Вера Копейко

Партнер для танго

Пролог

— Вы только что из Англии? — услышала Ирина за спиной мужской голос.

Она уже взяла пальто в гардеробе и отошла к окну — одеться. В этом голосе была игра и насмешка. Но не та, обидная, на которую хочется ответить жестко и сразу, а другая. Обычно с ее помощью стараются обратить на себя внимание. Отличиться. Выделиться.

«Это что же, — сегодня вот так изысканно знакомятся за тысячу километров от Москвы?» Она с любопытством обернулась.

Молодой мужчина был примерно одного роста с ней, но «недомерком», как говорила о низкорослых бабушка, его не назовешь. Сама Ирина с детства была рослой. Соседка по лестничной площадке, из деревенских, бесхитростно подсмеивалась над ней: «Длинна ты, девонька. Но и в том польза есть: раскинь руки, набрось простынку, и готово дело — чучелка в огород». А потом, успокаивая свое большое рыхлое тело от смеха, добавляла: «Были бы кости, мясо нарастет. Как у меня». И она щипала себя за толстую вязаную кофту на животе.

Кое-что наросло, конечно, у Ирины, но ровно столько, чтобы глаза, которые смотрели на нее сейчас, светились вот так ярко. Вообще-то они темно-карие, заметила Ирина, это солнечный свет из окна заставлял их светиться. Узкое лицо казалось длинным из-за бороды, падающей на узел полосатого галстука.

— Н-нет, — проговорила она, переводя взгляд на его губы. Они розовели между усами и бородой. В густоте темных волос поблескивали рыжие, словно золотые нити. — Нет, — повторила она, уже отвлекшись от разглядывания незнакомца. — Я не только что из Англии.

Она приготовилась вдеть руку в рукав, он ловко подхватил пальто.

— Я помогу, — сказал он. — Но я все равно угадал.

Он самодовольно засмеялся.

— Угадали… что? — спросила Ирина, высвобождая волосы из-под воротника. Цветом они почти слились с бежевой шерстяной тканью.

— Я угадал в вас англоманку.

Он пристально оглядел ее.

Ирина почувствовала, что краснеет, и это ей не нравилось.

— Англоманы, — произнесла она как можно равнодушней, — это те, кто переехал туда жить.

— Понял. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Тогда вы вяткоманка. Если переехали в наш город.

Ирина улыбалась, застегивая крупные пуговицы.

— Вы хотите познакомиться, да? — спросила она, быстро взглянув на него.

— Совершенно верно. — Он едва заметно кивнул. — Я давно за вами…

— …слежу, — закончила она за него. — Заметила, — призналась Ирина.

— Совершенно верно, — повторил он. — Меня зовут Кирилл. Фамилия Вахрушев.

— А меня — Ирина Русакова.

— Я знаю.

Она молча пожала плечами.

— Вы уходите? Тоже? — спросил Кирилл.

— На сегодня хватит, — ответила она. — Переберусь в библиотеку.

Кирилл смотрел, как она поправляет на плече ремешок светло-коричневой кожаной сумки.

— Девушка в английском стиле и бежевых тонах, — пробормотал он. — Эффектно.

— А вы… тоже поклонник Англии? — спросила она, когда они вышли из института.

— Да, — признался он. — Не отказался бы составить компанию нашим соотечественникам, которые переселились туда. Я слышал, их уже двести пятьдесят тысяч. Но, — он нарочито шумно вздохнул, — оч-чень люблю родину.

Она засмеялась.

— Не верите? — Кирилл наклонился и заглянул ей в лицо. — На самом деле, я люблю Вятку.

— Что ж, — сказала она, — мне придется полюбить тоже. Надеюсь на взаимность с ее стороны. — Она усмехнулась. — Для того чтобы сдать английский в вашей аспирантуре, я училась на курсах в Бирмингеме. У меня до этого был только немецкий.

— Вас здесь уже… полюбили, — тихо заметил он.

Ирина вздернула подбородок и снова покраснела.

— Вы ведь поступили в аспирантуру? — Его глаза смеялись. — Значит, вас здесь полюбили. Я об этом.

Она сдержанно кивнула.

— Кажется, я знаю, чем вы занимались в свободное от уроков время.

— Неужели? — рассмеялась Ирина.

Ей было приятно, что наконец-то этот заметный молодой мужчина перестал наблюдать за ней, а подошел. Она ждала. Он не решался или испытывал ее терпение?

— В перерывах между ними вы ходили по магазинам.

— Вы очень внимательны, — усмехнулась Ирина.

Кирилл говорил правду. Бежевые брюки выше щиколотки, бежевая блузка, бежевый пиджак, такого же цвета легкое пальто — все оттуда. С самого детства отец внушал ей, что женщина не должна походить на сойку — птицу в пестром оперении и с резким громким голосом. Он-то знал, о чем говорил, — полжизни провел в лесу.

Ирина заметила, что Кирилл придержал шаг возле синей «десятки». Его? Она ожидала кваканья сигнализации, но он прошел мимо машины. Собирается проводить до библиотеки? Наблюдательности тоже научил отец, у него на метеостанции Ирина проводила каждое лето.

На самом деле Кирилл убрал палец с кнопки брелока в кармане, решил «прогулять» девушку до библиотеки старыми улочками. Они всегда нравились ему — то игриво взбегали на пригорок, потом, ловко изогнувшись, спускались к оврагу. А сейчас он полюбил их еще больше — на месте старых построены новые дома из красного кирпича, с коваными заборами, но повторяющие облик прежних, деревянных. Со временем он будет жить в таком доме, обязательно.

Воображая себя хозяином, Кирилл пытался представить себе хозяйку такого дома. Особенную. Он увидел ее в коридоре института, долго наблюдал за ней — как ходит, как говорит, как одевается, и вот наконец познакомился. Теперь она идет рядом, не подозревая, какая роль ей отведена.

Он повернулся к ней.

— Можно я возьму вас под руку? — тихо спросил, когда они поравнялись с самым новым домом.

— Возьмите, — разрешила Ирина, немного удивившись старомодной вежливости.

Его рука быстро скользнула под ее локоть и слегка сжала. Ирина почувствовала, как вспыхнул бок…

1

— Я заметил тебя сразу, — бормотал Кирилл, утыкаясь носом ей в шею. — Откуда, думаю, взялась такая?

— А что особенного ты увидел? — фыркнула Ирина, отстраняясь от его жестких усов. Они щекотали тонкую кожу.

— Если сказать словами… — Он усмехнулся.

— По-моему, таких, как я, здесь полные коридоры, — бормотала она, уже не отстраняясь и закрывая глаза.

Он зарылся лицом в ее волосы. Она разгребла их пальцами и увидела, как темная борода спуталась с ее волосами.

— Очень правильная длина волос, — заметил он.

— Почему?

— Не мешают целовать…

— Что именно? — игриво спросила она.

— Спину. Она должна быть голая. — Он перевернул ее на живот и прошелся рукой по белой коже. — Ты не умеешь загорать. У тебя кожа цвета деревенской сметаны. — Он наклонился и лизнул. Ирина засмеялась, покрутила головой. Волосы разметались по шее. Он поцеловал между лопатками.

— А еще? — пробормотала она в подушку.

— Что — еще? — игриво спросил он. — Ты о чем — еще?

Она приподняла голову и сказала:

— Что еще необыкновенного ты увидел в девушке в коридоре?

— А… ты про это… Тебе интересно, да, как выглядишь в глазах мужчины? Но имей в виду, ни один мужчина тебе этого никогда не скажет.

Он отстранился от нее, сел, привалившись к стене, укрывшись простыней до пояса.

— Это почему?

Она быстро перевернулась и устроилась рядом с ним.

Кирилл схватил подушку и подтолкнул ей под спину.

— Ты очень, очень внимательный, — отозвалась Ирина на заботу. — Объясни, почему ни один мужчина…

— Потому что я твой единственный мужчина. Никаких других больше не будет. Поняла?

— А-а… Поняла, — кивнула она. — Тогда продолжай.

— На тебе были бежевые брючки. Ты носишь брюки покороче, чтобы показать, какие у тебя тонкие породистые щиколотки. Я это понял сразу.

— Но так придумали англичане, не я! — Она засмеялась. — А вообще-то, ты откуда знаешь про щиколотки? — Она сощурилась и пристально посмотрела на его красные губы.

— Много читал классики, — засмеялся он. — А туфли… — Кирилл прикрыл глаза.

— Сканируешь женский портрет? — усмехнулась она. — Можешь не продолжать. Знаю, на что ты поймался. На галстук-бабочку. Вот чего нет ни у кого в здешних коридорах.

— Нет и не будет, — подхватил он.

Она улыбнулась.

— Ты ходишь так ловко, никого не задевая.

— Другие топают, как слоны? — насмешливо спросила она. Ей нравилось слушать его голос. И то, что он говорил, ей действительно интересно.

— Не в том дело. — Кирилл покачал головой. — Местные девушки торопятся уступить дорогу. Те, кто приехал учиться из какого-нибудь райцентра, готовы влепиться в стенку, их пугает толпа. Так, как ты, ходят в больших городах. Мне нравится твоя ловкость, — заметил он. — Я наблюдал за тобой с самого первого дня, мне понравилось.

— Интересно. — Ирина склонила голову набок и смотрела, как двигаются его губы.

— Я заметил, ты не носишь некоторых деталей, без которых не обходятся женщины.

— Ты… о лифчике? — насмешливо спросила она.

Он быстро перевел взгляд на ее грудь.

— Ты можешь обходиться без него, как сейчас. — Он протянул руку, а она легонько шлепнула по ней.

— Спокойно, — предупредила она. — Мы разговариваем. Мы не слепые, а зрячие. Пальцами не читаем.

Кирилл засмеялся.

— Понял. Но я не об этой детали.

— А о какой?

— Я о цепочках на шее, о сережках с камнями или без них.

Ирина фыркнула.

— Зато галстук-бабочку ты меняла каждый день.

— Заме-етил, — протянула она. — Да, я меняла каждый день. У меня их семь, всех цветов радуги. Хочешь, удивлю?

— Удиви, — разрешил он.

— Я забрала их у отца. Ему привез их один австриец. На самом деле они мужские.

Кирилл кивнул.

— Я сразу понял — ты появилась здесь для меня.

— Гм-м… — неопределенно пробормотала она.

Вообще-то она появилась в этом городе по другой причине. Она уже рассказывала Кириллу, в первые дни знакомства. Ранней осенью, а сейчас зима. Забыл? Или ему так больше нравится думать?

— Так когда же? — Кирилл быстро повернулся к ней и обнял.

— Что — когда? — переспросила она.

— Когда мы с тобой украсим… когда поставим…

— …поставим елку и украсим ее? — перебила Ирина. — Хоть сейчас. — Она подскочила в кровати, он схватил ее за руку и потащил к себе.

— Не-ет, я не про елку. Но ее мы тоже украсим. Сама знаешь, о чем говорю. — Он обнял ее за плечи. — Я хочу знать, когда мы украсим наши паспорта штампом о законном браке.

— А тебе надоел незаконный? Если он тебе надоел, для чего нужен законный? Ничем не будет отличаться. В лучшую сторону — точно. — Ирина говорила быстро, словно много раз отвечала на подобный вопрос.

— Послушай, — он стиснул ей пальцы, — скажи мне, почему ты упираешься?

— Кирилл, зачем? Для чего — сейчас? — Она поморщилась.

— Разве нам плохо вместе? — Он привлек ее к себе.

— И я о том. Нам хорошо вместе. Это главное.

— Тогда почему — нет?

— Тогда почему — да?

Он поморщился, волоски на усах вздыбились.

— С тобой интересно разговаривать, — заметил он. — Ты на самом деле необычная женщина. Я всегда думал, что каждая из вас мечтает выйти замуж. Я готов сделать тебе такой подарок, а ты…

Ирина засмеялась.

— Если тебе не нравится мое предложение как подарок женщине, давай рассмотрим вопрос с другой стороны.

— Влез на трибуну? — насмешливо заметила она.

Но он не отозвался на шутку.

— Желание выйти замуж — нормальный природный инстинкт. Каждая из вас хочет удачно выйти замуж, — настаивал он.

Она вздохнула.

— Инстинкт, — повторила она. — Может быть. Но чем дальше человек отходит от первобытных предков… то есть от приматов, — уточнила она, — тем большее число инстинктов он утрачивает. — В ее голосе звучала насмешливая назидательность.

— Чем же, по-твоему, такой человек живет? — спросил он, поглаживая ее плечо.

— Разумом.

— Ага, а он, разум, тебе подсказывает: не стоит выходить за меня официально? — В голосе Кирилла звучала обида и еще что-то, чему Ирина не могла дать точного определения. Ей послышалась в его тоне легкая, едва уловимая угроза.

— Разум подсказывает, — объясняла она, — что замуж надо выходить, когда есть для этого… — она искала подходящее слово, — неотвратимые причины. Например, желание завести детей.

— У тебя такого желания нет, — ровным голосом заключил он.

— Пока нет. Можно подумать, ты этого хочешь, — усмехнулась она.

— Пока нет, — повторил он за ней.

— Тогда зачем? Я снова спрашиваю тебя — зачем?

— Чтобы ты никуда не… делась.

— Не смеши меня. — Ирина махнула рукой.

— Хорошо, не буду. — Он кивнул, глядя не на нее, а в окно, за которым серел короткий зимний день. Третий час дня, а уже сумерки. — Что ж, в таком случае, — он перевел взгляд на часы в углу комнаты: маятник, размером с большой медный половник, неспешно качался. — Если елка — то, чего ты хочешь, пойдем.

— Хочу.

— Одеваемся, — скомандовал он.

2

Семья Вахрушевых жила в центре города, на улице с переменчивой судьбой, как с иронией говорил Александр Иванович, отец Кирилла. Она побывала пешеходной — недолго. Потом в нее снова впустили поток автомобилей. Улица родилась со своим именем, затем, в угоду времени, название поменяли на революционное. А теперь она опять взяла «девичью фамилию» — Московская.

Но сам дом, построенный давно и на совесть, продолжал оставаться надежным и крепким в разные времена. Благодаря усилиям и житейской ловкости, в этом доме у Вахрушевых было две квартиры. Одна над другой. В нижней жили старшие, над ними — молодые. Состав молодых и старых менялся вместе со сменой поколений, но принцип расклада оставался прежний.

С некоторых пор верхняя квартира отошла Кириллу. Под ним жили родители и младший брат.

Кирилл очень скоро после знакомства пригласил Ирину домой, познакомить с семьей. Но она не торопилась. А что такого она увидит? Его отца, его мать? Ее представления о семье разбивались о собственный опыт — в семье Ирины каждый жил и живет сам по себе, хотя кто-то кого-то любит. Или любил. Или собирался полюбить сильнее…

Для самой Ирины все были любимыми. Бабушка, мать, отец… Но она не могла себе представить, чтобы они сблизились по-настоящему.

После долгих уговоров она все-таки согласилась прийти к Вахрушевым на воскресный обед. Познакомилась с ними и удивилась. Она почувствовала то, чего никогда не ощущала прежде.

Вахрушевы — это семья. В ней у каждого своя роль и свое место. Мать Кирилла преподавала математику в колледже. Отец — историк, профессор пединститута. Этот институт, как и улица, — тоже с «гибкой судьбой», шутил он. А потом добавлял:

— И мы должны быть такими.

Дело в том, что в новые времена институт стал гуманитарным университетом. Младший сын Вахрушевых, Павлик, — студент-юрист. Семья определила ему будущую роль — нотариус. Его главное дело — вернуться на общий путь Большой Семьи, которая издавна принадлежала к судейско-прокурорским кругам, как говорил отец Кирилла.

— Павлик буквоед. У него получится. Кирюшка всегда мыслил широко, ему тесно в узких рамках закона. — Сказал и сам рассмеялся. — Звучит двусмысленно. Но мы свои, понимаем, о чем речь. Это я выпал из гнезда Вахрушевых. Меня смутил свежий ветер, я поддался ему, распустил крылья. Улетел в историю… — Он снова усмехнулся. — Тоже звучит двусмысленно. Следом за мной устремился Кирилл. Мы хотели вырастить новую ветвь Вахрушевых-ученых. Расширить сознание рода, если угодно. Нас, конечно, нельзя назвать бесполезными для остальных Вахрушевых. Мой институт выучил всех, кого не могли бы выучить другие заведения. — Он подмигнул Ирине.

Все за столом понимающе рассмеялись.

— Но мы вернемся на свой главный путь через Павлика. А также через новые поколения Вахрушевых.

Она поймала на себе взгляд Александра Ивановича, но не отозвалась на него. Ирина понимала, что ее готовы наделить ролью в семье. Ирина не хотела торопиться.

Да, в этой семье даже собака-такса Фрюня и кот с собачьим именем Шарик занимали свое собственное место. Фрюне принадлежало кресло, обтянутое зеленым гобеленом, — мать Кирилла Татьяна Михайловна считала, что блестящая темно-рыжая шерсть украшает зелень обивки. Шарик, серый, как дым костра, подчеркивал сочность вишенно-бордового гобелена.

В семье Ирины каждый сам по себе уже давно. А когда умерла бабушка, семья стала похожа на перчатку — все пальцы отдельно. Вахрушевы походят на варежку? Пожалуй. Она усмехнулась. Что ж, вместе теплее, когда холодно. И потом… пальцы легко стиснуть в кулак, дать отпор, если надо…

Ирина освоилось в семье Вахрушевых довольно быстро. Ее место закрепилось в сознании всех остальных: она — выбор Кирилла. Не важно, скреплен он печатью или нет.

На этот раз, как в прошлом году и как в позапрошлом, к новогоднему ужину Кирилл и Ирина спустились с четвертого этажа на третий. Елка у родителей выше, пышнее, многоигрушечнее, чем у них. Ирина удивлялась, как бережно сохранялись в семье стеклянные шарики, бусинные самолетики, картонные петушки. Они висели когда-то на елке у Саши Вахрушева. А после они вместе с Таней, которая стала его женой, покупали игрушки на елку сыновьям Кирюше и Павлуше. Были игрушки из детства предыдущих Вахрушевых — две дамочки в кринолинах. Над этими сокровищами наверняка рыдали бы в голос хозяева антикварных лавочек, которые неустанно, перед каждыми выходными, возят из Вятки в Москву на вернисаж в Измайлово свои чемоданы.

Мандариновый аромат остался в старом году. После полуночи его вытеснил запах мускатного ореха, которым Татьяна Михайловна сдобрила зажаристую корочку молочного поросенка. Телевизор работал «на картинку», как говорил отец, без звука. За окном грохотали петарды, на горизонте, открывшемся благодаря только что начатой стройке напротив, взлетали россыпи огней. Вахрушевы, ожидая, когда после закусок и горячего появится внутри место для торта и чая, неспешно разговаривали. В рюмках пьяно блуждали пузырьки шампанского, но оно уже никого не привлекало.

Павлик, проведя за столом положенное время, ушел к друзьям. Татьяна Михайловна присматривала за пирогом с клубникой. Александр Иванович, Кирилл и Ирина обсуждали дела на перчаточной фабрике.

— А почему бы не выпускать и варежки тоже? — спросила Ирина, глядя на Александра Ивановича.

— Не время, — коротко ответил он, растопырил пальцы и постучал по столу всей пятерней.

— Пальцы веером, отец? — насмешливо заметил Кирилл.

— Ты думаешь, этот жест прижился случайно? — Вахрушев-старший хитровато посмотрел на сына, потом на Ирину. — Не-ет. Смотрите, все пальцы — отдельно. Нынче время разъединенности людей. Все хотят сами, отдельно — быстрее, дальше, больше. А варежка, — он стиснул пальцы в кулак, — это все вместе. Такое время придет. Значит, и для варежек тоже.

Ирина кивнула. Она хотела сказать, что только сейчас думала именно об этом. Но удержалась. Кирилл уже заметил, что она с его отцом слишком хорошо понимают друг друга.

— Но в варежках теплее, а если найти толкового дизайнера, то… — не отступала она.

Александр Иванович покачал головой.

— Опасное дело — опережать время. Не только сам много потеряешь, но и другим дорогу покажешь. Могут обойти на полкорпуса. Он усмехнулся. — Но мысль правильная, Ирина. Вполне возможно, что в Москве уже пора вязать варежки. — Он рассмеялся. — Хорошо звучит.

— В Москве их уже носят, — сказала Ирина. — В моде комплекты: перчатки, варежки, шарф.

— В Москве происходит и слияние компаний, а у нас пока ничего похожего. Мы отстаем от Москвы по световому времени, не важно, что по официальному времени совпадаем. Ты знаешь, прежде у нас с Москвой была разница в час? — Она кивнула. — Это было правильно. А ты обратил внимание, — Александр Иванович повернулся к Кириллу, — наша Ирина являет собой пример одной новой интересной тенденции?

Кирилл взглянул на отца. С недавних пор стало заметно, что подобные похвалы отца его странным образом задевают.

— Что за тенденция? — Он повернулся к Ирине. Накануне этого Нового года она опять отказалась оформить их отношения официально. — Ну и что такого необыкновенного?

Ирина вздрогнула.

— Своим появлением здесь, у нас, в Вятке, она подтверждает, что начинается новый период в отношениях столицы и провинции. На первое место выступает дело. Человек устремляется туда, где можно сделать его быстрее, дешевле, с наименьшими затратами.

Ирина кивнула. Она чувствовала особенное тепло от Александра Ивановича. Не мужское, не отцовское. А какое-то уважительно-человеческое. Как будто он ценит в ней то, чего не замечает — или делает вид, что не замечает, — Кирилл. Но… пользуется.

— Я заметил, у провинциалов больше нет безудержного стремления переселиться в Москву, — продолжал Александр Иванович. — Совершенно ясно, что деньги дешевле делать здесь. — Длинным указательным пальцем он потыкал воздух. — Те, кто правильно понимает ситуацию, уезжают в города вроде нашего. Здесь нет толпы. Ты, Ирина, защитишь диссертацию без всяких проблем.

Она кивнула.

— А вы заметили, как мало стали продавать квартир в нашем городе, надеясь купить угол в Москве? — Он усмехнулся. — Время, смущающее самонадеянных провинциалов, ушло.

Одна моя коллега продала квартиру из трех комнат в центре, а теперь кусает локти в комнатушке на подступах к Москве. Она потеряла не площадь, она потеряла свою среду… Что такое одна ночь езды на поезде до Москвы? Ляжешь в чистую постель, закроешь глаза в Вятке, а откроешь в Москве. — Он засмеялся.

Кирилл молчал. Не только потому, что внимательно слушал отца. У него были на то иные причины. Он ожидал, когда наконец отец скажет то, о чем они говорили в последние дни много раз.

— Но если мы кое-что понимаем лучше других, значит — должны действовать. — Теперь он посмотрел на Кирилла. — Я думаю, наш опыт в Москве, столь удачный благодаря Ирине, следует перенести на местную почву.

— Ты говорил с…

Отец поднял руку, словно запрещая ему называть имя. Ирина заметила этот жест, но не приняла запрет на свой счет. Она уже привыкла к тому, что Кириллов отец любит таинственность и недоговоренность.

— Мы должны найти новые варианты, повторить успех… Так выпьем за это!

Никто не отказался. Почему не выпить за то, чего хочет каждый?

— Накануне Нового года нас посетила большая удача, — сказал Александр Иванович. — Дай Бог — не в последний раз! Будущие поколения Вахрушевых должны жить при полном семейном коммунизме!

Все выпили. Бокалы опустели и стали прозрачными.

— Я как специалист по идеологии с дореволюционным стажем, — продолжал Вахрушев, — понимаю, что соединяет возвышенное и земное.

Пауза не затянулась. Быстро, будто опасаясь, что кто-то опередит, Кирилл бросил:

— Я тоже знаю. Деньги. — Голос прозвучал хрипло, хотя шампанское не было слишком холодным.

Все трое засмеялись.

Татьяна Михайловна подала голос из кухни:

— Сейча-ас… Ждите появления…

Хлопнула входная дверь.

— Жена, ты объявила выход на сцену нашего младшего? Я разочарован. Во-первых, я ждал пирог. А во-вторых, без одного участника каждому досталось бы больше… — шутил Александр Иванович. — А вообще, чему обязаны твоим возвращением, сын мой?

Павлик поднял брови и загадочно крутил головой.

— Хочу узнать, — сказал он, — кто из нас годится в миллионеры.

— Все, — сказал отец. — Ты тоже.

— Не-ет, папа. Все, да не все. Мы только что проверили нашу компанию. Никто не дотянул.

— Ты тоже нет? — Отец изумился. — Что за тест?

— Шурик, — подала голос мать. — Я ослышалась или тебя вдруг заинтересовало тесто? Песочное, какое еще…

— Да нет, мам, мы говорим про тест, а не про тесто.

— Понимаю, все мы думаем, что наше дело самое главное и занимает всех вокруг, — говорила она, внося пирог на большом зеленом блюде. — Вот. Тест, стало быть? Что за тест?

— Мы узнаем, кто потянет на миллионера в нашей компании. — Павлик суетливо листал журнал.

— Ну что ж, пока стынет пирог, — начнем, пожалуй, — объявил Александр Иванович. — Бумагу, Татьяна. На всех, — скомандовал глава семьи.

— Итак, ответы А, Б, В. Очки — после. Вопрос первый, — читал Павлик. — Как легче всего делать деньги? Работать с утра до ночи, рассчитывать на наследство, взбираться по ступенькам карьерной лестницы? Вопрос второй… Третий…

— Какие глупые вопросы, — бормотал Кирилл.

— Но это же игра, — отозвалась Ирина.

— Самое новогоднее развлечение в ожидании прикосновения к клубничному… ах… пирогу, — сказал Александр Иванович.

— Считаем очки, — объявил Павлик.

— Что вышло? Зачти, — потребовал от Павлика отец.

— У тебя, пап, — почти… Где-то ты прокололся. Еще бы одно очко…

— Ну, что ж, читай как есть, — нарочито печально вздохнул отец.

— Для тебя богатство — результат труда. Спекуляции на финансовом рынке — не твое. Твое главное дело — карьера и высокий пост. Всегда будешь при деньгах.

— И на том спасибо, — рассмеялся Александр Иванович.

— Ирина. Ух ты… Ирина-а! Вот кто у нас реальный миллионщик. Вы поглядите! — Павлик тыкал пальцем в журнал.

— Если вы еще не стали миллионером — это случайность, — бормотал он. — Станете. У вас коммерческий склад ума, и ваше дело — приумножать свое богатство.

— Если оно есть, — фыркнул Кирилл.

Ирина засмеялась.

— Какая неожиданность, — заметила она.

— Поздравляю, — сказал Александр Иванович. — Среди нас есть человек, а значит, всю нашу команду он сделает миллионерской. Так, а что у нас насчет Кирилла?

Павлик пожал плечами:

— Точно то же, что у тебя.

Кирилл улыбнулся:

— Труд, труд и…

— Карьера, Кирюша, кресло начальника. Разве плохо? — смеялся отец.

— Павлик, а что же ты не похвастаешься про себя? — спросила Татьяна Михайловна, занося нож над пирогом.

— Ну…

— Дай журнал, — приказал отец.

Павлик отдал.

— Понимаю, у тебя первый вариант. Чтобы все было по-честному, зачитаем и о тебе.

Павлик махнул рукой.

— Читай сам.

— У вас один способ разбогатеть. Брак, наследство, лотерея. Охо-хо! Сразу даю совет — лотерею отбрось. Та-ак, наследство. Не особо рассчитывай. Ты не один сын в семье. Тогда… женись, Павлик! Только прежде проверь свою очередную Манечку на этот тест!

— Есть ли у нее шанс, да? — Он искоса посмотрел на Кирилла и подмигнул ему. Тот отвернулся.

— Ну вот, всем все ясно, приступаем, — сказала Татьяна Михайловна.

Она наливала чай, клала куски пирога на тонкие тарелки.

Павлик торопливо выпил чаю и встал из-за стола.

— Я пошел, — сказал он.

— Тестировать Манечку? — с заметной долей ехидства спросил Кирилл.

— Некоторым хорошо, никуда идти не надо. И так все ясно, — дерзко ответил Павлик, помахал рукой и убежал.

За окном взрывались петарды, свистели мальчишки, пищали и квакали потревоженные машины. А потом все стихло. За столом — тоже. То ли все отяжелели от праздничного ужина, то ли игра смутила. Александр Иванович нажал кнопку пульта и впустил телеголоса. Они, казалось Ирине, тоже грохочут, как петарды, квакают, как сигнализация, свистят, как мальчишки.

Довольно скоро Ирина с Кириллом ушли к себе. Она упала на кровать и, засыпая, слышала голоса из телевизора снизу, из-за окна. Ей казалось, все они на каком-то своем языке пытаются что-то сказать, предупредить о чем-то. Но она не понимала этот язык.

3

— Антон, по-моему, ты уже все получил от должности участкового врача. — Нина Степановна сделала паузу. Потом, пристально наблюдая, как по-юношески заалели щеки сына, вкрадчиво добавила: — И даже больше.

Она видела, что он старательно выдерживает паузу, хотя на самом деле, судя по крепко сжатым губам, ему хочется ответить ей немедленно. Спорить или отрицать? Впрочем, то и другое потребовало бы объяснений, в которые вряд ли ему хочется пускаться. Наконец мать услышала осторожное:

— Допустим.

Она сказала:

— Предлагаю сменить работу. Переходи ко мне.

Казалось, засопел сам воздух в комнате.

— К тебе? Я — ученый… муж? — Антон громко фыркнул.

Нина Степановна позволила себе насмешливую вольность. Как могла она упустить такой пас?

— Уже не муж, потому что не ученый.

— Не понял. — Антон покрутил головой. — А кто я, по-твоему?

— Практик.

Серые, как у отца, глаза, смотрели в ее темно-карие. Она улыбнулась.

— Ты очень плотно… — она кашлянула, — сошелся с проблемой, которой я занимаюсь. — Антон хмыкнул. — Ты увидел, что значит несоответствие человека и его календарного, или, как еще называют, хронологического возраста.

— Ты о чем? — спросил Антон, тут же пожалев об этом.

— О тебе и Марине. Между вами одиннадцать лет календарного возраста. Но вы оба не чувствуете пропасти во времени.

— М-м-м… — неопределенно пробормотал он.

— Вы удивляетесь, ваши знакомые — тоже. Мнение других сковывает вас, мешает, настораживает. Но если бы вы и другие знали то, что знаю я… Особенно то, что мы узнаем с тобой вместе… В общем, я предлагаю работать со мной, Антон.

— Ну-ка, подробней, — с некоторой бравадой потребовал он.

Мать знала этот тон. Он означал, что сына не придется уговаривать. Азарт ко всему новому достался ему от отца. А тому — от его предков из небольшого северного поселения на Чукотке.

— Подробней — не сейчас, — сказала Нина Степановна. — Но главный посыл — пожалуйста: у каждого человека есть календарный возраст, то есть по паспорту. А есть настоящий, биологический. Они не всегда совпадают. Я полагаю, что биологический возраст Марины — намного меньше ее календарного. У тебя, наоборот, больше. Поэтому вы хорошо лади… — она осеклась, — ладите.

Антон усмехнулся:

— Считай, я уже начал работать у тебя.

— Передо мной поставили задачу и дают грант.

— Чего хотят от тебя? — спросил Антон.

— Хотели лекарства от старости.

Он хмыкнул.

— И ты взялась? — Антон запустил пятерню в пышные светлые волосы.

— Отказалась.

— Но тебе же дали грант? — быстро спросил Антон.

— Другие. Им я обещала вывести формулу скорости старения. Понятное дело, состоятельные люди хотят жить долго. — Она усмехнулась. — Очень долго. К тому же, я думаю, грантодателей подхлестнула недавняя новость.

— Какая? — Антон массировал пальцами темя, как будто старался убедить себя в том, что поступает правильно. На самом деле — почему не поработать у матери? В геронтологическом Центре медицинских технологий.

— Один генетик из Кембриджа кинул косточку всем страждущим, — усмехнулась Нина Степановна.

— А все на нее повелись?

Сын смотрел на лицо матери и удивлялся. Сейчас оно казалось моложе того, каким было только что. У нее самой возраст паспортный не совпадает с настоящим.

— Еще бы. — Она улыбнулась. — Он пообещал к 2100 году такие чудеса! Люди в развитых странах смогут жить пять тысяч лет.

— О-ох, — простонал Антон и поморщился. — Хорошо ли это?

Он быстро посмотрел на мать, которая двигала мышкой по коврику, на плоском экране менялись картинки. Он не всматривался в них, следил за пальцами матери, их движение почему-то занимало его. Длинные, ровные, молодые пальцы.

— Не думаю. На мой взгляд, гораздо интересней понять, как происходит старение. Когда начинается, с чего. Если выявить процесс, то в него можно вмешаться.

— Все понял. — Антон скрестил руки на груди, прошелся по комнате.

Толстый бордовый ковер, который давным-давно, еще в его детстве, отец привез с Чукотки, скрадывал шаги. Он ходил дома в туфлях на кожаной подошве — терпеть не мог тапочки в клеточку, над которыми всегда потешался отец. Но при нем у каждого в доме были меховые чуньки, как называла их мать. Северные родственники отца шили их из оленьих лапок. Когда не стало отца, чуньки очень скоро облезли, как будто поспешили следом за тем, кто был для них своим…

— Хорошо. — Антон подошел к столу и сел напротив матери. Теперь он видел ее лицо и тыльную серую сторону экрана. — Если я буду работать у тебя, что я должен делать?

— Ты поедешь в экспедицию на Чукотку. Давным-давно я хотела обследовать маленький северный народ. Начать с детей. Мне кажется, что очень рано, гораздо раньше, чем у нас, у них начинается процесс, который я изучаю…

— В Марково? — тихо спросил Антон, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Он тоже хотел попасть туда, где жили предки отца. Посмотреть мир, который представлял себе, сравнить вымыслы, домыслы с реальностью.

— Да, — сказала она. — Как ты знаешь, у отца только четверть юкагирской крови, — продолжала Нина Степановна, — но именно она сделала его сильнее и талантливее сверстников.

— Юкагиры — потомки древнейших людей Восточной Сибири, — пробормотал Антон строчку из какой-то этнографической книги. — Отец говорил, что они называют себя на своем языке «могучими».

Мать кивнула.

— Думаешь, биологический возраст зависит от климата? — спросил Антон.

— Ты сообразительный, — улыбнулась Нина Степановна. — Я в этом уверена. У меня есть то, что я называю «рыбой» формулы старения. Но ее нужно снабдить «мясом».

Антон почувствовал сильное жжение в груди.

— Я еду, — сказал он возбужденно. — За «мясом» для твоей формулы.

Он намеренно подчеркнул «твоей», потому что знал, как ревностно относится мать к своей теме. Она никого не впускает в нее и не впускала. Он — первый.

Нина Степановна догадалась, о чем он думает. Откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и посмотрела на сына. Ее гладко причесанные волосы, все еще темные, без седины, блестели под люстрой.

— Скажу честно, Антон. Мне будет жаль, если все, что я наработала, придется отдать кому-то чужому. Мой, знаешь ли, биологический возраст тоже больше календарного. Поэтому я, как теперь понимаю, считалась талантливым молодым ученым. — Она сделала ударение на слове «молодым». Она усмехнулась. — Знали бы они, что на самом деле мои мозги и все остальное старше на десяток лет, чем должно быть по паспорту.

— Значит, если бы северные народы жили в других условиях, то продолжительность их жизни…

Мать подняла руку и поморщилась:

— Не так примитивно. Они развиваются быстрее, Антон, они опережают время. Я думаю, дело в этом. Причина? Скорее всего в особенностях биохимических процессов, на которые влияет и климат тоже. Твой отец умер не в шестьдесят два года, как по паспорту, ему, по крайней мере, было хорошо за семьдесят.

Антон кивнул, он чувствовал, что шея расслабляется и голова больше не испытывает напряжения. Обмякла спина.

Да, его мать всегда была проницательной. Но даже она не знала, как вовремя предлагает ему уехать.

Он закрыл глаза.

— Ты уже там? — тихо спросила Нина Степановна.

— Я вижу снег… лед… Берингов пролив…

— Смотри внимательней, Антон. Отец рассказывал, что его дед на собаках пересекал этот пролив. Он ездил на Аляску…

— Ага, к эскимосам, которых на Аляске называют инуитами.

Он услышал смех матери:

— Только не привози собачью свору домой, ладно?

Он тоже засмеялся и открыл глаза.

— Не привезу, — пообещал он.

Мать напоминала ему о том, как в детстве он однажды принес четырех щенков-дворняжек и объявил, что будет выращивать ездовых собак. Запрягать в санки. Вся семья долго пристраивала малышей в хорошие руки…

Но обещает один человек. А исполняет обещание — другой.

4

Антон Дубровин еще никогда не расставался с женщиной, с которой у него были долгие отношения. Потому не догадывался, что это труднее, чем сблизиться, — иной градус. Марина, замечал он, с некоторых пор как будто наблюдала за ним. Неужели ожидала развязки?

Если честно, Антон устал. Разница в возрасте висела над ними постоянно, каждодневно. Она как низкий потолок в доме: посмотришь, и пробирает тревога — вот сейчас опустится и придавит голову.

Эта разница мучила не столько его, сколько Марину. Она не позволяла Антону забыть, что между ними возможна только временная связь. Марина старше его на одиннадцать лет. С ней он познакомился в первый месяц работы участковым врачом.

В тот осенний день у него было несколько вызовов. Молодой и очень ответственный доктор требовательно и решительно позвонил в дверь. Он хорошо помнит кнопку — зеленая, квадратная, в самом центре — бледно-зеленая, от бесчисленных прикосновений.

— Вы доктор.

Он услышал женский голос за дверью, потом звон цепочки. Женщина не спрашивала, а утверждала. Открыла быстро, можно подумать, стояла за дверью.

— Входите.

Антон переступил через порог и остановился.

Женщина была маленькая, худенькая. Голова показалась ему большой для слишком тонкой шейки и узких плеч. Но когда присмотрелся, понял — это иллюзия, она возникла из-за оранжевого облака мелких кудряшек. Антон невольно зажмурился, чтобы избавиться от неожиданного видения. Ему вдруг показалось, что это не волосы, а рыхлый клубок тонких золотистых змеек.

Он отвел взгляд от ее волос и укорил себя — вот что значит щелкать пультом перед телевизором чуть не до рассвета. Ночью показывают такое, что не заснешь, даже если очень захочешь.

Антон плохо спал в эту ночь, как и в предыдущие. Тревожная бессонница одолела его с тех пор, как он занял место участкового врача. Он просыпался в холодном поту, лихорадочно прокручивал в голове — куда, к кому идти сегодня.

— Раздевайтесь, — скомандовала она хрипло.

Антон вздрогнул. Однако кто из них врач? Но руки подчинились быстрее головы. Пальцы дернули хвостик длинной «молнии», «собачка» почти бесшумно пробежала сверху вниз, куртка развалилась надвое.

— Ботинки можете не снимать, — услышал он, вытряхиваясь из куртки.

— Сюда, — коротко бросила она, указывая на крючок вешалки. Закашлялась.

Ага, вот и симптомы простуды, отметил он, подчиняясь указаниям хозяйки. Он почувствовал себя уверенней. Можно сказать, прием больного уже начался.

Вешая куртку на крючок медного цвета, Антон заметил, как женщина поднесла бумажный носовой платочек к глазам, промокнула, потом к носу. Услышал хорошо знакомый звук. В первые дни в поликлинике он вздрагивал от этих трубных носовых звуков, ему даже казалось, что пациенты намеренно терпят, сидят с забитым носом за дверью, чтобы сделать это перед ним. Для убедительности. Потом привык.

Желая взглянуть на себя в зеркало — неизвестно зачем, Антон наткнулся взглядом на тыквы. Они лежали на верхней полке деревянного стеллажа, круглые, оранжевые, с серыми хвостиками. Под ними он увидел целую полку кабачков, а еще ниже — лохматый кочан капусты. Он втянул носом воздух, собираясь уловить характерный запах, но его не было.

— Я попал… в овощехранилище? — рискнул пошутить Антон. Что-то смущало в этих овощах.

— Почти, — шмыгнула носом хозяйка, потом хрипло закашлялась.

Похоже на трахеит, отметил он. При бронхите кашель глуше. Потому что бронхи — глубже.

— Но это ненадолго, скоро все заберут, — объяснила она.

— Красивые, — оценил он, — очень спелые. — Антон потрогал хвостик тыквы. — А-а. Я понял, — засмеялся, удивленно посмотрел на хозяйку. — Они не… А выглядят, как…

— Они не настоящие, — кивнула она и снова закашлялась. — Я делаю их из всякого мусора. — Она махнула рукой.

— Зачем? — спросил он тоном любопытствующего подростка, который пришел в гости к мудрой тетушке.

— Чтобы не гнили, как настоящие. — Она шумно, со свистом вздохнула. — Вы, доктор, лучше других знаете — все настоящее гниет и портится. — Рассмеялась.

— Да вы философ.

Антон поддержал ее смех, неожиданно закашлялся и за это рассердился на себя.

— Я не философ, я ваша больная, — напомнила ему женщина.

— Да-да, конечно, — пробормотал он смущенно. Вместо того чтобы немедленно лечить, он «разговоры разговаривает», как выражается его многоопытная медсестра.

Но эта больная была не такая, к каким он привык. Обычно, едва переступив через порог, Антон слышал жадобы, потом вопросы, следом — самоответы на них. А здесь? Да, он задает вопросы, но разве по теме?

Антон отвернулся от зеркала, поколебался, снимать все-таки ботинки или пройти в них. Вспомнил не без удовольствия, что надел новые черные носки. Насчет носков мать предупредила в тот день, когда он нанялся в поликлинику.

— Да идите так. — Хозяйка махнула рукой. — Видите, вон торная тропа в моем огороде. — Она указала на сделанную из тряпичных обрезков дорожку.

Дорожка вела прямо в спальню. Которая, как он понял, не только спальня, но и мастерская, и гостиная. Единственная комната в квартире, как ей назначено с самого начала, исполняла любые прихоти и капризы хозяйки. А хозяйка, судя по всему, не церемонилась.

Антон почувствовал, как странно заколотилось сердце. Никогда прежде он не видел ничего похожего. Мать не занималась рукоделием, а здесь…

Он сощурился от ярких вспышек — разноцветные лоскутки ткани на столе, на кресле… Клубки ниток… Из них торчат металлические спицы, угрожающе-колюче сверкают под лампой с розовым абажуром.

Антон поставил докторский саквояж на табуретку и хрипло сказал:

— Раздевайтесь. — Отвернулся к окну и не поверил собственным глазам.

За окном стоял вагон, в котором круглились головы людей. Они показались ему невыносимо серыми после разноцветья, только что ударившего по глазам. Головы были неподвижны, как клубки ниток.

Он зажмурился, желая отделаться от странной картинки. Антон вздохнул, отвернулся от окна и… едва удержался, чтобы не зажмуриться снова. Перед ним сидела хозяйка, обнаженная по пояс. Круглые груди на фоне пестроты и яркости казались белее низкого белого потолка. Конечно, он уже повидал обнаженные тела, но такое — впервые. Он замер, рассматривая то, что ему открылось.

Антон снова на секунду отвернулся к окну. Не он один смотрел на женщину. Казалось, головы вот-вот выпадут из вагонного окна, силясь рассмотреть получше.

— Задернуть? — кивнул он на шторы.

— Не надо. — Хозяйка махнула рукой, потревожив правую грудь. Она шевельнулась и снова замерла. — Сейчас проедут.

И точно — вагон, за ним следующий, с уже большей скоростью, проскрипели мимо.

— Монорельс, — равнодушно бросила она.

— Моно… кто? — переспросил он, но только для того, чтобы подать голос.

Произнеся эти слова, он подумал, что никогда еще не катался на новом странном транспорте. Про который, вспомнил он, говорят, будто он возит людей из ниоткуда в никуда.

— Моно… — она закашлялась… — рельс.

— Простите, я отвлекаю вас… Марина Владимировна. — Антон наконец вспомнил, как зовут пациентку. Он взял за правило — выучить имя и отчество больного, к которому идет по вызову.

— От чего? — насмешливо спросила она.

— От… лечения, — проговорил он.

— А… так вы меня собираетесь лечить?

Теперь он увидел ее глаза. Они были серые и такие светлые, будто им не хватило пигмента. Они повторяли цвет зимних облаков, которые нравились ему всегда.

— Я вымою руки, — сказал он.

— Бросьте. Вы же будете слушать не руками.

Она дернула левым плечом, подставляя ему грудь. Антон на миг зажмурился, почувствовал, как задрожали руки. Потом задрожало и загорелось все тело. Настенные часы в прихожей подали голос — отбили четверть. Антон вздрогнул, испугавшись, что эти звуки и удары его собственного сердца не меньшей громкости перекроет стук ее сердца. Он втянул носом воздух, стараясь успокоить себя.

— Спинкой, пожалуйста, — тихо скомандовал он.

Антон Дубровин уже научился говорить с больными как с детьми. Он долго думал — почему. Недавно понял — это нужно, чтобы установить дистанцию. Таким обращением доктора подчеркивали, что на «поле болезни» они главные, они знают больше. А кто знает больше? Взрослые. Значит, пациенты — дети.

Спина Марины была гладкой, белой, без всяких пятен, бородавок и родинок — он уже насмотрелся на спины, мужские и женские. В основном старые, потому что молодые сейчас не болеют. Как говорят его ровесники, к врачу — только на носилках.

Он слушал ее дыхание, не отрывая глаз от шеи. Она такая… такая… от нее пахло сладким теплом, он едва удержался, чтобы не лизнуть и не проверить — может, она сахарная…

Вот что значит не выспаться, одернул он себя. И насмотреться черт знает чего в телевизоре.

— Хрипов нет. Легкие чистые, — отчитывался он. — Трахеит, Марина Владимировна. Придется посидеть дома.

Она быстро повернулась к нему.

— Придется! — передразнила она, громко расхохотавшись. — Мне нужно посидеть дома! Просто необходимо!

— Понял, — быстро проговорил Антон. — Вам нужен бюллетень. — Он заставлял себя смотреть только на ее лицо.

— Да, нужен. Хотя сегодня это звучит странно, верно? Но я работаю на госпредприятии. А мне надо доделать урожай. — Она кивнула в сторону прихожей с рукодельными овощами.

— Не понял, — сказал он, не спуская глаз с ее губ, одной рукой открывая саквояж.

— Вы видели мои тыквы-кабачки, патиссоны-кабасоны, — тараторила она, вдевая руки в рукава блузки.

Теперь она походила на птицу, раскинувшую крылья. Точнее, на птичку, маленькую, вроде трясогузки, подумал Антон, вынимая прозрачную папку из саквояжа. И блузка у нее — в черно-серую клеточку, с черной вставкой спереди, вроде манишки. Тоже будто у птички, он видел такую, но не знает, как она называется.

Маринины пальцы бежали снизу вверх по пуговицам, на середине груди замерли. Две оставили не застегнутыми, отметил он, отчего шея казалась длиннее.

— У меня заказ от одного заведения, — говорила она. — От вегетарианского ресторана. Осталось сделать корзиночку картошки, корзиночку моркови и две связки чеснока.

Антон чувствовал, как губы дергаются, он больше не принуждал их к серьезности. Расхохотался.

— Понял. Вам нужно свободное время. У вас на самом деле острое респираторное заболевание и трахеит. Так что ваши желания и… ваши возможности совпадают. Что случается не так часто, — внезапно пришла в голову философская мысль.

— Простуда — это неделя. — Марина вздохнула и посмотрела ему в глаза. — А могут совпасть мои желания и ваши возможности? Это… часто случается?

Она посмотрела на него. Он заметил, что глаза ее смеются. Значит, уловила его глубокую, гм… мысль?

— Ага… Вы хотите, чтобы я у вас нашел…

— Я предлагаю вам найти… — перебила она его, — все, что угодно, но на две недели. — В ее голосе он услышал требование. Видимо, она сама это услышала и тоном покорной просительницы добавила: — Мне не успеть.

— За две недели вы нароете, — Антон сам удивился вылетевшему слову, но не стал поправлять себя, — столько овощей?

Она рассмеялась.

— Нарою. Вы ведь… поможете мне?

Она слегка подалась вперед. Он снова ощутил сладковатый аромат.

Ему показалось, что так должно пахнуть лето, которое сейчас на пути в южное полушарие. Его взгляд упал на флакон, который лежал возле подушки. «Лето», прочитал он слово, написанное по-английски. Духи с запахом лета.

Антон улыбнулся, глядя ей в глаза. Она не моргала, его взгляд скользнул ниже, на нос с покрасневшими крыльями, на губы. На нижней он заметил красноту — вот-вот высыпет лихорадка.

Потом, не без некоторого смущения, его взгляд скользнул по шее, которая казалась бесконечно длинной в расстегнутом вороте блузки. Он знал, что анатомически это никакая не шея, а пространство между грудями, не сомкнутыми лифчиком. Но что ему сейчас доводы анатомии? Антон сделал собственное открытие — ему нравится длинная женская шея.

— Помогу вам? Шить… картошку? — пробормотал он, с трудом отыскав нить разговора.

В его голосе она услышала что-то еще, кроме слов, и улыбнулась. Антон почувствовал озноб в теле. Уж не заразился ли сам?

