок испытал желание сказать: «Я подумаю», — как сказал ему Карр. Но в конце концов Джок произнес:

— О'кей. Если ты сможешь это устроить.

— Думаю, смогу. — Марти давал понять, что это еще всего лишь возможность.

Джок положил трубку, вышел из дома, к своему красному «феррари». Он приблизился к машине, собрался прыгнуть в нее, смущенно замер, открыл дверь и сел за руль. Джок завел мотор и сорвался с места, выплескивая свою враждебность к Престону Карру на всю Роксфорд-драйв.

Прежде чем Джок Финли достиг «Ла Скала», Марти Уайт связался по телефону с президентом, находившимся в Нью-Йорке.

— Боб, я говорил с Германом. А также с моим парнем. Они согласны.

— Отлично, Марти, отлично! Я сообщу новость на собрании акционеров в четверг!

— Есть один момент.

Президент помолчал. Он достаточно хорошо знал агентов типа Марти Уайта. За такой фразой могло последовать какое-нибудь немыслимое требование.

— Один момент? — осторожно спросил президент.

— Какой?

— Малыш и Карр так быстро нашли общий язык, что они боятся вмешательства постороннего лица, скажем, продюсера, назначенного студией. Это могло бы породить проблемы. Так что если ты скажешь мне сейчас, что Финли будет продюсером-режиссером, ты получишь этот пакет.

Президент помолчал несколько мгновений.

— Ты будешь исполнительным продюсером? Ты сможешь контролировать действия малыша?

— Я дал тебе слово, Боб, верно?

— Да, верно.

— Так что ты скажешь?

— О'кей!

Положив трубку, Марти посмотрел на блокнот, лежавший возле телефона. На белом листке было выделено рукой агента: «Марти Уайт, исполнительный продюсер… Марти Уайт! Исполнительный Продюсер!.. Фильм Мартина Уайта с Престоном Карром в главной роли!»

Третья глава

«Теперь главная задача — найти подходящую девушку! Защитить картину!»

Этот приказ поступил из Нью-Йорка. Глава студии передал его Марти Уайту, исполнительному продюсеру. А Марти Уайт в свою очередь — Джоку Финли, продюсеру-режиссеру.

Найти подходящую девушку! Защитить картину! Это стало главной задачей.

Президент, сказавший, что он рискнет миллионами долларов, если Джок заручится согласием Престона Карра, сейчас испытывал смущение и робость перед лицом требований и ожиданий акционеров. Теперь они рассчитывали услышать нечто большее на очередном собрании и годовом отчете. Акционеры способны на сострадание в такой же степени, как французская чернь, собравшаяся вокруг гильотины. Поэтому прозвучал призыв — защитить картину! Найти нужную актрису!

Джок располагал восемью, максимум — десятью неделями. Натурные съемки начнутся уже скоро, когда погода в пустыне Невада станет наиболее устойчивой. Внезапно фактор времени стал весьма важным.

Найти подходящую девушку!

Подходящая — это такая девушка, имя которой подняло бы престиж картины у критиков; она также должна будет привлечь публику достоинствами совсем другого рода. Подходящая — это девушка с явной, бросающейся в глаза сексапильностью, измеряемой в кино размером бюста, глубиной ложбинки между грудей, дразнящей выпуклостью ягодиц. Иногда эти компоненты можно подчеркнуть, усилить. Но их нельзя полностью сымитировать. Поэтому подходящая девушка должна на самом деле обладать ими.

Подходящей могла стать девушка, которая в сочетании с Престоном Карром проявляла бы то таинственное свойство, которое в Голливуде называют «химией».

«Химия» означает, что сексуальная близость двух звезд обеспечивает публике, обладающей войеристскими наклонностями, почти реальное физиологическое удовлетворение. Этот фактор являлся едва ли не решающим по значению.

Существовало и другое требование. «Мустанг» был ковбойской лентой, но более высокого класса, чем обычный вестерн, поэтому для него требовалась актриса, пользующаяся уважением критиков. Если помимо всех прочих достоинств актриса окажется способной расположить к себе критиков, она станет идеальной исполнительницей главной роли.

Некоторое время вице-президент, отвечавший за зарубежный прокат — эта фигура была весьма влиятельной в те дни, когда значительная часть кассы поступала из Европы — настаивал на приглашении Софи Лорен. Он считал, что Карр и Лорен привлекут в кинотеатры всю Европу. Но ему объяснили, что тогда придется изменить весь сценарий. Героиня была чисто американским персонажем, существовавшим в чисто американском окружении.

Вице-президент быстро принял эти аргументы, однако предложил дублировать голос Лорен в американском варианте. Джоку Финли пришлось полететь в Нью-Йорк и убедить его в том, что американские зрители привыкли к итальянскому акценту Лорен, ждут его и не воспримут голос другой актрисы. К тому же Лорен слишком зрелая и опытная для этой роли, требовавшей невинности. Грязной, использованной, потасканной невинности.

Вице-президент согласился со всеми доводами Джока. Однако, расставшись с Финли, он позвонил президенту и сказал:

— О'кей, не будем использовать Лорен! Но берегитесь этого малыша. Он сумасшедший! Знаю, знаю, он принадлежит к «новой волне». Но, Боб, скажите мне, что означает «грязная, использованная, потасканная невинность»?

— Запишите это, — сказал президент. — В этом — ключ к рекламной кампании.

Поиски подходящей девушки продолжались. Обсуждали кандидатуры только звезд первой величины. И отвергали их. Малоизвестные, начинающие актрисы даже не упоминались. Нужна была настоящая звезда, способная защитить картину. Истинно американская девушка. «С сиськами». Словно на свете мало девушек «с сиськами». Но в Голливуде это означало тридцать шесть дюймов или больше. Желательно больше.

В поисках девушки Джок проводил много часов в темных, прокуренных кинозалах; он смотрел фильмы и куски из лент, где были представлены многие актрисы. Агент каждой из них уверял, что именно она — «идеальная партнерша для Престона Карра».

Подходящей девушки не было. Или казалось, что ее нет. Или не было подходящей девушки, которая располагала бы временем для съемок.

Такое заключение сделали одним грустным днем в кабинете главы студии. Джок, Марти, глава студии, человек, отвечающий за поиск актеров внезапно осознали это, когда Джок произнес:

— Нет ли какой-нибудь неизвестной девушки, которую мы смогли бы сделать звездой? На Бродвее мы иногда обнаруживали, что это наилучший выход. Публика любит открывать новых звезд.

Человек, отвечающий за поиск актеров, раскрыл свой огромный альбом с фотографиями.

— Подождите! — заговорил Марти Уайт. — Я дал Бобу слово, что мы защитим картину. Я не согласен брать неизвестную девушку.

— Вспомни Дастина Хоффмана и Катрин Росс в «Выпускнике», — почти рассерженно произнес Джок. — Их никто не знал.

— Малыш, малыш, не торопись. Если бы у меня не было идеи, я бы не сидел тут, отвергая всех неизвестных актрис.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть кто-то на примете? — спросил Джок.

— Господи, Марти, — вмешался глава студии, — нас поджимают съемочный график и погода! Что ты утаиваешь?

— Если бы я сказал это месяц тому назад, вы бы набросились на меня и заявили, что я проталкиваю моего клиента. Поэтому я не хотел ничего говорить. Но раз мы перебираем малоизвестных актрис, я скажу.

— Говори же, — нетерпеливо попросил глава студии.

Тихо, просто, без нажима и полутонов Марти Уайт произнес:

— Дейзи Доннелл.

В кабинете надолго воцарилась тишина. Идея была столь блестящей и пугающей, что ни Джок Финли, ни глава студии не посмели отреагировать на нее. Человек, отвечавший за поиск актером, произнес:

— Она — то что надо.

Но, поскольку его мнение обладало наименьшим весом, никто не согласился с ним вслух.

Наконец глава студии произнес:

— Если думать о кассе, лучшей защиты для фильма, чем Дейзи Доннелл, нам не найти. Но эта девчонка обеспечит нам головную боль! Мы намучаемся с ней. К тому же она потребует семьсот пятьдесят тысяч аванса плюс процент с прибыли.

— Миллион долларов! — тотчас поправил Марти Уайт, словно контракт уже обсуждался. Когда глава студии недовольно посмотрел на агента, Марти пояснил:

— Дейзи Доннелл никогда не соглашается на гонорар меньший, чем у ее партнера.

— Хорошо! Если мы совершим эту глупость и заплатим ей миллионный аванс, мы потеряем еще один миллион из-за ее опозданий и капризов.

— Знаете, что говорят о ней? — сказал человек, отвечающий за поиск актеров; он хотел поддержать своего шефа. — Если вы снимаете Дейзи Доннелл, не приглашайте режиссера. Пригласите психиатра!

Джок молчал. Он думал. Предложение Марти было одновременно совершенно логичным и совершенно неприемлемым. Физически она подходила идеально. Во всех остальных отношениях — тоже. Было только одно «но».

Дейзи Доннелл не снимали в ролях, требовавших глубины, тонкости, истинного, неподдельного огня, которым обладают лишь немногие звезды. Он называется просто — актерский талант.

То ли Марти почувствовал, что Джок не готов высказаться, то ли агент руководствовался другими, личными мотивами: маленький человек поднялся со своего кресла. Агент заговорил с той торжественностью, с которой Уинстон Черчилль во время войны обращался к парламенту.

— Вы хотите сказать, что она странная девушка. Неуравновешенная. Кому это известно лучше, чем человеку, уже восемь лет представляющему ее интересы? Я видел Дейзи Доннелл во время трех ее браков и трех разводов! Во время истерик и попыток самоубийства! Мне известно, что она прибегала к помощи шести, да, шести психоаналитиков. Так что не надо говорить мне о том, что она странная девушка. Я мог бы прочитать лекцию об этом. Но… Но! — Марти перевел взгляд с главы студии на Джока Финли, — кто в большей степени обладает невинностью — использованной, потасканной, грязной? Спросите себя — кто обладает этим свойством в большей степени, чем Дейзи Доннелл?

Он выиграл очко — Джок знал, что его собственное описание персонажа идеально подходит к Дейзи Доннелл. Но существовал громадный риск; она могла сломаться посреди съемок. Она — неважная защита для фильма.

И для режиссера тоже, подумал Джок.

— Господа, если бы золото было легко находить и добывать, оно валялось бы на улицах, как собачье дерьмо. Внутри этой девушки спрятано золото! Но кто-то должен извлечь его! Я еще не сказал ей ни слова о «Мустанге». Я даже не знаю, хочет ли она сниматься в этой картине. Или в какой-то другой. Я лишь утверждаю, что она нам подходит. Если мы сможем получить ее.

Глава студии посмотрел на Джока и сказал:

— Я позвоню в Нью-Йорк. Выясню все обстоятельства. А пока что подумайте об этом.

Последняя фраза адресовалась Джоку, который должен был одобрить подбор всех актеров до принятия окончательного решения.

Когда они покидали административное здание, Джок наконец спросил агента:

— Марти, ты уверен, что делаешь это не из-за комиссионных?

Марти повернулся к нему и ответил не сердясь, почти ласково:

— Ты имеешь в виду, что я преподнес эту идею весьма ловко дождавшись подходящего момента?

— Именно.

— Малыш, хочешь знать настоящую правду? Я не упоминал Дейзи раньше, потому что не говорил с ней. Последние десять дней я звонил ей по дюжине раз в сутки. Она не отвечает, хотя и получает сообщения. Я не знаю, согласится ли она на съемки. Но мы должны попытаться ради «Мустанга». Ты должен попытаться.

Джок посмотрел на круглое, поднятое вверх лицо Филина. Маленький человек тоже глядел на режиссера.

— Малыш, я говорю тебе правду. Если ты хочешь Дейзи Доннелл, ты должен получить ее. Если ты получишь ее, сумеешь найти к ней подход, она окажется бесценной. Но лишь Господь ведает, можно ли найти к ней верный подход после всего, что она пережила.

Джок шел по киностудии к художественному отделу, чтобы посмотреть на акварельные эскизы декораций, сделанные художником. Что известно Марти? Или его последняя фраза насчет Господа была случайной?

Нет, это предупреждение. И вызов. Именно тот вызов, который любил Джок Финли. Он сделал первый серьезный шаг к славе, взяв на главную роль сумасшедшую алкоголичку и заставив ее продемонстрировать в бродвейской постановке блестящую игру, хоть поначалу пьеса казалась посредственной. Тогда Джока тоже предостерегали; ему говорили, что поначалу все пойдет гладко, затем актриса начнет забывать свои слова, уйдет в запой, и этим дело кончится. Именно так и произошло. Однако Джок перебрался жить к актрисе. Работал с ней над ролью, следил за тем, чтобы актриса регулярно питалась. Даже сблизился с ней, хотя она была старше его минимум на двадцать лет. Но усилия Джока окупились. В день премьеры она выглядела на сцене великолепно. Ее блестящая игра помогла Джоку заслужить репутацию человека, способного осуществить невозможное.

И вот теперь Дейзи Доннелл. Ее считали невыносимой. Сумасшедшей. Странной. Именно в странности, трогательной беззащитности, которая придавала ей сходство с беспризорным уличным мальчишкой, заключалась привлекательность Дейзи, а также в ее грудях и заде.

Каждый мужчина испытывал желание защитить Дейзи. И переспать с ней. Мужчины не стыдились самих себя, мечтая о ней; их жены не ревновали. Она была идеальным символом для голливудских фильмов, еще одной блондинкой, желавшей сделать карьеру.

Дейзи стала любовницей помощника режиссера по подбору актеров на одной из крупных студий. Ему удалось со временем добиться для нее маленькой, несложной роли в фильме, который неожиданно для всех оказался «большим». Это означало, что картина получила признание и принесла больше прибыли, чем ожидалось.

Благодаря этому фильму Дейзи открыли. Необычные, уникальные качества, отличавшие ее от других актрис, проявлялись перед камерой сильнее, чем в жизни; они вдруг привлекли к себе внимание всего мира.

При первом просмотре отснятого материала президент компании, продюсер, режиссер единодушно сошлись в том, что Дейзи заслуживает главных ролей.

— Она нуждается в более значительной роли, — уточнил режиссер.

— Да, — согласился президент. — Я приглашу ее к себе и поговорю с ней. Кто ее агент?

— Марти Уайт, — ответил продюсер.

— О, — застонал президент, предвидя множество проблем.

Марти Уайт знал, что делал правильный ход. Исполнительный продюсер отдавал себе отчет в том, что Дейзи — драгоценная собственность. Он хотел, чтобы с ней обращались соответствующим образом. Следовало уделять больше внимания ее макияжу, прическе, туалетам. Но самым важным было подбирать ей роли, не представлявшие чрезмерно высоких требований к ее скромным артистическим способностям. Ставка делалась на мальчишескую сексапильность Дейзи. Картины с мисс Доннелл не могли претендовать на премию Академии, зато имели большой кассовый успех.

Как обычно, Марти проявил чутье и оказался прав. Она была для них ходячей шуткой. Приятной, забавной, но все же шуткой. Критики не признавали за ней никаких талантов, кроме сексуальности. К ней прочно приклеилось клише «секс-символ». Оно кочевало из одного интервью в другое. Это огорчало Дейзи. Но для студии и для Марти это означало деньги в банке. Поэтому в каждой картине старательно эксплуатировался ее статус всемирного секс-символа.

К ее платью пришивались специальные бюстгальтеры — порой их число доходило до четырех за одну съемку; конструкция лифчика определялась ракурсом и тем, какой глубины ложбинку требовалось открыть для зрителя. Искусный костюмер-гомик изобрел для Дейзи особую складку на юбке или платье, подчеркивавшую аппетитную округлость ее ягодиц.

Важным гостям из Нью-Йорка снова и снова демонстрировали кадры, где Дейзи Доннелл поднималась по лестнице. Люди обменивались остротами. Ближе всего к истине была фраза: «Дейзи Доннелл — самый ценный кусок мяса на свете».

Она слышала эти слова. Неоднократно. Они приводили ее в ярость. Но также придавали уверенность. Быть ценной — значит быть нужной. Дейзи Доннелл испытывала потребность быть нужной. Тогда. И сейчас.

Первый шумный успех обеспокоил ее. Испугал. Чем большую изобретательность проявляли костюмеры и операторы, льстившие ей с помощью кисеи, шелков, специальных линз, фильтров, тем сильнее она боялась постареть.

Этот страх заставлял ее опаздывать на съемки. Пропадать на несколько дней. Ее постоянно приходилось ждать утром; она убегала раньше времени со студии, чтобы поспеть к психоаналитику. Когда первый врач не смог избавить ее от страха, она обратилась к другому, потом к третьему. Двое врачей пытались овладеть ею в кабинете. На кушетке. Один доктор намекал на это, маскируя свои намерения вопросами о том, уверена ли она в своей женственности и не испытывает ли сильного желания убедиться в ней. Отвергнув домогательства, Дейзи отправилась к следующему психоаналитику.

Ему было лет под семьдесят; он производил впечатление человека, постоянно погруженного в глубокие размышления. Белобородый венский психоаналитик, на самом деле уроженец Кракова, также похотливо поглядывал на Дейзи, но возраст удерживал его от явных посягательств на ее тело. Что позволило Дейзи чувствовать себя с ним более спокойно, уверенно и делало общение возможным. Для обретения этим врачом сексуального удовлетворения от Дейзи потребовались бы усилия, мастерство и изобретательность, превосходившие ее возможности. Доктор решил относиться к ней просто как к пациентке.

Самое важное событие в ее курсе психоанализа произошло в пятницу, под вечер. Пожилой доктор делал пометки в блокноте: он составлял список вещей, которые собирался взять с собой в Палм-Спрингс, где у него был дом. Вспоминая, какие деликатесы он должен купить у «Ната и Эла», врач внезапно заметил, что в сеансе образовалась пауза. Чтобы занять Дейзи и закончить перечень яств, доктор высказал предположение о том, что девушка не примирится со своим истинным врагом-подсознанием, пока она не избавится от чувства неуверенности, от ощущения, что она неспособна быть актрисой.

Возможно, сказал он, остановившись на дюжине особых кошерных франкфутеров, в следующей картине Дейзи надо отойти от образа секс-символа и сыграть более глубокую, содержательную роль — классическую или историческую. Тогда критики наконец воспримут ее всерьез, и она испытает себя как актриса.

Такой совет не представлял опасности. Любой психоаналитик, чьи пациенты принадлежали миру кино, отлично знал, что ни одна студия не станет рисковать миллионами, пригласив на главную роль в серьезной картине Дейзи Доннелл. Также ни одна студия не станет рисковать ее статусом звезды, предложив ей роль, которую она не вытянет; чрезмерные усилия могли привести лишь к полному провалу.

Поэтому он понимал, что его идея безопасна. Дейзи есть о чем подумать до понедельника. Она не будет беспокоить его отчаянными звонками и даст ему отдохнуть в Палм-Спрингс.

Добрый доктор закончил составление своего списка. Он заметил, что Дейзи уже давно молчит.

— Мисс Доннелл, вы сегодня очень молчаливы.

Дейзи, как и другие пациенты врача, черпала спокойствие и уверенность не только в его солидном возрасте и аккуратной, белой, псевдофрейдовской бородке, но и в его акценте — иногда венском, иногда еврейском.

Тем временем сеанс закончился. Доктор не догадывался о том, какую бомбу с часовым механизмом он заложил своим предложением в пораженное страхом сознание Дейзи.

Добросовестная Дейзи закончила сниматься в фильме. Когда была завершена работа над последним эпизодом, она незаметно покинула Голливуд. Дейзи объявилась в Нью-Йорке, в «доме истинной игры».

«Дом истинной игры» — эвфемизм, изобретенный группой модных критиков, писавших для «Нью-Йорк Таймс», «Нейшн», «Тайм», «Ньюсуик», «Саттертей Ревю» и ряда авангардных изданий, провозгласивших новую театральную школу единственной «подлинно американской».

Изящество, обаяние, краски, блеск, разнообразие, даже костюмы покинули нью-йоркские театры до начала этого погрома, учиненного критиками. Власть захватили однообразие и грязь. Пот стал признаком таланта. Или его заменой. Этот культ упрощенчества возник и стал всемогущим. Актеры и актрисы, действительно обладавшие обаянием, вкусом, дикцией, были изгнаны из американского театра и стали бездомными беженцами, странствующими с котомками за спиной. На протяжении нескольких последующих лет если и встречался на американской сцене талантливый американский актер, он оказывался импортированным из Англии.

Дейзи Доннелл, как и другие американцы с мозгами, промытыми критиками, знала, что Нью-Йорк — Мекка подлинной актерской игры. И что в священном городе есть только один истинный храм. Любой настоящий поклонник театра должен посетить эту святыню, называвшуюся Студией, и получить там наставления.

Дейзи не могла придумать более эффективного рекламного трюка. Внезапное появление актрисы в Нью-Йорке удвоило внимание к ней всего мира, которое и так было сфокусировано на Дейзи после ее бегства из Голливуда. Прибытие Дейзи в «дом истинной игры» стало новостью номер один.

Студия обрела дополнительную известность. В первые дни Дейзи держалась тихо. Она лишь наблюдала за происходящим, воспринимала как привилегию право слушать «апостола» истинной игры, анализировавшего попытки актеров импровизировать, во время которых они выплескивали наружу собственные неврозы.

Речь «апостола» была особой, специфичной смесью из психоаналитического и актерского жаргонов. Терминология обладала загадочностью и действовала на слушателей так же одурманивающе, как латынь — на католиков, а иврит — на евреев, не знающих своих исконных языков.

Сначала Дейзи испытала растерянность, страх, точно путешественник, оказавшийся в чужой стране. Но она проявила упорство; актриса делала вид, будто принимает разглагольствования оракула. С ее лица не сходило сосредоточенное выражение, изображать которое она научилась во время съемок серьезных крупных планов. Иногда Дейзи делала записи в маленьком черном блокноте с обложкой из настоящей крокодиловой кожи.

Однако большинство газетчиков и критиков продолжали относиться к ее присутствию в Нью-Йорке и в Студии как к трюку или даже как к дурной шутке.

Шутка быстро исчерпала бы себя, если бы «апостол», руководствуясь собственными соображениями, не уговорил Дейзи подготовить и представить в Студии одну сценку. После многочисленных изнурительных репетиций с молодым актером, заставивших Дейзи потерять восемь фунтов, она почувствовала, что наконец готова продемонстрировать результат своей работы.

В тот день на деревянных некрашеных скамейках Студии не осталось ни одного свободного места. Минут сорок казалось, что прослушивание вовсе не состоится. Наконец после долгих уговоров и убеждений Дейзи сказала, что она готова. Бледная, более худая, чем обычно, с аскетическим лицом, белизну которого подчеркивали черные слаксы и майка, Дейзи вышла на сцену.

У нее был такой вид, будто она вот-вот упадет в обморок. Однако ее страх и напряжение подчеркивали важность момента, создавали атмосферу. Заговорив, она пошла вперед. За несколькими фразами диалога следовали долгие, пугающие мгновения тишины. Молодой партнер Дейзи, потрясенный отличием ее игры от игры на репетициях, постоянно находился в напряжении, ловил каждое ее слово.

Страх Дейзи сообщал сцене привкус неуверенности, которая вызывала жалость, сочувствие даже у начинающих актрис, ненавидевших Дейзи, завидовавших ей, — она получила шанс, о котором те только мечтали. Когда Дейзи закончила, все начинающие актеры и актрисы испытали чувство удовлетворения — они убедились в своем значительном превосходстве над «великой» голливудской звездой. Уже одно это породило сдержанные аплодисменты.

Взволнованная Дейзи с болезненным комком в животе убежала со сцены. Только через полчаса ее уговорили выйти из женского туалета и выслушать оценку ее интерпретации.

«Апостол» успокоил Дейзи первым произнесенным им словом: «Очаровательно!» Затем он продолжил: «За все годы, проведенные мной в театре, я никогда не видел такого напряжения, такой интерпретации страха. Вы заметили неровный ритм сцены? Слова словно сами вырывались из души, а не были придуманы холодным, расчетливым О'Нилом. Эта интерпретация отражает муки автора и упреки, которыми он изводил себя.

Думаю, мы стали свидетелями не просто игры, а излияния искренних чувств. Подлинного реализма в лучшем смысле этого слова. Правды. Да, правды. Мы буквально ощутили, пережили ее. Это была едва ли не лучшая игра, которую я когда-либо наблюдал».

Он пожал руку Дейзи, поцеловал ее бледную щеку.

Случилось так, что слабость обернулась силой, страх — чувством, неуверенность — ритмом; ужас породил правду.

В тот же день слух распространился по Сорок Четвертой и Сорок Пятой улицам, по переулку Шуберта, по «Сарди» и «Дауни». «Апостол'' сказал свое слово. Он высоко оценил игру Дейзи.

Хотя Дейзи боялась появиться перед публикой в спектакле, критики начали видеть в ней новые ростки таланта. Из ходячей шутки, из секс-символа она превратилась в «хорошую актрису» со скрытым потенциалом», который грубый, вульгарный Голливуд слишком долго скрывал и портил.

Когда следующая картина Дейзи вышла на экраны, критики, долгое время видевшие в ней «секс-символ», внезапно открыли в актрисе «большой талант». Ее тело, служившее объектом грубых шуток, теперь отражало тонкие нюансы, обрело значимость. Мастерство, с которым она пользовалась им, превосходило, по оценкам знатоков, дар Линн Фонтейнн. Простые реплики, срывавшиеся с ее пухлых губ, становились поэзией.

Благодаря одобрению «апостола истинной игры» Дейзи Доннелл наконец навсегда поднялась над бесконечной чередой сексапильных голливудских звезд, обреченных играть пустых блондинок с того момента, как какая-нибудь кинокомпания приклеивала к ним соответствующий ярлык.

Дейзи Доннелл стала серьезной, почитаемой актрисой, получила достойный статус.

Дейзи Доннелл обрела силу, позволяющую выдержать любой профессиональный шторм. За исключением одного — бушевавшего в ее объятой страхом душе. Что бы ни говорили о ней критики, как бы высоко они не ценили ее «реализм» и «искренность» — эти два слова постоянно мелькали в посвященных Дейзи статьях, — она так и смогла поверить в собственную реальность.

Чем доброжелательней и благосклонней становились к ней критики, тем больший страх она испытывала. Превращаясь в легенду, она сама все ниже и ниже оценивала свои способности. Ее страх только возрастал. Она постоянно находилась в состоянии паники.

Дейзи все реже и реже подписывала контракты. Чаще всего даже не приступала к съемкам. Почти полностью отказалась от светской жизни. Редко звонила по телефону и не отвечала на звонки. Иногда она читала оставляемые ей сообщения, но не реагировала на них — особенно в тех случаях, когда речь могла зайти о новом фильме.

Страх перед неспособностью соответствовать своему новому образу в конце концов вынудил Дейзи покинуть мир кино. Актриса не заявила публично о своем уходе. Он просто стал фактом.

Дейзи превратилась в испуганного отшельника в городе, где могла быть Королевой.

Ее агент Марти Уайт уже привык к такому положению дел. Иногда, под сильным давлением какого-нибудь режиссера или студии посылал Дейзи очередной сценарий. Но результат всегда был одинаковым. Она держала рукопись у себя в течение недели, а затем возвращала ее с короткой запиской, выведенной почерком маленькой девочки: «Спасибо, Марти, но мне это не подходит».

На самом деле сценарий почти всегда оставался непрочитанным. Марти определял это по чистой, гладкой, совершенно неизмятой обложке.

Когда Уайта осенила идея пригласить ее на роль в «Мустанге», он попытался дозвониться до Дейзи, но не добился успеха. Однако Марти был уверен в том, что она находится дома. Через десять дней он сдался.

Исполнительный продюсер знал, что она имеет привычку, обвязав платком голову, садиться в свой «форд» с откидным верхом и уезжать на север или на юг вдоль берега Тихого океана. Она останавливалась на бензоколонках, возле закусочных, в людных местах, чтобы понаблюдать за тем, какое впечатление она производит на мужчин без ухищрений костюмеров, операторов с линзами и фильтрами, дорогих сценаристов, сочинявших для нее реплики.

Часто Дейзи даже не узнавали, что приводило к истерикам, бессоннице, сеансам белобородого венского психоаналитика.

Когда же на нее обращали внимание, Дейзи испытывала стресс другого рода. Ей казалось, что она разочаровывает окружающих. Ее снова охватывала паника, и актриса глотала пилюли.

Марти Уайт сказал сущую правду. С появлением Дейзи Доннелл возникали проблемы. Но наибольшую проблему она сама представляла для себя самой.

Джок находился в кабинете художника. Стены комнаты были увешаны эскизами, которые режиссер признавал великолепными. Его восхищение росло по мере того, как он рассматривал один набросок за другим. Художник уловил цветовую гамму «Мустанга». Джока отвлек телефонный звонок. Глава студии разыскивал его повсюду.

— Джок, малыш! Я только что говорил с Нью-Йорком. Боб сказал, что, если мы получим согласие Дейзи, она — наша! Даже на условиях Марти!

На следующий день Джок без предварительного звонка подъехал к дому Дейзи, окруженному садом. Он ждал, сидя в своем красном «феррари». Она не появлялась. Он заглянул в гараж, находившийся в цокольном этаже. Автомобиль Дейзи стоял на месте. Но она не выходила. То же самое имело место на второй, третий, четвертый дни.

На пятый день, решив, что «феррари», возможно, выдает его, Джок взял напрокат «шевроле» и запарковался на некотором расстоянии от дома. Вскоре желтый «форд» с откидным верхом выехал из гаража. За рулем сидела девушка в темных очках; платок скрывал ее светлые волосы. На ней была спортивная куртка из верблюжьей шерсти. Она вырулила на улицу.

Джок направился вслед за Дейзи. Она двигалась в сторону Тихого океана; оказавшись на шоссе номер сто один, покатила на север. Джок следовал за «фордом» на почтительном расстоянии, чтобы «шевроле» не отражался в зеркале заднего вида ее автомобиля. Когда она остановилась, чтобы заправить бак, Джок проехал мимо нее дальше, чтобы не привлекать к себе внимания. Развернувшись на первом перекрестке, он возвратился на бензоколонку с другой стороны.

Когда Дейзи платила за бензин, ее не узнали. Лишь после отъезда актрисы служащий бензоколонки, очевидно, догадался, кого он обслужил. Джоку пришлось поторопить изумленного человека, которому хотелось поговорить о необычной встрече. Когда половина бака заполнилась горючим, Джок бросил служащему смятую купюру; он боялся потерять Дейзи.

Время ленча давно миновало, но Дейзи не останавливалась, чтобы поесть. В районе Большой Отмели она свернула с шоссе, спускаясь на берег Тихого океана.

Дейзи затормозила возле безлюдного пляжа, отделенного от главной дороги каменными глыбами скал. Она вышла из машины, развязала платок, тряхнула своими светлыми волосами, сняла с себя всю одежду и побежала с ярким пляжным полотенцем в руках к океану, накатывавшемуся на берег высокими грохочущими волнами.

Увидев, как она бросилась в воду, Джок испугался — такая реакция возникла бы у любого человека, помнившего, как Фредерик Марч бросается в Тихий океан в фильме «Рождение звезды». Со дня выхода на экраны этой картины кинозвезда на берегу океана ассоциируется с самоубийством.

На мгновение Дейзи скрылась из виду, но потом она снова появилась. Дейзи хорошо плавала. Через несколько минут она позволила сердитой волне вынести ее на то место, где вода доходила ей до бедра. Обнаженная, она поднялась из пены; ее белая кожа блестела на солнце. Спутанные мокрые волосы придавали ей трогательное сходство с беспризорным ребенком.

Если бы рядом с Джоком находился сейчас оператор с камерой, режиссер запечатлел бы эту сцену, еще не зная, как она вмонтируется в фильм. Профессиональная интуиция подсказывала ему, что такой кадр нельзя снимать дважды. Также он знал, что попытается сделать это для «Мустанга», даже если такой кадр не предусмотрен пока что сценарием.

Он дал ей время вытереться. Прежде чем она начала одеваться, Джок заявил о своем присутствии, окликнув ее: «Дейзи!» Он полагал, что внезапный голос вызовет у Дейзи шок. Он хотел этого. В общении со звездой он всегда считал полезным лишить ее уверенности.

Повернувшись, она прикрылась полотенцем так, как дюжину раз делала в фильмах. Туго затянутое чуть выше бюста, оно мини-юбкой падало на бедра. Похожая на мальчика, сейчас она могла украсить любую кинокартину. Если она испытывала растерянность, была застигнута врасплох, то ей хорошо удавалось это скрывать.

Джок шагнул к Дейзи, чтобы представиться. Но она ждала его появления.

— Что случилось с вашим фасным «феррари»?

Он изобразил на лице обезоруживающую, застенчивую улыбку сельского паренька, ослепляя Дейзи светом, исходившим от его невинных голубых глаз. Он изображал из себя мальчишку, которого застали в тот момент, когда он запустил руку в банку с печеньем.

— Вы меня давно вычислили, — виновато произнес Джок.

— Когда вы проехали мимо бензоколонки и вернулись с противоположной стороны, я едва не расхохоталась, — сказала Дейзи. — Я сказала себе: «Надеюсь, он более талантливый режиссер, чем детектив».

Она улыбалась.

— Тогда смейтесь! Хохочите! — Джок изобразил глубокую обиду. На самом деле он воспрял духом: она знала, что он — режиссер. — Да, Дейзи, — продолжил он, — я днюю и ночую возле вашей двери. Уже пятые сутки. Как потерявший голову поклонник. Или как сексуальный маньяк, который, посмотрев на вас, возвращается домой, чтобы заняться онанизмом. Извините меня, леди, за резкость и прямоту. Но я действительно обижен. Глубоко обижен. Да, я — режиссер. И я езжу на красном «феррари». У меня есть для вас отличная роль в отличном, правдивом фильме. И я не могу даже связаться с вами. Когда наконец мне удается увидеть вас, вы находите это забавным. Как мне не обидеться?

Джок Финли знал некоторые основные вещи о человеческой природе. Чувствительных, уязвимых людей легко шантажировать, ссылаясь на собственную чувствительность. Если, унижая себя, он завоюет ее доверие и сострадание, он пойдет на это.

Его метод, похоже, сработал. Она поискала в глазах Джока следы нанесенной обиды. Будучи неплохим актером, он сумел изобразить душевную боль. Будучи беспринципным сукиным сыном, он мог заставлять других людей излучать ее в широкоугольный кинообъектив.

— Извините, — тихо промолвила Дейзи голосом, который она эффектно использовала в интимных сценах. Джок понял, что сейчас она не играет. — Я не хотела посмеяться над вами, мистер Финли.

Джок испытал потрясение. Они не были знакомы прежде. Однако Дейзи знала его. Джок не смог скрыть свою реакцию.

— Когда я находилась в нью-йоркской Студии, ваша группа разыгрывала сценку. Я наблюдала за вами, когда вы смотрели на актеров. Я никогда не забуду этого. Вы были частью маленькой труппы, их отцом. Как замечательно, подумала я, иметь режиссера, который всегда с тобой. Любит тебя, является твоей частью.

Дейзи говорила тихо, словно они находились наедине в маленькой комнате, а не на песчаном, ветреном берегу возле ревущего океана. Джок невольно заговорил таким же тихим ласковым голосом.

— Если вы чувствовали это, почему не отвечали на наши звонки? Мы с Марти уже две недели пытаемся до вас дозвониться.

— Потому что я знала, что вы заговорите о фильме. И я не смогу ответить вам.

— Почему? — мягко спросил он.

Она пожала плечами. Отвернувшись от Джока, уставилась на океан. Джок изучал Дейзи. Сирота на берегу. Преследуемая мужчиной, который хотел предложить ей миллион долларов и роль в фильме с Престоном Карром. Она боялась принять решение. Порядочный, истинно чувствительный человек сказал бы: «Дейзи, оденьтесь. Поезжайте домой. Не терзайте себя. Не позволяйте мне мучить вас».

Но ставка была слишком высока, шанс сулил слишком многое. Необходимо осуществить постановку «большого» фильма.

— Дейзи, я удаляюсь. Оденьтесь. Я буду ждать вас на вершине холма, — скромно произнес Джок.

Он повернулся и ушел. С вершины холма, глядя вниз на берег, можно было увидеть солнце, опускающееся в воду. И девушку, снявшую с себя полотенце на то время, которое необходимо для того, чтобы надеть трусики и платье. Джок Финли отвернулся от всего этого, точно был порядочным и благородным человеком.

Но при более пристальном рассмотрении можно было увидеть другого Джока Финли, глаза которого выдавали его расчетливое предвкушение.

Если бы удалось взглянуть с малого расстояния на Дейзи, то выяснилось бы, что она провожает взглядом удаляющегося Джока Финли. Ее лицо выражало уважение, почтение, страх перед человеком, принятым в качестве режиссера в нью-йоркском «доме истинной игры».

Она не захотела выпить. Поэтому они сидели в «форде» и разговаривали до тех пор, пока солнце не опустилось в Тихий океан. Когда стемнело, Джок вспомнил, что она даже не съела ленч. Они доехали на двух автомобилях до маленького ресторанчика, расположенного в конце длинного пирса неподалеку от сто первого шоссе. Этот заурядный ресторан мог оградить их от толпы, которая не оставила бы их в покое в «Чейзене» или «Ла Скала».

Во время обеда они говорили о фильмах. О жизни. И наконец о «Мустанге».

Дейзи сама затронула эту тему, так как знала, что это неизбежно.

— Хорошо, расскажите мне о своей картине, — предложила она равнодушным, отстраненным тоном, указывавшим на ее внутреннее напряжение и желание в конце концов закрыть этот вопрос.

То, как она попросила Джока, заставило его понять, что он должен проявить большую осторожность при ответе. Даже в общении с Престоном Карром от Джока не требовались такая тонкость и умение владеть полутонами. Карр был мужчиной с выраженной мотивацией. Он хотел сниматься при двух условиях. Хороший сценарий. Хорошие деньги.

С этой девушкой, испытывавшей страх, не уважавшей деньги, а боявшейся их, он должен разговаривать исключительно осторожно. Или исключительно смело.

В самом начале режиссерской карьеры Джок установил для себя одно правило. Чтобы произвести впечатление на критика или завладеть вниманием публики в банальной ситуации или сцене, всегда делай нечто самое обычное, но самым необычным способом.

Что, как правило, говорит режиссер звезде, согласия которой он добивается? У меня есть для вас отличная роль в превосходном фильме! У меня есть для вас потрясающая роль в лучшем из фильмов!!! В последние годы Дейзи Доннелл слышала это едва ли не при каждой встрече с очередным режиссером. Джок знал, что необходим другой путь.

Поэтому он не ответил ей сразу, а продолжал есть, словно не желая погружаться в эту тему. Наконец он произнес так, словно делал весьма личное признание:

— С девушкой из сценария не все в порядке. Она меня ужасно беспокоит!

Сейчас он не был режиссером, говорившим со звездой. Так режиссер мог говорить со своей женой. Или со своим агентом. Так продюсер мог говорить с главой студии. Здесь звучала скрытая жалоба: надо мной нависла опасность. Помоги мне!

— Это гнетет меня! Сводит с ума! Я не сплю из-за этого. Буду с тобой абсолютно честен. Именно по этой причине я хочу снимать тебя. Студии, возможно, нужно твое имя. Но мне — нет. Мне необходимо то, что ты можешь сделать для этой картины, для меня.

Дейзи, знавшая многих режиссеров, такое услышала впервые. Актриса немного напряглась. Она вообще не хотела связываться с любым фильмом, даже если бы ее убедили в том, что сценарий и роль великолепны. Но сообщение о том, что со сценарием и ролью есть проблемы, не могло не вызвать тревогу. Джок ощутил ее испуг, увидел его на лице девушки, смотревшей не на собеседника, а на океан. Но он завоюет ее!

— Я уже несколько недель пытаюсь убедить автора в том, что он не знает женщин. Разумеется, он знаком со старым стереотипным голливудским представлением о женщинах. И даже слишком хорошо. Но реальную женщину! Нет! Он не знает ее и не позволяет мне позвать кого-то на помощь. Поверь мне, если бы речь шла не об оригинальном сценарии, я немедленно прогнал бы автора! Но мои руки связаны. Что весьма плохо. И… душа также…

Он посмотрел на нее, чтобы понять, отреагировала ли она на слово «душа». Да, отреагировала.

— Мне следовало бы отказаться от его сценария. И я сделал бы это. Если бы интуиция не подсказывала мне, что картина может получиться превосходной. Ее надо сделать. Я знаю, что должен ее сделать. Только бы решить проблему с героиней. Этот фильм станет лучшим за всю карьеру Престона Карра, если мы сумеем правильно показать отношения Карра с девушкой. Фильм станет лучшим для актрисы, которая сыграет героиню. Если роль будет доработана. Вот зачем мне нужна ты. Только ты одна можешь помочь мне. Да, только ты!

Дейзи повернулась и посмотрела ему в лицо. Он чувствовал, что она ждет дальнейших объяснений.

— Эта девушка так же одинока, как ты. Так же напугана. Обижена. Да, Дейзи, именно так. Мне нужно то, что находится внутри тебя. Не снаружи. Мне не нужны светлые волосы, хорошенькое бело-розовое личико. Красивые дразнящие груди. Аппетитный зад. Мне нужно то, что внутри тебя. Сначала на бумаге. Потом в фильме. Я говорю тебе следующее: если ты не хочешь поработать со мной над сценарием, тогда ради нас обоих — тебя и меня — откажись от роли, когда Марти снова позвонит завтра. Или не отвечай на его звонки. Это избавит тебя от боли отказа, объяснений.

Она не ответила ему. Джок не давил на нее.

Почти через два часа Джок и Дейзи сидели в темном углу кафе для хиппи, высоко над Малибу. Их никто не узнавал; они потягивали кофе и смотрели на мерцающее пламя свечи, стоявшей в пустой, заплывшей воском бутылке. Оба мало говорили с того момента, когда Джок попросил Дейзи о помощи. Дрожащее пламя сообщало дополнительную грусть его голубым глазам. То ли из-за сочувствия к Джоку, то ли из-за собственного душевного разлада Дейзи внезапно тихо заплакала. Он вытер кончиками пальцев ее слезы.

— Извини, Дейзи. Я не хотел перекладывать на тебя мою проблему. Она на самом деле моя. Если ты сама не сделаешь ее твоей. Но в таком случае я обещаю тебе — это будет актерский опыт, который ты никогда не забудешь. И никогда о нем не пожалеешь. Ты сможешь гордиться им до конца своей жизни.

Расчувствовавшаяся Дейзи сидела с мокрыми глазами. В ней нуждались, ее умоляли — на сей раз из-за ее внутреннего содержания, а не из-за тела.

— Ты сделаешь это? — спросил он ее.

Через некоторое время она кивнула и произнесла:

— Да, сделаю.

Джок взял ее маленькую, холодную, напряженную руку, поцеловал пальцы, потом сжал обеими своими руками.

— Я хочу, чтобы мир один раз, хотя бы только один раз увидел настоящую Дейзи Доннелл. Люди полюбят ее еще сильнее, чем ту, которую они знают сейчас. Мы начнем работать над сценарием завтра днем. Я приеду к тебе и прочитаю вслух нынешний вариант. Потом мы возьмемся за дело!

Он поехал за желтым «фордом» до ее дома, проводил Дейзи до двери квартиры. В какой-то момент она могла пригласить его к себе, и он ответил бы согласием, но она не сделала этого. Они постояли, глядя друг на друга. Дейзи хотела верить Джоку. Его глаза говорили: «Верь мне, верь мне, верь мне». Она достала ключ. Финли взял его, отпер дверь, распахнул ее, включил свет и, убедившись в том, что с Дейзи все в порядке, протянул ей ключ. Девушка взяла его. Джок поднес ее руку к своим губам и поцеловал. Дейзи вошла в квартиру. Финли подождал, пока она не заперла дверь.

Джок вышел из холла в сад и вернулся к своему автомобилю, чувствуя, что Дейзи следит за каждым его шагом через щель в шторах.

Финли вернулся домой после полуночи. Несмотря на поздний час, он позвонил Марти. Агент уже засыпал, но его сон тотчас улетучился, когда Джок заговорил.

— Марти! Ты можешь позвонить в Нью-Йорк. Она согласна!

— Сегодня! — сказал Марти. — Сегодня она согласна. Подожди до завтра. Или просто несколько часов. Когда ты положишь трубку, она может позвонить и сказать, что передумала. Я не стану звонить в Нью-Йорк, пока не обрету уверенность.

— Она не передумает, — твердо сказал Джок.

— Послушай, малыш, я ее знаю. А ты — нет.

— Говорю тебе — на сей раз она не передумает! Можешь утром звонить в Нью-Йорк.

— Если бы я получал доллар всякий раз, когда режиссер или продюсер говорит мне это о ней!

— Потому что она испытывала страх, Марти. Боялась. Я не позволю ей бояться. С начала съемок у нее не будет времени на то, чтобы думать. Ей будет некогда испытывать страх. Марти, вот увидишь — она не станет больше бояться.

Со следующего дня Джок педантично следовал своему плотному, тщательно продуманному расписанию.

С восьми утра до полудня он составлял в своем студийном кабинете график съемок, обсуждал и одобрял костюмы, декорации, решал, какие эпизоды будут сниматься на натуре, а какие — в павильонах, договаривался насчет отлова мустангов и присмотра за ними.

Джоку повезло с оператором. Джо Голденберг оказался свободен; ради Престона Карра он согласился снимать «Мустанга». Это имело большое значение. Джо был ветераном, пять раз выдвигавшимся на соискание премии Академии, причем трижды за цветные фильмы. И дважды удостаивался этой награды.

Мустангов, необходимых для съемок, предстояло поймать на натуре; поэтому требовались профессиональные конюхи, умеющие обращаться с лошадьми, лечить их, ухаживать за ними, способные обеспечить их готовность к съемкам.

Никакие обсуждения и проблемы не задерживали Джока на студии после полудня. Начиная с первого дня, когда он приступил к чтению сценария вслух Дейзи, и до того момента, когда сценарий обрел вид, подходящий для съемок, Джок регулярно проводил вторую половину дня с актрисой.

Просторная, красивая, светлая квартира Дейзи все же чем-то напоминала тюремную камеру. Сначала Джок решил, что она действует так только на него. Но позже он уловил капризное, неустойчивое настроение девушки, о котором предупреждал Марти, и понял, что Дейзи была уже не такой, как в первый вечер. Джок заподозрил, что квартира угнетает, сковывает, закрепощает и ее тоже.

Они стали выезжать из Лос-Анджелеса. По дороге к Дейзи он обычно останавливался, чтобы купить еду для пикника — сыр, вино, фрукты, затем заезжал за девушкой, и они ехали или на север вдоль океана, или на юг в сторону Ла Джоллы и Палм-Спрингс. Там они находили какой-нибудь безлюдный пляж или лужайку на вершине холма. И только тогда Дейзи оживала, дышала свободно, без напряжения. Она становилась девушкой с того пляжа. Джок наконец понял: дело не в квартире, а в городе, студиях, бремени кинобизнеса, от которого она бежала.

Оставшись вдвоем, без посторонних, они могли говорить о сценарии, об отдельных эпизодах, о фразах из диалогов, смущавших, настораживавших Дейзи, остававшихся непонятными ей. Мягко, деликатно он подсказывал Дейзи, как надо произносить те или иные реплики. Этот этап работы раздражал большинство актрис. Он медленно раскрывал перед ней характер героини, суть сюжета, ее отношения с Линком — персонажем Престона Карра. Они говорили, обсуждали детали; Дейзи даже спорила. Раньше ей не хватало на это уверенности в себе.

В те моменты, когда Джок и Дейзи откладывали сценарий в сторону, они смеялись, ели, пили. Джок пытался проникнуть в ее прошлое, надеясь, как все доморощенные психоаналитики, что ему удастся отыскать тот единственный факт, рану или шрам, которые сделали Дейзи такой, какой она была сейчас. Конечно, этого не произошло. Но он продолжал надеяться, пытаться.

Джок знал одно: наконец она чувствовала себя с ним легко, раскованно. Ее руки, которые в тот первый день были ледяными, теперь потеплели. Тело освободилось от напряжения. Девушка дышала свободнее, глубже, чем в начале их знакомства, и не находилась постоянно на грани паники. Сейчас ее незащищенность проявлялась только в двух моментах.

Иногда, без видимых причин, она хватала его за руку и держалась за нее, точно маленькая девочка — за руку отца. Это происходило, когда актриса слушала его объяснения, касающиеся сцены, или когда они ехали, или когда она просто смотрела на океан. Затем смущенно отпускала руку Джока.

Другой симптом напряжения был более непосредственно связан со сценарием и фильмом. Слушая Джока, Дейзи впадала в долгую задумчивость. И вдруг предлагала ракурс, реплику или движение, успешно апробированные в предыдущей картине.

Так часто поступали актеры и актрисы, сомневающиеся в своем таланте. Джок уже сталкивался с этим раньше — особенно часто подобное случалось с комиками, впервые игравшими в спектакле и не слышавшими столько зрительского смеха, сколько им удавалось вызывать его в ночных клубах Лас-Вегаса. Если патриотизм — последнее прибежище подлецов, то развязность — первое прибежище испуганного комика или актера. Желание спрятаться за личное старое клише иногда становится непреодолимым. Спасти от этого может только вера в режиссера.

Именно это происходило с Дейзи. Но, поскольку Джок хорошо изучил этот синдром, каждый раз, когда она предлагала использовать прежнюю реплику, знакомый ракурс или ретроспекцию, он мягко и осторожно объяснял:

— Дейзи, Дейзи, нет. Прежде всего мы все — ты, я, Престон Карр — стремимся уйти от всех клише в кинопроизводстве. То, что какой-то прием принес успех в прошлом, уже достаточная причина для отказа от него в этой картине. Мы собираемся снять самый нестандартный вестерн всех времен! Сделать тебя трогательно романтичной, совсем непохожей на прежнюю Дейзи Доннелл!

Вспомни, что я сказал тебе в первый вечер. Ничего не бойся. Доверься мне. Верь в меня хотя бы вдвое слабее, чем я верю в тебя, и ты сыграешь великолепно!

В подобные минуты она брала его руку, прижимала ее к своему кашемировому свитеру, к своей груди.

Так начался их роман. Во время шестнадцатой встречи. У края скалы, нависавшей над Тихим океаном.

Испуганная Дейзи держала Джока за руку. Ее пальцы снова стали холодными. Джок спрашивал себя, в чем причина. Он лишь сказал: «Через две недели мы начнем».

Она взяла его за руку, прижала ее к себе, задрожала. Он не видел такого с самого первого вечера и поспешил успокоить Дейзи и обнял ее, словно мог таким образом унять ее дрожь. Но ему не удалось это сделать.

Она уткнулась в его плечо, шею, ища убежища, защиты. Он ласково приподнял ее лицо и поцеловал Дейзи в дрожащие губы, желая ободрить ее. Когда он сделал это, она полностью раскрылась перед ним. Отчаянно, неистово обняла его.

Почти каждая женщина в определенный день и момент превращается в одну сплошную эрогенную зону. Тогда достаточным оказывается одного маленького прикосновения. Даже контакта через одежду. Просто близости. Даже мысли. Женщина открывается мужчине. Почти любому. В определенные дни.

Дейзи, прижавшись к Джоку, позволила ему раздеть себя. Когда он посмотрел на ее тело, она смущенно отвернулась. Он принялся целовать ее груди; она крепко прижималась к нему. Ее руки, обнимавшие его спину, оставались ледяными, а тело — напряженным.

Она хотела его, нуждалась в нем — отчаянно, но как-то странно. Джок участвовал в ее объятиях, стонах, оргазме и одновременно отсутствовал.

Когда все закончилось, он остался между ее нежных, белых бедер; Финли посмотрел на ее лицо. Глаза Дейзи были закрыты. Она дышала медленнее, чем он ожидал. Коснувшись ее тела, он почувствовал, что девушка успокоилась, наконец-то избавилась от напряжения.

Не открывая глаз, она поискала его руку. Нашла ее. Рука Дейзи была теперь теплой, расслабленной. Девушка поднесла его кисть к своему лицу, прижала ее к щеке. И улыбнулась.

Ее глаза еще были закрыты, когда она заговорила:

— Сначала мы будем снимать на натуре, да? Мы еще не скоро окажемся в студии?

— Не скоро, — ответил он и передвинулся вперед, чтобы быть ближе к ней. Она обняла его за шею и привлекла к себе.

Джок снова занялся с ней любовью. Отныне он делал это каждый день. Финли понял кое-что. Это был единственный надежный способ ослабить ее страх, снять напряжение. Пока она будет нуждаться в нем, обретать благодаря ему уверенность, чувство защищенности, сексуальное удовлетворение, он сможет добиваться от нее хорошей игры.

Четвертая глава

— Снимать всю картину на натуре? — спросил Марти; его круглое лицо постепенно становилось багровым. — Ты понимаешь, что это означает? В смысле стоимости? И во всех прочих отношениях? Съемочный день сократится. Следы от реактивных самолетов будут мешать монтажу. Нет, малыш! Снимать всю картину на натуре — слишком большой риск.

— Но, Марти… — взмолился Джок, — поверь мне, так будет лучше. И даже, возможно, дешевле в конечном счете.

— Это еще почему? — спросил маленький человек. — Как ты будешь просматривать текущий съемочный материал?

— Его будут доставлять на вертолете. А смотреть — в проекционном трейлере, — быстро ответил Джок, продумавший все детали.

— Тебе известно, во что обойдется двухмесячная аренда такого трейлера? Ты не будешь снимать всю картину в пустыне. Даже не говори об этом. Сейчас, когда лондонский скандал забыт. Это обошлось бы в лишний миллион-полтора!

Марти задумался и продолжил:

— Не говоря уж о Престоне Карре. Он не брал на себя обязательств сниматься на натуре. Он не любит надолго уезжать. И жить в таких условиях. Ему нравится жить в комфорте. И я не виню его. Так что забудь об этом, малыш.

— Марти… Марти, а если я скажу тебе, что не смогу довести Дейзи до конца картины при съемках на студии? — медленно произнес Джок, желая вселить в Марти чувство страха и неуверенности.

Ему это удалось. Марти, на мгновение потеряв дар речи, посмотрел на Джока. Затем он снова заговорил.

— Что случилось? Скажи мне!

— Ничего не случилось. Пока. Но Дейзи боится этого города. Киностудий. Они вызывают у нее клаустрофобию. Она — самое напуганное существо, какое я видел. Вдали от Голливуда я могу управлять ею, добиваться отличной игры. Здесь, вблизи студий, при наличии давления, сплетен, требований, вины, чувства ответственности, я не могу ничего гарантировать. Пожалуйста, Марти, не ради меня. Ради нее!

— Это должен одобрить Нью-Йорк. Карр должен дать свое согласие. Это будет нелегко, малыш.

— Я сам отправлюсь в Нью-Йорк. Поеду к Карру. Получу его согласие.

— Если Нью-Йорк даст добро… — Марти начал сдаваться. — Если Карр не станет возражать… я тебя поддержу.

Джок шагнул к двери. Голос Марти остановил его:

— Малыш, ты не влюблен в эту девушку?

Джок сердито обернулся.

— Что за вопрос?

— Ты с ней спишь? — невозмутимо спросил Марти.

— Не твое дело! — взорвался Джок.

Марти кивнул с облегчением. Теперь он знал.

— Тогда все в порядке, малыш. Она никогда не выходит замуж за того, с кем спит. Ты в безопасности. Отправляйся в Нью-Йорк.

Джок добился своего, затратив на это почти целый день. Беседа началась в одиннадцать утра в кабинете президента и продолжилась во время ленча на втором этаже «21». Затем они снова вернулись в офис и пробыли там до половины пятого. Президент сдался, лишь когда Джок пригрозил, что это единственный способ защитить картину.

— О'кей, снимайте всю картину на натуре, если хотите!

Не успел Джок спуститься на первый этаж, как президент уже говорил по телефону с Марти Уайтом. Агент был готов к этому звонку.

— Боб, дорогой, если тебе нужна эта девушка, уступи Финли.

— Господи, мы уже так разрекламировали ее участие! Акционеры пришли в восторг, когда я объявил им. Мы должны снимать только ее!

— Тогда сделай, как я советую. Согласись, — сказал Марти.

— Я уже дал добро. Просто я беспокоюсь.

Джок нашел Престона Карра на выставке аппалузов, где лошади актера уже получили четыре награды.

Они обсудили проблему, пока Карр с гордостью поглядывал на своих животных, которых готовили к выходу на демонстрационный круг. Карру не понравилась перспектива провести все время на жаре, в пустыне. Несомненно, в таком случае число съемочных дней увеличится. Джок рассказал о специальном трейлере с кондиционером; эта машина превосходила по размерам любую предшествовавшую модель; это был однокомнатный «люкс» на колесах, оборудованный по последнему слову техники.

Но Карр лишь посматривал на своих лошадей и, казалось, не хотел уступать, пока Джок внезапно не попросил с искренностью в голосе:

— Пожалуйста, Прес? Сделайте мне одолжение. Я прошу вас.

— Конечно, малыш, если это так важно. И если ты раздобудешь этот трейлер. О'кей!

Когда Джок сообщил Дейзи о том, что съемки всего фильма пройдут вдали от Голливуда, она испытала облегчение, явно обрадовалась. Ее напряжение исчезло, словно Джок только что позанимался с ней любовью. Она импульсивно расцеловала его, счастливо засмеялась.

Затем Дейзи прильнула к нему. Ее руки не были дрожащими и холодными, как тогда, когда она была близка к панике; сейчас она просто хотела ощутить его внутри себя, там, где тепло и влажно. Он поцеловал ее; губы Дейзи раскрылись, язык девушки оказался во рту Джока.

Джок испытывал страстное желание немедленно овладеть Дейзи, однако любопытство заставило его уступить ей инициативу. Она превратилась в агрессора. Ожили ее руки, рот, ноги; она участвовала в акте любви вся целиком.

Кончив в нее, Джок перевел дыхание; он ощущал биение ее пульса явственнее, чем собственное. Он слегка повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Дейзи лежала лицом вверх с закрытыми глазами и улыбкой удовлетворения на полных губах. Джок сначала обрадовался, но потом внезапно подумал: «Я тут ни при чем, просто она избавилась от страха перед студийными съемками. Она благодарит меня. Так даешь доллар служащему стоянки за то, что он подогнал твой автомобиль. Она не умеет благодарить иначе».

Наступил великий день. Они отправились на натуру, в Неваду. Исход евреев из Египта был скромной экспедицией по сравнению с отъездом первоклассной съемочной группы из Голливуда. Армии передвигаются с меньшими сложностями.

«Мустанг» предстояло снимать несколько дней в тщательно выбранном захолустном городке возле калифорнийской границы; основные съемки должны были проходить в засушливых предгорьях, характерных для Невады, где еще обитают небольшие табуны диких лошадей.

Также планировалась сцена на озере Мид; Джок уговаривал Уорфилда ввести ее в сценарий, желая представить Дейзи Доннелл в наиболее выигрышном виде и тем самым дополнительно «защитить» картину. Бог видит, они платят ей огромный гонорар, говорил Джок; актриса должна оправдать его.

Наконец было решено, что сцена, которую первоначально предполагали снимать вечером в баре, будет перенесена на берег озера Мид. Уорфилд сопротивлялся, утверждая, что диалог, который хорошо прозвучал бы в полумраке, подчеркнутом сиянием неоновых огней, погибнет на залитом солнечным светом берегу озера. Но Джок уже начал мысленно переписывать сцену — ему с самого начала не нравился этот диалог. Уорфилд подозревал это. Он сам срочно переделал эту сцену, чтобы избежать поездки на натуру.

Когда Джок прибыл на натуру в своем красном «феррари», там уже возводился город. Посреди пустыни внезапно появились грузовики с генераторами, бензовозы, походная столовая, камеры, краны, вертолеты, загоны для диких мустангов.

В течение восьми, десяти, четырнадцати, пятнадцати недель этот мини-город будет жить, функционировать, поддерживать жизнь в изолированном оазисе, а затем исчезнет.

Джок Финли находился в центре этой деятельности и сознавал свою ответственность за ее нормальное течение.

Джок Финли, бывший бруклинский паренек, худой, красивый, голубоглазый, проживший на свете тридцать один год, возводил на невадской земле город, превосходивший размерами первый британский лагерь Цезаря.

Режиссер непрерывно решал массу вопросов, связанных со строительством, размещением людей и техники.

Дейзи прибыла через три дня после приезда Джока. Еще через день появился Престон Карр. До начала съемок оставалось два Дня.

Первые кадры любой картины исключительно важны. Даже если это самые тривиальные кадры. За несколько первых дней формируются моральный настрой, дух, ожидания центральных участников процесса.

Особенно это существенно для картин, снимаемых на натуре. Один великолепный кусок ленты, пусть даже совсем маленький, понравившись администрации студии, обеспечивал режиссеру свободу и возможность впоследствии превысить бюджет.

Этот первый кусок фильма также мог вдохновить актеров. Удачные футы ленты вселяют в них уверенность в том, что они находятся в руках умелого режиссера, что картина будет хорошей, важной, кассовой, что она благотворно повлияет на их карьеру, репутацию, гонорары. Это делает исполнителей более сговорчивыми, послушными, управляемыми, позволяет режиссеру быть более требовательным.

Душевное состояние актеров, съемочной группы, студийной администрации, даже самого режиссера формируется под воздействием первых отснятых сцен.

Особенно это было справедливо в отношении «Мустанга». В значительной степени из-за Дейзи. Джок знал, что первая сцена должна вселить в нее огромную веру в картину и режиссера, а главное, в себя. Появление Дейзи Доннелл вызовет у всех на натуре и в студии чувство ликования по поводу ее возвращения. Однако первая сцена Дейзи не могла быть первой сценой картины. Джок знал, что риск слишком велик.

Также в первых сценах не должно быть и Престона Карра. Джок хотел завоевать дополнительное уважение актера до начала съемок важных эпизодов с его участием. Карр по-прежнему называл режиссера «малышом» — ласково, приветливо, дружелюбно. Но Джок не ощущал того глубокого уважения хорошего актера к хорошему режиссеру, которое может оказаться весьма важным фактором в случае возникновения разногласий. Джок видел это, злился и хотел завоевать уважение Карра любой ценой.

Единственный способ добиться этого — снять превосходную первую сцену.

Идеальная первая сцена также даст всем ясное, четкое представление об уровне реализма, который Джок хотел выдержать во всем фильме. Она покажет, что «Мустанг» не просто очередной вестерн, пусть даже хороший, но рассказ о реальных людях, глубоко психологичный, с ненадуманными конфликтами, имеющий универсальное значение, объясняющий многое в современной жизни. Если конфликты реальны, опасности также должны быть настоящими, впечатляющими.

Задолго до приезда на натуру Джок понял, что первая сцена должна благотворно подействовать на всех мужчин. А главное, на одну женщину. Она обязана пробудить в каждом глубокое, искреннее уважение к режиссеру, его таланту, к работе, которую им предстоит выполнить под его началом.

Джок приехал с уже готовым решением, которое он не разглашал. Первые кадры будут замаскированы. Он назовет их «цветовым тестом». Они будут отправлены в студийную лабораторию якобы только для определения качества цветопередачи используемой пленки и изучения естественного освещения в разные часы дня. Таким способом он, Джок Финли, застрахует себя на тот случай, если первые кадры не оправдают возлагаемых на них надежд.

Так что на черной доске было выведено мелом:

Мустанг

4 января

Режиссер: Финли

Оператор: Голденберг

Цветовой тест: дубль первый

Поскольку в фильме планировались панорамные виды, Джок решил для «цветового теста» заснять диких лошадей. Эта впечатляющая, волнующая картина могла задать ритм и фактуру всего фильма.

Первые пробные съемки предполагалось осуществить с вертолета; камера будет опускаться в глубокие ущелья и каньоны, туда, где пасутся мустанги; вертолет вспугнет их и погонит по каменистым тропам, высохшим речным руслам, по пустыне.

В соответствии с его общим правилом — делай обычное необычным способом — Джок не пошел на то, чтобы в вертолете с камерой работал помощник Голденберга, Дейв Грэхэм. Он попросил Джо лично управлять «Митчеллом». Джо, сговорчивый от природы, особенно когда он имел дело с молодыми режиссерами, в которых видел нахальных испуганных юнцов, уступил Джоку, хотя уже много лет не прикасался к камере.

«Митчелл» был надежно закреплен сбоку от корпуса вертолета, возле люка. Джо Голденберг и Джок пристегнулись длинными ремнями, позволявшими высовываться из салона вертолета достаточно далеко и видеть, что попадает в объектив. Машина поднялась в воздух; поиски лошадей начались.

Под ними мозаикой из солнечного света, теней, земли проплывали пустыня и предгорья. Наконец они заметили маленький табун диких лошадей, пасущихся под скалами. По сигналу Джока пилот сбросил высоту; грохочущая машина оказалась в пятидесяти футах от земли, позади табуна. Животные перестали щипать траву, насторожились. Затем снизу донеслось испуганное, сердитое ржание; мустанги обратились в бегство.

Вертолет начал преследовать их, двигаясь за основной группой. Джо Голденберг высунулся из кабины, Джок из-за его плеча наблюдал за тем, что попадает в объектив камеры. Внизу раздавалось ржание напуганных мустангов, грохотали копыта, клубилась пыль. Вверху свистели лопасти, рассекавшие воздух.

Джок испытывал такое же возбуждение, как боксер при первых ударах в ответственном бою; желание драться и одержать победу заглушало страх.

Ощущение силы, а возможно, мощный садистический импульс при виде бегущих испуганных животных доставляли Джоку огромное наслаждение, захватывали его; он завороженно наблюдал за восхитительными животными, пытавшимися убежать от механического чудовища.

Джо Голденберг, маленький, спокойный человек с бородкой, один из лучших в мире кинооператоров, походивший на бухгалтера или стоматолога, предложил закончить съемку. Для цветового теста было отснято достаточное количество футов пленки. Если же Джок преследовал иную цель, то разумнее до начала основного действия не злоупотреблять эксплуатацией красот природы.

Когда Джок предложил совершить еще один круг в воздухе, Джо возразил, сославшись на то, что солнце уже поднялось достаточно высоко; тень от вертолета попадет в кадр. Только это заставило Джока дать пилоту команду возвращаться назад.

Они приземлились. Джок выскочил из вертолета, прежде чем лопасти остановились. Он ощущал слабость в ногах, которые, казалось, дрожали с частотой вращения винта. Но Джок понял, что дело не в вибрации машины. То, что он видел и в чем участвовал, служило источником возбуждения. Если бы удалось передать зрителям ощущение полета в опасной близости от скал, неподвластности силам земного притяжения! Тогда публика сможет разделить страх животных. Однако для полноты эффекта необходимо как бы поместить зрителя внутрь табуна. Находясь в воздухе, пусть даже в пятидесяти футах от земли, человек чувствовал бы себя защищенным, он парил бы над опасностью, но был отделен от нее.

Надо придумать нечто более впечатляющее… Возможно, поддаваясь соблазну, Джок понял, каким образом можно вызвать у публики и критиков ощущение вовлеченности в происходившее, избежать фальши сцен, снимаемых традиционным способом, когда каждое движение, каждый ракурс тщательно выверены и спланированы.

Да, такой способ существовал! При воспоминании об этом режиссера охватила дрожь предвкушения. Финли уже успешно использовал подобный прием в прошлом. Он фиксировал с его помощью секс, волнения городской толпы; две его предыдущие картины обладали убедительностью документальных лент. Он снова воспользовался этим методом.

Кадры, снятые с вертолета, будут чередоваться с кадрами, полученными с помощью камеры, находящейся в руках у оператора.

Есть только один способ передать естественную дрожь движения, которая убедит зрителей и критиков в реальности событий. В том, что перед ними подлинная опасность, неотрепетированная жизнь. Пусть пыль клубится в объектив, пусть даже его заденет копыто мустанга. Он, Джок, передаст ощущение страха. Пусть зрители проникнутся им, поддадутся ему.

Трейлер Джока изнутри походил на хорошо обставленный кабинет, каких немало в Беверли-Хиллз. Узкое вытянутое помещение было устлано дорогим зеленым ковром; неяркий свет падал на большие удобные кресла. Находясь здесь, человек мог забыть о том, что его окружает пустыня.

Обтянутый кожей бар в дальнем углу был заполнен напитками. Джок стоял возле него, держа в руке большой хрустальный бокал с порцией шотландского виски.

— Достаточно, Джо? — спросил он.

— Достаточно, — отозвался Голденберг.

— Добавить лед?

— Не надо.

Джок протянул бокал Джо и принялся смешивать для себя виски с содовой, одновременно излагая идею съемок бегущего табуна с помощью камеры, находящейся в руках оператора. Джо так и не донес бокал до своего рта; Финли объяснил, что он хочет поместить зрителей «внутрь» табуна. Единственный способ осуществить это — снимать с руки.

Глядя на Джока, оператор спрашивал себя: «Неужели он говорит серьезно? Неужели он так плохо знаком с техникой?» Медленно, спокойно, как всегда при общении с молодыми режиссерами, Джо произнес:

— Я знаю, что вам нужно. Я могу сделать это, не подвергая никого опасности. Я воспользуюсь стопятидесятимиллиметровым объективом с трансформатором, размещу его в сорока футах от лошадей, и всем зрителям и критикам покажется, что они находятся внутри этого табуна. Поверьте мне.

Джо наконец отхлебнул виски. Заметив, что его предложение не устраивает Джока, оператор опустил бокал и терпеливо объяснил, что необходимо разместить платформу с камерой над узким перевалом, куда табун будет направлен преследующим его вертолетом. При правильно выбранных ракурсах и объективе создастся впечатление, что лошади мчатся прямо на зрителей, буквально через них. При этом грозные животные останутся в сорока футах от людей.

Джо развил свою мысль. С помощью двух спаренных камер они получат за один раз необходимое количество съемочного материала — все будет выглядеть весьма реалистично, а главное, никто не подвергнется опасности. Но Финли по-прежнему молчал.

Наконец Джо произнес последний аргумент:

— Поверьте мне, любой хороший режиссер удовлетворился бы этим.

— Я не «любой хороший режиссер», — тихо и серьезно заявил Джок. — И это не просто очередная картина. Если бы я хотел получить просто любого хорошего оператора, я бы не добивался именно вас. И не платил бы вам такой гонорар!

Вот что заявил тридцатиоднолетний Джок Финли шестидесятитрехлетнему Джо Голденбергу, дважды награждавшемуся премией Академии. Оператор чуть заметно покраснел.

— Я хочу оказаться среди мчащихся мустангов. Среди пыли и камней. Среди испуганных лошадиных глаз. Ноздрей, которые извергают пламя. Мне нужны их раскрытые пасти с пеной на губах, красные языки, опасные, огромные, белые зубы. Мне нужны детали. Соединив видеоряд со звуком, я дам каждому зрителю самые потрясающие ощущения, какие он мог бы испытать в кинозале! Вот к чему я стремлюсь.

На натуре не существует тайны. Любовь, ненависть, разногласия — все почти тотчас становятся всеобщим достоянием. Спор между Джоком и Джо Голденбергом не стал исключением. К обеду о нем уже все знали. Когда Джок ужинал, сидя за длинным столом, его помощник, небрежно одетый молодой человек в очках, которого звали Лестер Анселл, заговорил о планах на следующее утро. Джо Голденберг, Дейв Грэхэм, Престон Карр, пилот вертолета, старший конюх продолжали поглощать пищу, но Джок почувствовал, что они желают услышать его решение по спорному вопросу.

Он видел, что Карр ждет, так как именно он первым предложил пригласить Голденберга. Они оба принадлежали к одному поколению кинематографистов; это порождало определенную солидность. Джок также знал, что Престон Карр при наличии выбора поддержит вариант, обеспечивающий успех без большого риска.

Не отрываясь от тарелки, Джок изучал карту, которую держал перед ним его помощник. Режиссер повернулся к пилоту.

— Уолтер, если мы воспользуемся узким проходом для того, чтобы вы могли погнать мустангов к платформе с камерой, какое место порекомендуете выбрать?

Услышав слова «платформа с камерой», Карр, Джо, Дейв Грэхэм, старший конюх Текс полностью переключились на еду. Вопрос был решен в пользу Джо.

Пилот захотел еще раз изучить сделанные им с воздуха снимки и вышел из-за стола. Джок присоединился к нему и направился в производственный трейлер. Они вместе склонились над фотографиями. Вскоре туда пришли Джо, Дейв Грэхэм и Престон Карр. Возле карты было принято решение, где именно будет возведена платформа из прочных железных труб и толстых досок высотой пятнадцать футов; на верхней площадке размерами двадцать на тридцать футов разместятся два «Митчелла», две обслуживающие их бригады, а также режиссер — в общей сложности человек двадцать пять.

Конструкция будет находиться над мчащимся табуном; рельеф местности обеспечит природную воронку, засасывающую мустангов с одной стороны и выталкивающую их с другой.

Все согласились, что место размещения платформы выбрано удачно. Джок отдал распоряжение своему помощнику Лестеру Анселлу: работу начать немедленно, так как к послезавтрашнему рассвету два «Митчелла» должны быть готовы для предстоящей съемки.

Помощник Джока отправился руководить рабочими. Когда он дошел до двери трейлера, Джок добавил:

— И напомни мне: надо убедиться в том, что две портативные камеры «Рефлекс» заряжены и готовы к съемкам.

Все посмотрели на Джока — Джо Голденберг, Престон Карр, пилот, помощник режиссера. Что-то — бравада, злость или желание унизить Джо Голденберга — заставило Джока спокойно произнести:

— Нам не помешает иметь наготове две портативные камеры.

— Если только вы сумеете заставить кого-то спуститься вниз и воспользоваться ими, — сказал Джо; белая борода оттеняла вспыхнувший на его щеках румянец.

— Контракт предусматривает материальное вознаграждение за риск, — напомнил Джок.

— Я не стану заставлять моих людей делать это! — заявил Джо с твердостью, не допускавший возражений.

Но Джок снова повернулся к своему помощнику.

— Я хочу, чтобы два «Рефлекса» были подготовлены. Пусть каждый зарядят тысячефутовой пленкой. Понятно?

— Кто, по-вашему, настолько безумен, что согласится держать их? — спросил Джо, глядя в упор на Джока и ожидая вмешательства Карра.

— Я, — тихо, невозмутимо произнес Джок.

— Вы не член Гильдии! — выпалил Джо.

— Однако это не мешает мне знать существующие правила. Если член Гильдии отказывается выполнить задание, которое он считает опасным, то режиссер или продюсер имеют право лично сделать то, что нужно для съемок. Это не является нарушением правил Гильдии. Верно?

— Гильдия заявляла в прошлом… — начал объяснять Джо.

— Я не прошу никого из членов Гильдии рисковать собой. Рисковать буду я. Я делаю это после отказа члена Гильдии. Если вы хотите сообщить об этом руководству Гильдии, я не возражаю. Можете воспользоваться радиотелефоном, — сказал Джок, не повышая голоса, однако его глаза напоминали сейчас льдинки.

Повернувшись, Джо обратился к своему помощнику:

— Дейв, я дам тебе список вещей, которые понадобятся мне на платформе.

Голденберг покинул трейлер.

Но Джок знал, что делает с человеком гордость. Это известно каждому режиссеру, потому что воздействие на гордость — наиболее эффективный прием, которым он располагает.

Меньше чем через час, как и предполагал Финли, Джо Голденберг вернулся. Он поговорил со своей группой. Дейв Грэхэм, превосходно владевший техникой, согласился снимать переносной камерой.

Больше Джо ничего не сказал, но Финли был уверен, что главный оператор обсудил этот вопрос с Престоном Карром. Джок решил, что это даже хорошо. Важно, чтобы вся съемочная группа, включая звезд, знала, что Джок Финли — сильный, настойчивый, бескомпромиссный человек. Это принесет в дальнейшем большую пользу.

Натурный городок напоминал военный лагерь перед атакой. Люди разговаривали слишком громко или слишком тихо. Незначительные события вызывали чрезмерно громкий смех. Во всем ощущалось напряжение.

Люди, не участвовавшие в возведении платформы, сидели маленькими группами в столовой и спокойно беседовали о своих завтрашних делах. Когда Джок Финли зашел туда, чтобы выпить последнюю за день чашку кофе, кое-кто играл в джин или покер.

Он сел за стол в одиночестве и принялся медленно потягивать кофе. Периодически люди украдкой поглядывали на него. Никто из присутствующих в столовой не был на последнем собрании, но все знали каждое произнесенное там слово, чувствовали, что они находятся рядом с гением или безумцем. Или с юнцом, готовым ради успеха фильма рисковать всем и всеми.

Джок ощущал, что сейчас его отделяет от прочих участников съемок пропасть шириной в несколько миль. Ну и черт с ними! Он добьется своего! Он докажет свою правоту! Всегда кто-то первым осмеливается сделать то, что до него казалось невозможным. В современном кино это происходит постоянно. Таков Джок Финли! Пусть они знают это! Пусть весь мир знает это!

Он поставил свою белую кружку на стол с такой силой, что остатки кофе выплеснулись через край.

Джок решил перед сном заглянуть в трейлер Дейзи. Ее там не оказалось. Это испугало его. Финли выскочил из «люкса» на колесах; дойдя до конца трейлера, он увидел девушку. Она смотрела на луну, поднимавшуюся над далекими темными горами.

Финли испытал облегчение, поняв, что с ней все в порядке. Девушка снова спросила его о том, когда будет сниматься ее первая сцена. Он успокоил Дейзи, сказав ей:

— Я хочу, чтобы твои отношения с Престоном в картине начались и развивались естественно, постепенно, как в жизни. В твоей первой сцене ты знакомишься с ним. Мы займемся ею через несколько дней.

Дейзи кивнула, улыбнулась, но он видел, что она испытывает страх. Эта девушка боялась всего — даже того, что она делала превосходно.

— Не работай больше над своими словами, — тихо сказал Джок. — Хорошо?

Она удивленно посмотрела на него. Любой другой режиссер обратился бы к ней с противоположной просьбой. Лунный свет льстил Дейзи сильнее, чем любой фильтр или кисея.

— Помни, что я говорил тебе. Когда мы начнем сниматься, мне понадобишься ты сама. Не слова, написанные другим человеком, не актерская игра. Я хочу увидеть тебя.

На самом деле он имел в виду следующее: я хочу увидеть себя. Хочу освободить тебя от твоей дрожащей души, заново сформировать тебя, взять от тебя то, что ты можешь предложить, и обратить это в актерскую игру с помощью моей воли, моего таланта.

— Ты веришь мне? Веришь в меня? — вкрадчиво спросил Джок.

Она с нежностью поцеловала его. Это было ее ответом. Ежедневная работа и близость с Дейзи вознаграждались. Актриса верила ему. Если он говорит: «Подожди, не волнуйся», она будет ждать, хотя вряд ли сможет не волноваться.

— Надеюсь, завтра все будет хорошо, — сказала Дейзи.

— Спасибо.

Его глаза, в которых отражался сильный, ясный лунный свет, были сейчас абсолютно честными. Он игриво коснулся пальцем ее вздернутого носика. Взял Дейзи за руку — якобы чтобы поцеловать ее, но на самом деле — чтобы дотронуться до пальцев девушки. Они были ледяными. Болезненно холодными. Финли еще не видел Дейзи такой напряженной. Он привлек ее к себе и крепко обнял. Девушка попыталась тоже обнять Джока, но лишь вцепилась в него, как тонущий ребенок, а не как страстная женщина. Он поцеловал ее и сделал бы нечто большее, но она, словно почувствовав, что это будет значить на самом деле, выскользнула из его объятий, быстро подбежала к трейлеру, зашла в него и закрыла дверь. Джок услышал, как щелкнул замок.

Финли повернулся и пошел к своему «люксу» на колесах, говоря себе: «Никто, никто не должен испытывать такой страх». Сев на койку, он снял ботинки, рубашку и принялся изучать карту, где было помечено место завтрашних съемок.

Дейзи сидела в своем трейлере перед туалетным столиком с зеркалом. Раздеваясь, она изучала свое лицо в поисках возрастных изменений, признаков старения. Актриса делала это каждый вечер. Она сжала свои груди, чтобы убедиться в их упругости. В конце концов Дейзи погасила свет и легла в постель. Нащупав в темноте рукой нижний ящик столика, вытащила оттуда пузырек со снотворным. Актриса уже научилась принимать лекарство без воды. Она проглотила одну таблетку, затем еще одну, а третью положила в неиспользованную пепельницу.

Утром солнце поднялось из-за гор, обнаружило просыпающийся лагерь кинематографистов и окрасило его в золотые и розовые тона. Пилот и механик проверили вертолет. Рабочие отправились достраивать платформу. Джо Голденберг и его группа собрались обсудить план на день. Многочисленные электрики и осветители занялись подготовкой гигантских алюминиевых рефлекторов, которые могли понадобиться. Как в армии, каждый специалист занимался своим делом, однако все были готовы выступить единым фронтом.

Джо Голденберг и Дейв Грэхэм решали особую проблему: как пристегнуть портативную камеру к Дейву, чтобы она не упала при ударе и позволила оператору управлять ею; требовалось обеспечить подвижность камеры. Обычный хомут не решал этой проблемы. Но Джо нашел выход из положения.

Когда Джок появился к завтраку, все было почти готово. Вскоре к нему присоединился Престон Карр. Актер сел, и Джок обратился к нему:

— Вы сегодня не снимаетесь. Зачем так рано встали?

— Я не хочу пропустить такое, малыш.

Эти слова могли означать следующее: «Нас ждет исторический момент, и я увижу его». Или: «Это будет грандиозным фиаско, я стану его свидетелем».

На лице Джока застыла сдержанная, холодная улыбка. Он опустил свою чашку на стол и уже собирался уйти, но Карр спросил:

— Я могу подняться на платформу с тобой, босс?

Снова этот легкий, коварный укол. Он действительно видит в нем босса? Или же малыша, разыгрывающего из себя босса?

— Я вас приглашаю, — ответил Джок.

Меньше чем через час все они уже были на натуре. Карр, Джо Голденберг, техники, обслуживавшие две спаренные камеры, поднялись на платформу. Джо возился с экспонометрами, устанавливал объективы, проверял подвижность «Митчеллов».

Внизу работал Дейв Грэхэм; к нему пристегнули две полностью заряженные портативные камеры. Джок, спустившись, увидел, что Дейв готов к съемке. Оператор явно нервничал. Джок избегал его обвиняющих глаз. Убедившись в надежности крепления камеры, Джок похлопал Дейва по плечу и снова поднялся на платформу.

Джок и Джо Голденберг молча переглянулись. Радист сообщил, что пилот вертолета обнаружил табун. Он готовился погнать его вниз с предгорья по высохшему руслу реки к платформе. Вскоре пилот доложил, что табун окажется возле нее через шесть-семь минут после соответствующей команды Джока.

Режиссер оценил ситуацию, ощущая на себе критический взгляд безмолвного Карра. Он взял у радиста микрофон и произнес:

— О'кей! Пусть идут!

Пилот наблюдал сверху за лошадьми. Они перестали щипать траву, встрепенулись, потом начали убегать от зависшего в небе чудовища.

Джок следил за происходящим через бинокль с платформы. Люди, стоявшие там — Джо, Престон Карр, техники, — замерли в ожидании.

Собранный, нервный Дейв Грэхэм, находившийся под платформой, услышал крик Джока: «Внизу, готовность номер один!» — и испугался еще сильнее.

Рев самолета и топот копыт были слышны уже отчетливо. Стоявшие на платформе люди выглядели напряженными, сосредоточенными. Джок испытывал одновременно восторг и страх. Шум, пыль, лавина мустангов, лица людей, испуг, ненависть — все это, слившись воедино, напоминало потрясающий сексуальный акт.

Табун мчался на них. Джо, хладнокровный, как хирург, отдал приказ; стоявший рядом ассистент повторил его. Мотор! Съемка!

Лошади, вертолет, люди на платформе, люди под платформой — все работали сейчас. Джока Финли охватило ощущение полноты власти. Сложив руки рупором у рта, он опустился на одно колено и крикнул:

— Вперед, вперед!

Джо Голденберг, занятый собственной тонкой работой, услышал приказ Джока. Карр и все другие люди, стоявшие на платформе, также услышали его. Как и находившийся внизу Дейв Грэхэм. Двое мужчин, проинструктированных заранее Джоком, вытолкнули Дейва вперед. Дейв слетел с основания платформы навстречу потоку обезумевших лошадей, мчавшихся на него со стороны ровной пыльной пустыни, точно раскаленная, лава, сметающая все на своем пути.

Испугавшийся сильнее мустангов Дейв все же не потерял профессионального автоматизма; он снимал до тех пор, пока лошади не окружили его со всех сторон.

С платформы было видно, что Дейв упал и исчез в пыли; табун пронесся над ним. Все испытали желание прервать съемку, закричать. Но Джок произнес властным голосом: «Продолжайте, черт возьми!» Только это позволило избежать паники. Табун умчался. Спаренные камеры, повернутые до предела, снимали убегающих лошадей. Животные исчезли. Мрачные, потные, испуганные, возмущенные люди посмотрели туда; где находился Дейв Грэхэм.

Джок сорвался с места; перепрыгивая через ступени лестницы, он бросился вниз и побежал по сухой земле сквозь пыль, еще клубившуюся в воздухе. Остальные последовали за ним. Джок первым оказался возле Грэхэма. Первым увидел его вблизи.

Дейв лежал неподвижно, лицом вниз; он казался мертвым. Его разорванная одежда была залита кровью. Привязанная к нему камера получила серьезные повреждения, но не развалилась. Финли перевернул Дейва. Лицо оператора находилось в ужасном состоянии, одна скула, похоже была раздроблена. Он потерял несколько зубов. Возможно, один глаз.

Через мгновение все сгрудились вокруг Грэхэма. Поднявшись с земли, Джок увидел обращенные на него глаза Джо, Престона Карра, других людей. Он хрипло закричал:

— Вызовите вертолет! Мы отправим его в Лар-Вегас!

Через пару минут вертолет завис над ними. Люди разбежались, освобождая место для посадки. Машина приземлилась, рассекая лопастями воздух. Джок помог погрузить Дейва. Он отдал лишь один приказ: «Сохраните эту пленку!» — и последовал за оператором. Вертолет поднялся и с предельной скоростью взял курс на Лас-Вегас.

Держа окровавленного Дейва Грэхэма, Джок знал, что все это происходит на самом деле. Сейчас жизнь и смерть буквально находились в его руках. И судьба картины — тоже, внезапно вспомнил он. И, возможно, вся его карьера.

Задолго до прибытия вертолета в Лас-Вегас радиоволны донесли новость с натуры до Лос-Анджелеса. Через несколько минут Нью-Йорк узнал о несчастье. Телеграфные агентства — тоже. Хотя им остались неизвестными подробности. И то, выживет или нет Дейв Грэхэм.

В аэропорту Лас-Вегаса были приостановлены все взлеты и посадки; вертолет ждала машина «скорой помощи» с двумя врачами. Вертолет опустился. Передавая Дейва врачам, Джок пытался разгадать выражение их лиц. Он так и не смог понять, жив или мертв Дейв Грэхэм. Потом были сирены, распашные двери, больничные коридоры, операционная.

Джок ждал снаружи вместе с пилотом. Режиссер заметил на своей одежде и руках засохшую кровь Дейва. Он попытался стереть кровь с рук о хлопчатобумажные брюки, но она не отходила. Санитарка принесла салфетки и эфир. Когда она начала оттирать засохшую кровь, Джока вызвали к телефону. Звонили из Лос-Анджелеса. Поколебавшись, он решил не скрываться и направился к аппарату.

— Финли на проводе.

— Джок? Джок?! Это Марти! Что случилось, черт возьми? — закричал обычно невозмутимый, спокойный, мудрый Филин. — Мне уже дважды звонили из Нью-Йорка! Что произошло?

Не поддаваясь истерии Филина, Джок размеренно сказал:

— Мы снимали диких мустангов. Произошел несчастный случай. По-моему, не слишком серьезный.

Санитарка, оттиравшая засохшую кровь, изумленно посмотрела в его сторону, но он отвел глаза.

— Ситуация опасней, чем тебе представляется! — закричал Филин. — Нью-Йорк уже знает! Это плохо! Как это случилось? Говорят, ты затеял какую-то безумную съемку. Этот человек мертв? Ты лжешь мне? Твоему агенту?

— Он жив, — твердо произнес Джок, хотя он и не знал этого. Сейчас в операционной обсуждали шансы Дейва Грэхэма выжить. Не пострадает ли зрение? Левый глаз, похоже, серьезно поврежден. Что с мозгом? Не травмирован ли он?

— Ничего не делай! Ничего не говори! Не отвечай на звонки до моего разрешения! — порекомендовал Филин в заключение.

Состояние Дейва Грэхэма могло проясниться не ранее чем через двадцать часов. Зато вскоре стало известно, что Джока Финли срочно вызывают в лос-анджелесскую киностудию на совещание. Но он отказался выехать, пока Дейв находится в операционной. Финли дважды бросил трубку, когда из Нью-Йорка звонил президент.

В киностудии бросить трубку, когда звонит президент, равнозначно самоубийству. Но трагическое происшествие чревато гибелью и для президента, особенно перед собранием акционеров. Через семь минут снова позвонил Марти. Президент по телефону только что обрушил свой гнев на агента, и Марти пришлось пообещать, что он лично гарантирует прибытие Джока Финли в Лос-Анджелес к двум часам дня!

Джок покинул больницу, лишь узнав, что Дейв Грэхэм пережил операцию. Заключение докторов было следующим: серьезное повреждение левого глаза, раздроблена скула; возможно, травмирован мозг. Правая рука сломана в трех местах. Кости поставили на место и зафиксировали; вероятность восстановления подвижности при условии правильного сращения составляла примерно семьдесят процентов.

Прибыв на студию в «ролл-ройсе» Филина, Джок, не успевший снять пыльные ботинки, грязные хлопчатобумажные брюки и куртку, стал объектом восхищения, любопытства, сочувствия, ненависти. Кое-кто из продюсеров и режиссеров испытал облегчение, решив, что на этом карьера «ужасного ребенка» закончилась в практическом плане; именно такого финала они и ожидали.

Находившийся возле Джока Филин напоминал адвоката, сопровождающего подзащитного в зал суда. Финли быстро поднялся по ступеням административного здания. Несколько газетчиков пытались интервьюировать его. Но он не остановился и зашагал так быстро, что Марти был вынужден бежать рядом с ним.

Не став дожидаться лифта, Финли мгновенно одолел два пролета лестницы, которая вела на этаж, занимаемый руководством. Короткий, полный Филин начал потеть и задыхаться.

В приемной главы студии Джока уже ждала секретарша.

— Проходите, мистер Финли.

Джок проследовал за ней, Марти — за Джоком. Они вошли в кабинет главы студии, стоявшего за своим большим столом.

Рядом с ним находились два юриста, исполнительный менеджер студии и шеф отдела по связям с общественностью.

Глава студии приказал закрывавшей дверь секретарше:

— Никаких звонков! Кто бы ни звонил!

Затем он тотчас набросился на режиссера. Джок понял, что каждое слово босса было заранее одобрено юристами, специалистом по связи с общественностью, исполнительным менеджером и «Нью-Йорком».

— Молодой человек, что вы пытаетесь сделать? Погубить эту студию? — В праведном гневе заявил глава студии. — Мы не давали вам разрешения на подобные дикие трюки. О них не было речи, когда мы обсуждали сюжет, сценарий, съемочный график.

Нам придется публично заявить о нашей непричастности к этой ужасной трагедии! Мы гордимся тем, что снимаем хорошие картины! Но также заботимся о людях! Не заставляем семейных людей рисковать жизнью! Беспокоимся о семьях наших сотрудников и о семьях, которые смотрят наши фильмы!

Мы уже позвонили близким Грэхэма и обещали им всю необходимую помощь — медицинскую, финансовую, любую! Любую!

Трусливый негодяй, подумал Джок, выгораживай себя. Выгораживай студию. Снимай с себя ответственность. Уменьшай потери. Не спрашивай о Грэхэме. Говори только то, что одобрено юристами и отделом связи с общественностью.

— Все, что покрывается страховкой, — тихо произнес Джок. — Это вы обязаны сделать.

Режиссер никогда еще не видел такого гнева, такого возмущения. Однако он также никогда не видел главу студии, объятого страхом потерять работу с окладом двести тысяч долларов в год. Последовавшая атака могла уничтожить менее сильного человека. Но Джок выдержал ее невозмутимо, спокойно. Даже Марти, стоявший рядом с ним, побледнел, покрылся испариной; казалось, каждое резкое слово главы студии заставляло Филина съеживаться все сильнее и сильнее.

Наконец глава студии, задыхаясь после продолжительного крика, закончил свою тираду словами:

— Это может обойтись компании в два миллиона долларов! Два миллиона долларов!

Значит, они уже оценили потери, подумал Джок. Но его собственные размышления, горькие и ироничные, длились недолго, потому что глава заговорил снова, но уже о практической стороне дела:

— За совершение возмутительного, несанкционированного, не вызванного необходимостью поступка без предварительного уведомления студии…

Это напоминало документ, составленный юристами; Джок произнес тихо и жестко:

— Почему бы вам не зачитать то, что вам написали? Зачем напрягать память и пересказывать содержание?

Но глава студии продолжил в присутствии свидетелей:

— За превышение ваших полномочий вы снимаетесь с картины! Увольняйтесь со студии! Мы будем добиваться вашего исключения из режиссерской Гильдии! Ваша карьера в кино закончена!

Филин опустился в кресло. Он был бледен, его потная лысина блестела. Для Джока это означало следующее: угрозы главы студии реальны и будут осуществлены. Это не только вероятно, но и неизбежно.