— Но… может, тогда мне тоже взять бюллетень…

— Вот этого не надо! — Марина замахала руками. — Тогда ко мне явится другой доктор.

— Хорошо, — сказал он, вставая. — Будет вам бюллетень.

— Выпьете чаю? — спросила Марина, тоже поднимаясь. — Свежий, нынешнего урожая…

— А вы и его тоже… сами делаете? — спросил Антон, припадая носом к пучку зелени, висевшему на стене. От него пахло знакомо. Но чем — он не знал и не стал спрашивать.

— Нет. — Она по-детски помотала головой. — Мне заказали только русский огород. А чай подарили заказчики — недавно привезли из Китая.

Он готов был пить с ней чай — и не только. Но часы пробили одиннадцать, а у него еще четыре вызова.

— Спасибо, нет, — отказался он. — Слышите? Время.

Она кивнула.

— Но предложение остается. Чай ваш. Он ждет вас… тоже…

Вот так Антон познакомился с Мариной Ельцовой.

Он сделал ей предложение зимой, когда они лежали на кушетке и смотрели в окно. Вагон монорельса прошел мимо, совершенно пустой — зимой никто не хочет кататься. Кроме машиниста, но он — за зарплату.

Марина улыбнулась.

— Замуж? А зачем? — спросила она, обнимая его за шею. — Зачем, мой мальчик? Я старше тебя, сам знаешь, на сколько.

— Ну и что? — Он стиснул в руке прядь ее жестких волос, потянул, выпрямляя.

— Ты считаешь, это не важно? — Она засмеялась, пощекотала его за ухом, как щенка.

— Ты не выглядишь старше меня. У тебя неправильный паспорт, — настаивал он.

— Откуда ты знаешь, мой участковый доктор? Сколько раз ко мне приходили твои коллеги, но никто ничего такого не говорил.

— А что они тебе говорили? Ну, что?

Он выпустил ее волосы, прядь мгновенно превратилась в жесткую спираль, оперся на локоть. Он смотрел на Марину сверху вниз, на ее тонкое, но не худое тело.

Она смеялась:

— Они были тетеньки.

— Да они сами ничего не знают.

Он упал рядом с ней, как будто рука, на которую он опирался, подломилась.

— Зачем нам жениться? — тихо спрашивала Марина, поглаживая его грудь. Маленькие, почти детские пальчики ворошили светлые волосы, густые и жесткие. — Для меня это время еще не пришло.

— Но тебе же не…

— Не двадцать лет, ты прав. Мне, Антончик, уже тридцать четыре. Но все равно… Все равно… В общем, нам не надо жениться.

Антон хотел обидеться, отвернуться от нее. Но, увидев вагон монорельса, замерший напротив окна, прикрыл Марину собой.

— На самом деле — разве плохо вот так? Ты знаешь, что есть я, я знаю, что есть ты. Мы связаны не бумажкой, а желанием…

Он обнял ее и притиснул к себе.

— Я хочу, чтобы ты была всегда со мной.

— Буду, буду… Всегда… А ты знаешь, сколько это — всегда?

Он прижался губами к ее губам…

Вот так было осенью и в начале зимы. А сейчас он шел к ней прощаться. Не навсегда, говорил он себе, хотя знал — неправда.

Они прощались на той же кушетке, но монорельс не прошел ни разу. Вагоны ходили по расписанию, а он успел проститься с ней между рейсами — в двадцать пять минут.

Когда Антон вышел из подъезда, он увидел, как поезд остановился напротив Марининых окон. Рука сама собой поднялась, приветствуя машиниста и пассажиров. Лица, словно за стеклом аквариума, дрогнули вместе с поездом.

Ему показалось, он сам выбрался из аквариума, в котором задержался слишком долго, — кислород закончился. Теперь Марина отключит аквариум, вымоет его, нальет в него свежей воды. И пустит кого-то свежего?

Он подцепил носком ботинка кучку палой листвы. Она взлетела вверх. Он тоже улетит, на днях… Тоже вверх…

5

Зоя Павловна Русакова сидела на балконе, прижавшись спиной к нагретой за день солнцем стене. Окна ее номера выходили в гостиничный сад. Внизу, среди пальм и других, неизвестных ей деревьев стрекотала газонокосилка. Оттуда долетал острый запах свежесрезанной травы.

Женщина смотрела на высокие пинии. Они топорщили ветки перед бетонным забором, неприступно высоким, с колючей проволокой по контуру. Это даже не забор, а стена, отделяющая курорт от обыденной жизни. А пинии в данном случае, размышляла она, выполняют сразу две функции — скрывают от глаз бетонность и колючесть и являют собой еще один уровень защиты.

Ниже пиний густели кусты олеандров, они цвели розовым и белым, на них взлетали громкоголосые черные скворцы. Их так много, что кажется, вот-вот случится перенаселенность. Тогда начнутся войны за передел птичьего мира? Она усмехнулась. Вчера ездила на экскурсию в Карфаген, и, видимо, исторические реалии не выветрились за ночь и не вымылись из головы во время купания.

А еще ниже, под самым балконом, стеной стояли кактусы, темно-фиолетовые от спелых плодов. Такие она вчера пробовала. Мякоть показалась похожей по вкусу на переспевшую дыню, а не на вареную свеклу, как уверяла ее приятельница перед поездкой в Тунис.

Она улыбнулась — продавец-тунисец оказался предупредительным. Объяснил по-французски, как обращаться с этим странным плодом. Показал, как обернуть салфеткой, чтобы не уколоться, потом взрезать острым ножом и ложечкой вынимать мякоть. Не кусать, иначе без доктора не справиться с колючками, которые засядут во рту.

Зоя Павловна закрыла глаза, слушала голоса птиц, долетавший с моря гул волн, чужие слова на чужих языках. Но все это не мешало, не мучило. Напротив, успокаивало, даже ласкало.

Со дня на день она ждала, когда наконец снизойдет на нее расслабленность духа и тела, за которыми она отправилась так далеко. Ей нужен покой, тишина, чтобы понять, что теперь представляет собой ее собственная жизнь. Которая так сильно переменилась с тех пор, как рядом не стало матери.

Прежде все было ясно — план ее жизни мать составила с самого рождения дочери. Надо отдать должное, мать, Маргарита Федоровна, ушла в мир иной с ясным чувством: выполнила все, что задумала.

Зоя Павловна, отойдя от печали и растерянности после смерти матери, много раз спрашивала себя: может ли она сказать, что выполнила все задуманное? Однажды, вероятно, тяготясь этим вопросом, спросила себя: а ты сама разве что-то задумывала?

С тех пор Зоя Павловна инспектировала собственную жизнь еще более пристрастно, чем представители Счетной палаты предполагаемых нарушителей закона. Сравнение пришло неожиданное, но оно показалось ей верным, как никакое другое.

Итак, все, что происходило с ней до смерти матери, придумано не ею. Исполнено не ею. Она, Зоя, инструмент, которым мать осуществляла свой замысел.

Ничего дурного мать не хотела, план ее ясен и четок. В него входили этапы сложные, но Маргарита Федоровна, инженер, строитель мостов, чертила и не такие конструкции. Между прочим, говорила она о себе, ни один мост, просчитанный ею, не рухнул.

Зоя Павловна усмехнулась. Это хорошо, что она не знает происшедшего сейчас. Они не развелись, но разъехались с мужем. Дочь Ирина — тоже уехала. Зоя Павловна жила одна.

Когда-то, давно, мать Зои Павловны сказала ей:

— Планировать надо все. Как ты не понимаешь? План составляет плановик. Это особая специальность. Ты подумала, как должна жить твоя дочь?

Но в ту пору в их семье был головастый плановик, поэтому Зоя Павловна полагала, что план жизни для Ирины у бабушки давно готов. Отчасти так это и было. После окончания школы Ирине объявили: она пойдет учиться в педагогический институт на исторический факультет.

Она сама, Зоя Павловна, своими устами, но словами матери, объяснила, что этот вариант — единственно надежный. Бабушкина подруга, заведующая учебной частью, сделает все как надо.

Ирина заспорила: если в педагогический, то хотя бы на биофак. Она выращивала на подоконнике разноцветные герани и кактусы, которые у нее цвели так, словно росли у себя на родине, а не в Москве на Ленинском проспекте. Она держала по очереди кроликов, хомяков, морских свинок и даже певчего дрозда.

— А потом, — вещала мать голосом своей матери, — мы устроим тебя на приличное место…

Ирина не спорила. Она закончила школу в неполные семнадцать. Потому что начала рано учиться, когда они жили в Вунгтау, во Вьетнаме.

Зоя Павловна поморщилась, как будто сердце обо что-то укололось. Спросить ее… ах, если спросить ее, то именно там, в те немногие годы, ей казалось, что она жила… сама.

А теперь тоже — сама. Разве не она сказала мужу, Виктору, как она хочет жить?

Прежде она рисовала себе четкую картину будущего. Ирина выходит замуж, рожает детей.

Она, Зоя Павловна, уходит на пенсию. Занимается ими. Водит в кружки, на музыку, в школу…

Зоя Павловна ощутила еще один укол — в висок.

Ирина. Кто бы мог подумать, что она поступит так, как поступила?

Она окончила институт, принесла домой диплом, отдала его матери. Бабушки уже не было на свете.

— Это тебе мой подарок, мама. Но больше подарков не заказывай. Я буду дарить только то, что захочу сама.

Зоя Павловна взяла корочки. Диплом с отличием. Если бы его увидела бабушка!

— Но… это замечательно… Я думаю, теперь ты и Леша…

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

Лицо Ирины стало каменным. Но Зоя Павловна сделала вид, что не заметила.

— Вы поссорились? Ты отказалась выйти за него?

— Я не собиралась выходить за него, — резко бросила Ирина и отступила на шаг.

— Но он сын наших старых друзей, — лепетала Зоя Павловна, понимая, что все слова — не те. — Мы думали… мы планировали…

— Сами женитесь на ком хотите. Я его не люблю.

— Ты кого-то любишь… еще?

— Я никого не люблю. И никогда не любила, — оборвала ее Ирина. — Я никогда не выйду замуж без любви.

— Но…

— Я не хочу такой жизни, как твоя. Такой же… — она поморщилась, подбирая слово, — свинченной.

— Как ты сме…

— Смею. Ты сама знаешь, кто свинтил твою жизнь. Наш инженер-мостостроитель. Бабушка — автор чертежа, по которому ты живешь. Мне это не подходит.

Зоя Павловна не ахнула только потому, что не смогла раскрыть рот…

Зоя Павловна открыла глаза. И увидела, в какой странной позе она сидит. Вот так, прижав ладони друг к другу, стиснув их коленями, не дождешься расслабленности и благостных мыслей.

Она выдернула руки и положила на поручни кресла. Открыла рот и хватила побольше воздуха. Она хотела наконец очистить свое нутро от всего наносного, окаменевшего. Очистить и выдохнуть.

А что вместо?

«То, что правда», — ответила она себе.

Она встала, тяжело, как давно утомившаяся женщина, и вернулась в номер. Подошла к зеркалу и долго смотрела на себя. Она вплотную придвинулась к зеркалу. Заметила крошечный прыщик на кончике носа. От соленой воды. Она подняла руки к лицу, но они опустились. Как будто не хотели стереть память о похожем жесте — они вот так же потянулись к шее мужчины в аэропорту…

Дыхание перехватило, как тогда, рот наполнился слюной. А губы открылись:

— Ох, Глеб…

6

Зоя Павловна стояла в длинной очереди на регистрацию в аэропорту «Домодедово». Рассеянно прошлась вдоль соседней вереницы людей. Они устремились к табло с надписью «Дюссельдорф». В Германию летят, лениво проплыла мысль. Деловые люди, судя по одежде. Светлые легкие брюки — не капри и шорты, как на ее односамолетниках.

Зоя Павловна усмехнулась. Ей нравилось придумывать слова, это выходило у нее без всякого старания. Может быть, потому и вьетнамский язык дался так легко: слова в этом языке вообще ни на что знакомое похожи не были.

Она думала о словах, а глаза зацепились за спину, обтянутую льняным пиджаком. Какая осанка, в точности как…

Рот наполнился слюной. Зоя Павловна пыталась проглотить ее, но горло перехватило.

Она знала, чья это спина в льняном пиджаке, чьи короткие волосы цвета льна. Если он обернется, продырявленный ее взглядом, она увидит глаза. Синего, тоже льняного цвета. Цветочков льна.

Зоя Павловна быстро отвела взгляд, испугавшись.

Но было поздно.

— Заинька…

Она зажмурилась. Потому что после этого имени он всегда касался губами ее лба. Так было после каждого танца. Как поздравление, как благодарность, как…

Сейчас танца не было, но имя…

— Заинька.

Она почувствовала прикосновение губ. К щеке. Он забыл, что нужно в лоб. Губы тоже другие — не горячие. Шершавые, слегка влажные.

— Ух ты, какая… Стройная, как всегда, и юн…

Она усмехнулась.

— Ладно, не буду. Не юная, но молодая. Она улыбнулась.

На самом деле она стройная женщина, хотя ей далеко за сорок, в брючках-капри из темно-зеленого хлопка. В футболке на тон светлее. Потому что этот цвет оттеняет волосы, подкрашенные уже, но близкие к изначальному русому цвету. Они едва прикрывали уши, а Глебу всегда нравилась ее коса. Его мать говорила, что провокационная порочность движений в танго и внешняя невинность партнерши — особенно коса, придают особенную… остроту… Теперь бы сказали «сексуальность», но в то время таких слов не отыскать было даже в романах.

— Г-Г-Глеб, — выдохнула она. — На самом деле ты?

— Ага. Отойдем… Оставь чемодан. — Она поставила его вертикально, на колеса. — Девушка, — он улыбнулся той, что стояла за Зоей, — подталкивайте его, ладно? — Подмигнул. Потом повернулся к ней: — Отойдем на минутку.

Они отошли к стеклянной стене.

— Ты куда? — спросил он, потом взглянул на табло. — А, Монастир. В Тунис, стало быть? Загорать и купаться?

Она кивнула.

— А ты? В Дюссельдорф, да? — Тоже посмотрела на табло.

— Да, да, да. Как жаль, что у нас нет времени. — Он сдвинул рукав и взглянул на часы. — Мой турбийон скоро протрубит отбой, — пробормотал он, и Зоя отметила, что эту фразу он произносит привычно, не думая. Видимо, слишком часто. А значит, часы с дорогим механизмом у него давно. Это, в свою очередь, означает, что жизнь Глеба сложилась успешно.

А ее? Сердце вдруг дернулось вверх, а потом, не достигнув высшего предела, сорвалось. Как подбитое.

— Заинька, я должен тебя расспросить… рассказать…

Она смотрела в его синие глаза. Он в ее — серо-синие. Говорят, люди с глазами похожего цвета видят мир одинаково. А у ее мужа глаза серые. У жены Глеба — какие? Глупая мысль, одернула она себя.

— Твой мобильник, — бросил он. — Быстро диктуй.

Зоя продиктовала.

Он наклонился к ней, поцеловал в щеку.

— Ты… танцуешь? — спросила она. Глупый вопрос. Ему столько же лет, сколько ей, подумала, едва вопрос отзвучал. — То есть, — она усмехнулась, — танцевал? После, я имею в виду.

— Пробовал. — Он кивнул. — Но не смог найти партнершу. — Он улыбнулся и взял ее за руки. Сжал. — А ты?

— То же самое. — Она ответила тихим пожатием. — Никто не подошел.

Засмеялись. Признание соединило их, почти как прежде. Не внешне, а глубоко внутри. А если бы снова, рвался вопрос, получилось бы? Может быть, он спросит?

— Мне жаль, но пора.

Глеб еще раз стиснул ее руки, троекратно приложился к щекам, окинул восхищенным взглядом и ушел.

Зоя Павловна постояла еще минуту, невидящим взглядом упершись в застеколье. Там сновали люди с чемоданами, сумками, катили машины, автобусы. Но разве она замечала их?

Наконец вернулась к своему чемодану. Девушка выполнила поручение, толкала чемодан на колесиках, искоса наблюдая за ними.

— Элегантный мужчина, — не удержалась она, когда Зоя Павловна вернулась.

Она кивнула.

— Как всегда, — не то согласилась, не то похвасталась.

Механически положила на стойку билет и паспорт, так же, не думая, прошла паспортный контроль. Она не зашла в дьюти-фри, хотя никогда не отказывала себе в удовольствии понюхать новые духи, побрызгать на запястье туалетной водой, мазнуть кремом руку из пробника. А потом, благоухая, отправиться к полкам с коробками конфет, рядами коньяков, вин, виски, джина и много чего еще, чтобы оторваться от обыденности и приготовиться к вылету в другие миры.

На этот раз Зоя Павловна встала возле окна, тщась отыскать на летном поле самолет, в котором отбудет Глеб в Германию. Он что, живет там? На самом деле?

Когда-то давно мать говорила, будто Глеб живет за границей. Зое хотелось узнать подробности — как, почему. Но она запрещала себе думать о нем.

Зачем? У нее другая жизнь, не самая плохая, между прочим. А то, что было… было давно. Почти не с ней. Да почему «почти»? На самом деле, без всякого «почти». Разве она — та же самая Зоя? Была Зуева, а теперь Зоя Русакова. Она живет не в Вятке, а в Москве. У нее муж, приличный человек, дочь. «У Зои есть все, о чем может мечтать нормальная женщина», — говорила мать по телефону своим подругам.

А ненормальная? — с внезапной злостью спросила себя Зоя. — О чем мечтает ненормальная женщина? Почему она не спрашивала мать об этом?

Она сама знала, потому и не спрашивала. Ненормальная думает о любви. О любви мать никогда не говорила. Она говорила другое: «Я знаю лучше, что нужно тебе». Но чтобы Зоя не выломилась из стройного плана, для нее намеченного, она бросила дочери такой козырь!

Зоя почувствовала, как неровно, словно хромая, застучало сердце. Так бывало всякий раз, когда она мысленно доходила до того момента… И в который — тысячный или стотысячный раз — спрашивала себя: то, что крикнула мать, — правда? Или удобная ложь — ложь во спасение? Мать была уверена: Зою нужно спасать. Увезти навсегда из серого города, из серой жизни. Туда, где другая жизнь, другие возможности, где блеск огней…

Не важно, что эти огни светят вовсе не тебе.

Да брось, это уж слишком, одернула она себя. Можно подумать, тебе никакие огни не светили. Не-ет, мать сконструировала жизнь дочери по всем инженерным правилам. В ней было все — и даже огни не только Москвы, но и нефтяных вышек в Южно-Китайском море…

Зоя Павловна усмехнулась.

Все было. А взамен мать забрала у нее любовь. К Глебу. Очень ловко и навсегда. Потом все пошло по плану.

Но сейчас, рассматривая из нынешнего дня прошлое, Зоя Павловна могла сказать точно: самым довольным жизнью человеком в их семье была мать.

На самом деле? А если мать обманула ее тогда, не значит ли это, что она взвалила на себя бремя, которое несла всю жизнь?

Зоя поежилась.

Взвалила его на себя ради удачно сложившейся — или сложенной — жизни дочери? Если так, то воистину материнской жертвенности нет предела.

Зоя Павловна снова вышла на балкон. Пытаясь следовать путем своей матери, она готова была руководить жизнью дочери, Ирины. Но то ли нет у нее инженерного дара, или дочь не похожа на нее, но Ирина давно не подпускает ее к своей жизни. И теперь, когда она переселилась к отцу в Вятку, Зоя Павловна почувствовала себя совершенно одинокой.

Так что это было, вся ее жизнь? «Жизнь на зависть», как называла мать? Или ее собственная ошибка? Ошибка в том, что она подчинилась воле матери?

Зоя Павловна почувствовала, как слезы сами собой, без помощи искусственной слезы, которую она капает постоянно от сухости глаз, потекли по щекам.

Ну вот, приехала, чтобы подумать на свободе о будущем, а зарылась в прошлое…

7

Сказать, что Зоя вышла замуж за Виктора Русакова поневоле, она не могла. А как ей завидовали девчонки в институтском общежитии!

— Зойка, ну ты и тихий омут! Да вы послушайте! — вопила самая близкая подруга. — Она не только вышла замуж за москвича с Ленинского проспекта! Она едет с ним куда?

— Куда? Куда? Куда? — Казалось, девичник проходил в курятнике, а не в общежитии на Ломоносовском проспекте. Пустые бутылки из-под выпитого вина топорщили зеленоватые горлышки среди пустых же тарелок. Табачный дым вился в предусмотрительно открытую форточку.

— Во Вье-е-ет-нам! Вот куда!

Тишина заполнила все вокруг, было слышно, как потрескивает бумажный фильтр на болгарских сигаретах. Казалось, тишина протиснулась сквозь бутылочные горлышки — стекло помутнело и стало цвета мороженого шпината, остатки которого лежали в большой керамической миске. Он только что исполнял роль гарнира к сосискам.

— О-о-о… — наконец общий выдох пробил тишину.

Все правда. Зоя Зуева, которой исполнилось девятнадцать лет, вышла замуж за Виктора Русакова, которому исполнилось тридцать четыре года.

Все правда. Она уезжала с ним на юг Вьетнама. Ему, метеорологу по специальности, предложили работать во Вьетсовпетро. Эта совместная советско-вьетнамская фирма добывает нефть на шельфе Южно-Китайского моря.

Все правда. Они едут на три года. А если получится — останутся еще.

Но можно ли сравнить восторг подруг с радостью матери?

— Ну вот… Ну вот… Всё… всё… — шептала Маргарита Федоровна в ритме свадебного марша.

Но, как теперь понимает Зоя, это «всё» означало еще одно: с Глебом Зотовым — всё. Тем, кто был Зоиным партнером по бальным танцам.

В студию бальных танцев мать привела ее сама, она хотела, чтобы девочка научилась красиво двигаться. В провинциальных городах родители до сих пор охотно отдают детей в школу танцев. Причем бальных. Всем хочется чего-то необыкновенно красивого. Они как будто надеются, что дети в латиноамериканских костюмах, обученные движениям из другой жизни, переведут их через провал, образованный обыденностью собственной жизни. В иные сферы, что ли…

Зависть, ревность, на которые обрекают они детей, будут после. Но непременно все они испытают краткие мгновения счастья победы.

В Москве танцами занимаются по другой причине, прицельно. Когда точно рассчитано, что можно получить с помощью танцев.

Зоя не просто научилась. Они с Глебом стали самой лучшей парой в аргентинском танго. Они занимали первые места, получали призы. Но чем старше становились, тем тревожней и напряженней делался материнский взгляд. Причем не только Зоиной матери, но и матери Глеба.

Мать Глеба, их учитель, тренер, однажды подошла к ним после выступления.

— Вы прекрасная пара, — похвалила она. — А знаете почему?

— Почему? — спросил Глеб, промокнув пот над верхней губой белым носовым платком. Потом приложил его ко лбу Зои, заметив капельки на бледной коже.

— Потому что вы невинная пара, — сказала мать Глеба. Оба смущенно потупили взгляд. — Философия танго, — продолжала мать Глеба, — одиночество. Во время танца, как я вам внушаю с самого начала, нельзя разговаривать. Нельзя улыбаться. Многие учителя запрещают партнерам смотреть друг на друга. Девушки закрывают глаза во время танца — нет ничего, кроме музыки и партнера. Почему? Именно поэтому.

Когда Зоя танцевала танго с Глебом, она всегда испытывала одно и то же чувство: ее тело — не ее, реальность исчезала. Вместо нее возникало что-то, для чего нет слов. Был миг для паузы — они замирали в объятиях, потом звучала музыка, дрожь невыносимо сладостная, бесконечная пронзала каждую клеточку. Они, эти клеточки, напрягались с такой невероятной силой, что, казалось, сейчас взорвутся и она вся вспыхнет! Раскаленные искры сожгут их. Ну и пусть!

— Я прошу вас, — продолжала мать Глеба, — поклянитесь, что вы не нарушите… свою невинность.

Она смотрела то на него, то на нее. Ее темные глаза, похожие на воду в ледяной проруби, напряглись. Она ждала единственного варианта ответа.

— Мам, ты чего? — пробормотал Стеб.

— Конечно… — прошептала Зоя.

После этого разговора Зоя старалась не встречаться взглядом с Глебовой матерью.

— Брось. — Он заметил ее смущение. — Мама говорила с нами не как моя мать, а как учитель танцев. Она хочет, чтобы ее пара оставалась самой лучшей. Понимаешь?

— Понимаю, — бормотала Зоя.

Но она лгала. Она думала, что дело в другом. Мать Глеба очень красивая женщина. Глеб — тоже. А она — обыкновенная. Мать Глеба терпит ее только как удачную партнершу сына. Она боится… Ну, конечно, боится, ведь если что-то случится, то Глебу придется жениться на ней. Но почему она так думает!

Потом Зоя стала замечать, что ее собственная мать не любит мать Глеба. Зое показалось, между ними что-то произошло. Может быть, давно… Ее мать много раз говорила, и при этом лицо ее веселело, что всяким танцам скоро придет конец. Сразу же после того, как Зоя поступит учиться, конечно, в Москву.

Зоя слышала отцовский смех в ответ на эти слова матери, он был добродушный. Как и его голос, когда он хвалил Зою за что-то. Отец вообще любил ее хвалить — за удачный танец, за пятерку по английскому, за испеченные особо тонкие блинчики.

— А куда ты денешь лучшего друга — Глебушку?

— Это дело его матери. Но я не допущу, чтобы он помешал нашей дочери жить так, как она должна.

А потом… Когда в воспоминаниях Зоя Павловна доходила до этого момента, она старалась найти нечто такое, что имело бы право отвлечь ее… Не вспоминать о потрясении… Да, мать знала, что сказать и как сказать. Чтобы после ее слов у Зои и мысли не возникло обсуждать или спрашивать.

Она и сейчас поспешно искала то, что могло отвлечь ее. Разумеется, нашла…

Во Вьетнаме, перед праздником, ее попросили, как и других жен их русского поселения, подготовить номер к домодельному концерту. Зоя умела только танцевать. Но с кем? Готовых партнеров не было. Она пристала к мужу:

— Виктор, давай я научу тебя танцевать танго.

Он согласился. Но сколько Зоя ни билась, ничего не вышло. Ей пришлось танцевать одной. Не танго, конечно. Потом, много дней спустя, они гуляли по берегу моря и муж сказал ей:

— Я думал, Зоя, почему у нас с тобой не получилось танго? А я ведь когда-то хорошо танцевал.

— Почему же? Ты додумался? — спросила она, возбужденная вечерним светом моря. — Почему?

Зоя вошла по щиколотку в воду, чтобы унять жар, вспыхнувший внутри. Она боялась услышать… Виктор был чуткий человек.

— Потому что мне больше подходит вальс, — тихо сказал он.

— Вальс?

Она не вышла из воды, но остановилась и обернулась.

— Да. Я изучил проблему. Я согласен с теми, кто считает, что вальс похож на решение, которое принимают с помощью разума и компромисса. А танго — это решение, которое принимают с помощью сердца, страсти и любви.

Она молчала. Что можно сказать в ответ на правду?

Зоя Павловна навсегда запомнила тот разговор. Когда муж объявил, что хочет жить в Вятке, она усмехнулась и спросила:

— Что ж, продолжим вальсировать?

Его взгляд на секунду замер на ее губах. Потом он улыбнулся:

— Да. Мы с тобой не сумеем ничего другого.

8

— Ты разбила его! — Кирилл смотрел на нее узкими глазами. — Ты понимаешь, что ты сделала с моим джипом?

Таких глаз Ирина никогда у него не видела. Она подумать не могла, что можно удержать веки на таком расстоянии друг от друга. А каким холодом веяло оттуда, из темных щелей!

Тяжелый камень с большой скоростью ухнул вниз, в живот. Казалось, падая, он ободрал все внутри.

Это был страх. Но не тот, который заставил ее согнуться пополам над шоссе, когда она вылезла из-за руля. Ее рвало тем страхом, до желчи.

Сейчас не темно в глазах, но внутри — больно. Почти так же, как на дороге, когда страх лез и лез из нее.

— Я чуть не разбилась. — Ирина хотела сказать это громко, четко, ясно, но голос заморозился. Она разозлилась на себя и надсадно закашляла. — Я чуть не разбилась! — закричала она.

Удавшийся крик успокоил. Она увидела, как веки Кирилла раздвинулись.

— Чуть? — Губы Кирилла сложились в усмешку. — Ты чуть не разбилась? Допустим, — хмыкнул он. — Но ты цела. Я это вижу. Выпьешь водки — наступит полный покой. А джип… — Он шумно вздохнул. — У джипа нет бампера, нет правой фары, нет…

Во рту собралась слюна, Ирина отвернулась и со злостью плюнула в канаву. Ей показалось, комок страха укатился в глубокую лужу. Пальцы сами собой сжались, кулаки напряглись. А если они готовы, то не могут просто так висеть вдоль тела, кулаки дернулись, чтобы ударить. По бледным тонким губам, которые уже спрятались между усами и бородой.

Усилием воли Ирина засунула кулаки в карманы кожаной куртки.

— Можно подумать, я летела в темноте для собственного удовольствия! — закричала она. — Твои вечные «надо», «сгоняй», «сделай милость»! Они ввинтились в мозги. Я, что ли, лося выманила на дорогу? Отец говорит, у них сейчас гон, понимаешь? Они непредсказуемы.

Кулаки разжались, она вынула одну руку, убрала волосы с лица. Они совсем мокрые. Подняла голову, словно хотела проверить, нет ли дождя. Но это не дождь, поняла она. Это пот.

Она отдернула руку, снова засунула в карман.

— Что ж, — бросил Кирилл. — Кто разбил машину, тот ее и чинит. Закон моря. За свой счет, разумеется.

— У тебя нет страховки? — спросила она глухо.

— Нет. Я не трачу деньги впустую.

— А если бы ты сам…

— Я не налечу на лося, моя дорогая… девушка, — он фыркнул, — которая стремится соответствовать манерам и облику английской леди, — насмешливо проговорил он. — Но твой базарный крик не приближает тебя к эталону. — Он окинул ее взглядом. — И вообще, где английское спокойствие? Где сдержанность? — Он помолчал, словно прикидывал, стоит ли продолжать. — Мне страховка не нужна. Я не ношусь по шоссе в темноте, как очумелый.

— Чтобы быть леди, — процедила она сквозь зубы, — рядом должен быть джентльмен.

Ирина заметила, как вздернулась темная бородка. Она повернулась и пошла к воротам.

Она шагала по темной улице, не замечая, что фонари не горят. Перед глазами снова потянулось шоссе. Она снова, теперь уже мысленно, ехала по нему с дальним светом фар. Включила радио, играла сладкая музыка, от которой сердце не билось, а взмывало и опускалось, словно вишня, которую за хвостик вынимаешь из сиропа.

Внезапно свет фар уперся в стену. Она приближалась, все быстрее, быстрее. Ирина, не мигая, смотрела на нее, пытаясь понять, откуда стена, почему? Сколько раз ездила по этой дороге на фабрику — и ничего похожего!

Музыка млела в приемнике, мотор тихо пришептывал что-то. Она давила на тормоз, давила…

Стена сдвинулась влево. Шоссе открылось — слегка. Она резко повернула руль, чтобы проскочить в щель. Но животное, огромное и тяжелое, шло слишком медленно.

Она ударила лося в бок. Звон стекла, металлический стук. Удар в грудь, но легкий — ремень безопасности держал крепко. Не выходя из машины, Ирина уже знала, что левая фара и бампер приказали долго жить.

Музыка стекала сладким медом с серебряной ложки, мерцала синим светом шкала…

Она отстегнула ремень, открыла дверь и вышла.

Лося на дороге не было, он убежал в лес. Но, как говорил ей отец, подбитое животное все равно погибнет.

Значит, она убила лося?

Ирина засунула дрожащие руки в карманы куртки, обошла машину. Все так, как она думала. И фара, и бампер. Голая лампочка слепила глаза, Ирина опустила козырек черной бейсболки еще ниже…

Да, думала она сейчас, шагая в сторону Театральной площади, убила живое существо. Впервые в жизни. Не нарочно, случайно. Оно вышло не туда, куда должно. Или ходило через шоссе туда, куда должно? Куда звала… любовь? Ведь сейчас гон у лосей, значит, любовь? Страсть?

А ее что погнало на шоссе? Тоже любовь?

— Ха-ха-ха! — расхохоталась она. А потом вздрогнула от громкого шороха. Кошка белой стрелой метнулась через дорогу. Не черная, и на том спасибо. Можно подумать, что увидела бы черную, одернула она себя, в такой темноте.

Значит, любовь ее погнала на шоссе, да? Та самая любовь, которая ей выставит счет за ремонт джипа?

Театральная площадь не скупилась на огни. Подсвечен фонтан, над зданием администрации сияла гирлянда, театральная афиша возле парадного подъезда драмтеатра предлагала прочитать себя без дополнительных усилий — лампочки светили во всю мощь.

Ирина подошла к автобусной остановке. Нет, она не пойдет на Московскую, к Кириллу. Без колебаний, быстро, пересекла площадь. Она поедет к отцу, в Коминтерн. Отца нет в городе, и это хорошо.

Автобус катил мягко, кондукторша болтала с водителем. По мосту через Вятку Ирина давно не ездила в этот час, следила за огнями лодок. Рыбаки — свободные духом люди, говорил о них отец, он и сам был таким.

А она? Что делает она со своей жизнью? Зачем-то закончила пединститут, зачем-то учится в аспирантуре.

Зачем-то, усмехнулась она. Все предусмотрено при рождении. Бабушка сумела не только свою дочь держать на коротком поводке, она и на нее сворку накинула. Ирина помнит, как отдала матери диплом и решила, что свободна для жизни.

Но мать сказала:

— Мне жаль, но бабушка видела тебя кандидатом наук.

— Ме-ня! — ахнула Ирина.

— Да, тебя, — подтвердила мать.

— А если нет? — Ирина помнит, как загорелись ее щеки.

— Если нет, то у тебя тогда… — она вздохнула, — многого нет.

— Например? — спросила Ирина, наблюдая за лицом матери. Оно было бесстрастным, как у теледиктора, который читает чужой текст.

— Бабушка оставила тебе деньги на поездку в Англию. Подучить английский перед экзаменом в аспирантуру. Ты ведь всегда хотела в Англию?

— Хотела, — сказала Ирина.

— Ну и еще. — Мать вздохнула. — Снова деньги. Бабушка завещала тебе счет в банке.

— С каких это доходов? — недоверчиво фыркнула Ирина.

— Это не важно. Но, если хочешь знать, скажу.

— Конечно, хочу.

— Ты знаешь, что в бабушкином роду много бездетных. Она сумела объяснить им: ты тот человек, который не пустит по ветру то, что они накопили. В общем, на счету в банке деньги за два дома, неплохих, за две квартиры в Екатеринбурге и за одну в Челябинске.

Ирина хлопала глазами.

— И что же? — наконец спросила она. — Какое отношение все это имеет…

— А такое, что все это ты можешь получить только после защиты диссертации.

— А если нет?

— Тогда счет останется в банке. Невостребованным.

— А ты не сможешь им воспользоваться?

— Нет, Ирина. Я сделаю так, как сказала мама.

— Круто, — выдохнула Ирина. — Послушная дочь. До… до потери пульса. — Ирина сначала фыркнула, а потом захохотала. — Ох, наша бабушка! Наш гениальный инженер-конструктор. Скажите, кто-нибудь, что вечных людей нет! Есть, потому что даже с того света они могут руководить нашей жизнью! — Она качала головой.

— Можешь говорить все что угодно, кричать, визжать, кривляться. Но все будет так и только так.

— Ладно, за сколько же я должна стараться? Можно узнать?

— Тайна, — ответила мать. — Она откроется в обмен на диплом кандидата исторических наук.

— Понятно. Но то, что ты перечислила, должно быть, не хило, — сквозь зубы процедила Ирина. — Мне предлагают выучиться в аспирантуре за большие деньги. Причем плачу не я, а мне. Гм-м-м… А вообще-то, какие у меня варианты? — продолжала она. — В школу я не хочу. Бегать по частным урокам — туфли жалко. Идти в музей Царицыно, как ты мне предлагала…

Мать перебила ее:

— Я ей предлагала! Я просила, чтобы тебя туда взяли хоть кем-то! Там перспектива, его восстановят, там нужны люди. Ты понимаешь?

— Понимаю. Это. Но не понимаю, мама, почему я. Ты сама знаешь, я хотела пойти на биофак.

Зоя Павловна махнула рукой:

— Только не говори мне в сто первый раз, что ты хочешь чистить клетки в зоопарке.

Ирина фыркнула, как дикая кошка.

— Чистить клетки? Нет. Они пахнут. А вот кормить зверей, наблюдать за ними… В конце концов, выращивать для них еду, морковку, свеклу… — Ирина улыбалась. Она видела, как мать морщится. Но представляла себе, что это не мать, а бабушка.

— А должность, которую тебе могут дать без специального образования в зоопарке? — Мать, кажется, не могла оставить эту тему. — Ты что, истории будешь учить львов, тигров, кто там еще…

— Тапиры, носороги, верблюды, ежи, лисицы, волки…

— Можешь не перечислять. — Мать снова махнула рукой.

— Мама, но я говорила, чего я хочу…

Мать вздохнула:

— Ну что мы как на сайгонском базаре? Мы живем в тех обстоятельствах, в которых живем. А значит, из них и следует исходить.

Когда мать вспоминала о чем-то вьетнамском, это означало: она сказала все, что могла. Значит, не отступит ни на шаг.

Ирина тоже вздохнула.

— Лады, — бросила она. Мать знала, что это означает. — Покоряюсь, хотя я против.

Зоя Павловна усмехнулась:

— Итак, стороны обменялись речами. Что дальше?

— А дальше, — сказала Ирина, — ты сама знаешь, — в Москве в бесплатную аспирантуру мне не поступить. А если в платную, то жаба давит. Ей-богу.

— Согласна. Варианты?

— Один. Ехать к отцу и учиться в Вятке.

Мать поджала губы. Но это ее первая реакция. Вторая быстро перекрыла первую. Мать сказала:

— Что ж, логично. Жилье есть. Отца дома не бывает. Значит, мы подошли к этапу номер один твоего приближения…

— …к бабушкиной морковке, — засмеялась Ирина.

— Я должна отправить тебя в Англию. — Мать не обратила внимания на выпад дочери. А чтобы подчеркнуть, что сделала это намеренно, добавила: — Я не могу ослушаться маму.

В Вятке все вышло так, как и должно было. Она легко сдала экзамены, написала работу по странной для нее теме: «Особенности преподавания в старших классах социалистического периода истории». Отец Кирилла уже поговорил с кем надо, проблем с защитой не будет.

Но все остальное становилось проблемой, причем более серьезной, чем ей казалось. Она все глубже врастала в дела Вахрушевых, а роль, которую ей отвели, начинала тяготить.

Автобус нырнул в полуспящее село, отделявшее город от поселка Коминтерн. Когда-то этот поселок не входил в черту Вятки, но потом росчерком пера его облагодетельствовали. Построили панельные дома, которые своей эфемерностью придавали особенную основательность старым кирпичным. Отец жил в таком, в старой бабушкиной квартире. Она предусмотрительно не продала ее, переехав в Москву к дочери Зое после смерти своего мужа. Она знала, семья всегда сумеет выгодно распорядиться площадью.

Довольно долго здесь жила старшая бабушкина сестра, потом еще кто-то. Отец захотел переселиться сюда по своей воле. Что и сделал.

Ирина прошла от остановки в глубь квартала, к дому. Набрала код «38», который, похоже, в этом городе на каждой двери. В подъезде, как и месяц назад, та же труба с лохматыми слоями разной краски, вынутая из ванной чьей-то квартиры, стоит в углу. Почтовый ящик забит бумагой — рекламщики трудились зря, отец давно в полях. Потом выну, подумала Ирина и пошла вверх. Между вторым и третьим этажами на широком подоконнике сверкали глазами непугливые кошки — серая и белая. Лестница, как всегда, чисто вымытая, и такой же привычный запах вареной картошки.

На четвертом этаже Ирина открыла дверь своим ключом и вошла.

9

В квартире было все привычно — тот же урчащий холодильник в коридоре, тот же коричневый шкаф, в котором, знала она, висят еще бабушкины старинные пальто, плащи, шляпы.

Она сбросила ботинки в прихожей, куртку повесила на стоячую рогатую вешалку — все равно в шкафу нет места.

В желудке заурчало так громко и требовательно, что Ирина не решилась отказать ему. Холодильник включен, значит, там что-то есть.

Конечно, есть. Она увидела литровую банку соленых грибов. Достала, покрутила. Похоже на валуи, значит, соседка угостила отца. Еще там стояла трехлитровая банка соленых узкотелых помидоров. Тоже чей-нибудь дар. В овощном корытце она обнаружила морковь, покрывшуюся белыми тонкими ростками, как шерстью: утомилась ждать внимания.

Ирина поставила чайник на газовую плиту, чтобы запить грибы и помидоры. А в ожидании думала.

Конечно, не просто так она налетела на лося. Ее гнало по шоссе то, что она увидела на фабрике. Ей хотелось поскорее рассказать и в который раз предупредить Кирилла: вот-вот он потеряет фабрику.

В том не ее вина. Хотя Кирилл постоянно внушает ей, что именно она ею занимается. Но фабрика — не ее. И она сама — не Вахрушева. Хотя работает на эту семью с утра до вечера.

Разве она согласилась соединиться с ними навсегда? То есть остаться с Кириллом… навсегда?

Она смотрела на чайник, в блестящем боку видела кривую фигуру со сложенными длиннющими руками. Она покачала головой, и голова, отраженная в шлифованном алюминии, заколебалась.

Ирина усмехнулась. Их связь с Кириллом показалась ей похожей на эту уродливую фигуру. Чем дольше длились их отношения, тем менее ясными они становились. Все чаще она спрашивала себя — зачем ей это? Но в то же время они уже длились так долго, что невозможно было мгновенно взять и прекратить их.

Внезапно Ирина с облегчением подумала — хорошо, что она ему все-таки не жена.

Чайник зашипел, забулькал, она выключила газ. Поискала заварку в шкафу. Вытряхивая остатки прямо в чашку, подумала: конечно, в таком отношении Кирилла к фабрике есть причина — она досталась ему за бесценок. Бывший студент отца, а теперь хозяин района, сам предложил ее Александру Ивановичу Вахрушеву.

Фабрика совсем простенькая. Своего цеха по производству волокна нет. Да и Кирилл — еще тот бизнесмен. Ирина поняла это не сразу, а только когда вникла в то, что происходит на фабрике. Конечно, он читает лекции на коммерческом отделении, ему нужно готовиться. Но ведь можно подумать о том, кого берешь управляющим?

Управляющим он назначил человека из бывших сотрудников. Она так и не разобралась, кем он прежде работал. Но увидела одно: этот человек поспособствовал тому, чтобы фабрика потеряла всякую цену и досталась такому хозяину, как Кирилл.

Вникая в перчаточное дело, как она вникала во все, чем занималась, Ирина удивилась — какой это большой и разнообразный рынок. Только сейчас до нее дошел истинный смысл расхожего выражения — «менять, как перчатки».

Оказывается, все дело в английских джентльменах, они меняли перчатки шесть раз в день. Но ведь сегодня полно народу, готового приблизиться к эталону английского джентльмена, а значит, людей нужно увлечь. Но для того чтобы «обуть» всем руки — она усмехнулась словесной находке, — нужно вложить в эту идею привлекательный смысл.

Фабрика должна выпускать шесть вариантов перчаток, решила Ирина. Шесть станет кратным числом всех идей.

Увлекшись, она говорила Кириллу:

— Давай начнем с рабочих перчаток — для садоводов, водителей. Их можно продавать по шесть штук. Они дадут основную прибыль.

— Похоже, ты хочешь соответствовать результатам теста. — Он ухмыльнулся.

— Ты о чем? — попыталась она вспомнить.

— Не делай вид, что забыла. Ты же у нас должна стать миллионершей.

— Брось, — с досадой отмахнулась она. — Если бы такие игры на самом деле вели к успеху…

— Не надейся, что перчаточная фабрика — твой этап к большим деньгам.

Она поморщилась. Ей показалось, что он сделал ударение на слове «твой». Но переспрашивать не стала.

Ирина долго гуляла по Интернету, стараясь оценить спрос на товар. Он есть, поняла она, не только на простые рабочие перчатки, но и на более качественные. Тоже хлопчатобумажные, правда, из первосортной пряжи, в три, четыре, пять ниток. А еще лучше, если они будут длинные, с высоким напульсником. Все узнала она и о размерах — выгоднее всего расширить их диапазон: от восемнадцатого до двадцать второго.

Понравилась ей свежая идея — наносить точечное полимерное покрытие — красного, синего или черного цвета на рабочие перчатки. Такими можно вытеснить долю иностранных перчаток на этом рынке.

Ирина поначалу часто ездила на фабрику. Дорога шла лесом, плотная стена елей и сосен сменялась березником и осинником. Потом открывалось поле, всегда разное. Доехав до него, она всегда опускала стекло в машине — во все времена года поле пахло необыкновенно. Сладко-горько. Как сама жизнь? — смеялась она над своим восторгом. Но потом поняла — это запах донника, который не теряет аромата, даже засохнув.

Ездить в темноте ей нравилось. Странный покой охватывал ее, чувство небывалой защищенности темнотой, а не страх темноты испытывала Ирина. Дорога безлюдная, вся твоя. И свет — тоже только твой. Твоих фар. Кажется, что и весь мир твой, и ты можешь думать, как хочешь, поступать, как хочешь. А не только внушать другому, почему ты этого хочешь.

Она услышала скрежет тормозов под окнами, вздрогнула от неожиданности. Как странно, она почему-то думает о фабрике, а не о Кирилле. Похоже, ее не слишком удивило то, что произошло между ними?

Она взяла свой чай, села возле темного окна, выходившего на лохматую липу, усмехнулась. Ясно, что Кирилл хотел ей показать: отказываешься выйти замуж, значит, кто ты? Наемный работник. А если так, то оплошал, испортил хозяйское имущество — плати.

Она отпила глоток, горло перехватило. Как горячо. Горячо… Да, еще и по другой причине горячо. Как в игре — она близко подошла к разгадке.

Ирина отодвинула чашку и оперлась локтями о стол. Положила голову на сомкнутые руки.

Накануне поездки на фабрику они лежали в постели. Но мысленно она уже была там, думала, что сделать…

— Я чувствую, ты хочешь меня о чем-то спросить? — Он наклонился к ней и пощекотал бородой ее щеку.

— Не спросить, а удивить, — сказала она.

— Говори.

— Ты слышал про эротические перчатки? Не слышал? Я сама недавно узнала.

Он положил руку ей на голову и погладил. Она отстранилась — не любила необязательную ласку, мимоходом, когда о чем-то говорила с ним всерьез.

— Но они тоже — рабочие, — ухмыльнулся Кирилл.

Ирина открыла рот, чтобы возразить, а потом рассмеялась:

— В твоих словах что-то есть…

— Разумеется, — снисходительно бросил он. — Хотя миллионером обещано стать тебе, но мне тоже кое-что должно перепасть. Быть руководителем. Наставником миллионера. Не откажусь. Как выглядят эти перчатки? Эротично?

— Они черные, короткие, в сеточку, — объясняла Ирина, приподнимаясь на локте и наблюдая за его лицом. Он никак не может забыть тот дурацкий тест. И чем дальше, тем чаще вспоминает о нем.

— Кому ты станешь их предлагать? — спросил Кирилл. — Отправишь коробейников по ночным клубам? Наладишь связи… гм… нет. Не то, звучит двойственно. Скажу иначе — ты установишь деловые контакты с…

— Да ну тебя. — Она отмахнулась. — Тебе что ни предложи — все смешно и нелепо. Но я точно говорю — сейчас люди готовы купить тьму перчаток! Разных!

— Электротехники, — подхватил он, — боксеры, велосипедисты, вратари, домохозяйки, медики, сноубордисты, горнолыжники, — неспешно перечислил он, — спешат и падают, желая стать нашими клиентами. Ты это хочешь сказать? — Его голос звучал серьезно.

— Ага-а! Значит, ты только делаешь вид, будто фабрика совсем тебе не интересна?

— А ты думала? — Он довольно засмеялся.

— Но ты не знаешь еще про один момент. Мы можем стать первыми, кто вернет в обиход дамские нитяные перчатки. Знаешь, такие тонкие, нежные. — Она даже потерла большой палец об указательный, словно между ними что-то эфемерное. — Такие были в моде в конце девятнадцатого и начале двадцатого века. Похожи на ажурные чулки. Их делали без пальцев, они закрывали руку выше локтя.

— Тебе пошли бы, — заметил Кирилл. Он взял ее руку, поднес к глазам. — У тебя красивая рука. Узкая, пальцы длинные. — Потом положил ее себе на грудь. — Я люблю смотреть, как она скользит по мне… Нежная, сухая… — Он медленно вел ее руку вниз по своей груди, потом по животу.

— Сейчас входят в моду перчатки-митенки, с отрезанными пальцами, — бормотала Ирина, от чувственной ласки по коже пробежали мурашки. Наверное, дело в этом… Конечно в этом… Вот почему она не уходит от него…

— Очень правильно, — пробормотал Кирилл, как будто догадался, о чем она подумала. Он взял ее указательный палец и вставил в ямку пупка. — Посмотри, на что он похож, а?

— О-ох, — простонала она. Заплетающимся языком, чувствуя, как вздрагивают живот и бедра, она все же проговорила: — Ты не хочешь об… обсуждать…

— Не-ет, — прошептал он, — я хочу… обсуждать… У тебя запылала рука, мне приятно. Сейчас ты вся будешь такая… Жаркая. Везде, да? — шептал он, тесно прижимаясь боком к ее боку.

Она замерла, игра распаляла ее, он хорошо знал, что ей нравится. Ее рука сама, без его помощи, скользнула ниже и…

Он схватил Ирину за руку, потянул к себе, она навалилась на него, он быстро заполнил собой ее всю…

Она тихонько захихикала — смешно, на самом деле. Сказать ему, что он натянул ее, как перчатку? Но она не успела решить — то, что происходило сейчас между ними, было самое лучшее в их отношениях…

После того как Кирилл заснул, Ирина снова спросила себя — она любит его? Но ответа не было, как не было его прежде — она много раз спрашивала себя об этом.

Ирина догадывалась о причине — она не знала точно, что следует вкладывать в слово «любовь». Она разделила само понятие на части. Поэтому могла сказать точно, что любит делать с ним это. Любит, однокоренное слово — любовь.

А на следующий день Ирина поехала на фабрику в неурочный час. Управляющий ожидал ее утром. Она приехала к вечеру…

Ирина снова подвинула к себе чай. Фаянсовые стенки остыли. Она поднесла кружку к губам. И снова прокрутила в мыслях день, который стал для нее потрясением во многом.

Когда она вошла в здание фабрики, то подумала — не перепутала ли день недели. Посмотрела на дисплей мобильника: никакой ошибки — вторник.

Сторож дремал в своем закутке, он не проснулся, когда она прошла мимо него дальше по коридору. Смех — женский, потом тихая песня на два голоса. Она пошла туда, откуда они доносились.

Ирина остановилась перед дверью с надписью: «Красный уголок». Кирилл не сделал даже ремонт, хотя бы самый простой. Она поморщилась, глядя на захватанные руками некогда белые двери.

Она тихо открыла их и увидела за длинным столом женщин. Солнце ударило по глазам, ей показалось, что у них в руках острые огненные лучи заката.

Ирина сощурилась и сделала шаг вперед. Теперь увидела ясно — не лучи, а спицы в руках. Они вязали.

— Здравствуйте, — сказала Ирина.

Женщины не повернули головы, только кивнули. Но больше не пели. Из боковой двери вышел управляющий.

— Ирина Викторовна, какая неожиданность… — проворковал он, сладко улыбаясь. — А у нас тут… гм… у нас происходит — что бы вы думали?

— У вас происходит что? — переспросила она.

Солнце слепило так сильно, что она никак не могла спрятаться от его лучей, похожих по силе на прожектор отцовской метеостанции.

— Пройдемте ко мне… — позвал он. Ирина пошла за ним в его кабинет.

— У нас происходит во-от что-о, — тянул он. — Учеба. Мы ведем поиск новых моделей, про-обуем… Сейчас мода на комплекты. Шапочки, знаете, да? Шарфики, перчатки или варежки к ним. Ну, сколько можно! — В его толстом голосе слышалось возмущение. — Китайцы, всюду китайцы со своей дешевкой. Мы хотим устроить для Кирилла Александровича выставочку. Такую ма-аленькую… Я бы попросил вас не раскрывать ему тайну раньше времени, а? — Управляющий заглянул ей в глаза.

Она много раз говорила Кириллу о своих подозрениях — на его фабрике этот человек делает себе деньги. Он только махал рукой:

— Что-то капает и мне, я ничего не вкладываю. Мне не до того. Ты знаешь, чего я хочу на самом деле.

Ирина вышла из кабинета, проверила мешки с перчатками, готовыми к отправке, пошелестела бумагами и поехала обратно.

Она, казалось ей, не спешила. Темнота быстро обступала ее со всех сторон. Она снова думала о себе, о Кирилле. О том, долго ли все будет так, как сейчас.

Если бы она могла внушить, чем он обладает на самом деле! Что такая фабрика способна принести ему деньги, которые могут позволить сделать то, чего он хочет. Но со временем.

Он хотел быстро. Он хотел власти. Не над фабрикой в деревне. У него такие планы…

— Кирилл, — вспомнила она свой хныкающий от беспомощности голос, — ты пойми, сегодня люди меняют перчатки не от погоды, а от настроения, от костюма. Хочешь, я найду художников, которые сделают такие рисунки, что к тебе будет стоять очередь?

— Готова заниматься фабрикой — давай, — поощрял он ее. — Но ко мне не приставай.

Она спросила его в шутку:

— А если я выйду за тебя замуж, ты мне ее отпишешь?

Кирилл усмехнулся. Долго смотрел на нее. А потом сказал:

— Не ее тебе отпишу. Я тебя себе припишу. Ко всему прочему, что у меня есть.

— Поняла. — Ирина засмеялась, желая скрыть удивление.

Надо остыть к фабрике, сказала она себе, отпивая чай. Только иногда, когда позвонит управляющий, поехать посмотреть, как отгружаются мешки с перчатками.

Она купила бы ее! Внезапная мысль четко оформилась. Она скоро защитится, и тогда у нее будут бабушкины деньги. Может быть… Нет, он не продаст ей. Это точно. Она знает, что он скажет: «Денег не хватит».

Разговоры о деньгах ее утомили. Однажды ей приснилось, что ее оклеили сторублевками и она никак не может их отлепить от себя.

Чай показался невкусным. Ирина отставила его. Снова заглянула в нутро холодильника. Оказалось, она не заметила маленькую банку соленых огурцов. И бутылку водки, настоянной на калине. Вынула то и другое. Налила рюмку и закусила огурцом.

На душе медленно теплело. Захотелось зрелищ, посмеялась она над собой, проходя в комнату. Села на диван и включила телевизор. В нем пели, катались на коньках, рассматривали ящерицу и подводный мир, кусали белыми зубами темный шоколад, который назначили полезным для сердца и ума. А потом, когда на экране стрелки часов сошлись вместе, а часы на стене пробили двенадцать, раздался звонок.

— Ну что, сообразила? — спросил Кирилл. В голосе насмешка.

— Насчет чего? — спросила она. Водка с калиной расслабили. — Что это ты на дорогу выгнал лося? — Она засмеялась. — Чтобы пришпилить меня к ноге денежным долгом?

— Если бы ты была моей женой, Ирина, все было бы по-другому. Сама знаешь. — Голос его звучал глухо. Так бывало, когда он чувствовал вину, но не позволял себе признаться.

— Это как же? — с неподдельным интересом спросила она.

— Чинить машину — не забота жены… — тихо сказал он, — а мужа.

— Ты что — разыграл ту сцену? — спросила она, чувствуя, как обида отступает.

— Так когда мы пойдем и оформим? — спросил он.

— Оформим что? Ремонт джипа? — не сдавалась она.

— Завинтим гайки наших отношений, — сказал он.

— А ремонт джипа — свадебный подарок?

— Ты получишь новый в подарок.

Ирина засмеялась.

— Ты мне нужна, понимаешь? Вся. Целиком. Без остатка… Я сейчас поднимусь.

— А ты где?

— У подъезда. Код 38?

— Как всегда и как везде, — хрипло бросила она.

Она не выключила телевизор, щелкала кнопками пульта. Она сама не знала — рада или нет, что еще не конец. Будет продолжение. Прямо сейчас. Но в самой глубине души никак не могла найти то, что она любит в их любви, кроме того, что произойдет сейчас…

Они лежали в постели, Ирина положила голову ему на плечо.

— Ты решила, что я безжалостный, да? — Кирилл гладил ее по голове. — Я не стал тебя жалеть, потому что когда жалеешь, еще больнее.

— Зато приятней, — перебила она. — Не чувствуешь себя одиноким.

— Но я здесь. А если бы я был твоим настоящим мужем, ты чувствовала бы себя иначе.

— Да что изменится? Мы и так вместе.

— Вместе? Ловлю на слове. Значит, ты согласна переехать со мной в Москву.

— Когда? — удивилась она.

— Поближе к зиме.

Она лежала молча. А почему нет? Почему не поехать?

Она видела квартиру на одиннадцатом этаже, в Марьино. С балкона такой простор для глаз… И метро рядом.

— Ты будешь жить там, со мной… Ты ведь знаешь, один я потеряюсь в Москве, — шептал он ей в ухо.

Ирина отодвинулась. Привстала на локте.

— Обманщик-заманщик. Потеряешься, — фыркала она. — Так я тебе и поверила.

— Но ты же поверила, что я заставлю тебя заплатить за ремонт машины?

— Ну…

Кирилл обнял ее, она мгновенно уснула.

10

Они собирались в Москву.

— Знаешь, — сказал Кирилл, — я хочу, чтобы ты познакомилась с теми, кто учился экономике за границей.

— Ты хочешь учиться? — Ирина повернулась к нему. Она уже открыла рот, чтобы удивиться, но он опередил.

— Не-ет, — усмехнулся Кирилл. — Все то, чему там учат, витает в воздухе. — Он потянул носом. — Только не всем дано тонкое обоняние. Разве ты не заметила, что я своего рода нюхач? Кто-то улавливает тончайшие оттенки ароматов чая, кто-то — парфюма. А я — запах Времени с большой буквы.

— Что ты вынюхал? — спросила она, чтобы наконец закрыть рот, который все еще был открытым.

— Я чувствую запах денег, — полушепотом ответил Кирилл.

Ирина поморщилась:

— Сейчас, знаешь ли, его не чувствуют разве что люди с заложенным носом. Но они его почувствуют, как только прочихаются.

— Не-ет, не запах купюр. Ты не поняла. Я улавливаю запах тех денег, которые мне нужны для дела. Мне не надо видеть их или держать в руках. Понимаешь? Но они должны быть — виртуальные для меня и реальные — для моего дела.

— Ох, ты хочешь видеть цифры? Счет в банке, да?

— Именно так. Ты найдешь мне людей, которые станут финансировать мою молодежную организацию. Мы должны убедить богатеев, что стабильность их бизнеса зависит от власти над молодыми. А ее нужно…

Ирина сдвинула брови.

— Погоди, — перебила она Кирилла. — С какой стати они откроют свои кошельки и примутся осыпать деньгами твоих молодых?

— Если им правильно объяснить роль молодежи во всех революциях…

— Ты что, Владимир Ильич? Я думала, ты все еще Кирилл Александрович.

— Брось, это пошло. — Он поморщился. — Никогда не сравнивай несравнимое.

— Как скажешь. — Она хотела добавить «мой фюрер», но удержалась.

— Ты хорошо знаешь, на какую тему я написал диссертацию. В отличие от тебя. Кстати, надо подумать, кого потом пригласить на банкет по случаю успешного завершения дела. Между прочим, хорошо бы соединить… гм… да, да. Ты умеешь привлечь к себе людей. Поэтому твой банкет плавно перетечет в собрание, где обсудим и мои интересы…

— Кого надо обаять? — коротко спросила она.

— Два выпускника моего отца выучились в Голландии. В Амстердаме.

— В Голландии? Я думала, все учатся в Германии или в Англии.

— У вятских — свои порядки, — усмехнулся он. — Не забывай. Мы медленно запрягаем, да быстро мчим. Кажется, так. Впрочем, не важна расстановка слов, важен смысл. Ты его поняла.

— А как ты растолкуешь насчет мужика, вятского, который на баню корову тащил, чтобы она на крыше траву съела? — спросила Ирина с неприкрытым ехидством в голосе.

— Эту пословицу придумали для чужих. Чтобы они думали, будто нас легко обвести вокруг пальца. Ха-ха. Так вот, о Голландии. Ребята узнавали, где за те же деньги дают больше науки и быстрее. Оказалось, что за один год в Голландии узнают столько же, сколько в школе бизнеса США или Канады за полтора-два года.

— Тогда попроси отца поговорить с ними, — предложила Ирина.

— Старик не станет. Лучше я тебя на это кину.

Ирина подняла брови, внимательно посмотрела на него. Кирилл разглаживал пальцами бородку, легонько скреб кожу под волосами. Потом прошелся по усам, пригладил их.

Кирилл Вахрушев решил создать молодежную организацию еще в первый год их совместной жизни. Тогда Ирина кидалась со всех ног — поучаствовать во всем новом, что приходило ему в голову. Она сама предложила Кириллу открыть сайт в Интернете. На него заходили, читали, писали. Но не всегда то, что нравилось ему. Как-то за завтраком он спросил:

— А не ты ли пишешь гадости на форуме моего сайта? Я знаю, тебе не нравятся мои идеи. — Он усмехнулся. — Конечно, у каждого свой потолок. Выше крыши перчаточной фабрики тебе не взойти.

Ирина разозлилась:

— Я не пишу никаких гадостей. А про фабрику можешь не ерничать — между прочим, все заметили, что символ твоей организации хорош. Моя перчатка, сжатая в кулак, всем нравится.

— Допустим, кому-то на самом деле она понравилась. Они написали про это. А те, кому нет, оставили свое мнение при себе. Ты не подумала? — Он усмехнулся. — It depends, как говорят твои любимые англичане.

Ирина вспыхнула. Ее раздражало, когда он вставлял в свою речь английские полуфразы — на полные не хватало знаний. В Вятке это не так царапало, а в Москве казалось смешным.

— Зависит, — повторила она по-русски. — Все от всего зависит. Даже от того, где ты в данный момент.

Ирина давно жила между двумя городами и тремя домами. С отцом в Вятке, с матерью — в Москве. С Кириллом — в его доме. Теперь предстояло освоить четвертый дом — в Марьино. Кирилл настаивал, чтобы он стал главным в их жизни. По крайней мере пока.

Но Ирине казалось, что марьинская квартира — какое-то иное измерение. Четвертая квартира — четвертое измерение? Дом в Марьино — по вятским меркам почти небоскреб. В нем теперь у Кирилла однокомнатная квартира с большим альковом, где стоит широченная супружеская кровать. Он специально выбрал такую и сказал Ирине:

— Вот наше свидетельство о браке. Такое тебе нравится? Подходит?

— Пожалуй, — ответила она.

Эта квартира — результат первого опыта нового для них дела. На него навел отец Кирилла, Александр Иванович. Вот кто хорошо чувствовал запах денег.

В этой квартире прежде жила троюродная сестра Вахрушева, с которой не было никакой связи. Но, занимаясь историей своей семьи, Вахрушев-старший неожиданно набрел на нее.

— Дети мои, — постучал он шваброй в потолок от нетерпения, призывая их спуститься к нему.

В таких случаях они не медлили. Если у отца нет времени набрать номер телефона, то, значит, пожар.

Они скатились по перилам вмиг.

— Одинокая старенькая журналистка, восьмидесяти шести лет. Моя троюродная тетушка. Ваши заботы — в обмен на квартиру. Поняли?

Он смотрел то на сына, то на Ирину.

— Разумеется, — быстро ответила она. — Договор ренты с пожизненным содержанием.

Кирилл взглянул на нее, и отец, прочитавший взгляд сына, порадовался, что Ирина не видела его. Зависть — чувство опасное.

Вахрушев-старший поспешил Кириллу на помощь.

— Кирюша, за твои труды воздастся. — Он обратился к сыну, словно это тот только что ответил. Только Ирининым голосом.

Он принял помощь отца.

— Разумеется, — бросил он. Тут же повернулся к Ирине: — Найди в Интернете детали… Посмотри, как оформляются договоры…

— Хорошо, — сказала она. — Но главное, чтобы она согласилась.

— А это я беру на себя. Подарунчики, Ирина, от семьи… Генеалогическое древо изобразим. Журналистка до конца дней остается поисковиком чудес, до последнего вздоха. Всё оформим.

Тетка не слишком долго мучила Вахрушевых. По сути, они потратились только на похороны — немноголюдные. На кремации они увидели таких же уставших от жизни женщин. Ирине понравилось, что отец и сын не поскупились ни на гроб, ни на цветы, ни на поминки. Квартира в Москве окупала все тысячекратно.

После церемонии к Кириллу подошла одна дама. Она спросила, не хочет ли он стать добрым другом и ей тоже…

С этого начался новый этап в жизни Кирилла Вахрушева, обещающий ему то, о чем он мечтал, — быстрые деньги на молодежную организацию.

Но, как бывает, первый опыт, столь удачный, не повторяется. Дама, предложившая себя в «друзья», оказалась энергичной. Подруга покойной, тоже бывшая журналистка, не просто дышала в этом мире, она жила в полную меру. Даже писала, что Александр Иванович называл «оккультятиной». Больше всего ее волновали вечная жизнь, загробный мир, проблема старения. Кирилл слегка закис.

Но его умный отец уловил один факт, который тут же решил обратить на пользу.

— Кирюша, ты помнишь, наша старушка сказала, что изучает проблемы старения?

— Ага, и ты поверил, — хмыкнул Кирилл.

— Она знает тех, кто действительно занимается этими проблемами. Она писала о них… Найди, прочитай сам и дай мне. Там наводка на очень интересное дело. Им занимается Геронтологический Центр. — Глаза отца светились так же, как и его череп под энергосберегающей лампой. В этих лампах — тоже весь он. Вахрушев-отец сделал точный расчет потребления энергии одной обычной лампы, ее ценой и сроком работы, а потом изгнал из дома все привычные «лампочки Ильича». Очень скоро бурно радовался — англичане прекратили выпуск обычных ламп, более того, у них вышел указ — правительственный — потрясал он рукой, как заправский трибун, — перейти на энергосберегающие.

— Ты видишь, сын мой? Я на полшага опережаю даже родину великого эконома — Адама Смита, — шутил он.

Этот факт словно подхлестнул смелость его мысли.

— Итак, мы знаем, что проблемой старения занимаются. Знаем кто, знаем где. Подольстись к даме, повысим ей ежемесячные выплаты, мол, инфляция, наше уважение к вам… Думаю, я уже научил тебя кое-чему, верно? — Кирилл наблюдал за отцом молча. — Она должна познакомить тебя с ними.

Кирилл фыркнул.

— Если спросить меня, — подала голос Ирина, — наверняка есть способ, а может, даже формула, по которой можно определить…

— …сколько человеку осталось, — закончил за нее Кирилл. — Тогда мы могли бы не вслепую заключать договор ренты, а зная точно…

— Я читала, — сказала Ирина, — что у каждого человека есть возраст биологический и календарный, или хронологический. Настоящий возраст и тот, что указан в паспорте. Они отличаются друг от друга, иногда довольно сильно.

— Как у нашей старой вострушки, — заметил Вахрушев. — Лет на десять разница.

— Да ты что, отец? — Кирилл побледнел.

— Если ты не хочешь содержать ее так долго, можешь переуступить право ренты. Наш младший, будущий юрист, тебе все объяснит.

— Ты его домой загони сначала, — скривил губы Кирилл.

— Да пускай побегает. Дольше отдыхать будет. — Отец махнул рукой. — Не далее, чем вчера, наш младший сказал, что тема его курсовой «Договор ренты».

— Я все решил, — заявил Кирилл. — Павлик выяснит теорию вопроса. Ирина узнает о формуле старения. И тогда… — Слов не было. Кирилл поднял руки вверх и соединил их в пожатии.

Ирина подумала, что этот жест он готовил на тот момент, когда станет во главе молодежной организации.

Она почувствовала печаль, которая охватывает человека при мысли о зря потраченном времени.

Но… в Москву она с ним поедет.

11

Павлика загонять не пришлось. Он явился сам, с красными от мороза щеками. Бросил на шкаф бейсболку.

— Не меня ли ждете? — спросил он, оглядев сидящих за столом отца, брата и Ирину.

— Как ты догадался?

— По лицам вижу, требуется мысль юриста. А что, кроме денег, вы еще можете обсуждать все вместе? — Он засмеялся.

— Ты у нас мудр насчет договора ренты, я слышал, — начал отец.

— Мой процент? — спросил сын.

— Договоримся, — пообещал отец.

Шутка, но не случайная, отметила Ирина.

— Итак, господа, договор пожизненной ренты взамен недвижимости, — «юридическим» гнусавым голосом говорил Павлик, — означает…

— Покупку жилья вместе с бывшим владельцем, — опередила его Ирина. — Но все-таки нет ли в этом…

— Подобные сделки узаконены Гражданским кодексом РФ, а именно главой 33 статьями 583–605, — бесцветным голосом продолжил Павлик.

— Слушай, ты можешь говорить нормально? — Кирилл морщился.

— У юриста голос должен быть бесцветным, — сказал Павлик обычным тоном.

— Чтобы не вызывать у клиента посторонних эмоций? — предположила Ирина.

— Правильно. — Павлик снова заговорил «юридическим» голосом. Он повернулся к брату. — А если не нравится, зачем спрашивать? Ты же сам знаешь, как было с первой квартирой.

— Но в том случае все произошло так быстро, легко. А нынешний… — Он скривился. — Эта старушенция может допрыгать до сотни лет.

— А-а, понял. Тогда начнем сначала, — сказал Павлик. — Все начинается с похода к юристу. Ты идешь, заключаешь договор, потом происходит регистрация в Федеральной регистрационной службе.

— Проехали, — махнул рукой Кирилл.

— Понял, — кивнул Павлик. — Если тебе надоест платить старушке, ты можешь переуступить договор ренты другому.

— Например, мне, — сказала Ирина.

— Да, — согласился Павлик. — Но и ты не можешь, — он перевел взгляд на Ирину, — обменять квартиру или вселиться в нее, пока жив клиент. Сегодня платят старикам сто-сто пятьдесят долларов месяц. Оплата коммунальных услуг за тобой, как за владельцем жилья. Ты обязан выполнять по договору другие обязательства — привозить продукты, лекарства. Как договоришься.

— Так сколько же я вложу? — с тревогой спросил Кирилл.

— Обычно квартира достается за символическую сумму, двадцать процентов, — заключил Павлик.

— Значит, если квартира стоит…

— Квартира папиной тетки, которая теперь твоя, стоит в Москве примерно сто пятьдесят тысяч долларов, — говорил Павлик, — сам знаешь.

— Знаю. Но никто не знает, сколько будет стоить квартира нынешней старушки через двадцать лет, — фыркнул он.

— Но все равно, — сказала Ирина, — ты выкладываешь деньги за нее не сразу… А если поддерживать фабрику, — она…

— Ох, ты снова… — Кирилл поморщился.

— Она права, Кирилл. — Александр Иванович одобрительно посмотрел на Ирину. — К тому же эта дама не требует единовременного взноса.

Все молчали.

— Та-ак… Если удастся и эта операция, то… — начал Кирилл.

— Имей в виду, — сказал Павлик, — есть фирмы-посредники, которые занимаются переуступкой. Они продадут тебе пенсионера с квартирой. Но возьмут комиссионные — десять процентов от рыночной стоимости квартиры. Все равно очень выгодно. Я вписал это в курсовую, — похвастался он.

— Не слабо, — фыркнул Кирилл.

— Неплохо, — заметил отец. — Посчитай-ка сам.

— Я посчитаю, — вызвалась Ирина. — Допустим, фирма-посредник берет за услуги десять процентов. Если в течение десяти лет платить по сто долларов, получится двенадцать тысяч. В сумме квартира обойдется в тридцать шесть. Прибыль посчитай сам.

— Кирюха, она зашкалит за сотню! — завопил Павлик. — Выгода есть, невзирая на риск. А почему нам не начать это дело здесь, в Вятке?

— Правильная мысль, — похвалил отец. — Что-то я не слышал, чтобы здесь были конкуренты — поле непаханое. Павлик, узнай.

Тот кивнул.

— Но в этом деле есть одна тонкость, — заметил Павлик. — Если даже кто-то занимается рентой, то договор может быть расторгнут по обоюдному согласию или через суд. — Он помолчал, давая время осознать информацию. — Если рентополучатель-старичок недоволен рентоплателыциком, он имеет право отказаться от него. Поэтому, как указывают знающие люди, надо сохранять все документы и чеки — вдруг дело дойдет до суда.

— Ага… Но это значит, что мы можем взять под свое нежное крыло тех, кто недоволен? — Кирилл погладил бороду и стиснул ее пальцами.

— Конечно, — кивнул Павлик. — Юридически возможно…

— Та-ак, а если мы найдем ученых, которые знают формулу старения, то сможем проверить по науке всех кандидатов на ренту? Ирина, — он повернулся к ней, — ты найдешь Геронтологический Центр, пообещаешь им деньги. — Кирилл говорил, развалившись в кресле. — Вот тогда мы будем заключать договор, исходя из биологического возраста. — Он быстро схватывал и тут же начинал руководить.

12

Из открытой балконной двери марьинской квартиры потянуло неприятным запахом. Ирина поморщилась. Как будто с люблинских полей аэрации.

Но Кирилл, похоже, ничего не замечал, уставившись в компьютер. Она посмотрела на его лицо, снова поморщилась. Но уже не от запаха. Ее раздражала борода, она казалась совершенно неуместной, какой-то опереточной в московской жизни. Он что, прячется в нее? Ирину охватило внезапное раздражение. Или, напротив, надеется выделиться из толпы? Смешно.

Она вздохнула.

— Мне не нравится, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Мне совершенно не нравится то, что пишут эти с-сопляки, — цедил он сквозь зубы.

Ирине показалось, будто она увидела, как слова слетают с его губ и застревают в бороде. Она усмехнулась.

— Ну надо же, а? — Он повернулся к ней.

Это означало, что она не должна больше молчать. Его взгляд требовал от нее участия в осуждении недостойных.

Но ей не хотелось никого осуждать. Чем она сама лучше? Или он? Такие же землепользователи, вдруг пришло в голову странное слово. Странное — если говорить о Земле как планете. Они, как и остальные, пользуются ею. Что и объединяет всех. Абсолютно всех. Больше никого ничто не объединяет по-настоящему. Даже вот этот запах из окна. Она его слышит, а Кирилл — нет.

— Может быть, им не нравится то, что ты предлагаешь? — заставила она себя подать голос.

— Я предлагаю им…

Внутреннее раздражение подтолкнуло ее, и она не удержалась:

— Предложи им то, чего у них нет. То, чего они хотят на самом деле. Они напишут тебе совсем другое.

— Все хотят одного, — презрительно фыркнул Кирилл. — Успеха, славы. Но того и другого на всех не хватит.

— Того и другого хотят те, у кого уже что-то есть, — заметила она.

— Тогда что ты имеешь в виду? — Он смотрел на нее сквозь щелки глаз. Это означало крайнее раздражение.

— Ты предложи им работу, — сказала Ирина.

Кирилл пожал плечами, но глаза обрели привычные очертания. Он услышал то, что она сказала.

— Где, предполагается, я возьму им всем работу? У кого?

— У тех, у кого она есть, — ответила Ирина.

— Отнять? — Кирилл усмехнулся.

— Нет. У тех, кто ее может дать. — Она скрестила руки на груди. — Ты хочешь, чтобы твои бизнесдеятели дали деньги для организации. Пусть лучше дадут твоей организации рабочие места. А ты их распределишь. Это будет такая акция! — Она почувствовала, как ее настроение переменилось. А что, внезапная мысль как озарение — разве не здорово?

Кирилл молчал. Он перевел взгляд на окно, засунул руку под бороду и прошелся рукой по шее. Ирина хорошо знала этот признак глубокого волнения. Значит, оценил ее идею, но, чтобы признаться в том, ему нужно преодолеть себя. А для этого развить мысль, которую она только что высказала. Таким образом сделать ее своей.

— Когда они получат работу, — говорил он, потирая шею, — они станут платить взносы. По-моему, моя концепция верна, — сказал он.

Ирина хотела заметить, что концепцию придумала она, но удержалась. В конце концов, зачем ей его признание? Какой в этом смысл? И удивилась — на самом деле, для нее давно в отношениях с Кириллом смысла почти не было.

— Давай-ка быстро за компьютер, — скомандовал Кирилл, поднимаясь из рабочего кресла. — Оформи все, что я сказал.

Она увидела горячечный блеск в его глазах. В этой маленькой квартире на одиннадцатом этаже он казался чрезмерным, ненатуральным и потому неуместным. Совсем иным, чем на «вятских просторах» — в больших комнатах, на полупустынных улицах, на почти безлюдных, по сравнению с Москвой, площадях.

Но разве не на этот блеск она подсела? Разве не в ответ на него в ее собственной голове вспыхивали невероятные идеи? Может быть, возбуждение ума сообщило возбуждение телу, и она позволила себе отдать его Кириллу — в пользование. Но он не понял, он обманулся. Он подумал, что она отдала ему и душу тоже. То есть всю себя, целиком. Но она-то знает: как только ее тело устанет от его тела, между ними все кончится. Кажется, это произойдет совсем скоро…

Она медленно села за стол, подвинула рабочее кресло и уставилась на экран. Смотрела, но мысли были не здесь.

Не-ет, она не выйдет замуж за Кирилла. Она ни за кого не выйдет замуж, пока точно не узнает, что и у нее есть любовь. В доме Ирины никогда не говорили о любви. А того, о чем не слышишь, — того и нет. Но говорили о браке.

О том, что женщина не может жить одна, Ирина слышала чаще всего от бабушки. Мать молча соглашалась, но Ирина замечала, как меняется ее лицо при таких разговорах. Как будто она хотела что-то сказать… такое, о чем принуждала себя молчать и делала это старательно — сжимала губы так плотно, что они бледнели даже под слоем помады.

— Мужчина должен быть надежным, — говорила бабушка. — Порядочным. Состоятельным.

— А любовь? — спросила однажды Ирина.

— Любовь? — Бабушка вздохнула. — Это фейерверк. Он светит недолго. Вспыхнул — и нету. Пиротехника — вот что такое любовь.

Ирина заметила, как побледнели щеки матери. Но она продолжала молчать.

— А брак — это лампочка, да? — допытывалась Ирина.

— Похоже, — кивнула бабушка. — И знаешь, — она улыбнулась, — лучше всего не простая, а энергосберегающая. Указано — двадцать пять ватт, вкрутишь — начинает гореть слабо, а потом так разойдется, что светит будто стоваттовая. Вот это самый лучший вариант брака.

— Мама, как всегда, все рассматривает с точки зрения инженера, — наконец подала голос Зоя Павловна.

— Только с такой и можно рассматривать жизнь. — Маргарита Федоровна пожала плечами. — Человек — конструкция. Семья — тем более.

Но Ирине не нравилось, как жила их семья и их знакомые. Но почему? Ведь если существует в природе любовь, почему ее нет у тех, кто близко? Она решила обязательно найти ее. Первым объектом стал Вовик, сын знакомых по Вьетнаму. Она увидела его, когда училась в десятом классе. Он был высокий, накаченный парень и вполне годился как объект внимания. Они ходили в ночной клуб несколько раз, а потом — на Новый год собралась компания у него на даче.

Там случилось то, что Ирине казалось сутью любви… Но после нескольких встреч она поняла: вовсе даже нет. Этот опыт полезен только по одной причине — без участия мужчины не узнать, что такое любовь. С помощью Вовика она определила: есть желание тела и желание души. Вовик годился только для удовлетворения тела. Как только он исчезал из поля зрения, она тут же забывала о нем. Ей было все равно, чем он занимается, о чем думает, с кем проводит время.

Поэтому, когда бабушка и мать говорили ей, что Вовик может быть удачной партией, она только смеялась…

Ирина почувствовала странную неловкость — как будто в этой маленькой квартире ей не хватает воздуха, как будто Кирилл забирает его слишком много.

— Открой балкон пошире, — попросила она.

Он молча распахнул его, но стоял на пороге.

— Отойди, — вырвалось у нее.

— Я тебе мешаю? — Он обернулся. Хотел сказать что-то еще, но, видимо, ее лицо насторожило его. — Тебе нехорошо?

— Душновато, — пробормотала она и провела рукой по волосам.

— Сегодня тяжелая атмосфера, — бросил он. Атмосфера! Именно она становится для нее не просто тяжелой, а невыносимой.

Ирина заставила себя смотреть на экран.

— Ты знаешь, — говорил он, по-прежнему стоя перед балконом, — я нашел интересную цифру: в мире восемьдесят миллионов молодых людей без работы.

Ты нашел! Она дернулась, едва удержалась, чтобы не вскочить со стула. Это я тебе нашла цифру и кинула на твой сайт!

— Представляешь, — продолжал он, не оглядываясь, — если сделать мою организацию глобальной?

Она смотрела на его прямую спину, на длинные, широко расставленные ноги. Как у верблюда, пришло в голову сравнение. На таком мать каждый год катается в своем любимом Тунисе. На фотографиях, которые она привезла, Ирину поражало несоответствие тела и ног. И сейчас, в Кирилле, — тоже. Как будто она увидела его в первый раз.

Подумать только, чего он хочет! Глобальную организацию!

Ирина уже приготовилась бросить что-то насмешливое, резкое. Но, остановила она себя, разве не эта безудержная уверенность в собственных возможностях привлекла ее? Не эта ли основательность, неторопливость, которой нет у москвичей? Они живут так, будто завтра не придет никогда. Сплошное торопливое сегодня. А Кирилл — он уверен, что будет всегда — и сегодня, и завтра, и вечно. Ему хватит времени на все, что он задумал. А она, Ирина, — его верный помощник во всех делах. Причем быстрый по-московскому. Она вспомнила, как его отец однажды сказал:

— Нам очень повезло с тобой, Ирина. Ты наш переводчик — с вятского на московский и обратно.

Сначала она не оценила точность формулировки. Ведь даже москвичу, у которого под рукой телефонный справочник, надо полдня листать его, чтобы разобраться в принципе, по которому расположены номера телефонов. А приезжему — неделю. Она же знала Москву изнутри.

— Тебе известны ключевые слова. — Вахрушев-старший многозначительно поднимал брови.

Всякий раз, уезжая в Москву из Вятки, она увозила с собой список дел, которые должна сделать. Позвонить… Зайти… Оценить… Разведать… Когда она уезжала, Кирилл звонил каждый вечер — по льготному тарифу. Ей нравилось слушать его голос по телефону. Он умел произносить приятные слова. Сам голос — тоже был приятным. Не то чтобы это трогало ее, но все было так, как положено. И это «положено» с годами утомляло все больше. Как и всегдашняя собственная настороженность — о чем попросит ее Кирилл в конце разговора? Он не требовал, он высказывал пожелание, ожидал, когда она сама предложит сходить, позвонить, выяснить, поговорить…

Ирина встала из-за компьютера, бесшумно прошла по толстому ковру на кухню. В горле пересохло.

А может быть, вот так же бесшумно выйти из его жизни? Потому что если уходить, громко топая каблуками, он побежит за ней. Он схватит ее за подол юбки.

— Ирина! — услышала она его голос. — Иди сюда!

Она не отозвалась, она пила воду. Глоток за глотком, но жажда не отступала.

— Да где ты, в конце концов?

Раздражение в голосе Кирилла сейчас не трогало. Она думала о том, как ей исчезнуть — хотя бы из этой квартиры.

Она услышала его шаги. Не терпится — нагрузить ее очередной бесценной мыслью? — насмешливо подумала она.

— Знаешь, — сказал он, любовно проходясь подушечками пальцев по бороде, — ты должна немедленно узнать формулу старения.

Она на секунду задержала бутылочку с водой в воздухе.

— В этой квартире, — он обвел глазами большую кухню, — я постоянно думаю, что нужно повторить мой успех с договором ренты. Несколько таких квартир, а лучше, — если размером побольше, и молодежная организация Вахрушева стартует быстро! — Он наклонился к ней и от избытка чувств приготовился поцеловать ее. Но Ирина торопливо приложила горлышко бутылочки к губам.

— И что хорошо, — бросила она насмешливо, отпив глоток, — все укладывается в рамки закона, да?

Кирилл резко выпрямился:

— Тебе когда-нибудь надоест меня шпынять? Я знаю, — борода его вздернулась, — ты более ловкая, чем я. Ты в чем-то способней меня, но мы же вместе делаем деньги! Ты очень… коварная!

Она засмеялась. Какое книжное слово. Да никакая она не коварная. Она просто быстро соображает.

Кирилл резко повернулся и вышел из кухни. Он сел перед телевизором и не обращал на нее внимания весь вечер. Ирина думала, а где же он ляжет спать? Кровать всего одна.

Он лег рядом с ней, но перед рассветом. Она сделала вид, что спит и не слышит.

Утром она встала рано, сварила кофе. Он сел за стол напротив, как будто не было вчерашней размолвки.

— Знаешь, во сколько мне обошлась эта квартира? — Ирина отметила: «Мне». Это уточнение ей даже понравилось, оно снова подталкивало к мысли, что она правильно оценивает свое положение. — Четырнадцать процентов от ее рыночной стоимости.

— Но не всякая рента обойдется тебе так дешево, — ответила она, допивая кофе.

— Я хочу, чтобы каждая, — медленно проговорил он.

Его нарочитая величавость все больше раздражала ее. А прежде нравилась, напомнил ехидный голос.

— Найди ученых. Отправляйся сегодня же, — приказал он.

— Ты думаешь, стоит только узнать формулу старения и ты сможешь ею воспользоваться? — Ее удивляла его легковерность.

— Наверняка, — сказал Кирилл.

— А как насчет лабораторных исследований? Купишь бригаду ученых?

— По-моему, на фабрике дела не так уж плохи? — ответил он вопросом на вопрос. — Прибыль я пущу на покупку специалиста по старению. Ты наймешь его, а я оплачу. А когда у нас будет несколько свободных квартир, начну финансировать молодежную организацию. Понимаешь, главное — запустить машину, а потом она сама покатится.

Под откос, хотела добавить Ирина. Но удержалась, помня о вчерашней вспышке.

— Я стану во главе, потом… В общем, все окупится. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб. — Давай, начинай. Сегодня. Да, еще одна просьба. Я хочу, чтобы ты сгоняла на фабрику, оглядела ее еще раз своим пристальным взором. Ты это умеешь, сама знаешь. Управляющий мне что-то говорил насчет выставки на бывшей ВДНХ. Но это не сейчас, нам нужна формула…

— Ладно, — сказала она и встала из-за стола.

Кирилл подошел к ней и снова поцеловал. Потом обнял, поднял на руки. Она хотела высвободиться, но он понес ее в альков.

— Мне жаль, что вчера так вышло, — бормотал он. — Я хотел этого еще вчера. Но сделаю сегодня. — Она дернулась, но его руки были такие горячие, и она затихла. — Покорись, покорись… — шептал он, распахивая ее желтый махровый халатик, под которым ничего не было. — Какая ты красивая! — Он сбросил свой халат на пол и накрыл ее собой. Он припал к ее губам, раздвинул их, его язык нырнул в ее рот, проталкивался все глубже. Она ощущала его шершавость и аромат крепкого кофе. Она закрыла глаза и тихо застонала, когда его крепкое бедро втиснулось между ее бедер, они поддались и впустили его…

Она покорилась — охотно. Этот способ покорности ей нравился больше всех других, к которым Кирилл призывал ее.

Он был умелым мужчиной, с наслаждением отмечала она всякий раз. Ей давно хотелось спросить, откуда такой опыт, но она одергивала себя — он же не спрашивал ее.

Ее тело утопало, взрывалось, сгорало. Ощущения, которые он заставлял испытывать, заглушали ропот души. А душа пыталась укорять Ирину — ты ведь только что была недовольна этим мужчиной.

Но Ирина отмахивалась, она же объяснила себе — в ней две составляющие. Тело и душа. Сейчас очередь тела получить то, чего оно хочет.

— Ты мне нужна. Ты всегда будешь со мной, — вдыхал он слова ей в ухо.

— Так удержи меня… собой, — бормотала она.

Потом Кирилл ушел в ванную, Ирина лежала и думала, почему же все-таки она не выходит за него? Неужели надеется, что встретит того, кому захочется отдать и тело и душу? Да есть ли такой мужчина?

13

Антон Дубровин увозил с Чукотки не только данные проведенного обследования, за которыми был послан, но и свою настоящую любовь.

О ней он думал неотступно. И рассекая воздушное пространство над Сибирью, и повторяя в небесной выси прихотливые извивы берегов Ледовитого океана. И даже когда стюардесса объявила, что самолет вошел в зону турбулентности, а его зубы защелкали от тряски, Антону казалось — они отстукивают одно слово: «Лю-бовь-на-все-г-г-да».

Антон крепко зажмурился, приказав телу держаться так, как ему удобно. Этому учил каюр, когда они тряслись в нартах на стылых торосах.

Каюр, низкорослый мужичок, подвижный, как арктический песец, сделал то, чего делать нельзя, — из уважения к отцу Антона. Чем удивил его. Антон предполагал, что юкагиры, как представители малых народов, чтут своих «коренных», но у его отца была только четверть этой северной крови. А одна восьмая — эскимосской.

— Дубровин… У-у… Дубровин…

Слов не было сказано, но они не нужны Антону. Он и так знал, чем обязан этот народ его отцу.

Многие годы никто из ныне живущих юкагиров не мог прочесть то, что прочел он. Его отец был этнографом, и странно было бы ему стать кем-то иным. Еще в детстве к нему попали пиктограммы — рисованные письма из прошлого. В них нет особенной мудрости, которая перевернула бы представление о жизни народа, но отец прочел ту милую обыденность, без которой нет жизни. В одном письме — приглашение на свидание. В другом — сообщение об удачной охоте. В третьем — предупреждение об опасности. Эти письма и их расшифровка хранятся в музее, в Магадане. Указано, что перевод сделал его отец.

Антон был совсем малышом, но хорошо запомнил картинки, похожие на детские неумелые рисунки. Пляшущих человечков рисовал и Антон, но подражал не юкагирам, а картинкам из книги о животных Сетона-Томпсона. А тот — индейским рисункам.

Позднее отец обнаружил сходство между рисунками индейцев и пиктограммами юкагиров.

Об этих рисунках думал Антон, когда сидел в нартах, а собачки летели в упряжке все быстрее, быстрее. Мелькали ноги. Может быть, отсюда пошла манера рисованного письма, осенило его. Ноги-черточки, хвосты-крючочки, ушки-треугольнички. Человек рисует то, что видит, то, что поймут все.

Антону помогал проводить обследование местный доктор, Николай Романович, который приехал сюда после Новосибирского мединститута и «заболел» Севером.

— Так бывает, — говорил он. — «Больные» остаются, «здоровые» уезжают.

Но «заболел» он, как понял Антон, не просто Севером, а собачками. Ездовыми хасками. У него своя упряжка, нарты, он не пропускал ни одного соревнования.

— Видишь, Антон, какие голубые глаза? Больше нет на свете собак с голубыми глазами. Хаски пошли от чукотской ездовой собаки. Если бы не они, кто знает, чем бы закончилась «золотая лихорадка» на Аляске, — рассказывал Николай Романович после того, как они пронеслись по трассе. То был предварительный заезд перед соревнованиями. Но соревнования пройдут, когда Антон уже будет в Москве.

— На Аляске? — не сразу сообразил Антон. Кажется, вся кровь отлила от головы и сосредоточилась в пальцах, которые зарылись в густую жаркую собачью шерсть. — Какая спокойная, — бормотал он. — По-моему, в хасках нет никакой агрессии, — заметил он.

— Они сильные, зачем им быть злыми? — ответил Николай Романович. — Я думаю, если даже возникает злость, она быстро гасится бегом. Скоростью. Но ты прав, хасок не заставишь сторожить.

— А посмотришь — похожи на волка. Если такая собачка встретит тебя у ворот, кем надо быть, чтобы идти напролом? — Антон прижался щекой к мохнатой щеке собаки. — Ах, какая ты ласковая…

— По-моему, это ты ласковый, — смеялся доктор. — Ты лезешь к ней с поцелуями. Но ей нра-а-вится, я вижу. Хаски вообще не любят одиночества, они млеют, улыбаются, когда их тискают, как ты, — говорил он.

— Так почему Аляска? — вернул его Антон к начатому разговору.

— Во времена «золотой лихорадки» на Аляске — она вон там, посмотри, через Берингов пролив, — доктор махнул рукой на заснеженную пустыню, — эти ездовые собаки помогли людям выжить. Рассказывают, их привез туда торговец пушниной со странным именем — Гусак. Собачки легко тащили груженые сани.

— Я думаю, окажись хаски не такими расторопными, — говорил Антон, — они все равно покорили бы людей — своей красотой. — Он стиснул шею хаски, а она закрыла глаза, млея от удовольствия. — Во-от она меня как покорила, — бормотал он.

— Ну и замечательно, — усмехнулся доктор, — теперь у тебя есть идеал. Осталось найти похожую особу в женском обличии. Ты ведь не женат?

— Нет, не довелось, — фыркнул он, а хаска ткнулась ему в губы. Перед глазами возникла Марина. Но она похожа на маленького терьера. — Он засмеялся. — А вы как, Николай Романович? Уже нашли?

— Ищу, но среди женщин хаски так же редки, как и среди огромного количества их сестер. — Он кивнул на хаску, которую все еще не выпускал из объятий Антон…

Наконец, турбулентность оставила в покое пассажиров, мысли Антона переместились в другую плоскость. Он посмотрел на часы: еще двадцать минут, не больше, и они приземлятся в Домодедово. Начнется другая, вернее, продолжится хорошо знакомая жизнь. Но теперь он знает, как ее разнообразить. Доктор дал ему телефон человека, который живет под Москвой, держит хасок. Он приезжает даже на соревнования на Чукотку, в Марково.

Антон почувствовал руками теплую шерсть — руки запоминают все, что в них побывало. Щека вспыхнула, словно заиндевевшие собачьи усы прошлись по ней.

Он стоял возле транспортера, ожидая багаж, скрестив руки на груди. День цвета хаски серел за окном, но сейчас он не нагонял на него печаль. Напротив, Антон видел белый снег, над которым летят грациозные остроухие голубоглазые собачки…

Наконец, черная дорожная сумка, перевернутая вверх колесами, подплыла на заезженной, затертой багажом ленте. Он подтащил ее к себе, поставил. Взять такси? Но… жалко денег. Антон решил прокатиться на электричке. Он слышал, что теперь это удобно.

На самом деле, сел под крышей в конце вагона и без остановки, без всяких дорожных пробок, вкатил под крышу Павелецкого вокзала. А дальше — метро и трамвай до улицы Пасечной.

Матери дома не было. Он помылся, переоделся, погрыз яблоко и позвонил.

— Нина Степановна, доброе утро. Ваш посыльный, с северов, прибыл, — шутливо проговорил он, стараясь подладиться под торопливый говор, которого наслушался в экспедиции.

— Все в порядке? — спросила мать. По ее сдержанному тону догадался: у нее кто-то есть.

— Да. Кое-что привез. Сейчас соберусь и приеду.

— Хорошо, я скоро освобожусь. — Мать положила трубку.

Антон был человеком быстрым, может быть, еще и поэтому так пришлись ему по сердцу хаски. Конечно, думал он, увальню понравились бы сонноглазые чау-чау.

Разница во времени сказывалась, по чукотским часам ему давно пора спать, и в метро мгновениями ему казалось, будто он на самом деле спит. А все, что вокруг, — сон.

Он шел по коридору Центра, испытывая странное желание: завернуть за угол — и увидеть то, что было перед глазами еще вчера.

«Сцену прощания?» — насмешливо спросил он себя. Доктор довез его на нартах до аэропорта. Антон поцеловал всех двенадцать хасок упряжки в заиндевевшие усы. Потом долго махал им рукой, а они, казалось ему, улыбались.

Антон повернул в коридор, в котором находилась лаборатория матери. Дверь открылась, и на пороге появилась…

Он покрутил головой, осуждая себя за торопливость. После такого перелета было бы лучше поспать. Особенно если учесть, что он не спал почти сутки до полета.

В общем, по коридору на него шла… хаска.

То есть, конечно… это женщина. Но если бы хаску поставить на две ноги и одеть как женщину, то это была бы она.

Антон вжался в стенку, чтобы удержаться и не произнести что-то неуместно-странное, оно вертелось на языке. Что-то вроде:

«А вы знаете, что произошли от хаски?»

Он прикусил язык. Женщина прошла мимо, едва взглянув на него. На ней был серый брючный костюм, жемчужного цвета блузка с острыми кончиками воротника поверх лацканов. Видимо, под пальто один примялся и загнулся вверх. Торчал, как кончик уха хаски.

У нее серо-голубые глаза, заметил он, русые, слегка волнистые волосы, они касались серого воротника пиджака. На плече чернел ремешок сумочки, похожий… на шлейку от упряжки…

Она простучала каблуками мимо него, а он стоял и смотрел вслед.

— Женщина-хаска, — пробормотал он. — Она есть, доктор прав.

Антон втянул носом воздух, когда она завернула за тот угол, из-за которого только что вышел он. Пахло морозом.

Но разве бывают духи с ароматом мороза? А вообще чем пахнет мороз?

Мороз пахнет хаской.

Он фыркнул. Так можно договориться черт знает до чего. Если хаски — собаки, то мороз пахнет собаками? А если от женщины пахнет хаской, то значит… собакой? Но если хаска пахнет морозом, не отступал он, то от этой женщины пахнет замечательно!

Антон отлепился от стены и пошел к двери комнаты, в которой работала мать.