Повернувшись к шефу отдела по связям с общественностью, глава студии сказал:

— Подготовьте пресс-релиз!

Шеф «паблисити» кивнул. Юристы своими взглядами заверили главу студии в том, что он сказал все необходимое, сделал все, чтобы свести к минимуму потери для студии.

— Картина, — медленно произнес Джок. — Что будет с картиной?

— Мы, вероятно, отменим ее производство и забудем о ней.

— Кто-то… кто-то должен ее сделать, — негромко промолвил Джок. — Она может получиться превосходной.

Глава студии посмотрел на Филина, на своих юристов, на шефа «паблисити». Что за безумный юнец стоит перед ним? Оператор мертв или умирает. Сам только что был уволен. И он еще спрашивает о картине.

— К вашему сведению, молодой человек, — взорвался глава студии, — эта картина принадлежит кинокомпании! Именно она решит, будут ли продолжены съемки! Вас это не касается! И никогда не коснется!

— Я вложил в сценарий свои идеи… Работал с автором… с Карром… с Дейзи Доннелл… половина сценария написана мной! Половина диалогов! — заявил Джок.

— Вам платили за вашу работу! Сценарий принадлежит студии! Ваши доводы просто нелепы! — сказал глава студии, закрывая эту тему и весь разговор.

— Я хочу, чтобы было зафиксировано следующее: прежде чем Грэхэм взялся за камеру, я предложил сделать это сам! Вы меня слышите? Я предложил сделать это сам! И я сделаю это! Даже теперь, после случившегося!

Если глава студии кричал, то его голос звучал как шепот по сравнению с ревом Джока Финли.

— Я возвращаюсь туда! Продолжу съемки! Хотя бы для того, чтобы доказать вам это. Я не прошу других людей делать то, на что не способен сам!

— Тема закрыта! — закричал глава студии, пытаясь закончить разговор.

— Черт возьми, думаете, мне не жаль Грэхэма? Его семью? Не думайте, будто мне неизвестны возможные потери. Но я не сижу, подсчитывая убытки. Я делаю фильмы! Потому что верю в кино. Для меня оно означает не только расходы, прибыль, доход! Картины для меня — живые существа. Опыт. Чувства, которые я делю с миром. Люди, не способные говорить на моем языке, вообще не способные говорить, могут пережить мою картину. Люди, которые никогда не будут владеть акциями, получать дивиденды, беспокоиться о финансовом благополучии этой компании, увидят мои фильмы и запомнят их навсегда! Сохранят их в своей памяти. Навсегда! Вы меня слышите? Я, Джок Финли, живу в сознании миллионов людей! Не вы! Не ваша студия, не страховка, не активы и недвижимость, не ваши юристы! Я! Я! У меня роман с миллионами зрителей всех рас и цветов кожи. Вот что имеет значение! То, что эта картина должна быть сделана!

Когда он замолчал, в кабинете воцарилась тишина. Наконец ее прервал телефонный звонок. Глава студии поднял трубку.

— Я же сказал вам — никаких звонков! Даже из Нью-Йорка! Лас-Вегас? Да?

Все уставились на него, затаили дыхание.

— Да? Понимаю. Понимаю. Если дела обстоят так, что я могу сказать?

Он положил трубку.

— Состояние Грэхэма ухудшилось.

Глава студии повернулся к шефу «паблисити».

— Доставьте к нему самолетом жену и детей.

— Они уже выехали, — ответил шеф «паблисити». — Я позволил себе отправить с ними фотографа.

Славно, чудесно, сказал себе Джок. Все так услужливы, что я уже вижу их дающими показания под присягой о том, как юридически грамотно, заботливо, ответственно они вели себя, когда это случилось.

Настороженный, взвинченный Джок был готов перейти в наступление. Но глава студии обратился к Филину:

— Что касается вас, мистер исполнительный продюсер, то я рекомендую вам подыскать вашему клиенту адвоката! Очень хорошего адвоката. Мы не собираемся брать на себя ответственность за случившееся. Это было его идеей! Он превысил полномочия, предусмотренные контрактом.

Это подводило черту под совещанием. Джок не сдвинулся с места до тех пор, пока Марти не положил ему руку на плечо и не заставил уйти. Они вышли из кабинета и направились по лестнице вниз. Филин предупредил Джока:

— Ни слова собравшимся внизу репортерам. Ты меня слышишь?

Джок кивнул. Подходя к двери, они увидели через стекло ждавших их газетчиков.

— Слышишь? — повторил Марти.

Они открыли дверь. На них обрушилась лавина вопросов.

Марти произнес громко, агрессивно:

— Моему клиенту нечего сказать! Он сожалеет о случившемся. Глубоко сожалеет!

— Вам известно состояние мистера Грэхэма?

— Нет, — солгал Филин.

— Говорят, он не переживет сегодняшнего дня. Это верно?

— Нам это не известно! — отрезал Марти.

— Это правда, что съемки будут прекращены?

— Если это так, то нам об этом ничего не сказали, — снова соврал Марти.

— По слухам, Джо Голденберг не хотел, чтобы Грэхэм рисковал собой. Это правда?

— Голденберг — профессиональный кинематографист. Очень хороший. Он никогда бы не отказался от того, что способно сделать картину лучше. Он не запретил Грэхэму снимать, — сказал Филин, подыгрывая главе студии в вопросе об ответственности.

— Неправда, — тихо произнес Джок; все тотчас затаили дыхание.

— Джок, малыш, послушай меня, — заговорил Марти.

— Это моя идея. Джо Голденберг был против. Я предложил сделать это. И если съемки возобновятся, я сделаю это сам!

— Вы выйдете с портативной камерой и снимете это сами? — спросил репортер.

— Да, именно, — ответил Джок.

— Вы хотите сказать, после случившегося…

— Я уже сказал! Громко и ясно! — перебил его Джок. — Мои слова не нуждаются в интерпретации! Комментариях! Разъяснении! Я сделаю все сам!

Сбросив руку Филина, Джок зашагал от стоянки, от «роллс-ройса» Марти. Репортеры поспешили за ним, как рыба-пилот за акулой. Но Джок ничего больше не сказал.

Наконец газетчики оставили его в покое.

Филин, наблюдавший за этим, думал: «Безумец! Если бы он не раскрывал рта, я бы нашел для него другую картину. Менее дорогостоящую. Но нашел бы».

— Сжечь эту проклятую пленку! — приказал глава студии.

Угроза судебного процесса и раньше заставляла отдавать такие распоряжения. Однажды знаменитая южноамериканская фа-сотка исполнила перед камерой танец, забыв надеть под платье трусики. Она предстала на экране в интересном виде. Ее адвокаты пригрозили подать в суд, если негатив не будет сожжен. И он был уничтожен. Однако на следующее утро кадры с пленки циркулировали по всему Голливуду.

Не каждый приказ главы студии исполнялся буквально, в точности. Чтобы на сей раз все было сделано как надо, глава студии позвонил поздно вечером домой заведующему лабораторией Робби Робертсу. На следующее утро Робби прибыл на студию, чтобы проконтролировать процесс уничтожения пленки. Его встретил один из помощников, работавший всю ночь, который не выглядел уставшим; он находился в возбужденном, приподнятом состоянии.

— Робби! Вы должны просмотреть пленку! — сказал помощник.

Робби пошел в темную комнату, где ему показали роковой отрывок длительностью всего в несколько секунд… Цвета и резкость оставляли желать лучшего. Но впечатление было сильным. Дрожание удерживаемой в руках камеры, пыль, частично закрывавшая полные страха глаза бегущих животных, крупные ноздри, великолепные головы, копыта, разбивающие объектив, — все это не было записью чего-то происшедшего. Это было самим происшествием. Реалистичные кадры без звука, музыки, монтажа, сюжета являлись зафиксированными на пленке ощущениями. Робби тотчас понял, что никогда не забудет увиденного.

Помощник хотел включить свет, но Робби остановил его:

— Пожалуйста, еще раз.

Помощник перемотал пленку и снова продемонстрировал ее.

Эффект оказался еще более сильным, чем в первый раз.

Всего двадцать четыре секунды фильма. Но они были исключительно впечатляющими. Невысокое техническое качество восполнялось убедительностью, реализмом. Само дрожание, постоянный уход действия из центра кадра говорили: это не искусная подделка, не ловкий обман, а сама жизнь!

Помощник включил свет. Робби задумался. Это вопрос протокола. Дисциплины. Студийной политики. Дипломатии. И работы, его работы. Как сообщить главе студии о том, что тебе стало известно? И как при этом скрыть, что приказ не выполнен? Как сделать нечто другое — сказать Джоку Финли? Робби заколебался. Финли принадлежал к числу дерзких, самоуверенных, молодых выскочек, которые в первую очередь стремятся быть оригинальными, самобытными первопроходцами; они в меньшей степени озабочены тем, как сделать хороший, добротный, массовый фильм, обеспечивающий студию доходом, а людей — работой.

Но Финли — профессионал, сказал себе Робби. Возможно, режиссер считает, что сегодня можно делать хорошее кино, лишь отходя от проторенного пути. Какими бы соображениями и мотивами ни руководствовался Финли, Робби видел, что снятый им кусок великолепен. Джок — одаренный молодой человек. И попавший в большую беду.

И все же был приказ сжечь эту проклятую пленку. Несомненно, он поступил из Нью-Йорка и получил одобрение юристов и отдела «паблисити». Робби колебался; он рисковал своей работой, которой отдал двадцать два года, к тому же почти не был знаком с Финли. Робби протянул руку к телефону, потом вдруг остановился и сказал:

— Выйди, Чарли.

Чарли направился к двери.

— Я ничего не видел, Робби, — произнес он. — Я не мог сжечь то, что я не видел, верно?

Робби нашел телефон дома на Рексфорд, где жил Джок. Набрал номер. Никто не отвечал. Не отправился ли Финли на натуру? — подумал Робби. Если он попытается позвонить туда, это станет известно радисту. Секретность нарушится. Все на натуре узнают. Слишком большой риск. Внезапно задыхающийся Джок Финли снял трубку.

— Вы только что вошли? — спросил Робби, решив, что Джок услышал звонок от двери и бросился к телефону.

— Что за шутки? — сказал Джок; он лежал на кровати; Луиза только что протянула ему зажженную сигарету.

Робби не отреагировал на резкий тон и заговорил сухо, деловито.

— Финли, это Робертс. Из лаборатории. Я только что просмотрел двадцатичетырехсекундный кусок фильма. Мне не доводилось видеть ничего лучшего. Его снял некий режиссер, которого считают самым большим негодяем в кинобизнесе. Если вы можете взять эту пленку, не подставляя при этом нас, я помогу вам. Но я получил приказ сжечь ее. Что вы предложите?

Джок быстро сел на край кровати, выпустил изо рта дым, задумался.

— У вас сохранилась жестяная коробка, в которой поступила пленка?

— Конечно.

— Что на ней написано?

— Цветовые тесты. Почему вы спрашиваете?

— Отлично! Теперь объясняю. Вы следовали стандартной процедуре. Только и всего. Мы доставили вам цветовые тесты. Лаборатория обязана срочно проявить их. Человек, дежуривший ночью в лаборатории, проявил тесты и отправил пленку назад на натуру, чтобы я посмотрел их до начала утренних съемок. Это вы сделали бы для любого режиссера, снимающего на натуре, верно?

— Верно.

— Так сделайте это! Я сейчас полечу назад. Если возникнут вопросы — ваши люди всего лишь получили цветовые тесты, обработали их и отправили назад согласно обычной студийной процедуре. Приказ сжечь пленку поступил слишком поздно.

Подумав немного, Робби сказал:

— О'кей.

— Робби. Я скорее умру, чем признаюсь в том, что вы мне звонили. Так что не беспокойтесь. И спасибо. Большое спасибо! Я вас никогда не забуду.

С другого конца провода донесся холодный голос Робби:

— Я тоже вас никогда не забуду, Финли. Хотя вряд ли это комплимент.

— По-вашему, я хотел, чтобы Грэхэм пострадал?

— По-моему, вы бы стали снимать, как делают аборт вашей матери, если бы решили, что из этого получится хороший фильм.

Робби положил трубку.

Джок сделал то же самое, потом закричал:

— Я — режиссер, а не кандидат на выборную должность! И не стремлюсь к популярности!

Луиза не знала, что сказал Робби. Девушка посмотрела на Джока, который направился в ванную. Сквозь шум льющейся воды она услышала его яростный монолог, содержавший аргументы и оправдания, которые Джок хотел изложить Робби и всему городу.

Финли вышел из ванной, причесывая влажные волосы, с полотенцем на бедрах.

— Черт возьми, надень на себя что-нибудь! — крикнул он ей.

Удивленная Луиза сердито посмотрела на Джока.

— Ты меня не купил, Джок. Так что не приказывай мне.

— Ты не хочешь поехать со мной? На натуру. Посмотреть эту пленку!

Она растерялась.

— Конечно, хочу!

— Тогда поднимайся с кровати и оденься! А я сварю кофе.

С полотенцем на бедрах он направился к лестнице.

В первый момент она испытала возмущение. Затем встала и направилась в ванную, собирая по дороге одежду, разбросанную несколько часов тому назад.

На натуре в проекционном трейлере их ждал киномеханик.

Пленка была заправлена в аппарат и готова к демонстрации.

Джок вошел внутрь, за ним последовала Луиза.

— Вы приготовили мои цветовые тесты? — спросил Джок, строго следуя правилам игры.

— Цветовые тесты готовы к демонстрации, — киномеханик играл в ту же игру. Он был возбужден, казался заинтересованным, что никогда не происходит с людьми этой профессии. Обычно они с одинаковым равнодушием относятся ко всем пленкам. Но этот случай был особым.

Дверь трейлера открылась. Появился Престон Карр в красивом халате из викуньи, с растрепанными волосами. Он небрежно, сухо бросил Джоку:

— Привет. — Потом актер обратился к механику: — Вы разбудили меня, чтобы кое-что показать. Надеюсь, я не испытаю разочарования.

Внезапно Джок все понял. Механик не только сам просмотрел пленку, но и пригласил Карра, еще не зная, что Джок появится здесь.

— О'кей. Включайте! — приказал режиссер.

Механик включил аппарат. Джок, Карр и Луиза увидели фрагмент из фильма. Джок жестом попросил повторить.

Перемотка и вторая демонстрация заняли шестьдесят секунд.

Все молчали. Наконец Карр сказал:

— Еще раз!

Перемотка, повтор. Карр нарушил долгое молчание — тихо, но с чувством:

— Черт возьми!

Луиза дотронулась до руки Джока. Не взяла ее. Этот жест был бы слишком сентиментальным для Джока Финли. Она лишь коснулась его руки, выжидая.

— Малыш, я согласен сниматься во всех твоих фильмах, — сказал Карр.

Джок впервые почувствовал, что Карр произнес слово «малыш» с искренним уважением.

Финли внезапно приказал механику:

— Уберите это в коробку! Они не сожгут пленку! Не отменят эту картину. Я отправляюсь в Нью-Йорк! Немедленно!

Джок выскочил из трейлера. Без извинений, не попрощавшись, он бросил Луизу ранним утром в сотнях миль от дома в обществе незнакомого киномеханика и Короля кинематографа. Она была обижена, злилась, но не имела возможности дать волю своим чувствам в присутствии Престона Карра.

— Снимать кино с ним, похоже, будет занятием увлекательным. Что касается всего остального… — Карр замолчал, но, спохватившись, обратился к Луизе: — Пойдем, милая, я угощу тебя кофе.

Он открыл дверь, девушка улыбнулась, потому что не могла плакать при посторонних, и вышла из трейлера.

Пересев в Лас-Вегасе с вертолета на коммерческий рейс, Джок преодолел несколько часовых поясов и оказался к середине дня в аэропорте Кеннеди. Держа в руке коробку с пленкой, он вылез из такси перед новым высотным зданием из стекла и бетона, в котором находился, дышал, пульсировал, управлял кинобизнесом «Нью-Йорк».

Он поднялся на последний этаж, промчался мимо секретарши в кабинет, где президент компании, полный ветеран боев с акционерами, пешка в руках манипуляторов Уолл-стрит, совещался со своими юристами, вице-президентом по «паблисити» и доктором, присланным страховой компанией, занимавшейся делом Дейва Грэхэма.

Для любого человека ворваться на это совещание вопреки строгому запрету было делом неслыханным. Но красивый, одетый в джинсы и грязную куртку Джок Финли просто совершил святотатство. Когда он швырнул на полированный стол из орехового дерева жестяную коробку с пленкой, оцарапавшую гладкую поверхность, президент возмущенно произнес:

— Как вы смеете врываться сюда, когда мы пытаемся уменьшить ужасные последствия вашего легкомыслия?

— Сделайте одолжение, посмотрите эту пленку, — тихо сказал Джок.

— Молодой человек, вы нанесли компании серьезный ущерб, почти погубили ее! Наши акции упали на четыре пункта с момента открытия фондовой биржи.

— Посмотрите пленку!

— Молодой человек, не думайте, что мы спустим это на тормозах! Мы считаем вас лично ответственным за каждый доллар ущерба. Ваш поступок не был никем санкционирован, вам это известно.

— Посмотрите пленку!

— Мы взыщем с вас все! Вы потеряете всю вашу собственность, долю прибыли от проката картин, все ваши накопления.

— Будете вы смотреть эту чертову пленку? — закричал Джок.

Спустя девять минут, когда снова зажегся свет, в проекционной комнате полный человек смотрел на пустой экран. Просто смотрел. В таком же оцепенении находились шеф «паблисити», оба юриста, человек с Уолл-стрит и врач из страховой компании.

Первым молчание нарушил президент. Он сказал доктору:

— Я… я поговорю со страховой компанией позже. Завтра.

Врач понял, что его отпускают, и удалился.

— Ну, ну, ну… — произнес полный ветеран войны с акционерами.

Он повернулся к Джоку.

— Малыш…

В кинобизнесе отрицательный ответ обычно начинается словами «молодой человек»… Услышав обращение «малыш», Джок понял, что он победил. Он мог расслабиться и послушать президента.

— Малыш, этот кусок великолепен, — сказал президент. — Он живет! Он дышит! В нем ощущается биение сердца Дейва Грэхэма. Это можно почувствовать. Насчет Грэхэма… Возвращайтесь и делайте картину. Мы все уладим относительно Дейва Грэхэма. Возможно… — полный человек задумался, — возможно, мы добьемся присуждения ему специального приза Академии. За безграничное мужество…

Шеф «паблисити» кивнул, но тут же заявил:

— Академия не любит присуждать специальные призы…

Полный человек сказал:

— Тогда мы найдем другую организацию. Несомненно, в момент выхода картины кто-нибудь захочет наградить столь смелого человека премией. В любом случае мы позаботимся об этом позже. Возвращайтесь назад и снимайте фильм! Это сейчас самое главное!

Джок молчал и не двигался. Сейчас он предоставлял президенту право говорить. Пока тот не сказал:

— Это… это самый потрясающий кусок фильма, какой я когда-либо видел…

— А теперь и наиболее знаменитый, — вставил Джок.

Толстый человек улыбнулся. Шеф «паблисити» произнес:

— Люди будут платить только за то, чтобы увидеть его.

— Акционерам это понравится, — поздравил себя президент.

Он протянул руку, чтобы подвести черту. Джок не отреагировал.

— Малыш? — с добродушным удивлением произнес президент.

— Мистер президент, мне не к чему возвращаться, — сказал режиссер. — Я остался без работы. И без контракта. Он расторгнут. Главой вашей студии. По вашему приказу. В присутствии моего агента и двух ваших юристов.

— Я говорю вам — все в порядке. Возвращайтесь и снимайте фильм.

Но Джок не сдвинулся с места.

— Моего слова недостаточно?

И тогда Джок произнес фразу, которая должна была возместить моральный ущерб от унизительных угроз, обвинений, брани, обрушившихся на него в последние двадцать четыре часа.

— Поговорите с Марти Уайтом. Нам придется обсудить новый контракт, который заменит аннулированный вами.

Сказав это, он взял коробку с пленкой и ушел.

Через сорок восемь часов, когда Дейв Грэхэм наконец вышел из критического состояния, а отдел «паблисити» оповестил об этом весь мир, Джок Финли вернулся в Неваду с контрактом, согласно которому его гонорар удваивался по сравнению с первоначальным.

Он собрал всю съемочную группу и объявил, что вопреки слухам съемки картины продолжаются. Затем, запуская в проекционный грузовик группы из восьми-десяти человек, он показал всем отснятый кусок.

В присутствии всех он сказал своему помощнику:

— Завтра утром мы снова снимаем табун лошадей. Установите на платформу два спаренных «Митчелла». Одна портативная камера будет работать внизу.

Джо Голденберг, его новый помощник, Престон Карр, Дейзи, Луиза застыли в изумлении. Прежде чем кто-либо из них успел задать вопрос, запротестовать, возмутиться, Джок продолжил:

— Да, мы проделаем все заново. Только с небольшим отличием. Я сам выйду с камерой! Актеры завтра не понадобятся. Только операторская группа! Я хочу, чтобы все было готово!

Джок повернулся и ушел. Луиза и Дейзи посмотрели на Джо Голденберга, ожидая его возражений. Но Джо решил на сей раз проявить упрямое безразличие. Только один человек обладал статусом, позволявшим ему спорить с Джоком, убеждать его. Престон Карр.

Меньше чем через час Карр заглянул к Джоку, изучавшему карту окрестностей, высохшее русло, естественный путь табуна. Он не поднял головы, когда Карр вошел в трейлер. И даже когда Карр заговорил с ним искренним, обезоруживающим тоном, успешно апробированным в фильмах.

— Никто не сомневается в тебе, малыш. Чтобы придумать такую сцену, уже требуется мужество. Ты рисковал своей карьерой. Тебе нет нужды что-то доказывать сейчас.

— Этот кусок слишком мал для монтажа. Вы это знаете.

— Ну и что? Он уже так широко известен, что даже непродолжительная его часть сделает свое дело. Я считаю, что только моя доля прибыли благодаря ему возрастет на миллион! Что ты стремишься доказать?

— Я предложил сделать это сам! И я сделаю это!

— Ты бросил вызов в лицо газетчикам. Мы все многое болтаем. Но здесь нет репортеров.

— Я запретил им появляться здесь. Теперь они решат, что я сделал это, потому что струсил.

— Послушай, малыш…

— Я сделаю это!

Поколебавшись, Карр закрыл эту тему:

— Не причини себе вреда, малыш.

Он повернулся и шагнул к двери трейлера. Открыв дверь, он бросил взгляд на Джока и добавил:

— Не причини боли никому.

Луиза не разговаривала с Джоком после его возвращения из Нью-Йорка. Она избегала его. Не будь она свободной и независимой, он бы решил, что она боится сплетен, которые могло породить ее пребывание на натуре.

Под вечер, когда лагерь кинематографистов напоминал готовящуюся к сражению армию, а Джок — ее главнокомандующего, Луиза все же подошла к нему. Она знала, какое раздражение могли вызвать у него женщины в те минуты, когда происходит нечто важное. Но она чувствовала, что обязана рискнуть.

— Мне необходимо поговорить с тобой, — сказала она.

— Послушай, я занят.

Ее полные обиды глаза заставили его добавить:

— Хорошо. Иди в мой трейлер. Я приду туда, когда освобожусь.

Она добилась не большего успеха, чем Карр. Джок слушал ее, снисходительно, терпеливо улыбаясь. Когда она замолчала, он поцеловал Луизу в полные красные губы, коснулся рукой ее упругой груди абсолютно уверенный в том, что сейчас он овладеет девушкой. Но она отстранилась.

— Тебе нет дела до того, кому и как ты причиняешь боль. Ты хочешь получать удовлетворение немедленно. Так вот, сейчас ты нужен мне. Я прошу тебя не убивать себя. Я не вынесу твоей гибели. Новой боли. Сейчас, снова — нет.

Джок мягко повернул ее лицом к себе. Луиза плакала. Она никогда прежде не плакала. Какие бы оскорбления, грубости, шутки, розыгрыши он себе не позволял. Слез не было никогда. Также она никогда не говорила о прежних обидах. До этого дня.

— Ты действительно боишься за меня.

— Я боюсь за себя, — тихо промолвила она. — Я не переживу потерю.

Он не уступил и лишь протянул руку, чтобы коснуться ее лица, чтобы погладить ее шею, грудь. Она не двигалась, не реагировала. Потом отошла к двери, задержалась возле нее, чтобы сказать:

— Ты опасен. Ты причиняешь людям боль, но еще хуже то, что тебе это доставляет удовольствие.

Разозлившись из-за ее отказа, Джок обрадовался уходу Луизы. Он вспомнил, что недавно другой человек сказал почти то же самое, Престон Карр. «Не причини боли никому». Эти двое говорили друг с другом? Или не только говорили?

Подозрения усилились в столовой; за длинным столом сидели Джок, Прес, Луиза, Джо Голденберг. Дейзи ела у себя в трейлере.

Поглощая пищу, Джок наблюдал. Сначала за Престоном. Потом за Луизой. Его подозрения крепли. Между ними что-то было. Он убедился в этом позже, когда пригласил ее провести ночь в его трейлере. Он сделал это с присущим ему обаянием. Но она отказалась.

Джок Финли, на котором были хлопчатобумажные брюки и куртка «на молнии», спустился по ступенькам трейлера и направился в столовую, чтобы позавтракать. Весь лагерь встал сегодня рано. Люди из операторской группы, которых встретил Джок, поздоровались с ним так, словно утро было обычным. Но исключительность этого утра ощущалась во всем.

Везде, куда заглядывал Джок — в помещении для зарядки камер, в радиорубке — царили два настроения. При появлении режиссера все становились подчеркнуто деловыми. Однако окружающие испытывали огромное напряжение, предшествующее неотвратимому несчастью. Никто не говорил об этом, не просил Джока отменить съемку. Он все равно не уступил бы. Но это могло бы снять гнетущее молчание.

Финли вернулся в столовую, чтобы выпить чашку кофе. Когда он делал последние глотки, у двери появился новый помощник Джо Голденберга — Эдди. Он произнес:

— Джок! Джо говорит, что нужное освещение будет примерно через сорок пять минут!

Все перестали есть и пить. Даже повара замерли у плит. Все проводили взглядами Джока Финли, который вышел из столовой.

На платформе царила армейская четкость в распределении обязанностей. Пилот крутил в небе, докладывая обстановку.

Джо возился с камерами. Джок появился под платформой. Три человека уже стояли там, готовясь закрепить на нем заряженную камеру. Когда они начали делать это, один из реквизиторов принес предмет, напоминавший древнеримский щит, с вырезом в верхней части для лучшего обзора. Джок вопросительно посмотрел на реквизитора.

— Если у вас получится управлять камерой одной рукой, то другой вы сможете держать это, — сказал человек.

— Спасибо, Олби. Мне понадобятся обе руки для управления камерой. Огромное спасибо.

Олби, заранее знавший, что из его идеи ничего не выйдет, однако считавший нужным сделать все от него зависящее, улыбнулся.

— Мы хотели как лучше, босс.

На платформе Джо Голденберг готовился снимать двумя «Митчеллами». Из рации доносился голос пилота, сообщавшего местонахождение табуна и вероятный путь его следования.

Все, похоже, складывалось благоприятно. Престон и Луиза забрались на платформу к Джо. Слова были не нужны. Люди расступились перед прибывшими, чтобы они смогли выбрать место с хорошим обзором.

Вид, открывавшийся с платформы, был бескрайним, впечатляющим. Пустыня, розовые горы, раскаленное добела солнце. Престон и Луиза полюбовались этой картиной. Потом Карр посмотрел на девушку.

— Господи, надеюсь, все… — заговорила она, но тут прозвучал голос пилота: «Начинаю снижаться».

Они увидели вдали вертолет, опускающийся к предгорьям, к невидимому высохшему руслу, где скрывались пасущиеся мустанги. Через несколько мгновений появилось облако пыли; вертолет преследовал его. Облако и вертолет двигались над пустыней за бегущим табуном. Наконец стал слышен приглушенный грохот; неистовые, мощные копыта испуганных животных заставляли землю содрогаться, вибрировать.

Луиза, Престон Карр, Джо Голденберг, его помощник, техник, радист замерли в напряженном ожидании.

Под платформой, за ограждением из скрещенных железных труб, ждал Джок Финли. Заряженная портативная камера «Рефлекс», прикрепленная к его телу кожаными ремнями, казалось, весила не двадцать четыре, а сто фунтов. Пояс с аккумуляторами стягивал живот, мешая дышать. Но он и без того дышал с трудом.

Трое рабочих находились рядом; им предстояло вытолкнуть Джока вперед, если он проявит нерешительность. Он сам так распорядился. Возле каждого рабочего лежало по ружью.

Эта мера предосторожности была на самом деле бессмысленной, однако ею не пренебрегли.

Джок положил палец на пусковую кнопку, мысленно повторяя: «Не позволяй рукам дрожать, держи равновесие». В этом заключались правила работы с портативной камерой. Правая нога — впереди, левая смещена в сторону. Опора на левую ногу. Тогда тело человека обретает наибольшую устойчивость. Волноваться нельзя, так как учащенное сердцебиение негативно скажется на качестве кадров. Если незначительная пульсация делает кадры более натуральными, живыми, то чрезмерная вибрация губит их.

Главное — сохранять спокойствие.

Теперь Джок не только ощущал ногами приближение табуна, но и видел его. Облако пыли мчалось к Джоку под усиливающийся топот копыт. В какой-то миг он испугался, ему захотелось повернуться и убежать. Но гордость удержала Джока. Мышцы его лица напряглись. В глазах застыла чрезмерная решимость. Главный момент настал. Гордый, смелый, до смерти напуганный Джок Финли выскочил из защищенного места навстречу несущемуся табуну. Крепко держа камеру перед собой, он затянул в окошечко и начал снимать.

Животные домчались до него! Обезумевшие от страха мустанги с острыми копытами, оставлявшими глубокие следы в жесткой почве, окружили Джока со всех сторон. Это был поток из огромных голов, яростных глаз, исторгающих пену пастей, оскаленных белых зубов, мускулистых, поджарых тел, пыли, грохота. Все это, казалось, проникло в Джока.

С верхней площадки платформы он был виден лишь мгновение; внезапно он исчез под табуном. Густая пыль застилала округу, не позволяя что-нибудь разглядеть.

Луиза устремилась вперед. Прес Карр крепко схватил ее — скорее чтобы унять дрожь девушки, нежели удержать.

Никто ничего не мог сделать. Табун должен был пройти. Когда он умчался дальше, и Джо проводил его взглядом через видоискатель камеры, все ожили. Люди бросились вниз по ровной, плоской, пыльной, истоптанной копытами земле к тому месту, где лежал на боку Джок Финли.

Карр и Луиза подбежали к нему. Рабочие перевернули Джока. Он потерял сознание; его руки со стиснутыми кулаками закрывали камеру. В последний момент режиссер думал о спасении пленки!

Его лицо было в крови. Она сочилась из ссадин на лбу и порезов на щеке, которые были ровными, аккуратными, точно их сделали бритвой, а не копытами.

Луиза посмотрела на плечо Джока, повернутое странным, неестественным образом. Девушка шагнула к Карру; актер, повидавший большее число раненых, чем она, встревожился сильнее Луизы. Она уткнулась лицом в его мускулистое плечо. Пытаясь успокоить Луизу, он погладил ее по голове.

Подъехал джип. Выскочивший из машины врач склонился над Джоком. Одной рукой он нащупал пульс, другой проверил, нет ли явных признаков повреждения черепа. Врач избегал людских глаз, в которых застыл вопрос. Для продолжения обследования он отстегнул кинокамеру и отпихнул ее в сторону, точно хлам.

Джо Голденберг поднял «Рефлекс» и передал своему помощнику.

— Разряди ее. Осторожно. Срочно отправь пленку в лабораторию!

Доктор оценил положение дел. Он ощупал грудь, ребра, живот, лицо, скулы, плечи Джока и произнес:

— Помогите мне перенести его в джип. Но только осторожно!

Четверо мужчин бережно подняли Джока и положили его на заднее сиденье. Когда автомобиль медленно тронулся с места, раздался чей-то тихий, полный сарказма голос:

— Так разбилось благородное сердце.

Престон Карр обернулся; его загорелое лицо побелело от возмущения.

— Вы не обязаны любить его. Но этот малыш действительно не робкого десятка.

Карр и Луиза доехали на джипе до медпункта, размещенного в трейлере. Человек, стоявший возле ступеней, получил приказ никого не впускать. Но он не посмел остановить Карра.

Раздетый Джок Финли лежал на столе в трейлере. Сестра помогала врачу, который продолжал осмотр, действуя очень осторожно из боязни усилить старое кровотечение или спровоцировать новое.

Одно обстоятельство успокаивало: движение грудной клетки свидетельствовало о том, что он дышит.

— Пульс? — спросил Карр.

— Не слишком плохой.

— Переломы?

— Нет. Только вывих плеча.

— Кровотечения?

— Пока не видно.

— Голова?

— Надо сделать рентген в Лас-Вегасе. Хотя сейчас лучше его не двигать.

В трейлер вошел радист со шляпой в руке. Он напоминал человека, пришедшего выразить соболезнования. Радист тихо, но твердо произнес:

— Лос-Анджелес на проводе. Также звонят из Нью-Йорка.

— Скажите им, что я сам позвоню, когда смогу сказать что-то определенное, — ответил врач, продолжая работать.

— Я не имею права ответить так Нью-Йорку, — запротестовал радист.

— Тогда найдите кого-нибудь, кто это сделает, — невозмутимо произнес врач, разбивая ампулу с нашатырем перед носом Джока.

Сначала не последовало никакой реакции. Затем Джок бессознательно отпрянул, что ободрило доктора. Он поднес новую ампулу, затем еще одну. Реакция Джока становилась все более заметной.

Наконец появился проблеск сознания. Джок открыл один глаз. Затем второй, но никого не узнал. Карр и доктор молча переглянулись. Пошли в ход новые ампулы с нашатырем.

Медсестра тем временем стирала влажной салфеткой кровь с лица Джока. Кровотечение останавливалось.

Внезапно доктор отложил в сторону ампулу с нашатырем и стетоскоп. Он обошел стол, взял неестественно повернутую руку Джока. Затем без предупреждения приложил значительную силу и вставил ее в сустав.

Джок закричал так громко, что даже люди, находившиеся поодаль от трейлера, услышали его вопль и побежали к медпункту. Этот крик холодил кровь. Но он свидетельствовал о том, что Джок еще жив.

Боль вернула Финли сознание более эффективно, чем нашатырь. Он снова открыл глаза, заморгал. Потом закрыл их. Дыхание было тяжелым, неровным. На его груди блестел пот, он стекал тонкими струйками. Джок, казалось, задыхался.

— Как вас зовут? — спросил его доктор. — Назовите вашу фамилию.

Он приподнял пальцами веки Джока и посмотрел в глаза. Затем врач протянул руку, и медсестра подала ему лупу и фонарик. Врач осмотрел зрачок Джока.

— Ваша фамилия? — снова спросил врач.

Грудь Джока двигалась так тяжело, натужно, со свистом, что Луиза отвернулась, ища утешения на плече Престона Карра. Но актер смотрел на врача, пытаясь понять его реакцию.

— Ваша фамилия? — повторил доктор.

— Финли? — неуверенно ответил Джок. — Финли?

— Где вы находитесь?

— Здесь.

— Где это — здесь?

Джок, казалось, снова потерял сознание. Доктор надавил на вправленное плечо. Боль привела Джока в чувство.

— Финли… Финли… Джок Финли, — произнес он.

— Где вы?

— Невада… натура… картина…

— Что с вами случилось? Вы помните?

Джок не отвечал, сознание ускользало от него. Доктор снова надавил на плечо. Боль заставила Джока прийти в себя.

— Ради Бога, дайте ему что-нибудь! — не выдержала Луиза.

— Уведите ее отсюда! — сказал доктор Карру.

Луиза ушла сама, без помощи Карра.

— Вы помните, что с вами произошло? — повторил доктор.

— Лошади. Бежали… дикие… мустанги, — с остановками произнес Джок; его дыхание постепенно выравнивалось.

— Вы что-нибудь чувствуете?

— Боль.

— Сильную?

— Да.

— О'кей, — доктор продолжил обследование; он искал признаки возможных внутренних повреждений. Джок лежал неподвижно, иногда задыхаясь, потея; кровотечение прекратилось, заботливая медсестра продолжала стирать остатки крови с лица Джока, оно становилось чище.

Наконец Джок произнес по собственной инициативе:

— Больно… дайте что-нибудь…

Доктор, поглощенный осмотром, не отреагировал на просьбу. Сейчас его внимание было снова сосредоточено на голове и глазах Джока.

— Док..? — Даже один произнесенный слог заставил Джока испытать страдания. — Мне больно.

— Не рекомендую. Это может замаскировать симптомы.

Джоку этот аргумент показался убедительным. Он попытался кивнуть, превозмогая боль.

Постепенно, осторожно, педантично, доктор устанавливал состояние Джока: трещин в черепе нет, серьезных внутренних повреждений — тоже, вывихнутое плечо придет в норму, шрамы от ран останутся навсегда. Раненого можно отправить по воздуху в Лас-Вегас для подтверждения или уточнения диагноза с помощью рентгена.

Заправленный вертолет был готов подняться в воздух. Когда Джока на носилках внесли в тесный салон маленькой машины, там не осталось места для врача, и ему пришлось лететь на втором вертолете.

Первый вертолет поднялся в воздух; доктор, Престон Карр, Луиза остались в окружении съемочной группы. В ожидании второго вертолета Луиза спросила врача:

— Вам не следовало бы дать ему обезболивающее?

— Он не хочет, чтобы обезболивающее маскировало симптомы, — объяснил Карр.

Но доктор сердито произнес:

— А еще я хочу заставить этого сукина сына уважать человеческое тело.

Прежде чем кто-либо успел ответить, все утонуло в рокоте появившегося вертолета.

Рентгенограммы, неврологические тесты, исследование мочеполовой системы подтвердили заключение молодого врача.

Через три дня Джок смог покинуть больницу с рукой на перевязи и двумя белыми пластырями на худом побледневшем лице. Фотография улыбающегося режиссера обошла весь мир; его ухмылка, подчеркнутая пластырями, воодушевила миллионы поклонников «новой волны».

Кадры, отснятые Джоком, оказались более удачными, чем первые, сделанные Грэхэмом. Но после коррекции цвета эти куски могли быть смонтированы в единое целое длительностью в шестьдесят четыре секунды. Этот короткий, но восхитительный эпизод обещал стать центральным и самым знаменитым моментом всего фильма.

Студия и Нью-Йорк перевели дыхание. Особенно сильно радовался Нью-Йорк. Через несколько недель акционеры услышат рассказ о мужестве кинематографистов.

Когда Джок вернулся на натуру, его встретили с тем уважением и любовью, какие достаются не каждому обладателю премии Академии.

Только Луизы там уже не было. Она исчезла, не оставив записки, не позвонив. Джок не мог заставить себя спросить о ней у Престона Карра. Сам Карр не заговорил о Луизе. Она просто исчезла. Джок убеждал себя, что это даже к лучшему. Теперь он целиком и полностью отдастся работе над фильмом.

Луиза — странная девушка, мысленно повторял Джок.

Пятая глава

— При первом чтении больше всего в этом сценарии меня очаровали чистота и поэтический символизм, — сказал Джок Финли.

Они сидели за ленчем в трейлере Джока. Дейзи Доннелл. Престон Карр. И Джок Финли.

— Конечно, все нюансы, экзистенциальные компоненты, философское осмысление должны явно присутствовать в каждой сцене, не мешая развитию действия и не замедляя темп.

Дейзи почти не прикасалась к еде; она постоянно кивала, подтверждая свое участие в беседе. Престон Карр слушал молча, задумчиво, загадочно. Он периодически потягивал остывший кофе.

— Разумеется, главный смысл — это мустанг. Он не позволяет поймать себя, поместить в загон, приручить, сломить. Точно так же вы, последние сильные, смелые люди на земле, отказываетесь потерять свободу, подчиниться правилам механического, материалистического общества.

Дейзи слушала, имитируя внешние признаки глубокой задумчивости. Ее хорошенькое без следов косметики лицо отражало искреннее желание понять и поверить. Но нежные, слегка выпученные глаза выдавали сильную растерянность. Она испытывала потребность верить, ощущать свою вовлеченность, твердо знать, что она участвует в чем-то более значительном, нежели съемки очередной картины. Этот фильм стал для нее почти таким же священным, как «истинная игра». Дейзи должна была верить, что занята созданием характера, корни которого находятся в ней самой. Что превращается в актрису, чего ей не удалось достичь в Нью-Йорке. И Джок Финли знал об этой ее потребности.

— Конечно, мы будем снимать сцены раздельно, одну за другой…

Престон бросил настороженный взгляд на Джока — актер впервые услышал об этом. Финли поспешил объяснить ему; для этого он сказал Дейзи:

— Как я и обещал тебе.

Изначально Джок дал это неосторожное обещание, когда уговаривал ее сняться в картине; теперь Джок чувствовал, что не может обмануть столь неуверенную в себе девушку, как Дейзи Доннелл.

— Мы разыграем сегодня днем твою первую сцену, в которой ты знакомишься с Престоном. Возможно, мы даже не будем ее снимать. Вы привыкнете друг к другу. О'кей?

Дейзи и Престон Карр кивнули.

— Начнем, когда ты будешь готова, дорогая, — сказал Джок.

— Я… мне нужно какое-то время побыть одной. В моем трейлере. Подготовиться.

Последнее слово она выучила в Нью-Йорке. Оно звучало трогательно, почти забавно. Престон Карр опередил Джока:

— Не торопись, дорогая. Я буду ждать тебя, сколько нужно.

Она благодарно кивнула и вышла из трейлера Джока.

— Мне пришлось пообещать ей, что мы будем снимать сцены раздельно, иначе… — поспешил объяснить Джок.

Но Карр перебил его, словно объяснение было излишним. Или словно никакие объяснения его не удовлетворят.

— Послушай, малыш, я буду у себя с моим финансовым консультантом. Позови меня, когда она будет готова.

Эта сцена породила в киногородке атмосферу оживления. Впервые Королю и Секс-Символу предстояло работать вместе. Съемочную группу охватило ощущение сопричастности, какое испытывают зрители на чемпионате мира по футболу или коронации английской королевы.

Сотни газетчиков просили Джока допустить их на съемочную площадку; среди этих репортеров было немало знаменитостей. Все получили отказ. Джок проявил непреклонность. Сам шеф «паблисити» по просьбе Нью-Йорка прилетел на натуру. Он уговаривал, молил Джока, даже грозил ему. И все равно Джок не уступил. Любое произведение искусства нельзя демонстрировать преждевременно, заявил он.

На самом деле он ужасно боялся, что Дейзи не выдержит напряжения. Он решил не жалеть времени и дать ей возможность почувствовать себя в безопасности. Для этого требовалось отсутствие посторонних. При съемках первой сцены с участием Дейзи на натуре не будет никого, кроме членов съемочной группы.

Этот ход оказался исключительно удачным. Обсуждение причин подобного решения заняло в прессе много места.

Высказывались догадки о том, что у Карра и Дейзи начался роман.

Джок хотел, чтобы первая сцена, в которой Дейзи Доннелл предстанет перед зрителями, заинтересовала и раздразнила критиков.

Используя дублершу Дейзи, он подготовил кадр для Джо Голденберга и его группы. Хотя фильм снимался в цвете, сначала весь экран заполнит изображение мишени в виде глаза быка, которое будет казаться черно-белым. В отличие от обычной мишени, эта картинка начнет дрожать, перемещаться. Камера отслеживает это движение. Затем она останавливается, и мишень начинает удаляться. Вскоре понимаешь, что это не мишень, а рисунок на платье.

Девушка с хорошенькой, аппетитной попкой, в туфлях на высоких неустойчивых каблуках идет по пыльной дороге. Она несет обшарпанный чемодан. Девушка движется в никуда, в бесконечность!

Таким будет первый кадр Дейзи Доннелл. Затем предстоит снять крупным планом лицо Дейзи. Ее внимание приковано к какому-то удаленному предмету. Камера прослеживает ее взгляд. На экране появляется Линк, персонаж Престона Карра — бродячий ковбой на лошади, который едет навстречу Дейзи.

Так они встречаются. Две одинокие души в бескрайних просторах великой пустыни Юго-Запада. Странная случайная встреча.

Престон Карр, сидя в своем походном кресле, из чистого любопытства наблюдал за подготовкой к съемкам. Если Престону и нравилось то, что происходило, то он очень искусно скрывал это. Тем временем Джок двигался, излучая творческую энергию, которую он надеялся передать всей съемочной группе. Когда сцену несколько раз повторили с дублершей и Джок дал добро на съемку, Лестер Анселл, ассистент режиссера, сказал своему помощнику:

— Позовите мисс Доннелл! Стюи, позови мисс…

Но Джок перебил его:

— Одну минуту! Я сам позову мисс Доннелл.

В глазах Карра появилась загадочная улыбка, известная всему миру; он проводил режиссера взглядом. Джок подошел к трейлеру актрисы, постучал, что-то произнес, подождал. Дверь открылась. Дейзи вышла в точно таком платье, какое было на дублерше, когда готовили кадр. Все смотрели на актрису. Люди внезапно увидели, как сильно могут различаться две красивые блондинки, даже одетые совершенно одинаково. Дейзи разительно отличалась от любой другой девушки с такими же формами, ростом, размерами.

Зрители будут всегда считать, что секрет заключается в ее грудях, или ягодицах, или раздвинутых губах, или светлых волосах. Но в Голливуде можно найти сотню девушек с точно такими же внешними данными, и среди них не будет ни одной Дейзи Доннелл. Тайна ее неповторимости находилась внутри Дейзи и не поддавалась формулировке.

Взяв девушку за руку, Джок подвел ее к месту, откуда ей предстояло начать движение. Он подробно объяснил, что она должна делать, как должна идти на этих высоких разбитых каблуках. Как должна нести старый чемодан. И как будет работать под умелым руководством Джо операторская группа…

Посмотрев на лицо Дейзи, на влагу, затуманившую ее глаза, Джок замолчал. Она внезапно повернулась и побежала назад к трейлеру, оставляя на произвол судьбы Престона Карра и всю съемочную группу. А главное — бросая Джока Финли посреди его объяснений. Он потерял дар речи; Джока внезапно охватил страх, который может поразить творческого человека, когда он внезапно понимает, что может в одно мгновение потерять все. Погубить месяцы, годы работы, возможно, нанести ущерб всей своей карьере.

Финли понял, что должен разыграть убедительный спектакль и вывести девушку из состояния паники. Он бросился вслед за ней, догнал Дейзи на полпути к убежищу — ее трейлеру.

— Дорогая… подожди, выслушай меня!

Дейзи отвернулась. Финли стал перед ней. Она плакала.

Он обнял ее, прижал рукой голову Дейзи к своей груди. К ним подошел Джо. Затем — Престон Карр. Джок движением глаз попросил Джо уйти. Оператор удалился. Но Финли хотел, чтобы Престон остался.

— Дорогая, мы уже все обсуждали. Помнишь?

— Ты сказал, что все будет по-другому! Что на этот раз люди увидят настоящую Дейзи Доннелл!

Она плакала, как обиженный ребенок.

— В первом кадре — моя задница крупным планом!

— Дорогая. Дорогая. Послушай меня. Послушай Джока, детка.

То ли слезы мешали ей говорить, то ли она решила выслушать его, но Джок получил шанс, в котором нуждался.

— Дейзи, дорогая, послушай Джока! Я хочу, чтобы слушала ты вся целиком! Дейзи Доннелл, кинозвезда, женщина, маленькая девочка, секс-символ, актриса. Да, в первом кадре — твой зад. Я делаю это нарочито, преднамеренно. Я это запланировал. На шестидесятидвухфутовом экране Мюзик-холла появится твоя знаменитая задница! Ее совершенство будет подчеркнуто специальным платьем, которое я придумал для тебя. Для твоего знаменитого зада.

Ты ведь не думаешь, что я делаю это только для того, чтобы еще раз показать всем зад Дейзи Доннелл? Не думаешь? Каким бы режиссером я был, если бы преследовал только эту цель? Ни один кадр моего фильма не решает только одну задачу. Он должен выполнять сразу несколько функций, работать на всю историю, на характер, на создание стиля, объяснять нашу эпоху. И это относится к каждому кадру. Но особенно — к первому, в котором появляется главная героиня. Мы должны в одном кадре раскрыть всю ее жизнь. Пробудить сочувствие, жалость, понимание, любопытство. Кто она? Кто эта явно привлекательная сексапильная девушка, идущая на столь неуместных каблуках по этому забытому Богом краю? Как она очутилась здесь? Куда направляется? Что выпало на долю ее обшарпанного чемодана?

Ее бросили? Или она сама убежала от кого-то? Все — в одном кадре. Причина, по которой мы начинаем с крупного плана твоего зада, очень проста и убедительна. Необходимо создать аномалию. Кто может предположить, что из-за черно-белого зада девушки, шагающей в одиночестве по пустынной дороге, откроется широкий вид с насыщенными цветами? Зрители подумают: «Что происходит? Что это значит?» Мы пробудим любопытство! Создадим напряжение!

Теперь о твоей героине. О тебе самой. Помнишь, я говорил, что хочу показать в этой картине тебя! Не Рози, а тебя, Дейзи Доннелл! Помнишь?

Ее слезы высохли, она внимательно слушала, кивала; в ее глазах зародилась вера.

— Помнишь, милая? Вот чем мы начнем убивать критиков. Этих умников. Знатоков. Мы подстроим для них ловушку. Сначала мы заставим их сказать: «Ну вот, снова Дейзи Доннелл «играет» своим вибрирующим задом и глубоким вырезом». А затем… мы покажем им настоящую Дейзи Доннелл… талантливую Дейзи Доннелл. Мы трансформируем обладательницу самой знаменитой задницы в актрису, подлинную звезду, достойную приза Академии!

Она услышала. Кажется, поверила. Джок взял ее за руку и тихо произнес, почти прошептал, в ухо:

— Мы заставим их публично извиниться за все гадости, которые они говорили о тебе, дорогая, обезоружим их вначале, а потом отрежем им яйца! Мы же договорились сделать это! Помнишь?

Актриса кивнула, почувствовала себя спокойнее, увереннее. Он объяснил ей, почему она должна сделать именно то, что ей меньше всего хотелось.

— А теперь зайди в трейлер и позволь Стелле поправить твой макияж. Когда будешь готова, ты выйдешь и скажешь: «Все в порядке», и мы снимем эту сцену.

Она задумалась на мгновение, кивнула; увлажненные глаза делали Дейзи еще более трогательной и привлекательной, чем обычно. Она шагнула к своему трейлеру, но Джок схватил ее за руку, нежно поцеловал в губы и отпустил.

Он повернулся назад; расслабленная поза режиссера, неторопливое дыхание говорили о том, что он после серьезного стресса наконец испытал облегчение. Карр ждал Джока.

— Малыш, если эта картина удостоится премии Академии, то ее получишь ты.

Джок лишь мгновение тешил свою гордость.

— За игру, — тут же добавил Карр.

Первая сцена Дейзи была снята. А также кадры, где Престон Карр ехал верхом. Затем пришел черед более интимных моментов с диалогами. Обмена репликами между Линком, бродячим ковбоем, и Рози, танцовщицей, сбежавшей из бара.

Девушка оказалась одна посреди пустыни, потому что ей пришлось отбиваться от подвозившего ее рабочего с ранчо.

Джок Финли понял то, что и до него поняли многие хорошие и плохие режиссеры, работавшие с Доннелл. У Дейзи интервалы неуверенности сменялись короткими мгновениями покоя, затем следовал очередной период неуверенности. Не было еще такого дня, в течение которого она постоянно верила бы в себя и свои возможности.

Однако Джок всегда проявлял терпение и доброту. Он объяснял, играл сцены сам, даже развлекал этим Престона, чтобы тот не слишком сильно возмущался странностями напуганной Дейзи.

Они долго возились с одним коротким диалогом — шесть строк, сорок семь слов. Иногда Дейзи произносила свои слова лучше, иногда хуже. Один раз она попробовала сделать это по-своему и потерпела фиаско. Актриса поняла это и убежала со съемочной площадки; Джоку пришлось уговаривать ее вернуться назад.

К тому часу, когда Джо сказал, что света уже недостаточно для работы, они успели отснять весь материал, необходимый Джоку для монтажа эпизода. Пленку упаковали и отправили вертолетом в лабораторию. Ее должны были проявить этой ночью. Для съемочной группы и актеров рабочий день завершился.

Часом позже Джок в своем трейлере сказал Карру:

— Налейте себе что-нибудь, Прес.

Карр, подойдя к бару, отыскал там свое любимое виски. Он вслух отметил это. Что дало Джоку повод польстить ему:

— Я узнал много о первоклассном спиртном и кинематографе тогда, на вашем ранчо.

Это был комплимент, но он не разрядил напряженную атмосферу. Карр налил себе виски, попробовал его и повернулся к Джоку.

Режиссер заговорил прежде, чем Карр раскрыл рот.

— Я знаю, что вы хотите сказать. Думаю ли я, что она справится? Да, справится! Но ей мало только моей помощи. Она нуждается в вашей помощи. Вот почему я пригласил вас сюда.

— Я сделал с ней девятнадцать дублей! За всю мою карьеру я не делал столько дублей! Она учит свои слова? Почему она так плохо готовится?

— Плохо готовится? Да она готовится слишком старательно! — парировал Джок. — Она знает каждое слово. И, к сожалению, пять вариантов его произнесения. Причина — в ее конфликтах, в ее внутренних конфликтах. Поэтому-то я и прошу вас, Прес, пожалуйста, проявите немного терпения, ладно?

Карр молчал.

— В конце концов, это ее первый день. Дальше она будет работать лучше.

— А если нет? — спросил Карр.

— Будет! Но вы способны помочь.

И тут Джок принялся сочинять собственную сказку.

— Понимаете… понимаете, она сказала мне — ей кажется, что она не нравится вам… что она вам неприятна.

— Не она лично. То, как она работает, — произнес Карр.

— Тогда дайте Дейзи почувствовать, что не испытываете к ней неприязни, — взмолился Джок. — Это поможет нам всем.

— Ну… — задумался Карр, — если это поможет картине…

— Поможет! — убежденно выпалил Джок.

Карр кивнул.

Все актеры одинаковы, подумал режиссер. Дай им идею, проблему, нуждающуюся в решении, и ты избавишься от осложнений.

Но осложнения появились не по вине Карра. На следующий день после ленча шла подготовка к съемкам сцены, в которой Линк объяснял Рози, что заставило его стать кочующим ковбоем. Фоном служила широкая панорама с видом пустыни. Карр произносил сочные, выразительные слова своим неподражаемым голосом — искренним, сдержанным. Дейзи Доннелл слушала его с широко раскрытыми наивными глазами. В качестве «перебивки» использовались виды бескрайней пустыни, далеких гор. Джок уже монтировал эти кадры в своем распаленном воображении; они обещали получиться поэтичными, трогательными, впечатляющими.

Они закончили основную часть сцены и начали снимать крупные планы Карра, смотрящего вдаль во время разговора. Когда работа завершилась, все присутствующие — члены операторской группы, рабочие, электрики, ассистенты — продолжали завороженно молчать.

Джок отошел от камеры и направился мимо осветителей, державших в руках рефлекторы, к Престону Карру. Он поднял его руку и произнес перед всей съемочной группой:

— Ни один другой актер не смог бы сыграть эту сцену так, как это сделали вы.

Повернувшись к Джо Голденбергу, Джок спросил:

— Вас все устраивает, Джо?

Джо кивнул и добавил:

— Мы могли бы повторить еще раз на всякий случай.

— Такую сцену нельзя повторить! — отозвался Джок. — Она может быть только единственной за всю жизнь! Это история!

Престон Карр, знаменитый Король, слегка покраснел. Он подозревал, что его немного обманывают, но ему нравилось это. Потому что сцена действительно получилась отменной. А самоуверенный, агрессивный, напористый лицедей — настоящий режиссер.

— Знаешь, когда я впервые прочитал этот диалог, когда мы говорили об этой сцене, я сказал себе — я не могу произносить такую чушь. Теперь я понял, что ты имел в виду, говоря о поэзии, — искренне признался Карр.

— Спасибо, Прес, спасибо.

Джок удалился. Его распирала гордость. Он победил.

Престон Карр наконец решил полностью отдать себя в руки Джока Финли. Испытывая большой душевный подъем, Джок увидел бегущего к нему радиста.

— Джок… Джок!

Вся группа любовно называла его Джоком. Это создавало неформальную атмосферу. Подкрепляло легенду о гениальном малыше. Джок Финли, самый молодой член съемочной группы, был боссом.

— Джок… Джок! — радист был явно взволнован. — Студия. Глава студии хочет поговорить с вами. Скорее!

Это было досадным промахом. Ни одно важное сообщение не должно звучать в присутствии съемочной группы. Эта ошибка могла породить массу слухов, домыслов. Взяв трубку, Джок услышал раздраженный голос Гринберга — главы студии.

— Где этот молодой наглец?

Джок произнес елейным тоном:

— Извините, сэр, что я заставил вас ждать.

— Послушайте, Джок, я должен немедленно поговорить с вами.

— Говорите, сэр.

— Малыш, кое-кто на студии…

Джок Финли, как любой режиссер, знал эту преамбулу — «кое-кто на студии» — не хуже, чем другую — «мы, народ Соединенных Штатов». Когда у главы студии появляются какие-то соображения, которые он не хочет сообщать от своего лица, он прячется за словами «кое-кто на студии».

Если впоследствии соображение окажется ошибочным, глава студии сможет отделить себя от нее.

— Будь это мнение одного человека, я бы пренебрег им и доверился Джоку Финли. Но все твердят одно и то же.

— В чем проблема, сэр?

— В девушке, Джок. Все присутствующие в проекционной разочарованы ею! Мы дважды просмотрели материал. Она выглядит ужасно! Это просто не Дейзи Доннелл!

— Я говорил вам, что она будет другой. Это новый взгляд — для критиков, для рекламы. Новая Дейзи Доннелл. Помните?

— Новое — это новое. Но здесь нет ничего.

— Предоставьте мне беспокоиться об этом.

— Семь миллионов долларов… возможно, даже восемь. Не считая расходов на размножение и рекламу. Вы позволите мне тоже немного побеспокоиться?

— Пожалуйста! — сказал Джок; его раздражение начало выплескиваться наружу.

— Мы здесь, на студии, думаем… — начал Гринберг.

— Вы думаете! Вам нравится думать, что вы думаете! Руководство любой студии всегда хочет, чтобы кинозвезда выглядела как можно красивей. Сама сцена может требовать резкого освещения. Героиня находится в пустыне. Она много часов шагала под солнцем. Может ли какая-нибудь женщина выглядеть в такой ситуации безупречно? — спросил Джок.

— Звезда — может, — сказал Гринберг, начиная испытывать раздражение. — Звезда должна! — рассерженно добавил он. — В любом случае, сейчас это теоретический вопрос. Потому что мы думаем… здесь, на студии, мы думаем, что вам следует заменить девушку…

Это было сказано неуверенно, с паузами, и поэтому особенно сильно потрясло Джока. Если бы голос главы студии прозвучал твердо, решительно, Джок мог бы ответить резким возражением. Но тон Гринберга, понимавшего, что означает такая замена для всей картины, свидетельствовал о серьезности проблемы. О том, что он испугался за судьбу всего проекта и успех фильма.

— Сменить девушку? Вы шутите! — сказал Джок.

— Нет, не шутим! И это надо сделать срочно, пока мы не увязли слишком глубоко. Поснимайте несколько дней сцены без ее участия. Мы найдем тем временем свободную актрису, которая подойдет для этой роли. Мы будем связываться с вами через каждые несколько часов.

— Я не пойду на это! — крикнул Джок Финли.

— Вы согласитесь, когда еще раз прочитаете ваш контракт! — твердо заявил глава студии.

Значит, они уже проверили и это, понял Джок. Они, верно, запаниковали.

— Не беспокойтесь! Я добьюсь от нее хорошей игры, — сказал Финли.

— Если бы материал позволял надеяться…

— Я сказал, что добьюсь! Я — режиссер!

— Режиссер? Если судить по тому, что мы видели, вам нельзя доверять и пост регулировщика дорожного движения! — выпалил глава студии.

— Послушайте, мистер, я снимаю фильм. Меня ждут актеры и съемочная группа. Я не могу стоять здесь и слушать ваши избитые шутки о режиссерах. Если вы пожелаете сообщить мне нечто важное, звоните. В противном случае не отрывайте меня от работы!

Изумленный радист все слышал. Джок заметил выражение его лица. Он схватил радиста за куртку и сказал:

— Вы — единственный в курс дела. Если хоть одно слово станет известно людям, я убью вас! Это не простая угроза. Я не стану вас избивать. Или увольнять. Я вас убью!

— Послушайте, босс, я клянусь… — пробормотал испуганный человек, поверивший в то, что Джок способен убить ради картины.

— Все начнут спрашивать, о чем шла речь. Я говорю вам — о том, что вчерашний материал превосходен. Поняли?

Испуганный человек кивнул.

Джок немного успокоился. Он ужасно не любил выходить из себя непреднамеренно, спонтанно и считал это проявлением своей неуверенности. Эквивалентом женских слез. Теперь он хотел исправить свой имидж.

— Она — великолепная актриса, но очень чувствительная. Это погубит ее. Мы не можем допустить такое. Верно?

— Да, сэр, — сказал радист.

— Хорошо. Я рад, что вы меня поняли.

Джок почувствовал, что теперь может покинуть радиотрейлер.

Он вернулся на съемочную площадку, широко улыбаясь.

— Они в восторге от вчерашнего материала! Просто в восторге!

Джок подошел к Престону Карру, шутливо заехал ему кулаком в подбородок — таким жестом мужчины выражают свое восхищение, когда не решаются сделать это открыто. Затем Джок взял руку Дейзи и поцеловал кончики пальцев. Этим он дал понять съемочной группе, что первые кадры с Дейзи получили высокую оценку студии.

Съемки были продолжены. Дейзи Доннелл чувствовала себя уверенно, играла вполне хорошо. В течение нескольких следующих часов.

Когда дневные съемки закончились, и Престон Карр направился в свой трейлер, Джок догнал его.

— Прес… я могу поговорить с вами? Как мужчина с мужчиной? У меня неприятности.

— Знаю, — просто ответил Карр. — Студии не понравился материал.

Джок предпочел бы преподнести новость по-своему для достижения нужного эффекта.

— Вы догадались. Каким образом?

— Ты переиграл, — Карр сымитировал удар в челюсть. — Потом поцеловал руку Дейзи. Можно ли было выдать все более явно?

— Думаете, она что-то заподозрила?

— Не знаю. Теперь, малыш, послушай меня. Ты находишься здесь. Снимаешь важную картину. Может быть, самую важную в твоей жизни. Не пытайся обманывать меня. Это не пойдет тебе на пользу. У тебя есть талант. Ты — хороший режиссер. Я помогу Всеми моими силами. Но перестань врать. Хотя бы мне. О'кей?

Самым трудным для Джока было вести прямой, честный разговор. Гораздо легче дурачить, водить за нос руководство студии. Манипулировать им. В эту игру Джок играл хорошо.

— Прес, я не пытался обмануть вас. Я заехал вам в челюсть, чтобы подготовить атмосферу для последующего поцелуя. Потому что… ну…

— Они велели тебе заново отснять вчерашний эпизод.

Джок покачал головой.

— Они хотят заменить ее.

— О Боже, — реакция Престона Карра была тихой, искренней, сочувственной.

— Точно, — сказал Джок.

— Забудь то, что я наговорил вчера. Я сделаю все, что смогу. Я не хочу, чтобы с ней произошло такое.

— Я рад, что вы так настроены. Потому что для борьбы со студией мне понадобится помощь. Если они спросят ваше мнение, что вы скажете?

— Я… я скажу им, что, по-моему, она справится, — пообещал Карр.

— Спасибо, Прес. Я никогда это не забуду!

— Малыш, я снялся в большем числе картин, чем ты поставишь за всю жизнь. Я снимался в хороших картинах. И в плохих картинах. Видел успех, который заслуживает того, чтобы его назвали провалом. И наоборот. Но ни одна картина не стоит человеческой жизни. Поэтому я не позволю им заменить девушку. Даже если она погубит фильм.

Восемь миллионов долларов? Ну и что? Она принесла киностудии сотни миллионов. Они обязаны проявить к ней уважение, доброту, терпимость. Дать шанс. Ты должен дать ей шанс. Не потому, что это укрепит твою репутацию. А потому, что это может спасти ее жизнь. Я ценю эту штуку все больше и больше. Кинобизнес растет, а люди — умирают. Мы оставим Дейзи в твоей картине. И она продемонстрирует хорошую игру. Тогда мы сохраним уважение к себе. О'кей?

Престон Карр протянул руку Джоку. Режиссер пожал ее. Не отпуская руки Джока, Карр внезапно тихо спросил:

— Скажи, малыш, ты спишь с ней?

Джок изобразил на лице благородное смущение. Его глаза говорили: «Джентльмены не делятся такими секретами, а я — джентльмен». Тем самым он сделал ясное признание.

— Возможно, тебе следует заниматься с ней любовью.

Не дав Джоку раскрыть рот, Карр быстро добавил:

— Я получил бумаги по сложной земельной сделке и должен до полуночи дать Харри ответ.

И зашагал к своему трейлеру.

Кадры с Дейзи Доннел, отснятые на второй день, не успокоили студию. Материал был отправлен со специальным курьером в Нью-Йорк, просмотрен там и доставлен обратно.

Теперь Нью-Йорк поддерживал студию, настаивая на замене Дейзи.

Под прикрытием легенды о том, что он инспектирует производство всех фильмов студии перед промежуточным собранием акционеров, президент прибыл на натуру. В новых сапогах, новых джинсах, новом «стетсоне» он выглядел как полный, страдающий пристрастием к алкоголю президент нью-йоркской компании, пытающийся изобразить из себя коренного южанина. Его представили всем присутствующим, сфотографировали с Престоном Карром. Президент делал все, что делают большие шишки из Нью-Йорка, приезжающие на отдаленную натуру.

Съемки продолжались. Джок работал над сценами, которые он собирался снимать. Но присутствие президента усиливало скованность и неуверенность Дейзи. Она дважды в слезах убегала в свой трейлер.

Президент обнял Джока Финли, имитируя отеческую любовь, и повел режиссера к его трейлеру. Там он усадил Джока, отказался от предложенного ему спиртного и сказал:

— Послушайте, Финли, я приехал сюда, надеясь убедиться в том, что мы ошибаемся. И девушка справится. Но сейчас ясно…

— Ваше неожиданное появление испугало ее, сделало нервной.

— Она родилась испуганной.

Президент оказался ближе к правде, чем он сам мог предположить.

— Мы все поступаем глупо, рискуя деньгами компании и нашими карьерами, — он выговорил эту фразу с ловкостью недоброй медсестры, вставляющей термометр в прямую кишку больного, — из-за девушки, от страха забывающей свои слова. И указания режиссера. Даже если вы — величайший режиссер мира, она играет так, что никто об этом не догадается. Ради самого себя не упрямьтесь…

Джок покачал головой.

— Вот что, — продолжил президент, — допустим, я бы предложил Марти Уайту уговорить ее за большие деньги отказаться от этой картины. Она не будет уволена или заменена. Просто уйдет сама. Она уже уходила с картины раньше.

— Тогда она делала это по собственному желанию. Сейчас она не хочет уходить.

Джок не сказал — если Дейзи уйдет, то она погибнет.

— Малыш, почему вы защищаете ее?

— Я защищаю ее постольку, поскольку я защищаю вашу картину, мистер Умник!

— Вы с ней спите? — спросил президент.

— Это вы кричали: «Картина стоимостью в восемь миллионов нуждается в защите!» Когда я позвонил вам и сказал, что актриса наконец наша, вы готовы были на руках меня носить! Теперь она останется в фильме, — твердо произнес Джок.

— Значит, вы все-таки спите с ней!

В трейлер без стука и извинений вошел Престон Карр.

Было ясно, что он слышал их разговор. Президент повернулся к Карру, как бы приглашая его помочь в переубеждении этого упрямого молодого режиссера.

— Скажите ему! Скажите нашему молодому гению, что она не справляется! Она не сможет справиться!

Сдержанный, невозмутимый Карр сыграл свою роль с безупречной убежденностью.

— Думаю, она способна сделать это. И, даже если она не потянет, я все равно буду настаивать на том, чтобы ее оставили в картине. Понимаете, она и я… ну, мы…

Он не закончил фразу. Но президент отреагировал так, что надобность в этом отпала.

— Вы хотите сказать, что вы…

— Либо мы оба остаемся, либо оба уходим. Таково мое желание.

Впервые Джок Финли стал свидетелем того, как Карр использовал статус звезды.

— Ну, если ситуация такова… — с трудом пробормотал президент, привыкший покрикивать на официантов, парикмахеров, чистильщиков обуви, секретарей и неловких киномехаников.

— Ситуация такова, — закрыл тему Карр.

— Тогда, ради Бога, — президент атаковал Джока, — заставьте ее играть!

— Послушайте, господин президент, — снова вмешался Карр, — мы здесь не кричим. Голоса далеко разносятся в пустыне. Когда нам есть что сказать, мы делаем это тихо. Например: «Мистер Финли, сделайте все от вас зависящее, чтобы девушка сыграла хорошо. Потому что она слишком волнуется. Она до смерти напугана. Она должна на этот раз добиться успеха. Она не может бросить эту картину. Пожалуйста». Так мы здесь говорим, господин президент.

Красное лицо президента побагровело еще сильнее. Он пожалел, что сейчас в его руке нет бокала, предложенного ему Джоком. Он нуждался в спиртном. Карр смотрел на президента, который повернулся к Джоку.

— Послушайте, мистер Финли… вы знаете, как важна эта картина для нас всех. Сделайте все, что можно, с девушкой. Пожалуйста.

— Я сделаю все от меня зависящее, — обещал Джок.

— Хорошо… хорошо, — сказал президент. — Я отнял у вас много времени. У вас есть работа. Но эта беседа была весьма полезной… вдохновляющей. Я расскажу акционерам о вашей преданности делу. Картине. Интересам компании. Расскажу о духе сотрудничества, царящем здесь.

— Мы оценим это, — закрыл совещание Престон Карр.

Президент ушел. Джок повернулся к Карру, чтобы поблагодарить его, но актер не дал ему раскрыть рта.

— Малыш, до начала моей актерской карьеры я перебивался случайными заработками. День работал в одном месте, потом несколько часов в другом. За еду, за ночлег. Плохо, когда наличие работы, еды, ночлега, само существование зависят от кого-то. Я не люблю людей, пользующихся этим. Недолюбливаю президентов. Боссов. Всех людей, которые могут приказывать другим, что им делать, и вынуждать их делать это. Я поступил так ради себя. И ради нее. И лишь немного — ради тебя. Так что не благодари меня. Что же мы будем делать с этой девушкой?

— Если бы только она не старалась так сильно, — сказал Джок. — Если бы она просто была самой собой, я бы смог создать игру в монтажной.

— Ты действительно веришь в нее?

— Да.

Карр задумался, потом сказал:

— О'кей.

Спустя мгновение он повторил:

— О'кей.

Карр словно принял какое-то решение. Но он не посвятил в него Джока.

Они продолжили съемку. Но было бесполезным добиваться чего-то от Дейзи в остаток дня. Если она и не знала точно причину появления президента, то могла догадаться о ней.

Поэтому снимали ту часть сцены, в которой играл Карр. Наблюдать это было удовольствием. Он играл легко, профессионально, убедительно. Мужественный, сильный, мягкий. Каждое его движение было точным, выразительным; каждый брошенный им взгляд казался непреднамеренным, естественным. Его глаза передавали любые эмоции: теплоту, обиду, злость.

А самое главное — все это было связано воедино со сценой, с другими персонажами, с сюжетом, со всем фильмом. Казалось, ему нет дела до теории актерской игры; он руководствовался глубоким пониманием характера героя и идеи фильма. Карр не допускал моментов фальши, которые позже в монтажной не состыковались бы с Другими эпизодами. Он воздерживался от осуществления внезапных идей, которые кажутся блестящими находками на съемочной площадке и выглядят ужасно на проявленной пленке.

Когда Престон Карр покинул съемочную площадку, все, кто там присутствовал, оторвались от своей работы и посмотрели ему вслед. Они только что видели вершину актерской игры. Давно работавшие в кино люди понимали это и испытывали восхищение. Когда ассистент режиссера пошел вслед за Карром с майкой, которую оставил актер, Джок взял ее у него, чтобы отнести самому.

Финли догнал Престона возле двери трейлера.

— Прес, ваша майка.

— Надеюсь, я не слишком торопился, — сказал извиняющимся тоном Карр, забирая майку.

— Торопились?

— Мы должны наверстать время, которое теряем из-за нее. Только так нам удастся не выйти из бюджета так сильно, что перерасход поглотит всю прибыль. Верно?

— Да, Прес.

Затем Джок добавил:

— Но я не хочу, чтобы вы переутомлялись. Я спланирую работу так, чтобы вы периодически отдыхали — по полдня, по целому дню.

— Не беспокойся обо мне, малыш. Я крепче, чем ты думаешь.

Он улыбнулся и добавил:

— Извини, у меня тут бумаги по сделке с электроникой. Я обещал дать Харри ответ к утру.

Позже этим же вечером, когда Дейзи находилась одна в трейлере и собиралась принять очередную таблетку, в дверь постучали. Даже такая простая ситуация породила в Дейзи нерешительность. Сначала открыть дверь? Или проглотить таблетку? Она сказала: «Войдите», потом взяла таблетку и запила ее разбавленным виски. Дверь открылась. Это был Престон Карр.

— Можно войти? — улыбнувшись, спросил Карр.

Таблетка застряла в горле; Дэйзи не могла ответить немедленно. Она сделала трогательный, беспомощный жест и улыбнулась. Карр заметил бокал в ее руке и маленькую коробочку на туалетном столике.

— Можно мне выпить с тобой?

Она скованно кивнула головой, попыталась улыбнуться. Приглашение было не слишком явственным, но ничего другого она не могла изобразить в данных обстоятельствах.

Проглотив таблетку, она наконец сумела сказать:

— Пожалуйста. Налейте себе что-нибудь.

Она затянула пеньюар, желая не столько защитить себя, сколько выглядеть лучше.

Дейзи не очень-то часто принимала гостей. Дом был для нее местом, где она пряталась от мира.

Ее свидания происходили в других местах. В гостиничных номерах, в квартирах мужчин — где угодно, но только не дома. Дом был убежищем. Там она, пусть ненадолго, ощущала свободу от неподъемного бремени ответственности за работу других людей, за многомиллионные картины, за стоимость акций огромных кинокомпаний.

Каждый шаг вперед, каждая очередная ступень карьеры только усугубляли ответственность, ощущение бремени. Таблетки теряли свою эффективность.

Самое незначительное решение создавало серьезные проблемы. Что сделать ранее — проглотить таблетку или сказать «войдите»? Заказать в ресторане мясо или кальмаров? Или вовсе воздержаться от еды? Она постоянно пребывала в напряжении. Иногда оно усиливалось, но никогда не проходило вовсе. Порой она начинала глубоко дышать, пытаясь избавиться от тугого узла, который рос внутри нее, превращая само существование в непрерывную муку.

Такой была девушка, которой мир сказал: «Будь нашим секс-символом, эффектной, счастливой, веселой соблазнительницей мужчин. Отдушиной для всех уставших от скучной жизни».

Престон Карр налил себе спиртного и осмотрелся по сторонам, так что Дейзи пришлось сказать:

— Пожалуйста… садитесь…

Она убрала платье с одного стула и пачку фотографий, которые должна была надписать, — с другого.

Фотокарточки выскользнули из рук и упали на пол; Дейзи смутилась своей неловкости. Она опустилась на колени и стала собирать их в присутствии своего идола — Престона Карра. Он поставил свой бокал, чтобы помочь ей. Ползая на четвереньках, Король и Богиня Любви собирали фотографии. Внезапно Карр рассмеялся.

Она замерла, посмотрела на него. Он протянул руку и убрал назад ее светлые волосы.

— Видели бы нас сейчас, — сказал Карр.

Она почувствовала, что должна засмеяться. Попыталась сделать это. Безуспешно. Вместо этого она отвернулась; волосы снова упали на лицо девушки.

— Что, по-вашему, скажут люди, когда увидят нас в картине? — спросила девушка.

— Фильм получится отличным. Знаешь, я это понял по съемочной группе. Вот над кем я люблю одерживать победы. Если фильм нравится съемочной группе, то он понравится всем. Ты бы заметила это, если бы чаще заходила в столовую.

Также ты бы сильнее прониклась фильмом, если бы имела шанс разговаривать с людьми. Например, вчера, когда тебя снимали крупным планом, ты сделала нечто показавшееся мне лучшей актерской находкой, которую я когда-либо видел! Это был пустячок, но потрясающий. Великолепный!

Она повернулась лицом к Карру, изящным жестом убрала волосы, посмотрела прямо на собеседника — обычно, общаясь с людьми, она глядела куда-то в сторону.

— Просто великолепный, — повторил Карр. — Я хотел сразу сказать тебе об этом, но ты тогда убежала в свой трейлер и не выходила из него до конца дня. Я тщетно надеялся, что ты придешь на обед. И решил, что если я все же хочу сказать тебе об этом, то мне следует прийти сюда.

— Что это было? — спросила она. — Что я сделала удачно?

— Помнишь тот момент, когда мы впервые встречаемся, и я говорю: «Леди, что вы делаете в пустыне с такими туфлями на ногах?» Ты посмотрела на меня и забавно сморщила носик. В этой маленькой гримасе содержалось все — твое раздражение, недовольство, — однако она показалась мне, Линку, чертовски симпатичной. Настолько, что я, или он, сказал себе: «Эй, погоди. Ты не хочешь упустить эту девушку. Она нуждается в тебе, в твоей помощи. Но тебе тоже нужна такая девушка — хоть один раз в жизни». Вот как это подействовало.

— Одна такая мелочь? — удивилась она.

— Картины состоят из мелочей. Еле уловимая реакция, легкое увлажнение глаз способны навсегда остаться в памяти миллионов. Они действуют сильнее, чем слезы. Поэтому я отчасти похож на боксера. Я лучше работаю в ближнем бою. Набираю очки легкими прикосновениями. И ты действуешь так же. Поэтому ты — звезда.

Поскольку эти слова произнес Престон Карр, она, кажется, поверила в их правдивость.

— Я знаю великолепных актеров, — продолжал он, — талантливых мужчин и женщин, которые умеют говорить с большим пафосом и изображать сильные чувства, но они никогда не станут звездами. В кино. Мы — особое племя. Иногда мы задаем себе вопрос.

Он перешел в ближний бой.

— Иногда нам кажется, что мы выглядим, как обыкновенные люди. Мы знаем, что испытываем такие же чувства, как и они. Мы спрашиваем себя: почему такое восхищение? На самом деле кое-кто считает, что при определенных ракурсах я выгляжу смешно. Я разглядываю себя в зеркале и говорю: «Господи, Карр, кому могло прийти в голову, что у тебя актерская внешность?»

— Вы… с вами тоже такое бывает? — осмелилась сказать она.

— Чаще, чем мне хотелось бы. И я говорю себе: я не просил этого, мне это было дано. Где-то на земле есть парень, который выглядит точно так же, как я, и продает скобяные изделия. Мне повезло, очень повезло. Потому что у меня есть нечто, чего нет у того парня. То же самое и с тобой. Ты — красивая девушка. Но есть и другие красивые девушки. Однако они — не звезды. А ты — звезда. Ты ничего не можешь тут изменить. Тебе остается только быть ею. Это доставляет удовольствие большее, чем обладание деньгами. Что весьма неплохо. Или славой, заставляющей людей ходить за тобой по пятам. Это скучно. А иногда раздражает, причиняет боль.

— Вам тоже? — спросила она.

— Ну, мужчины не свистят мне вслед, как они делают, видя тебя. Но в этой стране все идет к тому…

Он заставил ее засмеяться.

— Это не всегда льстит актеру. Ему приятнее играть для операторской группы, для других актеров, для людей, понимающих, что такое хорошая игра. Для тех, кто искренне любит и уважает его.

Я отдаю предпочтение этому бизнесу по сравнению с другими, потому что здесь работают профессионалы. Когда ты играешь сцену, все трудятся вместе с тобой. Они хотят, чтобы ты выглядел хорошо. Они ощущают себя частью происходящего, частью тебя. Ты не чувствуешь себя одиноким, даже когда тебя снимают крупным планом. Согласна?

Она взяла свой почти пустой бокал и повернулась, чтобы наполнить его, но Карр опередил ее. Он сжал запястье девушки, потом забрал у нее бокал.

— Господи, неужели тебе кажется на съемочной площадке, что ты — одна? Какое бремя! Ненужное бремя. Если это так, то ты, пожалуй, считаешь, что успех картины зависит от тебя одной. Работа других людей, миллионы долларов, которыми она оплачивается, — все зависит от тебя.

— Вы никогда не испытываете такого чувства? — спросила она.

— Никогда, — солгал он. — Такое бремя не позволило бы мне прилично играть. Нет, я смотрю на это так: Престон Карр — лишь один элемент любой картины. Конечно, он сделает все от него зависящее. Но успех или провал зависят и от режиссера, сценария, монтажа, музыки и сотни других факторов, за которые Престон Карр не несет ответственности.

Дейзи слушала, кивая. Она не нуждалась в спиртном; Карр осторожно, мягко отпустил ее руку.

Внезапно он воскликнул:

— Вот! Вот! Ты только что сделала это! Потрясающе!

— Что именно?

— Сморщила носик. Бессознательно, искренне, прекрасно. Это… это… — словно с трудом подбирая слова, он добавил: — Просто великолепно! Отлично!

Она улыбнулась, обретая уверенность.

— Сделай это снова!

Она сделала. Он засмеялся.

— Прошу тебя не морщи так носик в моей большой сцене. Ну, в той, где я должен приручить единственного мустанга. Отдай мне эту сцену. Она мне нужна. Обещай, что ты не используешь этот трюк, когда будут снимать твою реакцию. О'кей?

— О'кей! — обещала она.

— Тогда я не стану играть бицепсами в сцене на берегу озера.

— Ты собирался это делать? — спросила она.

— Да. Смотри. Я тебе покажу.

Он снял свой коричневый кашемировый пиджак, расстегнул желтую шелковую итальянскую рубашку, стянул ее через голову, взъерошив при этом свои черные волосы и обнажив загорелую грудь и мускулистые руки. Затем, как пятнадцатилетний атлет-старшеклассник, хвастающийся перед хорошенькой девушкой, Престон Карр поднял правую руку и заставил бицепс заиграть. Дейзи засмеялась. Он тоже засмеялся:

— Это не то, чего тебе следует бояться.

Он опустил руку и, совсем не напрягая, заставил свой правый бицепс пульсировать.

— Вот. Женщины от этого сходят с ума. Я никогда не мог понять, почему. Им кажется, что в нем есть страсть.

Они оба засмеялись.

— Если ты отнимешь у меня внимание зрителей своим трюком с носом, я убью тебя бицепсами.

Дейзи впервые за все время пребывания на натуре расслабилась. Внезапно в дверь постучали. Это официант принес из столовой обед для Дейзи. Человек вошел и начал накрывать на стол. Он делал это несколько раз в день.

Карр взглянул на пресную, диетическую пищу и возмущенно спросил:

— Что это, черт возьми?

— Обед для мисс Доннелл.

— Ты не можешь так обойтись со мной, — сказал он Дейзи. — Не можешь выставить меня за дверь. Что скажут люди? Вот что! Мы с тобой пойдем ужинать в столовую.

Прежде чем Дейзи успела возразить, Карр продолжил, обращаясь к официанту:

— Унесите это обратно! И передайте повару, что я хочу сегодня нечто особенное. Начнем с икры из моих личных запасов. В остальном я полагаюсь на него. Нам нужен стол на двоих. Мы хотим побыть вдвоем. И, если он не сможет это организовать, мы сядем в мою машину и поедем ужинать в Лас-Вегас! Скажите ему — я никак не дождусь приличной еды в этом забытом Богом месте!

Произнеся несколько раз: «Да, сэр» и «Хорошо, мистер Карр», официант забрал простой, диетический обед Дейзи, к которому она не притронулась. Карр повернулся к девушке.

— Теперь насчет тебя. Я хочу, чтобы сегодня ты тоже выглядела особенно хорошо. У тебя свидание с Престоном Карром. Он заслуживает всего самого лучшего. Он требует всего самого лучшего.

Она уже много лет не одевалась так быстро. Нерешительность исчезла. Она выбрала платье, надела его, сделала себе импровизированную прическу, подчеркивающую ее обаяние маленькой девочки. Сейчас она выглядела как явный результат работы дорогого стилиста. Дейзи почти избавилась от скованности, напряжения, зажатости. Стала такой, какой была почти девять лет тому назад, еще до первого появления ее фамилии в титрах фильма.

Карр посмотрел на самую привлекательную молодую женщину Америки. На его лице появилось выражение, которое он с убийственной эффективностью использовал много раз на съемке крупным планом. Сейчас оно выглядело особенно убедительно.

Престон взял Дейзи за руку и повел медленно, изящно, словно они находились на балу.

— Кто это сказал… что элегантность в пустыне абсурдна? Сегодня я хотел бы повести тебя в лондонский «Савой». Или парижский «Ритц». Или в нью-йоркскую «Плазу». Или на премьеру на Сорок Пятой улице. А лучше всего — в мой старый дом в Уайлдинге, штат Монтана.

Знаешь, до сегодняшнего вечера самое сильное ликование я испытал перед выпускным балом в школе. Я и Уолтер Стамм, лучший спортсмен класса, мы оба безумно хотели пригласить Хейзел Энсон. В старшем классе училось двадцать шесть человек. В основном мальчики. Девочек было мало. А самой красивой считалась Хейзел. Единственная в классе с идеальными зубами и двумя привлекательными выпуклостями спереди. Такими, какие прилично иметь семнадцатилетней школьнице в Монтане.

Мы с Уолтером пригласили ее. Если бы у Хейзел были мозги, она бы выбрала Уолтера: лучший спортсмен в классе, выше и красивее меня. Но по какой-то причине она предпочла меня. В тот вечер я повел ее по главной улице на танцы. Я был самым гордым и счастливым парнем в городе, потому что она выбрала меня.

Хочешь — верь, хочешь — нет, но до сегодняшнего вечера это был самый лучший миг в моей жизни. Впервые кто-то подтвердил, что во мне есть нечто, вызывающее у людей, особенно у женщин, симпатию. Сегодня, когда я войду в столовую с тобой, снова повторится Уайлдинг, Монтана. Только на сей раз со мной будет самая красивая и знаменитая девушка на свете.

Когда они вышли из трейлера Дейзи, большая луна только начала появляться из-за далеких гор. Она еще не поднялась полностью, но уже освещала всю пустыню, делая каждый предмет в радиусе нескольких миль четким и резким. Каждый трейлер, палатка, грузовик ясно вырисовывались на фоне неба. Вдали виднелись темные глыбы гор и кактусы.

Карр и Дейзи замерли, любуясь звездной ночью. Престон посмотрел на девушку; лунный свет смягчал и без того нежные черты ее лица.

Она перехватила его невольный взгляд. Такого комплимента она еще не получала. Казалось, она сейчас заплачет. Он взял ее за руку, притянул к себе, поцеловал в нос. Улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Держась за руки, они направились в столовую.

Когда они вошли в зал, все уже сидели на своих обычных местах за длинным общим столом. Джок Финли — во главе стола, выделенного для руководства. Вилка замерла в его руке, когда Престон Карр ввел Дейзи в столовую и зашагал с ней к маленькому столу у окна. Для Джока, Джо и всей съемочной группы этот вечер был самым важным из всех проведенных на натуре. Они словно одержали победу в решающем для всей войны сражении.

Джок понял две вещи. Эта пара произведет фурор в любом зрительном зале. Эта девушка, на лице которой появилось выражение уверенности, справится со своей ролью. Вся съемочная группа поняла это. Джо, приблизившись к Джоку, шепнул:

— О, если бы я мог снять ее сейчас.

Каждый присутствующий здесь испытал восторг; люди были готовы встать и зааплодировать. Они обрели веру в успех картины.

Стол у окна был накрыт свежей белой скатертью; приборы из нержавеющей стали излучали серебристое сияние; в центре стоял букет из местных цветов, в основном это были фиалки. Карр посадил Дейзи и сел сам. Помощник шеф-повара вышел с подносом, на котором находились банка с черной икрой, нарезанные тонкими ломтиками крутые яйца и лук. Он подал все это с максимальной ловкостью, на которую был способен.

Другие блюда были просто исключительными. Шеф-повар добавил что-то к обычной подливе, которая стала напоминать по вкусу беарнскую. Филе из говядины вызывало восхищение.

Они ели и беседовали. Говорил главным образом Карр, следивший за тем, чтобы Дейзи не забывала есть. Он наливал вино, рассуждал о нем — оно было привезено на натуру из личных запасов актера его официантом.

Закончившие ужинать, быстро покидали столовую. Дейзи и Карр оказались одни в большом зале.

Три часа между появлением Престона Карра в трейлере актрисы и той минутой, когда они вышли из столовой, были самыми радостными, насыщенными, спокойными часами в жизни взрослой Дейзи.

У двери трейлера Карр поцеловал руку девушки, потом нежно поцеловал Дейзи в щеку и улыбнулся; лицо его было залито лунным светом.

— Что тут смешного? — тихо спросила Дейзи.

— В тот вечер после бала у меня хватило смелости только на то, чтобы проводить Хейзел до дома. Затем я отправился восвояси, ругая себя и гадая, что бы она сказала, если бы я решился на нечто большее. И вот сегодня я снова целую девушку, хотя хочу большего. И буду ругать себя, идя к своему трейлеру.

Ее лицо стало более серьезным.

— Что с ней случилось? С Хейзел?

— Она вышла замуж за Уолтера Стамма.

Карр снова улыбнулся. Дейзи тоже улыбнулась. Он поцеловал ее в щеку, открыл дверь; девушка вошла в трейлер. Карр закрыл дверь, дождался, когда щелкнет замок, и направился к себе.

Ликующая Дейзи прильнула к жалюзи, чтобы проводить его взглядом. Она начала раздеваться и вскоре уже сидела без одежды перед туалетным столиком, глядя на себя. Она принялась морщить носик всяческими способами. Затем посмотрела на отражение своих глаз. Дейзи чувствовала себя превосходно. Ощущала свою силу. Она легла в постель и заснула. Без единой таблетки.

Утром Дейзи проснулась с огромным желанием работать.

Шестая глава

Следующие два дня для Дейзи прошли отлично. Она вовремя приходила на съемки. Помнила свои слова. Не безупречно, но гораздо лучше, чем прежде. Работа шла практически по графику.

В течение этого времени не было нервных звонков со студии и из Нью-Йорка. Даже голос Марти звучал бодро, оптимистично, когда он вечером справлялся о том, как прошел день.

Но на третий день несколько слов из диалога обернулись проблемой для Дейзи. Она не могла произнести их с легкостью, потому что не понимала их смысла и значения для сцены. Джоку приходилось снова и снова помогать девушке вживаться в образ ее героини; Прес Карр и операторская группа терпеливо ждали; нужное освещение пропадало.

На следующее утро студия снова заговорила по радиотелефону о «девушке». Потом Нью-Йорк. И Марти. Джок едва убедил Марти не прилетать на натуру — агент хотел лично посмотреть, не может ли он помочь в отношении «девушки».

Девушка… девушка… девушка. Мысли о ней мучали Джока Финли, не давали ему спать по ночам. Даже Прес Карр не спал и тревожился. Сама «девушка» засыпала в половине четвертого или в четыре утра, приняв пять-шесть таблеток. Но таблетки вызывали еще большую неуверенность, подавленность.

Съемка превращалась в пытку. Каждый следующий кадр оказывался хуже предыдущего. Дубли не допускали монтажа, потому что всякий раз подход Дейзи к сцене был другим.

Джок продолжал произносить слова «отлично», «потрясающе», «реалистично» и «правдиво». Но Дейзи знала правду. Поэтому чем больший энтузиазм он демонстрировал, чем большую уверенность в успехе выражал, тем сильнее сомневалась в своих способностях актриса.

Это также влияло на ее отношение к Джоку. Прежде она заряжалась от него в постели мужеством, покоем, даже удовлетворенностью — не только сексуальной. Она ощущала, что он принимает ее такой, какая она есть. В начале знакомства Джок олицетворял Восток, театр, новый подход к кинопроизводству; он был для нее необыкновенной личностью. Дейзи согласилась сниматься только из-за доверия к нему и покорно принимала его трактовку сцен, его суждения, потому что верила в то, что Джок поможет ей преодолеть трудности на съемочной площадке. Она занималась с ним сексом потому, что хотела дать ему то, в чем, по ее мнению, он нуждался.

Во всех ее романах отсутствовали подлинно человеческие отношения. Большинство мужчин мечтало лишь обладать ею, и она отдавала себя им, как кинозвезды оставляют на память после съемок сигаретницы или зажигалки с монограммами своим поклонникам.

В действительности самое сильное ощущение неполноценности она испытывала в постели. Каждому мужчине она приносила меньшее удовлетворение, чем то, на которое он рассчитывал. Но может ли женщина соответствовать образу, который придумали для нее? Она была самой желанной; ее добивались с наибольшим рвением; ее считали обладательницей самой роскошной фигуры, самой лучшей груди и зада. И, конечно, мужчины ждали от нее незаурядного сексуального аппетита. Но те, кто попадал в ее постель, и те, в чьи постели попадала она, всегда испытывали разочарование. Желанная, доступная, готовая отдать себя, быть использованной, вызывать восхищение, любовь, она всегда являлась объектом, но не участником происходящего.

Какое-то время она пыталась быть другой. Агрессором в постели. Но почему-то мужчинам это нравилось еще меньше. Ее активность пугала их. Возможно, они чувствовали, что Дейзи не получает от этого удовольствия. Возможно, они догадывались, что после каждого свидания она многократно полоскала рот тремя различными эликсирами, пытаясь смыть воспоминания о встрече из своей души и рта.

Эта фаза ее сексуальной жизни продлилась недолго, несмотря на то, что венский психоаналитик, на самом деле не имевший диплома врача, весьма досконально разобрал с Дейзи ситуацию и пытался внушить ей, что в этой сфере у нее все обстоит нормально.

Но на сеансах психоанализа присутствовала только часть Дейзи. Другая ее часть — тайная, нераскрытая — диктовала свои правила, действовала с коварством и животной мудростью, более близкой к реальности, чем любая другая часть ее сознания.

Сейчас она говорила Дейзи, что Джок Финли слишком беспокоится из-за нее и поэтому не может испытывать влечения к ней. Что Дейзи стала для него, как прежде для всех ее мужчин, включая трех мужей, опасностью, губящей их как профессионалов. Она губила Джока Финли, его картину и его карьеру. Он наконец осознал это, говорила она себе.

Есть люди, которые постоянно ощущают свою фатальную обреченность, винят себя во всех неудачах, несчастных случаях, смертях, считают, что на них лежит проклятие и все, кого они касаются, неизбежно должны погибнуть. Лекарства от этой болезни нет. И оно никогда не появится.

Дейзи Доннелл была таким человеком.

Однако она продолжала искать мужчину. Легенда о сексуальной привлекательности Дейзи всегда позволяла представить дело так, что это мужчины добивались ее внимания. Но она искала человека, который будет любить ее. Которого сможет любить она. Которому принесет удачу, богатство, успех.

Такого мужчины не было. И не могло быть, потому что мужчиной, которого Дейзи желала и в котором нуждалась, был ее отец.

В раннем детстве Дейзи внушили, что именно она отпугнула отца. Ее мать, несчастная, потерявшая рассудок женщина, часто повторяла: «Он любил меня до появления детей. Потом что-то произошло. Не знаю, что именно. Возможно, они слишком много плакали, или дело было в чем-то другом. Но после родов он разлюбил меня. Мне следовало бы не иметь детей».

Она говорила о «детях», хотя у нее был только один ребенок — Дейзи. Девочка верила потерявшей рассудок женщине, обвиняя себя в том, что стала причиной распада семьи, исчезновения отца, превращения матери в седую безумную старуху, целыми днями рассматривающую стены «психушки», в которую она в конце концов попала.

Дейзи изначально несла в себе разрушение, гибель матери, ее брака. Она всегда обладала способностью губить других. Раньше или позже люди испытывали это на себе. Так было с ее тремя мужьями и многочисленными любовниками.

Дейзи винила себя во всех неудачах. Она лежала по ночам в своем трейлере без сна, несмотря на таблетки; девушка была убеждена, что Джок Финли наконец понял ее сущность. Она снова приносит несчастье человеку, который занимался с ней любовью. И Дейзи решила не пускать Джока в свою постель.

Если страх Дейзи порождался болезненным воображением, то тревога Джока имела под собой реальную почву. Он, словно преданный всеми генерал, выдерживал атаки со всех сторон. Ни один режиссер не может обманывать съемочную группу или авторов бесконечно. А еще не прекращались постоянные звонки со студии, из Нью-Йорка, от Марти.

Джок как-то услышал фразу, произнесенную рабочим: «Этот несчастный Финли, направляясь со съемочной площадки в радиорубку, разыгрывает спектакль похлеще Гэри Купера, шагающего по улице в фильме «Полнолуние».

Джок мог поговорить здесь только с одним человеком. С Престоном Карром. И тут он столкнулся с неожиданной для него злостью.

— Малыш, что, по-твоему, испытываю я? Дубль следует за дублем. Каждый раз я отдаю себя целиком, потому что не знаю, когда она сыграет прилично.

Да, она действительно великолепна, когда у нее получается. Тогда я отдаю ей должное. Но только ее заслуги тут нет. Это происходит само собой. Может быть, так сегодня играют в Нью-Йорке. Но в мое время актеры делали все обдуманно, сознательно. Они играли для зрителей. Не для себя самих. Актерская игра не была выплескиванием наружу душевной болезни.

Если я такой старый и консервативный, что не в состоянии понять модных критиков, то пошли они к черту! Могу ли я хорошо относиться к ней? Я повторяю одну и ту же сцену снова и снова, пока слова не начинают терять всякое значение. Я превращаюсь в опустошенного, выжатого человека. Снова надеюсь, что на этот раз она справится.

Пойми меня. Я буду делать это. Буду продолжать. Но это нелегко. И ты не помогаешь мне, приходя сюда и жалуясь на нее.

Джок не попытался ответить или возразить Карру. Как и ожидал Финли, этот подход оказался самым эффективным. Через несколько мгновений Карр тихо спросил:

— Что она говорит?

— Почти ничего.

— Даже когда вы остаетесь одни?

— Я не слишком много времени провожу наедине с ней.

— Да?

— Дейзи перестало это нравиться, — искренне сказал Джок.

— И давно это началось? — спросил Карр с настороженностью врача, заметившего важный симптом.

— С того вечера, когда вы ужинали с ней.

— О, — произнес Карр.

Отхлебнув виски со льдом, он сказал:

— Дейзи похожа на игрока, попавшего в полосу невезения. Она не может отойти от стола без выигрыша. И не может выиграть сама. Ей нужна счастливая рука. Чтобы обрести мужество. Подбери для нее такую сцену, которая заставит ее поверить в себя.

— Она не провалит сцену у озера, — сказал Джок.

— Тогда отснимем ее завтра!

На следующее утро, выйдя из своего трейлера, Дейзи узнала об изменении графика съемок. Сцена на берегу озера, которую собирались снимать через четыре дня, была перенесена на сегодня. Съемочная группа отправилась туда на рассвете. Актрису ждал джип. Престон Карр и Джок Финли уже уехали. Лишь парикмахер и гример Дейзи остались с девушкой, чтобы сопровождать ее.

Приближаясь к месту съемки, парикмахер и гример думали об одном: Господи, что делать с ее глазами? Они явственно выдавали тот факт, что Дейзи за всю ночь спала не больше двух часов.

Когда они прибыли на берег, к голубой воде, окруженной скалами и холмами из красной пустынной земли, все уже интенсивно работали. Там находились трейлеры, грузовики с генераторами, осветительные приборы, кресла, кабели, передвижная столовая, камеры, рельсы, операторские краны.

У кромки воды Джок, Джо Голденберг и Престон Карр обсуждали первый кадр с участием Карра. Пленка с панорамным видом натуры уже лежала в коробке. Джо запечатлел рассвет в пустыне, чтобы задать настроение. Он снял озеро, горы, их отражение в голубой воде, гладь которой еще не была нарушена рябью от лодок.

Для более интимных кадров Джок выбрал место, свободное от шумных, вездесущих катеров. Диалог предстояло записать в студии — там им не будет мешать шум пролетающих самолетов.

Когда ассистент сообщил Джоку, что Дейзи только что приехала, трое мужчин пошли поздороваться с ней. Они обменялись обычными в кинопроизводстве утренними поцелуями. Но сейчас, в этой сложной ситуации, поцелуи были напряженными, ненатуральными.

Сначала Дейзи поцеловал Джок, затем — Престон и, наконец, Джо. Каждый преследовал свою цель. Джок хотел оценить ее общее состояние. Не вызвала ли перемена в съемочном графике еще большего напряжения? Он почувствовал это, едва прикоснулся к Дейзи. Карр тоже хотел понять ее настроение. А Джо — увидеть, можно ли снимать Дейзи крупным планом, решить, какие линзы и фильтры понадобятся. Ответ был следующим — не сегодня. Однако он знал, что завтра она вряд ли будет выглядеть лучше. Может быть, даже хуже.

Джок сделал вид, что он должен отвести Джо в сторону, чтобы посовещаться с ним о съемке гор. На самом деле эти кадры уже были отсняты весьма удачно. Когда мужчины оказались у кромки воды, Джок указал рукой на далекие горы и их отражение в озере и спросил:

— Что вы думаете?

— Если завтра на студии увидят ее глаза, картину закроют.

— Телеобъектив может смягчить ее морщинки, — предложил Джок.

— Этого будет недостаточно, — возразил Джо.

— Что мы имеем?

— У нас есть вода, горы, лицо Престона Карра и тело девушки. Я не осмелюсь снимать ее крупным планом.

— Даже с рассеивающими линзами?

— Я уже начал снова пользоваться кисеей, и это не помогает!

— Как насчет задней подсветки?

— Я подсвечиваю сзади ее волосы так сильно, что скоро нельзя будет понять, кто это — мужчина или женщина! — Джо раздражали не вопросы Джока, а сознание ограниченности своих профессиональных возможностей. Ему нравилась девушка, он жалел ее и хотел помочь ей.

Задумавшись на мгновение, Джок сказал:

— Сделайте мне одно одолжение, Джо…

— Послушайте, я — оператор, а не волшебник, — печально произнес Джо.

— Мне требуется время. Дайте мне час или два. Поснимайте что-нибудь. Только дайте мне время. Потом делайте то, о чем я попрошу вас, без споров и обсуждений, словно мы договорились об этом две недели тому назад. Пожалуйста.

Джо Голденберг кивнул, затем он тотчас начал отдавать распоряжения своему ассистенту. Внезапно горы изменились, освещение стало более благоприятным.

Джок вернулся в свой трейлер и принялся яростно листать сценарий. Искать сцены, предшествующие эпизоду на озере и следующие за ним. Все они включали в себя крупные планы Дейзи. Конечно, можно снять эти сцены или вернуться к ним позже, когда Дейзи будет выглядеть лучше. Но это было опасным решением. Дейзи с трудом находила нужную игру и не сохраняла ее. Крупные планы окажутся в вакууме; Джок ненавидел такую искусственную технику съемки. Она будет применена в самом крайнем случае. Он найдет другой способ!

Наступил момент, сказал себе Джок Финли, когда необходимо проявить необычайную изобретательность, спасти фильм, спасти девушку. В любом творческом деле приходит час, когда слишком поздно отступать, а идти вперед — чистое безумие. Джок сталкивался с этим в театре, когда дата премьеры давит на тебя и нет времени сделать все необходимое. Такое случается и в кино, когда затрачено слишком много денег, чтобы отказаться от проекта, однако перспектива внушает страх. Сейчас Джок попал в такую ситуацию.

О чем он думал, утверждая, что ее имя гарантирует фильму успех? Эта девушка не могла гарантировать себе даже ночной сон! Ему, Джоку, следует проверить голову Марти! Это он совершил ошибку. Хитрый негодяй! Он боролся за сотню тысяч комиссионных в дополнение к его процентам исполнительного продюсера. Будет справедливым, если Марти, пытавшийся ухватить слишком большой кусок, благодаря собственной алчности превратит свою долю прибыли в ничто!

Предаваясь тихой ярости, Джок понимал, что дело не в Марти и не в руководстве студии. Именно он, Джок Финли, выбрал эту девушку. Причины были вескими. Она всегда находилась в центре внимания прессы. Ее местонахождения, мужья, любовники представляли большой интерес для доброй половины мира.

Если частица этого паблисити достанется Джоку Финли, то это благотворно скажется на его карьере. Если к тому же он добьется от нее хорошей игры, то закрепит за собой титул молодого гения в индустрии молодых талантливых людей.

Теперь казалось, что попытка закончится провалом. И ощущение неудачи заразит всю съемочную группу. Кинопроизводство сходно с ведением войны. Когда сражение может быть выиграно, все знают это и идут в бой с душевным подъемом. В других случаях, когда битва проиграна — еще не окончательно, но все же проиграна, — все также знают это. Дух войск падает, и главной задачей командира является снижение потерь, сохранение войска, упорядоченное, достойное отступление.

Но Джок Финли уже попадал в такие ситуации в искусстве более эфемерном и коварном, чем кино. При съемке фильма можно зафиксировать на пленке удачную игру актрисы и позже смонтировать куски. Но Джок пережил сходный кризис в театре, где ничего нельзя записать. И где все должно сработать, точно по волшебству, в один определенный вечер. В противном случае в послужном списке навсегда останется неудача.

Ему говорили, что Джулия Уэст — это беда. Блестящая, талантливая беда. Его не надо было предупреждать об этом. Он знал ее работу и репутацию.

Молодой Джок Финли (в то время Джек Финсток), его агент, продюсер Кермит Клейн понимали во время их первой встречи, что, если бы Джулия Уэст не была бедой, они бы не обсуждали сейчас назначение на должность режиссера юнца, поставившего всего два спектакля в авангардистских, внебродвейских театрах. Тем более что Джулия Уэст уже несколько лет не появлялась на сцене.

Только начинающий режиссер, стремящийся завоевать авторитет на Бродвее, мог согласиться работать с Джулией Уэст, пользовавшейся скверной репутацией.

Когда Кермит Клейн, полный, разменявший шестой десяток человек, в послужном списке которого было несколько хитов, поставленных на Бродвее достаточно давно, спросил двадцатипятилетнего Джека Финстока: «Вы знакомы с Джулией? Видели ее работу? Знаете что-нибудь о ней?» — Джек заверил продюсера: «Я ее видел. На сцене. И в Студии».

— Когда? — поинтересовался лысоватый, задыхающийся продюсер.

— Два года тому назад. Почему вы спрашиваете?

— Два года назад? Ну… — произнес Клейн, обращаясь скорее к агенту, нежели к Джеку. Агент, дородная женщина с большим бюстом, печально покачал головой. Два года тому назад — значит, еще до нервного срыва.

В дни молодости Джока Финли, когда речь шла о Джулии Уэст, слова «до» и «после» относились к ее срыву.

Джек Финсток понял эту безмолвную игру.

— Послушайте, мистер Клейн, актриса не может потерять талант. Если он был у нее, то останется навсегда! Проблема только в том, чтобы раскрыть его.

— Почему вы считаете, что вам удастся это сделать? — спросил Клейн. Он не понимал, в чем причина оптимизма Финстока — в его энергии или полном незнании ситуации. — Логан не справился с ней. И Казан едва не сошел с ума. С ней тяжело работать.

— Я не говорил, что с ней легко работать! — выпалил Джек. — Как долго вы будете сравнивать каждого молодого режиссера с Логаном и Казаном, которые, кстати, больше не работают в театре? Вы похожи на бейсбольного менеджера, который отказывается выпустить команду на поле, пока он не получит Бейба Рута. Мистер Бейб Рут умер! А зрители ждут!

— Что вы намерены предпринять? — внезапно спросил Клейн.

Джек неожиданно подался вперед; его лицо горело.

— Что, по вашему, я должен делать? Я — режиссер!

Клейн улыбнулся, посмотрел на агента Джека и грустно произнес:

— Хорошо, когда молодой человек, работающий в театре, имеет какую-то другую профессию, приносящую ему доход. До моего первого хита я работал управляющим четырех доходных домов, принадлежавших моему дяде. Одновременно я продюсировал спектакли. Порой мне хочется вернуться к той работе. А кем работаете вы?

— Я — посыльный в суде, — признался Джек.

— Посыльный в суде! — засмеялся Клейн. — При вашем-то честолюбии!

Джек подался вперед, не обращая внимания на то, что агент положил ему руку на плечо.

— Эта работа дает мне массу преимуществ! Я работаю в удобное для меня время. В промежутках между занятиями, репетициями и… встречами с толстыми, самодовольными негодяями, называющими себя продюсерами!

Клейн перестал смеяться. Он посмотрел на агента. На лице женщины появилась виноватая материнская улыбка: «Вы сами напросились на это, Кермит.»

— Может быть, мы ставим вопрос неправильно, — сказал Клейн. — Возможно, следует спросить, а поладит ли с ним Джулия Уэст?

Он повернулся к Джеку.

— Я не хотел вас обидеть. Я просто удивился. Большинство молодых людей, когда я спрашивал их, отвечали, что работают у своих отцов, или в «Мейси», или продают страховые полисы.

— Я пытался продавать страховые полисы, — признался Джек. — Мне это не понравилось. Кто станет покупать их у мальчишки?

Клейн заговорил серьезным тоном.

— Шоу-бизнес — ненадежное занятие. По правде говоря, я не советую никому бросать ради него стабильную работу. Потерпев неудачу в театре, человек уже не может вернуться к прежней жизни. В этом бизнесе нет ни одного психически здорового человека. Когда вы поймете это, будет уже поздно. Потому что вы уже станете его частью, и вам будет казаться, что безумен весь остальной мир. Поэтому я не решаюсь никого воодушевлять.

— Если я потерплю неудачу, то на следующее утро вернусь в суд и буду снова разносить повестки, — сказал Джек. — Я не стану винить вас.

— Мне пришла в голову фантазия, — заявил Клейн. — Падает атомная бомба. Все человечество уничтожено. Выжили только два человека. И пока один из них ищет что-нибудь съедобного, другой заявляет: «У меня есть превосходная идея спектакля для одного актера…»

Клейн повернулся к телефону, набрал номер, дождался ответа.

— Это Кермит Клейн. Я хочу поговорить с Одри. Одри? Это Кермит. У меня в кабинете сидит Джек Финсток. Вы знаете этого молодого человека, поставившего два внебродвейских спектакля…

— И телеспектакль с Полом Муни, — вставила женщина-агент.

— И телеспектакль с Полом Муни. Помните. Да, да, думаю, справится. Я уверен. В любом случае давайте устроим встречу. Завтра?

Клейн заглянул в свой календарь.

— В пять! Нет, Одри, нет, в три я не могу.

— А я могу! — твердо произнес Джек, чтобы Одри его услышала.

Клейн недовольно посмотрел на Джека, затем, словно желая проучить его, сказал в трубку:

— Одри, мистер Финсток свободен в три часа. У вас в кабинете? Хорошо! Он придет.

Клейн положил трубку и придвинул свой календарь к Джеку. Финсток удивленно взглянул на своего агента.

— Посмотрите! — приказал Клейн. — Есть ли у меня дела в три часа?

Джек увидел, что с половины третьего до шести у Клейна нет встреч.

— Вы, возможно, пожелаете знать, почему я сказал, что занят в три часа и свободен — в пять. Потому что, молодой человек, я хотел проверить, способна ли Одри добиться того, чтобы Джулия Уэст до пяти оставалась трезвой! Но вы так сильно желаете получить этот шанс, что готовы явиться куда угодно в любое время. Я понимаю вас, и мне приятно общаться с таким молодым человеком. Меня тошнит от старых звезд и старых режиссеров, которых надо обхаживать, уговаривать, заманивать в театр. Мне по душе энтузиазм. Я люблю молодежь.

Но помните одну вещь. В вашем энтузиазме таится одна опасность. Вам покажется, что эта дама лучше, чем она есть на самом деле. Что она более трезвая. Вы будете прощать ей слабости, возраст. Стремясь использовать шанс, вы закроете глаза на все это. В конце концов, для молодого, никому не известного Джека Финстока… знаете, это звучит не слишком впечатляюще, вам надо сменить имя и фамилию… так вот, для молодого человека весьма лестно и заманчиво поставить спектакль с Джулией Уэст. Но вы заплатите за этот шанс. Может быть, будете платить за него всю жизнь. Так что не обманывайте себя и меня. Посмотрите на нее безжалостными глазами. Оцените вероятность провала и успеха. Сходите завтра на эту встречу и позвоните мне сразу по ее завершению. И будьте честны со мной. А главное — с самим собой!

— Хорошо, мистер Клейн, — искренне и уважительно произнес Джек Финсток.

Кивнув, продюсер повернулся к агенту Джека:

— Сара! Я хочу, чтобы вы сказали мне честно: где еще в этом мире, в каком другом бизнесе, зрелый, опытный пятидесятишестилетний человек отдаст свое будущее и репутацию в руки сумасшедшей актрисы и двадцатипятилетнего юнца?

Когда Джек увидел Джулию Уэст, она стояла спиной к двери и разглядывала портреты, которые Одри повесила на стену над старым мраморным камином. Там были надписанные фотографии умерших, исчезнувших, похороненных звезд. И уехавших в Голливуд, что для Одри было равнозначно их смерти.

Повернувшись, Джулия Уэст увидела Джека; она не услышала звука открываемой двери; на ее лице появилось удивленное выражение. Она улыбнулась и протянула ему руку. Он подошел к камину и пожал ей руку. Она ответила на его мягкое пожатие. Похоже, она действительно обрадовалась, увидев Джека.

Сара выждала мгновение, затем сказала:

— Мистер Финсток, пожалуйста.

Она указала на большое кресло, стоявшее у письменного стола.

— Хотите чаю? — предложила Одри.

Джек только сейчас заметил, что они пили чай. Чашка и блюдце Одри стояли на столе. Чашка Джулии находилась на камине, возле улыбающейся актрисы. У нее было хорошее лицо, отличная зрелая фигура.

Одри заговорила первой, как истинный агент.

— Джулии очень понравился сценарий. Конечно, она хотела бы обсудить с вами некоторые изменения. Но в целом он ей понравился…

— Я тоже хотел бы кое-что изменить, — сказал Джек.

— Мы полагаем, что сможем получить доработанный вариант весьма скоро. Если же мы ошибемся на сей счет, это позволит нам узнать об авторе нечто такое, что лучше знать с самого начала. Что касается исполнителя главной мужской роли, то Джулия думает…

— Одри, дай высказаться молодому человеку, — тихо, дружелюбно перебила агента Джулия.

Это было сказано приветливо, однако сразу установило дистанцию, подчеркнувшую их возрастную разницу. Джулии Уэст было не более сорока одного года. А Джеку — двадцать пять. Если он был молодым человеком, то она определенно не была старой женщиной.

Он заговорил, сел в кресло, но вскоре встал — так он с большей свободой излагал свои многочисленные соображения. О сценарии. Об изменениях. О подходящем актере. О структуре пьесы. О стиле постановки.

Сначала он обращался к ним обеим, поскольку считал необходимым завоевать одобрение Одри тоже. Но потом, воодушевленный внимательным взглядом Джулии, он заметил, что говорит только для нее. Она по-прежнему стояла у камина. Время от времени актриса потягивала чай. Но это не мешало Джеку. Она поднимала чашку и снова ставила ее на мрамор совершенно беззвучно.

В конце обсуждения Одри одобрительно посмотрела на Джека.

— Думаю, мы отлично поладим, — тихо сказала Джулия.

Этой одной фразой Джулия Уэст выделила Джека из толпы начинающих, новичков, учеников; она признала в нем профессионального бродвейского режиссера. Перед уходом Джека они пожали друг другу руки. Он держал ее руку в своей, пока Джулия вспоминала отдельные его замечания, которые произвели на нее впечатление. Джек искал признаки того, чего опасался Клейн. От Джулии не пахло спиртным. Он не увидел в ее глазах ничего, кроме легкой астигматичной дымки. Ей следует носить очки, подумал он.

Выйдя на улицу, он поспешил к ближайшей аптеке, где был телефон. Он едва не выронил монету, вставляя ее в щель. Набрал номер.

— Ну, Финсток?

— Она великолепна, мистер Клейн! Ей понравился сценарий. И мои идеи насчет доработки. Мы нашли общий язык по всем вопросам.

— Хорошо, хорошо, — настороженно произнес Клейн. — А как она выглядела.

— Потрясающе!

— И была… трезвой?

— О, да! Она пила только чай.

— Чай…

Клейн, похоже, успокоился.

— Это звучит отлично, Финсток… Господи, давайте прямо сейчас подберем вам новую фамилию. Пока еще не начали рисовать афиши. Честно говоря, по-моему, «Джек Финсток» звучит не слишком изысканно. Мы придумаем вам другую фамилию.

— Но мне нравится моя! — возразил Джек.

— Хорошо, не обижайтесь. Подумайте об этом. Господи, если нам не нравится название пьесы, мы его меняем. Что ужасного в том, что вы смените фамилию? В любом случае я звоню Одри и начинаю переговоры. До завтра, малыш.

В течение всего подготовительного периода Джулия была доброжелательной, приветливой, сговорчивой. И она поглощала в больших количествах чай. Джек проводил с ней много времени, присутствовал на встречах с автором, художником, участвовал в подборе актеров; они сидели в темных пустых театрах, смотрели и слушали красивых, а иногда и талантливых молодых людей, так же, как Джек, мечтавших получить шанс.

В основе пьесы лежал роман между зрелой женщиной и одноклассником ее сына; все известные актеры-мужчины были недостаточно молоды для этой роли. Проблема заключалась в том, чтобы найти юношу, готового стать звездой, обладающего молодостью и другими качествами, которых требовала роль.

В часы бесконечных прослушиваний Джек, Кермит Клейн и Джулия Уэст сидели рядом. Иногда, когда молодой актер производил впечатление на Джулию, она касалась руки Джека и пожимала ее весьма осторожно. Это был чисто деловой жест.

Им пришлось просмотреть в поисках подходящего молодого человека множество спектаклей. Когда они в перерыве стояли в вестибюле — Джулия была заядлой курильщицей, — Джек замечал, что актрису узнают. Иногда он слышал изумленный шепот: «Джулия Уэст». Это ему льстило.

В один из таких вечеров они встретили Джимми Мак-Дэниэла. Они прошли за кулисы; Мак-Дэниэл оказался славным, скромным, искренним молодым человеком. Он почувствовал себя польщенным тем, что звезда Джулия Уэст нашла время зайти к нему. Они повели его в «Дауни», где, в отличие от «Сарди», не было туристов, желающих посмотреть на знаменитостей.

Джулия держалась с Мак-Дэниэлом ласково и дружелюбно — так же, как с Джеком с момента их знакомства. В начале четвертого она встала из-за стола и сказала:

— Вы — весьма талантливый молодой человек. Мы еще увидимся.

Джек оплатил счет и отвез Джулию домой. Он, как всегда, расстался с ней у двери.

— По-моему, это наш юноша, — радостно сказала она.

Кажется, он понравился ей как мужчина, подумал позже Джек. Это отлично. Отношения будут выглядеть на сцене более убедительно.

Джек весь вечер внимательно следил за Джулией. За все время их общения она впервые пила спиртное. Водку с лаймовым соком. Только один бокал. Не больше. Это было даже лучше, чем полное воздержание. Если Джулия могла выпить бокал и отказать себе во втором, это означало, что она миновала опасную точку.

Первое чтение пьесы прошло гладко. На голой сцене находились Клейн, автор, Одри, агент Джека, два важных спонсора и все актеры. Джек контролировал чтение; перед ним на длинном столе лежали часы. Некоторые актеры играли свои роли, другие просто читали текст. Молодой человек, которому досталась роль сына Джулии, часто ошибался.

Но Джек знал, что первое актерское чтение значит не слишком много. Если ты уверен в своем актере, то ты предвидишь, что он сможет продемонстрировать через четыре недели репетиций.

Джулия читала очень грамотно и сдержанно, лишь обозначая чувства и передавая темп действия.

Когда чтение закончилось, Джек и Клейн отошли в угол сцены. Они говорили тихо и быстро.

— Актеры хорошие, — сказал Клейн. — За исключением одного малыша. Отвратительная дикция! Мы вышли за пределы установленного времени, хотя и ненамного. У нас будут проблемы со сценой Джулии перед концом второго действия. Но мы справимся.

— Не волнуйтесь из-за этого малыша, — сказал Джек Финсток. — Я работал с ним в студии. Он очень хорош. Вы правы насчет второго действия. Я долго уговаривал Сидни Лампрехта. Но вы знаете авторов. Джулия будет просто великолепна!

— Она по-прежнему не пьет?

— Один раз. Я видел, что она выпила бокал. В остальных случаях Джулия обходилась чаем, — успокоил его Джек.

— Малыш, удерживай ее в таком состоянии, и ты добьешься успеха. Потому что Джулия идеально подходит для этой роли, — сказал Клейн. — Теперь я хочу показать ей эпизоды рекламы. Через неделю целая страница воскресного приложения к «Таймс» будет посвящена спектаклю. Это большая удача.

Клейн собрал всех возле стола и разложил на нем макет рекламы. Кермит Клейн представляет Джулию Уэст в новой пьесе Сидни Лампрехта. Под названием спектакля шли фамилии актеров, затем — «Режиссер — Джек Финли». Последняя строчка была набрана довольно крупным шрифтом, хотя и не таким крупным, как имя и фамилия актрисы.

Джек перевел взгляд с рекламы на своего агента, затем на Клейна.

— Что значит — «Финли»?

— Я думал, мы договорились… — Клейн сделал такое лицо, словно его предали.

— Вы предложили. Но я не согласился! — резко выпалил Джек. — Думаю, мы сможем внести правку в рекламу, — недовольно произнес Клейн, давая понять, что сделать это будет непросто.

— Финли… Финли… — произнесла Джулия Уэст. — Мне нравится, Джек. И я еще никогда не имела шанса дать режиссеру новую фамилию. Джек Финли. Джек Финли. Мне нравится!

Она взяла его руку, вложила в нее карандаш, сжала пальцы Джека и заставила расписаться: — Джек Финли.

— Видите, как просто, — улыбнулась Джулия. — Логан, Казан и Финли. Звучит как название юридической фирмы. Естественно и просто. Пожалуйста, оставьте.

Джулия умела улыбаться так ласково и приветливо, что у людей появлялось желание сделать для нее что-то приятное. Джек ответил на ее улыбку и кивнул. Проблема разрешилась; Джек сменил фамилию. Репетиция, начавшаяся весьма успешно, продолжилась.

Первые намеки на неприятности появились на четвертый день. Они застряли на сцене в спальне. Героиня Джулии приехала в колледж навестить сына. Юноша находился на занятиях, но его сосед, которого играл Мак-Дэниэл, остался в комнате. По ходу сцены возникал физический контакт между матерью и соседом сына.

Во время перерыва Джулия вызвала Джека в свою гримерную — простую и некрасивую, как все театральные гримерные, используемые для репетиций. Лампы были без абажуров; они давали резкий, яркий свет. Джулия причесывала волосы — она постоянно делала это. Сейчас, при резком освещении, казалось, что ей не сорок один, а пятьдесят один год. Ее лицо стало безобразным, полный подбородок висел. С гордо поднятой головой она потягивала чай из пластмассовой крышки от термоса, который актриса ежедневно приносила на репетицию в кожаной сумке.

Она заговорила, и Джеку показалось, что ее бьет озноб.

— Я не вынесу его прикосновения.

Джулия произнесла эту фразу тихо, тщательно выговаривая каждый слог.

— Чьего? — спросил ничего не подозревавший Джек.

— Мак-Дэниэла. Я его терпеть не могу.

— Мы вместе его выбирали. Он вам понравился.

— Это было до того, как я обнаружила, что он — гомик. Теперь я не могу находиться рядом с ним. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне в этой сцене.

— Но это — главный момент сцены.

— Мне очень жаль, — сказала она, потягивая чай из пластмассовой крышки. — Придумайте что-нибудь, измените сюжет.

— Начнем с того, что он не гомик, — сказал Джек. — Если бы он был гомиком, я бы сразу это заметил.

— Говорю вам, он — гомик! — повысила голос Джулия.

— Неважно, кто он. Если вам не нравится, давайте заменим его, — предложил Джек, хотя он считал, что Мак-Дэниэл идеально подходит для этой роли и дает возможность осуществить творческую режиссуру. — Если вы чувствуете себя дискомфортно, вы не сможете сыграть любовные сцены во втором и третьем действиях.

— Я не хочу причинять ему боль, — почти печально произнесла Джулия. — Но мы действительно должны думать о спектакле. Это важнее всего!

— Я скажу Кермиту. Мы немедленно начнем поиски.

— Спасибо, Джек, спасибо.

Она сжала его руку.

— Это не только в моих интересах, но и в ваших тоже, дорогой. Я хочу, чтобы ваш бродвейский дебют стал хитом. Большим, шумным хитом!

Кермиту Клейну Мак-Дэниэл тоже нравился. Но, как и Джек, он чувствовал, что ради спокойствия Джулии от него лучше отказаться. Они заменили молодого человека. Новый актер, Клинтон, был хуже Мак-Дэниэла, но он нравился Джулии, и это делало замену целесообразной.

Репетиции продолжались. На десятый день, когда состоялся первый прогон заключительной сцены без сценариев в руках, Джулия была в ударе. Она сыграла сцену прекрасно почти до конца, помня каждое слово из диалога, впервые демонстрируя мощь своего таланта и душевную тонкость, делавшие ее великой актрисой. Джек и Кермит Клейн сидели рядом в восьмом ряду.

Начиная с середины сцены, Кермит постоянно тихо шептал:

— Господи… Господи… она великолепна… великолепна!

Протянув руку, он ущипнул Джека за щеку. Оптимизм Клейна был преждевременным, потому что через несколько мгновений Джулия забыла свои слова. Когда ассистент режиссера подсказал ей, она повернулась к нему и произнесла:

— Не раскрывайте вашего поганого рта, пока я не попрошу об этом!

Это было первым проявлением дурного характера Джулии за все время работы над спектаклем. Она отвернулась, отошла в сторону, закрыла руками лицо, потом сдавила ими горло, оставив на коже красные следы. Джек побежал по темному проходу; Кермит Клейн последовал за ним.

Они поднялись по ступенькам на сцену. Джек подошел к Джулии; Клейн задержался в нескольких шагах от режиссера. Джек обнял актрису.

— Джулия?

Она, похоже, начала обретать покой в его объятиях.

— Извините, — прошептала она. — Я сожалею, что нагрубила ассистенту режиссера. Скажите ему это.

— Он понимает. Мы все испытываем напряжение.

— Нет, скажите ему, — настойчиво прошептала актриса.

Джек повернулся к молодому ассистенту.

— Боб, Джулия сожалеет. Она не хотела вас обидеть.

Молодой человек кивнул; его лицо все еще было напряженным и фасным.

— Я сам виноват. Мне не следовало торопиться с подсказкой.

— Уведите меня, — попросила Джулия Джека.

Он повел ее в сторону гримерной, но она сказала:

— Домой!

— Джулия, мы должны работать еще четыре часа. У нас напряженный график. Пожалуйста.

Джек посмотрел на Кермита, ища помощи и поддержки.

— Джулия, дорогая, — сказал Кермит. — Отдохните. Мы поработаем над другой сценой. Полежите, отдохните немного. Мы вернемся к этой сцене позже.

Она еле заметно, но твердо покачала головой. Кермит приблизился к Джулии. Она уткнулась в плечо Джека.

— Джулия? — произнес Кермит.

Наконец она сказала:

— Я могу поговорить с вами?

Джек и Кермит переглянулись, потом Кермит спросил:

— Наедине?

— С вами обоими, — прошептала актриса.

Джек отпустил актеров на ленч. Кермит, Джулия и Джек отправились в тесную, пыльную гримерную. Актриса села перед зеркалом, дотронулась до прически, словно хотела поправить ее. Отпила чай из пластмассовой крышки.

Джулия смотрела то на отражение Кермита, то на отражение Джека — в зависимости от того, кто говорил в данный момент или к кому обращалась она.

— Я больше не могу! Не могу!

Джек посмотрел на отражение Кермита.

— Послушайте, дорогая, — начал Джек. — Вы устали. Вы слишком много работали.

Они неправильно поняли ее, и она произнесла более твердо:

— Я не могу работать, когда он смотрит на меня!

— Кто? — спросил Джек.

— Автор! Этот чертов автор! Вот кто!

— Он сидит в последнем ряду и ведет себя очень тихо, — смущенно заметил Джек. — Когда он хочет что-то сказать, он обращается только ко мне. Он проявил большую сговорчивость в отношении купюр и изменений.

— Конечно! — слишком быстро согласилась она. — Почему нет? Мы взяли его убогое дерьмо и делаем из него пьесу. Так вот — больше этого не будет. Не будет!

— Но это работает! — испуганное лицо Кермита покрылось испариной. — Джулия, дорогая, мы сидим здесь. Мы можем видеть. Это работает! Эта роль — ваша лучшая со времени…

Она заставила его замолчать, просто на мгновение подняв глаза — резко, сердито. Кермит едва не произнес одно слово, которое она не могла слышать.

Джулия заговорила почти печально.

— Возможно… возможно, мне не следует находиться здесь. Возможно, мне надо уйти ради спасения спектакля. В конце концов спектакль — это самое важное. Я всегда говорила это. С моего первого проведенного в театре дня. Вы знаете это, Кермит.

— Да, да, Джулия, знаю, — солгал Кермит.

— Вероятно, я должна уйти. И позволить вам взять другую актрису. Время еще есть.

В голове Кермита промелькнула тысяча мыслей: театр в Нью-Хейвене, нью-йоркская премьера, остаток денег в банке, дата премьеры в Бостоне, потеря театральной субсидии, реклама, аванс, приемы — все это зависело от участия в спектакле Джулии Уэст. Компания с переулка Шуберта сомневалась в пьесе и предоставила им театр только из-за Джулии. Все предварительное паблисити держалось на имени Джулии Уэст. Драматург и режиссер были еще молоды и не заслуживали большого рекламного пространства. Что скажут спонсоры, если он попросит у них дополнительные средства на замену главного «козыря» — Джулии Уэст?

Джек думал лишь об одном. Если Джулия Уэст уйдет, критики потеряют всякий интерес к постановке. Слухи погубят его еще не начавшуюся карьеру. Джек Финли не справился со звездой. Джек Финли не довел спектакль до премьеры. Джек Финли упустил свой шанс. Его первая бродвейская постановка закончилась крахом. Нет, он не может заменить Джулию Уэст другой актрисой.

— Джулия, вы не должны уходить, — сказал он. — Я не позволю вам сделать это. Я сидел здесь и видел вас. Вы помните наши беседы до начала репетиций. Сценарий не стал хуже с той поры. Если вас что-то беспокоит, скажите мне! Я это исправлю. Но не говорите больше об уходе. Хорошо?

Она посмотрела на отражение Джека, взяла режиссера за руку и прижала ее к своему лицу. Казалось, что его близость успокаивала эту женщину.

— Я не могу сыграть финальную сцену в ее нынешнем виде, Джек, — сказала Джулия. — Этот юноша не должен уйти от этой женщины.

Глаза Кермита встретились в зеркале с глазами Джека. Говори с ней, убеди ее! — беззвучно произнес Кермит.

— Дорогая, в этом заключается сила пьесы. Подобный роман может быть лишь коротким. Вы заставляете зрителей жалеть вас и великолепно добиваетесь этого.

— Джек, эту сцену играю я! Поэтому говорю вам — она плохая. Я не могу играть третье действие, если оно заканчивается уходом юноши. Думаю, вам лучше взять другую актрису.

— Джулия, пожалуйста! Я даже слышать об этом не хочу! — воскликнул Джек.

Скрывая свою панику, Кермит вмешался в разговор.

— Послушайте, продолжайте пока репетицию. Я пойду выпью с автором и обсужу с ним этот вопрос. Хорошо, Джулия?

Она, похоже, смягчилась.

— Кермит, дорогой, пожалуйста, объясните ему — если он не будет приходить в театр, всем станет легче. Конечно, пощадите его чувства. Я не хочу слыть актрисой, которая дурно обращается с авторами.

Перед окончанием рабочего дня ассистент режиссера передал Джеку записку от Кермита с просьбой сразу после репетиции зайти к нему в офис. Сама репетиция прошла исключительно хорошо — только последние две минуты финальной сцены Джулия совсем не играла. Но остальная часть третьего действия выглядела превосходно для десятого дня работы.

Когда Джек пришел в офис, секретарь Комитета уже покинула свое место; дверь кабинета была открыта.

— Джек! — позвал Кермит. — Входите.

Шагнув в кабинет, Джек увидел сидящего на диване Сидни Лампрехта. Автор был явно обижен, рассержен.

— Естественно, он волнуется, — сказал Кермит. — И хочет знать ваше искреннее мнение.

Автор посмотрел на Джека. В глазах драматурга блестели слезы.

— Сид, если это мешает ей, пожалуйста исчезните на несколько дней. Не приходите в театр. Все существенные изменения уже позади. Возможно, теперь будут только небольшие сокращения. Я не стану ничего делать, не обсудив это с вами заранее.

Автор немного успокоился.

— Вы должны признать, что я легко соглашался на сокращения и изменения, ведь правда, Джек?

— Конечно, Сид. Именно поэтому я уверен, что мы сможем работать вместе до премьеры. Только не в театре, не рядом с ней.

— Я охотно перестану посещать репетиции, — признался автор. — Последние дни она излучает ненависть. Я чувствую это на последнем ряду. Но она — прекрасная актриса. И вы поможете ей сыграть великолепно. Действительно, зачем мне каждый день присутствовать на репетициях?

Джек испытал недолгое облегчение.

— Вы должны сделать для меня одну вещь, — продолжил автор. — Не позволяйте ей менять концовку!

Джек посмотрел на Кермита.

— Разве я согласился изменить концовку? Кермит в моем присутствии сказал ей, что концовка остается прежней!

— Спасибо, — с жаром произнес автор.

Он подошел к Джеку, пожал ему руку.

— Она больна. Да, больна! Но вы способны управлять ею. Она делает все, что вы хотите. Обещайте мне, что финал останется без изменений, и я буду держаться подальше от Джулии Уэст.

— Сид, ваша пьеса не допускает другого конца. Он понравился мне больше всего, когда я читал текст. Так что не волнуйтесь. Даю вам слово. Финал останется.

Сидни Лампрехт обнял Джека и повернулся к Кермиту, все еще крепко сжимая плечи режиссера.

— Пока существуют такие режиссеры, театр не умрет! Еще есть смысл сочинять в муках пьесы и ставить их!

Лампрехт ушел. Джек измученно опустился на диван. Но Кермит так посмотрел на режиссера, что тот настороженно поднялся.

— Что, Кермит?

— Чай, — сказал Кермит. — Чай!

— Кермит?

— Вам известно, сколько чая она выпивает?

— Это для голоса, — объяснил Джек.

— Это водка! Чистая водка! Слегка подкрашенная.

— Откуда вам это известно?

— Пока вы репетировали, я заглянул в ее гардеробную и попробовал жидкость. Это водка! Она может пить ее целый день, и вы ничего не заподозрите. Она не имеет запаха.

— Джулия не кажется пьяной… Я могу поклясться…

— Конечно! Ее возможности безграничны. Она никогда не кажется пьяной. Но она пьяна! Этот взгляд, близорукие глаза. Вы сказали, что ей нужны очки. Ей нужно меньше пить «чай».

— Я могу поклясться… — повторил Джек и кое-что вспомнил. — В тот первый день, в кабинете Одри, тоже?

— Да, тоже. Я знаю, потому что говорил с Одри сегодня днем. Она призналась. Сказала, что Джулии это необходимо. Что, если мы будем обращаться с ней правильно, все обойдется.

Кермит поднялся с кресла, подошел к окну и посмотрел на сумерки, опускающиеся на Бродвей. Он увидел их театр. Люди, возвращающиеся домой с работы, покупали билеты на новый спектакль Джулии Уэст.

— Господи, — сказал он. — Если бы она только…

Кермит перебил себя.

— Мы у нее в руках. Без Джулии спектакля не будет. С ней нас отделяет от несчастья одна чашка «чая». Она может погубить нас обоих. Если я не сделаю «хит» в этот раз…

— Не беспокойтесь, Кермит. Все будет в порядке. Клянусь вам…

— Логан клялся. Казан клялся. Она едва не погубила их, — печально произнес Кермит.

Джек поднялся, подошел к окну, встал возле Кермита и устремил взгляд на Бродвей. Огни уже горели, хотя еще не стемнело полностью. Неоновая реклама бежала, дышала, объявляла, искала, соблазняла, обещала.

Джек глядел в окно, потому что смущение мешало ему смотреть на Кермита; он боялся выдать себя.

— Я никогда не говорил об этом вслух, Кермит. Потому что это звучит нелепо. Я не мог объяснить это даже моей матери, когда она хотела отправить меня в стоматологическое училище.

Кермит, я должен работать в театре. Должен. Дело не в огнях. И не в публике. Даже не в славе и деньгах, которые, знаю, однажды придут ко мне. Я просто испытываю потребность работать в театре. Заниматься режиссурой. Ставить хорошие спектакли. Добиваться совершенства. Я знаю это с двенадцати лет, когда моя учительница повела нас на утренний спектакль. Я впервые попал в настоящий бродвейский театр! Я сидел и думал: Господи, это реальность. Это не телевидение. Не большой, плоский киноэкран, а все настоящее!

Но я ощущал и нечто другое. Даже в двенадцать лет. Я чувствовал, что могу сделать лучше. Я даже сказал об этом моему приятелю, когда мы возвращались на метро в Бруклин. Он засмеялся, и я понял, что не должен говорить так, пока не докажу это.

Но я могу сделать лучше, Кермит! Могу! И сделаю. Никакая актриса, никакая звезда, пьяная или трезвая, сумасшедшая или нормальная, не отнимет у меня шанс доказать это! Потому что ничем другим на этом свете я не хочу заниматься. Ничем! Я должен это сделать. Стать лучшим в театре или умереть.

Кермит молча смотрел в окно, пытаясь разглядеть лицо Джека, отражавшееся в стекле. Джек говорил абсолютно искренне.

— Я доведу ее до премьеры, Кермит. Сделаю для вас хит!

Кермит уже много раз слышал подобные обещания. Иногда их выполняли. В большинстве случаев — нет. Однако всегда режиссер говорил так же искренне, как Джек Финсток. А точнее, Джек Финли.

До премьеры в Нью-Хейвене все шло нормально. Последний прогон без декораций перед отъездом из Нью-Йорка был самым трогательным и впечатляющим. С последним действием была проблема. Джулия испытывала дискомфорт. Но она играла — не безупречно, но достаточно хорошо для Нью-Хейвена и первого публичного представления.

Она продолжала пить свой чай; Джек постоянно следил за ней. Ему казалось, что она пьет не больше, чем прежде. Но он находился рядом с ней не двадцать четыре часа в сутки.

Они приехали в Нью-Хейвен на поезде. Джек отвез Джулию в гостиницу «Тафт», находившуюся возле театра. Помог отнести чемоданы в номер. Она сама несла свой термос. Джек поставил чемоданы на пол. Джулия обвела взглядом гостиницу.

— Господи, опять этот номер. Его не ремонтировали одиннадцать лет! — Она улыбнулась. — Приятно снова оказаться здесь.

Джулия шутливо поцеловала Джека и продолжила:

— Это все вы, вы. Они удивлены. Они, верно, заключили пари, что я не продержусь до этого момента. После… моего ухода…

— Дорогая, отдыхайте, — сказал Джек. — Я хочу спуститься вниз и проверить сцену. Посмотреть декорации и освещение.

Она кивнула, отпуская его. Но, прежде чем он ушел, Джулия прижала свое лицо к его щеке.

— Мы сделаем это. Сделаем. У нас будет хит! А теперь идите, — прошептала она.

Он вышел через заднюю дверь на сцену. Она была темной, но декорации уже висели. Художник следил за расстановкой мебели. Джек спрыгнул в проход и попятился назад, глядя на сцену. Девяносто пять процентов зрителей увидят все происходящее. Только боковые места не обеспечивали полного обзора.

Он остановился в глубине зала. Из Бруклина в Нью-Хейвен! Внезапно кто-то приблизился к Джеку. Это был Кермит.

— Это всегда волнующе. Всегда. В первый раз. И в последний раз, — произнес Финли.

— Как она?

— Нормально. Хорошо.

— Готова к премьере?

— Несомненно! — воскликнул Джек.

— Хорошо. Хорошо, — без ликования, но с надеждой в голосе сказал Кермит.

Они занялись освещением сцены. Разногласия между Джеком и художником оказались незначительными. Потом Джек отпустил всех на ужин до девяти, когда должна была состояться первая техническая репетиция.

Оставшись в одиночестве, Джек снова поднялся и осмотрел декорации. Под его ногами лежал мягкий, роскошный ковер. Сам он еще никогда не жил среди такой дорогой мебели. И все же в каком-то смысле она была его мебелью — он сам выбирал ее. Все было его — декорации, спектакль, успех. Или провал.

Техническая репетиция заключалась в проверке дверей и наличия проходов между предметами обстановки для свободного передвижения актеров. Они проконтролировали, соответствует ли временная длительность отдельных фраз расстоянию, которое преодолевали актеры, произнося их. Освещение пришлось подправить, потому что появление актеров на сцене изменило его.

Все это время Джулия была спокойной, серьезной, деятельной. Когда у юного Клинтона возникла проблема с подходом к актрисе, она сама предложила изменить свою позицию в этой сцене.

Кермит постепенно обретал уверенность и спокойствие. Он даже позволил себе улыбнуться Джеку, который шагал взад-вперед по проходу, разглядывая сцену, декорации, реквизит, давая указания и распоряжения осветителям, актерам, своему ассистенту.

Время перевалило за полночь. Они уже добрались до последней сцены, которая должна была пройти легко, потому что являлась самой простой в техническом отношении. Кермит распорядился принести кофе и бутерброды, чтобы люди перекусили перед сном.

Они репетировали последнюю сцену, в которой юноша уходит от Джулии. Последние объятия, последний поцелуй, прощание. Все это время сын героини ищет в коридоре друга, не догадываясь о его отношениях с матерью. Любовник Джулии должен был оставить на сцене одинокую, стареющую женщину, только что потерявшую свою последнюю любовь.

Впервые за этот вечер Джулия столкнулась с трудностями. Ей не давались подход к партнеру и прощание с ним. Она не могла объяснить причину. Джек поднялся на сцену и показал Джулии, как она делала это ежедневно в течение нескольких недель.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Но я постоянно испытывала дискомфорт. Теперь я понимаю, что вся сцена решена неверно!

Кермит подался вперед, но удержал себя.

Джек приблизился к Джулии и зашептал:

— Джулия, со сценой все в порядке. Я вижу это. Чувствую. Она решена верно.

Актриса энергично покачала головой.

— Я не могу сыграть это!

— Последнюю неделю мы репетировали всю пьесу дважды в день! Вы делали это отлично!

— Конец не понравится зрителям. Они в него не поверят. Я не могу появиться в спектакле с таким финалом!

Она повысила тон, и Джек испугался за моральный настрой остальных актеров.

— Джулия, дорогая, сделайте это сейчас, — прошептал он. — Потом мы отпустим всех и поговорим.

Она кивнула. Доиграла сцену включая уход юноши, но делала все машинально, безучастно.

Принесли кофе и бутерброды. Джек не смог быстро избавиться от людей. Пока они ели и пили, Финли и Кермит отошли вглубь зала.

Кермит произнес тихо и бесстрастно:

— Я бы убавил освещение.

— Зачем? Все происходит днем. Освещение должно быть ярким. Мы и так затемнили сцену для драматического эффекта, — возразил Джек.

— И все же я бы убавил освещение, — не сдавался Кермит.

— Почему?

— Почему? — повторил Кермит. — Да потому, что если критики разглядят ее отечное лицо и «мешки» под глазами, они потеряют интерес к спектаклю. Они будут весь вечер думать: «Она снова пьет. Она снова пьет». Мы все — вы, я, спектакль — попадем в сточную канаву с потоком водки! Уберите свет!

— Она выглядит не настолько плохо. К тому же она играет зрелую женщину, у которой девятнадцатилетний сын.

— Сорокалетняя женщина может иметь девятнадцатилетнего сына. Но она выглядит на пятьдесят пять. Уберите свет.

— Это убьет спектакль! Убьет сцену!

— Убейте спектакль! Убейте сцену! Только спасите Джулию Уэст. Если она потерпит фиаско, мы все погибнем. Люди придут, чтобы увидеть Джулию Уэст в ее первой роли после большого перерыва. — Кермит уже умолял.

— Хорошо, — недовольно согласился Джек.

— Малыш, театр — это сплошной компромисс. Добиваются успеха те, кто идет на взаимные уступки. Поверьте мне, мы оба в этом заинтересованы.

Художник, человек опытный, не нуждался в долгих объяснениях. Он предвидел просьбу уменьшить освещение и знал, чем она была вызвана.

Люди, доев бутерброды и выпив кофе, начали возвращаться в гостиницу. Скоро на сцене остались только Джек и Кермит. Они думали, что Джулия ушла к себе в номер. Но она внезапно появилась из гримерной. Актриса держала в руке несколько страниц. Когда Джулия приблизилась к мужчинам, они увидели, что она сильно напилась и потеряла способность владеть своим лицом; оно стало бесформенным, опухшим.

Ее заметное стремление говорить четко, ясно свидетельствовало о том, что она знает о своем состоянии. Джек услышал шепот Кермита: «Господи!»

— Джек, дорогой, у меня кое-что есть. Конечно, это только набросок, но, думаю, он поможет делу. Я готова изобразить… сыграть… это…

— Дорогая, уже поздно, вы устали.

— Знаю. Но завтра — премьера. Мы не можем искать концовку спектакля в день премьеры. Мы должны найти ее сейчас!

Джек посмотрел на Кермита, который еле заметно кивнул. Но это было лишь разрешением делать и говорить все, что могло успокоить Джулию.

— Конечно, дорогая, давайте найдем ее. Сейчас.

— У меня появилась идея, — сказала она, бросив мимолетный взгляд на исписанные страницы. Затем Джулия взяла Джека за руку, усадила его на диван и жестом попросила Кермита отойти в сторону.

Она вышла на середину сцены и, обращаясь частично к Джеку, частично к пустому залу, сказала:

— Вы понимаете, что главное — это спектакль. Мы обязаны спасти его. Авторы иногда не видят, что идет на пользу пьесе. Я уже сталкивалась с этим. Не раз. Вы должны защитить пьесу от автора.

Этот драматург не знает женщин и ничего не знает о любви. По-моему, он гомик! Иначе он не сочинил бы такой концовки.

Этот юноша не может уйти от этой женщины! Никогда! Он слишком сильно любит ее. Возраст не имеет значения. Эта привлекательная, добрая, нежная, зрелая женщина научила его любить. Он никогда не бросит ее.

— Но, дорогая, — перебил Джулию Джек. — Мы знаем, что они не могут остаться вместе.

— Конечно, нет! Но… он не оставляет ее. Она оставляет его. Это — единственный выход. Она уходит от юноши несмотря на его протесты и мольбы. И делает это ради него.

Только так поступила бы героиня, потому что она добра, благородна и способна на самопожертвование. Она отказывается от своих желаний ради блага юноши, который мог быть ее сыном. Она видит тут долю инцеста. Я-то знаю, дорогой. У меня есть шестнадцатилетний сын. Мне понятны ее чувства. Она должна уйти от него. И сделает это.

— Джулия, дорогая, пожалуйста, — перебил ее Джек. — До начала премьеры осталось восемнадцать часов. Мы не можем за такое короткое время переписать заново и отрепетировать главную сцену спектакля. Не можем!

— Но я уже придумала ее. Она у меня здесь!

Джулия подняла руку со смятыми листами. Джек посмотрел в глубину темного зала и услышал с трудом сдерживаемый голос Кермита.

— Джек, если Джулия взяла на себя труд написать новую сцену, мы обязаны посмотреть ее.

Финли протянул руку к исписанным листам, но актриса сказала:

— Это просто набросок. Без диалога. Тут нечего читать. Лучше я покажу. Так будет понятней.

Она положила страницы на диван и начала показывать сцену, родившуюся в ее затуманенном алкоголем сознании. Актриса обозначила место, где должен стоять юноша, объяснила, как ему следует играть. Приблизительно воспроизвела их диалог и ее уход.

Все это время Джек и Кермит отчаянно придумывали доводы против ее варианта. Когда Джулия закончила, Джек уже мог произнести их.

— Дорогая… дорогая… подождите! Выслушайте меня.

Он подошел к ней, взял обе ее руки.

— Вы понимаете, что вы делаете?

Она посмотрела на него, с трудом фокусируя глаза.

— Стремясь спасти спектакль, вы губите себя!

— Что вы имеете в виду… гублю себя? — выдохнула актриса.

— Джулия Уэст уходит со сцены и оставляет перед занавесом юношу? Вы можете пренебречь своими интересами. Я же, думая о себе, хочу видеть перед последним занавесом Джулию Уэст, потому что этого хочет публика. Именно ее, Джулию Уэст, и никого другого. Люди придут, чтобы увидеть ее. Поэтому вы не можете уйти в самом конце. Уже по этой причине мы должны оставить финал в прежнем виде!

Джек повернулся, ища поддержки.

— Верно, Кермит?

— Абсолютно! — сказал Кермит. — Джулия, дорогая, позвольте мне отвезти вас в гостиницу. Вы должны хорошо выспаться. Завтра вечером мы сыграем спектакль без изменений. Если получится плохо, мы внесем их до бостонской премьеры. Договорились?

Она не ответила на его вопрос и тихо произнесла:

— Я не выйду на сцену. Не выйду. Не выйду.

Джулия ушла.

Кермит сдавил плечо Джека, причинив режиссеру боль.

— Делайте, что хотите! Как хотите! Вы должны вытащить ее на сцену завтра вечером, или мы потеряем все. Завтра она сыграет в этом спектакле, как мы репетировали. Или я поставлю на нем крест. Навсегда.

— Господи, что я могу сделать? — простонал Джек.

— Хотите знать, за что получает деньги режиссер? Именно за это! Он должен проявить хитрость и изобретательность, когда звезда поддается панике. Мобилизуйте все ваши способности. Настал решающий момент. Вы либо режиссер, либо просто честолюбивый юнец, каких на свете очень много.

Джек пошел за Джулией. Он бы догнал ее в вестибюле, но его остановили у двери. Напуганный, разгневанный Сидни Лампрехт смотрел на Джека в упор.

— Сидни, я не знал, что вы здесь!

— Я спрятался. На балконе. Похоже, я работал как проклятый, многим жертвовал ради того, чтобы стать драматургом и прятаться во время репетиции моей пьесы на балконе, точно вор. Сделайте с ней что-нибудь, Джек! Сделайте что-нибудь! Потому что, если спектакль сорвется… я совершу нечто… нечто…

— Я… что-нибудь придумаю, — обещал Джек, уходя.

Сидни подошел к дивану и подобрал листы, исписанные и оставленные Джулией. Перевел взгляд с них на Кермита.

— Здесь нет ничего! Никакой сцены! Одни каракули! Она лгала! — сказал автор.

— Если бы она говорила правду, было бы гораздо хуже, — печально произнес Кермит. — Вам это не пришло в голову?

Финли постучал два раза, но она не ответила. Наконец он услышал шорох, потом из-за двери донесся хриплый шепот.

— Кто там?

— Это я. Джек.

— Уходите! Я не желаю ни с кем говорить!

Голос и дикция Джулии свидетельствовали о том, что она пьяна.

— Джулия… пожалуйста… я должен поговорить с вами.

— Я сказала вам, в чем ошибка, как ее исправить… Вы не слушаете меня, — жалобно простонала она.

— Я не мог. Там был Кермит. Я хочу поговорить с вами наедине, — умоляюще произнес Джек.

Она помолчала, потом тихо прошептала:

— Одну минуту.

Он услышал шлепанье босых ног. Подождал. Ему показалось, что прошло немало времени. Что она там делает? Пьет водку? Глотает таблетки?

Джек решил, что, если через несколько секунд она не откроет дверь, он позовет администратора. Но Джулия подошла к двери, и он услышал, как она отпирает ее. Она осторожно приоткрыла дверь. Актриса улыбалась с трудом, неуверенно, но все же улыбалась. Ее губы были неаккуратно подкрашены. Джулия накинула на себя черный поношенный пеньюар из крепа и кружев, кое-где превратившийся в лохмотья.

Однако она держалась прямо и гордо, как в тот раз, когда он впервые увидел ее в кабинете Одри. Даже сейчас в ней ощущался апломб красивой женщины, хотя она и выглядела старше своих лет и была пьяна. Ее бесформенный подбородок и жир, висевший под ним, заставили Джека вспомнить о его тете-вдове, державшей в Бороу-Парк лавку по продаже кошерного мяса.

В первый момент он испытал желание повернуться и убежать — даже если это означало конец его карьеры в театре. Стоя за приоткрытой дверью, Джулия улыбалась игриво, завлекающе.

Господи, мысленно произнес он, представив себе старую тетю Сашу, завлекающую двадцатипятилетнего рассыльного. Господи, беги, беги, беги!

Вместо бегства он сказал:

— Джулия… пожалуйста?

Он толкнул дверь, но она держала ее крепко.

— Я не хочу говорить об этом! — заявила Джулия.

Она стояла так близко от него, что он ощутил запах перегара, перебивающего аромат духов, хотя она надушилась сильнее обычного.

— Если желаете знать правду, я тоже не хочу, — сказал он, чтобы не молчать. Он старался разговорить ее и проникнуть в номер.

Его ответ удивил ее; игривая, порочная улыбочка исчезла с лица Джулии. Он решил использовать это.

— Меня тошнит от этих разговоров. Желаете знать правду? Я сожалею о том, что мы познакомились при таких обстоятельствах. Почему мы не встретились во время чтения другой пьесы? Или на Студии? В тот вечер, когда вы играли Чехова. Я был там и видел. Вы выглядели великолепно.

— Потому что пьеса была хорошей! — с вызовом произнесла Джулия.

— Я думал, мы не станем говорить об этом, — сказал Джек, приблизившись к лицу актрисы, выглядывавшей из приоткрытой двери. — Знаете, в тот вечер я мечтал пройти за кулисы и увидеть вас. Мне очень хотелось это сделать.

— Но вы этого не сделали, — кокетливо сказала она.

— Что я мог сказать? «Мисс Уэст, вы — величайшая актриса из всех, кого я видел!» Или: «Мисс Уэст, вы — великолепная актриса, но сегодня я влюбился в ваше восхитительное лицо. Волосы. Груди!» Это правда, Джулия — у вас потрясающие груди. Вам это известно, верно?

Актриса улыбнулась. Джек заметил, что она начинает сдаваться.

— Допустим, я бы пришел к вам тогда и сказал это. Что бы вы мне ответили?

Джулия ничего не сказала, засмеялась — тихо, дразняще; Джек понял, что она попалась на крючок. Он произнес умоляюще:

— Джулия… забудьте о спектаклях. Впустите меня. Не прогоняйте. Я же не мальчик. Я — мужчина, Джулия. И я люблю вас. Нуждаюсь в вас. Забудем о спектаклях.

Она посмотрела на него без улыбки, проверяя, не обманывает ли он. Очевидно, она поверила ему, потому что отошла от двери, пропуская его. Поколебавшись, Джек вошел в номер и прикрыл за собой дверь, снова поколебался, потом громко повернул ручку замка, чтобы Джулия услышала это. Он принял решение.

Гостиная была освещена тускло. Она хорошо подготовила сцену. В углу комнаты, на полу, стояла лампа. В настольном светильнике горел лишь один плафон из четырех. Джулия находилась у окна, за которым темнел дождливый Нью-Хейвен. По мокрым улицам ехали автомобили с включенными фарами. Джек подошел к женщине так близко, что ощущал ее дыхание с запахом перегара, чувствовал тепло ее рыхлого, расплывшегося тела. От ложбинки между грудей исходил сильный аромат духов.

Он внезапно обнял ее, прижал свое лицо к лицу Джулии, но не поцеловал женщину. Он осязал контуры ее тела, раздавшихся бедер. Ее груди оставались крепкими, высокими. Они были большими. Мне всегда нравились большие груди, утешил себя Джек. Будучи старшеклассником, он встречался только с девушками, обладавшими большим бюстом. Он попытался убедить себя в том, что хочет Джулию.

Она повернула голову, чтобы поцеловать его; он хотел избежать этого, но не смог. Она поцеловала Джека, засунув свой язык ему в рот. Язык Джулии оказался быстрым, проворным, умелым, он почти заставил Джека забыть о перегаре.

Он надеялся, что она возбудит его, желал этого. Но ничего не произошло. Пытаясь уклонится от ее рта, он раздвинул халат Джулии и крепко прижался лицом к ее грудям. Духи и тепло красивых полных грудей, к которым Джек питал слабость, помогли ему ощутить наконец эрекцию.

Почувствовав его восставший член, она тихо засмеялась. Затем кокетливо спросила:

— Ты всегда занимаешься этим стоя? Или это привычка, выработанная в бруклинских коридорах?

Джек засмеялся, взял ее за руку и повернул лицом к спальне. Она пошла вперед, он проследовал за ней. Внезапно Джек обхватил ее сзади, сжал обеими руками ее груди. Она подалась назад, прижалась ягодицами к его члену, потерлась о него, дразня Джека, возбуждая его еще сильнее. Он повернул ее и принялся целовать соски, ласкать их языком. Она прильнула к Джеку с такой силой, что ему показалось, будто она испытала оргазм. Она дышала судорожно, неровно. Затем Джулия улыбнулась.

Она произнесла слова, показавшиеся ему странными:

— Идем, мальчик. Идем.

Джулия взяла его за руку и повела к постели, подготовленной весьма тщательно. Его окутывал запах ее духов. Он заметил, что шторы в спальне сдвинуты. Единственным источником света была маленькая настольная лампа, стоявшая далеко от кровати.

Возле кровати Джулия повернулась к Джеку, и он снова поцеловал ее. Она не пошевелилась; он снял с нее халат и уронил его на пол. Увидев Джулию обнаженной, он испытал желание повернуться и убежать. Она была полной женщиной — с хорошими грудями, но полной. Алкоголь добавил несколько фунтов ее бедрам, животу, ягодицам. Перед Джеком стояла не школьница с крупным бюстом и не юная актриса с пышными формами.

Это была старая женщина, его тетя или даже его мать. Но, посмотрев на лицо Джулии, он понял, что она считает себя одной из самых привлекательных женщин мира. Если он закроет глаза и забудет обо всем, кроме ее грудей и влагалища, ему, возможно, удастся сделать это. Ради спектакля. Ради Синди. Ради Кермита. Но прежде всего — ради самого себя, Джека Финстока, Джека Финли.

Он снова занялся ее грудями; почувствовав, что она хочет поцеловать его в губы, он уложил Джулию на кровать. Раздевшись, Джек шагнул к лампе, чтобы погасить ее, но Джулия сказала:

— Мне нравится свет!

Он предпочел бы заниматься с ней любовью в темноте, но понял, что Джулия хочет видеть, как все происходит. Она была в некотором смысле войеристкой. Она не позволяла лежавшему на ней Джеку опускать голову и периодически смотрела на его лицо. Иногда она закрывала глаза, протягивала вверх руку и трогала пальцами его щеки, рот. Затем внезапно обнимала Джека обеими руками и прижимала к себе. Все это время он двигался, не останавливаясь ни на мгновение. Но не мог кончить. Чем яростнее она корчилась под ним, прижималась к нему, тем более слабым становилось его желание. Хотя Джулия кончила трижды, с каждым разом все более бурно.

В конце концов Джек решил изобразить оргазм; он понял, что ничего на самом деле не произойдет. Он увеличил темп движений и сделал вид, будто кончает. Потом он откатился в сторону и задышал более глубоко и часто, чем это было необходимо.

Джулия лежала неподвижно. Она заговорила тихо, умиротворенно.

— Мы еще поработаем над синхронностью, дорогой. Теперь, когда мы знаем, что подходим друг другу.

— Нью-Хейвен всегда использовался для пробных премьер, — сказал Джек.

Джулия засмеялась. Это было хорошим знаком. У нее пропало желание спорить.

— И Бостон, — пообещал он. — В Бостоне мы все наладим.

— Да, — согласилась она. — Да.

Джулия протянула руки к Джеку, не глядя на него. Принялась ласкать член, пока он не встал снова. Поскольку она фактически согласилась сыграть завтра в спектакле без изменений концовки, он сжал ее руки.

Джек вдруг вспомнил слова Кермита: «Хотите знать, за что получает деньги режиссер? Именно за это!»

Он повернулся на бок, лицом к Джулии. Она лежала на спине с закрытыми глазами, лаская его член и улыбаясь. Вскоре Джек уже оказался на Джулии.

Она шепнула ему в ухо:

— Лучше… на этот раз лучше.

Джулия была права, потому что теперь он тоже кончил.

Они немного поспали. Затем снова позанимались любовью, потом еще раз. Она совсем не пила, Джек следил за ней. Ни водку, ни «чай», ни даже воду.

Она сыграла в спектакле. До последней сцены была в ударе. Ни местные критики, ни зрители не заметили, что последнюю сцену Джулия сыграла хуже. Публика была в восторге. Даже «Йейл Дейли Ньюс», всегда недолюбливавшая профессиональный театр, опубликовала восторженную рецензию.

Но проблемы, разрешившиеся в Нью-Хейвене, не исчезли совсем. Приближаясь к Бостону, Джулия перестала выходить из своего купе. Словно они ни о чем не договорились в Нью-Хейвене, словно не было хвалебных статей. Кермит забеспокоился.

— Сходите к ней. Звезда не должна грустить после такой прессы. Что-то не так, — сказал он Джеку.

— Она устала, — отозвался режиссер. — Она отдыхает.

— Нет, — возразил Кермит. — Невротики не отдыхают. У них энергии больше, чем у кого-либо. Сходите к ней!

Джек отправился к Джулии. Он застал ее лежащей на койке.

— Я думала, ты не придешь, — грустно сказала она, ища утешения, ободрения. — Я хотела поговорить с тобой. О концовке.

— Концовка великолепна! Она удалась!

Но убедить ее словами было невозможно. Вскоре он понял это. Лег рядом с Джулией, начал целовать ее груди; она взяла его за член.

На железнодорожных путях, соединяющих Нью-Хейвен с Бостоном, есть участок, где поезд раскачивается особенно сильно. Там не рекомендуется делать две вещи: есть суп в вагоне-ресторане и заниматься любовью.

Подъехав к Бостону, Джулия не обрела успокоения, не стала счастливей, не изменила своего мнения насчет последней сцены третьего действия. Их ждали и другие неприятности. Когда они прибыли в «Ритц», Кермит получил там несколько адресованных ему сообщений. Звонили с переулка Шуберта.

У спонсоров были свои шпионы в Нью-Хейвене. Что случилось с Джулией Уэст? Почему она так ужасно выглядит? Она снова пьет? Приближается к новому нервному срыву? Может ли Кермит гарантировать, что она продержится до Нью-Йорка?

Этот малыш Финли, похоже, весьма талантлив, но, возможно, сейчас Джулии необходим другой режиссер — более зрелый и уверенный в себе? Может быть, Джош окажется свободен, или Гейдж согласится навести последний глянец перед Бродвеем? Как отнесется к этому он, Кермит? Почему, подойдя вплотную к успеху, не сделать для него все возможное?

— Я не стану менять Финли на другого режиссера. Он нужен спектаклю. Нужен Джулии. Он довел ее до сегодняшнего дня и справится с ней в дальнейшем, — ответил Кермит.

Он не стал делиться с Джеком содержанием этой части разговора. Сказал лишь о том, что спонсоры обеспокоены внешним видом актрисы. Джек признал, что она все же пьет, делает это открыто, в его присутствии. Неудивительно, что она выглядит ужасно.

— Тогда заставьте ее прекратить!

Кермит приказывал и умолял одновременно.

— Не могу, — сказал Джек. — И никто не смог бы…

— Она будет выглядеть ужасно в Нью-Йорке!

Джек Финли понимал это лучше, чем кто-либо. Он делал все от него зависящее. Благодаря его усилиям, она являлась каждый день на репетиции, а вечером — на спектакль. Но не более того. А требовалось больше.

Бостонские рецензии были весьма хорошими, но в них содержался намек на то, что мог сказать о Джулии Нью-Йорк. Один из критиков, известный своей прямотой, написал: «Вернувшуюся Джулию Уэст приятно видеть в любом состоянии». Он давал понять, что Джулия выглядит не лучшим образом. Это было серьезным предупреждением, сделанным по-дружески, потому что критик любил театр и то, как работает Джулия.

Джек использовал эту статью для того, чтобы заставить Джулию воздержаться от спиртного — хотя бы до нью-йоркской премьеры. Но он лишь рассердил актрису. Она взорвалась:

— Ради тебя я отказалась от Джоша! И от Гейджа тоже! Одри приезжала только для того, чтобы спросить мое мнение. Спонсоры хотели получить от меня согласие на замену режиссера. И я сказала — нет! Нет!

Джулия поймала его врасплох. Он был не готов к этому. Пресса в Нью-Хейвене и Бостоне высоко оценила его работу. Спектакль имеет успех. Джулия продолжает играть. Неужели его действительно хотели заменить? Или это ложь неврастенички, придуманная для того, чтобы поставить на место его, Джека, обвинившего ее в злоупотреблении спиртным? Он предпочел счесть, что это ложь.

Днем, между репетицией и спектаклем, он лег с ней в постель. Она не отпускала его до тех пор, пока уже не осталось времени на обед. Ей пришлось выпить две больших рюмки неразбавленной водки, чтобы быть готовой к тому моменту, когда ассистент режиссера скомандует: «По местам!»

Во время первого действия, после появления Джулии, вызвавшего аплодисменты, Джек схватил Кермита за руку и вытащил его из темного зала в фойе. Там он спросил его:

— Вы хотите заменить меня?

— Господи, как вы можете говорить такое? Я уже четыре дня борюсь со спонсорами не соглашаясь на это.

Джек тотчас пожалел о том, что атаковал Кермита. Но он узнал, что Джулия не лгала. Она сказала ему правду. Джек расстроился. Но у него не было времени, чтобы предаваться унынию, потому что Кермит продолжил:

— Вместо того чтобы беспокоиться об этом, вы бы лучше вернулись в зал и присмотрели за ней. Подумайте, что можно сделать с ее лицом. Сегодня она выглядит хуже, чем когда-либо!

К концу недели по вызову Кермита в Бостон прилетел новый гример. Но Джулия не подпустила к себе этого человека. Она всегда сама занималась своими волосами и впредь будет делать это без помощи посторонних! И накладывать грим — тоже! Всегда!

Она хлопнула дверью гримерной, заперла ее и не впустила даже своего личного гримера. Женщина, обслуживавшая Джулию на протяжении четырех последних спектаклей, села возле пожарной лестницы и заплакала. Когда Кермит попытался утешить ее, она сказала:

— Такой она еще никогда не была. Даже в последний раз.

Кермит бросил взгляд на Джека; они оба поняли, что имела в виду женщина. Кермит внезапно качнул головой, подавая знак. Джек отошел от плачущей женщины и направился к двери гримерной.

Он постучал. Актриса не отвечала. Он постучал снова и услышал, что Джулия придвинула что-то к двери.

— Дорогая, это Джек. Пожалуйста, впусти меня.

— Ты это сделал, — закричала она. — Ты вызвал его сюда! Мне не нужен гример! Никогда не был нужен! И сейчас тоже!

— Дорогая… пожалуйста… открой. Джулия выслушай меня, — взмолился он, хотя каждая клеточка его тела кричала: «Она сумасшедшая. Пусть она останется там навсегда, пусть уйдет из театра, из всех театров, пока не поздно!»

— Джулия… — сейчас это обращение прозвучало нежно, интимно. — Дорогая… Джулия?

После долгой тишины она внезапно, резко, сердито отперла дверь. Он распахнул ее. Джулия вернулась к туалетному столику, посмотрела в зеркало и стала причесывать взлохмаченные волосы. Ранее она преднамеренно сделала себя безобразной. На губах горела оранжевым пятном помада, румяна были наложены так сильно, что ее лицо выглядело бы неестественно даже в полумраке сцены.

— Я сожалею, — солгал Джек. — Но это была не наша идея. Спонсоры настояли на гримере. Я пытался отговорить их. Чувствуя запах хита, они всегда начинают вмешиваться. Ты это знаешь. Ты спасла меня. Я никогда не забуду это, Джулия… дорогая…

Он стоял у нее за спиной, положив руки ей на плечи. Она продолжала заниматься своими волосами, сердито поглядывая на отражение Джека. Его руки двинулись к ее шее, потом к грудям. Джулия откинула голову назад, подняла лицо, и Джек ощутил запах перегара.

— Отправь его обратно, — желание, которое пробудил в ней Джек, смягчило ее голос.

— Конечно, дорогая.

— Я устала, слишком устала.

Эта фраза Джулии заставила Джека бросить взгляд на отражение ее отечного лица. Закрыв глаза, она словно говорила ему, что не желает выходить сегодня на сцену. Что хочет побыть с ним наедине в гостиничном номере. Или прямо здесь, в гримерной.

— Джулия… мы не можем отменить спектакль.

— Воспользуйся дублершей.

— Спектакль Джулии Уэст без участия Джулии Уэст — это не спектакль. Ты это знаешь.

— Я ничего не могу поделать… не могу.

В ее голосе снова зазвучали ноты раздражения.

В дверь постучали; Боб, ассистент режиссера, пропел свое обычное: «Полчаса, мисс Уэст, полчаса!» Но она не сдвинулась с места; Джулия снова запрокинула голову назад, потерлась ею о Джека с кошачьей улыбкой на лице.

— Джулия, — настойчиво произнес Джек. — Джулия, ты должна наложить грим, причесаться…

— Я не выйду сегодня. Я… плохо себя чувствую. Я больна. Никто не заставит меня выйти в таком состоянии.

— Джулия, тебе известно, что будет означать твое отсутствие. Пойдут слухи. Будут говорить, что ты не можешь больше играть. Что никогда не появишься на сцене. Ты не должна так рисковать, Джулия, я не позволю тебе. Ради твоего блага.

Она словно ничего не слышала. Даже когда в дверь снова постучали, и Кермит неуверенно произнес:

— Джек… как Джулия? Дорогая, как вы себя чувствуете?

— С ней все в порядке, Кермит! Она накладывает грим.

— Хорошо! — неискренне сказал Кермит. — Поторопитесь!

— Да, да, мы поторопимся.

Джек посмотрел на отражение Джулии, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Его поза показалась ей забавной; Джулия улыбнулась. Она обняла его, потянула к себе, потом встала со стула и прижалась к Джеку. Взяла его руки и положила их себе на грудь, пытаясь возбудить Джека.

— Потом, — шепнул он. — Сейчас ты должна наложить грим, причесаться и быть готовой к выходу. Позже, Джулия, позже.

Он поцеловал ее, подтверждая этим, что выполнит обещание. Она поверила, сдалась. Он вытащил салфетку из коробки и стер с ее губ оранжевую помаду. Усадил Джулию лицом к зеркалу и начал накладывать грим. Она не мешала ему. Джулия тем временем прикасалась к своим волосам, делая вид, что поправляет прическу. В конце концов он схватил щетку для волос и принялся работать ею.

В дверь снова постучали. Голос Боба прозвучал не столько предупреждающе, сколько вопросительно:

— Пять минут? Пять минут до начала, мисс Уэст?

— Я не выйду… Не выйду… не… — произнесла она, позволяя Джеку расчесывать ее волосы.

— Джулия, ты должна!

Она улыбнулась.

— Сегодня без Джулии… Пошли они все к черту. Они приходят пялиться на меня, словно на животное в зоопарке!

— Джулия… ты должна сегодня выйти. Потому что, — Джек в отчаянии начал импровизировать, — я наконец нашел решение! Идею для конца третьего действия.

Ее игривая, томная поза исчезла. Она села прямо и посмотрела на Джека, продолжавшего расчесывать ее волосы.

— Правда? Ты понял, о чем я говорила все это время? — спросила она.

— Да, Джулия, да, я понял. Конец надо изменить. Ты была права. Она должна уйти от него. Но я хочу увидеть сегодня весь спектакль, чтобы убедиться в том, что моя идея сработает. Так что сыграй сегодня для меня. Только для меня, Джулия?

Она задумалась на мгновение, потом взяла пластмассовую чашку с водкой. Выпила ее мелкими глотками, словно чистую воду. Когда чашка опустела, Джулия сказала:

— Хорошо, дорогой… для тебя.

Боб снова постучал в дверь.

— Начинаем! Начинаем, мисс Уэст!

Джек протянул ей руку, и она взяла ее. Он помог Джулии подняться, открыл дверь, вывел женщину из гримерной. Покинув комнату, Джулия отказалась от его руки и направилась за кулисы ждать своего выхода. Если ее и «штормило», то она успешно скрывала это. Она медленно, величественно прошла к освещенному месту, сбоку от сцены, чтобы через несколько мгновений войти в комнату сына своей героини.

Кермит ждал возле двери ее гардеробной. Увидев Джулию за кулисами, он шепнул Джеку:

— Давайте пройдем в зал и посмотрим, как она выглядит!

Они направились в фойе. У двери, ведущей в темный зал, Кермит схватил Джека за руку.

— Сотрите это! — сказал Кермит.

Джек посмотрел в зеркало. На его губах осталась яркая оранжевая помада Джулии. Он сердито стер ее. Они вошли в зал; Джулия уже была на сцене; зазвучали аплодисменты. Мужчины встали за последним рядом; Джек оказался возле гримера, который не слышал слов, не видел игры — все его внимание было сосредоточено на лице Джулии Уэст. Он рассматривал его с медицинским интересом хирурга.

В середине первого действия он жестом предложил Джеку и Кермиту выйти из зала в фойе. Гример заговорил быстро, деловито, без обиды на актрису, выставившую его из своей гримерной.

— Идеально она выглядеть не будет. Я советую немного уменьшить освещение.

— Немного уменьшить? — переспросил Джек.

— Да. При подсвете сзади или снизу вы не скроете все в достаточной степени. Потом я покажу вам, как я наложил бы тон вокруг ее рта и подбородка. Это позволит скрыть отечность. Но это все. Большего никто не сделает.

— Еще сильнее затемнить сцену, — горестно промолвил Джек.

Он знал, что скажут критики о режиссере, который чрезмерно затемняет спектакль.

— Более того, я бы также переместил ее вглубь сцены, — продолжил гример.

— Господи, тогда зрители ее вовсе не увидят! — пожаловался Джек.

— Так будет лучше, — сказал гример, невысокий худой человек в очках. Затем он впервые проявил эмоции. — Как может женщина иметь такой талант… и вести себя так безрассудно… безумно!

Он снял очки с усталых глаз.

— Я напишу все рекомендации, нарисую эскизы грима и оставлю в вашем гостиничном почтовом ящике. Утром я должен вылететь первым самолетом. Мэри Мартин играет в «Питере Пэне». В ее возрасте. Она попросила меня помочь ей с гримом. Она хотя бы знает, что нуждается в помощи. А эта…

Он печально покачал головой и пошел в гостиницу.

Провожая гримера взглядом, Кермит сказал Джеку:

— Я знаю, что вам приходится выносить. Вечная история. Детали различаются, но суть остается прежней. Всегда. Молодой человек вашего возраста не должен расходовать себя на такую женщину.

Кермит впервые дал понять, что ему известно о происходившем в течение последних двадцати дней.

— Кермит… — начал Джек и замолк, не зная, как закончить.

Кермит уставился на режиссера. Джеку пришлось сказать:

— Другого выхода не было — чтобы заставить ее сыграть сегодня, мне пришлось пообещать ей… что я изменю конец, последнюю сцену.

— Что? — возмутился Кермит.

— Если бы она не вышла и это стало бы известно Нью-Йорку, вы представляете, что бы они сделали с нами.

Кермит кивнул. Он знал это. Но он считал этот компромисс неудачным. Однако понимал, что в подобной ситуации за пять минут до занавеса он дал бы такое же обещание. Так бы поступил любой продюсер, желающий спасти спектакль.

Кермит произнес с надеждой в голосе:

— Может быть, она забудет об этом. Или мы сумеем отговорить ее. Я видел актрис, которым какая-то сцена не нравилась до тех пор, пока они не сыграли ее правильно. После этого они не испытывали никаких затруднений.

Он знал, что надежда была тщетной. Стоя в конце зала, они досмотрели спектакль. Последнюю сцену Джулия сыграла очень плохо. Они поняли, что актриса не изменит своего отношения к финалу.

Когда дали занавес, Джек посмотрел на Кермита. Продюсер понял его без слов.

— Я попытаюсь объяснить Сидни Лампрехту, — сказал он. — Но знайте — автор может снять спектакль. Контракт предоставляет ему право сделать это в случае внесения несанкционированных изменений. Особенно после того, как вы дали ему слово.

Поглощенный мыслями о неизбежности подобного шага, Джек сказал:

— Мне плевать. Валите все на меня. Но она сыграет в Нью-Йорке!

В этот вечер публика аплодировала Джулии дольше и громче обычного. Актриса поклонилась, скромно улыбаясь; она позвала на сцену других актеров, чтобы разделить с ними восхищение зала. Сейчас Джеку трудно было представить ее злобной, губящей себя неврастеничкой.

Но, подойдя к гримерной, он услышал ее пронзительный, громкий, требовательный голос:

— Найдите Джека! Я должна немедленно его увидеть!

Ее гримерша, выбегая из комнаты, едва не столкнулась с Джеком.

— Она хочет видеть вас, — произнесла напуганная женщина.

Джек жестом успокоил гримершу и отпустил, похлопав ее по плечу. Поколебавшись, он вошел в гримерную Джулии.

После полуночи Джек, Кермит, художник и два осветителя ждали в пустом зале Джулию. Она наконец появилась, кокетливо выглянув из-за декораций. Она улыбалась, сияла, забыв об усталости. Джеку показалось, что она трезва. Джулию переполняла энергия. Внезапно Джек понял — она играет Джулию Уэст, какой ее видит публика. Улыбающуюся, веселую, доброжелательную звезду, полностью отдающую себя спектаклю и театру.

Кермит отправил Джека на сцену, подтолкнув его сзади, точно тренер, выпускающий на футбольное поле игрока университетской команды. Джек торопливо зашагал по проходу, поднялся по ступенькам на сцену, взял Джулию за руку, поцеловал ее в щеку, словно он не целовал и не трахал ее полчаса назад.

Он усадил ее на большой диван и повернулся к Кермиту.

— Кермит, по-моему, — это и Джулия заметила, — последняя сцена нарушает целостность спектакля. Поэтому она не срабатывает. Поскольку мы не смогли заставить Сидни переделать ее, я придумал кое-что сам.

Но моя идея должна стать органичной частью всей пьесы. Она потребует изменений в первом и втором действиях и даже в освещении. Мы должны немного схитрить; спектакль можно улучшить.

Во-первых, я хотел бы немного убавить свет. Во всем спектакле. И поставить заново некоторые части первого и второго действий.

Тут Джек преднамеренно перебил себя:

— Мне легче показать это, чем объяснить.

Он повернулся к Джулии, протянул ей руку и поднял актрису с дивана. Затем он начал разыгрывать некоторые сцены первого действия. Вскоре Кермит понял и оценил замысел Джека. Меняя детали постановки, режиссер перемещал актрису вглубь сцены. Подальше от резкого, безжалостного света. Джек выполнял рекомендации специалиста по гриму.

Он быстро прошелся по ключевым сценам, указывая, какие изменения в постановке будут осуществлены на завтрашней репетиции. Кермит проделал в уме несложные вычисления — если они будут заново ставить по одному действию в день, то успеют трижды сыграть в Бостоне новую версию спектакля с измененным концом. Вечером в пятницу, утром и вечером в субботу. Затем — переезд в Нью-Йорк. Имея в запасе четыре предварительных просмотра в Нью-Йорке, они успеют отшлифовать спектакль перед бродвейской премьерой.

Но что с концом? — напомнил себе Кермит. Джек еще не добрался до своей новой идеи. Но Кермит был терпелив. Молодой режиссер проявлял исключительную выдержку, изобретательность, мужество, казалось бы, в безнадежной ситуации, в которой запаниковали бы Джош и Гейдж.

Быстро и внимательно Джек пробежал по ее сценам, диктуя Бобу, ассистенту режиссера, чтобы тот на завтрашней репетиции напомнил ему изменения в репликах, а главное, в местонахождении Джулии, перемещавшейся вглубь сцены.

А теперь, теперь — конец! Джулия ждала, прислонившись к столу. Ее настроение, выдержка, терпение зависели от одного — от новой последней сцены. Джек знал — если она не понравится актрисе, Джулия может взорваться, уйти, выкинуть нечто ужасное. Поэтому он подошел к ней, взял за руку, заговорил тихо, доверительно, обращаясь к ней одной.

— Дорогая, помнишь, однажды я сказал тебе, что мы не можем оставить юношу на сцене после твоего ухода? Что публике это не понравится? Я по-прежнему убежден в этом! Но я знаю, как сделать иначе. Ты можешь уйти от него и все же остаться на сцене, в комнате героя! Но для этого потребуется другое, необычное решение.

Мы сыграем третье действие до этой сцены. Но когда ты и юноша остаетесь на сцене одни, твой сын будет ждать и звать не своего друга, а тебя.

Не герой выпроводит тебя из комнаты, ставя точку в вашем романе, а ты сама расстанешься с ним. Таким путем ты сделаешь две вещи. Разорвешь отношения с молодым человеком. И дашь понять своему сыну, что имело место и закончилось. Герой покинет комнату.

А теперь слушай меня внимательно, Джулия, — это самый важный для сцены момент!

Он сильно сдавил ее руку.

— Услышав, как он закрыл эту дверь, оставшись одна после ухода твоего любовника, ты смотришь сначала на дверь, потом медленно поворачиваешься лицом к публике — подавленная, одинокая, безутешная, сделавшая себе ампутацию части души без обезболивающего. Все это должно выражать твое лицо. Без слов, без плача, без единой слезы. Менее сильная женщина зарыдала бы в такой момент. Но не ты. Не Джулия Уэст!

Она недоверчиво, удивленно спросила:

— Я медленно поворачиваюсь… Ты хочешь сказать… что до этого момента я играю сцену спиной к зрителям?

— Именно, дорогая! — произнес он с горячностью, чтобы скрыть свое неверие в то, что она согласится на это.

Кермит Клейн едва сдерживал свою ярость. Он почти вскочил с кресла. Что за дикая идея! Этот малыш хочет погубить их всех! Но Кермит овладел собой и, вопреки своему желанию, терпеливо остался в кресле.

— Конечно, Джулия, мне бы не хотелось требовать от тебя слишком многого. Я не знаю, способна ли ты сыграть всю сцену, стоя спиной к залу, и добиться нужного эффекта. Надеюсь, что способна. Но если нет, скажи мне. Я не хочу насиловать тебя.

Она стояла опираясь на стол и задумчиво теребя волосы. Затем молча отошла от стола, начала ходить по сцене и наконец остановилась перед застекленным «фонарем», за которым виднелся нарисованный университетский городок. Ничего не говоря, принялась трогать пальцами дубовый подоконник. Все это время ее правая рука была хорошо видна из зала.

Джулия наконец заговорила.

— Диалог! — потребовала она.

— Его еще нет. Я должен сочинить реплики, — ответил Джек.

— Так сочини, придумай что-нибудь! — приказала Джулия. — Мне нужен диалог!

Совместными усилиями они создали сцену в первом приближении. Ассистент режиссера торопливо записывал реплики.

Джулия стояла спиной к залу, лицом к задней части сцены; она смотрела на декорации, изображавшие университетский город. Ее правая рука лежала на дубовой панели. Выразительные, красноречивые движения пальцев помогали раскрыть состояние души героини, говорившей юноше о том, что она любит его и никогда больше не встретится с ним.

Затем Джулия приказала ему оставить ее, выйти из комнаты и присоединиться к сыну; правая рука женщины перестала двигаться, сжала деревянный подоконник «фонаря». Казалось, что актриса перестала дышать.

Не покидая сцены, Джек сымитировал уход юноши; он открыл и закрыл дверь. Потом режиссер повернулся и посмотрел на Джулию.

Рука актрисы была абсолютно неподвижной. Джулия держала эту позу добрых десять секунд. Затем рука медленно соскользнула с подоконника; женщина повернулась лицом к залу; ее глаза были влажными, но ценой больших усилий ей удавалось держаться прямо, не сутулясь.

Джек еле слышно прошептал:

— Медленный, медленный занавес.

Джулия сохраняла эту позу очень долго — дольше, чем опускается занавес в настоящем спектакле. Потом она прошептала:

— Господи, какое верное решение! Я это чувствую.

Джек подошел к ней и с помощью поцелуя отдал дань ее артистизму. Она надолго прижала его лицо к своей щеке.

Кермит появился в проходе; аплодируя, он произнес:

— Блестяще, блестяще!

Однако его голос прозвучал сдержанно. И Джек заметил это. Отстранившись от Джулии, он тихо сказал ей:

— Иди в гримерную. Я скоро зайду за тобой, и мы где-нибудь выпьем.

К этому времени они уже не вели друг с другом игру в отношении ее слабости к спиртному. Джулия отпустила Джека, кивнула и зашагала по сцене с достоинством и уверенностью великой актрисы.

— Это может сработать. И весьма неплохо. Но у нас есть проблемы, малыш!

— Какие? — с вызовом произнес Джек.

— Во-первых, Сидни. Он не одобрит изменения!

— Одобрит, когда я поговорю с ним, — уверенно сказал Джек.

— Да? — донеслось из-за кулис.

Это был Сидни Лампрехт. Он шагнул на освещенную часть сцены. На его лице застыла гримаса ярости, взъерошенные волосы выдавали душевные муки, пережитые им, когда меняли конец спектакля.

— Негодяй, вы поклялись мне! Дали слово. «Ваша пьеса не допускает другого конца. Он понравился мне больше всего, когда я читал». Так вы сказали? А теперь, чтобы ублажить истеричную шлюху, губите пьесу? Вы негодяй!

Сидни Лампрехт бросился к Джеку; Кермит попытался вмешаться, но опоздал. Джек протянул вперед обе руки и схватил Сидни за пиджак; он сдавил грудную клетку драматурга так сильно, что тот едва не задохнулся.

Хриплым шепотом Джек пригрозил:

— Если вы будете кричать, я убью вас! Я не хочу, чтобы она разволновалась. Вы меня слышите?

Режиссер отпустил его. Ярость Джека подействовала на Сидни сильнее самих слов.

— Не приближайтесь к ней и к театру до премьеры, — прошептал Джек. — Я сделаю ваш первый хит, только исчезните.