14

— Привет, — сказал он, дернув на себя дверь.

Мать сидела за компьютером, кивнула, не отрываясь.

— Кто это у тебя был? — спросил Антон.

— Кто был? — переспросила Нина Степановна. Она была явно чем-то озабочена. — Ты видел, да? Женщина.

— Я заметил, — фыркнул он.

— Да. Ты лучше спроси, с чем она приходила?

— С чем же?

— С деньгами.

— Ого! С большими?

— Мы не договорились. — Мать наконец повернулась к нему.

— Рассказывайте, доктор Дубровина. Просто так денег не предлагают.

— По-всякому бывает, — усмехнулась она. — Хуже, когда кто-то хочет заработать на твоих идеях. Да еще привирает при этом, разводя, как теперь говорят, доверчивых на деньги.

— Ну что, что такое? — нетерпеливо спрашивал он. — Говори.

— Эта женщина сначала представилась журналисткой. Какого-то издания, не московского, — начала мать.

— А похожа на местную девушку, — не удержался Антон.

— Вот именно. Она сказала, что нашла в Интернете статью о моих разработках. Она захотела, чтобы я… продала ей формулу скорости старения. Когда я отказалась, она предложила хорошо платить за мои консультации.

— Ого. Ты вывела формулу скорости старения? — Антон подпрыгнул в кресле, в которое только что сел. — Почему мир молчит? Где крупная денежная премия?

Нина Степановна рассмеялась.

— Люди такие доверчивые, да? Прочитали что-то написанное кем-то — и пожалуйста. Дайте им то, чего в природе не существует. Даже деньгами готовы осыпать.

— Вы хотите сказать, доктор Дубровина, что у вас нет формулы? — Лицо Антона стало нарочито расстроенным. — Ах, какая доса-ада. А я-то думал, пока меня не было, ты, мать, заработала Нобелевку.

— Кончай паясничать. — Нина Степановна махнула рукой. — Я, может быть… точнее, мы с тобой, подошли к формуле, но не более того. Сам знаешь, сколько еще надо работать.

— Что-то я не заметил…

— Значит, не та квалификация, если не заметил очевидного.

— Все смеешься, все колешься, — улыбнулся Антон. — Но я покладистый сын.

— Главное, чтобы ты был неутомимым сотрудником, — заметила Нина Степановна.

— А я утоми-ился, — покачал головой Антон. — Но кое-что привез, для наполнения формулы.

Антон вздохнул. Ах, если бы мать знала, что еще он там нашел.

— Значит, удачно слетал? — Нина Степановна повернулась к нему всем корпусом. Рабочее кресло резко скрипнуло.

— Слетал удачно, — усмехнулся он.

— Да, ты приземлился, — снова усмехнулась она. — А поработал? Ладно, я вижу, ты еще не здесь. Выложишь мне на стол, как только акклиматизируешься.

— Так что ты сказала этой… — он хотел сказать — хаске, но вовремя сдержался, — женщине?

— Я сказала, что если бы я вывела эту формулу, то получила бы Нобелевку. Или хотя бы Демидовку, которую наши щедрые олигархи почему-то равняют с ней. — Она скривила губы. — Мне показалось, она не слишком огорчилась, что такой формулы нет. — Мать засмеялась.

— А может, она работает на тех, кто тоже ищет формулу? Помнишь, ты говорила, что какой-то богатый человек осыпал деньгами группу ученых, а они впопыхах уже отчитались об успехах? Тогда твой ответ мог привести ее в восторг!

— Не похоже. — Мать покачала головой. — Она предложила мне давать частные консультации. Ну, ладно, оставим это. Наше останется при нас, это главное. Рассказывай, что узнал в Марково.

— Долгими вечерами сидел, думал, вычислял, — с улыбкой говорил Антон. — Могу сказать — удивительное дело. Тридцать процентов детей-юкагиров опережают свой хронологический возраст. Твои смелые предположения о том, что биологический возраст тамошних жителей опережает хронологический, или календарный, подтверждаю. — Последнюю фразу он произнес торжественно.

— Понятно, — сказала Нина Степановна. — Ты тоже считаешь, что ранние с обыденной точки зрения смерти северных людей имеют свое объяснение? На самом деле они умирают… не раньше? Укладываются в статистические данные?

— Вероятно. Я где-то читал, что некоторые ученые пытались соединить раннюю смерть северных народов чуть ли не с эпидемией прогерии…

— Какая глупость, — перебила мать. — Прогерия — болезнь. Редкая. Когда дети катастрофически быстро стареют и к тринадцати годам завершают свой земной путь. У них происходит мутация генов. — Нина Степановна говорила, вставляя дискету, которую подал ей Антон, в компьютер.

Она теперь смотрела на экран.

— Та-ак. Интересные цифры. — Глаза Нины Степановны включились окончательно. — Действительно, явное несовпадение биологического и хронологического возраста. Это понятно, детский организм отзывается на влияние окружающей среды, на физические нагрузки и на умственные.

— На Чукотке среда особенная. Холод, близость океана, сухость воздуха, — перечислял Антон. — А что касается нагрузок, то они бывают значительными. Я видел, как работают дети вместе с родителями. С оленями, по дому… Я слышал про мальчишку, ему двенадцать лет, его унесло на льдине. Его искали во льдах, а он устроился с комфортом. Ловил рыбу, ел, охотился на нерпу.

— Значит, у него, были снасти и ружье? — спросила мать.

— Конечно. А ты можешь представить на его месте юного москвича? — Он усмехнулся.

— Да, там люди рано взрослеют. Иначе им не выжить, — согласилась мать. — Твой отец, несмотря на то, что уже его дед рос в Ленинграде, был невероятно выносливым. Ты проверил детей по всем показателям биологического возраста? Ага, вижу. Данные по половой зрелости. Состояние костей… Зубы… — Она читала дальше, но уже молча. — Все хорошо. Полный отчет.

— Я позволил себе немного отклониться от задания, — добавил Антон. — Мне захотелось проверить моторный возраст.

— Еще его называют двигательным, — заметила Нина Степановна. — Некоторые включают эти показатели в биологический возраст.

— Один класс, шестой, проверял на гибкость. Заставлял ребятишек прыгать с места. Наклоняться, сидя на стуле.

Нина Степановна кивала.

— Я полагаю, моторный возраст нам следует выделить в особую тему. Он важен для очень старых по календарному возрасту людей, — продолжала она. — Важно для всех, как долго человек может обслуживать себя. Старых и одиноких становится все больше. Взять хотя бы дом твоей бабушки.

Антон кивнул и улыбнулся:

— Она снова предлагала тебе… Да?

— Да, мама звонила. Она настаивает, чтобы я позаботилась о ее подругах.

— У них на самом деле никого нет? — спросил Антон.

— Никого. Мужья умерли раньше, с детьми тоже что-то не так.

Антон помнил трех старушек: Тамару Игнатьевну с третьего этажа, Марию Петровну — со второго и тетю Паню — с первого.

— Но как ты можешь это сделать? — спросил Антон.

— Я хочу предложить тебе. — Нина Степановна резко повернулась к сыну.

— Мне! Мама, да ты что! Они там, я здесь. Что я могу сделать для них?

— У этих старушек, должна тебе сказать, календарный возраст опережает остальные. Они в хорошей форме, сами с собой справляются. Знаешь, с чем пришли они к твоей бабушке?

— С чем, интересно? С пирогами или блинами? — улыбнулся Антон.

— Отстал от жизни. — Мать покачала головой. — Они дамы продвинутые. Слышали о ренте. Предложили себя нам с тобой в ренту.

— Ох. — Антон слышал это слово сто раз, но ни разу не вникал. — А что это значит?

— Ты заключаешь с ними договор, заботишься о них в течение всей их жизни, а после смерти получаешь квартиру и все, что в ней. — Нина Степановна вздохнула. — Честно говоря, нам придется это сделать.

Антон молчал.

— Но… ведь забота стоит денег, — сказал Антон.

— Не таких больших, как тебе кажется. Они не хотят от нас первого взноса… — Нина Степановна помолчала. — Это люди свои. Не чужие. Я думаю, нам придется согласиться. По двум причинам. Мы получим материл для исследования. Потом, — она запнулась, — если продать квартиры, у нас появятся деньги на продолжение исследований. Я все-таки уверена, что формулу скорости старения вывести можно… — Она помолчала. — В конце концов, если мы откажемся, на них набредет кто-то еще, причем неизвестно с какими целями. Твоя бабушка говорит, в городе понятие ренты уже не самая горячая новость.

— Но что они могут от нас получить? — спросил Антон.

— Внимание. Небольшую ежемесячную прибавку — на лекарства. Мы справимся с такими расходами. Бабушка говорит, для них дороже денег другое — знать, что в мире есть кто-то, кто позвонит им и спросит о чем-то. Знаешь, кому хватает пенсии? — спросила она, усмехаясь. — Женщинам после восьмидесяти пяти. Такова статистика. А им всем больше.

— Погоди! — Антон округлил глаза. — А… твоя посетительница, может быть из этой новой сферы?

— Мне приходила в голову такая мысль, — сказала Нина Степановна. — Наша формула может интересовать страховщиков и рентодателей. Думаешь, почему проблемами старения в Америке занялись в конце девятнадцатого века? — Антон разглядывал лицо матери и удивлялся ее молодости — разве ей пятьдесят один? — То было время, когда начался страховой бум. Понимаешь? Страховщику надо знать, как долго проживет его клиент.

— Я заметил, что деньги на науку дают тогда, когда появляется опасность потерять больше, — усмехнулся Антон.

Мать кивнула.

— Но, поскольку до сих пор не открыли саму тайну старения, придется потрудиться. — Она отвернулась от экрана, закинула руки за голову и откатилась на кресле от стола. — Давай-ка выпьем чаю. — Воткнула вилку чайника в розетку. Потом, ожидая, когда он закипит, сложила руки на груди и сказала: — Я все чаще склоняюсь к мысли о правоте тех, кто считает, что наши клетки не умирают от старости. Они кончают самоубийством.

— Ты называешь это так? — удивился Антон.

— Да. Смерть клетки запрограммирована. Она умирает точно так же, как осенью листья на деревьях.

— Ты считаешь, в каждом из нас заложена программа не только на жизнь, но и на смерть? — спросил Антон.

— Я согласна с теми, кто считает, что, исполнив репродуктивные функции, родив себе подобных, организм запускает механизм быстрого старения и гибели.

— Миссия окончена, забудьте? — Антон засмеялся. — Логично.

— Природа, я полагаю, — продолжала Нина Степановна, — защищает организм, пока он не достигнет возраста самовоспроизводства. Когда свершилось и когда есть, кому жить дальше, она включает механизм, с помощью которого освобождается место молодому.

— Стало быть, природе не нужно, чтобы человек жил бесконечно долго? Тогда как быть с социальным заказом — найти лекарство от старости? — В голосе Антона слышалась насмешка. — Ты ведь взяла грант под эти поиски?

— Но я не обещала лекарство. — Нина Степановна поморщилась. — Я обещала детально исследовать процесс старения. Если найдем, мы узнаем способ, как замедлить его.

— Понимаю, замедлить процесс старения, — уточнил Антон.

— Что мы и делаем. Что делаешь лично ты, отслеживая биологический возраст ребенка.

— Если я правильно тебя понял, — говорил Антон, — то запуск процесса самоубийства клеток происходит после сорока лет. Значит, нужно перепрограммировать систему. Отменить механизм запуска на саморазрушение.

— Да. Тогда выигрыш может составить десять, а может быть, двадцать лет. Но все это пока прожекты. Мы часто ошибаемся, принимая желаемое за действительное. В одном английском научном журнале я увидела пословицу и перевела ее так: «Если Мать Природа до нас не доберется, то Отец Время — обязательно».

— Оптимизмом она не дышит, — рассмеялся Антон.

— Но придется продолжить работу. Хотя мы чего-то, конечно, не успеем. Как и все люди на свете…

— Даже чаю выпить, — проворчал Антон, указывая на взволновавшийся чайник, — если вся вода перейдет в парообразное состояние.

Мать быстро выдернула вилку из розетки.

— Мы не позволим.

15

Зоя Павловна шла вдоль берега моря, по мелкому твердому песку. Она рассматривала свои ноги — надо же, как давно не видела их босыми. Маленькие, почти детские. Она всегда с трудом подбирала себе обувь. Однажды, в самом начале жизни на Ленинском, Виктор принес коробку.

— Примерь. Впору или нет? — подал ей.

Она открыла и увидела черные лодочки, маленькие, как игрушечные. Она села на диван, быстро надела правую туфельку, потом левую.

— Надо же, угадал, — пробормотала она, краснея от удовольствия. То было время, когда магазины не ломились от вещей. — Спасибо, — сказала Зоя, глядя мужу в глаза.

— Угадал? — повторил он со странной интонацией, — Ты так думаешь?

Тогда она не обратила внимания на его слова, обрадованная подарком. Они недавно поженились, и Зоя, как теперь понимает, видела не его, а себя — замужней. Будь на ее месте не такая девчонка, а хоть что-то понимающая женщина, она бы получше вникала в то, что слышит.

С другой стороны, размышляла Зоя Павловна, может быть, эта полудетская глухота спасла ее от еще большей печали.

Она шла по песку все дальше, ласковая морская вода сначала плескалась под ноги, потом омывала по щиколотку. У нее до сих пор красивая стопа, ровная, без всяких шишек на пальцах, хотя из-за танцев на каблуках, начатых довольно рано, могла испортиться. У Ирины совсем другая — по-отцовски широкая и большая.

Как странно, она провела здесь пять дней и, наконец, поняла все? Пять — тот же символ, под которым она выросла. Все всегда на пять такую оценку требовала мать. Школа, университет, Москва, муж, ребенок. Вот пять единиц успеха, предписанного сценарием, который с рождения, а скорее всего, еще до него, сочинила для нее мать.

Когда матери не стало, Зоя Павловна не могла прийти в себя. Кому теперь нужны ее успехи? Она помнит, как краснела от удовольствия, слушая уверенный бодрый голос матери:

— Да, Зоюшка поступила в университет… Вышла. Вышла замуж. Он? Москвич, разумеется. Ха-ха. И квартира. На Ле-нин-ском, — по слогам произносила она, — проспекте. Дом? Кирпичный. Две комнаты. Высо-окие, — это о потолках. Могла ли быть полной картина московского счастья без потолков три метра семьдесят сантиметров?

Мать клала трубку и смеялась.

— Все расспросили, во все вникли. Ну-ка, посчитай сама, Зоя, сколько твоих одноклассников в Москве? Сколько девчонок замужем за москвичами? А сколько, — мать, казалось, не могла дышать полной грудью, так ее распирало от счастья, — сколько молоденьких жен едут — даже из Москвы — с мужем за границу? Работать — за границу?

Тогда Зоя жила как в тумане. Да зачем ей ясность? Матери, вот кому она нужна. Маргарита Федоровна знала все, что надо делать. Зоя сдавала сессию, потом следующую… Потом рождение дочери… Потом — Вьетнам… Потом — московская жизнь, которой управляла мать. До самой смерти. Она терла морковку к обеду и упала. Геморрагический инсульт. Не приходя в себя, умерла в больнице на пятый день. Именно так, на пятый. У каждого свое число.

Отплакав, отгоревав, Зоя огляделась. Увидела то, чего не видела прежде.

Сначала — дочь, которая, впившись немигающим взглядом в экран компьютера, скачивала из Интернета курсовую по немецкой филологии. На самом деле Ирина не хотела никакой филологии. Она сама не знала, чего хотела. Но бабушка проектировала и ее будущее. Билетом в него она считала диплом. Не важно какой. На бюджетное отделение Ирину удалось устроить только в педагогический.

Зоя Павловна не часто видела мужа, он месяцами сидел на своей метеостанции в тульских лесах. На похороны тещи приехал, и она увидела его. Иначе. Господи, да кто ей этот мужчина, с волосами, цвет которых игриво называют соль с перцем?

Она наморщила нос, вспомнила, как однажды он уже удивил ее. Зоя родила Ирину и приехала с ней во Вьетнам. Увидела мужа и потеряла дар речи. У него выкрошились два передних зуба, как будто он вынашивал дочь, как будто ему не хватило кальция.

Конечно, все зубы давно при нем, из фарфора, который похвалил бы сам английский Веджвуд, а может, Гарднер или кто-то еще. Но рождение дочери ему досталось труднее, чем ей.

Ладно, одернула она себя. А сама-то? Как жила до сих пор? Что такое ее бессменная работа в крошечном узко-темном издательском отделе академического института?

А ее развлекательные воскресные поездки — не бегство ли из дома? Потому что по сути никакого дома и нет, с тех пор как нет матери. В рыдающем старыми рессорами автобусе, вместе с десятком старушек, Зоя Павловна трясется на выходные в какую-нибудь Верею. Зачем? Чтобы слушать о прелестях давно ушедшей чужой жизни. Чтобы восхищались знакомые: а Зоя Павловна Русакова — просто молодец. Умеет доставить себе радость.

Скорее всего, думала она сейчас, остановившись у самой кромки воды, мать всегда и все делала с целью. В школу танцев отдала потому, что девушка должна красиво двигаться. Но уж если вошла в какое-то дело, то надо стать первой. Мать сама позаботилась о партнере — Глебе Зотове, сыне преподавательницы танцев.

А потом, когда время партнера вышло, она освободила дочь от него. Жестоким, зато очень надежным способом. Безвозвратно. Она сказала ей такое, чего никогда, ни на минуту не позволишь себе забыть…

Зоя Павловна смотрела на море, которое стало для нее необходимым в последние пять — опять-таки пять лет. Да, с тех пор как умерла мать.

Внезапно обнаружилось, что она не может оставаться в Москве, когда перед Днем города разгоняли облака. Казалось бы, думала она, кесарево сечение делали дождевым тучам, но она себя чувствовала так, как будто ей, как будто из нее вынимали душу.

Доктор посоветовал Зое Павловне избавить себя от беспрерывных дождей с помощью уверенного солнца. А таким оно может быть только в Африке. Поэтому она покупала тур в Тунис и отсиживалась там до десятого сентября. Как сейчас.

Мать ввела в ее жизнь Виктора Русакова, человека старше ее не только годами, но печальным опытом жизни. Теперь она сказала бы, что вышла замуж за почти сгоревшего человека. Она думала иногда: если бы мать не жила с ними, все бы кончилось быстро. Приходила на ум смешная мысль — замужем за Виктором была не она, а ее мать. Она лишь исполняла обязанности жены. Но держала брак в руках — мать, Маргарита Федоровна Зуева.

— У нас все прекрасно, — сообщала мать своим приятельницам вечером по выходным, по дешевому тарифу. — У нас така-ая квартира, у нас тако-ой муж…

Виктор ухмылялся, когда слышал это, а Зоя краснела.

Она отвернулась от моря, посмотрела на берег. За полосой курорта белели домики. Это Сусс, совершенно чужой мир, под чужим, но солнечным небом. Она ничего не ждала от поездки, кроме солнца. И, уж конечно, встречи с Глебом Зотовым в аэропорту.

Она ничего не узнала о нем, но сколько — о себе! Который день подряд только тем и занимается, что перетряхивает прошлое, как слежавшиеся вещи в большом платяном шкафу. Полно людей, которые барахло не выбрасывают, а заталкивают в самую глубь шкафа и не трогают. Опасаются — вытащишь одну, остальные сами посыплются. А что с ними делать? Придется разбираться с каждой. Так больно…

Зоя Павловна остановилась, бросила на песок шлепанцы, сарафан, огляделась, сняла все, что было под ним — трусики. На берегу — никого. Она уже купалась здесь — сюда никто не придет.

Нырнула в волну, поплыла, раздвигая перед собой воду, подставляла волне грудь. Она закрыла глаза, ей казалось, что это не волна, а мужчина, сильный, огромный, как океан, припадает к соскам. Чувственная радость, которую она, казалось, забыла, вернулась к ней. Этот мужчина-океан выбрал ее, а она — его. Сама, без чужого совета и настояния, и вот теперь они сливаются с ним… сливаются…

Что родится от этого слияния? Как — что? Она сама, но другая. Настоящая. Свободная от чужого разума. Господи, ей ведь не сто лет в обед! Так почему не узнать за остаток жизни, кто ты на самом деле? Без материнского контроля, без исполнения чужой воли? Поздно? Да почему? Она ведь еще живая!

Откуда-то — все из того же шкафа памяти — выползли строчки неизвестно кем сочиненных стихов. Не ею, это точно. Они совпали, видимо, с ее тогдашним настроением. За далью даль жила печаль. Она пошла, меня нашла. Зачем? Зачем пошла, зачем нашла — меня, печаль…

Подплывая к берегу, Зоя Павловна решила одну строчку изменить: Печаль пошла… но не нашла… меня. Чистая правда. Печаль — не ее удел. Теперь — нет… Она начнет жить по новому сценарию. По своему собственному.

16

После моря Зоя Павловна вернулась в гостиничный номер. Постояла под душем, смывая соль, — она знала, что морская соль полезна для тела, но ей не нравился вкус. Вкус слез, вот какой вкус у соли. Она много плакала в последнее время.

Напротив, ей хотелось благоухать, хотя бы как гель для душа, по-восточному ароматный. Она улыбалась, вдыхая запах жасмина.

Вышла из душа, надела синее шелковое платье в мелкий белый горошек. Оно заструилось по телу, когда Зоя Павловна прошлась по комнате танцевальной походкой и остановилась перед зеркалом.

Осанка сохранялась до сих пор, причем без всяких усилий, за что Зоя Павловна весьма благодарна. Кому? Матери? Нет, строго сказала она, себе. Это ее усилия, ее тело, ее время, наконец… Много времени ее жизни ушло на бальные танцы. Зоя Павловна вставила маленькие стопы в желтые сабо.

Ритмично постукивая деревянной подошвой по тротуарной плитке, прикрыв широкополой соломенной шляпой лицо от солнца, она шла мимо открытых дверей ресторанов и кафе.

— Какой-то пищеварительный тракт! — услышала она девичий смех за спиной.

Следом — мужской голос:

— Оригиналка. Хорошее сравнение. Продолжишь?

— Легко. — Снова девичий смех.

— Посторонись, — скомандовал мужчина. — Снова летят сирены на квадроцикле.

Зоя Павловна оглянулась — и вовремя. Две девицы, по-европейски крупные, похожие на шведок, потряхивая ничем не сдерживаемыми грудями под тонкими белыми топами, с гиканьем пронеслись по курортной улице к морю.

— Если они летят по пищеварительному тракту, — продолжал девичий голос за спиной, — то сейчас заворачивают не в переулок, а в сигмовидный отросток.

— Слышу голос врача… — Мужчина засмеялся.

— А дальше, по тонким кишкам переулков, влетят в толстую, которая извергается в море… Фу-у…

— Если ты врач, то санитарный, — захохотал мужчина. — Не-ет, мы пойдем купаться в другое место.

Зоя Павловна усмехнулась. Конечно, смысла нет в милой болтовне, но интонация… Она стоит многих правильных слов. В ней вся суть. В игре голоса, в манере смеяться, в тональности смеха. Вот так она сама умела болтать с Глебом. А с Виктором — нет. Даже в первые голы жизни. Даже во Вьетнаме.

Зоя Павловна направилась во фруктовую лавку, где уже знакомый продавец-француз в этот час разгадывал свежий кроссворд. Его лицо похоже на плод кактуса, заметила она, с такой же редкой щетиной. Сейчас она отвлечет его от умственных упражнений. Сама она не любила кроссвордов.

Она еще раз невольно оглянулась и увидела пару, шедшую за ней. На девушке были желтые капри. В точности как у Ирины. Сердце защемило.

Много раз она подступала к дочери с вопросами, но ответы не нравились. Перед самым отъездом рискнула поговорить откровенно. Как ей хотелось услышать то, чего не услышала! И не слышать того, что услышала!

— Ирина, я могу, наконец, уехать с легким сердцем?

— Разумеется. Даже вернуться с легкой головой, — усмехнулась дочь.

— Ты как-то не так со мной разговариваешь, — не удержалась Зоя Павловна.

— Разве? Не заметила. — Дочь напряглась — мать поняла по ее остановившемуся взгляду.

— Грубо, Ирина.

— Да нет как будто. Ты спросила, я ответила.

— Но я спросила не о том, о чем ты подумала.

— Я услышала, — подчеркнула Ирина, — вопрос. Я ответила на него. Если ты хотела спросить о другом — спроси. Я не читаю мысли.

— Вот, снова. Как грубо, — не отступала мать.

— У-ух! — Ирина шумно выдохнула, потом резко повернулась к матери: — Хорошо, я знаю, о чем ты хочешь спросить. Нет. Я говорю тебе, мама: нет.

Зоя Павловна безвольно опустила руки на колени.

— Мама, я тебе говорила, не пытайся свинтить мою жизнь. Не повторяй ошибку бабушки. То, как она поступила с тобой, со мной не получится.

— Ошибку? — Зоя Павловна возмутилась, ухватившись за слово.

Никогда, даже мысленно, не посмела бы она поставить его рядом с именем матери. Ее мать и ошибка? Да разве рухнул хоть один мост, узлы которого она проектировала?

— А как ты сама называешь свой брак? Ты ведь не любила и не любишь отца, — заявила дочь.

— Да что ты понимаешь в этом! — Зоя Павловна тяжело дышала, ее лицо покраснело. — Тогда кто ты? — Ей казалось, больнее невозможно уколоть дочь.

— Я — дитя ошибки, — спокойно ответила Ирина. — Я себя так и чувствую. — Она пожала плечами.

— Что ты такое говоришь! — Зоя Павловна всплеснула руками. — У тебя есть мать и отец. Ты родилась в Москве, ты росла за границей. У тебя прекрасное образование. У тебя, наконец, такой… такой… друг.

— Жених, — усмехнулась она. — Все дело в нем, да? — Ирина смахнула волосы с лица. У нее густые русые волосы, волнистые, ниже плеч.

— По нынешним временам он просто… — Зоя Павловна подыскивала слова. — Сегодня, ты сама знаешь, заурядный человек не может быть при деньгах. А он — не бедный молодой мужчина. У него такая семья… Скажи, ты могла бы иметь друга… у которого ничего нет?

— Не могла бы, — сказала Ирина. — Мне стало бы скучно. Но, должна заметить, в его финансовых успехах есть доля моего участия.

Зоя Павловна это знала, сама думала об этом много раз. Ирина занимается делами Кирилла, его фабрикой. Они оба вкладывают в нее: Кирилл — свое рождение, Ирина — свои мозги. Но если дочь откажется выйти за него, значит, ее вложения сделаны впустую. Она, по сути, его менеджер, причем талантливый.

— Когда ты оформишь с ним свои отношения? — наконец прямо спросила Зоя Павловна.

— А тебе зачем? — резко бросила Ирина, вздернув подбородок. Волосы встрепенулись и упали на спину.

— Как — зачем? Чтобы быть спокойной за тебя.

— Можешь начинать прямо сейчас, — разрешила дочь. — Все, что ты могла для меня сделать, ты сделала. Родила, выучила. Теперь — свободна.

Зоя Павловна знала — дочь не любит таких разговоров.

— Займись собой, мама. Ты не старая, приятной внешности женщина. Наполни свою жизнь чем-то.

— Я полагала, — пробормотала Зоя Павловна, — скоро наступит время внуков.

— Нет, мама, не наступит. Так что придется искать другое занятие.

— Что ж. — Зоя Павловна встала. — Уже нашла. Я улетаю на море.

— Одобряю.

И как будто это короткое слово, вспомнившееся сейчас, подстегнуло удовольствие от солнца, за которым Зоя Павловна приехала.

Что ж, если дочери не нужны ее заботы — ну и ладно. Обойдемся! Насильно мил не будешь. Это — про всех. Она-то хорошо знает.

Надвинув шляпу пониже, повернула к дверям фруктовой лавки.

17

— Вы в Москву? — спросил Антон. Женщина вошла в купе после него, села напротив.

— Да, — ответила она быстро.

— Удовольствие или работа? — с улыбкой спросил он, подражая европейским пограничникам на паспортном контроле.

Она засмеялась. Он отметил — какие ровные зубы.

— То и другое. Выставка малого бизнеса.

— Ох, — неподдельно удивился он. — Что вы собираетесь там увидеть?

— Перчатки, — сказала она.

Он смотрел на нее, потому что глазам было приятно. Антон ехал от бабушки с настроением, которое в бабушкином словаре называлось «элегическим».

Таким же словом она определяла свой возраст и возраст подруг, которые жили в том же доме — она на четвертом этаже, а они — под ней. На третьем, втором и первом. Ей восемьдесят четыре года, она прямо держала спину и высоко голову.

— У меня есть в кого жить долго и счастливо, — хвасталась она. — Моя мать смотрела на этот мир, — она кивала в сторону окна, — сто лет и один год. Между прочим, твоя мать, — в который раз сообщала она Антону, — занялась геронтологией под ее влиянием.

Антону нравился бабушкин настрой. Он всегда уезжал от нее в странном настроении: съездил — и снова убедился — черт возьми, в этой жизни еще столько может случиться! А значит то, чего он хочет, возможно, состоится.

Он наблюдал, как устраивается в купе попутчица, которая — он ухмыльнулся — моложе бабушки минимум втрое. Сказать бы ей, с кем ее сравнивает. Интересно, она надулась бы, засмеялась вместе с ним, или он услышал бы что-то…

А она… красивая женщина. Но ведь не такая уж красивая на самом деле. Просто приятная, поспешил он подвести итог, чтобы самому себе не показаться противным.

— Погодите, дайте я… — Он вскочил и протянул руки к ее сумке. Девушка поднимала ее наверх. — Такая милая, и сама…

— Да, — сказала она, — сама.

Она пропустила мимо ушей слово «милая», или оно никак не тронуло ее — без него знает, какая.

Она без труда закинула сумку на багажную полку, он не успел помочь. Антон стоял с поднятыми руками и смотрел на нее. Потом, наконец, оценив свою позу, засмеялся, опустил руки. А она, похоже, не заметила его неловкости.

— Наверное, к нам кто-то еще придет? Успеет? — Она посмотрела на часы. Потом оглядела купе, верхние полки, в свежих белых простынях, уже готовые сопровождать пассажиров в сон.

Он расценил ее необязательные слова как знак, что она не против дорожного обмена ничего не значащими словами.

Антону всегда было любопытно увидеть и оценить попутчика. Его спутниками бывали старушки с крепко сомкнутыми губами — ни слова чужому. Напыщенные дамы — ах, неужели не видите, какая я! Болтливые мужики, до полуночи осыпавшие байками на тему «что бывало».

Иногда с досадой он спрашивал себя — почему все наваливаются на него? Хотя, конечно, ясно — он умел слушать. Кто-то из знакомых сказал, что он слушает, как никто — глазами, губами, даже носом.

Этому он научился у бабушки. Он помнит, как мучила ее соседка историями о своих несчастьях. Бабушка терпела часами. Ей говорили — ну что вы, зачем она вам нужна со своими глупыми россказнями? Но бабушка отвечала:

— Такая малость — потерпеть. Зато человеку большое облегчение.

Но потом все заметили, что эта самая Трофимовна бегает на четвертый этаж то с морковкой, то с луком, то с капустой — с дачи. Стали говорить, мол, бабушка Антона не так проста, как кажется. За терпение, выходит, неплохо платят…

Бабушка смеялась. Так уж устроен человек, говорила она, всегда сумеет все себе объяснить, даже если ничего не понимает.

Попутчица подняла голову, посмотрела на Антона. Ему вдруг показалось, что он уже видел ее. Вполне возможно, если они в одном поезде. С другой стороны — сколько в мире похожих людей. Сам он тоже на кого-то похож, наверняка. Разве редкость — круглый череп с нависшими надбровными дугами? Монголоидный тип просматривался в нем. Недавно Антон узнал, что этим фактом стоит гордиться. Новость пришла из ученого мира — не кто иной, как монголоидные племена первыми завоевали американский континент. А пришли они из Сибири. Пятьдесят тысяч лет назад. Вот так-то. Он улыбнулся.

— Вы знаете, меня всегда умиляет эта музыка. «Прощание славянки», — уточнил он, — под которую уходит поезд из этого города. Нигде больше не встречал.

Она улыбнулась в ответ.

— Я тоже. — Она кивнула. — Что-то щемящее есть, да? Но если подумаешь, что ты-то сюда вернешься, печаль проходит. Значит, для тех, кто вернется, печали нет.

— Ага, печаль только для провожающих. Я правильно понял? — спросил он с некоторым удивлением от собственной прозорливости. — Вы правы. Да… вот я уезжаю, но обязательно вернусь.

— Действительно? — вопрос прозвучал так непосредственно, что он улыбнулся. — Зачем? Ой, простите, считайте, что я вас не спрашивала. Сама не люблю бестактных вопросов. — Она сцепила пальцы и кивнула, словно ставила точку. Русые волосы упали на лицо, но она не убрала их.

— Понимаю. — Он тоже кивнул. — А вы вернетесь сюда? Ох, и меня простите. Я ведь задал бестактный вопрос.

— Я сама вас спровоцировала, — заметила девушка. — Но это не секрет. Я сюда вернусь, скоро.

— Вы, похоже, ненадолго, почти без вещей.

— Да. — Она снова кивнула. — Дела гоняют туда-сюда. — Улыбнулась.

— Гм, — произнес он, не решаясь расспрашивать дальше.

Он бы и не смог, потому что в купе вошла проводница. Она забрала билеты, оставив им копии, предложила чай, кофе, с лимоном, без лимона, со сливками, без сливок, с сахаром, с двойным, тройным, печенье…

Девушка отказалась от всего, Антон хотел тоже, следом за ней. Но вкус сладкого чая с лимоном вдруг показался привлекательным.

— Мне с чай с лимоном, двойным, — попросил он.

— А сахару сколько? — Проводница с интересом посмотрела на него, потом на нее. Она пыталась догадаться, вместе ли едут.

— Сахару? Одну порцию. Я думаю, мне и так будет сладко.

— Ага, — сказала она, — понимаю.

В ее голосе Антон заметил радость от понимания. Едут вместе, вошли порознь в вагон, так что сладости им хватит. Это когда многолетние супруги входят в вагон, вот им сахарку надо побольше…

Проводница оглядела купе.

— Надо же, и в вашем всего двое. Прямо двухместные купе.

— А что, в это время мало ездят? — спросил он.

— Ну, да. Осень началась, так и будет. И потом, сегодня среда. Кто в командировку — те отправились в начале недели. Кто возвращается домой — тот едет в конце. А посреди недели — это те, кто сам собой распоряжается. Как вы, — добавила она и оглядела обоих.

— Да. — Они оба кивнули. — Как мы.

Этот кивок и общее «мы» заставили посмотреть друг на друга иначе. Они засмеялись.

Проводница ушла, оставив их втроем. Ее, его и тишину.

Тишина длилась довольно долго, девушка шуршала газетой. Антон заглянул — интересно, не подскажет ли ему чтиво что-то о ней. Но попутчица на коленях держала «толстушку» — не «желтую», не «красную», а «серую», как называл он газеты, набитые разными мусорными новостями.

Она скользила по страницам, но он не видел, на чем она останавливается.

Антон достал из сумки автомобильный журнал, который мог читать бесконечно. Он читал о только что прошедшем автомобильном салоне в Германии и почти забыл про свою спутницу.

Но в дверь постучали, вплыла проводница со стаканом чая и двойным лимоном. От чая пахло так, что Антон позволил себе шумно втянуть воздух, закрыть глаза и произнести:

— М-м-м…

Проводница довольно рассмеялась. Ей нравились люди, которые понимали толк в чае. Она сама любила его и всегда заваривала настоящий.

Антон понял, что для проводницы занятие с чаем доставляет удовольствие. А ему нравились люди, которые умеют находить источник удовольствия в самом обыденном.

— Да-а… В чае вы, девушка, разбираетесь, — похвалил он.

— Спасибо. Приятно встретить знатока… На самом деле, я изучала чай.

— Правда? — Антон посмотрел на ее круглое простое лицо.

— Когда бываю в Москве подольше, то хожу в чайный клуб. Вы знаете, вы же москвич, про чайные клубы?

— В Лефортово, в «Эрмитаже», на Казакова… — перечислял он.

— Точно! — Она порозовела. — Но такую церемонию здесь я вам не устрою. А вот если бы у меня были деньги, то открыла бы чайный клуб у себя в городе.

— Замечательная мысль! — поддержал он, опуская ложечку в стакан. — Платить когда?

— Завтра утром. Вы же еще выпьете утром? — спросила она.

— Обязательно. Буду ждать утра с нетерпением.

Она ушла, он посмотрел на попутчицу.

— Надо же, не ожидал. У обычной проводницы такое желание… Я бы сказал… тонкое. Прежде проводницами работали другие — суровые тетеньки. Хмурые, чай был под стать — бедно-бледный. Но вы, я думаю, этого не можете помнить.

Она усмехнулась.

— Да, сейчас все переменилось. Попасть в проводницы — большая удача. Платят хорошо, работать приятно. Сами видите, какой вагон. Форма… Я читала, что среди проводниц выбирают свою мисс. — Она засмеялась.

— Ого. Но мисс — это другое. Это чужой бизнес. Я бы никогда не подумал, что мысли о частном бизнесе витают в такой кудрявой головке.

— А вы думаете, они должны витать в какой-то другой? — Она не мигая посмотрела на него.

— Ну-у… — протянул Антон. — Да, если честно.

— Ага, у такой женщины должна быть голова шестидесятого размера, перчатки девятого, а ботинки — сорок третьего, — фыркнула попутчица.

Антон рассмеялся.

— Вы перечислили мои параметры.

— Правда? — Удивление было искренним. — Случайно. Но разве вы не видели — если не в жизни, то по телевизору, бизнесменок?

— Видел. Но о них не будем. За каждой стоит бо-ольшо-ой мужчина, а то и не один. Я говорю о тех, которые сами держат… ну, хотя бы молочную ферму. Или собачий питомник. Или…

— Поняла вашу точку зрения, — спокойно сказала она.

— Чтобы заниматься бизнесом, у женщины должны быть мужские мозги. А что это значит? — Он сощурился. — Это значит, вес мозга на сто граммов больше, чем у обычной женщины. Стало быть, эти граммы надо где-то разместить.

— Та-ак, значит, все-таки нужна голова шестидесятого размера? Хорошо, поняла. А перчатки?

— Перчатки — по рукам. А руки должны быть большие, чтобы удержать то, чем сумела завладеть, — упорствовал Антон. — Все просто. — Он пожал плечами.

— Полагаю, такое же незатейливое объяснение вы дадите и размеру обуви, — насмешливо заметила попутчица.

— Вы проницательны, — похвалил он. — Крепко стоять на ногах в грязи бизнеса можно, лишь имея большую площадь опоры.

Она поджала губы, потом процедила:

— Как интересно.

— Я сказал что-то не так? — Антон отпил глоток, снова закрыл глаза и протянул: — О-о-о…

— Так вкусно, да? — подчеркнуто участливо полюбопытствовала она.

— Хотите попробовать? — Он нагло уставился на нее.

— Из вашего стакана? Нет, не хочу.

— Я попрошу проводницу принести вам отдельный стакан чая.

— Нет, нет.

— За мой счет. Угощаю.

Она расхохоталась:

— Похоже, что у меня нет денег на чай, да?

Он оглядел ее, заметил красненькую этикетку на краешке толстовки, в которой она собиралась спать — фирма еще та. Оглядел брюки. Понял, что все вместе, надетое на ней, — домашний костюм, который покупают «продвинутые» женщины. Которые не ходят дома в потертых джинсах или — хуже — в халате. Так объяснила ему его знакомая, когда взяла его с собой в магазин однажды в воскресенье. Он исполнял роль восторженного юноши, глядя, как она примеряет вещь за вещью. В какой-то момент Антон злобно подумал: она сама не знает, что сделала. Если у него и были особые намерения, то после этого глупого шопинга они испарились.

А цвет попутчице очень шел — пьяной вишни. Воротник в розовато-бежевую клеточку придавал какую-то детсадовскую нежность. Всему облику. Хотелось уложить ее и… баюкать.

Ну вот, одернул он себя, додумался.

Свет заоконного фонаря упал на ее лицо, Антон вздрогнул. Не такая юная, как показалось. Шея, увы, уже утрачивает свежесть. Про шею он наслушался от матери и знал, что она первая сдается на милость лет. Но, видимо, есть некто, видящий ее по-прежнему совсем юной, поэтому одевает вот так.

Антон всегда считал, что женщина — объект, за которым надо ухаживать, обувать, одевать. Мать внушала ему это всегда.

— Нет, помилуйте, то, что у вас есть на чай, не сомневаюсь, — спохватился Антон. — Вынужден предположить, что даже на двойной лимон.

— Да, — сказала она, стараясь спрятать улыбку, — есть. Я тоже люблю с двойным лимоном.

— Любите кислое?

— Да. Поэтому, если вы все еще готовы заказать мне чай, — закажите. — Она спокойно взглянула ему в лицо. — Но не сейчас. Я скажу когда.

Он смотрел на нее и увидел то, что на другом лице счел бы за стеклянность. Так называл он нечто неуловимое, отличающее самостоятельных женщин, грезящих собственным делом. Но Антон не придал значения этой мысли.

— Мне без сахара, — добавила она. — Вы сэкономите…

— Вы не даете мне продемонстрировать мои деньги, — насмешливо бросил он.

Она рассмеялась.

— Это вы занимаетесь бизнесом. Вот почему вам не нравится, что у вас под ногами путаются какие-то женщины!

— С чего вы взяли?

Он удивился. Он был уверен, что никто никогда не видел в нем бизнесмена. Да он, в общем-то, и не слишком бизнесмен…

— Никто из наемных работников не скажет — «продемонстрировать деньги», — смеялась она. — Это как пароль. Для наемных работников главное — скрыть деньги. Сами знаете, как они их получают. — Она говорила так уверенно, что Антон замер, будто забыл про чай. — Тот, кто вступает в дело с кем-то малознакомым и хочет проверить партнера, создает ситуацию, при которой должен показать свою кредитоспособность. Вы ведь все это знаете, правда?

— Интересно, откуда вы-то знаете? — Изумление Антона было искренним.

— Ну… просто… знаю. — Она пожала плечами.

— Что-то вы слишком много знаете.

В его голосе прозвучала насмешка. Он сам услышал ее и поморщился.

— Я скоро выпью чай и лягу спать. Не стану утомлять вас своими знаниями.

Она улыбнулась так, что глоток чая, слишком большой, обжег ему горло. Еще и кокетливая. Да, очень, очень милая. Он хотел произнести это вслух, но поостерегся — еще примет за какого-нибудь плейбоя.

Она вышла из купе с косметичкой и полотенцем.

Насколько он мог судить, она не ищет приключений, он тоже. Поэтому лучше разрядить атмосферу и спать спокойно, а не в звенящей тишине, которая не дает заснуть хуже, чем отбойный молоток над ухом.

Но как бы не разрядить ее до такой степени, что не уснешь по другой причине, ухмыльнулся Антон. Он пил чай и чувствовал: грядет особенная ночь. Нет, они не кинутся в объятия друг друга, запершись в купе. Но случится что-то такое, чего он ждал много лет. Не важно, ждала ли этого она…

Кстати, обручального кольца он не заметил. Это ему понравилось. То, которое он принял за него, оказалось при ярком свете тонким золотым ободком, а на нем, чередуясь, — крошечные изумруды и бриллианты. Оно ей великовато, крутилось на пальце. Когда она вошла, кольцо было обращено наружу гладкой стороной. Может, специально повернула так, чтобы отгородиться от назойливых попутчиков?

Кольцо ему понравилось. Даже чай показался слаще, когда стало ясно, что оно не обручальное.

Антон долго пил чай, словно опасался, что кисло-сладкая тревожащая волна схлынет, как только он отставит стакан. Но, уговаривал он себя, если допьет, то сразу пойдет и закажет ей чай и себе тоже. Они будут долго-долго пить чай, пока не выпьют весь титан, который вскипятила проводница. Всю ночь.

«А может, ты хочешь пить чай с ней всю жизнь?» — спросил он себя.

Ну уж, прямо вот, уж слишком…

— Итак, я готова. Где мой чай?

Попутчица вошла в купе. Лицо ее было свежим, умытым, глаза блестели. Она внесла с собой аромат… аромат чего? Ему показалось, это был аромат папоротника. Самого древнего растения, которое сохранилось до сих пор.

Он быстро встал и вышел из купе.

Почему он решил, будто это папоротник? Не потому ли, что этот запах возбудил в нем такое древнее чувство… Ему захотелось… ах, да что говорить! Ясно, чего ему захотелось.

Но он принесет ей стакан чая. И больше ни-че-го.

18

Продолжая исследовать прошлое, Зоя Павловна заставила себя вспомнить то, без чего не объяснить, почему ее жизнь сложилась так, а не иначе.

Она села на диван, обитый свежим гобеленом, стиснула руки и положила их на колени. За окном щебетали скворцы, они собирались на вечерний ужин, где-то мяукали кошки, которых здесь великое множество. Один черный кот вчера позволил себе неслыханную дерзость — через балконную дверь прошел к ней в номер и, замерев перед дверью, истошно заорал. Лентяю не хотелось обходить по двору, он требовал выпустить его через отель.

Не отвлекайся, приказала себе Зоя Павловна. Ты все равно не обойдешь главное, изменившее все…

Итак — она стиснула руки, — когда они танцевали с Глебом, все замирали. Не потому, что видели нечто, никогда не виденное, по другой причине. Люди пытались понять свои собственные чувства, когда смотрели на юную пару. Что это с сердцем? Оно бьется и замирает как никогда. Или — как давно, очень давно билось… Зависит от сердца каждого, кто смотрит на танцоров.

Но если заключить в единую формулу высказанное и не высказанное — зрителями, судьями, произнести это вслух, то все было, и просто: в танце Зои и Глеба столько страсти, сколько у любящей пары в постели.

А разве не потому латиноамериканские танцы так притягательны? Разве не чувственностью, распаляющей воображение? Как всякая недосказанность, эротика в танце распаляет сильнее любого откровенного зрелища.

Обо всем этом Зоя Павловна догадалась гораздо позже. Тогда же поняла, чего опасалась мать…

Ей показалось, от балкона потянуло холодом. Она поежилась. Но быстро одернула себя: нет, холодом веет из давнего прошлого…

— Открой, открой немедленно! — кричала мать и стучала в дверь. — Открой же! Ты сама не знаешь, что делаешь! Он твой брат! Открой! Он твой брат, ты это понимаешь?

Зоя открыла дверь. Мать не смотрела на дочь, ее взгляд устремился в глубь комнаты. Она хотела увидеть его. Того, от которого берегла дочь.

Зоя смотрела на нее молча, на лице застыло ожидание:

— Кто, мама? Кто мой брат?..

— Он, — сказала мать. — Слава Богу, его здесь нет…

— Ты думала… — в глазах Зои отразился страх, — что мы…

— Думала. Но ведь ничего никогда не случалось, да? — спросила мать. — Ты… прежняя? Ты невинная, моя дочь?

Зоя покраснела.

— Мама. Ты что… Но… почему он мой брат?

— Потому что… так вышло, — торопливо бормотала мать. — Не твое дело…

— Ты никогда не говорила…

— Зачем? Танцы — не причина для беспокойства…

— Значит… поэтому его мать взяла с нас слово…

— Слово? Что за слово? — Маргарита Федоровна вздернула подбородок.

— Она заставила нас с Глебом пообещать, что мы… что между нами ничего… не будет. Такого…

Мать уставилась на дочь.

— Да как она могла! — возмутилась Маргарита Федоровна.

— Я думала, это потому, что я ей не нравлюсь, — призналась Зоя.

— Ты? Ты можешь кому-то не нравиться? Какая дрянь!

— Кто — дрянь?

— Его мать.

— Ты не любишь ее так сильно, потому что… у вас был один мужчина? Если Глеб мой брат…

— Не в том дело. Я вообще не люблю ее.

— Но мне она нравится…

Мать опустилась на диван.

— Только прошу тебя, не говори ей, что ты знаешь. Не говори то, что я тебе сказала. Глебу тоже. Обещаешь?

— Почему? — тихо спросила Зоя. — Я рада, у меня есть брат… Он…

— Нет! Нет у тебя брата! — закричала мать. — Забудь! — Ее лоб побагровел. — Прошлого нет. Есть только сегодня. Ты уедешь в Москву, для тебя нет вот этого города. У тебя будет другая жизнь. Не серая, как здесь. Ты будешь жить в Москве. Понимаешь? Или я сама прожила напрасно свою жизнь. Ты ведь не хочешь, да, чтобы я жила зря? Не хочешь?

Ее голос перешел на визг, дочь попятилась. Мать редко позволяла себе истерику.

— Мама, мамочка, я сделаю все, как ты скажешь!

— И скажу! Ты никогда не будешь спать с Глебом! Ты никогда не будешь жить здесь! У тебя будет настоящий муж. Я об этом позабочусь.

Дочь кивала, как кукла с неполным приводом — так Глеб называл ее любимую куклу Маруську — давно, в детстве. Она могла только двигать шеей, больше ничем.

— Собирай вещи, — внезапно приказала мать.