Сидни повернулся, возмущенно поглядел на Кермита и выскользнул из театра в туманную бостонскую ночь.

Тихо, чтобы снова не разозлить Джека, Кермит сказал:

— Это обман, но блестящий обман. И он может сработать. Но как быть с ее гримом. Мы не можем пойти на то, чтобы она была не похожа на себя. Джек! Джек!

Финли понял, что Кермит умоляет его. Кермит, ветеран, человек, за плечами у которого много хитов, громкое имя на Бродвее, умолял, потому что он израсходовал все другие средства.

Джек ответил без колебаний и нерешительности, потому что он уже час назад знал, как он справится с Джулией.

— Я уменьшу свет на протяжении всего спектакля. Заставлю ее наложить грим по-новому. И затем… затем…

Джек замолк, думая о своем, стоит ли ему открывать Кермиту все.

— Джек! — умоляюще произнес Кермит, получивший за вечер свою дозу сюрпризов и потрясений.

— С начала последней сцены я буду прибавлять свет — очень медленно, едва заметно. К тому моменту, когда Джулия закончит сцену и повернется к залу, она будет ярко освещена.

— Господи, Джек! — запротестовал Кермит. — Ты погубишь ее!

— Нет, не погублю! Вы только молчите. Я не буду даже пробовать это до последнего просмотра в Нью-Йорке.

— Джек, не погубите все!

— Не беспокойтесь.

Вечером в пятницу новый конец получился неважным из-за того, что молодой человек плохо знал свои слова. Но в субботу утром финал удался. Больше всего Джулия любила играть в субботу вечером. В это представление она вложила весь свой талант и сорвала шквал аплодисментов. В зале впервые зазвучали крики «браво».

Так прошли три первых прогона в Нью-Йорке. Спонсоров теперь волновало только освещение. Один из них сказал:

— Кажется, что по такой темной сцене не пройти без собаки-поводыря.

Джек проявил твердость; они обвинили его в излишнем самомнении, упрямстве. Но он стоял на своем.

Вечером, в среду, во время последнего прогона, Кермит ждал в конце зала, пока Джек давал осветителю новые указания. Они досмотрели спектакль до последней сцены. Свет начал усиливаться так медленно, что Кермит заметил это лишь в середине сцены. Поняв, что происходит, он почти перестал дышать до того момента, когда Джулия повернулась лицом к публике.

Ярко освещенная Джулия повернулась к залу своим расплывшимся, опухшим, стареющим лицом. С момента начала сцены она, казалось, постарела на двадцать лет.

Переведя дыхание, Кермит сказал:

— Вы не можете обойтись с ней так!

— Я уже сделал это, — очень твердо сказал Джек. — И если вы попытаетесь мне помешать, я выброшу вас из театра, как Сидни! Понятно, Кермит?

На этом дискуссия закончилась. К счастью, Джулия так сосредоточилась на последней сцене, что не заметила изменения в освещении.

Премьера состоялась вечером следующего дня. Джулия была напряженной, слегка пьяной, но уверенной в успехе — впервые со дня ознакомления с пьесой. Наконец концовка спектакля стала такой, какой ее хотела видеть актриса.

В зале находилась избранная публика: Любой спектакль с участием Джулии Уэст был событием. Тем более сейчас, когда актриса возвращалась на сцену после длительной болезни. Даже театральные снобы, недолюбливавшие Бродвей, поддались обаянию Джулии, прониклись ее игрой; они смеялись и затаивали дыхание, когда она хотела этого.

Для публики не существовали ни другие актеры, ни автор, ни режиссер. Только Джулия Уэст.

Во время последней сцены, которую она играла, стоя спиной к зрителям, зал следил за малейшим движением ее правой руки, касавшейся подоконника. Когда юноша ушел и Джулия медленно повернулась, зал ахнул. Опустился занавес, и Джек услышал самые громкие аплодисменты, какие ему доводилось слышать в театре. Раздались крики «Браво!». Джулию вызывали на сцену одиннадцать раз.

Джек отправился за кулисы, чтобы поздравить актрису; Одри остановила его и горячо расцеловала:

— Вы добились своего. Она была великолепна, и это сделали вы! Конец просто потрясает! Она постарела у меня на глазах. Прямо на глазах! Изумительно!

Джулия никогда не ходила на банкеты после премьер. Поэтому Джек не пошел в «Сарди». Он позвонил из своей квартиры Кермиту, который прочитал ему несколько наиболее важных рецензий. «Таймс», «Ньюс», «Пост», «Уорлд-Телеграм», «Миррор».

Статья в «Таймс» начиналась так: «Джулия Уэст вернулась в нью-йоркский театр. Это само по себе хорошая новость. Но вчера вечером она на глазах завороженной публики продемонстрировала самое удивительное преображение героини, какое когда-либо доводилось видеть зрителям. Буквально постарев без помощи грима, она превратилась из красивой, привлекательной сорокалетней женщины в пятидесятилетнюю старуху, по собственной воле променявшую любовь на одиночество.

Поднявшись над пьесой, не свободной от недостатков, и над другими актерами, не дотягивающими до ее высочайшего уровня, мисс Уэст довела постановку до премьеры, имевшей огромный успех.

Тот факт, что она добилась замечательного эффекта в финальной сцене — самом слабом месте пьесы, — свидетельствует о ее незаурядном таланте. Она совершила чудо, сыграв всю сцену спиной к публике и внезапно показав ей женщину, постаревшую за несколько минут на целую вечность.

Джулия Уэст доказала, что ей требуется лишь сцена и аудитория. Остальное, как и прежде, она способна обеспечить сама».

Чеплин из «Ньюс» тоже хвалил Джулию, только менее многословно; Уоттс выражал свое восхищение, более сдержанно выбирая сравнения.

Придя в театр вечером следующего дня, Джек увидел у кассы длинную очередь. Швейцар сказал ему, что люди стоят с раннего утра. Спектакль имел успех! Он будет идти по меньшей мере два года! Или столько, сколько пожелает играть Джулия Уэст.

Джек посмотрел на фотографии артистов и афишу. Увидел свою фамилию — «Режиссер — Джек Финли».

Его охватило ликование, которое он и не мечтал испытать. Усилия окупились. Душевная и физическая усталость стоили полученного результата. Джек вспомнил ночи, когда он испытывал страх — вдруг ничего не получится? Дни, когда ему приходилось импровизировать, думать и чувствовать за всю труппу. Ночи и дни, проведенные с Джулией в постели. Все усилия, муки, душевные шрамы окупились сторицей.

Он прошел за кулисы, чтобы узнать, здесь ли Джулия. Она поправляла прическу в гримерной. Перед ней лежала статья из «Трибюн». На газете стояла пластмассовая крышка от термоса. Когда Джек вошел, Джулия улыбнулась.

— Ты видел это? — спросила она.

— Что?

— «Трибюн»! «Геральд Трибюн»! Керр! Этот сукин сын!

— Джулия, ты ему понравилась! — возразил Джек.

— Он назвал меня старухой! Старухой! И это сделал ты. Залил меня светом. Заставил выглядеть ужасно, безобразно. Ты сделал это нарочно. Ты негодяй. Гомик. Проклятый гомик. Ты сделал это!

Ее голос разносился по всему театру. Прибежал Кермит.

— Джулия, Джулия, что случилось?

Она закричала так, словно еще вчера не умоляла Джека заняться с ней любовью:

— Кермит! Прогоните его отсюда! Я хочу, чтобы его не было в театре, пока идет спектакль! Он уйдет! Или уйду я! Этот чертов гомик пытался погубить меня! Погубить меня!

Беспомощный, мгновенно вспотевший Кермит посмотрел на Джека. Режиссер вышел за дверь. Он направился через сцену к выходу. До него доносились крики Джулии: «Этот гомик! Вы знали, что он гомик?»

Джек Финли вышел из театра, пересек проезжую часть и зашагал по переулку Шуберта. Когда он добрался до «Сарди», метрдотель указал ему на маленького лысого толстяка, который спрашивал режиссера. Джек подошел к нему. Толстяк поднялся и протянул маленькую, пухлую руку:

— Джок Финли?

— Джек Финли, — поправил его Джек.

— Вы, верно, не читали статьи Эрла Уилсона. Он намекает, что вы добились от этой дамы хорошей игры только за счет того, что постоянно трахали ее. Уилсон утверждает, что вы обладаете огромным джок-соком.

— Эрл Уилсон?

— Да. Я сохранил для вас статью.

Толстяк протянул режиссеру «Пост». Одновременно он представился:

— Марти Уайт.

Эта фамилия была знакома Джеку; Марти считался одним из лучших независимых агентов в Голливуде.

— Пообедайте со мной, — предложил Марти. — Я хочу поговорить с вами о защите ваших интересов на Побережье.

Одной рукой Марти усадил Джека, другой рукой подозвал официанта:

— Джозеф! Принесите мистеру Финли выпить!

Когда они оба сели, Марти сказал:

— Я присутствовал там вчера вечером. Какая премьера! Надо быть настоящим режиссером, чтобы добиться такой игры от этой пьяной стервы. Если вы подпишете со мной контракт, вам не придется волноваться о премьерах, рецензиях. Я готовлю для «Стейбер Студио» ракетную сделку, в которую после сегодняшних статей могу немедленно включить вас.

Малыш, вы слишком хороши для Бродвея, слишком талантливы, чтобы хлебать здешнее дерьмо.

Они скрепили договоренность рукопожатием, прежде чем Джек покинул «Сарди». Марти обещал, проделав определенную подготовительную работу в «Стейбер Студио», вызвать режиссера в Голливуд. Не позже чем через месяц.

— Малыш, пользуйтесь именем «Джок». Это будет элементом рекламы, — сказал в заключении Марти.

Оказавшись на улице, Джек снова направился по переулку Шуберта к театру. С фотографией — они использовали ее старые снимки — на него смотрела Джулия Уэст. Значительно более красивая и молодая, чем та женщина, с которой он работал и спал.

Финли произнес:

— А катись ты к черту, Джулия Уэст! Пусть катятся к черту все Джулии Уэст! Сейчас вы мне не нужны. И не понадобитесь снова. Я иду дальше!

С тех пор прошло семь лет. Сейчас он находился на натуре, в пустыне, снимал картину. И снова столкнулся со старой проблемой, от которой не защищен ни один режиссер.

Дэйзи Доннелл не была, в отличие от Джулии Уэст, агрессивной и злобной; она не предъявляла нелепых обвинений. Однако и здесь существовала проблема.

Звезде, женщине, не удавалось выглядеть так хорошо, как следовало бы.

Что может сделать в такой ситуации мужчина? Режиссер? Если бы Кермит был жив, он бы сказал: «Малыш, это твоя работа. Именно за это платят режиссеру».

Джок Финли предпринял кое-что. Дейзи Доннелл не удастся погубить его карьеру, как не удалось это сделать Джулии Уэст. Выход должен быть, и он найдет его.

В дверь трейлера постучали. Джо Голденберг закончил спектакль, который он устроил по просьбе Джока. Пора продолжать работу.

Финли вышел из трейлера, держа в руках папку, обтянутую великолепной кожей флорентийской выделки; в ней лежал сценарий. Он направился вниз, к озеру, где его ждала съемочная группа, каждый час работы которой стоил не одну сотню долларов.

Джок почти добрался до берега, когда лучи солнца, отражавшиеся от воды, на мгновение ослепили его. Он невольно отвернулся. Затем прищурился и посмотрел на воду, на дрожащее отражение светила. В его голове родилась идея — ясная и почти очевидная.

Почему проблемы всегда кажутся более сложными, чем они есть на самом деле? Чем вызвана нынешняя загвоздка? Девушка не может заснуть. Это сказывается на ее глазах. Ответ? Используй камеру таким образом, чтобы ее глаза не играли важной роли. Но как можно это сделать в том виде искусства, где девяносто процентов игры осуществляется глазами?

Выход есть. Специфика кино заключается в том, что зрители видят лишь то, что хочет показать им режиссер. В отличие от театра, где публика обозревает всю сцену, в кино режиссер говорит зрителям: «Смотрите сюда!» И они подчиняются ему. Мастерство кинорежиссера состоит в умении сделать это тонко, ненавязчиво, не раздражая зрителей. Если он способен решить эту задачу именно так, к нему и к фильму приходит успех.

Если ты не можешь показать ее глаза, сказал себе Джок, покажи его глаза или что-нибудь другое. Что угодно. Только не ее глаза. Тут требуется изобретательность. Ловкость рук. Смелый полет тщательно выверенной фантазии.

Возможно, его осенило, когда он увидел солнце, отражавшееся от воды. Или ему помогло отчаяние человека, борющегося за свою творческую жизнь. Так или иначе, но к Джоку пришла идея. Она сулила борьбу с Джо, очень долгое объяснение с Дейзи, возможно, первую публичную ссору с Престоном Карром. Однако сейчас другого выхода не было. Джок не сомневался в этом.

Первым делом он подошел к оператору. Может ли Джо заснять солнце, отражающееся от воды? Дать почти сюрреалистический, расплывчатый, нерезкий кадр? Тогда Дейзи покажется нимфой, выходящей из воды. Такой ее мог бы увидеть человек, ослепленный яркими лучами солнца. Она будет медленно выходить из воды, достигавшей ее талии. Зрители увидят сквозь мокрое, прилипшее к коже платье, каждый изгиб ее тела, груди с отвердевшими от холодной воды сосками, живот с хорошо заметным пупком, даже лобковые волосы. Все это, подчеркнутое мокрой тканью, предстанет перед зрителем в виде картины, написанной импрессионистом.

Джо задумался над идеей Джока. Режиссер затаил дыхание, пытаясь прочитать мысли оператора по его глазам. Если Джо скажет, что это осуществимо, ему, Джоку, будет легче договориться с Дейзи и Карром. Джо бросил взгляд на воду и сказал:

— Тогда надо спешить. Мы потеряем нужный угол падения лучей.

Джок готов был расцеловать маленького бородатого человека, который походил на раввина, но мыслил, как художник. Надо спешить, повторил Джо. Тем лучше! Джок отправил своего ассистента за Престоном Карром, потом передумал и остановил его, прежде чем тот дошел до двери трейлера.

Карр читал вчерашний номер «Уолл-стрит Джорнэл». Он отложил газету в сторону и спросил Джока:

— Будешь снимать кадры, где нет Дейзи?

Он знал, что Джок не может снимать сейчас ее глаза.

— Нет, Прес, нет.

Джок начал объяснять, что он хочет снять и как должен помочь ему Карр. Надо убедить девушку. Карр слушал с интересом. Если Джок считает, что это осуществимо, то следует попробовать, согласился актер. Джок попросил Карра вместе с ним пойти к Дейзи.

Они нашли ее в трейлере, служившем гардеробной актрисы; она сидела перед зеркалом у гримировочного столика и смотрела на предательские глаза. Джок понял, какие чувства она испытывает. Он также знал, что должен поторопиться.

— Господи, милая, ты ничего не делала со своими глазами?

Она ничего не ответила, потому что не могла признаться ему в этом. На столике стояли четыре открытых пузырька с разными глазными каплями. Джок взял Дейзи за руку, увел ее от столика, посмотрел ей в глаза.

— В любом случае оставь их такими, какие они есть. Это даже нужно для съемки.

Он коснулся ее век так осторожно, словно это были крылья бабочки, и убедился в том, что она не трогала их.

— Я не хочу, чтобы ты использовала грим. Ты должна выглядеть естественно. Пусть иллюзия родится в глазах зрителей. Поняла?

Она была так напряжена, что даже не посмела кивнуть.

— У нас мало времени, мы теряем утреннее солнце. Джо сказал, что снимать можно только до одиннадцати. Мы должны работать быстро. Поэтому только слушай. Помнишь, я говорил тебе, что все будет иначе, нежели в твоих прежних картинах. Это относится к любовным сценам.

Мне не нужны идеальные волосы, идеальные губы, идеальные глаза. Я не желаю, чтобы каждая зрительница говорила себе: «Ну конечно, если бы в двух футах от меня стояли парикмахер, гример и костюмер, если бы меня одели в пеньюар от Диора и положили на шелковые простыни, я бы тоже выглядела эффектно».

Я хочу, чтобы эта любовная сцена была похожа на одну из тех, что происходит с людьми в обычной жизни. С обыкновенными мужчинами и женщинами. Никакого макияжа. Вместо идеального пеньюара — самое обычное и в то же время самое соблазнительное хлопчатобумажное платье. Не отглаженное, а абсолютно мокрое — ведь тебя сбросили в озеро. Твои волосы слиплись. Я хочу, чтобы все работало против тебя, уменьшало твою красоту, и все же чтобы она проявилась, одержала верх, подействовала на Линка!

В его глазах, а следовательно, и в глазах зрителей, ты, мокрая, растерянная, станешь самой красивой женщиной на свете!

Мы сделаем все именно так, как я сказал. Как только Джо сообщит, что солнце стоит под нужным углом, я сам отнесу тебя в озеро и брошу в воду. Я хочу, чтобы ты опять испытала шок от охлаждения. Хочу увидеть, как твоя кожа покроется мурашками и посинеет. Хочу увидеть, как отвердеют твои соски.

Ты рассержена тем, что лошадь Линка сбросила тебя в воду. Ты идешь назад, к берегу. Ты готова убить Линка, потому что он смеется над тобой. Но, приблизившись к нему, увидев, как меняются его глаза, начинающие светится любовью, ты сдаешься. Он соблазняет тебя своими глазами. Ты оказываешься на берегу, ты уже охотно позволяешь Линку набросить тебе на плечи его потрепанную кожаную куртку. Ты не сопротивляешься, когда он усаживает тебя на берегу, позволяешь ему поцеловать тебя. Он делает это впервые. Ты знала много, очень много других мужчин. До встречи с Линком была шлюхой. Но этот поцелуй — точно первый в твоей жизни. Когда он мягко толкает тебя назад, ты доверяешься ему и ложишься на спину. И затем… он разденет тебя. Да. Он расстегнет пуговицы мокрого платья, стянет его с тебя. На твоих обнаженных грудях заблестят капли воды, кожа все еще будет «гусиной», соски — твердыми. Он начнет целовать твои обнаженные груди… все остальное зрители дорисуют в своем воображении.

— Я не знаю… — сказала она. — Я никогда не снималась обнаженной.

— Мир никогда не забудет эти мгновения, — прошептал Джок.

Он подождал. Наконец она кивнула.

Она сделает это! Сделает! Без смущения и страха, которых он ждал. Он поцеловал ее в щеку.

— Отлично! Я знал, что ты поймешь наш замысел, — сказал Джок. — Я позову тебя, когда мы будем готовы.

Он ушел вместе с Карром. Шагая от трейлера к берегу, Карр произнес:

— Малыш, я надеюсь, что тебе никогда не придет в голову продать мне страховой полис.

— Они даже не заметят, какие у нее глаза, — тихо сказал Джок.

Карр кивнул.

Джо подготовил съемочную площадку. Они разыграли сцену с дублершей Дейзи. Джока все устраивало. Прес Карр внес несколько полезных предложений. Наконец все было готово. Ассистент Джока отправился за Дейзи. Когда она пришла, Джок повторил для нее содержание сцены.

Перед съемкой Финли сам стер с лица Дейзи весь макияж, взъерошил пальцами ее волосы. Он поцеловал девушку в щеку и поднял на руки.

Джок зашел с Дейзи в озеро, держа ее над водой, чтобы эффект от внезапного охлаждения проявился более заметно. Перед тем как уронить ее, режиссер оглянулся назад; Джо подал ему знак.

— Оставайся под водой пять секунд, — шепнул девушке Джок. — Я успею выйти из кадра прежде чем ты поднимешься. Я решил обойтись без дублей и сыграть с тобой всю сцену до конца. Потому что я хочу тебя! Ты слышишь?

Он произнес эти слова страстно, но абсолютно неискренне.

Прежде чем она успела что-нибудь ответить, он бросил ее в воду с такой силой, словно хотел, чтобы она опустилась до самого дна. Потом начал быстро отходить в сторону, чтобы не попасть в кадр. Наконец повернулся и посмотрел на то место, где он оставил Дейзи. Пять, шесть, семь — считал он про себя.

Она поднялась из воды, задыхаясь, разбрасывая брызги; волосы прилипли к ее лицу, платье обтягивало тело Дейзи. Она направилась к берегу. Остановилась на глубине в один фут и посмотрела в камеру, как просил Джок. Все детали ее фигуры подчеркивались лучами солнца, отражавшимися от подернутой рябью воды. Лицо, глаза Дейзи не были видны. Легкая расфокусировка объектива, голубая вода, сверкающее золотистое солнце, фасные горы, фигура девушки, обтянутая мокрым хлопчатобумажным платьем — все это дало такой эффект, что впоследствии этот кадр стал ключевым к рекламе «Мустанга».

Некоторые критики назвали его «Венерой Финли», потому что Дейзи подняла одну руку, чтобы убрать с лица волосы, а другой обхватила груди; ее силуэт казался безруким.

После этого главного кадра работа пошла быстро. Лицо Престона, наблюдавшего за тем, как Дейзи выходит из воды, выражало жалость, любовь, наконец возбуждение. Все крупные планы Карра получились превосходными. Затем последовала любовная сцена на берегу, во время которой Карр раздевал Дейзи. Она тоже прошла хорошо, хотя девушку приходилось часто обливать холодной водой, чтобы ее кожа оставалась мокрой и блестящей, а соски — твердыми, напряженными.

Но делать все это было легче, поскольку нужное освещение обеспечивалось дугами и рефлекторами. И потому что Престон Карр был великолепен в ближних планах, демонстрируя потрясающий профессионализм и душевную тонкость. Его магия была так сильна, что, когда он целовал девушку, она по-настоящему отвечала ему, и он это чувствовал. Внезапно Джок понял: Дейзи влюблена в Престона Карра. Поэтому сцена получилась великолепной. Теперь Джок знал это. И это вызвало у него злость.

Но к концу дня он был готов простить всем что угодно. Почти безнадежная игра привела к успеху. Так, во всяком случае, казалось. Окончательно они узнают это завтра, когда увидят проявленную в лаборатории пленку. Отснятого сегодня материала должно было хватить на великолепную любовную сцену.

Самое главное — это то, что они решили проблему с глазами девушки. Возможно, теперь она будет спать лучше, и эта трудность больше не возникнет.

На следующий день, получив проявленную пленку, Джок не стал, как обычно, ждать перерыва на ленч, а тотчас остановил съемку.

Престон, Джок, Джо, ассистент режиссера Лестер Анселл втиснулись в маленький проекционный трейлер. Дейзи Доннелл никогда не смотрела кадры, на которых была она заснята.

Пленка представляла из себя неупорядоченную череду сцен. Кадры, в которых Дейзи поднималась из воды и шла к камере, появились на экране последними. После просмотра в трейлере воцарилась тишина. Наконец Джо сказал:

— Я не мог бы снять такое второй раз. Подобное совершенство — гениальная случайность. Или случайная гениальность.

Это было высочайшей оценкой работы режиссера. Тем более что прозвучала она из уст Джо Голденберга, человека сдержанного, крайне скупого на похвалы. После присуждения ему премии Академии он обычно говорил: «Спасибо. Большое спасибо».

Критики, вечно притворяющиеся, будто рецензии на фильмы имеют важное значение, будут отыскивать в этой сцене всевозможную символику. Сравнивать Финли с Антониони и Бергманом. Изобретать интерпретации в духе Фрейда и Рейха. И ни одному из них не придет в голову, что режиссер просто пытался скрыть опухшие, усталые глаза невыспавшейся девушки.

Один из критиков написал в общенациональном журнале:

«Некоторые режиссеры используют обнаженные груди весьма ловко и искусно; они напоминают мясника, развешивающего свой товар в витрине магазина.

Джок Финли — не из их числа. С помощью нескольких капель морской воды, блестящих на обнаженной груди, он способен добиться эффекта, сравнимого с эффектом от картин Дали.

… его груди живут… кажется, будто их поры раскрываются перед объективом камеры. Финли сочетает откровенность с нежностью и уважением.

Девушку, в которой другие режиссеры видели шлюху или нечто худшее — секс-символ, Финли превратил в мадонну».

И Джок будет играть свою роль. Соблюдая правила игры, будет давать интервью, притворяясь, будто каждый кадр и каждая сцена навеяны глубинными слоями режиссерского подсознания и насыщены символами. Так рождаются легенды о великих создателях современных фильмов.

Сейчас Джок захотел снова просмотреть отснятый материал. Но, как ни странно, с наибольшим вниманием он разглядывал не Венеру, выходящую из воды, а Карра, целующего обнаженную грудь Дейзи. И ее реакцию. Джок бросил взгляд на Карра, сидящего в темном трейлере. Свет от экрана подчеркивал красоту его загорелого лица. Актер время от времени кивал.

Этим он выражал свое одобрение. Но Джоку показалось, что Карр подтверждает и его подозрения: девушка влюблена в Престона. Когда пленка закончилась, Карр сказал:

— Хорошая работа. Отличная. Может быть, мы на правильном пути.

Это было произнесено как комплимент. Но Джок воспринял услышанное как упрек…

— У нас уже есть отличный материал. Мы закончим вовремя. Сделаем превосходную картину.

— Не нервничай, малыш, — улыбнулся Карр. — После всего, что мы пережили, отставание на шесть дней — это не беда.

— Мы наверстаем! Теперь, когда мы уже добились от нее многого, — с легким раздражением в голосе сказал Джок.

— Думаю, да, — задумчиво произнес Карр.

В голосе Престона прозвучала уверенность. Джока это возмутило. Внушение оптимизма, бодрости духа, надежды является прерогативой режиссера, особенно когда речь идет об игре актрисы. Джок не желал уступать это право никому. Даже Престону Карру.

Седьмая глава

Со времени существования двора Людовика XIV простой, естественный акт прелюбодеяния нигде не влиял так сильно на финансовую жизнь общества, как в Голливуде. Распространившийся в ресторанах, студиях, столовых слух о том, что Джок Финли спит с Дейзи Доннелл, являлся чисто деловой информацией. Они снимают вместе превосходный фильм, потому что их связывает великая страсть.

Вся съемочная группа наблюдала за сценой с поцелуями; люди видели, что Карр играет, а Дейзи — просто живет в этом эпизоде. Джок понял, что это может означать. Его подозрения подтвердились в течение суток.

Благодаря пересылаемой ежедневно отснятой пленке, письмам, телефонным звонкам новость быстро долетела до Лос-Анджелеса. Звонок Филина не заставил себя ждать. Агент попросил Джока удалить всех из связного трейлера, и режиссер понял, что разговор будет важным, хотя голос Марти звучал, как всегда, невозмутимо.

— Ну, малыш, как дела?

— Хорошо. Отлично. Великолепно. Почему ты спрашиваешь?

— Почему? Я твой агент и беспокоюсь о тебе. Я твой исполнительный продюсер и беспокоюсь о фильме. Я жду шедевра.

Джок Финли знал, что Филин попросил его удалить всех из радиотрейлера не ради такого рутинного разговора. Где-то рядом находился ржавый рыболовный крючок. Джок решил выявить его самым прямым способом.

— Послушай, Марти, я снимаю ответственную сцену. Я нужен на съемочной площадке.

Как и предполагал Джок, Марти тотчас заговорил о существенном.

— Прежде чем ты уйдешь, малыш, скажи, как там все? Нет проблем? С девушкой?

— С девушкой? — удивленно спросил Джок.

Он лучше чем кто-либо знал, о чем идет речь.

— Утром мне позвонили из Нью-Йорка. В «Репортере» появилась заметка о… лучше я прочитаю: «На натуре, где снимается «Мустанг», назревает драка между знаменитым актером и режиссером, которого считают первым жеребцом в табуне». Это может встревожить студию. Особенно теперь, когда они обсуждают рекламную кампанию стоимостью в два миллиона долларов. Даже готовят специальное гастрольное шоу. «Мюзик-холл» мечтает познакомиться с лентой. Они не хотят, чтобы сейчас произошло нечто плохое.

— Ничего плохого не произойдет! — Джок Финли понял, что он кричит. Понизив голос он сказал: — Послушай, Марти, картина будет отснята. Она получится великолепной. Дейзи не подведет. Пока я считаю, что, трахаясь с ней, я приношу пользу картине, я делаю это. А если для картины полезнее воздерживаться от этого, я не трахаюсь с Дейзи. Сейчас имеет место именно это. Я не хочу, чтобы кто-то еще знал об этом! Понятно?

— Малыш, ты можешь не повторять это, — ответил Филин.

Они оба знали, что, положив трубку, Марти позвонит на студию, в редакцию «Голливудского репортера» и нескольким знакомым газетчикам.

Слух разнесется по городу. К концу дня зазвучат шутки о Джок-соке Финли. О том, как он получил свое имя. О том, что он обладает большей сексуальностью, чем все его актеры, вместе взятые. Что он с ее помощью добивается от актрис поразительной игры. Что это — величайший любовный роман со времени Бергмана и Росселлини. Вечером в «Ла Скала» люди будут говорить: «Большой талант, большой член».

Корректировка слухов, циркулирующих в Лос-Анджелесе, не изменит происходящее на натуре. Шестидесятидвухлетний Престон Карр, который по возрасту мог быть отцом Джока, средь бела дня увел у него девушку. На глазах у всей съемочной группы. И не просто какую-то девушку, а Дейзи Доннелл. Все знали о ее многочисленных быстротечных романах с мужчинами, за которых она не выходила замуж, но это не могло утешить Джока Финли, который сам обладал определенной репутацией и гордостью.

Актер нуждается в гордости, чтобы играть. Для режиссера это справедливо в еще большей степени. Он отвечает за сотни людей, командует ими, как армией. Чувствует за всех актеров. Воплощает замысел автора. Защищает миллионы долларов, вкладываемых киностудией. Он — босс, распоряжающийся всем, хотя порой кажется слугой всех и каждого. Чтобы ежечасно шагать по натянутому канату, режиссер должен обладать гордостью, мужеством, агрессивностью, душевной тонкостью, а главное — верой в себя. Поэтому ему противопоказано много раз за день подвергаться унижению.

Однако Джок испытывал унижение всякий раз, когда ему был нужен для съемок Карр, а актера находили в трейлере Дейзи. К концу второго дня все уже шутили на эту тему.

Всякий раз, когда Джок приказывал: «Найдите его!», все члены съемочной группы притворялись поглощенными своей уже сделанной работой — никто не хотел смотреть на Джока и смущать его своими взглядами. Ситуация вскоре усугубилась. Джок выпалил:

— Позовите его! Я готов снимать!

Ассистент Джока, Лес Анселл, побежал к трейлеру Дейзи. Вернувшись через несколько секунд, он сообщил:

— Они… не отвечают.

Господи! На часах было пятнадцать минут четвертого. Нужное освещение сохранится в течение часа. А этот сукин сын трахает эту шлюху! Какое кино можно снимать в таких условиях? И это позволяет себе профессионал, великий Король кинематографа? Джок внезапно принялся рассматривать и чистить объектив. Лес Анселл резким тоном приказал технику принести или переставить что-то. Ассистент Джо сказал: «Надо перезарядить камеру, иначе пленка может закончиться на середине сцены». Это займет десять минут. Все думали как и Джок, но выражали свои мысли в корректной, вежливой, косвенной форме.

Джок Финли не поощрял жалость. Он мог сам проявлять ее по отношению к актерам, делая это тактично, деликатно.

Однако теперь он стал объектом сочувствия. Он никогда не забудет этого. И никогда не простит повинного в этом человека. Луиза оценила бы иронию судьбы: Джок Финли, никогда не любивший по-настоящему женщину, использовавший секс как средство, попал в такое обидное для него положение. Джок Финли, гордившийся тем, что он оставался хозяином положения с любой женщиной, стал жертвой одной женщины. И одного мужчины.

Он мог избрать сейчас одну из двух линий поведения. Дождаться появления Престона. Или подойти к трейлеру, постучать в дверь и сказать: «Мистер Карр, я тут снимаю фильм. Если у вас найдется время между половыми актами, мы готовы начать!»

Это было рискованным шагом. Нельзя предсказать реакцию такого самоуверенного человека, как Престон Карр.

Поэтому Джок Финли сел в режиссерское кресло и не без удовольствия бросил своему ассистенту:

— Объявите пятиминутный перерыв. Нет, лучше пятнадцатиминутный. Кто знает, сколько времени уйдет на то, чтобы у него встало?

Шутка была дешевой — никто не понимал это лучше самого Джока, — но вызвала смех. Джок знал, что ее повторят в Лос-Анджелесе; она добавит что-то к репутации режиссера, оживит легенду о джок-соке.

Раньше и громче всех засмеялся Тони Бойд, молодой актер, игравший в фильме роль третьего участника любовного конфликта. Если отбросить символику и скрытый смысл, забыть о конформизме общества и противопоставляемой ему свободе мустангов, последних обладателей личной свободы, — все это станет хлебом для критиков, — «Мустанг» являлся для зрителей любовной историей в стиле «вестерн».

Эта история развивалась так, как она должна была развиваться: мужчина находил девушку и терял ее — она уходила к более молодому человеку.

Более молодого человека играл Тони Бойд; его взяли из популярного телесериала, который исчерпал себя. Бойд оказался весьма хорошим актером. Несколько лет тому назад агент Тони, не видя для него подходящих ролей в театре, уговорил актера поехать в Голливуд и сняться ради быстрых денег в пробной телепостановке. Эта работа имела успех, и на Бойда возник устойчивый спрос. Последние четыре года он снимался почти ежедневно с шести утра до восьми вечера.

Ежегодно во время летнего отпуска молодой Бойд возвращался на Восток, чтобы познакомиться с новой пьесой или попытаться оживить старую постановку. В конце августа он мог вернуться на Побережье и рассказывать о великом, вдохновляющем, обогащающем мире театра; он хотел, чтобы все считали его по-прежнему преданным Бродвею. Голливуд, телевидение, все остальное — это только источники денег.

Питавший простительную слабость к подобной болтовне, Тони Бойд был добрым, сильным, красивым человеком; он охотно беседовал с Джоком Финли о теории актерской игры и о нефти; недвижимости и акциях — с Престоном Карром. Продав свою долю прибыли от проката телесериала за миллион шестьсот тысяч долларов, Тони сам стал инвестором, игроком, бизнесменом.

Как актер Бойд вполне устраивал Карра. Пока дело не дошло до сцен, в которых Бойд начал произносить свои слова неуверенно, непредсказуемо, неестественно — то есть в соответствии с требованиями так называемой «реалистической школы». Бойд запинался, мямлил, грыз палец перед очередной репликой. Это все сильнее раздражало Карра. Однако, как и подобает профессионалу, он счел возможным пожаловаться Джоку, лишь оставшись наедине с режиссером.

— Пойми, — сказал Карр, — моя игра наполовину зависит от чувства уверенности. Я должен знать, что мне даст другой актер. Пусть он сыграет плохо. Я должен знать, насколько плохо. Тогда я вытяну мою часть сцены. Зрители даже не заметят его присутствия. Но я не могу парить в воздухе. Мне нужны реплики партнера. Тогда я дам тебе материал, который годится для монтажа. Я не воспринимаю его отвратительную игру.

— Я вправлю ему мозги, — сказал Джок. — Дайте мне еще несколько дней.

— Не знаю, хватит ли у меня терпения, — ответил Престон Карр.

При иных обстоятельствах, в другое время Джок Финли вызвал бы к себе Бойда, закрыл дверь и отхлестал бы актера существительными и эпитетами; он обрушил бы на Тони безжалостную критику. У многих режиссеров, не только у Джока, излюбленной была следующая тактика: полностью лишить упрямого актера веры в себя, добиться того, чтобы в конце концов она осталась только у одного человека — самого режиссера. Тогда все проблемы исчезнут. Он, Джок, получит почти все, что ему нужно. Но актер никогда не оправится от полученного удара.

Джок не собирался поступать так с Бойдом. Не из-за любви к нему. Просто он не хотел угождать во всем Престону Карру.

Когда Престон Карр наконец вышел из трейлера Дейзи и явился на съемочную площадку, Джок был воплощением деловитости, сдержанности. Им предстояло снять очередную сцену. Джок как бы невзначай заметил, что свет не будет оставаться вечно.

Престон Карр уловил намек и манеру, в которой он был преподнесен. Но он лишь спросил:

— Какой ты видишь эту сцену?

Джок объяснил. Линк, у которого был роман с Рози, бездомной девушкой, впервые понял, что молодой человек — его играл Бойд, — возможно, подходит на роль ее мужа. Если только этот юноша избавится от конформизма, станет человеком, в полном смысле принадлежащим самому себе. Другими словами, девушке нужен мужчина, на которого она сможет положиться — самостоятельный, независимый. Поэтому она увлеклась Линком. Но теперь пришло время отдать ее в руки другого мужчины, который больше подходит ей по возрасту. Сейчас предстояло заснять Карра крупным планом в тот момент, когда он впервые открывал зрителям свое решение.

Сцена была достаточно простой и ясной. Но Джок Финли, гордый молодой человек, мустанг голливудских холмов, преподнес свою трактовку так, что каждое слово обрело двойное или тройное значение. Девушка, роман, зрелый мужчина, молодой человек, соперничество — каждый элемент эпизода срывал корку с засохших душевных ран Джока, заставлял их снова кровоточить.

Карр слушал режиссера молча. Если сцена и была наполнена для него каким-то личным содержанием, то он тщательно скрывал свое отношение к этому. Он лишь кивал. Джок продолжал говорить. Их окружала стена из тишины. Джо, Лестер, оператор, рабочие, гримеры, костюмеры — все слушали мучительное толкование сцены. Наконец Джок закончил свой монолог словами:

— Давайте попробуем. Там будет видно.

Крупный план Карра появился в сцене, где Линк учит молодого Бойда «ломать» мустанга — полного сил, дикого, свободного, гордого, только что пойманного в высохшем русле реки.

Линк следит за молодым человеком; публика видит, что сначала зрелый мужчина смотрим на Бойда критически, затем постепенно проникается к нему симпатией, работает с ним и наконец радуется тому, что молодой человек одержал победу. Внезапно Линк осознает нечто важное: этот парень подходит Рози! На серьезном лице Карра появляется его знаменитая хитрая улыбка, затем лицо снова становится серьезным. Зрители прочитают в глазах Карра его мысли, выраженные языком кинематографа без единой реплики.

— Вы поможете мне, если поставите пленку, на которой записан топот копыт, — обратился к звукорежиссеру Карр.

Звукорежиссер нашел на ленте нужное место. Копыта мустангов загрохотали неистово, яростно, испуганно. Это звуки сопровождались трогательным, горделивым ржанием. Кусок магнитной ленты заключал в себе историю поимки мустанга, борьбы и победы Бойда.

Послушав запись, Карр начал играть сцену. Его мимика была безупречной, идеально точной. Челюсти, губы, все лицо передавали чувства Линка. В его глазах отражались не только эмоции персонажа, но и вся сцена, свидетелем которой он был.

Когда съемка закончилась, Джок ничего не сказал Карру; режиссер лишь спросил Джо:

— Вас это устраивает?

Джо кивнул.

С напускным равнодушием Финли сказал:

— Тогда о'кей. Если только мы не можем сделать лучший дубль.

Опытный киноактер, когда ему удается сыграть хорошо, всегда чувствует это. Иногда приходится делать дубль из-за тени, появления которой не предвидел оператор, или из-за помехи на звуковой дорожке. Хороший актер знает, как он сыграл, можно ли добиться лучшего результата, стоит ли его добиваться. В этом дубле Карр передал все нюансы еще и потому, что хотел избежать конфликта с Джоком Финли.

Но он не мог оставить без ответа вызов, содержавшийся в словах режиссера: «Если только мы не можем сделать лучший дубль».

— Если Джо скажет, что света достаточно, я сыграю еще раз, — сказал Карр.

— Джо? — спросил Джок.

— Все было отлично, — уклончиво ответил Джо.

— Света еще хватает? — произнес режиссер.

— Мы можем добавить несколько дуг. Можем снимать, если вы этого хотите.

Ответ Джо прозвучал как предостережение, отеческая мольба, адресованная самоуверенному, сердитому молодому человеку.

— О'кей! Звук! Приготовьте снова ту запись. Джо, я жду вашего сигнала.

Джо снова все подготовил, передвинул Карра в сторону на несколько дюймов. Проверив все, он тихо сказал Джоку:

— Я готов.

— О'кей. Сделаем так, чтобы этот дубль удался, — Джок произнес эти слова тихо и твердо, желая рассердить Престона Карра. Это отразилось на игре актера. Во время съемки Джоку пришлось сказать:

— Стоп! Ничего не получается. Попробуем еще раз! С самого начала!

Они начали все снова. Затем еще раз. После четвертого незавершенного дубля Джо Голденберг тихо сказал Джоку:

— Первый дубль — то что надо. Вы не можете желать лучшего.

— Я могу, — ответил Джок; сейчас ему не было дела до того, слышит его Престон Карр или нет.

Вокруг съемочной площадки собрались люди. Даже Дейзи. Карр сделал пятый дубль. И шестой. Всякий раз Джок прерывал съемку:

— Господи, нет! Это не пойдет!

— Послушайте, Джок, нам надо перезарядить камеру, свет уходит. Почему бы нам не закруглиться сегодня? Продолжим завтра утром.

Но Престон Карр также обладал гордостью, большой профессиональной гордостью.

— Еще раз! — громко сказал актер.

Джо посмотрел на Финли. Режиссер был почти готов отказаться, потому что предложение исходило от Карра, однако он все же согласился:

— Еще раз.

Оператор быстро перезарядил камеру. Джо скорректировал освещение. Престон Карр шагал вокруг съемочной площадки, глубоко дыша и мобилизуя свою внутреннюю энергию, которая начала иссякать по причине обыкновенной физической усталости. Он набрал воздух в легкие и резко, агрессивно выдохнул его. Теперь он был готов. Он вышел на съемочную площадку, окруженную прожекторами и лицами людей.

Карр прослушал топот копыт, впитал в себя звуки, издаваемые напуганными животными, представил себе сцену, увидел героя Бойда и начал играть. То ли он действительно устал, то ли изображал усталость, но сейчас Карр создал образ пожилого мужчины, готового отдать другому человеку, обладающему молодостью и силой, девушку, в которой тот нуждался. Возможно, дело было в изменившемся освещении. Или свою роль сыграла гордость Карра. Он решил превзойти самого себя, чтобы доказать что-то этому молодому негодяю — режиссеру.

В чем бы ни заключалась причина, по завершении съемки все знали, что это — тот самый дубль. Более удачный, чем первый, который, видит Бог, должен был удовлетворить всех.

Престон Карр, поблескивая испариной, покинул съемочную площадку, Он повернулся, и все увидели, что на спине его рубашка была мокрой от пота. Молодые члены съемочной группы удивлялись тому, как может столь сильно вспотеть человек, играющий психологическую сцену, не требующую физических усилий. Но опытные кинематографисты знали, что подобные крупные планы, в которых актер кажется расслабленным и задумчивым, требуют наибольшей душевной отдачи и концентрации.

Карр остановился возле Джока, когда режиссер велел закончить работу. Джок бросил на Карра настороженный, почти агрессивный взгляд. Финли ожидал проявления враждебности, но Карр сказал:

— Ты был прав. Последний дубль лучше первого.

Если бы Дейзи не подошла в этот момент к Карру, чтобы набросить на влажные плечи актера его дорогой итальянский жакет, инцидент был бы исчерпан. Но она сделала это и поцеловала Престона в щеку.

— Я восхищена. Просто восхищена. Это настоящая актерская игра.

— Нет, милая, это заслуга режиссера, — поправил Карр. — Любой другой режиссер удовлетворился бы меньшим.

В другое время, при других обстоятельствах, эти слова были бы восприняты как комплимент. Но их произнес Престон Карр; они были адресованы Дейзи Доннелл, которая заботилась о нем, целовала его и, как все знали, два часа тому назад занималась с ним сексом.

— Послушайте, мистер! — взорвался Джок. — Когда я разговаривал с вами в первый раз, я сказал, что я не похож на других режиссеров. И это правда! Первый дубль дался нам слишком легко. Мы, возможно, увидели очень хорошего Престона Карра. Но меня это не устроило! Я не иду на компромисс! Я снимаю потрясающий фильм! Если это задевает вас, или причиняет неудобства, или требует чрезмерной отдачи, тем хуже для вас!

Джок повернулся и ушел. Кто-то тихо произнес:

— Чтобы быть хорошим режиссером, необязательно быть самовлюбленным гордецом. Но это помогает.

Тоже самое повторят сегодня вечером в «Ла Скала», «Матео», Чейзене». А завтра утром — в столовой киностудии. И хотя эти слова произнес не Престон Карр, Джок будет всегда считать виновным актера.

Новости мгновенно долетают до Лос-Анджелеса. Перед обедом снова позвонил Марти Уайт.

Он начал с поздравлений и обильных похвал. Студия восхищена материалом. «Нью-Йорк» тоже ликует. Все затаили дыхание в надежде на то, что Джок сумеет закончить картину без всяких неприятностей и выходок со стороны Дейзи, которыми она прославилась.

— Малыш, сделай одолжение мне, а главным образом себе. Ты близок к успеху. Не погуби все. Нью-Йорк готов заключить фантастический контракт. Они профинансируют нашу компанию. Шесть картин. Ты будешь сам себе хозяин. Получишь все необходимое. Только продержись до конца. Малыш!

Но Джок не слушал его. Гордость режиссера была уязвима. И он хотел спасти ее. Он публично поставит Карра на место.

— Малыш, тут говорят, что ты добиваешься великолепной игры от Престона Карра и девушки. Умоляю тебя — не погуби все! Пожалуйста.

Марти понял, что Джок не слушает его.

— Малыш? Малыш! Черт возьми, Джок, я с тобой разговариваю! Пытаюсь сказать тебе нечто важное!

Улыбнувшись, Джок елейным тоном произнес в трубку радиотелефона:

— Малыш, дай кому-нибудь пососать твой член.

И выключил аппарат.

Марти был прав в одном. Слух долетел до Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. По своему значению он был не сравним со сплетней о том, кто с кем спит. «Лайф», «Лук», «Тайм» предлагали подготовить статьи. Две телекомпании хотели снять документальные фильмы о работе над картиной, которая обещала стать шедевром.

Несмотря на давление со стороны студии и Марти, Джок не допускал на натуру репортеров и фотографов со стороны. Он отвергал все предложения одинаково: «Моисей и евреи прожили сорок лет в пустыне без «Лайфа» и «Лука». Мы можем обойтись без них четыре месяца».

Причиной этому сначала была неуверенность Джока. А теперь он чувствовал, что возникает шедевр, и не хотел ослаблять эффект, который произведет фильм, преждевременной утечкой информации.

Но у Нью-Йорка были свои проблемы, которые он не мог игнорировать. Мятеж акционеров, погашенный несколько месяцев тому назад, грозил вспыхнуть снова. Публикации в «Лайфе» и «Луке», а также сотрудничество с телевидением могли помочь в прокате фильма, успокоить на какое-то время акционеров.

Якобы для того, чтобы изменить отношение Джока к паблисити, Марти предпринял индивидуальную вылазку на натуру. Филин прилетел на арендованном вертолете, который приземлился возле съемочной площадки во время удачного дубля и испортил его к раздражению Джока. Филин рассчитал время своего прибытия так, чтобы попасть на ленч. Но также увидеть Джока Финли, погруженного в работу.

В сцене участвовали Карр и Бойд; на заднем плане присутствовала Дейзи. Основным ее содержанием являлся диалог. Бойд знал свои слова; более того, он произносил их так, что это чувствовалось. Он почти не ковырял землю носком пыльного сапога, не грыз ногти, не сосал губу посреди фразы. Престон Карр излечил его от этих привычек тем, что стал произносить свои слова немного быстрее обычного и предупредил Бойда: «Малыш, если ты будешь тянуть резину, тебя порежут при монтаже».

Этот аргумент испугал мистера Бойда и избавил его от нью-йоркских «штучек»; актер заговорил быстрее.

Сцена получалась весьма неплохой. Марти подумал: «Вполне приличный эпизод. Еще несколько таких сцен просто необходимы фильму, насыщенному действием и сексом. Приличие — вот что требуется картине, которую собираются показать в «Мюзик-холле».

Престон Карр чувствовал, что эта сцена — проходная. Не каждая сцена в картине может быть выдающейся. Этот эпизод оправдывал свое присутствие в фильме тем, что развивал сюжет, не снижая темпа картины, обогащал характеры.

Но Джок не был удовлетворен. Джо и звукорежиссер одобрили дубль. Ассистент произнес: «О'кей. Следующая сцена!»

Джок повернулся спиной к съемочной площадке и отчеканил:

— Подождите!

Возможно, дело было в присутствии Марти. Каждый режиссер немного играет, когда на съемочной площадке появляются посторонние. Режиссерам не часто представляется возможность показать миру, как они работают, какие они талантливые, что нового они внесли в сценарий, написанный давно забытым автором. Поэтому почти каждый режиссер устраивает небольшой спектакль для гостей.

Поведение Джока было простительным. В присутствии Филина Джоком руководило не только тщеславие; увиденное агентом будет использоваться им много лет при продаже Джока Финли. Он сможет не раз повторить: «Я видел, как этот парень превращал дерьмо в золото! Прямо у меня на глазах!»

Джок Финли преследовал вполне практическую цель.

— Перерыв на ленч! Потом вернемся к этой сцене!

Джо Голденберг, его ассистент, Престон Карр, Тони Бойд находились в расслабленном состоянии, которое приходит после удачной, профессионально сыгранной сцены.

— Что-то не так? — спросил Джо.

— Нет, — ответил Джок, — но если бы я хотел сделать картину, в которой просто нет брака, мы бы уже закончили две недели тому назад. Отсутствие брака — это одно, а совершенство — совсем другое. Мы вернемся к этой сцене после ленча и доведем ее до совершенства!

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он повернулся к Марти и сказал:

— Я буду в моем трейлере.

Джок ушел, явно полагая, что Филин проследует за ним. Но Марти Уайт, человек, привыкший к власти, не пошел за режиссером. Он решил воспользоваться моментом и поговорить со своими старыми друзьями. Он тепло поздоровался с Престоном Карром, поцеловал Дейзи Доннелл — все приветствовали ее подобным образом. Затем Марти подошел к Джо, который отдал своему ассистенту распоряжения, касающиеся дневных съемок, и отпустил его.

У ветеранов каждой войны есть свой особый язык; они понимают друг друга без слов. Это справедливо и в отношении ранних голливудских войн. Для их участников Джок Финли всегда останется выскочкой, за которым надо присматривать и которого надо терпеть.

— Ну? — спросил Филин.

— Много хорошего материала, — ответил Джо.

— Смонтируется?

— Конечно!

— А девушка?

— Она никогда не играла лучше.

— Карр?

— Он — Король.

— Значит?..

— Я буду рад видеть в титрах мое имя.

В устах Джо Голденберга это было наивысшей похвалой.

— Финли?

— Если только он не превратит это в вендетту.

— Он и Карр? — спросил Марти.

Джо кивнул.

— Карр спит с девушкой, да?

— Не перед камерой, — ответил Джо; остальное его не касалось.

Марти кивнул. Джо сказал все. Работа идет нормально. Только бы Джок не начал мстить Карру!

Зайдя в трейлер Джока, Марти застал режиссера изучающим сценарий. Когда Филин заговорил, Джок резко остановил его:

— Господи, Марти!

Марти посидел несколько минут молча. Джок продолжал изучать сценарий. Официант принес из столовой ленч на двоих, накрыл стол. Все происходило без слов. Джок обдумывал сцену, вникал в свои записи, сделанные ранее на обратной стороне каждого листа, а также на дополнительных цветных страницах. Наконец он поднял глаза и посмотрел мимо лысой головы Филина в окно, на видневшиеся вдали горы.

Что-то произошло в сознании Джока. Проблема была решена. Он вдруг сказал:

— Да?

Марти растерялся, что случалось с ним крайне редко.

— В чем дело, Марти? Вряд ли ты арендовал вертолет только для того, чтобы съесть тут дрянное жаркое из баранины. Что случилось?

— Малыш, — сказал Марти. — Мне позвонили из Нью-Йорка. Им кажется, мы упускаем шанс в отношении паблисити. Если «Лайф» хочет отдать нам разворот, может быть, даже обложку, глупо отказываться. В конце концов, когда речь идет о картине с восьмимиллионным бюджетом, небольшая предварительная реклама никому не повредит.

— «Лайф» отдал «Потрясающей истории» целый разворот плюс обложку. А фильм потерпел фиаско, — сказал Джок, отодвинув жаркое из баранины и взяв чашку с охлажденным черным кофе.

— Ты знаешь, что говорят о Джордже Стивене: только великий режиссер может потерпеть такую великую неудачу. С обычным человеком такого бы не случилось.

Филин обмакнул кусок баранины в соус, посмотрел на мясо и продолжил:

— Нью-Йорк хочет поговорить о контракте. Но я их удерживаю. Чем сильнее они давят, тем сильнее я сопротивляюсь. Если картина оправдает те надежды, которые все возлагают на нее, любой заключенный сейчас контракт впоследствии покажется невыгодным. Если картина провалится, они сумеют аннулировать любой контракт. Поэтому я считаю, что мы ничем не рискуем, придерживаясь выжидательной тактики, а выиграть можем многое. Лучше торговаться, имея сильную позицию. Конечно…

«Конечно» было ключевым словом в лексиконе Филина. Оно говорило о том, что Джоку пора переключить внимание с кофе на Марти.

— Конечно, Нью-Йорк чувствует, что скоро получит большую кассовую картину. Чем меньшее расстояние отделяет их от нее, тем сильнее они волнуются. В конце концов они боятся акционеров. Поэтому они молят Господа о том, чтобы в последнюю минуту ничего не стряслось.

— В смысле? — сухо произнес Джок.

— Ну… например… девушка подвержена нервным срывам. Если с ней что-нибудь случится…

— С девушкой все в порядке!

Джок не стал добавлять: «За исключением того, что она больше не ляжет со мной в постель».

— Хорошо. Хорошо, — сказал Филин. — Еще они беспокоятся о малыше Бойде. Он подходит для кинематографа? Хорошо выглядит на экране?

— Он вполне хорош. Справляется с ролью. Молодежи он понравится. Это важно.

— Несомненно, — поспешил согласиться Филин — сейчас всех интересовала реакция молодежи.

Внезапно перерыв закончился. Ассистент Джока постучал в дверь трейлера и сообщил, что съемочная группа уже вернулась. Филину пришлось заговорить быстро; Джок знал, что теперь речь пойдет о главной, истинной цели их встречи.

— Нью-Йорк испытывает беспокойство и по другому поводу. Из-за некоторых трений. Я бы хотел вернуться в Лос-Анджелес, позвонить в Нью-Йорк и сказать им, что ты и Престон Карр отлично ладите…

Филин выдержал паузу. Джок тоже молчал. Он допил кофе, взял папку со сценарием и шагнул к двери. Финли обернулся и тихо произнес:

— Марти, дорогой, вот что я тебе скажу. Садись в свой чудесный арендованный вертолет, отправляйся в Лос-Анджелес, звони в Нью-Йорк и скажи им следующее: какие бы слухи до них не доходили, все обстоит отлично. Например, ты можешь объяснить им: когда я считаю, что для фильма полезно, если Престон Карр и Дейзи Доннелл спят вместе, я поощряю это. Нью-Йорк может не беспокоиться о том, кто с кем спит. Они должны беспокоиться только о том, что происходит на экране. Дорогой, никто не трахает девушку Джока Финли без его разрешения! Ясно?

Только сейчас Марти Уайт понял, какую глубокую рану Престон Карр нанес своим поступком Джоку Финли. Теперь Филин мог до конца понять то, что пытался сказать ему Джо Голденберг.

— Что касается всего остального, — продолжил Джок, — то ты прибыл сюда вовремя. Ты увидишь своими глазами то, что я собираюсь сделать с этой сценой. А потом ты сможешь вернуться назад, позвонить в Нью-Йорк и сказать им, что мне платят за работу над фильмом, а не за то, что я трахаю звезд!

Джок не просто покинул трейлер. Он вылетел из него как ракета и поспешил на съемочную площадку, где люди ждали его распоряжений. Ничего не говоря, Джок сыграл сцену сначала за Карра, потом за Бойда и, наконец, за Дейзи. Все стояли и молча смотрели на него. Карр, Дейзи, Бойд присоединились к съемочной группе. Люди встревожен но переглядывались, но никто не раскрывал рта, пока Джок внезапно не произнес:

— О'кей! Вот так сцена получится!

Щелкнув пальцами, он подозвал реквизитора.

— Аркан!

Реквизитор мгновенно кивнул и произнес:

— Да, сэр!

Джок занял позицию в центре, в окружении камер, кресел, рефлекторов, выключенных дуг, техников, Джо, Карра, Бойда, Дейзи. Филин стоял за камерой; он наблюдал за своим неистовым клиентом.

— Мы снимаем сцену, в которой мужчина в годах готовится уступить место молодому человеку. Герой видит, что его ждет. Скоро, очень скоро девушка, которой кажется, что она влюблена в него, — на самом деле она влюблена в образ отца, — вступит в более естественные отношения с человеком, более близким ей по возрасту.

Марти перевел взгляд со своего клиента, который непрерывно говорил и играл, на Престона Карра. Как он отреагирует на описание ситуации, имеющей отношение не только к картине, но и к его связи с Дейзи Доннелл? То, как Джок произносил слова «мужчина в годах», «более близкий ей по возрасту», «более естественные отношения», говорило о том, что он в присутствии всех выплескивает наружу свою ненависть.

Если Джо Голденберг и ошибался, то лишь в оценке величины опасности. Но сейчас Филин мог только слушать. И надеяться на то, что ему еще удастся поговорить с Джоком до отлета в Лос-Анджелес.

Сейчас Финли захватил всю сцену и не собирался уступать ее никому.

— Как мы выразим это, не прибегая к такому грубому средству, как слова? Как передадим мысли и состояние героя? Каким образом он отказывается от девушки, которую любит, но знает, что скоро потеряет ее? Как он вручает мантию наследника молодому, более сильному человеку? Другими словами, как пожилой человек, обреченный на поражение, уступает дорогу молодости и сохраняет симпатию, любовь, преданность зрителей?

К этому моменту реквизитор вернулся с арканом. Режиссер щелкнул пальцами. Реквизитор шагнул к нему и протянул свернутую веревку. Джок взял ее. Он бросил аркан на землю и принялся играть его концом, напоминавшим тонкую, длинную змею.

— Вот! Вот этот символ! Символ опыта. Пожилой человек использует его, играя сцену. Когда он учит молодого героя бросать аркан, на самом деле он говорит о девушке, о жизни. Он набрасывает его на столб ограждения, снимает, снова набрасывает. Он делает это изящно, красиво. Бросает, снимает, сворачивает. Бросает, снимает, сворачивает. На протяжении всей сцены. А вы…

Джок внезапно повернулся к Бойду.

— Вы смотрите на него, восхищаетесь им. Слушаете его. Но улавливаете идею лишь в конце сцены, когда он передает аркан вам. В этот миг вы вместе со зрителями понимаете, что он вручает вам девушку. Доверяет ее вам. Отдает с надеждой на то, что вы будете обращаться с ней так же умело. Потому что она — ранимая девушка, и он знает это. Он любит ее, но понимает, что слишком стар для Рози. Завтра он уедет навсегда. Перед этим он хочет обрести уверенность в том, что она окажется в надежных, любящих руках.

Бойд кивнул. Престон Карр смотрел на Джока. На лице актера не было ни возражения, ни согласия. Только серьезное, вдумчивое отношение. Возможно он и сердился, но Марти не увидел этого.

Джок кивнул Бойду, предлагая ему сыграть сцену. Импровизируя диалог, Джок лениво раскрутил веревку, затем бросил аркан. Петля не попала на столб, но Финли сыграл так, будто бросок был удачным. Он дернул веревку, как бы снимая ее со столба, смотал, снова бросил, освободил, смотал во второй раз.

Джок сыграл так всю сцену, передавая основной смысл диалога и некоторые ключевые фразы. Сцена обрела жизнь, ее значение расширилось. Наконец он повернулся и передал смотанную веревку Бойду. Затем Джок покинул съемочную площадку точно актер, величественно уходящий со сцены.

За все это время Финли ни разу не спросил Карра, сможет ли он сыграть подобным образом. И захочет ли. Это было бы обычной вежливостью по отношению к любой звезде, даже если бы речь шла не о Короле, получающем миллионный аванс. Обращение с арканом, которое Джок только имитировал, требовало немалой сноровки. Веревку предстояло бросать в нужный момент, играя при этом сцену и находясь перед камерами. Это могло оказаться неосуществимым. В таком случае сцена будет сниматься по частям.

Поэтому чуткий, предусмотрительный режиссер в подобных случаях интересуется мнением звезды. И делает это без свидетелей. Не перед всей съемочной группой. Однако Джок Финли лишь произнес:

— Проделаем все раз или два. Посмотрим, что у нас получается. Бойд! Прес! Вы готовы, Джо?

Джо, кивнув, шагнул к видоискателю, чтобы найти наиболее выигрышные ракурсы. Бойд занял свое место посреди декораций с веревкой в руке. Престон Карр отошел от Дейзи, шагнул вперед и взял аркан. Джок присел на корточки перед камерой. Марти пришлось передвинуться, чтобы видеть все происходящее.

— Вы готовы, Прес? — сухо спросил Джок.

Престон Карр подержал веревку в руках, как бы прикидывая ее вес, размотал, бросил на землю, снова смотал. Попытался накинуть аркан на столб. Промахнулся. Снова смотал веревку. Снова промахнулся. Произнес несколько фраз из сценария и бросил аркан в третий раз. Опять промах. Актер словно искал что-то. Он еще ни разу не накинул веревку на столб — этот момент был важнейшим, ключевым для сцены, он символизировал опыт и умение пожилого человека. Все это время Карр казался задумчивым, чем-то обеспокоенным, смущенным. Может быть, он просто не хочет попасть? — спросил себя Марти. Он переглянулся с Джо Голденбергом. Так было и прежде, говорил взгляд Джо. Другая звезда ушла бы со съемочной площадки, отвечал Марти.

Карр повторил сцену. Он сматывал веревку, бросал ее, промахивался, произносил слова из диалога. Он по-прежнему казался чем-то обеспокоенным. Съемочная группа стояла на почтительном расстоянии; люди смотрели, слушали, ждали, когда Король взорвется и уйдет. Но он не уходил.

Карр остался, даже когда Джок сказал:

— Очевидно, это слишком сложно. Джо! Установите камеру так, чтобы столб не попадал в кадр. Потом мы позовем одного из конюхов и снимем крупным планом, как веревочная петля падает на столб. Бросок Карра, столб крупным планом; бросок Карра, столб крупным планом. Это не идеальное решение, но оно нас устроит.

Хороший, тем более блестящий режиссер не позволил бы себе такого. Не только с Престоном Карром, но и с любой звездой. Если у звезды что-то не получается, режиссер находит вежливый, дипломатичный выход из неловкой ситуации. Он не подчеркивает в присутствии всей съемочной группы то, что возможности звезды ограничены.

Так поступил бы и Джок Финли, если бы он был сейчас блестящим режиссером, а не мужчиной, изгнанным из постели женщины человеком почти вдвое старше его.

На съемочной площадке воцарилась специфическая тишина. Она имела вес, плотность. Она висела в воздухе, реагировала на каждый звук, на дыхание. И, пока кто-нибудь не скажет или не сделает что-то, будет казаться, что до часа «X» осталось десять секунд.

Первым заговорил Престон Карр.

— Смитти, — обратился он к реквизитору, — принесите мне две веревки. Одну — совершенно новую, другую — уже использованную.

— Да, сэр, мистер Карр.

Смитти, который был старше мистера Карра, бросился, точно мальчик на побегушках, исполнять распоряжение Короля.

— Коринна! — обратился Карр к помощнице режиссера.

Она встала со стула и шагнула вперед; на ее шее висел секундомер; она держала в руках сценарий, раскрытый в нужном месте.

— Да, сэр?

— Я хочу, чтобы вы следили за каждым произнесенным мною словом. Прежде, когда акцент был на словах, мы воспроизводили все реплики. Но сейчас мы не только говорим, но и действуем, поэтому можно обойтись меньшим количеством реплик.

Карр повернулся к Джоку:

— Джок, дорогой, ты позволишь мне еще раз сыграть сцену и сделать некоторые сокращения?

— Пожалуйста. Поступайте, как вам удобнее.

— Послушай, можно я кое-что предложу Бойду? — спросил Карр.

— Конечно, — ответил Джок. — Если это не нарушит сцену.

Карр вышел на середину загона, жестом попросил Бойда занять нужное место. Потом посмотрел по сторонам, нашел взглядом Дейзи и тихо произнес:

— Дорогая, я хочу, чтобы… ты стояла вот здесь.

Он подошел к девушке, взял ее за руку и подвел к дальнему концу ограждения. Он поцеловал ее в щеку, шутливо коснулся пальцем носика Дейзи и направился обратно к Бойду.

— Малыш, — обратился к нему Карр, — это поможет мне в сцене. Видишь ли, если я отдаю тебе девушку и пытаюсь объяснить, что ей нужен человек более молодой, но обладающий чуткостью и душевной тонкостью, я не могу дать зрителям понять это. Тогда я как бы говорю публике: «Смотрите, какой я замечательный». Ты сам должен дать ей понять это. Поэтому перед тем, как я сделаю последнюю петлю из веревки и передам тебе аркан, то есть девушку, ты переведешь взгляд с меня на нее, потом снова на меня. Я хочу увидеть в твоих глазах понимание того, что я делаю.

Только теперь Карр посмотрел на Джока и сказал:

— Лицо Бойда надо дать крупным планом, да?

— Совершенно верно! — согласился Джок; он был рассержен, потому что не сказал это сам.

Смитти вернулся с двумя веревками. Одна была совершенно новой, еще с ярлыком, другая — потемневшей.

— Эта достаточно старая? — спросил Смитти.

Карр взял обе веревки и подержал их в руках. Затем свернул их и посмотрел на Джока.

— Что скажете? Новая веревка, которую я передам Бойду, — чистая и свежая. Она станет символом новых, чистых отношений между девушкой и молодым человеком. Или взять старую веревку? Словно я передаю ему нечто такое, что нельзя назвать чистым, но что способно при умелом обращении прослужить целую вечность. Какой вариант больше понравится критикам из Нью-Йорка, Парижа и Лондона?

Марти не понял всего сарказма, заключавшегося в вопросе Карра. Сознательно ли актер упомянул Лондон? Хотел ли он пощекотать нервы Джока, задеть его самолюбие? Но важны были не намерения Карра, а реакция Джока. Овладев собой, улыбающийся Джок вышел на середину съемочной площадки, посмотрел на обе веревки и произнес:

— По-моему, лучше использовать новую. Девушку связывают с молодым человеком новые, чистые отношения… Это лучше подчеркнуть с помощью новой веревки.

Джок забрал у Карра старую веревку и бросил ее реквизитору.

— Вы готовы? — спросил режиссер.

— Давайте попробуем, — ответил Карр.

Джок посмотрел на своего ассистента, потом на Джо.

— Все по местам!

Каждый занялся своим делом. Карр лишь обозначал свои действия, не совершая их на самом деле. Движения его рук имитировали работу с арканом; актер произносил слова про себя, беззвучно; он хотел убедиться в том, что помнит новый, сокращенный вариант.

Джок не вмешивался. Закончив, Карр отыскал глазами режиссера среди людей, стоявших вокруг камеры.

— Я готов!

Джок подал знак своему ассистенту и скомандовал:

— Мотор!

Играя веревкой, Престон Карр начал неторопливо, тщательно произносить свои слова; он переводил взгляд с аркана на Бойда, проверяя, понимает ли его молодой человек. Затем Карр свернул веревку. В нужный момент он бросил ее. Петля четко опустилась на столб ограждения. Карр выдержал паузу, чтобы увидеть реакцию Бойда, потом сдернул веревку со столба и смотал ее. Делая это, он говорил о том, что порой деликатность, чуткость в обращении с женщиной более эффективны, чем грубая сила и нажим. Действуя аккуратно и нежно, он снова бросил аркан. Веревка изящно упала на столб.

Благодаря купюрам, изяществу и легкости движений Карра сцена обрела поэтичность, которая заворожила молодого Бойда. Он сыграл свою часть сцены так естественно, что Джок не смог понять, игра это или реальность.

В конце сцены Карр медленно смотал веревку, собираясь передать ее Бойду. Он протянул аркан молодому актеру. Бойд взял его. Лицо Бойда выражало восхищение, граничащее с ужасом. Но никто не упрекнул его, поскольку это соответствовало содержанию сцены. Карр отошел в сторону. Всем было ясно, что означает его уход. Когда кинематограф становится подлинным искусством, потребность в словах исчезает.

— Стоп, — прошептал Джок.

Бойд тотчас подошел к Карру и пожал его руку.

— Господи! Вот это игра! Надеюсь, я ничем не испортил сцену, мистер Карр.

— Ты сыграл отлично, малыш. Я получил именно то, что мне было нужно.

— Они еще рассуждают об актерской игре в Нью-Йорке! — добавил Бойд.

Джок Финли приблизился к Карру:

— Потрясающе, Прес! Просто потрясающе!

Он был готов использовать более выразительные слова.

— Когда ты сыграл сцену с арканом в руке, я понял, как ее можно улучшить, — сказал Карр.

В присутствии всей съемочной группы Карр подчеркнул, что вся заслуга принадлежит Джоку. Актер воспользовался идеей Финли и воплотил ее в сцене, убрав часть реплик. Расставляя акценты с помощью аркана, он вдохнул в эпизод жизнь, глубину, изящество, значение. Он с легкостью справился с тем, что было задумано Джоком как унизительный вызов.

К ним присоединился Марти. Он пожал руку Карра, почтительно и восхищенно покачивая головой.

— Такой игры сейчас не увидишь. Молодежь увлекается теориями. Она знает об актерской игре все. Кроме одного — как надо играть. Какой урок! Эту сцену должен увидеть каждый молодой актер.

— Это была идея вашего клиента, — скромно сказал Карр. — Вот так снимается кино. Хорошая идея становится отличной. Совместными усилиями.

Он ушел, казалось, забыв о трениях, конфликте, взаимной неприязни.

Марти повернулся к Джоку:

— Блестяще! Малыш, это потрясающая сцена. О ней еще долго будут говорить. Я не подозревал, что Карр так ловко обращается с арканом. Потрясающе! Так и держись. Не позволь чему-то помешать тебе.

Хотя Мартин не назвал имени, Джок понимал, что имеет в виду агент.

— Его надо заставлять. Тогда он демонстрирует все, на что способен, — почти мрачно произнес Джок, словно он потерпел поражение.

— Не горячись, малыш. Еще долго? Неделю, десять дней?

— Я оставил большую, важную сцену на конец. Она может занять неделю. Или месяц. Но я не уеду отсюда, пока не добьюсь своего.

— Большая сцена?

Мартин напряг память.

— С несущимися мустангами? Она уже лежит в коробке.

— Сцена укрощения, — сказал Джок.

«Что еще за сцена укрощения?» — спросил себя Филин, но не стал выяснять это.

— А, да, — сказал он. — Сцена укрощения. Сколько времени она потребует?

— Возможно, много, очень много, — задумчиво произнес Джок.

— В любом случае действуй осторожно. Этот фильм станет классикой, — произнес Марти.

Он хотел сказать еще что-то, но Джок должен был срочно ответить на вопросы ассистента. Филин направился к вертолету. Его приподнятое настроение сменилось страхом. Что затевает Джок Финли? Если бы талантливые молодые люди проявляли больше осторожности! Если бы им удавалось унять гордость! Однако что было бы с их талантом без гордости?

Восьмая глава

Все заметили, что Престон Карр и Дейзи Доннелл уже несколько дней не обедают в столовой. Им подавали еду в трейлере Карра. Как правило, отборные продукты доставлялись по воздуху из Лос-Анджелеса или Нью-Йорка.

Но этот вечер отличался от других. Возможно, из-за дневных событий. Из-за исключительно удачной сцены с арканом. В чем бы ни заключалась причина, в этот вечер Карр попросил накрыть стол на двоих. Когда они шли по столовой, кое-кто из старых кинематографистов вставал, пожимал Карру руку, поздравлял его. Эти люди сохранили чувство товарищества, исчезающее в эпоху заграничных съемок и случайно сколоченных съемочных групп. Тогда каждый человек, работавший в кино, от последнего рабочего до знаменитой звезды, принадлежал к определенной студии. Позже контракты стали заключать на каждую картину в отдельности; одни и те же люди редко работали вместе дважды.

Джок начал поглощать ростбиф, когда в столовую вошли Карр и Дейзи. На его лице появилась натянутая улыбка. Он слышал комментарии ветеранов: «Сегодня Пресс сыграл не хуже, чем в «Поражении» с Лайонелом Бэрримором». Речь шла о том времени, когда Карру было столько лет, сколько сейчас молодому Бойду.

Хотя Джок любил ростбиф, в данный момент мясо не лезло ему в горло. Пробормотав что-то о «чертовой западной говядине», он оттолкнул от себя тарелку и попросил кофе. Официант предложил попробовать другой ростбиф. Джок отказался. Только кофе. Не дождавшись его, Джок направился к выходу; он поприветствовал улыбкой Дейзи и Карра.

Финли шагнул в прохладную пустынную ночь и стал удаляться от лагеря кинематографистов. Наконец Джок остановился в почти полной темноте и посмотрел на далекие очертания гор.

Он сказал себе, что его внезапный уход из столовой никак не связан с появлением там Дейзи и Карра. Причина — в плохом мясе. К тому же он должен придумать, чем можно закончить картину. Финал обязан превзойти все предыдущие сцены. Нельзя допустить, чтобы критики упрекнули его в том, что он не вытянул конец. Приблизившись вплотную к успеху, Джок требовал от режиссера Джока Финли, чтобы тот нашел способ обеспечить триумф.

Все зависело от важной финальной сцены Престона Карра. И это было удачей. Карр мог ответить на любой брошенный ему вызов, превзойти любые требования Джока. Карр делал это с уверенностью, легкостью и профессионализмом, которыми гордятся нынешнее поколение актеров и режиссеров. В своем высокомерии они пытаются отказывать в этих качествах ветеранам.

Да, Карр обладал многими талантами. И умел ими пользоваться. Если Финли испытывал его — Джок неохотно признавался себе в том, что это правда, — то фиаско терпел режиссер, а не Карр.

Джок поспешил оправдать себя тем, что им руководило стремление улучшить фильм. Взять, к примеру, великолепную сегодняшнюю сцену с арканом. Кому интересно, что сделало ее такой! Режиссер вложил в творческий процесс свои чувства — любовь, ненависть. Ради этого фильма.

Что бы ни говорили люди о Джоке, Карре, о том, кто с кем спит, главное для Джока и всего мира — сам фильм. Если он удался, все забудут о том, что происходило в чьей-то постели. Джок займет место в голливудском фольклоре, череде мужчин, с которыми спала Дейзи Доннелл, но не выходила за них замуж. Среди тех, кому она позволяла использовать себя, потому что на самом деле это она использовала их.

Для Джока было важным одно: чтобы картина несла на себе печать величия. Чтобы профессионалы говорили о потрясающей игре Престона Карра, значительной роли и выдающемся фильме. Чтобы они говорили о лучшей игре Дэйзи Доннелл за всю ее карьеру.

Джок оправдывал, уговаривал себя, однако не обретал утешения. Джоки Финли рождаются не для поражений. Они могут проигрывать только смерти. И они появляются на свет не для того, чтобы рано умереть. Он доказал это, когда шагнул вперед с камерой в руках. Он мог сделать это, потому что твердо верил: Джока Финли еще ждет впереди необычная судьба. Другие могут умирать рано, но он — нет. Другие молодые люди могут терять девушек, но не Джок Финли. Он должен убедить себя, что сам бросил ее и сделал это ради фильма.

Теперь его проблемой был Престон Карр. И последняя сцена.

Финли посмотрел в сторону автопарка, где стояли все машины: личные и принадлежащие студии. Подошел к своему фасному «феррари» и запрыгнул в него не открывая дверцы — возможно, потому, что именно Престон Карр упрекнул его в том, что Джок делает это, чтобы произвести впечатление на окружающих.

Джок завел мотор. В безмолвной пустынной ночи он взревел громче, чем обычно. Джок поехал по равнине, поднимая шлейф пыли.

Финли едва не въехал в ограждение, за которым стояло оборудование. Описав полукруг, Джок приблизился к дальнему концу площадки. Остановил машину, выскочил из нее; начал бродить среди накрытых камер, операторских кранов, платформ. Он залез на забор, посидел там, спрыгнул, пересек площадку и направился в сторону пустыни, чувствуя под ногами твердую, спекшуюся землю. Периодически он останавливался, ударял каблуком почву, прислушивался к звуку.

Наконец он остановился и посмотрел на поднимавшиеся вдали горы. Лунный свет заливал гигантские гряды. Внезапно какой-то звук заставил его насторожиться; похоже, к Джоку приближалось какое-то живое существо. Ночью в пустыне появлялись животные, но они не представляли серьезной опасности. Американские зайцы, койоты. Правда, Джок ни разу не видел их тут. Он быстро повернулся и тотчас успокоился — к нему шел Джо Голденберг.

— Что-то случилось? — спросил пожилой оператор.

Приближаясь к Джоку, он набивал табаком трубку. Джо позволял себе это удовольствие после работы. В перерывах между дублями и сценами у него не оставалось на это времени. Но вечером, после обеда, когда Джо обдумывал завтрашние ракурсы, он любил насладиться легким ароматным дымом.

Финли не ответил ему. Тот подошел ближе, начал раскуривать трубку. При свете зажигалки он мог видеть молодое, сильное, задумчивое лицо Джока; голубые глаза режиссера сузились, стали жесткими.

— Что-нибудь не так? — снова спросил Джо.

Финли улыбнулся.

— Не так? Черт возьми, Джо, я сделаю вас знаменитостью.

Взволнованный, заинтересованный Джо сказал:

— Пора.

Художественный дар Джо Голденберга сделал знаменитыми нескольких молодых режиссеров.

Джок Финли начал ходить взад-вперед; он смотрел на горы, ночное небо, щедро усыпанное серебристыми звездами.

Оператор выдохнул дым и спросил себя, о чем думает сейчас Джок — о жизни, о фильме, или о своих отношениях с Престоном Карром?

— Это картина, — наконец произнес Джок. — О чем она? Человек на склоне лет понимает, что он должен передать что-то другим. И это «что-то» — мольба о личной свободе. Мир становится слишком сложным, огромным, запутанным для простых человеческих существ. Больше нет фронтира, Дикого Запада, который может завоевывать индивидуум. Мир — это сплошная технология, оборудование, аппаратура. Человек вынужден служить машинам, которые сам изобрел.

Джо не раз слышал в подобных обстоятельствах заумные рассуждения, до которых нет дела зрителям. Но если из этого спонтанного потока идей и чувств рождалось нечто такое, что можно донести до публики, то уже не имело значения, насколько туманно излагал свои мысли режиссер.

— Джо, каким образом мы дадим зрителям понять, почувствовать это, стать частью этого? Мне нужны не пассивные наблюдатели, а участники. Я хочу, чтобы они были с Карром! Были самим Карром! В самые критические мгновения фильма! Я хочу, чтобы картину не смотрели, а проживали!

Джо молча выдохнул дым. Каждый хороший режиссер когда-то произносил подобные слова. Джо понимал: все они так погружены в фильм, что хотят, чтобы весь мир разделил их чувства с такой же силой.

Но это хорошо. Если человек не охвачен неистовой верой в фильм, он не должен снимать его — так считал Джо. Сейчас снималось огромное количество фильмов — даже если они были посредственными и не приносили никому удовлетворения, то все равно расходы окупались благодаря телевидению. Поэтому приятно видеть человека с трепетным отношением к кино.

Джо был великолепным слушателем. Этот дар составлял часть его таланта. Выслушивая режиссеров, порой излагавших свои мысли недостаточно ясно и четко, он проникался их чувствами, помогал им созревать, участвовал в создании новых приемов, ракурсов, методов освещения, способствовал реализации режиссерских намерений.

Джо сказал в одном интервью: «Для режиссеров, особенно молодых, я — психоаналитик. Когда я слушаю их достаточно долго, из этого возникает нечто полезное».

— Я хочу, чтобы аудитория была захвачена, поглощена заключительной сценой, — сказал Джок. — Так же, как захватывает обыкновенного человека окружающий его мир. Мне нужна отчаянная ярость дикого зверя, борющегося за свою свободу. Мне нужны решимость, пот, мускулы, энергия Карра — человека, который должен сломить и обуздать животное. Хочу, чтобы все это раскрылось одновременно! И длилось долго! Я не желаю разбивать сцену на куски. Человек, животное, человек, животное, человек, животное. Дальний план, средний, крупный. Дальний план, средний, крупный. Не желаю прибегать в этой части фильма к традиционным приемам. Хочу передать зрительному залу такие ощущения, от которых публику прошибет пот. Она должна проникнуться сочувствием к животному и почти возненавидеть Карра, но восхититься его мастерством, силой, упорством. А затем… когда зрители окажутся во власти этих чувств, Карр внезапно скажет себе: «Я не могу обойтись так с этим благородным животным». Актер снимает недоуздок, ударяет мустанга и отпускает его на свободу. Зрителей охватит желание вскочить с кресел и расцеловать Престона Карра. Даже если эта картина окажется его последней, они запомнят этот эпизод как лучший за всю карьеру актера.

Джок замолчал. Когда он заговорил снова, его голос был более мягким, тихим, извиняющимся.

— Джо… я не уверен, понравится ли вам задуманный мною эффект… если нет, скажите сразу, и я приглашу на этот эпизод другого человека.

Наряду с извинениями в голосе Джока прозвучал вызов. Именно это и хотел режиссер.

— То, что пришло мне в голову, — новый, дерзкий, рискованный шаг. Может быть, молодой оператор с меньшим опытом сделает его, не преодолевая внутренние барьеры. Я хочу показать важный для меня эпизод на нескольких экранах одновременно.

— На нескольких экранах? Вам придется переоборудовать все кинотеатры ради одного эпизода в одном фильме.

— Нет. Мы сделаем все в лаборатории. С помощью оптики. Разделим обычный экран на шесть частей. Дадим несколько картинок на одном экране.

— Это интересно, — согласился Джо. — Конечно, тут все упрется в стоимость…

— Я отправлюсь на студию. Или, если понадобится, в Нью-Йорк, — почти зло сказал Джок. — Если я получу разрешение, вы сможете сделать это, Джо? Если вы скажете «нет», в этом не будет ничего зазорного. Речь идет о новой технике. Отличной от всего того, что вы делали прежде…

Джок уставился на бескрайний темный горизонт. Он напряженно ждал ответа Джо.

— Я способен на все, что можно сделать с помощью камеры, — тихо сказал Джо. — Если вы чувствуете, что это необходимо… и получите деньги, я согласен и хотел бы попробовать нечто подобное.

Глаза Джока ожили, почти заплясали. Чтобы получить дополнительные средства, он должен был иметь право сказать боссам: «Послушайте, Джо Голденберг хочет попробовать нечто подобное! Значит, идея отнюдь не сумасшедшая».

— Разумеется… — Джо начал осознавать, на что он обрекал себя.

Джок почувствовал, что его ликование может оказаться преждевременным.

— Да, Джо, что?

Финли сумел изобразить юношеский интерес к тому, что собирался сказать собеседник; на самом деле сейчас он готовился парировать любые возражения.

— Камеры, монтаж — все эти проблемы можно решить. Были бы деньги и время. Но… нужный метраж, мой мальчик. Вам потребуется много материала. Для монтажа необходимо располагать большим количеством отснятой пленки.

— Если вы хотите показать глаза человека, мускулы на его руках, напряженное, серьезное лицо, да еще так, чтобы все видели — речь идет о жизни и смерти, вам не обойтись несколькими кадрами. Вы должны снимать долго, только тогда вы добьетесь нужного эффекта, совместив все эти картинки на одном экране.

— Но при достаточном количестве материала вы смогли бы сделать то, что я от вас хочу?

— Я бы смог! — ответил Джо, давая понять, что это зависит не только от него одного.

Джок посмотрел на оператора удивленно, почти обиженно.

— Если я дам вам достаточно времени и денег, мы отснимем нужное количество футов? — спросил Джок.

— Общий эффект, — начал Джо, — будет зависеть от того, насколько близко мы сможем установить камеру. От используемых объектов. Но крупные планы не позволят скрыть, что мы используем вместо Преса дублера. Да, шесть картинок позволят вовлечь аудиторию в действие сильнее, чем единый кадр. Но чтобы добиться полной вовлеченности, к которой вы стремитесь, надо заставить зрителей сосредоточить внимание на деталях. Необходимо исключить кадры, позволяющие заподозрить, что на экране дублер.

Джок задумался.

— Джо… Джо, а если мы обойдемся без дублера… Тогда проблема исчезнет? — почти небрежно спросил режиссер.

— Господи, вы не можете просить Карра, чтобы он так долго играл под жарким солнцем. Потребуется немало дней! Вы отдаете себе отчет в том, сколько сил, энергии уйдет на это?

— Сил? Я бы хотел иметь такие же могучие руки, как у Карра.

— В его возрасте пять-шесть дней единоборства с лошадьми под палящим солнцем… — Джо покачал головой. — Он не пойдет на это. Вы не заставите его. И никакой контракт не заставит Карра сделать это.

— Да, я действительно не могу заставить его сделать что-то. И мы оба это знаем. Он делает то, что хочет, и так, как он хочет. К счастью, он великолепен, его инстинкты безупречны. Это позволяет нам одерживать победы.

Джок начал разыгрывать собственную сцену, используя прием, который всегда оказывается эффективным. Надо открыть перед собеседником часть своей души, как бы дать взятку, подкупить его; это обезоруживает человека, заставляет поверить в то, что ему внушают.

— Джо, я не в силах обмануть вас. Я даже не стал бы пытаться сделать это. Конечно, меня бесит, что он увел у меня девушку. Потому что я испытываю чувство… не могу сказать, что я люблю ее… возможно, я не знаю, что такое любовь. Но с ней связаны необычные для меня ощущения. Необычные для любого мужчины. И я хотел бы испытывать их вечно. Но она влюбилась в него. Я сам виноват! Я не дал ей того, что она хотела получить от меня. Или, возможно, я слишком хорошо, реалистично поставил их первую любовную сцену, и она поверила в нее. Кто знает — может быть, подсознательно я свел их еще много месяцев назад, когда сделал Дейзи партнершей Карра.

В любом случае я обвиняю только самого себя. Не его. Я не питаю к нему неприязни. Я уважаю его. Чувствую, что он подходит ей лучше меня. Никому другому я бы не признался в этом. Но вам я могу довериться.

Я хочу сказать следующее: даже если меня бесит то, что он сделал, я все же слишком уважаю Карра, чтобы приказывать ему что-то. Я могу только просить, надеяться. Но приказывать? Никогда. Только не Престону Карру!

Джо, который редко позволял обманывать себя, поверил Джоку.

— Джо, если вы считаете это возможным, я поговорю со студией. И только в том случае, если они дадут дополнительные средства, я спрошу Карра.

— Хорошо. Но мы не будем приступать к таким съемкам, если он сам не захочет этого, — предупредил Джо.

— Даю вам слово! — Джок сверкнул своими голубыми глазами.

Утром Джок позвонил Марти Уайту и попросил агента организовать ему встречу с руководством студии. Через два часа Марти позвонил на натуру. На встрече будут присутствовать глава студии и президент. Она состоится в Лос-Анджелесе, поскольку президент собирается прилететь в Голливуд для обсуждения сценариев.

Беседа состоялась за ленчем в маленьком зале для совещаний, примыкавшем к кабинету главы студии. В ней участвовали четыре человека — президент, глава студии, Джок и Филин.

Поскольку президент не имел понятия о том, какую безумную идею преподнесет молодой режиссер, он отказался от своего обычного двойного мартини. Он хотел быть начеку, сохранять бдительность.

Ленч начался с любезностей. Все в восторге от отснятого материала. Любовная сцена на берегу озера решена так поэтично, что даже «Мюзик-холл» благосклонно воспримет обнаженную натуру. Все помнили кадры с несущимися мустангами, снятые портативной камерой. Президент сказал, что в те минуты, когда он начинает терять веру в кинобизнес, он идет в проекционную, смотрит этот кусок, и его вера восстанавливается.

Президент и глава студии наперебой льстили, задабривали молодого гениального монстра, которому доверили судьбу семи-восьми миллионов долларов.

Наконец за кофе президент произнес:

— Мой мальчик, я могу сказать — вам достаточно только попросить. Все, что в наших силах. Если акционеры не заупрямятся, ответ будет положительным.

Джок медленно осторожно заговорил о «новом» фильме, «новом» зрителе, «новых» критиках. О том, какую кассу соберет фильм, если он удовлетворит их требования. Взять, к примеру, «Выпускника». Не самый блестящий фильм. Но он был снят в модном стиле, который любит молодежь, и делает колоссальные сборы.

Им нужен новый подход для «Мустанга». Поток лошадей, любовная сцена, обнаженная натура — все это элементы нового стиля. Но требуется кое-что еще. Джок раскрыл свой план объединения нескольких кадров на одном экране для последней, ударной сцены борьбы с мустангами.

Да, такая техника использовалась. Но только как кинотрюк. В полнометражном художественном фильме ее не применяли. Эта новшество только благодаря рекламе и дополнительному интересу критиков сулит миллионы долларов. Это — то самое, что любит молодежь.

Президент испытал облегчение — просьба Джока оказалась не слишком экстравагантной. Однако его все же насторожили предстоящие расходы. Поэтому глава студии также проявил осторожность. Он пожелал узнать мнение Джо Голденберга.

— Мы тщательно обсудили этот вопрос. Джо воспринял идею с таким энтузиазмом, что мне было бы тяжело сообщить ему об отказе.

— Значит, Джо Голденберг счел это возможным, — сказал президент.

— Возможным? Джо считает, что этот эпизод станет вершиной его карьеры! Принесет ему третью премию Академии!

«Если такой осторожный и опытный человек, как Джо Голденберг, сказал это…» — подумал президент и внезапно спросил:

— А Престон Карр? Что говорит он? Карр хочет сделать это?

Джок придал лицу самое искреннее выражение, на какое только был способен; его голубые глаза заблестели, словно он готов заплакать.

— Я его не спрашивал. Потому что знаю, что он ответит. Если вы пожалеете какие-то паршивые пятьсот тысяч долларов, его сердце будет разбито. Он никогда не простит вам этого. Я решил не спрашивать его, не заручившись вашим согласием.

Президент и глава студии отнеслись к услышанному с пониманием. Президент повернулся к главе студии:

— Мы сможем сделать это на студии? Я имею в виду, технически?

— Я найду Уолтера и спрошу его.

Они нашли Уолтера. Получили ответ. Потребуется новое оборудование. Его можно сделать вручную на студии. Уолтер предупредил, что необходимо отснять достаточное количество материала с Карром. Джок сообщил, что они с Джо уже все рассчитали и составили съемочный график.

Наконец президент произнес:

— Действуйте! Делайте то, что считаете нужным! Мы снимаем шедевр!

Все обменялись рукопожатиями. Джок направился к двери; Марти следовал за ним. Глава студии шепнул что-то президенту, который окликнул режиссера:

— Малыш…

Джок и Марти повернулись.

— Да, босс? — произнес режиссер.

— Отдел паблисити постоянно обращается к нам. «Лайф» хочет сделать фотоочерк о съемках фильма. Они считают, что получится превосходный материал. Что скажете?

Джок задумался на мгновение, улыбнулся, покачал головой. Затем воспользовался сравнением Марти.

— Шеф, картина — как девушка. Пока ее считают девственницей, к ней относятся с уважением. Как только начинаются разговоры, она превращается в шлюху. Мы пока сохраняем нашу девственность. Не хотим расставаться с ней. Интерес «Лайфа» только возрастет, если мы заставим их подождать.

— Если мы будем отказывать им слишком долго, они могут вовсе потерять интерес к этому проекту, — предупредил президент.

— Валите все на меня! Скажите им, что ваш режиссер — сумасшедший юнец, который во время работы сидит нагой, курит «травку» и поэтому не хочет, чтобы «Лайф» или кто-то другой фотографировали его.

Джок улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Президент и глава студии тоже улыбались. Пока не закрылась дверь. Потом президент взволнованно прошептал:

— Дайте мне мартини! Двойной!

Посадив Джока в свой «роллс-ройс», чтобы шофер отвез его назад в аэропорт, агент осторожно спросил:

— Что ты потеряешь, если позволишь «Лайфу» подготовить материал о последнем эпизоде? Судя по твоему описанию, может получиться потрясающая сцена!

— Она будет потрясающей! — объявил Джок.

— Это аргумент в пользу «Лайфа»!

— Марти! Решение принято! Забудь об этом!

В отношениях агента и клиента иногда наступает такой момент, когда клиент начинает отдавать приказы. Это происходит, когда он добивается большого успеха. Или когда все чувствуют, что успех близок. С этого момента клиент становится боссом.

До этого агент, пользуясь силой или убеждением, манипулируя правдой и ложью, принимает решения и навязывает их клиенту.

Сейчас Финли пересек невидимый меридиан в своей карьере. Он стал боссом. И будет им отныне.

Вопрос о «Лайфе» был закрыт.

Девятая глава

На натуре день не пропал. Джо снимал пейзажи, которые могли понадобиться Джоку для монтажа при связке двух сцен.

Когда фасный «феррари» Джока остановился на натуре, Джо был поглощен съемкой большой панорамы с видом гор. Лишь отойдя от камеры, он заметил режиссера.

— Ну? — спросил Джо.

— Все в порядке! — Джок сверкнул белыми зубами. — Полмиллиона! Если понадобится, то больше. Они в восторге от идеи.

— Хорошо. Хорошо. — Джо улыбнулся, хотя и недостаточно радостно. Недостаточно для Джока.

— В чем дело, Джо? Вы передумали?

Счастливая мальчишеская улыбка Джока сменилась более сдержанным выражением лица.

— Мы… мы поговорим об этом позже, — Джо помнил о присутствии операторской группы. — Я вернусь примерно через час. Зайдете ко мне? Мы с вами выпьем.

Джо постарался произнести это приглашение небрежным тоном.

— Вы зайдете ко мне! — поправил Джок. — Я буду ждать.

Джок запрыгнул в красный «феррари», включил заднюю скорость, стремительно отъехал и резко затормозил. Затем рванул вперед так, что из-под колес полетели камни.

Почти через два часа Джо вернулся в лагерь, принял душ, надел коричневые фланелевые брюки, рубашку, вельветовый пиджак с потертыми заплатами на локтях. Таким образом Джо расслаблялся, давал волю воспоминаниям. Пиджак подарила ему много лет назад Кэтрин Хэпберн после фильма, который они делали вместе.

Джок был без одежды; он вытирался полотенцем после холодного душа. Он делал это неторопливо, обстоятельно, словно демонстрируя свое сильное, мускулистое, молодое тело. Джо, обладавший глазами скульптора, подумал: «Если бы я мог снова стать молодым! Неудивительно, что девушки вешаются на шею этому надменному, агрессивному, грубому молодому человеку. У него особая красота».

Джок вытер ноги, поставив их поочередно на подлокотник кресла; его гениталии были обнажены. Если он чего-либо стеснялся, то лишь своей гордости.

— Виски или бренди? — спросил Джок, знавший, что последние шесть лет, после болезни, Джо пил перед обедом бренди.

Джо налил себе немного бренди, добавил в бокал содовой и спросил:

— Вы думали об этом еще?

— Я только об этом и думал! Зачем, по-вашему, я ездил в Лос-Анджелес?

— Я говорю о Пресе, — сказал Джо и отхлебнул спиртное.

— Что о Пресе? — спросил Джок, надевая шелковые боксерские трусы, сшитые на заказ в Париже.

— После нашего вчерашнего ночного разговора я наблюдал за ним.

Джо знал, что он должен начать беседу осторожно.

Неуверенность оператора усилилась, когда Джок внезапно повернулся к бару, чтобы приготовить себе виски с содовой. На спине Джока виднелись сине-желтые следы кровоподтеков, оставшиеся после съемки мустангов. Джо не знал, почему Джок повернулся к нему спиной — то ли стремясь продемонстрировать неприязнь, то ли желая напомнить пожилому человеку о своих травмах. Джо почувствовал, что тридцатиоднолетний негодяй проявил непозволительную грубость и высокомерие. У оператора появилось желание поставить бокал с бренди и уйти. Если бы он работал один, он поступил бы именно так. Но тут затрагивались интересы многих людей.

— Я наблюдал за Престоном Карром, — сказал Джо.

— Когда? — резко спросил Джок, повернувшись к Голденбергу.

— Сегодня, — ответил Джо.

— Сегодня? Вы хотите сказать, во время ленча? Он не выходит к завтраку. Вы не снимали его сегодня. Значит, это было во время ленча.

— Да, во время ленча, — признался Джо. — Какая разница? Я имел возможность хорошо его разглядеть. Поговорить с ним.

Джо отпил бренди.

— Он устал, Финли. Устал.

— Ну, конечно, — улыбнулся Джок. — Протрахавшись полночи!

— Для меня неважно почему. Он устал.

Помолчав, Джо добавил:

— По-моему, он не готов к этому.

— К чему? — Джок перестал улыбаться.

— К эпизоду, где он борется с мустангами, — сказал Джо. — К тем съемкам, которые мы обсуждали.

— Вы говорили ему что-нибудь об этом?

— Нет, — тихо сказал Джо, видя на лице Джока Финли ярость.

— Хорошо! Пусть он сам примет решение! Может он сделать это или нет!

— Вам не кажется, что доктору это виднее? — спросил Джо.

— Врачи всегда говорят «нет»! — упрямо заявил Джок.

— Не всегда, — возразил Голденберг тихо, но твердо.

Джок бросил на него пылающий взгляд. Лучше пережить кризис сейчас, чем катастрофу — потом, подумал Джо.

— После моего второго сердечного приступа, — Джо впервые признался человеку из киномира о том, что пережил два сердечных приступа, — я хотел вернуться к работе. Моя жена настаивала на том, чтобы я сходил к врачу и позволил ему принять решение. Она, как и вы, считала, что врачи всегда говорят «нет». Я отправился к доктору, прошел обследования. Мой врач сказал мне: «Конечно, работайте. Мои пациенты чаще умирали, играя в гольф в Хиллкресте, чем во время работы на студии».

— К чему вы клоните? — нетерпеливо спросил Джок.

— Дело в том, — начал Джо, — дело в том… Тут есть несколько моментов. Во-первых, когда речь идет о таком человеке, как Престон Карр… Он мог пережить сердечный приступ и скрыть это. Кто знает, не из-за этого ли он ушел из кино восемь лет назад? Лишь доктор ответит на наш вопрос. Если это действительно так, Карр не должен играть в последнем эпизоде.

— Раз вы так считаете, мы, несомненно, пригласим доктора.

Джо почувствовал себя уверенней, но Джок продолжил:

— Или вы хотите сами сделать ему ЭКГ? Похоже, вы — специалист в этой обрасти. Вы встречаетесь с пациентом в столовой. Наблюдаете за ним. Ставите диагноз: он слишком устал для этого эпизода.

Вам известно, что нам в этой сцене нужен именно усталый человек! Это — последние усилия Линка! Это — последний мустанг, с которым он борется. И которого побеждает! И первый, которого он отпускает на свободу! Усталость — именно то, что мне нужно! Что я хочу видеть!

Джок принялся ходить взад-вперед; внезапно ему стало тесно в трейлере. В своих шелковых шортах, обтягивающих плоский живот, он напоминал заряженного нервной энергией боксера перед выходом на ринг «Мэдисон-Сквер-Гарден».

— Я хочу, чтобы он был усталым! Хочу, чтобы камера зафиксировала все складки вокруг его рта, все морщинки у глаз! Мне нужно все это. Его герой слишком стар для этой девушки! В чем, по-вашему, смысл той сцены с арканом? Мы снимаем не салонную комедию с Мелвином Дугласом и Айрин Данн или с Роком Хадсоном и Дорис Дей!

Одной фразой Джок уничтожил два поколения звезд.

— Мы делаем реалистичную, правдивую картину! Не прячем морщины, дефекты кожи и груди, которые начинают опускаться! Мы создает фильм, который станет классическим! Поэтому я избегаю оптических обманов и не использую дублеров. Вам это известно! Вы знали это с самого начала!

Джок отвернулся, чтобы приготовить себе новый напиток.

Джо знал — нельзя спорить с самоуверенными молодыми людьми. Особенно с обиженными, уязвленными.

— Послушайте, Финли, вы снимаете правдивую картину? Хорошо, давайте тогда посмотрим правде в глаза. Что произойдет с вашим фильмом, если важный эпизод, в котором человек борется с самим собой — именно это происходит в сцене борьбы с мустангом, — не будет снят?

— Не будет снят? — возмущенно повернулся Джок.

— Допустим, мы снимем половину эпизода… и что-то произойдет, — сказал Джо. — Что мы будем делать с этой половиной, которую нельзя смонтировать, нельзя закончить? Без этого эпизода нет картины. Что вы будете делать тогда?

— Он выдержит! — твердо произнес Джок.

— А если нет? — тихо, без враждебности, но настойчиво спросил Джо. — В каком положении мы окажемся?

— Тогда и будем думать! — сказал Джок.

— Тогда будет поздно. Забудьте о других. Подумайте о себе. Подойти так близко к успеху и все погубить — от этого останется шрам. На вашей карьере. Вы едва не пожертвовали жизнью ради этой картины.

Джо указал на бледнеющие следы на загорелой спине Джока.

— Вы готовы рисковать всем только потому, что…

Джо не закончил предложения. Он собирался сказать: «… вы ненавидите этого человека?» Он мог не продолжать, так как Джок Финли знал это лучше, чем кто-либо.

— Я хочу, чтобы фильм был реалистичным! С первого до последнего фута! Но я обещал, что решение примет Прес, — заявил Джок.

Джо испытал такое сильное облегчение, что одним залпом допил бренди. Воспользовавшись этим моментом, Джок заявил:

— Но, если он все-таки пойдет на это, обещайте мне, что вы не станете отговаривать его.

Будучи уверенным в том, что Карр не согласится, Джо легко пообещал:

— Даю вам слово.

Он протянул руку Джоку.

Во время рукопожатия Джок задумчиво произнес:

— Продумайте оба варианта съемок. С Карром. И с дублером.

— Конечно, — быстро согласился Джо.

Большинство картин монтируется во время съемок. Монтажер работает с кусками пленки, соединяет их в подобие сцены, описанной в сценарии. Совокупность лишенных музыки и звуков, порой еще не полных отрывков, позволяет опытному глазу понять, каким получается фильм.

Монтажница Джока, некрасивая девушка, которую звали Мэри Хорн, работала на киностудии в одиночку. Она на скорую руку склеивала недельный материал, с которым позже предстояло работать Джоку.

Если монтажер и не способен полностью воплотить замысел постановщика фильма, то некоторым из них на начальном этапе работы удается в одиночку сделать нечто такое, что может восхитить режиссера. Такой девушкой была Мэри Хорн. Она тоже принадлежала к «новой волне» и разделяла вкусы Джока. Снимая свои последние три картины, он приглашал ее поработать над текущим материалом.

Мэри была одинокой девушкой без длительных привязанностей и регулярной половой жизни. Она могла день и ночь просиживать в монтажной, наедине с монтажным столом. Все знали о ее преданности Джоку; она никогда не сплетничала, никогда не демонстрировала энтузиазма и разочарования. Только молчаливую веру в Джока. Говорили, что, прибыв впервые в Голливуд, Джок имел с ней короткую связь. Присмотревшись к ее телу и забыв о лице, в это можно было поверить. Но абсолютно точно знали правду лишь Мэри и Джок Финли.

Мэри не усмотрела ничего необычного в том, что Джок позвонил с натуры и попросил ее прилететь туда с готовым материалом. В конце работы над фильмом, пока еще есть время кое-что переснять или добавить без больших затрат, бывает полезным просмотреть смонтированные эпизоды. Хотя ей казалось, что было бы разумнее, если бы Джок сам прилетел в Лос-Анджелес и посмотрел все в студии, Мэри подчинилась его решению без вопросов и обсуждений.

Она прибыла на натуру, передала коробки с пленкой киномеханику, объяснила, в каком порядке следует демонстрировать части фильма. В конце рабочего дня Джок пригласил Престона Карра и Дейзи посмотреть смонтированный материал. Джок думал, что Дейзи не откликнется на приглашение, но она пришла. Прес, Дейзи, Джок и Мэри забрались в проекционный трейлер.

Непрофессионалу подобный сырой материал представляется грубо сшитой чередой отдельных сцен — то слишком длинных, то слишком коротких; цветные кадры перемежаются черно-белыми кусками. Неопытному глазу все это может показаться бессмысленным, скучным. Но на Престона Карра, много лет смотревшего подобные эпизоды с пропусками, без звукового сопровождения, без диалогов, знавшего, как рождается фильм, увиденное произвело большое впечатление.

Когда на экране появилась обнаженная по пояс Дейзи, груди которой уже начали терять девичью твердость, актриса вонзила свои ногти в руку Преса. Но он ответил нежным рукопожатием и прошептал:

— Великолепно. Это очень реалистично. Великолепно!

Откровенная сцена на берегу озера была смонтирована почти безупречно. Она понравилась даже Дейзи, не любившей смотреть на себя. Во время показа этого эпизода Прес Карр ласково, одобрительно похлопывал пальцами по руке девушки.

Сцена с арканом удалась, хотя Джок понял, что ее придется смонтировать заново. Он шепнул Карру:

— Вы переделаете это, Прес.

— Конечно, — сказал Карр, однако было ясно, что он восхищен этими кадрами.

Лента закончилась так же внезапно, как обрывались некоторые эпизоды. Белый экран ослепил их чувствительные глаза с расширенными зрачками. Зажегся свет, и Джок сказал:

— Прес, давайте зайдем ко мне и выпьем.

Приглашение было явно адресовано только Карру. Дейзи и Мэри отправились в трейлер к актрисе, Прес и Джок — в трейлер режиссера.

— Ну, малыш, какие проблемы? — спросил Прес, когда Джок протянул ему виски со льдом.

— Проблемы? — улыбнулся Джок. — После того, что вы видели? Проблемы?

Он засмеялся.

— Ты показал мне этот материал не для того, чтобы я понял, как обстоят дела. Это не секрет. Сценарий работает. Характеры работают. Не стану скрывать — эти фрагменты нравятся мне больше любой другой моей работы. Спасибо, негодяй.

Карр улыбнулся. Теперь, когда фильм был почти готов, он мог позволить себе шутку, проявить великодушие, забыть о разногласиях и соперничестве.

Джок обезоруживающе усмехнулся, словно он тоже мог позволить себе великодушие.

— О'кей, — сказал Престон Карр. — Так в чем дело?

— На студии видели смонтированный материал. Они считают, что картина бесценна. Если мы закончим ее на том же уровне реализма, который характерен для фрагментов, которые вы видели.

— Да… — осторожно произнес Карр.

— Нам осталось снять только один важный эпизод.

— Борьбу с мустангом.

— Студия хочет, чтобы я применил метод, который еще никогда не использовался в художественном кинематографе. Множественное изображение.

— Это может дать потрясающий результат, — согласился Карр; идея была свежей и поэтому привлекла его.

— Есть только одна проблема. Нам надо отснять количество материала, в шесть или восемь раз превышающее обычное. Мы должны работать с теми же объективами, какими снимали поток бегущих мустангов. Но сделать это лучше, гораздо лучше. Если мы не превзойдем тот кусок, конец картины смажет все впечатление.

— Поэтому… — настороженно сказал Карр.

— Чтобы отснять качественный материал, не прибегая к явным трюкам, мы решили обойтись без дублера, — тихо, медленно произнес Джок, моргая своими абсолютно искренними голубыми глазами.

Карр ответил не сразу.

— Тогда, на ранчо, ты сказал, что мы воспользуемся дублером.

— Конечно! Именно так я и хотел поступить! — ответил Джок и тут же торопливо добавил: — Поймите, я не говорю, что вы должны сделать это. Я ничего не приказываю. Нью-Йорк предложил мне спросить вас. Вот я и спрашиваю, Прес.

Карр надолго задумался; Джок успел наполнить свой бокал особым, выдержанным виски, которое пил актер.

— Когда мой доктор прочитал сценарий, он первым делом спросил меня: «В эпизоде с лошадьми будет ли работать дублер?» — сказал Карр.

Затем, помолчав, он отпил виски со льдом.

— Я подумаю об этом.

Он поставил бокал, направился к выходу, остановился у двери и повернулся к Джоку.

— Я трудился всю жизнь не для того, чтобы отдать ее ради одной сцены. Даже самой потрясающей. Особенно теперь. Эта девушка… я люблю ее.

Джок не удержался.

— Прес, она никогда не выходит замуж за мужчин, с которыми спит.

Эта фраза прозвучала беззлобно, но сочувственно, почти уважительно; Джок словно предлагал Карру серьезно обдумать ее.

— Может быть, в этом и заключалась ее ошибка, — бесхитростно сказал Карр и ушел.

Карр и Дейзи не пришли в столовую ужинать. Джок сидел один во главе своего длинного стола. Джо, появившись в зале, сел рядом со своим ассистентом и двумя другими мужчинами, но кофе он пожелал выпить с Джоком.

— Вы его спросили?

Финли кивнул.

— Ну? — продолжил Джо.

— Он подумает.

— В таком случае он — глупец! — возбужденно сказал Джо. Он полагал, что Карр сразу отвергнет эту идею.

— Это будет лучшей сценой из всех, которые были когда-нибудь сняты! — воскликнул Джок.

— Я звонил в Лос-Анджелес, — сухо произнес Джо. Он начал набивать трубку, чтобы избежать жесткого взгляда Джока. — Сэм Хосфелд был его костюмером, когда снимали «Золото для дураков». Тогда Карр «решил отдохнуть» перед окончанием съемок. У него действительно был сердечный приступ.

— Ну и что? — спросил Джок.

Джо раскурил трубку с помощью восемнадцатикаратовой золотой зажигалки.

— Если он согласится сделать это… и что-нибудь произойдет… все окажутся в дерьмовом положении. Страховая компания не знает о его сердце. Они заявят, что их обманули. Если наша картина не будет закончена, студия понесет самые колоссальные убытки в истории кино.

Клубы душистого дыма окутали мужчин.

— Вы и юристу вашему тоже звонили? — рассерженно спросил Джок.

— Мне нет нужды звонить юристу, — сказал Джо, вдыхая ароматный дым, поднимавшийся над трубкой. Он делал это, чтобы не смотреть в голубые глаза Джока. — Помните: вам простят плохую картину. Но не такой удар по студии. Ни одна кинокомпания никогда не заключит с вами контракта. Вы можете погибнуть.

— Карр не согласится, — сказал Джок. — Обещание подумать — просто уловка. Он не сделает этого, можете не беспокоиться.

Джо, похоже, испытал облегчение и заговорил о других вещах.

— Как выглядит смонтированный материал?

— Отлично! Извините, что я не пригласил вас посмотреть его, но Дейзи испытывает такое смущение, видя себя на экране, что я не захотел усугублять ее состояние.

— Я понимаю, — Джо встал и тут же добавил: — Я продумал все ракурсы. Если я воспользуюсь телеобъективом, никто не поймет, что мы снимаем дублера. Вы получите то, что хотите. Добавив звук, топот копыт, ржание, добьетесь нужного эффекта.

— Хорошо, хорошо! — сказал Джок, выходя из столовой.

Финли уже подходил к своему трейлеру, когда к режиссеру подбежал связист. Звонили из Лос-Анджелеса. Джок направился к радиотелефону.

— Алло! Да?

— Малыш, это я. Ты один? — спросил Марти.

Джок жестом отпустил связиста.

— Да, Марти. В чем дело?

Голос Джока прозвучал настороженно сухо, недовольно.

— Я слышал, смонтированный материал великолепен, — дипломатично начал Финли. — Кажется, Карр в восторге. Даже девушке понравилось.

Если бы ЦРУ получало информацию так же быстро, как голливудские агенты, мы выглядели бы гораздо лучше в холодной войне, подумал Джок. Кто это был? Не Мэри. Она всегда молчит. Конечно, не механик. Карр? Девушка? Зачем они стали бы звонить Филину? Но он знал Марти. Если он, Джок, подождет, третий вопрос Марти раскроет истинную причину звонка.

— Малыш, принято решение об организации гастрольного шоу. Для начала двенадцать городов. Все взбудоражены. Получено два предложения об издании пластинок, хотя музыка еще не написана!

Марти проводит серьезную подготовку, подумал Джок. Видно, впереди неприятная новость.

— Да, между прочим…

Ну вот, сказал себе Джок. Марти мог убить человека своими вводными оборотами типа «между прочим» и «о, пока я не забыл».

— Да, Марти? — сдержано произнес Джок и приготовился сердиться.

— Все это дело насчет множественного изображения и Карра…

— Да, Марти, что?

— Ты думаешь, Карр сможет это сделать? Это потрясающая идея! Великолепная! Но ты думаешь, он сможет? Физически?

— Почему нет, Марти?

— Ну… мне кажется… восемь лет назад во время съемок картины у него возникли какие-то проблемы. Работу отложили на четыре недели…

Как многие агенты, Марти Уайт умел оставить предложение незаконченным для выяснения, что известно клиенту и что он думает по поводу ситуации. Но Джок не собирался помогать ему. Предложение осталось незаконченным.

Выдержав паузу, Джок спросил:

— Ты еще здесь, Марти?

— Да, да, здесь.

— Хорошо. Я думал, нас разъединили. Ты говорил что-то о картине, работу над которой отложили на четыре недели из-за Карра. В чем дело, Марти?

— Ну… ну… думаешь, Карр сможет сыграть в сцене борьбы с лошадьми? Ты получишь нужное количество материала и закончишь картину? — спросил наконец Марти. — В какое положение ты попадешь, если, имея почти готовую ленту — великолепную, захватывающую, насыщенную сексом и действием, — останешься без последнего эпизода? Ты это знаешь?

— До сих пор я работал нормально, Марти?

— Конечно, малыш! В этом-то и дело! Ты снял великолепный материал. Защити его!

— Марти, кто с тобой говорил?

— Никто! С какой стати… Послушай, малыш, я думаю только о тебе. И хочу, чтобы ты закончил фильм! Чтобы он получился превосходным! Я защищаю твои интересы.

— Мои интересы, — едким тоном повторил Джок.

— Да! Я — твой агент. И исполнительный продюсер. Конечно, я хочу заработать. И говорю тебе как исполнительный продюсер: не перегибай палку! Не насилуй Карра! Не рискуй! Не губи все!

В голосе Марти появилась твердость.

— Другие приказы будут, мистер Исполнительный Продюсер?

— Послушай, малыш…

— Марти, я тебя выслушал в последний раз. Теперь слушай ты. Все, чем мы уже располагаем на сегодняшний день, получено благодаря моим усилиям! Не твоим! Ты — финансист, торговец. Но люди ходят в кино не для того, чтобы смотреть на твои контракты и цифры.

Ты лично можешь подняться на сцену и объяснить им, как ты ловчишь и маневрируешь, как ты благодаря мне стал исполнительным продюсером, но никто… никто, Марти… не заплатит и цента за твое шоу! Фильм — вот что смотрят люди. Мои чувства, мысли, плоды воображения — вот что им интересно. Поэтому не говори мне, что я должен делать!

А теперь, если вы желаете уволить меня, мистер Исполнительный Продюсер, сделайте это! Кто, по-вашему, закончит тогда картину?

— Малыш… малыш! Ты все понял неправильно. Я позвонил не для того, чтобы бороться с тобой, приказывать. Я хотел предостеречь тебя, посоветовать, спросить. Пожалуйста, не переусердствуй. Вот и все.

— Кто тебе звонил?

— Никто! Ты знаешь, как быстро распространяются слухи в этом городе. Их слышишь во сне.

— Тогда спи дальше, Марти. А еще лучше — когда я вернусь к мыслям о завтрашней съемке, сходи в «Чейзен». Закажи себе крабов. И нежный бифштекс. Потому что я предоставил Карру решать этот вопрос. Если он не захочет сыграть эту сцену, я воспользуюсь дублером. Так что не волнуйся. Все просто.

Марти произнес с облегчением:

— Хорошо. Я рад.

— Я рад, что ты рад. А теперь, мистер Исполнительный Продюсер, найди себе для разнообразия женщину и оставь меня в покое.

Джок бросил трубку.

Финли в ярости зашагал к своему трейлеру; он уже не гадал, кто позвонил Марти. Конечно, Джо Голденберг. Ключевая информация о четырехнедельном перерыве в съемках, который произошел восемь лет тому назад, исходила от Джо. Теперь Финли знал это. Все ясно. Логично. Неопровержимо. Джок остановился посреди лагеря, сделал резкий поворот и зашагал прямо к трейлеру Джо Голденберга. Он даже не постучал. С силой повернул ручку, и распахнул дверь; она ударилась о стенку, и вся алюминиевая конструкция задрожала.

Джо, сидевший над сценарием с дымящейся трубкой в руке, изумленно поднял голову.

— Держите ваш чертов язык за зубами! — гневно выпалил Джок, войдя в трейлер оператора. — Занимайтесь вашими обязанностями! Стойте за камерой! Снимайте то, что я устраиваю перед ней! Но не подходите к телефону! Слышите? Не вынуждайте людей звонить мне, просить, умолять, предостерегать меня!

Джо ответил ему невозмутимо, уверенно, однако с большим презрением:

— Молодой человек, мне не нравится, когда кто-то приходит сюда без приглашения и прерывает мою работу. Мне не нравится, когда на меня кричат. Мне не нравится ваша грубость. А больше всего мне не нравятся ваши ложные, нелепые обвинения.

— Вы звонили Марти Уайту! Как еще он мог узнать о состоянии Карра?

Джо не повысил тон. Чем тише он говорил, тем презрительнее звучал его голос.

— Если я и Марти владеем одной информацией, означает ли это, что мы в сговоре? Разве не может он волноваться так же, как я? Навести справки? Как сделал я. Поскольку факт имел место, разве не мог он установить его? Нет, я не звонил ему. А теперь сделайте мне одолжение — уйдите отсюда! Пожалуйста!

Джок замер, собираясь ответить. Потом, раздумав, направился к двери трейлера. Сжал ручку и остановился, услышав голос Джо.

— Сделайте мне еще одно одолжение.

Джок повернулся к оператору.

— Не убивайте Карра.

Лицо Джока вспыхнуло, стало сердитым; его желваки заиграли. Но Джо продолжил:

— Он очень гордый человек. Великий человек. Поскольку мир сделал его своим героем, он считает себя должником. Это чувство довлеет над Карром. Не заставляйте его делать невозможное.

— Прес согласится, потому что хочет этого сам! И это не убьет его!

Открыв дверь своего трейлера, Джок тотчас понял, что она здесь. Вечером Дейзи пользовалась одними и теми же духами с резким запахом. Он много раз вдыхал их. Финли закрыл дверь, повернулся и разыграл изумление. Она сидела в кресле, забравшись туда с ногами.

Комнату освещала лишь лампа, стоявшая на рабочем столе. Свет падал на белое мальчишеское лицо Дейзи, придавая особую нежность его фотогеничным чертам. На ней было легкое черное платье, подчеркивавшее красоту ее грудей.

Дейзи улыбалась. Однако ее напряжение бросалось в глаза. Она выпила несколько бокалов. Финли почувствовал это на расстоянии. Шагнув к Дейзи, он определил по ее зрачкам, что она также приняла большую дозу успокоительного.

Ее улыбка была нервной, испуганной.

— Я… захотела увидеть тебя… это необходимо… поговорить о той сцене в смонтированном материале… ты помнишь… где я нахожусь одна и впервые начинаю понимать, что, вероятно, влюблена в него…

— А, да… — произнес Джок.

Вот то, что все говорят о ней. Она всегда недовольна своей игрой. Ей нельзя показывать рабочие материалы. Он поступал верно, следуя этому правилу до настоящего момента. Ей осталось сыграть только реакцию на последнюю сцену Карра.

Но Дейзи испытывала такое напряжение, что Финли должен был ободрить ее. Сделать это ради Карра. Ради себя. Любой человек, проживший в Голливуде достаточно долго, умел распознавать признаки приближающегося нервного срыва. Одновременный прием спиртного и транквилизаторов ведет к «ошибке», в результате которой человек глотает чрезмерную дозу лекарств — всегда «случайно». Мертвенно-бледный пациент оказывается на носилках, его увозит машина «скорой помощи», и несколько дней это событие обсуждается прессой.

Джок видел это несколько раз — дважды подобное происходило с его девушками. Такая возможность всегда предусматривалась в кинобизнесе. Обычно жертвами становятся влюбленные хорошенькие девушки.

Поглядев на Дейзи, он ясно увидел все симптомы. Понял, что должен ободрить ее.

— Да, сцена осознания. Где ты одеваешься одна. Ты думаешь об этом и понимаешь, что хочешь понравиться этому человеку, заставить его заняться с тобой любовью. Поэтому ты раздеваешься и начинаешь одеваться заново. Теперь уже ты натягиваешь на голое тело полупрозрачное платье — свой самый элегантный наряд. Это получилось на пленке великолепно. Когда я добавлю музыку, ты будешь в восторге.

— Это… можно было сделать лучше, — промолвила она.

Имея дело с напряженной актрисой, Джок следовал правилу: увлеки ее беседой. Выговорившись, она обычно успокаивается.

Он сказал:

— Каким образом? Что ты можешь предложить?

— Ну… я бы хотела… мне кажется…

Она неуверенно встала. Начала молча играть сцену. Наблюдая за Дейзи, Джок сказал себе: «Господи, если бы она могла сделать это перед камерой». Сейчас в ее игре было все — испуг, смятение, природное чутье. Но страх уничтожал все это на съемочной площадке. Поэтому ей приходилось полагаться только на свое лицо, тело, грудь, платье, особым образом обтягивавшее зад и делавшее его самой фотогеничной попкой на свете.

Она сыграла всю сцену; в ней использовались ракурсы, при которых камера снимала отражение актрисы в зеркале. Дейзи воспользовалась маленьким зеркалом, висевшим на двери шкафа. Джок заметил выражение ее глаз. Они не были испуганными, растерянными. Девушка не пыталась увидеть в зеркале реакцию Джока. Она на самом деле хотела соблазнить его. Занималась этим. Выглядела отлично, была в ударе. От нее исходил густой аромат духов; под черным платьем, похоже, ничего не было. Она действовала преднамеренно, расчетливо.

Отвернувшись от зеркала, она в соответствии со сценарием расстегнула платье; оно разошлось, обнажив ослепительно белую кожу. Джок шагнул к ней, обнял, поцеловал. Это был голодный, злой поцелуй. Но она не сопротивлялась. Принимала его. Приветствовала.

Дейзи применяла все приемы и хитрости, которыми должна была владеть, будучи секс-символом. Сейчас Джоку казалось, что она всегда хотела его. Что уже сожалеет о времени, проведенном с Карром.

На него обрушилась страсть, накопившаяся за недели. Они занимались любовью четыре раза. Но Финли чувствовал, что Дейзи этого мало. Она причиняла ему восхитительную боль, обнимая руками и ногами, задевая еще не зажившие места. Эта боль усиливала его экстаз. Дейзи, похоже, знала это.

Он страстно покрывал ее поцелуями. И у него не оставалось такого места, которое она не ласкала бы, не целовала. За последние месяцы Джок много раз оказывался с ней в постели, но такого у них еще не было.

Но, даже находясь на пике страсти и воспринимая Дейзи как партнера, врага, свою часть, Финли сохранял в своем сознании область, критически, отстраненно наблюдавшую за происходящим, за самим Джоком. Когда тело чувствовало, действовало, реагировало, этот уголок сознания как бы говорил: «Она пришла сюда соблазнить тебя. Хочет тебя. Он не удовлетворяет ее. Ей нужен ты».

Это добавляло к его страсти ликование, торжество. Такого еще не было, говорил он себе. Окончательная победа осталась за ним. Если бы все узнали об этом! Она сама пожелала вернуться к нему. Ее слова о сцене, которую можно якобы сыграть лучше, служили лишь предлогом. И весьма прозрачным. Она спровоцировала его на проявление инициативы, которая на самом деле принадлежала ей. Она нуждалась в акте любви.

Через два или три часа Джок лежал на спине; обнаженный, спокойный, он курил сигарету, наблюдая за поднимавшимся к потолку дымом. Он протянул руку, чтобы придвинуть к себе пепельницу. Но ему мешала ее белокурая головка, расположившаяся на его груди.

Дейзи дышала легко, ровно. Она, наверно, спит, подумал он. Но девушка принялась покусывать его загорелую мускулистую грудь. Она делала это игриво — возможно, предлагая снова заняться любовью. «Господи, детка, кем ты меня считаешь? — подумал он. — Многие ли мужчины способны на то, что я уже проделал с тобой? Тебе бывает когда-нибудь достаточно?»

Он улыбнулся в темноте, гордясь возможностями, своей животной способностью удовлетворять женщину так, что ее желание при этом разгорается еще сильнее. Джок Финли, малыш, обладавший «джок-соком», способен снимать фильм и совершать сексуальные подвиги лучше любого другого молодого режиссера!

Это был один из великих моментов его жизни; он запомнит его навсегда. Он и Дейзи Доннелл. Вдвоем. Великие любовники. И она пришла к нему практически прямо из постели Престона Карра! Господи! Если бы было можно каким-то образом поведать об этом всему миру!

Осторожно, чтобы не слишком сильно побеспокоить ее, он нащупал пепельницу, бросил туда сигарету. Дейзи снова укусила его. Она чувствовала, что боль идет ему на пользу. Возбуждает его. Джок повернулся к ней, и тут его осенило. Вместо того чтобы обнять Дейзи, он приподнялся над ней, посмотрел на ее лицо, закрытые глаза. Там не было страсти. Раскрытый рот ждал его губ, языка. Но на ее лице не было желания.

Осознав это, он насторожился, вернулся к прежним мыслям и наблюдениям. Раньше, когда они занимались любовью в промежутках между работой над сценами, обсуждениями роли, Дейзи никогда не проявляла такой ненасытности, жадности. Один-два акта за свидание. И всегда по его инициативе. Словно он ощущал, что должен отблагодарить ее за согласие сниматься. Отдать себя. Это был бартер, плата натурой.

Значит ли это, что она не была влюблена в него прежде? А сейчас? Или тут кроется что-то другое? Войдя в нее, он думал об этом. Никогда еще во время полового акта он не думал так напряженно, сосредоточенно. Этот секс был заурядным, без ярости и страсти. Кончив и откатившись в сторону, Джок испытал чувство не удовлетворения, а свободы — работа завершилась. Нет, понял он, это не удовлетворение. Просто обретение свободы. Возможности снова закурить.

Она лежала и поглядывала украдкой на его худое лицо. Ее пальцы рисовали узор на груди Джока. От прикосновений острых ногтей по его коже побежали мурашки; наконец он отодвинулся.

— Не смей! — игриво, почти кокетливо произнес Джок — так говорят не мужчины, а девушки, когда они хотят, чтобы вы продолжали. Но на самом деле у Джока больше не осталось желания. Таким опустошенным он был только один раз — в Копенгагене, со стюардессой-нимфоманкой.

— Я должна была встретить тебя гораздо раньше, — внезапно сказал Дейзи. — До всего.

Господи, только не это. Кажется девушка говорит это почти каждому мужчине. Всякий раз. Словно если бы он оказался первым, то стал бы единственным, а не десятым, двадцатым или пятидесятым.

Она продолжила:

— Это было бы замечательно. Любить друг друга и работать вместе.

Джок посмотрел на нее.

— Не беспокойся об этой сцене. Она и сейчас великолепна. Но если ты все же хочешь ее переделать, мы вернемся к этому, когда все закончим.

На самом деле он не собирался возвращаться к тому эпизоду. Но хотел, чтобы Дейзи оставалась бодрой, заинтересованной, спокойной до главной сцены Карра, где понадобится ее реакция.

— Я думаю, это важно для образа Рози. Это моя главная сцена в фильме, — сказала Дейзи серьезным тоном школьницы, подразумевавшим, что актерская игра — священное занятие. — Здесь в моей душе происходит значительное изменение. Я превращаюсь из шлюхи в девушку, которая впервые по-настоящему влюбилась.

Она излагала ему почти слово в слово то, что он когда-то объяснял ей, добиваясь ее согласия. Неужели она была так взволнована, что забыла это? Или лишь теперь начала осознавать?

— Понимаешь, — продолжила она голосом маленькой девочки, который он слышал в нескольких ее фильмах, — если я неправильно играю эту сцену, весь мой образ разваливается. Взять, к примеру, последнюю большую сцену, где Прес борется с мустангом, а я изображаю реакцию на это. Что я должна там чувствовать? Хочу я, чтобы он одержал победу над великолепным животным, или нет? Или я хочу, чтобы он потерпел поражение, потому что слишком сильно люблю его и боюсь видеть отнимающим свободу у животного? Ты меня понимаешь?

Конечно, эта сцена с лошадью кажется мне жестокой. По-моему, в стране, во всем мире есть много людей, любящих животных; им эта сцена не понравится.

Он впервые слушал то, что говорила она. Потому что впервые испытывал не страх, не беспокойство, а злость. Он дышал по-прежнему ровно, спокойно; прижимаясь головой к его груди, Дейзи не могла почувствовать, что творится в душе у Джока. Он затягивался сигаретным дымом не чаще, чем обычно.

Держи себя в руках, малыш, сказал он себе.

— Почему она им не понравится?

— Никому не доставляет радости видеть свободолюбивое животное попавшим в неволю, вырывающимся, борющимся. Тем более аудитория не захочет видеть, как Престон Карр бьет лошадь шляпой по морде. И затем натягивает веревку так, что мустанг едва не падает на колени. Это больно, жестоко, безжалостно. Ужасно… несправедливо.

— Несправедливо? — тихо переспросил Джок, как бы предлагая ей продолжать. — Этот мустанг в десять раз превосходит человека по силе и весу. Человек способен победить его только потому, что он умнее, хитрее животного. Это борьба между цивилизацией и грубой силой. Вот основное содержание сцены.

— Я бы не хотела видеть это! — с неожиданным отвращением сказала Дейзи. — Когда на экране появится этот эпизод, я отвернусь! Множественное изображение сделает сцену еще более жестокой.

— Именно это хотят видеть сегодня люди. Жестокость. Насилие, — сказал Джок.

— Уверяю тебя — женщинам это не понравится!

— В женщинах больше садизма, чем в мужчинах, — сказал Джок. — Это — научный факт.

— Я не думала, что женщины всего мира, любящие Престона Карра уже тридцать лет, захотят увидеть его проявляющим такую жестокость. И я сказала ему это!

Значит, они говорили об этом. Иначе как она могла узнать, каким образом Прес собирался сыграть эту сцену? Только Карр мог рассказать ей о такой детали, как удар шляпой по морде лошади. Они явно обсуждали это, причем весьма обстоятельно.

Ему оставалось выяснить только одно.

— Что он сказал?

— Он сказал, что это хорошая сцена. Вписывающаяся в фильм.

— Он сыграет ее? Или попросит позвать дублера?

— Он… он не хочет играть ее, — тихо произнесла Дейзи голосом маленькой девочки. Она ужасно боялась, что с Карром может что-то случиться. Не могла и не пыталась скрыть это.

Теперь Джоку все стало ясно. Вот почему сегодня она совсем другая. Пришла сюда, соблазнила его, изображала ненасытность, снова и снова испытывала его мужскую силу. Как и все, даже самые глупые женщины, она интуитивно чувствовала, что сексуальная гордость — главный враг мужчины и лучший друг женщины.

Она явилась сюда, чтобы взять с него слово, что он не будет заставлять Карра играть эту сцену. И она сделала это с профессиональной расчетливостью шлюхи, решившей одурачить очередного простака. Это она звонила Марти Уайту, который был и ее агентом тоже.

Финли встал и усадил Дейзи на фай кровати. Она была обнажена и старалась не смотреть на него. Он приподнял ее голову.

— Скажи мне одну вещь. Ты собираешься выйти за него замуж?

Она попыталась отвернуться. Он сжал ее подбородок так сильно, что она испытала боль.

— Скажи мне!

Она заплакала. Он отпустил ее. Она собирается выйти за него замуж. Из этого следует кое-что еще. Она не спала с ним. Если бы ему не было жаль ее, он бы рассмеялся. Неудивительно, что она получала сегодня удовольствие, хотя и пришла не за этим.

Теперь он знал, как чувствует себя человек, когда его используют. Луиза испытала бы чувство удовлетворения, узнав, что он попался на крючок женщины, не любившей его, преследовавшей цели, не имеющие отношения к любви. Он мог спасти свою гордость, лишь жалея Дейзи, сочувствуя ей, говоря себе: «Бедняжка так запуталась, что может продемонстрировать свою любовь к Карру лишь тем, что она пришла сюда. И вела себя, как шлюха, чтобы заставить меня трахнуть ее».

— Я не заставлю его играть сцену, если он сам не захочет это сделать, — сказал он ей.

— Выбрось всю эту сцену! — произнесла она с мольбой в голосе.

— Я не стану этого делать, — ответил Финли. — Но можно обмануть зрителя. Это будет единственная фальшивая сцена в фильме. Ради тебя я сделаю это.

Дейзи поцеловала его. На этот раз искренне, хотя и лишь из чувство благодарности. Она снова была готова отдать себя ему. Девушка прижалась к Джоку, стала ласкать его уши и шею. Заметив, что он возбуждается, Джок отодвинулся от Дейзи.

— Ты можешь не делать этого, — сказал он тихо, нежно, с жалостью.

Но его душу переполняла злость. Несмотря на то, что секс утомил его, он спал недолго.

Утром, в шесть пятнадцать по местному времени, в девять пятнадцать — по нью-йоркскому, он встал и отправился в связной трейлер, чтобы позвонить президенту.

Когда президентам больших кинокомпаний звонят с Побережья в девять пятнадцать, они интуитивно чувствуют, что дела обстоят плохо. Только большие неприятности могут заставить человека в Калифорнии проснуться в шесть пятнадцать.

Жестом попросив секретаршу налить ему содовой, президент поднял трубку и произнес елейным голосом:

— Ну, малыш, как дела?

Он удивился, забеспокоился, когда Джок произнес серьезным, деловым тоном:

— Шеф, я долго думал об этом. Может быть, я поступил неразумно. Наверно, будет неплохо, если «Лайф» подготовит фотоочерк о съемках последней сцены.

— Да?

Президент отпил содовую и продолжил:

— Я немедленно свяжусь с отделом паблисити; они договорятся с вами о времени и деталях.

— Один момент, — сказал Джок. — Это должно выглядеть как ваша идея. Я изображу удивление. О'кей?

Президент, уже мысленно представивший себе, как он обрадует этим известием акционеров, тотчас согласился:

— О'кей!

Джок положил трубку, оставив президента наедине с содовой, в которой тот уже не нуждался. Он все же допил ее в ожидании нового звонка. С Побережья. Или из Лондона, Парижа, Рима, Мадрида. В какой-то части Британской империи всегда светило солнце. Оно также всегда светило над компанией, чьи щупальца простирались по всему миру.

Порой президент вспоминал годы юридической практики, когда самым волнующим поступком была дача маленькой взятки государственному чиновнику или судье. Но для него эти дни канули в Лету.

Десятая глава

День, когда предстояло снимать последний эпизод «Мустанга», выдался ясным, солнечным.

С рассвета в лагере кипела работа. Формировался длинный караван из джипов и грузовиков. Машины с генераторами, передвижные гримерные: столовая, операторские краны и «журавли» с микрофонами — все это готовилось к работе под руководством ассистента Джока.

Следовало предусмотреть, обдумать, обеспечить любую возможную потребность. Исключить нехватку чего-то, просчеты, задержки. Потому что натура, которую Джок называл полем битвы, находилась в нескольких милях от лагеря. Там были горы и пустыня, свободная от дорог, домов, электрических линий, столбов — всех следов цивилизации. Джок нуждался в первозданном пейзаже — таком, каким он был сто, тысячу лет назад. Если случайно в небе появится реактивный авиалайнер с тянущимся за ним шлейфом, съемку придется повторять. Иначе нельзя будет смонтировать кадры с белой полосой на небе и без нее.

Джок и Джо Голденберг находились в гримерной с дублером Артом Рианом. Раздевшись по пояс, Риан поворачивался под внимательным взглядом Джо. Наконец оператор заявил:

— Мы начнем с грима «Макс Фактор 7-эн». По-моему, этот тон близок к загару Преса. Если нет, возьмем «Панкро-26».

— А что насчет пропорций, мускулатуры? — спросил Финли.

— Это подойдет. С помощью телеобъектива я смогу дать крупный план и скрыть детали.

— А впечатление? — напомнил Джок. — Не забывайте, мне нужен эффект полного присутствия.

— Вы его получите, — спокойно произнес Джо, снова поворачиваясь к Арту и глядя на его лицо.

Джо был деловитым, сосредоточенным и, в отличие от предыдущего дня, совершенно бесстрастным.

— Вы хотите увидеть Арта рядом с Пресом? — спросил Джок.

— Позже, — сказал Джо. — Чуть позже.

Оператор кивнул. Внезапно он принял решение. Направился к выходу из гримерной. Жестом предложил Джоку проследовать за ним. Они оказались среди шумного движущегося каравана шестидесятых годов двадцатого века.

— Я хочу поблагодарить вас. За то, что вы не стали давить на Преса. Чтобы выразить мою признательность, я внесу одно предложение. Относительно монтажа.

Джок отреагировал спокойным, сдержанным взглядом; его глаза выражали умеренную степень благодарности.

— Джо, какие бы разногласия у нас не возникали, я восхищаюсь вами как художником. Вам это известно. Так что любое ваше предложение…

— Позвольте мне сказать вам, как бы я хотел сделать это, — начал Джо. — Первый кадр. С одной стороны — человек, с другой, поодаль, — животное. Два живых существа, находящиеся в этой пустыне. Затем мужчина начинает приближаться к мустангу, который видит его, но не может убежать из-за аркана, наброшенного на его великолепную шею. По мере сближения человека и животного камера медленно движется вперед; широкая панорама сменяется кадром, в котором находятся только они двое. «Наезд» камеры будет медленным и создаст напряжение. Может быть, мы покажем лица Дейзи и Бойда. Они будут говорить нам об опасности, которая ждет Карра.

Итак, человек и животное сблизились. Мустанг вырывается, пятится, пытается освободиться от веревки. Карр крупным планом. Мы видим конфликт, отраженный на его лице. Восхищение животным, которое олицетворяет свободу. Необходимость обуздать, сломить, приручить его. Превратить в собственность, источник материального благополучия. Это проблема выбора между его образом жизни и свободой животного. Затем он принимает решение, делает шаг вперед, хватает веревку. В этот момент животное инстинктивно встает на дыбы, угрожает человеку своими копытами.

И тут впервые появляется ваше множественное изображение! Сразу же, без наплыва, как взрыв! Мустанг, поднявшийся на дыбы, и фигура человека — одна картина. Лицо Карра крупным планом — вторая картина. Оба изображения остаются на экране до тех пор, пока мустанг не опустится вниз, почти на человека. Снова взрыв — на экране уже третья картина. Каждый новый поворот в сражении — новая картинка. Мы добавляем их, усиливая эффект. Морда животного, лицо человека, мужчина и мустанг, острые, как ножи, копыта, шляпа, которой человек бьет животное по морде, страх девушки, восхищение и тревога Бойда. Мы добиваемся нарастающего эффекта, внезапно переходя к очередной фазе битвы. Это будет как грохот ударных в симфонии.

Шесть картин в кульминационный момент единоборства произведут сильное впечатление! Битва глазами каждого из основных персонажей — вместо обычного чередования кадров. Добавив испуганное ржание, грохот копыт, голос Карра, вы добьетесь сопереживания, соучастия.

— Именно к этому я всегда и стремился, — сказал Джок. — Ваше предложение добавлять новые картины в моменты наибольшей опасности просто великолепно!

— Я рад, что оно вам понравилось, — с облегчением признался Джо. — Потому что… по-другому, на мой взгляд, это сделать нельзя.

Взгляд Джока заключал в себе вопрос, требовавший ответа.

— Снимать Риана крупным планом я могу только со спины. Лицо Карра, его реакции помогут создать иллюзию присутствия. При этом актер не будет испытывать чрезмерных нагрузок. Дайте мне время снять хороший первый кадр с Пресом и мустангом. После этого появление новых картин будет так приковывать к себе взгляд, что никто не заметит подмены Карра Рианом.

— Отлично! — сказал Джок почти искренне. — Потрясающе! Я не могу дождаться начала съемок.

Джок повернулся и сделал пять шагов; внезапно мужчины заметили вертолет, приближавшийся с запада.

— Вчерашние материалы? — спросил Джо. — Так рано?

— Возможно, — ответил Джок.

Вертолет начал снижаться в стороне от места съемок. Рев машины и поток воздуха от винта напугали пойманных мустангов; животные стали подниматься на дыбы, пытаться порвать веревки. Наконец конюхам удалось их успокоить. Работа по подбору и ловле одинаковых мустангов была не из легких; сходство животных требовалось для монтажа. Было необходимо держать их под контролем и при этом не лишать природной дикости, необузданности. Ни один день конюхи прочесывали предгорья, разыскивая и отлавливая новых жеребцов примерно одной масти и одного размера. Джок заказывал именно жеребцов; вставая на дыбы, они демонстрировали свои попавшие в кадр половые органы, к тому же жеребцы обладают большей гордостью, они норовистее, опаснее кобыл. Джок был уверен, что зрители почувствуют это и испытают более сильное садистическое и сексуальное возбуждение.

Вертолет приземлился, подняв столб пыли. Его лопасти постепенно перестали вращаться. «Фонарь» открылся. Из машины выпрыгнул молодой человек.

Высокий, изящный, даже хрупкий блондин был одет в отлично сшитый комбинезон. По точно выверенной раскованности его движений Джок тотчас понял, что перед ним — гомик. Это не бросалось в глаза слишком сильно, но все же было очевидно. Молодой человек повернулся лицом к «фонарю». Пилот передал ему чемодан, несколько сумок со всевозможной фотоаппаратурой, коробки с пленкой.

Финли повернулся к Джо.

— Что это, черт возьми? — спросил режиссер; его лицо выражало крайнее негодование и изумление. Рассерженный, взволнованный режиссер направился к высокому фотографу.

Джок не успел раскрыть рта.

— Мэннинг. «Лайф!» — представился гость и протянул руку.

Джок пожал ее, мысленно поздравляя себя. Мэннинг был превосходным фотохудожником, одним из лучших в «Лайфе». Он сделал самый талантливый фоторепортаж о Вьетнаме. Никсоны приглашали его на свадьбу. Прибытие Мэннинга гарантировало высокое качество фотографий и то, что они будут использованы, займут большую журнальную площадь и, вероятно, обложку.

— А, Мэннинг! Да, я знаком с вашими работами. Но почему вы оказались здесь?

К ним подошел Джо.

— Вас не предупредили? Нью-Йорк дал добро. Я прилетел, чтобы сфотографировать борьбу Карра с мустангом, — сказал Мэннинг.

Джок перевел взгляд с Мэннинга на Джо, потом снова посмотрел на фотографа.

— Мне ничего не сказали… я распорядился… послушайте, по правилам профсоюза актеров только их фотограф допускается на съемочную площадку! Правильно, Джо? По-моему, это касается и натуры.

— Мы все уладили. Мы всегда делаем это. Я могу теперь где-нибудь расположиться… осмотреться?.. — Мэннинг произнес эти слова резко, нетерпеливо, словно съемки фильма были организованы исключительно для «Лайфа».

Джок повернулся к Джо, разыгрывая из себя человека, от неожиданности и изумления потерявшего дар речи. Джо отошел в сторону, взглядом предлагая Джоку последовать за ним. Финли шагнул к оператору, но Мэннинг произнес:

— Что это такое?

— Караван, выезжающий на натуру.

— Хорошее начало!

Мэннинг принялся выбирать камеру для съемок каравана.

Отведя Джока в сторону, Джо спросил его:

— Господи! Вы понимаете, что это значит?

— Нам придется менять план съемок. И монтаж, — сказал Джок.

Он не хотел говорить остальное — пусть это прозвучит из уст Джо.

— Изменить план съемок? — сердито и напряженно спросил Джо, которого охватил испуг. — Мы не можем это сделать!

— Не можем изменить план? — Джок сделал вид, будто не понимает собеседника.

— Не можем снимать, — сказал Джо. — Не можем использовать Риана, когда здесь Мэннинг. Это не годится для журнала. Мы разоблачим себя! И правдивая, честная картина предстанет большой, большой подделкой! Обманом! Если он пронюхает и сфотографирует это. Арт Риан, каскадер, станет героем, а Престон Карр, Король Голливуда, — обманщиком. Вы не можете так подставить его после всего, что он сделал для этой картины!

— Вы правы! — сказал Джок. — Я позвоню на студию! В Нью-Йорк! Попрошу их избавить нас от этого типа.

Джо покачал головой.

— Достаточно запретить «Лайфу» снимать что-то, и они поймут, что нам есть что скрывать. Вы никогда уже не избавитесь от него!

— Господи, Джо, что же делать?

В голосе Джока звучала мольба.

— Я бы сам хотел это знать.

Джо подергал свою короткую белую бородку.

Мэннинг подошел к ним.

— Я бы хотел получить джип, чтобы поснимать караван, движущийся на натуру, сначала на фоне вон тех гор. Затем — чтобы он поднимался на этот холм. Если никто не использует вертолет, я бы желал сделать несколько снимков с воздуха. Получится змея, ползущая по пустыне. А где мистер Карр? Я бы хотел сопровождать его от костюмерной и гримерной на натуру. Людям интересно, что происходит со звездой перед тем, как она попадает в кадр, который они видят.

— Он еще не вышел из своего трейлера, — сказал Финли, — Джо, вы не посмотрите, готов ли он?

Этими словами Джок попросил Джо подготовить Карра к новости. Оператор кивнул и направился к трейлеру актера.

— Да, кстати, — сказал Мэннинг. — Что имел в виду Нью-Йорк, когда говорил о множественном изображении?

Джок объяснил эту идею, присвоив себе концепцию взрыва.

— Вам придется отснять в десять раз большее количество материала, — заметил Мэннинг.

— Думаю, это займет две-три недели. Хотя после монтажа весь эпизод будет длиться всего минуты четыре или пять. Возможно, это будут самые трудные и дорогостоящие четыре минуты в истории кино, — подогрел интерес Мэннинга Джок.

— Великолепная идея! Восхитительная! Параллельный монтаж вместо последовательного.

— Совершенно верно! — сказал Джок. — Воздействие на зрителя усилится. Сегодняшняя аудитория, особенно молодежь, нуждается во встряске, волнении, эмоциональном шоке. Человеческое сознание перекормлено одномерными вещами вроде ТВ и потеряло остроту восприятия. Мы потрясем аудиторию, растормошим ее, бомбардируя зрение, слух, сознание!

Сейчас не помешает произнести одну-две фразы, которые будут цитировать позже, понял Джок. Он знал, что Мэннинг обычно сам писал сопроводительный текст к своим фотографиям.

Потом рекламный отдел кинокомпании сможет, ссылаясь на «Лайф», использовать эти цитаты. Таким образом Джок Финли с помощью журнала сможет восхвалять режиссера Джока Финли и его суперфильм «Мустанг».

— Я собираюсь не просто представить зрителям первое множественное изображение в художественном фильме, но и обрушить его на аудиторию кадр за кадром, точно бомбу! Да, именно как бомбу!

Джок начал излагать Мэннингу свою концепцию «нового» фильма, собственную теорию кино. Он делал это доверительным тоном, словно общался с коллегой.

— Немногие люди могут оценить то, что мы делаем. И немногие критики. Конечно, им нравятся наши фильмы. Но понять, оценить то, как они сделаны, способен только художник.

Джок понял, что ему удалось установить дружеские, доверительные отношения с Мэннингом. Он перехватил обращенный на него взгляд Мэннинга. Подобным образом на Джока смотрели девушки и гомосексуалисты, которым он нравился. Иногда это беспокоило Джока. Не сознательно ли он старался произвести на них впечатление? Или они понимали его превратно? Или он обладал сексуальным магнетизмом, действовавшим на оба пола? Он надеялся, что Мэннинг не станет приставать к нему. Подобное не раз случалось с ним в прошлом. Особенно часто — в Англии. Он не умел с легкостью выходить из таких ситуаций. Сейчас меньше всего он хотел оскорбить Мэннинга.

Вернулся Джо и сказал:

— Джок… Прес хочет поговорить с вами.

— Извините меня, — обратился Джок к Мэннингу.

Оставшись наедине с Джо, Мэннинг проводил режиссера взглядом.

— Очаровательный режиссер. Смелый. Сильный. Убежден, что он — настоящий тиран. Какая энергия! Это ощущается, даже когда он говорит о кино.

— Да, — сказал Джо, ничего к этому не добавив.

— Я займусь фотосъемкой каравана. Позже я хотел бы поговорить с вами об операторской работе, если вы не против.

— Пожалуйста, — ответил Джо и направился вслед за Джоком.

Открыв дверь трейлера, в котором жил Карр, оператор услышал голос Джока:

— Мы ничего не меняем! Начинаем снимать в соответствии с планом… — режиссер повернулся к Джо, — и нашим утренним обсуждением. Снимаем Престона, потом сцену борьбы Риана с мустангом.

Дублера снимаем со спины. Потом пойдут крупные планы. Лицо Престона, Дейзи, Бойда. Плевать я хотел на Мэннинга. И на «Лайф»!

Все это время Карр сидел перед туалетным столиком, позволяя гримеру заниматься его лицом. Актер молчал. Потом он задумчиво спросил:

— Мы не можем избавиться от него?

Джок посмотрел на Джо. Карр видел оператора в зеркале. Джо покачал головой.

— От этого гомика — нет, — произнес оператор. — Я знаю этот тип. Он прилипнет, как пиявка. Чем сильнее мы будем сбрасывать его, тем глубже он вопьется. Нет ничего опаснее обидевшегося гея.

— Как мы поступим, Джо? — спросил Карр.

— Отложим съемку на некоторое время. Скажем, что решили доработать сценарий. Переписать этот эпизод…

Предложение было настолько неприемлемым, что Джо смолк, не закончив фразы.

— Мы все будем делать в соответствии с планом! — настойчиво произнес Джок. — В конце концов, я дал вам слово!

— Конечно, — сказал Карр. — Это ваше слово. Но речь идет о моей карьере. Моей репутации.

Джо и Джок переглянулись. Сейчас голубые глаза режиссера казались абсолютно искренними.

— Я не позволю вам сделать это, — сказал Финли.

Престон Карр повернулся к Джо.

— Сколько времени это займет, Джо? Чтобы получить нужное количество материала?

— Послушайте, Прес, это невозможно…

— Сколько времени?

— Вам известно, как это бывает с животными. Если нам повезет, мы уложимся в десять дней. Если нет — в две недели. В нынешней неожиданной ситуации может потребоваться даже гораздо большее время.

— Джо, я хочу задать вам вопрос.

— Пожалуйста, Прес.

— Если мы сделаем это… если я сделаю это… все получится так, как мы хотим? Усилия окупятся? Результат будет лучшим, чем при использовании дублера? — спросил Карр.

Джо молчал; он взглянул на отражение Джока в зеркале. Голубые глаза режиссера застыли в ожидании. В жизни Джо Голденберга бывали моменты, когда он хотел убедительно солгать. Но ему это не удавалось. Тем более солгать человеку, которого он уважал.

— Всегда лучше обходиться без дублера, Прес. Мне нет нужды говорить это вам. Я смог бы подойти ближе, применить другие линзы, использовать лучшие ракурсы. С дублером в кадре будет только его спина и животное.

Карр смотрел в зеркало. Когда гример пожелал добавить еще один штрих, Карр отстранил его. Джок жестом удалил гримера, потом — оператора. Джо покинул трейлер неохотно, задержавшись у двери. Вдруг Джок что-нибудь скажет? Но Джок произнес всего три слова. Похлопав по загорелому мускулистому плечу, он сказал:

— Вы — босс, Престон!

Они ехали на натуру в специальном «командирском» автомобиле, оснащенном радиотелефоном и холодильником. Джо сидел впереди, рядом с водителем. Престон Карр, Дейзи и Джок расположились сзади. Карр еще не сообщил им свое решение. Джо боялся спрашивать. Финли не осмеливался сделать это; он мог выдать свои истинные чувства.

— По сколько часов в день мы должны снимать? — внезапно спросил у Джо Карр.

— В это время года, при таком освещении — четыре-пять часов.

— Мы можем разбить их? Два часа — на съемку действия, два часа — на реакции. Это допустимо?

Вопрос был обращен к Джоку.

— Мы сделаем так, как вы скажете, Прес. Можем реализовать первоначальный план. — Джок мог позволить себе такое благородство, потому что было ясно, что при наличии физической возможности Карр сыграет сцену без дублера.

— Два часа в день, — задумчиво произнес Карр. — Под таким солнцем…

— Ты не обязан делать это, — Дейзи перебила актера таким тоном, что все поняли: она уже дюжину раз обращалась к нему с этими словами.

Внезапно Джо предложил:

— Я могу заявить, что мне не нравится свет. Отменить сегодняшнюю съемку. Мы хотя бы получим время обдумать ситуацию.

Джо, как и все остальные пассажиры, понимал, что сказал глупость. Он не мог безнаказанно заявить в присутствии лучшего фотографа «Лайфа», что его не устраивает свет.

В автомобиле воцарилось молчание. Вскоре машина прибыла на натуру, где уже расположились в боевом порядке грузовики, трейлеры, джипы. Съемочная группа приступила к работе. Конюхи «разогревали» мустангов. Внешнее сходство животных было поразительным. Правда, между любыми двумя мустангами, поставленными рядом, все-таки имелись незначительные отличия, однако, когда вся восьмерка коней шагала по пустыне, животные казались практически одинаковыми по размерам, мускулатуре, масти, отметинам.

Перед тем как Джок открыл дверь, Карр сказал:

— Мы сделаем это. Сделаем.

«Мы». Множественное число. Когда его используют агенты, это означает: Ты сделаешь это». Но другие люди произносят его, когда чувствуют, что им предстоит совершить нечто, превосходящее их возможности, и они нуждаются в помощи, поддержке.

Выйдя из машины, Джок похлопал Карра по плечу. Этим жестом мужчины выражают уважение. Джок был признателен человеку, который, поняв ситуацию, старался сделать все зависящее от него. Джок был сдержан, молчалив, но не мрачен. Его голубые глаза выражали восхищение мужеством и профессионализмом актера.

Внутри Джока бушевало возбуждение, по силе равное тому, которое он испытывал в день съемки первого эпизода с лавиной мустангов. Это произойдет! При первом чтении сценария он понял, что финальная сцена является важнейшей. Она требует необычайного решения, которые будет способно сделать «Мустанг» классикой в жанре вестерна. Но тогда он не осмеливался мечтать о съемках без дублера, о множественном изображении, о том, что он сможет запечатлеть крупным планом напряженное, мокрое от пота лицо Престона Карра, его грудь, бицепсы, руки, каждый вздувшийся мускул. Анатомию человека, борющегося за свою жизнь, его мышцы, сухожилия, обнаженные нервы. Камера заглянет в его глаза, станет офтальмоскопом, читающим мысли и чувства героя. Она запечатлеет подлинную жизнь, борьбу человека с животным.

Все остальные эпизоды ленты — два часа волнующего секса, столкновений характеров были для Джока лишь интродукцией, подготовкой к этой кульминации. Теперь он снимет ее без обмана, фальши, без дублера. Снимет самого Престона Карра!

Именно так надо снимать кино. Это — настоящая режиссура. Найти жизнь, реалистично воспроизвести ее и запечатлеть на пленку. Без иллюзий. Без хитростей. Обрушить на зрителей правду. Джок хотел закричать об этом на весь мир. Но он сказал себе: «Возьми себя в руки, малыш!»

Пока Финли и Джо Голденберг готовили первый кадр, гример накладывал последние штрихи на лицо Карра. Актер сидел в тени под тентом перед зеркалом, предоставив себя в распоряжение человека, работавшего молча и сосредоточенно. Находившаяся поблизости Дейзи наблюдала за Карром. Он ощущал ее присутствие; она прятала свое белое лицо от солнца, поскольку загар отчасти разрушал образ. Веснушки портили имидж секс-символа. Являясь кинематографическим символом девственности, они шли только Дорис Дэй.

Лицо Дейзи было бледным, печальным. Поворачивая время от времени голову из стороны в сторону, чтобы гримеру было удобнее работать, Карр посматривал на девушку блестящими, веселыми глазами. Он пытался ободрить ее. Она отвечала ему смущенной, скованной улыбкой, которая являлась для Дейзи самой естественной, ненаигранной.

В этот момент появился Мэннинг. Он облетел натуру на вертолете, снял с воздуха боевые укрепления и поле битвы. Узнав, что Карр находится в гримерной, Мэннинг вошел туда, чтобы сделать снимки. Он работал с ловкостью и быстротой, тотчас пробудившими у Карра уважение. Если бы фотокамера снимала совершенно бесшумно, никто бы не осознал, что Мэннинг трудится. Он снимал легко, без видимой подготовки, не всматриваясь в окошечко видоискателя. Но коллекция его фотографий, удостоенных наград, служила доказательством того, что он владеет своей профессией едва ли не лучше всех в мире.

Когда Карр посмотрел в зеркало на фотографа, Мэннинг снял актера и улыбнулся. Впервые. Он поймал выражение лица, которое ему понравилось.

Но это проявление чувств Мэннинга было единственным за весь день.

Джок и Джо Голденберг прошли туда, где должны были находиться Карр и мустанг при съемке большой панорамы. Они осмотрели почву, чтобы заранее предупредить Карра о возможных опасностях, проверить, помогут или навредят тени, измерить время, необходимое человеку для того, чтобы пройти от одного края кадра до другого. Эту сцену Джок хотел снять целиком за один раз, чтобы обойтись без монтажа. Движение будет медленным — это создаст напряжение и подчеркнет динамику последующих кадров-взрывов с множественным изображением. Мощная кульминация подготавливалась медленным развитием завязки. Человек и мустанг были последними живыми существами, оставшимися на земле и готовившимися сразиться за господство на ней.

Финли сыграл сцену молча, проникаясь настроением. Джо следил за ним через портативный видоискатель. Оператор собирался использовать объектив, благодаря которому зрителям покажется, что они видят весь мир.

Джок подошел к столбу, к которому будет привязано животное. Повернувшись, он направился к Джо. Оператор заметил на щеке Джока капельки пота. «Если сейчас жарко для Джока, то как будет чувствовать себя через час Карр?» — подумал оператор, но не поделился своими опасениями с Джоком. Однако режиссер понял, что тревожит Джо, и испытал раздражение.

— Я готов, дело за вами, — сказал Джо.

— Хорошо, попробуем, — отозвался Джок.

Повернувшись к своему ассистенту, режиссер крикнул:

— Проверьте, готов ли Карр!

Ассистент в это время давал указания одному из конюхов, который пытался совладать с поднимавшимся на дыбы мустангом. Услышав распоряжение Джока, он тотчас побежал к гримерной. Через несколько минут он вернулся с Карром и Дейзи. За ним следовал Мэннинг; Карр остановился перед Джоком. Мэннинг быстро сделал несколько снимков; казалось, что его камера жужжит непрерывно.

Джок и Карр прошли к месту, которое актеру предстояло занять перед началом сцены. Они вместе освежили ее в памяти. Джок говорил, Карр кивал — сухо, деловито, задумчиво. Потом Джок повернулся и крикнул:

— О'кей, мы готовы!

Все бросились на свои рабочие места. Этот кадр был важным и технически сложным. Чтобы создалось впечатление, что человек и мустанг — единственные живые существа в пустыне, Джок решил снять девственную равнину, медленно перемещая по рельсам операторскую тележку с камерой.

Когда человек начнет приближаться к животному, камера поедет вперед. Ассистент Джо будет постоянно корректировать фокусировку объектива. Будучи хорошим профессионалом, он без труда справится с этой задачей.

Часто в подобных ситуациях возникают проблемы с укладкой рельсов непосредственно перед операторской тележкой; движение должно быть плавным, непрерывным; нельзя допустить, чтобы рельсы попали в кадр; поэтому они укладываются по мере перемещения камеры.

Эту задачу будут выполнять восемь человек, разбитые на две бригады. Пустыня предстанет нетронутой, девственной, свободной от рельсов, следов ног, оборудования, посторонних людей.

В течение двух часов до прибытия Джока и Престона Карра ассистент Джо обучал рабочих действовать четко и бесшумно. Первой проверкой их мастерства станет репетиция сцены с участием Карра.

Джо сел в операторскую тележку, чтобы проследить за движением через видоискатель; периодически он бросал взгляд через плечо ассистента, подстраивавшего фокусировку по мере приближения камеры к человеку и животному. Наконец мужчина и мустанг заняли весь кадр.

Когда этот этап работы завершился, Джо дал несколько указаний своему ассистенту. Рабочим не следовало спешить — рельсы могли попасть в объектив.

Теперь все было готово для второй репетиции, за ходом которой Джок будет наблюдать из операторской тележки. Карр снова сыграл сцену под жарким солнцем; тень актера бежала возле его ног, точно терьер, по красной высохшей пустынной почве.

Посмотрев сцену, Финли повернулся к Джо и кивнул. Оператор кивнул ему в ответ. Все были готовы. Джок подал сигнал своему ассистенту, который крикнул:

— Тишина! Начинаем съемку!

Престон Карр занял исходную позицию. Подбежавший к нему гример бросил на актера последний взгляд, кое-что подправил, стер пот. Джок крикнул:

— Не трогайте его!

Гример повернулся к Джоку:

— Но пот…

— Мне нужен этот пот! — закричал Джок. — Нужен настоящий, неподдельный пот! Появившийся естественным путем! Черт возьми, давайте снова все проделаем! Извините, Прес, мы хотим добиться потрясающего эффекта!

Карр начал шагать по раскаленной пустыне; перед ним двигалась его тень. Он дошел до того места, где он брал в руки веревку. Джок крикнул:

— О'кей! Отлично! Снимаем! Вот так! Все стоят на своих местах!

Джок посмотрел на своего ассистента.

— Все по местам! Мистер Карр, пожалуйста!

Престон Карр вернулся на исходную позицию; ассистент убедился в том, что все заняли свои места. Джок сел в операторскую тележку позади Джо. По команде режиссера ассистент подал сигнал к началу действия. Карр медленно зашагал. Он делал это, как было задумано и отрепетировано. Оператор безупречно подстраивал фокус. Рабочие катили тележку по рельсам, уложенным аккуратно и тщательно. Джо и Джок наблюдали за действием. Когда человек и животное сблизились, Карр нагнулся, чтобы отвязать веревку от столба. Но Финли внезапно крикнул:

— Стоп!

По тону режиссера Джо понял, что тот недоволен. Оператор повернулся к Джоку.

— Господи! — воскликнул Джок.

— Но все было хорошо! — сказал Джо. — Отличный дубль!

— Господи, Прес, — произнес Джок, — представляете, все испорчено. Рельсы попали в кадр. Извините, но придется повторить.

— Рельсов не было, — сердито прошептал Джо Голденберг.

— Я видел рельсы, — таким же сердитым шепотом заявил Джок и сделал вид, будто слишком торопится, чтобы это не обсуждать.

Он повернулся к своему ассистенту и крикнул:

— Пусть они поторопятся! Я не хочу утомлять Преса!

Ассистент отдал распоряжения. Все заняли свои исходные места. Съемка началась. Джо смотрел в видоискатель; Джок выглядывал из-за плеча оператора. Когда сцена закончилась, Джо тихо, не оборачиваясь, произнес:

— Идеальный дубль!

Джок ничего ему не ответил; он лишь сказал своему ассистенту:

— Все отдыхают десять минут. Я хочу поговорить с мистером Карром.

— Перерыв на десять минут! — громко объявил ассистент.

Джок подошел к Престону Карру, который укрылся от зноя под тентом. Дейзи промокнула салфеткой его шею, не стирая грима. Мэннинг заснял этот трогательный момент. Джок встал между Карром и Дейзи, обнял актера за плечи и увел в сторону. Мэннинг последовал за ними, чтобы заснять, как Король обсуждает сцену с талантливым молодым режиссером.

— Я не стремлюсь показать красивый пейзаж, Прес. Конечно, он должен потрясать сдержанным великолепием. Но это лишь фон. Для меня важен характер, образ. Это — начало вашей большой сцены. Она важнее сцены с девушкой и с бегущим табуном. Эта сцена говорит многое о герое фильма, свободе, цивилизации. Я стремлюсь к тому, что гораздо важнее безупречности кадра. Возможно, я кажусь капризным, слишком требовательным, но я думаю о вашей игре. Честное слово. Возможно, это займет немало времени. Я не стану спешить. Мы будем устраивать длительные перерывы. Такие, какие вам понадобятся. Вы только скажите. Но я успокоюсь, лишь когда мы получим то, что нам нужно. Уверен, вы поймете меня.

Карр молча кивнул, выражая этим свою готовность сотрудничать. Потом он повернулся и ушел в тень. Мэннинг слышал и заснял их разговор.

Собираясь направиться к камере, Джок перехватил взгляд Мэннинга. В глазах фотографа было восхищение. Возможно, нечто большее. Джок надеялся, что этому гомику не придет в голову приставать к нему.

Они сняли до перерыва на ленч еще два дубля. И три — после. Все дубли были хорошими. Но шестой оказался лучшим, потому что тень, двигавшаяся перед Карром, удлинялась. Безошибочный, необъяснимый инстинкт подсказывал Джоку, что длина тени стала оптимальной. Именно тень делала этот дубль совершенным, отличала его от других.

Он не сможет объяснить это ни критикам, которые будут восхищаться этой тенью, называть ее «автографом» Финли, ни другим людям. Что-то подсказывало ему, что он поймал само совершенство. Интуиция, которой он обладал в отличие от многих его коллег, имела таинственную природу. Эта тень была более красноречивой и выразительной, чем любой диалог.

Карр отдыхал в своем трейлере, оборудованном кондиционером; бедра обнаженного актера были прикрыты полотенцем. Когда Джо Голденберг вошел в трейлер, Дейзи подавала Пресу бокал с виски. Карр попросил оператора заходить после каждой съемки.

— Ну, Джо?

— Я бы хотел, чтобы он хоть раз ошибся, — сказал Джо, доставая из кармана кисет и трубку. — Но у него есть инстинкт. Этот последний дубль — то что надо. Хотя остальные устроили бы почти всех режиссеров, которых я знаю.

— Это действительно хороший дубль? — спросил Карр.

— Великолепный! — заверил Джо.

Раскуривая трубку, Джо задумался. Раньше Престон Карр никогда не нуждался в ободрении. Тогда почему сейчас?.. Но Джо ничего не сказал.

Одиннадцатая глава

Утром Джок и Мэннинг отправились на натуру в «командирской» машине; за ними следовал джип с Карром и Дейзи.

Присутствие водителя мешало беседе, но Мэннинг все же спросил:

— Много ли вы планируете? Многое ли происходит само по себе?

Джок мрачно улыбнулся и сказал, не глядя на Мэннинга:

— Я могу задать вам такой же вопрос.

— Но я снимаю жизнь, — сказал Мэннинг.

— И я — тоже. Только мы сами выбираем историю, которую рассказываем. Соединяем элементы. Ждем, когда произойдет реакция. Возникнет жизнь, реальность. Взять, к примеру, вчерашний день. Я знал, что нас ждет превосходный дубль, когда впервые прочитал сценарий. Я знал все элементы. Но понял, как можно использовать их наилучшим образом — самым потрясающим, правдивым, — лишь когда тень обрела нужную длину. Я понял — дубль удался. И вы тоже поняли. Потому что вы — художник.

Мэннинг кивнул. Он решил использовать это объяснение Джока в сопроводительном тексте. Мэннинг уже обдумывал снимок Карра с этой длинной тенью. Он поместит его на обложку. Но он мысленно выбирал для обложки еще несколько снимков и тут же поочередно отвергал их.

— Трудно ли заставить такую звезду, как Карр, многократно делать одно и то же? — спросил Мэннинг.

— Упрямство и несговорчивость помешали бы ему стать Королем. Он охотно идет на сотрудничество, участвует в творческом процессе. Он — лучший актер подобного типа. Никто не отдается роли и фильму так, как это делает он.

Добравшись до «поля битвы», они выскочили из машины. Джок преднамеренно быстро отошел от нее. Мэннинг, испугавшись, что режиссер хочет скрыться от него, поспешил за Джоком. Внезапно Финли остановился и поглядел на Мэннинга.

— Послушайте, не задавайте мне вопросов о Карре в присутствии других людей. Даже водителя. А теперь хотите узнать правду? Карра необходимо нянчить, уговаривать, подстегивать, соблазнять, использовать. Он — обыкновенная звезда. У него есть нечто. Он обладает индивидуальностью. Но не творческим воображением. Его надо постоянно водить за руку. Вы сами это видели. Если я хочу, чтобы он вспотел, я заставляю его работать до появления пота.

Если я хочу, чтобы его походка была усталой, я заставляю его работать до изнеможения. Моя работа похожа на вашу. Только вы снимаете жизнь. Я беру плод воображения и заставляю его походить на реальность. В большинстве случаев я работаю с актерами, которым по сути все безразлично! Кроме гонорара, который остается после уплаты налогов.

Давая интервью, Джок следовал определенной тактике. Репортер должен был почувствовать, что он один на всем свете по-настоящему понимает Джока Финли и кино. Джок лучше других молодых и талантливых режиссеров умел обратить себе на пользу любое интервью. Сталкиваясь с человеком, который считал себя творцом, художником, созидателем, Джок обретал наилучшего слушателя.

— Я вам скажу, но это не для журнала. Карр играет сейчас, как никогда, потому что я толкаю его, тяну, погоняю, оскорбляю, как ни один другой режиссер, с которым он работал. Он, наверно, ненавидит меня. Когда все закончится, он не пожелает разговаривать со мной. И, возможно, возобновит отношения только после присуждения ему премии Академии. Но не раньше. Поверьте мне. Но я не огорчаюсь. На самом деле я даже знаю: если к концу дня его ненависть ко мне усиливается, значит, он выложился полностью.

Я занимаюсь этим делом не для того, чтобы заводить друзей. Я хочу влиять на людей. На зрителей, которые смотрят фильмы. По этому ради создания прекрасной картины я готов быть жестоким, подлым негодяем.

Убедившись, что Мэннинг успешно переварил услышанное и сможет в дальнейшем процитировать его, Джок добавил:

— Понаблюдайте с неделю или дней десять. Я покажусь вам жестоким. Но мне нравится Карр. Я уважаю его. Он — настоящий актер. Это определение включает некоторые недостатки. Поэтому, когда я подстегиваю его, я делаю это ради Карра и ради картины. Вы вспомните все это, когда увидите фильм в Нью-Йорке.

Джок зашагал к камере. Важнейшим моментом сегодняшней съемки был тот, когда Карр отвязывает конец веревки от столба и щелкает ею о землю, точно хлыстом. При этом раздается звук, напоминающий пистолетный выстрел. Это — сигнал к началу действия. К началу битвы между мужчиной и животным. Как и предполагал Джок, резкий щелчок заставил мустанга подняться на дыбы; его копыта угрожающе мелькали в воздухе, над головой Карра. Но расстояние между животным и человеком оставалось безопасным. Затем мустанг опускался, острые копыта ударялись о высохшую почву, разбивая ее.

Они сделали первый дубль, второй, третий. Ни один из них не устраивал Джока.

— Пока что это лишь кадры из банального вестерна, — пробормотал Джок достаточно громко для того, чтобы его услышал Мэннинг.

Во время четвертого дубля Карр просчитался и подошел к животному ближе, чем хотел. Мустанг встал на дыбы, замахал копытами. Затем опустился, едва не задев ими головы Карра. Все на какое-то время затаили дыхание.

Вот этот элемент опасности, сказал себе Джок. Если мы сумеем воссоздать его и запечатлеть под нужным ракурсом, мы получим то, что нам надо!

Джок посовещался с Джо насчет ракурса и объективов, способных обеспечить крупный план с приличного расстояния, чтобы камера не напугала мустанга и не пострадала от копыт. Технически это было осуществимо, но Джо поднял вопрос о безопасности Карра. Дублер, Арт Риан, стоял неподалеку. Но Джок хотел заснять лицо Карра, его испуганные глаза, стиснутые челюсти с напряженными мышцами.

Наконец Джо тихо сказал:

— Мы можем это сделать, если уговорите Преса.

Джок объявил перерыв на ленч немного раньше обычного; ему важно было получить время для разговора.

Пока Прес отдыхал в своем трейлере, почти не трогая ленча, доставленного из столовой, Джок быстро, страстно говорил о том, что зрители должны ощутить опасность, которой подвергался Линк. Ее нельзя выразить словами. Тут поможет крупный план Дейзи — конечно, только для усиления эффекта. Публика должна сама увидеть, почувствовать опасность. Поэтому Джок хотел приблизить камеру к месту действия; Линк должен оказаться почти между передних копыт мустанга, когда животное опустит их на землю.

Чтобы добиться нужного эффекта, говорил Джок, надо использовать в этом кадре Риана.

Карр медленно ел, слушал, кивал. В дальнем углу Дейзи потягивала горячий чай. Нервное напряжение лишало ее аппетита. Престон не смотрел на девушку. Он знал ее мысли и чувства. Задумчиво пережевывая пищу, он глядел куда-то мимо Джока. Наконец актер раздраженно произнес:

— На самом деле ты хочешь, чтобы это сделал я. Но ты не желаешь просить меня об этом. Ты словно руководишь отрядом бойскаутов. Тебе нужны добровольцы. Нет уж, попроси!

Поколебавшись, Джок тихо произнес:

— О'кей, Прес, будет лучше, если это сделаете вы. Мне нужны ваши плечи, бицепсы, а главное — лицо. Кадр будет правдивым, честным. Но я пойму вас, если вы откажетесь.

— Я дам вам ответ после ленча, — сказал Карр и отвернулся от режиссера.

Когда Джок открыл дверь трейлера, Карр произнес:

— Послушай, малыш, не играй больше со мной! Я делаю все, что могу. Тебе это известно. Поэтому не пытайся хитрить. Этим ты только создаешь для меня дополнительные сложности.

Джок, повернувшись, изобразил на лице абсолютную искренность с примесью обиды.

— Господи, Прес…

— Увидимся после перерыва, — перебил его Карр.

Джок замер у двери, обозначив свою обиду, горечь непонимания, потом вышел так, как делал это еще будучи юным актером с ярким, но неглубоким талантом. Обиженный вид исчез, когда Джок спустился на третью ступеньку. Режиссер бодро, энергично зашагал по временному лагерю.

Он мысленно обращался к Карру со следующими словами: «Можешь ненавидеть меня, негодяй, обвинять, делать любые гадости, только сыграй эту сцену, как хочу я. Это моя картина! Сделай по-моему!»

Когда перерыв на ленч закончился, Карр и Дейзи без опоздания явились в гримерную палатку. Солнце уже начало снижаться, так что освещение было оптимальным. Однако зной еще не ослаб.

Джок и Джо совещались, глядя на небо, на камеру. Наконец они пришли к общему решению. Джо повернулся к камере, чтобы сменить объектив и установить фильтр. Финли отошел в тень открытой гримерной палатки.

Гример накладывал «Фактор» на тело Карра. Джок обратился к гримеру:

— Мне нужны настоящие мускулы, натуральный пот. Так что не злоупотребляйте этой фаской.

Гример кивнул, добавил последний штрих и ушел.

— Насчет того разговора, Прес, извините меня. Я не пытаюсь обмануть вас. Я чувствую себя виноватым, потому что требую от вас слишком многого. Возможно, я так увлекаюсь каждой картиной, что забываю о людях. Я предупреждал вас при первой встрече. Я насилую себя и других. С вам я стараюсь сдерживать себя. Быть дипломатичным. Наверное, это кажется фальшью. Извините. Мне следует быть более прямым. И вам — тоже. Если я прошу вас о чем-то невыполнимом, говорите мне об этом без стеснения.

Карр сухо кивнул. Но Джок отлично знал, что лишь очень сильная жара заставит актера признаться, что он не в силах сделать что-то.

Дайте мне нацию, состоящую из одних актеров, часто говорил себе Джок, и меня изберут президентом!

— Мы снимаем это тремя способами. Мустанг на переднем плане, вы стоите лицом к камере. Вы на переднем плане, мустанг стоит мордой к камере. Человек и животное — оба в профиль. Мы используем пленку, которая наилучшим образом передаст грозящую вам опасность. Где будут лучше видны копыта, ваши глаза, мускулистые руки. Хотя, возможно, позже мы смонтируем все три куска вперемежку. Поэтому дубли должны быть максимально идентичными.

Карр кивнул. Это был честный кивок, говоривший лишь о том, что актер понял замысел Джока. В нем не было ни энтузиазма, ни протеста. Режиссер сказал, Король согласился.

Джок послал за Карром. Он тотчас увидел, что Карр еще не готов для этого дубля. Он заставил актера простоять под солнцем несколько минут, в течение которых режиссер знакомил его с местом действия и смыслом сцены. Карр слушал, ковыряя сапогом землю, глядя на дальние горы и раскаленное солнце. Наконец по его груди побежал ручеек пота. Он послужил сигналом для Джока: Карр готов. Режиссер подошел к камере. Карр начал шагать, наклонился, взял веревку и ударил ею о землю.

Новый мустанг, испугавшись, встал на дыбы. Его передние копыта замелькали в воздухе. Карр натянул веревку; казалось, животное вот-вот порвет ее. В следующий миг мустанг опустился так близко к Карру, что Джок сжал плечо Голденберга, смотревшего через видоискатель. Но Джо и другие члены операторской группы не сдвинулись с места. Они невозмутимо стояли на своих рабочих местах, пока Джок не крикнул:

— Стоп!

Карр не отпустил в этот момент веревку. Он удерживал ее, пока к нему не подбежал конюх. Затем Карр повернулся; его лицо было злым, почти пепельным, губы — плотно сжатыми, челюсти — стиснутыми. Он явно сердился. Джок бросился к актеру.

— Потрясающе, — произнес режиссер.

Но Карр оборвал его:

— Если ты еще раз выкинешь такое, я набью тебе морду!

Внезапно он схватил Джока за рубашку и притянул к себе.

— Господи, Прес, о чем вы говорите?

Вид у Джока был абсолютно невинный, искренне изумленный.

— Не меняй животных без предупреждения! Если я знаю мустанга, то способен оценить, как близко можно подойти к нему. Я думал, что это то животное, с которым мы работали до ленча. Когда конь встал на дыбы, я увидел его морду с маленькой белой отметиной и внезапно понял: Господи, это другой мустанг! Я не знаю, как он опустится. А я стою так близко, что ощущаю его дыхание! Никогда больше так не делай!

Джок не двигался, пока Карр не замолчал и не отпустил его. Если бы Джок начал сопротивляться, это лишь привлекло бы внимание людей к поступку актера, его ярости. Также Джок Финли испытал страх. Шестидесятидвухлетний Карр мог на самом деле избить молодого режиссера. Если Карр снова рассердится достаточно сильно, он сделает это.

Последний раз Джок испытывал страх перед физической расправой в детстве, когда на маленького светловолосого Джека Финстока набросились негры. Произошло это в бедном квартале Уилльямсбурга.

Когда Карр отошел, Джок подозвал к себе Текса, конюха. Текс подбежал к режиссеру. Джок отчитал его строго и громко, чтобы это услышал Карр. Финли запретил конюху менять животных без ведома актера. Это правило не должен нарушать никто!

Потом Джок крикнул Карру, шагавшему к спасительной тени палатки:

— Извините, Прес! Это моя ошибка. Я не подумал, что они могут заменить мустанга.

Мэннинг запечатлел все. Карра, сжимающего рубашку Джока. Яростное обвинение актера, адресованное Джоку. Режиссера, отчитывающего конюха. Приносящего извинения Карру.

Однако Мэннинг не зафиксировал чувства Джока, шагавшего к камере. Сукин сын! — думал режиссер. Так вот почему этот дубль оказался превосходным. Растерянность! Карр не знал животного.

Джок подошел к съемочной площадке, где готовили новый кадр — фронтальный вид Карра. Джо проверял мизансцену так деловито, сосредоточенно, что Джоку показалось — его преднамеренно игнорируют. Когда Джо повернулся, Джок посмотрел маленькому оператору в глаза:

— Вы думаете, я запланировал это!

Джо покачал головой, но это отрицание не показалось достаточно убедительным.

— Я понятия не имел о том, что они поменяли животных! Для чего я держу главного конюха? Чтобы подобное не случалось!

— Мы готовы снимать, — сказал Джо. — Скоро освещение испортится.

При съемке этого кадра Карр не мог приближаться вплотную к животному. Объектив мог создать иллюзию их близости. Джок и Джо подробно объяснили это актеру. Затем режиссер предоставил Карру возможность самому выбрать дистанцию. Все приготовились к репетиции. Ассистент потребовал тишины. Перед тем как Карр взял веревку, Финли крикнул ему:

— Посмотрите внимательно на мустанга, Прес!

Карр бросил взгляд в сторону Джока; в глазах актера была не то сдержанная, настороженная благодарность, не то раздражение или даже злость. Но Карр все же остановился, посмотрел на животное, увидел уже знакомую белую отметину. Затем он сыграл сцену, не слишком резко ударив веревкой о землю. Мустанг поднялся не очень высоко. Джо убедился, что вся картина попадает в объектив.

— Мотор! — крикнул режиссер.

Карр начал играть. Но животное отреагировало не так, как прежде. Оно слишком сильно отклонилось в сторону от Карра. Поэтому дубль не подходил для монтажа, не соответствовал предыдущему ракурсу. Джок понял это, прежде чем Джо раскрыл рот. Они начали все снова. Люди приготовились к дублю, выполнили все приказы, которые порой способны превратить киносъемку в скучнейшее занятие. Новый дубль, новые проблемы.

Джо Голденберг пробормотал, обращаясь как бы к самому себе:

— Мы упускаем свет.

Джок крикнул операторской группе:

— У нас есть время только на один дубль. Постарайтесь, ребята! Надо, чтобы все получилось. Начнем, черт возьми! Все засуетились, приготовились. Джок стал позади Джо, посмотрел в видоискатель и крикнул:

— Мотор!

Карр шагнул к мустангу, взглянул на него, потом на веревку, взял ее и щелкнул ею о землю, подняв облако пыли, отчего композиция кадра стала более интересной. Испуганное животное поднялось на задние ноги, продемонстрировав великолепные мышцы. Сейчас оно напоминало статую коня, стоящую на римской площади. Из-за копыт мустанга появилось загорелое, напряженное лицо Карра; в его глазах горели жажда борьбы, стремление к победе. Человек вступал в единоборство с животным и не собирался сдаваться. Когда конь начал опускаться, он задел копытом плечо Карра! Не ударил его со всего размаха, но оставил длинную ссадину, из которой тотчас пошла кровь.

Все, кроме Карра, ахнули. Джоку, Джо, Дейзи, Мэннингу, всем присутствовавшим здесь этот момент показался критическим, роковым, способным погубить картину. Карр доиграл сцену до конца и лишь после этого бросил веревку. Люди поспешили к нему со всех сторон. Первым возле Карра оказались Джок и Мэннинг. Джок говорил, Мэннинг снимал. Это была кровь, настоящая кровь. Человек оказался на волосок от гибели.

— Прес! Прес!

— Налейте мне виски, — тихим, хриплым голосом попросил Карр.

Джок отдал распоряжение человеку, стоявшему возле него. Появился молодой врач. Он дал Финли подержать его чемоданчик. Достав спирт и тампоны, врач стер кровь, которая уже не текла, а сочилась из широкой неровной ссадины. Обрабатывая плечо Карра, доктор измерял пульс актера, уверял его, что серьезных повреждений нет.

Принесли виски. Карр взял бокал свободной рукой, сделал один большой глоток, потом второй, поменьше. Отдал бокал, произнес: «Добавьте льда». Доктор предложил Карру вернуться в палатку и прилечь. Джок приказал подогнать джип. Но Карр зашагал пешком; Дейзи шла рядом с ним.

Когда Джок спросил доктора, каков его прогноз, тот ответил:

— Если рана будет оставаться чистой, ссадина подсохнет и через несколько дней исчезнет. Какое-то время кожа будет иметь другой цвет.

Но Джок уже решил, что для всех следующих дублей гример будет рисовать кровь на бицепсе Карра. Рана, полученная во время этой съемки, должна кровоточить на протяжении всего эпизода. К тому же пятно крови прекрасно смотрелось на загорелой коже и мощных мускулах. Джок радовался тому, что снимал Карра без рубашки.

Когда Джок протянул доктору чемоданчик, тот не стал брать его и произнес:

— Я должен поговорить с вами.

Они отошли вдвоем от съемочной группы, которая заканчивала дневную работу.

— Я не беспокоюсь по поводу этой царапины, — сказал врач. — Следите затем, чтобы грим был чистым, и все заживет через три-четыре дня. Но…

Он повернулся лицом к месту съемки, чтобы убедиться, что никто не услышит его слов.

— Но на вашем месте я бы побеспокоился о другом. Когда я оказывал помощь Карру, я мог сделать так… — он положил руку на бицепс Джока и сжал его. — Вместо этого…

Он взял Джока за запястье и вытянул руку, одновременно проведя пальцами по бицепсу режиссера, как бы протирая его тампоном.

— Я хотел проверить его пульс. Не перетруждайте этого человека.

— После такого потрясения его пульс был обязан участиться, — сказал Джок.

— Не давите на Карра. Не заставляйте меня говорить больше, чем я сказал. Я не хочу подводить кинокомпанию. В конце концов они мне платят.

Доктор взял у Джока чемоданчик и зашагал к лагерю. Финли пнул ногой землю, подумал с мгновение, затем пересек место съемки, где люди граблями разравнивали почву, уничтожая следы копыт, ног, шин. Ассистент Джока ждал распоряжений на завтрашний день. Но Джок лишь сказал:

— Найдите Джо Голденберга.

Почти через час Джо открыл дверь трейлера, в котором жил Джок. Оператор курил трубку.

— Выпьете?

— Нет, спасибо.

Это означало, что Джо уже выпил свои два предобеденных бокала с Престоном Карром.

— Как он?

— Все в порядке.

Джо ответил таким тоном, словно он сам ждал информации от Джока.

— Он что-нибудь сказал?

— Только то, что сам подошел слишком близко.

— Ему больно? Он раздражен?

Джо отрицательно покачал головой.

— Это хорошо! — громко произнес Финли.

Он встал и принялся ходить взад-вперед. Заговорив, Джок смотрел в глаза Джо лишь тогда, когда хотел что-то подчеркнуть или оценить реакцию оператора.

— Карр меня тревожит, — сказал Джок. — Я надеялся, что он будет более осторожным. У него есть чувство дистанции, он знает животных. Он не имел права подходить к мустангу так близко. Я понимаю, что он сделал это ради фильма. Или…

Джок взглянул на оператора.