— Как! Но мы с Глебом должны выступать в финале…

— Финал сейчас. — Маргарита Федоровна встала с дивана. — Победа за нами. — Она усмехнулась. — Теперь мы танцуем с тобой. — Она трижды хлопнула в ладоши. — Слышишь аплодисменты?

Зоя Павловна, рассматривая свое прошлое с берега африканского континента, поморщилась. Надо же, она не успела спросить мать, правда ли то, что та тогда сказала? Или это был единственный надежный способ оторвать ее от Глеба навсегда?

Но прежде, возвращаясь к той сцене, Зоя Павловна всякий раз приходила к одному и тому же выводу: она должна быть благодарна матери. Если бы она вышла замуж за Глеба, ничего хорошего не получилось бы. На самом деле, кто они были? Мальчик и девочка, у которых страстно кипела кровь, разожженная танцем.

Мать была уверена, а потом убедила ее, что страсть — лишь приправа к основному блюду. А оно, это блюдо, состоит из семьи, построенной на разумной спокойной основе.

— Страсть, да? — Она приводила любимый довод: — Почитай русских классиков. Ты увидишь, страсть никому не принесла счастья. Тургенева возьми, почитай. Как страсть, так смерть. Всегда рядом.

Зоя Павловна закрыла глаза. Она увидела свой город. Он не показался ей серым, он вспыхнул красками костюмов, в которых она танцевала. На самом деле город никогда не давил ее, не стеснял, как и невесомый танцевальный костюм. Для нее он был жарким, как объятия Глеба в аргентинском танго. Пять раскаленных угольков на спине… Его пальцы. Этот город давил и стеснял мать.

Ах, если бы все пошло не так! Если бы мать Глеба не взяла с них клятву целомудрия! Она знала, случилось бы то, от чего вся жизнь завертелась иначе.

А ведь могло так случиться. Она помнит город Иркутск, тот конкурс, который они выиграли. Их танго признали лучшим…

Она помнит номер гостиницы, в который они пришли сразу после жарких объятий в танце. Это был ее номер. Глеб попросил показать одно движение, которое она выполнила иначе, чем всегда… Они сами не поняли, как оказались на диване, она увидела его бледное лицо над собой…

— Нет, нет, — бормотала она, — мы не можем, мы дали обещание… твоей матери…

В коридоре послышались шаги. Глеб быстро поднялся и ушел в ванную…

Зоя лежала, грудь вздымалась так высоко, что она видела только хохолок клена за окном. Обычно она различала верхнюю ветку. Глеба сравнивали со стройным кленом, а ее — с лианой, которая обвивала его.

Впоследствии, чтобы не утратить гибкости, Зоя долго ходила в гимнастический зал, а недавно стала заниматься каланетикой — приятно и легко замирать в одной позе на сто секунд. В этом есть сходство с отработкой па в танце. Только рядом нет ее партнера. Единственного на всю жизнь.

Так значит, спрашивала она себя, это все, что получилось из ее жизни, свинченной матерью?

— Свинченной, — повторила она вслух.

Слово, брошенное дочерью. Ирина сама не знает, какое оно точное. Матери нет — все развалилось.

Но что-то было и в жизни с Виктором, признавала она. В первые месяцы после замужества. Он переступал через порог, и они падали на жесткий матрас широкой кровати. Матрас очень скоро потерял свои свойства, иногда ей казалось, что не переезд матери к ним стал причиной утраты восторженного счастья их игр, а ямка, в которую они падали, все еще крепко обнявшись. Но, чтобы испытать прежний взлет, нужно преодолеть эту глубину. А значит, потревожить невидимые основы матраса…

Очень скоро сладостные ночные полеты стали случаться только во сне, когда Зое мерещилось, будто она бежит за троллейбусом, опаздывая на работу. А он захлопывает двери прямо перед ней… Еще тревожней и оттого экстатически восторженней были сны, в которых она обещала матери вернуться рано, а на часах — Зоя специально смотрела на часы на тумбочке — половина второго. В тех снах она мучительно вспоминала номер телефона, по которому должна позвонить матери, а между бедер билось сладостное, полузабытое, огненное чувство. Потом горечь, перемешанная со счастьем, похожая по вкусу на сладкую горчицу из банки, которую она покупала в супермаркете…

Как всегда, после внезапно пережитого экстаза, Зоя прорывалась из сна в явь. Виктор все еще был рядом, лежал, отвернувшись, всхрапывал во сне. Сладость сменялась тянущей болью, как в канун критических дней.

Захотелось плакать. Оплакать прошедшую жизнь?

Но не так, как плачут взрослые женщины. У них плачет не только лицо, а все тело, чтобы мужчине, из-за которого и для которого плачут, было понятно. Чтобы они без ошибки читали строчки женских слез. Ей хотелось заплакать по-детски.

Это случилось — Виктор увидел крупные влажные горошины на ее щеках и расценил их по-своему.

— Не надо, — сказал он. — Тебе будет лучше одной. И мне тоже.

— Ка-ак? Но ты…

— Я не нужен тебе как мужчина. Ты уважаешь меня как человека. — Он усмехнулся. — Это можно делать на расстоянии.

— А ты… — Она хотела задать банальный вопрос, но сама знала на него, ответ, поэтому промолчала. Ей давно ясно: она тоже не нужна ему как женщина. Давно не нужна. А теперь, когда ему шестьдесят три, — тем более.

— Мы соединились по одной и той же причине. Ты не могла выйти замуж за того, кого любила. А я потерял ту, которую любил. У нас брак по расчету. Полезный для обоих в тот момент.

— Да, — согласилась она.

Зоя Павловна помнит, как медленно протянула руку и толкнула форточку, словно желая уличным шумом заглушить громкие удары сердца.

— У кого-то в машине подтекает газовый баллон. — Виктор поморщился.

От этих слов ей стало спокойней. Виктор знает, почему пахнет так, а не иначе. Он всегда знает, о чем говорит. А если считает, что им лучше жить отдельно, пусть так и будет.

— Так что нам делать дальше? — пробормотала она.

Он усмехнулся.

— Давай скажем друг другу спасибо за все, что было. Если это случилось с нами, значит, так надо было обоим. Но жизнь не кончается. Даже у меня. — Он улыбнулся. — Хотя мне больше, чем тебе.

— Какой ты умный, — произнесла она первое, что пришло в голову.

— Да нет, — отмахнулся он, — я долго думал. Я понял, что на каждом отрезке жизни человек поступает так, как может поступить только он и только в это время. Как бы мы ни вставали на цыпочки, ни заглядывали в будущее, на самом деле живем здесь и сейчас.

Зоя Павловна почувствовала, как что-то отпустило в солнечном сплетении. То, что напряглось давно и, казалось, никогда не расслабится. Подумать только, Виктор произнес то, о чем она думала не раз. Почти такие же слова вертелись и у нее в голове, но они казались ей крамольными. А если их сейчас услышала бы мать… Ох, нет…

— Твоя мать, между прочим, считала точно так же, — заметил Виктор.

— Что… ты… сказал? Моя мать… Она могла так считать?

— Разумеется. Твоя мать, Маргарита Федоровна, на редкость трезвая и умная. Именно потому она переехала к нам. Она знала, что мы с тобой не сможем жить… без буфера. Но не разъединяющего, а соединяющего. Твоя мать была мудрой, она говорила: надо точно чувствовать время.

— Какое время? — не поняла Зоя.

— Время есть для всего — выходить замуж, рожать детей. Время — помогать друг другу жить, что мы с тобой и делали. А потом… — он усмехнулся, — настало время расстаться, когда мы больше не нужны друг другу.

Ее губы скривились. Она тихо засмеялась. Потом громче, горько.

— Моя мать? Может ли такое быть? Ты не сам придумал?

— Я согласился с ней.

— Но… как ты мог вызвать ее на такой разговор?

— Твоя мать знала то, чего не знала ты.

— Что у тебя есть женщина? — внезапно осенило Зою.

Ну конечно, разве может мужчина спокойно говорить с женой о том, о чем говорит он? Значит, у него есть запасной вариант!

— Была, есть и будет. Единственная. Я однолюб, Зоя. Ты такая же. Ты всегда любила только его. Я не знаю лишь одного — как мать могла удержать тебя при мне. — Он рассмеялся. — Но она была хороший инженер. Умела строить мосты, и не только через реки.

Зоя молчала. Могла ли она повторить ему то, что кричала мать. О ней и Глебе? Что он ее брат?

Могла ли признаться Виктору, как однажды проверила, забыла ли Глеба? Она пошла на конкурс латиноамериканских танцев, не признаваясь самой себе, надеялась увидеть его.

Конечно, смешно в многотысячном зале отыскать Глеба, даже если он пришел бы туда. Но Зоя увидела другое — в одной паре танцующих она узнала их с Глебом. То самое танго, и та же страсть, и то же, словно вынужденное, одиночество.

Ей хотелось плакать. Ей не хотелось возвращаться домой.

Зоя плохо помнила, по каким улицам шла, но от самого зала она шла пешком, это точно. Когда закрыла за собой дверь, сбросила туфли в прихожей, увидела, что набоек на каблуках нет. Стерлись.

Часы показывали половину второго ночи.

Прислушалась. Было тихо. Ах, внезапно ударила в голову страшная мысль, если бы никого здесь не было! Если бы все вернулось назад и они с Глебом танцевали бы сегодня в том зале аргентинское танго!

Она прошла на балкон, оперлась на перила. Проспект пуст, светофор напротив дома мигал желтым. Его перевели в режим ожидания.

В такой режим в ту ночь Зоя перевела и себя. Она чего-то ждала, Но чего именно — не сказала бы сама.

Часы пробили три раза, объявляя, что весенняя ночь поворачивает на утро.

Она умылась, постелила себе на диване. Открыла окно, широко, чтобы холодный воздух в преддверии утра наполнил комнату, заморозил чувства, слишком горячие.

То, зачем ходила на концерт, она увидела. Она увидела снова, как выглядит любовь. Она узнала ее. Но то была чужая любовь…

Ну вот, все вспомнила. Зоя Павловна встала с дивана и почувствовала непривычную легкость.

19

Антон проснулся среди ночи. Что это было? Осторожно проверил пространство рядом с собой. Ну, конечно, пусто. С досадой поморщился. Значит, все-таки видение. Жаль. А он-то думал, на самом деле свершилось и он обнимал ту, которую не мог забыть… И делал с ней то, что казалось явью…

Стало жарко и потно.

Да, приснился сон, и это хорошо. Он вытеснил другой, давний, мучительный. Который начал сниться лет с шестнадцати. Антону снилось, что отец не умер, а попал в плен к северным женщинам. Они захватили его, чтобы оставить у себя…

Антон просыпался в горячем поту, ему казалось, будто он видел во сне не отца, а себя…

Сон на время оставил его, после того как в его жизни появилась Марина. Но связь оказалась краткой. На самом деле он еще не был готов к долгим отношениям. Ему так много хотелось… А если остаться с ней, значит, соотносить свои желания с ее. Будь он мужем, а не любовником, пришлось бы вникать в ее дела. Они стали бы общими, как все эти тряпично-синтепоновые овощи. Обсуждать ее договоры с клиентами, волноваться, заплатят ли ей вовремя. Беспокоиться о ее бюллетенях, этих символах свободы для рукоделия.

Марина говорила, что хочет открыть мастерскую, значит, он должен заработать деньги.

Он хорошо помнил последнюю встречу с Мариной перед отъездом на Чукотку.

— Мой милый доктор, — шептала она, глядя ему в глаза. — Кажется, международная арена выходит на меня.

— А не ты ли собралась на нее выйти? — спросил он.

— Помнишь, я делала овощи для ресторана? — говорила Марина.

— Те, которыми подманила меня? Ну да, ты меня заманила морковкой, как зайца.

— Насчет морковки помолчим. — Она захихикала. — Не будем уточнять, ладно?

— Ты нахальная, — фыркнул он, накрывая ее руку, которая потрепала его по щеке.

Ему ничего не хотелось. Только лежать вот так и тихо разговаривать.

— Допустим. Но я настаиваю: без подманки-обманки удачи не бывает.

— Ты снова снахальничала? — засмеялся он.

— Ну… — На щеках Марины появились ямочки. Они возникали, заметил он, когда Марина была особенно довольна собой. — Меня попросили зайти в тот ресторан. Посмотреть, какие овощи заглотили посетители.

— Они едят тряпки? — нарочито изумился Антон.

— Они крадут их. Хозяин попросил восполнить утраченное. Ты дашь мне бюллетень? Ах, теперь уже в последний раз. Как жаль.

Антон кивнул:

— Хронический хитрит. Так и укажу в диагнозе. Не написать ли мне диссертацию о новом заболевании?

— Новом, — фыркнула она. — Ты, как очень молодой человек, не знаешь о многих старых болезнях. Так вот, когда я рассматривала свои вещицы, со мной познакомился один человек.

Антон испытал неожиданное чувство вместо ожидаемого ею — ревности. Удовлетворение. Марина взглянула на него искоса, проверяя реакцию. Никакой. Она продолжила:

— Он оказался иностранцем…

— Вегетарианцем, — уточнил Антон.

— Вовсе нет, он мясоед, каких поискать.

— Ты обедала с ним или… Он любит мясо другого свойства?

Антон придал голосу нотку ревности. Марина была с ним в постели или только собирается?

— Обедала, но все в том же ресторане, — сообщила она. — Он рассказал, что больше всего из вегетарианских блюд ему нравится свинина-гриль, причем лучше дикая.

— Понятно. А что же?..

— Он заказал мне сделать для него три тыквы.

— Хорошая цена?

— Хорошая, — сказала Марина. — Но я решила: прицеплю свою бирку с именем и телефоном…

Да, Марина знает, что делать в этой жизни.

— Я рад, что у тебя есть хорошее занятие. Ты не будешь скучать без меня. — Слова вылетали сами собой, но он уже был не здесь.

Она кивнула.

— Ты позвонишь? Или там мобильники не…

— Я постараюсь. Но, может быть, там мобильники не…

Антон сказал это и почувствовал, как на него навалилась печаль, какой он не испытывал никогда прежде. Он резко поднялся на кушетке, крепко стиснул Марину.

Такой порыв можно расценить как благодарность. Именно так восприняла его Марина.

Она уже отпускала от себя мужчин навсегда, она знала сейчас, как это вовремя — для обоих. Антон сам понимал — он не тот, кого Марина хотела бы оставить при себе навсегда… Он — тоже.

Они соединились в последний раз, они делали это медленно, долго, желая подарить друг другу сладость последней встречи. Как будто слизывали мед с ложки, который почти весь уже стек…

Когда Антон расстался с Мариной, старый сон вернулся. Снова он видел отца, пленивших его женщин.

Он поморщился. А если он найдет ее? Попутчица говорила, что едет на выставку? Так чего он ждет?

Антон резко сел в постели. Ну, конечно, поедет и найдет ее в павильоне легкой промышленности. Он улыбнулся, довольный своей проницательностью. Возле стендов с перчатками. Только надо дождаться рассвета.

В это утро он брился скребком, а не электрической бритвой, после которой к вечеру щеки темнеют от юной щетины. Скребок, похоже, способен вытащить все волоски, как траву из-под асфальта. То есть из-под слоя эпидермиса.

Антон долго думал, как одеться. На дворе — золотая осень, не тепло и не холодно. Выставка — не официальное мероприятие — для него, по крайней мере. Стало быть, вельветовые джинсы — черные, легкая серая куртка. В этом наряде, замечал он, на него смотрят в метро. Старушки, не девушки, конечно. А если девушки, то с недоумением — у этого что, машина в ремонте?

Оказалось, почти всю территорию заняла сельскохозяйственная выставка «Золотая осень». Он толкался среди гуляющих, которые растеклись по павильонам, площадкам под открытым небом. Антон прикинул — куда ему податься? Спросил у «разводящего», как в шутку назвал юного солдатика. В форме на четыре размера больше, в кирзовых сапогах на столько же, паренек стоял у преграждающего путь заборчика.

«Легкая промышленность? Туда».

Но Антон по дороге забрел совсем не туда. Долго бродил между клеток, в которых нахохлились куры туземных расцветок, гигантские белые гуси, пестрые утки. Он замер перед загоном, в котором гуляли страусы. За ними во всю стену фотография — тоненькая блондинка с трепетной улыбкой обнимает за шею птицу на высоченных ногах.

Как похожа на попутчицу! — показалось ему. Но… с какой стати? Она ничего не говорила о птицах. Антон пробирался сквозь любопытствующую толпу, сердце ухнуло, потом рванулось вверх, ударилось о ребра. Черт, посмеялся он над собой, чтобы снять накал восторга, внезапно охватившего все тело. Так можно заработать ушиб ребер. Только ли? Ушиб сердца ты уже схлопотал, предупредил он себя.

Ему хотелось вытянуть руки, раздвинуть всех, кто перед ним. Антон уперся в спину, обтянутую клетчатой тканью. От нее пахло стиральным порошком. И еще — лимоном. Лимоном! Как чай в поезде. Он налег плечом с новой силой, тесня парнишку.

— Ты чего, отец? — пробасил малый.

— Уступи дорогу, с-сынок, — процедил он и прорвался вперед.

«Птиц не гладить!» — прочитал он призыв. А он и не собирался! Волна мальчишеского задора взорвалась внутри. Если гладить, то не птиц! «Клюются!» — прочитал он следующее предупреждение. Ишь, какие. Могли бы не клеваться, а целоваться.

Он подступил к столику. За ним сидела блондинка с фотографии.

Ноги обмякли. Зря старался. Он обвел глазами загончик со страусятами, там суетились еще две, похожие на эту блондинку. Понятно — целое семейство — мать, дочь и внучка.

Он скользнул взглядом по птицам, они показались ему если не уродливыми, то вовсе не симпатичными. Куда такая длиннющая шея? Ноги — ходули, ужас.

— А вы не знаете, — забормотал он, понимая, что нельзя в магазине белья спрашивать про соль, но все же закончил вопрос: — Где… перчатки?

— Из страусовой кожи? — охотно отозвалась блондинка. — Будут. Приходите через год.

— Вот спасибо. — Он улыбнулся, насколько мог, благодарно.

Она тоже, как улыбалась страусу на фотографии. Антон попятился, словно испугался — протянет руки и обнимет его за шею.

Антон бродил по солнечному дню, в котором чего только не было. Он следил за поросячьими бегами, пожалев, что не поставил на самого тощего, который прискакал — именно так, а не прибежал — первым. Осмотрел косматых овец с ягнятами, но при всем при том везде искал ее лицо.

Не было. Не нашел ее нигде, даже в павильоне легкой промышленности. Смешно было надеяться. Он не знает — хозяйка она, художница или вязальщица? Вязальщица, наверняка.

Кто же еще мог повязать его вот так, даже не сказав своего имени?

20

Кирилл долго ждал Ирину, сидя в машине. Он разложил карту Москвы на коленях, пытаясь найти самый беспробочный маршрут от Никитских ворот в Марьино. Он все еще плохо знал Москву, потел за рулем так сильно, что по приезде домой сразу вставал под душ. Но ничего, успокаивал он себя, преодолеем и это.

Ирина всякий раз предлагала сесть за руль, чтобы провезти его по городу. Она давно научилась водить машину. Москва — ее дом. Московские улицы — коридоры. Ей ловко и уютно даже в самом забитом переулке. Но Кирилл хотел сам.

— Ну как? Победа? — Кирилл сложил карту и сунул в «бардачок».

— Да нет, — ответила она, усаживаясь рядом. — Не существует такой формулы, и у этих тоже.

— Брось. — Он даже покраснел от неудовольствия. — Значит, ты не смогла договориться.

Ирина разозлилась:

— Иди сходи сам. Хоть сейчас. Могу проводить.

Он молчал.

— Ученые работают. Они говорят, что от смеха давятся, когда читают рапорты: ура, нашли! Есть формула скорости старения!

— Ладно. Я все понял. У тебя агрессивное настроение, — отчетливо и громко заявил он.

Кирилл надулся, Ирина видела это по его бороде, которая под углом тридцать градусов воткнулась в грудь. Она с неодобрением оглядела его толстовку неряшливого грязно-серого цвета. Он сам ее купил, Ирина терпеть не могла эту вещь.

Но, одернула она себя, в последнее время она много чего не могла терпеть. Дело, видимо, не только в толстовке.

Да, конечно, она не любит этого человека так, как хотелось бы. Но сможет ли она вообще любить по-другому? Ей хорошо с ним в постели, во всех четырех домах, сказала она ему однажды. А он истолковал по-своему. «Хочешь сказать, это приятно, когда не один, а четыре?» Намекая, что он везде разный…

Но влечение тела — не влечение души. А выйдя замуж, не проведешь пятьдесят лет в постели, на которые подписываешься, вступая в брак.

Ирина решила молчать, чтобы не нарваться на неприятности. Но когда не хочешь нарваться, только подумаешь о них, они сами на тебя накатят.

Это был не обычный день, а первый после перевода часов на зимнее время. Похоже, в голове людей часы шли по-прежнему и на дороге возник хаос.

Они продвигались по миллиметру, пытаясь повернуть на Бульварное кольцо. Но время шло, мотор работал, а Кириллова черная «Витара» застряла. Перед ними краснели задние фонари белой «девятки». Ирина посмотрела на часы. Они сидели в машине уже четвертый час, почти молча.

Кирилл дернулся, вкатил на тротуар, прицелился бампером в бок девятки, вытесняя ее на встречную полосу.

Женщина, рулившая машиной, не смотрела в его сторону, но не уступала ни сантиметра.

Ирина вскинула руки, будто хотела избавить себя от громкого скрежета металла, который, как ей казалось, вот-вот раздастся.

— Что ты делаешь! Что ты делаешь! — закричала она. — Зачем?

— Ненавижу баб, — цедил Кирилл, — за рулем. — Он еще ближе подталкивал бампер к белому боку. — Прочь с дороги, вы, стервы…

Ирина почувствовала, как сердце подскочило к горлу, а жар захлестнул все тело.

— Хватит, — прошипела она. — С меня хватит. Всего достаточно. Прекрати!

Кирилл не слышал ее. Его глаза не мигали, напряглись желваки на щеке, обращенной к ней, косточки пальцев побелели.

Поток замер. Все стояли. Он тоже.

Женщина в «девятке» опустила стекло.

— Вас слепит свет моих задних фонарей? Хотите впереди меня? — Ее голос звучал спокойно и насмешливо. — Могу погасить, но вперед не пущу, джентльмен. — Потом перегнулась через сиденье и уже другим голосом сказала: — Ты понял, козел бородатый?

Стекло поднялось. Поток дрогнул, она рванула вперед. Кирилл замешкался секунду, потом заорал:

— Сука!

Он выскочил из машины и помчался за ней. Поток снова встал. Он подбежал к замершей машине, кулаками забарабанил по задней двери.

Поток дрогнул, белая «девятка» укатила вперед. Кириллу сигналили, Ирина заткнула уши, чтобы не слышать слов, которые сыпались на дорогу. А он стоял среди красных и желтых углей. Как будто ему готовили костер, на котором предстояло сгореть…

Внезапно она увидела все. Его, себя… Ирина схватила сумку, открыла дверцу и выскочила из машины. Перед ней возникла арка большого дома. Она вошла в нее.

От него.

Ирина не смотрела, как он сядет в машину, как тронется. Она бежала дворами, потом обнаружила себя на Тверской. Он позвонил на мобильник.

— Смоталась? Да? Ну и черт с тобой, предательница. Ты еще пожалеешь.

Она засмеялась. Как же. Она, может быть, именно этого случая и ждала.

Ирина вошла в метро и почувствовала, как легко и свободно дышится в густой многолюдной толпе. Какие разные лица, фигуры, куртки, шапки.

Навстречу ей шел человек-дом. Огромный, он спустился с эскалатора и вплыл в перронную толпу. Он не слился с ней, он выделялся в ней — спокойный и довольный. Будто сидел дома и пил чай. Он и сейчас пил — подносил к губам бутылочку с соком. Из ушей тянулись проводки к плееру, слишком тонкие для его тела. Что он слушал? Вряд ли музыку. Такие дядьки любят, когда им читают книжки, детективы, например. Как успокоительно смотреть на него.

Ирине захотелось пить. Скоро, скоро она приедет на Ленинский, у матери в холодильнике есть все. Потом наденет наушники…

Внезапно сердце сжалось. Она позавидовала этому незнакомцу. Так держится человек, у которого легко на душе. А у нее? Уйти от Кирилла — значит оставить в прошлом все, что было. Еще полчаса назад — было. Как у всех. Мужчина, дом, дело. А теперь — никого и ничего.

Начинай сначала!

Она быстро шла по длинному подземному переходу, в котором пахло влажной затхлостью. Из угла, где пристроился уличный певец, до нее долетело:

— «Я ваш ра-аб, но не ставьте меня на колени».

Она вздрогнула. Она что — тоже раб? Взбунтовавшийся, да? Но не слишком ли часто ее начали ставить на колени? Не в буквальном смысле, но по сути.

Ирина проскочила мимо певца, опасаясь услышать что-то еще более жалостное. А то расплачется!

Внезапно ей вспомнилось лицо попутчика в поезде. Оно, как круглое солнце, наехало на острое бородатое лицо Кирилла. Плотно закрыло его. И, как бывает, стоило вспомнить лицо, и тотчас возникли те ощущения: горячий чай, тепло, легкое покачивание вагона.

Ей стало тепло. Эскалатор, кативший ее вверх, тоже слегка покачивался, точнее, подергивался.

Стоишь и стой, приказала она себе. Успокойся. Уже хорошо, что сегодня не на шпильках, иначе пришлось бы замереть на цыпочках, а то каблук увяз бы в рифленке.

Ирина впилась пальцами в черную ленту поручня, будто проверяла на податливость.

Что ж, у нее хватало ума не жить как все. Но не хватает денег, чтобы жить как немногие? Пока не хватает. Но пока — это ведь не значит — всегда.

21

— Понятное дело, — ворчал Антон, — первый день после перевода часов на зимнее время. Не надо иметь медицинского образования, чтобы увидеть, насколько неуправляемыми становятся люди уже на завтра.

Действительно, думал он, по радио и по телевидению специалисты с ученой окаменелостью на лице, которую нельзя растопить ничем, разве что обтесать с помощью особого инструмента, уверяют сограждан, будто это пустяки. Но пробки, но аварии, но сердечные приступы и скоропостижные смерти — почему?

Мог ли он подумать, что такая пробка иногда исполняет роль самой настоящей? Которая закупоривает сосуд прежней жизни или, напротив, открывает его для новой?

Антон медленно катил по бульвару, останавливаясь, изумленно рассматривая прочищенные старинные фасады, барельефы на них. У старинных скульптур, заметил он, правильные, не обкусанные временем носы. Даже арки, в которые прежде в это время суток входили с опаской, манили таинственным уютом — выкрашенные, освещенные фонарями.

Он чувствовал, как изнутри поднимается что-то похожее на радость, вытесняя вялое, безысходное раздражение. Полезно иногда притормозить в забеге по жизни, посмотреть по сторонам, подумать.

Он уже собрался поразмышлять о чем-то вселенском, например о перенаселенности земли, Москвы, центра города, но вдруг увидел, что зеленая козявка, рожденная в Японии, тараща круглые испуганные глаза, начала медленно сползать с тротуара в толпу машин. Антон резко повернул руль вправо, нацелившись на освободившееся место. Руки раньше головы догадались, что делать. Не рулить, не играть в игру не-задень-чужой-бочок. Надо встать на обочину и переждать.

Антон втиснулся между двумя джипами, выключил двигатель. На самом деле, если вот так ехать до самого дома, как сейчас, он доберется к себе на Пасечную улицу к десяти вечера, не раньше. Мог бы сообразить, что пересекать центр неразумно. Но его привычный разум остался там, откуда он сейчас ехал.

Антон вспомнил, где был, лицо расплылось в улыбке. Водитель «десятки», заглянув в окно его машины, вытаращил глаза — в пробках не часто улыбаются.

Все еще не гася улыбку, Антон толкнул дверцу, вышел из машины, нажал на брелок. Машина квакнула. Точно не зная куда, он пошел по тротуару. Прохожих никого, только проезжие, ему было удобно по-мальчишески размахивать руками и широко шагать. Он озирался по сторонам — давно не был у Никитских ворот. Все по-другому, но эффектно. Площадь походила на нутро камина, полного углей. Того камина, у которого он сидел прошлой ночью. Почти до утра. Не один.

Он усмехнулся. Нет, не с женщиной. С женщиной у камина сидят недолго, только до того момента, когда сам готов согревать ее.

Он хмыкнул.

У камина он сидел с Петром, который стал его товарищем по страсти. Клуб любителей ездовых собак «Хаскер» работал бойко. Они уже прокатились в упряжках под Звенигородом.

Антон посмотрел вперед, пытаясь сообразить, как ему пробраться на другую сторону улицы сквозь толпу машин на перекрестке. Взгляд ухватил что-то, от чего его сердце отозвалось теплым толчком. На огромном рекламном щите красовались они, милые его сердцу хаски. Три сразу.

Он остановился, не обращая внимания на сигнал зеленой «козявки», чье место он только что занял. И только когда бампер уперся под колени, оглянулся. Антон увидел ужас на девчоночьем лице. Она хотела проехать, но боялась задеть и, кажется… задела?

Антон снова отвернулся, отступив на два шага, а «козявка», не веря собственной удаче ничего не случилось, — продернулась метров на пять вперед.

Антон смотрел на рекламный щит. Три хаски, остроухие ездовые собачки, улыбались ему. Он устремился к ним, не торопясь, любуясь, вспоминая шерстяное тепло шеи, которую обнимал. Их жесткие ушки, которые слышали то, чего не дано услышать никому. Он рассматривал их лапы, которые могли бежать по снегу и льду, играючи тащить за собой нарты.

Антон дошел до столба, на котором крепился щит. Подсветка сделана мягко, влекуще. Пачка сигарет в левом углу его не раздражала. Он не курил никогда. Хаски — тоже.

Огляделся. Ого, да он перед кинотеатром «Художественный». Сто лет не был в кино. Посмотрел на поток машин: он все тот же, безнадежный, непробиваемый. А почему не пойти в кино? Не пересидеть пробки? Его зазывала американская комедия.

Антон сидел в полупустом зале, развалившись в кресле. Как мальчишка, хрустел жареной кукурузой из буфета. Смеялся, хохотал, чувствовал себя по-новому хорошо в старом кинотеатре.

Вышел на улицу и не узнал ее. Казалось, все огоньки с дороги переселились в лампочки на проводах, обвивавших деревья и кусты. Дорога манила — свободой. Антон пошел к своему серому «Гетцу», чтобы эту свободу не упустить.

Теперь, когда перед ним не маячили красные уголья задних фонарей, мысли не спотыкались. Хаски все так же улыбались со щита. Женщины — тоже. С соседнего щита, с бриллиантами.

Хаски… Женщины… Женщины-хаски.

Ох! Он остановился. Снова увидел длинный коридор, солнечный свет, женщину в сером костюме с острыми уголками воротника.

И другую. В поезде. На ней не было серого костюма… Не было острых кончиков воротника. Но… она тоже походила на хаску? Чем же, осадил он себя. Она двигалась как хаска. Уверенно, резко, энергично. Так, как нравилось ему всегда.

Но разве это возможно? Встретить дважды одного и того же незнакомого человека?

22

Ирина влетела в прихожую, с отвращением сдернула перчатки. Она ненавидела их. Не важно, что эти — кожаные. Отныне она ненавидела всякие. Потому что они напоминали о Кирилле.

«Значит, теперь — только варежки?» — насмешливо спросила она себя. Да, только варежки. До тех пор, пока не выветрится из памяти причина ненависти. К перчаткам.

А что, думала она, снимая ботинки, — пробка на дороге — большая польза. Тест, в котором не схитришь. И тут же в ушах раздался каркающий голос Кирилла.

— Ты еще пожалеешь! — кричал он в мобильник.

Каркающий? Переспросила себя. Да, именно, хотя ни в одном из этих слов нет буквы «р». Но она была — в воздухе, «р-р-р», рычащем воздухе улицы. Казалось, вся Москва, в названии которой тоже нет ни одной буквы «р», рычала в тот вечер.

Она вошла в гостиную, включила телевизор. Как будто ждала, что оттуда ей объяснят… Она щелкала пультом, на каждом канале шли программы новостей, энергичные ведущие с каким-то зловредным выражением лица сообщали:

— Москва встала. Сегодня вечером. Пробки рассосались только к двадцати двум часам.

Ей вдруг представилась заткнутая бутыль. И кто-то, с огромным ртом, впившийся зубами в корковую пробку. Она почувствовала на языке вкус вина. Красного. Зачем отказывать себе в таком доступном желании?

Ирина пошла на кухню. Открыла холодильник. Перед отъездом матери в Тунис она купила вино. В гипермаркете долго крутила бутылки одну за другой — впрочем, все поступали так же. Недоверие взмывало над магазинными полками, его приносили с собой покупатели. Но оно быстро рассеивалось — в крупных сетевых магазинах умели убеждать в своей порядочности. Ирина слышала, что есть спреи, в которых заложен «аромат доверия». Стоит распылить его в зале — и полный порядок.

Вино оказалось хорошим, они с матерью выпили по бокалу. Потом она проводила ее до такси, мать поехала в Домодедово.

Перед ее отъездом они слегка… поточили коготки, как называла это Ирина. Мать снова хотела услышать то, чего Ирина не могла ей обещать.

А после она позвонила и сказала, что, не заезжая домой, полетит в Краснодар, к бабушкиной сестре. В станице с сытым названием «Брюховецкая» ее ждут арбузы.

Что ж, может быть, мать вернется спокойной, уверенной. И теперь, когда некому писать сценарий ее жизни, возможно, сочинит свой, чем удивит себя и ее тоже?

Вино на самом деле приличное, снова отметила Ирина, раз возбуждает приятные мысли. Она отпила еще глоток, почувствовала легкий сливовый аромат, как и обещано на этикетке. Это хорошо, если она испытывает то, что должна, значит, живая.

Ирина прислонилась к стене. Теплая, уже включили отопление. Итак, что завтра? Она никогда не спрашивала себя «что дальше?». Она любила ясность и четкость.

Завтра, сказала она себе, ей предстоит устраиваться в новой жизни. Здесь? Тогда… Она нашла глазами телефон. Мать держала красный аппарат на кухне. «Пожарный», — говорила она. А у нее как раз пожар.

Позвонить в Царицыно? Мать обещала, что ее возьмут туда в любое время. Она договорилась на всякий случай. Во дворце нужны люди.

Во-двор-це! Звучит-то как. На самом деле в екатерининский дворец, который восстановили через двести лет, в отдел хранения требуется сотрудник.

Ирина была там — мать настояла. Больше всего ей понравился дуб, которому триста лет, он может прожить еще двести, а также лиственница, которой сто восемьдесят, а она может — двести пятьдесят. Еще гуси и лебеди в пруду. Но ее звали работать не на открытом воздухе, а в закрытом помещении, усмехнулась она. А там пахло не далеким прошлым, а сегодняшним днем, сегодняшним потом.

Это хорошо, что матери нет дома. Не будет утомительных расспросов.

Ирина вышла из кухни, прошлась по большой комнате в мягких тапочках по мягкому ковру. Губы скривились: не удалось уйти из жизни Кирилла бесшумно, как ей хотелось. Она ведь думала об этом в Марьино. Значит, на самом деле готовилась уйти?

А можно ли было тихо исчезнуть? Напрасные иллюзии, одернула она себя. Тихий или с грохотом падающих камней, ее уход нарушил привычную жизнь Кирилла, считавшего, что она отдала ему все свое время. До самого конца. И себя тоже.

— В бессрочное пользование, — фыркнула она.

Его беспокоил только штамп в паспорте, он напоминал о нем постоянно. А чем чаще она слышала об этом, тем осторожней становилась.

— Никогда не отпущу. Никуда не отпущу. Никому не отдам, — как лейтмотив совместной жизни.

Со временем она уловила в этих словах не то, что в начале отношений. Тогда она воспринимала их как оценку себе. Высокую, так как Кирилл Вахрушев был заметным мужчиной. В последнее время они обрели для нее иной смысл, почти угрозу.

— Никогда не отпущу. Никуда не отпущу. Никому не отдам.

Ей казалось, он отнимает ее у нее самой. Еще немного — чужая воля поглотит ее всю.

Ирина впервые говорила себе то, от чего отмахивалась прежде. Или не было свободной минуты, чтобы подумать. Она постоянно исполняла его волю, подчинялась его указаниям, отвечала на его просьбы.

Да она ли это!

Ирина поставила бокал с недопитым вином на журнальный столик, повернулась к большому зеркалу.

Она увидела круглое лицо с бледной несвежей кожей. Слегка волнистые волосы почти касались плеч, по цвету они походили на жухлую траву. А это что? Ирина придвинулась к стеклу. Над верхней губой краснел прыщ. Пальцы потянулась к нему, сложились щепоткой, но тут же голос из давнего прошлого заставил опустить руки.

— Не смей! — кричала бабушка. — Не трогай! Ничего не трогай в треугольнике смерти!

Ирина помнит, как руки похолодели от ужаса. Ей было тринадцать, у нее начали появляться прыщи.

— Запомни, — бабушка подошла к ней вплотную, ее пальцы прошлись по складкам возле Ирининого носа, потом над верхней губой, — навсегда запомни, — повторила она. — Это называется треугольник смерти. Здесь никогда ничего нельзя трогать.

— Почему? — Ирина всегда хотела знать причину, а не вывод.

— Потому что это место соединяется с венами мозга. Выдавишь, попадет инфекция.

Так это или нет, но Ирина запомнила и подчинилась.

Было бы странно, успокоила она себя, после сегодняшних пяти часов пробки увидеть младенчески чистое лицо.

Потом она посмотрела себе в глаза. Чем дольше изучала их, тем больше удивлялась. Нет напряженной озабоченности, которая еще недавно застыла в них, казалось, навсегда. Значит, она на самом деле рада тому, что сделала? Сколько можно играть роль не то жены, не то любовницы, а по сути работать кризис-менеджером? Тройная нагрузка не давала возможности расслабиться, у каждой должности свои обязанности. Теперь Кириллу придется искать троих вместо одной.

Она усмехнулась. Но он наверняка попробует вернуться к прежнему раскладу. А это значит, подумала она, чувствуя, как холодеют руки и сердце глухо ворочается в груди — он не оставит ее в покое.

Не оставит. Будет звонить, выманивать. Она вспомнила, как он выманивал котенка из-под веранды на даче. Котенок забрался в вентиляционное окошко и истошно орал день и ночь. Кирилл перепробовал разные приманки, но малыш купился на самую простую — на молоко.

— Я понял, в чем моя ошибка, — сказал Кирилл. — Ничего не надо усложнять. Молоко для котенка — источник жизни. Как для человека — деньги.

Ирина начала с ним спорить. Она говорила, что без денег, конечно, не прожить, но есть что-то еще, более важное для человека. Отношения…

— Представь себе, у тебя нет никого и нет ничего. Кто ты? И кому нужна?

— А может, нужна! — Тогда она не сомневалась в этом.

— Допустим. — Кирилл понял, о чем она. — Но этот «кто-то» должен тебя найти. А чтобы он тебя нашел, тебе нужно оказаться там, где он… ездит. На джипе, к примеру. — Он усмехнулся.

— Но если ты даже в канаве, — не сдавалась она, — он все равно едет…

— Да, едет, но мимо, на большой скорости. Он не заметит тебя. В канаве тебя найдет только тот, кто сам в ней сидит. Должен сказать то, о чем знают все, но молчат. Хочешь кого-то лишить жизни — лиши его денег. Все остальное отпадет само собой.

— Но если у человека любящая семья, друзья… — Ирина не хотела соглашаться.

— Все исчезнет, растворится, рассыплется… — упорствовал Кирилл.

— Ты мог бы…

— Мог бы. — Он угадал ее вопрос. — Социальная смерть более мучительна, чем физическая.

Ирина слышала голос Кирилла, не важно, что его нет рядом. Она знала его интонации, его смех, даже молчание. Сердце тревожно билось. Она… боится его? Но ему нечего отнять у нее. Она никогда не говорила Кириллу даже о деньгах, столь странно завещанных бабушкой. Но, призналась себе, сейчас мысль о них немного успокаивала.

И все-таки… все-таки… ей лучше исчезнуть. Спрятаться? Еще чего, возмутилась она. Просто поехать туда, где он не будет искать…

Она посмотрела на телефон. Сейчас звонить слишком поздно. Конечно, вряд ли отец спит, но все равно…

Неправда, не поздно, одернула она себя. Ты просто еще не приняла решения. Ты хочешь оставить его на утро.

23

Виктор Николаевич Русаков сидел за круглым столом, покрытым черно-зеленой гобеленовой скатертью. Никто не знает, в каком году немецкие мастера выткали на ней охотничьи сценки. Ее привезли солдаты-победители вместе с другими трофеями с последней войны. Он купил скатерть вместе с немецкой двустволкой, алюминиевой фляжкой, обтянутой серым сукном, которую брал с собой в лес — вода в ней долго остается холодной. Достался ему тогда же металлический ящик, в котором хранил он, кроме охотничьих, рыбацкие принадлежности — блесны, крючки, мушки и прочие радости. Именно радости, потому что стоило ему открыть ящик и взглянуть на них, как улыбка поселялась на губах. Он долго учил себя радости и в конце концов преуспел. Радость вернулась, но в узкой гамме.

От настольной лампы с абажуром цвета весенней травы падал свет на бумаги. Австриец Герд Бреннеке должен приехать через четыре дня. Сохатые, то есть лоси, ради которых он едет, гуляют в угодьях. Он лично, не отдавая на откуп коллегам, проверил.

Русаков еще раз внимательно прочел бумаги — даже точка, поставленная не там, где надо, обойдется дорого в буквальном смысле слова. Хорошо, что Герд не повезет свое ружье. Столько мороки с таможней — это даже не отдельная песня, а долгий печальный стон.

С Гердом Бреннеке они стали почти друзьями, насколько это возможно между австрийцем и русским. Казалось бы, какие проблемы — клиент из австрийской деревни, а он сам — из русской. Но их жизни по своей сути разделяет такое же расстояние, как между Вяткой и Австрией.

Значит, с провозом ружья проблем не будет. Русаков почувствовал, как от сердца отлегло. Пропала недавняя неловкость в этом капризничающем в последнее время органе, это обрадовало Русакова.

Значит, проблема возникнет только в том случае, если Герд захочет увезти с собой трофей. Рога, к примеру.

Внезапно свет перед глазами задергался. «Что-то с лампой?» — подумал он. Старая она, конечно. Или с лампочкой — собралась перегореть?

Сердце задергалось в такт свету, горячая испарина — как вода из дырочек невесть откуда взявшегося душа, окатила все тело. Свет вздрогнул и погас.

А когда Русаков открыл глаза, то увидел: ровный свет лампы, желто-зеленый круг, по-прежнему лежал на скатерти. Сам он тоже лежал — откинувшись на спинку стула.

Виктор Николаевич приподнял голову, шея затекла, он потер затылок. Что это было? Неужели потерял сознание? Хорош проводник для иностранных охотников.

Он замер, прислушался к себе. Уже все? Впился бледными пальцами в край стола, приподнялся, встал. Ноги держали, но дрожь била его. Хорошо, подумал он, что не отодвинул стол к окну, как собирался. Шаг, еще один. Вот он, край дивана, уже чувствует голенью.

Русаков упал, пружины скрипнули. Замер. А если… отнимутся ноги? Сердце сопровождало стуком каждое слово. Тревожно-угрожающим. Что тогда? Он уже получил аванс от Герда… Звонить ребятам? Чтобы его приняли? Но тогда он должен отдать и аванс. А он им уже распорядился.

Русаков закрыл глаза. Потом быстро открыл, пытаясь сообразить, что это. Телефон? Или звонят в дверь? Он не двигался. Услышал лязг ключа в двери.

— Па-ап! — раздалось с порога. — Ты дома? Если нет, тогда почему свет горит?

На пороге возникла дочь. На самом деле Ирина или фантом, вызванный желанием спастись? Да, да, он хотел увидеть только ее. Он понял это сейчас.

— Ты чего лежишь? — Она подскочила к нему. — В чем дело? — Ее руки заметались над ним. Русакову казалось, это не руки, а уши сохатого, большие, трепещущие. Того, за которым едет Герд из крошечного австрийского Ферлаха.

Сквозь опущенные ресницы Русаков наблюдал, как они теперь метались над комодом. Он услышал скрежет телефонного диска, потом голос.

— «Скорая»? — слышал он как сквозь вату. Она диктовала адрес. Код…

Русаков впился пальцами в край дивана. Но сказать ничего не смог.

Шум, люди, укол…

А утром — лицо Ирины над ним.

— Ты как? — спросила она, взяв его холодную руку. — В больницу или…

Отец дернулся, пытаясь подняться.

— Тихо, — предупредила Ирина. — Ты лежачий.

— Нет, — оборвал он. — У меня клиент из Австрии.

— Ты точно не в себе, — грубо бросила она. — У тебя подозрение на инсульт. Придет доктор. Если подтвердит, ляжешь в больницу.

Ирина смотрела на лицо отца. Как давно не видела его так близко! Прежде оно ускользало от нее. Или нет, он как будто прятался, весь. Он почти не жил дома.

А когда оформил пенсию, то распрощался со своей метеостанцией и приехал сюда. Теперь от рыбалки и охоты его ничто не отвлекало — и никто. Более того, сейчас это занятие приносило доход, вполне солидный. Знакомые по работе во Вьетнаме предложили вложить свою долю и открыть фирму. Принимать охотников-иностранцев в вятских лесах. Они арендовали охотничье хозяйство, построили домик-гостиницу и начали…

Когда Ирина приехала учиться в Вятку, она часто выполняла поручения отца — шуршала бумажками, как называла свою работу. Переписка с клиентами на немецком и английском рассылка рекламы были на ней. Очень скоро отец оформил ее официально в «Трех медведях», она стала получать зарплату.

Потом, когда переехала к Кириллу, тот захотел, чтобы она бросила свое занятие. Он говорил, что ее время, потраченное не на него, Кирилла, — пустое. Но Ирина отказалась.

Отцу это понравилось, поняла она.

— Была бы ты парнем, — сказал он тогда, — я бы натаскал тебя, мы бы работали вместе.

Теперь у того, чем отец занимается, даже есть название — аутфиттер. Что означает устроитель охоты. Он должен быть охотоведом, зоологом, орнитологом, промысловиком, таксидермистом, переводчиком, психологом, юристом. Кое-что из перечисленного она освоила бы без труда. Но даже если бы случилось такое и она овладела всеми необходимыми знаниями, она никогда не смогла бы сделать главного — заменить отца.

Виктор Николаевич Русаков обладал особым даром привлекать людей. Многие иностранцы, познакомившись с ним, заказывали охоту только при условии, что он лично будет сопровождать их.

— А трофеи твой Герд собирается вывозить? — осторожно спросила Ирина.

Она знала, сколько мук надо претерпеть, чтобы оформить ветеринарные разрешения на вывоз рогов, клыков, шкур, копыт. Не меньше, чем на ввоз оружия.

Отец засмеялся, довольно громко при его слабости. Ирина от неожиданности вздрогнула.

— Главный трофей он уже вывез.

— Что за трофей? — насторожилась Ирина.

— О-ох, — протянул отец, улыбаясь. — Он вывез жену, правда, из Москвы. Русскую жену.

— Да-а? — не слишком удивилась она. — Понятно. Сейчас в мире это модная фишка, русская жена.

— Я отлежусь… — бормотал отец. — Я его встречу. Все готово. Ребята его примут.

Ирина смотрела на серое лицо, на впалые глазницы, на влажный лоб.

— Вот что, папа. — Она взяла его руку, пожала. Какая холодная рука, заметила она. — Я встречу Герда Бреннеке в Шереметьево, провожу на вашу базу.

Она не убирала руку, отец пожал ее. Так слабо, что у Ирины дрогнули губы. Неужели та самая рука?

У отца был свой массажист, раз в полгода он приводил его в чувство после очередного сезона в лесах. Ворчал, что нужна нечеловеческая сила, чтобы вернуть в норму такие посаженные, почти убитые мышцы. Но до сих пор возвращал.

— У тебя крепкая рука, — заметил отец. — Надежная рука. — Он улыбнулся. Закрыл глаза.

Ирина наблюдала, как по его лицу пробегают тени. Что видит он сейчас, под закрытыми веками? Но кого не видит точно, подумала она, так это ее мать, то есть свою жену. Он даже не спросил о ней. А о Герде помнил.

О том, какая у них семья, Ирина поняла давно. В общем-то, семьей они жили только во Вьетнаме, у нефтяников.

Нефтяники из компании Вьетсовпетро, совместной советско-вьетнамской компании, добывали нефть на шельфе Южно-Китайского моря. Семья Русаковых, вместе с другими, жила в Вунгтау. Это сто двадцать восемь километров от Сайгона, который называли тропическим Парижем Востока. Когда-то на полуострове обитали французы, они называли его мысом Святого Жака. Того, которого португальцы считали своим святым.

Вунгтау и прежде был курортом, им остался до сих пор. Только намного лучше. Но для Русаковых и тогда море, песок, пальмы и солнце зимой были раем.