— Он хотел что-то доказать. Себе. Или ей. Или всему миру. Если это так, то мы должны защитить его от самого себя. Конечно, незаметно. Спланировать работу так, чтобы он не переутомлялся. Мне понадобится ваша помощь. Что нам следует снимать завтра — реакции Дейзи и Бойда или сцену Карра с третьим ракурсом?

— Лучше всего, — сказал Джо, — закончить сцену Карра. Потом можно будет не спеша снять реакции Дейзи и Бойда. Кровь, выступившая на плече Карра, должна их усилить.

Внезапно Джок повернулся лицом к Джо.

— Я знаю, как мы можем это сделать! — Режиссер шагнул к бару, чтобы налить себе спиртное. — Вы точно не будете пить?

Джо покачал головой.

— Скажем ему, что нам нужны их реакции при резком освещении, чтобы не было проблем с монтажом. Тогда мы сможем потратить по целому дню на Бойда и Дейзи и дать Пресу два дня на отдых. О'кей?

Джо кивнул медленно, задумчиво, неохотно. Затем он спросил:

— Финли, вы боитесь?

— Еще как! Почему нет? Он просто не бережет себя! Рискует так, как я не стал бы рисковать в моем возрасте!

— Я имел в виду другое. Я думал, вы знаете нечто такое, что не известно мне.

— Я видел то же, что и вы! Поэтому я встревожен! И считаю, что у меня есть для этого основания. Давайте работать вместе. Доведем Карра до конца живым и невредимым. Хорошо?

— Хорошо, — тихо, сдержанно произнес Джо.

Следующий день ушел на съемки третьего ракурса. Карр несколько раз отрепетировал сцену. Первый дубль не закончили по техническим причинам. Произошел обрыв в силовом кабеле, питающем камеру. Они сделали второй, третий дубли. Четвертый оказался хорошим. Во всяком случае приемлемым. Затем устроили перерыв на ленч.

Во время ленча Джок и Джо обсуждали, есть ли смысл сделать еще один дубль. Джок решил, что это нужно. После ленча съемки возобновились. Не ограничившись одним дублем, они работали столько, сколько позволило освещение. Карр сам прервал первые два дубля. С его памятью, похоже, что-то произошло. Порой случается так, что актер не может вспомнить свои слова и говорит: «Извините. Сделаем это еще раз».

Карру это было несвойственно; Джок встревожился. Престон забыл, как развивается действие, или испытывал внутреннее сопротивление. Или ему мешали воспоминания о том моменте, когда копыта оказались совсем рядом с ним.

Когда освещение уже начало «уходить», они наконец сделали дубль, показавшийся всем удачным. Что бы ни беспокоило Карра, Джок знал, что это привело к лучшему дублю дня. Когда Престон возвращался к своему трейлеру, его догнал Финли и сказал:

— Последний дубль просто великолепен!

— Спасибо, — ответил Карр.

В этот момент конюх вел мимо них животное. Карр не упустил возможности шлепнуть коня по блестящему боку. Конюх увел мустанга, затрачивая на это много сил.

— Вы можете завтра отдохнуть, Прес, — сказал Джок. — Джо считает, что нам следует поскорее отснять реакции, тогда у нас будет меньше проблем при монтаже.

— Да?

Тон Карра свидетельствовал о том, что актер собирался доиграть весь эпизод до конца без перерывов, сколько бы времени это ни заняло. Но он лишь кивнул, продолжая идти к своему трейлеру.

Джок проводил Карра взглядом, оценивая его. Изменилось ли что-то в походке, внешности актера? Конечно, проработав весь день на жаре, человек выглядит усталым, немного сутулится. Или после слов доктора актер уже никогда не будет казаться Джоку прежним Карром?

Следующие два дня ушли на съемку реакций. В первый день снимали Дейзи. Она играла лучше, чем ожидал Джок. Актриса испытывала и демонстрировала страх, который позже передастся зрителям. Он казался искренним, реальным, потому что был таким. Дейзи не знала, что сказал доктор. Интуиция любящей женщины говорила ей то же самое.

Реакции Бойда, которые снимались во второй день, были простыми, прямолинейными, профессиональными. Он с презрением относился к съемке реакции. Считал их самой фальшивой частью работы киноактера. Демонстрировать любовь, страх, ненависть, тревогу, отделенные днями или даже неделями от событий, их вызвавших, на его взгляд, было наихудшим обманом. Кукольным театром. Но он делал это тщательно, экономно, сдержано. В реакциях нельзя переигрывать.

Бойд всегда помнил о своих друзьях с Востока, которые без стеснения писали ему о том, как ужасно выглядит он на экране. Ему платили шесть тысяч долларов в неделю, а они сидели на профсоюзной смете, составлявшей сто шестьдесят семь долларов и пятьдесят центов.

Джок уже давно не ждал от Бойда потрясающей игры. Если молодой человек справится с ролью, этого будет довольно. Все внимание критиков достанется Престону Карру и Дейзи Доннелл, как и должно быть.

Конечно, несколько молодых критиков-гомосексуалистов назовут приличную игру Бойда «великой»; они увидят в ней «самоотречение и скромность, подчинение картине». Словно он сознательно проявил лишь часть своего таланта. Эти критики вспомнят покойного Джимми Дина и даже первые картины Брандо.

Но Джок знал правду. Конечно, он будет рекомендовать Бойда другим режиссерам, но для себя он уже сделал вывод: не подпускай к художественным фильмам посредственных телевизионных актеров!

Двенадцатая глава

Утром первого дня, когда предстояло снимать единоборство Карра с мустангом, небо оказалось затянутым облаками, что сулило непреодолимые проблемы при монтаже. Прежде небо было ясным, голубым. Новые погодные условия помешают соединить сегодняшние удачные кадры с уже отснятым материалом.

Надо направить объектив так, чтобы в него не попало небо, подумал Джок. Такой ракурс может оказаться интересным. Хотя и отличным от того, что он планировал. Режиссер решил, что поступит именно так. В любом случае это станет репетицией. Он увидит скрытые возможности эпизода. Изучит материал, подправит освещение, придумает новые детали действия и конфликта в дополнение к тем, что уже породил в его воображении сценарий.

Во время завтрака, потягивая кофе, Джок раскрыл свои намерения Джо.

— Я думал, вы не захотите снимать при таком небе, — сказал оператор.

— Допустим, ничего не получится. Что мы потеряем, кроме нескольких тысяч футов пленки? Но если на нас снизойдет озарение…

Джок не закончил фразу.

— В таком случае вы потратите дни, возможно, недели, пытаясь снова поймать этот кадр. Потому что небо изменится, — произнес Джо.

— Все равно мы узнаем нечто новое. Прес что-то откроет для себя. Это станет прогоном.

— Таких звезд, как Карр, не используют для репетиций, — сказал Джо, собирая свои записи и страницы сценария, успевшими стать грязными от частых прикосновений.

Он отошел от стола.

— Джо!

Джок позвал оператора тихо, чтобы не привлечь внимания остальных.

— Он сказал что-нибудь? О том, как он себя чувствует? Боль прошла?

— Гордый человек не любит говорить о боли.

— Вы что-то заметили? Уловили?

Джо покачал головой.

— Тогда почему?

Оператор, снова качнув головой, направился к выходу. Джок последовал за ним.

Они покинули столовую. Джо сказал:

— Когда со мной случилось такое доктор предупредил, что через восемь недель я смогу делать все что захочу. Не перетруждая себя. Кроме вождения машины без гидроусилителя руля. Он запретил мне долго использовать мышцы рук, плеч, груди и спины.

— Как может Прес сыграть сцену единоборства, не используя всерьез эти мышцы? — спросил Джок.

— На вашем месте я бы подумал о Риане. Сейчас.

— Карр говорил с вами?

— Он не сказал ни слова! — запротестовал Джо.

— Разве Прес не говорит об этом в конце каждого дня, когда вы приходите к нему в трейлер?

— Нет.

— О чем он говорит?

— Он лишь спрашивает, как идет съемка. Удовлетворен ли я отснятым материалом.

— Понравилась ли вам его игра… — произнес Джок, уязвленный тем, что актер интересуется мнением оператора, а не режиссера Финли.

— Мы оба — ветераны, — пояснил Джо. — Думаю, это ему помогает.

— Неудивительно, что он не может полностью проявить свой талант. Он не отдает себя целиком в руки режиссера! Не доверяет ему.

— Он никогда таким не был, — сказал Джо.

Голденберг слишком поздно понял: Джок Финли воспринимает эти слова как обвинение в свой адрес.

— Вы хотите сказать — с другими режиссерами.

— Этого я не говорил, — возразил Джо.

— Сукин сын! После того как я выстроил образ и картину вокруг него, заставил делать вещи, которые, по признанию самого Карра, ему никогда прежде не приходилось выполнять. И сейчас он не идет за поддержкой ко мне! Увидев смонтированный материал, Прес не нашел добрых слов. Он не говорит со мной. Не спрашивает меня: удовлетворен ли я, нравится ли мне его игра!

— Не питайте к нему ненависти! — взмолился Джо.

— Ненавидеть актера! Нет, я не испытываю ненависти к актерам. Как и к плохим декорациям. Или к дерьмовому диалогу. Или к невыразительному освещению. Все это меня оскорбляет. Но я не трачу душевных сил на ненависть. Даже к величайшим актерам. Даже к вашему Королю!

Если бы Джо Голденберг не испытывал чувства долга по отношению к Карру, если бы он не знал, что снимается превосходный фильм, если бы они не были так близки к финалу, оператор бы уехал отсюда. Прямо сейчас.

Вместо этого он решил ради Карра умиротворить Финли, потому что чувствовал, что злость молодого человека может оказаться опасной.

— Финли, вы подошли к концу великолепной картины. Никто не может это оспорить. Каждый критик и каждый зритель, которые увидят ее, навсегда запомнят ваше имя. Что бы не делали Прес или девушка, эта картина — ваша. Поэтому вы не можете ничего потерять. Если только закончите ее.

Когда я сказал, что Карр не был таким, я не имел в виду, что он не был таким с другими режиссерами. Дело в том, что я не видел его таким неуверенным в себе, нуждающимся в одобрении, поддержке.

Так что дело не в этом. Карр очень уважает вас как режиссера. И не хочет волновать вас, обременять своими проблемами, ограничивать ваше воображение. Он, как и вы, желает, чтобы картина удалась! Вот и все.

— Есть другая причина, — предположил Джок. — Чувство вины!

— Вины? — удивленно спросил Джо.

— Да, вины! О чем, черт возьми, мы говорим сейчас? Посмотрим правде в глаза. Вы говорите мне: «Не переусердствуйте. Он пожилой человек, переживший сердечный приступ. Если мы попросим его выложиться в этой сцене, он может умереть». Верно?

— Допустим, да.

— Позвольте мне напомнить вам, мистер Голденберг, что мы оказались в этой ситуации, потому что Престон Карр скрыл от меня правду. Он мог до подписания контракта сказать мне: «Финли, я хочу, чтобы ты знал — у меня был сердечный приступ. Если соответствующие ограничения помешают работе, я не могу сниматься в твоей картине». Или я был не вправе рассчитывать на честность? Прошу слишком многого от Короля, который получает миллионные авансы? Он доходит вместе со мной до своей большой сцены. И посылает ко мне вас, чтобы вы попросили меня не утруждать его. Я не считаю это честным, порядочным поступком профессионала!

Сейчас Джок говорил уже довольно громко. Джо испугался, что их услышат. Поэтому он стал защищать Карра шепотом.

— Он не просил меня говорить с вами. Вспомните, это вы хотели побеседовать со мной.

— Только потому, что вы вашими действиями, вашим отношением заставили меня поверить в то, что вам есть что мне сказать! — яростно выпалил Джок.

— Да, мне действительно было что сказать вам. Если вы поведете себя правильно, учтете его физические возможности, вы получите от Карра все, что вам нужно. Может быть, не все, что вы хотите получить, но достаточно для создания великолепной картины. Работайте с ним, а не против него. Поддерживайте его, а не бросайте ему вызов за вызовом. Он — гордый человек. Он будет стараться сделать то, что ему не по силам. Это может закончиться плохо… для всех нас. Вот что я хотел сказать.

— Как насчет сегодняшнего дня? — спросил Джок, игнорируя мольбу Джо.

— Мне не нравится это небо. — Джо отвернулся от Финли, посмотрев на съемочную площадку и небо.

— Даже если мы выберем другой ракурс и используем в качестве фона горы?

— Это возможно. Однако успех маловероятен.

— А если я использую Риана для репетиции со съемкой?

— Я согласен, — сказал Джо, все еще ожидая ответа на свою отчаянную мольбу.

— Я узнаю прогноз погоды. Поговорим позже.

Джок ушел, так и не пообещав Джо не давить на Карра, не бросать тому вызов. Оператор проводил режиссера взглядом; его страх усилился.

Через полчаса Джо получил сообщение от ассистента режиссера: завтра мог пойти дождь. Это обещало потерю не одного, а двух дней. Поэтому сегодня состоится репетиция со съемкой всей сцены единоборства. С Рианом. Джок велел передать Карру, что он не понадобится.

Поскольку Карр знал, что он участвует в последней сцене, это известие удивило его. Он пришел на съемочную площадку в сером кашемировом пиджаке и малиновой «водолазке». На его лице были видны следы усталости и солнечных ожогов, но в целом он выглядел, как в тот день, когда Джок впервые увидел его на ранчо.

Джок и Риан прошли на середину съемочной площадки. Финли начал пересказывать эпизод. При этом он размахивал руками, как боксер, изображающий бой. Сейчас режиссер целиком состоял из энергии, движения, физической силы. Объяснение сцены приносило ему удовлетворение, сравнимое с сексуальным. И обычно он делал это с большой самоотдачей.

Он подробно описал Риану, что ему нужно делать. В какой-то степени ход сцены будет определять мустанг — ее важный участник. Джок объяснил, что должно остаться на пленке к концу съемки.

Риан слушал режиссера; его глаза внимательно смотрели то на Джока, то на столб, к которому будет привязан мустанг. По словам и жестам режиссера Риан рисовал в своем воображении реальную ситуацию, которую ему предстояло изобразить. Время от времени Риан задумчиво кивал. Джок перечислил все элементы сцены; подход к животному, использование веревки, удар шляпой по морде мустанга. Риану предстояло сломить животное, подчинить его своей воле, почти поставить на колени, подвести к пандусу ждущего грузовика, завести в кузов. Последний момент, когда Линк отпускает животное на свободу, предстояло снимать отдельно, не в ходе этой репетиции. Когда Финли наконец замолчал, Риан снова задумчиво кивнул.

— Выберите животное, с которым вы хотите работать. Потому что, когда мы начнем снимать, камера будет работать непрерывно. Я решил снять всю сцену за один дубль, который мы сможем использовать при необходимости.

Риан пристально посмотрел на Джока.

— Это — ваш шанс, Риан. От него зависит, попадете вы в картину или нет.

Финли повернулся и ушел. Риан проводил взглядом Джока и зашагал к конюхам, которые держали мустангов.

Когда режиссер вернулся к камере, Джо Голденберг оторвался от видоискателя. Финли обратился к оператору так, словно час тому назад между ними ничего не произошло.

— Я хочу снять всю сцену без остановок, непрерывно. Сколько у вас здесь пленки?

— Почти четыре сотни футов.

— Перезарядите камеру! Не будем рисковать! — приказал Джок.

Джо не стал спорить; он лишь отдал распоряжение своему ассистенту. Престон Карр и Дейзи сидели неподалеку от камеры, в тени открытой палатки, и наблюдали за происходящим. Карр понял значение слов, произнесенных Джоком. Режиссер как бы внезапно заметил актера. Он подошел к Карру, поздоровался с ним, спросил, не болит ли плечо. Потом Джок объяснил:

— Мы снимаем репетицию. Я хочу выяснить, можем ли мы обойтись без монтажа. Поэтому я попросил Риана сыграть всю сцену. Потом мы посмотрим проявленную пленку и определим, где он допустил ошибки. И к чему мы должны стремиться, снимая вас.

— Хорошая идея, — согласился Карр.

— Мне очень нравится ваш пиджак, — сказал Джок. — Когда мы вернемся в Лос-Анджелес, я попрошу вас дать мне телефон вашего портного.

— Я заказывал его в Лондоне, — сказал Карр, глядя мимо Джока на Риана, который вел одного из выбранных жеребцов по «полю брани».

Животное шагало неохотно, мотало головой, но не слишком яростно. Риан отдал его конюху и взял другого мустанга. Потом третьего. Четвертый мустанг казался достаточно агрессивным. Риан остановил свой выбор на нем. Главный конюх взял веревку и увел животное, чтобы сделать ему инъекцию слабого успокоительного. Подобный укол делал мустанга более покладистым. Вернувшись с жеребцом, конюх привязал веревку к столбу.

Риан снова посмотрел на животное, повернулся к Джоку и крикнул:

— Я готов!

— Сыграйте сцену для Джо, — отозвался Джок.

Риан отправился на исходную позицию. Постоял в задумчивости, махнул рукой Джоку, который переглянулся с Джо.

— Начинайте! — крикнул режиссер.

Риан проделал все необходимое, не играя, а лишь обозначая свои действия. Он наклонился, сделал вид, будто отвязывает веревку. Повернулся спиной к камере, потом лицом к ней. Потянул мустанга на себя и в нужный момент отпустил его. Воспользовавшись шляпой как оружием, надел ее себе на голову, чтобы снова освободить руки. Манипулируя воображаемой веревкой, как бы приблизил к себе мустанга, подчинил своей воле и завел по пандусу в кузов грузовика.

Джок посмотрел на Джо.

— Годится?

— Да.

Режиссер крикнул Риану:

— О'кей, Арт! Так мы и будем снимать.

Затем, как бы неожиданно для самого себя, Джок добавил:

— Вот что! Давайте попробуем без рубашки.

Режиссер посмотрел по сторонам.

— Гример! Взгляните, не нужен ли грим для тела. Что скажете, Джо?

Джо Голденберг поглядел на Джока, на Риана, потом в видоискатель и снова на Джока:

— Меня все устраивает.

Но он не сумел полностью скрыть свое раздражение. Если они всего лишь снимают репетицию, тогда зачем Риану сбрасывать рубашку? А если это не репетиция, то почему ему, Джо, не сказали об этом? Голденберг ощущал присутствие возмущенного Престона Карра.

В этот момент Мэннинг сфотографировал Карра. Разъяренный актер услышал звук, повернулся, зло посмотрел на Мэннинга, который тотчас сделал еще один снимок. Затем Мэннинг направил камеру на Риана. Фотограф мгновенно поменял объектив, несколько раз заснял, как гример накладывает грим на сильное, загорелое тело Риана.

Закончив свою работу, гример обернулся и крикнул:

— Все, Джок!

Не глядя на Джо, Финли спросил оператора:

— Вы готовы?

— Готов, — сдерживая гнев, ответил Джо.

— Начинаем! — обратился Джок к своему ассистенту.

Ассистент расставил всех людей по своим местам и добился нужной тишины. Финли посмотрел на Карра, который мрачно глядел на Риана.

— Мотор! — крикнул Джок.

Обнаженный по пояс мускулистый Риан направился к веревке, взял ее, щелкнул ею о землю. Все это уже было снято ранее, но повтор был необходим, чтобы подвести Риана к его сцене. Риан снова щелкнул веревкой, дернул животное, которое попятилось назад, пытаясь освободиться. Хотя мустанг получил обычную дозу успокоительного, Риану приходилось применять всю свою силу, чтобы оставаться на ногах. Воздействие человека на животное и животного — на человека, их воля, их физическая энергия — все это было видно очень ясно. Сила, быстрота Риана, позволявшие ему противостоять мустангу, были изящными, впечатляющими.

Но прежде всего обращало на себя внимание то, что Риан был на тридцать лет моложе Карра. И Престон, наблюдавший за дуэлью человека и животного, видел это лучше всех. Карр буквально проживал каждое движение, каждый поворот великолепного тела Риана. Все это напоминало актеру о том, что перед ним человек намного моложе его.

Битва продолжалась, проходя через этапы, запланированные Джоком. Каждая фаза занимала больше времени, чем он предполагал, потому что животное оказалось очень упорным. Но Джока это устраивало. Борьба должна быть серьезной, тяжелой. Она требует от человека полной отдачи. Чем более длительной, напряженной будет схватка, чем менее ясным будет казаться ее исход, тем лучше для дела.

Когда Риан откинул борт кузова, чтобы освободить животное, Джок крикнул:

— Стоп!

Режиссер испытывал огромное облегчение. Сцена удалась! Она станет отличным финалом картины.

Джок повернулся к Джо, чтобы спросить его, как прошла съемка. Но режиссер обнаружил, что Престон Карр покинул свое кресло; подойдя к камере, он наблюдал за сценой из-за плеча Джо.

— Джо?

— Я все заснял, — ответил Голденберг.

Стоявший рядом Карр ничего не сказал. Он стал удаляться от камеры.

— Получасовой перерыв, — сказал Джо своему ассистенту. — Подготовьте площадку к повторной съемке.

Престон Карр, который почти дошел до палатки, оглянулся, посмотрел на Джока Финли, затем зашагал дальше к джипу, чтобы отправиться к своему трейлеру с кондиционером. Дейзи поспешила за ним; она догнала Карра в тот момент, когда актер уже садился в машину.

После ленча еще раз сняли сцену с Рианом. Потом еще два раза. Первый дубль оказался совершенно негодным — животному дали или слишком большую дозу успокоительного, или оно просто было трусливым и вялым. Второй дубль получился хорошим, но не идеальным, потому что Риану не сразу удалось надеть шляпу на голову.

Последний дубль оказался наилучшим. Риан почувствовал сцену, обрел уверенность в работе со смелым мустангом; борьба стала более яростной, победа — более значительной.

Джок приказал отправить все четыре дубля в Лос-Анджелес, срочно обработать и вернуть ему не позже утра.

Если Джоку требовалось оправдание его решения работать с Рианом, то он получил его на следующий день. Дождя не было, но пасмурная, ветреная погода изменила облик пустыни. Тяжелые грозовые тучи затянули небо. Ветер гнал их, точно грязных овец. Все небо, казалось, бежало в одном направлении. Песчинки, поднимаясь в воздух, носились по лагерю, точно дробь.

Джок радовался такой погоде. Не только потому, что сбылось предсказание, которое он сделал Джо. Теперь он получил время посмотреть материалы с Рианом, подумать, обсудить планы на будущее. Из Лос-Анджелеса сообщили, что вертолет, вероятно, не сможет прилететь из-за сильного встречного ветра. Но Джок связался с управляющим студии и потом — с ее главой. После оценки потерь, к которым могла привести задержка, пилоту приказали подняться в воздух.

Полет был тяжелым. При посадке из-за сильного ветра вертолет едва не врезался в грузовик с генератором, который стоял возле посадочной площадки. Но машина все-таки приземлилась. Коробки с пленкой понесли в проекционный трейлер. Когда Джоку сообщили, что пленка заряжена, он не пригласил Джо. Он хотел увидеть материал в одиночестве.

Финли просмотрел все четыре дубля. Он попросил механика повторить их. Теперь ему больше всего понравился четвертый дубль. Он просмотрел еще два раза. Борьба, цвета, возбуждение — здесь присутствовало все, что хотел видеть Джок. Если в какие-то мгновения подмена Карра Рианом становилась явной, то эту проблему можно решить с помощью одного или двух дублей. Но факт был налицо: при необходимости Джок сможет закончить фильм с Артом Рианом. Поймет ли это Престон Карр? Если да, то как он отреагирует на это? В глубине души Джока зрела убежденность в том, что только участие Карра придаст картине абсолютную реалистичность и честность. Чтобы не испытывать в дальнейшем чувства неудовлетворенности и спустя недели не покидать проекционную, упрекая себя в проявлении слабости, он обязан настоять на том, что считал необходимым. Он должен снять Карра! Чем лучше выглядел Риан на экране, тем сильнее становилась уверенность Джока в том, что ему нужен Карр. Приняв решение, режиссер послал за Джо Голденбергом и показал ему первый и четвертый дубли. Джо смотрел с бесстрастным выражением лица. Финли приказал механику повторить демонстрацию дублей.

— Ну? — спросил наконец Джок.

— Несомненно, этот вариант сработает, — сказал Джо.

— Я знаю, что сцена удалась! Но я хочу знать, что вы думаете о Карре?!

— Когда я сказал, что этот вариант сработает, я имел в виду следующее: если немного изменить ракурс, никто не догадается, что в кадре — не Карр.

— А если я не соглашусь удовлетвориться этим, что тогда? — спросил Джок.

— Я вас не понимаю, — солгал Джо.

— Я хочу, чтобы эта сцена была честной! Я хочу Карра!

— Джок, пожалуйста!

— И я хочу знать, что вы скажете Карру, если он спросит вас. А он это сделает, — с вызовом произнес Джок.

— Я не стану его обманывать, — просто ответил Джо.

— Что вы имеете в виду? — настаивал Финли.

— Я скажу ему, что, по-моему, Риан может справиться. Только профессионалы поймут, что это дублер, — твердо произнес Джо.

— О'кей, — сказал Джок. — Спасибо за то, что вы честны со мной.

— Я могу идти, босс? — спросил Джо.

— Конечно, мистер Голденберг, конечно.

Джо покинул трейлер. Механик все видел и слышал. Он пытался делать вид, будто поглощен работой, но привлек к себе внимание Финли, закурив сигарету.

Не глядя на него, Джок сказал:

— Ну и работа! Человек выбивается из сил, строит планы, пишет, мечтает, снимает! И в последний момент происходит нечто подобное.

— Да, — с сочувствием произнес механик.

— Вы бы догадались? — внезапно спросил Джок.

Удивленный механик не смог ответить на вопрос, который он не понял.

— Просмотрев эти кадры, вы бы догадались, что это Риан, а не Карр?

Лицо механика стало задумчивым. Джок испытывал его профессионализм.

— Ну… я бы смог это понять. В конце концов есть только один Престон Карр.

— Совершенно верно! Вы сами это сказали. Есть только один Престон Карр. Любой зритель, видевший его на экране, поймет это! Нам не удастся обмануть публику. Это должен быть Карр. Вы совершенно правы.

Джок покинул трейлер и зашагал по лагерю. Песчинки ударялись о его лицо. Небо потемнело еще сильней. Свинцовые тучи двигались со скоростью и целеустремленностью атакующей армии. Джок увидел, что вдали уже идет дождь.

Финли размышлял о том, что и как он должен сказать. Начать следует со слов киномеханика. Или, имея дело с таким человеком, как Престон Карр, лучше всего заявить; «Прес, дорогой, не волнуйтесь! У вас нет причин для беспокойства. Мы будем работать с Рианом. Снимаем его, используя подходящие ракурсы, дадим крупным планом, и публика ничего не заметит. Даже не догадается».

Но внезапно размышления Джока о наилучшем подходе потеряли практическое значение. К режиссеру приближался Престон Карр; актер был без шляпы, его волосы развевались. Сквозь вой резкого, порывистого ветра Джок услышал голос Карра:

— Говорят, вы получили проявленные дубли!

— Да, Прес.

— Вы их видели?

— Да. Они…

— Я хочу сам посмотреть их! — перебил режиссера Карр.

— Конечно, Прес. Конечно. В любое время.

— О'кей!

Джок пошел вслед за Престоном Карром к проекционному трейлеру, но актер остановил его.

— Я пойду туда один!

— Пожалуйста. Пожалуйста, Прес. Как вы пожелаете.

Финли замер. Карр продолжал шагать к трейлеру. Джок стоял на ветру, раздувавшем его брюки и твидовую куртку. Он поднял воротник, рассеянно застегнул нагрудник. Все это время он обдумывал свой следующий шаг. Джо. Да, Джо. Он направился к трейлеру Голденберга.

Когда Карр вошел в трейлер, механик заканчивал перематывать пленку. Он тотчас заволновался, потому что принадлежал той эпохе, когда звезды были идолами, самым ценным достоянием студии, источником работы для тысяч людей. А Престон Карр был Королем всех звезд.

— Мистер Карр!

— Финли сказал, что у вас есть новые пленки. Покажите их.

— Да, сэр!

Карр придвинул походный стул, сел на него. Положил локти на узкие деревянные подлокотники, сплел пальцы, оперся подбородком о большие пальцы. Появились первые кадры. Глаза Карра, из уголков которых струились морщинки, были прикованы к экрану — там развивалось действие.

Цвета были яркими, сочными, животное — сильным, красивым. Но Престон Карр видел только одно. Риан, будучи на тридцать лет моложе Карра, двигался с легкостью, которая могла вызвать у пожилого человека восхищение или ненависть.

Вскоре Карр стал замечать детали, мелкие и более значительные, говорившие о том, что на экране — другой человек. Совсем не Престон Карр. В какие-то мгновения актер даже успевал разглядеть лицо Риана. Карр видел несвойственные ему жесты и движения. Плечи Риана были немного покатыми, как у боксера, в то время как плечи Престона Карра, восхищавшие лондонских портных, были прямыми. Большие пальцы ног у Риана смотрели наружу, а у Престона Карра — внутрь. Это придавало определенное своеобразие походке актера.

Внезапно пленка закончилась. Белый экран ослепил Карра, заставил его отвести глаза в сторону.

— Еще раз! — потребовал он.

Повторная демонстрация началась.

Финли подошел к трейлеру Голденберга. Он застал Джо за чтением одного из четырех сценариев, присланных ему агентом, который хотел привлечь к ним внимание оператора и получить его подпись на контракте. Джо Голденберг тоже был в некотором смысле звездой.

При появлении Джока оператор поднял голову, вынул изо рта трубку. Загнув страницу, отложил сценарий в сторону.

— Он в проекционном трейлере. Смотрит дубли.

Джо ничего не ответил; он лишь выбил пепел из трубки, постучав ею о край глубокой пепельницы. Потом снова начал набивать трубку табаком.

— Он сам все увидит. Как бы мы не снимали, нельзя скрыть, что это Риан. Мы должны что-то сделать!

— Что вы намерены предпринять? — спросил Джо.

Он отделил себя от Джока, употребив местоимение «вы», а не «мы». Оператор начал раскуривать трубку.

— Не знаю, — сказал Джок, ожидая каких-то предложений.

Но Джо молча возился с трубкой.

— Вы наверняка попадали в подобные ситуации, — сказал Джок. Как поступали тогда?

Джо задумался, пососал трубку, медленно выпустил изо рта дым.

— Однажды мы были в Южной Америке. На берегу Амазонки. Там, где очень быстрое течение. Река резко поворачивает, и неожиданно начинаются пороги. Мы долго ломали голову над тем, как нам снимать. Наконец режиссер решил использовать дублера. Даже дублер пошел на это весьма неохотно. Но директор настойчиво заявил: «Нам нужны эти кадры!»

Мы приготовились к съемке. Я расположился на высоком берегу, возле поворота, собираясь снимать, как дублер появится из-за поворота, пройдет пороги, начнет удаляться. Он плыл в маленьком каноэ местного производства, вроде каяка. Мы решили, что если нам повезет, то обойдемся одним дублем. В крайнем случае двумя. Получили сигнал по рации. Включили камеру. Из-за поворота появилась маленькая лодка, вокруг которой кипела белая вода. Загримированный дублер был очень похож на актера; мы сняли, как он приближался к нам, как попал на пороги. Внезапно лодку качнуло в одну сторону, в другую… Потом она вовсе перевернулась. Дублер исчез из виду. Пропал!

Тело обнаружили через четыре дня. Индейцы из местного племени нашли его в двадцати милях от места съемки.

Джо замолчал, словно собираясь снова зажечь трубку. Вместо этого он медленно, выделяя голосом каждое слово, произнес:

— Мы не пытались повторить этот дубль. А когда занялись монтажом, то выяснилось, что надо сокращать материал. И весь эпизод на реке оказался «в корзину». Весь. Фильм удался, он получил хорошие отзывы, сделал деньги.

Если когда-нибудь в будущем вам смогут пригодиться восемьсот футов цветной семидесятимиллиметровой пленки, на которой запечатлена гибель человека, обратитесь ко мне. Я храню ее в сейфе на студии «Парамаунт».

Джо внезапно перевел взгляд с пламени зажигалки на мрачное, сердитое лицо Джока Финли.

Дверь трейлера беззвучно открылась. Это был Престон Карр. Он явно удивился, застав здесь Джока. Но Карр все равно произнес то, что собирался произнести:

— Джо, я хочу, чтобы вы пошли со мной! Хочу, чтобы вы увидели этот материал.

— Хорошо, Прес.

Голденберг снял со спинки стула свой старый вельветовый пиджак. Прес и Джо ушли, не пригласив Джока в проекционный трейлер. Они зашагали по лагерю. Джок посмотрел им вслед. Два человека шагали сквозь облако из песка и пыли. Они исчезли в проекционном трейлере.

Через час Престон Карр нашел Джока Финли в его трейлере. Он пришел один, без Джо Голденберга.

— Мы все посмотрели, изучили, обсудили. Обман не проходит. Даже если бы вы хотели сделать это. Но вы не хотите.

Затем Карр добавил обвиняющим тоном:

— Поэтому вы сняли Риана. Чтобы доказать это. — Карр помолчал. — И чтобы устыдить меня. С помощью человека, который моложе меня на тридцать лёт. О'кей! Вы добились своего. Я сделаю это. Но на моих условиях. Только два дубля в день. Один — утром, один — днем. Два дубля! Это все! Пусть съемки растянутся на неделю, две, три — мне безразлично! Я хочу, чтобы сюда прилетел мой врач. И Аксель Стинстоуп, мой тренер и массажист. Он должен находиться здесь с завтрашнего дня до конца съемок. Я буду готов к первому дублю через пять дней.

Джок после каждого требования Карра кивал в знак согласия. Престон повернулся и ушел. Из всего сказанного Карром для Джока имело значение только одно — он сделает это!

Пойти на такую уступку Карра заставила гордость. Джок поздравил себя с тем, как превосходно он изучил актеров.

Никто, даже Дейзи Доннелл, не знал, что делал на протяжении пяти дней Карр с врачом в своем трейлере. Джо Голденберга не посвящали в итоги обследования и дискуссий. Но все были в курсе того, чем Карр занимался со своим тренером и массажистом Акселем Стинстоупом. Два раза в день Карр и Аксель пробегали по несколько миль вокруг лагеря. Они тренировались, ежедневно увеличивая скорость и нагрузку на ноги. Они останавливались, лишь когда Акселю казалось, что дыхание Короля становилось слишком тяжелым.

Для человека, находящегося в очень хорошей форме, этот режим не был слишком утомительным. Он помогал подготовить тренированное тело Карра, главным образом его ноги, к длительным дублям. Кульминация его борьбы с животным, необходимость противостоять мустангу предъявляли требования в первую очередь к ногам актера.

Он также выполнял упражнения для мышц живота, которые работали с большой отдачей, когда Карр манипулировал веревкой — дергал, натягивал ее. Аксель придумал упражнения для рук, груди, спины. Он соорудил особый тренажер, использовав для этого кран, установленный на грузовике. Он закрепил аркан на том уровне, на котором находится голова вставшего на дыбы коня. Это позволяло приучать мышцы Карра к усилиям, прилагаемым под определенным углом.

Мэннинг ликовал. Он делал уникальные снимки звезды, интенсивно тренирующейся ради одного эпизода. Фотограф работал не меньше, чем Карр. Его интерес к материалу не иссякал. Джоку показалось, что Мэннинг влюбляется в Карра, в его мощное, зрелое тело, которое благодаря тренировкам становилось еще более сильным и выносливым. Постоянное воздействие солнечных лучей придавало его коже бронзовый оттенок.

В конце каждой тренировки, утром и днем, Дейзи подавала Карру полотенце и хлопчатобумажный спортивный свитер. Аксель отводил актера в его трейлер, где постоянно поддерживалась двадцатиградусная температура. Протирал Карра спиртом и алболином. Большие, сильные руки тренера разминали напряженные или уставшие мышцы. Пальцы Акселя касались спины, груди, плечей, бицепсов Карра. Тренер постоянно повторял: «Дышите глубже, Прес, еще глубже!» Сам Аксель, казалось, задыхался.

Днем Карр и его врач на четверть часа уединялись в трейлере актера. Выходя оттуда, доктор ни с кем не разговаривал, но выглядел оптимистично. Когда Дейзи спрашивала Карра о его состоянии, он ободрял ее, улыбаясь: «Не беспокойся, милая. Он говорит, что все в порядке». Иногда Карр добавлял: «Я поколочу этого сукина сына. Поколочу его!»

В эти дни Джок Финли занимался своими делами. Следил за тем, как Джо снимал отдельные короткие сцены. Беседовал с Мэннингом. Консультировался по радиотелефону с Марти Уайтом и Нью-Йорком насчет планов, сроков, рекламы, сбыта. Все это время он с нетерпением ждал съемок большой сцены. Успех Риана лишь усилил его желание сделать все с Карром. Решимость актера, его стремление превзойти Риана радовали Джека.

На пятый день тренировок, когда Аксель массировал спину Карра, Джок постучал в дверь трейлера. Дейзи открыла дверь и сообщила Карру о приходе Джока. После затянувшейся паузы Карр предложил режиссеру зайти.

Финли посмотрел на мощную, загорелую спину Карра, на его упругие мускулы и улыбнулся:

— Теперь вы можете сразиться с Кассиусом Клеем.

— С Джо Луисом, — поправил его Карр.

Это была шутка. И уточнение.

— Я захотел узнать, как идут дела, — сказал Джок.

Его голубые глаза выражали уважительное смущение. Карр молчал.

— Я… я бы хотел спланировать работу. Когда, по-вашему, вы будете готовы, Прес?

Теперь, когда Джок задал конкретный вопрос, Карр ответил:

— Аксель считает, что через два дня. Верно?

Не прерывая массажа, Аксель кивнул.

— К пятнице? — вычислил Джок. — Может быть, тогда уж к понедельнику? Вы отдохнете день-два во время уик-энда.

— Понедельник? — спросил Акселя Карр.

— Конечно, — ответил Аксель.

Джок кивнул, улыбнулся.

— Что говорит доктор? — спросил он.

— Все в порядке, — сказал Карр.

— Отлично! — радостно произнес Джок и добавил: — Знаете, я скучаю по нашим встречам в конце рабочего дня за бокалом спиртного. Мой трейлер забит вашим любимым виски. Когда вы начнете снова пить?

Карр не ответил ему; улыбнувшись, он повернул голову в другую сторону, поскольку Аксель принялся массировать его шею. Джок понять что он отчасти потерял этого человека. То ли его дружбу, то ли уважение.

Он покинул трейлер с натянутой улыбкой. Ступив на землю, увидел Дейзи, которая принесла бутылку спиртного из запасов Акселя. Она ничего не сказала. Но ее глаза обвиняли Джока.

— Привет, — с большой теплотой произнес он.

— Привет, — бесстрастно отозвалась она.

— Я бы хотел поговорить с тобой, когда все это кончится, — произнес он.

— Зачем? Что ты хочешь сказать?

Она была способна на наивную прямоту, всегда удивлявшую собеседника. Люди, слышавшие из уст Дейзи сочиненные кем-то слова, с трудом привыкали к ее собственной простоте и непосредственности.

— Ты действительно хочешь знать? О'кей! Ни один мужчина не проник в твою душу. Ни один. Ты это знаешь? — спросил он. — Конечно, знаешь. Тебе, несомненно, уже говорили это.

Она пожала плечами. Ушла от ответа, задав вопрос:

— Прес сказал, когда будет готов?

— В понедельник. Мы начинаем в понедельник.

Дейзи задумчиво кивнула. Оба помолчали. Казалось, что она сейчас о чем-то спросит. Джок ждал ее вопроса. Но она вспомнила о бутылке, о поручении, и направилась к трейлеру.

Джок посмотрел ей вслед. Какая пытка, сказал он себе, неделями видеть эту девушку в своем трейлере и не заниматься с ней любовью. Тем более для такого сексуального человека, как Престон Карр.

Джок Финли зашагал по лагерю и внезапно остановился. Посмотрел на трейлер Карра. С чувством сожаления и одиночества осознал: что бы он ни думал о ней, ее странностях, болезни, связях с сотнями режиссеров, актеров, агентов, психоаналитиков и Бог знает с кем еще — может быть, даже с заправщиками на бензоколонках, — он по-своему любил ее. Скучал по ней. И если бы ему представился шанс… возможно, он еще представится… кому известно, как долго продлятся ее отношения с Карром… он, Джок, вернулся бы к ней. Выяснил бы причину. Потому что он тешил себя тщеславной надеждой на то, что, если бы Дейзи не считала себя обязанной идеально выглядеть, учить слова, играть, нести ответственность за многомиллионные вложения, если бы она сбросила со своих плеч это бремя, она смогла бы стать женщиной. Для одного мужчины.

Да, он должен это выяснить. Когда-нибудь.

Некоторые женщины выходят замуж за алкоголиков, чтобы помочь им. Некоторые мужчины женятся на красивых, но психически больных женщинах, чтобы вылечить их. Это всегда было благородным заблуждением, в основе которого лежит своя патология.

В понедельник утром погода стояла почти идеальная: небо было ясным, голубым, редкие облака, висевшие над вершинами гор, быстро исчезали, когда солнце поднялось. Пустыня была сухой, воздух — прозрачным.

Джо Голденберг собирался работать с фильтрами Ф-10.

В лагере царила благоприятная атмосфера. Все происходило четко, по плану — подача завтрака в шесть, загрузка машин, формирование каравана, прибытие на натуру.

Джок несколько раз слетал из лагеря на место съемки и обратно. Если все были возбуждены, то Джок пребывал в состоянии лихорадки. Творческий человек может почти безошибочно почувствовать приближение великого момента. Писатель ощущает это кончиками пальцев. Примерно то же самое происходит с актером. Художником. Режиссером.

Иногда говорят о творческих случайностях, о людях, думавших, что их ждет неудача, и внезапно обнаруживших, что создали хит. Но подлинно великие созидатели знают заранее. Они предвкушают успех и приветствуют вызов.

В таком состоянии находился сегодня Джок Финли. Подобное чувство он испытывал, добиваясь девушки, пробуждавшей в нем чрезвычайно сильное желание. Когда ехал на свидание с ней, уже зная, что овладеет ею. То же самое происходило с ним, когда он готовился отснять потрясающую сцену.

А эта сцена станет его лучшей.

Мэннинг тоже это чувствовал. То ли возбуждение само зародилось в нем, то ли он заразился им от Джока. Он ощущал это, снимая Престона Карра в гримерной палатке. Он снимал мощное тело актера, отражавшееся в зеркале, использовал ракурсы, подчеркивающие рельефность его мускулатуры, фиксировал на пленке тонкий, благородный профиль. Гример тем временем наносил на грудь и спину Карра коричневый грим. Находившаяся рядом Дейзи держала в руках халат Престона. Аксель Стинстоуп, тренер Карра, молча наблюдал за происходящим.

Мэннинг запечатлел их всех. Он снимал быстро, профессионально. Он работал с фотоаппаратом так же уверенно, как Джо Голденберг обращался с «Митчеллом». Если бы кто-то разложил снимки Мэннинга один за другим, в них можно было бы обнаружить связь и движение, присущие кинокадрам. Мэннинг обладал не только профессионализмом, но и инстинктом. Он жил в мире, где ничего не повторяется дважды, где надо ловить момент.

Когда гример кончил работать, Карр встал. Дейзи накинула ему на плечи шелковый халат. Мэннинг вспомнил, как он снимал Эль Кордобеса. Тогда этого знаменитого матадора готовили к ответственной мадридской корриде. Сейчас Карр испытывал те же чувства, что и матадор. Мэннинг выскользнул из палатки, едва не столкнувшись с Джоком, который зашел узнать, готов ли Карр.

Мэннинг посмотрел режиссеру в глаза и прошептал:

— Надеюсь, у вас все получится. Эта сцена будет потрясающей. Желаю удачи.

Он с нежностью пожал режиссеру руку.

— Спасибо, — сказал Джок и тут же подумал: «Чертов гомик, в следующий раз ты поцелуешь меня. При всех».

Финли не успел зайти в палатку. Карр вышел из нее в сопровождении Дейзи и Акселя. Врача Карра не было видно. Дейзи и Аксель как бы составляли свиту Короля. Джок присоединился к ним, и они направились в сторону камеры.

По дороге Джок завел честный, профессиональный разговор. Карр сам выберет животное. Когда он будет готов, состоится репетиция. Если Карра и Джо все устроит, они снимут сцену. Только один дубль за утро. Времени достаточно, не надо торопиться. Карр может делать все, руководствуясь свои чутьем. Если по ходу сцены мустанг ему не понравится, он вправе прервать дубль.

Мэннинг снимал все происходящее крупным планом — телеобъектив позволял ему находиться поодаль. Он фотографировал Джока. Карра. Дейзи. Карра вместе с Джоком. Когда фотографии отпечатают, окажется, что они льстят Джоку. Мэннинг поймет, что он выдал себя. Но это не будет иметь значения. Он создал великолепные портреты двух мужчин, каждый из которых был лучшим в своем деле; они серьезно, увлеченно обсуждали свою работу. Позже портрет Карра выставят в нью-йоркском музее современного искусства.

Возле камеры свита уменьшилась. Дейзи и Аксель отошли в сторону. Джок и Карр в сопровождении Мэннинга направились к месту, где конюхи готовили мустангов.

Неспокойные, нервные животные словно ощущали важность этой сцены. Все мустанги были пойманы в течение последних двадцати четырех часов. Свежие, сильные они еще не успели привыкнуть к неволе, людям, веревкам, загону. Джоку нужны были их необузданность, дикость. Карру придется применить всю свою силу и ловкость.

Престон, опытный лошадник, переходил от одного животного к другому; он трогал мустангов, похлопывал по бокам, разглядывал их морды. В его глазах было восхищение. Если аппалузы в результате селекции и работы с ними обладали сейчас достоинствами чемпионов, то эти дикие животные были более крупными и сильными; дух свободы делал их достойными противниками Карра. Актер сам искал мустанга, который вступит с ним в яростную схватку.

Остановив свой выбор на одном животном, Карр взял веревку из рук конюха. Актер вывел мустанга из табуна; для этого Карру пришлось применить всю свою силу. Удерживая веревку, он заставил животное описать почти замкнутый круг. Мустанг дергал веревку, мотал головой, но Карр вынуждал его двигаться по кругу. Наконец Карр убедился в том, что мустанг подходит ему. Внезапно актер взялся за самый конец веревки. Животное, обретя мнимую свободу, бросилось в сторону, но в последний момент Карр резко остановил его.

Все это Престон делал, ничего не говоря Джоку. Наконец актер повернулся к главному конюху и сказал ему:

— Я беру этого, Текс. Сделайте ему укол.

Это означало следующее: дайте коню легкое успокоительное, чтобы он стал более покладистым во время съемки.

Джок попросил своего ассистента расставить всех по местам и вышел на середину поля брани. Он обратился к съемочной группе, используя рупор.

— Сейчас нам предстоит снять самую важную сцену всей картины. Эта сцена мистера Карра. Я хочу, чтобы он получил все, что ему нужно. И чтобы все помогали ему! Я не могу допустить, чтобы он сыграл потрясающую сцену и затем обнаружил, что чья-то небрежность все погубила. Каждый человек, каждое устройство должны находится строго на своих местах. Мне требуется полная тишина! Никто не двигается без нужды и не издает звуков! Великий человек играет потрясающую сцену! Может быть, важнейшую в его карьере! Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому с уважением. Сработали на пределе своих возможностей.

Джок подошел к Карру. С искренностью в глазах произнес:

— Когда я скомандую «мотор!», все окажется в ваших руках, Прес. Проявите величие! То, что присуще только вам! Покажите, что вы — настоящий Король!

Карр ничего не сказал; он лишь жестко взглянул на режиссера; Джок повернулся и зашагал к камере. Не перегнул ли он палку? Нельзя давить на Карра. Может быть, на самом деле следует предоставить ему полную свободу действий.

Карр направился к мустангу. Он посмотрел на него, пощупал веревку, вернулся на то место, откуда ему предстояло подойти к животному. Потом Карр поглядел на горы, снова перевел взгляд на мустанга и внезапно сказал:

— Все готово, Джо?

— Да, Прес!

— Мотор! — крикнул Джок.

Камера заработала. Престон Карр подошел к столбу, отвязал веревку. Щелкнул ею о землю. Животное отреагировало на резкий звук, попытавшись встать на дыбы. Карр начал двигаться по кругу налево, удаляясь от мустанга и кинокамеры. Животное натягивало веревку, пока она не врезалась в его гордую, сильную шею. Внезапно мустанг изменил тактику и бросился к Карру; актер с ловкостью и изяществом матадора шагнул в сторону, укоротив аркан.

Человек и животное сблизились; Престон Карр старался оставаться сбоку от мустанга, на безопасном расстоянии как от его задних копыт, так и от его зубов.

Ассистент Джо постоянно менял фокусировку объектива; камера медленно, плавно ехала вперед по рельсам, которые проложили рабочие. «Митчелл» приближался к злой, гордой, испуганной морде коня и напряженному, мрачному, загорелому лицу Карра. Камера отслеживала постепенное приближение человека и животного к пандусу и грузовику.

Джок, наблюдая за съемкой, говорил себе: «Хорошо, хорошо, хорошо». Взгляд Карра был хитрым, проницательным, упорным, Таким же, как взгляд дикого мустанга. Глаза Карра умели без единого слова сообщать зрителям мысли актера. Эта способность сейчас проявлялась в полной мере. Джок почувствовал, что он может обойтись без крупных планов. Он снимет их на всякий случай, но, вероятно, не воспользуется ими. Стоя за спиной у Джо и глядя на то, что видела камера, Джок потел так же сильно, как и Карр. Он вместе с Карром напрягал свои мышцы и вдруг почувствовал, что перестал дышать. Ощутил боль в груди. Когда Финли глубоко вздохнул, Джо обернулся и бросил на него удивленный взгляд. Затем Джо снова занялся камерой.

Карр, демонстрируя свои загорелые плечи, спину, грудь, постепенно приближался к мустангу. Сейчас он уже мог ударить его шляпой по морде. Еще несколько мгновений, и человек окажется на расстоянии трех футов от животного. Тогда Карр попробует подчинить себе мустанга, подвести его к пандусу и затащить в кузов. Мустанг станет пленником!

Натягивая веревку, животное пыталось встать на дыбы и воспользоваться передними копытами как оружием. Карр умело направлял мустанга к пандусу. Когда они оба оказались возле него, конь поднял передние копыта в воздух не более чем на дюжину дюймов. Карр вынудил его поставить одно копыто на пандус. Неожиданно Престон потерял равновесие, и веревка выскользнула из его руки.

Мустанг тотчас отреагировал на внезапно обретенную свободу. Он встал на дыбы; Карр увернулся от копыт, испортив дубль. Однако он все же схватил веревку левой рукой, чтобы помешать мустангу растоптать его или кого-то другого.

— Конюхи! — крикнул Джок.

Текс и четверо его людей бросились на помощь актеру. Текс быстро приблизился к Карру, схватил веревку и начал укорачивать ее. Один из конюхов бросил лассо, но промахнулся. Однако другому конюху удалось накинуть лассо на животное. Теперь, когда на мустанге было уже два лассо, удерживать его стало безопаснее, проще. Мужчины отвели коня в загон.

Задыхающийся Карр прислонился к грузовику. Он жадно ловил воздух открытым ртом. Каждый выдох давался с таким же трудом, как и вдох. К тому моменту, когда Джок, Дейзи и Аксель приблизились к актеру, его дыхание начало выравниваться.

— Кислород! — крикнул Джок.

Трое мужчин выкатили баллон с кислородом. Но Карр отказался от протянутой ему маски. Постояв несколько секунд возле грузовика в окружении Дейзи, Джока, Акселя и рабочих, Карр смог самостоятельно направиться к палатке.

Когда Карр немного расслабился на походном стуле и начал потягивать чай с виски, Джок подошел к актеру и произнес:

— Я только что говорил с Джо. Он сказал, что это наилучший дубль из всех, какие ему доводилось видеть! Пока мустанг не оступился. Если бы не это, мы сняли бы все за один раз.

Карр молча потягивал чай.

— Может быть, — сказал Джок, — днем все получится, как надо. Отдохните. Вам принесут ленч.

— Вы можете сделать две вещи?

— Конечно, Прес, вы только скажите!

— Во-первых, пусть плотники взглянут на пандус. Может быть, они смогут опустить его в землю на дюйм или два.

— Хорошая идея! — согласился Джок.

Сейчас он готов был согласиться с любым предложением.

— И еще — пусть Текс увеличит дозу успокоительного на двадцать пять процентов, — добавил Карр.

Быстро отойдя от Карра, Джок едва не столкнулся с врачом. Доктор молча сделал актеру два укола. Он ввел Карру витамин В-12 и кальций, чтобы снять мышечное напряжение. Двигая стетоскоп по телу Карра, врач тихо произнес:

— Я наблюдал за сценой. Почему вы не можете продолжить ее с того момента, когда животное оступилось на пандусе? По-моему, это легко сделать.

— Возникнут проблемы при монтаже, — пояснил Карр.

— Не говорите, пока я слушаю вашу грудь, — сказал доктор. — Я думаю, можно снять так, что куски удастся смонтировать.

— Другое животное, другой ракурс; будет казаться, что пропущено несколько кадров.

— Я сказал: не говорите!

— О'кей.

Доктор попросил Карра повернуться. Начал внимательно слушать спину актера.

— В любом случае я не рекомендую повторять это сегодня больше одного раза. Максимум — двух.

— Хорошо, я постараюсь.

Дейзи вернулась, и разговор закончился. Перед уходом доктор сказал:

— Вам не помешает немного подышать кислородом. Перед съемкой и после нее.

— Хорошо, — обещал Карр, не собираясь это делать.

Во время второго дубля все шло более гладко. Животное получило увеличенную долю успокоительного. Карру потребовалось меньше времени, чтобы подготовиться к съемке. Джо тоже настроил аппаратуру быстрее, чем в первый раз. Джок испытал облегчение, крикнув:

— Мотор!

Этот дубль будет удачным, все получится, сказал он себе.

По мере того, как Карр подтягивал к себе животное, напрягая сильные ловкие руки, приближаясь к мустангу, подводя его к пандусу, в душе Джока нарастала тревога. Наконец Карр откинул борт кузова, ударил животное по крупу, и мустанг стал пленником. Джок крикнул:

— Стоп!

Аксель и Дейзи бросились к Карру; к актеру подкатили тележку с кислородом. Но Карр отказался от помощи. Сейчас он с большей легкостью, чем утром, добрался до палатки. Джок наблюдал за ним. На коже Карра блестел обильный пот. Дыхание актера было глубоким, но он не задыхался так сильно, как утром.

Прежде чем войти в палатку, Джок дождался момента, когда Джо остался один. Только тогда режиссер спросил:

— Ну, Джо, что вы скажете?

— Все хорошо! У меня никаких проблем.

— Что вы думаете об этом дубле?

— Он получился.

— Он лучше утреннего?

— Карр просто великолепно завел животное по пандусу. Это мог сделать лишь человек, имеющий большой опыт обращения с животными. Настоящий профессионал!

— Этот дубль лучше утреннего? — повторил Джок.

— Ну… — медленно, задумчиво произнес Джо, — в утреннем дубле было больше борьбы.

— Мне тоже это показалось, — отозвался Джок.

Финли направился от Джо к Карру, который пил чай в тени; дыхание его еще было тяжелым. Дейзи вытирала полотенцем пот с лица актера. Он улыбался ей, как бы говоря, что она зря волнуется.

Джок обменялся любезностями с Престоном, поздравил актера с удачным дублем и понял, что Карр нуждается в словах одобрения. Актер испытывал беспокойство; ему казалось, что сцене чего-то недостает.

— У нас есть один хороший дубль! — успокоил его Джок. — Это уже кое-что!

К ним присоединился Джо. Карр повернулся к оператору.

— Что думаете вы, Джо?

Оператор кивнул, давая понять, что дубль получился вполне приемлемый, без технических накладок.

— Значит, мы почти у финиша, — сказал Карр и заулыбался с большим энтузиазмом — главным образом для того, чтобы ободрить Дейзи.

Она поцеловала его в щеку, оставив на ней следы помады.

— Мы посмотрим, как выглядит проявленный материал, — голос Джока прозвучал радостно, обезоруживающе. — Может быть, утром сделаем еще один дубль для надежности. Тогда нам остается снять только крупные планы — они понадобятся для расстановки акцентов и удобства монтажа. Если мы решим использовать начало первого дубля, нам пригодится пара крупных планов.

— Правильно! — согласился Карр.

Джок хлопнул его по плечу и зашагал по пустыне к своему красному «феррари». Под рев мощного мотора Джок помчался в лагерь.

Подъехав к связному трейлеру, он позвонил на студию Мэри, которая, как всегда, напряженно работала. Джек избавился от радиста, попросив его принести сценарий, якобы потребовавшийся ему для разговора с монтажницей. Когда радист удалился, Джок заговорил тихо и быстро.

— Мэри, слушай меня. Я могу сказать это только один раз. Посмотри сегодняшний материал, когда он выйдет из лаборатории. Если второй дубль покажется слишком вялым и легким по сравнению с первым, уничтожь оба дубля! Придумай что-нибудь! Сожги негатив! Брось в кислоту! Разрежь на кусочки! Избавься от него! Ты поняла?

Тринадцатая глава

Утром следующего дня Джок встал рано. Он первым пришел в столовую и первым покинул ее. Прыгнув в красный «феррари», поехал на поле брани. Начал напряженно работать. Со сценарием и записями в руках он носился по натуре, обдумывая, как лучше снять крупные планы.

Когда позвонили из Лос-Анджелеса, ассистент послал за Джоком джип. Но Джок отказался прервать свою подготовительную работу. Из Лос-Анджелеса позвонили во второй раз. Голос главы студии прозвучал весьма требовательно.

Раздраженный Джок позволил отвезти его в лагерь. Радист передал ему трубку. Джок возмущенно произнес:

— Как я могу закончить эту картину, если меня постоянно отвлекают? Я готовлю на натуре крупные планы…

Глава студии перебил его.

— Джок, дорогой, вы можете помолчать одну минуту и выслушать меня? Пожалуйста.

— О'кей! Что еще на этот раз? Журнал «Лук»? Или «Уолл-стрит джорнэл»? Нам хватает проблем с «Лайфом»!

— Джок, дорогой, послушайте меня! Сядьте! Успокойтесь! Вы успокоились?

— Я так спокоен, что вылечу сейчас через крышу этого чертова трейлера. Я же просил вас — все звонки только во время ленча или после съемок!

— Джок… Джок… дорогой… у нас несчастье!

— Несчастье? Какое? — Возмущенные глаза Джока стали такими печальными, мрачными, словно до конца света осталось десять минут.

— Джок… вчерашний материал…

— Да? — Казалось, Джок боится задать вопрос.

— Дорогой… мы не знаем, как это случилось… но он испорчен.

— Что значит «испорчен»? — с показной яростью и обидой спросил Джок. Любой режиссер заметил бы, что он сейчас переигрывает. Джок посмотрел на радиста и ассистента, как бы нуждаясь в их утешении.

— Думаю, что-то случилось с раствором. Никто не знает. Но это уже неважно. Материал загублен!

— Господи! Весь?

— С первого до последнего фута, — сказал глава студии.

— О Боже! — воскликнул Джок. — Карр был великолепен! Просто великолепен! Я не знаю, как ему сказать. Не знаю… сделайте одолжение, подождите, я позову его. Я хочу, чтобы вы сами сказали ему.

— Я? Что я могу… Я попрошу Робби — он заведует лабораторией — поговорить с Карром.

— Робби? Вы хотите, чтобы с Престоном Карром говорил технический работник?

В дрожащем от возмущения голосе Джока звучала обида за Карра.

— О'кей. Вы правы. Я подожду. Найдите его.

Не дожидаясь приказа Джока, ассистент повернулся и шагнул к выходу. Но Джок остановил его:

— Я сам это сделаю!

Через несколько минут Джок вернулся с Карром. Губы режиссера были плотно сжаты, он едва сдерживал слезы. Карр был в дорогом шелковом халате, сшитом Шарве в Париже. Его волосы были взъерошены. Глаза актера говорили о том, что его только что разбудили. От него исходил слабый, но отчетливый запах женских духов. Если он и был рассержен вторжением, то скрывал это. Он взял трубку.

— Да?

— Доброе утро, Прес. Извините, что беспокою вас так рано. Но у нас неприятность. Большая неприятность! Мы надеемся, что вы отнесетесь к ситуации с пониманием.

— Что случилось? — настороженно спросил Карр.

Ему уже доводилось слышать подобные прелюдии. Они могли означать все что угодно. Что исполнительница главной роли должна освободиться на неделю для того, чтобы сделать аборт. Или что жена президента компании прилетает на натуру с родственниками и хочет встретиться за ленчем с Престоном Карром. Поэтому актер испытал раздражение, но не слишком встревожился.

— Прес! Что-то произошло в лаборатории.

— Да? — бесстрастным тоном сказал Карр.

— Вчерашний материал испорчен.

— Оба дубля?

— Все!

— Господи! Там были хорошие кадры. Я был уверен, что второй дубль нам подойдет! — Карр выдал свою надежду и страх.

— Поверьте мне, если бы я мог что-то сделать… Если бы кто-то мог исправить положение…

— Понимаю, — тихо сказал Карр.

Он рассеянно протянул трубку кому-то и покинул трейлер. Вид у него был не столько рассерженный, сколько встревоженный. Сильно встревоженный.

— Прес? Прес? Вы здесь? — донесся из трубки голос главы студии.

Джок взял трубку.

— Он ушел.

— Что значит ушел? Я только что говорил с ним!

— Он просто ушел.

— Просто ушел… Он так сильно рассердился?

— Не рассердился. Ему больно. Вам этого не понять. Человек вкладывает свою жизнь, все свои силы в кусок пленки. А потом какой-то небрежный негодяй обращается с ней, как с мусором. В такой ситуации человек не сердится! Ему хочется заплакать! Но вам этого не понять.

Джок, обиженный за себя и за Карра, отдал трубку радисту. Финли услышал голос главы студии:

— Джок… дорогой… послушайте меня…

Не прикасаясь к трубке, Джок произнес достаточно громко, чтобы глава студии услышал его:

— А пошел ты!..

Он покинул трейлер. Джок догнал Карра возле ступеней его трейлера.

— Прес? Пожалуйста…

Карр повернулся к нему.

— Я не в силах выразить мое огорчение. Мне нечем утешить вас. Но я скажу вам кое-что. Мы будем работать в темпе, который вы сами выберете. Делать один дубль в день вместо двух. О'кей? Один дубль и несколько крупных планов в день. Как вы пожелаете.

Карр молча кивнул и зашел в трейлер. Когда дверь открылась, Джок на мгновение увидел Дейзи. Он тотчас вспомнил, как она выглядит по утрам без косметики, с непричесанными волосами. Облик маленькой девочки делал ее более сексапильной, чем образ секс-символа. Иногда Джок занимался с ней любовью ранним утром. Сейчас он снова захотел Дейзи. Отчасти из-за ее вида. Отчасти потому, что предчувствие конфликта с Карром пробуждало в нем желание. Однажды Луиза заметила: «В случае опасности другие мужчины вырабатывают адреналин, а ты — половые гормоны. Почему?»

Он никогда не пытался объяснить это. Ей. Или себе. Но признавал, что она права.

Теперь, находясь в таком состоянии весь день, он будет гадать, замечают ли это другие. Если Престон Карр от обиды и возмущения покинет на неделю съемочную площадку, он, Джок-Сок Финли, будет ходить с постоянной эрекцией, желая Дейзи Доннелл. И испытывать соблазн сказать ей при всех: «Я хочу тебя трахнуть! Прямо сейчас!» Подобное состояние всегда появлялась у него перед схваткой.

Через час свита Карра прибыла на поле брани. Вместо того чтобы послать за Джоком, Карр оставил Дейзи и Акселя в палатке и сам отправился искать режиссера. Джок разговаривал с Тексом. Увидев Карра, Джок тотчас повернулся к актеру и шагнул к нему. Карр заговорил быстро и тихо, глядя Джоку в глаза.

— Мы будем работать по старому графику. Два дубля в день. Максимум три. Я хочу закончить все на этой неделе! И убраться отсюда!

— Как скажете, Прес, — ответил Джок.

Но при этом он думал: «Все будет, как ты скажешь, негодяй, лишь бы ты работал, снова и снова делал этот дубль, пока я не получу то, что мне нужно!»

Джо Голденберг огорчился, узнав о том, что пленка испорчена. Не пришел в ярость, а просто огорчился. Он ничего не сказал, ничего не сделал, а сосредоточился на «Митчелле», объективах, фильтрах, проблемах освещения, поисках на небе нужных облаков и следов от самолетов. Когда Престон Карр появился на съемочной площадке, Джо Голденберг уже был готов к дублю.

Утренний дубль был спокойным. Текс сделал мустангу инъекцию; выполняя указание Карра, он дал коню большую дозу транквилизатора. Животное вело себя хорошо: сопротивлялось, боролось, но в конце концов подчинилось человеку и позволило завести себя по пандусу в грузовик. Задний борт грузовика с грохотом закрылся.

Джок крикнул:

— Стоп!

Дейзи накинула на плечи Карра его кашемировую куртку и вместе с Акселем отвела его в палатку. Сильные руки Акселя массировали спину, плечи, ноги актера. Карр дышал с трудом, но не испытывал боли.

Именно это произвело впечатление на Джока, когда он подошел к актеру. Сейчас Карр находился в гораздо лучшем состоянии, нежели после первого дубля, когда мустанг оступился. Не означает ли это, что сцена дается Карру все легче и легче, а его сноровка и сила возрастают с каждым дублем? Вряд ли. У него всегда были ловкие, сильные руки лошадника. Похоже, дело в проклятом успокоительном.

Эти мысли и подозрения мучали Джока, пока он беседовал с Карром.

— Как вы себя чувствуете, Прес?

— Как все выглядело?

— Хорошо!

Джок выдержал паузу. Режиссер не должен говорить знаменитому актеру, что он сыграл плохо или что его задача оказалась слишком легкой. Но также нельзя допускать, чтобы звезду охватило излишнее самодовольство.

— Так хорошо, что я почувствовал: вы готовитесь к потрясающему дублю. К такому, какой нам нужен. Вы тоже это ощущаете?

— Мне этот дубль показался очень хорошим, — сказал Карр.

— Верно! Но между очень хорошим и потрясающим дублями есть большая разница. Мне бы не хотелось закончить все в пятницу, а через две недели услышать от вас: «Боже, как бы я хотел переснять эту сцену». Я предпочитаю подождать здесь, чего бы это ни стоило, пока вы не скажете: «Вот наш единственный дубль». Отдохните, мы предпримем еще одну попытку днем.

Повернувшись, Джок едва не столкнулся с Джо Голденбергом. Что из сказанного им услышал оператор? Финли спросил его:

— Ну как, Джо?

Оператор сунул свою трубку в красивый кожаный кисет, подаренный ему Вивьен Ли после картины — знаменитой актрисе показалось, что Джо представил ее в наиболее выигрышном виде.

— Я считаю, дубль очень хороший, — ответил оператор.

В киномире значение слов сильно зависит от того, кто, как и при каких обстоятельствах их произносит. Смысл простого утверждения Джо зависел от интонации, от акцента. Ударение на слове «хороший» придавало бы фразе ободряющее значение. Она прозвучала бы искренне, непосредственно, прямодушно.

Ударение на слове «очень» сообщило бы предложению агрессивное, воинственное звучание с оттенком сомнения.

Если бы Джо не выделил голосом ни одно слово, если бы он отделил их друг от друга едва заметными паузами, он выразил бы этим сомнение в истинности своего утверждения.

Но самым неприятным, тревожащим вариантом было произнесение этой фразы с акцентом на словах «я считаю». Это бы значило следующее: «Мне нет дела до других мнений. Я считаю, дубль очень хороший. Хотя, возможно, я окажусь единственным человеком на свете, который так думает!»

Джо Голденберг сделал ударение именно на словах «я считаю», потому что он, испытывая недоверие и антипатию к Джоку Финли, понимал, что режиссеру дубль не понравился.

Вечером, когда Джо останется после обеда один, он будет сидеть у себя в трейлере, скучать по своей жене и большому комфортабельному дому в Беверли-Хиллз, спрашивать себя, что он здесь делает. И затем признается себе, что дубль на самом деле не был очень хорошим. Скорее он получился заурядным, возможно, даже приемлемым. Джок Финли хоть и честолюбивый негодяй, но он правильно оценил утренний дубль.

Но это произойдет позже, когда Джо успокоится и останется один. Сейчас ему хотелось защищать свое мнение, дубль и Престона Карра. Но в этом не было нужды. Джока устроил ответ Джо. Он знал, что слова оператора не убедили Престона Карра, потому что они были произнесены ради того, чтобы успокоить актера.

Подкрепляясь сыром и фруктами, потягивая чай с виски, Престон Карр снова и снова говорил себе: «Я считаю, что дубль очень хороший. Я считаю, что дубль очень хороший». При этом он улыбался Дейзи, когда она поглядывала на него. Так же, как и Джо, Карр мысленно делал ударение на первых двух словах. Чем дольше он мысленно произносил эту фразу, тем более слабой становилась его уверенность в том, что дубль действительно очень хорош. Джо Голденберг проявил доброту.

Что касается Джока, то режиссер просто ждал. Он знал правду. Если бы Джо целую неделю репетировал свою фразу, он бы не смог произнести ее лучше. Джок не удивился, когда после ленча Престон Карр попросил его зайти к нему в палатку. Король лежал на массажном столе. Аксель неторопливо, основательно разминал мышцы Карра.

— Как вы себя чувствуете, Прес?

— Хорошо. Садись.

Джок сел так, что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Карра. Сейчас актер мог говорить тихо, задумчиво; его отвлекали лишь руки Акселя, прикасавшиеся к спине, плечам, животу актера.

— Кажется, я знаю, в чем проблема, — начал Карр. — Я почти ощущал это, но не был уверен, пока не услышал, что сказал Джо. Технически, с его позиции, все в порядке. Но я думаю, что мы сделали животное слишком покладистым.

— Оно получило именно ту дозу, которую вы назвали, Прес.

— Знаю. Я ошибся. Вероятно, ее следует уменьшить в два раза.

— Вы — босс. Последнее слово за вами, — быстро ответил Джок.

Он надеялся, что произнес эти фразы не слишком поспешно. — Давайте повторим все днем с уменьшенной вдвое дозой, — сказал Карр.

В этот момент Аксель надавил на актера особенно сильно; Прес повернул голову и посмотрел на него.

— Пожалуйста, полегче, Акс, ладно?

— Значит, уменьшим дозу в два раза, — произнес Джок, пока Прес не передумал. — Я скажу Тексу.

Животное готовили к дневному дублю. Текс без труда набросил лассо на его шею. Мустанг встал на дыбы, заржал сердито и испуганно; он широко распахнул свою пасть с мощными челюстями, которыми мог без труда раздробить руку, плечо или череп человека. Но веревка, натянутая Тексом, заставила разъяренное животное опуститься.

К тому моменту, когда все было готово к съемке, успокоительное уже подействовало на мустанга. Подвести животное к столбу оказалось легче, чем несколько минут тому назад. Все заняли свои места; по сигналу Джо режиссер крикнул:

— Мотор!

Престон Карр набрал в легкие воздуха, медленно выдохнул его и начал играть сцену. Он взял веревку, закрепленную на столбе, щелкнул ею по пыльной земле. Мустанг встал на дыбы, повернулся, замотал головой, пытаясь освободиться. Сражение началось.

Джок наблюдал за происходящим из-за плеча Джо почти не дыша. Эта сцена выглядела гораздо лучше. Она не была идеальной, но больше походила на первую, когда мустанг оступился. Если только Карр доведет ее до конца на таком уровне!

Престон был великолепен! Крупный, сильный, ловкий, он манипулировал веревкой, как опытный молодой ковбой, легко передвигался, хорошо сохранял равновесие, прилагал усилия в нужное время и в нужном направлении, постоянно контролировал ситуацию. Однако его лицо выдавало большое напряжение. Любой наблюдатель мог понять, как много сил расходует этот человек, находящийся в превосходной форме. Все это помогало раскрытию образа.

Джок до боли сжал пальцами свое бедро. Он вместе с Карром проживал эту сцену: также покрывался потом, испытывал боль в груди.

Этот дубль был близок к идеальному. Во всяком случае, он мог бы показаться идеальным почти всем.

Карр укоротил веревку до пяти футов; он держал ее смотанную часть в левой руке, а свободную короткую — в могучей правой. Он находился сбоку от мустанга, разъяренные, испуганные глаза которого выражали ненависть к поработителю. Сейчас Карр оказался на расстоянии трех футов от мощных челюстей коня. Внезапно мустанг резко повернул голову к своему врагу, желая прекратить свои мучения с помощью больших белых зубов.

Карр тотчас отреагировал на стремительное движение. Он сделал это даже слишком быстро. Ускользнул от острых зубов. Однако резкое перемещение вызвало в правой голени актера сильный мышечный спазм. Ногу Карра пронзила боль. Престон словно потерял одну ногу; он пытался удержать веревку, не имея точки опоры.

Конюхи бросились ему на помощь, не дожидаясь команды Джока. Текс и двое других мужчин выскочили на поле брани. Два аркана, к несчастью, переплелись в воздухе. Карр потерял равновесие. Не выпуская веревки, он рухнул на землю. Животное снова дернулось, высоко взметнув голову. Оно словно почувствовало вкус победы над врагом.

Карр не отпустил веревку, но животное перекусило ее. Ржание дикого свободного животного взбудоражило мустангов, находившихся в загоне. Воздух наполнился грозными звуками. Обретя свободу, мустанг встал на дыбы, чтобы растоптать врага копытами, заточенными о каменистую почву.

Актеру удалось лишь перекатиться с левого бока на правый. Внезапно прогремел выстрел. Конь отклонился в сторону; его передние копыта опустились на землю, не задев Карра. Животное так испугалось, что помчалось по пустыне, подальше от поля брани, машин, оборудования, людей.

Похоже, оно было ранено, однако не смертельно. Возможно, в круп. Все столпились вокруг Карра; актер, тяжело дыша, сжимал руками правую голень, которую пронзила невыносимая боль. Ближе всего к Карру оказались Джок, Аксель и доктор. Финли жестом отдал распоряжение Лестеру, чтобы тот отодвинул всех присутствующих подальше от актера. Возле Карра остались лишь трое мужчин и Дейзи.

Громкое, пронзительное ржание напуганных, обезумевших мустангов не затихало. Конюхи стояли у ограждения загона с арканами в руках, собираясь утихомирить животных.

Повысив голос, чтобы его не заглушало ржание лошадей, доктор говорил Карру:

— Прес! Прес! Уберите руки! Уберите руки! Вы меня слышите?

Совместными усилиями Акселю и Джоку удалось разжать пальцы Карра, стискивавшие голень. Доктор попросил мужчин подержать Карра и попытался выпрямить ногу актера. Карр ахнул от боли. Сейчас его дыхание было поверхностным; казалось, боль и слабость мешают ему дышать более глубоко.

Доктор открыл свой чемодан, наполнил шприц лекарством, снимающим мышечный спазм, с большим трудом ввел иглу в отвердевшую голень. Через несколько минут Карр задышал более легко. Боль стала слабеть. Доктор осторожно выпрямил ногу, преодолевая сопротивление измученной мышцы.

Карр лежал на спине; по его лицу струился пот; волосы актера были влажными, блестящими. Он смотрел на голубое небо, чтобы избежать взгляда Дейзи. Прес знал, что девушка плачет, и понимал, что, увидев это, он испытает сильное потрясение, и его больное сердце может не выдержать. Страх Карра перед смертью был велик.

Каждый человек понимает, что жизнь не бесконечна, и он спрашивает себя: когда пробьет его последний час? Как это произойдет? Кто будет находиться рядом? Когда он в последний раз испытает то, что ценит особенно высоко? С кем и где он будет в последний раз заниматься любовью? Когда создаст свое последнее творение? Совершит последнее путешествие. Выкурит последнюю сигарету. Сделает последний вдох.

Когда это произойдет? Где? И осознает ли он это? Шестидесятидвухлетний Престон Карр думал об этом. Много раз. Особенно на протяжении последних восьми лет, после первого сердечного приступа. Эти мысли сдерживали его страсть. Они посещали Карра, когда он читал сценарии. Не покидали его, когда он начинал сниматься в каждой из трех последних картин.

Сейчас, лежа в пустыне, чувствуя, как лекарство постепенно снимает боль, он спрашивал себя: «Господи, неужели это произойдет здесь? Неужели это последний дубль в моей жизни? Все закончится именно так? Для Короля? Сейчас, когда я лежу в пыли?»

Джок молчал. Финли ощущал свою беспомощность, одиночество. Он невольно обнял Дейзи, желая успокоить ее. Аксель начал осторожно сгибать и разгибать ногу Карра, становившуюся более податливой. Доктор, убедившись в том, что самые сильные мучения пациента уже позади, повернулся, чтобы попросить своего помощника принести носилки.

Что теперь будет? — спрашивал себя Джок. Хватит ли материала для монтажа последней сцены? Карр сыграет свои реакции. Мимика его напряженного, загримированного лица будет отражать мгновения борьбы. Джок мог также использовать первый дубль или часть последнего дубля, вмонтировать реакции, взять конец того дубля, в котором Карру удалось завести мустанга в кузов.

Ему следует срочно связаться с Мэри. Он уже жалел о том, что уничтожил те два дубля; один из них был если не идеальным, то вполне приемлемым. Во всяком случае, казался приемлемым.

Джок невольно обманывал самого себя. Это часто происходит с кинематографистом, когда он попадает в сложное положение. Дубль, отвергнутый два дня назад, при появлении новых проблем начинает казаться вполне подходящим. Не просто подходящим, а хорошим! Даже отличным!

Режиссеру порой приходится мириться с неудачами, убеждать себя, что они являются победами. Однако его могут всю жизнь преследовать сцены, которые можно было снять лучше — с большей изобретательностью и блеском. При удаче и вдохновении.

Сейчас дело было не в отсутствии вдохновения. Скорее недоставало удачи. Удача в облике шестидесятидвухлетнего мужчины, пытавшегося помолодеть на двадцать лет. И дикого животного — раненого, но свободного. По странной иронии в петле лассо оказалась шея самого Джока Финли. Он дергался, пытаясь освободиться от мысли о том, что его спасение зависит от Престона Карра, его здоровья, стареющих мышц, уставшей, взбунтовавшейся ноги.

Он недооценивал значение этих факторов. Полностью осознал его, лишь когда стал укладывать Карра на носилки. Но рук было достаточно, в помощи Джока не нуждались. Он увидел, что Мэннинг незаметно, профессионально, ненавязчиво фотографирует происходящее. Джок не мог понять, что видит в случившемся этот гомик — только интересный объект для съемки или нечто другое. Добрые, внимательные глаза Мэннинга, в последние дни прикованные к Джоку, видели сейчас только то, что позже предстанет на снимках. С фотокамерой, прижатой к лицу, Мэннинг был бесстрастен, как хирург.

Престон Карр вернулся в свой трейлер. Спазм прошел. Лекарство для его снятия теперь действовало на все тело. Доктор убедился в том, что Аксель накладывает компресс правильно, и ушел. Дейзи, конечно, осталась возле Карра.

Ассистент режиссера, которому Джок поручил незаметно наблюдать за трейлером Карра, тотчас сообщил своему шефу об уходе врача. Джок догнал доктора и зашагал рядом с ним по лагерю.

— Вам что-нибудь нужно из Лос-Анджелеса?

— Нет, — ответил доктор.

— С ним все в порядке, да? Мышечный спазм пройдет бесследно?

— Все будет нормально. Через несколько дней он вернется на съемочную площадку, — сказал доктор.

Джок собрался облегченно кивнуть, но доктор добавил:

— Я бы не хотел, чтобы он работал. Но он может продолжить. Вас ведь волнует только это.

— Одну минуту, док…

— Доктор, если не возражаете. Вас действительно волнует только это. Не пытайтесь спорить со мной. Если вы собираетесь снимать его, выслушайте мои советы. Ограничьтесь одним, а не двумя дублями в день. И постарайтесь все закончить как можно быстрей. Есть признаки усталости сердечной мышцы. Мне это не нравится. Если можно остановиться сейчас… переделать сценарий… закончить фильм сценой с другим персонажем…

— Другого варианта нет. А если бы и был, то Прес все равно бы не согласился. Я постараюсь беречь его.

Доктор печально кивнул и зашагал дальше. Узнав то, что он хотел узнать, Джок не счел нужным сопровождать врача дальше.

Он заметил, что рядом с ним находится Мэннинг.

— Ну? — спросил фотограф.

— С Карром все будет о'кей.

— А с картиной?

— Мы продолжим съемки. Но осторожно.

— Хорошо.

Мэннинг выдал голосом свои интересы собственника. Таким тоном мог говорить глава студии. Или президент кинокомпании.

— Недавно я кое-что обнаружил, — сказал фотограф. — Теперь я знаю, что делает его Королем. Карр обладает двумя ценными качествами. Он силен, мужествен, красив. И умеет переносить страдания. Пробуждает сочувствие. В страдании он наиболее привлекателен. Думаю, поэтому его любят женщины. Он позволяет им по-матерински опекать его и при этом вызывает у них плотское желание. Я сделал потрясающие снимки, когда он страдал от боли. Особенно когда пытался скрыть это. У него лицо древнегреческого стоика. Именно в эти минуты я видел в нем Короля.

Режиссеру показалось, что Мэннинг хотел что-то еще сказать ему. Но, подумав, очевидно, решил, что его сообщение достаточно ясно, и даже не попытался выразить его более понятно. Мэннинг, не рассчитывая услышать ответ, удалился. Джок проводил взглядом светловолосого гомика.

Финли направился к своему трейлеру. По дороге он встретил Джо; оператор возвращался от Карра.

— Как он сейчас? — спросил Джок.

— Он спит; похоже, с ним все в порядке.

Джо выжидательно замолчал.

— Я бы хотел, чтобы мы остановились на том, что у нас есть, — сказал Джок и зашагал к своему трейлеру.

Меньше чем через час Джок позвонил Мэри на студию. Услышав ее голос, он удалил всех из связного трейлера.

— Мэри, дорогая, я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос. Но только после того, как ты хорошо подумаешь. Если мы больше не снимем ни единого фута — я имею в виду, с Престоном Карром, — нам удастся смонтировать фильм?

— Господи, что с Карром?

— Ничего! Ничего! Прокрути в своей голове весь имеющийся в наличии материал и ответь мне.

Мэри замолчала секунд на двадцать. Этот интервал показался Джоку бесконечным, поскольку ставкой были восемь миллионов долларов и его репутация. Все это висело на волоске. Джок закусил губу, его глаза были полны тревоги, страха, отчаяния.

— Джок… если надо просто закончить картину… тогда да. Но если нам нужен потрясающий финал большой картины — тогда, думаю, нет. Если только…

— Не надо никаких «если» и постскриптумов! Меня интересует твоя первая непосредственная реакция! Объяснения только запутывают ситуацию. У нас нет того, что нам нужно. Верно?

— Верно, — неохотно согласилась она. — Послушай, Джок…

— Я не желаю слушать. Я хочу лишь знать, как обстоят дела. И ты мне ответила.

— Я буду чувствовать себя виновной в…

— Виновной? В чем? — сказал Джок. — В чем тебя могут обвинить?

— Извини, Джок.

Финли обладал редкой способностью заставлять всех брать на себя его вину.

— Увидимся, когда мы вернемся. Дней через шесть, семь. Может быть, позже. Все зависит от обстоятельств, — произнес он и положил трубку.

Доктор сказал, что Карр встанет через два дня, то есть в пятницу. Поэтому четырехдневный перерыв, включая субботу и воскресенье, не должен был серьезно сказаться на бюджете. Через четыре дня Карр сможет двигаться относительно свободно, хотя незначительная постоянная боль останется. Ее будет замечать только он один.

Поскольку работу прервали, большая часть съемочной группы получила возможность уехать на уик-энд. Престон, Дейзи, доктор и Аксель улетели на ранчо актера, чтобы отдохнуть и расслабиться. Карр также позвал к себе Мэннинга, и фотограф принял приглашение. Джок вежливо отклонил аналогичное приглашение, подозревая, что оно было всего лишь проявлением любезности, красивым жестом.

Пилот вертолета и конюхи работали в субботу и воскресенье. Они нашли и поймали девять мустангов, отвечавших требованиям Джока.

В субботу вечером Джока охватило беспокойство. Ему не хватало женщины. Впервые за три недели он почувствовал, что ему нужна женщина. Не обязательно Дейзи.

В подобных ситуациях, когда напряженная работа внезапно прерывалась из-за непогоды, несчастного случая или необходимости переделать сценарий, Джок испытывал потребность в сексе. В близости с любой доступной хорошенькой девушкой, способной снять его напряжение и враждебность.

Он мог полететь в Лос-Анджелес. Там была Луиза. Она тоже скучала по нему. Он был уверен в этом. Если бы она не любила его, то не ушла бы так, как она это сделала. С Луизой он мог разговаривать. Она понимала его стремления и разочарования. Слушала не перебивая. Занималась любовью не просто охотно, но и с жадностью.

Он решил позвонить ей. Она, к счастью, оказалась дома. Но ее первые слова огорчили Джока.

— Что случилось? Идет дождь?

— Почему бы тебе не прилететь и не выяснить это на месте? — сказал он.

Но ее ждало свидание. На весь уик-энд? На весь уик-энд. И сейчас она не пожелала отменять его.

Сначала Джок решил, что этот тип находится рядом с Луизой и она не может говорить свободно. Но потом он узнал, что Луиза еще только ждет поклонника. Девушка одевалась и поэтому не могла долго говорить. Ей было известно, что работа над картиной продвигается успешно, хотя и с небольшим отставанием от графика. В Голливуде все знали все о любом фильме. Иногда даже больше, чем режиссер.

Положив трубку, Джок осознал, что его отвергли. И сделала это Луиза. Лулу. Прежде она никогда так не поступала с ним. Похоже, у нее серьезный роман с этим типом. Ладно, черт с ней! Он разберется с Лулу, вернувшись в Лос-Анджелес. Проведет с Луизой долгий, долгий уик-энд, трахнет ее двадцать раз и затем отпустит к этому типу, кем бы он ни был!

Но сейчас еще только суббота. Сумерки сгущались. И делать было нечего. Его помощница Коринна не обладала привлекательностью Луизы, но и дурнушкой ее нельзя было назвать. Ее ноги были слишком полными, но она обладала неплохим телом с классической грудью.

Однако он узнал, что Коринна также воспользовалась уик-эндом и уехала.

Джок шел по безлюдному лагерю, испытывая неприятное одиночество. Хорошо побыть одному, когда тебя все осаждают и надо бороться за свое уединение. Джок чувствовал себя великолепно, когда оставался один после уик-энда, проведенного с какой-нибудь молодой актрисой в Пальм-Спрингс. Но то одиночество, которое испытывает человек, не знающий, как ему избавиться от чувства неудовлетворенности, раздражало Джока, не нравилось ему.

Финли мог поехать в Лос-Анджелес. Но он знал, что это не выход. Нет ничего хуже, чем одиночество в Лос-Анджелесе.

Джок ненавидел этот город, обвинял его во всех своих разочарованиях и поражениях Западное побережье. Этот синдром знаком всем коренным ньюйоркцам. Он поражает их, когда возникают проблемы. Им кажется, что дело не в них. Во всем виновны Побережье и Лос-Анджелес.

Выпив второй бокал в своем красивом, великолепно оборудованном трейлере, Джок Финли признался себе, почему он боится поехать в Лос-Анджелес. Все знали. О нем и Дейзи Доннелл. О Дейзи и Карре. Он не поедет в Лос-Анджелес.

Наливая себе третью порцию спиртного, он вдруг замер. Ему есть куда поехать. Возможно, эта мысль должна была прийти к нему раньше. Дейв Грэхэм. Он по-прежнему лежал в больнице в Лас-Вегасе. Его состояние уже не было критическим, но ему еще предстояло длительное лечение. Конечно, Джок мог съездить в Лас-Вегас, навестить утром Дейва, ободрить бедолагу, потом вернуться назад и основательно выспаться перед понедельником.

Чем дольше он думал об этом, тем сильнее сочувствовал Дейву. Студийные негодяи, поначалу обрушившие на оператора жалость и деньги, впоследствии преднамеренно забыли о Дейве. Студии не любят, когда с картиной связано несчастье. Особенно с большой картиной. Причина заключалась не в суеверии, а в чисто деловых соображениях. Это вредило имиджу, порождало ненужные вопросы во время интервью, связанных с рекламной кампанией. Иногда несчастье становилось событием более значительным и заметным, чем выход самой картины. Поэтому, платя по счетам, студии стараются очистить память.

Приняв решение поехать в Лас-Вегас, Джок Финли испытывал уже возмущение тем, что Дейв Грэхэм забыт студией. Ведь кто-то должен вспомнить об этом мужественном человеке!

До Лас-Вегаса можно было долететь на вертолете, потратив на дорогу меньше часа. Джок доехал бы туда на «феррари» часа за два. Ночь, пустыня, открытый автомобиль, дорога, залитая лунным светом, — все это делало поездку желанной.

Проведя за рулем двадцать минут, Финли подумал: зачем он едет почти за две сотни миль в больницу, в тот момент, когда его эрекция может удовлетворить любую женщину на свете? Господи, он похож на охваченную плотским желанием монашку, которой негде обрести удовлетворение. Слава Богу, что Мэннинг улетел на ранчо Карра.

Карр. В течение последних дней при упоминании имени этого человека Джок мысленно заставлял себя монтировать заключительную сцену из отснятого материала, лежавшего в коробках. Важнейшие моменты борьбы, удачные дубли, перебивки, необходимые для монтажа.

Конечно, нельзя обрести уверенность, пока сам не окажешься за монтажным столом и не изучишь весь материал кадр за кадром. Потому что порой ты вроде бы ясно помнишь определенный отснятый эпизод и, лишь проведя несколько часов за «Мувиолой», понимаешь, что этого материала не существует вовсе. Однако представляешь его так четко, что он более реален для тебя, чем кадры, которые видишь на экране.

Джок ехал в холодной ночи навстречу не дающему заснуть ветру и чувствовал, что ему удастся смонтировать сцену из имеющегося в наличии материала. И сделать это отлично!

Внезапно Финли заметил, что мчится со скоростью сто двадцать пять миль в час. Джок испугался, что может все погубить. Подобное уже случалось с ним, когда он предвкушал триумф.

Финли знал, что способен испытать свою удачу, проверить ее на прочность. Он поддался такому соблазну, снимая «Черного человека». Тогда Джок сознательно соблазнил белую подругу исполнителя главной роли. Красивая светловолосая девушка занимала в жизни черного актера значительное место. Это едва не привело к уходу актера в тот момент, когда они уже отсняли две трети ленты.

В Англии он также совершил ошибку. Звезда, известный гомик, не приставал к Джоку, хотя этот актер дважды попадал под суд в те годы, когда гомосексуализм был вне закона. Сначала актер охотно уступал напористому режиссеру. Он даже приветствовал его агрессивный, жесткий стиль работы, резко отличавшийся от стиля английских режиссеров.

В конце концов эти отношения превратились для Джока в азартную игру. Финли хотел знать, способен ли он повлиять на карьеру известного актера, навязать свои условия игры. Он делал все для того, чтобы внимание критиков переключилось с актера на режиссуру Джока Финли. И тогда кинозвезда взбунтовалась и пригрозила покинуть съемочную площадку, если Джока не заменят.

Не испытывай судьбу, когда победа так близка, не перегибай палку, говорил себе Джок. Ехать со скоростью сто двадцать пять миль в час означало испытывать судьбу.

Он отлично знал, что «феррари» и трехсотые «мерседесы» легко переворачиваются на высоких скоростях, хотя считается, что они предназначены для такой езды.

Джок снизил скорость до восьмидесяти миль в час. Вскоре он увидел в ночном небе свечение. До Лас-Вегаса оставалась пятьдесят миль. Если инопланетяне пожелают следить за ними ночью, они прежде все обратят внимание на Лас-Вегас.

Джок добрался до городских окраин. Двигаясь по автомагистрали, он подумал — почему бы не посетить парочку ночных шоу? Финли принялся высматривать рекламу ночных клубов, где мог выступать какой-нибудь знакомый актер. Джок знал Бадди Хэккета еще с той поры, когда тот играл в посредственных бродвейских мюзиклах. С Берлем Финли познакомился на телевидении. Дважды встречался на приемах с Дином Мартином. И Линой Хорн.

Огромные неоновые буквы возвещали о том, что «ТОНИ вернулся» Просто ТОНИ! Называть фамилию не было нужды.

Один из малышей Тони сыграл маленькую роль в «Черном человеке». Так они познакомились. Когда съемки закончились, Тони прислал Джоку золотые часы, стоившие полторы тысячи долларов. «За доброе отношение к малышу», — прочитал Джок, взяв в руки визитную карточку. Он даже попросил Джока стать режиссером посвященного ему, Тони, фильма, но Джок уже собирался лететь в Англию. Основным занятием Тони было пение, но он также являлся кинозвездой и продюсером.

Джок решил зайти и посмотреть полуночное выступление Тони. Финли знал, что для него найдется столик. Он развернулся и подъехал к казино с другой стороны. Отдав ключи от «феррари» служащему стоянки, Джок вошел в зал со столами для игры. Ему показалось, что он всегда видит в Лас-Вегасе одни и те же лица. Или одни и те же типы лиц. Слишком белые лица, внезапно обожженные солнцем пустыни. Мертвые лица. Бесстрастные лица. Лица людей, с ужасом глядящих на ненормальный образ жизни.