Мать выучила там вьетнамский язык, а когда они вернулись в Москву, устроилась в издательский отдел института Востоковедения, младшим редактором. Это было нетрудно — в русском поселении родители обзавелись знакомыми, полезными на родине.

Ирине казалось, она помнила все из той жизни, хотя понимала, что это благодаря фотографиям, отснятым родителями. Рисовые поля, залитые водой, мужчины и женщины в широкополых шляпах, буйволы… Пещеры, в которые заплывали на лодке. Улицы, забитые велосипедами. Мать говорила, что боялась переходить через дорогу… Но чаще всего Ирина видела длинный-длинный песчаный берег. Но и это тоже — обман. Однажды они все вместе ездили отдыхать в Болгарию, и мать спросила отца:

— Тебе тоже кажется, что здесь немного похоже на тот берег?

Он молча кивнул.

Но в чем бы ни состояла причина ее видений, с самого детства картина мира ей представлялась иной, чем ее сверстникам.

Когда вернулись в Москву, к ним переехала бабушка. Они опять, жили втроем, только третьим стала Маргарита Федоровна. Отец работал на метеостанции под Тулой, а дочь спрашивала его, когда он снова приедет… в гости.

Бабушка спешила объяснить, что отец не гость, просто для него нет хорошей работы в Москве. А они не могут жить с ним на метеостанции, потому что там нет школы.

Ее, девочку, такой ответ устраивал. Но позднее, подростком, она внимательно следила за родителями. А как же секс? В то время уже все знали, что это такое…

В их классе отцы были у немногих, поэтому Ирина не слишком задумывалась, почему ее отец почти все время живет на станции. Он же у нее есть, вот что главное.

Она ездила к нему на каникулы. Отец научил ее водить машину, которую они купили сразу после возвращения из Вьетнама. Это была голубая «Волга» с блестящим оленем на капоте. Ирина легко научилась рулить на пустынной дороге. Водила ловко, по-обезьяньи, и бесшабашно-лихо. Отец смеялся:

— Тебе только в каскадеры.

— Я хочу! — кричала Ирина и закладывала вираж, не сбрасывая скорости.

— Тихо, тихо! — Отец перехватывал руль. — Учиться на каскадера принимают не раньше тридцати лет. В Европе, имею в виду.

— Таких старых, — фыркала она, не убирая руки от руля. — Кому они нужны!

— Старых? Да нет, уже мудрых. В тридцать человек понимает, что может умереть. И он осторожен.

Машина состарилась, но это обстоятельство, казалось, даже нравилось отцу. Приехав в Москву, он уходил в гараж заниматься ею с утра до вечера.

Уже после Ирина догадалась, что отец избегал общества матери и бабушки.

После смерти бабушки каждый из Русаковых пошел своей дорогой. Ирина поняла, что все прежде держалось на бабушке. Она, как инженер, проектировщик мостов, «свинтила» брак своей дочери, а значит, всю семью. Она следила за крепостью болтов, шайб, гаек. В сущности, родители, поняла она, всегда были чужими друг другу. А Ирине оба — родными. Что делать, если так вышло. Но в ее собственной жизни, сказала она себе, никогда не случится ничего похожего…

Отец открыл глаза.

— Ты на самом деле встретишь Герда? — спросил он.

— Конечно, папа.

— Хорошо, тогда я согласен лечь в больницу.

24

Виктор Русаков женился в первый раз, когда ему было двадцать лет. Его жене — столько же. А в двадцать три она умерла. Поверить в то, что ее смерть навсегда, он не мог. Или мог, но не хотел соглашаться. Он ходил на ее могилу на Троекуровское кладбище так часто, что могильщики стали приглашать его выпить. Значит, казался так плох, что даже люди с профессионально притупившимися чувствами жалели его.

Виктор часами сидел и смотрел на портрет. Она улыбалась ему с серого мрамора. А ведь жизнь можно закончить, когда захочешь, приходило ему в голову не однажды.

Такая мысль приносила облегчение, но совсем не означала, что завтра он покинет здешний мир. Подобное решение — или даже разрешение, данное самому себе, — успокаивает: ты можешь уйти в иной мир в любой момент.

Виктор Русаков, как человек дотошный, решил изучить проблему смерти. Он удивился, узнав, что размышления о добровольном уходе — вовсе не редкость. Более того, есть народы — такие, например, живут в Коми, Марий-Эл, Удмуртии, — для которых переход от жизни к смерти — подвиг.

Он сидел в библиотеке, изучая способы ухода в мир иной. Ему больше не было страшно — страх обычно возникает от незнания.

Виктор разглядывал в старинных трактатах рисунки, на которых изображен Танатос, Бог, олицетворяющий смерть. Крылатый юноша был очень хорош собой, красавец, с погашенным факелом в руке. Его брат-близнец Гипнос, бог сна, — не хуже. Эта парочка не пугала Виктора, напротив, успокаивала. И было чем — Танатос приходит только за теми, в ком уже нет жизни.

Но в нем-то она была, поскольку живо любопытство — он узнал о сотне способов добровольного ухода из нее.

Наконец Виктор сказал себе, что не станет прыгать с балкона, открывать газ на кухне, глотать горстями таблетки, бросаться под поезд в метро, кидаться ни с Каменного моста, ни с Крымского. В общем, чем больше узнавал о конечности жизни, тем яснее понимал: он в ней задержится.

Виктор Русаков, наконец, очнулся, огляделся и обнаружил себя в большой квартире на Ленинском проспекте. Он сам не заметил, как после смерти жены методично заполнял пустоту. Удочки, палатки, спальники, резиновая лодка и много чего еще лежало на полу, на диване, на балконе, а посреди гостиной — разобранная байдарка «колибри».

Выходит, сам о том не думая, готовился к отъезду? Но ведь он всю жизнь жаждал этого, потому и поступил на географический факультет университета.

Нередко случается, что стоит человеку выстрадать какое-то решение, как возникает, ниоткуда, верный способ его осуществить. Под Тулой на метеостанции понадобился специалист. Виктор поехал.

Направление ветра, скорость облаков, влажность, количество осадков и много чего еще занимали все его время. А то, что оставалось, он тратил на рыбалку и охоту.

Как всякий человек, он, целиком погруженный в свое дело, узнал о нем гораздо больше, чем те, кто только наполовину. На таких есть спрос понимающих людей. Виктору предложили поехать в командировку во Вьетнам, вместе с нефтяниками. Возникло только одно препятствие — он не женат. В то время холостяков не посылали.

Его тетка, единственная близкая родственница, которая была ему почти как мать, сказала-приказала:

— Ты не упустишь шанс. Женись.

Он знал ее тон по прошлому. Когда мать, тоже метеоролог, уезжала к командировку, тетка переселялась к нему на Ленинский.

— Я найду тебе жену, — пообещала она.

Виктор не сопротивлялся. Сказать по правде, он устал жить один. У него не было женщины с тех пор, как он овдовел. Виктор не давал себе обет безбрачия, но чувствовал: что-то случилось в нем самом, может быть, в голове, и она отключила желания…

Но он все чаще ловил себя на том, что ему хочется погладить по голове малыша. Виктор замечал детей знакомых, он чувствовал, как отзывается сердце, когда кто-то радостно завопит:

— Дядя Витя пришел! Из леса!

Но поскольку плотские желания его не мучили, он думал, что у него не может быть своих детей.

Однажды тетка позвонила и сказала ему:

— Ты сделаешь мне одолжение?

— Распоряжайтесь мной, как вы делали это всегда, — насмешливо отозвался он.

— Завтра в девять сорок две приходит поезд. Из Вятки. На Ярославский. Мне везут кое-какие документы. Ты можешь встретить?

— Опишите приметы курьера, — тем же тоном отозвался он.

— Девушка девятнадцати лет. На ней красный берет. У нее третий вагон, девятое место.

Сердце Виктора дернулось. Нашла? Нет, обманул он себя, тетке на самом деле везут документы. Он знал, что умер какой-то дальний родственник, завещавший ей деревенский дом.

Вот так он встретил Зою Зуеву.

Он увидел ее и замер. Красный берет плыл над серой толпой. А она шла какой-то особенной походкой в своем черном длинном пальто. Он еще не знал, что она занимается танцами…

Чувства, которые целое десятилетие Виктор Русаков засыпал мусором жизни, рванулись вверх, взламывая толстый спекшийся пласт души, голова закружилась.

Красный берет подплывал все ближе, вот он, перед ним.

— Простите, вы Виктор Русаков? У меня для вас пакет…

Он протянул руки, они столкнулись с ее теплыми пальцами. Кисть такая же узкая, как она вся. На миг ему показалось, будто к нему вернулась та, ушедшая, чтобы в ином облике соединиться с ним. Может быть, сумела сбежать оттуда, из-за грани жизни, поменяв внешность? Ведь никто не знает, что там…

Он женился на Зое быстро, торопливо, словно боялся, как бы внутри него снова что-то не спеклось и никакие чувства уже не взломают толстый пласт.

Потом приехала ее мать, Маргарита Федоровна, весело осматривала углы, заваленные холостяцким хламом.

— Все разгребем, все вымоем. Ах, как радовался бы отец, — вздыхала она. — Он тоже хотел, чтобы ты, Зоя, жила в Москве.

Начало жизни с Зоей было горячим, обжигающим. Он сам не ожидал такой страсти. Он вел себя так, будто давным-давно хотел только Зою. Ждал, верил, получил, наконец, а теперь делился собой безудержно, щедро, отдавая себя до самого дна. Потому что надеялся накопить еще больше… Чтобы снова отдать. Ей.

Недоверчиво-робкая, смущенная, Зоя тоже, казалось, не могла дождаться его. Он приезжал домой поздно, она открывала ему дверь, он замирал. Жена стояла в тонкой рубашке, которая не закрывала, а открывала тело. Под батистом в цветочек нагота казалась таинственно-манящей. Он молча сбрасывал с себя все, брал ее на руки и уносил в спальню.

Таким было начало.

Виктор не узнавал себя в страстном, пылающем мужчине. Да он ли тот, кто давил в себе желание столько лет, гасил его лишь ему известными способами, чтобы не нарушить верность другому женскому телу?

Уже истлевшему? — однажды задал он себе неожиданный вопрос.

Он не ответил на него, не знал, за сколько лет истлевает плоть.

Но рядом с ним плоть живая, горячая. Она отвечала ему с той же силой, с какой он брал ее.

Но все проходит. Они оба почувствовали, что схватки плоти начали тяготить обоих. Как тяготит затянувшаяся теплая осень, когда все ждут прихода зимы.

К зиме приехала Зоина мать, ее появление стало командой — есть причина унять накал страсти. К тому же Зоя была беременной.

Виктор собирал последние бумаги для поездки во Вьетнам. Зоя приедет позже, уже с ребенком…

— Тебе было очень плохо со мной? — вдруг вспомнил он ее голос, уже недавний.

Она спросила его об этом, когда они решали, как жить дальше.

— Нет, Зоя. Мужчине не бывает плохо с нормальной женщиной. Которая ему физически подходит, — добавил он, помолчав секунду. — Ты понимаешь, о чем я.

Она кивнула. Вышло торопливо, будто она досадовала на дополнение, оно показалось ей лишним. Потом Зоя встала, очень медленно, обошла стол, остановилась перед Виктором. Она двигалась как в танце, отметил он. Зоя наклонилась, поцеловала в макушку.

— Поредела, — заметила она.

Он и сам знал. Ничего, хотел он сказать, не ее забота смотреть, как он стареет. Но промолчал.

— Спасибо, Виктор. За все.

Он усмехнулся.

— И тебе тоже. Спасибо.

25

Вспоминая о времени «обжигающих полетов», Зоя Павловна больше не обманывала себя. Исследуя прошлое, признавалась, что в сладостный мир она возносилась не с Виктором. На его месте — всегда был Глеб, только он. О нем думала она, его представляла. Устрашающий крик матери: «Он твой брат!» оставался за пределами полета, в реальной жизни, он не гасил огня. Мысли не кровосмесительны, только действия…

Ей было легко представить себя в руках Глеба. По танцам с ним она знала каждый изгиб его тела. Его мускулистую грудь, его накаченный живот, устойчивые, словно вытесанные из мрамора, бедра. Даже то, что с твердостью камня вжималось в нее, когда он стискивал ее в объятиях… В танце.

Желание, вот что они танцевали с Глебом. И только потом, рассматривая издали былое, Зоя оценила слова его матери. Она требовала от них целомудрия, так как знала — исполненное желание меняет все. Чувства остывают, уступая место пресыщенности.

Пресыщенность быстро возникла в ее жизни с Виктором. Зоя остыла, когда вместо Глеба-миража рассмотрела реального мужа.

Она испытывала облегчение, когда Виктор уезжал на метеостанцию. Она словно забывала о нем. Никогда не пыталась представить, как он там, что делает. Не спрашивала себя, — думает ли он о ней. Она жила как под гипнозом.

Но кто был гипнотизером всей ее жизни, она тоже поняла позднее. Ее мать, Маргарита Федоровна. Незадолго до смерти она сказала Зое:

— Знаешь, я не хотела тебе говорить, но теперь скажу.

Зоя помнит внезапное напряжение от необычного, извиняющегося тона, которым мать одаривала ее нечасто.

— Помнишь берет, в котором ты была, когда Виктор встретил тебя на вокзале в Москве?

— Бе-рет? — Зоя наморщила лоб.

— Ну да, берет, его связала тебе мать Глеба. Ах, как она вязала! Он тебе так шел. Она вообще любила на тебе красное. В каждом костюме для танца что-то красное — шарф, перчатки…

Мать улыбалась. Зоя смотрела на морщинистые щеки, они дрожали от возбуждения. Седая челка тоже тряслась — от смеха.

— Я попросила ее связать тебе красную шапочку. А она связала берет… Ха-ха. Такая своенравная… Так вот, на встречу с Виктором я послала тебя в красном берете. Решила назначить его Волком. Х-ха. А тебя — Красной Шапочкой. Здорово, да?

— Ма-ма! — Зоя вспыхнула. — О чем ты говоришь?

— А как ты думаешь, что ты тогда везла, а? — продолжала мать.

— Документы. Я везла документы, которые опасно доверить почте.

— Документы там тоже были, верно. Твое свидетельство о рождении, к примеру.

Зоя недоуменно смотрела на мать.

А ведь правда, она была в красном берете. По тогдашней моде, натянутом на лоб, почти до самых глаз. На ней красный шарф, черное узкое пальто. Зоя выглядела очень эффектно. Гибкая танцорка, пластичная от природы, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Все осталось при ней по сей день. Ей никогда не приходилось сражаться с весом, как приятельницам, у которых в мочках ушей то и дело торчали иголки — новый китайский способ обещания стройности.

Итак, мать приготовила Виктору Русакову Красную Шапочку?

— Странно, мама.

Зоя поморщилась и пробормотала:

— Для полного сходства ты не дала мне корзинку с пирожками.

— Ты бы не взяла. Но без нее тоже вышло как надо. Мужчины внушаемы. Они правильно реагируют на желанную модель. К тому же у каждого мужчины есть свой тип.

— Ты меня замаскировала под этот тип? — спросила Зоя.

— Я старалась. Но и ты… ты вела себя правильно.

— Я вела себя как малолетка, — усмехнулась Зоя. — Невинная, неопытная…

Мать засмеялась.

— Ты и была малолетка. Невинная, это Виктор почувствовал сразу. Какой мужчина не захочет стать первым? — Мать снова смеялась. — Я все просчитала.

В ее голосе появилось что-то знакомое. Зоя вздрогнула, в ушах раздался голос матери из прошлого: «Он твой брат!»

Зоя почувствовала, как ужас того мига возвращается, а следом — отчаяние. Они с Глебом могли совершить… они могли вступить в кровосмесительную связь!

Все эти годы она то верила матери… то… не верила. Ну как Глеб мог оказаться ее родственником? Много раз она хотела спросить мать, но боялась узнать то, что перевернуло бы всю жизнь. Она любила отца, любила мать… А если это правда, то… лучше не знать.

Но… приходила мысль и снова пугала: мать Глеба, а не кто-то еще, взяла с них клятву целомудрия. Значит, ей тоже известно? Зоя кожей ощущала, что их с Глебом матери не любят друг друга.

С тех пор как вышла замуж за Виктора Русакова, о Глебе она знала мало. Женился, рассказывали знакомые, говорили, даже уехал жить за границу. Последняя новость задела мать. Но она успокоила себя:

— Ты тоже едешь за границу, Зоя. Все хорошо, все складно. Посуди сама, если бы вы с Глебом поженились, то оба остались бы в сером городе. — Она усмехнулась. — Помнишь, как ты говорила, приезжая из Москвы домой? Здравствуй, серая родина.

Действительно, город, в котором она выросла, серый. Особенно осенью, когда переводили часы на зимнее время. В два часа дня уже сумерки — время по указу не совпадает с географическим.

Короткие дни, долгие вечера и ночи, неустойчивая погода и редкое появление солнца превращали город в серый и тусклый. Из него каждый год уезжало навсегда несколько тысяч человек. За солнцем или за какой-то иной радостью. Мать увезла ее в самый освещенный город страны. В Москву.

— Знаешь, моя дорогая дочь, что я тебе скажу еще. — Она помолчала, чтобы было понятней. — От принцев родятся принцы, а от нищих — нищие. Вы с Виктором после командировки во Вьетнам станете жить в таком достатке! У твоей дочери будет все!

Зоя вспомнила, как в этот миг заплакала дочка, словно в аккомпанемент словам бабушки. Она кинулась к кроватке, взяла Ирочку на руки, прижала к груди, от жаркого тельца самой стало жарко.

— Твоя дочь родилась не от нищего, — слышала она голос матери. — Ты должна радоваться, Зоя.

Зоя крепче прижимала к себе девочку. Мысли замедлили ход, стали тягучими, неспешными. Наверное, мать права. Если бы они родили ее с Глебом… Сейчас… все хорошо, все правильно… Удачно, что он оказался ее родственником… Словно успокоенная ее мыслями, дочь затихла. Зоя снова уложила девочку и вернулась к матери.

— Мама, а ты ведь знала, что я люблю Глеба, да?

— Знала. Ну и что? Глеб тоже любил тебя. А толк какой? Мы ничего не могли вам дать — ни его мать, ни я, ни ваша серая родина. А здесь, в Москве, много света, даже если нет солнца. Но скоро, уже скоро ты уедешь туда, где всегда солнце. Твоя дочь не узнает, что родина бывает серой.

— Ты говоришь, словно отмечаешь галочкой пункты плана. Это есть, это сделано, — проговорила Зоя.

— Разумеется. Я давно продумала, как ты будешь жить, еще до твоего рождения. Поскольку дети — продолжение родителей, я обязана предусмотреть, как моя жизнь продолжится в тебе.

— Но ты ни разу не произнесла… одно слово.

— Ага, короткое. Но очень важное, — усмехнулась мать. — Любовь. Так?

Зоя молчала.

Мать засмеялась:

— Знаешь, отец хотел назвать тебя Любой. Любовью. Но имя всегда оставляет свою печать на человеке. Я сочла, что ты слишком много будешь думать о любви. Поэтому настояла, чтобы тебя назвали Зоей. Да, кстати, мать довольно удачно женила Глеба. Я недавно узнала.

Сначала толчок в сердце, а потом — легкость внутри. Камень, раскаленный и жегший желудок, внезапно превратился в невесомое прохладное облачко.

— Мать? Женила? — прошептала Зоя. — Значит, он не сам?

— Да что ты! Мать расстаралась. Он-то собрался в армию.

Маргарита Федоровна улыбнулась. Зоя увидела, какие сухие у матери губы под помадой, в уголках повисли лохмотья. Она уже плохо видела вблизи.

— Любовь — это, конечно, хорошо. Но почитай классиков, только внимательно. Кто из страстно любящих и преданных русских женщин дождался счастья? Что получили они за свою любовь? Обман, чахотку… — Она махнула рукой. — Заметь, эти романы написали мужчины. Значит, у них в голове сидит один вариант для женщин, обезумевших от любви.

Зоя молчала. А мать сказала:

— В общем, думай что хочешь, но я собой довольна. Очень. Ты меня еще вспомнишь.

В этом мать не ошиблась. Нисколько.

26

Герд Бреннеке, поклонник русской охоты и вятских лесов, оказался на вид гораздо моложе, чем по документам, которые лежали у Ирины в сумке. Она давно заметила, что иностранцы в возрасте выглядят иначе, не как соотечественники. Им не подходит слово «старик». Джентльмен, вот как хотелось его назвать.

Поездкой в лес он остался доволен. Теперь, провожая гостя на самолет, Ирина сидела напротив него за кофейным столиком в аэропорту.

— Я приготовил вам подарок, Ирина. Немного странный. — Он улыбался. — Но это то, что я люблю так же страстно, как охоту.

Герд протянул ей маленькую пластиковую коробочку. Она открыла ее и удивилась.

— Семена?

— Да. Это тыква. Для нас, австрийцев, она особенное растение. А эти семена — редкостные. Возьмите, Ирина, посадите. — Он подался вперед и впился глазами в ее глаза. — Вы увидите, — он перешел на шепот, — как изменится все в вашей жизни.

Она засмеялась:

— Не знаю, хочу ли я, чтобы изменилось все.

— Я неточно сказал. — Он потряс головой, перо на охотничьей шляпе затрепетало. — С вами произойдет много удивительного. Хорошего. — Он широко улыбался.

— Они волшебные? — Ирина на всякий случай поддержала улыбку австрийского старичка. Старичка, одернула она себя. Герд больше походил на мальчишку. Особенно сейчас. Как он себя украсил! Не только перо торчало на шляпе, но и еловая веточка. Знак отличия стрелка, взявшего зверя. Надо же, иголки не осыпались до сих пор.

— О да, — выдохнул Герд, — волшебные.

Ирина благодарила с некоторой неловкостью. Она испытала что-то похожее на разочарование. Но почему? Разве она ждала какого-то подарка? Она выполнила работу для своего отца. Причем не всю. Встретила Герда, доставила в угодья. После охоты — обратно в аэропорт. Сейчас проводит на рейс.

Она спасла отцовский престиж. А Герд заплатил сполна за удовольствие завалить лося. Между прочим, Ирина и себя привела в норму — после столкновения с лосем на дороге она внутренне напрягалась при одном слове «лось». Выходит, ей самой была польза от работы с австрийцем.

А Герд пил кофе и продолжал:

— Эти семена хранились в жидком азоте, при очень низкой температуре. — Ирина прислушалась. Это уже не светская болтовня иностранного любителя-овощевода. — Так же, как хранится многие годы сперма человека, — он усмехнулся, — и не теряет своей всхожести.

— Правда? — Ирина уже слышала что-то об этом, но не вникала.

— Да, да. Научно доказано. Человек может «взойти» из такого семени. — Но Герда больше интересовала тыква. — Мой отец заложил тыквенные семена в день моего рождения. Когда мне исполнилось шестьдесят лет, я вынул их из хранилища. Посею этой весной. Вы тоже посейте.

— А какая она будет? Какая тыква? — спросила Ирина.

— Увидите сами. — Герд засмеялся. — Я тоже хочу ее увидеть. Вы привезете ее ко мне. Осенью.

— Разве можно провезти тыкву к вам? В другую страну? Через границу? — Ирина вспомнила муки отца с охотничьими трофеями.

— Можно все, — сказал Герд, — важно захотеть.

Она согласилась. Он прав. Ирина снова заглянула в коробочку. Семена как семена. Белые, толстые.

— Сажайте, ухаживайте. А когда она вырастет, то удивит вас.

— Буду ждать, — засмеялась Ирина.

Герд прикрыл глаза и продолжил:

— Она привезет вас на бал, там будет принц…

Ирина засмеялась.

— Хотите рассказать сказку о Золушке?

— Да-да, — кивнул он, открывая глаза. — Не сказка — правда. Герд Бреннеке знает то, чего не знают другие. — Он играл светлыми бровями и улыбался. — Ему подсказывает тыква. Она изменила мою собственную жизнь.

— Правда?

Ирина ожидала, что он расскажет свою историю. Но объявили рейс на Вену.

— Ох, ваш рейс, Герд.

Он вынул визитную карточку.

— Вот адрес электронной почты. Спрашивайте, я дам совет. Вы станете королевой бала…

— Тыквенного? — с заметной долей ехидства спросила Ирина.

— Бала жизни, Ирина. — Он отечески потрепал ее по плечу.

Что ж, если жизнь — тыквенный бал, усмехнулась она, почему нет? Все-таки эти иностранцы — дети в любом возрасте, снова подумала она, шагая рядом с Гердом к стойке регистрации.

Ирина проводила гостя, в тот же вечер уехала в Вятку. Дома положила пакетик с семенами в холодильник. Хотела рассказать отцу о подарке, но когда пришла в больницу, поняла: он уже не здесь. Радость, что не подвел клиента, оказалась велика. Ирина увидела на отцовском лице то, чего не видела никогда — слезы.

Конечно, она справилась с работой, потому что за ее спиной стоял незримо отец. У нее хватило ума не относить успех на свой счет или думать о том, чтобы войти в отцовское дело. Как только его не станет, все изменится, понимала она. Ей не найдется места даже в той избушке, которую мужчины построили на паях с отцом.

Отец думал о том же, догадалась она, когда взял ее за руку. Его рука по-прежнему холодная, синяя, кровь с трудом течет по напрягшимся венам.

— Оставь им все. Подарок от меня.

Ирина хотела поспорить — не слишком ли щедро? Она узнала, сколько стоит охота для иностранца… Но отец продолжил:

— Иначе отнимут сами. Тебе хватит. Найди сберкнижки, они под столешницей, на кухне. А еще у тебя есть моя земля. Не спеши продавать, подумай. Распорядись без спешки.

Ирина увидела, как голова отца слегка качнулась на подушке. Губы дернулись, она поняла — он улыбается.

— Хочешь секрет? — прошептал он.

— Хочу, — так же тихо ответила она, наклоняясь к его губам.

— Сегодня я обрел единственную дочь.

— Как это? — настороженно спросила Ирина. Ей стало не по себе — неужели начались «глюки»? — Папа, я давным-давно твоя дочь.

— Нет, — сказал он неожиданно ясным голосом. — Я думал, у меня не может быть детей.

Его лицо покрылось потом.

— Папа, тебе плохо? Позвать доктора?

Он хрипло рассмеялся:

— Не надо. Скоро явится самый главный доктор. Весь в белом… — ясным голосом проговорил он.

Она уловила привычную иронию.

— Ирина, ты вся — моя дочь… Даже по духу. Я рад, ты сделала то, что сделала…

Он закрыл глаза.

— Но, папа, что ты имел в виду? Насчет…

— Только то, что сказал. Все мое — теперь твое. Я оставил завещание. Оно в вазе, с карпом.

Ирина знала его любимую вазу. Отец купил ее на блошином рынке в Ханое. Он часто ездил туда, смотрел, трогал, рылся в развалах. Что-то покупал. Ваза из бело-молочного стекла с блестящим карпом на боку ей тоже нравилась. Краски такие стойкие, что до сих пор не потускнели серебристая чешуя и золотистые плавники рыбы.

— Я не говорил с тобой о матери, — пробормотал отец. — Теперь скажу. — Он закашлялся. — Мне было жаль ее. Такая же несчастная, как я. Я подумал, если от союза со мной ей станет лучше, почему нет? Ту женщину, которую я любил, никто не заменит. Никогда. — Он умолк, а Ирина видела, как лицо его расправляется. — Я хотел уйти за ней следом, — бормотал он, — за моей любовью, но не смог. Теперь знаю, я правильно сделал. Потому что есть ты…

Ирина дышала с трудом, горло перехватило. От нежности такой силы, какой никогда ни к кому до сих пор не испытывала.

А отец снова открыл глаза и заговорил:

— Командировка во Вьетнам… Тетка подсуетилась. Я подумал, для таких убитых, как мы с твоей матерью, — он скривил губы, — убитых любовью, она пойдет на пользу. А еще у меня появилось то, о чем я не смел мечтать. Ты. Спасибо ей. — Он тяжело дышал.

— Папа, не надо…

— Погоди. Помнишь, какое лицо было у бабушки в гробу?

— Да, — сказала Ирина. — Какое-то очень… живое.

— Ага. Она смеялась над нами. Или говорила: я обвела вас всех… Вокруг пальца… Что-то она унесла с собой. Тайну, я думаю…

Ирина смотрела на крутой лоб, покрывшийся испариной. Она похожа на отца лицом и глазами.

Отец отошел в ту же ночь…

Ирина вернулась домой, села на диван, упершись кулаками в жесткий гобелен. Ее колотила дрожь. В окнах длинного панельного дома напротив горел свет. Люди смотрят телевизор чуть не до утра.

Потом встала, подошла к телефону. Набрала номер матери.

— Мой отец умер, — сказала она.

Потом набрала другой — мобильный. То же самое повторила главному компаньону отца.

— Все будет сделано, — ответил он. — Не суетись, жди утром. Выезжаем.

Похороны отца компаньоны устроили с неожиданным размахом и щедростью. На поминках главный спросил Ирину:

— Ты на самом деле не станешь претендовать ни на что?

— Нет, — ответила она, глядя в заросшее густой бородой лицо. Не такая, как у Кирилла, но теперь любая борода вызывала у нее опасение.

Он кивнул. Потом, когда все уходили с поминок из кафе, дал ей конверт.

— Вот. Это тебе от тайги. Которая по твоему отцу плачет.

Мать бросила взгляд на конверт, но ни о чем не спросила. Скорее всего, потому, что муж все завещал Ирине.

27

Антон Дубровин не предполагал, что способен тосковать по женщине с такой силой. Конечно, приходило в голову найти проводницу вагона, через нее отыскать билет попутчицы. Где-то ведь хранятся старые билеты? На них есть фамилия и паспортные данные. А дальше что? — спрашивал он себя. Начать поиски? Зачем? Он ничего не знает о ней.

Как же — не знает. Он слышал ее голос, он узнает его по первым звукам. Помнит ее движения — энергичные, немного резкие. И что-то еще, для чего пока не нашел точных слов…

А потом Антону стало мерещиться одно и то же — длинный коридор, залитый солнечным светом, в его лучах идет женщина в сером костюме с острыми уголками воротника блузки поверх лацканов пиджака. Женщина-хаска, назвал он ее.

Это разные женщины, внушал он себе. Но ничего не мог с собой поделать. Входя в коридор Центра, он останавливался. Ждал, что сейчас увидит ее. Она выйдет из кабинета матери. Как в тот день, когда он вернулся с Чукотки. В ней он узнает ту, которая ехала с ним в поезде…

Антон быстро прошел по коридору, открыл дверь кабинета и сказал:

— Привет.

— Привет, — кивнула Нина Степановна, не отрываясь от экрана. — Некоторые спят долго.

— Некоторые работают до рассвета, — ответил он ей в тон. — У меня один вопрос. Коммерческий, — нашелся Антон.

Он не хотел, чтобы мать с подозрением расспрашивала, для чего ему нужна ее посетительница.

— Интересно, — бросила она. — Говори.

— Помнишь, к тебе приходила какая-то особа… — Антон замялся. — Или журналистка, или бизнесменка. Хотела получить формулу скорости старения.

— А-а, помню. — Мать кивнула. — Собираешься ей что-то продать? — Нина Степановна насмешливо взглянула на сына.

— У тебя есть ее телефон? — как можно равнодушней спросил он.

— Есть. — Нина Степановна уже не смотрела на сына. — Но что ты ей можешь предложить?

— Я узнал, что один очень состоятельный человек нанял большую команду ученых. Он дал им много денег на поиски того же, чем занимаемся мы. — Антон говорил намеренно обтекаемо и длинно, чтобы мать не услышала волнения. На самом деле ему было наплевать, кто кому и что дал или заказал. Ему нужен телефон, чтобы проверить, не эту ли девушку он встретил в поезде.

— Ты хочешь узнать, не купила ли она у них формулу?

— Хочу поговорить с ней. Может быть, у нее, то есть у ее компаньонов, есть деньги и они могли бы нам…

— Я дам тебе телефон, — перебила мать. Она нажала на клавиши. На экране высветился номер и имя. — Пиши.

Он писал имя, фамилию, длинный ряд цифр мобильного, чувствуя, как колени становятся ватными. Он сам себя удивлял.

— Ты сейчас позвонишь или все-таки поработаешь? — насмешливо полюбопытствовала мать.

— Конечно, поработаю, — пробормотал Антон, усаживаясь за соседний стол. А потом снова встал. — Только пойду куплю воды, — сказал он. — Тебе принести минералки?

— Принести, — согласилась мать, с интересом отметив поспешность, с которой сын направился к двери.

Она или не она? Вот в чем вопрос, думал Антон, шагая по ступенькам на первый этаж. Не сейчас, оборвал он себя.

А что он скажет, позвонив? О-о, ему есть что сказать. Есть о чем поговорить, но при встрече. Непременно при встрече. Куда он ее пригласит?

— Две воды без газа, — сказал он буфетчице.

Та молча подала. Он открыл бутылку, жадно припал к горлышку. Буфетчица усмехнулась. Понятно, о чем подумала, но ему все равно. Не выпивал он накануне, не ел соленого. Мысли иссушили, вот откуда жажда.

Антон с трудом заставил себя досидеть на работе до вечера. Временами ему удавалось увлечься и забыть о женщине-хаске. Или нет, не забыть — вытеснить из головы имя, которое назвала ему мать. Он приказал себе ждать до девяти.

28

После похорон и поминок Ирина с матерью сидели в кухне. Обе молчали. Потом мать заплакала.

— Боже мой, боже мой! Какой кусок жизни закончился! — Она вытирала слезы белым платком, от которого сладко пахло фрезией. — Надеюсь, хоть в последние годы, здесь, ему было хорошо.

Когда Ирина смотрела на фотографии матери в танце, она не могла поверить, что это один и тот же человек. Дело не в том, что танцевала юная Зоя. В другом. От того человека осталась только прямая спина. Мать не расползлась, не стала рыхлой, но она другая.

Конечно, это нормально, расстояние между Зоей и Зоей Павловной — ее собственная, Иринина жизнь. Этот разрыв удручал. Ей бы не хотелось отделиться от себя настолько. У нее возникало странное беспокойство и подозрение, что официальный брак вот так меняет женщину. Такая, как сейчас, мать ей не нравилась.

Но, думала Ирина, одинокой женщина тоже не должна оставаться. Может быть, это внушили ей мать и бабушка, не в прямую, а своими разговорами. Между собой, оценивая поступки знакомых и их детей, с приятельницами по телефону.

Ирине казалось, она нашла определение одного свойства матери. В ней как будто нет души. Как нет ее у фотографии, но есть у картины. От подлинника исходит энергия, от копии — нет. Красиво, не более того.

В таком случае матери было достаточно тела, чтобы выйти за отца? А ей самой мало, чтобы выйти за Кирилла?

— Мам, а что все-таки произошло между вами? Теперь ты можешь мне рассказать? — спросила Ирина.

— В том-то и дело, что ничего. — Зоя Павловна пожала плечами. — Когда я выходила замуж, сама не знала, что делаю. Моя мать знала. Любила я только Глеба. Ты видела его на фотографиях. Всегда любила. — Она высморкалась, перевела дыхание. Покачала головой. — Что же такое я с собой сделала?

— Что ты сделала? — повторила за ней Ирина. — Ты отделила душу от тела.

Мать открыла рот и замерла.

— Да, да. Душу отдала Глебу, а тело — мужу.

— Ч-что… что ты такое говоришь… невозможное…

— Возможное, — усмехнулась Ирина. — Потому что я не хочу повторить твой вариант.

Мать вздохнула. Промокнула глаза платочком.

— Ты сильная, как бабушка, — пробормотала она. — Знаешь, было время, когда я хотела, чтобы ты вышла за Кирилла. Но это, — в ее голосе Ирина уловила нотки извинения, — инстинктивное желание всякой матери — удачно пристроить дочь. Я сейчас много работаю над собой, — призналась она.

— Получается? — спросила Ирина.

— Кое-что… — Зоя Павловна хлюпнула носом.

— Отец перед уходом сказал… — тихо начала Ирина и увидела, как насторожилась мать. — Он сказал, что только сейчас поверил, что я его дочь.

Мать отдернула платок от носа.

— То есть как? — прохрипела она.

— Он думал, у него не может быть детей, — сказала Ирина.

— Он что же… Он подозревал?.. Меня? — Зоя Павловна резко выпрямилась. — Я не давала ему повода! — Голос сорвался. — Как он посмел! Как! В конце концов, есть три буквы… они всем известны… — Она задыхалась.

Ирина знала — надо немедленно сбить этот накал чем-то неожиданным, иначе у матери подскочит давление.

Намеренно громко рассмеялась, предупреждающе подняла руку.

— Мама, только не произноси…

— Что именно? — не поняла мать.

— Слово из трех букв.

Секунда молчания, потом в темноте послышался голос матери, но уже другой. В нем не было накала, а лишь замешательство.

— Я не произношу неприличных слов. Надеюсь, в этом ты не можешь меня обвинить.

— Да кто сомневался? Я о трех буквах, которые стали повальным увлечением. Не произноси их, потому что сегодня все грозят друг другу анализом на ДНК. Чтобы подтвердить или опровергнуть, чей ребенок на самом деле.

— Но тогда почему он так сказал? — не отступала мать.

— Не мог поверить в свое счастье. После того что с ним случилось в молодости, у него есть дочь. Он сказал, что вы оба были убитые любовью. Каждый своей. Но он благодарен тебе…

— Ну что ж, спасибо и ему тоже, — проговорила Зоя Павловна.

— Пойдем спать, — сказала Ирина. — Ты уезжаешь, тебе надо собраться. А у меня утром встреча с нотариусом.

Они разошлись по комнатам. Обе на удивление быстро заснули.

Утром Ирина встала раньше матери, тихо собралась и поехала в контору к назначенному часу.

Если правда, что у человека каждый день возникает в голове шестьдесят тысяч мыслей, то у Ирины все они были об одном: как поступить с тем, что на нее свалилось. А именно с землей — наследством от отца.

Она, конечно, слышала о существовании дома в деревне и семнадцати сотках вокруг него, но никогда не видела. Ну вот, усмехнулась она, ей не хватало пятого дома. В четырех попеременно она уже жила.

Эти сотки Ирина никогда не примеряла на себя. Зачем? Все равно что прикинуть шубу шестидесятого размера при ее сорок четвертом. В голову не приходило. Что с ними делать? Продавать? Ирина снова усмехнулась. Сосед взглянул на нее и отодвинулся на краешек сиденья.

Но как продать? Придется долго гоняться за покупателем. Конечно, будь ее земля не за семью волоками, как говорят в этих местах, то и горя мало. А до Созоново ехать и ехать…

Ирина вышла на остановке «Кинотеатр», увидела вывеску конторы. Она занимала квартиру на первом этаже жилого дома, выкрашенного розовой краской. Открыла дверь подъезда и увидела табличку с именем нотариуса. Ей сюда.

— Итак, вы принимаете на себя все наследство от вашего отца, где бы оно ни находилось и в чем бы оно ни выражалось, — объявила полная блондинка с разглаженным розовым лицом.

Ирина кивнула. Росчерк пера, квитанция об оплате услуг. Все.

Она вышла на бульвар. Ей не хотелось садиться в автобус, можно пройти до дома пешком, она больше не спешила. Липы, которые помнила прутиками — приезжала к бабушке после Вьетнама, — вознеслись к небу, стали толстыми в стволе и ветвистыми в кроне.

Но вообще-то зачем ей такое счастье — земля? Внезапная досада охватила ее. К тому же вспомнила, как мать говорила:

— Земля? Это еще тот подарок. У моего деда была земля. Опыт плохо кончился. Землю отняли, а его сослали в Сибирь. Я не хочу слышать ни о какой земле.

— Тогда почему вы с отцом купили ее? — спросила Ирина.

— Мы купили? — Мать сделала ударение на слове «мы». — Это он купил. Не я. Не знаю, что он собирался с ней делать. Теперь разбирайся, наследница.

— Я бы, может, разобралась. Но для этого нужны свободные деньги.

— О бабушкиных деньгах ты знаешь. Получишь в обмен на кандидатский диплом.

Ирина отмахнулась — когда это еще будет.

— Понимаю, после разрыва с Кириллом дело может затянуться. Как думаешь, его отец станет мешать? — спросила мать.

В ее голосе Ирина услышала откровенную тревогу.

— Если будет, — быстро ответила Ирина, она уже думала об этом, — найду другие пути. Защищусь в Москве.

Мать вздохнула:

— Видишь, как вредно торопиться. Надо было сперва…

— Я разберусь, — оборвала ее Ирина.

— Хорошо, хорошо, — поспешила сдаться мать. — Но ведь отец тебе что-то оставил. Я знаю, но не спрашиваю сколько.

Ирина кивнула:

— Оставил.

Сберкнижки отца она нашла — в столешнице складного стола. Круглого в собранном виде и овального — в разобранном, на двенадцать персон. В детстве бабушкин стол приводил ее в восторг. А Маргарита Федоровна протяжно вздыхала:

— Это еще что, не чудо чудесное. У моей тетки, которая была замужем за профессором, — рассказывала она, — был стол на двадцать шесть персон. Из чего он, точно не скажу, но…

Она махнула рукой, мол, что говорить. Ни стола, ни мужа профессора, ни самой тетки. Все обратилось в прах.

Приходившие к бабушке гости восторгались столом — как удобно, не сидишь плечом к плечу, никаких приставленных друг к другу кухонных и письменных столов, для куража накрытых большой скатертью.

— Каждому гостю отдай его сантиметры, — наставляла она свою дочь Зою, а Ирина слышала. — Все как в руководстве о приеме гостей. — Бабушка читала книги по этикету, стараясь соответствовать нормам и стандартам. — Жизнь можно прожить и без стола: переверни ящик — и готово дело. Без тарелок, ложек, вилок — тоже можно, было бы что поесть. Но ску-учно.

Липовая аллея закончилась, Ирина повернула внутрь квартала. Мобильник задергался в кармане.

— Итак, — сказал Кирилл, не здороваясь, — ты ушла. Скатертью дорога.

— А я думала, ты звонишь, чтобы предложить мне забрать вещи.

— Вещи? Какие вещи? — Она услышала насмешку. — Ничего не было. Впрочем, погоди… — Он выдержал небольшую, потому недорогую, мысленно уточнила Ирина, паузу. — Была одна вещь: ты.

Он засмеялся. Ирина так и видела его рот — щель в зарослях бороды и усов.

— Погоди, не отключайся. Ты должна запомнить то, что я тебе сейчас скажу.

Ирина молчала. Уж лучше сразу.

— Ты должна забыть обо всем.

— Что ты имеешь в виду? — нетерпеливо бросила она.

— Ты забудешь о фабрике. Забудешь о ренте. Ты забудешь о моей организации. Никогда, слышишь, никогда близко не подойдешь ни к чему из того, что я перечислил.

— Вот как? — Она почувствовала жар, он опалил тело. — А если куплю такую же фабрику? А если наберу сотню старух в ренту? Или захочу создать молодежную организацию для девушек? Буду объяснять им, чего ожидать от бородатых мужчин.

Она говорила и чувствовала, как успокаивается.

Кирилл тоже это почувствовал. Ему не понравилось. Голос дрогнул и зазвенел:

— Не советую. Ты пришла ко мне нагой, нагой и уйдешь.

— Можно подумать, ты — это жизнь. Только в жизнь приходят нагими. Разве не я занималась твоими делами? Разве я не работала на тебя?

— Пре-ду-пре-ждаю, — процедил Кирилл.

Ирине показалось, что она ясно видит, как сжались губы в тонкую полоску между усами и бородой. Не-ет, никогда больше у нее не будет мужчины с волосами на лице. Это особая порода.

— Я буду мстить. Я лишу тебя всего, что у тебя есть, и того, что будет.

Он отключился. Ирина подержала трубку возле уха, потом посмотрела на погасший дисплей.

Ирина шла между домами, тянущая тоска давила. Испугалась угрозы? Она остановилась от неожиданности. Да кто он такой, чтобы она его боялась?

Кем она ему была? Не женой, это точно. Партнером. По постели, по завтракам, обедам и ужинам. По бизнесу, наконец. В общем-то, наемным работником, его менеджером по всем делам.

Она усмехнулась. Примерно как подруга ее детства, которая нанялась к какому-то пацану, «севшему на керосиновую трубу» в местном аэропорту. Он объявил конкурс на сайте в Интернете: нужен менеджер по оформлению поездок. Подруга подошла ему — хороший английский язык, возраст, приятная внешность. Бывает, она не выпускает из рук телефонную трубку с девяти утра до девяти вечера, когда, как она говорит, идет каприз. Хозяин, к примеру, сидит в Риме и требует, чтобы она — отсюда — переселила его в другую гостиницу. Но он-то платит деньгами, а не тем, что называют любовью…

Как мудро, похвалила себя Ирина, что не поддалась на уговоры и не поставила штамп. Зачем ей одиночество в браке, как было у матери? Нет, такого союза ей не надо. Она ушла от Кирилла, когда сама так решила.

Ирина засунула руки в карманы куртки, посмотрела на небо. На редкость синее. С громкими воплями пронеслась стая галок прямо над головой.

Ну что, месть? Значит, месть, то есть наказание за обиду. Кирилл обижался на нее, часто. Может быть, она не слишком щадила его чувства? Он любил, чтобы им восторгались, хвалили его идеи. Особенно сильно он обиделся на нее, когда она смеялась, читая письма на его сайте.

— Все-таки твоя идея насчет молодежной организации — это синдром провинциала, Кирилл.

Она увидела, как побагровело его лицо.

— Ты обиделся? — спросила, чувствуя, что могла бы сказать помягче.

— На тебя? — Губы зарылись в бороду. — Обижаются на равных.

— Ага, равных тебе нет, понимаю, — фыркнула она.

Ей не хотелось ссориться с ним. Она чувствовала, что конец их отношений и так близок.

«Значит, он будет мстить?» — снова подумала она, войдя в квартиру. Бросила ключи на тумбочку. Пошла в комнату, к шкафу, поискала глазами словарь русского языка Ожегова. Недолго листала бабушкин фолиант. Ну, да, все правильно. Мстить — наказывать за обиду.

Она сварила себе кофе, который всегда просветлял мозги. Пила его, и на самом деле, все становилось яснее. Если он собирается мстить, то должен следить за ней? Выяснять, чем она занимается. Кого-то наймет? Но тогда придется платить деньги. Неужели не жалко? Усмехнулась. Что ж, пускай потратится.

А если так, то ее защита в здешнем университете под еще большим вопросом, чем она думала. Значит, надо ехать в Москву и там искать — где, как, сколько…

Ирина прошлась по квартире, где все знакомо и потому безопасно. Она не станет ее продавать. Пока — нет. Она закроет ее, уедет на время.

29

После смерти отца жизнь показалась Ирине другой. Не важно, что прежде они почти не жили вместе, но каждый знал — они есть друг у друга.

Теперь, поняла Ирина, нет не только отца, вместе с ним ушел большой кусок ее собственной жизни. Отец унес его с собой. Потому что такой, какой видел Ирину он, никто и никогда не видел и не увидит. Правильно говорят: представление о бесконечности собственной жизни заканчивается со смертью родителей. А значит, твой срок на земле, все желания и возможности ограничены меньшим отрезком времени, чем кажется.

Эта мысль заставила ее посмотреть на свою жизнь иначе и сделать вывод: она не станет тратить время на то, что ей не нужно, не нравится, не хочется. А также на тех, кто ей не нужен, не нравится. Даже если иногда… хочется.

Ирина заставила себя поехать взглянуть на землю, завещанную отцом.

В гараже стояла вишневая «Нива». Не новая, но на ходу. Поскольку отец все свободное время даже в Москве проводил в гараже, то и в Вятке, по привычке, тоже занимался машиной. Конечно, «Нива» не джип с его плавным ходом, но ей можно простить прыжки и подскоки на такой разбитой дороге. Впрочем, сама Ирина сейчас похожа на эту дорогу.

Ирина ехала в Созоново по тому же шоссе, что и на фабрику, но почти не узнавала знакомых окрестностей — из другой машины все видишь иначе. Но когда подъехала к тому месту, где налетела на лося, тогда поняла.

Ирина посмотрела на указатели, сравнила с картой, которую положила на соседнее сиденье. Все так. Поморщилась. Это что — особый знак? Обещание? Но чего именно?

Брось, одернула она себя. Все знаки человек придумывает себе сам. Она придавила педаль газа и помчалась дальше. А когда вкатила на длинную улицу, тянущуюся вдоль узкой реки, стало ясно, что перчаточная фабрика стоит на другом берегу.

Деревенские обитатели с любопытством отнеслись к ее появлению. Они знали, чья это земля, знали фамилию хозяина, но самого Русакова почти не видели.

Ирина зашла в синий домик сельской администрации, показала бумаги. Мужичок-начальник неспешно прочитал и сказал:

— Смычка города и деревни, я так понимаю, Ирина Викторовна? — Улыбнулся фарфоровыми зубами.

— Она теперь во всем, — улыбнулась в ответ Ирина. Даже в таких современных зубах, добавила про себя, которые «носят» даже в деревне.

— Будете возделывать землю? — полюбопытствовал он.

— Да, — ответила она. — Вы мне скажете, кто может вспахать огород?

— Разумеется. Какие культуры вас интересуют? — спросил он солидным тоном.

— Тыква.

— Ого!

Такое неподдельное удивление рассмешило Ирину.

— У меня есть особый хозяйственный план, — многозначительно объяснила она.

Он неспешно кивнул, не спрашивая больше ни о чем.

Соседи по улице — дом стоял на самом краю деревни — с любопытством наблюдали за новой хозяйкой, вечерами бегали друг к другу с новостями.

— Прошлась по огороду… Сапоги смешные — желтые с нарисованными красными листьями…

— Пригнала мужика с плугом…

— Распахала…

— Купила навоз…

— Гря-яды ей сделали…

Ирину удивил дом — неожиданно крепкий, сухой, с умело сложенной печкой из красного кирпича. Похоже, отец собирался бывать здесь. Она затопила ее, села напротив открытой дверцы, смотрела на огонь и чувствовала покой, как в детстве. У отца на метеостанции.

Она недолго пробыла в деревне, расплатилась за работу, закрыла дом. Зимой Ирина не собиралась приезжать, но весной, как только сойдет снег, — сюда. С семенами, подаренными Гердом.

На обратном пути с удивлением вспомнила, как легко, не задумываясь, ответила на вопрос, чем станет заниматься на земле. Тыквой. Но достаточно ли нескольких семян, которые дал ей Герд Бреннеке, для этого?

А если нет, задавила свои сомнения в зародыше, до весны еще целая зима. Можно прочитать кучу книг, написать Герду письма с вопросами.

А лучше всего… — Ирина даже притормозила от неожиданной мысли — пойти учиться на курсы в Тимирязевку.

А диссертация? Ведь только после того, как получит диплом кандидата, она сможет воспользоваться деньгами бабушки…

Но зачем они ей прямо сейчас? И вообще после ухода от Кирилла ей даже вспоминать о защите не хотелось. Если новая жизнь, то все из старой надо отодвинуть в сторону. Чтобы не мешало, не путалось под ногами. А потом посмотреть, что взять с собой.

30

Ирина понимала, явившись на Ленинский, что нарушила жизнь матери. Она старалась меньше времени бывать дома, ездила в гипермаркет за продуктами, чтобы среди людей, вещей, разной еды отвлечься.

Она научилась избавляться от внутреннего волнения, которое мешало жить. Ирина спала, ела, но, слава Богу, у нее нет дикой привычки — глотать от волнения все подряд, что увидит в холодильнике.

Поскольку холодильник был пуст — матери, похоже, хватало ложки пшенной каши на ужин, она поехала в гипермаркет на старой отцовской «Волге». В который раз удивилась, как он содержал свои видавшие виды машины.

Загрузив тележку продуктами, флаконами и коробками, начиненными бытовой химией, она стояла в очереди в кассу. Рассеянно разглядывала, что выкладывает женщина перед ней на черную ленту транспортера. Пакеты, баночки, коробки, связки бананов, лимоны, яблоки. Женщина двигалась не спеша, как человек, пребывающий в полной гармонии с собой. Ирина не могла похвастаться тем же. Она едва не уронила банку с огурцами, когда шла между рядами полок, подхватила на лету, почти у самого пола.

— Сумма вашей покупки… — объявила кассирша, указывая на темный дисплей с зелеными цифрами.

Женщина открыла кошелек, вынула деньги, потом достала другой, снова открыла. Серебряные кольца на безымянных пальцах сверкнули и замерли.

— Гм… — пробормотала она. — Не хватает тридцати двух рублей…

Ирине понравилось, как она обращалась с кошельками, отыскивая недостающие деньги возле кассы. Не нервничала, не дергалась: не важно, что за ней кто-то стоит с тележкой. Это ее покупки, ее время, ею занимается кассир.

Кассирша уже занесла пальцы над клавишами компьютера.

— Что снимем? — спросила она.

— Погодите, — неожиданно для себя вмешалась Ирина. — Возьмите. — Она протянула женщине деньги.

— Вы даете мне в долг? — Женщина повернула к ней спокойное лицо.

— Да, — сказала Ирина.

— Спасибо. — Она взяла и отдала кассиру деньги.

Женщина ждала в отдалении, пока Ирина расплачивалась за покупки. Едва Ирина подкатила к ней тележку, она вынула визитную карточку, протянула ей.

— Позвоните мне. Я вам верну деньги.

Ирина взяла. «Мария Сергеевна Савельева, унификатор».

— Это еще кто? — удивилась она.

Мария Сергеевна улыбнулась:

— Позвоните мне, я верну деньги и расскажу, кто я…

Они простились, пошли к своим машинам. Устраиваясь за рулем, Ирина усмехнулась. Однако мадам должна деньги, а предлагает приехать за ними к ней.

Но тут же одернула себя — никто не принуждал. Сама предложила. Да потом — какие это деньги! Можно забыть сейчас же, только оставить на память приятное чувство — отвлеклась от тягостных мыслей. А это стоит дороже.

Ирина ехала по кольцевой дороге, в голове вертелось слово «унификатор». Да кто это на самом деле?

Новой знакомой позвонила назавтра. Савельева объяснила, как к ней ехать. Она жила на Сиреневом бульваре, предупредила, что самое неудобное место на пути к ней — Черкизовский рынок.

— Не волнуйтесь, там всегда ералаш. Но вы проедете легко, — сказала она.

Ирина чуть не спросила, почему, но потом сама подумала: а в чем может быть проблема? Да она из любой пробки выберется!

Мария Сергеевна ждала. Накрыла стол к чаю. Ирина сразу узнала тонкокожий аргентинский лимон и датское печенье из тележки в гипермаркете.

— Унификация, — говорила Мария Сергеевна, — это приведение чего-то к единой форме, единообразию. Но вы это сами знаете. Я помогаю людям сделать это с собой.

Ирина смотрела на женщину, от которой исходил невероятный покой. Но не заторможенность сонной мухи. Казалось бы, ничего особенного — домашние брюки, но не дешевые, это видно. Рубашка в клетку с длинным рукавом. Правда, клетка точно повторяет цвет брюк. Темно-фиолетовый.

— Вы обращали внимание, Ирина, перед какими женщинами мужчины не просто открывают двери в метро, но даже придерживают их?

— Н-нет.

— Вы еще юная особа, — улыбнулась Савельева. — Но обратите внимание: перед гармоничными, вот перед какими. Они воспринимают облик женщины не разумом, а чувством. Бессознательно.

— Перед вами, конечно же, открывают, — улыбнулась Ирина.

— Да, когда я езжу в метро, — улыбнулась она в ответ.

Ирина вспомнила пальто, в котором Савельева была в магазине. Сапожки, шляпу. Ничего особенного, но совершенно ясно, кто перед тобой. Будь она другая, с какой стати Ирина сама кинулась бы предлагать ей деньги?

Савельева встала.

— Для полной гармонии наших отношений возвращаю вам долг.

Она положила на тумбочку конверт.

— Ох, спасибо. — Ирина почему-то покраснела.

— Вам спасибо, — ответила Мария Сергеевна.

— Но как же привести себя в порядок? — спросила Ирина.

— Поработать над собой. Я расскажу вам о дочери. Может быть, ее вариант вам подскажет что-то. — Она многозначительно посмотрела на гостью.

Ирина засмеялась.

— А что, видно, да?

— Конечно. Мне видно. И потом, иначе вы бы не пришли. Вы же приехали с другого конца Москвы так быстро не за деньгами, верно?

Ирина засмеялась:

— Да уж.

— Итак, моя дочь вышла замуж за человека, который, думала она, моложе ее всего на пять лет. Но оказалось, отнюдь не на пять. Он хорош физически, но юн разумом. Родился и вырос в поморской деревне. Словом, мальчик, которому нужна жена-подросток. А дочь взрослая с рождения. Сначала все шло замечательно. У них родилась девочка. Но моей дочери становилось с мужем все скучнее. Однажды она сказала, что ей надоело слушать телепередачи в его пересказе. Она рассталась с ним.

Потом она обнаружила, что ей неинтересно и то дело, которым занималась. Она экономист. Но уходила на работу, сидела там допоздна, чтобы меньше видеть мужа. Мой муж говорил, нужно найти ей другую работу. А я отвечала, что ей надо найти другую себя.

— Она нашла? — спросила Ирина.

— Да-а. И какие успехи!

— А чем она занимается?

— Страусами.

— Кем? — выдохнула Ирина, не поверив собственным ушам.

— Страусами. Птицами. В детстве дочь всегда любила птиц. Она говорила нам, когда была маленькая, что будет работать на птицеферме. Мы смеялись. Но это, поняла я, тот случай, когда уста младенца глаголят истину. — Савельева рассмеялась.

— Вот как, — пробормотала Ирина.

— Она состоит в сообществе страусоводов мира. А сейчас пытается выращивать породу, которой нет в нашей стране. Если бы ей сказали десять лет назад, чем она займется, она бы громко хохотала.

— А земля, на которой ферма? — спросила Ирина.

— Она ничего не стоила, когда дочь купила ее. Там когда-то жила наша дальняя родственница. Я знала только одно — там хорошая энергетика.

Ирина поморщилась. Она терпеть не могла это слово, его произносят сегодня с придыханием все кому не лень, а вкладывают собственный смысл.

— Нет, не в том смысле, в котором вы подумали. — Мария Сергеевна покачала головой. — Там очень хорошо с электричеством.

— А-а-а… — начала Ирина, но Савельева перебила ее:

— В Рязанской области в глубинке многие провода украли и сдали — это дорогостоящий алюминий. А у них все в порядке. Для птиц электричество важнее всего.

Ирина кивнула.

— Следует понять, — продолжала Мария Сергеевна, — что сегодня женщины живут не инстинктами, мы все больше включаем разум. Но найти партнера, который это понимает, трудно.

Ирина вздрогнула. Почти то же она говорила Кириллу, когда он уверял ее, будто всякая женщина хочет выйти замуж и родить ребенка. Он не верил, что она не слышит в себе такого инстинкта.

— Это правда, не всякая женщина горит желанием раствориться в мужчине, отказаться от самой себя. Что значит быть замужем сегодня? Совсем не то, что вчера. Но когда жена на шаг впереди, мужчина готов схватить ее за юбку!

Ирина засмеялась.

— И вовсе не с той целью, которая ее, возможно, заставила бы задержаться, — улыбнулась Мария Сергеевна. — Если женщина одна, это не значит, что она никому не нравится. Настоящий брак возможен только в том случае, когда она готова поделиться с мужчиной не только телом, но и душой. Если нет этого — женщина уходит. А он… что делает он? Спросить меня, я бы советовала мужчине не устраивать истерику и, уж конечно, не мстить.

Ирина не сводила глаз с лица Савельевой. Она что, читает ее мысли?

Простившись с хозяйкой, Ирина не поехала домой. Ей захотелось музыки. Не важно, кто будет играть, она не великий ценитель. Не важно, что будут играть, ей нужно впустить в себя живой звук. Ощутить аромат хороших духов, услышать негромкие голоса людей, увидеть сдержанные улыбки. Взглянуть на себя в высокое зеркало не под мертвенным светом люминесцентных ламп, а настоящих хрустальных светильников. Увидеть себя во весь рост — снова.

Ирина никогда никого не приглашала на концерты в консерваторию. Она пробовала, но подруги, придя туда, начинали рассказывать новости, а ей нужна только музыка и больше ничего.

Она замечала, что есть люди, которые кидаются в музыку, как в баню, и выходят после концерта чистыми. Готовые снова запачкаться. От этих взлохмаченных она держалась подальше. Не любила ощущение тревоги, исходящее от них. Ирина садилась в четвертый ряд. Только зал и музыка.

В малом зале консерватории вечером давали органный концерт. Было время, когда звук органа казался чрезмерным, слишком громким, слишком густым и мощным. Давил на нее. Возбуждал.

Сегодня она поняла почему. Орган призывал очнуться. Осмотреться. Понять, что она делает.

Ирина чувствовала себя как после массажа. Это было почти физическое ощущение. Точно так массажист приводил тело отца в чувство после перенапряжения. Сейчас был массаж не мышц, а души.

Она ехала домой и больше не сомневалась, чем наполнит свою жизнь.

31

— Мне мерещится или это вы? — Антон хотел говорить как можно спокойней, но губы прыгали, разъезжаясь от радости.

— Это я, — кивнула она. — Здравствуйте. А вы-то что тут делаете? Личные дела?

Он огляделся, чувствуя, как сердце гонит кровь с бешеной скоростью. Если сейчас сделать кардиограмму, то наверняка обнаружится аритмия. Пульс сотня, не меньше.

Никого больше не было у торцевой стены метро «Боровицкая» в этот час. Он специально выбрал это место, чтобы не ошибиться, — давно не спускался в метро.

Значит, все-таки она? Предчувствие не обмануло? Женщина, похожая на хаску, и его попутчица в поезде — перед ним.

— Я вам позвонил, Ирина, — говорил он, — потому что меня разобрало любопытство… насчет вашего любопытства… — Язык плохо слушался.

Она хмыкнула, но не улыбнулась, а напряженно смотрела в его лицо.

Антон засмеялся, услышав себя.

— Вы интересовались формулой старения. Почему?

Он решил успокоить ее — разговор на серьезную тему, считал он, заставит отбросить подозрения и предположения.

Он ожидал, что сейчас Ирина улыбнется, понимающе кивнет. Его губы приготовились отозваться на улыбку. Но вместо этого Антон услышал резкий голос, увидел, как побледнели ее щеки.

— Простите, а почему вас это интересует? — Она сделала ударение на слове «вас».

Антон приподнял брови. Действительно, как он не подумал. Она ведь не знает, кто он. Для нее он — человек, который ехал с ней в одном купе.

— Потому что именно этим я занимаюсь, — ответил он, придавая голосу всю возможную теплоту.

— Вы занимаетесь… этим?

Антон смотрел на нее и видел, как расхожая фраза «лицо каменеет» обретает реальность. Круглые свежие щеки Ирины стали бледными, потом сероватыми и, странное дело, утратили прежние очертания. Словно вся мягкость овала пропала. Само лицо затвердело и заострилось. Глаза сощурились, а из их глубины его сверлили темные зрачки.

— А почему вас это удивляет? — спросил он, пытаясь говорить по-прежнему мягко.

— По меньшей мере, заниматься этим непорядочно. — Ирина попятилась от него, бросила взгляд на уходящий поезд.

— Это еще почему?

В его голосе слышалось такое неприкрытое изумление, что Ирина повернулась к нему снова.

Антон заметил, что ее глаза вернулись в прежние берега — казалось, сомнение пробивается сквозь… сквозь что? Он быстро оглядел ее, увидел, как пальцы подрагивают на ремешке сумочки. Да она боится! Неужели она боится его?

— Так что же? Вы полагаете… — Руки дернулись к груди, сумочка — следом. Черная кожаная торбочка на длинном ремешке закачалась перед грудью. Как маятник больших часов. — Вы полагаете, это порядочно — следить за мной?

Она вдруг заметила свою странную позу, быстро опустила руки. Ремешок сумочки накинула на воинственно выставленное и потому острое плечо.

— Вам хорошо платят? — Ярость с новой силой вспыхнула в ней, страх, от которого дрожали пальцы, сгорел. — Если вы согласились заниматься грязным делом?

Антон сощурился, сложил руки на груди. Чего-то он не понимает, думал он, наблюдая за Ириной.

— Да. Мне платят, — спокойно ответил он. — Хорошо? — повторил он за ней. — Как вам сказать. — Он говорил медленно, словно убаюкивал ее ярость. — Не отказался, если бы платили больше. Но почему вы называете науку грязным делом, Ирина?

— Науку! Хороша наука!

Она снова рассердилась, но, похоже, прежнего накала уже нет, отметил Антон.

— Следить за мной! По чужому заданию!

— Если то, что я делаю, вы называете «следить», — все тем же тихим невозмутимым голосом продолжал Антон, — то я на самом деле делаю по заданию.

Проходящий поезд ядовито проскрежетал тормозными колодками по рельсам, Антон умолк, пережидая.

— По заданию Кирилла Вахрушева, да? — Ирина воспользовалась паузой. — Вы думаете, что он…

— Стоп! Стоп! — Антон поднял руку. — Кто такой Кирилл Вахрушев?

— Неужели не знаете? — В свой вопрос она вложила столько сарказма, что Антону стало жаль неведомого Кирилла Вахрушева. — Кто же нанял вас следить за мной, если не он? Он обещал, и он это сделал! Я никому больше не интересна, кроме него!

— Мне. Вы интересны мне, — просто сказал Антон. Он улыбнулся, глядя в ее удивленное лицо. — Я вас выследил, потому что сам так захотел. Вы понимаете?

Ирина смотрела на него, глаза становились больше, круглее. Лицу возвращались прежние краски, но не в том порядке и не с той скоростью, как уходили. Щеки вспыхнули, словно внутри зажегся костер. Овал лица сразу стал прежним.

— Вы… вы на самом деле не от Кирилла? — все еще не веря, спросила она.

Антон заметил, что длинные пальцы с ногтями, покрытыми бледно-розовым лаком, больше не дрожали. Страх прошел.

— Вы искали меня?

— Искал. Долго, — тихо ответил он. — Я так жалел, что не взял у вас номер телефона. Тогда, в купе.

— Но вы нашли его. — Она усмехнулась. — А я… — начала она, но осеклась, потом плотно сжала губы.

— Я даже ездил на выставку, искал вас среди перчаток. — Он засмеялся.

Снова заметил, как ее губы стиснулись еще сильнее. Будто упоминание о перчатках доставляло боль.

— Но если вы нашли мой билет у той милой проводницы, — она хмыкнула, — которая смотрела на вас, как… как кошка на сметану…

Он расхохотался, но не стал спорить.

— Там нет телефона…

— Не трудитесь, Ирина. Все не так. Я видел вас еще раз, в коридоре геронтологического Центра.

— Вот как? — Она с сомнением смотрела на него, морщила лоб, пытаясь вспомнить. — Нет, я вас не видела.

— Не видели? Конечно, я так искусно вжался в стенку, пропуская вас… Вы могли подумать, что это просто барельеф.

Она фыркнула, оглядела его. Будто оценивала — может ли такая фигура украсить ученый коридор.

Ирина помнила тот день, тот коридор. Солнце, светившее сквозь широкое торцевое окно, превратило его в длинный тоннель, наполненный расплавленным золотом. А ведь правда, был мужчина. Она не рассмотрела его, укрытого солнечными лучами. Впрочем, если бы даже рассмотрела, вряд ли запомнила бы. В тот миг она думала, как лучше сказать Кириллу то, чего он не хочет услышать.

— Это были вы? — спросила Ирина. — В коридоре было слишком много солнца. — Она улыбнулась.

— Ну, наконец-то, — облегченно вздохнул Антон.

— Что «наконец-то»? — спросила она, оглядывая его довольное лицо.

— Вы улыбаетесь. Вы любите солнце.

— Очень. Оно одного цвета с тыквой.

Антон вскинул бровь, словно хотел задать вопрос, но передумал. Не все сразу, еще успеет.

— Я была в тот день у профессора Дубровиной, — сказала она, чтобы не осталось никаких недомолвок.

— Профессор Дубровина — моя мать, — сообщил Антон.

— Вот как?

Снова прогрохотал поезд, оба поморщились. Теперь им обоим мешали вынужденные паузы, которые в начале разговора, напротив, помогали.

— Послушайте, Ирина, — сказал Антон, когда тишина вернулась, — давайте посидим где-нибудь. Вы ведь больше не подозреваете меня ни в чем дурном? — Он улыбнулся.

Она смущенно покачала головой.

— Я приглашаю вас в Дом журналиста, — продолжал Антон. — Он рядом.

— А вы туда вхожи? — спросила она.

— Сейчас туда все вхожи. Среди дня в кафе никого.

Ирина кивнула. Они пошли к переходу на станцию «Арбатская». Она шла рядом с ним и чувствовала, как успокаивается.

Когда этот человек позвонил и сказал, что у него есть новости по интересующей ее проблеме, она сначала хотела отказаться от встречи.

Зачем ей говорить с кем-то неизвестным? А если он от Кирилла? Это первое, что пришло в голову. Но она не просто разозлилась на себя, а возмутилась. Значит, она готова выполнить требование Кирилла? Она боится его? Да никогда! И она пришла.

Действительно, в кафе Дома журналиста было дневное затишье, они сели за столик на двоих под бледным светом бра.

— Итак, вы боитесь кого-то, верно? — прямо спросил Антон. — Страх — чувство нехорошее. Разрушительное.

— Вы все знаете о страхе? — насмешливо спросила Ирина, цепляя ремешок сумочки на угол спинки стула.

— Я врач. Вы должны меня слушать.

— Ага. И исполнять. — Что-то было в его голосе такое, от чего ей хотелось улыбаться. Просто так.

— В пределах разумного, — кивнул он.

— Уже лучше. — Она улыбнулась.

— Страх старит человека, чтобы вы знали. Спасибо, — сказал он девушке, подавшей кофе и тарелочку с пирожками.

— Согласна. Я это тоже знаю.

— Расскажите мне, я вам помогу.

— Да неужели? Вот так сразу? Но почему?

— Мне так хочется, — ответил Антон.

— Значит, вас интересует, зачем я приходила в Центр? К вашей матери?

— Вы приходили за формулой старения. Ее не существует.

— Профессор мне так и сказала.

— Но тот, кто вас послал к ней, не верит. Формула ему нужна. Он занимается страховым бизнесом?

Ирина покачала головой.

— Меня он больше не интересует.

— Но вы его все еще интересуете, верно?

Она пожала плечами:

— Я думаю… в общем, он обещал отомстить.

— Вы огорчили его? — тихо спросил Антон.

— Я ушла от него, — неожиданно для себя призналась Ирина.

Антон кивнул.

— Ваш работодатель… ваш… друг…

Она молча помешивала ложечкой в чашке.

— Не важно, Ирина. Я искал вас. Отправляясь в Вятку, устроившись в купе, всякий раз смотрел, не пройдете ли вы мимо… Но разве такое бывает — встретить дважды одного и того же попутчика?

Ирина покраснела. Она тоже вспоминала его, тоже высматривала его среди пассажиров и даже провожающих под «Прощание славянки»…

А потом они болтали. Антон рассказывал о клубе любителей ездовых собак «Хаскер», в котором есть питомник чистопородных хасок. О том, как он в них влюбился.

— Между прочим, клубы сибирских хасок есть во многих странах мира, — сообщил он восторженно.

— Я читала, — сказала Ирина, — что Роберт Пири добрался до Северного полюса на собачьих упряжках.

— Вас интересуют путешествия? — обрадовался он.

— Я вообще-то историк.

— У Роберта Пири в помощниках было двести пятьдесят северных ездовых собак, — выпалил он.

— По-моему, Южный полюс тоже покорили благодаря собакам, — заметила Ирина.

— Именно так. В 1911 году Рауль Амундсен взял с собой пятьдесят двух собак, а вернулся с одиннадцатью. Так что открытие и Северного полюса и Южного покоится на собачьих косточках. — Он вздохнул. — А какие они замечательные! А работящие! Живут до двадцати пяти лет, работают до пятнадцати.

— Я бы посмотрела, — сказала Ирина.

— Легко устроить. В эти выходные тренер начинает работать с четырехмесячными хасками. Поедете со мной? Это недалеко, под Звенигородом.

— Охотно, — согласилась Ирина.

32

— Докладывай.

Кирилл отодвинул стул от стола, указал на него мужчине. Он не любил, когда кто-то садился напротив него. Сам он старался повернуться спиной к свету, чтобы не упустить и легкой тени на лице собеседника. Но тот, кто пришел, не должен читать его лицо.

Мужчина сел, не снимая бейсболки. Кирилл поморщился, но промолчал. Пришедший вынул из прозрачной папки фотографии, положил перед Кириллом.

— Ирина Викторовна Русакова, Антон Данилович Дубровин. В Москве.

Кирилл взял со стола карточку. Он почувствовал, как загорелись уши. Таким сияющим ее лицо он видел только в самом начале… Парочка стояла возле машины, из окна выглядывала остроухая собачья голова.

— А это кто? Третий?

— Это хаска. Северная ездовая собака, — пояснил мужчина.

— Никогда не слышал.

— Я хорошо знаю собак. — Мужчина улыбнулся, — Между прочим, они-то и навели меня на них. — Он указал на фотографию. — Я был по личным делам под Звенигородом. По собачьим, сказать точнее.

Кирилл кивнул, но не расспрашивал. Он и без того знал, что этот человек натаскивает собак за хорошие деньги.

— А вот он же, Дубровин. Но в Вятке. Выходит из подъезда известного вам дома.

— Та-ак… Дальше, — подгонял Кирилл, впиваясь взглядом в круглое бритое лицо Дубровина. — Какой гладкий и улыбчивый, — скривился он.

— Он москвич. А в этом доме живет его бабушка. Подопечные старушки Дубровина — ее приятельницы.

— Ага-а… Как все складно, — комментировал Кирилл.

— Дубровин и его мать работают в геронтологическом Центре в Москве.

— Вот как! Отлично, просто здорово. Значит, Антон Данилович выбрал своих старушек не просто так? И по формуле, которую они открыли, но делают вид, будто ее не существует! Он дернул себя за кончик бороды, будто хотел заземлить электричество, высеченное вспыхнувшей яростью.

— За-ме-ча-тельно. Стало быть, Дубровины рассчитали, когда рентополучатели освободят их от забот.

Кирилл вынул из ящика стола конверт, подтолкнул его по гладкой крышке мужчине.

Мужчина взял не глядя, положил в прозрачную папку. Кивком простился и вышел.

— Павел! Павел! — позвал Кирилл.

Из соседней комнаты прибежал брат.

— Быстро составь проект нового договора ренты. Старушки должны перейти под нашу опеку.

— Чем их заманить? — спросил младший брат. Но, увидев злое лицо старшего, объяснил: — В Москве в таких случаях предлагают повысить ежемесячное довольствие.

— И мы повысим, — бросил Кирилл. — Теперь точно знаем, что это ненадолго.

— А еще, — продолжил Павлик, — тех, кто на ногах, возят в музей.

— И мы повезем. В кунсткамеру.

— Можно в Ботанический сад. Там тоже бесплатно, — поддержал Павлик.

Потом сощурился и тихо сказал:

— Знаешь, отправить бы куда-нибудь бабку Дубровина. Без нее мы старушек быстро окучили бы. Кирилл, а если ей от собеса путевку в дом отдыха?

Кирилл молча кивнул.

С тех пор как Ирина ушла из его жизни, Кирилл работал с братом. Павлик теперь не только учился, он стал помощником нотариуса, зарабатывал стаж. Нужно три года, чтобы его допустили к экзамену на нотариуса. После этого придется еще послужить два, чтобы сдать новый экзамен. А уже потом получить лицензию.

— Все бу-удет… — Напевая себе под нос, в комнату вошел отец. — Все бу-удет так, как мы хоти-им… Чем заняты, сыны?

— Я уже побежал.

Павлик подхватил сумку и понесся к двери.

Вахрушев-старший сожалел, что Ирина оставила Кирилла. Недавно он поговорил с сыном откровенно. Он повторил то, что высказывал прежде: Кирилл рискует. Нельзя наваливать на женщину неподъемный груз. Но сын всегда отмахивался:

— Она двужильная. Они, в Москве, другие.

— Да уж точно, другие. Но смотри… ах, Кирилл, смотри! Если она отказывается поставить штамп в паспорте, в этом есть что-то.

— Дорогой отец, московские дамы, да будет тебе известно, иначе, чем наши, рассматривают такое понятие, как «быть замужем». Они не хотят быть за мужем, они хотят быть впереди него. Так Господь им навстречу! Помнишь, как говорила бабушка?

— А дедушка говорил иначе: «Флаг в руки». Но с этим флагом они могут далеко убежать — от того, кто им этот флаг дал. Видишь разницу в мировоззрении мужчины и женщины?

— Ты… скучаешь по ней? — однажды спросил отец.

Сын посмотрел на него долгим взглядом.

— Меньше, чем ты. Но ей я не дам по мне соскучиться. — Кирилл жестко усмехнулся в усы.

— Не понял, — тихо заметил отец. — Ты намерен…

— Я не оставлю ее в покое…

— Ты серьезно? — Александр Иванович задумчиво смотрел на старшего сына.

— Без меня она никто. Ничто. Да, она умная, но ее ум мог реализоваться только рядом со мной. Она поймет, кто я, она вернется.

Вахрушев-старший покачал головой:

— Такие женщины, Кирюша, не возвращаются.

Борода Кирилла дернулась вверх:

— Я загоню ее в угол. Я лишу ее всего, что у нее есть.

— Ты сам сказал, что у нее нет ничего. Впрочем… — Вахрушев сдвинул волосы со лба. — Я слышал, отец оставил ей землю, недалеко от твоей фабрики. Знаешь?

Кирилл привстал на стуле.

— Что ты говоришь! — Его глаза сверкнули. Опускаясь на прежнее место, он с нежностью прошелся пальцами по бороде.

— Какой подарок! — Он откинулся на спинку стула.

— Хочешь купить землю? — с любопытством спросил отец. — За три рубля я имею в виду, — добавил он, чтобы не огорчить сына.

— Нет, отец. — Кирилл покачал головой. — Я заберу даром. Причем в тот момент, когда для нее будет больнее всего.

— Так-так-так, — пробормотал Вахрушев-старший. — Тебе не жаль, сын мой, тратить столько энергии? Не лучше ли засесть за докторскую? Я знаю тех, для кого ты можешь представлять интерес. Они дадут тебе грант на время работы и гарантию хорошего места…

— Ты знаешь, отец, чего хочу я…

Вахрушев пожал плечами.

— Сидеть над докторской три года…

— Можно успеть за два.

— Даже два года, — Кирилл боднул воздух, — это пребывать в состоянии покоя.

— Но следить за кем-то и злиться… — Отец поморщился.

— Разве ты не знаешь, что на энергии злости могут работать электростанции? — Сын насмешливо взглянул на отца.

— Если бы это было так, в нашей стране не нужны были бы другие источники, — усмехнулся Вахрушев-старший. Он снова посмотрел на стол. — Так кто этот приятный господин? — спросил он, указывая на фотографию.

— Новый друг нашей старой подруги, — процедил сквозь зубы Кирилл.

— Вот как. — Отец внимательно рассмотрел снимок. — Я не физиономист, но, похоже, этот человек добр, силен, уверен в себе.

— Еще бы! Спроси, кто он.

— Спрашиваю. Кто он? — Отец взглянул на Кирилла.

— Вместе со своей матерью работает в геронтологическом Центре.

— Понимаю. — Александр Иванович помолчал. — Значит, Ирина не оставила наше дело?

— Не оставила.

— Но я слышал, как ты кричал ей, что она должна забыть о геронтологии и о ренте в том числе.

— Потому и кричал, чтобы не забыла. Я же знаю, для нее самое главное — сделать по-своему. — Кирилл засмеялся. — Сама о том не подозревая, по-прежнему работает на нас. Она вывела на вятских старушек, которые теперь будут наши.

— А ты мудр, как змей. — Отец похлопал старшего сына по плечу. — Я вот подумал, давно ты не был на фабрике, а зря. Окинул бы взглядом — широким, не зашоренным, увидел, как замечательно она расположена. Лес, река, дальше — деревенские огороды.

Кирилл насторожился и услышал в голосе отца призыв прислушаться.

— Один огород теперь ее, — в тон отцу отозвался сын.

— Тебе, я думаю, не нравится, что дорога проходит под самыми окнами фабрики. Отец смотрел на сына, видел, как оживает его лицо. — Ей лучше бы пройти по другому берегу реки, да? — Он подмигнул.

— У Ирины, конечно, есть бумага, — пробормотал Кирилл.

— Бу-ма-га… — четко разделил на слоги недлинное слово Александр Иванович. — Сначала лист чист, потом его пачкают словами. — Он засмеялся. — Получается документ. Юридический. А все Вахрушевы, кроме нас с тобой, кто? Юристы.

— Ха-ха! — Кирилл подскочил в кресле. — Я сам поеду и посмотрю.

— Но лучше, если Ирина тебя не заметит.

— А она там, что ли? — изумился Кирилл.

— Сосед говорит, она хочет выращивать тыквы. Семена ей привезли из Австрии.

— Она… она… — начал Кирилл. Он не мог найти слов, потому что не знал, от какого чувства трясутся руки. Они нахлынули на него — много, разные.

— Да, она решила заняться, как я понимаю, бизнесом. Я изучил этот вопрос, должен признать: она тонко уловила время. Как всегда.

— Но, отец, сейчас что — время для тыквы? — Кирилл насмешливо скривил губы.

— Ты слышал о празднике Хеллоуин?

— Ну, да… Осенью… Какие-то черти…

— В масках из тыквы, заметь. А чтобы их сделать, нужны тыквы. Ирина заключила договор с московской фирмой, которая устраивает праздники.

— Ого-о… — Кирилл покачал головой.

— А я что тебе говорил? Я о чем тебя предупреждал?

— Прекратим, отец. — Борода Кирилла вздернулась. — Я все понял.

Отец кивнул.

— Кстати. — Он посмотрел на сына. — Нас приглашают Перевозчиковы к себе на дачу. Наталья приехала, хочет увидеть тебя.

Кирилл усмехнулся:

— Я не поеду.

— Но она, говорят, похорошела…

— Эту толстую корову я не хочу видеть.

— Но ты знаешь, она развелась. После развода ей осталась фирма…

— Ага, пластиковые окна. Знаю, — сказал Кирилл. — Но мне все равно. Мне эта женщина не интересна.

Вахрушев-старший кивнул. Значит, еще не прошла боль от обиды. Конечно, когда бросают мужчину, тот долго приходит в себя. Но он-то хотел взбодрить сына.

33

Как только сошел снег, Ирина приехала в Созоново. Какое странное занятие, непривычное для нее. Она опускала в землю семена — белые в черную. Она все делала так, как ее научили на курсах в Тимирязевке, как писал в электронных письмах Герд. Было любопытно — неужели и впрямь что-то вырастет?

Она знала: соседские глаза пристально наблюдают за каждым ее шагом.

— Взо-ошли…

— Расту-ут…

— Какая старательная…

Но Ирина не знала о том, что, кроме соседских глаз, есть другие. Они следили за ней, неотступно, внимательно. Они высматривали: когда, ну когда же будет больнее?

А над ее жизнью все ярче разгоралось оранжевое солнце. Она не знала, какого размера будет оно, но тепло его чувствовала…

Однажды, вернувшись в город, нашла письмо от Герда Бреннеке. Он приглашал ее к себе, в Ферлах, на тыквенный бал.

— Вот это да-а… — бормотала Ирина, не совсем веря в реальность происходящего.

Герд собирал всех, кто вырастил тыквы из семян, которые его отец заложил в специальное хранилище в день его рождения. Значит, почти шестьдесят один год назад…

Как странно, думала Ирина, отец оставил ей землю, Герд подарил семена. Но все вместе в ее голове соединила Мария Сергеевна Савельева, называвшая себя странно — унификатором. Теперь у Ирины не просто земля с домиком в деревне, а огород.

Но… как она довезет свое рыжее чудо в Австрию? Ей не обойтись без сильных мужских рук, подумала она, и лицо ее стало таким же круглым, как тыква, к тому же за лето оно покрылось веснушками и казалось золотистым.

Она знает такие мужские руки…

Ирина снова посмотрела на приглашение. Прочитала. Господи, да где были ее глаза? Герд пишет, что готов принять ее с сопровождающим для переноса тыквы. Он просил сообщить его имя, чтобы послать приглашение. Конечно, сейчас же, немедленно…

Она набрала номер телефона Герда, отозвался женский голос. Его русская жена?

— Я передам Герду имя. Диктуйте, — сказала она.

— Дубровин Антон Данилович.

— Простите? — В голосе женщины она уловила что-то похожее на недоумение.

— Продиктовать по буквам? — предложила Ирина.

— Нет, просто повторите… Ирина повторила.

— Все в порядке. Я передам мужу, — пообещала женщина.

Вот и все. Для Антона будет сюрприз, она сумеет преподнести его.

Вернувшись в деревню в тот же вечер, она с удивлением отметила, что тыква стала еще круглее. Вот бы показать ее Антону, думала она, укладываясь спать. Она пыталась представить, что он сейчас делает. Может быть, поехал в клуб, в «Хаскер»? Они с коллегами собираются следующей зимой на Чукотку, на соревнования. Антон спрашивал, не захочет ли она… Ирина улыбнулась. Да разве можно отказаться?

Она посмотрела в окно. Сквозь тонкую занавеску светила яркая полная луна. Она зажмурилась. Словно тыква взлетела на небо и повисла там, пришла в голову детская мысль.

И так же, как в детстве, желая убедиться в чем-то, она отбросила одеяло и в пижаме вышла на крыльцо. Все в порядке, луна светила над тыквой, а тыква отражала ее свет.

Какая необыкновенная, не уставала восхищаться Ирина. Желтая с самого начала, она удивляла соседей. Они привыкли к другим сортам, у которых завязи зеленые, а уже потом, поспевая, плоды желтеют.

— Гляди, не украли бы, — хмурил лоб сосед.

Ирина смеялась, но, видимо, предупреждение засело в голове. Не потому ли не спится?

Она поежилась. Все-таки осень близко. Время сбора урожая, напомнила она себе, как самая настоящая огородница.

Ей показалось, откуда-то доносятся голоса. Она насторожилась. Навострила уши, будто хаска, сказал бы Антон. Вспомнила о нем и почувствовала, как успокаивается. Никогда раньше она не думала, что такое возможно…

С тех пор как появился Антон, она много раз ловила себя на этом. Все опасения отступали, стоило мысленно произнести его имя.

А когда он стоял рядом, Ирина без всякого опасения гладила густую шерсть хасок. Трогала ушки, собачки уворачивались, но потом снова тянули к ней морды.

— Ты им понравилась, — вспомнила она, как радовался Антон. — У нас с ними одинаковый вкус.

Ирина не побоялась сесть с ним в нарты. Двенадцать хасок понесли их по склону под Звенигородом, а он управлял палкой-тормозом. Они летели под гору, ей казалось, нарты вот-вот наедут на собак. Все упадут, перемешаются. Она припала плечом к плечу Антона, крепко зажмурилась. А он прижался губами к ее губам. Ну и пусть, билось сердце, ну и пусть. Упадут вместе. Даже если разобьются, ей все равно. Потому что с ним.

Это чувство было для нее новым — никогда вместе с Кириллом она не собиралась разбиться. Если он хочет рисковать собой — его дело. Не ее.

Но… не его ли это голос? Брось, одернула себя Ирина, с какой стати приезжать сюда Кириллу среди ночи? А днем точно никого чужого в деревне не было. Иначе соседи передали бы по цепочке — чужие прикатили. Когда она сама приехала сюда, то не успела открыть ворота, как все Созоново знало — в крайний дом явилась новая хозяйка.

Ирина стояла около тыквы, напрягая слух. Она хорошо помнила, как Кирилл старался не «окать» по-вятски, но часто забывал и говорил как все. Он слегка картавил, едва заметно, она уловила это сейчас.

Ирина поежилась. Под пижамную рубашку заползал ночной холод.

Потом голоса смолкли. Она снова посмотрела на тыкву. А если заморозки? Ирина оглядела остальные — на грядки она сажала не только тыкву Герда, но и самые обычные — «стофунтовую», «фонарь», «волжскую». Они тоже поспевали. Но к Герду она должна повезти только одну, эту.

Она наклонилась, пощупала хвостик, которым тыква крепилась к стеблю. Он сухой, значит… А то и значит, что надо сейчас же, немедленно, снять ее и унести в дом.

В конце концов, если она об этом думает, значит, что-то уловила…

Ирина сбегала в дом за острым ножом. Раз — и тыква на свободе.

На луну наехало облако, но она быстро вынырнула из него. Ирина увидела в этом знак, одобрение — ну, уноси же ее…

Тяжелая, поморщилась она. Но ничего, донесет, дотащит. Увезет в город. А потом — передаст на руки Антону. Он еще не знает, что его ждет.

Ирина рассмеялась, в ответ услышала громкое фырканье. Белая стрела метнулась под забор. Соседская кошка Снежинка удирала с ее огорода.

Она внесла тыкву в дом, положила на стол. А что, если Герд сказал правду? И его тыква — билет в другую жизнь? Они поедут вместе с Антоном, это похоже на свадебное путешествие…

Ирина усмехнулась. Никогда прежде даже мысленно не произносила таких слов, обращенных к себе самой. Но теперь все чаще в голове вертелись слова: любовь… путешествие… и даже… свадьба.

Рано утром, едва рассвело, Ирина погрузила тыкву в багажник и поехала в город.

Едва переступила порог, как раздался звонок. Звонил сосед.

— Викторовна, беда! Утром какие-то люди пригнали трактор, смели твой забор, перепахали все гряды. Мы кинулись на них с батогами, а они говорят — дорога тут будет. Что, мол, это не твоя земля, а фабрики. Бумаги, говорят, есть.

— С-спасибо, — пробормотала Ирина, опускаясь на стул.

Она положила трубку на аппарат. Значит, не ослышалась. Это на самом деле был голос Кирилла. И тут же в памяти всплыл его крик:

— Я лишу тебя всего!

Она усмехнулась. А вот и нет. Ты не лишишь меня главного. Тем, кто любит по-настоящему, говорят, сам Бог помогает. А иначе как объяснить, что она увезла тыкву на несколько часов раньше, чем она погибла бы под гусеницами трактора?

Затылок сдавило. Ирина положила на него руку. Странное дело, она не чувствовала ни отчаянья, ни злости. Она думала о том, что надо найти адвоката. Она знала, у ее отца был знакомый юрист.

Полистала телефонную книгу, нашла его имя и позвонила. Рассказала, что произошло.

— Ирина Викторовна, считайте, вы выиграли. Упущенная выгода, а также моральный ущерб будут посчитаны по высшей шкале. Я знаю, документы вашего отца на дом в полном порядке. Кошелек вашего обидчика, — сказал он, — сильно похудеет. Я думаю… — он засмеялся, — его мечты о создании молодежной организации отодвинутся по причине финансового расстройства.

— Вы знаете и об этом?

— Об этом знает весь город. Точнее, те, кто мог бы спонсировать организацию…

Ирина засмеялась. Как давно это было — так ей казалось.

— Спасибо, — сказала она.

Она приготовила себе кофе. После него голова перестала болеть.

34

— Ваш батюшка все учел, что по нынешним временам сродни подвигу, Ирина Викторовна. Бумаги в полном порядке. У нас нет повода для волнений, — говорил мужчина, глядя на Ирину.

Ирина кивнула.

— Документы подтверждают, — продолжал адвокат, — что земля принадлежит истице по наследству. То есть вам. А противная сторона заявляет, будто эта земля пустует, более того, она принадлежит трикотажной фабрике. Ложный посыл. Так, — он посмотрел на часы, — у меня, еще один клиент. Придет с минуты на минуту.

Она кивнула.

— У него что-то серьезное? — спросила, чтобы не молчать.

— Да как сказать. Дело о пожизненной ренте. — Он махнул рукой.

— О ренте? — переспросила она.

— Вы знаете, что это такое?

— Слышала, — неопределенно ответила Ирина.

— Все слышат, каждый день. Только мало кто знает, какое это зыбкое болото. О, вот он. Сюда, сюда! — суетливо замахал рукой и задвигал корпусом адвокат, словно пытался поскорее подтащить клиента к себе.

Ирина почувствовала, как холодный пот облепил тело. К ним шел Антон. Но почему? Она не говорила ему о том, что устроил Кирилл. Он исполнял свое обещание — мстить, хотя прошло уже столько времени. Кирилл выжидал, когда ей будет больнее, понимала она.

— Привет! — Антон подошел к ней. — Откуда ты узнала, что я приеду сюда? Я хотел сделать тебе сюрприз.

— Я думала… что это ты непонятно как узнал, что я буду здесь сегодня.

Адвокат крутил головой, глядя то на одного клиента, то на другого.

— А вы… знакомы? Какая неожиданность — мои клиенты знакомы, — пробормотал он.

— Да, — сказала Ирина, — так вышло.

— Но вышло еще интересней, чем вы думаете, — усмехнулся он. — Оба дела, которые я веду, связаны с гражданином Вахрушевым.

— Как? — Ирина резко повернулась к Антону. — Ты говорил, что не знаешь Кирилла.

Глаза ее потемнели, стали похожи по цвету на весенний лед, набухший от талой воды, готовой вот-вот взломаться.

— Не довелось с ним познакомиться лично. — Он покачал головой, не отрываясь от ее глаз. Казалось, ему доставляет удовольствие ждать, когда лед вскроется.

Он дождался. Ирина часто-часто заморгала, темный цвет уходил из глаз, уступая привычному серому.

— Как это может быть! — воскликнула она. — Он должен был… ты должен был… — говорила она.

— Все дело в моих старушках, — перебил Антон, протягивая ладони, чтобы удержать ее руки, беспорядочно взбивавшие воздух. — Кирилл Вахрушев польстился на моих старушек. Подослал к ним людей — убедить моих подопечных в том, что мы с матерью наблюдаем за ними с особой целью.

— Ого, — пробормотала Ирина.

— Проводим над ними невидимые им опыты. Люди Вахрушева пообещали старушкам не только избавить их от нашего влияния, но и гораздо больше благ. Они увеличили им ежемесячное пособие, сводили в музей, в Ботанический сад.

— Они согласились перейти под их опеку?

— Подписали кое-какие бумаги, — уклончиво ответил Антон. — Но когда они это проделали, моей бабушки не было дома. — Он усмехнулся. — Вахрушевы отправили ее отдыхать. От собеса.

— Она согласилась? — Глаза Ирины снова потемнели.

— Это было официально, ей дали путевку в дом отдыха.

— Понимаю.

Ирина наклонила голову. Ей стало нехорошо. Она жила в семье Вахрушевых, даже восхищалась ими когда-то…

— Но бабушка вернулась, и подруги пали к ее ногам, зарыдали, стали проситься обратно.

— Вы их получите, Антон Данилович, — энергично кивнул адвокат. — Это без проблем. — Увидев коллегу, он развернулся и был таков. — Все будет о’кей! — крикнул он перед тем, как его темно-синий костюм скрылся за дверью.

Потом выглянул и пообещал:

— Я вам позвоню.

— Месть номер два, — тихо пробормотала Ирина. — Это мне, Антон.

— Тебе? Значит, у вас с ним было не просто деловое знакомство? — тихо спросил он.

Она кивнула, опасаясь взглянуть на него.

— Понял. Теперь я понял, за кого ты меня приняла тогда, в метро.

Они стояли и смотрели друг на друга. Из-за туч выглянуло солнце, оно пронзило пыльное высокое стекло оранжевым светом. Позолотило волосы Ирины. Антон смотрел и улыбался:

— Ты сейчас такая, как в коридоре Центра. Настоящая женщина-хаска.

Ирина тихо засмеялась.

— Поехали, — она взяла его за руку, — ко мне.

Антон крепко стиснул ее руку.

Такси быстро домчало их до дома. Молча они поднялись на четвертый этаж.

— Прошу, — сказала она.

— Ого, как здесь… просторно, — похвалил Антон. — Эту бы квартиру да в Москву.

— Не выйдет. Не отдам, — заявила она. — Мое.

— Понял и уверен — документы на нее в полном порядке.

— Точно так же, как на землю. Отец умел обращаться с бумагами и меня научил.

Она готовила бутерброды, он наблюдал за ней.

— Ты очень стильно одеваешься, — заметил Антон. — Это как-то называется?

— Конечно, — улыбнулась она. — Это пиджак. Это брюки. Никогда бы не подумала, что ты такой невежественный.

— Спасибо за науку. — Он слегка поклонился. — Никогда бы не подумал, что такие женщины, как ты, могут снизойти до невежд.

Она засмеялась.

— Так как называется твой стиль?

— Не мой это стиль. А британской портновской школы, — объяснила Ирина.

— Ох, не слабо, — пробормотал он. — Прямо вот так, да? Передо мной стоит… нет, это я стою перед молодой русской женщиной, которая одевается, как юная британка.

— Да нет, сейчас юные британки одеваются совсем не так. — Она махнула рукой. — Настоящая, классическая британская школа настаивает на облегающей одежде. Даже на узкой. Видишь, как плотно сидит пиджак? — Она повела плечами.

— Гмм… — раздалось в ответ. — А я люблю, когда ничего не давит.

Ирина кивнула.

— Мне нравится, когда одежда заставляет держать себя в форме. Нравятся и их ткани. Люблю шерсть, шелк. Их расцветку — полоску, клеточку, — говорила она, закрывая дверцу микроволновой печки.

— Я заметил. Смотришь на тебя, глаз не дергается, — усмехнулся Антон.

— Я всегда буду одеваться в этом стиле, Антон Дубровин. Так что имей в виду, особенной яркости для глаз не жди.

— Ты ничего не понимаешь, Ирина Русакова. Когда смотрю на тебя, я вижу не то, что вижу.

— У тебя плохо со зрением?

— У меня хорошо с памятью, — фыркнул Антон.

— Ох.

Он подошел, протянул к ней руки, обнял одной, а другой уцепился за верхнюю пуговицу серого пиджака.

— Никогда не думал, что британский стиль способен лишить мужчину сил, — слабым голосом произнес он.