Когда Джок открыл дверь, ведущую в ночной клуб, Тони уже находился на сцене. Посетителей было много, но в зале царила тишина. Во время выступления Тони официанты не подавали спиртное. Джок попросил у метрдотеля свободный столик.

— Извините, сэр, сегодня все занято, — прошептал распорядитель.

Джок назвал ему свою фамилию, которая не произвела на метрдотеля никакого впечатления. Тогда Финли написал записку и вручил ее распорядителю вместе с десятью долларами.

— Передайте это Тони, когда он освободится, — произнес режиссер.

Джок стоял у стола для блэкджека. Он лишь наблюдал за игрой. Внезапно к нему подошел Тони.

— Привет, малыш.

— Привет, Тони.

— Слышал, ты снимаешь потрясающую картину. Я хотел бы когда-нибудь сняться у тебя. Как дела?

— Отлично.

— Тебе что-нибудь нужно? Ты уже получил номер? Нашел себе девочку?

— Я только что приехал. Хочу навестить одного человека из моей съемочной группы. С ним произошел несчастный случай.

— О, я читал.

— Я проведу здесь только ночь. Утром заеду в больницу, и сразу назад, так как в понедельник мы снова будем снимать.

Тони еле заметно кивнул, поднял руку, щелкнул пальцами. К нему мгновенно подлетел управляющий. Наблюдая за игрой, Тони произнес:

— Это мой друг, мистер Финли. Дайте ему президентский «люкс» на уик-энд.

— Там уже неделю живет сенатор Уордл.

— Переселите его! Мистер Финли — мой друг.

— Конечно, Тони, конечно.

Управляющий исчез. Тони повернулся к Джоку:

— Примерно через час отправляйся в «люкс». Мое следующее выступление начнется в три ночи. Но, если ты устал, не приходи на него. Я не обижусь.

Казалось, Тони сказал все, что хотел, но, помолчав, он добавил:

— Это хороший поступок. Найти время, чтобы навестить несчастного бедолагу. Жаль, что в вашем чертовом бизнесе мало таких людей, как ты.

Он ласково похлопал Джока по спине и зашагал сквозь толпу приветствовавших его людей. Совершенно незнакомые мужчины и женщины обращались к нему по имени. Кому-то он улыбался, на кого-то смотрел хмуро. Никто не знал, почему.

Джок еще некоторое время наблюдал за происходящим. Игра никогда не могла надолго привлечь его внимание. Если все сводилось только к деньгам, интерес Джока к такому занятию быстро пропадал.

Финли направился к стойке. Ключ от президентского «люкса» уже ждал его. Он зашел в лифт, нажал кнопку и стремительно взлетел. Люди строили в бескрайней пустыне двадцати- и тридцатиэтажные здания, которые для экономии времени приходилось оснащать скоростными лифтами.

Открыв дверь «люкса», он увидел, что в номере везде горит свет. Он осмотрел гостиную.

В баре стояло пять бутылок. Виски, бурбон, водка, джин, коньяк «Наполеон». С нетронутыми печатями. В ведерке находился лед. Бокалы сверкали. Джок открыл бутылку виски двенадцатилетней выдержки, налил его в бокал. Сделав первый глоток, услышал, что в дверь постучали.

Тони, решил он. Наверно, хочет выпить или поговорить о картине.

— Входите! — крикнул Джок.

Дверь открылась. Это был не Тони. На пороге стояла хорошенькая блондинка, ростом с Джока. На вид ей было года двадцать два. Вечернее мини-платье подчеркивало великолепие ее бюста. Однако Финли знал, что блондинки такого типа к тридцати годам расплываются; частое использование краски делает их волосы менее густыми. Но этой девушке еще было далеко до тридцати.

— Меня прислал Тони. Он сказал, что вы один, — произнесла она.

Тони думает обо всем, сказал себе Джок, и считает, что все устроены так, как он. Тони не выносит одиночества и уверен, что другие тоже его не выносят. Он сделал Джоку небольшой подарок. Если ты друг Тони, то получаешь бесплатную выпивку и бесплатных девочек.

Джок на мгновение заколебался. Блондинка ошибочно истолковала его реакцию.

— Не беспокойтесь. Платит Тони, — сказала они и зашла в номер. — Он хочет развлечь вас. Говорит, вы отличный парень. Еще он сказал, что вы — кинорежиссер. Это правда?

Джок кивнул.

— Он сказал, что вы — очень хороший режиссер.

Джок улыбнулся, снова кивнул. Ну вот, начинается, сказал он себе.

— Знаете, — произнесла блондинка, — я снималась в кино. И сейчас могу. Мне только двадцать два года. Правда. Режиссеры, которых я знаю, говорят, что я очень фотогенична.

— Я это вижу, — сказал Джок, улыбаясь.

Она улыбнулась в ответ.

— Я убежала из дома, чтобы попасть в Голливуд. Из Гэри — знаете этот город? Хотела оказаться в Калифорнии, но осталась здесь. Когда-нибудь…

— Давай поговорим об этом.

— Ты не против?

— Конечно, нет. Садись.

— Я могу выпить.

— Разумеется.

— Мне виски со льдом. Тройную порцию. Это экономит время.

Он налил виски, протянул ей бокал, сел напротив девушки на диван и с улыбкой посмотрел на нее. Она глядела на Джока поверх бокала.

— У тебя потрясающие голубые глаза. И ты моложе большинства друзей Тони. Они в основном старые. Сорок, пятьдесят лет. И толстые. Или слишком худые. Ты замечал, что с годами мужчины становятся либо слишком толстыми, либо слишком худыми? Ты это замечал?

— Возможно, — Джок отпил из своего бокала.

— Кожа у них обвисшая. Они обзаводятся огромными животами. Многие мужчины весьма уродливы. Особенно пожилые. Я могу говорить с тобой так, потому что ты еще молод. Ручаюсь, у тебя отличное, упругое тело. Даже Тони…

Она замолчала. Никто не позволял себе критиковать Тони. В Лас-Вегасе.

— Значит, ты считаешь, что должна сниматься в кино…

Джок поставил бокал.

— Ты позволишь мне сначала допить виски? — трогательно спросила она.

— Не торопись, милая, не торопись.

Это заняло десять минут. Она допила виски и воду, в которую превратились растаявшие льдинки. Внезапно встав, девушка спросила:

— Как тебе нравится?

Джок обвел ее взглядом.

— Ты выглядишь великолепно!

— Я не это имела в виду, — сказала она. — Все друзья Тони занимаются этим по-разному. Только не классическим способом. А как любишь ты?

— Я предпочитаю классику. Для начала.

— Здесь? Или хочешь пройти туда? Она указала на главную спальню люкса.

— Сколько тут комнат? — спросил Джок.

— В этом «люксе»? Четыре. Почему ты спрашиваешь?

— Мы опробуем все, — улыбнулся Джок.

Она тоже улыбнулась, думая, что он шутит. Но он не шутил. Они действительно занимались любовью в каждой комнате. Это превратилось в игру. Она предлагала разные сексуальные штучки из своего репертуара. Джок удивился. Как долго она занимается этим? В свои двадцать два года она знала массу способов возбудить и удовлетворить мужчину.

Не было такой части ее тела, которую она не использовала. Не было такой части его тела, которую она не целовала, не ласкала. Джок несколько раз в перерывах между раундами засыпал. Каждый раз она будила его новым способом.

Забрезжил рассвет. Джок снова заснул с мыслью о том, что теперь он окончательно опустошен и не сможет ни на что реагировать. Затем сквозь глубокий сон он ощутил теплоту в паху. Его измученный член начал оживать, расти, подниматься, реагировать на прикосновения ее горячего, влажного языка. Когда Джок отодвинулся от девушки, она протянула ему бокал с виски.

— Это твое горючее, — сказала она.

Блондинка вонзила ногти в его бедра; ее язык стал более смелым, он двигался по всей длине члена. Наконец Джок почувствовал, что его мужское естество готово разорваться.

Она взяла член в рот и принялась сосать его с такой страстью, что Джок понял: хочет довести себя до оргазма. Он отдал себя в ее власть. Его раздражало лишь громкое чавканье. Черт возьми, почему она производит столько шума? — подумал он. В последний момент он попытался оттолкнуть ее, но она проявила настойчивость. Семенная жидкость потоком горячей лавы вырвалась из охваченного экстазом Джока.

Они оба дышали тяжело, неровно. Она тоже испытала оргазм. Джок удивился, как ей это удалось. Боль в паху начала утихать. Он заметил, что по-прежнему держит в руке бокал, к которому так и не прикоснулся. Он отхлебнул холодную жидкость. Девушка забрала у него бокал. Отпила спиртное и поставила бокал на теплое бедро Джока. Он едва не подпрыгнул от ледяного прикосновения.

— Извини, дорогой, — она согрела его бедро щекой, снова протянув ему бокал. Джок взял его, но не стал пить виски. Затем она позволила ему заснуть.

Девушка позавтракала вместе с Джоком и осталась у него до середины дня. Ей, похоже, не хотелось уходить. Финли принял душ в третий раз за последние двенадцать часов. Девушка, лежа на кровати, видела в зеркале, как он одевается.

— Ты великолепен, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы у Тони было побольше таких друзей, как ты.

Он перестал застегивать рубашку и улыбнулся ей.

— Ты скажешь Тони, что хорошо провел время, да? — спросила она.

— Конечно!

— И ты не забудешь? Я имею в виду, если подвернется роль в стиле Ким Новак. Или Дейзи Доннелл. Ты будешь помнить?

— Я тебя разыщу.

— Я буду здесь, — сказала она. — Я буду здесь.

Он не усомнился в этом. Одевшись, Джок сунул руку в карман и вытащил бумажник с золотым тиснением, подаренный ему темнокожим мастером после съемки «Черного человека». Он взял три стодолларовые бумажки, согнул их пополам и шутливо бросил девушке.

— О, нет! — запротестовала она. — Тони мне заплатил. Он обидится, если узнает, что я что-то взяла у тебя. Он очень чувствительный. И у него ужасный характер. Просто ужасный.

— Я ему не скажу.

Она задумалась, посмотрела на три новеньких банкноты и тихо произнесла:

— Они мне пригодятся. Моему малышу надо удалить миндалины. Сейчас все стоит так дорого.

— Я знаю.

Джок поднял купюры и засунул их между ее отличных грудей.

Отъехав на двадцать семь миль от Лас-Вегаса, Джок внезапно вспомнил о Дейве Грэхэме. Он забыл навестить его. Возвращаться было уже поздно. Он поехал дальше. Оказавшись через десять минут возле бензоколонки, он выскочил из машины. Подошел к телефонной будке, набрал номер справочной, узнал телефон больницы и попросил соединить его с Дейвом Грэхэмом. Но Джока соединили с дежурной.

Он узнал, что мистер Грэхэм спит. Как чувствует себя мистер Грэхэм? Он поправляется. Что с его глазом? Зрение в поврежденном глазу восстановилось до сорока процентов от нормы. Второй глаз практически здоров. А его голова? Рана заживает. Принимая во внимание полученные травмы, можно сказать, что мистер Грэхэм поправляется.

— Извините. Для посетителей отведено время с десяти утра до полудня и с трех до пяти, — твердо произнесла женщина. — Исключения делаются только для больных, находящихся в критическом состоянии.

— Я это знаю! Я сейчас нахожусь в вестибюле, — обиженно и разочарованно произнес Джок. — Вы не сделаете мне одолжение?

— Если смогу, — сказала женщина.

— Передайте мистеру Грэхэму сообщение, когда он проснется. Скажите, что я приехал с натуры, чтобы навестить его, но опоздал. И мне надо срочно возвращаться назад. Завтра мы начинаем снимать рано. Но я рад, что он поправляется. Вы передадите ему это?

— Обязательно, — обещала женщина.

— Спасибо, — сказал Финли, собираясь повесить трубку.

— Подождите! А как ваше имя?

— Финли. Скажите Дейву, что к нему приезжал Джок Финли.

Он прыгнул в «феррари» и помчался на запад со скоростью девяносто миль в час.

Вернувшись в лагерь, Джок обнаружил несколько ждавших его телефонных сообщений, в том числе четыре от Марти Уайта. Агент просил срочно позвонить ему. Джок отправился в радиотрейлер и разыскал Марти в Хиллкресте.

— Господи, малыш, где ты был? — воскликнул агент. — Я слышал, вся съемочная группа разъехалась на уик-энд. Поэтому я позвонил тебе домой. Потом на натуру. Где ты был?

— Я ездил в Лас-Вегас, — ответил Джок.

— Решил немного развлечься? Ты этого заслуживаешь, малыш.

— Я ездил к Дейву Грэхэму, — сдержанно произнес Джок.

— Да? — уважительно отреагировал Марти. — Как он себя чувствует?

— Хорошо. Он поправится. Тот глаз видит немного хуже, чем прежде. Но, думаю, Дейв сможет снова работать. А главное, он так считает. Это — важнейшая часть сражения.

— Да, да, — согласился Марти. — Готов к завтрашней работе, малыш?

— Готов! — сказал Джок.

— Думаешь закончить на этой неделе?

— Возможно.

— Хорошо, хорошо.

— О'кей, Марти, я должен выспаться. Я еле стою на ногах.

— Конечно. Ты же ездил в Лас-Вегас. И поступил очень хорошо. Немногие люди в нашем бизнесе столь человечны, поверь мне.

— Спасибо, Марти. Спокойной ночи.

Джок положил трубку. Лукаво улыбаясь, он мысленно произнес: «Марти, какую девочку я для тебя нашел!»

Через два дня в «Голливудском репортере» появилась короткая заметка. В ней сообщалось, что Джок Финли прервал работу над широкоформатным фильмом «Мустанг» с участием Карра и Доннелл, чтобы приехать в Лас-Вегас и навестить там Грэхэма, поправляющегося после несчастного случая, происшедшего на натуре.

Четырнадцатая глава

Уже смеркалось, когда Джок Финли вышел из радиотрейлера. Ассистент подготовил для него план работы на завтра. В загоне находились новая группа мустангов. Джок отправился взглянуть на них до наступления темноты. Ассистент шел за ним, периодически заглядывая в свой планшет.

Джоку следовало позвонить главе студии, находившемуся в Лондоне, где снималась еще одна дорогая картина. Там возникли проблемы. Ассистент связался с ранчо Карра и дважды — с доктором. Прес, похоже, поправлялся, боль в ноге почти прошла. Материал, отснятый в четверг, уже проявили и доставили в лагерь. Звонила Мэри. Она хотела немедленно поговорить с Джоком. Джо Голденберг, уехавший на уик-энд домой, должен был вернуться в понедельник утром.

Финли стоял возле загона, опираясь ногой на жердь и разглядывая мустангов, которые казались совершенно одинаковыми. Только один конь был выше остальных. Если бы Джок сочинял сказки о животных или если бы верил в них, он бы сказал себе, что это король табуна. Этот красавец обладал более развитой мускулатурой. Если бы его удалось снять как надо, сцена получилась бы великолепной.

Но он должен продержаться до последнего дубля. Поэтому Джока устраивало любое животное из этой группы.

Ассистент бегом вернулся к режиссеру. Ему удалось связаться с Мэри. Она была у себя дома. Режиссер направился в радиотрейлер. Мэри сообщила ему, что она смонтировала материал четырьмя разными способами. Результат получился плохим. Она хотела, чтобы Джок знал это. Мэри предложила ему подумать об использовании Риана во всем эпизоде. Или снять его под нужным ракурсом хотя бы в главной сцене. На всякий случай. Вдруг с Карром ничего не получится?

Как насчет множественного изображения? — спросил Джок.

Если будет отснято достаточное количество крупных планов, все получится отлично. Но для достижения максимального эффекта необходимо, чтобы одна главная сцена была целостной, единой. Тогда добавление новых изображений будет не отвлекать зрителей, а усиливать впечатление. Это произойдет, если новые картинки будут идеально согласовываться с главной сценой.

Нельзя обойти один факт. Если главную сцену отснять с дублером и она потеряет свою убедительность, вся идея множественного изображения превратится в технический трюк. Тогда ведущие критики «зарежут» фильм и самого Джока.

Финли слушал Мэри. Говорил мало. Пытался успокоить девушку. Но сам он с болью сознавал, что, если Мэри волнуется и боится критиков, значит, дела обстоят плохо. Потому что Мэри относилась к числу бесстрастных кинематографистов. В большинстве случаев, глядя на ее полное, некрасивое лицо в очках, нельзя было определить, нравится ей сцена или нет. Еще до знакомства с Джоком она научилась не высказывать свое мнение, если ее не просили об этом. Поэтому два звонка Мэри были достаточно веской причиной для тревоги.

Джок не собирался отпускать Риана, не убедившись окончательно в том, что последние кадры приемлемы. Но он также знал, что нельзя снова снимать Риана, пока Престон Карр находится на натуре. Если и через неделю у Карра ничего не получится, то сцену сыграет Риан. Столько раз, сколько скажет Джок.

Карр занимался заключительной сценой уже больше двух недель. Они отсняли материал длительностью пятьсот секунд. И теперь Мэри сказала, что он не монтируется. Время ушло впустую.

Вполне возможно, что это известно также и главе студии. Этим мог объясняться его звонок из Лондона. Если глава студии встревожен, если на натуру звонят из Лондона и Лос-Анджелеса, если что-то подслушали секретарши боссов, завтра утром о неудаче заговорят в студийной столовой, в полдень — на студии, вечером — в «Чейзене», «Ла Скала», «Матео».

«Мустанг» может обрести дурную репутацию. Появятся заметки в «Голливудском репортере» и других изданиях. Эхо разнесется по всему свету.

Джок знал, что не может пойти на компромисс с самим собой. Он должен действовать быстро. Когда появится Карр, он, Джок, объяснит это актеру. Один цельный дубль, одна отчаянная попытка.

Нет, решил Джок, это звучит слишком банально. Призыв отдать все силы одному дублю не поможет. Во всяком случае, с Карром. И с любой другой звездой. Если этот дубль не получится, актер не сможет сыграть в следующем. Если актер будет чувствовать, что он отдал этому дублю все свои силы, в нем не останется запаса для дальнейшей работы.

До полного и успешного завершения съемок звезда не должна знать, что этот дубль — самый важный.

Карр, Дейзи, Аксель и Мэннинг прилетели в лагерь на личном самолете Карра, когда уже стемнело. Они сошли на землю одной счастливой семьей. Карр выглядел отдохнувшим, свежим. Он улыбался. Дейзи изменилась. Сейчас уже не казалось, что она готова в любую минуту заплакать, как это было в последние две недели. Аксель имел уверенный вид тренера, который привез в город чемпиона, собирающегося отстаивать свой титул. Мэннинг казался спокойным, почти довольным.

Они пообедали все вместе в столовой. Трапеза началась с привезенной для Карра черной икры. Деловой партнер прислал актеру превосходное белое вино, изготовленное на собственном заводе во Франции. Они пробовали вино, обменивались мнениями о нем.

Джок, услышав об их возвращении, пришел в столовую. Все четверо поздоровались с ним так, словно были действительно рады видеть его. Он ответил на приветствие таким же образом; в его глазах мерцала застенчивая теплота, которую он приберегал для телеинтервью перед премьерой новой картины или спектакля — в таких случаях его представляли в качестве молодого американского гения, нового Антониони или Бергмана.

Сначала он смущался во время таких представлений. Затем выработал застенчивую, теплую улыбку, означавшую следующее — с моей стороны было бы глупо отрицать мою гениальность, но не смущайте меня, говоря об этом вслух.

Именно так — обезоруживающе, без обиды — посмотрел Джок на обедавших людей. По их глазам он понял, что они уже не вспоминают неприятного инцидента, происшедшего с Карром. Похоже, уик-энд прошел превосходно. И Король выглядел отлично. Во всяком случае, не хуже, чем он выглядел последние три недели. Они поддерживали светскую беседу, говорили о полете, о ранчо, о завтрашней погоде. Никто не вспомнил о сцене с мустангом. Но позже, когда обед закончился и все ушли, Джок отправился на поиски Мэннинга.

Фотографа не оказалось в том трейлере, где он расположился. Джок зашагал по темному лагерю, вдыхая чистый ночной воздух. Его куртка была слишком тонка для холодной ночи в пустыне. Ему следовало бы надеть теплое белье. Он решил вернуться к себе и сделал бы это, если бы не заметил человека в хорошо сшитом комбинезоне, шедшего от загона.

Он не видел его лица. Но эта изящная фигура могла принадлежать только Мэннингу. Затем Джок разглядел белокурые волосы, на которые падал лунный свет. Мэннинг. Сейчас он казался еще более юным и красивым, чем обычно. Фотограф тоже заметил Джока и остановился. Он посмотрел на него так, словно Джок был шпионом, соглядатаем. Похоже, Мэннинг испытывал то ли раздражение, то ли чувство вины.

— Привет, — небрежно, дружелюбно произнес Джок.

Мэннинг ответил не сразу. Сначала на его лице проявилась враждебная, защитная маска. Когда растерянность от неожиданной встречи прошла, он расслабился и настороженно, сдержанно произнес:

— О! Привет, Джок!

— Хорошо провели уик-энд?

— Отлично! Получил огромное удовольствие.

— Славное местечко!

— Я вспоминаю детство, проведенное на ферме, — улыбнулся Мэннинг. — Если хочешь жить на природе, это следует делать именно так. Вы видели его винный погреб? Потрясающе!

— Как он себя чувствует? — спросил Джок, стараясь скрыть волнение.

Но даже при лунном свете лицо Мэннинга с внезапно застывшими глазами свидетельствовало о том, что фотограф уловил тревожные нотки в голосе режиссера.

— Думаю, — произнес Мэннинг, — с ним все в порядке. Он не раздражен и позволил мне снимать его весь уик-энд. Кажется, ему это даже нравилось. Я сделал отличную серию фотографий — «Король и Королева», которую можно будет опубликовать, когда они поженятся. Он обещал предоставить мне эксклюзивное право сфотографировать его свадьбу.

— Они действительно поженятся? — спросил Джок.

— Да! — Мэннинг улыбнулся, испытывая искреннюю радость.

— Он что-нибудь говорил о сцене? О своей ноге?

Мэннинг колебался. Он думал о том, следует ли доверять этому человеку. Лунный свет упал на худое, мальчишеское лицо Мэннинга.

— Вы ему нравитесь. Вы знали это? Он считает вас одним из лучших режиссеров, с какими ему доводилось работать.

— Да? — удивленно сказал Джок Финли.

Его голубые глаза выражали сейчас скромность.

— Он говорит, что вы извлекли из него то, что не удавалось извлечь ни одному другому режиссеру с тех пор, как Карр стал звездой.

— Он так сказал?

— Поздно вечером. Когда Дейзи легла спать. И Акс тоже. Но Пресу не хотелось спать. Как и мне. Мы пили, беседовали. Он заговорил о вас.

— Он сказал что-нибудь о ней и обо мне? — спросил Джок.

— Он никогда не обсуждает ее. Он влюблен в девушку, беспокоится о ней, защищает ее. Но он не сказал о Дейзи ни единого слова. Об ее игре, страхах… ее…

Мэннинг замолчал, не найдя нужного слова.

— Меня преследовало чувство, — сказал Джок, — что он испытывает ко мне неприязнь из-за нее. Что это стоит между ним и той сценой.

— Я так не думаю. Мне кажется, что он очень, очень старается. Его беспокоит, что он не может сделать все так хорошо, как десять лет тому назад. По-моему, он считает, что подводит вас. И это его огорчает, что бы он ни думал о…

Мэннинг не закончил фразу. Он и так сказал слишком много. Джок улыбнулся. Мэннинг смущенно произнес:

— Он восхищается вашим режиссерским талантом. Но считает, что вы тот еще хер.

Это слово, вылетевшее из уст элегантного белокурого гомосексуалиста, прекрасно вписалось в контекст его точной, сдержанной речи. Но это обстоятельство отнюдь не уменьшило раздражение и злость Джока. Любой разумный человек отреагирует на такое оскорбление улыбкой. Только дикарь продемонстрирует обиду. Джок Финли никогда не вел себя, как дикарь. За исключением тех случаев, когда он преднамеренно разыгрывал из себя дикаря.

Он улыбнулся с мягким лукавством.

— Спасибо. Я испугался, решив, что я и правда начинаю нравиться ему. Звезда сделает для тебя гораздо больше, если она не любит, а ненавидит. Он особенно хорош, когда пытается доказать что-то.

Такой реакцией Джок внезапно перехватил инициативу. Теперь Мэннинг пожелал узнать, что произойдет завтра.

— Вы собираетесь давить на него? — спросил фотограф.

— Я добиваюсь идеального дубля. Такого, каким он должен быть. Я не стану давить на Карра. Подталкивать его. Я буду сидеть здесь и ждать, когда получится совершенный дубль. Буду сидеть неделю, месяц, если понадобится.

Мэннинг задумчиво кивнул. Даже если сказанное Джоком нарушало планы фотографа, связанные со следующим заданием, Мэннинг не проявил обеспокоенности. В любом случае сейчас он уже не мог уехать до окончания съемок. Не воспользоваться обещанием Карра предоставить ему эксклюзивное право фотографировать свадьбу Короля и Королевы. И все же Мэннинг не проявил тревоги.

Джок собирался повернуться и уйти, но тут он заметил второго человека, шедшего от загона. Это был Аксель. Не сдержавшись, Финли перевел взгляд с Акселя на Мэннинга; взгляд режиссера был красноречивее всяких слов.

Мэннинг не смутился. На его лице появилась улыбка.

— В Америке это распространено, как яблочный пирог, мой дорогой.

Фотограф отошел от Джока. Заметив режиссера, Аксель свернул в сторону, чтобы не столкнуться с ним. Режиссер посмотрел ему вслед. Сукин сын! Аксель — тоже? Да, Акс — тоже!

Охваченный чувством одиночества Джок направился к своему трейлеру. Внезапно он подумал о юной блондинке из Лас-Вегаса. Подарок от Тони. С умелыми, опытными руками, языком, телом. И ребенком, которому надо удалять миндалины.

Следующий день выдался хорошим. Небо было голубым, практически безоблачным. Джо Голденберг вернулся до завтрака. Джок приготовился к работе. Ему осталось только поговорить с Карром.

Отвергнув стратегию «одного, самого важного дубля», Джок заговорил с Карром сдержанно, спокойно. Прежде всего он спросил о его ноге. Все в порядке, ответил Карр, позволив Финли ощупать голень. Джок тщательно, почти профессионально обследовал ногу Карра, пытаясь найти напряженные мышцы, болезненные места. Отвечая на вопрос Джока, Карр сказал, что не испытывает боли при ходьбе. Тогда Финли поинтересовался: не хочет ли Карр один раз отрепетировать сцену с животным, получившим большую дозу успокоительного? Вспомнить движения, ритм? Карр, похоже, удивился; в его глазах появилась настороженность. Почему Джок думает, что ему необходима репетиция? Он, Карр, сыграл эту сцену дюжину раз перед камерой и тысячу раз — в сознании.

Джок объяснил. Существовало одно обстоятельство, способное в случае удачи оправдать все усилия, риск, борьбу, боль. В загоне находилось великолепное, уникальное, не поддающееся описанию животное. Если Карр захочет, Джок покажет ему этого мустанга.

Настороженный Карр пошел за Джоком. В загоне конюхи готовили мустангов к процедуре отбора и съемкам, накидывали на животных арканы и привязывали к отдельным столбам.

Упомянутый Джоком жеребец стоял в дальнем конце загона. Из-за своих размеров он был самым заметным. Карр, будучи профессиональным лошадником, тотчас обратил внимание на мустанга. Опередив Джока, он зашагал к столбу, возле которого стояло животное. Оно топтало копытами землю. Внезапно конь попытался встать на дыбы, но веревка помешала ему сделать это. Он дернулся в одну сторону, потом в другую, стараясь освободиться. Наконец конь попятился назад. Но каждое движение заставляло животное страдать; из его горла вырывались стоны, а глаза выражали почти человеческое возмущение.

Карр понаблюдал за конем. Джок приблизился к актеру. Посмотрев сначала на Карра, потом на животное, режиссер сказал:

— Какой красавец! Что за мощь! Королевская порода.

Карр разглядывал жеребца молча. Восхищенный взгляд актера говорил за него. Он любовался конем.

Джок видел это. Не раскрывая своей цели, он тихо произнес:

— Конечно, он больше остальных мустангов. Его нельзя будет заменить другим животным. Если мы воспользуемся им, придется обойтись одним дублем.

Карр кивнул.

— С таким конем можно сразиться только раз. Если он потерпит поражение, это его убьет. Если он одержит победу, он станет неуправляемым, свободным. Мы больше не поймаем его.

— Никогда! — восхищенно согласился Джок.

Режиссер перевел взгляд с жеребца на Карра. Престон всерьез увлекся животным. Джок решил рискнуть.

— Хотите сразиться с ним, Прес?

Карр не отвел взгляда от животного.

— Да! — Он, похоже, не сомневался в своей победе. — Но я хочу оставить его себе. Когда все кончится. Я бы хотел владеть им, — добавил Карр.

— Он ваш! — произнес Джок.

Поняв, что Карр восхищен мустангом, Финли спросил:

— Сначала вы сыграете сцену с другим животным?

Карр покачал головой, отвергая необходимость репетиций, тренировок, прелюдий.

— Я займусь им сразу после ленча. Проследите за тем, чтобы ему сделали укол.

— О'кей, Прес! Он ваш!

По лагерю пронесся слух — сейчас будут снимать самый потрясающий дубль. Тот самый, который необходим. Как только Прес выбрал мустанга и Джок сказал своему ассистенту, что дубль будет сниматься не утром, а после ленча, все поняли: готовится нечто необычное.

Джо занялся тщательными приготовлениями. Вместо одного «Митчелла» техники зарядили пленкой две камеры. Снимая подобный дубль, следовало свести опасность технической неудачи к минимуму.

В своем трейлере Карр съел ленч, состоявший из салата без соуса, бифштекса и горячего чая. Эта пища обеспечит его необходимой энергией. Не создаст излишней нагрузки для живота и сердца.

Пока съемочная группа поглощала ленч, Джок пошел к загону. Текс готовил шприц, иглу, успокоительное, спирт. Джок забрался на жердь. Текс оценивал массу животного, производил в уме математические расчеты, определял дозу. Когда старший конюх набрал жидкость из перевернутого пузырька с резиновой пробкой, Джок тихо произнес:

— Текс…

Старший конюх, уроженец Аризона, который большую часть своей взрослой жизни провел в Голливуде, повернулся. Он только сейчас заметил Джока.

— Привет, Джок. — Он подошел к режиссеру с поднятым шприцем в руке. — Эта доза сделает свое дело.

— Она не слишком велика? — спросил Джок.

— В пересчете на единицу веса — это наша обычная доза. Этот жеребец на сто фунтов тяжелее прежних. Может быть, на двести. Он злой, — сказал Текс.

— Великолепное животное! — восхитился Джок. — Любопытно, что… нет…

— Что? — Текс посмотрел на Джока.

— Пресу не нравились даже те животные, которые получали меньшую дозу. Он предпочел бы видеть их дикими, сильными, готовыми бороться.

— Это опасно.

— Прес не считается с опасностью. Он думает только об этой сцене, о том, чтобы дубль оказался удачным. Не зря его называют Королем.

— Верно, — согласился Текс. — Я могу уменьшить дозу.

— Что произойдет, если… если животное не получит успокоительного? — спросил Джок, глядя на мустанга.

Посмотрев на режиссера, конюх увидел только его профиль.

— Такой зверь? Это будет нечто! Я бы сам хотел помериться с ним силой, — сказал Текс.

— Вы умеете хранить секреты?

— Конечно, — обещал Текс.

— Мы должны успокаивать животное из-за страховой компании. Но Пресу это нравится не больше, чем мне или вам. Он бы хотел поработать с этим мустангом без инъекции. Только об этом никто не должен знать. Кроме него, меня и вас.

Это утверждение прозвучало вопросительно. Оно требовало ответа.

Текс посмотрел на мустанга и медленно нажал на поршень шприца, выдавив жидкость на сухую землю.

— Ни единого слова. Никому. Вы меня слышите? Мы все можем попасть в беду.

— Только мы трое будем знать, — заверил его Текс.

Джок посмотрел на часы, подаренные ему Тони. Четверть третьего. Пора идти. Он хлопнул Текса по спине и зашагал в сторону камер.

Джо проверял два «Митчелла». Оператор был готов к съемке. Если Престон Карр тоже готов, они начнут. Их ждет самый главный, единственный дубль. Джок ощущал это всем своим нутром, кончиками пальцев. Когда Финли работал в театре, он называл такое состояние предпремьерным. В кино оно посещало его редко. Во время работы над одной картиной не пришло вовсе. Обычно опасность заключалась только в невозможности уложиться в отведенное время, то есть в перерасходе средств. Если эпизод не получался с первого раза, это удавалось сделать со второго или десятого раза.

В кино нечасто возникали ситуации, когда человек волнуется оттого, что на карту поставлено все. Ситуации типа «сейчас или никогда». Деньги могли дать новый шанс. Надо только объяснить, как они будут потрачены. Или почему возникла задержка.

Что это за работа, черт возьми? Где тут волнение, вовлеченность? Если человек не заводится из-за одной суеты, зачем начинать съемку?

Сейчас, перед важной сценой с Престоном Карром, Джок испытывал те же чувства, что и перед самой известной сценой «Черного человека». В том фильме молодая белая героиня влюбляется в негра. Он примет ее любовь, потому что это позволяет ему отомстить всей белой расе. Он бьет, мучает девушку. Каждая их близость превращается в сражение, акт агрессии, проявление садизма; девушка всякий раз уходит с кровью на губах.

Джок чувствовал, что, когда отношения ясны, можно позволить себе тонкую работу с камерой. Он снимал силуэты обнаженных людей — черного мужчины и белой девушки. Тела актеров отбрасывали тени на стену. Мужчина преследовал девушку, загонял ее на фай старой кровати. Тень от ее спинки в виде узких полос вызывала тюремные ассоциации. Затем два тела яростно сплетались. Половой акт символизировал тюрьму, в которой черный человек провел всю свою жизнь. И из которой он вырывался путем сближения с белой девушкой, олицетворявшей недоступное ему общество белых.

Отсняв всю сцену от начала до конца, передав нарастающее возбуждение любовников, показав силуэт женской груди, Джок в финале эпизода заставил девушку откинуть голову на фаю кровати. На ее губах была капля крови. Этот единственный фронтальный кадр произвел сильное впечатление.

Впоследствии критики спорили. Символизировала ли кровь то, что черный человек отнял у девушки ее девственность? Или это было свидетельством их садомазохистских отношений? Для Джока важным было лишь то, что о фильме говорили, писали, что люди ходили его смотреть.

Он любил такую работу. В течение двух дней до съемки он испытывал возбуждение во всем теле — в груди, ногах, паху. Он даже боялся заниматься сексом, чтобы творческий заряд не вырвался из него вместе со спермой. Чтобы отснять эту сцену в соответствии со своим замыслом, он нуждался в сексуальном возбуждении. Джок никому не признался в том, что во время съемки кончил в трусы.

Это нельзя было объяснить никому. У Финли возникало именно такое отношение к съемке.

Джок находился сейчас в возбужденном состоянии. Если Господь будет милостив, последний дубль получится. Скоро все станет ясно. Джок поймет это раньше других. Нет. На несколько секунд позже Карра. Все зависит от того, как отреагирует Карр, почувствовав, что животное не получило успокоительного.

Доктор измерил давление Карра. Сто тридцать на девяносто. Весьма неплохо для человека его возраста. Сердце билось ритмично, с частотой семьдесят два удара в минуту. Карр испытывал легкое мышечное напряжение. Но врачу доводилось видеть актеров в таком состоянии даже перед любовной сценой. Оно являлось нормальным для хороших актеров. Без напряжения нельзя донести свои чувства до зрителей.

Если бы врач обследовал Карра для страховой компании, он без колебаний дал бы разрешение на съемку. Доктор кивнул. Карр понял, что это значит. На его загорелых щеках появились ямочки, сводившие с ума миллионы женщин. Дейзи, наблюдавшая за обследованием, тоже улыбнулась. Впервые за несколько последних дней она не испытывала беспокойства.

Карр, доктор, Дейзи, Аксель и Мэннинг отправились на поле брани. Мэннинг, похоже, хотел запечатлеть Карра в моменты, предшествующие важной сцене и следующие за ней. Джок заметил, что Мэннинг испытывал желание находиться возле Акселя. Несмотря на свою сдержанность, фотограф напоминал влюбленного школьника. Он был сейчас старшеклассником, восхищавшимся атлетом. В культурном обществе мужчине позволяют восхищаться без стеснения только атлетом. Но Джок ясно видел все происходящее. Мэннинг любил Акселя не только за его физическую мощь, которой сам фотограф не обладал. Мэннинг искусно скрывал свое увлечение.

Знает ли Карр о наклонностях Акселя? Если знает, то как выносит прикосновения массажиста? Даже наблюдая за этим, Джок внутренне вздрагивал. Нет ничего противнее тайных гомиков. Разве что те гомики, которые выставляют свою болезнь напоказ, гордятся ею.

Мэннинг начал снимать Карра, когда актер принялся расстегивать пуговицы своей элегантной шелковой рубашки. Наконец Карр остался в хлопчатобумажных брюках, сапогах и старой шляпе. Он был обнажен до пояса. Джок стоял возле палатки и ждал, когда Мэннинг кончит снимать. Карр игриво щелкнул Дейзи по носику и вышел из тени к Джоку.

— Все в порядке, босс, — сказал Карр, как бы отдавая себя в руки высшей власти.

— Как вы себя чувствуете, Прес?

— Отлично. Доктор меня обследовал.

— Это хорошо!

— Будем снимать большого коня?

— Как вы сказали, — улыбнувшись, ответил Джок.

— О'кей!

Карр направился на исходную позицию. Рабочие постоянно поддерживали ее в девственном состоянии, уничтожая следы ног и копыт. Финли пропустил Карра вперед, желая понаблюдать за походкой актера. Не оставил ли следов мышечный спазм? Джок увидел знаменитую походку Карра. С легким прихрамыванием. Или оно мерещилось Джоку, видевшему Карра корчившимся на земле? Скоро станет ясно, насколько силен и здоров Карр.

Ассистент следил за приготовлениями к съемке, отдавал распоряжения. Когда все было готово, он передал бразды правления в руки Джока.

На съемочной площади воцарилась полная тишина. Джок смотрел на загорелого, обнаженного по пояс, готового к работе Карра. Потом перевел взгляд на крупного, настороженного мустанга.

Режиссер сделал глубокий вздох и хрипло произнес:

— Мотор!

Карр мгновенно превратился в своего героя — Л инка. Он неторопливо, но решительно направился к столбу. Бросил вызов мустангу, отвязав веревку и щелкнув ею о землю. Прозвучал резкий щелчок, который не удалось бы сымитировать никакими техническими средствами.

Натянувшаяся веревка заставила животное отпрянуть, попытаться встать на дыбы. Но Карр пресек это движение, когда копыта мустанга оторвались от земли на четыре фута. Внезапно конь повернул голову. То ли из-за его огромной силы, то ли из-за отсутствия успокоительного, этот рывок едва не выдернул веревку из рук актера. Но все же Карр удержал ее.

Неожиданная опасность, мощное движение мустанга подействовали на Карра. Он кое-что понял. Впервые. Это животное было готово к более яростной схватке, чем его предшественники. Оно было более опасным. Даже слишком опасным.

Возник момент, не предусмотренный сценарием, когда герой оказался перед выбором — продолжать борьбу или отказаться от нее. Этот негодяй Финли сделал то, что он, Карр, просил его никогда не делать! Преподнес ему сюрприз на съемочной площадке перед камерой!

Джок тоже все понял. Пригнувшись за Джо Голденбергом, он смотрел на Карра с затаенным дыханием и ждал. Именно этого момента, когда Карр поймет, что животное не получило успокоительного, и оценит риск.

Мэннинг запечатлел Карра в состоянии сомнения, нерешительности. Внезапно актер посмотрел на напряженное лицо Джока. Мэннинг навсегда запомнил, как выглядели в этот миг глаза Карра.

Все остальные — Дейзи, Аксель, врач, члены съемочной группы — поняли только одно: этот дубль отличается от всех прежних. Он сулил более сильное волнение, более яростное единоборство.

Но Карр должен был принять решение. Обман Джока и собственная гордость подталкивали его к действию. Продолжай! Сыграй сцену! Одержи победу над великолепным животным! Подчини его своей воле! Покажи ему, кто здесь Король! Ты можешь сделать это! У тебя есть твои руки, ноги, сердце! Сделай это! Сделай это! Покажи этому Финли!

Сжав веревку, широко расставив ноги для устойчивости, Карр не уступил мустангу. Сорвал с головы широкополую, влажную от пота шляпу и отшвырнул ее в сторону. Позже критики скажут, что в этот миг Линк и решил сразиться с мустангом.

— Сукин сын, — тихо прошептал Джок.

Рассерженный Джо Голденберг отвернулся. Мэннинг сделал шаг вперед.

— Проклятая шляпа! Теперь этот дубль не состыкуется с ранее отснятым материалом, — возмущенно произнес Джок.

Но он не решился остановить съемку.

— Да, теперь мы не сможем использовать кадры с Рианом, — тихо подтвердил Джо.

Оператор снова повернулся лицом к камере и съемочной площадке. Джок, ощущая на себе взгляд Мэннинга, заставил себя смотреть на Карра и мустанга. Теперь было необходимо, чтобы сцена получилась. На условиях Престона Карра. Вся целиком. От начала до конца.

Охваченный желанием отомстить за себя Джоку Финли, Престон Карр сосредоточил свое внимание на животном, попытавшемся встать на дыбы. Он резко дернул веревку. Мустанг склонил шею к земле. Натяжение веревки усилилось. Внезапно конь бросился вперед, встал на дыбы, чтобы растоптать Карра передними копытами. Актер упал на землю и перекатился по ней.

В этот миг Джок почувствовал, как чья-то холодная рука сжала его мошонку. Черт возьми, только не это! Только не мышечный спазм! Но Карр встал на ноги, как опытный борец, не выпустив веревки из рук. Он снова оказался перед животным. Быстро шагнул в сторону, чтобы не закрывать своим телом коня. Финли заметил, что спина актера поцарапана каменистой почвой. Когда Карр снова повернулся лицом к камере, Джок увидел злость, решимость, страх человека, вплотную приблизившегося к смерти и знавшего это.

Манипулируя веревкой, Карр заставил животное повернуться сначала в одну сторону, потом в другую. Он давал коню ровно столько свободы, сколько хотел. Каждый раз, когда мустанг пытался встать на дыбы, Карр сдерживал его. Постоянно двигаясь, он следил за тем, чтобы конь снова не поймал его врасплох, бросившись вперед.

Мустанг, не получивший дозы успокоительного, был гордым, сильным. Его ноги казались высеченными из мрамора. В памяти коня остался момент, когда он почти победил своего мучителя. Мустанг не собирался сдаваться. Во всяком случае — легко, быстро, без борьбы. За мгновением кажущейся покорности следовала новая отчаянная попытка освободиться, броситься вперед, затоптать Карра копытами.

Прес точно оценивал силу коня. Так опытный боксер по ударам противника чувствует его состояние. Это животное не становилось более слабым. Карр понимал, что не сможет вымотать его. Коня необходимо победить. И сделать это поскорей.

Не затянулась ли сцена? — спросил себя Карр. Или она просто была более яростной, изматывающей? Его спина и плечи болели от усталости или от неожиданного удара о землю? Карр знал — нельзя терять времени. Он слабел, в то время как конь, похоже, становился сильнее.

Пора кончать. Одним мощным рывком притянуть к себе коня, укоротить веревку, шагнуть в сторону и бегом, именно бегом, затащить коня по пандусу в грузовик!

Иначе вся сцена развалится. Потеряет динамику. Престон Карр всем своим нутром ощущал, что в этом дубле есть все необходимое. И даже больше того. Он должен закончить, вытянуть его, несмотря на обман Джока Финли, едва не приведший к трагедии.

Карр не знал, что им руководило — злость, гордость или желание одержать победу над Джоком Финли. Но он решил поскорее закончить битву.

Расчетливыми, ловкими движениями рук и корпуса он укоротил веревку, приблизившись к животному с левого бока. Когда конь рванулся в сторону, Карр удержал его на месте. Казалось, спинные мышцы актера вот-вот разорвутся. Он использовал плечи в качестве рычагов. Оказавшись всего в трех футах от гордой, злой морды коня, Карр отчаянным рывком притянул его к себе еще ближе. Ни в одном другом дубле он не находился на столь малом расстоянии от коня. Натянув веревку, Карр развернул животное; усилие отозвалось во всем теле актера. Потом Карр втащил коня на пандус и ударил животное по крупу с такой силой, что звук разнесся по всей пустыне. Когда конь оказался в кузове, Карр закрыл задний борт.

Джок еще никогда не слышал такого отчаянного ржания, какое испустил мустанг. В нем звучала боль живого существа, потерявшего свободу. Этот стон мог стать идеальным завершением сцены. Карр, которому следовало в данный момент отвернуться от грузовика, замер, глядя на животное. Его лицо выражало торжество, гордость, восхищение конем.

— Стоп! — крикнул Джок.

Карр ссутулился, его дыхание стало тяжелым. Он уже был не Линком, а Престоном Карром — шестидесятидвухлетним мужчиной, который ловил ртом воздух, бессильно опустив вниз измученные руки. Его лицо пожелтело. Прислонившись к грузовику, он медленно опустился на землю.

Дейзи, Аксель, доктор, Мэннинг Джок и Джо окружили актера. Он посмотрел на них. Он читал их лица, точно кардиограмму. Задыхаясь, он попытался улыбнуться:

— Нет… у меня нет сердечного приступа. Все в порядке. Все нормально!

Доктор определил его пульс. Приложил к груди Карра стетоскоп. Кивнул. Аксель встал над Карром и принялся сводить и разводить руки актера, помогая ему дышать. Постепенно дыхание актера становилось более глубоким. Болезненный желтоватый оттенок кожи сменился более здоровым, коричневым. Дейзи, опустившись на колени, стерла полотенцем пот с его лица. Высокий Мэннинг снял сверху лицо Карра, руки Акселя, Дейзи с полотенцем в руке.

Джок тоже опустился на колени возле Карра и произнес:

— Великолепно! Великолепно! Это — самый совершенный дубль из всех, какие я когда-либо видел!

Сначала Карр словно не заметил его. Потом он посмотрел на улыбающегося Джока. Обвинение, застывшее в глазах Карра, уничтожило улыбку Джока. Глаза режиссера, еще недавно торжествующе сверкавшие, внезапно потухли.

— Это был потрясающий дубль! Величайший! — оправдываясь, произнес Джок.

Карр протянул руку Акселю, и тренер помог ему подняться с земли. Дейзи накинула на плечи актера шелковую рубашку. Карр зашагал вперед, потом остановился, повернулся к Джоку:

— Извини, что я снял шляпу. Но мне захотелось это сделать. Ты знаешь, как это бывает.

Карр не считал нужным скрывать свое отношение к нью-йоркской школе актерской игры.

Он прошел в палатку. Лег на массажный стол, позволив рубашке соскользнуть на землю и подставив свою широкую спину Акселю для массажа.

Джок мог видеть сильную загорелую спину Карра, которая тяжело поднималась и опускалась. Затем Дейзи и доктор загородили собой Карра.

Джо Голденберг, набивая трубку табаком из кисета, подошел к Джоку.

— Все получилось. Великолепный дубль! Просто отлично!

— Спасибо, — неуверенно, без энтузиазма сказал Джок.

— Был один момент, одна секунда колебаний, когда я подумал, что он пошлет все к черту. Мне показалось, что у него не хватит сил. Но он был великолепен. Просто великолепен!

— Я хочу, чтобы мы сняли его реакции крупным планом. Надо передать напряжение. Муки. Борьбу. Боль. Я включу эти кадры в множественное изображение; они помогут отразить внутреннюю борьбу Карра.

— Мы займемся этим завтра, — сказал Джо. — На это уйдет несколько дней. В случае необходимости используем дуги и рефлекторы.

— Да. Я бы хотел все закончить на этой неделе, — произнес Джок.

— Это вполне реально, — заявил Джо.

Вечером Карр не появился в столовой. И Дейзи тоже. Туда пришли Аксель и Мэннинг. Они не стали приближаться к столу Джока. Время от времени к режиссеру подходили рабочие, электрики, реквизиторы. Они поздравляли его.

Джок принимал поздравления с напускной скромностью. На самом деле он сдерживал свое ликование. Злился на Карра. Предчувствовал неизбежное столкновение с ним.

Этот сукин сын меня ненавидит, говорил себе Джок. Ненавидит за лучшую в его карьере сцену, которая навсегда останется в памяти зрителей. Он должен поблагодарить меня. Он еще сделает это, когда получит премию Академии. Но сейчас он ненавидит меня.

Открытой конфронтации сейчас быть не должно, сказал себе Джок. Сначала отсними крупные планы, реакции, все кадры, которые нужны для множественного изображения и отправь пленку в Лос-Анджелес.

Джо Голденберг, направившись к выходу из столовой, попрощался с Джоком взмахом руки. Мэннинг также ушел. Через несколько секунд за ним последовал Аксель. Внезапно Джок заметил, что в столовой осталось только несколько технических работников. Он допил кофе из толстой белой кружки и зашагал к двери.

Луна, наполовину поднявшаяся из-за гор, освещала темное небо. Она уменьшала яркость звезд. И все же их было очень много, они виднелись даже возле горизонта, над мерцавшим вдали маленьким городком.

Джоку было некуда пойти, кроме его трейлера. Ему оставалось только продумать завтрашние ракурсы и планы. Большая сцена была отснята. Джок чувствовал себя так, словно он долго добивался девушки, наконец провел с ней весь уик-энд и вдруг обнаружил, что уже вечер воскресенья. Радость ушла, а девушка еще находилась у него и слишком много говорила.

Пятнадцатая глава

Утром работа началась рано. Карр приготовился к съемке крупных планов. Он прекрасно воспринимал указания Джока, делал все, о чем его просили, передавал тончайшие нюансы.

Хотя Карру приходилось выражать сильнейшие эмоции безжалостной борьбы, его реакции были точно выверенными, лаконичными. Он использовал свое мужественное лицо: проницательные глаза, подбородок, губы.

Каждая часть его лица играла свою роль в сцене. Имела свое значение. Но особенно это касалось его черных глаз. Они превосходно выражали страх, злость, восхищение животным, работу человеческого мозга, постоянно вырабатывающего новые решения, необходимые для победы над животным.

Все это время Карр слушал, ждал, играл, позволял готовить себя к новому кадру. В перерывах, когда техники меняли освещение, положение камеры, передвигали рефлекторы, Карр молчал. Ему было нечего сказать Джоку. Изредка он что-то говорил членам съемочной группы, или Дейзи, если она находилась рядом, или Мэннингу, который перед окончанием съемок стал работать еще активнее.

К десяти утра, когда солнце поднялось достаточно высоко, стало ясно, что этот день будет более жарким, чем предыдущие. Молчание угнетало Джока. Карр лишь поздоровался с ним. Он слушал, кивал, двигался, играл. Карр не реагировал на щедрые комплименты и похвалы режиссера.

Мэннинг, похоже, почувствовал это. Джок заметил, что фотограф постоянно снимает его и Карра крупным планом. Молчание Карра, преследование Мэннинга раздражали и сердили режиссера. Он стал несдержанным. Резко заметил своему ассистенту, что декорации меняют слишком медленно. Почему в последние дни темп работы упал? Не хотят ли техники затянуть работу еще на одну неделю?

Но ассистент, привыкший ко всяким настроениям режиссера, знал, что люди работают с хорошей скоростью. Соотношение между количеством отснятого материала и затраченным временем было более чем удовлетворительным. С большей скоростью снимались только телесериалы.

Когда Джоку сообщили, что ему звонят, он не поехал в лагерь. После второго звонка режиссер узнал, что его вызывает Мэри. Он прыгнул в «феррари» и помчался к радиотрейлеру, оставляя за собой шлейф пыли.

Приготовившись услышать о каком-то несчастье, даже о гибели драгоценного вчерашнего материала, он взял трубку из рук радиста и сердито произнес:

— Черт возьми, Мэри! Разве ты не знаешь, что я снимаю?

Мэри ответила тихо, обиженно:

— Я подумала, что ты не будешь сердиться, если я отвлеку тебя по такому поводу.

— Что случилось?

— Мне удалось увидеть вчерашний материал до отправки пленки на натуру.

— И что? — осторожно спросил Джок.

— Это — самый лучший дубль из всех, какие мне доводилось видеть.

В ее голосе не было ликования; искренняя оценка прозвучала сдержанно.

— Как тебе удалось снять его?

— Как удается сделать что-нибудь стоящее в кино? За это расплачиваешься потом и кровью. Слава Богу, что все усилия окупились. Спасибо, дорогая.

Неожиданно Мэри произнесла:

— Я по-прежнему люблю тебя.

Она положила трубку.

Джок впервые за много лет покраснел. Он передал трубку радисту, слышавшему весь их разговор.

Ликующий Джок поехал назад на натуру, чтобы продолжить работу. Он находился в состоянии ожидания. Перед перерывом на ленч он увидел приближающийся вертолет. Джок — человек, взявший из колоды козырного туза, — решил молчать до ленча. Остановив съемку, он небрежным тоном пригласил Карра, Дейзи и Мэннинга посмотреть проявленный материал.

Актер, девушка и фотограф поехали на джипе. Джок воспользовался своим «феррари», хотя контракт предусматривал, что в распоряжении режиссера будет постоянно находиться машина с водителем. Они втиснулись вчетвером в проекционный трейлер. Свет погас. Перед ними вспыхнул экран, по размерам ненамного превышавший телевизионный.

Просмотр начался.

Вскоре настал момент, которому было суждено восхитить критиков из многих стран. Герой Карра принимал решение, оценивая шансы на успех в единоборстве с мустангом. Впоследствии самые взыскательные ценители кино будут превозносить Джока за идею и исполнение эпизода, за то, что он добился от Карра такой тонкой, зрелой игры.

Композиция сцены в этот момент оказалась превосходной. Животное встало на дыбы, мускулы его задних ног напряглись. В центре экрана находился обнаженный по пояс Престон Карр; его лицо выражало сомнение. Казалось, он может сейчас выйти из игры. На самом деле в этот миг Карр догадался о поступке Джока.

Режиссер бросил взгляд на лицо актера. Прес смотрел не на экран, а на Джока. Двое мужчин молча обменялись взглядами, выражавшими взаимную ненависть.

Взгляд Карра был обвиняющим. Джок смотрел на него с вызовом. Его взгляд как бы говорил: продолжай ненавидеть меня! Я обманул тебя, перехитрил, одурачил, сделал все, чтобы ты возненавидел меня. Но я отснял эту сцену! Снова сделал тебя Королем!

Пленка закончилась.

— Дорогой, эта сцена просто великолепна! — воскликнула Дейзи.

Карр молча кивнул, взял девушку под руку и вместе с ней вышел из трейлера.

Механик начал перематывать пленку.

— Повторите, — сказал Джок.

Во время повторной демонстрации Мэннинг не шевелился. Когда просмотр закончился, Джок испытал чувство удовлетворения.

— Странная вещь, — произнес Мэннинг. — Этот момент, когда он колеблется, принимает решение…

— Что вы увидели? — выпалил Джок.

— Я не сразу понял значение этих кадров. Но оно становится ясным в контексте всей сцены. Однако во время предварительного обсуждения эпизода вы, кажется, не говорили об этом моменте.

— Назовите это везением, если хотите, — скромно ответил Джок.

— Это больше чем везение. Этот момент стал важным для Карра. Я почувствовал это, наблюдая за ним во время демонстрации. Что, по-вашему, произошло?

— Мое искусство не очень сильно отличается от вашего, — сказал Джок. — Что ищете вы в своей работе? Неожиданные действия, реакции людей, раскрывающие их сущность. Хороший режиссер делает то же самое. Он создает ситуацию максимально приближенную к реальной жизни, бросает в нее актера, надеется, что реакция того окажется интересной, захватывающей, искренней.

Восхищенный ответом Финли, Мэннинг уважительно кивнул. Джок понял, что сказанное им будет напечатано в «Лайфе».

— Нью-Йорк в восторге от моего материала, — сказал Мэннинг.

— Да? — отреагировал Джок. — Это хорошо!

— «Рождение шедевра» — так решено назвать фотоочерк. Один из снимков попадает на обложку. Если не произойдет сенсационное убийство и не начнется какая-нибудь война.

— Отлично! — воскликнул Джок.

— Они хотели поместить на обложку снимок, сделанный мной во время первой схватки Карра с мустангом. Но я, пожалуй, позвоню им и попрошу дождаться нового снимка, на котором запечатлен момент принятия решения. Моя композиция получилась более удачной, чем у Джо. Золотистое животное, фасные горы, коричневое тело и лицо Карра. Его глаза.

Мэннинг в задумчивости покинул трейлер.

Направляясь в столовую, Джок заглянул в радиотрейлер. Позвонил Марти. Он застал агента в его «роллс-ройсе». Марти ехал в кинокомпанию «Фокс», чтобы встретиться с Диком Зануком и обсудить с ним контракт. После обычного обмена любезностями Марти рассказал Джоку неприличную историю, услышанную им во время благотворительного ужина у Джека Леммонса. Потом агент спросил:

— Малыш, что случилось? Есть проблемы?

— Нет, Марти. Просто я захотел проинформировать тебя. «Лайф» отдает нам обложку. Очерк будет назван так: «Рождение шедевра».

— «Рождение шедевра»? В «Лайфе»? Это великолепно! — восторженно сказал Марти.

— Теперь послушай, что ты должен сделать. Позвони завтра на студию. Попроси их выслать мне пятьдесят бутылок «Дома Периньона». Деньги пусть возьмут из средств, выделенных на фильм. Десять фунтов черной икры. И лучшие закуски из «Чейзена».

— Когда ты хочешь получить все это? — спросил Филин.

— В четверг. К этому дню я закончу работу. Вечером мы устроим банкет, а потом сметем с лица земли наш лагерь!

— Хорошо, малыш, — обещал Филин, — Что еще?

— Подумай, сколько мы запросим за нашу следующую картину после очерка в «Лайфе».

— Я даже не могу представить себе эту цифру, малыш! — ликующе произнес Марти.

Джок решил завершить фильм сценой, в которой Линк, выбравшись из кузова, смотрит на мустанга, на бескрайнюю пустыню, в которой он поймал это благородное животное, и осознает, что он не может оставить коня в плену, не потеряв при этом части собственной свободы. Он восстает против мира, превращающего людей и животных в рабов, и отказывается покупать личную свободу за счет этих последних свободных существ, живущих на Юго-Западе.

Символичным было и то, что Линк отпускал девушку, слишком молодую для него, чтобы она могла связать свою судьбу с другим, более подходящим ей по возрасту человеком.

В эмоциональном аспекте этот момент явился ключевым, кульминационным. Чем сильнее возненавидят зрители Линка, одерживающего победу над мустангом, тем сильнее они полюбят Престона Карра, отпускающего коня на свободу. И поскольку этот эпизод станет последним, в сердцах зрителей навеки сохранится любовь к Линку и Престону Карру.

Джок снимал эту сцену с помощью большого крана. Камера смотрела сверху на кузов грузовика. На переднем плане находилось плененное животное; Карр забирался в кузов через боковой борт. Камера приближалась к животному и человеку, снимала их двоих крупным планом.

Карр протянул руку и похлопал мустанга по шее; он посмотрел вдаль, на бескрайнюю пустыню, горы, высохшие русла рек, пастбища. Линк понял, что нельзя лишать свободы столь прекрасное животное. Эта мысль отразилась на его лице. Преодолев сомнения, он открыл задний борт грузовика. Хлопнул коня по крупу; мустанг выбежал из кузова и поскакал по пустыне.

Оператор навел камеру на загорелое, коричневое лицо Карра, на котором появилась улыбка удовлетворения.

Наконец Джок неохотно крикнул:

— Стоп!

Этот момент стал концом съемки, финалом большого приключения с великой звездой.

Джок спрыгнул с крана, бросился к грузовику, чтобы пожать руку Карра.

— Великолепно, просто великолепно! — с восхищением произнес режиссер.

Карр ничего не ответил. Джок повернулся к съемочной группе.

— Наступил момент, который я всегда ненавижу. Мы похожи на труппу, которая сыграла хит на Бродвее. Но даже для величайшего хита когда-то приходит последний вечер. Надо попрощаться с людьми, с которыми ты жил, любил, ненавидел, которых уважал. И человек не знает, как выразить свои чувства.

Мое положение еще сложнее. Потому что пока не было просмотра, успеха, мы должны жить тем, что нам известно. Тем, что мы чувствуем. Доверием друг к другу и к тому, что мы делали. Мы должны знать, каким будет наш фильм. Я это знаю. Он великолепен!

Спасибо вам всем. А в первую очередь — спасибо великому актеру, великой звезде, нашему Королю. Великому человеку, настоящему джентльмену. В его честь я устраиваю сегодня банкет. В столовой. Вы все приглашены на него.

Джок повернулся к Карру, ожидая, что актер что-то скажет. Обычные слова. О картине. Об удовольствии от работы с Джоком. Хотя бы о съемочной группе. О сотрудничестве. Но Престон Карр ничего не сказал. Он лишь улыбнулся и спрыгнул на землю.

Все закончилось, как плохо поставленная сцена. Кто-то понял, что больше ничего не будет сказано, и отошел от съемочной площадки. Другие смущенно задержались на несколько мгновений. Ни один режиссер не захотел бы закончить сцену подобным образом.

Карр и Дейзи отошли, сознательно избегая Джока. Режиссер понял, что остался практически в одиночестве. Возле него находился только Мэннинг, который сфотографировал Карра и Дейзи, уходящих со съемочной площадки после заключительной сцены.

Они держались за руки. Точнее, Дейзи держала Карра за руку тремя пальцами; так ребенок держится за руку отца. Джок понял, что Мэннинг обладает инстинктивной восприимчивостью, превосходящей чувствительность кинорежиссера.

Этот снимок с изображением маленькой девочки-Королевы, сжимающей руку Короля, появится через пять недель в «Лайфе». Он станет завершающим снимком фотоочерка.

Банкет нельзя было назвать удачным. Шампанское и икра произвели впечатление на членов съемочной группы. Но люди не оценили их отменное качество. Престон Карр и Дейзи появились поздно, когда уже все решили, что они вовсе не придут.

Джо Голденберг, сославшись на усталость, выпил полбокала шампанского и даже не попробовал икру. Он удалился в свой трейлер, чтобы заняться сборами. Мэннинг и Аксель после двух тостов исчезли один за другим.

Когда появились Престон Карр и Дейзи, банкет уже почти закончился. Еще осталось много бутылок «Дома Периньона» — люди быстро переключились на виски. Три большие банки с икрой также остались нетронутыми. Карр и Дейзи выпили по бокалу шампанского, обменялись несколькими фразами с членами съемочной группы и направились к выходу, сказав, что завтра им предстоит рано вставать. Они собирались поехать на ранчо Карра.

Возле двери они остановились. Карр, повернувшись, улыбнулся оставшимся на банкете людям, помахал им рукой. Внезапно все зааплодировали замечательному актеру и очень хорошему человеку. Карр, похоже, смутился. Дейзи улыбнулась, посмотрела на него; в ее глазах заблестели слезы.

Под влиянием этих слез, а может быть, аплодисментов, Карр внезапно заявил:

— Завтра… в моем доме… мы поженимся!

Раздались крики, новые аплодисменты, зазвучали поздравления. Люди направились к двери, чтобы пожать руку Карра, поцеловать Дейзи.

Джок долго выжидал. Режиссерский инстинкт подсказывал ему, что в подобные моменты необходимо либо начинать сцену, либо заканчивать ее. Нельзя лишь плыть по течению, сливаться с толпой.

Джок подождал у двери, словно он был отцом невесты или другом жениха. Он позволил людям выговориться, потом пожал руку Карра, который небрежно принял этот жест, поцеловал Дейзи в щеку.

— Желаю счастья. Ты его заслуживаешь, — прошептал он.

Джок ощутил аромат ее духов, его охватило давнишнее желание. Еще одно мгновение, и он возбудится так сильно, что ему будет трудно отпустить от себя Дейзи.

Возможно, Дейзи чувствовала или подозревала это. Она позволила поцеловать себя, но оставалась далекой, холодной, бесстрастной.

Они ушли. Джок вернулся к столу. Но понял, что ему не с кем поговорить. Люди не интересовали его. И он не интересовал их. К нему подходили немногочисленные сентиментальные ветераны. Они говорили приятные вещи, делали смелые предсказания относительно успеха картины, вспоминали другие фильмы с участием Престона Карра. Но все это было пустой, ничего не значащей вежливостью. Они испытывали потребность что-то сказать, а Джок испытывал потребность выслушать их. Подлинный интерес отсутствовал.

Люди начали постепенно уходить. На часах еще не было десяти, а Джок оказался один в большой столовой, которая стала еще более просторной из-за того, что столы сдвинули. Он постоял в центре зала, обвел его взглядом, посмотрел на бокалы с недопитым спиртным, на тарелки с икрой и картофельным салатом. Ну и ситуация, с горечью подумал Джок. Что такое «Дом Периньон» для людей, которые отдают предпочтение бурбону или дешевому пшеничному виски?

Джок опустил руку в большую алюминиевую кастрюлю, которую использовали для охлаждения шампанского. На дне он обнаружил несколько бутылок. Взял одну из них. Схватил со стола чистый бокал и направился к двери.

Финли сидел в одиночестве в своем трейлере. Он уже выпил половину бутылки. Недавно перевалило за полночь. Если бы на столе вместо шампанского стоял телефон, Джок принялся бы звонить знакомым в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или Лондон. Телефон — это средство от одиночества для таких людей, как Джок Финли.

Он не мог находиться наедине с самим собой, если у него не было работы. Его раздражали люди, приходившие к нему, когда он работал. Но теперь, когда дело было сделано, он нуждался в человеческих голосах, обществе людей.

Джок придумывал объяснения своему нынешнему состоянию. Он слишком долго обходился без женщины. Без сексуальной разрядки. Впервые за много лет он снимал картину, не имея близких отношений с какой-нибудь девушкой из съемочной группы. Обычно, подбирая актеров, он отдавал какую-нибудь второстепенную роль девушке, которую собирался использовать таким образом.

Сегодня, когда последний фут отснятой пленки уже лежал в коробке, девушка, которая должна была принадлежать Джоку, находилась в трейлере Престона Карра.

Почти четыре недели Джок Финли жил один. Он испытывал потребность в женщине.

В какой-то момент он подумал о том, не отправиться ли ему на вертолете в Лас-Вегас к гостеприимному Тони. Но ему не хотелось встречаться с той девушкой. Кто знает, где побывал ее язычок за истекшую неделю? Можно ли заниматься любовью с девушкой, если у тебя перед глазами стоит ее ребенок с постоянно приоткрытым из-за больных миндалин ртом? Или такое бывает из-за аденоидов? В любом случае подобные ассоциации убивают чувственность.

Завтра. Завтра вечером. Луиза. Он может подождать. Он налил себе еще шампанского. Оно показалось ему слишком изысканным на вкус. Некоторые вещи предназначены только для знатоков, ценителей. «Дом Периньон». Человек пьет его и знает, что это — лучшее шампанское. Затем он понимает, что предпочел бы виски. В этом плане Джок походил на осветителей, рабочих, конюхов. Отчасти он был обычным, простым человеком, возможно, поэтому предвидел реакцию зрителей. Мог прочитать сценарий и сказать, понравится ли будущий фильм публике. Или посмотреть на актрису глазами простых людей.

Он переключился с «Дома Периньон» на виски, которое Джок заказал, чтобы сделать приятное Карру. Выпил несколько маленьких порций. Но они не изменили настроения. Финли по-прежнему страдал от одиночества. Телефона не было. Снотворное принимать не хотелось. Когда ему не спалось, он читал, ходил, думал, бодрствовал. Но не глотал таблетки. Это было бы признанием своей слабости.

Джок выпил очередную порцию и услышал торопливый, испуганный, нервный стук в дверь. Он быстро встал и почувствовал, что стоит не слишком твердо. Финли объяснил это тем, что он смешал шампанское с виски. Джок открыл дверь. Увидел Дейзи в наспех накинутом халате.

Взлохмаченные пряди светлых волос делали ее особенно привлекательной. Охваченный сексуальными фантазиями, он распахнул дверь пошире и улыбнулся.

— Я не могу найти Акселя, — задыхаясь, произнесла девушка.

Продолжая улыбаться. Джок сказал:

— Это вполне объяснимо. Проходи, дорогая…

— Мне нужна помощь! — перебила его Дейзи. — Что-то случилось! Прес! Прес!

Она разрыдалась. Джок обнял Дейзи. Он уже видел ее истерики, слезы; в таких случаях он оставался с ней до рассвета, боясь, что она может что-нибудь сделать с собой. Позже, приехав к себе, он звонил ей до тех пор, пока она, проснувшись, не снимала трубку. Но он еще не видел Дейзи в таком состоянии, в каком она находилась сейчас. Он помог ей спуститься по ступеням на землю и повел к трейлеру Карра.

Войдя в трейлер, он услышал тяжелое дыхание Карра. Боль мешала актеру глубоко дышать. Посмотрев на Преса, Джок увидел на его лице пот, страдания. Влажная грудь тяжело вздымалась.

Джок узнал симптомы. Вспомнил, что нужен кислород, побежал к трейлеру Акселя. По дороге Джок кричал:

— Лестер! Лес! Найдите мне Лестера Анселла!

Он ворвался в трейлер Акселя, нашел портативный баллон с кислородом и маску, побежал назад. Двери четырех трейлеров открылись. Джок не увидел там своего ассистента.

— Найдите Лестера Анселла! — крикнул он на бегу.

Вернувшись в трейлер актера, он приложил маску к его лицу, отвернул клапан, услышал шипение. Джоку показалось, что кислород помогает Карру, хотя уверенности в этом не было. Кожа Карра оставалась холодной и влажной, она приобрела странный желтоватый оттенок.

Дыхание стало более спокойным и ровным, хотя и не глубоким. Карр явно испытывал боль, но молчал. Иногда он открывал глаза, смотрел на Джока, но ничего не говорил. Даже не пытался сделать это. Дейзи плакала над ним. Она постоянно шептала:

— Это моя вина… Моя вина…

Пришел ассистент; он впервые был без очков, и поэтому его лицо показалось Джоку странным, незнакомым.

— Свяжитесь с полицией! Пусть поскорей пришлют сюда врача! И найдите его личного доктора!

Испуганный ассистент замер.

— Не стойте здесь! Действуйте! — выпалил Джок.

Он испытывал не столько злость, сколько чувства вины. Ассистент ушел. Джок заметил, что возле трейлера Карра начали собираться люди. Он увидел любопытные, испуганные лица.

— Закрой дверь! — приказал он Дейзи.

Она перестала плакать и закрыла дверь. Джок снова повернулся к Карру. Одной рукой он держал маску, другой нащупал запястье Карра, чтобы измерить пульс.

Пульс был слабым, неровным. Джок испугался. Он находился рядом с умирающим человеком и ничего не мог сделать. Дейзи стояла возле Карра, она плакала, обвиняла себя.

Ассистент вернулся. Ему удалось связаться с дорожной полицией. Его соединили с врачом, который порекомендовал не беспокоить больного, дать ему кислород, если это возможно. Полиция постарается как можно быстрее доставить сюда доктора. Им не удалось дозвониться до личного врача Карра, находившегося в Лос-Анджелесе, — телефон не отвечал.

Почти через час в ночной пустыне завыла полицейская сирена. Джок отошел от Карра, шагнул к двери, открыл ее. К лагерю приближалась машина с вращающимся красным фонарем. Звуки сирены вселяли надежду, если не покой. Джок вернулся к Карру. Дейзи перестала плакать. Слезы высохли. Она пыталась разглядеть на лице Джока какой-то добрый знак. Автомобиль подвез врача к двери трейлера. Открыв ее, полицейский впустил в трейлер врача — маленького пожилого человека с морщинистым загорелым лицом. У него были очки с тонкой серебряной оправой.

— Гос… — увидев Карра, доктор замолчал и подошел к актеру. Снял маску, протянул ее Джоку. Посмотрел на пациента и узнал Престона Карра.

— Господи!

Доктор повернулся к Джоку.

— Не просите автографа! Спасите его! — выпалил Джок.

Доктор повернулся к Карру и обследовал его. Судя по реакциям врача, состояние Карра было тяжелым; подняв веки актера, врач посмотрел ему в глаза. Нащупал пульс. Приложил стетоскоп к груди. Прослушал затрудненное дыхание. Молча открыл свой чемоданчик, наполнил шприц лекарством и сделал Карру укол.

— Это облегчит страдания, — сказал доктор.

Он посмотрел по сторонам, словно ища родственника, способного рассказать историю болезни. Увидев Дейзи, снова едва не ахнул от изумления. Но сердитое лицо Джока помешало ему сделать это. Он лишь спросил:

— Это у него в первый раз?

— Кажется… нет, — ответил Джок. — По-моему, у него был приступ семь или восемь лет назад.

— Семь лет назад? — произнес доктор.

Похоже, эта информация была для него важной.

— Хм! Семь лет назад… Да…

— Что это значит? — спросил Джок.

— Надо отвезти его в больницу, — маленький доктор повернулся к полицейскому.

— Дорога займет час. Он выдержит? — спросил молодой полицейский.

— У нас есть вертолет! — сказал Джок. — Мы можем доставить его в больницу по воздуху!

— Вертолет? Это хорошо! — отозвался полицейский; задумавшись на мгновение, он спросил доктора: — Вы разрешаете?

— Это лучше, чем оставлять его здесь, — сказал доктор тоном, отнимавшим надежду.

Трое рабочих и ассистент Джока под наблюдением режиссера перенесли Карра из трейлера в вертолет. Завернутый в два одеяла актер занял почти все свободное пространство салона. Поэтому было решено, что Карра будет сопровождать только врач, — больному могла потребоваться срочная помощь. Джок, Дейзи, все остальные следили за тем, как машина, поднявшись в воздух, стала медленно удаляться в направлении города, расположенного на расстоянии восьмидесяти пяти миль от лагеря.

Дейзи сжала руку Джока, глядя на хвостовые огни вертолета. Когда машина почти скрылась из виду, появился Аксель.

— Что случилось? — спросил испуганный тренер.

«Если бы ты, чертов гомик, находился здесь, а не со своим смазливым дружком, ты бы знал, что случилось! — подумал Джок. — Где ты был, когда Карр нуждался в твоей помощи?»

— Спрашивать уже поздно, — произнес режиссер.

Мэннинг встал рядом с Акселем, как бы защищая его. Это выглядело странно, потому что фотограф казался наиболее женственным из них двоих. Мэннинг остро отреагировал на обвиняющий тон Джока. Он с упреком посмотрел на режиссера. В конце концов Финли прервал безмолвное столкновение. И использовал для этого Дейзи.

— Едем! Я отвезу тебя в больницу.

— Вы не захватите меня? — спросил Мэннинг.

— «Феррари» — двухместная машина, — сказал Джок.

Указав на Акселя, он добавил с горькой улыбкой:

— Он может отвезти вас.

Если Мэннинг и покраснел, то Джок не увидел этого в темноте. Но глаза гомика, несомненно, сердито вспыхнули.

Джок мчался по пустой, темной дороге со скоростью сто двадцать пять миль в час. Прохладный воздух превратился в холодный ветер. Дейзи, похоже, не замечала этого. Она не плакала.

— Это моя вина… Я виновата, — повторяла девушка. — Мне не следовало позволять ему! Сегодня, до свадьбы!

Так вот как это произошло.

— Ты не должна винить себя, — сказал Джок.

— Если бы я… Если бы он отдохнул… Если бы мы подождали… Но он так сильно хотел меня… Поэтому я позволила… Это было ошибкой… Нельзя начинать брак с этого… Это наказание… Да, наказание.

— Ты не должна так думать!

— Ты говоришь, как врач. Доктора всегда говорят: «Не вините себя. Нельзя жить с постоянным чувством вины». Однако это ощущение не покидает меня, — печально произнесла она.

Джок взглянул на Дейзи. Она смотрела прямо перед собой. Лунный свет делал ее лицо более бледным, чем обычно. Она плотно запахнула норковую шубку, но не надела на голову капюшон. Ее волосы развевались по ветру. Ее профиль казался в темноте профилем древней статуи.

— Существует грех. И Бог тоже. Люди платят за то, что они совершают. Я плачу каждый раз после того, как ложусь в постель с мужчиной. Хотя и не получаю с ними радости. Я лишь позволяю им, но не люблю, не участвую в происходящем. Только позволяю.

Иногда я поднимаю глаза и вижу человека, занимающегося со мной любовью. Он выглядит так, будто это — самое важное дело на земле. Я хочу остановить его и спросить — почему? Что он находит в этом, что его толкает? Но я никогда так не поступаю. Потому что мне кажется, что это все испортит. Для него. Но я хочу получить ответ. Узнать, в чем причина. Ты не знаешь?

— Никто не знает, — ответил Джок, чувствуя, что вступить в эту беседу — все равно что открыть дверь в незнакомую комнату, из которой нельзя выйти.

— Поэтому я никогда не ложилась в постель с мужчиной, за которого хотела выйти замуж. Боялась, что кто-то из нас слишком рано испытает разочарование. Я бы хотела найти человека, который мог бы любить меня, не занимаясь со мной сексом. Я продолжала выходить замуж, потому что искала такого мужчину. Но не находила. Все мои мужья… Я покинула их, убежала. Как иногда убегаю с фильмов. Но они знали до моего бегства… что ничего не вышло, и оставляли меня в одиночестве раньше… задолго до моего ухода. Я чувствовала их разочарование и то, что они в любой момент могли покинуть меня. И уходила сама. Затем начинала искать дальше.

Один врач объяснил мне природу моей привлекательности. Почему я стала секс-символом. Я позволяю каждому мужчине, живущему на земле, ощущать, что я ищу именно его. Однажды я провела уик-энд с этим доктором. Он сказал, что хочет выяснить с помощью личного опыта, в чем заключается моя проблема. Он так и не объяснил мне это. Вскоре я перестала посещать его. Он звонил мне в течение нескольких месяцев. Просил о свидании. Не знаю, почему. С ним все было не лучше, чем с другими. Он только говорил больше. До. И после. Во время акта он молчал. Не издавал никаких звуков. Но потом долго говорил со мной. Обо мне. Словно я была шлюхой, и он расплачивался со мной так, как умел.

Он был прав в одном. Я действительно ищу. И если это видно на экране, то именно по этой причине я — секс-символ. Разве не странно? Кто-то получает миллионы долларов, потому что девушка не может найти то, что ей нужно. Ты ведь тоже такой, да?

— Какой?

Неожиданный вопрос смутил Джока.

— Вечно в поиске. Каждый раз, когда ты был со мной, я говорила себе: он ищет, ему что-то нужно от меня. Порой я думала, что дело в картине. Он ведет себя так, потому что хочет снимать меня. Потом я думала — нет, я нужна ему не для фильма. Трахая Дейзи Доннелл, он ощущает себя важной персоной.

Грубое слово, слетевшее с уст маленькой одинокой девочки, оскорбило слух Джока. Он не раз слышал, как его произносили женщины. Привык к этому. Но когда его произнесла Дейзи, Джок почувствовал себя оскорбленным. Хотя и считал, что никто не в силах оскорбить его.

— Но, — сказала себе я, — он имел других звезд. Это известно всем. Так он получил свое прозвище. Джок-Сок Финли. Тогда в чем дело? Что ему нужно от меня? Он хочет доказать, что способен сделать из меня актрису? Или что он — единственный мужчина, способный разбудить Дейзи Доннелл? Я этого не знала и сейчас не знаю. Мне даже нет до этого дела.

Тут есть один положительный момент. Я избавлена от сентиментальных воспоминаний. Кроме моего первого мужа, на свете нет ни одного мужчины, с которым я хотела бы возобновить связь в надежде, что все будет по-другому. Для меня мужчины — это города, в которых я была и куда не хочу возвращаться. Следующий мужчина окажется тем самым… Ты думаешь, он умрет? — внезапно спросила она.

— Сейчас в больницах творят чудеса. Пейсмейкеры, электрические стимуляторы. Трансплантации. Есть много способов одолеть сердечный приступ, — сказал Джок, думая о последствиях случившегося для картины.

— Я не прошу, чтобы он полностью выздоровел, и готова ухаживать за ним до конца его жизни. Что бы ни случилось. Я переживу, если даже скажут, что он не сможет… Я слышала от мужчин… Однажды у меня был агент… Пожилой человек… Он сказал, что совершить половой акт для него — это все равно что подняться бегом на шестой этаж. После тяжелого сердечного приступа мужчине не разрешают… заниматься этим. Я не очень огорчусь… Если я смогу просто ухаживать за ним, этого будет достаточно. Я люблю его. Это правда. Ради того, чтобы он остался в живых, я согласна отказаться от всех мужчин до конца жизни.

Джок знал, что любое его слово заставит ее замолчать. Он не отрывал взгляда от бетонной дороги, которая казалась белой под лунным светом.

— Я… сочинила одну историю. Для статьи в «Лайфе». Кажется, она понравилась той журналистке. Историю включили в очерк. Люди говорили о ней. Я сказала, что, когда я была маленькой девочкой, меня изнасиловал отчим. На самом деле этого не было. Я все придумала. Как бы выглядело, если бы все узнали, что секс-символ равнодушен к сексу? Просто терпит его… даже ненавидит. Поэтому я сочинила историю. Я подумала, люди скажут — неудивительно, что бедняжка испытывает такие чувства. Я поведала ее доктору. Не тому, с которым я провела уик-энд. Другому. Пожилому. Он сказал, что это все равно — придумала я ее или нет. Важно, что она пришла мне в голову.

Он заставил меня произнести вслух слово «фак». В его кабинете. Каждый раз, когда я пыталась использовать менее грубый синоним, он заставлял меня сказать «фак». Однажды он велел мне повторять это слово в течение пяти минут, чтобы я избавилась от внутреннего барьера.

Потом он заставил меня произнести слово «сосать». Он старался убедить меня в том, что я хочу делать именно это. Что я боюсь, стесняюсь произнести это слово или совершить такое действие. Я сказала ему, что делала это и не получила удовольствия. Он, похоже, был сильно разочарован. Мне казалось, что он, доктор, разменявший седьмой десяток, поступает гадко, заставляя меня произносить такие слова.

Отчасти это было забавным. Как он сам говорил «фак» с венским акцентом. Это звучало почти ласково.

Он не умрет! — воскликнула внезапно Дейзи. — Ему не дадут умереть.

Она молчала до конца поездки.

Они выехали на участок дороги, проходившей через маленький городок и освещенный фонарями. Когда по сторонам замелькали темные витрины и фасады домов, Джок понял, что он мчится, не зная, где находится больница. Он затормозил так резко, что мощную машину едва не занесло на сухом покрытии. Слой пыли сыграл роль масляного пятна. Он медленно поехал по улице, ища глазами указатель, который должен был скоро появиться. Он увидел его перед перекрестком. Стрелка с надписью «Больница» указывала налево.

Они приблизились к длинному одноэтажному зданию. Дейзи стала напряженной, сжалась, побледнела. Она плотнее запахнула шубу. Сейчас ей предстояло узнать правду. От этого она стала мерзнуть сильнее, чем во время поездки на автомобиле, мчавшемся сквозь холодный воздух со скоростью сто двадцать пять миль в час.

Джок остановился перед стеклянной дверью больницы. Дейзи взяла Джока за руку тремя пальцами. Они вошли в здание.

В конце длинного безлюдного коридора они увидели полицейского; он составлял рапорт, используя вместо стола стену. Джок и Дейзи пошли по коридору. Девушка по-прежнему держала Джока за руку. Ее пальцы были ледяными.

Они увидели дверь с надписью «Интенсивная терапия. Посетителям вход воспрещен». Дейзи, кажется, испытала облегчение, поняв, что не сможет войти внутрь.

— Им занимаются три врача, — сообщил полицейский.

Джок кивнул, подумал и осторожно приоткрыл дверь. Он мало что увидел. Три доктора и две медсестры закрывали собой Карра. Актер лежал на носилках, которые вкатили в комнату. То, что Карра не решились положить на обычную койку, было плохим признаком. Джока наконец заметили. Один из врачей произнес:

— Закройте дверь!

Финли сделал шаг назад; дверь закрылась. Он успел услышать слова доктора:

— Дайте ему немного. Чем мы рискуем?

Джок надеялся, что Дейзи этого не услышала. Она действительно не услышала этих фраз. Девушка стояла прислонившись к противоположной стене. Она отвернулась от двери и смотрела в конец коридора, где уже собрались медсестры и санитарки, желавшие поглядеть на кинозвезду.

Ее белокурая головка прижалась к бледно-зеленой стене. Лицо Дейзи побелело. Она была несчастным ребенком, отец которого умирал. Девушка не знала, что сказать, как вести себя, что делать.

Некоторые события всегда застают человека врасплох. Он не успевает к ним подготовиться. Дейзи заметила разглядывающих ее медсестер. Она отвернулась. Ей не хотелось смотреть на них. Джок шагнул к Дейзи, обнял девушку. Она охотно спрятала свое лицо, уткнувшись им в плечо Джока.

— Ему не дадут, — сказала она. — Он не…

— Я могу принести ей что-нибудь выпить, — тихо предложил полицейский. — Кофе?

Джок кивнул, чтобы избавиться от него. Полицейский зашагал по коридору в сторону медсестер.

Дверь отделения интенсивной терапии открылась. Джок посмотрел на врача. Дейзи не подняла голову, по-прежнему скрывая свое лицо. Взгляд Джока был вопросительным, в его глазах застыла мольба. Он молча просил доктора пощадить Дейзи. Врач понимающе кивнул.

— Мы контролируем ситуацию, — сказал он. — Она прояснится через двенадцать часов. Если приступ не повторится.

Джок кивнул.

— О'кей. О'кей.

Он посмотрел на доктора, которому не хотелось, чтобы его слова были процитированы и истолкованы превратно. Дейзи кивнула. Она восприняла только то, что могла воспринять.

— Мы можем зайти к нему? — спросила врача девушка.

Джок посмотрел на доктора, который покачал головой.

— Нам лучше подождать, — тихо произнес Джок.

— Комната для посетителей находится в начале коридора, — сказал доктор.

Прошел почти час. Они сидели в комнате для посетителей. Дейзи молчала. Джок наблюдал за ней. Думал. Гадал. Если Карр умрет, как это отразится на судьбе картины? На нем самом? Что произойдет, если Текс заговорит, и все узнают правду? Как отреагирует студия? Страховая компания? Как все это повлияет на карьеру Джока Финли?

В человеке просыпается совесть перед лицом справедливого обвинения. Он укоряет себя, когда события обрели необратимый характер. Если Карр умрет, говорил себе Джок, я позабочусь о Дейзи, женюсь на ней, никогда не буду к ней прикасаться, заведу раздельные спальни. Сделаю все… Если только эта история не получит огласку… Если не разразится скандал.

Киностудии порой ведут себя странно, напомнил он себе. В течение нескольких лет после нашумевшего дела Ингрид Бергман ни одна студия не желала иметь дело с актрисой. Они провозгласили ее всемирным символом сексуальности и любви, а затем отвергли, потому что оказалось, что в реальной жизни она не обладала теми качествами, которые студии ищут в звездах. Они могут проявить солидарность и отомстить Джоку Финли. Шоу-бизнес находится в зависимости от общественного мнения.

Хозяева и президенты телекомпаний выкачивают доллары из любых программ — неэтичных, жестоких, лживых. Затем вспыхивает публичный скандал, и администрация, демонстрируя свое раскаяние, увольняет людей, которые делали для нее деньги. Увольняют всегда стрелочников. Боссы нанимают новых людей для создания новых программ. Или фильмов.

В нынешнем случае президент и глава студии объявят и докажут, что они не знали о том, что Текс не дал успокоительное мустангу. Обманутые боссы в праведном гневе без колебаний уничтожат Джока.

Конечно, он сможет уехать в Европу. Снимать фильм там. Но он недавно вернулся из Европы. Обрел пристанище в своей стране. Да, его прогнали из Лондона. Он может отправиться в Италию. Или Югославию. Сейчас в Югославии снимают много картин. В Риме есть Понти. Они познакомились на коктейле в «Дорчестере» перед отъездом Джока из Лондона. Понти сказал: «Малыш, мы должны когда-нибудь сделать фильм вместе».

Они всегда так говорят. С этих слов Тони начинал любую беседу. И заканчивал ее ими. По слухам, однажды он сказал это хохмачу-таксисту и впоследствии дал ему роль в фильме.

Однако никто не снимает ни с кем фильм, пока кто-то третий не предоставит деньги. Это правило номер один в кинобизнесе. И в театре.

Джок боялся, что, если его поступок станет известен, люди вроде Тони занесут его в черный список. И тогда пусть он попробует пригласить звезду! А без участия звезды никакой фильм не принесет прибыли! Талант, сценарий не имеют значения. Весь этот чертов бизнес зависит от звезд!

Если он, Джок, обретет репутацию убийцы, это станет его концом.

Прошло минут тридцать. Из «Интенсивной терапии» не было вестей. Врач ни разу не появился в комнате для посетителей. Только однажды зашла медсестра, чтобы предложить Дейзи кофе или успокоительное. Джок услышал голоса, шум. Он покинул Дейзи, чтобы выяснить, в чем дело. Похоже, его опасения оправдались. Репортеры что-то пронюхали? Скоро здесь появится толпа фотографов, операторов с телекамерами. Они будут шпионить, искать сенсацию.

Направившись по коридору к выходу, Джок понял, что прибыли люди с натуры. Впереди шел Аксель. Мэннинг старался не отставать от тренера. Джо Голденберг не поспевал за ним. В конце процессии шел ассистент Джока. И еще один человек — высокий, худой, с загорелым красноватым лицом. Текс.

Остальные — это понятно, сказал себе Джок. Но Текс? Что он здесь делает? Джок зашагал им навстречу и жестом потребовал тишины. Когда они встретились, Джок прошептал:

— Он в «Интенсивной терапии». Похоже, все обойдется. Успокойтесь. Ждите здесь.

Они направились в комнату для посетителей. Новое виниловое покрытие поглощало шум шагов. Режиссер пропустил людей вперед; он взял Лестера за рукав. Когда все остальные вошли в комнату, режиссер, указав на Текса, спросил:

— Что он здесь делает?

— Он вел машину. Он один знал дорогу.

Испытав облегчение, Финли направился в комнату ожидания. Он увидел, что Мэннинг снимает Дейзи. Она находилась в прострации, ничего не замечала вокруг себя, не слышала щелканья его «Минокса», который фотограф использовал с точностью и быстротой хирурга. Беззащитное, потрясенное лицо девушки выдавало все.

Джок встал между ней и Мэннингом и резко прошептал:

— Черт возьми! Не сейчас!

Но Мэннинг, привыкший фотографировать там, где это запрещено, быстро обошел Джока, чтобы сделать очередной снимок. Режиссер схватил его за рукав куртки, повернул Мэннинга так, что ноги фотографа едва не оторвались от земли. Затем Финли ощутил на своем плече сильную руку, сжавшую столь чувствительный нервный узел, что он не только отпустил Мэннинга, но и едва не рухнул сам на пол. Обернувшись, он увидел Акселя, показавшегося ему гигантом.

— Чертов гомик! — яростно прошептал Джок.

Аксель приложил дополнительное усилие. Джок ахнул от боли. Затем Аксель отпустил его. Все это время Мэннинг снимал Дейзи. Девушка подняла глаза; они были влажными, но она не плакала. Слезы заволокли глаза, не смея пролиться.

Внезапно, без предупреждения, Мэннинг повернулся к Джоку и сфотографировал его шесть раз подряд крупным планом. Эти снимки, выложенные в ряд один за другим, говорили о многом. О возмущении, чувстве вины, ненависти к фотографу, о готовности Джока броситься на него.

Джок отвернулся, сел возле Дейзи. Позже Марти Уайт похвалит Джока за это. Одним из наиболее известных снимков года станет фотография, на которой режиссер и звезда, едва не плача, сидят рядом в ожидании известий о состоянии Короля.

Дейзи не могла расслабиться, она отказывалась от успокоительного и хотела увидеть Карра. Джок наконец уговорил врачей. Он подвел ее к двери и остановился — зайти позволили только девушке. Она сняла туфли, чтобы двигаться бесшумно. Зашагала в чулках по полу.

Карр находился под кислородной палаткой. С одной стороны кровати стоял врач, с другой — медсестра. Электрические приборы с зеленоватыми экранами регистрировали состояние больного. Импульсы бежали слева направо, потом снова появлялись в левой части экрана. То, что все существенные параметры организма, определяющие его близость к смерти, находились под контролем врачей, давало утешение. Здесь не было секретов, кроме одного. Случится ли новый приступ?

Дейзи не понимала этого. Она удостоверилась в том, что Карр жив, дышит, его сердце бьется. Но она не знала, что оно работает плохо. Уже появились признаки фибриляции.

Доктор улыбнулся ей, кивнул. Дейзи ответила на улыбку. Из ее глаз потекли слезы. То ли от облегчения, то ли оттого, что она увидела Преса в окружении приборов и оборудования, то ли оттого, что улыбка доктора не вселила в нее уверенность. Дейзи повернулась, медсестра взяла ее под руку и увела.

Дейзи, приняв снотворное, расположилась в одной из свободных комнат неподалеку от «Интенсивной терапии». Когда она задремала, Джок покинул ее. Он вышел в коридор и через стеклянную входную дверь увидел в его конце первые розовые лучи. В пустыне начинался рассвет. Джок пошел по коридору, миновал комнату для посетителей, не заглянув в нее.

К нему приблизился Джо Голденберг.