— Ты о том, что одежда слишком обтягивает? — пытаясь изобразить насмешку на лице, пробормотала она.

— Да нет, эти пуговицы… никак не поддаются. Мешают добраться до того, что под ними.

— И что же? — шептала она, прижимаясь к его груди.

— Что… что… мучительно горячо, вот что.

— Где это? — фыркнула она, чувствуя, как тело обмякло, ему стало тесно в одежде британского стиля. — Ох, печка звонит.

— Ч-что? — не понял Антон.

— Бутерброды… сыр потечет…

Но «утекла» одежда. Она лежала на полу, у ее ног, шерсть и шелк перепутались. Она почувствовала свободу, но лишь на один миг. Потому что в следующий она едва не задохнулась — мужские руки плотнее, чем ткань, сдавили ее, подняли и понесли.

Она закрыла глаза, безвольно, как ей казалось, отдаваясь во власть этих рук. Когда почувствовала спиной твердую поверхность матраса, приоткрыла один глаз и удивилась — на Антоне уже не было рубашки. Светлые густые волосы на груди блестели капельками влаги. Она приподнялась и уткнулась лицом ему в грудь.

Жаркое влажное тепло Ирина ощутила не только здесь…

— Ох, — прошептала она, — скорее! — И тесно прижалась к нему.

— Вот такой британский стиль, — бормотал он.

А она смеялась:

— Мне нравится. Еще теснее… еще…

Она лежала на руке Антона, чувствуя крепкие, как камень, мускулы. Он спал. Она смотрела в окно, видела зеленый свет. Это светофор, догадалась наконец.

А когда она лежала рядом с Кириллом, свет всегда был красным. Она даже думала, что светофор сломался.

Снова увидела знак? — укорила она себя. Не догадывалась, что светофоры бывают не только на дороге? А если жизнь рассматривать как длинное шоссе? Ирина усмехнулась. Что ж, на этот раз ей светит зеленый.

Она повернула голову, посмотрела на Антона. Светлая прядь упала на щеку, Ирина осторожно убрала ее. Он открыл глаза, такие ясные, будто он не спал.

— А ты когда родился? — спросила она.

— Собралась за меня замуж и до сих пор не знаешь? — Он прижал ее к себе.

— Кто тебе сказал, что я собралась? — Она приподнялась на локте.

— А если нет, что ты делаешь в моей постели? — строго спросил он, легонько отталкивая Ирину от себя.

— Сам знаешь что. То же, что и ты, — фыркнула она.

— Мне показалось, тебе здесь нравится. — Он потыкал пальцем в свое плечо.

— Нравится.

— Значит, останешься навсегда, — сказал он, — если нравится. Здесь. — Он подергал плечом, ее голова подпрыгнула.

— Но бывает, что сначала нравится, потом разонравится, — проворчала она. — Лежи спокойно. Тебе самому может разонравиться.

— Это еще почему? — Он привстал и посмотрел на нее.

— Я же не знаю. Ты не ответил на мой вопрос. А я хочу знать, что за мужчина лежит рядом со мной.

— Однако, — ухмыльнулся он. — Я-то думал, это ты лежишь рядом со мной.

— По-моему, ты родился ночью, — заметила Ирина.

— Отсюда, пожалуйста, подробней, — потребовал Антон.

— Те, кто родился ночью, с большой ловкостью управляют собой и другими, — сказала она. — Причем для других это не всегда безопасно.

— Я уже чем-то напугал тебя? — спросил Антон, поглаживая ее плечо. — Неужели?

— Меня трудно напугать, — покачала головой Ирина. — Я родилась вечером.

— Тогда я должен чего-то бояться?

— Твое дело, — бросила она. — Должна сказать, Антон Дубровин, родившиеся вечером видят мир без прикрас. Таким, какой он есть. Мы не строим иллюзий.

— Значит, вы ничего не откладываете на потом. Если вам что-то нравится, берете сразу, да? Когда что-то хорошее идет в руки. Я правильно мыслю?

— Пожалуй, — согласилась Ирина.

— Да не пожалуй, а точно. Вот он я, смотри, какой хороший! Я лежу где? Рядом с тобой.

Она засмеялась:

— Ты не умрешь от сомнений.

— А зачем от них умирать? Их надо рассеять, если они возникают. У меня нет никаких сомнений. Ведь нам обоим приятно все, что мы делаем. Это значит, мы будем поступать так всегда!

Она тихо засмеялась и потерлась носом о его шею.

— А поскольку я тоже не собираюсь ничего откладывать на потом, сейчас мы повторим, — тихо сказал он.

Ирина смотрела вниз, на его лицо. Тень от обоев, освещенных солнцем, падала на него, придавая глазам зеленоватый оттенок. Как два бледно-зеленых светофора, мелькнуло в голове… А потом — ни единой мысли, как будто они с Антоном летели с огромной скоростью, которую разрешил им двойной зеленый…

Они лежали рядом и смотрели в окно. Солнце скрылось, по стеклу барабанил дождь.

— А что ты скажешь о тех, кто родился в дождь? — спросил Антон.

— О-о, им везет. Много денег.

— Если мы с тобой точно рассчитаем… закажем время и погоду… — бормотал он, положив руку ей на грудь, — то наши дети родятся в дождь.

Ирина усмехнулась.

— Не перепутать бы дождь с бурей. — Она уткнулась носом ему в щеку. — Но знаешь, я хочу тебя спросить… твое увлечение гонками на собаках, это опасно?

— Ты… боишься за меня?..

Антон почувствовал, как нежность заливает его. Такого никогда с ним не случалось.

— Ты сама каталась, — начал он спокойным голосом. — Я возьму тебя с собой на Чукотку. Ты поймешь, что это… это… такой адреналин!

— А я хочу взять тебя в Австрию, — сказала Ирина.

Она приготовилась объяснить, почему и зачем, но он быстро ответил:

— Согласен. На медовый месяц.

— Неужели? — Она приподнялась на локте.

— А ты хотела провести его как-нибудь иначе? — спросил Антон.

— Прямо вот так сразу и медовый, да?

— Я все равно поеду с тобой, без меня тебе не обойтись. — Он обнял ее и крепко прижал к себе. — Я всегда буду с тобой, — пробормотал он ей в ухо.

Ирина почувствовала, как губы дернулись. А Кирилл говорил иначе: «Ты мне нужна. Я никогда тебя не отпущу».

Как все просто и буднично вышло. Она хотела удивить Антона приглашением в Австрию. Но он отнесся к поездке естественно. Он на самом деле всегда хочет быть с ней? Значит, у них родство душ, а не только тел?

«И жили они душа в душу полвека», — всплыла строчка из детской сказки. Все правильно, согласилась она. Ни в одной сказке не найти: «Они жили тело в тело»…

35

— Значит, тыква везет меня на бал, — сказал Антон.

— Ага, ты у нас Золушка, — засмеялась Ирина.

— Разве нет?

— Да кто тебе позволит из бесценной тыквы сделать карету? — Она нарочито сурово сдвинула брови. — Тебе вполне годится самолет. — Она похлопала рукой по подлокотнику.

— Да, хотя он не ковер, — пробормотал Антон, сцепив пальцы. — Так хочется сказки…

— Ковер в самолете, на полу, — фыркнула она, наклонившись над пластиковым стаканом. Брызги минеральной воды взметнулись в воздух.

— Еще и плюется, — скривил губы Антон.

— Извини. Куда попала вода? Сейчас вытру. — Она взяла салфетку, потянулась к его лицу. Он перехватил ее руку и прижал к губам.

— Поймал. Я поймал. Тебя, — добавил он. Ирина не отнимала руку, чувствуя, как успокаиваются дрожащие пальцы.

— Ты… ты на самом деле не обижаешься на меня, что я потащила тебя с собой… не спросив?

— Ты давно утащила меня от меня, — сказал он. — С самого первого взгляда. Но я не сопротивляюсь.

Она хмыкнула.

— Так бывает?

— А ты не заметила?

Она наклонилась к нему, поцеловала в щеку.

— Знаешь, когда я диктовала твое имя жене Герда, то вдруг испугалась, когда ее голос потерялся в трубке… Что-то произошло на линии. А я подумала, может, это тайный знак… может, мне дается время осознать, что я делаю и почему?

— И почему? — спросил Антон.

— Потому что я… влюбилась. Вся. — Она вздохнула. — Да, вся, впервые в жизни. Мне захотелось, чтобы ты был рядом со мной всегда, — сказала она.

— Это… чистосердечное признание? — спросил Антон, наклоняясь к самому ее уху. Носом отодвинул прядь волос и легонько прихватил розовую мочку зубами.

— Ох, что ты делаешь! — От внезапной слабости во всем теле она упала на спинку кресла.

Ирина боялась признаться себе, а Антону тем более: похожее ощущение возникло и при встрече с ним в метро. Как только увидела круглое, светлое лицо, которое ни во что не пряталось.

Даже когда обвиняла Антона в том, что он — подослан Кириллом, она не верила самой себе. Разве может он быть на побегушках у Кирилла? Эти двое из разных миров, они никогда не соединятся в одном деле. Хотя столкнуться могут.

— Я готовился к тыквенному балу очень серьезно, — признался Антон. — Должен сказать, никогда не думал, что разные народы воспринимают тыкву по-разному.

— Ну-ка, поделись, не жабься! — по-детски потребовала Ирина. — Я тоже много знаю, но, может, от тебя услышу что-то новое?

— Для некоторых народов тыква — целый мир.

Ирина кивнула.

— А известно ли тебе: есть люди, которые видят в ней часть тела? — Антон сощурился.

— Ну да? — недоверчиво пробормотала Ирина, но, проследив за его взглядом, покраснела. — Ты что?

Его взгляд замер на ее груди.

— Я поставил себя на место американского индейца, — заявил Антон.

— И что? Что видно с этого места? — улыбнулась Ирина, чувствуя, как пылает лицо.

— Грудь. Женская.

Ирина прижала руку к расстегнутому вороту рубашки.

— Ты что?

Она почувствовала, как грудь напряглась.

— Они — не я. У американских индейцев тыква ассоциируется с женской грудью, которая кормит…

— Но их тыквы похожи на огурец, — попыталась спорить Ирина.

Антон снова бросил взгляд на ее грудь. Потом наклонился и прошептал в ухо:

— Я знаю, на что похожа твоя. Она совершенной формы.

Ирина покраснела, отстраняясь от Антона.

— Я читала другое, — сказала она. — Индейцы видят в тыкве космический глаз. Из него, верят они, вышел весь мир. Но мне больше нравится взгляд китайцев — для них тыква — это космос в миниатюре, — продолжала Ирина. — Символ изобилия и процветания. Даже долголетия. Она — талисман, который вносит гармонию в жизнь того, кто занимается тыквой. Я согласна с ними.

— Как ты относишься к Хеллоуину? — спросил Антон.

— Так же, как ко дню Святого Валентина, — фыркнула она.

— То есть? — спросил он, слегка отстраняясь.

— Фирма, которая устраивает праздники, готова купить мои тыквы. Следующего урожая теперь уже. Для Хеллоуина. Для масок.

— А что насчет дня Святого Валентина? — не понял он.

— Это будет ноу-хау, — засмеялась она. — Я хочу вырастить тыквы в форме сердца. Не зря же училась на курсах в Тимирязевке.

— Понял, — кивнул он. — Теперь ясно, во что превратятся семнадцать соток в деревне Созоновке.

— Во что же? — Она внимательно смотрела на Антона.

— Сначала в опытное поле, а потом доходы будут расти и поле превратится в поместье.

Она кивнула.

— А я думал… — Антон вздохнул и сложил руки на груди. — А я надеялся…

Она толкнула его в бок. Ей нравилось, когда он дурачился.

— На что ты надеялся? Говори!

— Что в твоей деревне, на твоем поле, будет питомник хасок.

— Вот как? — Она прикусила губу. — А в этом есть смысл. Они станут охранять тыквенное поле.

— У них нет такого в генах.

— Но разве об этом знают все? — Ирина быстро повернулась к нему. — Я готова немного… подвинуться… — сказала она и слегка отодвинулась от него.

Он же быстро поднял подлокотник, разделяющий два кресла, тесно прижался к ней боком.

— Ох, ты хочешь меня совсем…

— Прижать… да… к себе… — прошептал он.

Голос стюардессы призвал пассажиров приготовить столики для обеда.

— Как я понял, мы договоримся? — насмешливо спросил он, раскрывая столик.

— Да, — сказала она. — Считай, что уже. В принципе. Детали — потом. — Ирина тоже раскрыла столик. — Что нам дадут? — повела носом. — Курица?

— Ага, и, по-моему, рыба. — Антон поиграл ноздрями.

— Я — рыбу… — сказала она, а он, не отрываясь, следил за ее лицом.

— Ты мне очень нравишься… сегодня. Очень… — пробормотал он.

Она просто кивнула. Он засмеялся. Стюардесса подала им обед, упакованный в блестящую фольгу.

— Вот, две рыбы, приятного аппетита…

В аэропорту Вены им предстояло пересесть на местный самолет до Клагенфурта. Времени между рейсами — сорок две минуты. Антон, поднимая сумку с тыквой, простонал:

— В следующий раз я по-другому обойдусь с этим плодом.

— Как же?

— Сфотографирую и пошлю.

— Быстрой почтой? — спросила она.

— Хотя бы. Все руки оттянула, — нарочито хмуро ворчал он. — Но, слава богу, мы летим не на Украину, — неожиданно заявил он.

— Там особое отношение к тыкве?

— У-у… Если мужчине дают тыкву, это означает — поворачивай оглобли. Если он жених.

Ирина засмеялась.

— Ага-а… Можно подумать, ты чувствуешь себя женихом! А я даю тебе тыкву!

Он поставил сумку и посмотрел на нее.

— А кем я должен себя чувствовать? — спросил, глядя на нее в упор.

— Ты… не знаешь? До сих пор? — Она говорила тихо, а глаза ее блестели.

— Скажи мне… — так же тихо попросил он.

— Мужем, кем же еще.

Он раскинул руки, а она спрятала лицо у него на груди.

Таможенники сосредоточенно рассматривали тыкву, просвечивали ее нутро — не тайник ли.

Герд встретил их и сразу повез на свой огород. В маленьком домике показал коллекцию тыкв, снятую на видео. Потом отвел в теплицу, где дозревали особенные сорта. Он сказал, что у него есть еще один сорт, необыкновенный, который продлевает молодость. Он выращивает его для одной фармацевтической фирмы.

— Эта фирма хочет прийти и в Россию, понимаешь? — сообщил он, глядя на Ирину. — Им нужны местные источники сырья. Я уже сказал, что семена моей тыквы есть в России. Назвал твое имя.

— Спасибо, — поблагодарила Ирина.

Она шла между ним и Антоном и думала: а ведь Герд говорил правду тогда, в Шереметьево. Тыква ввела ее в другую жизнь.

Герд между тем не умолкал ни на секунду.

— В общем, за тыквой надо ухаживать нежно, — уловила она последнюю фразу, когда они вошли в его дом.

— Как за любимой женой, — раздался голос из кухни.

Следом за голосом появилась женщина, которой он принадлежал.

— Здравствуйте, — сказала она по-русски, без всякого акцента.

Ирина смотрела на миниатюрную жену Герда, очень складную, с кудряшками-змейками тыквенного цвета, ожидая, когда их представят.

— Марина! — услышала она голос Антона, не понимая, почему говорит он, а не Герд. — Господи…

Ирина вздрогнула.

— Она самая. — Марина засмеялась.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Антон.

— Живу, — ответила она.

— Это моя жена, Марина, — спохватился Герд.

— Я вышла замуж за Герда. Он прельстился моими… овощами. — Она засмеялась. — Помнишь тыкву у меня в прихожей? — Не дожидаясь ответа от Антона, повернулась к Герду: — Иди, иди, переоденься. Обед готов.

Герд кивнул и послушно ушел в другую комнату.

— Я… — начал Антон.

Но Марина перебила его:

— Я бы сказала, — она повернулась к Ирине и, глядя на нее снизу вверх, серьезным голосом проговорила: — Среди множества полезных свойств тыквы есть особое. Она притягательна для мужчин. Возьми в руки тыкву — и он твой. — Она засмеялась первая. — Потому что на самом деле мужчина видит не тыкву, а готовую золотую карету, на которой можно прокатиться под венец. А дальше — все как по маслу. Тыквенному, — добавила она. Снова засмеялась. — Жаль, не могу познакомить вас с дочерью.

Антон изумленно посмотрел на нее.

— Дочерью? — переспросил он.

— Да. У нас с Гердом дочь. Она сейчас в Италии, со своим классом. Тоже хочет стать врачом. Но не участковым терапевтом, — засмеялась она, — как некоторые. Фитотерапевтом. Ее отец, то есть Герд, влюбил девочку в тыкву.

Ирина ощущала странное волнение. Она не совсем понимала, кем эти двое приходятся друг другу.

— Герд несколько лет жил в Италии. Там научился использовать все, что есть в тыкве. Даже корни кладет в омлет и суп. А цветы — в салаты и ризотто. Про мякоть я не говорю. Он даже сушит кожуру. Зимой размочит, обваляет в муке и жарит во фритюре. Герд уверяет, что в тыкве все, абсолютно все — эликсир молодости.

— Надо сказать матери, — заметил Антон.

— Она все еще изучает проблемы старения? — спросила Марина, обернувшись к нему. — Как удачно Нина Степановна отослала тебя подальше от меня.

Марина усмехнулась.

— Ничего подобного. — Антон кинулся на защиту матери. — Я вернулся с Чукотки, а тебя уже…

— А меня уже Герд увез на вечный тыквенный бал. — Она улыбнулась. — Увидел мои рукотворные тыквы и влюбился. Потом рассказал легенду, и я в нее охотно поверила. — Она оглянулась на дверь, в которую ушел Герд.

— Расскажите, — попросила Ирина.

— Тыква похожа на луну. А если поить серебряным светом луны старого человека, к нему возвращается молодость. Это так и есть. — Марина подмигнула Антону. — Проверено.

— А мы привезли свою, — объявила Ирина. — Она выросла из семечка, которое подарил Герд. Антон, вынимай.

Он наклонился над сумкой, дернул молнию и вытащил тыкву.

— Двенадцать килограммов, — сообщил он. — Есть справка, — добавил серьезно.

По очертаниям тыква походила на полную луну апельсиново-кораллового цвета.

— Сюда, сюда, — указала Марина на стеллаж.

— Завтра отвезем ее на праздник, — сказал Герд. — О-о, чудесный экземпляр. — Он вернулся, переодевшись к обеду в клетчатую рубашку.

— А я знала, что ты приедешь, — тихо заметила Марина. — Твоя… твоя… Ирина, — сказала она, — продиктовала имя…

Ирина усмехнулась. Она уже догадалась — и не только об этом…

Ферлах — город, но лишь по меркам такой страны, как Австрия. Тысяч восемь спокойных, довольных собой людей. Горы, озера, Долина Роз, река, крыши из красной черепицы, олени на лужайках. Оружейные фирмы, которыми владеют потомки тех, кто начал заниматься своим несуетным ремеслом не один век назад.

В этом городке, как и во всей Австрии, с особым почтением относятся к тыкве. Но такого бала, как в Ферлахе, не устраивают нигде. Тридцатого сентября городок превращается в тыквенный рай. Могла ли Ирина представить себе, что увидит столько народу в обнимку с тыквами? Медовым ароматом наполнился весь воздух.

Гости прижимали к груди желтые круглые, зеленоватые горлянки, коричневые бутылочные. Длинные прилавки предлагали тыквенные пироги, тыквенный шнапс, даже кофейный напиток — тоже из нее.

Горы семечек, которые в Австрии ценят выше, чем мякоть, белели и пузатились. Их кладут в хлеб, из них готовят крем, от которого лицо золотится загаром. Но самое ценное — масло из тыквенных семечек. Оно пахнет орехами. Австрийцы кладут его в маринады, чтобы придать им несравненный вкус. А еще дальше — ряды с поделками из тыквы.

Настоящий бал начался после захода солнца. Тыквенные фонари, тыквенные барабаны, тыквенные шляпы, маски, платья, сабо… Все, на что хватило фантазии, сошлось на площади городка в эту ночь.

Антон и Ирина вернулись в гостиницу под утро. Она сразу открыла чемодан, чтобы спрятать в него бумагу, украшенную вензелями, — документ члена тыквенного сообщества. Едва успела застегнуть молнию, как крепкие мужские руки подняли ее и понесли к кровати.

— Ну вот, наконец-то насладимся и кожей, и мякотью… — бормотал он, укладывая ее под себя.

— А еще семенами, маслом… — продолжала она, словно навсегда завороженная балом.

Он засмеялся:

— Ну, конечно… Из каждого семени вырастет… тыквеночек.

— Ох! — вскрикнула она, а потом обмякла. — Я согласна…

— Вот и хорошо. Я думаю, у нас будет очень плодовитая семья…

— Герд тоже так считает, — засмеялась Ирина.

— А он при чем? — Антон даже отодвинулся от нее. — Старикану мало того, что женился на Марине?

Мужское чувство собственности взыграло с такой силой, что удивило его самого.

— При том, — сказала Ирина, — что тыква, которую я… которую мы… которую ты… ой!

Она поморщилась, Антон понимающе усмехнулся.

— В общем, тыква из его семени, то есть семян, — это как тест…

— Ага, — подхватил Антон, — на беременность.

— Да ну тебя. — Она шлепнула его по руке, которая потянулась к ее животу. — В общем, Герд дал мне целый набор семян.

— Когда это он успел? — ревниво спросил Антон.

— Ты не заметил? Когда мы с ним танцевали танго. Под тыквенный оркестр.

— Никогда не думал, что из тыквы можно сделать такие инструменты, — признался Антон.

— Они и отвлекли тебя, — заметила Ирина. — Как только отыграли «Кумпарситу», Герд поклонился и подал мне коробочку.

— Каков старичок! — усмехнулся Антон.

— Всем бы такими старичками быть, — похвалила Ирина.

— Моей матери как геронтологу твои слова пришлись бы по душе, — заметил Антон.

— А я?.. — спросила Ирина неожиданно для себя. — Я… придусь?..

— Ты мне пришлась по душе, — тихо сказал Антон. — И не только…

Ирина закрыла глаза, из-под ресниц собирались вынырнуть слезы. Еще в танце с Гердом она чувствовала, что не совсем понимает происходящее с ней. А теперь могла сказать точно: это настоящее свадебное путешествие, его начальная и конечная остановка — любовь.

Она повернулась к Антону, зарылась в его шею и призналась:

— Я люблю тебя… всего.

Никогда, ни одному мужчине она не говорила таких слов.

36

— Ничто не выдает возраст так сильно, как… сам возраст. — Нина Степановна покрутила перед собой руками, разглядывая их. — Ты же знаешь, что говорят и пишут?

Она поморщилась и самым скрипучим голосом, каким только смогла произносить слова, продолжила:

— Ничто не выдает возраст так сильно, как руки… как шея… как взгляд… как вены… как морщины… как ноги… как походка… как осанка…

Антон засмеялся:

— Прекратите паясничать, профессор Дубровина. Вы сами утверждаете, что старение — закономерный биопсихологический процесс. Он охватывает все, абсолютно все, что являет собой человек.

— Тс-с…

Нина Степановна приложила палец к губам и уже обычным насмешливым голосом попросила:

— Не так громко.

— Боишься, что услышат грантодатели?

Она молча кивнула.

— Думаешь, перекроют зеленый поток?

— Сам знаешь, они дают деньги тем, кто обещает полное счастье на каждый вложенный цент.

— Ага, подайте молодость навсегда, — усмехнулся Антон. — Слыхали.

— Знаешь что-то новое?

Нина Степановна быстро выпрямилась на стуле. Ей хорошо знаком этот тон.

— Говори скорей, что узнал.

— Сенсация, мать.

— Да ну? Прямо вот так — не больше и не меньше? — Нина Степановна нарочито удивленно всплеснула руками.

— А то! — с нарочитой развязностью подростка бросил сын.

— Фу, что за манеры? — Мать поморщилась.

— Новость, мама, новость в мире науки! Денег гуще — новость слаще!

— Тоже, удивил, — хмыкнула Нина Степановна.

— А если без шуток… Хотя сама новость, на мой вкус, просто шутка, но ее подают иначе. В общем, один очень богатый человек, олигарх из олигархов, одарил группу наших коллег — и одновременно конкурентов — крупной суммой. В ответ на это, после непродолжительного ударного труда, они одарили его открытием.

— Да не тяни кота за хвост! — рассердилась Нина Степановна. — Только, — протестующе подняла руку, — не трать зря слова, не говори, что нет никакого кота…

— А он есть? — шепотом спросил Антон.

— О-ох…

— Ладно, мама, — сказал он, заметив стиснутые маленькие кулачки, готовые постучать по столу. Они застучали, отчего экран компьютера задергался — мать задела клавишу.

— Видишь, даже машине не терпится.

— В общем, исследователи навалились дружно и денежно на старческие немощи. И те сдались, — говорил Антон, насмешливо улыбаясь. — Одни немощи задавлены напрочь, другие остановлены, третьи, можно сказать, в обмороке — замедлили свое развитие. В общем, целых двенадцать штук немощей не устояли под натиском научной мысли.

— Да ну, — Нина Степановна откинулась на спинку стула. — Какие же?

— Так тебе и сказали, — бросил Антон. — Отчет тому, кто платит.

— Еще что-то знаешь? — спросила мать.

— Разумеется. Крупно повезло животному миру. Хозяева собак и кошек могут приготовиться к старту. Очень скоро они побегут в аптеку. А туда… — Антон растянул губы в улыбке, — вот-вот завезут лекарство от старости. Пока для кошек и собак. Со дня на день.

— Успе-ех. — Нина Степановна покачала головой.

— Но есть еще новость. — Антон тоже выпрямился и тоже вжался в спинку кресла. — Распродадут лекарства для животных — сразу начнут клинические испытания на людях. Ты вот разглядывала свои руки. Может, попросишься? Руки станут молодыми-молодыми, а?

Едва заметная улыбка прошлась по его губам. Он вспомнил руки Ирины: тонкие запястья, нежная кожа. Они, конечно, не умеют того, что умеют руки его матери, но… как хороши!

— Будь ты только моим сотрудником, а не сыном ко всему прочему, я бы решила, что ты, Антон, хочешь меня уморить, — призналась Нина Степановна.

— С какой такой гнусной целью? — Антон выпрямился на стуле.

— Чтобы завладеть моими разработками.

— Ага, продать их коллегам. Не купят, профессор Дубровина.

— Почему это? — Нина Степановна сощурилась.

— Будто я не знаю твой главный посыл.

— Но его можно не продавать, — насмешливо бросила она. — А работать, работать…

— Но я согласен с вашим посылом, профессор. — Антон говорил серьезно. — Разработка препаратов для продления жизни — насилие над природой.

— Добавлю, — оживилась Нина Степановна. — А также демографическая провокация.

Мать Антона начала изучать процесс старения сразу после института. Может быть, долгий век бабушки навел на мысль, но эта тема была ей интересна всегда. Чтобы понять процесс старения, она начала исследования с детей.

Дубровина занялась маленькими спортсменами, причем ее работа имела практический смысл. Каждому тренеру важно знать реальный возраст подопечного, насколько перспективно с ним работать. Уже мало кто сомневался, что календарный возраст человека отличается от истинного, биологического.

Нина Степановна довольно скоро сделала вывод, что талантливые юные гимнасты всегда старше своего календарного возраста. Они вспыхивают быстро и рано уходят со спортивной арены. Бегуны, пловцы, напротив, могут долго оставаться в команде. Их биологический возраст отстает от календарного.

Чтобы прийти к такому выводу, Нина Степановна должна была проверить все: как работают легкие, какова сила сжатия рук, острота зрения, слуха. Она проводила психологические исследования, выясняла словарный запас, быстроту реакции, почерк. Изучала биохимические процессы, происходящие в организме. В результате поняла, что надо искать не лекарство от старости, а вывести формулу скорости старения.

Когда сын начал с ней работать, она поручила ему математическую обработку биохимических лабораторных данных. Для этого он три года учился на мехмате МГУ после медицинского института.

— То, что ты рассказываешь, Антон, меня не удивляет. Сегодня, по крайней мере. Что ж, каков заказ, таков и результат. «Чего изволите» это называется. В России, как мы с тобой хорошо знаем, у большинства людей биологический возраст больше календарного. Если мы выведем универсальный показатель, то есть маркер старения, мы оценим темпы старения. А если оценим, то поймем, как замедлить процесс, в какой момент, каким образом. Скажи мне, как можно рассматривать сотню лет? Ведь это…

— Обыкновенно, — перебил Антон. — Сотня лет — это четыреста времен года. Одна тысяча двести месяцев. Пять тысяч двести восемнадцать недель. Тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать один день.

— Ох, ты меня поражаешь, Антон.

— Восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот четыре часа, — тараторил он.

— Неужели можешь сказать даже минуты? — рассмеялась она.

— Секунды тоже. — Он откашлялся. — Пятьдесят два миллиона пятьсот девяносто тысяч двести сорок минут. А секунд больше.

— В шестьдесят раз, я помню, господин математик.

— Да нет, ты вникни. Я напишу тебе на бумаге цифрами. На слух не то.

Антон наклонился над столом и вывел: «3 155 414 400 секунд».

— Н-да-а… — вздохнула Нина Степановна. — Это календарное время, но биологическое может бежать гораздо быстрее.

— А заказывают удлинить календарное, — заметил Антон. — Людям не хватает именно его.

— Как всегда и всего, — согласилась Нина Степановна. — Наши оппоненты считают, что даже если процесс старения запрограммирован природой, надо найти способ сломать программу, отодвинуть конечный рубеж.

— Ты веришь в то, что они могут отменить программу старения с помощью синтетических молекул? — спросил Антон.

— Ты знаешь мою точку зрения, — сказала Нина Степановна. — Я считаю, что каждая молекула организма развивается по своей программе. В ДНК клетки есть ген, он отвечает за продолжительность ее жизни. С каждым делением ген становится короче на один элемент. Наступает этап, когда он исчезает. ДНК распадается, клетка гибнет. — Она покачала головой. — Мы не можем изменить свой жизненный цикл. Может быть, когда-нибудь… вероятность всего есть всегда. — Нина Степановна помолчала. — Ученые сумеют вмешиваться в геном человека. А значит, контролировать деление клетки. Но что можно сделать реально, так это выявить факторы, которые приближают увядание организма. Среди них есть внешние — например, работа на химическом предприятии, неблагоприятная экология.

— Быстрее всех стареют водители-дальнобойщики, — заметил Антон. — Есть такие данные.

— Можно понять, — согласилась мать. — К внешним факторам — а их у этой категории людей достаточно — прибавляются внутренние. Гормональный сбой, повышенное артериальное давление, нарушение обмена глюкозы, сердечно-сосудистые заболевания.

— В общем, эликсира молодости нет, ты так считаешь, — вздохнул Антон.

— Зато есть сама молодость, — сказала мать и внимательно посмотрела на Антона. — Она прекрасна сама по себе. Ты с ней встретился, да?

— Ты специалист по старению или по…

— Судя по твоему сияющему лицу — а оно не утрачивает градус сияния ни на миг, с тех пор, как ты вошел сюда, по энергии, которая меня просто сбивает со стула…

— Мама, мама, не падай! Я подержу твой стул!

— А также по дурашливому настроению я могу сказать: ты не просто увидел молодость, ты в нее влюбился.

— Ага, — сказал Антон.

— Сильнее, чем в своих хасок? — насмешливо спросила мать.

— Но она — женщина-хаска.

— Только не говори ей об этом сразу. — Она поморщилась.

— Уже сказал.

— И что?

— Она захотела увидеть моих собачек.

— Похоже, раннее старение твоей девушке не грозит. — Она засмеялась. — Да, я хотела тебе сообщить, что ты подкинул мне ценную составляющую для формулы, — заметила Нина Степановна.

— Ты хочешь сказать, твоя формула… готова?

Антон внимательно посмотрел на мать. Он давно понял, что если мать с такой легкостью говорит о том, над чем работает, значит, она почти у цели.

— Ну-у… — усмехнулась Нина Степановна, — довольно скоро я покажу ее тебе.

— Что же ты прибавишь?

— Гибкость в принятии решений.

— Ты о чем?

— О наших с тобой старушках. Мы знаем, что две из трех наших подопечных…

— Бабушку не считаем?

— Нет, только ее подруг. Так вот у двух из трех, как мы определили раньше, биологический возраст меньше календарного. Они это подтвердили, переметнувшись к новым покровителям. — Она улыбнулась. — А потом — обратно. Заметь, они не выпали из реальной жизни. Кинулись к твоей бабушке, чтобы она нашла им адвоката.

— Ага, а третья не принимала в этом участия. Действительно, мы считали, что ее биологический возраст выше календарного. Но случай с ними, — продолжал Антон, — навел меня на мысль.

— Какую, говори, — потребовала мать.

— Кроме абстрактного внимания им нужно непосредственное. Сводили в музей и Ботанический сад — они уже рассиропились. Так, может, на лето вывезти их за город?

— Куда же? — удивилась Нина Степановна.

— Я говорил тебе, у Ирины есть земля и дом. Она не живет там постоянно. Мы могли бы отвезти их туда. И бабушку тоже.

— Насчет бабушки не знаю, она никогда не любила деревню. А вот нашу троицу… ты, пожалуй, прав. Кстати, проверили бы еще один момент. Насколько заметно влияет на биологический возраст окружающая среда в конце жизни. Так что же, у твоей Ирины на самом деле… поместье?

— Можно сказать и так. Я думаю, — продолжал Антон уверенным хозяйским тоном, — со временем можно построить что-то вроде деревенской гостиницы, принимать наших клиенток. Мы ведь продолжим заниматься опекой, изучением и наблюдением?

— Это мысль, — сказала Нина Степановна. — Ирина согласится?

— Еще бы.

— Но… — Нина Степановна засмеялась. — В общем-то Вахрушеву повезло, как думаешь?

— Что старушки вернулись к нам?

— Ага. — Она потерла руки. — Он бы долго-долго их содержал.

— Ну да, он думал, мы-то уж точно вычислили и выбрали самый выгодный вариант. Что век их недолог…

— Каждый рассуждает по своему разумению, — кивнула Нина Степановна.

37

Зоя Павловна никогда не задумывалась, есть ли жизнь после смерти. Но когда вынула из почтового ящика письмо, увидела адрес, написанный рукой матери, она чуть не сползла вниз по стенке, к которой прислонилась. Потом на помощь поспешила спасительная мысль: подкинула истории о том, что приходят письма, посланные даже сто лет назад. На одеревеневших ногах прошла к лифту. Сбросив туфли в прихожей, села на галошницу. Открыла конверт.

«Я не хотела говорить тебе об этом никогда, — читала она строчки, написанные рукой матери. — Хотела, чтобы ты ушла из жизни с мыслью, что вы с Глебом брат и сестра. Но я подумала — не слишком ли чрезмерную напраслину возвожу на себя? Выходит, я была не верна мужу? Ты не дочь собственного отца, если Глеб — твой брат? А если я была верна мужу, то в этом случае твой отец не был верен мне, став отцом Глеба, согрешив с его матерью? Это ломало стройную структуру нашей честной семьи. Поэтому, Зоя, я не прошу у тебя прощения. Но сообщаю: вы с Глебом не брат и сестра. Если тебя это как-то утешит — флаг тебе в руки. Твоя мать. Теперь уже прощай навсегда».

Внезапное раздражение, вспыхнувшее против матери, удивило Зою Павловну. А потом — обрадовало. Не значит ли эта радость, что больше нет внутреннего запрета на любые чувства по отношению к матери? Прежде она могла только любить, верить, почитать ее… И во всем подчиняться.

Она сложила письмо и засунула обратно в конверт. Зоя Павловна не смотрела на штемпель, на дату отправления, на номер почтового отделения. Понятно, мать попросила кого-то опустить письмо в ящик, сказала, когда это сделать. Ее просьбу выполнили.

Сердце билось так медленно, что Зое Павловне казалось, оно вот-вот остановится.

С того дня Зою Павловну все больше томило одиночество. Правда, которую ей открыла мать, заставила увидеть свою жизнь иначе. Но что ей делать с увиденным?

Беспокойство не покидало ее, она чаще отвлекалась, пропускала ошибки в корректуре. Однажды начальница заметила вслух, что с возрастом у человека снижается внимательность.

Зоя Павловна стала вдвое больше времени тратить на корректуру, но вьетнамские печатные строчки теряли свою четкость. Зоя Павловна уволилась из издательства.

Однако что ей делать с собой? Дочь жила своей жизнью, мало понятной для нее. Не таким Зоя Павловна рисовала себе собственное будущее: она бабушка, гуляет с внуками, учит их вьетнамскому языку.

Верно говорят: самое большое испытание для человека — избыток денег и избыток времени. Тем и другим распорядиться трудно. Но возможно.

Однажды позвонила бывшая коллега и спросила, не возьмет ли Зоя вместо нее корректуру книги в одном издательстве.

Издательство оказалось православным, таких книг Зоя Павловна никогда не читала. Но прочла с любопытством. Оказывается, есть еще одна сторона жизни, в которую она до сих пор не вникала. Она быстро сделала работу. Потом ей предложили вычитать газету, наполненную объявлениями, тоже православными. Были там приглашения на экскурсии.

Зоя Павловна решилась и поехала. В автобусе сидели такие же тетеньки, как она. Грамотные, прежде уверенные, но потерявшиеся в нынешней жизни. Вместе они чувствовали себя прежними. А будучи освещенными столь возвышенной темой, считали себя познавшими то, что не дано другим.

Теперь на каждый номер газеты она кидалась, как ястреб на добычу. Она жаждала предложений от жизни. И получала их.

Институт духовной культуры приглашал учиться по воскресеньям. Зоя Павловна выбрала лекции по церковному искусству.

В здании вечерней школы в центре Москвы, недалеко от Елоховской церкви, писала в тетрадке лекции и чувствовала, как все, о чем говорил преподаватель, находит в ней отзыв.

Иногда спрашивала себя — а что сказала бы мать о ее нынешней жизни? Но разве это важно сейчас? — являлась следом другая мысль. Мать оставила ее своими заботами, и она потерялась. Но, похоже, теперь снова обрела опеку.

Зоя Павловна понемногу успокаивалась. Все чаще вспоминала о случайной встрече с Глебом в аэропорту. Он обещал позвонить, но до сих пор — тихо.

Однако зачем-то нужна была та мгновенная встреча, думала она. Нет ничего случайного, у всего есть причина. А значит, должно быть следствие.

Она медленно шла после занятий к метро, толпа схлынула, машин стало меньше, в воздухе разлился небывалый покой. К тротуару подкатила машина.

— Заинька! — услышала она, но не поверила своим ушам.

Она шла дальше, не оборачиваясь.

— Заинька! — повторил голос.

Она обернулась.

Глеб махал ей рукой из открытой дверцы.

— Постой, — просил он.

Она замерла. Потом медленно подошла к нему.

— Какая ты красивая… — Он оглядел ее пушистое черное мохеровое пальто с одной серебряной пуговицей у шеи. — Как всегда.

Она молча смотрела на него.

— Я не звонил тебе, — говорил Глеб, — потому что не был свободен окончательно.

Она молчала.

— После тебя не мог найти партнершу для танго. И для жизни тоже. — Он усмехнулся. — Поедем?

Он открыл дверцу, она села в машину…

Почему не поехать вместе с тем, кому давным-давно отдана душа?

Зоя Павловна вернулась домой рано утром. А в середине дня в двери заскрежетал ключ.

Вошла Ирина.

— Привет. Что-то случилось? — спросила она, глядя на мать.

— А что? — спросила Зоя Павловна.

— У тебя такой вид… Даже не знаю, как сказать.

— Нет, ничего… особенного… — Зоя Павловна пожала плечами, но ее взгляд никак не мог сфокусироваться на Иринином лице. Глаза как будто видели кого-то другого. Где-то в пространстве.

— Вот, посмотри. — Ирина вынула из сумки корочки и протянула матери.

— Что это? — спросила Зоя Павловна.

— Диплом кандидата исторических наук.

— Но я думала, — у Зои Павловны перехватило дыхание, — если ты училась на курсах в Тимирязевке, то это…

— Я обязана выполнить условие. Для размораживания счета в банке. — Ирина засмеялась. — Теперь хочу сделать подарок тебе.

— Ты уже сделала. — Наконец, до Зои Павловны дошло, что именно принесла ей дочь. — Господи, как ты сумела! — Она протянула к дочери руки. — И ничего мне не говорила!

— Отдельная песня, но ее уже пропели, — фыркнула Ирина.

— В Вятке ты не…

— В Москве, мама. Но дело в другом. Диплом я оставлю себе на память, а счет в банке — твой.

— Как это — мой? — Зоя Павловна привстала со стула. — Ты что! Я не могу нарушить волю матери.

— Волю матери? В самом деле? Но ты ее уже нарушила, — смеялась Ирина. — Разве бабушка допустила бы, чтобы ты сама предложила отцу разъехаться? Я все знаю.

— Но… но по отношению к тебе это было бы нечестно. Тебе нужны деньги, Ирина.

— Я хочу, чтобы ты распоряжалась ими. Посмотри на себя, ты же девочка! Сегодня тебе можно дать, знаешь, сколько лет?

Зоя Павловна уставилась на дочь.

— Девочка? Это как понимать? Ага-а, ты имеешь в виду мой биологический возраст? — Она улыбнулась.

— Мама, но это правда. Я думаю, когда тебя увидит мать Антона, она скажет то же самое. У тебя все еще может быть. В твоей собственной жизни.

— Ну вот, теперь, кажется, мне снова предлагают сценарий. Только уже не мать, а дочь. Может, все-таки у меня есть свой собственный? Хоть кто-то когда-то меня об этом спросит?

Ирина засмеялась:

— Спроси сама себя!

— Спасибо, дорогая дочь.

— Знаешь, я благодарна бабушке, — продолжала Ирина. — Она заставила меня прожить то, что я прожила. Только поэтому я нашла то, чего хотела.

Зоя Павловна кивнула.

— И того, кого хотела, — добавила Ирина тихо.

— Между прочим, твой Антон похож на Тургенева, — сказала Зоя Павловна.

— На кого это? — удивилась Ирина.

— На писателя. Тургенева Ивана Сергеевича, — объяснила мать.

— А, ты вот о ком. Даже не знаю, как он выглядит.

— Зато я знаю. В мое время в классе висели портреты великих писателей.

— В общем-то, ты у нас тургеневская девушка. Или нет — пушкинская.

— Почему? — удивилась мать.

— Ну как же? Но я другому отдана и буду век ему верна!

— Была, — кивнула Зоя Павловна. — Была пушкинская.

— А стала тургеневская?

— Как сказать. В тургеневских больше страсти. Хотя я обнаружила, что она во мне все-таки есть.

— Здорово, мама. Не теряйся.

— Разрешаешь? — спросила она, как спросила бы у матери.

— Настаиваю, — ответила дочь.

Зоя Павловна кивнула. Она получила разрешение, а это значит, что теперь могла отнестись к звонку Глеба так, как ей втайне хотелось.

Эпилог

Зима задержалась, и в начале ноября стояла осень. Листья скрутились, но еще не опали, трава зеленела, обманутая неурочным теплом.

Ирина, поддавшись солнцу, легла на дощатое крыльцо. Она чувствовала лопатками и позвоночником жесткость досок. Тепло прогревало тело. Она смотрела на небо, на облака. Они не плыли, а перетекали друг в друга. Как… они с Антоном. На самом деле, после поездки в Австрию ей даже стало страшно — разве так бывает, как у них? Если честно, она сбежала из Москвы, чтобы проверить, не мерещится ли ей то, что происходит.

Она села, привалилась к дверному косяку. Никогда не думала, что можно испытать такой покой, как сейчас.

Она полюбила это место. Пятый дом в ее жизни? И может быть, самый настоящий для нее. Именно здесь она год назад сумела выбраться, как ей казалось, со дна ямы. Здесь жила и копила силы. Накопила.

Ирина встала и спустилась с крыльца. Решила дойти до края собственных владений.

— Ну что ж, — пробормотала она. Не продолжила, потому что не могла определить чувство, охватившее ее. Впервые ей не хотелось бежать. Никуда, ни от кого.

Село давно отступило от ее улицы, оно сосредоточилось в центре, вокруг бывшего сельсовета. Ничего печального в одиночестве дома нет, лишь обособленность, отъединенность. Ей это нравилось.

Как все переменчиво — еще вчера смотрела на первый снег, он падал на мокрую землю. Крупные белые хлопья покрывали все вокруг. Он приносил с собой неторопливость, уверенность. Не надо спешить, все равно будет так, как положено и когда положено.

Падал снег не густой, между хлопьями то возникало пространство из воздуха, он трепетал, то они снова соединялись вместе… Словно в танго. Она улыбнулась, вспоминая, как они с Гердом танцевали «тыквенное» танго.

Она хорошо знала музыку «Кумпарситы» Астора Пьяцоло, мать часто ставила кассету, на которой она записана. Ирина поморщилась. Однажды она увидела лицо матери, когда та слушала эту музыку. В нем было столько боли, что Ирине самой захотелось расплакаться.

Вместе со снегом выпали срочные хозяйственные заботы. Она вышла на крыльцо, а за калиткой из редких штакетин проступила фигура. Мужчина. Она вспомнила, как замерло сердце. Брось, гони дальше, подтолкнула она его. Это не Антон. Она увидела, как большая рука сняла со столбика проволочное кольцо. Сосед. С параллельной улицы. Накликала все-таки партнера для танца, посмеялась над собой Ирина.

— Здорово, Викторовна.

— Привет.

— Дрова нужны?

— Дрова? — удивилась она.

— Зимой-то приедешь? Хозяйка ведь. Не положено избу бросать.

Он не дошел до нее, остановился. Ирина заметила, что деревенские жители не подходят вплотную друг к другу. Это у горожан места мало, и они готовы уткнуться в тебя, когда приходят поговорить.

— Как насчет дров-то?

— Беру, — сказала она. — Спасибо.

— Вот и порешили. — Он потер руки. — Пока лес не запродали. — Подмигнул. — Слух прошел, кто-то цапнуть хочет.

Она пожала плечами. Сейчас все чего-то боятся.

— Замерзли? Как насчет чаю? — спросила она.

— Меня баба заждалась.

— Понятно. Сколько за дрова?

Он сказал, Ирина не торговалась.

— Договорились. Половина сейчас, половина — когда привезете. — Ирина сходила в дом за бумажником.

— Вот это разговор. — Руки быстро вынырнули из карманов телогрейки. Он ловко сунул деньги во внутренний карман.

— Бывай, соседка.

Он ушел, она осталась на крыльце, смотрела на снег…

А сегодня такое солнце, такое небо. Ирине не хотелось идти в дом. Она смотрела на темнеющий в сумерках лес. А когда взглянула на калитку, ее открывал…

— Антон! — вскочила она. — Откуда ты взялся? — Побежала навстречу.

— Приехал. Чтобы задать тебе один вопрос. — Он раскинул руки. — Иди сюда.

Она обняла его за шею и уткнулась носом в тонкий свитер. Такой знакомый запах…

— Не мог позвонить? — Она подняла голову.

— Не мог. Ты так быстро исчезла из Москвы. — Он опустил рюкзак на землю.

— Мне нужно было заняться забором…

Он кивнул, заметив, что изгородь из свежих, еще не крашенных штакетин.

— Вспахать…

Он снова кивнул.

— Я приехал задать тебе вопрос, — повторил он и стиснул ее руку.

— Говори. — Ирина впилась глазами ему в губы.

— Ты можешь сказать «да», не спрашивая ни о чем?

Она следила, как двигаются полные розовые губы. Ей хотелось подставить свои, поймать ими слова, самые важные для нее…

Однажды Антон сказал о ком-то: «Они подходят друг другу, как галоши к ботинкам английского джентльмена». Она удивилась — галоши? Он объяснил, что они снова вошли в моду.

Ирина засмеялась. Но Антон будто не слышал, он ждал одного короткого слова.

— Да, — сказала она.

— Ага-а! — Он стиснул ее пальцы и потряс. — Так знай же, на что согласилась!

— На что? — Она потянулась к нему губами. Ей так нужно поймать его слова… ртом.

— Ты выйдешь за меня замуж. — Он прижался губами к ее губам. Потом на миг отстранился и выпалил: — Ты пойдешь со мной под венец.

Она засмеялась, а его губы притиснулись к ней, загоняя смех глубже…

Конечно, она и выйдет, и пойдет… Потому что Антон — тот мужчина, которому нужно не только ее тело, но и душа. Ему не надо покоряться, с ним можно жить, оставаясь собой…

Зазвонил мобильник. Ирина высвободила руку из рук Антона.

— Ирина, — мать дышала прерывисто, — мы уезжаем… с Глебом. Я звоню, чтобы ты меня не потеряла… Как ты считаешь…

Ирина засмеялась.

— Мама, дерзни…

Ирина хотела добавить: «тоже». Но передумала…

— Пойдем. — Антон взял ее за руку. — Пойдем, я так по тебе соскучился…

Они вошли в дом, Ирина закрыла дверь и провернула ключ.

Content

Вера Копейко
Партнер для танго

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Эпилог