— Ну, как он? — спросил Джо. — Я молю Господа… Надеюсь, он выживет. Это в ваших интересах.

Слова маленького человека прозвучали мстительно, обвиняюще.

Джок резко повернулся; маленький человек не отступил; он стоял перед Джоком, словно бросая ему вызов, предлагая ударить. Финли схватил Голденберга за вельветовый пиджак. Но маленький человек с силой, которой нельзя было ожидать от него, освободился от рук Джока и отбросил их в сторону.

— Вы всем намерены заткнуть рот таким способом? — спросил Джо. — Слишком многие видели это. День за днем. Вы преследовали этого человека, давили на него. Я умолял вас не делать этого. Но вы подстегивали его гордость. Пробуждали воспоминания о былом величии. Распинали Карра его собственной молодостью. Любой обыкновенный человек остается молодым только в памяти других людей. Но киноактер может возвращаться в прошлое, видеть, как он двигался, целовал девушек, ездил верхом, брал препятствия, забирался на стены, дрался. Он может увидеть это на экране. И затем умереть, пытаясь подражать самому себе.

Впервые Голденберг так говорил с Джоком, смело бросая обвинения прямо ему в лицо.

— Да, — продолжил Голденберг. — Именно это он и делал. Каждый раз перед началом съемок Карр просил меня показать старые ленты и с упоением просматривал их. Я умолял его не сниматься в этой картине. Но вы с вашими разговорами о новом Престоне Карре! О его последнем шедевре! О шансе сыграть серьезную, значительную роль! Он не стремился быть звездой. Но хотел, чтобы его считали хорошим актером. Вы нашли слабость Карра и убили его!

— Он не умер. Он не умрет, — сказал Джок и направился к двери, к солнечному свету.

Утренний воздух раздражал своей сухостью нос. Ветра не было. Неподвижный, чистый, сухой воздух после кондиционируемой атмосферы больницы казался ненатуральным, искусственным. Затем Джок ощутил сладковатые запахи пустыни, понял, что этот воздух — настоящий, и задышал глубоко.

Только позже Джок заметил Текса, сидевшего за рулем автомобиля, на котором люди приехали из лагеря. Текс смотрел на режиссера. В первый момент Джок решил подойти к старшему конюху и поговорить с ним, но потом передумал. Чем меньше слов, тем меньше неправильных интерпретаций. Но Текс вышел из машины и шагнул к нему. Теперь беседы не избежать, понял Джок.

— Есть новости? — спросил Текс, доставая сигареты из кармана рубашки.

Джок покачал головой. Текс закурил.

— Можете не волноваться. Наш договор остается в силе. Если он ничего не скажет, я тоже буду молчать.

Джок знал, что отвечать опасно, поэтому он только кивнул — задумчиво, понимающе. Этим он как бы сказал: «Мы заключили сейчас джентльменское соглашение». Подобное соглашение нельзя процитировать. Неправильно истолковать. Все сказал Текс, Джок не произнес ни слова, поэтому ему будет не от чего отказываться, нечего объяснять и отрицать.

Но это успокоение было слабым, временным. Кто знает, когда Текс поведает всю историю? Возможно, это произойдет на съемках другой картины, когда работа будет прервана из-за непогоды, и люди начнут рассказывать друг другу впечатляющие истории из прошлого. В паузах между дублями, во время перелетов на натуру и обратно люди из шоу-бизнеса становятся удивительно откровенными, способными рассказать любую историю из их собственной жизни.

Но сейчас Текс заверил Джока в том, что будет молчать.

Джок посмотрел на улицу — сначала в одну сторону, потом в другую. Увидел красные неоновые буквы — «Столовая».

— Выпьете кофе? — спросил он Текса.

— Уже выпил, — ответил Текс, возвращаясь к машине.

Джок зашагал по улице. Высокий, худой, с загорелым лицом, он казался уроженцем пустыни. Увидев свое отражение в витрине химчистки, Джок подумал: «Как я попал сюда? Почему я иду по улице маленького пустынного городка, спрашивая себя, умрет или выживет величайший киноактер мира? Я сделал это. Я! Джек Финсток. Джок Финли. И, если я проявлю неосторожность, если эта непростая ситуация завершится бедой, я снова окажусь на Востоке, на Бродвее, буду искать хороший сценарий, спонсора, звезду. Хотя, наверно, ни одна звезда не пожелает работать с Джоком Финли».

Он дошел до столовой. Взялся за дверную ручку и увидел Мэннинга, который пил за стойкой кофе с Акселем.

Джок повернулся и хотел уйти, но Мэннинг увидел его. Финли понял это и вошел в столовую. Он направился к отдельной кабинке с пластмассовой скамьей и столом противного желтоватого цвета.

— Кофе? Булочку? — спросил человек, стоявший за стойкой.

Джок кивнул.

Человек налил кофе в пластмассовую чашку, положил вчерашнюю булочку на пластмассовую тарелку и поставил все это перед Джоком. Режиссер заметил, что Мэннинг и Аксель обменялись фразами. Аксель встал, купил пачку сигарет в автомате у двери и покинул столовую.

Финли помешал ложечкой кофе. Взял булочку, но глазурь была засохшей, ненатуральной. Финли положил булочку обратно на тарелку.

К нему приблизился Мэннинг.

— Позволите?

— Да, — буркнул Джок.

Мэннинг непринужденно, изящно сел. Молча посмотрел на Джока. Режиссер поднял чашку, отпил кофе. Он был слишком горячий.

— Кофе всегда бывает либо слишком горячий, либо слишком холодный, — смущенно заметил Джок.

— Я не понимаю кое-что, — сказал Мэннинг. — Один снимок, который я сделал. Он сразу вызвал у меня беспокойство. И до сих пор будоражит меня. И Акселя тоже.

Последняя фраза была произнесена с вызовом. Мэннинг ожидал, что Джок отреагирует, возможно, скажет нечто враждебное, резкое. Но Джок продолжал потягивать кофе.

— Аксель хорошо его знает. Давно знает. Но даже он не смог понять это, когда я показал ему снимок.

Мэннинг сунул руку в карман рубашки, достал оттуда фотографию, защищенную с обеих сторон кусочками целлофана. Положил ее перед Джоком.

На фотографии Карр был запечатлен в тот момент, когда он обнаружил, что большой мустанг не получил успокоительного. Могучий зверь сражался с человеком. Престон Карр понял — Джок Финли сделал то, что актер на протяжении всей работы просил его не делать. Финли поймал Карра врасплох. Перед камерой. Престон Карр взвешивал, не прервать ли ему съемку, не наброситься ли на Джока Финли, разоблачить его перед всей съемочной группой.

Мэннинг уловил этот момент не случайно. Мрачное, страдальческое лицо Карра говорило обо всем весьма красноречиво.

— Что, по-вашему, произошло? — спросил Мэннинг.

Джок покачал головой.

— А что вы думаете поэтому поводу? — уклончиво отозвался он.

— Я думаю, — произнес Мэннинг, — он почувствовал что-то в себе, заставившее его заколебаться, усомниться в том, что он способен это сделать. Может быть, ощутил сильную боль. Он никогда не признавался в этом никому, кроме Акселя. Даже доктору. Аксель считает, что в тот момент он почувствовал сильную боль и задумался о том, что ему делать — выйти из игры или продолжить сцену.

— Это возможно, — согласился Джок. — Чем дольше смотришь на фотографию, тем более вероятным это кажется.

— Так думает Аксель, — сказал Мэннинг, ясно давая понять, что есть другие мнения.

Джок испытал соблазн посмотреть через стол в зеленые глаза гомосексуалиста, который тонко, но недвусмысленно обвинял режиссера. Джок отодвинул от себя фотографию.

— А я думаю, — сказал Мэннинг, — он почувствовал что-то, не имеющее отношения к его здоровью. Связанное с животным. Мустанг повел себя необычно, не так, как его предшественники.

— Он был более крупным, сильным, — ответил Джок.

— Да, верно. Но, очевидно, произошло что-то еще. Как вы думаете, животное получило ту дозу успокоительного, которую попросил дать ему Карр?

— Негодяй! Голубой негодяй! Ты пытаешься отомстить мне своими подлыми обвинениями за то, что я разоблачил вас с Акселем!

Служащий столовой, резавший овощи, вышел из кухни и испуганно уставился на Джока и Мэннинга, поднявшихся из-за стола. Протянув руки, Джок схватил Мэннинга за куртку и закричал:

— Чертов гомик, если ты попробуешь оклеветать меня, я учиню иск тебе и твоему журналу на пятьдесят миллионов долларов! И расскажу о тебе все! Поведаю, чем вы занимались, когда Акселю следовало находиться возле Карра, заботиться о нем!

Джок почувствовал бы себя лучше, если бы Мэннинг побледнел, покраснел, выдал свой страх перед многомиллионным иском. Но фотограф стоял с невозмутимым видом, упираясь бедрами в стол, поскольку Джок по-прежнему держал его за кожаную куртку. Мэннинг не оказывал сопротивления, не вырывался.

Наконец Джок отпустил его. Не потрудившись забрать фотографию, Мэннинг покинул столовую. Джок посмотрел на снимок, взял его, сунул в карман. И вдруг заметил, что бармен смотрит на него.

— Возможно, когда-нибудь вам придется давать показания обо всем этом! О том, как этот гомик… пытался шантажировать меня! Потому что я узнал об их связи!

Джок понял, что его слова звучат слишком мелодраматично.

— В нашем бизнесе полно таких дегенератов. Они опасны. Им нравятся только подобные им! Они ненавидят всех остальных! Пытаются их уничтожить. Извините за эту сцену!

— Все в порядке, — сказал бармен. — Вы думаете, он поправится? Я имею в виду мистера Карра.

— Пока что надежда есть, — Джок скрестил пальцы.

Бросив на стойку доллар, он пошел к двери.

Выйдя на улицу, он увидел вдали автомобиль, въехавший в город на большой скорости. За ним следовали еще две машины. Завершал маленькую колонну полицейский автомобиль с красным «маячком». Джок понял, что газетчики уже узнали о случившемся. Теперь они повалят сюда толпой. Через несколько часов в больнице появятся репортеры из всех журналов, агентств, телекомпаний.

Джок зашагал к больнице. Когда он оказался у двери, газетчики и фотографы уже начали выбираться из машин. Они оккупировали больницу, как русские оккупируют маленькую страну-сателлит: внезапно, огромной армией, сметая все преграды. Казалось, пресса находится везде — в приемной, возле двери «Интенсивной терапии», в комнате для посетителей, в коридоре. Доктора удивлялись тому, как много знают репортеры о симптомах, опасностях и прогнозе сердечного приступа.

Джок, Аксель, Мэннинг и Джо собрали репортеров в маленькой комнате для посетителей, чтобы провести нечто вроде пресс-конференции.

Финли объяснил журналистам, что Престон Карр заболел после банкета, устроенного по случаю завершения съемок. Сначала показалось, что его недомогание вызвано неумеренностью в еде. Его отвезли в больницу. Там было установлено, что у Карра случился незначительный сердечный приступ.

После такого вступления Джок представил собравшимся главного врача. Этот мрачного вида человек, разменявший шестой десяток, впервые за всю свою карьеру оказался перед камерой. Врач с самого начала дал ясно понять, что он борется за жизнь тяжелобольного человека. Он старался говорить спокойно и честно, подробно рассказал о результатах ЭКГ и других симптомах, которые еще несколько лет назад медицинская этика не позволяла обсуждать с кем-либо, кроме родственников пациента. Но пристальный взгляд телекамер и охватившее врачей стремление к известности изменили это положение.

После того как врач объяснил серьезность ситуации и подробно описал состояние больного, журналисты начали задавать вопросы, касавшиеся работы различных органов Карра. Доктор ответил на них под щелканье фотокамер. Не имея возможности сфотографировать знаменитого пациента, репортеры довольствовались тем, что снимали врача.

Финли с отвращением наблюдал за проявлением организованного вульгарного любопытства. Он не мог разделять его. Медсестра, потянув Джока за рукав, попросила его выйти из комнаты. Он сделал это. Он боялся новостей из «Интенсивной терапии». На самом деле ему звонили по всем трем больничным телефонам.

Джок отправился в кабинет администратора. Оттуда, через застекленное окно, он видел пульт и дежурного оператора. Он взял трубку и услышал знакомый голос:

— Я имею право! Мистер Финли здоров! Вы должны позвать его к телефону! Он — мой клиент…

Джок успокоил рассерженного Филина:

— Марти… я здесь.

— Слава Богу! — сказал маленький человек. — Ну, что произошло?

— Это сердце. Похоже, дела плохи.

— Замолчи! — выпалил Филин. — Не говори этого. Ты не врач. Сохраняй внешнее спокойствие, пока это возможно. А теперь скажи мне — ты закончил съемку?

— Все закончено. До последнего фунта пленки.

Он почувствовал, что Марти Уайт успокоился. Теперь Филин мог поинтересоваться подробностями.

— Как это случилось?

— Он трахался.

— Трахался? С ней? Малыш, если бы ты знал, как часто мне доводилось слышать: «Она способна угробить в постели любого мужчину, и это будет прекрасной смертью». На самом деле так и случилось.

Помолчав мгновение, Филин заговорил снова:

— Послушай, малыш, не раскрывай рта! Будь молчаливым героем. Страдай. Но ничего не говори. До нужного момента. Затем ты сделаешь публичное заявление. Отдашь последний долг.

— Марти, тебе известно его состояние?

— Его личный доктор звонил в больницу. Примерно полтора часа тому назад. Я услышал правду. Дела Карра плохи. Если врачам удастся поддерживать в нем жизнь еще сорок восемь часов, он получит шанс. Это самый оптимистический прогноз.

— Мне этого не сказали, — произнес Джок.

— Замолчи! Не говори ничего! Если я что-то узнаю, я свяжусь с тобой.

Марти положил трубку. По другому телефону Джоку звонил глава студии, возвращавшийся из Мадрида на Побережье через Нью-Йорк. Глава студии находился в кабинете у президента кинокомпании. Они могли говорить одновременно.

— Вы меня слышите, Финли? — спросил президент. — Где вы были? Вам следовало позвонить нам, а не вынуждать нас искать вас по всей Неваде!

Глава студии, похоже, обиделся и за себя, и за президента.

— Я здесь! В больнице! — сердито произнес Джок.

— Что случилось? — спросил президент.

Джок рассказал всю историю, умолчав о том, чем занимался Престон Карр перед сердечным приступом. Когда Джок перестал говорить, президент, пытаясь скрыть свое волнение, спросил:

— Вы закончили снимать?

— По какому поводу я устроил банкет?

— Да, верно.

Трудно объяснить акционерам, что иногда происходят такие случайности, как сердечный приступ. Акционеры — безжалостное племя. Они требуют от президентов дара предвидения, которого лишены сами.

Как и в случае с Марти, беседа потекла менее напряженно после того, как президент узнал о завершении съемок.

— Конджерс займется прессой. Он уже в пути. Ничего сами не говорите.

— Что, по-вашему, можно тут сказать? — взорвался Джок.

— Успокойтесь, успокойтесь. Я знаю, как вы привязались к старику. Я хочу сказать лишь следующее — не говорите и не делайте под влиянием стресса ничего такого, что впоследствии смогут превратно истолковать, — сказал президент.

— Например? — произнес Джок.

— Пленка уже лежит в коробках? Берегите ее. Если фильм действительно так хорош, как говорят, и если он станет его последним фильмом, он может оказаться бесценным. Прибыль от проката в Штатах составит не меньше десяти миллионов. Его смерть станет сенсацией. Мировой сенсацией!

— Спасибо, — с нужной долей горечи сказал Джок.

— Вы — художник. И были его другом, но я — бизнесмен и должен отчитываться. Перед банками. Акционерами. Нам приходится касаться неприятных моментов. Думаете, мне это нравится? Но это — моя работа. Вы одержали творческую победу. Сберегите ее. Не совершите какого-нибудь глупого, эмоционального поступка. Не скажите что-нибудь лишнее. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал Джок. — Я работал с этим человеком, знаю его, уважаю, люблю. Да, люблю его. Он — великий актер. Видеть Карра в таком состоянии нелегко…

— Мы понимаем. Мы понимаем. Когда мы получим смонтированный материал?

— Не знаю. Я не уеду отсюда, пока Карр не начнет поправляться.

— Конечно, конечно, — сказал президент. — Поговорим позже.

Прошло сорок восемь часов. Состояние Карра не улучшилось. Но оно также и не ухудшилось, что было маленькой победой.

К концу второго дня разочарованные отсутствием новостей репортеры начали разъезжаться. Если они приехали сюда взбудораженными, бодрыми, то покидали больницу разочарованными, обманутыми, раздраженными. Престон Карр подвел их. Он был обязан умереть, потому что газетчики примчались сюда, чтобы осветить это событие в прессе.

Больница и город успокоились. Дейзи, почти всегда имевшей дело с молодыми людьми, приходилось заботиться лишь о тех, кто страдал от похмелья или простуды. Теперь она впервые преданно ждала, улыбалась, держала Карра за руку, поила его охлажденным соком, мыла вместе с санитаркой.

Других посетителей к Карру не допускали. Ни Джока, ни Джо Голденберга. На третий день, убедившись в том, что врачи контролируют состояние Карра и ухудшения не ожидается, Джо решил вернуться в Лос-Анджелес. Когда Дейзи сказала об этом Престону, актер попросил, чтобы Джо пропустили в палату. Доктор согласился неохотно. Пять минут. Не больше. Возле Карра будет находиться только один человек. Поэтому Джо встретился в Карром наедине.

Когда Джо вышел из палаты, Джок шагнул к оператору.

— Как он? Как выглядит? Он что-то сказал?

— Только то, что он испытывает усталость.

— И все? За пять минут?

— Он сказал кое-что еще.

— Например? — тотчас спросил Джок.

— Ну, еще то, что он с удовольствием работал со мной. Что я должен приехать к нему на ранчо, когда он поправится. Подобные вещи.

Узнав, что Карр не говорил о нем, Джок испытал облегчение.

— Он не потерял надежды. Доктор считает, что душевный настрой пациента очень важен в таких случаях.

— Да? — недоверчиво сказал Джо. — Для меня важнее результаты ЭКГ.

— Послушайте, Джо, спасибо за все. До встречи в Лос-Анджелесе?

Джо не отреагировал.

— Скоро мы снова будет работать вместе. Я приглашу вас снимать мою новую картину. Надеюсь, что вы будете свободны, — сказал Джок.

— Не утруждайте себя, — с грустью и раздражением отозвался Джо. — Когда вы, молодые негодяи, поймете, что величие другого человека не принижает вас? То, что он — великий киноактер, не умаляет вашего режиссерского таланта. Вам следовало ценить Карра, любить его. Не питать к нему ненависти.

Но сегодня, благодаря вам, молодым режиссерам и актерам, жестокость стала образом жизни. Вы используете фильмы в качестве оружия, выражаете с их помощью собственную враждебность. И пока критики страдают той же болезнью, потакают вашей болезни, вас будут считать великим.

Но только не я! Я старомоден. Ценю мягкость. Мне нравятся порядочные, добрые люди. Я ценю в людях гордость, а не высокомерие. Считаю, что талант налагает на человека обязательства. По-моему, ваш талант не дает вам права быть безжалостным негодяем.

И знаю одно. Я не хочу больше снимать фильмы. С такими жестокими людьми, как вы. Эта картина станет моей последней. Я рад, что работа закончена. Я оказался свидетелем убийства.

Джо зашагал по коридору к выходу; он нес маленький чемоданчик с личными вещами и походил скорее на портного, чем на одного из лучших в мире кинооператоров, возвращающегося в свой дом стоимостью триста тысяч долларов.

Шестнадцатая глава

Трижды в течение этого дня Джок звонил Мэри. Как идет монтаж? Когда он сможет увидеть готовый материал? Он хотел просмотреть его первым. Раньше главы студии, который уже два дня находился в Лос-Анджелесе. Мэри в своей сдержанной манере заверила Джока в том, что работа продвигается успешно. Первый вариант будет готов через пять дней. Последние реакции Карра, его крупные планы оказались очень хорошими, они работали на образ. Сейчас, когда мир знал о его болезни, эти кадры приобрели особое значение. Приближающийся недуг отражался в глазах Карра, на его красивом усталом лице.

Мэри предупредила Джока о том, что работа по монтажу множественного изображения будет сложной и займет недели. Но они располагали всем необходимым материалом. Весь эпизод уже существовал в ее воображении. Беседа с Мэри взбодрила Джока. Она никогда не лгала, трезво оценивала удачи и трудности.

Если за ближайшие двадцать четыре часа Карру не станет хуже, сказал себе Джок, я уеду в Лос-Анджелес. Но прежде он хотел поговорить с Престоном Карром. Должен был поговорить с ним! Однако доктор не подпускал к больному.

Днем, устав бродить по маленькой современной больнице, расположенной в небольшом, пыльном городке, Джок сел в «феррари» и поехал на натуру. Он мчался со скоростью восемьдесят пять миль в час, наслаждался обдувавшим его ветром, ощущением движения, свободой, сиюминутным отсутствием серьезных проблем. Избавившись от тревог и хлопот, связанных с постановкой фильма, он почувствовал усталость.

В лице Джока Финли слово «усталость» имело два значения. Он устал от того, что мало спал за последние четыре дня. Постоянно ждал новостей, проводил большую часть суток в больнице, водил Дейзи на ленч, обед. Говорил с ней, ободрял ее. Не занимался с ней любовью, хотя и провел с Дейзи две ночи. После того, что она сказала ему в машине, он не смог бы иметь с ней сексуальные отношения. Теперь, когда он знал, что она не любит, не хочет заниматься сексом, не получает от этого удовлетворения, близость с Дейзи показалась бы ему мастурбацией.

Две ночи она провела в его объятиях, потому что не могла заснуть даже с помощью таблеток. Джок держал в своих руках самое желанное, самое драгоценное тело на свете и не испытывал даже намека на возбуждение.

Но сейчас, сидя в машине, он почувствовал, что его член ожил, напрягся. Жениться на Дейзи или завести с ней долгий, чудесный роман, изменить ее отношение к сексу, жизни, мужчинам — в этом был вызов. Вырвать ее из странного мира, в котором она жила, преследуемая славой, неспособная выносить бремя ответственности, ищущая нечто такое, что она не могла найти, мечтающая походить на обыкновенных женщин, которые стремятся походить на нее.

Конечно, будет лучше всего, если Карр поправится, женится на ней, будет заботиться о Дейзи до конца своей жизни. Если бы она обрела отца, способного любить ее, если бы эта потребность была удовлетворена, Дейзи, возможно, наконец бы излечилась. Она бы перестала посещать психоаналитиков — этих обманщиков, злоупотреблявших ее доверием. Вот что говорил себе Джок.

Он доехал до места, где ему следовало свернуть с шоссе в пустыню, на дорогу, накатанную машинами их каравана. Указателя, который они установили для посетителей, не было. Приблизившись к лагерю, Джок понял, почему.

Лагерь почти полностью исчез. Уехали грузовики с генераторами, кранами, микрофонными «журавлями», осветительной техникой, кабелями — со всем оборудованием, необходимым для съемки.

Остался лишь грузовик, обслуживавший столовую, и несколько личных трейлеров — Джока, Карра, Дейзи.

Столовую уже разбирали с помощью крана и двух автокаров. Панели складывали в кузова грузовиков. Пройдет еще восемь часов, и от столовой не останется и следа.

Так снимают фильмы. Человек возводит для этого город. Когда съемки заканчиваются, город разбирается.

Джок зашагал по земле, которую он топтал много недель. Или месяцев, лет? Пока идут съемки, для Джока не существует ничего другого. Кажется, что они будут продолжаться вечно. Но вдруг все заканчивается. Как съемки этого фильма. Еще будет монтаж, споры по поводу музыки, звукового сопровождения. Бесчисленные просмотры. Они займут много времени из-за множественного изображения, а также потому, что студия назвала эту картину «большой». Будут потрачены миллионы долларов на рекламу. Студия будет тщательно следить за последними этапами работы. По условиям контракта компания после предварительного монтажа может забрать картину у режиссера и полностью перемонтировать ее.

На самом деле фильм реально принадлежал Джоку Финли до того дня, когда он в последний раз крикнул «Стоп»! Это произошло, когда они снимали Престона Карра, перед его сердечным приступом.

Джока охватило ощущение пустоты. Он шагал по лагерю. Вот здесь стоял проекционный трейлер, в котором он смотрел текущий материал. А здесь — радиотрейлер, куда поступали звонки. Здесь спали люди из операторской группы, вон там — гримеры, костюмеры.

Режиссер поздоровался с рабочими. Один из них поинтересовался, в каком состоянии находится «он». Режиссер ответил, что «он» поправляется. Обрадованные люди продолжили работу.

Финли поднялся по ступеням в свой трейлер. Переложил вещи из шкафа в чемоданы. Взял несколько вариантов сценария, стопки разноцветных листов с доработками. На каждом чемодане и связке он закрепил ярлык с надписью «домой» или «на студию». Позже их доставкой займутся рабочие. Он в последний раз вышел из трейлера, прыгнул в «феррари», медленно тронулся с места. Но Джок не сразу вырулил на грунтовую дорогу, а развернулся и поехал на поле брани, чтобы взглянуть на него.

Найти это место оказалось почти невозможным. Там остались только столбы от загона. То ли ветер, то ли рабочие уничтожили все следы. Джок не мог найти место, где были уложены рельсы для операторской тележки. Лишь пустынная пыль лежала там, где мустанги топтали землю своими острыми копытами. Кое-где виднелись маленькие красные и фиолетовые цветы, свидетельствовавшие о том, что недавно прошел дождь.

Финли приблизился к тому месту, где находился загон. Гордые плененные животные исчезли. Наверно, они вернулись в предгорье, подумал Джок. Внезапно он вспомнил об обещании, данном Карру. Что случилось с тем последним мустангом? Не забыли ли конюхи отправить его на ранчо Карра? В тот момент Джок решил выяснить это. Пройдет время, и он обо всем забудет. Обещания, данные слишком поздно, никогда не выполняются.

Джок в последний раз медленно обвел взглядом поле брани. Здесь человек жил, изнашивал сердце, отдавал все свои силы, талант фильму, который переживет его на сотню лет. Фильму, который будет волновать, развлекать миллионы людей. Джок спрашивал себя, стоит ли результат затраченных усилий. Затем Финли прыгнул в «феррари» и уже собрался умчаться. Но неожиданно для самого себя вылез из машины, затем открыл дверцу, сел в машину, захлопнул дверцу и поехал.

Прибыв в больницу, Джок узнал, что там ничего не изменилось. Карр был в сознании, чувствовал себя так же, правда, спал меньше. ЭКГ оставалась неустойчивой. Он прожил первые пять дней после сердечного приступа, когда отсутствие всяких изменений — это наилучшее, о чем можно мечтать.

Доктора считали желательным, чтобы все, кроме Дейзи, покинули больницу. Хотя только ей одной разрешали заходить к Карру, волнение находившихся в больнице людей передавалось пациенту. Он ощущал его.

Джок обратился к доктору только с одной просьбой. Он хотел увидеть Карра, если это не опасно для пациента. Врач подумал с тем серьезным, озабоченным, мрачным видом, который он научился изображать за два дня пресс-конференций, и наконец ответил:

— Принимая во внимание его состояние, симптомы, усиливающийся интерес к жизни, я скажу «да». Вы можете увидеть его. Но свидание будет коротким. Не волнуйте Карра. Это весьма важно.

— Конечно, — сказал Джок.

Он подошел к двери, тихо открыл ее. Сиделка жестом дала понять, что пациент спит. Джок взглянул на батарею осциллографов. Импульсы равномерно бежали по экранам, вселяя успокоение.

Джок сделал шаг назад. Дейзи бросилась к нему, схватила за руку, взволнованно спросила:

— Что случилось? Что-то не так?

— Ничего, дорогая. Доктор разрешил мне увидеться с ним до моего отъезда. Это хороший признак.

Дейзи кивнула. Любое утешение было желанным и ценным после пяти дней ожидания.

— Я могу сделать для тебя что-нибудь в Лос-Анджелесе? Прислать что-то, позвонить?

Девушка покачала головой. Она боялась попросить что-нибудь. Она хотела только одного — чтобы Карр поправился.

— Если тебе что-то понадобится, звони. И не беспокойся. С ним все будет в порядке. Мы можем договориться прямо сейчас — я приеду на ранчо после того, как вы поженитесь. Мы поговорим обо всем, как в прежние времена. Вот увидишь, — обещал он, надеясь, что его глаза излучают искренность, потому что он видел страх на ее лице. — Сделай для меня кое-что. Улыбнись. Пожалуйста.

Она попыталась улыбнуться. Ее белое, без косметики, лицо, обрамленное светлыми волосами, было прелестным. Но улыбка не задержалась на нем. Потекли слезы. Джоку пришлось крепко обнять девушку. Она прижалась к нему. Он почувствовал, как вздрагивает ее тело. Внезапно Джок заметил, что Мэннинг, стоя в нескольких футах от них, с обычной ловкостью работает своим «Миноксом». Джок метнул в него злой взгляд, дав фотографу возможность сделать еще пару снимков.

Сиделка вышла в коридор. Мистер Карр проснулся. Они могут зайти к нему по очереди. Очень тихо. Ненадолго. Дейзи попросила Джока пройти первым. Она должна привести себя в порядок, убрать следы слез, чтобы Карр увидел улыбающееся, белое лицо со счастливыми глазами. Джок отпустил ее и шагнул к двери.

Он вошел в палату осторожно, стараясь не шуметь; лишь один раз его подошва чиркнула по виниловому полу, заставив Карра открыть глаза. Он посмотрел на Джока, снова сомкнул веки, словно усталость не позволяла ему продемонстрировать интерес или эмоции.

Джок разглядел лицо Карра. Удивительно, как сильно может состариться человек за пять дней. На его голове обнажилась седина, которую он раньше тщательно скрывал. У него начала отрастать белая щетина, в то время как тонкие крашеные усы оставались черными. Щетина подчеркивала складки загорелой кожи, висевшие под нижней челюстью.

Сейчас он не был кинозвездой, Королем. Перед Джоком лежал старый человек.

Карр снова открыл глаза.

— Прес? Привет. Как вы себя чувствуете?

Карр кивнул, давая понять, что находится в удовлетворительном состоянии.

— Хорошо, хорошо, — прошептал Джок.

Карр снова закрыл глаза.

— Вы поправляетесь. Дейзи тоже приходит в себя. Поэтому я возвращаюсь в Лос-Анджелес. Мне кажется, это замечательно, что вы нашли друг друга. Вы нужны друг другу. Все будет потрясающе. Просто потрясающе!

Растерянный, охваченный чувством вины Джок с трудом подбирал слова. Он не нашел более точного слова, чем «потрясающе» — самой расхожей монеты в киноразговорах. Все было как минимум потрясающим. Это означало — да, возможно, неплохо. Или: не беспокойте меня. Этим словом характеризовали картину, погоду, будущую встречу за столом, в постели.

Если оно теряло искренность звучания, его меняли на эпитет «обалденный». Остававшийся таким же пустым.

Джок чувствовал, что слово «потрясающе» зацепилось за его язык, как рыболовный крючок. Он не мог освободиться от него. Новости из Лос-Анджелеса были потрясающими. Почти смонтированный материал был потрясающим. Глава студии радовался тому, что Карр поправляется потрясающе быстро. Когда Джок ездил на натуру, он отметил, с какой потрясающей быстротой рабочие демонтируют киногородок. Если бы кто-то сообщил о начале третьей мировой войны, Джок автоматически произнес бы: «Потрясающе!»

Все это время глаза Карра оставались закрытыми. Джок наклонился, заметил неглубокое дыхание актера и подумал, что Карр, возможно, заснул. Но Престон приоткрыл глаза. Значит, можно продолжать.

— Прес! Моя новость обрадует вас. Помните Мэри, моего монтажера? Вчера говорил с ней. Она сказала, что подходящая оптика сделает множественное изображение потрясающим! Сенсационным!

Джок замолчал. Карр смотрел на него.

— Звонили из Нью-Йорка. Президент сообщил, что они голосуют за выделение четырех миллионов долларов на рекламную и прокатную компании. Помните то время, когда вы могли на эти деньги снять восемь картин? — с улыбкой спросил Джок.

Престон посмотрел на него с вызовом, как бы спрашивая — кто приглашал тебя в мое прошлое, когда картины снимались совсем иначе?

Джок не знал, действительно ли Карр подумал так или ему это показалось. Он решил, что будет говорить, пока глаза у Карра открыты. Будет говорить о чем угодно. Если бы Карр что-то произнес, подал знак! Но актер лишь молча слушал. И дышал. Внезапно Джок начал импровизировать.

— О, Мэри сказала, что та большая сцена работает великолепно. Даже в нынешнем виде. Она говорит, что монтаж усилил эффект вдвое. А вы знаете, как все это выглядело после проявки!

Произнеся первую ложь, Джок внезапно понял, что он поставил свой личный диагноз. Карр не поправится. Престон, возможно, будет дышать несколько дней или недель, но он не поправится, так как слишком стар, слишком измучен напряжением последних недель. Умирающему человеку можно говорить все что угодно, одну ложь за другой, потому что обещания не придется выполнять.

— Да, Прес, насчет того мустанга! Мы ждем ваших указаний относительно его отправки.

Карр попытался кивнуть. Он впервые одобрительно отреагировал на сказанное Джоком. Это стимулировало Финли говорить все, что могло порадовать, заинтересовать Карра. На самом деле Джоку следовало уйти. Он понимал это. Но почему-то так и не шагнул к двери.

Говорил только Финли, но он должен был до своего ухода обязательно услышать нечто от Карра. Увидеть реакцию. Знак одобрения. Дружеские чувства. Все эти недели он, Финли, подстегивал Карра, бросал ему вызов, соблазнял, оскорблял, обманывал, старался унизить. И никогда не чувствовал себя равным Карру.

Возможно, причина заключалась в том, что Карр был Королем, а Джок Финли, как всякий молодой, самолюбивый режиссер, испытывал потребность ощутить свое превосходство над Королем? Над любой звездой? Справедливо это или нет, но для режиссера всегда жизненно важно подчинять себе всех людей, в контакт с которыми он вступает.

Кинозвезды, президенты, руководители студий, критики, зрители! Любыми средствами — обольщением, угрозой, игрой — режиссер должен заставить их делать то, что ему нужно, смотреть на вещи его глазами, любить его, восхищаться им.

Добившись всего этого, заставив студии доверять ему судьбу миллионов долларов, он все же чувствовал, как много значит для него мнение, уважение одного усталого, старого, умирающего… да, умирающего… человека. Джок удивлялся этому. Если бы Карр не умирал, для Джока не было бы столь важным услышать от него сейчас какие-то слова.

Джок Финли отчаянно нуждался в том, что мог дать ему лишь Престон Карр. В чувстве равенства, уважении, любви.

Он хотел обрести это сейчас. От Престона Карра. Услышать слово, увидеть улыбку, кивок, означающие: «Ты молодец, малыш, ты не хуже нас. Я знаю, что ты станешь великим режиссером. С моего благословения».

Нас постоянно преследуют легенды нашей молодости. Мы взрослеем, перерастаем их. Меньше думаем о наших достижениях, чтобы не сравнивать их с этими легендами. Прошлое покрывается туманом. Его герои остаются гигантами, отбрасывающими на нас тени до конца наших жизней. Даже сознавая то, что будет отбрасывать тень на наших сыновей, мы оглядываемся на прошлое, на его гигантов, хотим быть такими же большими и сильными.

Мы посмеиваемся над ними, но нуждаемся в них, в их одобрении, чтобы идти дальше, обретать большее величие.

Джок нуждался в этом сейчас. А еще он хотел объясниться, если это возможно, по поводу той сцены с мустангом. Если он не сумеет оправдаться сейчас, он никогда это не сделает.

Все пустяки, о которых он говорил, закончились. Он выразил свою радость по поводу того, что Дейзи выдержала испытание мужественно. Сообщил прогноз, сделанный врачом. Сообщил о радужных надеждах, которые глава студии возлагал на картину. Запас подобных фраз иссяк.

Но осталась одна важная вещь, о которой ему хотелось поговорить.

Дыхание Карра, лежавшего с закрытыми глазами, было поверхностным, неглубоким.

Актер открыл глаза, словно выходя из старческой дремоты, и медленно перевел взгляд в сторону Джока.

— Прес… Я хочу объяснить насчет той сцены. Я поступил так, не только ради себя, но и ради вас. Я не хотел, чтобы вы до конца жизни говорили себе: «Я сделал бы это лучше, если бы мне дали шанс, позволили все повторить».

Вам знакомо разочарование, неудовлетворенность, с которыми актер покидает проекционную, говоря себе: «Черт возьми, мы могли сделать это лучше». Это чувство усиливается во время просмотра. Наконец, на премьере, когда все остальные вежливо аплодируют, вы ощущаете горечь во рту и говорите себе: «Идиоты! Если бы они увидели, как мы могли, должны были сделать это, они бы сейчас кричали от восторга». Вы ведь понимаете, о чем я говорю, верно?

Карр не улыбнулся, не подал никакого знака. Только его глаза закрылись.

— И я подумал — дам ему шанс. Не буду просить его. Он — великий человек с поразительным чутьем. Я помещу его в неожиданную ситуацию. Если он почувствует, что у него нет на это сил, он прервет сцену. В другом случае он проявит свое величие. Сыграет так, что…

Джок не сразу смог подыскать нужные слова. Он говорил слишком быстро.

— … эта сцена станет памятником его актерской карьере.

Карр открыл глаза. Посмотрел на Джока. Глаза актера, которые были способны поведать многое зрителям, сейчас ничего не говорили Джоку. В них не было ни враждебности, ни прощения, ни понимания, ни осуждения. Если Карр и сердился, то это нельзя было увидеть. Он слишком устал, чтобы осуждать. Карр посмотрел на потолок, потом закрыл глаза.

— В тот миг, когда вы заколебались, Прес, о чем вы думали? Продолжать сцену или нет? Вы разозлились? Или… возненавидели меня? Я хочу знать!

Ответа не было.

— Даже если вас охватила ненависть, признаюсь, я поступил бы так снова. Для меня самое важное — сделать сцену живой и запечатлеть ее. Все остальное отходит на второй план. Все!

Прес повернул голову в сторону Джока. Бросил на него резкий, внезапный взгляд. Джок походил сейчас на боксера, пропустившего удар. Он замолк на полуслове. Если Престон Карр намерен заговорить, не нужно мешать ему. Но Карр не заговорил. Он просто смотрел и ждал. Его дыхание оставалось поверхностным, экономным.

— Вы бы хотели, чтобы я удовлетворился меньшим?

Карр не ответил.

— Вы хотели, чтобы сцена получилась превосходной. Идеальной! Верно?

Я помню — вы просили меня о том, чтобы я никогда не пытался поймать вас врасплох. Перед включенной камерой. Однако эту сцену нельзя было снять иначе. Ваша неподготовленность породила ощущение подлинной, смертельной опасности. Это навсегда останется на пленке. Я должен был так поступить! И теперь благодаря мне вы имеете в своем активе сцену, являющуюся шедевром.

Да, именно шедевром! Это слово появится на обложке «Лай-фа». Возле вашего портрета. «Рождение шедевра»! Это — компенсация за все. Объяснение всего.

Или это недостаточное утешение? Может быть, мне следовало оставить вас таким, каким я увидел вас. Престон Карр, отставная звезда, владелец ранчо, лошадник, инвестор, холостяк, любовник, человек, наслаждающийся комфортом. В конце концов, вы это заслужили. Боролись за это и одержали победу. Большую, чем любой другой актер! Может быть, это вызвало во мне неприятие. Может быть, я сказал себе: «Я встряхну этого богатого, удобно устроившегося человека, который привык к самой лучшей еде, к самым лучшим напиткам и женщинам. Взбудоражу его! Докажу ему кое-что!»

А возможно, причиной стало то, как вы держались со мной. Мне было неприятно ощущать себя молодым режиссером, которого наняли, чтобы он представил вас в наиболее выигрышном свете. Чтобы он получше продал вас. Мое положение показалось мне глупейшим, и я поклялся сравнять счет.

Я не знаю. Вы были нужны мне для этой картины. Я сделал все, чтобы добиться вашего согласия. Получив вас, решил использовать ваш талант на все сто процентов, чтобы потом люди сказали: «Финли извлек из Престона Карра нечто такое, о чем никто и не подозревал». Я знал, что должен подстегивать вас, бросать вам вызов, использовать вас ради фильма, который надолго останется в памяти людей… переживет нас.

Однажды в Нью-Йорке в актерском классе весьма уважаемый во всем мире преподаватель сказал: «Актер нуждается в том, чтобы ему бросали вызов. Сделайте это грамотно, и он сотворит чудеса, на которые никогда не считал себя способным. Поймайте его врасплох, и он проявит гениальность! Он скорее умрет, чем признается в своем бессилии. Актер, разыгрывающий неожиданность, может быть технически великим. Актер, попавший в неожиданную ситуацию, когда брошен вызов ему как личности и как актеру, проявит подлинное величие. Ему не останется ничего иного, как раскрыть себя до конца. Поэтому некоторые хорошие и даже плохие актеры играли, будучи серьезно больными, и падали замертво за кулисами.

Актер сделает все, чтобы не продемонстрировать слабость, болезнь, беспомощность в присутствии публики. Так уж устроены эти люди. Потребность казаться великими в них сильнее потребности быть таковыми. Это — секрет всех выдающихся актеров и всей актерской игры.

Это утверждение — самое верное из всех, какие я слышал в разных классах от многих преподавателей. Да, Прес, сначала я хотел стать актером. Боже, какой страх я испытывал! Мой последний учитель сказал: «Финсток, вы — ужасный актер. Но человек, так страстно желающий работать в театре и обладающий столь незначительными способностями, может стать хорошим режиссером». Надеюсь, он был прав. Только потому, что я был актером или хотел стать им, я научился понимать, что чувствуют актеры, почему это происходит, как можно манипулировать ими, использовать их.

Может быть, нельзя давать такую власть молодым людям. Таким, как я. Потому что приходит момент… теперь я в этом признаюсь… вспомните нашу первую встречу, когда я рассказывал вам о Муни, о том, как я работал с ним. Так вот — я поведал вам не все.

Да, это действительно было именно так, как я говорил, Но я упустил кое-что. Я выбрал Муни не только потому, что он мог превосходно сыграть ту роль. У меня были и другие соображения. Он обладал громким именем, репутацией. Отблески его славы могли укрепить мое положение. Когда-нибудь, думал я, если мне понадобится для постановки звезда, я скажу, что работал в качестве режиссера с самим Муни! Я использовал этого великого человека и его любовь к театру, чтобы иметь возможность ссылаться на него. Весьма вульгарно использовал талант и репутацию выдающего актера.

Однако вы, Прес, виновны не меньше, чем я! Признайте это! Мое упоминание Муни произвело на вас впечатление. Вы надумали работать со мной. Я перестал быть для вас мальчишкой, о котором вы едва слышали. Внезапно я превратился в настоящего режиссера. Важного режиссера. Видите, Прес, мы все играем в одну игру. Ведь правда? — умоляюще, серьезно произнес Джок. — Правда?

Ответа не было. Из-за враждебности, презрения или усталости Престон Карр не собирался отвечать. И Джок Финли наконец понял это. Он повернулся, но не ушел.

— Я мог бы оставить вас в покое, Прес. Тогда и сейчас. Но чувствую, что должен сказать вам правду. Это — мой долг перед таким человеком, как Престон Карр. Да, я отдал приказ Тексу не делать мустангу инъекцию. Я даже сказал ему, что это — ваше желание. Теперь вы можете проклинать меня, ненавидеть, называть подлым, опасным негодяем. Но скажу вам — я бы снова поступил так ради того, чтобы вы сыграли подобным образом ту сцену, а я бы заснял это!

Вы можете сделать для меня одну вещь. Сказать, что вы меня понимаете. Что, по-вашему, я принес пользу картине. И Престону Карру. Я прошу вас сделать то, что когда-то сделал Муни — сказать мне: «Да благословит вас Господь». Прес!

Замолчав, Джок не повернулся лицом к Карру. Он ждал какого-нибудь звука, сигнала. Ничего не услышал. Возможно, Карр сделал какой-нибудь жест. Джок повернулся, чтобы посмотреть на него. И увидел, что импульсы на экране пропали. Дверь открылась, и в комнату вбежала сиделка.

— Мониторы! Они перестали… они… — выпалил Джок.

Женщина взглянула на Карра и закричала в дверь:

— Доктор! Доктор!

Дейзи вбежала в палату раньше врача. Бросив один взгляд на Карра, она поняла, что уже слишком поздно. Она зарыдала. Если бы Джок не прижал девушку к себе, она бы рухнула на пол. Она спрятала свое лицо на его груди. Джок смотрел на Престона Карра. Услышал ли актер его слова? Все? Или хотя бы часть сказанного? Понял ли, простил ли его перед смертью?

Наконец появился доктор. И Мэннинг со своим вездесущим «Миноксом». Он сфотографировал все — смерть Престона Карра, отчаяние Дейзи Доннелл, лицо Джока Финли, утешающего девушку, которая потрясенно смотрела на безжизненное тело актера.

Семнадцатая глава

Прошли пять недель. Монтаж занял больше времени, чем хотелось Джоку. Звонки из Нью-Йорка, неистовые и частые, не помогали работе. Но там говорили о слиянии компаний. Концерн, изначально производивший кондиционеры и купивший впоследствии завод по производству инструментов и красок, а также фирму по прокату автомобилей и химический комбинат, теперь стремился приобрести кинокомпанию.

Президент пытался защититься от постоянного давления акционеров.

Переговоры шли уже довольно долго. Окончательная цена зависела от прибыли, которую обещал принести «Мустанг». Поэтому президент звонил почти ежедневно. Глава студии заглядывал в монтажную к Джоку по дороге из своего офиса в столовую, перед ленчем и после него.

Коммерческий потенциал «Мустанга» мог поднять курс акций кинокомпании с шестидесяти шести до семидесяти долларов. Поскольку весь пакет состоял из восьми миллионов акций, «Мустанг» становился драгоценной собственностью.

Но это обстоятельство не облегчало монтаж. Ничто не ускорит этого процесса, состоящего из бесконечной резки, склейки, просмотра. Все подчинено диктату «Мувиолы», ее маленького экрана шириной не больше двенадцати дюймов, на котором появляются надежды человека, его достижения и ошибки. Оплошности, которые не всегда можно исправить.

Порой Джок Финли видел вызов в процессе монтажа; эта работа доставляла радость, волновала. Требовались мастерство, изобретательность, фантазия, чтобы устранить погрешности материала, придать ему нужную форму.

Но сейчас монтаж стал для Джока пыткой. Может быть, из-за постоянно появлявшегося на экране лица Карра. Он улыбался, хмурился, смотрел с нежностью, негодованием. Целовал, ненавидел, любил, бросал лассо, сражался с мустангом, думал, беспокоился. Джок видел Карра, обнаженного по пояс, со старой шляпой на голове. Карр удерживал веревку, перекатывался по земле, испытывал боль, шутил, покрывался потом, строил гримасы, целовал грудь Дейзи, подчинял себе мустанга, отпускал его на свободу, колебался, принимал решение продолжить борьбу.

Джок проклинал давивший на него Нью-Йорк, необходимость спешить. Он работал по четырнадцать, пятнадцать часов в сутки. Мэри постоянно находилась возле него. На самом деле Джока подстегивал вовсе не Нью-Йорк. Он сам хотел побыстрее разделаться с монтажом! Финли мог признать многое, мог обвинять многих людей, но он никогда не признался бы в этом. По ночам, после долгих часов работы, он не испытывал потребности в женщине. После своего возвращения он раз шесть видел Луизу. Они обедали вместе, говорили, смотрели другие фильмы. Даже несколько раз занимались сексом. Но что-то исчезло. Джок видел причину в ее поклоннике, который оказался юристом, владельцем большой фирмы по продаже недвижимости, и хотел жениться на Луизе. Но, поскольку она не имела с ним интимных отношений, он не должен был мешать ее близости с Джоком.

Однако они не отрицали, что их секс изменился. Лулу и Финли чувствовали это. Все стало другим.

Конечно, существовала Дейзи. Он дважды встречался с ней спустя неделю после похорон, но они не занимались любовью. Это было реакцией на семь дней и ночей траура, когда они постоянно находились в постели. Казалось, психическое состояние Дейзи зависело от твердости его члена. Таблетки не помогали. Спиртное — тоже. Только Джок, точнее, та его часть, которая позволяла Дейзи успокоиться, обессиленно провалиться на несколько часов в сон.

Джоку было нелегко. Возможно, ему мешал тот разговор, состоявшийся ночью в машине. Он был вынужден заниматься с ней любовью из страха, что она может совершить нечто непоправимое. Семь дней и ночей, проведенных в постели с Дейзи, оставили на Джоке шрамы, сравнимые с теми, которые он получил от Джулии Уэст.

В нем уже не было прежней сексуальной энергии. Он надеялся, что это изменится, когда он вернется к Луизе. Будет снова наслаждаться замечательным, легким, беспечным сексом. Сексом, который никогда не теряет яркости, не приносит усталости, не требует гимнастики и новых ухищрений. Сексом простым, чистым, здоровым. Дарующим радость. Освобождение. Удовлетворение. Когда самая большая проблема — это необходимость решать, кому идти за новыми напитками и пачкой сигарет.

Он должен был монтировать фильм. Дейзи подыскала себе другого психоаналитика, прописавшего ей новое успокоительное. Джок уже не боялся, что она примет смертельную дозу транквилизатора. Ему не пришлось исполнять те обещания, которые он дал себе перед смертью Карра.

Лишь один раз он сильно напился дома у Мэри и переспал с ней. Все остальное время он занимался исключительно монтажом. Продолжал смотреть на лицо Карра. И отвечать на телефонные звонки из Нью-Йорка. Или избегать их.

В последний день четвертой недели, когда Джок монтировал начало большой сцены единоборства с мустангом, зазвонил телефон. Это был Конджерс, руководитель отдела паблисити и связей с общественностью. Конджерс звонил из кабинета президента, которому он передал трубку.

— Малыш! Вы не поверите! Шестнадцать страниц и обложка! Конджерс только что принес сигнальный экземпляр. Шестнадцать полос!

— Шестнадцать полос чего? — спросил Джок.

— «Лайфа»! «Лайфа»! Шестнадцать полос и обложка. Это самый большой материал о фильме, появившийся когда-либо в «Лайфе». Готов держать пари, это поднимет стоимость акций на пять долларов! Договор о слиянии у нас в кармане! Вы покупали акции по моему совету?

— Что изображено на обложке? — спросил Джок.

— Конечно, Карр. Перед последней атакой на мустанга. Потрясающий снимок. Это не фотография, а настоящая картина.

— Да, да, знаю.

— Я попрошу Конджерса отправить вам два экземпляра с вечерним самолетом. Утром они будут на студии.

— Хорошо.

— Хорошо? Я еще не видел такой блестящей рекламы. Вы можете гордиться!

— Да.

— Позвоните мне, когда получите журнал. О'кей?

— Да. Как они назвали фотоочерк?

— «Рождение шедевра». Потрясающе, правда?

— Да, отличное название.

Утром Джок пришел на студию, в свой кабинет, к восьми. В восемь тридцать приземлился самолет. Финли, не получив журнала, позвонил в комнату, куда поставлялась почта. Через четверть часа он уже держал в руках пакет. Финли не стал немедленно вскрывать его, а отправился на стоянку, сел в «феррари» и поехал в горы, подальше от студий, Лос-Анджелеса, смога.

«Феррари» поднимался все выше и выше среди желтых голливудских холмов. Дорога петляла мимо домов, которые постепенно начали редеть и наконец исчезли вовсе.

Оказавшись над городом и облаками, Джок остановил машину. Он снял солнцезащитные очки и разорвал пакет, чтобы познакомиться с фотоочерком, опубликованным в «Лайфе».

На обложке был представлен колеблющийся Престон Карр. Большой, смелый снимок передавал цвет и фактуру пустыни; позади, на фоне синего неба, высились красноватые горы. Карр занимал правую часть фотографии, поднявшийся на дыбы мустанг — левую. Карр смотрел на животное; лицо актера явственно выражало сомнения, предшествовавшие финальной схватке.

Шестнадцать полос были посвящены «Мустангу». Разворот занимала большая фотография Карра и Дейзи, сделанная во время съемки самого интимного момента их любовной сцены. Дейзи была обнажена до талии. Но снимки, имевшие отношение к событиям фильма, составляли незначительную часть очерка.

Львиная доля журнальной площади была отдана звезде — Престону Карру. Мэннингу удалось удивительно ясно передать внутреннюю борьбу и негодование Карра. Герой очерка постоянно ощущал, что он растрачивает драгоценную валюту — собственную жизнь. Обменивает ее по слишком низкому курсу.

На всех снимках был запечатлен Карр. Карр в гримерной. Карр с Дейзи. Карр и Джо Голденберг. Карр, выбирающий мустанга. Карр и Джок Финли. Рассерженный Карр и Джок Финли. Карр, лежащий на земле в момент мышечного спазма. Карр, измученный борьбой.

Возможно, дело было в расположении фотографий, их выборе или намеках, присутствовавших в тексте. В любом случае фотоочерк давал понять, что это — рассказ о звезде, которая скорее умрет, чем смирится с поражением. О человеке, желавшем доказать новым критикам, новому поколению зрителей, режиссерам «новой волны», что старые звезды сохранили свое величие.

Большой кусок текста был посвящен снимку, вынесенному на обложку. Там объяснялись трудности, связанные с постановкой сцены, ее значение для фильма. Мэннинг упомянул, что дубль снимался за один раз с самым сильным мустангом. Может быть, судьба столкнула Престона Карра именно с этим животным. Возможно, Карр нарочно выбрал его, чтобы уйти в сиянии славы. Или произошел просто нелепый несчастный случай?

Читая текст, Джок кое-что осознал. Мэннинг доказывал, что Джок Финли убил звезду. Режиссер сделал это, чтобы удовлетворить свое самолюбие, отомстить Карру за Дейзи Доннелл, создать классический вестерн.

Мэннинг уничтожал все сомнения по этому поводу последней фразой: «Я был свидетелем рождения шедевра и гибели звезды».

Чертов гомик, сказал себе Джок. Он надел солнцезащитные очки, завел «феррари» и тронулся с места. Поехал вниз, к облаку смога и лежащему под ним призрачному городу.

В душе Джока бушевала ярость; впоследствии он не мог вспомнить, как ему удалось вернуться на студию без аварии. Он ворвался в офис, схватил трубку телефона и набрал личный номер Марти Уайта.

— Малыш, я ждал твоего звонка, — сказал агент. — Какой материал! На шестнадцати полосах! Ты навеки обрел громкое имя. Теперь все происходящее с тобой будет значительным! Этот очерк сделает для тебя то же самое, что Тейлор сделал для Бертона!

— Марти, я хочу, чтобы этот номер не попал в продажу.

— Что, малыш?

— Я намерен подать в суд на этого негодяя и его журнал!

— Ты в своем уме? — взорвался Марти.

— Я немедленно отправляюсь к адвокату, Марти! Прямо сейчас!

— Малыш! Малыш, послушай меня! Дождись моего приезда. Я выезжаю к тебе. О'кей?

Джок бросил трубку.

Маленький Марти Уайт сидел в своем кресле, обтянутом черной кожей. Его пальцы нервно барабанили по телефону. Кому позвонить в первую очередь? Главе студии? Президенту? Или личному адвокату? Глава студии тут не поможет. Президент? Стоит ли поднимать тревогу, если пожар еще не вспыхнул? Его адвокат! Марти набрал номер. Подождал. Услышал голос.

— Мэрф? Это Марти. Ты не собираешься уходить из офиса в ближайшее время? Хорошо. Я сейчас приеду. Хочу тебе кое-что показать. Мне нужно узнать твое мнение.

Через час сигнальные экземпляры «Лайфа» лежали на столах двух адвокатов, чьи кондиционируемые кабинеты находились в нескольких кварталах друг от друга на Уилширском бульваре.

В кабинете Эдварда Гранта, одного из совладельцев фирмы «Грант, Харрис, Мендельсон и Грант», Джок Финли расхаживал по ковру, в то время как старший Грант медленно переворачивал страницы «Лайфа», читал текст, изучал фотографии.

Джок поглядывал на лицо Гранта, пытаясь увидеть там долю возмущения, которое испытывал он сам. Грант был человеком, недавно разменявшим седьмой десяток. Он имел репутацию блестящего адвоката, выигравшего несколько процессов против крупных киностудий, обвинявшихся в плагиате и клевете. В Беверли-Хиллз говорили, что, если Эдвард Грант взялся за ваше дело, вы могли считать его наполовину выигранным, потому что студии боялись этого юриста.

Когда Грант закончил ознакомление с материалом, он посмотрел на Джока и спросил:

— В чем заключается существо ваших претензий, мистер Финли?

— Существо моих претензий?.. — взорвался Джок. — Этот проклятый гомик утверждает, что я убил Престона Карра! Он пытается погубить меня! Сделать так, чтобы ни одна звезда не согласилась работать со мной! Это клевета, верно?

— Во-первых, — Грант заговорил медленнее и тише обычного: он всегда поступал так, имея дело с эмоциональным клиентом, — если он действительно сделал это, мы имеем дело не с клеветой, а с диффамацией.

— Это еще хуже, верно? — сказал Джок.

— Да, поскольку использован известный журнал с большим тиражом. Если диффамация действительно имела место.

Разочарованный тем, что он не обрел в Гранте единомышленника, Джок невольно начал переносить на него свою враждебность.

— Если? Если? Что лежит на вашем столе? Он называет меня убийцей!

— Это не совсем так, — сказал Грант, снова взяв журнал в руки.

— Не совсем так? Вы хотите сказать, что люди, прочитавшие этот журнал, увидевшие эти фотографии, не придут к заключению, что я убил Карра? Что я заставил его перенапрягаться, зная о его больном сердце?

Грант перевел взгляд с журнала на Джока и медленно, тихо произнес:

— Мистер Финли, возьмите этот блокнот и ручку и перечислите все, что произошло с вами из-за этой статьи. Назовите ущерб, который вы понесли. Только это может стать основанием для иска. Ущерб.

— Ущерб? Как я могу его назвать? Журнал еще не вышел! Его видели только несколько человек на студии и Марти Уайт.

— Значит, ущерба нет?

— Я пришел к вам, чтобы предотвратить ущерб! Я прошу вас потребовать ареста тиража, помешать им испортить мою репутацию.

Возмущенный, разочарованный Джок перешел на крик.

— Мистер Финли, вам известно, как можно добиться ареста тиража? Мы должны будем пойти в суд. Изложить наш иск. Это не лучшее дело, какое мне доводилось видеть. И внести залог в размере трех или четырех сотен тысяч долларов. Возможно, больше. Такова стоимость тиража «Лайфа». Если мы окажемся неправы и проиграем дело, журнал станет пострадавшей стороной, которая нуждается в защите.

— Я готов внести залог!

— А еще мой гонорар. Поскольку речь пойдет о весьма сомнительном и рискованном деле, я бы запросил как минимум двадцать пять тысяч долларов.

— Я не спрашивал вас о том, сколько это будет стоить.

— Верно, — согласился Грант, хотя слова Джока не произвели на него впечатления.

— Что скажете?

Грант подумал несколько минут, снова полистал журнал, задержавшись взглядом на последних четырех страницах. Затем он закрыл его и сказал:

— Нет, мистер Финли. Я не согласен.

— Что значит — вы не согласны?

— Я не хочу браться за это дело.

— Речь идет о моей репутации! Я имею право на юридическую защиту.

— Конечно, мистер Финли. В Беверли-Хиллз много хороших адвокатов.

— Я хочу вас! — не сдавался Джок.

— Боюсь, что невозможно, — тихо, но непреклонно произнес Грант.

Джока охватила злость, граничившая с презрением. Он схватил со стола журнал и выпалил:

— Неудивительно, что у вас хорошая репутация. Вы беретесь за дело только тогда, когда уверены в победе.

— Молодой человек, если вы хотите знать, почему я не возьмусь за ваше дело, я скажу вам. Но я не желаю обсуждать это с вами. И не потерплю грубость в моем кабинете.

Молчание Джока воспринималось как просьба извинить его.

— Во-первых, я считаю, что люди не расценят эту статью как диффамацию. Я понял из нее, что вы весьма талантливый молодой режиссер. Упрямый, настойчивый, вызывающий порой ненависть, но способный. Так что с профессиональной точки зрения этот материал не наносит вам ущерба. Веских оснований для иска нет.

— Он фактически говорит, что я убил Карра.

— Да, — неохотно согласился Грант, — думаю, у кого-то сложится такое впечатление. Но лишь впечатление. Мой совет — забудьте об этом!

— Я не позволю называть меня убийцей!

— Понимаю, — сказал Грант. — Именно поэтому я предложил вам обратиться к другому адвокату. Что касается меня — извините.

Джок рассерженно повернулся. Когда он подошел к двери, Грант сказал:

— Могу дать вам один бесплатный совет, Финли.

Джок бросил на Гранта недобрый взгляд.

— На вашем месте я не стал бы говорить об этом деле, находясь в столь возбужденном состоянии. Вы можете сказать нечто лишнее, что ухудшит вашу позицию. Например, в журнале ничего не сказано о том, что у Карра уже был один сердечный приступ. Я просмотрел материал второй раз, чтобы убедиться в этом.

Вы знали о том, что у Карра уже был сердечный приступ? Не отвечайте мне. Я не хочу это знать. Я лишь демонстрирую вам, как опасно говорить в таком состоянии. До свидания, Финли.

Марти Уайт совещался с Деннисом Мэрфи в офисе юридической фирмы «Мэрфи, Роуз, Энглс и Москоу».

— Твое мнение, Мэрф?

— Если он предъявит иск, значит, он — сумасшедший.

— Но у него есть основания? Если он пойдет к адвокату, тот возьмется за это дело?

— Если Финли согласится заплатить хороший гонорар, он найдет адвоката. Он проиграет, а до этого успеет причинить вред себе самому.

— И картине тоже? — спросил Марти.

— Это плохая реклама, Марти.

— Значит, надо заставить его отказаться от иска?

— Да. Но мне нет нужды объяснять тебе, что способен натворить в гневе безумный талантливый молодой негодяй, — огорченно произнес Мэрфи.

— Да, ты прав.

Марти взял со стола экземпляр «Лайфа».

Наступил вечер. Джок Финли приготовил себе очередную порцию спиртного. Он находился у бара, возле бассейна. Это был его четвертый бокал. Нет, пятый. Виски с содовой того сорта, который любил Карр. У Джока осталось два ящика этого напитка.

Он весьма неохотно воспользовался советом Гранта. Джок не пошел в этот же день к другому адвокату, но договорился о встрече на следующее утро со специалистом по сложным бракоразводным процессам кинозвезд. Назначив по телефону эту встречу, он принялся пить. Он готовил себе крепкую смесь. Виски и пять кубиков льда. Для содовой в бокале почти не оставалось места.

Чем больше Джок пил, тем злее он становился. Проклятый гомик! Негодяй Мэннинг! Ему не сойдет это с рук!

К моменту прибытия Луизы он был уже злобным, безжалостным. Она разделась и прыгнула в бассейн, чтобы спрятаться там от его бранных слов и угроз в адрес Мэннинга и «Лайфа». Но он прыгнул в воду следом за ней — голый, коричневый, напряженный, охваченный сексуальным возбуждением. Только злость могла сделать его таким. Луиза позволила ему приблизиться к ней, обнять ее, войти в нее не для того, чтобы самой получить удовлетворение, а чтобы помочь Джоку выплеснуть из себя ярость. Когда он отпустил девушку, она нырнула и появилась в дальнем от Джока углу бассейна.

— Джок, у тебя отовсюду торчат бритвенные лезвия, — тихо сказала она. — Что с тобой случилось?

Финли не ответил, перевернулся на спину, подплыл к ней. Он был готов снова заняться любовью. Она ускользнула от него.

— Нет, Джок. Пожалуйста.

Он рассерженно посмотрел на нее.

— Если тебе это поможет, ударь меня. Но не занимайся со мной любовью. Пожалуйста.

Он отвернулся. Подплыл к ступенькам, выбрался из бассейна. Подошел к креслу, на котором стоял телефон. Поколебавшись, связался с телефонисткой и попросил ее соединить его с Мэннингом из нью-йоркской редакции «Лайфа».

Когда телефонистка пожелала узнать имя Мэннинга, Джок ответил резким тоном:

— У него нет имени! Если возникнут проблемы при его идентификации, скажите им, что мне нужен Мэннинг-гомик.

— Джок, пожалуйста!

Мокрая обнаженная Луиза вышла из бассейна и попыталась забрать у него телефон. Но Джок вырвал аппарат из ее рук, повернулся к девушке спиной.

В Нью-Йорке уже шел десятый час вечера. Мэннинг отсутствовал в офисе. По требованию Джока телефонистка набрала домашний номер Мэннинга.

Луиза закуталась в халат. Второй халат она накинула на плечи Джока. Наконец на другом конце ответили.

— Мэннинг? Это Финли! Джок Финли! Я видел сигнальный экземпляр с твоим материалом.

— Да? Хорошо. Твоя студия и «Лайф» в восторге от него.

— А я — нет. Завтра я обращаюсь в суд с требованием арестовать тираж! За преступную клевету!

— Финли… Джок. Послушай меня…

— Я вчиню иск тебе и «Лайфу»! На пять миллионов долларов! Что ты пытаешься сделать? Отомстить мне? Потому что я догадался о твоей связи с Акселем Стинстоупом? Да? Это все превратится в большой публичный скандал! Если ты попытаешься погубить меня, я сделаю то же самое. Если ты скажешь, что я убил Карра, я отвечу, что, если бы Аксель находился там, где ему следовало находиться — возле Карра, а не с тобой, Престон мог остаться в живых! Да! Мы могли спасти его!

Охваченный праведным гневом, чувствующий, что ему удалось морально раздавить Мэннинга, Джок спросил:

— Что ты на это скажешь, голубой?

Луиза снова попыталась забрать телефон, но Джок не только ускользнул от девушки, но и причинил ей при этом боль.

— Финли, ты меня слышишь? — произнес Мэннинг сдержанным, обиженным, напряженным голосом.

— Да, слышу!

— Финли, мне известно, какие чувства я вызываю у тебя. Я понял это во время нашей первой беседы на натуре. Посмотрев в твои глаза, я увидел, что ты догадался, кто я такой. И какие чувства ты у меня вызываешь. Меня не возмутила твоя антипатия. Я не рассердился, когда ты узнал об Аксе. Я уважал тебя и твою работу. Оправдывал даже твою неприязнь ко мне. По-моему, ты боишься меня. И подобных мне людей. Словно наша порочность может запятнать тебя. Поверь мне — я это понимаю. Дело в том…

Мэннинг замолчал, размышляя, но затем все-таки продолжил:

— Людям твоего склада не приходит в голову, что когда-то мне уже довелось почувствовать, как сильно вы меня ненавидите. Поняв это, я сам стал презирать себя.

Тебя бесит, что именно я подготовил этот очерк. Я показал тебя миру. Тебе самому. Ты говоришь — какое право имеет этот гомик критиковать меня? Я лучше его! Да, это оскорбительно, когда тебя критикует гомик.

А может быть, моя камера — это твоя совесть? Она показывает, кто ты такой, и тебе это не нравится. Так же, как не нравлюсь себе я сам. Однако между нами есть разница. Я заключил мир с самим собой. Принял себя. А ты — нет. Ты по-прежнему вынужден бороться со своей совестью. Я — нет.

Поэтому я чувствую себя лучше, чем ты. Хотя я ничем не лучше тебя. Только чувствую себя лучше.

— И все-таки я вчиню иск! — уже с меньшей злостью произнес Джок.

— Я не могу остановить тебя, — сказал Мэннинг. — Вспыхнет скандал. Я не могу отступить. И «Лайф» — тоже.

— Посмотрим! — угрожающе выпалил Джок.

— Мне жаль, что ты так настроен, Джок. Я бы хотел быть твоим другом.

— Ну конечно! И не только другом.

— Да. Не только другом, — тихо, печально согласился Мэннинг и положил трубку.

Джок позволил Луизе забрать телефон из его рук.

Как только она опустила трубку на аппарат, раздался звонок. Это был Марти. Он хотел поговорить с Джоком. Но режиссер не пожелал взять трубку. Тогда Марти сообщил Луизе: завтра, в десять, на студии состоится совещание. Джок должен прийти!

Девушка передала Джоку слова Уайта. Финли с яростью посмотрел на телефон и крикнул:

— Пошел ты к черту, Марти Уайт! Пошел к черту, малыш!

Красный «феррари» въехал на стоянку для администрации студии. Его там ждали. Охранник указал Джоку на свободное место между большим белым «роллс-ройсом» Марти и лимузином президента. Джок выключил зажигание. Посмотрел на административное здание.

Эти негодяи ждут его! Они попытаются отговорить его! Что ж, он преподнесет им сюрприз.

Джок вышел из машины. Вместо того чтобы направиться через улицу к зданию, он остановился у въезда на стоянку. Через несколько минут подъехал синий мерседес трехсотой модели. Охранник не пропустил машину на стоянку. Но Джок заявил ему:

— Майк, если мой адвокат не сможет запарковаться здесь, совещание не состоится.

Для большей убедительности Финли указал на лимузин президента. Охранник тотчас сдался. Джок Финли, клиент, и Мервин Моссберг, адвокат, поднялись по ступеням подъезда, миновали пост охраны, добрались на лифте до последнего этажа и зашагали по длинному коридору к кабинету главы студии. Секретарша, которая, казалось, натянуто улыбалась с того момента, когда охранник стоянки сообщил по телефону о прибытии Финли и его адвоката, нервно произнесла:

— О, мистер Финли, добрый день! Вас ждут.

Она распахнула дверь маленького зала для совещаний. Джок увидел президента, главу студии, Джо Московица — главного юриста компании, Харриса Конджерса — шефа отдела по связям с общественностью и Эйбла Нейштадта. Джок вспомнил фотографии этого человека, публиковавшиеся во многих газетах и журналах в связи с громкими судебными процессами.

Марти Уайт сидел в дальнем конце стола. Его положение казалось нейтральным, он находился на одинаковом расстоянии от обеих сторон, напротив президента. Ближайшая часть стола оставалась свободной.

Президент встал, улыбнулся, протянул руку.

— Джок! Привет, малыш!

Они пожали друг другу руки, и только тогда президент посмотрел на Моссберга. Он изобразил на своем лице изумление, словно не был предупрежден секретаршей о прибытии адвоката.

— Мервин Моссберг, мой адвокат, — сказал Джок.

— Адвокат? Зачем нужен адвокат, когда встречаются друзья?

Президент изобразил на своем лице глубокую обиду. Но он пожал руку Моссберга. Адвокат знал Марти Уайта, главу студии и главного юриста компании Московица.

Когда Моссбергу представили Эйбла Нейштадта, подозрительный, настороженный взгляд адвоката заставил президента кое-что объяснить.

— Мистер Нейштадт присутствует здесь в качестве юрисконсульта Ассоциации кинопродюсеров. Мы считаем, что эта ситуация и ее последствия могут задеть интересы всей киноиндустрии.

Моссберг лишь кивнул и жестом предложил Джоку сесть. Все были готовы начать совещание.

— Господа, будем честны и откровенны друг с другом, — начал президент. — В этой комнате собрались друзья. У нас общие интересы. Нам нечего скрывать друг от друга. Компания считает, что мы находимся в выигрышной позиции.

У нас есть замечательная, большая картина! Последняя, наилучшая картина Престона Карра, в которой присутствует магия Дейзи Доннелл. Это дебют в качестве продюсера-режиссера большой ленты молодого человека, которого я с гордостью могу назвать самым талантливым молодым режиссером Америки! Возможно, всего мира!

Пошел ты к черту, мистер президент, сказал себе Джок.

— Этот молодой человек весьма чувствителен. Он должен быть таким. Может ли талантливый режиссер не быть чувствительным? Но существует такая вещь, как сверхчувствительность. К сожалению, это качество заставило его возмутиться очерком в «Лайфе». Добавлю — такая реакция вызвана не самим материалом, а его интерпретацией. Никто другой — повторяю, никто не воспринял этот очерк подобным образом.

Приподнявшись со стула, Джок выпалил:

— Никто другой — повторяю, никто не был оклеветан в этом очерке.

Моссберг попытался жестом остановить Джока, но режиссер продолжил:

— Поэтому перестаньте превращать это совещание в суд. Здесь не будет принято никакого решения. Я не собираюсь менять свою позицию!

Моссберг, крепко сжав плечо Джока, заставил его сесть и замолчать.

— Будет лучше для всех, — продолжил президент, — для нашего молодого режиссера, для картины, для компании, если мы постараемся избежать неприятностей. Люди уже говорят о том, что мы выпускаем на экраны блестящую картину. Статья в «Лайфе» великолепна. Зачем нам судебный процесс?

Чтобы показать вам мою беспристрастность и объективность в этом вопросе, я обращаюсь к мнению независимых юристов. Знаете, что они сказали? Тут нет никакой клеветы!

Не удовлетворившись этим, «Амко Индастриз», ввиду готовящегося слияния, проконсультировалась с их собственным юристом. И получила тот же ответ! Никакой клеветы нет! Не можем же мы все ошибаться, верно? — умоляющим тоном произнес президент.

Отстранив от себя руку Моссберга, пытавшегося удержать режиссера, Джок снова вскочил со стула.

— Что за игру вы затеяли? Вы пытаетесь заткнуть мне рот с помощью вашего адвоката, юриста из «Амко» и хитрого, ловкого, знаменитого негодяя, представляющего Ассоциацию кинопродюсеров. И почему? Потому что вы беспокоитесь об условиях слияния компаний! Да пошли вы к черту! Моя репутация для меня дороже всех ваших акций и контрактов!

Президент мягко, невозмутимо улыбнулся. Так улыбаются совсем юному, излишне чувствительному человеку.

— Чего вы добьетесь с помощью иска и суда? Я скажу вам. Люди, которые не читают «Лайф», узнают обо всем этом. Люди, которые прочитали статью и забыли ее, вспомнят о ней. Ваш иск привлечет внимание к этому материалу, сделает его известным. Если вы действительно считаете его клеветническим, не привлекайте к нему внимание. Похороните его! Процесс приведет к противоположному результату.

Повернувшись к Моссбергу, президент спросил:

— Вы считаете, что с помощью иска вы защитите репутацию и профессиональное будущее вашего клиента? Скажите искренне — вы надеетесь принести ему пользу, спровоцировав плохой резонанс в прессе?

Моссберг собрался ответить, но дверь бесшумно открылась. Один из молодых помощников Конджерса из отдела паблисити зашел в комнату, положил перед своим шефом листок бумаги текстом вниз и удалился.

Пока Моссберг отвечал президенту, Конджерс перевернул листок и поднес его к глазам, чтобы прочитать отпечатанное сообщение. Затем он передал листок президенту. В конце концов его прочитали все представители компании.

— Я нахожусь здесь, джентльмены, — сказал Моссберг, — потому что мой клиент считает, что статья в «Лайфе» способна нанести вред его карьере, его имиджу. Материал обвиняет Джока Финли в совершении серьезного морального преступления. Он является клеветническим и опасным в профессиональном и личном аспектах. Поэтому в настоящий момент составляется иск с требованием ареста тиража. Он будет представлен в суд в течение двадцати четырех часов. Ответчиками станут «Лайф» и автор фотоочерка Рассел Мэннинг.

— Мы считаем, что это будет ужасной ошибкой! — предупредил президент.

— А мы — нет, — убежденно сказал Моссберг.

— И мы никоим образом не можем переубедить вашего клиента?

— Нет! — выпалил Джок.

— Нет, — более мирно повторил Моссберг. — Если вы не убедите «Лайф» изъять этот номер.

Записка дошла до Нейштадта. Невысокий темноволосый человек, который, казалось, состоял из двух половин — туловища и головы, впервые подался вперед. Он взял листок, прочитал текст и сложил бумажку вдвое. Сидевший рядом с ним Марти Уайт едва сдержал желание попросить, чтобы ему дали взглянуть на нее.

— Мы не можем убедить «Лайф» изъять номер, — сказал президент. — Никто не может это сделать.

Моссберг показал жестом, что его попытка избежать подачи иска оказалась безрезультатной.

— Плохо, — сказал президент. — Это погубит все наши планы! Все!

— Мне жаль, что это помешает заключению договора о слиянии, — не удержался Джок.

— А, это, — смутился президент. — Я имел в виду другое. Мы хотели предложить вам контракт на три картины. Две — с бюджетом в пять миллионов и одна — с бюджетом до десяти миллионов. Вы получили бы долю прибыли.

Джоку Финли стало ясно, какая серьезная подготовка предшествовала этому совещанию. Марти и президент продумали каждую его фразу. Ему предлагали взятку! Отступные! И Марти участвовал в этом!

— Вы делаете предложение? — невозмутимо спросил Моссберг. — Оно зависит от готовности моего клиента отказаться от иска?

Джок ждал ответа. Как можно еще назвать взятку, если не хочешь произносить это слово?

— Мы делаем предложение, — ответил президент. — Вез всяких условий. Мы так ценим талант этого молодого человека, что хотим работать с ним при любых обстоятельствах. Невзирая на любые иски, статьи и слухи. Если он считает их клеветническим, то мы — нет.

Сознавая, что президент накинул петлю на Джока Финли, Моссберг сказал:

— Мы обсудим это предложение.

— Хорошо! Хорошо! — произнес президент.

Он посмотрел на Нейштадта, который согнул записку еще раз. Выдержав паузу, Нейштадт заговорил.

— Мистер Моссберг… мистер Финли…

Повернувшись к Марти, он добавил:

— Мистер Уайт…

Нейштадт хотел подчеркнуть, что до настоящего момента Марти не был осведомлен о их планах, но это не соответствовало действительности.

— Несомненно, вы спрашиваете себя, что я здесь делаю. Я не скрываю этого. Ваш президент попросил меня выступить в роли посредника, третьей стороны, и помочь в разрешении этой весьма неприятной проблемы.

Честность требует, чтобы я признал следующее: будучи адвокатом ассоциации, я всегда предпочитаю компромисс судебному процессу, связанному с затратами, обидами и плохим личным паблисити. Мы все представляем одну большую индустрию, одну большую семью, и постоянно находимся на виду у общественности, которая не всегда настроена дружелюбно. По-моему, во всех случаях мирное разрешение конфликта предпочтительнее публичной драки. Я являюсь сторонником компромисса.

Вы, мистер Моссберг, так же, как и я, заинтересованы в том, чтобы Джок Финли, наш партнер по кинобизнесу, был защищен от клеветы. Выслушав изложенные факты, изучив опубликованный материал, я хочу спросить вас, как юрист юриста. Допустим, ваш иск будет принят судом к рассмотрению. Каким образом вы собираетесь доказывать наличие ущерба?

Джок видел, что Моссберг не намерен вступать в подобную дискуссию с Нейштадтом. Даже сам Нейштадт не рассчитывал на это. Поэтому он продолжил:

— Финансовый ущерб? Как вы можете доказать его? Я и ряд других надежных свидетелей, — Нейштадт сделал выразительный жест, объяснявший присутствие за столом большого количества людей, — только что услышали, как одна из крупных студий страны, знакомая со статьей в «Лайфе», предложила вам выгоднейший контракт на три картины. Как вы сможете подтвердить финансовый ущерб ввиду этого обстоятельства?

Не разбиравшийся в юридических тонкостях Джок все понял. Внутри у него все похолодело — как в тот момент, когда мустанг едва не растоптал упавшего Престона Карра. Он разгадал их план и роль Марти в нем.

Моссберг понял, что дальше тянуть время и уклоняться нельзя.

— Мистер Нейштадт, я горжусь тем, что меня считают весьма хорошим юристом. Но в делах, связанных с клеветой и диффамацией, вы — главный эксперт.

Нейштадт слегка побагровел, но он сдержал свой гнев. Замечание Моссберга находилось на грани между лестью и оскорблением. Моссберг заговорил снова.

— Есть и другие виды ущерба, кроме финансового. Может пострадать репутация. Общественный имидж. Человек не должен бояться, что его будут называть убийцей. Речь идет о добром имени мистера Финли!

Нейштадт, внимательно слушавший Моссберга, бросил взгляд на президента. Потом приветливо улыбнулся и сказал:

— Было бы лучше, если б это стало сюрпризом. Но, думаю, вы должны сообщить ему это сейчас.

Джок посмотрел на Моссберга, которому не удалось скрыть свою растерянность.

— Ввиду того, что Престон Карр, Король Голливуда, сыграл свою последнюю роль в картине нашей студии, — сказал президент, — и умер от сердечного приступа, наш совет директоров счел необходимым внести свой вклад в борьбу с этим смертельным недугом. Вчера вечером мы проголосовали за ежегодное выделение субсидии размером в сто тысяч долларов. Американский кардиологический фонд будет награждать этой премией, а также медалью имени Престона Карра людей, принесших выдающуюся пользу человечеству.

Джок ждал, затаив дыхание. Затем он услышал:

— Первым человеком, который получит медаль имени Престона Карра, станет его друг, поклонник и коллега, замечательный американский режиссер Джок Финли!

— Это… это… очень любезно… — сказал Джок, повернувшись к Моссбергу. Адвокат не успел раскрыть рот. В разговор вмешался Конджерс.

— Расскажите ему о мировой премьере!

— Да, — произнес президент. — Кардиологический фонд устраивает прием-презентацию в Центре Линкольна. Он станет мировой премьерой «Мустанга»!

— Кардиологический фонд? — спросил Моссберг.

— Они согласились? Приняли ваше предложение?

Нейштадт подался вперед и развернул листок. Это была ксерокопия телетайпа.

«КАРДИОЛОГИЧЕСКИЙ ФОНД СОГЛАСЕН ПРИНЯТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ. ВРУЧЕНИЕ МЕДАЛИ ФИНЛИ И ПРЕМЬЕРА НАЗНАЧЕНЫ НА 28 ЯНВАРЯ. ДЕТАЛИ СООБЩИМ ПОЗЖЕ».

Серьезным тоном, без улыбки Нейштадт сказал:

— Теперь никому не придет в голову заявить, что репутация мистера Финли пострадала, верно?

Отстранив руку Моссберга, попытавшегося удержать его, Джок вскочил так стремительно, что стул ударился о стену.

— Вы не заткнете мне рот таким способом! Я не обязан принимать ваше предложение и медаль!

— К счастью, это не имеет значения, — сказал Нейштадт. — Видите ли, факт наличия клеветы зависит от того, что думают о вас другие люди. Люди, видевшие статью в «Лайфе», предложили вам контракт, медаль. Значит, ваша личная и профессиональная репутация не пострадала. Ваш адвокат подтвердит это.

Джок даже не повернулся в сторону Моссберга. Он уже знал неизбежную, неотвратимую бесчестную правду. Они загнали его в угол. Судебный процесс будет проигран.

Когда идет борьба за большие деньги, люди используют все средства — взятку, шантаж, насилие, — чтобы добиться молчания тех, чьи голоса могут помешать победе.

С аккуратностью и мастерством людей, искушенных в подобной корпоративной хирургии, они отрезали ему яйца и зашили их в его рот, чтобы он даже не мог закричать от боли.

Джок Финли вышел из комнаты, не подождав адвоката. Он услышал последние слова президента, обращенные к Моссбергу:

— Мы не хотим, чтобы вы пострадали из-за того, что события приняли такой неожиданный оборот. Студия готова оплатить ваш упущенный гонорар.

Смеркалось. Солнце исчезло. Следы реактивных самолетов на небе были уже не розовыми, а серыми. В одном из лайнеров, летевших в Нью-Йорк, отдыхали с бокалами в руках удовлетворенные дневной работой президент и Эйбл Нейштадт.

Полностью одетый Джок Финли сидел в кресле возле неосвещенного бассейна. Он перевел взгляд с самолета, летевшего в сторону Нью-Йорка, на темную воду. Вечер обещал быть прохладным, от нагретой воды уже поднимался пар.

Джок находился здесь в одиночестве уже несколько часов, хотя он знал, что его ждет работа по монтажу фильма. Телефон звонил много раз. Очевидно, это была Мэри, или, возможно, Луиза. Это не имело значения. Он не отвечал.

Джок услышал шум — к дому подъехала машина. Она остановилась, водитель выключил мотор. Дверь автомобиля открылась и закрылась. Судя по звуку, это был дорогой лимузин. Вскоре заскрипела калитка забора.

Джок не повернулся. Он не испытал удивления, услышав голос Марти.

— Малыш, это я. Ты не отвечал на мои звонки. Я послал шофера проверить, дома ли ты. Он сообщил, что «феррари» стоит на подъездной дороге. Поэтому я приехал.

Уже стемнело. Фонари не горели. Джок не стал включать их. Маленький полный человек с блестящей лысой головой и массивными очками сел в соседнее кресло и подождал. Джок не повернулся к нему. Помолчав несколько минут, Филин заговорил:

— Малыш, что, по-твоему, тебя мучает? То, что Мэннинг обвинил тебя в убийстве Престона Карра? О, нет. Тебя мучает то, что ты действительно убил Великого Артиста!

Марти ожидал, что молодой человек посмотрит на него. Но Джок не сделал этого.

— Они хорошо подготовились, малыш. Запаслись всем. Если бы ты не ушел, они показали бы тебе письменное заявление твоего старшего конюха. Текса.

Теперь Джок повернулся.

— Да, малыш. Они запаслись всем. Ты сам назвал это игрой. Чемпионат мира! Речь идет о судьбе миллионов. Сотен миллионов! Эти люди не позволили бы молодому человеку, которому исполнился тридцать один год, встать на их пути.

Какова мораль этой истории? Ее нет. Нет вердикта. Нет справедливости. Они поступили не хуже, чем ты. Они не пощадили тебя. Ты не пощадил Престона Карра. Счет равный. Ты не имеешь права жаловаться, злиться на них, Мэннинга, «Лайф».

Но тебе это не нравится. Ты бы хотел делать все, что придет тебе в голову. Однако ты считаешь, что другие не имеют на это права. Вот что удивляет меня в вас, современных молодых каннибалах. Вы хотите съесть нас всех! Теперь ты увидел, что другие люди, значительно старше тебя, не хотят мириться с этим без борьбы.

Ты узнал кое-что еще. Ты не так свободен, как думаешь. Безжалостный молодой человек обладает душой бойскаута. Ты уязвим, у тебя есть совесть. Ты чувствителен. Дерзок, самолюбив, высокомерен, жесток. И мягок. Ты не знаешь, как относиться к этому. Воспользуйся советом ветерана.

Джок быстро протянул руку к сигаретной пачке. Марти ошибочно принял этот жест за проявление гнева.

— Я знаю ответ. В конце концов, я — агент. Я торгую людьми. Я — порочный старик, который потакает своим слабостям, а ты их осуждаешь. Могу ли я давать тебе советы? В любом обществе есть свой Шейлок, человек, которому дают презрительные прозвища, над которым смеются. У нас это — агенты. Но я прошу тебя: подумай и ответь себе на один вопрос. Сделал ли я для тебя меньше, чем мог и должен был сделать? Если ты ответишь утвердительно, можешь назвать меня, как пожелаешь.

Конечно, я благодаря тебе стал исполнительным продюсером. Верно? Но при этом сделал тебя продюсером-режиссером. Что ты потерял? Разве я не заслужил права быть выслушанным тобой?

Джок, не отвечая, зажег сигарету. Его молчание устраивало Марти.

— Малыш… что заставляет тебя верить в свое превосходство над другими? Почему ты думаешь, что, когда Моррис Вейсс приехал сюда, он испытывал другие чувства — не такие, какие испытываешь ты? Да, этот толстый, порой глупый, самодовольный пожилой человек, который иногда не может заснуть, потому что в его голове зреют новые интриги, когда-то был похожим на тебя. Хотя твое юношеское тщеславие не позволяет тебе согласиться с этим. Тем не менее это правда.

Я был таким, как ты. Пока не понял одну вещь. Здесь и во всем мире, в нашем бизнесе и в любом другом есть победители и неудачники. Но нет героев. В жизни нет места для героев. Все мы совершаем в свое время ужасные поступки и оправдываем себя.

Ты ужасно обошелся с Престоном Карром! И можешь до конца своей жизни искать наказания. Но ты не должен это делать. Потому что наказания нет. Кроме того, которое ты сам налагаешь на себя.

Не становись неудачником только для того, чтобы наказать себя. Что заставляет тебя думать, будто неудачники более моральны и угодны Господу? Это ложь. Придуманная неудачниками.

Если ты испытываешь чувство вины — а ты должен его испытывать, — научись чему-то. Научись, например, быть порядочным человеком. Установи предел своему честолюбию. Определи, готов ли ты пойти на то, чтобы, сняв картину или эпизод, добиться желаемого эффекта. Отныне ты — важная фигура, которая может использовать людей — несчастных, тщеславных, испуганных, голодных, неудовлетворенных, честолюбивых. У тебя власть, подобная той, которой обладает Господь. Употребляй ее правильно. Так ты сможешь успокоить свою совесть.

Сейчас ты закончишь монтировать фильм. Подготовишь ленту к премьере. Потом отправишься в Нью-Йорк, получишь премию и произнесешь хорошую речь. Мы начнем искать сценарий для нашей новой картины. Лучшего совета я бы не смог дать моему собственному сыну.

Марти Уайт встал. Джок долго молчал. Наконец он кивнул, не глядя на пожилого человека. Удовлетворенный Марти тихо произнес:

— Есть девушка, которую зовут Луиза…

Джок быстро повернулся. Он испытал любопытство и раздражение.

— Она звонила мне. С кем еще она могла поговорить? С тобой? Она обеспокоена. Очень обеспокоена. Она показалась мне славным, порядочным человеком. Ты должен позвонить ей.

Марти направился к машине. Скрипнула калитка, и Джок понял, что Марти ушел. Он услышал, как хлопнула дверца «роллс-ройса» и машина тронулась с места. Он снова остался один. В темноте.

Джок вернулся в большой дом, подумал, не зажечь ли ему свет. Вместо этого взял телефонную трубку, набрал номер. Услышал гудки. Наконец ему ответили. Луиза задыхалась, словно она выбежала к телефону из ванной или только что отперла входную дверь.

— Алло?

— Луиза?

— О… Джок?

— Ты занята сегодня?

— У меня свидание.

— С ним?

— Да.

— Можешь отменить?

— Джок, он очень славный малый. Он не заслуживает такого обращения.

— Мне необходимо с кем-то поговорить.

Джок выдержал паузу, не услышал ответа и добавил:

— Ты мне нужна, Луиза.

— Я… я позвоню ему, — наконец с сожалением произнесла она.

Прежде чем Лулу положила трубку, Джок произнес:

— Лулу!

— Да, Джок?

— В январе мне придется поехать в Нью-Йорк. За одной премией. Там же состоится премьера. Ты поедешь со мной?

— Посмотрим.

— Я… я не могу поехать один. Скажи, что ты поедешь. Пожалуйста.

— Джок, я должна позвонить, пока он еще в офисе.

— Конечно… конечно. Я заберу тебя через час.

АМЕРИКАНСКИЙ КАРДИОЛОГИЧЕСКИЙ ФОНД

приглашает Вас на ежегодный благотворительный фестиваль, который состоится 20 января 1971 года в Центре имени Линкольна, а также на церемонию вручения Первой Ежегодной Премии за выдающиеся заслуги перед человечеством и медали Престона Карра.

Эта награда присуждена известному американскому продюсеру-режиссеру Джоку Финли, создателю фильма «Мустанг», мировая премьера которого состоится на нашем кинофестивале. Весь доход от этого мероприятия поступит в кардиологический фонд.

Начало презентации 20.00.

Начало премьеры 20.35.

Черный галстук обязателен.

Плата за вход 50 долларов

(цена билета 5 долларов,

пожертвование 45 долларов).

Джок Финли, облаченный в смокинг с бархатным воротником, сшитый в Лондоне, стоял на сцене концертного зала в Центре имени Линкольна. Под аплодисменты собравшихся ему вручили тяжелую золотую медаль в коробочке, обтянутой голубой кожей. На медали был изображен красивый мужественный профиль Престона Карра.

Джок произнес короткую речь, поблагодарил руководство кардиологического фонда за то, что оно выбрало фильм «Мустанг» для своего благотворительного кинофестиваля и наградило его, режиссера, первой премией Престона Карра. Он закончил свое выступление словами: «Здесь присутствует душа человека, действительно достойного этой награды. Этот великий человек, великий актер стал жертвой болезни, которую мы все хотим победить. Я уверен, что Престон Карр одобрил бы наши действия».

Снова зазвучали аплодисменты. Джок Финли вернулся на свое место в пятом ряду, сел позади президента, главы студии и Эйбла Нейштадта. Все они громко аплодировали. Когда Джок проходил мимо них, они тепло улыбнулись ему.

Свет погас. В зале зазвучала музыка. На экране появились первые кадры «Мустанга». Джок шепнул сидевшей рядом с ним эффектной девушке:

— Уйдем отсюда!

Они зашагали по темному проходу; Джок с кожаным кейсом в руке шел впереди. Луиза старалась не отставать от него. Аплодисменты звучали всякий раз, когда на экране появлялись новые титры с фамилиями. Джок и Луиза добрались до двери и услышали самый громкий взрыв аплодисментов. Они обернулись и посмотрели на экран.

На фоне невадской пустыни, снятой с вертолета, горели яркие буквы: «Продюсер и режиссер — Джок Финли». Теперь и Луиза захлопала в ладоши.

— Не надо! — попросил Джок и шагнул к двери, взяв девушку за руку.

Они покинули зал.

1

Джок-сок — мужская сексуальность (англ.).

Content

Генри Денкер
Голливудский мустанг

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Семнадцатая глава

1